Анна Данилова

Госпожа Кофе

1. Егор

Я очень люблю свою жену, поэтому, быть может, все и случилось так, как случилось.

В то утро я проснулся очень рано, Вероника и дети еще спали, я быстро накинул на себя халат (подарок жены), сам сварил себе кофе, не спеша выпил его, любуясь видом из окна. Надо сказать, что вообще-то вид из окна нашей городской квартиры – так себе. Внизу – строительная площадка (кажется, строят мебельную фабрику), зато за ней вплоть до самого горизонта простираются экспериментальные пшеничные поля сельскохозяйственного института. А это красиво. Кругом миллионный город, а за нашими окнами – совершенно сельский (если смотреть не вниз, а чуть вдаль), мирный пейзаж. Вот и в то апрельское утро моросил дождь и поливал весенние нежные всходы пшеницы. (Зимой, кстати, по этим полям, облюбованным лыжниками, скачут самые настоящие зайцы.)

Выпив кофе, я приготовил себе два бутерброда с ветчиной, позавтракал, позволил себе выкурить единственную сигарету, затем заглянул в детскую, поцеловал Мишку и Танюшу в их теплые лобики, поправил одеяльца и, надев куртку, вышел из дома.

Мишке исполнилось два годика, Танюше – три. Это мои дети, причем оба похожие на меня, и я как сумасшедший каждый день радовался этому обстоятельству. В сущности, если бы меня тогда спросили, счастлив ли я, то я ответил бы положительно: да, я безумно счастлив. И я не понимаю мужчин, которые бросают своих беременных возлюбленных или любовниц. По мне – чем больше детей, тем лучше. Ведь это же твое продолжение, это радость, это так приятно, наконец, возиться с ними. Ну и что, что не высыпаешься первое время, зато потом, когда они начинают говорить, ходить…

Я могу часами говорить о своих детях и о своей любви к жене, Веронике, но в то утро как-то резко все изменилось. И моему счастью пришел конец.

Я вышел из дома и направился к гаражам. Наш гараж находится довольно-таки далеко, но я шел быстро, вдыхая свежий влажный воздух, и дошел буквально за десять минут. Открыл его, прошел внутрь. Хотел было уже сесть в машину, даже распахнул дверцу, но сразу понял, что в салоне кто-то есть. Что-то темнело на заднем сиденье. Это оказался мой черный рабочий халат, которым было прикрыто нечто большое. Нехорошее чувство вызвало неожиданно прилив тошноты, что обычно несвойственно для меня. Тогда я еще не мог знать, что это был страх. Страх лишиться всего того, чем я жил последние годы. Или, точнее, предчувствие этого страха.

Я подошел к задней дверце и открыл ее. Вспомнил, что примерно так же, старым рабочим халатом, я прикрывал поздней осенью сложенные на заднем сиденье ящики с помидорами и баклажанами. Если бы меня спросили, зачем я это делал, вряд ли я сразу бы ответил. Иногда делаешь что-то привычное, даже не задумываясь над этим. Возможно, для порядка. В любом случае тогда мне казалось: я поступаю правильно. Но что было прикрывать сейчас?

Я осторожно потянул за край халата. Он медленно пополз, открывая нечто для меня пока еще непонятное. Шли секунды, и вот я четко увидел спину, обтянутую коричневой вельветовой курткой. Мужскую спину. Потом показался затылок, коротко стриженный крепкий затылок. Под мужчиной, который словно бы спал, согнувшись в три погибели на заднем сиденье моего автомобиля, оказалась женщина, тоже как-то странно скрюченная. Она была почти полностью скрыта мужским телом, я смог рассмотреть довольно хорошо только согнутые в коленях ноги. На женщине был короткий розовый плащ, ноги обтягивали прозрачные колготки или чулки, еще на ней были кремовые туфли на тонких каблуках. Возможно, эти люди провели в моей машине всю ночь, а может, и несколько часов. Но то, что с ними произошло нечто страшное, было совершенно ясно. Для приличия я произнес дежурное: «Эй, кто вы?! Вставайте!», понимая, что меня все равно никто не услышит. Вернее, предполагая.

О том, что они мертвы, я старался не думать. И причина для этого у меня была веская: весь салон был буквально пропитан запахом алкоголя. Эта парочка могла просто ввалиться в мой гараж ночью, чтобы весело провести время, и так бы оно все и случилось, если бы не одно серьезное обстоятельство: я всегда тщательно запираю гараж на все замки. Да и машина тоже была заперта. Ведь я, прежде чем открыть ее, отключил сигнализацию. Мне казалось, именно так все оно и было. Хотя я мог только думать, что отключил сигнализацию, поскольку каждое утро делал это автоматически, а на самом деле машина могла быть открыта. Но гараж!!! Его я точно запирал. И следов взлома, во всяком случае, явных, я не обнаружил.

Я осторожно протянул руку и дотронулся кончиками пальцев правой руки до выпирающей горбом спины мужчины, даже как бы толкнул его.

– Э-эй, вставайте! Слышите?

Но он меня не слышал.

Возможно, любой другой человек на моем месте сразу же вызвал бы «Скорую помощь», милицию. Но я подумал тогда, что это-то я всегда успею сделать, тем более что «Скорая помощь», судя по неподвижности и какой-то страшной окаменелости тел, уже не понадобится. А милиции вообще все равно. Я сразу стал лихорадочно соображать, что может последовать после того, как содержимым моей машины всерьез заинтересуются люди в погонах. Параллельно этому я думал, следует ли мне перевернуть тела, чтобы хотя бы разглядеть лица. А вдруг это кто-то из знакомых? Выкрали на работе мой ключ от гаража, сделали слепки, копии, чтобы потом вечером, зная, что я дома и уже точно никуда не поеду, уединиться в гараже? Однако я понимал, что предполагаю невозможное, поскольку среди моих знакомых не было людей подобного плана, точнее, способных попасть в подобную ситуацию. И если кто-то из моих знакомых мужчин и собрался бы пойти налево, то свидание своей даме он назначил бы точно не в гараже: в гостинице, в квартире друга, в СВ-вагоне московского поезда. Хотя я не мог припомнить случая, чтобы кто-то из моих друзей завел себе на стороне женщину. Как-то так получилось, что в нашей компании ничего такого не практиковалось, все были заняты семьей, работой, и все у всех было хорошо. Борька Трофимов обожал свою жену, пухленькую армянку Мариэточку, которая родила ему близнецов, Сашка Аверин не мог жить без своей Тамарочки, и хотя они пока еще не завели детей, на их отношениях это никак не сказывалось, наоборот, он как мог поддерживал ее, возил по курортам, где она лечилась от бесплодия.

Я стоял в своем гараже, уставившись на собственную машину, набитую трупами, и думал о Тамаркином бесплодии. Полный бред! Но кто-то же проник в мой гараж, залез в мою машину и умер там. Мысль о том, что эти люди (возможно, любовники) могли задохнуться в машине, я отмел сразу: в гараже не чувствовалось и намека на запах угарного газа. Напротив, было свежо, я бы даже сказал, прохладно, да и окно в машине было открыто – со стороны водителя, то есть с моей. Другой вопрос, что я никогда не был их водителем.

Мне хотелось кому-нибудь рассказать о том, что со мной произошло, посоветоваться. Я представлял себе, как приезжаю на работу к Борису, рассказываю ему обо всем. И вот тут-то ловлю себя на том, что ни Борис, ни Сашка (а ведь это мои друзья!) не обрадуются тому, что они, выслушав меня, становятся как бы свидетелями этого страшного происшествия. Преступления. Двойного убийства. (Или самоубийства?) Каждый из них живет своей жизнью, своими проблемами, и, столкнувшись с такой серьезной ситуацией, вряд ли станут что-либо советовать. Больше того, я почему-то вдруг понял: ни один из моих так называемых друзей не уделит мне и минуты, чтобы порассуждать на тему: как выбраться из этой ситуации. Мы всегда охотно встречались на вечеринках, днях рождения, выезжали на трех машинах на природу и довольно-таки весело, приятно проводили свободное время. Жены наши дружили, им тоже было интересно друг с другом, а уж мы, мужики, тем более находили себе занятие по душе: футбол, бокс, преферанс, не говоря уже о рыбалке. Все как у всех.

Или же дадут один совет на двоих: срочно обратиться в милицию.

Я даже представлял себе появление в моем гараже следователей, милиционеров, экспертов. Все искоса поглядывают на меня, как бы спрашивая себя, способен ли я на убийство. А что? Гараж мой, машина моя, повсюду полно отпечатков моих пальцев. Да они сразу меня повяжут! Заставят подписать показания с признанием. Им бы крайнего найти, то есть убийцу.

Выход, однако, существовал. Избавиться от трупов. Снова прикрыть их халатом, вывезти куда-нибудь за город и оставить на обочине дороги, чтобы поскорее нашли. Да и погода подходящая – дождь. Избавиться. Это будет преступлением?

Главное, ничего не рассказывать Веронике. Во втягивании ее в эту историю нет никакого смысла. У нее и так проблем хватает. Пусть занимается детьми, домом, спокойно спит. Тем более что избавление от трупа займет не так уж и много времени – примерно минут двадцать, если поехать короткой дорогой до аэропорта, а там – по Усть-Курдюмскому направлению, поближе к Волге, к густым ивовым зарослям. Хотя почему зарослям, если я решил оставить трупы на дороге, чтобы их поскорее нашли и начали следствие.

И снова моя фантазия заставила меня «увидеть», как я останавливаю машину, открываю заднюю дверцу, вытаскиваю из салона тяжелые окоченевшие тела, и в это самое время меня кто-то видит, замечает, записывает номер машины. Вот уж тогда-то эти убийства точно повесят на меня. А машин кругом полно, даже если заехать в лес, и там наверняка встретится одна-две машины. А там, где машины, там и люди. И никуда-то от них не скроешься.

Я рассуждал, как преступник! Но я-то никого не убивал! Тогда почему же я не хочу (точнее, боюсь!!!) звонить в милицию? Откуда этот безотчетный страх перед нашей машиной правосудия? Неужели на меня настолько сильно повлиял шквал криминальных фильмов и литературы, что я и мысли не допускаю, будто меня, как обыкновенного свидетеля, выслушав, отпустят? Откуда такая уверенность в том, что меня первого заподозрят в убийствах и посадят? И кому должно быть от этого стыднее: мне или государству?

Мне просто необходимо было с кем-то посоветоваться. Но даже для этого требовалось время и спокойствие. Я решил ничего в машине и гараже пока не трогать. Потянуть время ровно столько, сколько мне может понадобиться для того, чтобы решить для себя, что же мне делать, как поступить.

Я запер гараж и отправился на работу.

2. Егор

Я – старший менеджер по продажам в одной крупной компании, специализирующейся на электротехнической продукции. Работа сложная, напряженная, особенно если учитывать мое обещание начальству увеличить объем продаж и расширить клиентскую базу взамен на помощь в получении кредита на квартиру и, конечно же, повышение процента от сделок. Каждый день, приходя в офис и устраиваясь на своем рабочем месте, я думал только о работе, вернее, заставлял себя думать только о работе, кому и что всучить по самой высокой цене, кому позвонить и договориться о встрече или послать записку-благодарность за сотрудничество с нашей фирмой. Мне нравится моя работа, и, как мне думается, я делаю ее хорошо. Но в тот день мне было не до работы. Я был вялым, думал о трупах в своей машине, о Веронике, которая к моему приходу обещала приготовить мой любимый мясной рулет, – она, бедняжка, и не подозревала о моих проблемах, мучениях, сомнениях. Думал о том, как мне найти такого человека, который согласился бы мне помочь избавиться от этих тел. Хорошо еще, что сейчас апрель, пасмурная погода, тела не так быстро разлагаются, как, скажем, в теплое время года.

Меня пригласил директор. Неожиданно. Я совсем растерялся. Начал лихорадочно вспоминать, что я такого мог сделать, за что меня вызывают на ковер. Секретарша смотрела на меня с интересом, даже как-то оценивающе. И это было на нее не похоже. Словно она по своим каналам узнала, что я получил в наследство миллион евро и теперь рассматривает меня как кандидата если не в мужья, то хотя бы в любовники.

– Егор Евгеньевич, здравствуйте, – приветствовал меня явно взволнованный, похожий на румяного колобка шеф. Костюм на нем буквально лопался, а лысина, облепленная мелкими курчавыми локонами, влажно блестела. На вид просто душка, мой хозяин тем не менее считался в своих кругах весьма толковым, умным и жестким руководителем.

– Здравствуйте, – немного оробел я. Я подумал, сейчас он спросит меня, а кого это я прячу в своем гараже и не пора ли сообщить куда следует.

– Вот, взгляните! – Он показал куда-то на стену, но я отреагировал не сразу, зато моментально вспотел от волнения. Я никак не мог понять, чего мне сегодня ждать от своего начальства – кнута или пряника.

Надо сказать, кабинет господина Дворкина Льва Вадимовича был роскошным, с дорогой итальянской мебелью, пухлыми, как и сам хозяин, диванами, креслами, картинами на стенах, толстым ковром под ногами. Длинный ореховый стол, окруженный обитыми полосатым шелком стульями, стоил, по мнению моих коллег, как монолитный чугунный мост.

Я проследил взглядом за его рукой и увидел на бледно-зеленой стене натюрморт: роскошные полупрозрачные, выполненные акварелью маки в белом стеклянном кувшине на фоне узорчатого темно-зеленого шарфа, небрежно брошенного на спинку тонкого ажурного стула. Картинка солнечной дачной жизни. Не хватает только дамы в сарафане и соломенной шляпке.

– Ну, как вам натюрморт?

– Итальянцы? – сразу спросил я, понимая, что это спрятанная под стекло репродукция. – Или французы?

– Я узнал, что вы заканчивали наше художественное училище. Но по линии рисования не пошли из-за раннего брака, детей. Словом, вам пришлось зарабатывать деньги. Верно, Егор? – Он разговаривал со мной так, словно внезапно открылось, что я – его сын, и он пытается рассказать мне, что ему обо мне известно.

– Да. А в чем, собственно, дело?

– Понимаете, мне подарили этот натюрморт мои друзья. Я знаю, что подарок дорогой, поскольку приблизительно представляю, сколько он может стоить.

– Да это же репродукция!

– Нет, вот здесь вы ошибаетесь, Егор. Это подлинник. А вот автора вы, может, и знаете, – сказал он лукаво. – Она известна в узких кругах. Хотя ее картины выставляются за границей и пользуются там большим спросом. Но что особенно приятно, эта художница живет здесь, у нас, в Саратове.

И тогда я понял, что вижу перед собой работу Маргариты Орловой. Я не знаю, как я это понял, ведь я всего лишь один раз был в ее мастерской – помогал ей упаковывать работы для выставки в Питере. Маргарита – художница от бога. И ее картины на самом деле стоят очень дорого.

– Это работа моей знакомой художницы – Риты Орловой, поздравляю, – сказал я. – У ваших друзей отличный вкус. Не знаю, как я сразу это не понял.

– Что не поняли? Что у моих друзей отменный вкус или что это работы госпожи Орловой?

Я не стал отвечать на его риторический вопрос. В этом не было никакого смысла.

– Да, это действительно ее работа, и когда я смотрю на эти маки, мне хочется жить, вы понимаете меня? Жить, просто жить. Эта акварель буквально светится. Она наполнена солнцем, летом, теплом. И этот шарф. Мне кажется, здесь не хватает самой Риты. Знаете, я видел ее только мельком и был поражен красотой этой женщины.

Я пока еще не понял, зачем он меня вызвал.

– Я понимаю, Егор, вы никак не возьмете в толк, зачем я вас пригласил. Я объясню. Во-первых, хотел выяснить, узнаваема ли эта работа, производит ли она на людей вроде вас особое впечатление, а во-вторых, мне сказали, что вы лично знакомы с Маргаритой Орловой и бываете у нее в мастерской, что вхожи в ее дом.

Значит, он до этого разыгрывал передо мной комедию.

– Это сильно сказано! – воскликнул я. – Я знаю Риту, это так, но сказать, что я вхож в ее дом, что вот так запросто могу прийти к ней в гости… Нет, это неверно.

– И все равно. Вы с ней лично знакомы, причем по творческой линии, так?

– Да, так. У нас были общие знакомые. – Не хотелось рассказывать, что в последнее время мы с Ритой все чаще и чаще встречались на похоронах наших коллег: кто-то повесился, кто-то спился.

– Так вот. Мне очень нравятся работы Орловой. Я видел ее картины в Интернете, еще мне достали буклеты с ее выставок в Париже и Милане. Дело в том, что она сейчас мало пишет, а если и пишет, то все продает за границу, у нее есть почитатели в Европе. А я тоже хотел бы купить у нее несколько картин.

– Если у вас есть деньги, то не думаю, что она вам откажет. Какая ей разница, кто платит?

– Да я все понимаю. Егор, прошу вас, познакомьте меня с ней. Я хочу увидеть ее мастерскую, ее работы. Я буквально очарован этой женщиной.

– Вы ни разу ее не видели?

– Говорю же, видел, но мельком. Так вы устроите мне встречу?

– Хорошо, я постараюсь.

Я подумал: быть может, сама судьба посылает мне на помощь Риту. И хотя мы знакомы с ней не так чтобы близко, но я знал: ей нравятся мои работы, одну она даже купила для своего загородного дома. Она сразу же поняла, что это подражание Брейгелю. Красно-белые тона, человечки на санках на белом снегу, каток. Мы познакомились на выставке одного нашего общего знакомого, разговорились, потом как-то случайно встретились в городе, посидели в кафе, Рита сказала, что готовит выставку и ей нужна помощь. Словом, пообещала накормить меня пирожками, если я помогу ей упаковать картины. Муж ее целыми днями на работе, сильно занят. Я даже не спросил, чем он занимается. Я просто смотрел на нее и думал, что, если бы не встретил свою Вероничку, то непременно влюбился бы в Риту, ведь в нее невозможно не влюбиться.

– Вот и отлично! Займитесь этим прямо сейчас. Для меня это важно.

Я пожал плечами. Хозяин – барин.

– Вы хотите сказать, Лев Вадимыч, что я должен немедленно оставить свое рабочее место и отправиться на встречу с Ритой? – решил уточнить я на всякий случай, так как мой шеф слыл человеком достаточно строгим в вопросах дисциплины своих подчиненных.

– Да, именно это я и хочу сказать, – уже более раздраженным тоном ответил мне Дворкин. – Вы что же это думаете, что меня, кроме работы, ничего в жизни не интересует? Да меня, если хотите знать, вдохновляют работы Маргариты Орловой. Вы, как человек искусства, должны меня понимать. Хотя я тоже понимаю вас. Думаете, ваш шеф спятил, раз решил таким вот странным образом знакомиться с художницей. Что ж, в этом есть доля правды. Но, как бы то ни было, я жду от вас результата уже к концу рабочего дня. Не думаю, что у вас есть моя визитка, поэтому вот, получите. Минутку, я сейчас добавлю свой мобильный. Вот.

На роскошной, бежевой с золотым тиснением визитке Льва Вадимыча появился написанный от руки номер его мобильного телефона. Да и кто бы мог подумать, что меня в кои-то веки удостоят такой чести. И все бы ничего, если бы голова моя не была заполнена мыслями, совершенно отвлеченными от порученного мне дела.

Хотя, рассуждал я, выходя из офиса и направляясь к парковке такси (оказывается, не так-то легко отвыкать от хороших привычек вроде личного авто), быть может, именно это хотя бы на время отвлечет меня от мыслей о трупах?

Заявляться к такой занятой особе, как Маргарита Орлова, без предварительного звонка было бы верхом невежливости. Поэтому я достал свою записную книжку и позвонил. Разумеется, услышав мой голос, она меня не узнала. Да и кто я ей такой, в самом-то деле?! Но потом, когда я напомнил ей, что помогал упаковывать картины к выставке, моментально вспомнила.

– Слушаю вас, Егор. Что-нибудь случилось?

Интересно, почему она меня об этом спросила? Как будто бы к ней обращаться можно лишь в случае, если что-то случится. Это потом мне станет ясно почему.

– Да нет, в общем-то. У меня к вам одно дело. Не хотелось бы об этом по телефону.

– Хорошо, – в ее мелодичном голосе прозвучала улыбка, мне показалось, она, слава богу, в хорошем настроении. – Приезжайте. Адрес помните?

Конечно, адрес я помнил.

– Я буду у вас через четверть часа, – пообещал я, остановил такси и поехал в сторону главпочтамта, рядом с которым, в глубине старого двора, заросшего липами и дубами, находился дом, в котором жили и работали художники.

Когда мне открыли дверь, я почему-то понял Дворкина и его нетерпение как можно скорее познакомиться с Ритой. И никакими картинами он не заинтересовался, все это чушь собачья! Он просто-напросто где-то на приеме встретился с Орловой, успел восхититься ею, а потом и влюбиться и вот теперь не знал, с какого боку к ней подойти, чтобы не спугнуть, чтобы быть вхожим в ее дом.

Как она была хороша! В черных домашних фланелевых штанах, тонком черном же свитере, облегавшем ее стройную фигуру и подчеркивающем полную грудь. Волосы уложены в высокую прическу, однако один непослушный локон закрывает часть глаза и скулу. Маленький аккуратный носик слегка припудрен, губы не накрашены, но все равно выразительны, нежны. Я и сам любовался ею, пока не услышал:

– Здравствуйте, Егор. Проходите. – Она улыбнулась, и от этой улыбки мне стало почему-то удивительно спокойно на душе. Словно я встретил хорошего друга, того самого, которого искал весь день (или всю жизнь?). – Сейчас Марк придет обедать. С таким трудом уговорила его заехать хотя бы на пять минут. Вечно отправится на работу чуть свет, и до самой ночи его нет. Знаю, что ему даже покушать некогда.

– И кто у нас муж? – спросил я, вспомнив Марка Захарова. – Волшебник?

– Почти, – это прозвучало как-то необыкновенно грустно и в то же время с ноткой гордости. – Да вы проходите. Мне почему-то кажется, я не ошиблась, и вы пришли все же не по мою душу, а к Марку.

– Нет, я пришел действительно к вам. Точнее, меня прислали.

Конечно, я хотел начать издалека и постепенно подойти к личности господина Дворкина, чтобы не отпугнуть ее ухаживаниями абсолютно незнакомого ей человека, но вышло так, как вышло.

– Будем пить чай или вы все же подождете Марка, и тогда пообедаем все вместе?

Мне хотелось и чаю, и пообедать, и узнать подробнее, кто у нее муж, поскольку до этого времени меня этот вопрос как-то не особо интересовал. Я не знал, что ответить, горло мое пересохло, да и есть хотелось, тем более что мой организм привык к определенному режиму, а время обеда уже давно прошло. Я пожал плечами и ничего не сказал.

– Хорошо, я все поняла. Сначала чай, а потом обед, идет?

Я улыбнулся вместо ответа.

– Пойдемте сразу на кухню, поверьте, там очень уютно, да и поговорим, пока я буду готовить рыбу.

Рита поставила передо мной красивую чашку с чаем, а сама вернулась к разделке селедки.

– Марк обожает селедку, но не любит пачкать руки. Вот и приходится отделять кости.

– Вы балуете своего мужа.

– Это точно. Егор, так что за дело привело вас к нам? У вас взгляд человека, который растерян и не знает, как ему поступить.

– Рита, откуда вы все знаете? – Я почему-то почувствовал себя таким слабым, что даже уронил ложку.

– Говорю же – взгляд. Признаюсь, я иногда пишу портреты. Не скажу, чтобы это у меня здорово получалось, но я стараюсь. Знаете, у меня проблема – нет натуры. Марк не хочет, чтобы в нашем доме толпились посторонние, и это понятно. Но, с другой стороны, все наши знакомые – люди занятые, у них нет времени мне позировать.

– А я согласен! – вдруг воскликнул я. – Только после работы. Моя внешность вас бы устроила?

– Вы?! Хорошо, я поговорю с Марком. Что касается внешности, то меня устроила бы любая внешность, это же упражнения. Вы уж извините, что я так откровенна. Вот познакомитесь сейчас с ним, думаю, он согласится.

– Рита… – Я прислушался к тишине квартиры, потом посмотрел на спину женщины, и мне почему-то показалось, что вот ей-то я могу довериться. Я попал в такую спокойную, домашнюю обстановку, где почувствовал себя совершенно комфортно, уверенно. И Рита, стоящая передо мной и разделывающая рыбу, показалась мне близким и родным человеком. Откуда появилось это чувство, понятия не имею. Возможно, оно возникло потому, что я искал такого человека, мне было просто необходимо выговориться, поделиться своей бедой, и вот я оказался здесь, в этом доме. Нет, все-таки в жизни нет случайностей. И просьба Дворкина встретиться с Ритой тоже оказалась для меня не случайной. Словно кто-то вел меня сюда.

– Вы извините меня, Егор, что я стою к вам спиной. Я уже закончила. Сейчас вот руки вымою.

И она села напротив меня. Улыбнулась.

– Ну? Что там у вас? Выкладывайте.

– У меня жена Вероника и двое маленьких детей – Мишка и Танюша. У нас хорошая семья. Я работаю у Дворкина, может, слышали? – Я напрягся.

– Лев Вадимыч? Да, меня знакомили с ним не так давно. И что же?

– Сегодня утром я открываю гараж, а в моей машине два трупа – мужчина и женщина, – выпалил я и отвернулся к окну.

– Ничего себе поворотец, – услышал я. – И что? Кто эти люди?

– Да в том-то и дело, что понятия не имею. Вернее, я даже и не пытался выяснить, кто это. Они лежали на заднем сиденье машины вповалку.

– Одетые?

– Ну да! Нет, вы не подумайте, они на самом деле были одеты, да и газом в машине не пахло, так что они не угорели, как это иногда бывает с любовниками, скрывающимися в гаражах.

– Крови, следов выстрелов или что-нибудь еще не заметили? Может, на одежде пятна.

– Нет. Ничего такого не заметил. Они словно спали, но в то же самое время не спали. Не дышали. И уже успели окоченеть.

– Гараж был взломан?

– Нет. Я открыл его своими ключами, как обычно.

– У кого еще есть ключи от вашего гаража, от машины?

– У Вероники. Есть еще один, третий комплект ключей, в секретере.

– Он на месте, вы проверяли?

– Да нет же! Не успел. Вернее, я после этого еще не был дома.

– Судя по тому, что вы здесь, у меня, милицию вы вызвать побоялись, так?

– Так.

– Но почему? Ведь вы же ни при чем?

– Понимаете, у меня до этого была такая спокойная жизнь. Маленькие дети, Вероничка, – заныл я. – Я побоялся, что меня задержат, начнут задавать разные вопросы. Скажут: машина ваша, отпечатки пальцев повсюду ваши, гараж не взломан. Знаете же, как у нас бывает. Вот я и подумал, что сначала надо бы с кем-нибудь посоветоваться.

– И вы выбрали меня? – Красивые тонкие брови Риты взлетели вверх. Какое-то время она внимательно рассматривала мое лицо. – Думаю, одним позированием вы со мной не расплатитесь, Егор.

– В смысле?

– Целый год позировать будете, да еще и голым. Ну как, по рукам?

– Голым?

– Да-да, и только за то, что я выслушала вашу страшную историю.

Я ничего не понимал.

– Зачем вы солгали, что у вас ко мне дело, ведь подобными вещами занимается мой муж, Марк? Вы ведь знаете, чем он занимается?

– Судя по тому, как вы о нем отзывались, он какой-нибудь крупный предприниматель. Или чиновник.

– Мой муж – Марк Александрович Садовников – следователь прокуратуры. И я никогда не поверю, что вы об этом не знали. А вот, кстати, и он.

Послышался звон ключей, потом мужской голос позвал:

– Рита? Душа моя, я пришел, как и обещал!

И в кухню вошел высокий худощавый мужчина в темном костюме – роскошный брюнет с сине-зелеными глазами и мужественным выразительным лицом. Признаться, я и без того был сбит с толку, узнав, что попал, что называется, в осиное гнездо – в квартиру следователя прокуратуры, а тут еще он сам, да только нисколько не похожий на следователя. Мужчина с такой внешностью мог бы играть героя-любовника или же рекламировать мужскую одежду.

Увидев меня, Марк Александрович сразу онемел и, медленно повернув голову, как бы спросил взглядом жену: могла бы и предупредить.

– Марк, познакомься, пожалуйста. Хотя я вас уже прежде знакомила. Это Егор, Егор Красин, помнишь, он помогал мне подготовиться к выставке в Питере. Мы с ним еще картины упаковывали.

Марк сразу же как будто расслабился и даже вздохнул с облегчением.

– Да, я вас не сразу узнал, извините.

– Марк, давайте пообедаем. Егор пришел по делу, ко мне, да только никак не решится рассказать, в чем оно состоит. Думаю, его кто-нибудь попросил написать портрет, я угадала, Егор?

Пока она говорила, я взмок от волнения. Одна ее фраза, что я пришел к ней по делу, чего стоила. Ведь я думал, она расскажет сейчас мужу о гараже. Однако я ошибся и теперь смотрел на Риту с благодарностью.

– Да, почти угадали, – ответил я. – Дело в том, что мой шеф, Дворкин Лев Вадимович, даже с работы меня отпустил, попросил, чтобы я уговорил вас познакомиться с ним. Представляете, прихожу сегодня в его кабинет, вернее, это он меня вызывает, а на стене ваш натюрморт с красными маками в белом кувшине.

– Дворкин? Но ведь эту работу купили совсем другие люди. – сказала Рита, разливая по тарелкам суп. – Марк, кажется, это какие-то твои знакомые.

– Они покупали подарок, но кому именно, я не спрашивал. – Марк с аппетитом поедал селедку. – Рита, я вот селедку ем, а она с луком. Знаешь ведь, что нельзя… что мне с людьми общаться.

– Разгрызешь несколько кофейных зерен, а перед этим лимонную корочку пожуешь, вот и все. И что же понадобилось от меня господину Дворкину, а, Егор?

– Думаю, он хочет посмотреть вашу мастерскую, ваши работы. А еще он готов покупать ваши картины, говорит, что, глядя на них, хочется жить. Он дал мне номер своего мобильника и просил меня доложить ему о результате нашего с вами разговора.

– Я сам свяжусь с ним, – сказал Марк. – Но какой странный, однако, способ он выбрал, чтобы выйти на тебя, Рита. Может, он в тебя влюбился?

– Хорошо, Марк, ты сам договорись с ним о встрече. Думаю, он сможет посмотреть мои работы. Тем более что я закончила вчера свои фиалки.

– Нет-нет, Рита, второе я уже не буду. Я сыт, и мне надо убегать.

– Марк! Это же утка!

– Когда вернусь. Все, мне некогда.

Я понимал: мне надо быстро, пока он не ушел, принять решение: рассказать ему то, что так мучило меня целый день, или нет. Я посмотрел на Риту и попытался взглядом понять, надо ли мне останавливать его своей проблемой или нет. И вдруг увидел, как она, закрыв плотно глаза, кивает мне головой. Вероятно, она решила, что Марк может мне помочь. Собственно говоря, а кто еще, как не следователь прокуратуры, объяснит мне, в чем я прав, а в чем заблуждался и как мне вырулить из этой непростой и уже запущенной ситуации.

– Марк Александрович, – начал я неуверенно, не спуская с него, уже встающего из-за стола, взгляда. – Можно я скажу вам что-то? Это займет всего одну минуту. Просто мне необходимо посоветоваться.

Я снова посмотрел на Риту.

– Марк, Егор сегодня утром пришел в свой гараж, а там, в его машине, – два трупа. Мужчина и женщина, – помогла мне она.

Марк резко обернулся и посмотрел на меня.

– Что? Я не ослышался?

– Нет, Марк Александрович, вы не ослышались.

– Милицию не вызывал, так? – строго спросил он, словно заранее зная ответ.

– Не вызывал, я побоялся последствий.

– Как выглядит мужчина? – почему-то сразу спросил Марк.

– Я его не переворачивал. Боялся дотрагиваться. Могу только сказать, что у него затылок крепкий. Стриженый.

– Как он был одет?

Я заметил, что и Рита тоже смотрела на мужа с недоумением, хотя потом в лице ее произошло изменение, и она даже нахмурилась, словно и сама начала о чем-то догадываться.

– На нем была вельветовая куртка, – сказал я.

– Коричневая? – Рита повернулась ко мне и рассматривала меня уже с выражением ужаса на лице. – Ну, Егор?! Так какого же цвета была его куртка?

– Коричневая.

– Это Тимур, – как-то тихо произнес Марк. – Точно Тимур, он пропал сутки назад. Альмира места себе не находит. Постоянно твердит, что он не мог просто забыть позвонить, что с ним что-то случилось. Где находится ваш гараж?

– Неподалеку от сельскохозяйственного института, за нашим домом начинаются поля.

– Рита, пока никому не звони, ничего не говори. Альмира наверняка сама будет звонить, говори, что ничего не знаешь.

– Но я на самом деле ничего не знаю. К тому же коричневые куртки носят многие.

– Но она коричневая и вельветовая, понимаешь? А я не верю в такие совпадения. И куртка сошлась, и то, что Тимур пропал. Егор, это просто удивительно, что вы сегодня пришли к нам.

– Но я шел совершенно по другому делу, – блеял я, еще не зная, радоваться мне или нет, что мной всерьез заинтересовались. Возможно, мой визит к Орловой приведет меня к полному краху. – Я на самом деле пришел по поручению Дворкина. И я никого не убивал. Глупо повторять одно и то же, но я на самом деле не вызвал милицию только лишь потому, что не хотел ввязываться в эту историю.

Марк взглянул на меня, не скрывая своего презрения, и, кинув через плечо: «Поехали», – решительно зашагал к выходу. Я побежал на ним.

– Марк, я с вами! – крикнула Рита.

– Хорошо, – довольно сдержанно, к моему удивлению, ответил Марк, – мы тебя подождем. Поторапливайся.

Я спросил себя, смог бы я вот так же терпеливо отнестись к такому несвоевременному желанию своей жены, попросту говоря, даже блажи – принять участие в таком серьезном деле, как поездка на место преступления, и ответ получился отрицательный. Нет, я бы свою Веронику ни за что не взял бы с собой. Что делать этой нежной, благоухающей цветами Рите в холодном гараже с машиной, нафаршированной трупами? Однако, судя по тому, как Марк и Рита общались (тон, манеры, взгляды, которыми они обменивались друг с другом), я понимал, что между ними установилось прочное взаимопонимание, как если бы Марк и прежде брал жену на подобные мероприятия.

Мне казалось, что внизу, уже в машине, в нетерпении похлопывая ладонями по рулю, Марк даст волю своим чувствам и выразит свое отношение ко всему происходящему: мол, и чего это Рите не сидится дома, не женское это дело – ездить по таким опасным местам, и вообще это не ее дело! Но он просто сидел с задумчивым видом, глядя сквозь стекло на мокрый, заросший старыми липами двор, и даже, казалось, не замечал моего присутствия.

– Вы думаете, это ваш знакомый? – подал я голос, чувствуя себя самым мерзейшим образом. Это же надо – так влипнуть! И почему только убийца решил уложить трупы именно в мою машину!

– Он вышел из дома вчера рано утром и вечером не вернулся. Я отлично знаю Тимура, он такой человек, он не может не позвонить Альмире, своей жене, и не предупредить о том, что он задержится, к примеру. Но не позвонил, не предупредил. Просто исчез. Его машина в ремонте. Поэтому он отправился на работу общественным транспортом. Если бы он поехал на машине, то его искать было бы проще. А так… Но если это он, то кто же женщина? Насколько мне известно, он не мог… Нет, нет, не мог.

Из подъезда выпорхнула Рита. Черная курточка, черные брюки, черный берет и белый шарф. Села в машину, и мы поехали.

3. Егор

– Вот, номер 35.

Мы остановились напротив моего гаража. Ничем не приметный, с серыми воротами, он находился приблизительно в середине длинного ряда безликих гаражей. Накрапывал дождь, и Марк, выйдя из машины, внимательно осмотрел заасфальтированную площадку перед воротами.

– Конечно, следов не видно. Но отпечатки пальцев на замках должны быть.

– Но там мои отпечатки пальцев! – воскликнул я. – Я же и отпирал замки, и запирал, когда уходил.

– То, что вы отпирали, это понятно. Но что запирали, не воспользовавшись перчатками, – уже хуже. – С этими словами Марк достал белые тонкие резиновые перчатки и натянул их на руки. – Давайте ваши ключи.

Рита стояла в стороне и молча наблюдала, как ее муж отпирает замки.

– Господи, сделай так, чтобы это был не Тимур, – вдруг донеслось до меня, и я на какой-то момент почувствовал себя виноватым в том, что происходит. Словно это по моей вине убили этих двух несчастных – мужчину и женщину.

Марк открыл ворота, вошел в гараж, я поспешил включить свет. Вспыхнула яркая желтая электрическая лампочка. Залоснился на свету мой серебристый «Фольксваген», моя надежная лошадка. Я видел, как Марк подошел с фонариком в руке и посветил внутрь салона.

– Рита, подойди.

Она подошла и тоже взглянула внутрь машины. Пожала плечами.

– Егор, но здесь никого нет.

– Как это нет? – У меня от волнения даже подбородок затрясся. – Вы хотите сказать, что мне все это приснилось?

– Не знаю, – ответил Марк. – Но в машине никого нет.

Тут я опомнился и отключил сигнализацию, Марк отворил дверцу, я подошел поближе и, когда обнаружил, что в машине действительно никого нет, испытал легкое головокружение – это была настоящая эйфория. Меня в тот момент не заботил даже тот факт, что я оторвал от дел людей, что я выглядел перед ними настоящим идиотом, придумавшим эту чудовищную историю про трупы!

– Между прочим, – внезапно сказал Марк, – это только осложняет дело.

– В смысле? – Моя голова временно отказывалась соображать.

– Но ведь трупы украдены.

– Не знаю.

– Но они же были, Егор?! – в голосе Риты звучала досада. – Были? Ты ничего не напутал?

– Они были. Но теперь их нет. И я как бы ни при чем.

– Машину возьмем на экспертизу, а тебе придется выступить в роли свидетеля. Дело странное. Скажи… – Марк незаметно перешел на «ты», и мне подумалось тогда, что это даже к лучшему, и он, даст бог, теперь возьмет надо мной опеку. – Скажи, ты ничего не перепутал? Это действительно твоя машина и твой гараж? И утром ты был именно здесь и видел трупы?

– Да, конечно.

– Но сейчас-то их нет.

– Они были, понимаешь? Бы-ли.

– Опиши женщину, как она выглядела, во что была одета.

– Я лиц не видел, они же были привалены друг к другу, лежали лицами вниз. Сначала я даже принял их за пьяных.

– Так, может, они и были пьяные? Пришли в себя и ушли, – сказала Рита.

– Через железные ворота, насквозь? – перебил ее Марк. – Так что на ней было надето?

– Плащ. Розовый, короткий. У нее ноги красивые, в чулках. И туфли на каблучке, большом, кремовые.

Марк достал телефон и кому-то позвонил.

– Лева? Это я. Скажи, в милицию не обращались по поводу исчезновения женщины? (Он прикрыл ладонью телефон и обратился ко мне: «Сколько приблизительно лет было женщине?» Я ответил, что понятия не имею, лица-то не видел. Но, судя под одежде и ногам, – молодая.) Ты узнай и перезвони мне. А что про Атаева? Никакой информации? Хорошо. Я понял.

Он снова повернулся ко мне.

– У кого еще есть ключи от твоего гаража?

– Дома у меня два комплекта. Я уже говорил: один у жены, другой – запасной.

– А жена не может быть замешана в этой истории?

– Моя жена сидит дома и воспитывает двух маленьких детей – двух и трех лет.

– Но она умеет водить машину? У нее есть водительские права?

– Есть, но она редко ездит. Боится. К тому же, сидя за рулем, трудно проследить за находящимися в машине детьми. Это очень опасно. И вообще, Марк, что вы такое говорите? Что моя жена убила двух людей, а потом, когда я ушел на работу, вывезла их спокойно из города и выкинула на какую-нибудь свалку? Я, конечно, сглупил, что не вызвал милицию.

– Тем не менее мы должны встретиться с твоей женой и допросить ее. Может, она потеряла ключи от машины и гаража. Может, у нее кто-то одалживал эти самые ключи. Если тебе не приснилось все это, то в машине были трупы. И они исчезли. Ты вот веришь в потусторонние силы?

Я не верил. Знал я и то, что эта мертвая парочка мне не привиделась. Они существовали на самом деле. А потом исчезли. И не пьяные они были, а мертвые. Они не дышали и окоченели. Вот только я до сих пор не мог понять, правильно ли я сделал, что не посмотрел в их лица. А вдруг это действительно кто-то из знакомых?

До меня все никак не могло дойти, что Марк и Рита собираются допросить мою жену Веронику.

4. Валентина

Я встречалась с двумя любовниками. С одним – из-за денег, с другим – по большой любви. Так поступают многие женщины. В том числе и замужние, только тщательно скрывают это. В этом случае никогда не следует рассуждать о морали. Мораль – это выдумка. Однажды я долго беседовала с одним психологом, все расспрашивала его: есть ли общепринятые нормы поведения в тех или иных ситуациях, так сказать, общие правила для всех, грани и барьеры, которые нормальным людям запрещается перешагивать, и психолог ответил мне однозначно: нет. Я была в ужасе от услышанного. Как, пыталась я добиться правды, разве нет норм поведения в обществе, в отношениях между людьми, так же не может быть! И он мне снова ответил: нет таких правил. Я была в бешенстве. Начала приводить какие-то общепринятые (опять же), на мой взгляд, догмы, к примеру: нельзя (или нехорошо) бить своих родителей. Но и тут твердолобый психолог мне с невозмутимым видом ответил: смотря по обстоятельствам. А ведь я произнесла вслух то, что большинство людей считает недопустимым!!! Я считала это аксиомой!

Не хочу сказать, будто бы этот психолог развязал мне руки. Нет. Я сама себе их развязала, когда почувствовала, что не могу жить дальше так, как жила раньше. И что (пусть простят меня неустроенные материально женщины) деньги – не главное. Сережа Минкин купил мне квартиру, машину, позволил мне нигде не работать и ни в чем не нуждаться, но с ним я все равно была несчастлива. Его никогда не было дома, я не чувствовала его любви, зато чувствовала себя совершенно одинокой. Я могла весь день валяться в постели, маясь от безделья. Книги и телевизор стали моими настоящими друзьями. Я прочитала много книг, просмотрела огромное количество фильмов, и мне все больше и больше начинало казаться, что жизнь проходит мимо меня. Словно она, жизнь (я представляла ее себе в образе пышной зрелой женщины с развевающимися рыжими волосами, держащей в руках огромный букет цветов), проходит мимо моей кровати, на которой я лежу в пеньюаре, даже не глядя в мою сторону, и стремится куда-то туда, где меня нет и никогда не будет. Ведь в каждой книге и каждом фильме кипела, бурлила жизнь, там происходило много событий, мелькали какие-то образы, пейзажи, звучали голоса, музыка, крики, там все было живым и двигалось, любило, ненавидело, стреляло, наслаждалось, страдало, словом, жило полной жизнью. И только я, изнемогая от пресыщенности, лени и чувствуя, как заплывают жиром и теплым шоколадом мои мозги и чувства, превращалась в часть моей кровати, постели, становилась вещью.

До встречи с Сережей я работала секретаршей в одной маленькой фирме, получала гроши и чувствовала себя самым мерзким образом, я стыдилась своей бедности, считая, что только человек без мозгов может влачить такое вот нищенское существование. Сидя за своим столом в приемной и раскладывая документы, я мечтала о другой жизни, о том, как у меня когда-нибудь появятся деньги, как откуда ни возьмись свалится мне на голову квартира, красивая мебель, как я куплю себе машину – кабриолет. Идиотские мечты, о которых даже стыдно вспоминать – все как у всех. Я даже не столько мечтала о мужчине, который все это принесет мне на блюдце, сколько о материальных благах. Деньги, деньги – я страстно их желала. И, видит бог, дождалась. Сережа зашел в нашу фирму по каким-то своим делам, увидел меня, наши взгляды встретились. Он этим же вечером пригласил меня в ресторан. А дальше все было, как в хорошей мелодраме – любовь, страсть, путешествие в далекую теплую страну, волшебный отель, вкусная еда, жара, солнце, полные чемоданы новой одежды, самолеты-аэропорты-вокзалы, возвращение в родной город, уютная съемная квартирка, жаренная по-домашнему курочка на ужин, мечты о будущем, аборт, вторая беременность, тревоги, ожидания, покупка новой благоустроенной квартиры, машина, роды, смерть малыша, снова самолеты-аэропорты-вокзалы, Германия, Франция, восстанавливающая терапия, долгие прогулки по ухоженным паркам-садам Европы, дорогие магазины, роскошные рестораны, золото, брильянты, возвращение домой, покой, лень, книги, телевизор, бисквиты с кофе по утрам и ужины в ресторанах перед сном. И все как во сне, как будто бы все это происходило не со мной, а с героиней какого-то сериала. Я разучилась чувствовать. Сережу Минкина я не любила, а просто воспринимала как данность. Я поняла, что начинаю тупеть, что у меня пропадают всяческие желания и что ничего не доставляет мне радость. Безвкусие, бесчувствие.

И вот тогда-то появился Тимур. Он зашел к нам вечером обсудить какой-то вопрос с Сережей. Сережа – хорошо сохранившийся холеный блондин, спокойный, даже меланхоличный, я бы даже сказала, медлительный, заторможенный (что не мешало ему зарабатывать огромные деньги). Тимур – красивый брюнет с печальным умным лицом. Движения порывисты, нервны, кажется, что в нем бушуют ураганы, сверкают молнии, шумят грозы и грохочет гром. Он – комок нервов, сгусток мощной электрической энергии. Тимур – одноклассник Сережи, он пришел к нему просить о помощи, и чувствовалось, как он страдает от того, что ему приходится унижаться. Ребенок заболел, срочно требуются деньги на операцию, на работе – проблемы, кажется, фирму, в которой он тогда работал, закрывали – хозяин пустил дело на самотек и сам, увлекшись путешествиями, растратил все свои деньги. Сережа дал необходимую сумму, Тимур обещал отработать. Я видела, что он уходит от нас с тяжелым сердцем и тяжелым кошельком. Сумма была внушительная, и трудно сказать, где и каким образом он мог бы ее отработать.

А я тогда всю ночь не спала. Думала о Тимуре. Мне не было дела ни до его жены, ни до его больного ребенка. Я хотела, чтобы он пришел еще раз, вновь увидеть его, услышать его голос, запомнить на всю жизнь его мужественное узкое лицо с раскосыми глазами цвета морской волны и бровями вразлет, аккуратно уложенные густые черные с проседью волосы, бледные плотно сжатые губы, пальцы рук, нервные, тонкие, сухо постукивающие по столешнице.

Но он не пришел. Потом я узнала случайно, что в тот вечер, когда он шел от нас, прижимая к груди пачку с деньгами, на него напали и отняли деньги, что он влез в долги, и в его жизни началась черная полоса. Ребенка, однако, удалось спасти, но Тимур словно потерялся. Он бросался в какие-то авантюры, вкладывал занятые деньги в какие-то проекты и снова все терял, снова занимал, перезанимал, брал кредиты.

Все эти крупицы информации я узнавала от Сергея, осторожно выведывая у него все, что могло касаться Тимура.

Однажды, спустя примерно полгода со времени нашего знакомства с Тимуром, вечером, почти ночью, я спустилась в магазин за чаем. Я не хотела чаю, но знала, что он кончился – странное дело, у меня никогда прежде такого не было, чтобы закончились все запасы чая. Возможно, мне тогда просто захотелось выйти из дома. Сергей был в Англии, подписывал какой-то важный контракт.

И вот в супермаркете я увидела Тимура. Он выбирал виски. Я подкатила к нему с тележкой, в которой было пять красивейших жестяных коробок с чаем. Мы поздоровались. Мне хотелось, чтобы все покупатели с продавцами на какое-то время исчезли, чтобы мы остались одни. Быть может, никогда еще мне не хотелось чего-то (вернее, кого-то) так сильно. Словно я проснулась и обнаружила себя живущей совершенно чужой и бессмысленной жизнью, и мне предоставлялась возможность вернуться в жизнь свою, некогда потерянную. И Тимур был моим, я это откуда-то знала. Я даже физически почувствовала себя иначе. Стала как бы легче, и движения мои приобрели какую-то приятную порывистость.

– Как дела? – спросила я, все еще не веря, что мы с ним можем поговорить без свидетелей, без Сергея. – Как ребенок, семья?

– Все нормально.

Он так смотрел на меня, что у меня закружилась голова. И мне хотелось, чтобы она кружилась, мне хотелось всего, что было связано с Тимуром, с моими чувствами к нему.

– Вы очень красивая, Валентина, – вдруг сказал он. – Я думаю о вас вот уже шесть месяцев и пятнадцать дней.

– Я – любовница Минкина, – сказала я, чувствуя, что готова заплакать. – Я – его вещь. Без него я бы стучала на машинке в своей конторе за тысячу рублей в месяц и штопала бы чулки. У нас с ним могли бы быть дети, но я потеряла их. Я не принадлежу себе и не знаю, что мне делать, потому что я тоже думаю о тебе все эти месяцы и дни.

Ту ночь мы провели вместе. В сильных ласковых руках Тимура я чувствовала себя такой счастливой. До спазмов, до судорожных рыданий. Я хотела бы пустить корни в его горячее, сильное тело, стать его частью. Потом было много ночей, украденных у вечно занятого и ничего не замечающего Сергея.

Тимур говорил, что расстанется с женой, но мне было все равно, живет он с ней или нет. Я же жила нашими встречами, я воровала его у его жены и ребенка, а он воровал меня у Сережи. Мы были ворами, но счастливыми ворами. А еще я знала, что его жена ни о чем не догадывается. Тимур с женой стали приходить к нам с Сережей в гости. Мы дружили семьями! И это было и приятно и мучительно одновременно. Мы любили друг друга одними взглядами. Мы обманывали в мыслях сидящих друг напротив друга Сережу и черноглазую красавицу Альмиру. Я завидовала ей в такие минуты, зная, что после ужина они вернутся домой вдвоем, что дома их ждет няня, которую они отпустят, чтобы остаться своей семьей: Тимур, Альмира и их ребенок. Что они лягут в одну постель и что он привычно обнимет ее, забудет на время меня, прижмется к ней и уснет. А может, и не уснет, а займется с ней любовью. По привычке, по семейной привычке. А Сережа Минкин будет любить меня, как свою жену. Хотя я так и не стала его женой. Не успела.

Его убили в июне. В аэропорту, за два часа до рейса, который должен был доставить его в Лондон, в аэропорт Хитроу.

5. Валентина

Я лежу на плече Тимура. И мне кажется, что на другом его плече лежит голова красавицы Альмиры. Альмира – очаровательная белокожая и черноглазая молодая женщина. Мне думается, что и в шестьдесят она тоже будет выглядеть, как девушка. Потому что она стройная, хрупкая, да и лицо у нее как у девочки, совершенно нет морщин. У меня была возможность рассмотреть ее, когда она приходила в наш дом вместе с Тимуром. Дурочка, она ничего не замечала. Ни наших горячих взглядов, не слышала, как бухает его сердце при виде меня, ничего, ничего не чувствовала! Она сидела подле него так тихо, ела мало. Смотрела на Сережу, потом переводила взгляд на своего мужа и, как мне всегда казалось, постоянно сравнивала их, и сравнение было, конечно, в пользу Тимура. Это читалось на ее спокойном лице, по той блуждающей улыбке счастливой женщины, эта улыбка меня просто выводила из себя. Иногда я представляла себе, как встаю, беру Тимура за руку и увожу с собой – неважно куда. В ванную, в кухню, в спальню. Этот дом – мой, и в нем нет ни одной комнаты, стены которой не видели нас в любви. Я мысленно беру теплую сильную руку Тимура и веду, веду его на глазах у удивленных Сережи и Альмиры, увожу, волоку в свою нору по той лишь причине, что он уже давно принадлежит мне.

Представляла ли я себе, что у Минкина роман с Альмирой? Никогда. Возможно, у него и бывают какие-то связи на стороне – в том же Лондоне, куда он все чаще и чаще мотается. Скорее всего, у него там кто-то есть, но Лондон – это не только другая страна, но и другой мир, и мне абсолютно все равно, что в нем происходит. И чем чаще Сережа летает туда, тем лучше для меня – я встречаюсь с Тимуром.

Представляла ли я себе, что будет, если Сережа узнает о том, что у меня есть второй любовник? Представляла. Он не будет церемониться. Это он на людях такой белый и пушистый. Но всем известно, что белым и пушистым с неба на голову не падают миллионы и миллионы. Он хочет казаться таким, ему нравится быть таким, но чаще всего, вне дома, на работе, среди тех, кто работает на него, он холодный и расчетливый зверь. Хищник. Иногда я спрашиваю себя, почему он живет именно со мной, ведь я не самая красивая, не самая молодая (хотя мне всего-то двадцать шесть), и прихожу к выводу, что я очень удобна – я всегда на месте, как вещь, которую поставили на одно место и там она будет стоять, пока не вернется хозяин. Те годы, что мы прожили с ним вместе, я на самом деле была вещью. Практически никуда не выходила из дома. Женщины моего круга и положения куда чаще выбираются на люди, ходят по салонам, фитнес-клубам, собираются стайками в ресторанах. Я же предпочитала дом, мне нравилось лениться именно дома. Быть может, это происходило по той причине, что я слишком долго не имела своего собственного дома и слишком тяжело переживала свою бедность, я никак не могла насладиться тем, что обрела, живя с Минкиным. К тому же внутри меня жило чувство благодарности этому человеку за все то, что он для меня сделал. Быть может, я и не стала счастливой, но хотя бы перестала заботиться о хлебе насущном. И вообще, я благодарный человек. Во всяком случае, мне так казалось, пока я не встретила Тимура.

Я спрашивала себя, почему Сережа не женился на мне. Но ответа так и не получила. Сережа привык к тому, что я постоянно дома, что я никуда от него не денусь. Возможно, я и была для него семьей, домом, олицетворяла собой хрестоматийное гнездо, куда он всегда может вернуться, зная, что его там ждут.

Возможно даже, у него где-то была законная жена, о которой я никогда и ничего не слышала. Главным для меня было то, что я ничего не знала ни о его прошлом, ни о том, чем конкретно он занимается, зарабатывая деньги, ни о том, какие чувства он ко мне испытывает. Он тратил на меня уйму денег: помимо квартиры и машины, он купил и оформил на мое имя загородный дом в поселке Пристанное на Волге, открыл мне счет в банке.

Как я отношусь к деньгам? Я их люблю. Собираю, коплю, прячу, как мышка в норку. У меня много разных тайничков, набитых деньгами. На черный день. С таким мужчиной, как Минкин, это необходимо. Хотя бы из-за чувства самосохранения. Ведь у меня никакой профессии, никаких навыков, ничего. Просто живу, наслаждаюсь жизнью, и все.

Я лежу на плече Тимура и понимаю, что люблю его. И эта любовь для меня равна опасности его потерять. Вот когда я думаю о том, что он в любую минуту может исчезнуть, нет, не бросить меня, а именно исчезнуть, как исчезают все те многие, кто должен крупные суммы денег, меня бросает в жар, и тогда я готова продать все, что у меня есть, чтобы только дать ему денег, чтобы выручить его, чтобы позволить ему жить спокойно. Интересно, Альмира тоже способна на такое или же она любит Тимура до тех пор, пока он дает ей деньги? Знает ли она о том, что его жизнь на волоске, что, помимо того, что он занял крупную сумму, чтобы расплатиться с Сережей (это те деньги, которые у него украли), ему пришлось брать в долг на операцию, лечение и восстановление здоровья их ребенка, да еще и содержание семьи. Альмира всегда хорошо одета, вся в золоте, да и шубы у нее дорогие – словом, не выглядит она женой человека, задолжавшего астрономическую сумму. Быть может, она действительно ничего не знает? Тимур бережет ее? А меня почему не бережет? Доверяет? Считает самым близким человеком? Или просто знает, что от меня трудно скрыть такой большой долг, тем более что большую часть денег он должен все-таки Сереже. Как бы там ни было, но иногда я даже завидую Альмире, она хотя бы спит спокойно, да и кошмары ее не мучают, как меня – иногда я вижу собственными глазами, как моего любимого закатывают в асфальт.

Я встаю и иду на кухню готовить завтрак для Тимура. Сначала он выпивает чашку кофе, потом мы с ним о чем-то говорим, строим планы на будущее (на самое ближайшее будущее, планируем следующую встречу), потом я ставлю перед ним тарелку с его любимым белым, чуть подогретым хлебом, и он долго, с удовольствием намазывает его маслом. В любое время года на столе спелые помидоры, нарезанные, посыпанные солью и черным перцем. Маслины. Еще – его любимый клубничный или черничный джем. Чтобы так не спеша, с удовольствием позавтракать, мы поднимаемся чуть свет. Но это все же лучше, чем вскакивать за пять минут до выхода из дома, комкать утренние тихие часы, которые мы можем провести вместе, осознанно, а не сонно прижавшись друг к другу в постели. И мы оба понимаем это.

Альмира думает, что Тимур в разъездах, что он на работе и проводит ночи в гостиницах, а завтракает в гостиничном ресторане кофе и вареным яйцом. Разве может она предположить, что у него есть любовница, тем более я. Ей кажется, мы подруги, хотя и видимся редко. Она уверена, что нас с Сережей связывает не одиночество и иллюзия семейной жизни, а настоящая страсть. Быть может, она судит по себе? Каждый человек судит по себе. Это психология. И всегда примеривает чужую жизнь на себя. Как рубашку.

Круг знакомых Тимура и Альмиры вполне достойный. Несколько супружеских пар, где мужья связаны бизнесом. Серьезные семейные люди. И только одна пара выделяется на этом фоне. Семья Садовниковых. Марк и Маргарита. Очень красивая пара. Особенно Марк. Роскошный брюнет с ярко-голубыми глазами. В такого невозможно не влюбиться, и я бы, может, и влюбилась, если бы, во-первых, не полюбила Тимура, а во-вторых, не была знакома с Маргаритой – женой Марка. Невозможно любить мужчину, видя, как он сохнет по своей жене, какими глазами он на нее смотрит – любит, просто сходит с ума по ней и сторожит, как цепной пес. Говорят, он не выпускает ее из дома. Но это неправда. Это сплетни. Люди злы и завистливы, особенно когда видят такую любовь. Надо побыть недолго в обществе Маргариты, внимательно рассмотреть ее, понаблюдать за ней, чтобы понять, что она совершенно счастлива и что ее муж – далеко не цербер. А еще, наперекор общественному мнению, Маргарита – существо свободолюбивое, это я поняла, когда однажды присутствовала при одном общем разговоре. Это было на дне рождения Альмиры. Небольшая компания, где все друг друга не только знают, но и любят, уважают. Альмира приготовила манты, на столе было много салатов, закусок, Маргарита привезла из дома пирог с капустой. Все было так славно, по-семейному. Мне даже на какое-то мгновение стало стыдно, что мы с Тимуром в этом обществе как изгои, да только этого никто не знает. Мы – воры, преступники, обманщики, прелюбодеи. Речь пошла как раз о свободе перемещения в пространстве, о браке и о том, как эти понятия связаны. Рита спокойно заметила, что брак – это не тюрьма и что даже в браке каждый человек должен чувствовать себя свободным. Альмира спросила, имеет ли она в виду личное пространство, на что Рита ответила, что личное пространство – не обсуждается, это непременно, и что она имеет в виду именно перемещение в пространстве. Что хорошо путешествовать вдвоем, но если один супруг или супруга занят(а), то другой имеет право куда-то поехать по своим делам. И я поняла тогда, что эта тема больная для самой Риты и что она это право поехать куда-то одна долго отвоевывала у своего строгого мужа. Потом за столом говорили еще много о чем, но я пыталась услышать лишь то, что говорят Марк и Рита. И из слов Марка (он говорил мало, все больше слушал да отлучался, чтобы отвечать на бесконечные телефонные звонки) стало понятно, что, работая следователем прокуратуры, он повсюду видит одних преступников. И что это у него как болезнь. Но я его почему-то не осудила. Напротив, я представила себе, что сама с утра до ночи занимаюсь этой грязной и трудной работой – очищаю город от убийц и насильников. Конечно, это не может не оставить свой след на психике человека. А если он так любит свою жену и дочь (с трудом запомнила имя этой красивой девочки – Фабиола), то не может не переживать за них.

Рита. Если бы я завидовала ей по-черному, то сказала бы: она хорошо устроилась. Пишет картины и продает их за десятки тысяч евро. И все это – не выходя из дома. В тепле, так сказать, и уюте. Мажет себе кисточкой и, помимо того что получает от самого процесса творческое удовольствие, так еще и денежки.

Но моя зависть – белая. Я рада, что хотя бы у нее все сложилось. И творческая работа, и материальная независимость от мужа, и красавец-муж, который так ее любит.

Альмира злится, ведь несмотря на то, что она считается приятельницей Риты, купить ее работу она не может – кишка тонка. Быть может, Рита и подарила бы ей что-нибудь из своих работ, но на это требуется желание, а его пока нет. Вот мой Сережа – он совершенно равнодушен к искусству, и если в моей квартире висят картины, то выбраны и куплены они исключительно мной. Конечно, много постеров – я не могу потратить крупные суммы на подлинники. Разве что потихоньку скупать работы местных художников в надежде, что они когда-нибудь станут известными и будут стоить огромных денег. В нашем городе только один художник будет стоить дорого, он и сейчас стоит дорого – это Рита Орлова. Но мне ее работы не потянуть. Если же представить, что я прошу, скажем, пятьдесят тысяч евро на какой-нибудь натюрморт с грушами кисти Риты Орловой, не думаю, что Сережа мне откажет, но не поймет, удивится, решит, будто я его обманываю. А если даже я и куплю ее работу, то Сережа будет всякий раз, проходя мимо картины, спрашивать: «И вот эти груши стоят пятьдесят кусков?» Искусство – это не для нас. Да и я лучше повешу на стену копию Ритиной работы, постер в красивой раме под стеклом, а пятьдесят тысяч потрачу на что-нибудь другое, а еще лучше – спрячу, уволоку в свою норку. Мало ли что может случиться в моей жизни. Или же дам Тимуру – пусть погасит часть своих долгов.

6. Валентина

– Мне надо исчезнуть, – говорит Тимур, и сердце мое сжимается от страха. Я уже понимаю, о чем он хочет мне сказать. Дела совсем плохи.

– Надолго? – Я наливаю ему кофе и пододвигаю сахарницу. Глаза мои наполняются слезами, словно они все поняли раньше меня и заплакали.

– Может, навсегда. Альмире скажу все как есть. Сколько можно делать вид, что все хорошо? У нее все есть, и деньги тоже. В крайнем случае ей всегда помогут родители. У ее отца много денег.

Я не могла его спросить: что же это ты до сих пор не обратился к тестю, не попросил денег? И вообще, это как бы не мое дело, а их – семейное. Альмира – это семья, я – любовь.

– Как «навсегда»?

Мне хочется крикнуть: я как же я? Как же мы с тобой? Как я буду без тебя? Но вместо этого ртом хватаю воздух, мне дурно, кружится голова.

– Когда ты собираешься «исчезнуть»? – Я с трудом разжимаю челюсти. Мне трудно дышать.

– На днях. У меня остался месяц. Но за этот месяц ничего не изменится. Ничего. И деньги на голову не упадут. За этот месяц мне надо уладить все свои дела, объясниться с Альмирой. Я даже не буду возражать, если она выйдет замуж за Рената, моего брата. Он давно любит ее.

Я отреагировала на это странно: волосы на моей голове зашевелились, словно черви. Как у него все просто. Передать свою жену, как эстафету, брату – вот, мол, тебе моя жена, живите, плодитесь. Чтобы она осталась в семье и чтобы брат получил то, что хотел. Значит, и Альмира тоже для него – вещь? Как я для Сережи?

– Я могу продать дачу, она стоит два миллиона. Только никуда не уезжай. Или поедем куда-нибудь вместе, чтобы ты оторвался наконец от Альмиры, от своей семьи. Ты ведь любишь меня? Еще у меня есть драгоценности. Две машины.

– Не забывай, у тебя есть Сергей. Ты не сможешь ничего продать без его ведома.

– Я что-нибудь придумаю.

Тимур ушел, поцеловав меня на прощанье, и я представила себе, что он уходит от меня навсегда, что я никогда его не увижу. И мне стало так больно, так мучительно больно, что я сползла по стеночке вниз, на пол, легла на ковер и чуть не умерла от горя.

Сережа, вернувшись из Лондона, нашел меня совершенно больной, бесчувственной.

– Зая, я так соскучился по тебе, – сказал он, зарываясь лицом в свитер, который я не снимала с тех самых пор, как Тимур ушел, с тех пор, как меня не покидало чувство холода. Я лежала на диване, кутаясь в толстый плед, и никак не могла согреться. По телевизору показывали тяжелую любовную драму, и я, переживая за героев, которые напоминали мне нас с Тимуром, обливалась слезами. – Я люблю тебя, слышишь?

Но я не слышала его. Хотя таких слов он не произносил еще ни разу. Думаю, он просто пожалел меня. Он забрался ко мне под плед, обнял меня и принялся целовать мою шею, щеки, глаза. Это было так на него не похоже. Словно это вернулся Тимур, а не Сережа. Они как бы поменялись местами: Тимур ушел, как всегда уходил (уезжал, улетал) Сережа, а Сережа был со мной, он обнимал меня, как Тимур.

Разве могла я тогда подумать о том, что Сережа прощался со мной. Что он, сам того не осознавая, предчувствовал свою смерть, свой неожиданный уход. Молодой, красивый, сильный, щедрый, умный, жестокий, тихий, скромный авантюрист Сережа Минкин был подстрелен опытным и хитрым охотником, возможно, его должником, или, наоборот, это Сережа задолжал ему, охотнику, на порядок больше, чем ему самому и остальным задолжал Тимур. Из-за денег, я была уверена, только из-за денег убили человека, который при правильной расстановке сил и времени мог бы расплатиться и тем самым сохранить себе жизнь.

Уже на кладбище, закутанная во все черное (как недавно в теплый плед), я вдруг с ужасом начала вспоминать, сколько же молитв, сочиненных моими воспаленными мозгами, содержали в себе слова: «Господи, ну придумай же что-нибудь, чтобы я могла помочь Тимуру, чтобы он остался в городе, со мной». И теперь, глядя на то, как гроб с Сережей опускают в землю, я вдруг поняла, что своей смертью Минкин простил долг Тимуру. Больше того, теперь я могла, ни у кого не спрашивая, продать загородный дом на Волге, чтобы помочь Тимуру расплатиться с остальными долгами. Получалось, что Господь услышал мои молитвы, но рассудил по-своему, очень страшным образом.

Тимур появился на кладбище неожиданно. Словно и не было тех страхов, которые толкали его в спину и шипели: уезжай немедленно. Он был один, без Альмиры. Снова пожалел или просто не взял?

Подошел ко мне, взял за руку и стал говорить какие-то слова, смысл которых до меня не доходил. Я же, чувствуя его рядом с собой, стала оживать и, вместо того чтобы рыдать и бросаться на гроб Сережи, упивалась своим близким счастьем. Скоро, совсем скоро мы с ним все решим. Я продам все, что смогу, и мы с ним уедем. Вдвоем. Альмиру он оставит брату, и душа его наконец успокоится.

Я уже видела нас в аэропорту, том самом, по глянцевому полу которого ступал своей дорогой обувью Сережа Минкин, приближаясь к трапу, чтобы потом, приземлившись уже в Хитроу, быть застреленным в упор. Насколько же непредсказуема жизнь, и кто бы мог подумать, что так все сложится.

Я даже видела себя уже сидящей возле иллюминатора, рядом с Тимуром (моя рука в его руке), и разглядывающей пухлые белые облака, проплывающие под нами. Вот стюардесса несет нам бутылку шампанского, которое мы распиваем вдвоем, закусывая горьким шоколадом: за нас двоих, за нашу любовь, за наших будущих детей.

– Валя, прими мои соболезнования. Если бы ты только знала, какая ты сегодня красивая. В этом платье. Держись, я приеду к тебе сегодня вечером. Поздно. Мне правда жаль Серегу, но он всегда ходил по самому краю, и все, кто его знал, только об этом и говорят.

– Тимур, ты любишь меня? – прошептала я, глотая слезы.

– Да, я очень люблю тебя. Я приеду к тебе сегодня, говорю же. Но потом меня не будет неделю. У меня дела. Возможно, я смогу заработать. Один проект. Беспроигрышный.

Я не могла ему сказать, что у него все равно ничего не получится. Уж если не получилось за целую жизнь, то почему получится сейчас? Так не бывает. Если у человека нет коммерческой жилки, то и нечего ему лезть в бизнес и тем более вкладывать чужие деньги в свои идеи, которые в конечном счете оказываются нежизнеспособными. Не могла и не сказала.

– Тебе тоже надо побыть одной, прийти в себя.

Что он такое говорит? Как можно прийти в себя, когда его нет рядом?

Решение пришло само. Неизвестно откуда. Вернее, это было следствием долгих размышлений, направленных на одно: спасение Тимура. Дача. Мой загородный дом. Теперь, когда Сережи не было и меня никто не мог бы остановить в моем решении, мне захотелось сперва осмотреть мою собственность, перед тем как выставить ее на продажу. Поэтому сразу после поминок, которые я устроила в офисе компании, которой руководил Сережа, я, чтобы не оставаться одной дома, поехала в Пристанное.

Было прохладно, моросил мелкий и теплый весенний дождик. Когда я въехала в поселок, совсем стемнело. Конечно, мне было бы куда легче, если бы со мной был Тимур. Но пока что он официально принадлежал Альмире, а потому я должна была набраться сил и терпения и ждать, ждать, когда же он придет ко мне навсегда.

Дом, который Сережа купил мне, строил для себя известный в городе человек, но так случилось, что в жизни его произошли изменения, он развелся с женой и эмигрировал в Израиль. Жена продала мне дом (понятное дело, за все платил Минкин) за полтора миллиона долларов. Деньги не такие уж и большие, особенно если учесть размер дома и прилегающего к нему участка. Вот только обжить его, привести в порядок я так и не успела. Мы с Сережей не успели. Получалось, что мы просто вложили деньги. И теперь эти самые деньги мне надо было получить назад. Хорошо бы с прибылью. Но для этого мне хотелось еще раз взглянуть на дом, вернее, попытаться взглянуть на него глазами потенциального покупателя.

Приехав в Пристанное, я, как мне думалось, убивала сразу двух зайцев. Во-первых, я сбежала от надвигавшихся на меня послепохоронных ужасов, во-вторых, на самом деле хотела осмотреть дом, отвлечься, помечтать о новой жизни.

Вспоминала ли я Сережу? Честно скажу: я старалась вообще о нем не думать. Его уже не было, не было! А я оставалась для того, чтобы продолжать жить. Но если с Сережей я не была по-настоящему счастлива, то с Тимуром, как мне тогда казалось, я обрету не только женское счастье, но и материнское. Вероятно, к тому времени во мне начал просыпаться материнский инстинкт, и я страстно захотела иметь ребенка от Тимура. Сейчас, когда Сережи не стало, я оказалась свободна и в этом выборе, и не было никого, кто мог бы мне это запретить.

Мне не было страшно, когда я входила в дом. Темный, застывший после зимы и холодов. Включая свет по мере своих передвижений по дому, я словно открывала его для себя – комнату за комнатой. И мне казалось, что он олицетворяет собой мою новую жизнь – с чистого листа. Дом, надо сказать, был в идеальном состоянии, за исключением большой гостиной, в которой, как выяснилось, Сережа все-таки бывал. Об этом говорили и пустые бутылки из-под виски и джина, разбросанные по комнате, и куча золы в камине, и переполненные большие хрустальные пепельницы, и смятые подушки, раскиданные по толстому ковру возле камина. Но самым ужасным был запах. Запах неприбранности, беспорядка и какого-то отчаяния. То, что Сережа здесь бывал один, без женщин, не вызывало сомнений. Я чувствовала это. К тому же, помимо пустых бутылок, не было ничего, что свидетельствовало бы об обратном: ни одного следа, оставленного женщиной. При Сережиной щедрости не обошлось бы без винограда, шоколада. Однако, кроме, повторяюсь, переполненных пепельниц и пустых бутылок, не было ни одной завалящей скелетообразной подсохшей виноградной кисточки, ни обертки от конфет или коробки от шоколада. Как не было ни одного фужера, что свидетельствовало о том, что Сережа пил прямо из горлышка и в глубоком одиночестве. Все здесь было пропитано грустью и какой-то безысходностью.

Я засучила рукава и принялась вычищать золу из камина, выносить бутылки, окурки. Принесла из сарая сухие поленья, развела огонь, села в глубокое кресло, обложившись подушками. Не знаю, сколько я так просидела, пока на глаза мне не попалась тоненькая зеленая папка. Она лежала на каминной полке рядом с тусклым бронзовым подсвечником. Какие-то документы. Как странно. В пустом, нежилом доме. Я взяла папку и вернулась в кресло, уютно устроилась и решила для себя, что мне повезло, раз я нашла здесь нечто такое, что поможет мне еще больше отвлечься от надвигающихся на меня кошмаров. Конечно, я не могла вот так вот – раз, и выбросить из головы смерть человека, с которым прожила несколько лет.

Я открыла папку и была страшно удивлена, увидев в ней фотографию Тимура. Первая мысль была ужасна, отвратительна. Я подумала вдруг, что этот снимок Сережа приготовил для киллера. А почему бы и нет? Все знали, что Тимур ему задолжал, как знали и то, что у Сережи взрывной, жесткий характер. Ну не от большой же любви Сережа держал у себя эту фотографию! Но потом, когда под пачкой документов я обнаружила еще целую пачку снимков, вот тогда уже вся Сережина жизнь, особенно последних месяцев, предстала передо мной во всех отвратительных и унизительных для меня подробностях.

Нас с Тимуром, что называется, пасли и снимали. Снимки, как я поняла, представляли собой раскадровку видеофильмов, где главными героями были мы. То есть наши свидания, проходившие в моей квартире, были записаны на видеопленку и представлены на обозрение Сереже.

Трудно объяснить себе то, что я испытала, увидев все это. Это был даже не стыд, а какое-то сильное чувство, которое испытывает человек, униженный предельно. Наши интимные, любовные сцены, где все дышало трогательностью и нежностью, было представлено Сереже как пошлый порнофильм. Получалось, что он знал о нашей любви, о наших свиданиях и здесь долгими одинокими вечерами готовил план мести или разоблачения. Вероятно, искал способ, как унизить или уничтожить нас двоих. Возможно даже, все так и было, и только смерть помешала осуществиться его планам.

И как не увязывалось это с нашими последними часами, проведенными вместе, когда он баюкал меня, раздавленную обещанием Тимура исчезнуть из города, изнемогавшую от любви к Тимуру, баюкал и обнимал, целовал, называл «заей» и говорил о своей любви. Хотел ли он тогда моей смерти? Или (что сейчас казалось верхом благородства) он простил меня и всю свою боль и обиду направил на Тимура? Неужели, узнав о нашей связи, он стал больше дорожить мной? Неужели для того, чтобы мужчина полюбил по-настоящему, ему надо распалить себя ревностью?

Я просмотрела документы. Да, как я и предполагала, это были отчеты частного детектива о проделанной работе. Он описывал в хронологическом порядке наши встречи с Тимуром – время, адреса, прикладывая к этому материалу еще и снимки. Можно было себе представить, как страдал Сережа. Какой тварью считал меня.

Получалось, что я должна была сейчас ноги целовать тому, кто его убил. Кто знает, может, я этому человеку была обязана жизнью? Или двумя жизнями – моей и Тимура?

А что… Нет, этого не может быть. А что, если это Тимур его убил? У него, во всяком случае, уж точно был прямой мотив.

Я разволновалась. Отправилась на кухню на поиски бутылки спиртного. Меня всю колотило от сознания того, что я избежала смерти. Иначе сегодня хоронили бы меня (или Тимура).

По дороге в кухню я услышала странные звуки. Вернее, вовсе и не странные, если бы я точно знала, что в доме кто-то есть. Но в доме никого не должно было быть. И дверь я за собой запирала, это точно. Крысы? Мыши?

Нет, это были шаги. Точнее, звук убегающих ног. Босых ног. И еще мне показалось, что кто-то дышит у меня за спиной.

Призраки? Точнее, призрак. Сережи? Он умер, а его душа будет метаться среди людей до тех пор, пока не поднимется к небесам.

– Сережа? – позвала я так, словно он мог быть где-то совсем рядом. – Сережа! Где у нас виски? Водка?

Я обманывала себя и того, кто находился в доме. Призрака ли, крысу ли. Пусть они знают, что я дома не одна, что мы здесь с Сережей.

– Ау! Сережа, где ты?

Словно я не знала, что его тело опустили сегодня в землю. Зарыли, как зарывают всех, у кого перестает биться сердце.

Я все-таки вошла в кухню, она была ярко освещена. В ней стоял всего лишь один стол, на котором возвышалась коробка, а в коробке я нашла то, что искала. Джентльменский набор – виски, сигареты «Мальборо», галеты, бутылка виноградного сока.

Как будто бы кто-то позаботился обо мне и привез все это заранее, зная, что я сюда приеду. На самом деле все это осталось от грустных Сережиных посиделок. Он привозил это сюда для себя, чтобы насладиться в одиночестве своей печалью, чтобы поплакать здесь без свидетелей и пожаловаться самому себе на меня, редкую сучку, на мою черную неблагодарность. А еще чтобы помечтать о своей мести.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь. У меня от страха подкосились ноги. И зачем я только сюда приехала?

7. Валентина

Поздно ночью, когда я, трясясь от страха, попыталась уснуть, устроившись в кресле, позвонил Тимур. Я представила себе, как он, стараясь не разбудить спящую Альмиру, вылез из постели и ушел в дальнюю спальню, чтобы поговорить со мной по телефону.

– Валя, милая. Как ты там?

– Мне страшно, Тимур. Кажется, по дому кто-то ходит. Кто-то топает.

– Это нервы. Как бы я хотел оказаться там, рядом с тобой.

– Скажи, Тимур, когда все это кончится? Когда ты перестанешь прятаться от Альмиры, скрывать наши отношения? Теперь, когда нет Сережи и мы можем быть вместе, что тебя останавливает?

– Я должен подготовить ее. И еще. Может быть, я должен ее спровоцировать, не знаю, как тебе сказать. Мой брат влюблен в нее, и я хочу этим воспользоваться, понимаешь?

Я понимала. Он хотел, чтобы в их разводе виновной себя чувствовала Альмира. Неужели он хочет спровоцировать ее на связь с Ренатом? И зачем ему это? Можно же просто сказать ей, что он любит другую, что он уходит от нее. И тогда Альмира как бы автоматически перейдет к Ренату. Зачем все усложнять?

– Мне кажется, ты любишь свою жену, – зачем-то сказала я. – Ты бережешь ее, ничего не рассказываешь о своих проблемах, о том, что ты был на волоске. А я вся измучилась. Иногда мне кажется, что нервы мои истончились, что я на пределе. Почему ты не жалеешь меня? Не любишь? Скажи, Тимур, ты совсем не любишь меня?

– Когда-нибудь ты вспомнишь эти слова, и тебе станет стыдно, – вздохнул Тимур, и мне так захотелось его увидеть, обнять, взглянуть ему в глаза, замереть в его объятиях.

– Возможно, мне и станет стыдно, но пока что мне очень одиноко, и я чувствую себя совершенно брошенной.

– Я же тебе позвонил, я же с тобой.

– Тимур, сколько тебе нужно денег?

– Два миллиона, – сказал он тихо, явно стыдясь своего долга.

Где-то так я и предполагала. Хотя и надеялась, что хотя бы полтора.

– Я продам дом, я говорила. Вот только приведу его в порядок, почищу. Ой, Тимур! Я забыла сказать самое главное. Надо же! Оказывается, Сергей все про нас знал. Я нашла тут папку – отчеты частного детектива. За нами следили. Здесь такие жуткие фотографии, где мы вместе. Представляешь, что он испытывал, когда просматривал все это?!

Тимур молчал.

– Алло?! Ты слышишь меня?!

– Слышу.

– Ты знал об этом?

– Как я мог знать, что ты такое говоришь?! – вдруг взорвался он. – Ты думаешь, что я был в курсе и продолжал приходить к тебе? Ты в своем уме?

Мне даже нравилось, что он на меня кричит. Он своим криком, своим голосом разгонял всех призраков в доме.

– Ладно, успокойся. Главное то, что он так и не успел ничего предпринять.

– А что он должен был предпринять?

– Уж во всяком случае, разобраться со мной. Лишить меня всего.

– А со мной? – Я едва слышала его.

– Думаю, что и с тобой у него был бы разговор.

– Разговор?! Да ты, оказывается, совершенно не знала своего Минкина.

– Тимур, ты говоришь со мной таким тоном, словно я в чем-то провинилась.

– Нет, просто я подумал, что мы ходили с тобой по лезвию, ты не находишь?

– Нахожу, конечно. Просто я еще не осознала до конца, что могло произойти через некоторое время.

– Я не могу больше говорить.

– Тимур, я подготовлю дом, а ты найди покупателя, слышишь?

– В крайнем случае я возьму кредит под твой дом, вернее, ты возьмешь кредит, и я расплачусь. Потом мы поженимся и уедем, все. Целую.

Наконец-то я услышала от него то, что хотела услышать. Поженимся и уедем. Мы будем вместе, и нам никто не сможет помешать – вот что это значило для меня. И что теперь никогда в жизни Альмира не станет варить ему кофе по утрам или гладить рубашки, что теперь он не сможет обнять ее ночью, пусть даже и по семейной привычке. Он исчезнет из ее жизни навсегда, и его место займет его более молодой и не менее красивый брат – Ренат.

Рассвело, а я продолжаю сидеть и смотреть в окно, словно ожидая, что с минуты на минуту к воротам дома подъедет машина Тимура. В голове прокручиваю в который раз наш разговор. Мне кажется, он что-то недоговаривает. Тимур. «Думаю, что и с тобой у него был бы разговор». – «Разговор?! Да ты, оказывается, совершенно не знала своего Минкина». Что он этим хотел сказать? Что Сережа не церемонился бы с Тимуром и что его люди… Какой приказ Сережа мог бы отдать своим людям-костоломам, наемным убийцам?

Я холодею, представляя себе, как телохранители Сережи останавливаются рядом с Тимуром, как запихивают его в машину и везут куда-нибудь подальше от города, на пустырь, и там сначала избивают его, а потом убивают. Выстрелом в висок. Один выстрел. Потом еще один – контрольный. И что меняется в этом мире? Да мало что. Сережа по-прежнему делает вид, будто ничего не происходит, что у нас с ним все хорошо. Альмира будет искать своего мужа, а когда найдут его тело, похоронят, и его родной брат Ренат станет утешать молодую вдову – зацелует до потери сознания, до розовых, саднящих кровавых ссадин на губах и подбородке. И только я буду знать, кто убил Тимура. Буду ли я продолжать делать вид, что люблю Сережу, что у нас – семья? Найду ли в себе силы все изменить в своей жизни, отказаться от всех тех благ, которые дал мне Сережа: от комфортной теплой квартиры, красивой одежды, вкусной еды и счета в банке? И понимаю, что нет, не найду в себе сил. Я слишком боюсь нищеты и болезней, я постараюсь убедить себя в том, что у нас с Тимуром была просто интрижка, и эту же мысль постараюсь внушить Сереже. А еще лучше – забыть об этом и никогда не вспоминать.

И это любовь? Разве можно после всех этих признаний сказать себе, что я люблю Тимура? Или же после его смерти в моем сердце не останется и следа?

Я выпутываюсь из пледа, встаю и потягиваюсь всем телом – ночь, проведенная в кресле, дает о себе знать. У меня затекли и словно одеревенели все мышцы.

Я бреду в ванную и включаю бойлер, чтобы согреть воды для душа. Потом – на кухню, мне просто необходимо сварить себе кофе. Сейчас, в рассветные розовые часы, мысль о том, что в доме водятся призраки, кажется мне смешной. Может, это и был призрак, но призрак Сергея, а я не должна его бояться. Призраки не стреляют. Они способны лишь напугать.

Кофе горячий, огненный, мне кажется, он смешивается с моей кровью и бурлит по жилам, взбадривая меня, вливая в меня жизнь, бодрость. Кофе и галеты – прекрасный завтрак. Потом – в ванную. Стою под горячим душем и радуюсь. Распускаюсь, как цветок. Все, вот теперь я готова начать новую жизнь…

Привожу себя в порядок, смотрюсь в зеркало. Щеки порозовели. От горячей воды или от стыда?

Выхожу на крыльцо. Сад клубится в белом рассветном тумане. Воздух сладкий, напоенный запахами распускающихся деревьев, травы, пробивающейся сквозь слой влажной земли. Мне надо действовать. Найти в деревне женщину, которая приведет в порядок дом – помоет полы, вытрет пыль.

Выхожу на улицу и вижу – напротив ворот, на другой стороне дороги сидит на скамейке молодая девушка с дорожной сумкой. Курит. И вид у нее какой-то задумчивый. Подхожу.

– Привет.

– Привет. – Она словно просыпается. Смотрит на меня с любопытством.

– Ты чего здесь делаешь в такую рань?

– Да за мной должны были приехать и не приехали. Теперь жду звонка.

Я ничего не поняла. Да мне это и не надо.

– У тебя время есть?

– Думаю, целый вагон. А что?

– Заработать хочешь?

По виду она студентка. Скорее всего, ей негде жить. Может, сторожила дачу.

– Студентка?

– Нет. Просто моя машина сломалась, и я теперь завишу от одного своего приятеля.

Ого, да у нее своя машина! Может, и не согласится мыть полы в чужом доме. Хотя вид у нее непрезентабельный. Никакой. Она бледна, невзрачна. Одета в джинсу и какую-то стремную куртешку.

– Я дом продаю, – говорю как бы небрежно, словно только тем и занимаюсь, что каждый день продаю свои дома стоимостью в два миллиона долларов. – Но перед этим хотелось бы привести его в порядок. Там пыль. Надо все перемыть. Я хорошо заплачу.

– Сколько? – В глазах появился интерес.

– Сто долларов.

– Идет.

– Вот и отлично. Ты завтракала?

Оказалось, что не завтракала.

– Тогда ты иди в дом, а я пока схожу в магазин, куплю что-нибудь, а то у меня, кроме кофе и виски, ничего нет.

– Сигареты купите.

Я проводила ее взглядом и отправилась в магазин. Купила еще кофе, сахару, бисквитов, сыру, ветчины. Еще – моющие средства, тряпки для уборки, щетки, резиновые перчатки. Уже вышла из магазина и вспомнила про сигареты. Вернулась, купила «Мальборо» и зажигалку.

По дороге домой позвонила Тимуру.

– Думаю, ты уже можешь дать объявление в Интернет. Или в газету. Дай мой телефон. Господи, неужели скоро все это закончится?! Тимур, ты слышишь меня? – Я была чрезвычайно возбуждена, словно до меня только что начало доходить, что я действительно имею право на продажу дома.

Он сказал, что он очень занят, и отключил телефон.

8. Маргарита

Иногда я чувствую себя неловко перед Марком, когда знаю, чувствую, что кто-то хочет со мной познакомиться. Вот и этот Дворкин. Я не отрицаю, он может увлечься моим творчеством, но не думаю, что он попросил Егора, этого мальчика, чтобы тот устроил нашу встречу исключительно из-за моих картин. В идеале мне хотелось бы, чтобы мужчины понимали: у меня есть муж, которого я люблю, и оставили бы меня в покое. То есть мне надо бы научиться держать дистанцию, чтобы не причинять Марку боль. Но мне не всегда это удается.

Что я думаю о визите Егора? Я верю ему. Он не мог придумать эту историю. Как не мог придумать и истинную причину своего прихода – его попросил об этом начальник. Все сложилось таким образом, что он, мучимый тем, что произошло с ним утром, в конечном итоге оказался в нашем доме. В доме следователя прокуратуры. Это ли не ирония судьбы?

Мне кажется, Егор был удивлен, когда я попросилась с ними в гараж. Почему мужчины считают, что женщина не может принимать участие в общественной жизни? Что удел женщины – сидеть дома и вязать носки да варить суп? Мне даже показалось, он был как будто бы разочарован, когда я села в машину и поехала с ними.

Но мне нет дела до Егора. Вернее, до его мнения.

Однако самое удивительное произошло как раз в гараже. Марк открыл машину и сказал, что никаких трупов нет. На Егора было жалко смотреть, с одной стороны. С другой – он с трудом скрывал свою радость. Нет человека, вернее, трупа – нет проблем.

– Машину возьмем на экспертизу, – сказал Марк. А как же иначе? Если Егор ничего не придумал, то в гараже было совершено двойное убийство. Или самоубийство. Очень интересное дело.

Егор сразу же раскис. Ему меньше всего хотелось, чтобы его машину исследовали на предмет обнаружения следов трупов.

Марк позвонил Локоткову, попросил прислать экспертов. Я знала, что он думал о Тимуре.

Тимур Атаев – наш знакомый. Бизнесмен. Женат на Альмире. Альмира – настоящая восточная красавица. Черные густые блестящие волосы, волнистые, если их распустить, они достанут до бедер. Кожа белая, нежная. Губы ярко-красные, а глаза – синие. Спокойна, умна. Ее задумчивый взгляд выдает наличие двойной жизни. Но это мое личное мнение, вернее, предположение. Марк говорит, будто у нее роман с братом Тимура – Ренатом. Тимур не может не видеть, как они смотрят друг на друга, но и сделать тоже ничего не может – за взгляды не наказывают. Тимур значительно старше Альмиры – лет на десять. У них дочка Карина, точная копия папы.

Как Марк и предполагал, Альмира позвонила мне. Говорила взволнованным голосом, чувствовалось, что она не в себе.

– Рита, это я, Альмира. Тимур пропал. Я понимаю, Марк занят, у него много важных дел, но Тимур не мог мне не позвонить. Он ушел из дома вчера, и больше я его не видела. Его телефон не отвечает. Я не знаю, что думать. В милицию обращаться? Но они же не примут у меня заявления. Вроде как рано. Надо, чтобы прошло три дня. Но Марк хорошо знает Тимура, мой муж очень обязательный человек, и если его до сих пор нет дома, значит, с ним что-то случилось. Рита, ты слышишь меня?

У меня на языке вертелось: во что был одет твой муж? Но я не спросила. Решила не травмировать ее раньше времени. Вдруг труп мужчины, обнаруженный Егором, вовсе и не Тимур.

– Я слышу, Аля, слышу. Ты не переживай. Может, он с друзьями где?

– Вот и ты туда же. Все мои родственники твердят одно и то же – с друзьями. На охоте. На рыбалке. Чушь какая-то! У Тимура нет таких друзей, ради которых он мог бы бросить свою семью, Карину. В любом случае он бы позвонил дочери и пожелал бы ей спокойной ночи. Это ритуал такой. Понимаешь? Рита, прошу тебя, поговори с Марком, пусть он подключит свои каналы. Может, кто знает или слышал что о Тимуре? Ну не мог же он сквозь землю провалиться!!!

Еще я хотела у нее спросить: не знает ли она женщину, которая ходит в розовом коротком плаще и кремовых туфлях на каблуках? Если бы Альмира не была моей приятельницей, то непременно спросила бы. Не по телефону, конечно.

А вообще, если честно, страшно. Ей было страшно, и этот ее страх передался мне, когда я представила себе, что это мой Марк пропал и не звонит мне со вчерашнего дня. Да, несомненно, будь у меня приятельница, у которой в мужьях следователь прокуратуры, то я тоже звонила бы ей, пытала, расспрашивала, и мне было бы не до сантиментов. Я бы и ночью звонила бы – подняла с постели, забила бы тревогу. Это нормально. Вот и Альмира тоже сходит с ума – пропал муж. Причем муж, с которым она чувствует себя как за каменной стеной. Избитый фразеологизм, но какой точный. Альмира защищена, хорошо защищена от многих проблем, в которых бьются, как в сетях, многие женщины. Она не одинока, не бедна, о ней заботятся, содержат. Ее нарядам, шубам и драгоценностям могла бы позавидовать любая, даже очень богатая женщина. Марк как-то сказал мне, что у Тимура большие финансовые проблемы, и я подумала еще тогда, что это немудрено, ведь он так щедро тратится на свою жену, семью. Была и еще одна мысль, но она родилась и умерла сразу же. И вот теперь, когда обнаружили труп мужчины, возможно, Тимура, причем рядом с трупом был труп молодой женщины в розовом плаще, я снова вернулась к своей давней мысли: уж не откупается ли Тимур деньгами от Альмиры? Может, делает все возможное, чтобы жена чувствовала себя единственной, любимой женщиной, хотя на самом деле у него есть другая – любовница или (кто знает?) вторая жена?

Мы попрощались с Егором, взяв с него обещание не покидать город, и поехали домой. Уже по дороге Марку позвонили из прокуратуры и сказали, что за городом, неподалеку от автозаправочной станции, обнаружены два трупа: мужской и женский. Судя по документам, которые находились при трупах, мужчину зовут Тимур Ренатович Атаев, женщину – Валентина Николаевна Неустроева.

Когда погибают друзья, Марк чувствует себя обязанным браться за эти дела. Он идет к начальству и добивается того, чтобы дело, которое вел, скажем, другой следователь, передали ему. И его начальство всегда идет ему навстречу, поскольку понимает: Марк сделает все возможное и невозможное, чтобы найти виновного. Хотя Тимур и не был его другом, скорее просто приятелем, с которым они время от времени встречались. Я долгое время не могла добиться, что вообще связывало моего мужа, следователя прокуратуры, с этим, в общем-то, непонятным человеком. Я, к примеру, не знала, чем конкретно он занимается, откуда у него деньги. Мне нравилась Альмира, мы с Марком с удовольствием бывали у них, но все равно Альмира – не Мира (Мира – моя самая близкая подруга), мы никогда не вели с ней задушевных разговоров, не делились ничем сокровенным. Я никогда ее в отличие от Миры не посвящала в дела Марка, которому всегда, если дело бывало трудным, помогала. Альмира была просто чудесной, гостеприимной женщиной, с которой мне было приятно и комфортно – не больше. Думаю, что и у Марка с Тимуром были теплые приятельские отношения, не более. Но что поначалу связало не очень-то общительного Марка с Тимуром, я так и не узнала. Хотя, бывает, дружеские отношения закладываются исключительно на симпатии. Возможно, так случилось и с Марком.

Но вот теперь, когда Тимура убили, все эти вопросы поднялись на поверхность сами собой. Еще в машине я стала теребить Марка, угнетенного трагической новостью, безжалостно, пользуясь, что называется, случаем.

– Марк, скажи, что тебя связывало с Тимуром? Где вы с ним перехлестнулись? Чем он занимался? Я даже не знала, где он работал.

Марк сосредоточенно вел машину и, казалось, не слышал меня.

– Марк, прошу тебя, не молчи.

– Рита… – Он даже не повернул головы. – Рита, почему ты считаешь, будто нас должно непременно что-то связывать? Вот Дима Караваев, к примеру. Занимается кисломолочными продуктами. И что? Что общего между следователем прокуратуры и кисломолочными продуктами? И тем не менее Дима – мой самый близкий друг.

Мне было особенно приятно слышать это, поскольку Дима Караваев – муж Миры, моей подруги. И я была ужасно рада, что и наши мужчины подружились настолько, что мы все стали почти одной семьей.

– Что общего? – пожала я плечами. – Мира! Мира у нас общая. Мира – моя подруга и одновременно жена твоего Димы.

И тут мне стало как-то не по себе. Я вспомнила, как в последний раз нежно ухаживала Альмира за Марком, подкладывая ему на тарелку самые лучшие куски. Альмира?

– Марк… – Я даже тронула его за рукав. – Может, ты познакомился сначала с Альмирой?

Марк резко нажал на педаль тормоза. Машина резко остановилась, и я, если бы не была пристегнута ремнями безопасности, разбила бы себе лоб.

– Рита, ты в своем уме, а? Ну чего ты ко мне пристаешь?! У меня друг погиб!!! Тимур! Тебе его совсем не жалко? Почему тебя мучают такие идиотские вопросы: где мы познакомились, что нас связывало. Да ничего! – Он ударил ладонями по рулю. – Ничего! Мы познакомились однажды в компании, когда еще был жив Минкин. Помнишь такого?

Мы снова двинулись по залитой дождем темной улице.

Сережа Минкин. Молодой красивый парень. Совсем недавно его застрелили в Лондоне, в аэропорту Хитроу. Об этом целый месяц писали местные газеты. Мы действительно несколько раз встречались все вместе: Минкины, Атаевы и мы. Вдова Минкина, Валентина, молодая женщина (с очень интересным лицом и прозрачными зелеными глазами), всегда вызывала во мне желание написать ее портрет. Но дальше мыслей дело не пошло.

Минкин был крупным бизнесменом, они познакомились с Марком при довольно-таки странных обстоятельствах. Сережа был привлечен к делу об убийстве своего заместителя в качестве свидетеля. Обычно после такого рода встреч люди не хотят продолжать знакомство с представителями прокуратуры (если, разумеется, не собираются использовать эти знакомства в своих целях), но Минкин, отлично зная о неподкупности Марка, тем не менее дружил с ним, часто звал в гости, советовался, если в его делах начинало попахивать криминалом. Он ворочал крупными деньгами и знал, что в свое время многим перешел дорогу, некоторых просто разорил.

Я смотрела на стекло – по нему стекала дождевая вода. На улице было холодно, слякотно, в салоне же машины, напротив, тепло, уютно, даже выходить не хотелось. «Мы познакомились однажды в компании, когда еще был жив Минкин. Помнишь такого?» Сережа Минкин. Тимур Атаев.

– Марк, кажется, они были друзьями – Сергей Минкин и Тимур. Сначала убивают одного, теперь вот другого.

– Тимур должен был Сергею крупную сумму денег. Он вообще всем должен. Это мне Минкин говорил и удивлялся еще, как Тимур вообще до сих пор жив. Он вылезает из одного долга, потом снова берет взаймы, и так – до бесконечности.

– А зачем ему так много денег?

– Ты не поверишь. Ему просто не везет. Все началось, когда заболела его дочка Карина. Ей требовалась какая-то сложная операция. Он попросил денег у Минкина, тот сразу дал. Дети – это святое. Он мне так потом и сказал. Но так случилось, что в тот вечер, когда Тимур шел от Минкиных с деньгами, на него напали и отобрали деньги.

– Хочешь сказать, что кто-то знал о том, что Тимур выйдет из квартиры Минкиных с деньгами?

– Я тоже так сначала подумал, но было одно «но». Дело в том, что в том районе подобные нападения уже имели место. Тимура оглушили, он потерял сознание. Я почитал материалы прошлых дел – та же самая картина. Бандит нападает сзади, ударяет по голове чем-то тяжелым, возможно даже гирей, отбирает деньги и скрывается. Слава богу, жертв нет. Есть только пострадавшие. Причем у некоторых, которые были подвергнуты нападению, при себе были совершенно ничтожные суммы. А тут – полмиллиона долларов!

Я неожиданно для себя присвистнула. Сумма действительно крупная.

– И что, у Минкина при себе была такая сумма?

– Я так понял, что часть наличных денег он держит дома. Держал. Хотя, возможно, они с Тимуром просто договорились, и Минкин снял часть денег со счета в банке. Это уже технические вопросы, и я не придавал им особого значения.

– А какие дела у Минкина были в Лондоне? Насколько мне известно, он частенько туда наведывался.

– Он занимался продажей самолетов, – вздохнув, ответил Марк.

Мне в голову пришла вдруг неожиданная мысль. А что, если на Тимура никто не нападал, и он сам ударил себя чем-то тяжелым по голове, чтобы инсценировать нападение? Возможно, эта идея возникла тогда, когда он узнал, что в том районе, где живут Минкины, произошло несколько бандитских нападений. Получив, таким образом, крупную сумму денег, да еще и страшную и жалостливую историю в придачу – мол, на него напали и деньги отобрали, – он сам начал их потихоньку тратить. И операцию дочери оплатил, и ремонт в квартире сделал, и жене колечко с брильянтом размером с орех купил. А сам сказал Минкину, что ему пришлось снова взять у кого-то взаймы. Вполне вероятно, что он и занял еще одну сумму, надо же ему каким-то образом логически выстраивать тему ограбления.

– Марк, вот представь себе. Я занимаю у тебя деньги, потом еще у кого-нибудь и с тобой расплачиваюсь, потом занимаю у третьего человека и расплачиваюсь со вторым, и при этом продолжаю тратить деньги, то есть я хочу сказать, что у меня постоянно есть деньги. Потому что тот, у кого я заняла первый или второй раз, знает, что я отдаю, и снова мне могут дать в долг, и так по кругу.

– Да я и сам тоже так думал. Вот только одного никак не мог взять в толк – почему бы ему хотя бы внешне не жить поскромнее.

– Думаю, и на это у него была припасена история. Что-нибудь про жену и про то, что она не должна ни о чем догадываться. Возможно, у нее расстроенные нервы или еще что-нибудь. Получается, твой приятель Тимур (Господи, прости меня) жил в свое удовольствие, ни в чем себе не отказывая и при этом делая вид, что он несчастный, погрязший в долгах.

– Однако Минкину он денег так и не отдал. Хоть и нехорошо это, но я должен буду проверить его алиби на момент убийства Минкина. А что, если это он убил Минкина, чтобы не возвращать ему долг?

– Марк! Да зачем ему светиться, если он мог просто-напросто нанять профессионального киллера!

– Знаешь, Рита, вероятно, я слишком совестливый и ответственный человек, и всегда, пытаясь поставить себя на место убийцы, думаю о том, что этот самый убийца никогда не будет жить спокойно, зная, что на свете существует свидетель – убийца, которого он нанимал.

– Профессиональных киллеров мало, и все они, извиняюсь за выражение, на вес золота. Вряд ли профессионал будет болтать.

– Это зависит от характера, условий, в которые его загонит жизнь. Если убийца поймет, что загнан в угол, и ему понадобятся деньги, чтобы скрыться, скажем, из страны, то он запросто может объявиться и начать шантажировать того, кто его нанимал.

– Рита, дорогая, и чем только занята твоя красивая голова!

– Марк, я поеду к Альмире? Должен же ей кто-то сказать.

– Хорошо, я отвезу тебя, а сам поеду на место.

– Нет-нет, ты высади меня. Я возьму такси.

Я понимала, что Марку важно сейчас оказаться на том месте, где обнаружили трупы Тимура и неизвестной женщины.

– Как ее звали?

– Кого?

– Ту женщину, мертвую?

– Валентина Неустроева. Надо же, какая фамилия. А что? Ты с ней знакома?

– Вдову Минкина тоже зовут Валентина.

– Разберемся.

Марк остановил машину в проулке, где собирались, словно желтые жуки, такси. Марк поцеловал меня, и я пересела в проворно подъехавшую к нам машину. Назвала адрес. Через четверть часа я поднималась к Альмире.

9. Марк

Удивительное дело, но она сразу все поняла. Ту финансовую круговерть, в которой последние годы жил преуспевающий, с одной стороны, и якобы увязший по горло в долгах, с другой стороны, Тимур. Своеобразный вариант финансовой пирамиды. Он всегда был при деньгах и ни в чем себе не отказывал. Этот несчастный Тимур. Я не поленился и навел справки о болезни его дочери. Какой-то сложный диагноз. Ей требовалась пересадка костного мозга.

«Трансплантация костного мозга (ТКМ) в клиниках Германии. Пересадку костного мозга можно назвать „последней надеждой“ для больных особо тяжелыми формами рака крови. Операция является достаточно дорогой процедурой (стоимость пересадки костного мозга 130–135 тыс.).»

«Уральским врачам разрешили пересаживать костный мозг. Очень важно и то, что трансплантацию костного мозга, стоимость которой превышает 20 тысяч евро, полностью оплачивает ТФОМС и областной минздрав. Операции по федеральной лицензии скоро проведут двум первым пациентам».

«Трансплантация костного мозга используется для лечения пациентов, страдающих лейкозом (раком крови), апластической анемией, лимфомами (такими, как лимфогранулематоз или лимфома Ходжкина), множественной миеломой, серьезными нарушениями иммунитета и некоторыми злокачественными опухолями, как, например, рак груди или яичников. Стоимость диагностики варьируется от 9000 до 15 000 ЕВРО в зависимости от продолжительности нахождения в клинике и необходимости проведения различных исследований».

«Причем стоимость этих операций колеблется от 120 до 180 тыс. долларов. В Латвии операции будут оплачиваться государством».

Да, я порылся в Интернете и нашел кое-что о стоимости подобных операций. Получалось, Тимур явно перестраховался и занял у Минкина сумму, много превышавшую стоимость самой операции и послеоперационного периода. Я бы даже не удивился, если бы узнал, что девочка вообще была здорова. Но разговаривать об этом с Сергеем я не имел морального права, хотя обман был налицо. К тому же это меня не касалось.

Рита не зря стала расспрашивать меня, что меня связывало с Тимуром. Да, я понимал, что он мошенник, что ходит по краю лезвия, но что-то в этом человеке было мне симпатично. От него исходила такая энергия уверенности и внутренней силы, что я порой ловил себя на мысли, что именно эти качества отсутствуют во мне напрочь. Нет, я не жалел о том, что не был мошенником, но вот той уверенности и внутренней силы мне порой не хватало. Думаю, это понимала и чувствовала Рита. Несмотря на то что я в большинстве своем раскрывал трудные дела, связанные с убийствами, и начальство было довольно моей работой, сам собой я не бывал доволен никогда. Я не мог расслабиться и забыть хотя бы на несколько минут о своей работе, обо всем том, что ждет меня в рабочих папках, лежащих на моем столе в кабинете. К тому же мой блокнот всегда был густо исписан планами дел, которые я тщательно и скрупулезно пункт за пунктом выполнял. Я не умел, как многие другие люди, просто радоваться жизни, и это при том, что я был женат на одной из самых красивейших женщин и имел чудесную дочь. Плохо выходило у меня и с улыбками, смехом. Думаю, только Рита знала, как я умею улыбаться, а в глазах других я наверняка выглядел хмурым, неулыбчивым, мрачноватым типом. Я не умею рассказывать анекдоты, ухаживать за женщинами, танцевать, шутить. А вот Тимур умел все это и делал с блеском. Что касается моего самого близкого друга, Димы Караваева, то мы с ним были чем-то похожи, думаю, и ему интересно было бы время от времени оказываться в компании такого человека, как Тимур. Все это я говорю сейчас для того, чтобы хотя бы самому себе объяснить, что же меня связывало с Тимуром, по сути, преступником. Рита. Иногда мне кажется, что она читает мои мысли, и от этого мне становится не по себе. «Марк, скажи, что тебя связывало с Тимуром? Где вы с ним перехлестнулись? Чем он занимался? Я даже не знала, где он работает». Да никто не знал, чем он занимался. Кружился среди довольно-таки опасных, богатых людей и жил в долг. И, что самое удивительное, его жена, пусть даже и неосознанно, помогала ему в этом его образе жизни. Все эти застолья, вечеринки, дни рождения, праздники, которые они устраивали, напоминали семейные, добропорядочные застолья. Альмира хорошо готовит, и она устраивала настоящие пиры. Тимур, красивый, с благородными чертами лица, всегда хорошо одетый, веселый, приглашал в свой дом людей не простых – состоятельных, интересных, нужных. И им, как это ни странно, нравилось бывать у Атаевых. Иначе они бы не приходили. Вот и мы с Ритой тоже бывали у них, и Рите, я знаю, нравилось общаться с Альмирой, у них всегда находились общие темы для разговора. Хотя Рита не такой человек, чтобы общаться со всеми подряд. Она очень избирательна. Порой мне думалось, что она любит Альмиру просто потому, что она настоящая восточная красавица, а моей жене нравится все красивое. Если было бы можно, она бы украшала красивыми людьми свою мастерскую, как скульптурами. Кстати, ей нравилась и Валентина Минкина.

Рита. И здесь она, как мне кажется, начинает кое о чем догадываться. Она просто не может знать, что Сергей Минкин был холост, и что официально они с Валентиной расписаны не было, и что, возможно, фамилия Неустроева как раз и принадлежит именно этой Валентине.

Я торопился на место обнаружения трупов, чтобы как можно скорее выяснить, убитая женщина – не вдова ли Сережи Минкина. Вдова, сожительница – теперь это было неважно. Все мы, конечно же, воспринимали ее как его жену.

Мой помощник, Лева Локотков, был уже там. По моей просьбе трупы еще не трогали. Разве что над телом Тимура работал судмедэксперт Борис Анджан.

Ровная площадка позади автозаправки была ярко освещена, как и вся прилегающая к станции территория. Застекленный павильон с магазином внутри, маленькая кафешка, туалеты – идеальное место отдыха утомленных водителей. А вокруг – синяя мокрая ночь и пролетающие мимо машины.

Мне не хотелось верить, что бледный мужчина, распростертый на земле, даже похож на Тимура. Если бы это был Тимур, то он непременно открыл бы глаза, отряхнул свою толстую теплую вельветовую куртку с меховым воротником, улыбнулся бы, пожал мне руку.

– Привет, Марк.

– Привет, Тимур.

Я мысленно говорил с ним, уже мертвым. Я сказал ему: «Ты перешагнул слишком много граней, Тимур».

Глаза мои остановились на не менее бледном лице женщины. Валентина… Очень знакомое лицо. Да, это была она. Значит, фамилия ее была Неустроева. Какая фамилия! Это удивительно, как иногда фамилии подходят к людям, как определяют их судьбу!

Казалось, она спала.

Как ты, Тимур, оказался вместе с ней, женой твоего друга и благодетеля? Как ты мог?

Да, почти все мои знакомые приятели и родственники изменяют своим женам. Но есть женщины, жены, которым изменять невозможно. К примеру, Рита. К примеру, Мира Караваева. К примеру, Альмира Атаева. Представить себе женщину, на которую Тимур мог бы променять Альмиру, трудно. Однако они, как сказал Боря Анджан, умерли вчера, точнее он может сообщить позже. Значит, они, скорее всего, любовники, были где-то вместе, где им дали выпить яду. Борис так и сказал: их отравили, налицо все признаки отравления. Вот только чем именно, он сможет сообщить лишь после экспертизы.

Перед глазами тотчас стали возникать картины прошлого, наши вечеринки у Тимура, у Сережи Минкина. Альмира и Валентина. Они выглядели счастливыми женщинами. Счастье светилось в их взглядах, чувствовалось в поведении, в темах разговоров, в блеске глаз. Все знали, что Сережа любит Валентину, а Тимур любит Альмиру. Правда, даже я знал, что родной брат Тимура влюблен в Альмиру и что он этого даже не скрывает. Вернее, скрывает, как может, а если еще точнее – насколько хватает сил.

Я единственный из всех собравшихся на этой мокнущей под дождем площадке знал, что перед тем, как эти трупы попали сюда, они переночевали в машине нашего знакомого (точнее, малознакомого) Егора Красина. Однако, судя по всему, Егор был ни при чем. Мне предстояло много работы, чтобы выяснить, каким образом трупы оказались в машине человека, никоим образом не связанного с семьей Атаевых. Хотя что я знал о Егоре? И правильно ли я сделал, отпустив его?

Позвонила Рита.

– Да, это она, Валентина, жена Минкина, – сказал я ей тихо, прикрывая ладонью трубку. – Представляешь?

– Но фамилия-то другая, может, ты что-то спутал?

– Ты тоже не хочешь, чтобы они были любовниками?

– Не хочу. Представляешь, через пару минут я войду к ней и скажу, что Тимур мертв, а чуть позже она узнает: ее муж изменял ей с женой друга. Я уж и сама жалею, что вызвалась сообщить ей. Марк, ты слышишь меня?

– Слышу.

– Как они погибли? Яд?

– Откуда ты знаешь?

– Их же двое. Крови в машине не было, ее Егор заметил бы. Вряд ли их удушили, вот я и подумала о яде. Отравили любовников. Вином ли, шампанским, минеральной водой, но скорее всего – кофе.

– Почему? – Мне было так приятно слышать в трубке ее нежный, журчащий голос, что я даже отошел подальше от своих коллег, чтобы никто не услышал, как я воркую с собственной женой, и чтобы не видели моего счастливого в этот момент лица.

– Потому что на улице дождь и меня знобит.

– Не вижу связи.

– Думаю, они были где-то вместе и выпили что-то горячее, чтобы согреться. Кофе – самый подходящий напиток для отравления. У него ярко выраженный…

– …кофейный вкус.

– Марк, мне пора. Я должна сделать это, принести ей эту печальную новость.

– А мне надо работать. Опросить всех служащих автозаправочной станции, наверняка кто-то из них что-то заметил. Машина, в которой привезли трупы, заехала на площадку позади станции, и ее могли увидеть те, кто работает в помещениях павильона, окна которых выходят во внутренний двор, как раз на эту самую площадку. Ладно, Рита, пока. Целую тебя, дорогая.

– И я тебя. Марк, я сразу после Альмиры домой. Ужинать будешь? Тебя подождать?

– Нет, ешь без меня.

Он вернулся в реальность, в ночь, в дождь, в то состояние тревоги и печали, которые исходили от убитых и, главное, знакомых ему людей. Он подумал о том, что и Рита тоже бывала в их компании. И что внешне все выглядело вполне прилично, даже приятно, и что женщины, разговаривая друг с другом, даже и не подозревали, что трагическая развязка уже близка. Разве мог кто-нибудь предположить, что погибнет Сережа Минкин, а следом – еще двое из этой же компании: Тимур с Валентиной.

Тела погрузили и увезли. Экспертная группа все еще продолжала работать. Марк вошел в теплое, прогретое кондиционером помещение кафе, подошел к официантке.

– Мне надо задать вам несколько вопросов.

Девушка понимающе кивнула, словно ждала, что ее начнут расспрашивать о происшествии. Все работающие на автозаправке были, разумеется, в курсе того, что в двух шагах обнаружены трупы.

– Кто нашел тела, вы не знаете?

– Я.

– Вас как зовут?

– Наташа.

– Скажите, Наташа, как это случилось?

– Я курила в подсобке, окна которой выходят на газон. Так мы называем это место. Вообще-то, внизу, под землей, хранилище бензина. Нам строго-настрого запрещено курить здесь, но в подсобке можно, там есть специальная металлическая урна. Так вот. Я стою, курю и вдруг вижу что-то розовое на газоне. Вообще-то я близорукая. Любопытно же. Я взяла очки, я ношу их с собой в фартуке, мало ли что. Надела и увидела лежащую на траве под дождем женщину в розовом пальто или плаще. А рядом с ней еще что-то, вернее, кто-то в коричневой куртке. Я сразу будто что-то почувствовала. Знаете, как это бывает? Под ложечкой засосало, стало подташнивать. Я подошла к Светке, она на кассе работает, и попросила ее пойти в подсобку и посмотреть в окно. У нее-то зрение отличное. А я сама на кассе оставалась. Но народу в кафе почти не было. Светка очень удивилась, но пошла. Вернулась совсем бледная и сказала, что увидела мужчину и женщину и что, скорее всего, они мертвы. Мы ужасно перепугались, позвонили сначала своему хозяину, в город, спросили, что делать, и он сказал, надо срочно вызывать милицию и «Скорую». А еще он сказал, чтобы никто из нас к трупам не подходил. Важно, чтобы место не затоптали. Но мы и так все понимаем – книжки читаем, фильмы смотрим.

– Что было потом?

– Приехала милиция, потом – следователь прокуратуры Локотков. Я ему еще кофе приготовила. Кажется, у него начинается грипп. Я что-то не пойму – весна, а погода, как осенью. Мрачная, дождливая.

– Вы и потом не подходили к трупам? Не посмотрели? Может, узнали бы кого.

– Нет, я трупов боюсь. Но женщины в розовом пальто у нас на станции точно не было.

– Но она могла сидеть в машине.

– Могла, конечно.

– Кто-нибудь из ваших видел машину, на которой привезли эти трупы?

– Нет, точно никто не видел. Мы же, когда все это случилось, собрались, потом приехал хозяин и тоже задавал нам вопросы: не видели ли мы кого, не слышали ли. Но мы на самом деле ничего не видели.

– И часто туда заезжают машины?

– Да, часто, они останавливаются прямо у дверей туалета. Мы не обращаем на это внимания.

Подошел Лева Локотков. Его нос распух и покраснел. Он нервно потирал его большим мятым носовым платком.

– Ну что, Лева, удалось снять следы протекторов?

– Удалось, да только их – миллион и маленькая тележка. Я тут окурок нашел. Но потом оказалось, что это Борин окурок, Анджана. Получается такая картина. Остановилась машина, кто-то выволок трупы и положил их на обочину, на траву.

Говорить о том, что я знаю, на какой машине трупы были привезены сюда, я не торопился.

– Хорошо, будем работать.

Я вернулся на место, долго кружил, прекрасно понимая, что все равно ничего не найду. Одно мне было ясно. Пока Егор Красин находился на работе, пока гостил у нас дома и рассказывал о трупах в своем гараже, в это время кто-то, у кого были ключи и от гаража, и от его машины, привез трупы сюда и бросил их. Я понимал, почему убийца поступил именно так, а не выкинул их где-то в лесу. Ему хотелось, чтобы трупы поскорее нашли и идентифицировали. Получается, убийца сильно нервничает и хочет, чтобы его начали искать в самое ближайшее время. Почему? Есть два варианта: 1) либо это не убийца, а человек, обнаруживший трупы и пожелавший от них как можно скорее избавиться (но это не Егор, поскольку трупы исчезли после того, как он покинул гараж; лгать нам с Ритой ему тоже не имело никакого смысла: если бы он хотел все это скрыть, то просто вывез бы трупы молчком, и все); 2) либо это убийца, ловко (как он считает) сумевший подставить другого человека и заинтересованный в том, чтобы этого подставного и ни в чем не повинного человека как можно скорее схватили и посадили в тюрьму.

Экспертная группа уехала, Лева – вместе с ними, я же поехал к Егору – разбираться.

10. Альмира

Дом без Тимура был пуст. Маленькая Карина слонялась, прижав к груди плюшевого мишку, и тихонько вздыхала, как будто что-то предчувствовала. Тимура не было. Его не было на этом свете, и я это откуда-то знала. Потому что, если бы он был жив, то давно находился бы рядом с нами, со мной и Кариной. Я даже почему-то не допускала мысли, что он болен и лежит в больнице. Не могла представить себе Тимура на казенной койке в окружении врачей.

Дышать было трудно, и руки дрожали, как будто силы начали уходить именно из рук. Потом из ног, мне стало трудно ходить, и я села на диван в гостиной, укуталась в шерстяную шаль, включила телевизор. В квартире было очень тихо, несмотря на звук телевизора. Я смотрела на экран и видела какую-то чужую жизнь: мужчины и женщины о чем-то говорили, обнимались, плакали, ругались. Я никак не могла понять суть происходящего на экране. Словно вокруг меня выросла прозрачная стена, толстая, крепкая, не позволяющая мне отвлекаться от главного: пропал Тимур.

Карина подошла ко мне, уже волоча мишку за ногу, присела на краешек дивана и уткнулась своим лобиком мне в плечо. Словно попыталась подпитать меня своей чистой, детской энергией.

Раздался звонок. Я вскочила, нечаянно ударив Карину локтем. Но она даже не заплакала, просто села на диван, как-то вся собралась, снова прижала мишку к себе и теперь смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

– Сиди здесь. Я сейчас, – прохрипела я сухим горлом. Я не хотела, чтобы она присутствовала при оглашении новости: Тимура больше нет. Она, маленький человечек, может все понять.

Я поцеловала Карину и, пошатываясь, пошла в переднюю. Увидев в глазок Риту, сначала обрадовалась, а потом почему-то поняла, что это ее, ангела, выбрали для того, чтобы она сообщила мне печальную новость. Что ж, может, это и правильно. Куда хуже было бы, если бы за дверью стояли люди в погонах, казенные люди. «Это квартира Атаевых? Вы – его жена? Мы вынуждены сообщить вам прискорбную новость».

– Рита? – зачем-то спросила я.

– Альмира, это я. – Она старалась говорить нейтральным голосом, но как-то у нее это не очень получалось.

Я открыла дверь, впустила Риту и подумала почему-то, что вот теперь всегда при встрече с ней буду вспоминать этот день, и от этого мне стало так нестерпимо больно, что я чуть не заскулила.

Я посмотрела ей в глаза и сразу все поняла. Она приблизилась ко мне и обняла меня. А потом и сама разрыдалась. Видимо, несла, несла эту страшную новость и под конец расплескала.

Я уткнулась лицом ей в плечо и почувствовала аромат ее духов. Стойкий, какой бывает, если женщина пользуется одними духами много лет, и все ее платья и кофты пропитаны этим ароматом.

– Как это случилось? – спросила я ее в самое ухо, шепотом.

– Его нашли за городом. Он отравлен, судя по всему.

– Значит, убили. Это за долги, – сразу сказала я то, что думала. – Я знала, что рано или поздно это случится. Я предупреждала его, нельзя постоянно жить в долг. У людей не железное терпение. Но он не мог остановиться.

Конечно, Рита меня не понимала. Да и как она могла понять то, что понять в принципе невозможно: человек всю жизнь живет в долг.

– Думаю, он кому-то задолжал крупную сумму, и его убили, понимая, что он никогда не расплатится. Я предлагала ему продать квартиру, две наши машины, мои драгоценности, шубы, все, расплатиться и уехать отсюда, пока живы. Но он не послушался меня, а теперь вот его нет. И кому от этого лучше? Он всегда говорил, что жил для нас, а на самом деле вышло вот как. Теперь у меня нет мужа, а у Карины – отца.

Я говорила все это, но все равно еще находилась в том спасительном для меня состоянии бесчувствия, как десна, в которую вкололи анестезирующий препарат. Думаю, это мой организм побеспокоился обо мне, дал мне возможность привыкнуть к моему горю.

– Кариночка! – Рита подхватила Карину на руки, поцеловала ее. – Господи, девочку-то как жалко.

– Проходи, Рита.

В светлых ее волосах блестели капли дождя. Она была такая красивая и такая счастливая тем, что у нее есть Марк. А у меня уже никого не было.

Я достала коньяк, налила себе и Рите. Мы с ней выпили, не чокаясь.

– Сначала вот Сережу Минкина убили. Правда, не за долги, я в этом уверена. Думаю, он просто перешел кому-то дорогу в бизнесе. Он занимался продажей самолетов, вот и представь себе, какие это деньги. Теперь вот – Тимур. Я только не пойму, почему отравили? Те люди, которым он должен, не стали бы действовать таким образом. Огнестрел – вот их почерк.

Рите было тоже трудно. Она не знала, как себя со мной вести, о чем говорить. Но я хотела знать подробности.

– Где его нашли?

– Неподалеку от автозаправочной станции, точнее, за ней. Вероятно, его привезли на машине и положили на траву.

– Марк там?

– Там.

– Вот и хорошо. Он мне потом все расскажет. А я могу поехать сейчас туда?

– Я думаю, его увезли. Надо же сделать экспертизу. Подожди немного, ты должна понять, как это важно.

– Ты знаешь, я такая сволочь.

– В смысле? – Рита смотрела на меня с удивлением. Конечно, откуда ей знать, как я мучилась долгое время после того, как погиб Сережа Минкин, а я так и не нашла в себе силы поехать к Валентине, выразить ей свои соболезнования, свое искреннее сочувствие. Мне было страшно, и все тут. Я не знала, какими глазами я посмотрю в глаза ей, такой одинокой и несчастной.

– Валя овдовела, а я так ни разу к ней и не выбралась. Знала, как ей худо, вернее, представляла, но так и не нашла в себе силы. Поступила, как самая настоящая предательница. А теперь вот сама в таком же положении. Но у меня есть Карина, а у нее – никого. Думаю, что и она теперь мне не позвонит.

– Альмира, дорогая, постарайся вспомнить, чем жил в последнее время твой муж. О чем говорил, чего опасался. Может, ты заметила что-то странное в его поведении? Может, были какие-то звонки, после которых он сильно нервничал? Ты понимаешь меня?

– Вообще-то, при нашем образе жизни мы должны были бы бояться всех телефонных звонков. Но человек, как ты понимаешь, такое животное, которое ко всему привыкает.

– Честно говоря, я была уверена: Тимур просто оберегает тебя от проблем, я не знала, что ты в курсе его долгов.

– Он и оберегал, только люди добрые не молчали – все докладывали: сколько, когда занял и когда обещал отдать. Все вроде бы друзья, но когда дело касается денег, то все становятся в конечном счете теми, кем и являются на самом деле. И исключений очень мало. Разве что Валентина. Вот она никогда не говорила со мной о деньгах, хотя мы ее мужу должны были больше всех.

– Ты все-таки думаешь, что Тимура убили из-за денег?

– А больше не из-за чего, – сказала я.

Я ловила себя на мысли, что разговариваю с Ритой о Тимуре так, словно он еще жив, просто запутался в какой-то сложной истории, и теперь мы с ней думаем, как ему помочь выкарабкаться. Она задает мне вопросы, я отвечаю. Мы с ней выпили, и мне стало как-то странно. Вероятно, это было начало истерики, как всполохи молний, как редкие, но резкие и опасные порывы ветра – предвестники грозы.

Я с трудом восприняла резкий, пронзительный звонок. Кто-то пришел. Хотя, конечно же, я знала, кто это мог быть. В столь позднее время к нам приходил только брат Тимура, Ренат.

Я посмотрела на Риту, мысли мои путались, я что-то хотела ей сказать, да так и не успела. Вероятно, на языке вертелось: Ренат еще не знает о том, что погиб его брат. А что еще? Кроме меня, Карины и Рената, у Тимура никого и не было.

Я бросилась открывать. Ренат подхватил меня, и в какую-то долю секунды я вдруг представила себе, что это не Ренат, а Тимур. Во-первых, они были похожи, во-вторых, они одинаково пахли. Я не знаю, как это объяснить, но они были как молодые красивые деревья, источавшие горьковатый пряный аромат. Возможно, они пользовались одной и той же туалетной водой. Или же природа наградила их этим благоуханием, причем похожим. Вот чем была занята моя голова на тот момент.

– Альмира, – Ренат вдруг обхватил своими большими ладонями мое лицо и заглянул в глаза. – Альмира. Я должен тебе что-то сказать.

И я поняла, что то, что он мне скажет, будет воспринято мной так, словно Рита и не сообщала мне о смерти мужа. Все заново, только во сто крат больней, потому что осознанней.

Я не успела сказать ему, что я не одна, что в кухне – Рита. Как вдруг услышала:

– Тимура нашли, мертвого. Он был не один, а с этой сучкой, Валькой.

Сначала я ничего не поняла. Но чувство было такое, словно меня кто-то, кого я не видела, ударил наотмашь по лицу. Я даже резко повернулась, чтобы понять, что произошло. Это потом я догадалась, что это была моя реакция на последние его слова.

– Как это – не один? С какой еще сучкой? Ренат, что ты такое говоришь? Я знаю, что Тимура убили, его тело нашли где-то за городом.

– Кто тебе сказал?

– Рита. Она на кухне.

– Ты не одна? – Ренат занервничал, стал озираться по сторонам, словно забыл, где в нашей квартире находится кухня. – Кто такая Рита?

– Тсс. – Я не хотела, чтобы Рита услышала Рената. В воздухе произошло какое-то странное наслоение: словно прозрачный портрет Тимура заслонил собой еще более прозрачный портрет Рената, и получилось красивое мужественное лицо. У меня закружилась голова.

Рита вышла сама.

– Рита, познакомься, это Ренат – родной брат Тимура.

– Здравствуйте, Ренат. Позвольте выразить вам свои соболезнования.

– Ренат… Что ты сказал про какую-то сучку?

Я посмотрела на Риту. Я ждала, что и Рита тоже что-то скажет. Но Рита… Она не могла. Она была женщиной и понимала: одно дело – сообщить мне о смерти Тимура, а другое – о том, что его нашли рядом с женщиной. Какая новость оказалась бы для меня страшнее: о смерти любимого мужчины или о его измене? Откуда ей было знать? Я одновременно и понимала ее, и ненавидела. Ненавидела, быть может, еще и потому, что она, будучи свидетельницей нашей с Тимуром счастливой жизни, стала невольным свидетелем поселившихся в нашей семье предательства, измены, подлости.

– Рита, ты знала, что его нашли с женщиной? – Я подошла к ней совсем близко. – Рита, пожалуйста, не молчи.

– Разве это теперь так важно? – Она не чувствовала себя виновной. В сущности, и правильно. – К тому же их обоих могли убить как свидетелей.

Она хотела успокоить меня.

Я снова повернулась к Ренату. Судя по его виду, теперь и он не знал, как себя вести. Сначала, когда он думал, что мы одни, он был эмоционален и жесток, и даже в такую трагическую минуту хотел доказать мне, что он лучше Тимура. Сейчас же, вероятно, пожалел об этом.

– Кто такая сучка Валя? – спросила я его прямо.

Но он промолчал. Тогда я переадресовала свой вопрос Рите. Но она не успела ответить. Мне показалось даже, что в передней, где мы продолжали стоять, не в силах сдвинуться с места, стало тесно – появился еще один персонаж. Женщина. С прозрачными зелеными глазами. Нет, этого не могло быть. Тимур всегда был равнодушен к ней. Больше того, он презирал ее за то, что она жила с Сережей исключительно ради денег, что она была, по его словам, неинтересной, пустой и крайне ленивой. Помнится, я еще возразила ему, сказав, что она не была бы такой ленивой, если бы у них с Минкиным были дети. Еще добавила, что она хотя бы не изменяет Сереже.

– Рита, скажи, это она? Валя, вдова Сережи Минкина? Их нашли вместе? Они были раздеты?

Конечно, я унизилась, задав этот вопрос. Но где-то они были вместе, раз их вместе и убили.

– Их отравили, значит. Ренат, ну что ты молчишь?! Ты же откуда-то все знаешь. И ты, Рита, тоже все знала и ничего мне не сказала. Они были любовниками?

Рита, она очень добрая, а потому поспешила снова меня успокоить:

– Нет, не думаю, что они были любовниками. Ты успокойся. Понимаю, тебе сейчас трудно, но не надо торопить события и делать скоропалительные выводы. Возможно, они встречались по делам. Ты же знаешь, у них были денежные дела. Ведь несмотря на то что Сережа Минкин погиб, эта смерть не сняла с вашей семьи долг.

Да, она очень добрая, эта Рита. Это что же, получается, я теперь должна была этой сучке Вальке полмиллиона долларов?!

– Продолжай, продолжай. – Я уже с трудом сдерживалась, чтобы не вцепиться в волосы этой холеной и благополучной Рите.

– Нет, я не это хотела сказать. Хотя, действительно, ты права. Я подумала, что они могли встретиться где-нибудь в городе, чтобы поговорить о деньгах. Во всяком случае, они были одеты. Причем не только одеты. Они были в верхней одежде. На Тимуре была коричневая вельветовая куртка, а на Валентине – розовый плащ.

– Я знаю ее розовый плащ… – поспешила я сказать и прикусила губу. Это от нервов. – Розовый плащ. Короткий. У Валентины красивые ноги, стройные, как стебли. Что бы она на себя ни надела, ей все идет. Шло. Господи, Рита, да я же только что говорила про нее!.. О том, что я не навещала ее после смерти Сережи.

– Карина… Карина? Где моя дочь?

Я бросилась в комнату, где на диване крепко спала моя девочка. Я села рядом с ней, взяла ее маленькую ладошку в свою и наконец дала волю чувствам. Я рыдала, не в силах остановиться. Я разбудила Карину, она пересела ко мне на колени и обняла меня за шею своими горячими нежными ручками, поцеловала меня, как будто бы что-то понимала.

– Альмира, пожалуйста, успокойся. Возьми себя в руки, ты испугаешь Карину. Вот, возьми, я нашла у тебя валериану. Выпей, прошу тебя. Ренат, скажи ей, что так нельзя, что она не одна, что у нее дочь и что девочка может получить психологическую травму.

Жгучий стыд не давал мне возможности остановиться, успокоиться. Никто не знал, как мне невыносимо было в ту минуту осознавать, что Рита права и что со смертью Сережи Минкина наш долг не перестал быть долгом. А ведь я боялась признаться даже себе, что, когда узнала о смерти Сергея, испытала чувство облегчения. Думаю, и Тимур вздохнул свободнее.

Теперь же, когда убили Тимура и я ничего не знала о мотиве этого убийства, к тому же он погиб не один, с ним рядом оказалась Валентина, инстинкт самосохранения подсказал мне, что надо срочно действовать. Я имела самое смутное представление о том, что именно мне надо сделать, но тем не менее… Валентина. Возможно, они действительно встретились для того, чтобы переговорить о долге. И Валентина могла потребовать возвращения если не всего долга, то хотя бы половины. Но их, получается, отравили, обоих. Либо это произошло случайно (не хотелось думать, но один из них двоих мог пожелать смерти другого – опять же из-за проклятых денег!!!), и кто-то выпил по ошибке яд вместо другого, вернее, они каким-то невероятным образом выпили его вместе. Либо кто-то, кто пожелал отправиться на тот свет, решил прихватить другого. Валентина? Она могла. Никто не знал, в каком состоянии она жила все последнее после смерти Сережи время. Может, находилась в крайней степени депрессии.

Тимур? Исключено. Он никогда бы не принял такое решение, зная, что у него есть мы с Кариной.

Решили умереть вместе, как герои любовной драмы типа «Соседки» Трюффо или незабываемого «Майерлинга» – о трагической истории самоубийства кронпринца Рудольфа и баронессы Марии Вецеры?

В это верилось с трудом. Трагическая случайность.

Очнувшись от своих мрачных предположений, я обнаружила, что Ренат сидит за столом и попивает коньяк, Рита же обнимает меня за плечи и пытается успокоить, убаюкать.

– Рита… Как они оказались вместе? Как это могло случиться?

– Для начала важно сделать экспертизу и выяснить, чем именно были они отравлены. Может, какое-нибудь пищевое отравление. Чего только не случается в жизни. Предположим, они обедали где-нибудь в кафе, разговаривали на важные темы. Понимаешь, Альмира, я просто хочу, чтобы ты не впадала в панику и нашла в себе силы согласиться с предположением, что они могли встречаться просто как деловые люди. Не забывай, Валентина была вдовой, и ей было непросто вести свои дела. Думаю, что после Сергея у нее остались кое-какие средства, которыми она хотела бы распорядиться с умом. Вот для этого ей и мог понадобиться Тимур, его советы.

– Тимур мог посоветовать только одно: у кого можно занять в долг под наименьшие проценты. Вот в этом он хорошо разбирался. Что же касается приумножения денег, то это не по его адресу. За что бы он ни брался, к сожалению, ничего у него не получалось. Он всегда прогорал и терял при этом огромные суммы.

– Так я продолжу тему отравления. Они могли отравиться где-нибудь несвежей пищей, к примеру, и хозяева кафе или ресторана, испугавшись, что клиенты умерли, решили избавиться от тел.

– Рита, – разозлилась я, – ты сама-то веришь в то, что говоришь? Даже если бы они и съели что-то несвежее, то отравление не было бы смертельным.

– Может, хотели отравить одних, а отравили других.

– Если бы был жив Минкин, я подумала бы, что убийца – он. Застукал любовничков и отравил. Логично было бы предположить, что это я отравила их, когда узнала об их связи. Но Минкина нет в живых, а я никого не травила. Что же получается?

– Их отравил кто-то третий, – сказал Ренат. – Ты не переживай, Альмира. Я тебя не оставлю. Теперь вы с Кариной – моя семья.

Кто бы сомневался.

11. Марк

Ужасно глупо, конечно, но у меня такой характер. Приехал по адресу, где живет Егор Красин, и теперь стою в нерешительности перед дверью, испытывая чувство вины за то, что вынужден побеспокоить своим поздним визитом целую семью. Что я им скажу? С Егором-то все понятно, он все знает и понимает. А вот его жена, мать двоих малышей? Я просто обязан задать ей несколько вопросов, этого требует дело, а я переживаю. Знала бы Рита, как я стою здесь и маюсь, засмеяла бы. Хотя, скорее всего, поняла бы. Она всегда меня понимает.

Я позвонил. Подождал несколько минут, пока не услышал шаги, встревоженные голоса, звук отпираемой двери. Наконец дверь открылась, и я увидела Егора. В квартире пахло едой, вероятно, семья только что ужинала.

– А, это вы… Проходите, пожалуйста.

Понятное дело, что он не мог произнести вслух: пожалуйста, ничего не рассказывайте моей жене. Как я могу ничего не рассказывать его жене, когда машина, принадлежащая этой семье, катается по городу с трупами на заднем сиденье? И если это не Егор и не его жена, то, значит, существует кто-то третий, кто сделал копии ключей от гаража и машины (или взял запасной комплект). И необходимо вычислить этого третьего.

– Извините, что я так поздно. Открылись новые обстоятельства дела, – сказал я чуть слышно.

– Да, я все понимаю.

– Вы рассказали вашей жене? – спросил я на всякий случай.

– Нет, еще нет. Но я собирался. Я не мог больше молчать. Понимал, что вы придете. Хотел подготовить, но не успел. Сначала мы кормили детей, потом долго укладывали их спать. А они что-то разыгрались, разошлись, мы еле-еле их успокоили.

На пороге кухни появилась молодая женщина, хрупкая, в мужской клетчатой рубашке и джинсах. Лицо бледное, было видно, что она устала и теперь мечтает только об одном: помыть посуду после ужина, принять душ и лечь спать.

А тут я – следователь прокуратуры.

– Вероника, это Марк Александрович Садовников. Следователь прокуратуры.

Я внимательно смотрел на Веронику. Ее взгляд выражал высшую степень удивления, да и спать ей сразу как-то расхотелось. Она даже замотала головой, словно разгоняя сонную расслабленность и вялость.

– Следователь прокуратуры? Так поздно? Должно быть, что-то серьезное. Егор, что случилось? У тебя вид человека, который ну нисколько не удивился этому визиту. Егор, посмотри на меня! Что случилось?

– Сначала сядь и постарайся взять себя в руки.

– Собственно, – заговорила Вероника быстро, скороговоркой, усаживаясь за стол и жестом предлагая сесть и нам с Егором. В квартире пахло пирогами, на столе еще стояли оставшиеся с ужина чашки, сахарница, в тарелке лежал один пирожок. – Извините, я не запомнила, как вас зовут.

– Марк Александрович.

– Марк Александрович, работа у вас, я вижу, трудная, раз по ночам ходите. Давайте я вам чаю налью.

Я бы хотел, конечно, чаю, но предстоящий разговор никак не располагал к чаепитию и тем более к завязыванию дружеских отношений. Мне необходимо было во всем разобраться.

– Спасибо. Вероника, вам что-нибудь известно о том, что случилось в вашем гараже в вашей машине?

– А что случилось в нашем гараже? – Она нахмурила брови и посмотрела на Егора. – Егор!

– Вероника, я не хотел, чтобы ты нервничала. Дело в том, что когда я сегодня утром заглянул в наш гараж…

– А что тебе там понадобилось? Ты, кажется, опаздывал на работу.

– Ну вот. Вот я и хотел поехать на машине. Ты понимаешь, Вероника, я совершенно забыл, что машина сломана.

– Егор, что такое ты говоришь?! Как ты мог забыть, что у нас не работает стартер и что машину практически невозможно завести?

– Я подумал, может, мне повезет и она заведется.

Теперь уже Вероника смотрела на меня.

– Так что там случилось? Машину украли? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Нет. Просто ваш муж, Егор, обнаружил там трупы.

– Что?! Трупы?!

– Скажите, Вероника, когда вы сами последний раз бывали в вашем гараже? Когда пользовались машиной?

– Да буквально на днях. Я и не помню точно. У меня же маленькие дети, голова идет кругом. Я с ними езжу и по магазинам, и в поликлинику. Егор-то на работе. А на машине удобно.

– Как вы возите там своих детей?

– Как? А… я понимаю. Да-да, у меня есть специальные детские сиденья.

– Егор, – обратился я к нему, – когда вы заглядывали в машину, там были детские сиденья? Кстати, их, надеюсь, два?

– Да, – вмешалась Вероника. – Их два, но они дома. Дело в том, что дочку мою стошнило, и она испачкала сразу оба сиденья. Я их замыла, и теперь они сушатся. А при чем здесь сиденья?

– Нам придется взять их на экспертизу, а также и саму машину. Дело в том, что совершено двойное убийство, и трупы были в вашем автомобиле. Замки не взломаны, а это значит, что машину открывали ключами, да и машина, судя по всему, тоже была открыта. Либо кто-то воспользовался вашими ключами, и вы не хотите говорить, кому давали эти ключи, либо кто-то из вас.

– Вы что же это, пришли, чтобы повесить на нас убийства? А кого убили-то? Что за люди?

– Может, вы слышали: Тимур Атаев и Валентина Неустроева.

– Нет, я не слышала. Я не знакома с этими людьми.

– Я тоже, – сказал Егор.

– А вас не удивляет, что трупы были найдены в вашей машине, Вероника, и что ваш муж, обнаружив их, не сообщил в милицию, а решил сам, своими силами от них избавиться?

Вероника посмотрела на мужа. И мне показалось, что она мгновенно поняла и простила его.

– Вероятно, он думал, что так будет лучше для нашей семьи. Трупы, они и есть трупы. Людей-то не вернешь, а так – по судам затаскают. Так ведь, Егор? Я только не понимаю, зачем вам детские сиденья? Вы что же это, думаете, что на них остались следы крови? Что я, предположим, убила людей, сунула их в машину с детскими сиденьями. Да это просто невозможно!

Я не стал ей ничего объяснять. Мне важно было выяснить, действительно ли на детских сиденьях имеются следы детской рвоты. Если Вероника не лжет, и это действительно так, значит, сиденья исчезли из машины по уважительной причине. Если же на сиденьях ничего такого нет, значит, она (или ее муж) специально убрали их из машины, чтобы они не мешали. Не мешали возить трупы. Какая идиотская ситуация!

Но Вероника могла быть, предположим, родственницей Тимура или Валентины, или Сергея Минкина, и у нее мог быть какой-то свой, не известный пока еще никому мотив убить эту парочку. Да и Егор мог придумать всю эту ситуацию с трупами, которые он якобы обнаружил утром в гараже, чтобы отвести от себя подозрение. Может, он сам и отвез их на автозаправочную станцию, а потом пришел к Рите, чтобы рассказать байку про Дворкина. А на самом деле он просто захотел заручиться моей поддержкой, пониманием.

– Скажите, Вероника, а где вы были вчера между девятнадцатью и двадцатью часами вечера?

– Мы с детьми были у мамы. Она живет в Волжском районе. Можете у нее спросить. Она подтвердит.

– Пожалуйста, напишите адрес и телефон вашей мамы, а заодно как ее зовут.

Я протянул ей свой блокнот, дал ручку. Я чувствовал на своей щеке взгляд Егора. Если он не лгал, и все то, что он рассказал нам с Ритой – правда, то в эту минуту он должен был меня просто возненавидеть. Ведь я подвергал сомнению слова его любимой жены, матери двух малышей.

Мама Вероники, подумалось мне сразу, всегда подтвердит алиби дочери, даже если та вчера вечером убила десять человек. Это понимали, я так думаю, все.

Вероника написала и придвинула мне блокнот со словами:

– Я же понимаю, у вас работа такая. Так что это за убийства-то? Надо же знать, в чем тебя подозревают.

Казалось, она немного пришла в себя. Во всяком случае, не собиралась скандалить или впадать в истерику.

– Повторюсь. Тимур Атаев и Валентина Неустроева, их трупы ваш муж и обнаружил сегодня утром в гараже, в вашей машине.

– Как они погибли? Егор, что ты молчишь?

Он развел руками и покачал головой мол, я-то здесь при чем, если ты разговариваешь со следователем прокуратуры.

– Предположительно их отравили.

– А чем?

– Экспертиза покажет.

– Интересно, и как же они попали в нашу машину? – Казалось, Вероника и сама была искренне удивлена. – И почему именно в нашу?

– Скажите, как вы узнали, что в вашей машине барахлит стартер?

– Сосед по гаражу сказал, – ответил Егор. – Мы с Вероникой ничего в этом не смыслим. Просто машина не заводилась, мы измучились, а сосед был рядом, он часто проводит время в гараже, ремонтирует другие машины, немного зарабатывает этим на жизнь. Вот он посмотрел машину, послушал нас и предположил, что надо бы посмотреть стартер, но он сам не может, у него есть какой-то друг – специалист по стартерам.

– Значит, это не точно стартер. Скажите, Егор, что вы можете рассказать про вашего соседа по гаражу? Как его зовут? Что он за человек?

– Дядя Миша. Больше мы о нем ничего не знаем, – ответила Вероника. – Думаете, это он мог взять наши ключи, сделать копии и воспользоваться нашей машиной и гаражом?

– Я не знаю. А ключи у вас не пропадали? Кстати, Егор, вы проверяли, нашелся третий комплект?

– Да, он на месте. Я даже могу его показать.

– Покажите.

Егор положил передо мной на стол три комплекта ключей.

– Но если это дело рук дяди Миши, то ключам и пропадать-то не надо, – сказала Вероника. – У него прямо в гараже есть станок, на котором он делает ключи. Ему в наследство от его отца осталось. Тот раньше на рынке работал, ключи изготавливал. Станок старый, но работает. Да мы сами с Егором сколько раз заказывали ему ключи.

– От гаража?

– Нет, от квартиры.

– А было такое, чтобы гараж надолго оставался открытым, скажем, а ключи от гаража и машины находились в замке или лежали на полке?

– Да. Было дело, – ответил Егор. – Я оставлял гараж открытым, а сам ходил в магазин. Помнишь, Вероника? Ты просила меня купить хлеба?

– Да я сто раз просила тебя купить хлеба, поэтому точно не знаю, да и не могу знать, где ты в это время находился. Возможно, что в гараже.

– Думаю, это было не один раз, – сказал Егор. – Дело в том, что иногда я загоняю машину в гараж к дяде Мише, у него смотровая яма. И тогда, как вы понимаете, и гараж бывает открыт, и ключи можно взять и делать с ними все, что угодно.

– Хорошо, мы проверим этого вашего дядю Мишу. Где находится его гараж?

– Справа от нашего, номер двадцать семь.

Я записал в своем блокноте. Конечно, трудно было предположить, что кто-то из них двоих имеет отношение к убийству, тем более что Егор сам, как говорится, вылез, рассказал о трупах, а настоящий убийца так никогда не поступит. Разве что преступник сделал расчет именно на это. Но это весьма опасный способ отвлечь от себя подозрение. И для преступников подобное поведение все же не свойственно.

Мотив убийства? Да любой. Что я знал об этой семье, кроме того, что у них маленькие дети? Деньги? Может, эти убийства были совершены ради денег?

А что, деньги молодой семье всегда нужны. Мало ли что связывало Веронику или Егора с Тимуром или Валентиной? И если у Тимура деньги водились, как правило, чужие, и он на самом деле запутался в долгах (над этим, кстати, мне еще предстоит поработать), то Валентине после Сергея Минкина наверняка осталось целое состояние (что тоже, конечно же, следует уточнить, ведь она была его сожительницей, а не законной супругой).

– Хорошо, пока все. Извините за поздний визит. А теперь, Егор, помоги мне, пожалуйста, спустить в мою машину детские сиденья и отдай мне ключи от своей машины и гаража.

Вероника метнула в меня презрительный взгляд. А как же иначе?

12. Марк

Дома Рита засыпала меня вопросами:

– Заберут ли машину Егора на экспертизу?

– Проверят ли алиби Егора и Вероники?

– Проверят ли алиби Альмиры?

– Проверят ли алиби Тимура в момент убийства Сергея Минкина?

– Когда будет готова экспертиза тел Атаева и Неустроевой?

И еще много-много вопросов. Потом, словно очнувшись, обняла меня.

– Уже ночь, Марк. Ты, наверное, голодный, а я замучила тебя своими дурацкими вопросами. Пойдем. Вымой руки, и за стол.

Вот за это я был ей благодарен. И подумалось тогда, что ради таких вот минут и стоит жить. И что судьба оказалась ко мне благосклонна, она подарила мне встречу с Ритой. Я, долгое время проживший один и чувствовавший себя максимально свободным и независимым, оказался весьма ответственным семейным человеком, более того, напрямую зависимым от любимой женщины. Мне всегда важно все, что имеет отношение к Рите. Я прислушиваюсь к ее мнению, мне интересно то, о чем она думает, что хочет, чем занята. Думаю, пройдет много лет, а я все равно буду к ней относиться как к личности неординарной, гениальной. Многие, кто знаком с ее творчеством и покупает ее картины, получая от этого эстетическое удовольствие, и не подозревают в полной мере, как интересна и многогранна Рита и что только нам с Фабиолой дано видеть, как она работает над своими полотнами, только мы с дочкой можем проникать в святая святых – ее мастерскую в момент, когда там рождаются новые шедевры.

И совсем мало кто знает, что большинство сложных и запутанных дел, которые я веду, будучи следователем прокуратуры, раскрыты именно благодаря моей жене. У нее дар – общаться с людьми, раскрывать их души, допытываться до самого главного, извлекая уникальную, ценнейшую информацию. Правда, мне не всегда нравятся приемы, которыми она пользуется, завязывая полезные для расследования знакомства. Она легко вступает в контакт с нужным человеком, чаще всего просит его позировать ей, и вот во время этих самых сеансов (когда совершенно незнакомый человек, возможно убийца, находится у нас дома, между прочим, один на один с Ритой) и происходит тот самый процесс потрошения, во время которого Рита выпытывает все то, что ей нужно. Это могут быть выболтанные случайно свидетельские показания, а то и признания. Рита рискует, играя на чувствах людей, и я всегда переживаю за нее. Она же этого понять не может или не хочет, она сводит меня с ума своими методами добывания информации, и, когда я надавливаю на нее и пытаюсь ей запретить подобное, она защищается, как тигрица, мотивируя свое поведение полной свободой личности. Она не устает повторять мне, что даже в браке супруги остаются относительно свободными, и, что если я буду давить на нее, она просто-напросто уйдет от меня. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать по поводу той роли, которую играет моя жена в расследуемых мною преступлениях.

За ужином я рассказал ей о своем визите к Красиным, поделился впечатлением от Вероники.

– Она нервная и измученная. У нее двое маленьких детей-погодков, девочке три годика, мальчику – два.

– Какой прелестный возраст!

– Помнится, когда Фабиола была совсем маленькой, ты с ней просто измучилась. Ходила за ней повсюду, чтобы она не наглоталась стирального порошка или не напилась чернил или краски. А у Вероники их двое, представляешь, что творится в квартире, когда они начинают играть, бегать, все опрокидывать, ломать, крушить на своем пути. Маленькие такие бандиты.

– Марк, ты с такой любовью говоришь о чужих детях. Ты, случаем, не хочешь еще детей?

– Хочу. И много. Но у меня такая жена. Словом, давай оставим этот разговор.

– Ну ладно, как скажешь. Так что ты можешь сказать о Веронике?

– Обыкновенная женщина. Думаю, до родов она была красивой. Но сейчас на нее больно смотреть. И еще. Не для протокола. Мне кажется, она несчастлива с Егором.

– Почему? Они что, ругаются?

– Нет, просто в их взглядах есть какая-то недосказанность. Но это мои личные впечатления, и никакого отношения к делу они не имеют.

– Не знаю, не знаю.

Я рассказал ей о своих подозрениях, о Егоровом соседе по гаражу, о том, что решил забрать на экспертизу детские сиденья, чтобы проверить, правду ли говорит Вероника.

– А я была у Альмиры. Знаешь, это тоже мои наблюдения, но мне кажется, брат ее мужа, Ренат, занимает в ее жизни не последнее место. Представляешь, мы с ней разговаривали, и я никак не могла решиться рассказать ей, что Тимура нашли вместе с Валентиной. А тут пришел Ренат и бухнул ей прямо, можно сказать, с порога. Он назвал ее сучкой.

– Кого?

– Валентину, конечно. И я подумала, что они с Альмирой и до этого трагического случая не очень-то жаловали вдову Минкина. Хотя это же понятно. Тимур был должен Минкиным круглую сумму денег. Знаешь, когда я намекнула ей, чтобы как-то успокоить ее, что они могли оказаться вместе по делам, даже предположила, мол, они встретились, чтобы обговорить детали погашения долга – тут такое началось. Вернее, ничего особенного не началось, но я поняла, что Альмире этот вариант не понравился еще больше, и что лучше бы они были любовниками – ее муж и Валентина, чем если бы Тимур даже после смерти Сергея Минкина продолжал оставаться должен ему большие деньги. Словно его долг теперь оказался обращен в сторону вдовы, понимаешь? Все это выглядело таким образом, будто бы после смерти Минкина эта семья вздохнула с облегчением, мол, убит Сергей, и теперь они никому ничего не должны, словно Тимур каким-то образом успокоил жену. Возможно, они знают, что Валентина – гражданская жена Минкина и что уж ей-то они точно ничего не должны. А тут я со своими дурацкими предположениями.

– Между прочим, ты рассказала важную вещь. Ведь если бы в этой семье продолжали считать, что они должны Минкиным деньги, то Альмира отреагировала бы на твои слова иначе, не так ли?

– Ну да, я и сказала об этом долге только для того, чтобы успокоить ее, чтобы Альмира не думала, будто Тимур мог встречаться с Валентиной только как ее любовник. Понимаешь? А получилось наоборот.

– И ты не догадываешься почему?

– Думаю, это Тимур убедил ее в этом.

– А на каком основании он мог так считать, ну, что они после смерти Минкина не должны его вдове?

– Причина здесь может быть одна: Валентина лично простила долг Тимуру, поскольку являлась его любовницей.

– Вот! И я подумал об этом же! Если бы Тимура и Валентину не связывали любовные отношения, то разве Валентина вела бы себя так спокойно и не пыталась выколотить долг из Атаевых? Не блаженная же она. Но она этого не делала.

– Не делала, это точно, иначе Альмира не смогла бы говорить о ней тепло. Знаешь, что она мне сказала, когда до нее дошло, что она стала вдовой? Она сразу же вспомнила Валентину и пожалела, что не навестила ее сразу после смерти Минкина и не выразила ей своего сочувствия. Вряд ли она вспомнила бы о ней таким образом, если бы между ними были натянутые отношения.

– Вот мы и пришли к выводу, что Тимур и Валентина были любовниками, – подвел я черту.

– А Альмира – любовница брата мужа, Рената. Не думаю, что я ошибаюсь. Я видела, как они смотрят друг на друга, как общаются. Как близкие… как очень близкие люди, понимаешь? Можно даже допустить, что Альмира все знала о связи Тимура с Валентиной, но молчала по двум причинам. Первая – Валентина простила им долг Минкина (который она могла при большом желании требовать при помощи влиятельных и опасных друзей Сергея). Вторая – у Альмиры самой было рыльце в пуху, и ей было даже удобно такое положение вещей.

В ту ночь мы проговорили часа два, вспоминали всех: и покойного Сергея Минкина, и анализировали поведение Тимура и Валентины в те дни, когда видели их вместе в нашей общей компании. Потом Рита мне извиняющимся тоном сказала, что не хотела бы, чтобы у меня были такие знакомства, как Минкины и Атаевы. Что негоже следователю прокуратуры общаться с бандитами и мошенниками, и что, какие бы человеческие качества меня ни привлекали в Тимуре, я не должен был поддаваться его обаянию, и что, возможно, он сам, Тимур, выстраивал отношения с нашей семьей исключительно для того, чтобы впоследствии сделать и нас с Ритой своими кредиторами – ведь он отлично знал, что у нас есть деньги. Осознавать это было особенно горько.

Мы легли спать глубоко за полночь, и у меня осталось такое нехорошее чувство, будто мы с Ритой все наши чувства и силы тратим на совершенно чужих людей и их проблемы.

– Не переживай, Марк, – сказала она вдруг, уже засыпая, словно прочитав мои мысли. – Кто-то же должен найти убийцу. Двойное убийство – это тебе не фунт изюма.

13. Письма в Израиль

«Дорогой Яков! Спасибо тебе за последнее письмо. Я чувствую, что ты меня любишь, и это придает мне сил. Если бы ты только знал, как мне тебя не хватает. Я тебе уже писала, что живу совершенно чужой жизнью, что все, что меня окружает, за исключением наших детей, – чужое. Иногда мне кажется, мы с тобой допустили где-то колоссальную ошибку. Вернее, ее допустил ты, а я во всем с тобой согласилась. Тебе не надо было настаивать на том, чтобы я сохранила первую беременность, а потом и вторую. Ты слишком далеко от меня, чтобы я и дальше чувствовала, что мы не безразличны тебе. Деньги. За деньги спасибо большое. Но все равно они не заменят мне – мужа, а детям – отца. Ты пишешь, что я могу в любое время приехать к тебе, и мы все станем жить вместе. Но как ты себе это представляешь? Для меня это слишком сложно. К тому же надо бы нам зарегистрировать брак, а это, сам знаешь, не так-то просто. Хотя стоит тебе этого сильно захотеть, ты приедешь, и мы с тобой распишемся. Знаешь, мне иногда кажется, что я и сама этого боюсь. Нет, не приезда, а того, что может за этим последовать. Совместной жизни. Я так долго этого ждала, так долго об этом мечтала, что теперь, если вдруг ты все же решишься приехать сюда, ко мне, специально для того, чтобы зарегистрировать наш брак, я просто не выдержу. Умру от счастья. Знаешь, я никогда не рассказывала тебе, что я испытывала, когда мы бывали с тобой вместе. Когда выезжали за город, прячась ото всех и проводя выходные на природе. Тогда мне казалось, что от той радости, которая меня переполняла, у меня остановится сердце. Это было (ты не обижайся, я тебя прошу), это было похоже на пресыщение, когда понимаешь, что большего-то тебе и не надо. Такая охватывает истома, так становится сладко на душе, что даже подташнивает.

Собственно говоря, я пишу это письмо, чтобы рассказать тебе о том, что произошло со мной буквально на днях. Наш дом… Наш красивый и добротный дом в Пристанном, который мы с тобой так любили и который, как ты мне сам неоднократно говорил, ты построил для меня, вернее, для нас и наших детей… Я все никак не могла найти повод, чтобы туда проникнуть. Просто даже не представляла себе, что бы такое придумать, чтобы снова оказаться там, где мы с тобой, мой дорогой Яков, были так счастливы. Я понимаю, в то время, когда начинался наш роман, ты жил двойной жизнью, и тебе было нелегко разрываться между нами – мной и твоей И. Но все равно, согласись, это было прекрасное время. И ты правильно поступил, что в ультимативной форме заявил ей, что дом в Пристанном – твой. Во всяком случае, мы могли там с тобой спокойно проводить время, не боясь, что она объявится и начнет что-то там требовать. Согласись, я не уводила тебя у нее. Ты и сам уже был один, вы расстались, а потому совесть моя чиста.

Но я ушла от главного. Тебе, вероятно, не терпится узнать, как же я пробралась в дом. Да очень просто. У меня же были ключи. Были-то они были, да только после того, как твоя И. выставила дом на продажу и когда в нем поселился новый хозяин, я уже не могла бывать там свободно. Хотя мне не составило труда вычислить, когда хозяина там долго не бывает, сразу после его отъезда. Но я не могла наведываться туда часто. Поэтому когда-то мне везло, а когда-то и нет. Мне было, с одной стороны, приятно оказаться в тех стенах, где я была так счастлива, но, с другой стороны – больно. Ведь там не было тебя. И вообще дом казался пустым, как будто умер после того, как ты уехал, мой милый Яков. Знаешь, я иногда произношу твое имя вслух, и мне кажется, что я зову тебя. Уверена, там, где ты есть, ты чувствуешь этот мой зов и как-то реагируешь на него. Возможно, начинаешь думать обо мне, вспоминать. Так же, как и я – я чувствую, когда ты думаешь обо мне.

Нового хозяина звали Сергей Минкин. Какой-то бандит. Купил дом, а сам бывал там редко и всегда один. Сидел и пил. Я потом узнала, что произошло. Оказывается, у него была жена. Даже не жена, а так, сожительница. Смазливая такая, может, даже и красивая. У нее нестандартное лицо. Высокие скулы, прозрачные зеленые глаза. Ее звали Валентина. Я видела ее несколько раз случайно. Так вот. Она изменяла этому своему Минкину, который ее содержал. Я узнала об этом, когда однажды вошла в дом и обнаружила папку с документами – отчетами частного детектива, который следил за Валентиной. Там все – и тексты, и хронология встреч, и, что самое неприятное для Минкина и неопровержимое, фотографии, сам понимаешь, какие. Вот он смотрел на эти фото, я так думаю, и пил, пил. Может быть, даже плакал. Думаю, он ее любил. Иначе бы убил. Помнишь: у попа была собака.

Так вот. Минкина убили. Думаю, было за что. Скорее всего, за деньги. И эта сучка, Валентина, решила продать дом. Но я об этом узнала тоже случайно. Представляешь, я встретилась с ней в Пристанном! Удивительное дело! Конечно, я-то там оказалась не просто так. Мне хотелось побывать в нашем доме. Я даже прибралась немного там, после грустных пьянок Минкина. И Валентина, которая совершенно неожиданно нагрянула туда, чуть меня не застала. Чуть не обнаружила! Вот бы был скандал! Но этого, слава богу, не произошло. Ночь я провела на чердаке, решив, что Валентина побоится подниматься туда ночью. А утром, очень рано, я выбралась из дома, через садовую калитку покинула сад и отправилась на автобусную остановку. Как-то мне тогда взгрустнулось. И вот в этот-то момент ко мне и подошла Валентина. Спросила, что я тут делаю, я ответила, мол, приятеля жду, мол, у меня машина сломалась. И тут она вдруг говорит мне: „Я дом продаю. Но перед этим хотелось бы привести его в порядок. Там пыль. Надо все перемыть. Я хорошо заплачу“. Сначала у меня чуть сердце не разорвалось от этой новости. Надо же, вместо того чтобы радоваться, что у нее после убитого Минкина остался такой шикарный дом, она, сучка, решила его продать! Я решила не отказываться от предложения поработать в этом доме. Позвонила маме, предупредила, что задержусь, и принялась за уборку! И вот тогда-то у меня и созрел план. Яков, мне главное, чтобы ты меня понял».

«Яков, мне надо тебе многое рассказать. Ты будешь единственным человеком, который узнает всю правду. Конечно, мне придется признаться во всем, и это нелегко, как тебе, так и мне. То, что я совершила, – тяжкий грех. Но я сделала это во имя любви. Я вот тебе сейчас расскажу все, и ты поймешь, что я абсолютно честна перед тобой, что я доверяю тебе больше, чем себе.

Может, ты уже и понял из последнего моего письма, что я некоторое время провела в нашем доме, причем не таясь. Я убиралась там, мыла полы, вычищала ковры, прочистила камин. Словом, мне поручено было привести его в так называемый товарный вид. И я его привела. Но когда представила себе, что какая-нибудь счастливица переступит порог этого (нашего с тобой) дома на правах хозяйки, так мне стало дурно. Я подумала, что не смогу этого перенести. И у меня созрел план. Яков, не смейся, пожалуйста, но я решила сама купить этот дом. Да-да, за два миллиона долларов. У тебя, дорогой, вероятно, глаза полезут на лоб, когда ты прочтешь эти строчки, подумаешь, будто я сошла с ума. Возможно, отчасти это и так. Но главным для меня было оформить сделку. То есть выложить наличными деньги и получить документы на дом уже из регистрационной палаты. Для этого мне надо было просто где-то занять эти деньги на день-два. Понимаешь, когда у тебя на шее висит такой груз, мозги поневоле начинают работать исключительно в одном направлении: как этот долг вернуть, то есть как найти эти деньги. И я придумала. Правда, мой план мог рухнуть в двух случаях: первый – если твой лучший друг Захар откажется мне дать взаймы на пару дней свои наличные два миллиона, второй – если… А вот об этом я напишу тебе уже потом, когда все будет сделано. И надеюсь, ты будешь гордиться мной. Тем, что я сумела сохранить для нас наше гнездышко.

Захар… Ты прекрасно знаешь, что он когда-то был влюблен в меня. Не в меня, бледную и уставшую от недосыпания бедную студентку, у которой за душой две пары джинсов да карманные деньги – сто рублей. Нет, он полюбил меня, когда я уже была твоей любовницей, розовощекой красавицей, у которой в ушах пара крупных брильянтов, на шее золотой крестик, усыпанный брильянтами же. Ну, ты понимаешь меня, Яков. Ты-то сам отлично помнишь, какими глазами он смотрел на меня, твой лучший друг Захар. Не скрою, мне поступали от него предложения. И по телефону. И по электронной почте. Он не знал, как ко мне подступиться, но понимал, что я никогда его не выдам. Зачем мне ссорить друзей, у которых к тому же совместный бизнес. Это могло отразиться на твоем, Яков, финансовом положении. А мне это было невыгодно. Пока у тебя водились деньги, ты мог себе позволить щедрость по отношению ко мне.

Но к чему сейчас ворошить старое? Надо жить настоящим. Ты сам меня так учил. Словом, я позвонила Захару. Знаешь, он сразу узнал мой голос. Сказал, что ему очень приятно меня слышать. Я предложила ему встретиться, сказала, мол, есть разговор. Он сразу согласился. Сказал, будет ждать меня в „Берлоге“ в семь часов вечера. Яков, если бы ты только видел, как я собиралась на то свидание! Конечно, я понимала, что из этой затеи может ничего не получиться. Все-таки я хотела занять у него колоссальную сумму. Но, с другой стороны, для него это были не такие уж и большие деньги, учитывая то, чем он занимается. Я решила попытать счастья. Подумала, что если судьба на моей стороне и мне повезет, то я стану владелицей нашего с тобой дома. Я понимаю, ты сейчас, читая эти строки, хочешь мне сказать, что ты очень сожалеешь о том, что не успел тогда, в свое время, оформить дом на меня. Но мы-то с тобой знаем, что это было невозможно, ведь с помощью этого дома ты освободился от своей И. и получил развод. Поэтому я не в обиде. Тем более что ты все же помог мне и купил для меня квартиру, за что я тебе очень благодарна. Но, с другой стороны, в этой квартире теперь живут твои дети, Яков. Когда ты вдруг решишься вернуться в Россию, тебе всегда будет где остановиться.

Я красиво оделась, накрасилась, оставила детей у мамы и поехала в „Берлогу“. Там, за ужином, я и попросила у него денег. Сказала, что на два дня. Ты бы видел его глаза, Яков! Он смотрел на меня, как на сумасшедшую. Я ждала, что он потребует у меня каких-либо гарантий, в смысле имущественных. Но я сказала ему, что у меня ничего нет, но через два дня непременно будет. Понятное дело, он пожелал узнать, откуда же у меня появятся такие деньги. Я сказала, что не могу ему это рассказать, но что эти деньги связаны с тобой, с твоими делами, с твоим имуществом. Что ты должен будешь перевести их на мой счет. Он, не скрою, сразу как-то изменился в лице. Он понял, что я обратилась к нему чисто из корыстных побуждений. Но это же голая правда! И я разговаривала с ним открытым, что называется, текстом! Словом, он сказал мне, мол, он подумает, потом мы с ним плотно поужинали. Ох, Яков, чего он только мне не назаказывал! Конечно, мы пили вино, шампанское, и меня повело. Ты же знаешь, как на меня действует шампанское. Голова моя закружилась, я сначала была в какой-то пьяной эйфории, а потом вдруг расплакалась. Я плакала у него на плече, мы вспоминали тебя, но потом он мне сказал, что ему неприятно, когда я говорю о тебе, и пригласил меня к себе домой. Его жена, как обычно, где-то путешествовала (все остановиться не может, дура). Конечно, в этом и состоял мой план: я хотела расположить Захара к себе и уговорить его дать мне эти несчастные два миллиона. Конечно, могло случиться и такое, что я отдалась бы ему, а денег он бы мне не дал. Я рисковала. Но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанское. Я рискнула. Ты пойми меня, Яков, ты очень далеко, и кто знает, когда мы еще свидимся, да и свидимся ли. Я пишу тебе в письмах, что постоянно надеюсь на встречу, на то, что ты приедешь ко мне и заберешь нас с детьми к себе в Израиль. Я же знаю, ты писал, у тебя там дом, ты теперь уважаемый в Хайфе человек, у тебя магазины и даже несколько небольших ресторанов. Если бы ты только знал, Яков, как я мечтала поехать к тебе, чтобы ты показал мне гору Кармель или усыпальницу Эль-Баха, арабскую часть Хайфы с ее мечетями и церковью арабов-христиан. Я готовилась к этой поездке, я мечтала, я много прочла о Хайфе. Пока не поняла, что это другой мир, а значит, и ты тоже стал другим, и что, может, только дети будут тянуть тебя сюда, в наш провинциальный город, но никак не я. Хотя когда-то ты говорил, что я – единственная твоя любовь. Теперь уже не знаю. Подумай сам, разве я, зная, что так же горячо тобой любима, как и прежде, поехала бы к Захару той ночью? Разве позволила бы ему сделать с собой все то, что он захотел? Мне тогда показалось, он словно получил то, о чем давно мечтал, даже нет, не получил, а попросту украл, воспользовался моим безвыходным положением. Нет, ты не подумай, он не был грубым со мной. Больше того, он был нежен, ласков и добивался от меня обещания, что мы продолжим наши отношения. Он обещал поднимать моих детей, вернее, твоих детей, Яков. Сказал, глядя на меня, раздетую, что роды меня не испортили, и что у меня прекрасная фигура, что о такой женщине он всегда мечтал. А я лежала на его плече (было уже утро, и спальня казалась фиолетовой от утренней мглы за окном, и только свет уличного фонаря разрезал комнату мертвенно-белым лучом) и гадала: даст он мне денег или нет. Мы поздно уснули, мне казалось, я еще никогда в жизни так не хотела спать, как в этот раз, настолько была утомлена. Ты же понимаешь, я перенервничала сильно, да и физически устала. А когда проснулись, Захар сам принес мне кофе в постель и сказал, что ему надо буквально несколько часов, чтобы подумать над моей просьбой. Я холодно спросила его: у тебя что, Захар, нет таких наличных?! Он ответил уклончиво. И я подумала: ему надо просто побыть одному и решить для себя, стоит ли вообще со мной связываться. Что ж, это было его право. Я оделась, позволила ему меня поцеловать (он сказал, что позвонит мне через несколько часов) и ушла. Вернулась к детям, к той жизни, о которой стараюсь тебе ничего не писать, чтобы не расстраивать. У тебя свои Иерусалимы, у меня – свои.

Он позвонил мне ровно в двенадцать часов – я как раз разливала суп по тарелкам, мы с детьми собирались обедать. Он сказал мне всего одно слово: приезжай».

14. Егор

Никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким идиотом. И кто только меня за язык тянул, там, в квартире Риты? Не расскажи я ей о трупах, ничего бы не было. Я вернулся бы домой, предположим, рассказал бы все Веронике, мы бы с ней пошли в гараж, и оказалось бы, что в машине никаких трупов нет. И вся информация осталась бы в семье. Никто из посторонних ничего бы не узнал! И уж тем более Марк Садовников – следователь прокуратуры!

Надо было видеть глаза Вероники, когда нас оставили наконец в покое. Она смотрела на меня, как на предателя.

– Егор, что все это значит? Почему к нам относятся, как к преступникам? Зачем им понадобились детские сиденья? Да еще и наша машина? Что это за экспертиза?

– Вероника, я, конечно, виноват, что заварил всю эту кашу. Но куда хуже было бы, если бы трупы оставались там, оттуда бы пошел такой дух. Ведь их же двое, а на улице весна, с каждым днем становится все теплее и теплее. Кто мог предположить, что убийца сам вывезет трупы, что они находились в нашей машине временно? Скажи, разве это можно было предположить?

– Вообще-то нет, – смягчилась Вероника. – Может, я и сама бы запуталась, если бы обнаружила эти трупы… Испугалась бы. Но первое, что бы я сделала, – это рассказала все тебе, Егор. Я бы не стала это скрывать. Посуди сам. Вот ты уехал на работу, а мне вдруг срочно понадобилась машина. Вот как тебе, к примеру! Ты же отлично знал, что машина не заводится, так?

– Так.

– Но все равно пошел в гараж, потому что искушение добраться до работы на своей машине было слишком велико, и ты подумал, а вдруг заведется?

– Да, именно так я и подумал. Только я не понял: к чему ты ведешь?

– Да к тому, дорогой, что и я с детьми могла бы собраться и прийти в гараж все с той же надеждой, что вдруг машина заведется. Пришла бы я туда, а там… трупы. Представляешь, как бы я испугалась?! Какой подняла бы крик! И уж тогда бы все, кто был в эту минуту в нашем кооперативе, в гаражах, прибежали бы. Позвонили бы в милицию. Ты подумал об этом?

– Нет.

– А я тебе всегда говорю: Егор, включай мозги!

– Я хотел как лучше. Чтобы ты вообще ничего не узнала. Я хотел посоветоваться с Ритой.

– С Ритой… – Она смерила меня насмешливым взглядом. – Интересно, почему это тебя мнение Риты интересует куда больше, чем мое? С каких это пор тебя стало волновать мнение посторонних женщин? И как ты вообще с ней встретился? Она что, пришла к вам на работу? Интересно, зачем? Предложила купить у нее пару-тройку натюрмортов? Она же миллионерша!!!

– Мой шеф послал меня к ней.

Мне пришлось рассказать о поручении Дворкина.

– Представляешь, какое стечение обстоятельств?! Меня словно сама судьба столкнула с Марком. Но я не думаю, что у нас возникнут какие-то сложности. Рита хорошо ко мне относится и сделает все возможное, чтобы нас поскорее оставили в покое. Тем более что трупы-то уже нашли!

– Да как ты не понимаешь?! Трупы-то нашли, да только нам от этого не легче. Ведь то, что трупы оказались в нашем гараже, говорит о том, что их туда сунул преступник, убийца, понимаешь? Вот и станут копать, выяснять, у кого были ключи от нашего гаража, от нашей машины, чтобы выйти на убийцу. Ты что, правда думаешь, будто это наш сосед? Дядя Миша? Он же и муху не обидит!

– Значит, кто-то попросил его изготовить копии наших ключей, хорошо заплатил. Уж деньги-то он любит.

– А кто их не любит?

– Но я бы, к примеру, если бы у меня был станок для изготовления ключей, не стал бы даже за очень большие деньги воровать ключи соседей и делать их копии. Он что, совсем идиот, этот дядя Миша, не понимал, зачем его попросили сделать копии ключей? Значит, хотели угнать машину. Понятное дело, ему и в голову не пришло, что машину собираются использовать совершенно в других, более криминальных целях.

– Угонять нашу машину… Не смешно.

– Но кто-то вскрыл наш гараж и нашу машину. Знаешь, я слушала этого Марка, слушала и кое-что вспомнила. Конечно, я тебе тогда ни о чем таком не рассказала, мне стыдно было, подумала, что ты после этого будешь ко всем женщинам относиться ужасно, как к шлюхам. Но у меня уже такое было.

– Какое такое? – не понял я и напрягся. – Ты что, встречалась с любовником в нашем гараже?

– Кто о чем, а вшивый – о бане. Нет, речь идет не обо мне, а об одной моей знакомой, которая позаимствовала у меня ключи от нашего гаража. А машину она попросила оставить открытой, чтобы не связываться с замком, с сигнализацией. Я ее еще спросила тогда: неужели ты сможешь заниматься этим в чужом гараже, в машине? Вы же не скоты! А она мне прямо так и сказала: больше негде. В своей квартире она не может – в любую минуту может появиться свекровь. В квартире любовника – жена и дети. Гостиница – можно засветиться, город хоть и большой, но слишком много общих знакомых. А машина любовника в ремонте. Да и соседи по гаражу увидят, доложат жене.

– И ты дала? – Я, честно говоря, был потрясен.

– Я пару раз давала. За плату. – И Вероника густо покраснела. – Два раза по пятьсот рублей. А что? Нам тогда как раз нужны были деньги.

– Может, ты с чужими мужиками делала это за деньги? В каких-нибудь гостиницах? – рассвирепел я. – Ты что, Вероника, сошла с ума?!

– Каждый человек должен отвечать за свои поступки сам. И мне нет дела до их нравственности. Они платили мне деньги, а я сдавала им наш гараж в аренду. Лиля приносила свои простыни.

– Так это Лилька?

Вероника лишь пожала плечами.

– А что, если у нее мужик дома ничего не может? Она здоровая баба, ей мужика хочется.

– Значит, если я стану импотентом, ты меня либо бросишь, либо будешь платить по пятьсот рублей Лильке за то, что она, в свою очередь, будет сдавать тебе свой гараж для встреч с любовниками?

– Я до гаража никогда не дойду. Это слишком пошло.

Она смотрела на меня в упор, и я вдруг понял, что только что оскорбил ее своими словами и подозрениями, тем, что допустил такую ужасную мысль в отношении своей жены. С Лилькой-то все понятно, но моя-то Вероника не такая. К тому же разве это не я виноват в том, что мы едва сводим концы с концами, что нам постоянно не хватает денег? Она же хотела как лучше.

– Ты прости меня, Вероника. Дважды прости. За то, что я не рассказал тебе об этих трупах, и за то, что оскорбил тебя.

– Да ладно. Просто я подумала, может, рассказать про Лильку твоему следователю? А вдруг кто-то из ее приятелей воспользовался нашими ключами, вернее, их копиями, и привез сюда трупы?

Я тоже подумал об этом. Но потом мои мысли понеслись совершенно в другом направлении – параллельном.

– Трупы сюда не только привезли. Убийца ездил на нашей машине, возможно, всю ночь, был там, где совершил это двойное убийство, потом погрузил трупы и привез сюда. Понять бы мотив его поступков! Зачем ему понадобилось привозить трупы сюда, в центр города, а не бросить их сразу где-нибудь за городом? Кстати, Вероника, действительно, как могло случиться, что детских сидений на тот момент в машине не было?

Она посмотрела на меня с удивлением.

– Егор… Ты что, не слышал, что я сказала следователю? Танюшку стошнило. Да так сильно, что она перепачкала сразу два сиденья. Ее рвало прямо фонтаном. Когда они будут обследовать сиденья машины, они и там непременно найдут следы рвоты. Или они думают, что это я специально освободила машину от детских сидений, чтобы уложить туда трупы? То есть я спланировала весь этот убийственный кошмар с трупами? Да я даже не знаю, о ком идет речь! Запомнила, что мужчину звали Тимур. Да и то только потому, что в детстве читала Гайдара «Тимур и его команда». А как звали женщину?

– Валентина, – произнес я, окончательно сбитый с толку. Так не хотелось верить, что все эти убийства имеют отношение, пусть и косвенное, к нам с Вероникой, к нашей семье.

– Валентина. Я поняла бы, если бы ее звали Лиля. И что это ее труп нашли в нашем гараже. Ты же слышал, наверное, иногда такое случается: любовники включают отопление в машине, а потом засыпают и травятся выхлопными газами. Насмерть.

– Да уж, не повезло нам, ничего не скажешь. Что же касается детских сидений, то и здесь все как-то совпало, и убийце, можно сказать, повезло.

– Да что вы все зациклились на сиденьях? Как будто их нельзя было просто вынуть из машины. Егор, ну скажи, почему нам так не повезло? И почему преступник облюбовал именно наш гараж?

«Да, – подумал я тогда, – я настоящий осел, раз решил все скрыть от Вероники. Вместе мы бы с ней точно придумали, как сделать так, чтобы эта история нас не коснулась. А так… Я влип и ее с собой тащу…»

В постели я обнял ее и крепко прижал к себе. Мне вдруг стало ее так жаль, ведь с тех пор, как у нас родились дети, у нее совершенно не было времени на себя. Трудные роды, потом бессонные ночи, сцеживание молока, голодные орущие дети, пеленки, глажка белья, уборка, кухня. И вечная нехватка денег.

– Вероника, родная, прости меня. Но я хотел как лучше.

Она повернулась ко мне, поцеловала куда-то мимо губ, потом в нос. Я знал, что она делает это спросонья, почти инстинктивно.

– Я люблю тебя, Егор. Как-нибудь выкрутимся.

– И я тебя, Вероничка.

15. Рита

– Вскрытие показало, что у него рак. И он знал, что скоро умрет.

Это Марк сказал мне по телефону о Тимуре.

– Марк, – воскликнула я, взбудораженная неожиданной новостью. – Теперь хотя бы понятно, почему он так торопился жить, почему влезал в долги, почему жил на широкую ногу. Вот только непонятно, как же он не подумал о том, что все его долги после его смерти повиснут на Альмире.

– Мы ничего не знаем. Возможно, он расплатился с долгами, да только Альмира ничего не знает. Что же касается долга Минкину, то, поскольку Тимур и Валентина были любовниками, она с него этот долг и не требовала. Я так думаю.

Я переваривала новость.

– Марк, но тогда можно предположить, что Минкина убили по заказу Тимура. Это просто напрашивается.

– Да, я тоже так думаю. Мы проверяем некоторые связи Тимура, знакомства, телефонные разговоры, записи. Так получается, что Тимуру больше всех было выгодна его смерть.

– Марк, постой. Мне сейчас пришла в голову одна мысль. Валентина. Он мог и не любить ее, а просто сойтись с ней, чтобы потом убить. Таким образом, он сначала убивает кредитора, а потом и его жену. Зная, что ему осталось жить немного, он сводит и свои счеты с жизнью.

– А какой смысл?

– Его семья никому ничего не должна. Знаешь, мне вообще кажется, что, если проверить счета Тимура Атаева, то окажется, что он вообще никому ничего не должен и что он – богатый человек. И что самый крупный долг был Минкину, а все остальные давно закрыты.

– Ну у тебя и фантазия.

– Ладно, ты проверь. Что еще нового?

– Мы просмотрели счета Валентины Неустроевой. Как я и предполагал, Минкин был щедрым по отношению к ней, ее можно было бы даже назвать богатой женщиной. Кроме того, нам удалось обыскать ее квартиру, и мы обнаружили несколько тайников с деньгами и драгоценностями. Она была женщиной экономной, копила деньги, может, не доверяя до конца своему благодетелю. Или же знала о нем что-то такое, что не позволяло ей расслабляться. Да и тот факт, что они так и не зарегистрировали брак, тоже говорит о многом.

– Марк, а что с детскими сиденьями?

– Экспертиза показала: жена Егора, Вероника, говорила правду, на обоих сиденьях действительно обнаружены следы детской рвоты. Сейчас Локотков поехал в гаражный блок, чтобы застать там дядю Мишу – соседа Красиных по гаражу. Но я почему-то уверен, что он здесь ни при чем. Уж слишком все открыто и явно: станок для изготовления ключей, расположение гаража.

– Ты еще не встречался с матерью Вероники на предмет Вероникиного алиби?

– Я как раз туда и направляюсь.

– Марк, ты позволишь мне рассказать Альмире о том, чем был болен ее муж?

– Поезжай. Тем более что я уже склонен предположить, что Тимур сначала отравил Валентину, а потом выпил яд сам.

– Марк, я же не спросила тебя о самом главном! Чем они были отравлены?

– Знаешь, это такой сложный препарат, которым пользуются при дезинфекции помещений от насекомых. Называется «Бандит», производится в Голландии. Этот препарат был подмешан в кофе.

– Выпили любовнички кофейку. Значит, это убийство плюс самоубийство?

– Я бы тоже остановился на этой версии, если бы не тот факт, что трупы оказались в гараже Красиных. Спрашивается, кто же доставил их в гараж? С какой целью?

– Может, был кто-то, кто помог Тимуру в реализации его плана?

– Не думаю, это слишком рискованно.

– Марк, позволь мне побыть некоторое время в квартире Неустроевой. Возможно, я найду там что-то такое, что поможет нам лучше понять ситуацию. А вдруг это все-таки было убийство?

– Мне надо связаться с лечащим доктором Тимура, чтобы узнать все о его болезни: знал ли Тимур, что скоро умрет, о чем говорил с доктором в последнее время. Словом, работы много.

– Марк, ты не ответил на мой вопрос. Дашь ключи от квартиры Неустроевой?

– Рита, квартира опечатана.

– Как будто бы в первый раз, Марк.

– Хорошо, я заеду сейчас домой и дам тебе ключи.

Я подумала о том, как много должно было пройти времени, чтобы Марк стал таким ручным, чтобы полностью доверился мне, чтобы до него дошло, наконец, насколько это бывает полезным – дать мне ключи от его нового дела.

– Знаешь, милый, мне иногда кажется, что я зарываю в землю талант следователя, – защебетала я, когда Марк пришел. – Перекуси, раз уж зашел. Я так спешила, чтобы успеть к твоему приходу. Приняла душ, немного привела себя в порядок, оделась и даже успела приготовить тебе омлет с сыром.

Я буквально затащила его на кухню и усадила за стол, поставила перед ним тарелку с горячим омлетом, налила в чашку кофе.

– Рита, я, конечно, дам тебе ключи, я ведь обещал, но подумай сама, насколько все это рискованно. А если кто-то позвонит в прокуратуру и сообщит, что в квартиру проникла посторонняя женщина.

– Это ты про соседей-то? Не переживай, я постараюсь выглядеть, как прокурорша. Я даже синие брюки нашла, правда, куртка черная, но ведь ваши прокурорши не носят в дождь синие пиджаки. Но все равно, в глаза не бросается, и вид у меня очень даже деловой и серьезный. Могу даже кожаную папку в руки взять для солидности, мол, у меня документы, и вообще, я пришла сюда по делу. Деньги и драгоценности из квартиры изъяты?

– Да, изъяты при понятых, все как положено. Рита, что ты хочешь там найти?

– Думаю, что-то важное, касающееся отношений покойной Валентины Неустроевой со своим сожителем Минкиным и любовником Атаевым. Ну не могли их убить ни за что. Существовала какая-то причина, мотив. И вот когда мы это поймем, тогда легче будет вычислить убийцу.

– Значит, ты все-таки думаешь, что это не Тимур?

– А ты можешь представить себе старину Тимура, подсыпающего…

– …подливающего, – поправил меня Марк.

– Хорошо, подливающего яд в кофе своей любовницы? Мы вот предположили, что он стал ухаживать за Валентиной исключительно ради того, чтобы вопрос о долге в полмиллиона долларов отпал, чтобы Валентина простила ему эти деньги. Но ведь могло случиться и другое: Тимур влюбился в Валентину по-настоящему. И тогда кому была бы выгодна смерть Валентины?

– Альмире? – Марк просто опешил. – Ты в своем уме, Рита?

– Марк, ты, как всегда, недооцениваешь степень такого мощного чувства, как ревность. Сколько у тебя было дел, когда убийства совершались именно из-за ревности?! Запомни, Марк, если есть любовники и любовницы, то ищи жен и мужей, которые страдают от измены. Поскольку Минкина уже не было в живых, стало быть, пострадавшая сторона – это Альмира. И это она могла отравить Валентину и своего мужа, чтобы выйти замуж за более молодого Рената и спокойно жить себе на денежки покойного супруга.

– Хорошо, а при чем же здесь тогда гараж Красиных?

– Надо найти связь либо между Вероникой и Альмирой. Может, Вероника давала ей когда-то давно ключи и забыла. Либо у них есть другие общие знакомые. Либо в этой истории все же замешан сосед по гаражу дядя Миша.

Марк съел омлет, запил кофе и посмотрел на меня с благодарностью.

– Рита, это удивительно, что я еще не растолстел, живя с тобой. Ты так меня кормишь.

– Ты никогда не растолстеешь из-за своей нервной работы. К тому же у тебя конституция такая. Ключи?

Марк положил мне на ладонь тяжелую связку.

– Тебя отвезти или сама доберешься?

Я сказала, что доберусь сама. Мы с ним вместе вышли, каждый сел в свою машину, и мы разъехались в разные стороны: Марк поехал в Волжский район к матери Вероники Красиной, а я – на квартиру Валентины Неустроевой.

По дороге я вспоминала, сколько раз мне приходилось бывать на квартирах многочисленных жертв или свидетелей и находить там то, что не заметили следователи или эксперты. То, на что они совершенно не обратили внимания или просто не нашли, оказывалось ценнейшим источником информации, которая впоследствии помогала раскрыть преступление. Ведь квартира человека – это как его лицо, душа, внутренний мир. И если в квартирах мужчин я чувствую себя неуверенно, поскольку сама не мужчина, и мне бывают непонятны некоторые мотивы их поступков, то в квартире женщины мне многое становится ясным: чем она жила, что любила, с кем общалась, все ее тайны.

Поднявшись на лестничную клетку подъезда, где жила Валентина Неустроева, я оглянулась, затем, допуская, что мое появление рядом с квартирой убитой женщины может привлечь внимание соседей, демонстративно достала телефон и, сделав вид, что набираю чей-то номер, сказала с раздражением:

– Надеюсь, в этой квартире мы сегодня работаем последний день. Мне кажется, там уже все, что надо, сняли. Хорошо. Я поняла. Пока.

Открыла дверь ключами и вошла. Сердце мое билось так, как если бы я забралась в чужую квартиру с целью ограбления.

Не скрою, практически всегда, когда я принимала участие в расследованиях Марка, меня больше всего интересовали мотивы преступлений, та глубокая и значительная причина, которая толкнула человека совершить убийство. Тема смерти на фоне, казалось бы, спокойной, мирной жизни обыкновенных людей – что может быть любопытнее, интереснее? Вот и сейчас я перешагнула порог, отделявший личную жизнь Валентины Неустроевой от жизни окружающего мира, с желанием понять, что же такого она могла совершить в своей жизни, что кто-то неизвестный подписал ей смертный приговор. За какие такие грехи ее отравили, отправили на тот свет, лишили жизни? Я была уверена, что часть разгадки кроется именно во всех тех мелочах, которыми полнится жизнь любого человека и на которые чаще всего не обращают внимания. В общих чертах ее жизнь было понятна: состоятельная бездетная содержанка, в какой-то степени вдова, которая была убита одновременно с Тимуром Атаевым. Если одновременно, значит, их что-то связывало. Мне предстояло узнать, что именно. Тот вывод, который мы сделали с Марком относительно любовной связи Валентины и Тимура, строился исключительно на том, что Валентина, не будь она любовницей Тимура, непременно требовала бы от него вернуть полмиллиона долларов. Это было всего лишь наше предположение. А что, если Тимур давным-давно вернул Минкину долг, и на него никто не нападал?

Квартира была ухоженной, чистой (если не обращать внимания на следы, оставшиеся после работы экспертов), уютной. Четыре комнаты, просторная кухня, повсюду толстые ковры, картины на стенах, красивые занавески, цветы в горшках. Вот о цветах теперь точно уж некому позаботиться. Я нашла в кухне на подоконнике лейку и принялась поливать подсохшие фиалки, бегонии, необычной окраски розовые фикусы высотой в человеческий рост. И только уже потом принялась обследовать квартиру. Меня всегда интересовал информационный материал, находящийся поблизости от домашнего телефонного аппарата. Какие-то блокноты, тетрадочки, записки, клочки бумаги с телефонными номерами. Номера – это люди. Люди – это история отношений, история свершившихся или запланированных фактов. Я собрала целый ворох подобных листочков-записочек, разложила по порядку и принялась обзванивать каких-то незнакомых мне людей. Валерий Николаевич, Людмила Семеновна. Разговор начинала приблизительно так: «Здравствуйте. Это Валентина. Звоню по поводу нашего последнего разговора». Сначала в трубке молчали какое-то время, потом либо раздавались короткие гудки, что означало, что тот, кому я звонила, знает о смерти Валентины и воспринимает этот звонок как издевательство, либо произносили примерно следующее: «Так вы же сами сказали, что нашли покупателя».

Но для меня разговорить человека не составляет большого труда, поэтому уже вскоре я поняла, что обзваниваю потенциальных покупателей, которые желали купить дом в Пристанном. Но дом уже вроде бы был продан. Во всяком случае, Валентина сказала именно так. Вот после этого мне ничего другого не оставалось, как порыться в бумагах хозяйки, чтобы разыскать документы о продаже. Но ничего подобного я так и не нашла, из чего сделала вывод, что речь шла о доме, не принадлежащем Валентине. Либо у нее по каким-то причинам просто не оказалось документов на него. Зато я нашла документы на машину Mercedes-Benz ML 350. Я позвонила Марку и попросила его выяснить, какой недвижимостью владеет, точнее, владела покойная Валентина Неустроева, каким транспортным средством.

Он сказал, что он перезвонит мне и скажет.

При осмотре спальни Валентины я тщательно исследовала кровать, постельное белье. На подушке я обнаружила множество коротких темных волос, что свидетельствовало о том, что Валентина делила свою постель с мужчиной-брюнетом, у которого выпадают волосы. Не могла я не заметить и другие характерные пятна на простыне, из чего сделала вывод, что перед смертью у Валентины был половой контакт с мужчиной (возможно, с тем самым брюнетом). Тимур, между прочим, тоже был брюнетом. И, вполне возможно, у него тоже выпадали волосы, хотя внешне они пока еще выглядели густыми и здоровыми. Я поймала себя на том, что пока еще не могу воспринимать Тимура мертвым. Он стоял перед моими глазами живым, более того, с каждым часом его личность, обрастающая новыми подробностями, становилась мне все интересней и интересней.

Под подушкой я нашла неопровержимое доказательство того, что любовником Валентины был действительно Тимур Атаев – фотография! Цветная, качественная. Красавец Тимур в кожаной куртке, мужественное лицо в профиль, приятная небритость, задумчивый взгляд… Ну прямо Ален Делон! И на матовой поверхности снимка следы губной помады. Да она любила Тимура! Целовала фотографию любимого мужчины! Как это трогательно, романтично.

Я уложила в пакет простыню, наволочку, некоторые предметы нижнего белья, зубную щетку – темно-синюю, почти новую, явно принадлежащую мужчине, бритвенные принадлежности (вряд ли после Минкина Валентина продолжала хранить его бритвы и лосьоны), мужские темно-синие в клетку домашние туфли – возможно, экспертиза поможет определить, кому принадлежали волосы на наволочке и потожировые отпечатки на личных вещах мужчины. И главный вопрос: с кем жила и встречалась Валентина, не с Тимуром ли Атаевым?

На письменном столе среди разбросанных дисков с играми и музыкой я случайно обнаружила маленький дамский телефон нежно-розового цвета. И куда только смотрели эксперты? Он был сильно разряжен, но я не поленилась найти зарядное устройство и подключила его в сеть. Спустя несколько минут я была уже полностью уверена в том, что между Валентиной и Атаевым был бурный любовный роман. Судя по всему, этот телефон Валентина считала старым, немодным, а потому не пользовалась им, но не выкинула хотя бы потому, что в нем хранились многочисленные эсэмэски, присланные ей с телефона Атаева. Это были полные любви и нежности слова, признания, интимные просьбы или комментарии.

В книжном шкафу я обнаружила огромное количество фильмов про любовь. Это были и кассеты, и диски. Катрин Денев, Фанни Ардан, Эммануэль Беар, Изабель Юппер, Жюльет Бинош. Жрицы киношной любви. Среди кассет я нашла и пресловутый «Майерлинг», и «Соседку» Трюффо – ленты о двойном самоубийстве.

В кармане куртки, висящей на вешалке в прихожей, я наткнулась на кассовый чек, который очень меня удивил. Огромное количество чистящих, моющих средств, щетки, резиновые перчатки, плюс кофе, сахар, бисквиты, сыр, ветчина. И отдельный чек на сигареты «Мальборо» и зажигалку. А ведь Валентина, по моим наблюдениям, не курила. Хотя вчера не курила, сегодня – курит. После смерти Минкина она могла и закурить, и запить. Это кто как.

Кухня мне тоже рассказала о Валентине многое. Она умела готовить, и это ей, по всей видимости (и по количеству посуды и техники), нравилось. Словом, она была настоящей клушей, домоседкой и получала от этого своего образа жизни максимум удовольствия. Возможно, и Минкин ценил в ней, помимо ее женских качеств, и эту ее домовитость и непритязательность.

После работы, проведенной мною в квартире Валентины Неустроевой, я сделала вывод, что хозяйка была женщиной аккуратной, любящей во всем порядок (надо полагать, это качество распространялось и на сердечные отношения), ценила красоту, уют и практически не выходила из дома. Она даже маникюр делала сама – я нашла в туалетном столике несколько наборов для маникюра, целый арсенал лаков и прочих пузырьков с витаминами и маслами. Не нашла ни одного чека, который мог бы подтвердить, что она пользовалась услугами фитнес-центра, парикмахерского салона. В записной книжке почти пусто.

Мне захотелось поехать в Пристанное и попытаться навести справки о том, кто продает дом и не связана ли эта продажа с Неустроевой. Но поездку пришлось отложить – мне предстояло вновь отправиться к Альмире, чтобы поговорить с ней о болезни Тимура.

16. Письма в Израиль

«Здравствуй, Яков! Помнишь, когда-то мы договорились, что никогда не будем друг другу лгать. Поэтому я все же расскажу тебе, чем закончилась эта история с Захаром. Да, мне пришлось стать его любовницей, лишь бы он дал денег. Хотя слово „любовница“ – это слишком сильно сказано. Переспали, вот и все. Хотя для Захара это было настоящее событие. Думаю, после этого он возомнил о себе бог знает что. Наверное, пожалел, что тебя нет рядом, хотел увидеть тебя, униженного, раздавленного моим предательством. Разве мог он предполагать, что ты в курсе всего того, что происходит в моей жизни, в нашей жизни, и что все это мне пришлось предпринять, чтобы завладеть нашим домом.

Словом, он принес мне эти деньги. Знаешь, он как-то странно на меня смотрел, когда я их брала. Но я старалась не обращать на него внимания. У меня был план, была цель, и мне надо было во что бы то ни стало успеть расплатиться за этот дом, пока его не перекупили.

Не помню даже, поблагодарила я Захара или нет, правда, помню, что пообещала позвонить ему сразу же после того, как у меня появится нужная сумма. А в том, что она у меня появится, я была почти уверена.

Я позвонила Валентине и сказала, что у меня есть покупатель на дом. Причем очень хороший покупатель, который может выложить два миллиона наличными хоть сейчас. Она меня сразу узнала. Да и как меня не узнать, если она доверила мне дом, потом вернулась и осталась очень довольна моей работой и заплатила мне, как и обещала, целых сто долларов!

– Ты действительно нашла покупателя на мой дом? – удивилась она в трубку. – И этот человек даже не хочет поторговаться?

– Нет. Он заплатит ровно два миллиона долларов. А мне, соответственно, вы заплатите комиссионные за то, что я нашла вам выгодного покупателя.

– А ты – девушка не промах. Хорошо, когда встретимся с этим твоим покупателем?

– Да хоть сейчас. Он спит и видит себя хозяином вашего дома.

– Мы встретимся в городе или в Пристанном?

– Конечно, в Пристанном. Он же видел этот дом только с внешней стороны, хочет осмотреть его внутри.

– О’кей, договорились. Завтра в десять я буду в Пристанном.

– Он сказал, вы можете подготовить документы – купчую. Вот только он не хочет связываться с адвокатами и прочее. Вы все подготовьте и приезжайте с документами, и он вручит вам нужную сумму.

– Послушай, как-то все это странно. Но наличные деньги мне надо будет проверить.

– А мы и поедем потом в какой-нибудь банк, вы пойдете и станете проверять купюры, а мы останемся в вашей машине с купчей. Можете даже запереть нас.

– Это какой-то твой знакомый?

– Конечно.

– Но если оформлять купчую, то мне понадобятся его паспортные данные.

– Я сброшу эсэмэску, идет?

– Идет.

В сущности, она ничем не рисковала. Для нее главным было получить деньги, и чтобы они были настоящими. Я также была заинтересована только в этом. Плюс, конечно, грамотно составленная купчая.

Я отправила ей свои паспортные данные. Спустя четверть часа она сама перезвонила мне.

– Я не поняла, это ты… ты покупаешь дом?

– Он оформляет на мое имя, это же понятно, – пожала я плечами. – Он слишком видный человек в городе, чтобы светиться.

– Очень интересно.

Вот тут она почему-то напряглась.

– Вы не расстраивайтесь, все будет хорошо. Он получит свой дом, я – комиссионные, а вы – два миллиона долларов.

Яков, ты, наверное, читая эти строки, не веришь своим глазам. А что мне еще оставалось делать, раз ты не оставил мне выбора? Конечно, я могла бы ничего этого не предпринимать, но тогда бы наш дом продали, а я с детьми осталась бы в нашей квартире навсегда без надежды когда-нибудь улучшить наши жилищные условия. А так… Свежий воздух, Волга, огромный дом. Я все еще верю, что ты вернешься ко мне. Яков, знай, что все, что я делаю, – я делаю ради тебя и наших детей.

…На следующий день она приехала в Пристанное. Но не одна, как я планировала, а с мужиком. Его звали Тимур. Красивый, в сущности, не старый и очень умный. Он сразу засыпал меня вопросами. Я сказала, что не намерена отвечать на его вопросы, что для меня важно, чтобы эта сделка состоялась, и все. Конечно, я рисковала, говоря, что деньги у меня при себе. На самом деле они были спрятаны в доме. Тимур дал мне посмотреть купчую, объяснил, что после того, как стороны обменяются документами и деньгами, эта сделка должна быть зарегистрирована в регистрационной палате. Надо будет подождать несколько дней. Но самый главный документ – это купчая.

Я согласилась. Мы вошли в дом. Валентина меня спросила, а где же этот господин? Он осмотрел дом? Я сказала, что он неожиданно улетел в Москву, у него там важная встреча. Но он, мол, сообщил, что кто-то из его друзей бывал в этом доме. Словом, он покупает этот дом, и к чему бесполезные вопросы? Еще я призналась им в том, что сильно нервничаю, что никогда еще не держала в руках такую огромную сумму денег. Спросила, не укокошат ли они меня, ведь я-то в отличие от них пришла одна. Но, предупредила я их сразу, мои близкие знают, где и с кем я встречаюсь. Они оба расхохотались. Но как-то нервно.

Потом я внимательнейшим образом изучила купчую. И вот тут-то и произошло то, чего они никак не ожидали. Приехал мой знакомый нотариус, ты его знаешь, Воеводин. Мы поехали в банк – проверять купюры. С деньгами ушел Тимур, мы втроем – я, Воеводин и Валентина, оставались сидеть в машине дожидаться его. Мне кажется, прошла целая вечность, пока его не было. Потом он вернулся, сказал, что все в порядке, Валентина прямо в машине подписала бумагу, в которой говорилось, что она получила из моих рук ровно два миллиона долларов. Еще были подписаны кое-какие бумаги, которые давали стопроцентную гарантию на оформление сделки в регистрационной палате. Потом Воеводин вышел из машины, поцеловав меня на прощанье. Я сказала, что ужасно нервничаю, но дело уже сделано и так далее. Я на глазах у своих продавцов открыла пачку с чипсами и принялась судорожно, нервно жевать и так же нервно, резко сунула им чипсы под нос. Это были чипсы с луком, очень соленые. Они-то и должны были сослужить мне хорошую службу.

Я попросила отвезти меня в Пристанное. Ну не могли люди, получившие с меня два миллиона настоящих долларов, отказать мне в моей пустяковой просьбе. По дороге мы сгрызли еще один пакет чипсов. Мне показалось, что эта парочка тоже нервничает. Думаю, у них были на то свои причины, но мне до них не было абсолютно никакого дела.

Чипсы вызвали жажду и сухость во рту. Поэтому, когда я достала из сумки термос с кофе, мне показалось, что все обрадовались. Я объяснила наличие термоса тем, что у меня пониженное давление и что мне доктор прописал пить почаще кофе. К тому же я сегодня сильно нервничала, а потому решила взять кофе с собой. Никому и в голову не пришло заподозрить меня в чем-то. Ты потом захочешь спросить меня: почему кофе? Да потому, что у него сильный запах, и он помог мне отбить другой запах… и вкус.

Мы приближались к Пристанному. Валентина, которая вела машину, сказала, что хочет спать. Я, зная, что она сейчас уже мало чего соображает, предложила ей сесть за руль. Это было самым опасным – заставить ее аккуратно припарковать машину. Она могла случайно не отпустить руль.

Тимур между тем уже крепко спал на заднем сиденье.

Мы с Валентиной поменялись местами, я села за руль, и мы благополучно добрались до Пристанного. Машину я загнала прямо во двор, подкатила к крыльцу. Зная, что меня никто не видит, поскольку дом окружает высокий забор и высоченные ели, я с трудом, надрывая живот, вытащила отяжелевшие, еще теплые тела своих так называемых продавцов и перегрузила их в свою машину. На заднее сиденье. Ну вот, собственно говоря, и все. Мой план удался! Теперь я могла спокойно вернуть Захару взятые в долг два миллиона, а сама получила целый дом! Оставалась самая малость – вывезти тела из Пристанного. Но эта задача тогда показалась мне совсем пустяковой.

Ты можешь спросить меня: уверена ли я была в том, что эта парочка мертва? Сначала я вообще не хотела об этом думать. Я знала, что они спят в машине. Но знала я и то, что той дозы отравы, которую я сыпанула в термос с кофе, хватило бы, чтобы отравить с десяток людей. В кофе было много сахара, да и сам он был крепким, потому они не сразу разобрали, что выпили. Словом, в этом мне повезло. Когда я через час вернулась к машине, чтобы посмотреть, как они там, мне показалось, что они уже не живые. Хотя внешне вроде бы выглядели, как спящие, привалились друг к другу… Любовнички. Знаешь, Яков, я сама себе удивлялась – почему мне нисколечко не страшно? Ну абсолютно?! Может, это оттого, что дело мое правое? И что кто-то там, наверху, послал мне храбрости на это дело, потому что я больше всех достойна быть хозяйкой этого дома? И что Валентина по сравнению со мной ничего такого в своей жизни не сделала, за что бы ей достался и этот дом, и квартира Минкина, и деньги, и любовник. Пожила – и хватит. Конечно, это я только тебе описываю свои искренние чувства, признаюсь в своих страшных грехах, потому как знаю – мы с тобой единое целое, и ты всегда меня поймешь и оправдаешь. Ну да, я убийца. Убила двух, в общем-то, ни в чем не повинных людей. Но смерть находит людей не только посредством убийства. Они могли случайно отравиться чем-нибудь или попасть под машину, или в аварию, или угореть в каком-нибудь гараже, как одна моя знакомая с любовником. Человек – это такое хрупкое существо. У нас нет ни чешуи, ни перьев, ни острых цепких когтей, чтобы рвать своих жертв, ни клыков. У нас есть мозги, и каждый пользуется ими так, как считает нужным. Вот и я. Использовала яд. Вместо когтей. Причем это яд опробованный. Мне одна женщина как-то в поезде рассказала, как ее сестра отправила этим ядом на тот свет свою соперницу. А ведь его можно купить в магазине. И, что самое удивительное, эту самую сестру так никто и не вычислил. Она живет себе спокойно, соперница на погосте, а бутылка с отравой – в кладовке, вдруг когда понадобится.

Ладно, Яков, на сегодня хватит признаний. Я и так много рассказала. Завтра допишу тебе письмо. А сейчас устала. Глаза слипаются. У меня был очень трудный день. Завтра поеду к Захару, я ему уже звонила, сказала, что деньги у меня, что я готова вернуть ему долг. И знаешь что? Он нисколько не удивился, когда услышал это, словно для меня достать пару миллионов долларов – плевое дело! Хотя, я думаю, он уверен в том, что ты нас не бросил, что помогаешь нам и что эти два миллиона ты просто-напросто прислал мне со своим человеком. Именно на покупку дома. Все, засыпаю. Целую тебя, мой дорогой и любимый Яков, мой муж».

17. Рита

– Тимур был болен? Как это? Чем? Он выглядел совершенно здоровым человеком.

Альмира смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и я заметила, насколько она тщательно накрашена, ресничка к ресничке. Очень красивая, ухоженная, хорошо одетая и причесанная молодая женщина, глядя на которую и в голову не придет, что она готовится к похоронам любимого мужа. Не стеснялась она и того, что на кухне сидит и курит верный друг Ренат. И что удивительно – ни тени скорби на лицах обоих.

Я посмотрела на Рената.

– Вы тоже не знали о том, что ваш брат смертельно болен, что ему оставалось жить всего ничего? – спросила я прокурорским тоном.

– Нет, – пожал плечами Ренат. – А что с ним было?

– Рак, – произнесла я чуть слышно, поскольку всегда боялась произносить этот страшный диагноз вслух.

– Выходит, он меня обманывал? – Брови Альмиры взлетели вверх. – Вот это да!

– Он тебя не обманывал, а оберегал, а это – разные вещи, – я уже не могла сдерживать своего раздражения. – Он залезал в долги, он делал все возможное, чтобы обеспечить тебя с дочерью, он был даже готов к тому, что ты сразу после его смерти (а может, и не дожидаясь ее) станешь женой Рената. А ты говоришь, он тебя обманывал?

– Ладно, Рита, не перегибай палку. Думаешь, я не знаю, что он в долгах, как в шелках? И что теперь, после его смерти, мне предстоит расплачиваться с его кредиторами? Мне же придется продать квартиру, две машины. С чем я останусь?

– Альмира, посмотри на меня. Ты что же, думаешь, я не знаю, что Тимур никому ничего не должен? Что на его счетах довольно-таки большие суммы денег, не говоря уже о твоих сбережениях? Не забывай, что мой муж – следователь, неужели ты думаешь, мы это не проверили?

– Мы? Да кто ты, собственно говоря, такая? – На гладком лице Альмиры появились красные пятна. – И чего суешь свой нос не в свои дела? Кто тебя просит ходить ко мне с сочувственным видом и учить жизни?

Она откровенно хамила мне, и я понимала, что она защищается и что теперь, когда Тимура нет в живых, ее интересовало одно: ее будущее с Ренатом. Мне не оставалось ничего другого, как развернуться и уйти. Но перед этим я не утерпела и сказала уже в дверях:

– Знаешь что, Альмира. Не думаю, что потеря близкого человека повредила твой рассудок. Твое поведение я объясняю лишь желанием избавиться от свидетеля, как это ни странно звучит, радости по поводу гибели Тимура. Возможно, это он заказал Минкина, чтобы не возвращать ему долг, нам это еще предстоит выяснить, и быть может, это было первой частью твоего же плана. Я не удивлюсь, если узнаю, что этот ход продиктовала Тимуру тоже ты. Но если выяснится, что и Тимура убила тоже ты…

– Я не убивала его. И то, что на его счетах есть какие-то деньги, тоже не знала. И о болезни тоже ничего не знала. Возможно, я не должна была так грубо вести себя с тобой. Но неужели ты еще ничего не поняла, Рита?

– А что я должна была понять?

– Да то, что до смерти Тимура я жила как в раю. А теперь, когда его нет, я вдруг поняла, что вся наша с ним жизнь была обманом и что Тимур встречался с Валентиной. Напрасно, во лжи прожитые годы. Теперь еще выясняется, что он был болен. Почему он мне, своей жене, не рассказал об этом? Не поделился? Да потому, что не считал, видимо, меня близким человеком. А вот ее, ту, с которой он и отправился на тот свет, считал. Думаю, она знала о нем все. И то, что у него нет долгов, – это тоже свидетельствует о том, что он мне просто морочил голову, как и всем остальным. А что касается того, убил ли он Минкина или нет, – это уже не ко мне. Ты прости меня, Рита. Не знаю, что со мной случилось. Я понимаю, ты хочешь мне помочь. Но пойми и ты меня. Ты, успешная, красивая, здоровая и любимая своим мужем женщина, приходишь ко мне, вдове. Да мне даже больно видеть тебя!.. Вот тебе моя правда. А теперь уходи. Возможно, когда-нибудь я и пожалею о том, что наговорила тебе. Но сейчас, повторяю, я не могу тебя даже видеть.

Я не поверила ей. Ей просто хотелось побыть вдвоем с Ренатом, осмыслить ту новость, которую я принесла им, – о болезни Тимура. Обсудить, как говорится, создавшееся положение.

Я буквально вылетела из квартиры Атаевых, чувствуя, как пылают мои щеки. Как, как она могла так поступить?! Ведь я помогала Марку расследовать убийство именно ее мужа – Тимура! И вместо того чтобы оценить мое участие и принять мое сочувствие, она обвинила меня в том, что у меня нет никаких законных оснований вмешиваться в ход расследования. Она говорила это таким уверенным тоном, что мне даже показалось, будто бы они с Ренатом уже обсуждали эту тему и меня. Хотя истинная причина такого хамства, конечно же, заключалась в том, что я, возможно, действительно раздражала ее одним своим видом благополучной и счастливой женщины. Однако оправдывать ее я все равно не собиралась. Больше того, я вдруг поняла, что, испытывая теперь уже неприязнь к этой женщине и жгучую обиду, потеряла всякий интерес к этому делу. Однако я не могла остановиться на полпути, ведь я планировала отправиться в Пристанное – подышать свежим воздухом и заодно выяснить, не продавал ли кто там дом и как этот дом мог быть связан с именем Валентины Неустроевой.

В машину я садилась, с трудом сдерживая слезы. У меня было такое чувство, словно меня ударили по лицу.

Да еще этот дождь. Я уже и не знала, то ли дождь заливает мое стекло, то ли слезы – глаза.

Пробка в центре города вызвала у меня сильнейшее раздражение, мне захотелось даже повернуть обратно, домой, переодеться, надеть резиновые перчатки и, вооружившись кистями, продолжить работу над своим очередным натюрмортом. Запертая со всех сторон машинами, слушая шум дождя и вспоминая, как пинали меня сейчас в квартире Атаевых, я спросила себя: может, эта Альмира права, и мне действительно не стоит заниматься не своим делом? Кто позволил мне влезать в души людей, копаться в чужих судьбах, пытаться как-то повлиять на ход событий? Но, с другой стороны, сколько раз самовольно вмешиваясь в расследования, я помогала Марку найти убийцу и предотвратить другие преступления! Еще я подумала о том, что и Марку, вероятно, часто приходится сталкиваться с людской неблагодарностью и хамством, но он же мне не жалуется, он просто делает свое дело, и все. Значит, это просто я оказалась такой слабой, бесхарактерной, раз повелась на хамство Альмиры. Альмира… Да, может, это она убила своего мужа вместе с любовницей? Стоп. Алиби Альмиры. Где оно, это алиби?

Я позвонила Марку.

– Марк, а где была Альмира позавчера днем, когда отравили ее мужа и Валентину?

– У нее нет алиби. Она говорит, что была с дочерью дома, и подтвердить это, конечно, никто не может. А что? Ты была у нее?

– Да. Марк… Представляешь, она, можно сказать, выставила меня вон. Наговорила массу гадостей, сказала, что я раздражаю ее одним своим счастливым видом, а она, видите ли, вдова.

– Главное ты узнала? – сухо спросил Марк, ставя меня на место.

– Да. Она ничего не знала о том, что Тимур болен. И Ренат (он тоже, кстати, был там, у нее) тоже ничего не знал. Она устроила истерику, заявила, что Тимур, значит, обманывал ее. Потом сказала, что теперь долги Тимура повиснут на ней, что ей придется продать квартиру, машины.

– Я так и думал, она ничего не знает о том, что никаких долгов у Тимура уже давно не было.

– Марк, а что у тебя нового?

– Я был у матери Вероники. Она подтвердила, что вчера дочь была у нее вместе с детьми. Из разговора я понял: это вполне нормальная семья, теща уважает Егора, просто души в нем не чает. Обожает своих внуков, помогает, как может, дочери. Подтвердила, что сама помогала Веронике замывать детские сиденья от рвоты. А потом Вероника эти сиденья отвезла домой, да там и оставила, и с тех пор детей в машине не возила, потому что машина не заводилась.

– А она на самом деле не заводилась?

– Понимаешь, это непроверяемо. Каждый человек, хотя бы немного разбирающийся в машине, может сделать так, чтобы она не заводилась. Это мог сделать как Егор, так и Вероника.

– А мать Вероники? Она умеет водить машину?

– Этим я не интересовался. А что, ты и ее подозреваешь?

– Да мало ли. Понимаешь, я бы никого из них не подозревала, если бы трупы не оказались в их машине и в их гараже. Но Егора подозревать – как-то уж очень… Ну не идиот же он законченный, чтобы так подставляться и трубить всему миру о том, что у него в гараже – трупы.

– Вот видишь, ты не подозреваешь его, а это, быть может, результат спектакля, который он перед нами разыграл. Он и Дворкина мог сам спровоцировать на разговор о тебе. Но и это непроверяемо.

– Почему?

– Да потому что я не хочу разговаривать с мужиком, который положил глаз на мою жену.

– Значит, ты все-таки допускаешь, что Егор мог сам срежиссировать все это, чтобы на него не пало подозрение? Марк, по-моему, это самая настоящая чушь. И мы с тобой уже об этом говорили.

– Понимаешь, он мог так испугаться, что придумал этот идиотский ход.

– Марк, извини меня, но ты сходишь с ума. Егор – не идиот. Он просто запуганный человек, отец семейства, понимаешь, и, чего он на самом деле испугался, так это последствий момента, когда выяснится, что кто-то пользовался его машиной. Нет, прошу тебя, исключи Егора из списка подозреваемых.

– Хорошо, но тогда скажи – кого включить?

– Альмиру, – сказала я, не скрывая своей злости.

– Ты сейчас вся на эмоциях. Нельзя так, Ритуля. Успокойся. Ты вообще где? Дома?

– Нет, я стою в пробке на Соколовой.

– Надо же, я – тоже. И куда это мы направляемся?

– Пытаюсь выехать из города и отправиться подышать свежим воздухом в Пристанном.

– А это еще для чего?

Я рассказала Марку о телефонных номерах потенциальных покупателей дома в Пристанном, найденных мною в квартире Валентины Неустроевой. А также о белье, которое я взяла на экспертизу, чтобы выяснить, с кем незадолго до смерти она была в близких отношениях.

– Еще я нашла там старый телефон с эсэмэсками Тимура. Марк, похоже, они любили друг друга. Теперь и Альмира об этом знает, сходит с ума от ревности уже к покойному мужу, ненавидит Валентину.

– Что ж, теперь она не будет мучиться угрызениями совести, когда даст согласие Ренату выйти за него замуж.

– Я думаю, она уже дала согласие, – я так и не смогла справиться со своей ненавистью к обидчице. – Да, вот еще что. Нашла у Валентины в куртке чеки на моющие средства.

– Ну и что?

– Она покупала все это в Пристанном. Понимаешь, судя по ассортименту и объему купленных средств, она готовилась к большой уборке. Может, у нее есть там дом? И она его решила продать накануне смерти, а перед этим привести его в порядок?

– Рита, подожди минуту, я сейчас перезвоню Локоткову, он должен был узнать о недвижимости и машине Неустроевой.

– Хорошо, я подожду. Да только про машину я и так знаю – «Мерседес».

Он отключил телефон, а я подумала о том, что не задала Альмире еще один провокационный и ужасно неприятный для нее вопрос: выпадали ли у Тимура волосы. Можно было бы даже для наглядности показать грубиянке наволочку с мужскими волосами, прихваченную из квартиры Неустроевой, – может, она и узнала бы волосы мужа.

Конечно, это было бы слишком жестоко, но я не знала, сколько мне потребуется еще времени, чтобы успокоиться и перестать на нее злиться.

Марк перезвонил буквально через пять минут. Сказал, что на Валентину оформлена квартира, в которой она жила с Минкиным, и «Мерседес».

– Может, у Минкина был дома в Пристанном?

– Нет. Я проверил. Не было.

– Значит, дома в Пристанном у Валентины не было. Хорошо, Марк, спасибо. Хорошо бы еще выяснить, где ее машина. Кстати, ты не продиктуешь мне номера?

– А это еще зачем?

– Да мало ли.

– Записывай.

Удивительно, но Марк стал намного терпеливее и спокойнее относиться ко мне и к моему серьезному увлечению его работой. Вот и сейчас он мог бы, услышав мою очередную просьбу, просто выйти из себя, наорать на меня и сказать, что я занимаюсь не своим делом. Но он не сделал этого. Я даже подумала тогда, а не внушил ли себе мой муж, что, пока я занимаюсь его делами, меня проще контролировать, да и времени на измены и прочие глупости у меня уже не остается. Во всяком случае, так его поведение можно было бы объяснить проще всего. Но все равно хотелось думать и надеяться, что он стал таким (ручным, покладистым, терпеливым, сговорчивым, уступчивым) из любви ко мне, уважения и еще чувства благодарности за прежние, удачно распутанные мною дела.

Поток автомобилей сдвинулся с мертвой точки, и даже дышать стало как будто бы легче. Дождь перестал на какое-то время, и небо стало светлым, прозрачным, почти летним. Но я понимала, что до лета еще далеко, синоптики обещали еще одну дождливую неделю.

Вырвавшись из города на широкую оживленную трассу, я полетела в сторону нового моста, пересекла красивейшие волжские заливы и протоки и понеслась дальше – в Пристанное. Дорога была знакомой настолько, что я могла бы долететь туда с закрытыми глазами – ведь там, в Пристанном, в этой райском месте был и мой дом, в котором сейчас жила моя мама и маленькая дочь Фабиола. Конечно, мама, узнав, что я оказалась в Пристанном по делам, ни за что не поверит, что я приехала к дочери. Но и сердиться на меня за то, что я больше занята работой, чем дочерью, тоже не станет – Фабиола стала частью ее жизни, и она только рада, когда ей предоставляется возможность провести с внучкой время. Жить в моей городской квартире, чтобы быть поближе к Фабиоле, она не может – уж слишком независимый у нее характер. Дом в Пристанном, огромный, комфортный, с садом и огородом, стал для нее идеальным местом обитания, да и маленькая Фабиола, окруженная заботой и любовью бабушки, все реже и реже стала проситься домой, к родителям.

Конечно, я сначала поехала к дочери. По дороге купила продукты, шоколад и даже рассаду цветов – для мамы.

Дом даже под дождем казался красивым и ухоженным. Перед парадным крыльцом выстроились в ряд карликовые ели, перед ними – аккуратные грядки с примулами. Маленький мраморный ангел – фонтан, успевший позеленеть от воды, так и хотелось укутать в теплую шерстяную кофту.

– Фабиола! Мама!

Я увидела, как в кухонном окне промелькнула тень, потом раздались голоса, дверь распахнулась, и я увидела маму – высокую, розовощекую, с повлажневшими завитками волос у висков, руки в муке, глаза сияют. За ней стояла и радостно улыбалась Фабиола – в желтом фланелевом домашнем платьице, мордочка тоже в муке.

Они пекли пирожки. Накормили меня. Фабиола не слезала с моих колен, постоянно обнимала меня своими теплыми тоненькими ручонками, мама суетилась вокруг меня, как если бы не видела не пять дней, а несколько недель.

– Совсем забросила нас. Сколько мы уже не виделись?

– Я могу забрать Фабиолу домой. Поедешь к папе, дочка? – Я поцеловала малышку в круглую щечку.

– Нет, я с бабушкой останусь. А то ей скучно будет.

– Рита, что случилось? – Мама поставила передо мной большой бокал с чаем и тарелку с пирожками. – Ты очень плохо выглядишь, да и одета непонятно как. Я тебя не узнаю. Ну и что, что на улице дождь и слякоть. Ты можешь позволить себе яркие теплые вещи. Черная куртейка, черные джинсы, черные боты. Нос красный. Замерзла, что ли? Берет какой-то дурацкий, волосы под ним примялись. Ты когда последний раз расчесывалась?

– Мам, в машине, только что.

– Так что случилось? Я же вижу, ты чем-то сильно занята, и у тебя глаза смотрят куда-то в пространство, а не на нас с Фабиолой. Снова Марку помогаешь?

– Мам, помнишь Тимура? Такой, красивый, с мужественным лицом.

– Рита, что ты мне объясняешь, кто такой Тимур?! Я же видела его, он сколько раз заходил к вам, вернее, к Марку. Круженный такой мужик, скользкий, но что-то в нем есть. Кажется, он бизнесмен средней руки, женат, у него есть дочь, она болела. И что?

– Ма, его убили.

Я рассказала про убийство Тимура и Валентины. Объяснила, зачем приехала в Пристанное. Но, к моему удивлению, мама меня не упрекнула, не сказала, что, если бы не это дело, я бы еще неделю не показалась бы у нее.

– Какая интересная история. – Мама подперла кулаком щеку и теперь катала с задумчивым видом по столу шарик из теста. – Значит, все думали, что он весь в долгах, а на самом деле он просто водил всех за нос – занимал деньги, чтобы прокрутить их, сделать свой бизнес. Говоришь, у него в банке осталась крупная сумма? И у жены тоже? Ну и люди. Артисты! Вот и верь после этого людям! Надеюсь, ты им денег не давала?

– Нет. Он и не просил.

– Но долги-то выплатил?

– Да. Но самый крупный долг в полмиллиона долларов остался, похоже, что вдова Минкина ему его простила. Ведь все указывает на то, что они были любовниками.

Я пожаловалась маме на Альмиру. Мне так захотелось услышать какие-то простые, женские слова утешения, но я их не услышала. Моя мама, как всегда, пыталась понять всех и объяснить поступок любого человека.

– Ее убивает твое любопытство, которое невозможно скрыть, понимаешь? Она не может поверить в то, что ты занимаешься всем этим всерьез, и это раздражает ее. Ты только представь себе. Жила себе молодая красивая женщина, зная, что ее любят сразу двое мужчин: Тимур и его родной брат Ренат. Она наслаждалась жизнью, пользовалась всеми ее благами, и единственное, что омрачало ее существование, так это долги мужа. И вдруг все меняется. Погибает Тимур, причем не просто погибает там в катастрофе или в результате несчастного случая. Его находят мертвым вместе с женщиной, которую Альмира хорошо знала и к которой она, возможно, и ревновала Тимура, да только об этом никто не знал. Скажи, эта Валентина, которую убили вместе с Тимуром, была красивой?

– У нее нестандартная внешность, очень необычные глаза. Да, пожалуй, к ней можно было приревновать.

– Ты сказала, что первым, кто открыл ей правду про Валентину, оказался Ренат. Ты, я думаю, недооценила его роль во всей этой истории. Ему в первую очередь была выгодна версия о том, что Тимур и Валентина были любовниками. Таким образом, на фоне брата-предателя он сам выглядел преданным псом, что для Альмиры, оказавшейся вдовой, стало самым важным в этот страшный для нее период. Думаю, теперь она вцепится в Рената мертвой хваткой и, соответственно, оценит его по достоинству, я имею в виду как близкого человека. Думаю, они уже были близки, еще при жизни Тимура. Возможно, это произошло случайно, даже, скорее всего, случайно, по пьяной лавочке. А потом Ренат стал для Альмиры чем-то вроде запасного аэродрома, понимаешь?

– Мам, ты так спокойно объясняешь поступки Альмиры, словно и сама так считаешь. что у женщины должен быть запасной аэродром.

– Да нет же, просто я хочу, чтобы ты поняла: хамство Альмиры, причинившее тебе боль, вызвано не столько неприязненным отношением к тебе, сколько ее собственными проблемами, которыми она просто захлебывается. А глядя на тебя, моя дорогая, на твой цветущий вид, на ваши отношения с Марком, любой будет испытывать зависть, не говоря уже о людях, оказавшихся в такой сложной ситуации, как твоя Альмира. Да, по сути, вся ее прежняя жизнь разрушилась. И вера в людей тоже. А это нелегко пережить.

– И что же ты мне предлагаешь?

– Простить Альмиру. Вот увидишь, она еще будет сожалеть о своем поступке, станет просить прощения.

– Я постараюсь припомнить ее фразу слово в слово. Вот. «Мне больно видеть тебя. Вот тебе моя правда. А теперь уходи. Возможно, когда-нибудь я и пожалею о том, что сказала тебе. Но сейчас я не могу тебя даже видеть».

– Все правильно. Ладно, Марго, постарайся сейчас не думать о ней. Предоставь самой жизни расставить все по местам. Жизнь, она как мудрая женщина, любит во всем порядок и справедливость. Тебе сейчас надо помочь Марку справиться с нелегким делом – найти убийцу его приятеля Тимура. Хотя я не исключаю версию и самоубийства. Ты понимаешь, о чем я говорю.

– Понимаю. Мам, Марк сказал, что Валентина Неустроева не владела домом в Пристанном, но тогда непонятно, зачем же она принимала участие в его продаже. Я сама лично обзванивала людей, с которыми Валентина договаривалась о продаже, во всяком случае, разговаривала об этом, а потом сказала им, что дом уже вроде бы продан.

– Она могла помогать продать дом кому-то из своих знакомых. Но здесь дома не так часто продаются. Ты спросила адрес?

– Нет. Не догадалась.

– Номера телефонов потенциальных покупателей у тебя с собой?

– Ну да!

– Так позвони еще раз и спроси адрес, скажи, что тебе это очень важно, придумай что-нибудь.

Спустя некоторое время у меня уже был адрес дома, который продавала Валентина Неустроева.

– Послушай, так это на соседней улице, прямо на берегу Волги. Пойдем туда, прогуляемся, поспрашиваем людей. Знаешь, я тут обзавелась хорошими знакомыми. Особенно одна, Ирена Васильевна, я зову ее просто Ирена. Она – мать одного из самых известных в городе политиков, важная такая, но, в сущности, очень милая женщина. Помешана на розах. Мы с ней быстро наладили контакт, когда я предложила ей выкопать два куста «Софи Лорен».

– Не поняла.

– Это сорт роз такой. Роскошные розы, я тебе скажу. Но она мне взамен подарила чудесные лилии.

И мы втроем отправились в гости к Ирене Васильевне, которая знала обо всем происходившем в Пристанном и которая должна была нам помочь выяснить, кому же принадлежал дом, в продаже которого принимала участие Валентина Неустроева.

18. Тимур

– Думаю, ты уже можешь дать объявление в Интернете. Или в газету, дай мой телефон. Господи, неужели скоро все это закончится?! Тимур, ты слышишь меня?

Я слушаю ее и чувствую, как щеки мои начинают полыхать, словно жизнь снова вливается в меня, и мне хочется жить, как никогда.

А ведь все начиналось так мерзко, так гадко, что и вспоминать страшно. Как я мог быть таким подлецом по отношению к Вале? Хотя я же тогда собирался умирать, и мне было абсолютно безразлично, какими методами действовать, лишь бы только моя семья после моей смерти ни в чем не нуждалась. Чтобы Альмира, узнав (а ей непременно скажут, от чего скончался ее муж, то есть я) о том, что я был неизлечимо болен, не прошептала побелевшими губами: он меня обманывал. Обман обману рознь. Да, я обманывал ее, потому что не хотел травмировать. У нее и так в жизни было много сложностей и проблем. Болезнь Карины – что могло быть страшнее?

Сейчас мне становится не по себе, когда я думаю о том, что я использовал эту болезнь, и именно она послужила началом большому обману, затеянному мной. Я назанимал денег, много денег, вложил в один беспроигрышный бизнес в Москве, и ни она душа из моего окружения ничего об этом не знала. Внешне я продолжал пытаться наладить какие-то дела в своем городе на глазах у своих должников, чтобы все вокруг видели, что у меня ничего не получается, что я совершенно бесталанный предприниматель, у которого деньги утекают сквозь пальцы.

Минкин… Вот его мне было совершенно не жалко. Ведь это он чужими руками убил супругов Г., мне рассказал об этом один человек, которому можно верить. И бизнес Г. достался Минкину. Да у него руки все липкие от крови, и ему никогда их не отмыть. Однако как же ему всегда и во всем везет! Валентина. Спокойная и непритязательная. Домоседка. Минкин всегда был уверен, что она не изменит ему, не предаст, что она, как домашнее животное, будет всегда дома, на коврике – ждать возвращения хозяина. Мне думается, поначалу он не так ценил ее, как перед тем, как самому исчезнуть. Он словно знал, что его век – короткий и что надо перед смертью многое успеть, понять и то, что любишь и ценишь, – прижать к своей груди. Думается мне, он полюбил Валентину по-настоящему тогда, когда почувствовал, что она ему уже не принадлежит, что она стала моей. Он следил за мной, за нами. И я знал это, как знал и то, что мы с Валей ходим по самому краю. Он, не допускающий мысли, что его Валентина, его домашняя кошечка может полюбить другого мужчину, вдруг понял, что она все-таки не кошка, а женщина, и у нее могут быть чувства, которые никогда не будут принадлежать ему, как ее тело.

Я выражаюсь путано потому, что у меня в голове слишком много мыслей, а в сердце – чувств, и они переплелись и теперь душат меня. Ведь я любил Альмиру, я всегда знал, что люблю одну Альмиру, и болезнь Карины сильно нас сблизила. К тому же моя жена – красивая, все мои друзья считают, что мне повезло с ней, что такую жену еще поискать. У нас была хорошая семья, дом, друзья. Все это было, пока не случилось то, что случилось. Ренат пришел ко мне как-то поздно вечером, мы с ним выпили, поужинали (Альмира с Кариной уже спали), и он мне признался в том, что давно любит Альмиру, что каждую минуту думает только о ней, и мечтает о ней, и страдает, глядя на нас двоих. Потом он признался мне, что страстно желает ее, и что не может совладать с собой, и что Альмира, наверное, это чувствует, и ей стыдно за то, что Ренат смотрит на нее такими пожирающими глазами. А потом он опустился до таких подробностей, что я, вместо того чтобы влепить ему пощечину, а то и вовсе убить на месте, понял его и пожалел. Ведь все то, о чем он мне говорил, не было изменой Альмиры, а это было для меня самым главным. Ренат не сказал мне, что и Альмира тоже любит его, он говорил исключительно о своих чувствах, а еще он страдал и страдает и будет еще долго страдать. Вернее, совсем недолго ему осталось страдать. Потому как мне осталось всего ничего.

Я вновь возвращаюсь мыслями к Валентине. Наша первая встреча. Это стыдно, стыдно, стыдно! Я же все спланировал! Мне надо было сделать так, чтобы она стала моей, ручной, чтобы она полюбила меня до беспамятства, чтобы она была готова отдать мне все, что у нее есть. Так я готовился к своему уходу из этой жизни, от Альмиры, от моей любимой дочери Карины. И мне не было дела до чувств Валентины. Она представлялась мне тогда просто хорошо устроенной шлюшкой, живущей на всем готовом. Я не видел в ней человека. Ее молчание и долгие взгляды я расценивал как неумение поддерживать разговор и желание скрыть свою глупость. Быть может, я подсознательно хотел, чтобы она была такой пустышкой, чтобы мне было легче превратить ее в свое оружие против ненавистного мне Минкина.

Наша первая встреча. Я пришел к ним, к Минкиным, а Сергея не оказалось дома. И я отлично знал, что его нет, но все равно пришел. Чтобы рассказать Валентине о своих несуществующих чувствах к ней. Мне важно было достичь сразу две цели: наставить рога Минкину и сделать так, чтобы впоследствии, когда его не будет, никто не стал требовать бы с меня долг в полмиллиона долларов.

Все так и случилось. Валентина стала моей любовницей, Минкин узнал об этом и стал готовить страшную месть – он нанял человека, чтобы тот убил меня. Но я перекупил киллера, и тот убил Минкина. В аэропорту Хитроу. Все прошло чисто и красиво. Валентина стала вдовой. Она, бедняжка, и не подозревала, что весь этот спектакль спланирован мною. Она не подозревала и о том, что Минкин все про нас знает, знает и сходит с ума от ревности. Я так думаю, что он любил Валентину, просто сам до определенного момента не понимал этого. Просто привык к тому, что она всегда рядом.

Но я, такой хитрый и изворотливый, лживый и безнравственный, подлый и циничный, я сам попался в ловушку. Кто бы мог подумать, что я полюблю Валентину. С первых же минут нашей близости во мне включился механизм сравнения – я стал постоянно, во всем, сравнивать Валентину с Альмирой, и моя жена предстала передо мной совершенно в новом свете. Так получалось, что я ее почти и не знал. Или знал ровно настолько, чтобы жить с ней и считать ее своей любимой женой. Все дело в искренности. Искренность Валентины – вот что подкупило меня и сделало ее для меня самым близким человеком. Она была искренна в своих чувствах. Она любила меня и не боялась Минкина. Она была ослеплена любовью и даже не подозревала, каким зверем мог бы стать ее Сергей по отношению к нам обоим, если бы я только упустил время. Да он мог бы изрезать ее на кусочки. Вместе со мной. И отдать наши останки собакам.

Валентина искренна была и в своем неистребимом желании избежать нищеты и откровенно рассказала мне о том, что у нее повсюду спрятаны деньги – на черный день. Мой план, связанный с погашением, точнее продлением, долга, сработал сразу же и безотказно. Валентина сказала мне, что не претендует ни на какие деньги, и не претендовала бы даже в случае, если бы они с Минкиным были связаны браком. Больше того, она, зная и от меня, и от наших общих знакомых о моих так называемых долгах, готова пожертвовать частью своих сбережений, лишь бы спасти меня от кредиторов. Конечно, мне приходилось сгущать краски и говорить, что за долги меня могут убить.

– Мне надо исчезнуть, – произношу я, чувствуя, как щеки мои начинают пылать. Но я вынужден так сказать ей, чтобы спровоцировать ее на продажу дома. Я долго шел к этому, я хочу, чтобы она сама додумалась до этого, чтобы у нее были деньги на переезд в другой город. Но сперва мы отправимся с ней далеко-далеко, где нам никто не помешает, где нас будет только двое, и там я расскажу ей о том, что мне осталось недолго и что ей лучше всего перебраться в Москву, что я уже нашел ей одного человека, который поможет ей организовать свой маленький бизнес. Невозможно жить, ничем не занимаясь и ожидая, что деньги вот-вот закончатся. После того как меня не станет, она должна начать новую жизнь, в которой такое понятие, как независимость, будет далеко не последним. Но она не должна жить в одном городе с Альмирой. Я подготовил ей письмо, в котором все подробно объяснил и распланировал. Она получит его, когда меня уже не станет. Мой адвокат принесет ей его. Вместе с моими счетами, деньгами, ценными бумагами.

– Надолго? – спрашивает меня Валентина, наливает мне кофе, и я вижу, как глаза ее наполняются слезами.

– Может, навсегда. Альмире скажу все как есть. – Мне необходимо быть сейчас жестоким, чтобы она поняла, насколько все серьезно и что меня действительно могут убить за долги. – Сколько можно делать вид, что все хорошо? У нее все есть, и деньги тоже. В крайнем случае, ей всегда помогут родители. У ее отца много денег.

– Как «навсегда»? – Ее глаза полны ужаса, и мне нестерпимо жаль ее. Она бледнеет: – Когда ты собираешься «исчезнуть»?

– На днях. У меня остался месяц. Но за этот месяц ничего не изменится. Ничего. И деньги на голову не упадут. За этот месяц мне надо уладить все свои дела, объясниться с Альмирой. Я даже не буду возражать, если она выйдет замуж за Рената, моего брата. Он давно любит ее.

Я не в силах был дальше продолжать этот тягостный разговор, сказал, что мы обсудим все позже.

А потом не стало Сергея Минкина. Путь был расчищен. Мне хотелось напиться жизненных наслаждений прежде, чем я покину этот мир. Мне хотелось провести несколько последних месяцев в теплой, солнечной и совершенно незнакомой стране вместе с Валентиной. Там я и скажу ей всю правду. Обо всем. Думаю, там же мы и простимся.

Альмира… Механизм сравнения. Он помог мне осмыслить свой брак и свои отношения с женой, чтобы разорвать эти самые отношения безболезненно для обоих. Альмира хорошая хозяйка, но скупа до болезненности. Любит только себя и дочь. На меня ей наплевать. Она ни разу не сказала простые слова, которых я ждал от нее все эти годы вынужденного вранья о долгах: Тимур, как ты, имея такие долги, можешь так спокойно покупать мне дорогие вещи, золото, брильянты, меха? Неужели она думала, что долги – сами по себе, а ее сытая и роскошная жизнь – сама по себе? Или ей казалось, что долги мужа не должны никоим образом касаться благосостояния жены? Что я должен постоянно выкручиваться, лишь бы только она ни в чем не нуждалась? А если бы я на самом деле был должен большие деньги, а не придумал все это, чтобы раскрутить свой бизнес? Возможно, всему виной я сам? Но мне всегда казалось, что я ответственен за свою семью и что мои жена и дочь находятся в зависимости от меня, а потому я должен сделать все возможное, чтобы оградить их от нищеты. Нищета. Да только слепой не заметит, что не может человек, запутавшийся в долгах, жить на такую широкую ногу, как жили мы с Альмирой. А получилось как? Существовала группа людей, вроде бы моих друзей или приятелей, каждый из которых думал, что я должен кому-то другому, они потому и молчали, что мой образ жизни лично их не касался – ведь я никому из них не был должен уже ничего! Разве что Минкину. А вот он-то как раз и собирался отправить меня на тот свет за долги и за то, что я отнял у него Валентину. Но не успел. Сам отправился в ад.

Господи, прости меня за все, прости! За все.

Валентина легко пережила смерть Минкина. Думаю, и она постоянно твердила молитвы и просила Бога о прощении за то, что получила свободу и что теперь ей незачем было скрываться, обманывать. Теперь перед ней стояла одна ясная цель – помочь мне выпутаться из долгов, чтобы мы с ней смогли пожениться.

– Тимур. Сколько тебе нужно денег? – просто спросила она меня по телефону.

– Два миллиона, – сказал я, умирая от стыда. Я предполагал, что ее дом в Пристанном примерно столько и стоит.

– Я продам дом, я говорила. Вот только приведу его в порядок, почищу.

Святая женщина! Механизм сравнения снова заработал: Альмира не способна была расстаться ни с одним своим кольцом или сережками, чтобы помочь мне выплатить долг. Она была выше этого. Главное, чтобы ей было хорошо и комфортно. Да и Ренат всегда рядом, что еще надо?

– Тимур… Самое главное… Надо же! Оказывается, Сергей все про нас знал. Я нашла тут папку – отчеты частного детектива. За нами следили. Здесь такие жуткие фотографии, где мы вместе. Представляешь, что он испытывал, когда видел все это?!

Я молчал. Ну вот, теперь она все знает. Вернее, почти все.

– Алло?! Ты слышишь меня?! – Голос ее дрожал, она нервничала, она сходила с ума без меня там, в Пристанном.

– Слышу. – Я разговаривал с ней вполголоса, чтобы не услышала находящаяся в соседней комнате Альмира.

– Ты знал об этом?

– Как я мог знать, что ты такое говоришь?! – вдруг начал орать я, явно переигрывая и забыв на время, что могу разбудить Альмиру с Кариной. – Ты думаешь, я все это знал и продолжал приходить к тебе? Ты в своем уме?

– Ладно, успокойся. Главное то, что он так и не успел ничего предпринять.

– А что он должен был предпринять?

– Уж во всяком случае, разобраться со мной. Лишить меня всего.

– А со мной?

– Думаю, и с тобой у него был бы разговор.

– Разговор?! Да ты, оказывается, совершенно не знала своего Минкина.

– Тимур! Ты говоришь со мной таким тоном. Словно я в чем-то провинилась.

– Нет, просто я подумал, что мы ходили с тобой по лезвию, ты не находишь?

– Нахожу, конечно. Просто я еще не осознала до конца, что могло произойти через некоторое время.

На пороге возникла Альмира. В ночной рубашке. Она смотрела на меня укоризненно: мол, чего кричишь, ребенок же спит. Я согласился с ней, прикрыв глаза. Мол, понял, извини. Она кивнула головой и вышла из кухни.

– Я не могу больше говорить, – едва слышно сказал я в трубку.

– Тимур, я подготовлю дом, а ты найди покупателя, слышишь?

– В крайнем случае я возьму кредит под твой дом, – выдохнул я очередную порцию лжи. Потом поправился: – Вернее, ты возьмешь кредит, а я расплачусь. Потом мы поженимся и уедем, все. Целую.

Валентина, она готовилась к продаже дома. Она собиралась принести его в жертву. У меня было желание помчаться в Пристанное и обо всем ей рассказать, чтобы она поняла, что я не такой подлец, каким представал перед ней в последнее время. Что я вынужден был так поступать, чтобы привести в порядок перед смертью не только свои дела, но и ее. Я заботился о ней, но со стороны все это выглядело довольно-таки мерзко. Однако я нашел в себе силы не расклеиться и продолжать жить так, словно я здоров и полон планов на будущее.

Правильно ли я поступаю, обманывая Валентину и всех окружающих? Думаю, да. Зачем им расстраиваться и переживать, думать, как им выжить без моей поддержки (имею в виду, конечно, эгоистку Альмиру), если они еще какое-то время могут прожить в счастливом неведении? А то, что каждая из моих женщин после моего ухода оценит мою сдержанность и нежелание быть объектом жалости, в этом я уверен.

Валентина… Мысли мои вновь и вновь возвращаются к ней. И сердце мое ноет и болит при мысли о том, что ей предстоит пережить, когда я умру.

Она была единственным человеком, с которым я чувствовал себя по-настоящему счастливым, любимым, и это не простые слова. Такой ласковой и нежной женщины я еще не встречал, я понял это в нашу первую встречу. Она не сразу поняла, зачем я к ней пришел, да и вообще, она думала, что я пришел к Минкину. И только когда я начал говорить ей о своей любви (сочинял на ходу, не испытывая ни малейших угрызений совести), то вдруг почувствовал исходящее от нее тепло. Она слушала меня молча, пронизывая меня задумчивым и каким-то отстраненным взглядом своих зеленых прозрачных глаз, и порой мне казалось, что она раскусила меня, поняла, что я неискренен с ней, что я пришел к ней просто как вор, охотник, соблазнитель. Быть может, и она тогда распахнула мне свои объятья, запутавшись в собственной лжи. Ей хотелось быть любимой, как хотелось острого жгучего наслаждения, и мы, обманывая друг друга, провели вместе несколько часов, буквально не отрываясь друг от друга. Мне понравилась эта игра, и я стал приходить к ней каждый вечер. Сначала мы даже не говорили, а просто лежали обнявшись, словно все друг о друге знали. Хотя на самом деле мы были совершенно чужими людьми. Наши тела познакомились быстрее, чем наши души, сердца. И тогда я понял, что если и можно заморочить друг другу голову, то тело не обманешь. Меня тянуло к Валентине, мне было куда приятнее обнимать ее, чем жену Альмиру, мои чувства к Валентине были новыми, яркими, они давали мне надежду на выздоровление – мне как никогда хотелось жить.

Сначала мы стали любовниками, потом возлюбленными, а позже и вовсе не могли уже жить друг без друга.

19. Марк

Сосед по гаражу дядя Миша оказался симпатичным толстяком с круглым добродушным лицом и румяными щеками. Когда я окликнул его, он вылез из-под машины, точнее, из смотровой ямы и улыбнулся мне толстыми губами.

– Что, какие-то проблемы с машиной? Я вижу вас первый раз и сразу хочу предупредить, что я не настоящий мастер, а так – любитель. Вас кто прислал?

На нем был короткий синий халат, перепачканный машинным маслом, а руки у него и вовсе были черными от смазки.

– Меня зовут Марк Александрович Садовников, – представился я, – следователь прокуратуры. У меня к вам несколько вопросов.

– Ну что ж. – Мне показалось, дядя Миша побледнел. Вероятно, это нормальная реакция всех людей, которые сталкиваются с представителями прокуратуры. – Милости просим. Я вам сейчас и стул вынесу. У меня есть совсем чистый, для гостей вроде вас.

– У вас нет при себе документов, удостоверяющих личность? – спросил я, понимая, что у него должны быть водительские права.

– Да-да, и паспорт, и водительские права, и даже пенсионное удостоверение, выбирайте!

Я выбрал паспорт, который дядя Миша достал из нагрудного кармана куртки, висевшей на крюке справа от ворот.

– Михаил Алексеевич Гольцев. Скажите, Михаил Алексеевич, вы хорошо знаете ваших соседей – Егора и Веронику Красиных?

– Егора-то? Ну конечно, по-соседски. Люди они молодые, но вежливые, симпатичные, у них малыши. Егор работает, Вероника сидит дома с детьми. Им тяжело, конечно. А что случилось? – вдруг догадался спросить он, ставя передо мной на самом деле удивительно чистый, почти новый стул. – Представляете, кто-то выбросил. Выходим с женой из дома, а возле мусорки стоит этот стул. В отличном, можно сказать, состоянии. Вот я и подумал, дай-ка возьму его к себе в гараж. Нет, вы не подумайте, я его хорошенько так протер.

– Позавчера утром вы были в своем гараже?

– Нет, утром я люблю поспать. Знаете, фильмы до глубокой ночи смотрю, а потом отсыпаюсь. Так что утром меня в гараже не было. А что?

– А три дня тому назад не видели, кто заходил в гараж Красиных?

– Кто-то из них, я думаю, был, но ко мне в гараж не заглянул, не поздоровался. Я только слышал, как в их гараж кто-то вошел, это же довольно громкое дело – пока ключами позвенишь, пока замком полязгаешь, пока воротами погрохочешь. Я-то был в смотровой яме, как раз смотрел машину своего товарища. Я и не придал особого значения всем этим звукам. Да, кстати, у меня еще тогда промелькнула мысль, что автомобиль как-то сразу завелся, хотя и Вероника, и Егор жаловались, что у них машина не заводится, я предположил, что у них что-то со стартером, но я в стартерах не очень-то разбираюсь, а выставлять себя дилетантом не хочется. Я могу колеса поменять, масло проверить, тормозные колодки новые поставить.

– Значит, машина завелась, и вы не знаете, кто на ней выехал?

– Нет, не знаю. Вы извините меня, Марк…

– Александрович.

– Вы извините меня, Марк Александрович, но могу я узнать, почему вы так заинтересовались моими соседями?

– Дело в том, что три дня тому назад машиной Егора кто-то воспользовался. Совершено двойное убийство, трупы нашлись в автомобиле Красиных. Егор обнаружил их позавчера утром в этом самом гараже. Вот мы и опрашиваем всех соседей, может, кто видел постороннего, открывающего гараж Красиных. Они давали кому-то ключи от своей машины, позволяли пользоваться ею? Может, друзьям, родственникам?

– Нет, ничего такого я не знаю. И никогда не видел, чтобы на машине Егора ездил кто-то другой.

– А Вероника часто пользовалась машиной?

– Не сказать чтобы часто, но время от времени. Когда, например, ей надо было повезти детей в поликлинику или к матери, или по магазинам. Я всегда помогал ей. У нее же там, внутри машины, два специальных сиденья для малышей. Вот я одного усаживаю и застегиваю, она – другого.

– А ее мать вы видели? Вы знаете ее в лицо? Она не могла воспользоваться машиной?

– Да, конечно, я видел ее. Постойте. Это было как раз три дня тому назад. Дело в том, что именно в этот день я возвращался из дома, где обедал, снова в гараж, у меня была здесь назначена встреча с одним человеком, и я спешил. И когда уже подходил сюда, то мне показалось, будто мой приятель уже ждет меня возле моего гаража, но когда я приблизился, то понял, что мне навстречу очень быстрым шагом идет какой-то молодой мужчина. Высокий, худощавый. И совсем мне незнакомый. Я хочу сказать, я здесь много лет, многих знаю в лицо, но этого парня видел впервые. И еще кое-что бросилось мне в лицо. Усы. Усы, черная кепка, почти надвинутая на лоб. А походка. Очень, знаете ли, странная походка. Мягкая такая, чуть ли не женственная. Но шел он быстро. Чувствовалось, что он куда-то спешил. Возможно, это и не имеет никакого отношения к тому, что произошло, но все-таки.

– Откуда он вышел? Он мог идти, скажем, от гаража Красиных?

– Мог. Предположим, если это и был преступник, то могло оказаться так, что я свернул в наш проулок как раз тогда, когда он уже успел запереть машину в гараже и быстрым шагом направился к центральной дороге. То есть если бы это случилось парой минут раньше, то я увидел бы, как он запирает гараж Красиных. Но, скажу, это было бы с его стороны весьма рискованно. Ведь тот, кто задумал подкинуть туда трупы, должен был знать, что я торчу здесь круглые сутки. Что я могу быть свидетелем.

– Скажите, Михаил Алексеевич, у вас имеется в гараже станок для изготовления ключей?

– Да. – Он был очень удивлен моей осведомленностью. – А при чем здесь это?

– Может, кто-то просил вас сделать копии ключей Красиных – от гаража и машины.

– Собственно говоря, все ключи похожи друг на друга, поэтому я не могу ответить на ваш вопрос. Думаю, я не совершаю никакого преступления, выручая людей. Многие теряют ключи, это факт. Кстати говоря, этот станок раньше принадлежал моему отцу, вот он был виртуозом. А я только учусь. Но все равно получается, люди, во всяком случае, не жалуются.

– Скажите, Михаил Алексеевич, раз уж вы здесь так часто бываете и все знаете. Среди ваших соседей кто-нибудь пользуется гаражом как местом для встреч, свиданий?

– Ну, не без этого. Я закрываю на это глаза и, надо сказать, всегда испытываю чувство неловкости, когда вижу, как какая-нибудь барышня приводит в гараж любовника. Причем барышня чужая, то есть кто-то ей дал ключ от гаража. Мне так и хочется подойти потом к гаражу и сказать: мол, вы поосторожнее там, смотрите не оставляйте включенным мотор, иначе задохнетесь. Сколько таких случаев уже было в городе.

Я вспомнил, какой богатый материал подкинул мне мой помощник Лева Локотков.

«Парочка задохнулась в гараже.

Трагедией закончился роман 35-летнего женатого мужчины и 26-летней девушки. По данным УВД области, воскресным вечером парочка уединилась в гараже, расположенном в Сеймском округе Курска. Чтобы не замерзнуть, включили в машине двигатель. Когда наутро обеспокоенная супруга отправилась на поиски не пришедшего ночевать мужа и заглянула в гараж, то обнаружила жуткую картину – в салоне автомобиля находились два мертвых тела. Любовники умерли во сне, отравившись угарным газом. Подобные трагические происшествия не редкость. По статистике, в России от отравления угарным газом в гаражах и автомобилях ежегодно погибают более 300 человек».

«6 февраля в гаражном обществе „Надежда“ в поселке ТЭЦ-2 задохнулись 42-летняя женщина и 33-летний мужчина. Их в гараже на заднем сиденье автомобиля раздетыми по пояс нашел пенсионер. Он пришел в свой гараж за картошкой».

«Утром 8 февраля в машине „Волга“, которая стояла в гараже напротив дома 13 по Кронштадтскому бульвару, обнаружили трупы мужчины и женщины. Погибшими оказались владелец гаража, 49-летний москвич, и его 39-летняя знакомая, прописанная в Саранске. Предполагается, что парочка задохнулась от автомобильных выхлопов вечером 7 февраля. По факту смерти двоих человек прокуратура проводит расследование».

«В Ленинском районе Челябинска вчера, 20 апреля, отравились выхлопными газами 34-летний С. и неизвестная женщина 25–30 лет.

Они были обнаружены в гараже на территории ГСК-305, в автомобиле „ВАЗ-2101“.

Об этом сообщает пресс-служба ГУВД Челябинской области».

Сколько таких случаев уже было и в нашем городе. И это только малая часть той информации, которая потрясла меня своим однообразием и отсутствием у людей инстинкта самосохранения. И ведь все все знают и понимают, но все равно встречаются в гаражах.

– Скажите, вам не был знаком человек по имени Тимур Атаев?

– Тимур? Нет, у меня нет знакомых с таким редким именем.

– А Валентина Неустроева?

– Валентина… Надо вспомнить, но пока что на ум ничего не приходит. Знаете, до меня только сейчас начало доходить, какая беда у Егора. И кому же понадобилось его так подставлять? Хотя… И подставой-то это назвать трудно. Словно кто-то запутался в машинах или гаражах. Нет, даже объяснить ничего не могу. Ведь если кто-то воспользовался, как вы говорите, машиной, а потом и гаражом, значит, у этого человека должны были быть ключи.

– Поэтому-то я и здесь. У вас станок, понимаете?

– Хорошо, я пообещаю, что постараюсь вспомнить, кому именно я в последнее время делал подобные ключи. Скажите, Егору ничего не угрожает?

– Я не могу ответить на ваш вопрос. Но два трупа – это не шутка. Это реальная смерть. Пожалуйста, Михаил Алексеевич, постарайтесь вспомнить, что еще необычного вы видели или слышали и кому делали два комплекта ключей – от гаража и машины.

– Но ведь преступник мог заказать эти ключи у настоящего мастера, при чем здесь я?

– Да при том, что гараж Егора находится рядом с вашим, Егора могли отвлечь, взять у него ключи.

– Договаривайте уж. Вы же подозреваете, что это я взял у Егора ключи, сделал копии, чтобы потом ими воспользоваться, так? Вы что же это, записали меня в убийцы?

Я понимал, что Михаил Алексеевич не мог быть убийцей – уж слишком все это выглядело глупо. Убить людей, чтобы потом привезти их на машине соседей.

– Уж если бы я и убил, то не стал бы прятать трупы в гараже соседей. А постарался бы отвезти куда подальше от своего гаража, от дома, да даже от города!

– Хорошо, расскажите мне, пожалуйста, еще раз про того парня с усами. Вы сказали, у него не мужская походка?

– Во всяком случае, мне так показалось.

– И это был высокий мужчина?

– Да, высокий. Вот смотрите. Я же тоже детективы читаю и тоже кое-что понимаю. То, что это не Егор и не Вероника, – ясно. Ну зачем бы они стали прятать трупы в своем собственном гараже, да еще и заявлять об этом.

Я не стал разубеждать дядю Мишу в том, что Егор никуда не заявлял, а случайно выложил все Рите.

– …Да и переодеваться и лепить себе усы тоже никто из них не стал бы – это более чем глупо. Появление Егора или Вероники в гараже выглядит более естественным, чем появление этого чучела с усами. Значит, это кто-то чужой. Возможно, какой-то юноша с психическими отклонениями, который наделал дел, а теперь не знает, как выкрутиться. Или барышня, которой Вероника когда-то давно давала ключи от своего гаража и машины.

– Барышня? Почему барышня?

– Да потому что походка такая.

– Этот переодетый человек хотя бы отдаленно вам кого-то напомнил?

– Нет, никого. Во всяком случае, он был выше и Егора, и Вероники. Да, повторю, он шел мне навстречу, но из этого не следует, что он не мог выйти из другого гаражного блока и оказаться в нашем проулке. Так что этот женоподобный парень скорее всего ни при чем.

Я слушал его, и мне начинало казаться, что я никогда в жизни не найду убийцу, что я совершенно бессилен перед злом и совершенно запутался в чужой лжи. Но в одном этот дядя Миша был прав, он сказал: «Уж если бы я и убил, то не стал бы прятать трупы в гараже соседей. А постарался бы отвезти куда подальше от своего гаража, от дома, да даже от города!» В сущности, так думал и я, когда начал заниматься этим делом, но трупы-то найдены в гараже Красиных! Значит ли это, что убийца выбрал этот гараж и эту машину потому, что сам он живет в противоположном конце города, то есть далеко от Красиных? Логика подсказывает, что преступник должен был оставить трупы как можно дальше от себя, чтобы навлечь подозрение на совершенно других, не причастных к этому делу людей. Следовательно, Красины здесь ни при чем.

Я оставил дяде Мише свою визитку, вернулся в машину, которую припарковал неподалеку, достал свой блокнот и принялся изучать материалы дела. Итак. Что я имел?

Тимур Атаев был болен неизлечимой болезнью, находился при смерти, по сути. Его семья об этом ничего не знала.

Валентина Неустроева была его любовницей. Имела машину, которая исчезла. Проживала в квартире, которую купил ей ее бывший сожитель Сергей Минкин, которого убили незадолго до ее смерти.

Валентина перед смертью пыталась помочь кому-то продать дачу в Пристанном. Хотелось бы узнать, кто ее купил, при каких обстоятельствах и какова была роль в этом самой Валентины.

Экспертиза показала:

1) постель Валентины в пятнах спермы Тимура. То же самое можно сказать и о нижнем белье Валентины;

2) отпечатки пальцев в квартире Валентины тоже принадлежат Тимуру Атаеву;

3) детские сиденья – в рвоте ребенка;

4) машина Красиных в полной исправности;

5) волосы на подушке в квартире Валентины Неустроевой тоже принадлежали Тимуру Атаеву.

6) Тимур и Валентина были отравлены ядом, который они приняли вместе с кофе;

7) в машине Егора Красина, на заднем сиденье обнаружены волосы Валентины Неустроевой и микрочастицы ткани вельветовой куртки Тимура, что свидетельствует о том, что трупы действительно были в автомобиле Красина;

8) на участке земли, расположенном позади автозаправочной станции, обнаружены следы протекторов автомобиля Красина – это говорит о том, что, пока Егор был у нас и разговаривал со мной и Ритой, на его машине кто-то вывез трупы и выбросил позади автозаправки. Найти свидетелей.

Мысли. Убийца хотел, чтобы трупы были обнаружены как можно скорее. Иначе он закопал бы их в лесу.

Егор производит впечатление искреннего человека.

Вероника – измученная, уставшая женщина.

Ее мать – старается во всем помочь молодой семье.

Тимур – возможно, он был заказчиком убийства Сергея Минкина. Как вариант: Минкин мог заказать Тимура, когда узнал о том, что он встречается с Валентиной. Тимур мог об этом узнать и сделать первый шаг – заказать Сергея.

Найти частного детектива, которого мог нанять Минкин, чтобы следить за своей женой.

Марк захлопнул блокнот.

20. Письма в Израиль

«Дорогой мой муж Яков! Можно я буду так тебя называть? Знаешь, мне стали сниться кошмары. Я и раньше слышала, что люди, совершившие убийства, мучаются кошмарами, что их преследуют души и тени тех, кого они убили. Вот теперь это происходит и со мной. Но все равно, скажу я тебе, все это можно вынести. Хотя, конечно же, страшно.

В прошлом своем письме я рассказала тебе о том, как я отравила двух людей, мужчину и женщину, как забрала у них те два миллиона, которые дал мне Захар. А теперь я хочу рассказать тебе, что было потом.

Как ты понимаешь, мне надо было как можно скорее вывезти трупы за город и подбросить куда-нибудь, в какое-нибудь более-менее людное и одновременно уединенное место на трассе, чтобы их поскорее нашли и похоронили. Я решила оставить их так, как они и были – сидящими, привалившись друг к другу, на заднем сиденье, только пересадить их в свою машину. Они выглядели внешне как пьяные. Я немного побрызгала на них водкой, помазала ею их губы. Мне надо было, чтобы в салоне тоже пахло спиртным. Потом я, внушив себе, что они действительно живые, села в машину и выехала из Пристанного. Чтобы было не так страшно и жутко, включила радио. Сначала передавали веселую музыку, от которой мне почему-то хотелось рыдать, а потом сообщили, что из Саратовской тюрьмы сбежали трое заключенных, которых сейчас ищут по всем дорогам. Предупредили, чтобы водители на дорогах были предельно осторожны, что преступники вооружены и чтобы никто не сажал в машину попутчиков.

Мне не повезло, Яков. На каждом перекрестке, повсюду по пути в город были расставлены пикеты. Останавливали огромное количество машин, всех проверяли. Я понимала, что рано или поздно очередь дойдет и до меня. А потому, чтобы меня не поймали, я решила проехать до Зеркалки, до озера, может, ты помнишь, в поселке Солнечный, причем проехать короткой дорогой, через оптовые склады. Я поехала туда старой дорогой. Это даже не дорога, а сплошная рана – сплошные ухабы, рытвины. Машину подбрасывало, как мяч. Накрапывал дождь, и мне казалось, что сама природа скорбит по мне, по тому, как же мне не повезло, что судьба забросила меня сюда, в эту непролазную грязь, с двумя трупами на заднем сиденье. Когда же я поняла, что меня преследует милицейская машина, которая сигналит мне и просит остановиться, меня стошнило. Прямо на перчатки. Я резко затормозила, чуть не влепившись лицом в руль. Меня всю трясло. Я уже представляла себе, как меня выволакивают из машины, как скручивают, надевают на руки наручники, как допрашивают, как бьют в камере.

Я остановилась. Слышала, как сзади меня догнала машина, захлопали дверцы. Тотчас рядом со мной появилась красная морда блюстителя закона. Он смотрел на меня глазами, полными ненависти. Я пожалела, что не ношу с собой пистолета. Мне пришлось опустить стекло.

– В чем дело? Что это за гонки вы тут устроили? – это спросила я. Первая. Опередив этого толстомордого на секунду. Все знают, что лучший способ защиты – нападение. – Напугали меня до смерти.

– Барышня, ты куда едешь-то? Сама понимаешь? – От милиционера несло перегаром.

– Домой, а что? Решила вот сократить путь, а заодно заехать на оптовые склады, купить селедку, говорят, там дешевле. А в чем дело? Я что, поехала на красный свет?

– Эта дорога закрыта. Уже давно. На ней ведется ремонт, и заканчивается она обрывом. Вы что, не знали об этом?

– Нет. Я вообще не так давно вожу машину.

– А кто это у вас там, сзади?

– Да. – Я махнула рукой, словно мне неприятно и стыдно было говорить: – Это моя сестра с мужем. Ну, или почти мужем. Я их с дачи везу. Перебрали они, не видите разве?

Милиционер потянул носом.

– Да уж, запашок здесь у тебя. Но я все-таки на всякий случай посмотрю на лица этих твоих родственничков. Ты разве ничего не слышала? Трое заключенных сбежали из тюрьмы. Вот, ловим.

– В моей машине?

Я едва поборола прилив тошноты. Меня тошнило и от страха, и от всех тех запахов (плюс перегар этого рыхлого, противного милиционера), которые скопились в салоне, и от всей моей жизни сразу.

– Что-то они у тебя как мертвые.

Я похолодела. Почувствовала, как по вискам моим заструился пот. Мерзкое чувство. Да и вдоль позвоночника тоже потек ручеек пота. Словом, я взмокла, в горле пересохло, а перед глазами все поплыло.

Между тем этот мент (другой стоял поодаль и курил, постоянно переговариваясь с кем-то по рации) распахнул заднюю правую дверцу машины и влез внутрь. Я закрыла глаза.

– Эй! Вы живы?

Я медленно повернула голову и увидела, как этот мент щупает сонную артерию женщины. Он замер, словно прислушиваясь – бьется ли в артерии кровь, жизнь.

– Живая, но действительно напилась. Ладно, это не мое дело. Они же не за рулем. Значит, так, барышня, разворачивайтесь, вы здесь не проедете.

– Проеду. Я знаю, здесь короткая дорога, а мне и так уже дурно от этой компании.

– Хорошо, это ваше дело. Только учтите – километра через три будет обрыв. Там выкапывают какую-то трубу. Но объезд действительно есть. Счастливого пути.

Он даже отдал мне честь. Я никак не отреагировала. Слышала только, как он садится в машину, как хлопают дверцы, как машина с визгом разворачивается.

Это означало, что мои пассажиры – живы. Получалось, что тогда тем более нельзя их возвращать в Пристанное. Надо от них избавляться. Но если они выживут, то меня посадят в тюрьму. Они не станут молчать. Вспомнят и меня, и то, как пили кофе в машине.

Я, не помня себя от страха и ужаса, приняла решение спрятать их в собственном гараже. В том состоянии, в котором они были, без медицинской помощи они не дотянут. А утром, зная, что в гараж никто не придет, поскольку машина не заводится, я вернусь, чтобы вывезти их за город.

Яков, пожалуйста, не осуждай меня. Я должна, должна была довести это дело до логического конца.

Когда я добралась до своего гаража, главным для меня было, чтобы меня никто не заметил. И тут мне повезло – моего соседа, который, по-моему, живет в своем гараже, – не было. Я поставила машину, внимательно осмотрела тела. Да, я уже тогда относилась к этим умирающим и находящимся в предсмертной коме людям, как к телам, иначе я сошла бы с ума.

Вернулась домой. Дети были с мамой. Кажется, они отправились в гости к соседям, у которых близняшки – погодки с нашими детьми.

Я приняла душ, привела себя в порядок, тщательно оделась, накрасилась, побрызгалась своими самыми лучшими духами, положила в сумку деньги. Позвонила Захару и, уточнив, где именно мы должны встретиться, отправилась в ресторан „Берлога“.

Твой друг, Яков, встретил меня лучистой улыбкой. Видно было, что он рад видеть меня. Чтобы успокоить его, я сразу же открыла сумочку, достала пакет с деньгами и протянула ему.

– Вот, – сказала я. – Я возвращаю тебе долг. Как видишь, я не обманула тебя.

– Я нисколько в этом не сомневался. Неужели ты думаешь, что я волновался по этому поводу?

Он соврал. Конечно, он волновался. Любой бы на его месте волновался. И ты тоже, Яков. Я же до сих пор спрашиваю себя, как мог он так рисковать, поверив мне и отдав такие большие деньги. Вероятно, он испытывает ко мне настоящие, сильные чувства. И ты не ревнуй меня к нему, пожалуйста. Ты же понимаешь, что в той ситуации, в какой я оказалась, я могла обратиться за помощью только к Захару, твоему другу.

Тебе, наверное, будет интересно узнать, как мы провели с ним вечер. Сначала он накормил меня ужином, потом, конечно, начал расспрашивать, на что мне понадобилась такая крупная сумма денег. Я, глядя ему в глаза, усмехнулась и задала встречный вопрос: „Почему ты не спросил меня об этом раньше, когда я попросила у тебя деньги?“ И он ответил мне, что был настолько шокирован, что подумал, будто я влипла в какую-то нехорошую историю. Мне кажется, он лукавил и не стал расспрашивать меня о том, на что мне понадобились деньги, исключительно из деликатности и уважения к тебе. Хотя, с другой стороны, что мешало ему позвонить тебе и выяснить, на что я прошу денег и в курсе ли ты моих дел. Думаю, он так и сделал, да только ты мне ничего об этом не сказал. И вообще, Яков, почему ты так редко звонишь, ведь ты знаешь, что я все вечера провожу за Интернетом и телефоном в ожидании твоего звонка или письма. Что я вся измаялась без тебя, а наши дети – они подрастают, они становятся похожими на тебя, особенно Танечка. Ты бы видел, какая она сейчас красавица, какие у нее чудесные локоны, а глаза! Два больших голубых озера. Когда я смотрю на нее, мне кажется, что я смотрю на тебя, и от этого у меня кружится голова. Яков, пожалуйста, звони мне почаще, я должна знать, что мы не одни. Егор, конечно, хороший человек, но ты же понимаешь, он никогда не сможет относиться к твоим детям, как к своим. Знай, несмотря на то что твоих детей вынуждены воспитывать чужие люди (нет, конечно, не чужие, и Егор нам не чужой), все равно ты единственный отец Танечки и Миши.

Не знаю, как ты к этому отнесешься, но жизнь моя проходит безрадостно и тяжело, а тут еще это потрясение. Ведь я все-таки убила двух человек. Так вот, я время от времени теперь буду встречаться с Захаром. Ты должен понять меня и простить. Я не знаю, когда ты вернешься и вернешься ли вообще, но мне нужен мужчина, человек, который помог бы мне разделить все мои проблемы и преодолеть одиночество. Ты не представляешь себе, как мне бывает страшно иногда, вечерами, плавно перетекающими в ночь, когда хочется забиться под одеяло и выть, как собака на луну. Ты же знаешь, я, по сути, живу одна, хотя меня и окружают близкие мне люди.

Ты бы видел Захара, он просто светится, когда видит меня. Он сказал, что на этой неделе снимет для меня отдельную квартиру. Нет, конечно, я буду жить у себя и приезжать туда только для того, чтобы встретиться с ним, но все равно, это приятно осознавать, что у тебя есть квартира, где тебе никто не помешает. Ты помнишь, где мы только с тобой не встречались, в каких только условиях, и мне всегда было страшно, что нас застукает твоя жена. Что она вцепится мне в волосы и выдерет их с корнем. Я же видела ее, это крупная женщина, очень сильная и выносливая на вид. Не понимаю, как ты вообще мог жениться на такой. К тому же у вас так и не было своих детей.

Ты, наверное, хочешь спросить, что я сделаю с домом, который купила. Я буду жить там, привозить туда детей. Но Захара там быть не должно, это совсем другой мир – наш с тобой.

Знаешь, я сегодня была в аптеке и купила противозачаточные таблетки. Думаю, двоих детей мне вполне достаточно. Да и Захару зачем лишние проблемы? Напиши, что ты думаешь об этом. И, пожалуйста, не ревнуй меня. Я же стараюсь не думать о том, что у тебя тоже кто-то есть, кто-то, кого ты целуешь и говоришь ласковые слова. Если я буду об этом думать, то окончательно свихнусь. А мне и так тяжело. Денег можешь мне не присылать, мне Захар дает. Он щедрый, такой же, как и ты. Главное, чтобы я нечаянно не назвала его в постели Яковом».

21. Маргарита

Ирена Васильевна пригласила нас к себе в дом выпить чаю. Во время разговора эта аккуратная маленькая холеная женщина в розовом свитере старалась держаться подчеркнуто уважительно, да и Фабиоле с мамой уделяла внимание.

– Я же знаю, кто вы, – сказала она мне, отодвигая тарелку с маковым рулетом. – Вы – известная художница Маргарита Орлова, я много слышала о вас. Мне сын рассказывал, а ему, в свою очередь, говорили его друзья-бизнесмены. У них сейчас, знаете ли, мода такая пошла – дарить друг другу на дни рождения картины местных художников. Ваши в том числе.

Моя мама поджала губы, и я поняла, что она едва сдерживается, чтобы не осадить Ирену Васильевну, не поставить ее на место. Ведь ни один из знакомых ее сына не смог бы купить ни одной моей работы. И мама, которую распирала гордость за меня, могла лопнуть от вынужденного молчания.

– Ирена Васильевна, у нас к вам одно дело, – сказала я, чтобы, пока мама не начала говорить, постараться получить нужную информацию. – Здесь, на вашей улице, продается один дом.

– Вам что, вашего дома мало?! – Ирена широко улыбнулась и заморгала глазами. – Да, продается дом, причем дом замечательный. Правда, не такой, как у вас, поскромнее, у вас-то не дом, а домище, к тому же благоустроенный. А тот – почти нежилой. Я была там внутри, мне понравилось. Отличный паркет, все красивое, новое, дорогое, камин есть, сантехника тоже чудесная, но, говорю же, он не жилой, словно мертвый.

– Скажите, кому он принадлежит?

– Он принадлежал Дворкину.

– Как – Дворкину? – удивилась я, поскольку что-то слишком уж часто стала произноситься в моем присутствии эта фамилия. – Мама, это тот самый Дворкин, который попросил Егора поближе меня с ним познакомить. Дворкин – это начальник Егора. Кажется, его зовут Львом Вадимовичем.

– Нет-нет, – замахала руками Ирена Васильевна. – Это не Лева, а его брат, Яков. Этот дом принадлежал Якову Дворкину, он несколько лет тому назад уехал в Израиль, у них там еще один брат жил, Иосиф, он занимался каким-то крупным бизнесом и очень хотел, чтобы Яков к нему примкнул, ему нужен был надежный человек. Леве он вроде бы не доверял, а вот Якову… В сущности, я пересказываю вам только то, что слышала от своего сына. Так вот, Яков и поехал, да там и остался. А дом этот после развода остался его жене, и она продала его.

– Когда?

– Года полтора тому назад – Минкину, тому самому, которого застрелили в Лондоне, может, слышали эту историю? Господи! У нас тут что ни дом – то история.

– Минкину? Сергею Минкину? Вы ничего не путаете?

– Как же я могу путать, если об этом все знают?! Сергей Минкин, предприниматель. У него еще есть жена, не знаю, правда, как ее зовут, она бывала здесь редко. Очень красивая девушка. А вот сам Минкин появлялся здесь периодически. Но один. Думаю, он просто отдыхал. Ни тебе друзей, ни компаний. И несмотря на то что он здесь бывал, дом все равно выглядел каким-то нежилым, я уже говорила.

– Ирена Васильевна, я должна вам признаться, что расспрашиваю вас не из праздного интереса и не потому, что хотела бы купить еще один дом. Дело в том, что жену Минкина, ту самую красивую девушку, о которой вы только что говорили, несколько дней тому назад убили.

– Убили? Господи, какой ужас! Она же такая молодая! И кто?

– Знать бы. Дело в том, что перед смертью она помогала кому-то продать дом. Вернее, это я так подумала, что она кому-то помогала, поскольку она сама вела переговоры о продаже, а потом заявила, что дом уже продан. Но теперь, после того как вы мне сказали, что этот дом принадлежал Минкиным, становится понятным: она продавала свой дом.

Мне в голову вдруг пришла мысль, что Марка надо было попросить выяснить, а не владела ли она этим домом раньше, ведь ему-то дали справку на сегодняшний день.

– Подождите, я никак не могу переварить столь ужасную новость – эту девушку убили! Ну надо же! Сначала убили ее мужа, теперь – ее саму! Вот и подумайте – хорошо ли быть богатым?!

– Может, вы знаете, кому и когда продали этот дом?

– Знаю. Но и это тоже отдельная история. Дело в том, что у Якова Дворкина, того самого, что эмигрировал в Израиль, не сложилась личная жизнь. С женой он практически не жил, все знали, что у Ирины была своя жизнь, а у него – своя. Господи, неужели вы ничего не слышали? Да об этом говорил весь город!

– А вы считаете, что весь город должен знать подробности личной жизни обитателей Пристанного? – холодновато спросила я.

– Да нет, конечно. Просто это была такая любовь! Он был безумно влюблен в одну студентку, она была младше его и очень красивая. Она тоже полюбила его, и именно в этом доме он проводил с ней все свое свободное время. Ирина, его жена, сходила с ума от ревности. Возможно, это была и не ревность, а чувство собственности. Она не могла ему простить того, что он любит эту Веронику со всей страстью, быть может, далеко не так, как он любил ее саму – свою законную жену. И что он, по сути, для Вероники купил этот дом.

– Как, вы сказали, ее звали?

– Вероника.

Я напряглась.

– И что случилось потом?

– Их роман продолжался два года. Вероника родила ему двух детей. Но так случилось, что даже дети не остановили Якова, и он все же уехал в Израиль. Конечно, он обещал Веронике, что вернется и заберет ее с детьми, и она очень на это надеялась, но этого не случилось. – Ирена Васильевна посмотрела на меня как-то странно, словно ожидая от меня продолжения этой истории. Вероятно, она никак не могла свыкнуться с мыслью, что мне не знакомы эти страсти-мордасти из жизни семейства Дворкиных.

– Скажите, эта история имеет какое-то отношение к тому дому, помимо того что негодяй Дворкин соблазнил студентку и бросил ее с двумя детьми, зачатыми именно там? – Я не сдержалась от комментариев.

– Да, безусловно. Соседи сказали, что несколько дней тому назад вдову Минкина видели как раз с этой девушкой, они вместе входили в дом, потом выходили. За забором, конечно, ничего не видно, но, судя по тому, как эта девушка, Вероника, выносила мусор (а это видели соседи), создавалось впечатление, что в доме идет генеральная уборка. Ну, а потом одна моя знакомая, у которой муж работает в регистрационной палате, сказала, что дом уже продан – любовнице Якова Дворкина. Документы лежат на подписи. Еще он сказал, что за этот дом та девушка отвалила два миллиона долларов!

– Вот это да! – присвистнула моя мама. – Ничего себе взлетели цены в Пристанном! Интересно, и откуда же у этой девушки такие деньги?

Ирена снова посмотрела на меня как-то очень уж странно, словно спрашивая себя, говорить мне что-то важное или нет.

Но мне понадобилось время, чтобы осмыслить то, что я услышала. Вероника… Так зовут жену Егора Красина. И именно в ее машине обнаружились трупы. Как же быстро я все разгадала? Стоило мне только зацепиться взглядом за номера телефонов, которые я нашла в квартире Валентины Неустроевой. Получалось, что Вероника жила двойной жизнью, и ее муж, Егор, воспитывал чужих детей? Детей Якова Дворкина, который жил в Израиле? И что Вероника после того, как Яков ее, по сути, бросил, решила прибрать к рукам дом, в котором, быть может, прошли самые счастливые дни ее жизни. И она купила этот дом у Валентины. Но как? Ведь чтобы оформить сделку, необходимы деньги. У нее не могло быть таких денег. Получалось, что где-то, в каком-то месте «Х» встретились трое – Валентина с Тимуром и Вероника. У Вероники должны были быть деньги или документ, подтверждающий, что деньги переведены на счет Валентины, после чего Валентина поставила свою подпись под договором купли-продажи. Тимур контролировал сделку, находился рядом. Сделка состоялась. Но зачем после этого Веронике было убивать Валентину? Не отравились же они сами, выпив яду? Вероника получила дом, то есть достигла своей цели. Что дальше? Где мотив убийства, где?!

Я вышла на свежий воздух и позвонила Марку. Рассказала ему в двух словах то, что услышала от Ирены Васильевны.

– Марк, срочно приезжай в этот дом с экспертами. Как ты понимаешь, просто необходимо снять там отпечатки пальцев, а я поеду к Веронике Красиной и постараюсь взять отпечатки ее пальцев. Алиби. Вот тебе и алиби.

– Какая мать не выгородит свою дочь? – сказал Марк, потрясенный услышанной новостью. – Вероника. Что же это получается, что она законченная идиотка, раз оставила в своем гараже трупы убитых ею людей? На что она рассчитывала?

– Марк, тебе не кажется, что все как-то слишком просто? Мы так быстро вычислили убийцу.

Я вернулась в дом, допила остывший чай. Фабиола заснула на маминых руках. Женщина продолжали разговаривать об обитателях дома, в котором, возможно, и произошло убийство.

– А как убили эту девушку? – спросила меня Ирена Васильевна.

– Ее отравили кофе, в который был подмешан яд, – ответила я. – Вместе с ней погиб и ее знакомый, Тимур Атаев.

– Тимур? Постойте, а это не тот самый Тимур, у которого жена, кажется, тяжело болела, и он занимал деньги у моего сына?

– У него болела дочь.

– Ах да, дочка! И что же, ее удалось спасти?

– Да, с Кариной все в порядке. А Тимур, он расплатился с вашим сыном?

– Да, да, слава богу. Я еще тогда отругала Володю, сказала, что нельзя вот так давать человеку, которого почти не знаешь, двадцать тысяч долларов. На что он мне ответил, что людям надо помогать, и вообще, за него поручился Сергей Минкин, а ему можно верить. Там еще какая-то история была. Кажется, Минкин дал этому Тимуру деньги на лечение, но по дороге, когда Тимур возвращался домой, на него напали и обокрали. Словом, этот Тимур увяз в долгах. Но потом выяснилось, что он – человек предприимчивый, ему удалось провернуть какую-то очень выгодную сделку, и он вернул долг не только Володе, но и всем остальным. Оказался порядочным человеком. Я рада, что эта история закончилась таким образом.

Я слушала ее, но мысли мои были далеко. Мне просто не терпелось проникнуть в дом, попробовать понять, что же произошло в его стенах и на самом ли деле Вероника могла так хладнокровно убить двух человек.

А что, подумалось мне, может, в этом доме Яков Дворкин оставил клад? Сейф с деньгами? Возможно, Вероника решила забрать деньги, но ей помешали Валентина с Тимуром? Вероника могла проникнуть в дом под видом уборщицы, чтобы иметь возможность добраться до денег? Валентина и Тимур вспугнули ее, и она, решив довести задуманное до конца (тем более что ей нужны были деньги на покупку этого дома), предложила им выпить отравленный кофе. Эти двое заснули вечным сном, и Вероника смогла беспрепятственно добраться до сейфа или клада и забрать деньги.

Господи, что за чепуха! Деньги у Вероники уже были. Иначе бы сделка не состоялась.

Я снова позвонила Марку.

– Марк, прошу тебя, выясни как можно скорее, не присутствовал ли при заключении сделки какой-нибудь адвокат или нотариус? Ведь дом стоил два миллиона, Валентина должна была подстраховаться. Думаю, эти сведения должны быть в единой компьютерной базе нотариальной палаты.

Марк проворчал, что я и так слишком много задачек на него повесила, что у него такое впечатление, будто бы расследованием убийства Атаева и Неустроевой занимаюсь я, а не он.

Мы поблагодарили Ирену Васильевну за чай и гостеприимство и, вернувшись домой, уложили Фабиолу спать. Я рассказала маме все, что думаю по поводу Вероники.

– Мама, смотри. Встречаются продавец и покупатель, заключают сделку. Как ты думаешь, деньги уже были у Вероники?

– Деточка, если бы денег не было, то и сделки тоже не было бы.

– Но где она могла взять столько денег? Я была в квартире Красиных, они живут более чем скромно.

– Она, эта Вероника, опасная женщина, она могла раздобыть эти деньги, мягко говоря, нечестным путем.

– В смысле?

– Заманить в дом какого-нибудь человека с деньгами, скажем, любовника.

– Любовника, у которого в кармане спокойненько так лежат два миллиона долларов?!

– Почему бы и нет? Ты же сама сказала, что она была любовницей Якова Дворкина. Может, кто-то из его друзей и дал Веронике эти деньги взаймы. Он приехал к ней с деньгами, она его убила, а в это время в Пристанное приехала хозяйка дома с любовником, и они случайно стали свидетелями этого убийства.

– И она дала им выпить кофе, да? Сказала, как же вы не вовремя здесь оказались!

– Труп мог находиться в дальней комнате, куда они еще не зашли.

– Мама, у тебя богатая фантазия!

– Да мне бы такое и в голову не пришло, если бы не факты! Но, Рита, два трупа – есть. Два миллиона – были. Спрашивается, как все это можно связать? Вот если бы, к примеру, эти деньги были у Валентины с Тимуром, а потом их отравили, то тогда можно было бы предположить, что Вероника убила, чтобы взять себе деньги. Но сначала-то деньги были у нее.

– Вот это самое сложное. Откуда у нее взялись деньги? Она не могла, ты понимаешь, не могла их ни у кого взять в долг. Это не две тысячи долларов, а два миллиона!

– Что-то мы крутимся на одном месте, ты не находишь? Думаю, эту самую Веронику можно арестовывать уже хотя бы за то, что она купила этот дом за не принадлежащие ей деньги.

– Для того чтобы арестовать, мы должны найти в доме хотя бы ее пальчики. Вот тогда машина правосудия и закрутится. Мама, но Вероника Красина, по словам Марка, обыкновенная женщина и совершенно не тянет на убийцу.

– А если поподробнее?

– Он сказал, что до родов она, наверное, была красивой, но сейчас на нее больно смотреть, а еще – она несчастлива с Егором. Я спросила его, они что, ругаются? На это он ответил мне, что в их взглядах как будто есть какая-то недосказанность.

– Довольно расплывчато, туманно, я бы сказала. Но двое маленьких детей – это испытание. А если учесть, что она живет с мужчиной, который взял ее с двумя маленькими детьми из жалости, и в этом браке нет любви, вот и думай сама, способна ли она, дойдя до последней точки, совершить убийство? И все же главным мотивом, я почему-то думаю, был этот дом, точнее, желание обладать домом, который, по ее глубочайшему убеждению, должен принадлежать ей и ее детям – наследникам Якова.

Мне уже не терпелось посмотреть на пресловутый дом. Но перед этим я заглянула в магазин, показала чек продавщице и попросила ее вспомнить покупательницу. Она подтвердила, что все покупки были сделаны вдовой Минкина, которая перед продажей собралась привести дом в порядок. Еще сказала, что кто-то видел, как в доме убиралась бывшая обитательница этого дома – любовница Якова Дворкина. И это было очень странно, если учесть, что она считалась женщиной обеспеченной, поскольку Яков Дворкин, вынужденный оставить ее с двумя маленькими детьми, содержал ее, находясь в Израиле. Но и это были слухи, поскольку об истинном положении дел не знал никто.

Я двинулась на улицу, на которой находился дом, о котором я так много слышала. Осмотрев его, я поняла, что желание владеть им – не просто мотив, а целый мотивище.

22. Марк

С Ритой мы встретились у ворот дома. Она еще не знала, какую я ей привез новость. Может, конечно, ей кажется, что только она занимается делом об убийстве Тимура, но и мы с Левой не сидели сложа руки. Если учесть, что, помимо этого дела, у нас есть еще пять плюс новое (убийство бомжа), то результат, полученный сегодня по делу Тимура, вдохновлял и придавал сил.

Я знал, что Рита поехала в Пристанное, но в душе считал эту поездку бессмысленной (встреча с Фабиолой и мамой не в счет). Ну и что, что Валентина кому-то там помогала продавать дом и что Рита нашла в ее квартире номера телефонов потенциальных покупателей. Мне прислали ответ на запрос из бюро технической инвентаризации, где говорилось, что никакого дома, принадлежащего Валентине Неустроевой или Сергею Минкину, не существует. Конечно, я мог бы и сам догадаться проверить, не принадлежал ли дом Минкину или Валентине в недавнем прошлом, но не догадался. Говорю же, я не придал значения истории, связанной с продаваемым домом. А ведь где продажа, там и большие деньги. Вот вам и мотив.

Но после звонка Риты, рассказавшей мне историю, из которой я узнал, что двое прелестных малышей Егора – это дети Якова Дворкина, я вынужден был признать, что Рита, привыкшая обращать внимание на мелочи, в который уже раз оказалась права. На самом деле, ведь в квартире Неустроевой работали эксперты, да и я сам там был, вот только не придал значения записанным на клочках бумаги номерам телефонов.

Не обращая внимания на то, что вместе со мной из машины вышел участковый и еще два эксперта, я все равно, подойдя к Рите, обнял ее.

– Марк, мне просто не терпится пройти в дом, – заговорила она. – Я уже так много о нем слышала. И что он нежилой, и что в нем до своей смерти часто бывал Сергей Минкин, причем один, без Валентины, и то, что он прежде принадлежал брату Льва Дворкина (если ты помнишь, это хозяин фирмы, где работает Егор Красин). Я едва сдержала себя, мне так хотелось перелезть через забор и, выбив стекло, пробраться внутрь. Я умираю как хочу узнать, кто же из наших общих знакомых там наследил.

– Возможно, нам действительно придется выбивать стекла, чтобы проникнуть в дом. Как ты понимаешь, ключей у нас нет.

– Но ты хотя бы узнал, кто купил этот дом, какой нотариус оформлял сделку?

– Рита, на это нужно время. Я оставил Леву в кабинете, он как раз занимается этим вопросом.

– Марк! Но ведь это же самое главное!!! – Она чуть не плакала.

– Рита, успокойся. Ты же не маленький ребенок, которому не привезли долгожданную игрушку! У меня для тебя есть кое-что, чему ты будешь несказанно удивлена.

– Ну?! – Она недоверчиво посмотрела на меня.

– Представляешь, мне позвонил Гольцев.

– Это кто?

– Дядя Миша. Сосед по гаражу. Он вспомнил, кого видел в тот самый день, точнее, около десяти часов утра.

– И кого же? Марк, не тяни.

Послышался звон битого стекла – это участковый в присутствии понятых выбил стекло и залез, кряхтя и чертыхаясь, на застекленную террасу дома, откуда открыл дверь и впустил в дом всю группу.

– Марк!

– Он сказал, что видел мать Вероники.

– Что она делала? Загоняла машину или, наоборот, выезжала на ней?

– Нет, ничего такого, просто она шла ему навстречу, когда он направлялся к себе в гараж. А идти она могла только из гаража своей дочери, вот так-то вот.

– А погреб там есть?

– Какой еще погреб? – Я торопился, мне надо было уже идти, меня ждали. И про погреб я не сразу понял.

– Объясняю. Она могла ходить в гараж за консервами, понимаешь? Если там есть погреб – то за банками с помидорами, огурцами.

– Все может быть. Но информация, согласись, очень интересная.

– Ладно, Марк, вы работайте, а я поеду к Егору, постараюсь взять отпечатки пальцев Вероники.

– Рита, вот скажи мне: если Вероника – убийца, и ты заявишься к ней поздним вечером, ты – жена следователя, ведущего дело об убийстве Тимура и Валентины, как ты думаешь, она будет спокойно сидеть дома и ждать, пока ее арестуют? Тебе не кажется, что твой визит спровоцирует ее на какое-нибудь новое преступление? Если ты не сдержишься и дашь ей понять, что ты догадываешься, кто убил эту парочку, думаешь, она не попытается избавиться от тебя? Я запрещаю тебе отправляться к Красиным. Может, Егор и твой коллега и приятель, но мы поедем туда вместе сразу после того, как осмотрим дом. Все, пошли. Если Вероника – убийца, то никуда она от нас не денется. Вернее, от своих детей.

Когда мы вошли в дом, везде горел свет, эксперты снимали отпечатки пальцев, осматривали комнаты.

На столе лежала папка. Участковый перелистывал какие-то документы, снимки. Увидев фотографию Тимура, я не сразу понял, что держу в руках доказательства измены Валентины Неустроевой.

– Смотри, Марк, а ведь это отчет частного детектива Грибова Валерия Анатольевича, нанятого Минкиным, о проделанной работе. Если эта папка здесь (а содержание ее просто вопит об измене Валентины), значит, можно предположить, что незадолго до смерти (вот, смотри по датам) Сергей Минкин, возможно, готовился покарать изменщиков. И Тимур, предполагаю, догадываясь об этом, сделал ход первым – нанял киллера, который и убил Минкина. И, таким образом, он избежал и наказания, и заполучил Валентину. Правда, теперь, когда никого из этой троицы нет в живых, трудно будет все это доказать. Я почему-то до последнего момента думала, что смерть Тимура и Валентины связана с их личной жизнью, даже Альмиру успела заподозрить. Но теперь, когда поняла, что в деле замешана Вероника, мне остается только развести руками. Она что, действительно надеялась на то, что ее никогда не вычислят, и жители Пристанного не расскажут об их с Дворкиным романе или о том, что ее, Веронику, видели, когда она убиралась в доме незадолго до того, как Валентина его продала?

– Не забудь, я рассказал тебе о появлении возле гаража Красиных матери Вероники. Кстати, ее фамилия Ступникова, а зовут Елена Ивановна.

Рита сначала хотела мне что-то сказать, но потом, пробормотав себе под нос нечто неразборчивое, снова отправилась бродить по дому. Но уже очень скоро вернулась и сказала с грустью:

– Действительно, огромный и очень удобный дом, много комнат. Правда, мебели маловато. И так чисто, прямо стерильно. И действительно, как заметила соседка Ирена Васильевна, дом выглядит нежилым. И трудно представить себе, что по нему когда-либо бегали дети. Хотя, – тут же поправила она себя, – они не могли бегать, поскольку были еще совсем маленькими. Танечке, дочке Вероники, был всего лишь годик, когда Яков уехал, а Миша и вовсе только родился. И что это за мужчина такой, который мог бросить, по сути, целую семью и насовсем укатить за границу? Если он, к примеру, не любил Веронику, то как же мог допустить, чтобы она родила ему аж двоих детей? По словам соседки, у них был настоящий роман. Да, вот еще что. Когда она, эта Ирена Васильевна, рассказывала мне о Веронике, взгляд у нее при этом был очень странный. Словно она сомневалась, рассказать мне что-то или нет. Думаю, это получилось потому, что, будь я просто Ритой Орловой, заглянувшей к ней на чашку чая, она была бы поразговорчивее, но поскольку я – твоя жена, вот она и фильтрует выдаваемую мне информацию. Марк, послушай! Как же я раньше не догадалась? Егор… Зачем он ко мне приходил?

– Его начальник попросил его, чтобы он познакомил вас поближе, – усмехнулся я. – И что, ты готова к этому?

– Думаю, именно брат Якова Дворкина, Лев Дворкин, и расскажет мне все о романе своего брата с Вероникой.

Я посмотрел на Риту. Она выглядела уставшей, лицо ее осунулось, но глаза горели. Я и не знал, что она такая неутомимая, азартная, увлекающаяся, и что она в состоянии забыть даже о том, что на соседней улице находятся ее дочь и мама, а она, вместо того чтобы сидеть себе в теплом доме среди своих самых близких, родных людей и пить чай, занимается такой грязной, тяжелой и неблагодарной работой.

– Рита, мы сейчас здесь закончим и пойдем спать, а утром решим, кто отправится к Дворкину, а кто – к Веронике. Но самое главное – это дождаться результатов экспертизы и выяснить, кто же бывал в этом доме помимо хозяев – Минкина и Валентины.

Я достал блокнот и сделал несколько пометок.

– Какой нотариус оформлял эту сделку и, следовательно, присутствовал при заключении договора купли-продажи?

– Кто теперь владелец дома?

– Алиби Ступниковой Е.И.

– Алиби Вероники.

– Следы в доме.

– Генетическая экспертиза – на самом ли деле дети Вероники – дети Якова Дв.

– Допросить Егора.

– Допросить Веронику.

– Допросить Ступникову.

Я собирался сделать еще одну запись – меня давно волновал вопрос, куда делась машина Валентины, но ответ на него я получил неожиданно. Взволнованный участковый, появившийся в дверях, сообщил, что в подземном гараже дома он обнаружил «Мерседес», в котором находились и документы его владелицы – Валентины Неустроевой.

23. Ступникова Елена Ивановна

Эти два года я жила в настоящем кошмаре и выхода из создавшегося положения не видела. Я никак не могла успокоиться после того, что случилось. Казалось бы, ну что такого особенного в том, что Яков уехал. Многие мужчины бросают своих возлюбленных, да что там возлюбленных – жен! А Вероника никогда не была ему женой, хотя страстно об этом мечтала. Я отговаривала ее от связи с ним, говорила, что между ними огромная разница в возрасте – двадцать лет, и что никакие деньги не помогут ему стать моложе и увидеть ее в другом свете, как равную. Для него она всегда была и будет просто красивой покорной девочкой, которой можно морочить голову пустыми обещаниями и клятвами. Конечно, я встречалась с ним, приезжала в Пристанное, чтобы поговорить, объяснить, что нельзя так поступать с невинным созданием, к тому же имеющим на руках новорожденную дочь. Но Яков только отшучивался, называл меня старой, с упадническими настроениями тещей, смеялся от души над моими страхами и уверял, что все будет хорошо, что он непременно, причем в самое ближайшее время, разведется со своей женой и женится на Веронике. Я понимала и его. Конечно, он был еще относительно молод, и впереди у него была еще целая жизнь с хорошей перспективой в другой стране, где его ожидала карьера и поддержка очень богатого брата. И таких, как моя дочь, у него могло быть еще десятки. К тому же он и тогда, еще находясь здесь, был богат и с помощью денег решал все свои проблемы. Он веселый, жизнерадостный, вносил в жизнь моей дочери праздник, и это я тоже не могла не понимать. И моя дурочка влюбилась в него не на шутку. Узнав о его предстоящем отъезде, она заранее начала паниковать, нервничать, постоянно задавала вопросы, не доверяла, отчаивалась. Даже развод Якова с женой Ириной, о котором Вероника так мечтала, не принес ей радости. Она беспрестанно задавала ему один и тот же вопрос: ты вернешься, когда? Яков отвечал ей, что как только он освоится и закрепится на новом месте и купит дом, так сразу же вернется в Россию, где они оформят брак, и он сразу же заберет ее с детьми. Мол, это решено, иначе и быть не может! Если бы я не знала Якова, то не стала бы успокаивать дочь, не стала бы уверять ее в том, что он говорит правду. Тем более что до того времени все, что он ей обещал, выполнялось. В точности и в срок. Несмотря на тяжелый развод, доставшийся ему, можно сказать, с кровью и большими материальными потерями, он все же успел до своего отъезда купить Веронике квартиру, обставить ее, обеспечить Веронику с детьми всем необходимым, а уже перед самым отъездом, когда она и вовсе места себе не находила в предчувствии страшной тоски, он отвез ее на море, одну, без детей, где они провели целую неделю вдвоем. Потом Вероника скажет, что так он прощался с ней.

После его отъезда на нее было больно смотреть. Она занималась детьми, но старалась не выходить из дома – все ждала телефонного звонка. Мне пришлось даже сказать всем ее знакомым и родственникам, чтобы они лишний раз ей не звонили, чтобы звонили мне, а я передам все, что нужно. Чтобы ее лишний раз не травмировать звучанием телефонного звонка.

Яков звонил, рассказывал ей о том, как ему тяжело приходится на новом месте, какой сложный характер у его брата и как нелегко заниматься бизнесом, когда не знаешь языка. Вероника мне все пересказывала и иногда даже выглядела вполне счастливой, пребывающей в каком-то трепетном ожидании.

Однажды вечером она сказала мне со слезами на глазах, когда мы с ней прогуливались по парку с колясками, что дом в Пристанном после развода стал собственностью И. и что это – несправедливо, ведь у И. уже есть дом на Волге, неподалеку от Курдюма. Что, скорее всего, И. продаст этот дом, и душа в нем, в доме то есть, умрет. Я объяснила ей, что И. в данной ситуации можно только посочувствовать. Абстрагироваться и посочувствовать. Ведь с Яковом у нее не было детей, он ее бросил, она осталась одна. А дом – бог с ним, с домом. Вот приедет Яков, говорю я ей, вы поженитесь и переедете в Хайфу. В сущности, все к тому шло.

Через два дня я проснулась и поняла, что что-то произошло. Тревога. Я ее почувствовала, мне стало нехорошо, до тошноты, до головокружения. Я позвонила Веронике, но она мне не ответила. Тогда я взяла такси и поехала к ней. Квартиру никто не открывал. У меня были ключи, я еще в подъезде слышала детские крики. Я ворвалась в квартиру, дети, мокрые, голодные, кричали так, что у меня волосы на голове зашевелились от ужаса. Вероники дома не было. Мне с трудом удалось успокоить детей, переодеть, накормить и уложить спать. Вернее, я легла с ними, прижала их к себе, маленькую Танюшку и грудного Мишеньку, согрела их теплом своего тела и своих слез. Когда они уснули, я даже не посмела пошевелиться, хотя у меня чуть не лопнул мочевой пузырь.

Вероника вернулась поздно вечером. Она была никакая. Сказала, вытаскивая с меланхолическим видом из волос веточки, что была в Пристанном – ездила посмотреть на дом. И ей показалось, что она видела Якова.

«Знаешь, мама, там был Яков, и я, и наши дети. Потом подул ветер, мы замерзли и пошли в дом. А дома я пожарила свежих карпов. Такой запах был! На весь поселок! Вот, на, понюхай, у меня свитер до сих пор пахнет жареной рыбой».

И я поняла, что надо срочно звонить Егору.

Она постоянно писала ему письма и позволяла мне их читать. И я читала, потому что мне надо было знать, насколько далеко зашла ее болезнь. Известие о смерти Якова пришло на второй день после ее поездки в Пристанное. И я подумала, что между моей дочерью и Яковом действительно существовала связь. И что в тот момент, когда Веронику посетили первые галлюцинации и она увидела себя вместе с Яковом в доме, в Хайфе остановилось его сердце.

Где-то через пару дней у нас появился Захар, он выразил соболезнования и сказал, что после Якова он просто как друг обязан позаботиться о Веронике и детях. Второй Яков, подумалось мне. Женатый, занятой, но находящийся в постоянном поиске идеала. Как и его друг Яков. Вероника была в черном, и этот цвет и белизна лица делали ее еще красивее, трагичнее и, как мне думается (если судить по тем взглядам, которые бросал на нее Захар), соблазнительнее. Думаю, она должна была перейти Захару, как эстафета. Я ничего не рассказала Захару о прогрессирующей болезни Вероники. Просто язык не повернулся. А сам он все ее странности и молчаливость объяснял скорбью.

Вся забота о детях легла на мои плечи, и я ждала, ждала, когда же мы сядем все за круглый стол и обсудим ситуацию – всей семьей. Но если за Веронику я была спокойна, то за Егора беспокоилась – как он отнесется к воспитанию чужих детей? Готов ли он к этому?

Егор оказался много человечнее, добрее, чем я от него ожидала. Думаю, перед тем как решиться обзавестись практически новой семьей, он много думал. Он не из тех, кто быстро принимает решение. Он – человек ответственный, и я рада, что у моей дочери такой муж. Конечно, я переживаю. Я постоянно езжу к ним, помогаю, стараюсь как-то облегчить Веронике жизнь. Все меньше времени остается на себя. Еще мне не дает покоя болезнь дочери. Она продолжает писать письма Якову. Мне кажется, она все же осознала, что его больше нет и никогда не будет, но она живет этим общением, этими частыми письмами к нему. Ей так легче, значит, легче и мне. Я же ее мать, и я постоянно думаю о ней.

Недавно в городе я встретила Захара Уварова. Он вышел из магазина, нагруженный большими пакетами. Стал расспрашивать меня о Веронике. Сказал, что переживает, но не знает, чем может помочь. Я рассказала ему о том, как тяжело она перенесла известие, что дом в Пристанном перешел И. Он сказал, что И. уже давно его продала, и что теперь им владеет какой-то бизнесмен. Еще сказал, что И. напрасно это сделала, потому что это было хорошее вложение. Я посмотрела на него и подумала, что он несчастлив. И все эти пакеты он везет какой-то женщине, которую не любит, но пытается купить. А еще я почему-то пожалела его. Еще он спросил, как поживают малыши, я ответила, что, слава богу, все здоровы, подрастают.

«………………………………

………………………………»

«Письмо в Израиль.

Знаешь, я сегодня была в аптеке и купила противозачаточные таблетки. Думаю, двоих детей мне вполне достаточно. Да и Захару зачем лишние проблемы? Напиши, что ты думаешь об этом. И, пожалуйста, не ревнуй меня. Я же стараюсь не думать о том, что у тебя тоже кто-то есть, кто-то, кого ты целуешь и говоришь ласковые слова. Если я буду об этом думать, то окончательно свихнусь. А мне и так тяжело. Денег можешь мне не присылать, мне Захар дает. Он щедрый, такой же, как и ты. Главное, чтобы я не назвала его в постели Яковом».

«Знаешь, мне кажется, мне никто не поверит, что это я убила этих двоих. Какие бы записки сумасшедшей я ни писала. И моя любовь к тебе и нашим детям – это ничто по сравнению с материнской любовью. Мама собралась решить нашу с тобой проблему по-своему. И ее теперь не остановить. Вернее, она ни перед чем не остановится. Ведь это она все устроила, Яша. Она, моя мать. Это она придумала, как заполучить этот проклятый дом! Это она попросила у Захара денег, потому что знала – она вернет. Любыми способами вернет. Это она сначала дала этой сладкой парочке два миллиона, а потом, когда гр. Неустроева (господи, фамилия-то какая неустроенная!) поставила свою подпись под договором купли-продажи и нотариально заверенным актом, дала им выпить отравленный кофе (кстати, моя мать в тот вечер напилась, она еле ворочала языком и говорила, что теперь ее зовут „госпожа Кофе“), после чего забрала деньги, дала подписать документ ей, а потом вернула деньги Захару. Таким образом, получилось, что дом принадлежит нашим детям!!! Яша, я знаю о своей болезни, как знаю и о том, что с меня – взятки гладки. Что меня не посадят за убийство даже двух людей. А потому я решила взять все на себя и пишу тебе все эти письма. Мама не должна расплачиваться за грехи своей дочери, не должна. Жаль, что тебя уже нет в живых, и ты не сможешь подтвердить, что ты получил от меня все эти письма-признания. Господи, я не знаю, что происходит, но я сделаю все, чтобы моя мама не пострадала.

Да, это она сделала так, чтобы наша машина не заводилась, чтобы Егор не смог воспользоваться ею, чтобы добраться до работы. Мама пришла рано утром в гараж, вывела машину и отправилась на свой промысел.

Она готовила это убийство заранее, все спланировала, господи, как же мне ее жаль! Ведь это к ней теперь приходят призраки убитых, отравленных ею людей».

24. Рита

Мира позвонила и сказала, что ужасно соскучилась по мне. Что ей надоели бесконечные дожди и туманы, что она хочет увидеть (как она выразилась) «солнечную оранжевость маков» – мою последнюю работу (похожий натюрморт у меня купили), ярко-оранжевые апельсины в плетеной корзинке (мою предпоследнюю работу), комнатные фиалки и, наконец, незаконченный портрет Фабиолы.

– Рита, я купила для тебя, дорогая, огромный вишневый пирог из твоей любимой немецкой кондитерской, он еще теплый, чудесно пахнет и присыпан сахарной пудрой. Рита, если лето еще задержится и весна превратится в осень, после которой выпадет снег, я заберусь в постель, с головой под одеяло, прижмусь к Дмитрию, обниму свою дочку и буду спать до теплого, солнечного времени года. Как медведица.

Я сказала, что ужасно рада ей, и что у меня тоже приготовлен для нее подарок.

Пока Мира, моя дорогая подружка, добиралась до меня, я заварила чай, надела свое лучшее домашнее платье из синего льна, украшенное белыми кружевами, и разложила на стуле в гостиной точно такое же новое домашнее платье, только нежно-желтого, теплого, солнечного цвета – подарок замерзшей от холодной и дождливой весны Мире. Эти платья я привезла из Италии, я купила их во время Венецианского бьеннале. Я привезла еще много чего интересного для Миры, но решила дарить частями, растягивая ее и свое удовольствие. Я люблю делать подарки. И не понимаю и никак не могу понять, почему так много людей вокруг меня, да взять хотя бы мой родной город, живут без гармонии в душе и без желания сделать что-то приятное близким? Да что там – убивают друг друга!!!

Ведь жизнь, в сущности, очень проста. И эта простота гениальна и дает выход всем человеческим чувствам. Единственное условие гармоничной и счастливой жизни – это любовь, и жаль, что многие люди не умеют любить и не знают, что такое любовь. Обо всем этом я думала всегда, много и делилась своими мыслями с Марком.

Надо ли говорить, что я поджидала Миру с огромным желанием поделиться с ней всем тем, что произошло со мной и Марком в последнюю неделю. Меня просто-таки распирало рассказать ей совершенно невероятную историю, в результате которой погибли три человека.

Мира пришла с холода, но была не бледна и не грустна, она выглядела, как и следует выглядеть молодой и пышущей здоровьем женщине: на щеках расцвел румянец, глаза сверкали, как брильянты, а лицо освещала улыбка. На Мире был белый плащ, стянутый на талии широким поясом с металлической пряжкой – Мирочка как могла подчеркивала свои пышные формы.

Я обожала свою подружку и была рада, что судьба подарила мне встречу с таким чудесным, преданным и понимающим человеком. Я даже успела пожалеть, что не подключила и Миру (на нашем, дилетантском уровне) к расследованию убийства Тимура Атаева.

– А вот и пирог. – Она протянула мне пакет. – Правда, он немного помялся, но запах! Ты чувствуешь этот сладкий вишневый запах? Скажи мне спасибо, что я не съела его по дороге.

– Мира, ужасно рада тебя видеть!..

Мы обнялись. Я повесила влажный от дождя плащ Миры в спальне и включила кондиционер – пусть подсыхает. Я вдруг поняла, как соскучилась по простым вещам и ощущениям, таким, как теплый дом, радость по поводу прихода любимой подруги, предчувствие приятного вечера за чашкой ароматного чая и беседой.

– Мира, а это – мой тебе подарок, – я указала ей на разложенное платье. – Мне показалось, именно этот желтый цвет подойдет к твоим карим глазам, каштановым кудрям и розовым щечкам.

Она обрадовалась подарку, поцеловала меня, а потом решила примерить платье. Оно оказалось ей впору и чудесным образом подошло к ее глазам, которые сразу как-то посветлели, в них появился золотой блеск. Счастливая, она уселась в новом платье за стол, я разложила на красивом блюде куски пирога, разлила по чашкам чай.

– Ну?! – Мира, опершись локтями на стол, опустила подбородок на сложенные чашей ладони и замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. – Ну же! Не томи! Рассказывай!

– О чем?

– Рита, пожалуйста, не скромничай, я слышала разговор Марка с Димой, Марк сказал, что если бы не ты, он ни за что бы не раскрыл это дело.

– Какое еще дело? – Я продолжала делать вид, что ничего не понимаю.

– В газете его назвали «Госпожа Кофе». Я прочитала одну статью – написана бездарно, все факты перепутаны. Словом, я не поняла ничего!

– Мира!

И я начала рассказывать. Все, с самого начала, с визита Егора.

– Понимаешь, Марк как-то сразу почувствовал, что труп мужчины, который Егор обнаружил в машине, принадлежал его другу, точнее, приятелю – Тимуру Атаеву. Думаю, ты не видела его, во всяком случае, когда я приглашаю к себе гостей, я стараюсь не смешивать непохожих людей, понимаешь? Так вот, Атаев, как я понимаю, просто был интересен Марку какое-то время. Он на самом деле производил впечатление сильной личности, попавшей в серьезную беду. И причиной всех его бед была болезнь его маленькой дочери Карины, ей требовалась операция по пересадке костного мозга. Все, кто был знаком с Тимуром, помогали ему, давали деньги в долг. Никто толком не знал, сколько стоит эта операция, это потом, уже когда произошло убийство и Марк начал наводить справки, он узнал, что стоимость такой сложной операции колеблется. Ты не поверишь – от ста сорока тысяч рублей до двухсот тысяч долларов. Но, по словам Тимура, выходило, что это и вовсе заоблачные суммы, а потому он попросил у своего самого близкого друга, очень богатого человека, которому, я так думаю, деньги достались не кровью и потом, а как-то иначе, думаю, не без криминала, аж полмиллиона долларов. Причем Сергей Минкин, так звали этого друга, держал эти деньги дома. Во всяком случае, он дал Тимуру их легко, в долг и без процентов, это точно. Он знал, что Тимур – не бездельник, что он человек предприимчивый, к тому же ответственный. И непременно вернет ему эти деньги. К тому же, повторяю, для Минкина это были не такие уж и большие деньги, если учитывать, какими капиталами он ворочал.

– А чем он занимался?

– Продавал самолеты. У него была такая хитрая фирма-посредник между авиационным заводом и покупателями.

– Понятно.

– Еще он занимался продажей алкоголя в Европу. Ты представляешь, какие это деньги? Жаль только, что они не принесли никому счастья, даже той женщине, которую он считал своей женой, – после его смерти.

– Рита, ты куда спешишь? Давай все по порядку.

– Хорошо. Значит, Минкин одалживает Тимуру полмиллиона долларов, и тот с этими деньгами возвращается, счастливый, домой. Но по дороге на него нападают бандиты и все у него отбирают. Во всяком случае, так он сказал впоследствии и Минкину, и жене, и всем тем, кто его знал. Это потом окажется, что часть денег Тимур действительно потратил на лечение дочери, а львиную долю пустил в какое-то предприятие, и сделал на этом неплохие деньги. Поскольку его друзья думали, что денег у него так и нет, они охотно давали ему в долг. И понеслось-поехало. Тимур прокручивал огромные суммы, занимался отмыванием денег, перепродавал недвижимость, торговал подержанными машинами, словом, делал свое дело тихо и спокойно.

– Его за это убили?

– Не торопись. Понимаешь, Тимур, как оказалось потом, при вскрытии, был болен раком, но вместо того, чтобы активно лечиться, он продолжал работать, скрывая ото всех свою болезнь. Даже его жена ничего не знала. А он, словно готовясь к смерти, как в агонии приумножал капитал своей семьи. Его жена Альмира, красивая молодая женщина, никогда не интересовалась его делами и знала лишь то, что знали все – что Тимур в долгах. Думаю, она даже презирала его за это. А Тимур между тем делал все возможное и невозможное, чтобы у его жены и дочери было все самое лучшее. Чтобы они не страдали якобы от его долгов. И ему очень, очень не хотелось возвращать деньги Минкину. Он начал планировать его убийство, чтобы не возвращать ему деньги, но потом, все сопоставив и не зная, что Валентина Неустроева – не законная жена Минкина, а лишь сожительница, решил приударить за ней на тот случай, если Минкина не станет, а она потребует возвращения долга. Тем более что имеется документ – расписка, в которой сказано, что Тимур должен Минкину полмиллиона долларов. И он начинает ухаживать за Валентиной. Я тоже была знакома с ней и могу тебе сказать, что женщина она очень милая, красивая, скромная. В ней была какая-то недосказанность, нераскрытость. Думаю, она не успела полюбить Минкина, а он ее любил, но тоже как-то странно. Никто так и не знает, почему он на ней не женился. Может, все собирался, собирался, да не успел? И так случилось, что Тимур, играя пылкого влюбленного, на самом деле влюбился. Неожиданно для себя. И когда это случилось, он постоянно сравнивал искреннюю в своих чувствах Валентину со своей женой Альмирой, и сравнение всегда было в пользу Валентины. К тому же он начал подозревать, что его жена изменяет ему с его родным братом Ренатом. С одной стороны, он был в бешенстве от этого, но, с другой, поразмыслив, он, вероятно, решил, что, может, оно и к лучшему. Ведь когда его не станет, Альмира попадет в надежные руки Рената, останется в семье.

– А что Минкин? Он узнал о связи Тимура с Валентиной? – спросила Мира.

– Он стал что-то подозревать, потом нанял детектива, Валеру Грибова, Марк его хорошо знает. И тот подготовил для него целую папку доказательств романа между Валентиной и Тимуром. Сергей так тяжело переживал это, что впал в депрессию, его часто можно было видеть в Пристанном, где он пил в одиночку в доме, который он, кстати говоря, купил для Валентины и оформил на ее имя. Так получилось, что он, только узнав о ее измене, понял, что любит ее. Понятное дело, Минкин решил заказать Тимура. Возможно, он готовил казнь и для Валентины, но сделать ничего не успел. Вот здесь мы многого так и не поняли. Может, Тимур перекупил нанятого убийцу, а может, нанял другого, но Минкина застрелили раньше. Может, ты читала в газетах – это было громкое убийство. Его убили прямо в аэропорту, в Лондоне. Хотя не исключен и тот факт, что его заказали люди, которые защищали интересы авиазавода. О таких фирмах, какая была у Минкина, тоже в свое время писали в газетах, такие фирмы называли еще «фирмами-прилипалами».

– А жена Тимура знала о его романе с Валентиной?

– Нет, она ничего не знала. И вот слушай теперь, что произошло! Значит, приходит Егор и рассказывает, что он в своем гараже обнаружил трупы двух людей – мужчины и женщины. Мы едем туда, в гараж, но в машине – никого. А трупы эти находят на автозаправочной станции за городом. И никто не видел, кто их привез и на чем. Там такое тихое место, за магазином под землей бензохранилища, а сверху – газон, поросший травой. Убийца на машине объехал автозаправку и выгрузил трупы, после чего благополучно скрылся. Потом экспертиза покажет, что машина, которая привезла трупы, принадлежала Егору Красину. Но у него-то алиби. Он же днем был сначала на работе, а потом мы были с ним. Получалось, что кто-то в его отсутствие воспользовался его машиной и вывез трупы.

– Как кто? Убийца! Тот самый убийца, который убил этих людей. Кажется, их отравили?

– Мира! Пока что мы с Марком не знали точно, от чего они погибли. Это потом экспертиза покажет, что их отравили обыкновенным бытовым ядом, которым травят крыс. Растворили в кофе.

– Я уже и так поняла, что это был Тимур и Валентина, да?

– Да.

Я рассказала Мире о том, как вывела меня из себя Альмира, вдова Тимура.

– Поплачь, поплачь, дорогая, мне в жилетку. Но это пройдет. Надеюсь, ты ее простила?

– Простила, но видеть не хочу.

– Зачем тебе с ней сейчас видеться, если дело закрыто, убийца найден. Так кто же их все-таки убил?

– А вот теперь послушай историю другой любви. Поскольку все это взаимосвязано.

И я рассказала ей о романе Вероники с Яковом.

– Вот сволочь. Сделал девчонке двоих детей, а сам бросил ее?

– Получается так. По ходу расследования выяснилось, что накануне убийства Тимура с Валентиной Валентина продала дом в Пристанном… Веронике Красиной! Той самой молодой мамаше, у которой двое детей от Якова Дворкина, так?

– Так. И что, неужели это она убила Тимура с любовницей?

– Но тут в игру вступает сосед по гаражу Егора, который вспоминает, что в день убийства Тимура он видел, как из гаража, вернее, со стороны гаража Егора шла мать Вероники, Елена Ивановна Ступникова!

– Значит, это она все подстроила? Постой… Получается, это она вместо дочери выкупила дом? Но в статье пишут, что дом стоил два миллиона долларов. И где же она их взяла?

– Вот и мы с Марком рассуждали точно так же. И получалось, что для того, чтобы купить дом, понадобились эти самые два миллиона и что эта Ступникова должна была где-то взять эти деньги.

Я рассказывала все это Мире и понимала, что мною была взята изначально неверная интонация и что дело, которым мы с Марком занимались, сейчас представляется Мире как какая-то тривиальная история с отравлением в духе Агаты Кристи. На самом же деле все было совсем не так просто.

25. Рита

Марк разыскал нотариуса, и мы выяснили, что дом в Пристанном был куплен Вероникой Красиной. Это был важный аргумент, чтобы арестовать Веронику, у которой, кстати, на время убийства не было никакого алиби.

Однако, что самое удивительное, при осмотре дома выяснилось, что внутри его не обнаружено ни единого отпечатка пальцев Вероники, а это было совершенно неестественным, если учесть, что она, по словам Ирены Васильевны, долгое время находилась там, убираясь, приводя дом в порядок. Ну не могла она настолько тщательно стереть все свои следы – это просто невозможно, поскольку дом огромный, а уборка была произведена во всех помещениях. Зато в доме нашлись отпечатки пальцев матери Вероники – Ступниковой, Тимура, Валентины, Минкина, а также – Якова Дворкина. И еще неизвестного нам человека. Были произведены сравнительные экспертизы отпечатков пальцев Альмиры, Рената и еще целой группы лиц, которые могли иметь отношение к этому делу, но выяснить, кому же принадлежали эти отпечатки пальцев, нам пока не удавалось.

Мы задержали Веронику, которая, как тигрица, отбивалась, кричала, что она ничего не знает и никого не убивала. И когда ее увезли в камеру предварительного заключения, в прокуратуру, к Марку, заявилась и сама Елена Ивановна Ступникова – с чистосердечным признанием. Она рассказала в деталях, как совершила убийство, как отвозила трупы – все-все. Веронику отпустили. Я понимала, что Егор теперь никогда не простит мне задержания жены.

Пока Марк допрашивал Елену Ивановну, я с его разрешения вместе с группой экспертов отправилась осматривать квартиру Ступниковой, чтобы лучше понять эту женщину: чем она жила, как она могла вот так, ради дочери, совершить страшное злодейство – отправить на тот свет ни в чем не повинных людей. И пока эксперты работали в квартире, снимая отпечатки пальцев, мне удалось проникнуть в спальню и обнаружить ноутбук, где в папке под названием «Письма в Израиль» я и нашла письма, адресованные Вероникой Якову Дворкину. Честно говоря, я зачиталась, я быстро поняла, что в этих письмах что-то не так. Во-первых, папка была открыта после убийства Тимура, что само по себе наводило на мысль, что если эти письма, в которых планировалась покупка дома, писались до убийства и после убийства, то где же остальные письма, которые Вероника писала Якову? То есть папка была словно нарочно создана для того, чтобы привлечь к себе внимание тех, кто будет расследовать убийства: вот вам, пожалуйста, все как было. Но, с другой стороны, от этих писем веяло любовью и болезнью, что наводило на мысль, что убийца не мог написать их специально для любопытных глаз. Кроме разве что последнего письма, в котором говорилось, причем с совершенно другой, отличной от прежней, интонацией: «Знаешь, мне кажется, мне никто не поверит, что это я убила этих двоих. Какие бы записки сумасшедшей я ни писала. И моя любовь к тебе и нашим детям – это ничто по сравнению с материнской любовью. Мама собирается решить нашу с тобой проблему по-своему. И ее теперь не остановить. Вернее, она ни перед чем не остановится. Ведь это она все устроила, Яша. Она, моя мать. Это она придумала, как заполучить этот проклятый дом! Это она попросила у Захара денег, потому что знала – она вернет. Любыми способами вернет».

И потом очень странные строчки: «Яша, я знаю о своей болезни, как знаю и о том, что с меня – взятки гладки. Меня не посадят за убийство даже двух людей. А потому я решила взять все на себя и пишу тебе все эти письма. Мама не должна расплачиваться за грехи своей дочери, не должна».

Получалось, что Вероника была больна. Причем больна, судя по всем ранее прочитанным мною письмам, на голову. И в то же самое время она довольно-таки практично рассуждает о том, что решила взять вину своей матери на себя.

И тут же: «Жаль, что тебя уже нет в живых и ты не сможешь подтвердить, что ты получил от меня все эти письма-признания. Господи, я не знаю, что происходит, но я сделаю все, чтобы моя мама не пострадала».

Разве Яков умер? Или же Вероника сама все это придумала, чтобы легче перенести разлуку и признать, что ее бросили с двумя детьми? Что обманули?!

Я распечатала эти письма и поехала с ними к Льву Дворкину, родному брату Якова Дворкина. Выяснилось, что все то, что рассказала мне Ирена Васильевна о романе Якова с Вероникой, было чистой правдой и что дети, которых воспитывал Егор, на самом деле были детьми Якова. Я попросила его дать мне координаты Якова, его телефоны, адрес электронной почты, и вот тут-то я и почувствовала его взгляд на своем лице, такой же странный, какой был и у Ирены Васильевны, когда она рассказывала мне эту историю.

– Яша умер. Полгода тому назад. От инсульта. Вы что же, ничего не знали?

Как – умер? И почему же Ирена Васильевна мне ничего не рассказала? И этот ее странный взгляд.

Я показала письма Вероники Якову. Лев Вадимович, заметно нервничая, прочитал их самым внимательнейшим образом, после чего сказал:

– Какая страшная история… И ведь она отлично знала, что Яши нет, знала, а все равно писала ему. Бедная девочка… Только вот это последнее письмо написано словно другим человеком, вы не находите? Как будто эти строки написала сама Елена Ивановна, чтобы мы с вами поняли, что это она убила этих двух несчастных.

Я сказала ему, что согласна с ним, и где-то, быть может, в какой-нибудь другой папке, которую мне не удалось открыть, содержатся все письма Вероники Якову, и что лишь письма, свидетельствующие о том, что Вероника совершила убийство, были вынуты и положены в папку «Письма в Израиль».

– Получается, последнее письмо написала Елена Ивановна, чтобы спасти дочь, а на самом деле все происходило так, как написала сама Вероника. Но мы ее уже отпустили. И она не производит впечатление нездорового человека, хотя ее письма указывают на то, что она психически больна. И это еще мягко сказано. Скажите, Лев Вадимович, когда вы в последний раз видели Веронику?

– Честно говоря, давно. Думаю, дорогая Маргарита, вам лучше встретиться и поговорить обо всем этом с Захаром, нашим общим другом. Тем более что в письмах он довольно часто упоминается. И если окажется, что все то, о чем Вероника написала в своих письмах, правда и что Захар действительно давал ей два миллиона, то убийца – Вероника, как мне ни тяжело это признавать.

– Еще один вопрос, Лев Вадимович.

– Можно просто – Лев.

– Как могло случиться, что в доме мы не обнаружили ни одного отпечатка пальцев Вероники?

– Не знаю. Она же жила там с Яковом, и уж где-нибудь да оставила бы свои отпечатки. Она там жила, – повторил он. – А отпечатки Якова нашли?

– Да.

– И как же вам это удалось?

– Марк встречался с его бывшей женой, Ириной, и та дала ему несколько личных вещей Якова – курительную трубку, старые очки, компьютерную мышку, сломанную, найденную среди старых вещей. Еще в доме мы обнаружили следы неизвестного нам человека, предположительно женщины.

– Так это может быть как раз Ирина, – предположил Лев Вадимович.

– Мы и это проверили. Нет.

Я из машины позвонила маме и попросила ее выяснить, почему Ирена Васильевна скрыла от меня, что Яков Дворкин умер. После этого позвонила Марку, чтобы сказать, что собираюсь навестить Захара Уварова, а заодно расспросила его, как проходит допрос Ступниковой. Он сказал, что не может сейчас говорить, и я поняла: допрос еще не закончился.

Лев Дворкин дал мне номер телефона Захара, я позвонила ему, и мы договорились встретиться у него дома. Мне понравилась эта его открытость, ведь он мог бы назначить мне встречу где-нибудь на нейтральной территории, однако он позвал меня к себе домой.

Захар Уваров, крепкий высокий мужчина лет сорока пяти, холеный, с аккуратной стрижкой, встретил меня какой-то грустной улыбкой, из чего я поняла, что он догадывается о цели моего визита. На нем были широкие синие джинсы и свободный белый свитер. Внимательные карие глаза, полные губы, идеальной формы нос. Его можно было бы назвать даже красивым, если бы не легкая вытянутость лица и слишком широкие скулы.

– Я ждал вас, Маргарита. Не скрою, я отлично понимаю, вы пришли ко мне не для того, чтобы поговорить об искусстве, тем более что Лева предварительно позвонил мне и предупредил о том, что вы наводите справки о Веронике. Что ж, скажу сразу, я готов поговорить с вами об этом. Конечно, в городе разное болтают о вашем участии в работе вашего мужа, что вы занимаетесь не своим делом, но я понимаю вас. Думаю, если бы моя жена была следователем прокуратуры, а у меня была бы куча свободного времени и я увлекался бы криминалистикой, то и сам помогал бы жене. Думаю, я бы увлекся этим так же, как и вы. Так о чем вы хотите меня спросить? Пожалуйста, проходите. Я сейчас сварю кофе. Вы любите кофе?

Он пригласил меня войти в комнату, усадил в кресло и оставил одну. Я слышала, как он звенит посудой в кухне, представляла себе, что он, наверное, нервничает и готовит не столько кофе, сколько себя к разговору. Между тем я осматривала комнату. Все просто, дорого, просторно. За стеклом небольшого книжного шкафа я увидела несколько снимков, встала, подошла поближе. Групповые фотографии – Захар в окружении, вероятно, друзей-приятелей на охоте, они расположились почти так же, как мужчины на известной картине Перова «Охотники на привале». Или вот: все те же самые лица, но все выглядят как банда террористов в военном лагере – камуфляж, настоящее оружие, палатка. Мужские игры. Мужские развлечения. Мужские интересы. Еще один снимок – узкое женское лицо в обрамлении светлых спутанных волос. Глаза щурятся от солнца, и вообще весь снимок залит солнцем, и девушка красивая, спокойная, ленивая и счастливая. В зубах – соломинка или травинка.

Захар вернулся с подносом, накрыл на стол. Поставил чашечки, разложил вазочки, тарелочки.

– Скажите, Захар, у вас есть жена?

– Есть. Но она живет своей жизнью. Вот. Никак не могу развестись. Все духу не хватает. Она вроде бы родной человек, но и только. Как мать, как сестра. Умная, порядочная, добрая. Не могу я вот так взять и порвать с ней. Но люблю совершенно другую женщину. Думаю, вы и пришли сюда ко мне из-за нее, чтобы расспросить. Я слышал, ее арестовали, но потом отпустили. Я не знаю, какое отношение она имеет к убийству Тимура и Вали (я был с ними знаком, как и с Сережей Минкиным, и мне ужасно жаль, что их убили, поверьте), но в любом случае я буду бороться за нее, найму лучших адвокатов. А потом отправлю ее лечиться в Германию. Я же понимаю, что происходит. Она стала такой после смерти Якова.

– Расскажите по порядку. Когда вы с ней познакомились, при каких обстоятельствах?

– Она была с Яшей, у них был роман. Красивая девочка. Очень красивая. Одухотворенная. Яша сам виноват, зачем было так с ней поступать? Я сразу сказал ему: возьми ее с собой. Но он мне на это: «Я еще дом не купил, сам не устроился. Предстоит решить многие организационные моменты. Вот приготовлю все, приеду, зарегистрирую брак, а потом заберу ее с детьми». И он бы все сделал, я это знаю, Яков слов на ветер не бросал. Но он не знал, что не справится со всем, что у него давление будет скакать, что голова его не выдержит, сосуды полопаются. Он просто-напросто переоценил свое здоровье. Надорвался. В результате – инсульт. Я после этого встречался с Вероникой, думал, что я просто обязан теперь о ней позаботиться. Но она ушла в себя, я даже деньги на детей передавал Елене Ивановне, а не Веронике. Знал, что у Вероники есть кое-какие сбережения, но их не хватит, Якова-то нет. А недавно она сама назначила мне встречу, сказала, что это очень важно. Я понимал, что ей что-то нужно от меня, но все равно согласился. Она попросила у меня колоссальную сумму. Два миллиона долларов. И вполне адекватно объяснила, на что они ей нужны. Она хочет вернуть себе их с Яковом дом, который продается именно за эту цену. Я – деловой человек, я не мог дать ей эти деньги, не будучи уверенным в том, что она их мне вернет. К тому же мне надо было время, чтобы выяснить, на самом ли деле дом столько стоит. Я сказал ей, что мне надо подумать. Позже выяснилось, что деньги у нее на самом деле были; мой человек навел справки – Яков перевел ей гораздо больше, но, думаю, она их по какой-то причине пока не снимала. Вероятно, ей нужны были наличные, возможно, это было условием продавца. Я понимал, это идиотизм, и мне стоило предложить ей свою помощь в организации сделки, но у меня тогда в голове было только одно – она обещала подумать о том, могут ли у нас быть определенные отношения.

– Вы хотите сказать, что она готова была расплатиться с вами за вашу услугу, так?

– Так. Но это того стоило. Я же одалживал ей очень крупную сумму.

– И вы на самом деле были уверены, что она вам вернет деньги? Вас не насторожил тот факт, что она, имея в банке требуемую сумму, отправилась за деньгами к вам?

– Я допускал, что она просто не знает о существовании этих денег. Тем более что перевод был сделан уже после смерти Якова, думаю, эти деньги были переведены в соответствии с условиями его завещания. Вы поймите и меня. Если бы я сообщил ей о том, что у нее есть деньги, она не согласилась бы остаться со мной. А я хотел, чтобы мы были вместе, я люблю ее, понимаете?

– Но если вы ее так любите, то почему же не помогли ей купить этот дом? Ведь если она не знала о существовании денег на ее счету, то каким образом она смогла бы расплатиться с вами?

– Она и не стала бы расплачиваться. Она просто переехала бы вместе с детьми ко мне, а про деньги я рассказал бы ей сам. Я с самого начала понимал, что для нее главное – купить этот дом. Это стало ее навязчивой идеей.

– Знаете что, Захар, вы вот сказали только что, что она не стала бы расплачиваться, то есть вы словно заранее допускали мысль о том, что просто дарите ей эти два миллиона, но позвольте, вы же лукавите, вы обманываете меня, потому что не далее как пять минут тому назад сами признались в том, что вы – деловой человек и не могли дать ей эти деньги, не будучи уверенным в том, что она их вам вернет. Вы сначала проверили, есть ли у нее эти деньги на счету, потом выяснили, сколько стоит тот дом, который она собирается купить, и уже только после этого дали ей в долг. Неужели она не попыталась вам дать на словах какие-то гарантии возвращения этих денег? Ведь не совсем же она полоумная, я знаю, я видела ее, разговаривала с ней. Больше того, она производит впечатление вполне адекватного человека.

– Да, вы правы. Она намекнула мне, что у нее вскорости появятся эти деньги и что это каким-то образом связано с Яковом. Да, забыл сказать, она же продолжала делать вид, что он жив. А вы говорите, она адекватна!

– Хорошо, оставим тему денег. Скажите мне, вы вот достаточно хорошо знаете Веронику? Она может убить человека?

– Я не знаю. Но даже если она и убила, то я буду защищать ее, я сказал.

– Скажите, Захар, зачем это вам? Зачем вам ненормальная женщина? Или, быть может, вы преследуете совершенно другие цели? Ведь если она станет вашей женой, то вы станете обладателем наследства, оставленного ей Яковом, наравне с ней?

– У меня у самого есть деньги, – огрызнулся он, и я поняла, что он живет в какой-то мере прошлым. И что заполучить себе Веронику – не что иное, как воплощение его давней мечты, быть может, такой же навязчивой, как покупка дома самой Вероникой.

А потом Захар сделал то, чего я от него никак не ожидала. Он встал, подошел к шкафу, достал фотографию женщины, которая продолжала щуриться на солнце, и поцеловал ее.

– А это кто? – спросила я, удивленная его поступком, ведь мы же только что говорили о Веронике.

– Как кто? Она. Вероника.

26. Рита

Вот оно, недостающее звено, лихорадочно соображала я, мчась на машине по мокрым от дождя улицам и нервничая перед каждым светофором. Вероника… Женщина, которую любили Яков Дворкин и Захар Уваров. Но это была совершенно другая Вероника.

У меня в сумочке лежал трофей – выпрошенная у Захара фотография той, другой Вероники. И этот снимок я должна была показать нотариусу. Если он подтвердит, что именно эта женщина покупала дом, то придется отпустить Ступникову и снять все подозрения с Вероники – жены Егора. Но, с другой стороны, дом же оформлен на Веронику Красину, жену Егора Красина.

Я позвонила Марку и закричала в трубку, чтобы он услышал меня и все понял:

– Марк, существует еще одна Вероника, другая, та, в которую влюблен Захар и которой он дал взаймы деньги на покупку дома.

– Рита… – ответил, едва сдерживаясь, Марк, находящийся, насколько я поняла, на самой последней точке кипения. Он допрашивал Ступникову. – Успокойся, возьми себя в руки. Я не могу сейчас ничего комментировать.

– Ты не один?

– Разумеется.

– Захар дал мне снимок Вероники. Возможно, это и есть та самая женщина, которая убила Тимура и которая оформила сделку на имя другой Вероники. Думаю, это именно ее отпечатки пальцев повсюду в доме. И это у нее был роман с Яковом. Допускаю даже, что она имеет непосредственное отношение к нашей Веронике или к Егору, возможно, она его родственница или сестра.

Я отключила телефон и поехала к Красиным домой.

Дверь мне открыл Егор.

– Где Вероника? – спросила я, едва переводя дыхание.

– Она у мамы.

– Но мамы же нет, она в прокуратуре.

– Вероника поехала к ней на квартиру – прибраться, полить цветы.

– А может, она поехала не к маме?

Егор смотрел на меня молча, словно тянул время, он не знал, насколько я осведомлена о его семейных делах. И я вдруг вспомнила, как еще недавно просила его позировать мне. Сейчас, при сложившихся обстоятельствах, это желание отпало напрочь.

– Проходите, пожалуйста. Чаю?

Я так дрожала, мне было настолько холодно и неуютно и еще я так устала, что бокал горячего сладкого чая мне бы не помешал.

Егор устроил меня в кресле, принес плед, чай. Сел напротив меня. В квартире было очень тихо. Я приготовилась слушать.

– Хорошо, я все расскажу. У нас с Вероникой не было детей. Мы даже не стали выяснять, кто виноват. Жили мы хорошо и надеялись, что дети рано или поздно появятся.

– С какой Вероникой? – холодно спросила я, чувствуя, что у меня от количества Вероник кружится голова.

– С моей женой, Вероникой, которую вы хорошо знаете. Ее сестру зовут Вера. Но ей всегда нравилось имя Вероника. И не то чтобы это была зависть, нет. Просто она считала, что имя Вероника ей подходит больше. Поэтому она, знакомясь с мужчинами, всегда представлялась Вероникой.

– Так вот откуда еще одна Вероника. Но я никогда не слышала, что у вашей жены есть сестра.

– Но вы и не должны были слышать. Вера – это наша проблема, и мы никогда не выставляли ее на всеобщее обозрение. Больше того, мы прилагали массу усилий, чтобы всю ту историю, которая произошла с моей свояченицей, замять, скрыть.

– Так что же случилось, Егор?

– Вера влюбилась в человека много старше себя, в миллионера, известного в городе человека – Якова Дворкина.

– Эту историю я уже слышала. И что же? Неужели вы с Вероникой взяли на воспитание их детей?

– Именно. Причем мы сделали это с радостью. Больше того, мы дали себе слово относиться к Танюшке и Мишеньке как к собственным детям, и мне стало даже казаться, что дети похожи на меня.

– Но почему вы отняли детей у Веры?

– После того как Яков сначала бросил ее, а потом неожиданно умер, Вера тронулась, понимаете? У нее крыша поехала. Вернее, это случилось с ней приблизительно в тот день, когда Яков умирал, а она почувствовала это.

– Каким образом?

– Елена Ивановна, которая помогала Вере заботиться о детях, однажды почувствовала какую-то тревогу, она поехала к Вере, но ее дома не оказалось, а дети, брошенные маленькие дети, закатывались от плача, были мокрые, они могли умереть! Мама как могла успокоила их, накормила, уложила спать, а потом поздно вечером вернулась Вера. Она была не в себе, сказала, что была в Пристанном и видела… Якова. Причем не только Якова, но и себя, и детей. А потом нам позвонили и сказали, что Яков в Хайфе умер.

И мы поняли тогда, что опасно оставлять детей с Верой, что она становится непредсказуемой.

– Вы обращались к врачам, чтобы помочь Вере?

– Мама была против.

– Вы имеете в виду Елену Ивановну?

– Да. И мы договорились, что оставим все так, как есть. Что не станем травмировать и без того несчастную Веру докторами и больницами. Мы почему-то все верили, что она со временем поправится.

– А вы не боялись, что Вера, когда поправится, заберет у вас детей?

– Мы были готовы к этому, хотя и понимали, что это будет сложно сделать.

– Но дети – не куклы!

– Нас грела мысль, что это может произойти только в том случае, если Вера окончательно придет в себя.

– А мне кажется, Егор, что ты что-то недоговариваешь. Вот скажи мне: кому принадлежит эта квартира?

– Вере.

– Думаю, вам всем была выгодна болезнь Веры. Ведь теперь у вас появилась и квартира, и дети, и вам было на руку, что Вера больна и не отдает себе отчета в своих действиях. Кроме того, вы надеялись, что Яков Дворкин упомянет Веру и своих детей в завещании.

– Рита, как вы можете вот так все перевернуть с ног на голову? Мы же взяли на воспитание детей родной сестры Вероники! Почему вы видите в этом только выгоду, корысть? Да, мы живем в квартире Веры, но с ее детьми! Квартира… Да мне обещают кредит на квартиру.

– Скажите, Егор, вы знали, что Вера поле смерти Якова продолжает писать ему письма? И что Елена Ивановна их читает, чтобы контролировать состояние своей дочери?

– Да, знал. И это лишний раз указывало на ее нездоровье.

– Егор, я должна задать вам еще один вопрос. В тот день, когда вы пришли ко мне, чтобы поговорить о вашем начальнике Дворкине… Вернее, я поставлю вопрос несколько иначе: когда вы обнаружили в своем гараже, в своей машине два трупа, вам не пришло в голову, что в этом может быть замешана ваша свояченица?

– Нет! Нет, нет и еще раз – нет! Если бы я предположил такое, да я ни за что не рассказал бы вам об этом.

– А когда поняли, что это все-таки она?

– Когда не обнаружил третьей связки ключей. – Егор тяжело вздохнул.

– Помнится, я спрашивала у вас, нашли ли вы этот третий комплект ключей, и вы положили передо мной все три комплекта.

– К тому времени ключи были уже на месте.

– Почему вы ничего не сообщили ни мне, ни Марку Александровичу?

Егор молчал.

– Хотите, я отвечу вместо вас? Да потому, что к тому времени у вас дома, в надежном месте уже лежал договор купли-продажи, где черным по белому было написано, что дом в Пристанном куплен на имя Вероники Красиной. Как могло случиться, что Вера, находясь в тяжелом психическом состоянии, перед тем как отравить Тимура Атаева и Валентину Неустроеву, догадалась записать дом на имя своей сестры, воспитывающей ее детей?

– Я не знаю.

– Вы лжете, Егор. Я так думаю, Елену Ивановну предупредил о намечающейся покупке нотариус, хороший знакомый вашей семьи, который и подготовил документы. Думаю, он знал, что Вере по завещанию должна достаться довольно крупная сумма денег, которую перевел на ее счет родной брат Якова – Иосиф, тот самый, который и позвал Якова в Хайфу.

– Мы ничего такого не знали. И если бы кто первый и узнал об этом, так это Вера. И если бы эти деньги на ее счету были, она не стала бы убивать этих людей, чтобы забрать у них деньги, которые она же им и заплатила, обратно. Мне ужасно жаль, что она совершила столь тяжелое преступление и что ее ждет наказание. Вы уже арестовали ее?

– Егор, не уходите от ответа. Скажите, как повела себя ваша жена Вероника, когда ей принесли на подпись договор купли-продажи? Ведь когда-то она поставила на нем свою подпись?

– Она не ставила подпись ни на каком документе. Ее подпись довольно-таки хорошо умеет подделывать Вера.

– Где этот договор?

– У меня.

– Вы не можете мне его показать?

Егор принес мне договор, составленный по всем правилам. Внизу, под словом «покупатель», стояла подпись.

– А теперь покажите, как расписывается ваша жена.

Егор принес паспорт жены. Он был прав – подписи на первый взгляд ничем не отличались.

– Кто дал вам этот договор?

– Елена Ивановна принесла. И сказала, что Вере опасно находиться среди людей, она уже совсем не ведает, что творит. Еще сказала, что она нашла в лице Захара Уварова покровителя и что это он дал ей деньги на покупку дома. Мы тогда еще решили, что Захар и сам-то еще не разобрался, кому помог и кого на что спровоцировал. Еще мама сказала, что когда Захар во всем разберется и узнает, что Вера – убийца, он горько пожалеет о том, что сделал.

– Егор, а вы знали, что Елена Ивановна собирается взять вину дочери на себя?

– Да. Мы с Вероникой ее отговаривали, понимали, что она все равно где-нибудь да проколется. Она ведь и дядю Мишу подкупила, чтобы он сказал вам, что видел ее возле гаража.

– А что она делала в том доме, каким образом там оказались отпечатки ее пальцев?

– Она забрала ключи у Веры, поехала туда, в Пристанное, и сделала все, чтобы наследить там. А о деталях убийства она знала из записок Веры.

Мы долго еще разговаривали, я объяснила ему, что сделка все равно будет признана недействительной, поскольку под договором стоит подпись Веры, а не Вероники.

Я уезжала с тяжелым сердцем, понимая, что по воле случая оказалась свидетельницей глубокой семейной трагедии, исход которой был ясен всем: дети Якова так и не получат дом, а Вера Ступникова будет приговорена к принудительному лечению, а не к длительному сроку заключения. Так что Захару Уварову даже не придется тратиться на адвокатов.

– А где все это время была сама Вера-то? – Мира слушала меня, забыв про чай и пирог.

Я не успела ей ответить – позвонила мама, сказала, что разругалась с Иреной Васильевной. Та знала о смерти Якова и не сказала, потому что решила, что и так рассказала мне слишком много. Какие они странные, эти пожилые женщины. А может, она просто хотела запутать следствие? Я сказала маме, что очень сожалею, что из-за меня она испортила отношения с соседкой, на что мама ответила: мне и с Фабиолой не скучно.

– Рита! – окликнула меня Мира. – Ты мне не ответила: где все это время была сама Вера?

– Ее нашли той же ночью, – тяжело вздохнула я, вспоминая события последних дней. – В том самом проклятом доме, в Пристанном. Она лежала в кухне, на полу, а на столе стояла чашка с остатками отравленного кофе.

– Агата Кристи отдыхает, – покачала головой впечатлительная Мира.

– Она оставила записку: «Я – не сумасшедшая, я все сделала осознанно. Надеюсь, после моей смерти деньги, оставленные мне Яковом, будут потрачены с умом моей старшей сестрой Вероникой. Так получилось, что я всегда все делала не так. Простите меня. Берегите моих детей. Вера Ступникова». На обороте записки была нарисована чашка с дымящимся кофе и летящим почерком подписано «Госпожа Кофе».

Мира присвистнула.

– Это значит… она не была…

– Теперь это уже никто не скажет. Но вот ты, Мира, веришь, что нормальный человек мог так поступить?

Мира пожала плечами и попросила поставить чайник. Сказала, что ей холодно.

Content

Анна Данилова
Госпожа Кофе

1. Егор

2. Егор

3. Егор

4. Валентина

5. Валентина

6. Валентина

7. Валентина

8. Маргарита

9. Марк

10. Альмира

11. Марк

12. Марк

13. Письма в Израиль

14. Егор

15. Рита

16. Письма в Израиль

17. Рита

18. Тимур

19. Марк

20. Письма в Израиль

21. Маргарита

22. Марк

23. Ступникова Елена Ивановна

24. Рита

25. Рита

26. Рита