Анна Данилова

Хроники Розмари

На улице Краснодонской, неподалеку от Люблинского пруда, в старом кирпичном доме на пятом этаже в десять часов вечера раздался выстрел. Часом позже по звонку соседки приехала милиция и, вскрыв квартиру, обнаружила в комнате на полу труп молодой женщины. Ее убили выстрелом в сердце. На убитой была белая новая куртка (на которой кровь выглядела особенно ярко и страшно), шея обмотана красным длинным шарфом со смешным и таким неуместным в тот момент помпоном, красный же вязаный берет надвинут почти на глаза. На девушке оставались красные перчатки, из чего можно было догадаться, что ее убили сразу же, как только она вошла в квартиру. Разве что разуться успела: сапоги убитой валялись у порога, под каблуками натекла вода – талый снег…

1

Дина Караваева в свои двадцать три года считала себя уже совсем взрослой, пожившей женщиной и успела разочароваться в жизни. Измены мужчин, предательство подруг, уход из жизни самых близких людей – все это сделало ее очень осторожной, недоверчивой и одинокой. Понимая, что с потерей родителей жизнь не кончена и что надо продолжать как-то жить, она решила построить свой собственный мир, заключавшийся в пределах ее двухкомнатной квартиры, и постараться сделать так, чтобы не дать себя обмануть в очередной раз. Занимая скромную должность бухгалтера в маленькой фирме и располагая большим количеством свободного времени, Дина нашла себе своеобразный приработок: она устроилась помощницей по хозяйству к одному одинокому генералу. В конце каждого месяца она вносила на свой счет в банке пятьсот долларов, оставляя себе минимум на самое необходимое, и была счастлива тем, что ее счет растет, что она может позволить себе купить хорошую одежду, косметику, духи, ходить в театры, покупать книги, диски с записями любимых опер. Те, кто знал Дину, советовали ей переселиться жить в пригород, на дачу в Толстопальцево, чтобы сдать за хорошие деньги квартиру на Большой Пироговке, но Дина, в душе возмущаясь таким советом и считая, что, сдавая свою квартиру, она тем самым обкрадывает себя, как правило, отшучивалась: мол, пока еще не дошла до такого, ей и самой хочется пожить по-человечески в собственном жилье. Ей было достаточно и того, что она и так уже перешла некоторую грань унижения и стыда, о которой было известно лишь ей и тому, кто предложил ей это…

Генерала звали Эдуард Сергеевич. Он жил на Красной Пресне, в престижной высотке, совершенно один, и знакомство с Диной, молоденькой девушкой (они познакомились в метро, поздно вечером, на опустевшей станции: ему стало плохо, и Дина вовремя дала ему валидол, потом вывела на свежий воздух и на такси довезла до дома), было воспринято им не столько как скучающим и больным пенсионером, сколько как мужчиной. Не будь Дина привлекательна, молода, вряд ли он предложил бы ей работать у него. Только Дина поняла это не сразу. Поначалу их общение ограничивалось обычными для такого случая отношениями: приходящая домработница, выполняющая всю работу по дому плюс приготовление еды. Но потом, когда Эдуард Сергеевич привык к своей молоденькой домработнице, он предложил ей (предварительно угостив вином) раздеться… Понимаешь, читалось в его взгляде, я хоть и стар, но еще не умер, у меня есть деньги, и я хочу позволить себе то, о чем всегда мечтал: видеть перед собой красивую обнаженную женщину. Высокий, худой и подтянутый старик со слезящимися голубыми глазами, всегда опрятно одетый, сдержанный в разговоре, он сказал ей о своем желании вполне деловым тоном. Он не набросился на нее с поцелуями или объятиями, и она поняла, что он хочет любить ее лишь глазами. Он хочет купить у нее это право – видеть ее время от времени ходящей по дому в чем мать родила. Понимая, что об этом не узнает ни одна душа, а плата за такое удовольствие будет значительной, к тому же Эдуард Сергеевич пообещал составить завещание в ее пользу, Дина не сразу, конечно, но согласилась. В первый вечер она даже не работала, так, ходила раздетая по квартире, думая о том, что она делает и что станет с ней дальше, стараясь не обращать внимания на своего генерала, спокойно читавшего книгу на диване в гостиной. Потом замерзла и сказала ему об этом. Эдуард Сергеевич тотчас достал из кладовой масляный радиатор, установил его в комнате и, извинившись, усадил Дину за стол и угостил хорошим коньяком и тортом.

– Прошу тебя, не осуждай меня, – сказал он.

Она подумала, что он мог бы рассказать ей о причине, побудившей его сделать ей такое странное предложение, к примеру, у него была некрасивая и толстая жена, или больная… Что он что-то важное, мужское недобрал в своей жизни. Но генерал промолчал. И Дина подумала, что это даже лучше, чем ей пришлось бы еще и выслушивать его лживые или даже циничные объяснения. Разве и так не понятно, зачем он просит ее о таком интимном одолжении?

Как-то, разбирая его огромные книжные стеллажи, она, вытирая пыль с коробок с кассетами, подумала о том, что вот сейчас она наткнется на порнографический тайник генерала. Но и здесь ошиблась. Не сказать чтобы зауважала его, но все равно, отношение к нему не изменилось. В целом создавалось впечатление, что Эдуард Сергеевич – мужчина серьезный, образованный, начитанный и, как ни странно, умеющий по-своему наслаждаться жизнью. Он умел играть на рояле, гитаре, с удовольствием смотрел комедии, любил пошутить, но делал это, по мнению Дины, все равно сдержанно, словно боясь даже в конце своей жизни расплескать драгоценные чувства. В его обещание завещать ей огромную генеральскую квартиру в центре Москвы она не верила. Понимала, что он сказал ей это так, для красного словца.

Когда ему нездоровилось, она не раздевалась. Понимала по его взгляду, настроению. Но все равно знала и чувствовала, что делает что-то нехорошее, недопустимое, стыдное. Я продаю себя, думала она, продаю свое тело, но каким-то извращенным образом. Но самое ужасное случилось тогда, когда она вдруг поняла, что и сама не прочь раздеться… Что, стыдясь своего тела и не умея владеть им, обнаженным, скованная, она, возможно, раздеваясь перед генералом, избавится от этого комплекса и это ее умение двигаться обнаженной, пусть даже перед стариком, поможет ей в дальнейшем, когда она встретит своего, настоящего мужчину. Так оправдывая свою распущенность (это определение к ней пришло приблизительно через неделю), она продолжала приходить к генералу, работать и получать свои деньги.

Самым приятным было возвращаться вечером домой, в свою теплую и уютную квартиру, где ее ждали чудесная ванна, ужин, любимая музыка, фильмы, компьютер с его необъятными, фантастическими возможностями… Она радовалась тому, что у нее нет подруг, что не надо трепаться с кем ни попадя по телефону и обсуждать каждый прожитый день или выслушивать чужие проблемы. Все это осталось у нее в прошлом и теперь воспринималось ею с чувством досады: и на кого она только тратила время и душевные силы? Были в прошлом две подруги, и обе в свое время попытались отбить у нее мужчин. Чуть ли не на шею им вешались, пускали в ход все обаяние, наглость и какое-то отчаяние… Одну подругу она застукала в подъезде – размалеванная перепившая кукла Таня целовалась с женихом Дины, а в квартире было полно гостей, которые были приглашены на помолвку. Другая подруга не постеснялась написать близкому другу Дины длинное любовное послание и пригласить на свидание. Дина пошла и проверила: он пришел… Всех четверых она вычеркнула из своей жизни без объяснений. И ведь не получилось пар – все равно все разбежались в разные стороны… Противно было вспоминать.

Зато теперь телефон молчал. Отдыхал от бессмысленных дежурных фраз, слезливых причитаний, жалоб и слов утешения, от всего того, что прежде составляло для нее женскую дружбу. Что же касается мужчин, то откуда-то взялись силы, чтобы внушить себе надежду на то, что рано или поздно она встретит порядочного, честного и верного человека, за которого и выйдет замуж. Но пока что это были абстрактные образы… Слишком уж много она требовала от своего потенциального избранника.

Максим появился в ее жизни в тот момент, когда она была почти готова к тому, чтобы найти время и силы для общения. Они познакомились на концерте в консерватории, оба пришли без спутников, слонялись в антракте в холле, рассматривая толпу любителей музыки. Высокий, розовощекий, с вьющимися волосами на круглой голове, большой мальчик в темном костюме и белоснежной сорочке, он и сам походил на одного из музыкантов на сцене – такой же красивый, загадочный, с одухотворенным лицом. В отличие от других мужчин, которых Дина когда-либо знала, Максим, знакомясь с нею, вел себя довольно решительно, свободно («Я один, и вы – одна, даже впечатлениями не с кем поделиться…»), говорил просто, хоть и краснея, предложил после концерта зайти в кафе. Выйдя из консерватории, они прошлись по побелевшим от снега улицам, зашли в кафе, выпили сначала кофе, потом вина. Москва переливалась ночными огнями, хотелось идти куда глаза глядят – повсюду была немыслимая зимняя красота… Максим был очень активным, делился своими впечатлениями о прослушанном фортепьянном концерте Грига, говорил, что и сам мечтал стать пианистом, да только серьезно травмировал правую руку. Прощаясь, пригласил Дину в Большой театр на «Царскую невесту», сказал, что если она согласится и придет к памятнику Пушкина в пятницу, то через неделю они сходят вместе и на «Золотого петушка». Казалось, ему ужасно не хватало спутницы для подобных культурных мероприятий и он увидел в Дине родственную душу. Дина с радостью согласилась. А почему бы и нет?

– Знаете, Дина, вы – замечательная! У вас очень милое лицо, добрые и красивые глаза… А этот красный берет, он так идет вам… Вы чудная, чудная!

Восторженный мальчик. Он не пробудил в Дине совершенно никаких чувств. Разве что жалость. Ей подумалось, что он наверняка из хорошей семьи и что ему будет довольно-таки сложно подыскать себе подходящую девушку. В идеале она должна сейчас учиться в музыкальном училище или консерватории. Жена – пианистка или вокалистка – отличный вариант. Максим при желании мог бы стать ее продюсером…

Размышляя таким образом, Дина в пятницу вечером собиралась в Большой театр. Надела свой любимый черный брючный костюм с норковым воротником. Она настроилась на приятный, полный музыки и красоты, вечер. Можно было бы поверх костюма надеть теплую шубу, но тогда пришлось бы накинуть капюшон, а ей так хотелось, чтобы Максим снова увидел ее в понравившемся ему красном берете. Поэтому она надела то, в чем он ее уже видел: белая легкая куртка, красный берет, красный шарф и красные перчатки. Красные губы, красные камни в крупных итальянских серьгах. Промелькнула нехорошая мысль: вот бы меня сейчас увидел Эдуард Сергеевич… Странная мысль, усмехнулась она, спускаясь на лифте, зачем ему видеть меня в одежде, когда он может видеть меня и без одежды. Разве это не то, о чем мечтает большинство мужчин? Интересно, Максим презирал бы ее, если бы узнал, в каком виде она готовит суп и гладит белье?

Максим сказал, что будет ее ждать в шесть часов возле памятника Пушкину. В декабре в такой час уже темно, золотая артерия Москвы, Тверская, переливается новогодними огнями сверкающих витрин, в воздухе предновогоднее сладкое брожение, даже снег кажется сахарным… Дина пришла пораньше, успела вытоптать на снегу темное пятно своими острыми каблуками. Вокруг нее стояли и притоптывали такие же ожидающие – каменный Пушкин уже давно привык, что именно здесь влюбленные, да и просто деловые люди назначают встречи. Дина стала замерзать, пожалела о том, что надела курточку вместо шубы. Зачем это? Разве ей не все равно, в чем она, в ее планы не входит нравиться Максиму. Он – совершенно посторонний для нее человек, и ради него она не собирается подхватить простуду. Одиночество, конечно, имеет свои плюсы, и их очень много, да вот только, когда она заболеет, кто за ней будет ухаживать, бегать за лекарством, ставить градусник и готовить горячее питье? Неужели на время болезни ей придется перебраться к Эдуарду Сергеевичу?

Неожиданно к ней подбежала женщина. Красивая, в мехах. Всучила ей пакет и со словами «Теперь ее жизнь в ваших руках» и исчезла. И сразу откуда ни возьмись появился Максим. С букетом гвоздик. Смешной!

– Извини, что опоздал на десять минут. Я на машине, побежали… Какая же ты красивая, Дина, и как я рад, что ты пришла, не обманула…

Дина, держа пакет в руках, стала оглядываться.

– Максим, произошла ошибка, мне кто-то сунул в руки пакет. Мы не можем сейчас пойти, понимаешь?

– Как это?

– Вот, видишь? Только что подбежала какая-то женщина и сунула мне это в руки. Сказала при этом очень странную вещь…

– Ну хорошо, давай еще немного постоим, время терпит… Думаю, что этот «кто-то» должен подойти к шести. Уже десять минут седьмого. Видимо, адресат не успел. А что в пакете-то?

– Понятия не имею. Говорю же: только что подошла женщина…

Желтый полиэтиленовый пакет. Новый. В нем – что-то легкое, плоское.

– А вдруг это бомба? – Максим, в удивлении от собственного предположения, онемел. Потом ожил, замотал руками: – Бросай к чертям!

Дина подошла поближе к свету и приоткрыла пакет. Увидела в глубине еще один пакет из коричневой бумаги. Храбро просунула в мягкую прорезь пальцы и нащупала что-то аккуратное, стянутое тонкими резинками… Ее бросило в пот. Решение пришло само, ниоткуда… На вопрос Максима, что же она нащупала в пакете, она проговорила рассеянно, глядя на неоновые витрины с наряженными елками и Дедами Морозами:

– Какие-то документы… Завтра приду сюда в это же время и отдам… или же в газету дам объявление. Но я не могу подвести тебя. Пусть помучаются те, кто ошибся. Я-то тут ни при чем. Почему я должна портить себе и тебе вечер, так?

– Так. Хотя не знаю… Но мы же подождали немного… Ладно, потом разберемся. Главное, что это не бомба.

– А если это договоры, как мне показалось, то там наверняка есть юридические адреса. Название фирмы. Все, закрыли эту тему.

Пока шла опера, Дина думала только о том, что пакет они сдали в гардероб. Зачем? Чтобы вести себя естественно. Если бы она сказала Максиму, что будет носить пакет сама, он сразу же догадался бы обо всем. А вдруг ей показалось?

Никакого удовольствия от музыки она не получила. Казалось, слух ее жил отдельно от остальных органов чувств – она не слышала щемящую музыку Римского-Корсакова. Взгляд ее, скользя по сцене, мутнел, она никак не могла сосредоточиться… Ей проще было разглядывать голые плечи дам, сидящих впереди нее в партере, ухоженные мужские затылки. Все наслаждались музыкой, следили за развитием действия, переживали за главную героиню, а Дина, вместо того чтобы получить удовольствие от прекрасной музыки, фантазировала…

Ей не терпелось поскорее добраться до дома, чтобы открыть наконец пакет и не спеша рассмотреть все его содержимое. А вдруг ей показалось? Сколько раз она задавала себе этот вопрос… И зачем она только услышала эту фразу: «Теперь ее жизнь в ваших руках»?

2

После концерта пакет нес Максим. Он что-то говорил ей, она делала вид, что слушает, хотя на самом деле горячий стыд заволок и слух, и остальные чувства – она мечтала об одном: как можно скорее отделаться от спутника. Понимала, что он молчит и не рассуждает по поводу пакета из вежливости, что его тоже занимает вопрос: каким образом вернуть пакет тому, кому он был предназначен. Надо было уже перед тем, как расстаться, хотя бы вскользь вернуться к этой теме, как сделал бы на ее месте порядочный и честный человек, а ей и надо было, чтобы он так думал, чтобы хотя бы не вызвать подозрение. Зачем ему знать, что она вовсе не такая, как он о ней думает? Он никогда не узнает правду ни о пакете, ни о том, в каком виде она прислуживает в доме генерала. Две постыдные истории в ее жизни – не многовато ли для такой молодой женщины, как она? И все они связаны с деньгами. Ведь в пакете деньги. И немалые. Ей не могло показаться…

– Ну что, сходим вместе на «Золотого петушка»?

Он проводил ее до самого дома, и теперь они стояли на крыльце ее подъезда и прощались. Она нервничала из-за пакета, который Максим по-прежнему продолжал держать в руках. Вот, вот сейчас она протянет руку и возьмет его со словами: «Завтра предприму что-то, чтобы вернуть его хозяину…»

Но она не успела этого сделать. Максим сам вернул ей пакет со словами:

– Знаешь, если там ничего серьезного и есть, как ты говоришь, адрес, то не забивай себе голову – отправь документы по почте. Если же есть номер телефона, то позвони и назначь встречу уже там, где тебе удобно. Я вижу, что тебе не по себе из-за того, что ты взяла пакет, но, как я понял, все произошло слишком быстро, и та женщина, которая тебе его передала, мгновенно исчезла… Да и я настоял на том, чтобы мы пошли в театр. Так что не переживай, я же вижу, что у тебя настроение не очень-то… Не думай ни о чем. Придешь домой, посмотришь, что там, и сама решишь, как лучше поступить, чтобы разделаться с этой проблемой с наименьшими потерями. А если там какая-то ерунда вроде книги или журнала, то и вовсе забудь.

Хороший мальчик Максим. Значит, он все это время видел, в каком она находится состоянии, и молчал. Хорошо, что она не рассказала ему самого главного – о том, что сказала та женщина, передавая ей пакет…

Они с Максимом тепло распрощались, Дина даже позволила поцеловать себя в щеку. Потом они, спохватившись, обменялись телефонами и наконец, пожелав друг другу спокойной ночи, расстались. Дина не помнила, как оказалась дома. Заперлась на все замки и привалилась к стене… Сердце ее стучало. Надо было успокоиться, прийти в себя. Она разделась и с пакетом прошла в гостиную. Положила его на стол. Бомба? Но тогда она взорвалась бы прямо у памятника, где в то время собралось не так уж мало народу. Но все равно место возле памятника для террористов не самое удобное – им подавай метро, большое скопление народа. Вот если бы пакет ей вручили возле театра и бомба была запрограммирована взорваться ровно в семь, тогда… Стоп. Зачем думать о грустном? Какая еще бомба? Ее явно с кем-то спутали. Террористка вряд ли бы стала произносить эти странные слова: «Теперь ее жизнь в ваших руках».

Чья жизнь в ее руках? Может, там лекарство? И пачки денег ей просто померещились?

Она села за стол и принялась осторожно вынимать содержимое пакета. Так и есть. Внутри пакета – еще один, плотный и мягкий, коричневого цвета. А в нем – пачки долларов, перетянутые тонкими цветными резинками. Пальцы сами стянули первую резинку и принялись отсчитывать драгоценные купюры.

В пакете оказалось пятьдесят тысяч долларов. Не миллион, конечно, усмехнулась она, все еще не веря в случившееся, но все равно. Немалые деньги. Она отложила их в сторону и прикрыла пакетом. Что еще? Конверт. Незапечатанный. Большой, голубой. Без марок и подписи. Она открыла его и достала открытку. Новогоднюю. Ветка ели с красивой красной игрушкой и бокал шампанского. Открытка посыпана розовой блестящей пудрой. Раскрыла открытку, сложенную пополам, и внутри увидела небольшой текст, написанный синими чернилами – почерк мужской, размашистый.

«С Новым годом, Розмари! Желаю тебе здоровья, счастья и любви. И еще – научиться кататься на лыжах. Хотя это не обязательно. Знай, что, пока я с тобой, ты всегда можешь на меня положиться и опереться.

Целую, твой В.».

г. Красноармейск, д/о «Отрадное», 01.01.2001.

И внизу – рисунок, сделанный этими же чернилами: парочка влюбленных, стоявших в обнимку и державших свободными руками лыжи. У девушки длинные волосы. На мужчине – шапка-ушанка. В остальном все как обычно. Свитера, широкие штаны. Лица – символические, почти одинаковые, улыбающиеся, нарисованные уверенной рукой, но на фоторобот не потянут. Дина хотела представить себе этих людей. Она вдруг поняла, что фраза, брошенная женщиной, отдавшей ей по ошибке пакет, относится именно к этой девушке с лыжами – Розмари. Понятно, что это не настоящее имя. Что это именно В., влюбленный в нее и проведший с ней Новый год в доме отдыха «Отрадное», так называл ее. Он любил ее? Или любит до сих пор? Но они явно расстались – ведь открытка была разорвана пополам и затем аккуратнейшим образом склеена при помощи тонких пластин скотча. Зачем и кто разорвал открытку и когда? Как много вопросов! Причин могло быть зато всего две. Первая: они поссорились, и кто-то из любовников от отчаяния или злости разорвал ее. И вторая: они разорвали открытку специально, перед тем как расстаться, чтобы потом, при встрече, соединить куски. Как пароль, как святыня, имеющая место быть там, где есть брак, семья. Мужчина и женщина оторвались от своих семей, отправились в Красноармейск, в дом отдыха, встретились – и полюбили друг друга… Или же познакомились прежде, чем отправились туда. Вероятно, это место располагало к любви. Но в силу определенных обстоятельств остаться вместе они не могли. Или он был женат, или она – замужем. Расстались либо насовсем, чтобы не травмировать себя дальнейшими опасными встречами, либо на время, чтобы уладить свои дела с разводами, формальностями. И вот теперь склеенная открытка должна быть передана либо женщине, либо мужчине. Но, судя по фразе, произнесенной курьером, и открытка, и деньги предназначались все-таки женщине… «Теперь ее жизнь в ваших руках…» А может, эти деньги – выкуп? Девушка на лыжах похищена, и похитители требуют выкуп. Но пятьдесят тысяч долларов – не миллион, повторила Дина про себя. К тому же похитители, ожидавшие женщину с пакетом, не позволили бы постороннему человеку забирать деньги. Они не допустили бы, чтобы пакет был передан кому попало. Женщина, принесшая пакет, явно не знала того, кому он был предназначен, в лицо. Иначе не отдала бы его Дине. Но она же отдала! Значит ли это, что она, Дина, была похожа на ту, что должна была подойти к памятнику Пушкина к семи часам за деньгами? А как еще объяснить эту ошибку? Внешность или одежда? Этого она не узнает никогда. Одно Дина поняла сразу, как только увидела деньги и открытку: все надо вернуть тому, кто этого ждет. Иначе случится беда. И эта беда коснется кого-то из нарисованных лыжников. Мужчина или женщина. Пятьдесят тысяч… Может, кто-то от кого-то откупается? Но тогда женщина сказала бы: не жизнь ее, а судьба, предположим, в ваших руках. Но жизнь… Женщина в опасности. Что-то (или кто-то) угрожает ее жизни. Либо ее где-то держат и ждут выкупа. Возможно, также, что она больна и деньги требуются на лечение… Существуют, вероятно, еще варианты, но они почему-то пока не приходят в голову. Одно было ясно: деньги надо отдавать. Вместе с открыткой, раз это какой-то символ. Открытка… Нет, это все-таки не похищение, не выкуп, бандитам не свойственна сентиментальность, а открытка в пакете – вещь не случайная, она что-то означает. Мол, помнишь, как все было? Или же… Забирай открытку вместе с воспоминаниями и больше не звони, не пиши, не приезжай. Забирай свои игрушки и убирайся из моей песочницы. Ну зачем ей понадобилось брать этот пакет? Почему она не побежала вдогонку за женщиной и не вернула его? Как, почему… Да потому, что женщина сразу же исчезла. Как сквозь землю провалилась. Успела произнесли лишь одну фразу – и все! Словно так и было задумано. Возможно, за ней следили или что-нибудь в этом духе, что ей, Дине, понять пока невозможно.

Она снова открыла посыпанное блестящей новогодней пудрой послание: дата. Первое января две тысячи первого года. Пять лет тому назад. Мужчина, этот самый «В.» (Виктор, Виталий, Владимир, Влад…), написал дату так, как пишут деловые люди. Не прописью, а парами чисел. Хотя какое это сейчас имело значение?

Дина спрятала деньги в шкаф с бельем, туда же сложила и пакет с открыткой, только на другую полку, поставила греться чайник и отправилась в ванную. Лежа по горло в теплой приятной воде, она с закрытыми глазами пыталась себе представить какой-то богом забытый дом отдыха, занесенный снегом и тихий, почти пустой… Гороховый суп на обед и теплое молоко с плюшками на полдник. Собственно говоря, а почему бы не прогуляться до этого «Отрадного», взять путевку и самой отдохнуть, а заодно и попытаться выяснить фамилии этих двоих, так и не сумевших договориться за пять лет…

3

– Хозяин квартиры живет в Африке, мать его… – уставший следователь сонно клевал носом в своем кабинете.

Перед ним стояла чашка с остывшим кофе. Он разговаривал сам с собой, так ему казалось, что его мысли обретут стройность и особый смысл. Он знал, что соседние кабинеты давно пусты, что все ушли домой, а он, как идиот, сидит и продолжает думать об убитой в квартире на улице Краснодонской. Странное убийство! Странная девушка, которая разувается, не сняв с перчаток. Или же она сняла перчатки, а убийца после выстрела зачем-то надел их на ее руки. Как будто у него было время после убийства возиться с перчатками. Если он нормальный, то он должен был уносить ноги, а не надевать перчатки на руки убитой им девушки. То, что она разулась сама, несомненно. Иначе зачем бы убийце разувать ее? Итак. Девушка пришла домой (предположим, что это ее дом, хотя, конечно, никакой он не ее, а Виноградова Альберта Михайловича, геофизика, работавшего по контракту в Африке), разулась, чтобы не топтать паркет (все-таки на улице снег). Перед тем как разуться, сняла перчатки. Скорее всего, сунула их в карман или оставила на полочке в прихожей. И тут она увидела убийцу. Он мог поджидать ее в квартире и выстрелить, как только она вошла. Или же мог прийти позже, но сразу за ней, потому что жертва – одета… Девушка открывает дверь, впускает убийцу, или же он сам входит, она пятится… Затем он стреляет ей в грудь. Возможно, он, преследуя ее, хватает с полки перчатки, надевает их (чтобы на оружии не осталось следов) и уже потом достает, предположим, из кармана пистолет и стреляет. После чего срывает с себя перчатки… Находясь в шоковом состоянии, он надевает их на руки мертвой девушки. Перчатки! Вот дались они ему! Думает только о перчатках. Нет, похоже, девушка разувалась в перчатках. Или же вошла, хотела разуться, но в этот момент в дверь позвонили, и она, как была, в перчатках и сапогах, развернулась к двери и открыла ее. Увидела убийцу и впустила его. Если бы это был незнакомый человек, то, во-первых, она могла бы его не впускать. Или же впустить после каких-то объяснений, мало ли что… Во всяком случае, разуться она могла, лишь успокоившись, то есть самым обычным способом сняла сапоги. Однако она была в перчатках… Значит, была рассеянна. Задумалась о чем-то. Вероятно, этот гость сильно удивил ее…

Личность убитой установлена. При девушке была сумочка с документами и небольшими деньгами. Неудачина Алевтина Ивановна, 1979 года рождения, жительница города Саратова, проживающая по адресу: ул. Рахова, дом 153/57, кв. 20.

Она прибыла в Москву три дня тому назад и собиралась уехать как раз на следующий день. Не успела. Не уехала.

Поехали дальше…

Следователь Борис Михайлович Аникеев мог бы уже давно отправиться домой, да только не хотел. До официального развода оставалась неделя, и он не мог находиться со своей почти бывшей женой в одной квартире. Не мог видеть, как она собирается, укладывает вещи, чтобы переехать к своему любовнику. Не понимал, зачем ей понадобилось жить дома вплоть до самого развода. Как будто нельзя было собраться за пару вечеров, пока его нет дома, и уйти, сделав так, чтобы он не страдал, видя ее сборы, и не раздражался бы при мысли, что теперь все свои юбки и халаты, чулки и сорочки она будет носить в другой жизни. И что их увидит другой мужчина. У них любовь, видите ли! А что же было тогда между ними, между Надей и самим Борисом? Ну и что, что нет совместных детей. Как будто дети могут гарантировать любовь, устойчивые отношения, верность. Какая чушь, и как наивны те, кто так полагает. Семья, в понимании Бориса Михайловича, должна держаться только на любви и уважении. Это – все.

Он представил себе, что пришел, открыл дверь своими ключами и увидел свою жену, Надю, стоящую возле раскрытого чемодана с задумчивым видом (нижняя губа закушена, глаза застыли: отомри!) и размышляющую о том, все ли она взяла, не забыла ли чего? Между строчками: купит ли ей новый муж новую блузку или шубку? Нет, это невозможно, что Надя от него уходит. Все было так спокойно, хорошо. Она сказала, что устала от одиночества, что устала ждать. Вечная песня жен следователей прокуратуры.

Ладно. Поехали дальше… Алевтина Неудачина. Ну и фамилия! Действительно «неудачина», удача, если и имела место в ее жизни, то совсем недолго, ровно столько, сколько понадобилось для того, чтобы прожить двадцать семь лет.

Какое отношение она имеет к Виноградову Альберту Михайловичу? Этот вопрос надо бы послать вместе с остальными важными вопросами в Саратов, коллегам в прокуратуру. А если понадобится, и самому выехать на место, вернее, туда, на улицу Рахова, где проживала Алевтина. Аля… Не самое красивое имя для женщины.

По дороге домой Аникеев купил пачку замороженных вареников с вишней и сметану. Судя по тишине в квартире, жены не было. Слава тебе, господи! Догадалась-таки уйти, не мучить его. Наблюдая за тем, как закипает вода в кастрюльке, Борис спросил себя, любит ли он по-прежнему Надю или нет. Судя по тому, что в груди не саднило, он понял, что за полгода ее измен и разговоров о разводе он успел переболеть ревностью. Да и любовью тоже. Ему вдруг остро захотелось одного – чтобы его наконец оставили в покое. Ему никто не нужен. Ни чтобы его кто-то ждал, ни чтобы о нем кто-то заботился. В последнее время он понял, что дежурная забота жены стала его тяготить. Задерживаясь на службе, он думал о том, что его ждут и злятся. Нет, не волнуются, а именно злятся. Надя злилась, разогревая ему еду. Хотя какая это работа – греть в микроволновке тарелки? Да если разобраться, это вообще легко и просто. Злилась, когда он засыпал прежде, чем его голова касалась подушки… Нет, это даже хорошо, что они расходятся. Теперь его никто не будет ждать и он сможет распоряжаться своим временем как пожелает. Конечно, в первую очередь он будет спокойно работать. А ужин он сможет приготовить себе сам. На завтрак можно доесть остатки ужина или просто выпить кофе. Обедает он в столовой, в суде. Так что с питанием у него проблем не будет. Стирать он будет в стиральной машине, которую освоил еще пять лет тому назад. И пропылесосить сможет, и раковины почистить… Любовь! Зачем такая любовь, когда страшно подходить к двери, зная, что сейчас тебе на голову обрушатся злобные упреки…

Вареники, политые сметаной и посыпанные сахаром, – мечта холостяка. Ведь теперь он холостяк. Вот и хорошо, думал он, уплетая один вареник за другим. Сметана стала розовой, сладкой, теплой… Буду есть каждый день одни вареники с вишней, решил Аникеев, отодвигая от себя уже пустую тарелку и похлопывая себя по плоскому животу. В свои сорок пять он выглядел довольно-таки молодо. Высокий, худой, даже спортивный. Он приготовил себе горячего чаю и устроился с чашкой перед телевизором. Передавали футбол. Это ли не счастье?..

4

От своего генерала Дина узнала, где находится город Красноармейск. Его удивило, что она интересуется таким захолустьем.

– Мне надо уехать, у меня там бабушка заболела, – солгала она. Ну не объяснять же ему, что это она сама заболела на голову и решила во что бы то ни стало узнать, кому предназначались пятьдесят тысяч долларов, чтобы вернуть их.

Конечно, перед тем как отправиться в такое далекое путешествие (город находился в Саратовской области, приблизительно в тысяче с лишним километров по Волгоградской трассе), она честно отстояла возле памятника Пушкину два вечера – с семи до восьми – в надежде, что ее увидят и попросят вернуть пакет. Она и одета была так же, как в тот вечер: белая курточка и красный берет, шарф… Но никто не пришел.

– Разденься, – попросил Эдуард Сергеевич. – Я так по тебе соскучился… Два дня тебя не видел, я просто места себе не нахожу…

– Уж не влюбились ли вы? – устало спросила Дина, закатывая пылесос в кладовку и оглядывая только что вычищенный ковер. Генерал сидел в кресле-качалке с газетой в руках. На нем были бордовый пуловер, клетчатая рубашка и серые домашние твидовые брюки. Красивый, с благородной внешностью мужчина.

– Вы шутите… – он горько усмехнулся. – А что, если я на самом деле полюбил вас? Что я привык к вам и не могу уже без вас?

Он говорил тихо, и голос его показался Дине даже ласковым. Где твоя сдержанность, генерал?

Она почему-то покраснела, перешагивая через трусики. Бросила свои вещи в кресло, взяла тряпку и принялась стирать пыль с книжного шкафа.

– Дина, и так все блестит, кругом чистота. Сядь, отдохни. Хочешь выпить?

Как объяснить ему, что, когда она работает, что-то делает – чистит ли картошку или гладит, – она занята и старается не думать о том, что она голая. А в кресле или на диване, с бокалом вина или рюмкой коньяку, она кажется себе шлюхой. Произносить же это вслух она не решалась. Боялась, что перейдет следующую грань в их отношениях, после чего ей просто придется уйти. Или же спать с ним, чего она не собиралась делать.

– Скажи, Дина, у тебя есть кто-нибудь? – Эдуард Сергеевич поднялся и направился к бару.

– Вы имеете в виду… мужчина? Нет. Никого нет.

– Но ты же такая красивая девушка. Почему?

– Да потому, что все они – козлы, – сказала она и покраснела еще больше.

– Я понимаю – тебя кто-то обидел. Кто?

– Вам назвать его имя?

– Как хочешь…

– Эту сволочь зовут Виктор Кондратьев. Он руководитель фирмы «Амфора». Ладно, налейте мне рюмочку коньяку… Конфеты, пожалуйста, мои любимые, с вишней… – Она села на диван и расслабилась. Вспомнила прошлое. – Эта сволочь торгует греческими товарами. Вот так.

– А как он тебя обидел?

– Переспал с моей подружкой, Таней Федоровой. Мы с ней как сестры были. Я не понимаю, как так можно – предать, переспать с моим женихом, а потом извиняться… неужели не понятно, что я все равно никогда не прощу?

– А она из какой среды?

– Не поняла… – Дина облизала горькие от коньяка губы. – В каком смысле?

– Вы с ней вместе где-нибудь работали?

– Да все в этой же «Амфоре». И так отлично все складывалось… Знаете, мне так больно вспоминать. Зато теперь я совершенно одна, свободна и не хочу связываться с мужчиной. Мне спокойно и уютно, если хотите знать. Я не лукавлю, вы не подумайте…

– Но ты же женщина…

– Знаю. Но я не верю мужчинам, как вы не понимаете?

– У тебя такое озабоченное лицо. Ты действительно собираешься в этот Красноармейск? Зачем? Чтобы вылечить бабушку?

– А что в этом особенного? Честно говоря, я и не знала, что у меня там есть бабушка… – Лгать оказалось делом неприятным и опасным. Опытный генерал легко может подловить ее на вранье. – Эдуард Сергеевич, вы бы рассказали что-нибудь о себе.

– А нечего рассказывать… Была семья – и нет.

– Неужели все погибли?

– Нет, упаси боже! Просто у всех своя жизнь – и у бывшей жены, и у детей…

– Знаете, вот с кем ни поговорю – у всех одна и та же история. Развод. Все разводятся. Это так грустно. А я бы хотела состоять в настоящем, официальном браке, и не вижу здесь ничего смешного… Штамп в паспорте – это не просто фиолетовая печать. Это серьезно. Это совместная жизнь, это когда всегда и во всем вместе, когда все принадлежит обоим и когда это не в тягость… Когда не надо никаких брачных договоров, которые уже с самого начала допускают вероятность развода. А вы как думаете?

– Я тоже так думал. Но разве я мог предположить, что моя жена бросит меня?

– Знаете, даже как-то не верится…

Дина почувствовала, что спина ее застыла. Хотя в комнате было жарко натоплено, все равно ей стало как-то не по себе. И Эдуард Сергеевич заметил, что с ней не все в порядке.

– Спина замерзла.

Он легко поднялся и сел рядом с ней, обнял ее.

– А так?

Он не волновался, и Дине показалось, что он повел себя совершенно естественно, без тени смущения, словно каждый вечер обнимал ее за спину.

– Так теплее… Но, Эдуард Сергеевич…

– А так? – Он чмокнул ее в щеку и приобнял, поцеловал в макушку. – Какая же ты нежная, красивая. Ты, Дина, просто драгоценность!

– Вы раньше никогда не делали этого…

– Глазами – делал, – признался он со вздохом. – Раньше глазами раздевал, а когда ты стала сама раздеваться, то все остальное только представлял…

– Эдуард Сергеевич!

И тут случилось невероятное. Он вдруг встал, легко поднял ее с дивана и понес в спальню. Она не успела ни закричать, ни отбиться, ничего… Ее воля была совершенно парализована, а мужчина, непонятно как оказавшийся тоже раздетым, обрушился на нее своим твердым, железным и сильным телом с таким неистовством, что от непонятных чувств она вся покрылась испариной. Забывшая, что такое мужчина, она подумала, что ее сейчас разорвут, ей хотелось плакать, но слез почему-то не было. Генерал насиловал ее в самом прямом смысле. А она всегда считала, что он больной человек, необратимый импотент. Оказалось – сильный и здоровый мужик, все эти месяцы, что она ходила перед ним раздетая, сдерживавший свои желания.

Когда она открыла глаза, его рядом не было. Потная, истерзанная, она лежала на сбившейся постели и думала, что это конец. И что она сама во всем виновата. И кто ей поверит, что она этого не хотела? Столько времени ходить перед мужчиной голой…

Она встала, чувствуя, как ослабли ее ноги. Злым и отчаянным движением обтерла концом простыни влагу с бедер и живота. Затем завернулась в тонкое одеяло, вышла в гостиную, стараясь не смотреть на сидевшего в кресле-качалке окаменевшего генерала, быстро схватила вещи и снова вернулась в спальню. Принялась судорожно одеваться. Когда была уже в передней, с сумочкой, в дверном проеме возникла тень.

– Дина, ты единственное, что есть у меня в жизни. Ты вольна сделать сейчас то, что делают все женщины в таких ситуациях… можешь вызвать милицию, и тебя отправят на экспертизу… Я готов отсидеть положенный мне срок за то, что я совершил…

Он говорил еще что-то, но она не слышала. Выбежала на лестничную клетку. Щеки ее горели. Конечно, сейчас она позвонит в милицию и расскажет о том, как она соблазнила генерала, а потом он ее изнасиловал. Генерала посадят. И через неделю он там умрет. Что потом?

Лучше все забыть. В лифте она лихорадочно подсчитывала, опасный ли у нее период, не забеременеет ли? Хотя разве можно забеременеть от такого старого человека, как этот генерал? Разве в его жилах течет жизнь? А если не жизнь, что тогда двигало им, когда он набросился на нее? Раствор валокордина? Ну уж нет… Он здоровый и сильный, он всегда точно знал, чего от нее хочет. А она, разве она не понимала, что провоцирует его каждым своим движением, каждым появлением перед ним в непотребном виде… Да, она сама во всем виновата. И все равно…

Она стиснула зубы и заплакала: «Ненавижу… всех!..»

5

Дома она проплакала весь вечер. Завернувшись в плед, вспоминала свою жизнь, родителей, предательниц-подруг, любовников. Плоские, почти вытертые добела лица, которые с каждым годом становились все прозрачнее и прозрачнее… А что у нее есть на сегодняшний день? Снежная и теплая московская зима, пакет с чужими деньгами, воспоминаниями и невозвращенным долгом (присыпанный розовыми сахаристыми блестками и пахнущий в ее воображении новогодними мандаринами), оскверненное извращенцем-генералом тело и неистребимое чувство вины перед собой. Звонил Максим, но она не стала с ним разговаривать, сославшись на головную боль.

А ночью, когда она задремала под звуки телевизора, в передней раздался звонок. Дина проснулась мгновенно, подскочила, села на постели, озираясь по сторонам. Она не помнила, когда ей звонили последний раз. Подошла к двери с нехорошим чувством: кто бы это мог быть так поздно?

Заглянула по привычке в глазок и увидела генерала. Не могла не открыть. Он был с большим букетом красных роз. Дина впустила его, находясь в каком-то ступоре, долго смотрела, как он разувается, аккуратно ставя теплые ботинки у порога, и вдруг поняла, что ужасно жалеет его. Что никогда еще никого так не жалела.

– Проходите и не думайте ни о какой милиции. Да и вообще, как вы могли подумать, Эдуард Сергеевич, о том, что я напишу заявление… Как будто я маленькая и глупая девочка, которая не понимала, что творит. Молчите. Я все прекрасно понимаю. Это я во всем виновата. Я не должна была с самого начала соглашаться ходить перед вами раздетой. Не должна, но позволила себе. Из-за денег. Подумала, что все равно никто никогда не узнает… Вы же серьезный, неболтливый человек.

Она говорила, машинально ставя на стол чашки, заваривая чай, открывая коробку с конфетами. Генерал сидел молчаливый, с растерянным бледным лицом и, казалось, боялся посмотреть ей в глаза.

Когда же стол был накрыт и Дина поставила бутылку с вином, генерал неожиданно сказал:

– Дина, выходите за меня замуж.

Зачем он это сказал? От одиночества или чтобы загладить вину? Или же…

– Я давно воспринимаю вас как близкого человека, как женщину, как жену. То, что произошло сегодня, – ужасно. Но если предположить, что я всегда был в своих фантазиях вашим мужем, то тогда это вполне объяснимо.

– Я понимаю вас, Эдуард Сергеевич. Вы – одинокий человек. Я – тоже. И вы думаете, что жизнь наша наполнится смыслом, если мы будем жить вместе. Может быть… Хотя я не уверена, что смогу полюбить вас. И если сейчас соглашусь, то из-за отчаяния. Но прислуживать вам за деньги и жить с вами, делить кров, пищу и постель – это не одно и то же.

– Я буду заботиться о вас, постараюсь сделать вас счастливой… Я не беден, вам не придется работать ни бухгалтером, ни домработницей. Вы подумайте, Дина.

– Почему вы перешли на «вы»?

– Из-за чувства вины и восхищения вами… тобой… Дина, я так люблю тебя, что готов на все, лишь бы ты согласилась быть моей женой. Я в молодости не испытывал ничего подобного. Не знаю, что со мной… Ты простишь меня? Ты согласишься быть со мной? – Наконец он поднял на нее глаза, и она увидела, что они полны слез. Суровый и невозмутимый генерал таял прямо на глазах, превращаясь во влюбленного и потерявшего голову мужчину.

– Эдуард Сергеевич, вам нельзя так волноваться.

– Что ты мне ответишь? – Он взял ее за руку, потянул на себя и усадил Дину к себе на колени. – Ну? Я противен тебе?

– Обещаю, что подумаю…

– Ты не сердишься на меня?

– Уже нет. Хотя мне понадобится какое-то время, чтобы прийти в себя…

Она в порыве охватившего ее нежного чувства обняла его за голову и поцеловала в серебряный висок.

– А про бабушку ты придумала? Ты что-то затеяла? Решила от меня сбежать?

– Нет.

И она спокойно, обстоятельно, нисколько не волнуясь, как самому близкому человеку, рассказала о пакете с деньгами, открытке.

– И ты решила найти этих людей? – Он вздохнул и покачал головой.

– Да. И я не стану менять своего решения. Эти деньги не дают мне покоя… Вы поможете мне?

– Ты хочешь, чтобы я отправился с тобой в Красноармейск? С радостью!

– Нет. Вы останетесь дома. Просто мне необходимо знать, что кто-то в курсе того, где я.

– Тебе страшно?

– В какой-то мере да. Все прояснится, когда я узнаю фамилию хотя бы одного из этих двоих – «В.» или «Розмари». И сразу же вернусь обратно.

– Ты – удивительная девушка!

– Вы тоже умеете удивлять.

Ей показалось, что вот теперь-то она окончательно проснулась, и к ней явилось ясное понимание того, что случилось: она дала надежду мужчине, которого не любила, которого не хотела, но которого не может бросить из жалости. За один только день она успела все испортить: и плавное течение жизни, и свои отношения с генералом – и обмануть себя. Зачем она так поступила? Тяжелый вопрос. Он прозвучал бы куда более естественным и своевременным, если бы это случилось в тот день, когда генерал попросил ее впервые раздеться перед ним. Как она могла допустить это? Разве это не проституция? И об этом она тоже никогда не забывала…

– Прошу тебя об одном: не думай, что я приехал теперь к тебе только лишь из-за страха, что ты пойдешь в милицию. Знай, я это заслужил. Но я должен был объяснить тебе свой поступок…

– Да здесь и объяснять нечего… – уныло произнесла она. – Понимаете, я думала, что рядом с вами нахожусь в безопасности, что вы никогда не сможете сделать со мной этого из-за… словом, по физиологическим причинам.

– Я понимаю.

– И внешне это именно так и выглядело… О господи, что я такое говорю?! Просто ни один нормальный мужчина не мог бы спокойно наблюдать, как перед ним ходит голая женщина, да к тому же та, которая ему нравится… Вы что, проверяли силу воли?

– Нет, я лишь позволил себе непростительную роскошь – видеть тебя… Понимаю, разговор тяжелый. Я, пожалуй, пойду. А у тебя будет много времени, чтобы во всем разобраться. Дина, возьми у меня деньги. Ты их заработала.

Он достал приготовленные заранее и сложенные в конверт деньги, протянул ей.

– И еще раз – прости. Ты на чем собираешься отправляться в Красноармейск?

– На поезде до Саратова, а там – или на машине, или на автобусе, еще не решила.

– Думаю, ты напрасно потратишь время. Подумай сама: прошло пять лет. Мало ли отдыхающих успело побывать в этом доме отдыха?

– А я думаю так. Зима, Новый год, в доме отдыха как раз не так уж и много людей. И среди них – яркая влюбленная парочка…

– Почему яркая?

– Да потому, что мужчина с фантазией, называет свою возлюбленную Розмари. Она явно плохо катается на лыжах…

– С чего это ты взяла?

– А как же эти строчки: «…Знай, что, пока я с тобой, ты всегда можешь на меня положиться и опереться».

– Он предлагает ей куда больше, чем опереться на него в прямом смысле этого слова.

– Я понимаю, и все равно – если бы девушка хорошо каталась на лыжах и не падала, вряд ли появились бы эти строчки. Хотя, может, я и ошибаюсь. Посмотрим.

– А как ты объяснишь, почему интересуешься этими людьми?

– Пока не знаю… Но я что-нибудь придумаю.

– Ты должна подумать об этом уже сейчас. Зачем вызывать лишнее подозрение у людей?

– Тогда я скажу, что мне дали поручение, вот и все. И тогда не придется ничего объяснять.

– Но люди любопытны. Советую тебе все же придумать какую-нибудь оригинальную причину, чтобы суметь расположить к себе работников дома отдыха. Чтобы они сами захотели вспомнить эту парочку. А может, все-таки дашь объявление в газету?

– В какую? Их сотни!

– Или по телевизору…

– Но речь ведь идет о крупной сумме денег!

– Почему ты не хочешь, чтобы я поехал с тобой?

– Я сама… одна…

– Понимаю, тебе просто надо побыть одной… Прости, прости… Я сам все испортил… Все, мне пора.

Он поцеловал ее в щеку и решительно направился к выходу.

Последнее, что она услышала: «Никогда не прощу себе этой слабости…»

6

Маша вышла на террасу, расположенную на втором этаже дома, села в плетеное кресло и залюбовалась сверкающим ночными огнями Фаро. Внизу, в спальне, отдыхали два ее малыша, Жозе работал в своем кабинете над переводами, а его мать, Одетт, пекла апельсиновый пирог – аромат теплого теста с цедрой разливался по всему дому и саду. И только Маша сидела без движения, глядя сквозь листву оливкового дерева на мерцающие огни города, и понимала, что именно сейчас, в эту минуту, счастлива, как никогда. И что живет так уже несколько лет, и что именно об этом и мечтает любая женщина в любом возрасте. Любящий муж, чудесные дети, красивый город, большой дом с садом на берегу океана, спокойная и понимающая свекровь…

– Мари!

Кто-то окликнул ее. Оказывается, она задремала, завернувшись в шаль. В декабре здесь было прохладно, и удивительно, что ей удалось задремать, не замерзнув.

– Да, мама… Что случилось?

– Тебя к телефону, Мари. Звонят из России.

Дрему как рукой сняло, Маша тряхнула головой, спрашивая себя, не померещилось ли ей это. Откуда взяться звонкам из России? Четыре года тому назад, покинув страну, она разорвала все связи, все отношения. Ее отъезд был шоком для родных, друзей и в первую очередь для сестры. Никто так и не простил ей внезапного брака и решения полностью изменить свою жизнь. Все как-то чрезвычайно легко вычеркнули ее из своей жизни, словно она предала их. Хотя на самом деле все было иначе. Просто она впервые за много лет решила поступить, повинуясь своим чувствам, а никак не рассудку. Бросила первого мужа, Чагина, отказавшись от всех московских благ. Заодно лишила возможности свою сестру, Алю, жить вместе с ними и оплачивать учебу в университете. Все обещания, данные ей и касающиеся покупки Але квартиры и оказания ей материальной поддержки, теперь становились нереальными, о чем она и сказала сестре по телефону. Она просила простить ее, объясняла, что теперь не в состоянии сделать для нее ничего, что, разорвав отношения с Чагиным, она просто не имеет морального права просить его позаботиться о своей сестре. Для Али это оказалось ударом, она кричала в телефон, что никогда не простит ей этого, что она, Маша, эгоистка, всегда думала только о себе, кроме того, она полная дура, начисто лишенная мозгов, и что только такая идиотка, как она, может бросить Москву и поехать с каким-то там нищим португальцем в Лиссабон – прибежище русских и украинских шлюх… У Али было достаточно времени, чтобы одуматься и попросить у сестры прощения. Да чтобы понять ее, наконец. Маша с Жозе жили почти месяц в Москве, в гостинице, в ожидании визы, и можно было еще встретиться с Алей и все решить, наладить отношения, чтобы не расставаться врагами. Но Аля так и не позвонила. Не написала. Не ответила она на первое и единственное письмо, отправленное Машей сестре в Саратов уже из Португалии. У каждой из сестер была своя правда. И хотя Маша все же испытывала вину перед Алей за то, что, получается, обманула ее надежды, тем не менее жизнь продолжала свое течение, и невозможно было постоянно жить с этим чувством. Не получилось у Али с Москвой, зато в Саратове осталась большая квартира, машина – все то, что успели нажить за свою жизнь родители. Их уже не было, и Маше некому было объяснить свое решение, свой выбор… К тому же Аля была молода и полна сил, а потому была в состоянии сама строить свою жизнь, не надеясь на то, что ей кто-то купит квартиру в столице, кто-то заплатит за учебу, будет содержать ее всю жизнь.

Родственники тоже как-то отстранились от Маши, словно обиделись. Теперь им негде было останавливаться в Москве, не у кого было занимать денег.

И вдруг этот ночной звонок.

Маша спустилась и подошла к телефону. Одетт, стройная черноволосая женщина с большими умными глазами, смотрела на нее растерянным и удивленным взглядом – она прекрасно знала Машину историю и теперь так же, как и она, пыталась угадать, что это за звонок, от кого… Но потом, решив, видимо, что это невежливо, что Машу следует оставить одну, тихо удалилась в кухню.

Она сразу узнала голос своей тетки, Татьяны, сестры матери.

– Маша? Просто не верится, что я наконец разыскала тебя. Твой телефон я нашла здесь, в вашей квартире, он написан прямо на стене, представляешь, над телефоном. Что же это получается: твоя сестра Аля звонила тебе?

– Нет, тетя Таня, она мне ни разу не звонила и не писала.

– Ты прости нас… Прошло много времени, и я постоянно спрашиваю себя, правильно ли мы все поступили, отвернувшись от тебя…

– Тетя Таня, ты что, плачешь?

– Маша… Я же звоню тебе не просто так… У нас горе… – И без какой-либо паузы, подготовки, выдала: – Алю убили! Она поехала в Москву по своим делам, у нее там встреча была с кем-то, и вдруг звонят нам сюда, из милиции, и говорят, что она убита…

Маша остановила взгляд на гладкой выбеленной стене, скользнула по натюрморту в коричневой рамке (воспаленные, с подвядшими лепестками карминно-розовые розы в стеклянной вазе), опустила глаза на гладкую золотистую поверхность столика, на котором стояла корзинка с апельсинами. Здесь повсюду апельсины – даже за окном в погожий день можно увидеть в положенное время тяжелые оранжевые плоды, здесь воздух настоян на апельсинах, а в пору цветения апельсиновых деревьев в прогретом воздухе стоит нежный аромат…

Маша взяла себя в руки, попыталась сосредоточиться.

– Да что вы такое говорите, тетя Таня… Это ошибка! Где Аля жила в последнее время? Разве не в Москве?

– В том-то и дело, что нет. Она жила здесь, в Саратове, дома.

– Одна?

– Да вроде одна, хотя похаживал к ней один… Но ты знаешь Алевтину, она скрытная, ничего никому о себе не расскажет. Ты приедешь на похороны?

– А вы уверены, что убита именно она? – Маша все еще никак не могла поверить в смерть сестры.

– Иван поехал в Москву, за телом… При девушке нашли документы – Алин паспорт, понимаешь? Да и одета она была, эта убитая, как Аля, – белая куртка, красная шапка с шарфом… по приметам тоже все сходится. Вот Иван опознает ее, потом подождет, пока уладятся какие-то формальности, связанные с вывозом тела, может, еще и экспертиза будет… я не знаю… А потом он привезет ее сюда. Мы уже решили, что похороним на Воскресенском кладбище, рядом с могилкой ваших родителей.

– Тетя Таня, мне не снится все это? Этот кошмар?

– Нет, дочка. А ты Володе не хочешь позвонить? Здесь, в блокноте, и его телефон есть… Думаю, остался еще с тех пор, как вы были женаты.

– А он-то тут при чем? – холодновато спросила Маша. – Мы с ним не общаемся, не перезваниваемся… по понятным причинам. Почему вы вдруг вспомнили о нем?

– Да я подумала… может, он поможет там, в Москве, Ване с гробом, с моргом, я не знаю… Он же Москву совсем не знает, машины нет, ему будет очень трудно. Да и метро он боится. Я понимаю, ты далеко и ничего не знаешь о нас, о том, как мы здесь живем… О наших проблемах. У него аритмия, он не совсем здоровый человек, Ваня… Господи, ну о чем я говорю! Не можешь позвонить Володе – не звони. Это твое дело. Конечно, ты поступила с ним не очень хорошо. Он так любил тебя…

Маша слушала и не понимала, что это тетку так развезло. Столько лет не давала о себе знать, а тут вдруг разговорилась, словно решила вложить в такой трагический звонок все, что накопилось. Маша решила не прерывать ее, понимала – Татьяне просто надо выговориться. Быть может, в глаза-то она бы этого и не сказала, а так, по телефону, когда не видишь собеседника, – легче.

– Володя был хорошим мужем, это же бросалось в глаза. Когда мы приезжали к вам, останавливались у вас, мы с Ваней видели, как он относился к тебе, пылинки сдувал… Сколько шуб он тебе купил, а? А в холодильнике чего только не было. Да и денег – немерено. Я не понимаю, чего тебе еще нужно было? Жила как у Христа за пазухой. Машка, ты слышишь меня?

– Слышу, тетя Таня.

– Ты сильно обидела его, когда вышла замуж за своего португальца. Да так неожиданно! И что ты в нем такого нашла? Ну, я понимаю, когда бабы выходят замуж из-за денег. Но ведь Володя твой – молодой, красивый, богатый… Чего тебе не хватало?! Ты же любила его! Вы же по любви женились, это все знали. Что, что случилось, ну расскажи ты своей тетке! Он что, лучше русского мужика устроен? Может, в постели…

– Тетя Таня! – не выдержала Маша. – Скажите лучше, когда похороны.

– Да кто ж их знает? Вот приедет Ваня, все и решим. Я позвоню тебе.

– Хорошо. Жду звонка…

– Маша…

Но она бросила трубку. Не могла больше слушать всего этого бреда. Кому какое дело, почему она бросила Володю? Полюбила Жозе, вот и все. Разве это можно объяснить? Да и надо ли? К тому же – тетке, сгоравшей от любопытства и подгоняемой этим самым любопытством до такой степени, что она забыла уже, зачем позвонила, забыла о самом главном – о смерти Али…

К ней неслышно подошла Одетт.

– Что, милая? Нехорошие новости?

– Сестра умерла… Убили.

– Как – убили?!

– Я даже не спросила, как именно.

Маша подумала: может, она до сих пор на веранде, спит в плетеном кресле, закутавшись в шаль, и этот звонок ей все же приснился?

Но перед ней стояла Одетт, и лицо ее было серьезно и испуганно. Ее темные глаза мерцали, а полные красные губы подрагивали, словно она хотела что-то сказать, но не решалась.

– Какой-то бред… Кому понадобилось убивать Алю? И какой черт понес ее в эту Москву, где все пропадают, проваливаются в нее по горло, как в холодное зловонное болото… Исчезают. Мы же смотрели с тобой русское телевидение, ты же слышала, сколько пропадает людей… Их убивают, понимаешь? По разным причинам. Москва – она о ней только и мечтала. И меня прокляла потому, что я не успела пристроить ее там, не купила квартиру…

– Успокойся.

– Звонила моя тетка, сестра мамы. Она спрашивает, приеду ли я на похороны.

– И что ты сказала?

– Ничего конкретного. Они еще не привезли тело Али домой… Она просит меня о невозможном… Чтобы я связалась с бывшим мужем и попросила его о помощи. Но я же не могу!

– Чего они хотят от твоего бывшего мужа?

– Денег! – Маша развела руками. – Чего же еще? Они всегда хотели от него только денег. Все кормились с его рук, как голуби… Но теперь-то по моей вине он стал им чужим…

– Так вышли им деньги, – осторожно предложила Одетт.

Она вполне сносно говорила по-русски – ее первый муж, отец Жозе, учился когда-то в Москве. Второй муж Одетт умер два года тому назад от сердечного приступа. Красивая и довольно молодая еще вдова посвятила себя воспитанию внуков, хотя Маша отлично знала, что за ней ухаживает брат первого мужа, часто звонит ей, приглашает жить к себе в Лиссабон.

– Ты же порвала с ними… Ты можешь не слушать меня, но, если ты решишь поехать в Россию, тебя ждут там большие неприятности. Ты будешь там совсем одна, они съедят тебя.

Они обе понимали, что поездка вместе с Жозе – нереальна, для того чтобы ему получить визу, понадобится время, которого у них нет – с похоронами так долго тянуть не смогут.

– Решай сама, me amor… Это твоя сестра. Просто я очень люблю тебя, знаю, какая ты чувствительная и как тебе будет там тяжело… Подумай, надо ли тебе туда лететь. У тебя дети.

– Ты права, Одетт, я никуда не поеду. Вышлю им деньги. Вот подожду еще одного звонка, объясню, что не смогу приехать, потом предложу деньги. Знаешь, мне все еще не верится, что Али нет… Она была такая… как бы это сказать, живая, энергичная, активная, вздорная, скандальная, шумная… Не сестра, а стихийное бедствие. Всегда вляпывалась в какие-то истории, завязывала опасные знакомства, из мужчин всегда выбирала каких-то негодяев. Может, ей просто не везло? Одетт, у тебя есть сигареты?

– Я же бросила, ты знаешь… – И вдруг лицо ее осветилось нежной усталой улыбкой: – Но для тебя хорошая сигаретка найдется… Сейчас принесу… Ты к Жозе?

– Да, я должна рассказать ему о звонке. Хотя это можно будет сделать уже перед сном, пусть он еще немного поработает. У него сегодня так хорошо все идет… Он перевел почти целую главу.

7

Унылый пейзаж за окном – побелевшая степь, тихие, словно вымершие полустанки, сомнительное тепло вагона, невкусный чай, спящие на полках соседи по купе, заглядывающие в дверной проем взмокшие от беготни по вагонам красивые кудрявые цыганки, предлагающие шали из козьего пуха и покрытую фальшивым золотом керамику, обед в вагоне-ресторане с жирной котлетой и голубым картофельным пюре – все это было розовым букетом по сравнению с тем, что испытывала Дина, думая о генерале. Идиотская ситуация, в которую она попала, была спровоцирована ею с самого начала. И она не могла не понимать, чем может закончиться для нее первый в ее жизни опыт эксгибиционизма. Пошлейшая интрижка – вот результат ее глупости и жадности. Убеждая себя в том, что она таким образом работает над собой, избавляется от комплексов, связанных с неуверенностью в своей внешности, она распалила и без того пламенеющего от одного ее присутствия старого человека. Она так переживала по этому поводу, что даже ее пропитанная настоящим человеколюбием поездка в богом забытый провинциальный дом отдыха покрылась налетом фальши и пошлости. Кроме того, уже на подъезде к Саратову она сильно засомневалась в правильности своего решения – каким образом она станет искать следы какой-то там Розмари? Разве это не смешно?

Можно было провести хотя бы день в областном центре, отдохнуть в какой-нибудь гостинице, чтобы перевести дух, отоспаться после ночи, проведенной в душном вагоне, но Дина решила разделаться со своими делами как можно быстрее. А потому, расспросив на вокзале, как добраться до Красноармейска, и выяснив, что, кроме автобусов, туда ходят и такси, разыскала водителя и попросила как можно скорее отвезти ее в «Отрадное».

В машине она закрыла глаза, стараясь не думать ни о чем. Хотя тень генерала продолжала отравлять ее существование. И зачем они только все испортили? Могли бы оставаться в нормальных, деловых отношениях, просто как хозяин и служанка. А теперь кто она ему? Приходящая шлюха? И ей стало плохо, и ему: как он испугался… Чуть богу душу не отдал, когда понял, чем может закончиться для него этот сексуальный выверт…

– Приехали, – услышала она и проснулась. Машина стояла на залитой солнечным светом заснеженной площадке перед центральным административным корпусом дома отдыха. Тишина, покой, и вокруг – ни души…

Дина расплатилась с водителем, попросила его визитку на случай, если ей понадобится выехать отсюда, и легко взбежала на высокое крыльцо. Она представления не имела, у кого будет расспрашивать о влюбленной паре, принесшей ей столько хлопот. В холле она обнаружила несколько дверей, остановилась перед табличкой «Директор» и постучала. Тишина. Тогда она принялась стучать во все двери подряд – такой же результат. Все ушли на фронт. Увидев в окно идущих куда-то людей, спустилась с крыльца и подбежала к пожилой, уныло бредущей по дорожке женщине в пуховике и белой вязаной шапочке. Спросила, как ей найти директора. Оказалось, что сейчас полдник и все идут в столовую. Она присоединилась к группе отдыхающих – отряд пенсионеров направлялся пить горячее молоко с плюшками. Тоскливое зрелище. И ни одного молодого лица…

В столовой, просторном помещении и тоже полупустом, действительно пахло подгоревшим молоком. И на больших подносах на раздаче на самом деле стояли подносы с булками. Дина подумала, что не хотела бы на старости лет отдыхать в таком вот заведении, среди таких же скучных стариков. Интересно, что же делали здесь пять лет тому назад молодые люди с открытки?

На раздаче она спросила у полной женщины в белом халате, под которым угадывалась толстая шерстяная кофта, где можно найти директора. Ей показали на сидевшую у окна женщину в дубленке. Дина подошла, поздоровалась и спросила, может ли она провести ночь в доме отдыха, не имея на руках путевки.

– Да без проблем, девушка, – ответила директриса, отправляя в рот кусочек булочки. – Платите пятьсот рублей и живите.

Пятьсот рублей за ночь в этой гробовой тишине, среди пенсионеров и этих тошнотворных запахов…

Она решила действовать и достала конверт с открыткой. Показала директрисе.

– Я ищу этих людей. Понимаете, это крайне важно. Я специально приехала из-за границы, мне срочно нужно найти свою сестру…

Она нарочно придумала про заграницу, чтобы дать понять, что ее поездка сюда – дело чрезвычайной важности, и про сестру придумала для пущей важности. И когда уже сказала про сестру, вдруг поняла, что и имени-то ее не знает… Хороша сестрица!

– Понимаете, я даже не знаю ее имени, да и в лицо тоже… Так получилось, нас разлучили в детстве… Словом, пожалуйста, помогите мне найти ее. Знаю только, что в шутку ее звали Розмари. И что она отдыхала здесь вместе с мужчиной пять лет тому назад. Быть может, вы что-нибудь вспомните, ведь это же был Новый год, а молодых людей у вас тут, как я погляжу, не так и много, если не сказать, что совсем нет. Наверняка она записана в журнале регистрации…

Директриса, довольно стройная, с усталым лицом женщина вертела в руках открытку.

– Вы правы, я действительно отлично помню этих людей. Да только их было не двое, а трое – две девушки и парень. Они всегда и везде были втроем. Катались на лыжах, пользовались библиотекой и вообще производили впечатление культурных, образованных и интеллигентных молодых людей. Но кого из двух девушек звали Розмари – понятия не имею.

– Я заплачу вам за хлопоты. Пожалуйста, посмотрите фамилии этих людей. А это… деньги за проживание и за все остальное. Я все равно уже не успею уехать… – она протянула тысячу рублей.

Через полчаса она уже сидела в кабинете директора и подписывала какие-то бухгалтерские документы, а еще через некоторое время она получила самую важную информацию: на листочке красивым аккуратным почерком директора были написаны фамилии интересующих ее людей. «Мария Ивановна Неудачина. Алевтина Ивановна Неудачина. Чагин Владимир Борисович». И саратовский адрес сестер Неудачиных: улица Рахова, дом 153/57, кв. 20.

– Я вспомнила, парень был не местный, не саратовский, кажется, он был из Питера или Москвы. Эта троица отдыхала у нас всего неделю, как раз перед Новым годом. Ну как, я помогла вам? – Женщина улыбнулась. – А вы, значит, еще одна сестра… И откуда же вы будете?

– Теперь это уже не важно… – загадочным тоном произнесла Дина, не собираясь рассказывать директрисе душещипательную историю о растерявшихся по жизни сестрах. На это у нее уже не было сил. – Думаю, что я теперь надолго задержусь в Москве. Главное – найти моих сестер. Представляю, как они обрадуются! А вам… извините, не знаю, как вас зовут?..

– Ольга Петровна, – в голосе директрисы прозвучала обида. Вероятно, ей так хотелось услышать от залетной заграничной птички всю правду.

– Ольга Петровна, спасибо вам большое! Вы извините, что я вам мало что о себе рассказала, но я приехала сюда втайне от мужа, и все слишком серьезно…

В сущности, теперь можно было покидать это гнетущее своей ранней зимней темнотой и безлюдьем место, но такси уже было отпущено, за проживание заплачено, так что она решила все же провести ночь в третьем корпусе, чтобы наконец отдохнуть и привести в порядок все свои мысли.

Включили освещение, и теперь снег вокруг местами порозовел, пожелтел, и только вычищенные дорожки между корпусами стали ярко-голубыми. В корпусах зажглись окна, почувствовалось какое-то движение.

Дине выделили, к счастью, совершенно пустую комнату, горничная (по виду совершенная крестьянка в пуховом платке и валенках) принесла чистое белье и проворно застелила постель, показала, где в коридоре можно найти горячий самовар и буфет с чашками, чаем и сахаром. Напомнила, что в восемь часов ужин, а после ужина – танцы.

– Уморительное зрелище, я вам скажу, – вдруг сказала она, широко улыбаясь. – Старики, а ведут себя здесь ну совершенно как молодые. Влюбляются, назначают свидания, запираются в комнатах на ключ…

– Вас как зовут?

– Татьяна я.

– Вы что же это, прямо здесь, в доме отдыха, и живете?

– Нет, я в деревне, тут совсем рядом.

– У вас тут пять лет тому назад отдыхали сестры Неудачины – Маша и Алевтина, с ними был еще молодой человек по фамилии Чагин, может, помните?

– Когда именно? Летом? Зимой?

– Зимой, как раз перед Новым годом. Они еще на лыжах катались. Вот, посмотрите на эту открытку. Этот рисунок сделал как раз Володя.

Дина говорила так, словно она была знакома и с Чагиным, и с Неудачиными.

Татьяна присела на пустую незастеленную кровать и принялась внимательно рассматривать открытку.

– Да, конечно, я помню их. Очень красивый молодой человек. И его действительно звали Володей, как моего сына. К сожалению, мой Володя сейчас в Сургуте, поэтому он ничего не может вам рассказать о них подробно. Дело в том, что он часто бывал здесь, у этого Чагина, проводил с ними время, научил их играть в карты, разжигать костер в лесу…

– Девушек было две. С кем именно был Чагин, не можете вспомнить? С Машей, вероятно, раз он поздравляет с Новым годом Розмари. Это имя больше, согласитесь, подходит именно к Маше, чем к Алевтине…

– Ну вот вы сами и ответили на этот вопрос. Я-то лично ничего не знаю, вот Володя бы рассказал. Хотя что там рассказывать… Так, повеселились на природе, отдохнули, Володя привез им мяса для шашлыков, шампуры. Они же в лесу справляли Новый год.

– Но не могли же они втроем жить в одной комнате? Наверное, Володя, раз он был не женат, жил в отдельной комнате?

– Да, это так. Но кто знает, кто с кем спал ночью? А вы кем ему приходитесь, женой? – Татьяна посмотрела на Дину с едва скрываемым сочувствием. Подумала, наверное, что жена решила разворошить прошлое муженька и притащилась откуда-то издалека в надежде узнать какую-то семейную тайну.

– Нет. Просто я ищу вот этих людей, – Дина ткнула пальцем в рисунок на открытке, – чтобы сказать им кое-что очень важное. У них нашлись родственники… за границей.

Она не знала, как теперь спровадить горничную, которая все равно мало что знала об отдыхавшей здесь пять лет тому назад троице. Не хватало только выслушивать историю ее жизни или какие-нибудь местные сплетни.

– Знаете, есть еще один человек, который знал этих девушек. У нас повариха была, тетя Даша. Но она давно уже не работает, у нее ноги больные. Кажется, она была знакома не то с матерью девочек, не то с теткой. Если хотите, поезжайте со мной в деревню, поговорите с ней. За мной муж на машине должен приехать с минуты на минуту. У нас же коровы… доить надо.

– Нет-нет, это лишнее. Ваша директриса дала мне адрес этих сестер, так что… не надо. Спасибо большое.

– Ну, тогда я пойду? А вы располагайтесь, отдыхайте. Я понимаю, здесь скучновато, зато спокойно. Знаете, к нам многие приезжают именно из-за тишины, покоя, лыжных прогулок, леса. Женщины иногда после развода приезжают. Раны зализывать. Всякое ведь в жизни бывает! Вот и вы приехали сюда не просто так, видимо, причина важная – родственники нашлись. Наш дом отдыха хоть и скромный, провинциальный, но разные гости бывают. И начальнички высокие со своими зазнобами проводят время. Да только они проживают в отдельных корпусах. Но это вам уже неинтересно. Ладно, пойду я. Не забудьте про ужин. У нас сегодня рыба под майонезом.

Татьяна ушла, Дина облегченно вздохнула и рухнула на кровать – все, наконец-то она одна и может позволить себе просто полежать без движения, без слов, без мыслей… Кажется, она все сделала правильно. Все узнала. Остальное – дело техники. Но об этом она подумает завтра. Хотя… Почему завтра, когда всю черную мозговую работу можно проделать прямо сейчас? Фамилии и адрес известны. Завтра она позвонит таксисту и попросит отвезти ее в Саратов. Нет, она прямо сейчас позвонит ему и договорится на завтра. Он и привезет ее по указанному адресу. На улицу Рахова. Она позвонит и, когда дверь откроют, скажет, что ей нужно встретиться с Марией Ивановной Неудачиной. Возможно, что она будет уже на работе. Ничего страшного. Она отправится на работу к этой Маше, встретится с ней, попросит рассказать ей о том, как она проводила время в доме отдыха «Отрадное», помнит ли она Владимира Чагина. Попытается выяснить, все ли в семье здоровы, не пропали ли у кого деньги (это будет самое сложное). Возможно, она скажет, что ей по ошибке сунули в Москве, возле памятника Пушкину, чужую записку. Какая нелепость! Получится, что она, Дина, приехала из Москвы специально для того, чтобы отдать чужую записку? Про деньги же она сразу говорить не может, мало ли кто такая эта Маша. Может, придумать про лекарство? Мол, сунули ей в руки пакет, а в нем вот эта открытка и лекарство. Все равно все будет выглядеть слишком уж сомнительно. Хотя если она повторит слова той женщины, передавшей ей пакет: «Теперь ее жизнь в ваших руках», – то в эту минуту, быть может, что-то и откроется? Ведь если под угрозой жизнь или здоровье кого-то из этой троицы (а в том, что пакет имел отношение либо к Володе, либо к Маше Неудачиной, Дина уже не сомневалась), то это должно будет сразу выползти наружу! Предположим, эта Маша воскликнет: «Пакет! Он у вас? С лекарством? Господи! Спасибо вам большое… что же мы стоим, проходите, пожалуйста… И вы привезли его сюда из Москвы? Только лишь из-за этой фразы? Вы – удивительный человек! Вы не представляете себе, как же мы все вам благодарны…» И тут выяснится, что Маша или Алевтина больна неизлечимой болезнью и деньги были предназначены, скажем, для операции… Вот тогда-то Дина и расскажет о деньгах. Или же дверь в квартире на улице Рахова откроет кто-то другой. Пусть даже кто-то из милиции. Предположим, Машу украли, а в квартире устроили засаду. А тут является Дина… Вы кто такая? Я?..

Все представлялось ей сейчас нереальным. Несерьезным. И зачем она только потащилась сюда? Положила бы спокойненько деньги в банк на свое имя и забыла о них на время. А дальше… Дальше время бы и показало, как действовать.

Дина укрылась с головой одеялом и закрыла глаза. Тело ее отдыхало, глаза слипались. Она принялась рассуждать, а как бы действовала она сама, если бы вдруг оказалась на месте той женщины, передавшей ей пакет возле памятника Пушкину и обнаружившей, что деньги не дошли до адресата, что она отдала пакет совершенно чужому человеку? Скорее всего, снова отправилась бы к памятнику в надежде, что тот, кто взял пакет, тоже вернется туда. Но надежда на то, что человек вернет внезапно обрушившиеся ему на голову пятьдесят тысяч долларов, – ничтожна. Дураков нет. Есть только дуры. К тому же сразу после того, как она взяла пакет, они с Максимом отправились в театр… Максим. Она вообще забыла о его существовании. Когда она вернется в Москву, он непременно спросит ее, что случилось с теми документами, которые якобы были в пакете. Она спокойно скажет, что отправила их по указанному адресу почтой. Вот и все.

Рыба под майонезом… Пойти, что ли, поужинать? Или сначала позвонить таксисту?

* * *

– Дарья? Ты уже подоила?

Татьяна стояла в дверях сарая и смотрела, как Дарья, крупная, закутанная в шаль женщина процеживает через марлю молоко. Белая, в черных кляксах безрогая корова повернула голову и посмотрела на нее огромными кофейными глазами. Черные кожистые губы двигались, как заведенные, – она жевала подсохшую люцерну.

– Представляешь, Антонина-то каждый день сдает по пятьдесят литров, молочник у нее спрашивает, у тебя что: коровы или роботы? А она только смеется в ответ.

– Привет, Танюша, – поздоровалась мягким тихим голосом Дарья. – Тонька водой разбавляет, сама видела. Зашла как-то случайно, как раз после дойки, вот как ты сейчас, примерно в то же самое время, а она сараюшку-то свою запереть не успела, сидит, меркой воду в молоко добавляет, чтобы не до синевы разбавить, понимаешь? Я ей в спину говорю: и не стыдно тебе, Тонька?.. Она от неожиданности чуть с табуретки не свалилась. Но у нее такие коровы… такое молоко жирное дают, что никаким прибором воду не измерить. Да и вообще, не наше это дело, Татьяна. Ты за молоком?

– Представляешь, к нам в «Отрадное» одна мадам приехала. Я так и не поняла, откуда она. Туману напустила. Ищет девчонок твоих знакомых, племянниц Татьяны, тезки моей, Неудачиных. Интересуется, с кем был тот москвич, помнишь, когда они все втроем пять лет тому назад к нам приезжали Новый год встречать?

Дарья встала, проворным точным движением поправила сбившуюся шаль.

– Думаешь, жена Чагина, что ли?

– Ты прямо не в бровь, а в глаз! Я тоже так подумала, но она сказала, что никакая не жена, что ищет их совершенно по другому делу, мол, у сестер этих родственники за границей объявились.

– Так это она про Машу, что ли, говорила? И так все знают, что она за границей живет. Странно… И что, специально приехала, чтобы узнать, с кем спал Чагин?

– Нет, я так поняла, что она по открытке новогодней хотела выяснить, кто именно отдыхал в «Отрадном» пять лет тому назад и, главное, фамилии этих людей. Значит, она не знала ни ваших девчонок, ни этого самого Чагина. Может, на самом деле кто объявился за границей?

– И что, она узнала фамилии?

– Да. И фамилии, и адрес. Завтра поедет в Саратов, разыщет их.

– Кого их-то? Машка-то в Португалии давно живет. Значит, увидит она только Алю.

– Может, позвонишь ей, предупредишь? Или Татьяне звякни, она-то точно все знает. Может, они и без этой мадам в курсе, о ком идет речь.

Дарья несколько секунд смотрела в пространство, что-то обдумывая, потом переспросила:

– И она только ради того, чтобы узнать фамилии, приехала сюда? Потратила деньги, время… Может, это и вправду что-то серьезное? Надо бы предупредить Алевтину, чтобы дома была. А вдруг им наследство какое… из Америки? – сказала – и усмехнулась, не веря своим же словам.

Она прикрыла ведро с молоком марлей и направилась к дому, Татьяна увязалась следом.

До Саратова Дарья дозвонилась быстро.

– Татьяна? Это ты? – Лицо Дарьи порозовело от волнения и радости. Татьяна была самой близкой ее подругой, несмотря на то что они встречались все реже и реже. – Узнала меня? Не ожидала? Понятное дело… Не так уж часто перезваниваемся. Я что тебе звоню-то… У нас тут одна особа объявилась, ищет твоих племянниц – фамилию хочет знать, адреса… Вроде бы у вас наследники какие в Америке, что ли, объявились… Я точно не знаю, это мне тезка твоя, Танюша, соседка, сказала. Так вот, она, эта женщина, завтра будет в ваших краях, заедет к Алевтине, ты ей позвони, скажи, чтобы дома была. Вдруг на самом деле что важное… Что? Али дома нет? А где же она?..

И тут Дарья побледнела, растерянно посмотрела на стоявшую возле кабинки Татьяну. Кивнула головой, продолжая таращиться куда-то в пространство, после чего, прикрыв микрофон рукой, шепнула самой себе, как всхлипнула:

– Алевтина померла… – И в трубку: – Да она совсем молодая! От чего померла-то?.. Убили?! Господи, прости!

Она перекрестилась и стояла несколько минут, слушая. Брови ее взлетели вверх, а губы поджались. Татьяна не спускала с нее глаз, стоя за дверцей кабинки.

– И похороны когда, тоже, значит, не знаете… Горе-то какое… Так, может, женщина-то, что к нам приехала, имеет к этому делу какое-то отношение? Я уж и не знаю, правильно ли сделала, что позвонила тебе, или нет… Да, ты права, лучше быть предупрежденным… Но горе-то какое… Вот слушаю тебя – и ушам своим не верю. А что Маша? Приедет? Ты позвонила ей или вы до сих не разговариваете?.. Понятно. Конечно, она не приедет. А ответила просто так, из вежливости, не могла же она тебе сказать: извини, тетя Таня, мне не до тебя, не до ваших похорон, у меня своя жизнь… Думаешь? Ну, не знаю… Да понимаю я все, она далеко. Ладно, я тебе потом перезвоню… Ты? Договорились. Как только будет известен день похорон, сама позвони, я-то обязательно приеду с Алей проститься… Держись, подружка…

Она положила трубку, вышла из кабинки и посмотрела на Татьяну.

– Алевтину убили. В Москве. Никто не знает, зачем она туда поехала. Говорила, что по делам.

– Как – убили?!

– Застрелили.

– Матерь божья…

8

Владимир Чагин сидел на диване в гостиной и пил водку. В квартире было тихо – до развода оставалась неделя, и жена его с двумя детьми вот уже месяц как жила у своей матери в Черемушках. Ему и самому не верилось, что он остался один, что Катя с детьми не вернется, но вот радоваться ему или нет, он пока еще не определился. С Катей они прожили три года. Красивая домашняя девочка с большими амбициями, готовностью обидеться на любую мелочь, капризная, избалованная, злопамятная. С первого дня их брака он жил с сознанием того, что совершил ошибку, что их отношения явились для него средством избавления от фатального наваждения – любви к другой женщине, своей первой жене. Но Катя так быстро объявила ему о своей беременности, а ее родители так упорно давили на него, требуя каких-то активных действий, которые доказали бы всему свету существование у него чувства ответственности, что он сдался практически без сопротивления и свадьба состоялась уже через три месяца после его развода с Машей. Молодые поселились в большой квартире Чагина, и Катя едва ли не в первый же день их совместного проживания заявила свои права не только на свободу Владимира, но и на его имущество. Она развила бурную деятельность, начав ремонт, в квартире вскоре появилась новая мебель, пришли какие-то люди в оранжевых комбинезонах – они оборудовали даже детскую! Она вила гнездо с завидным упорством, заводя в доме свои порядки, словно всю свою несознательную молодую жизнь только и занималась тем, что обдумывала детали замужества. Она знала и умела все. Оказалось, что Катя прекрасно готовит, умеет встречать гостей и отлично ведет хозяйство в целом. Она снисходительно принимала знаки внимания, которые оказывал ей муж, что же касается половой жизни, которая подразумевалась в браке, то это было воспринято Катей как некая повинность, которую она терпела, разве что не стиснув зубы. Словно близость с мужем причиняла ей боль. Но если раньше Чагин обижался на Катю и не знал, с чего начать воспитание молодой жены, чтобы она радовалась этим отношениям, то потом решил для себя, что он спокойно может спать просто рядом с женой, вовсе не прикасаясь к ней. И что, возможно, только при таких отношениях их супружество, как это ни парадоксально, сохранится. Они не любили друг друга, но держались первое время за этот брак, как за единственное средство спасения от одиночества. К тому же Катя просто созрела для замужества и готова была рожать ему детей. Она мало что понимала в отношениях между мужчиной и женщиной, и на этот счет Чагин имел свое мнение – он считал, что тому виной глуповатая и недалекая мамаша Кати, воспитавшая дочь в самых дурных принципах, касающихся близких отношений между супругами, благодаря которым вечно голодный по части секса тесть заводил шашни с молоденькими девочками на своей работе (о чем время от времени делился с зятем под водочку). Зато в доме всегда было чисто, пахло вкусной едой, а в шкафу висели выглаженные сорочки, вычищенные костюмы.

Первая беременность Кати сильно подкосила Чагина, он так растерялся, что напрочь забыл все те слова, что репетировал каждый день, собираясь объявить ей о своей решимости развестись. И хотя живот у Кати был плоским, как у юной гимнастки, и трудно было себе представить, что внутри его, где-то под теплыми складочками плоти, зародилась новая жизнь, Чагин понимал, что развестись с Катей он уже не может – да его просто сожрут ее родители. К тому же в нем теплилась слабая надежда на то, что роды, быть может, пробудят в жене чувственность, что она захочет его наконец как мужчину. Но родилась первая девочка (в Кате вместо ожидаемой Чагиным чувственности пробудился звериный материнский инстинкт), затем вторая… В доме установился терпкий запах пригоревшего молока, детской мочи, мерзейших освежителей воздуха, лекарств, сладких японских духов (которые он терпеть не мог) и свежевыглаженного белья. Квартира почти не проветривалась, и Чагин всякий раз, выходя из дома, испытывал облегчение, оказываясь на свежем воздухе. Рождались дети, но он и к ним не испытывал никакого чувства, словно в них текла отравленная глупостью и природной раздражительностью кровь их матери. Девочки кричали, требовали к себе внимания, и даже первая няня (молодая деваха с коровьими влажными глазами, потенциальная охотница за чужими мужьями) не выдержала, взяла расчет и, вильнув широкими бедрами, хлопнула дверью. Девочки-погодки – сущий ад в доме. Катя стала покрикивать на мужа – мол, с детьми не гуляешь, мусор не выносишь, вечно тебя нет дома, ну и что, что деньги зарабатываешь, а как же остальные?.. Он знал, что она потихоньку от него откладывает деньги (наткнулся как-то на сберкнижку и удивился количеству знаков в конечной сумме), знал, что она кормит его приготовленными тещей котлетами и пирожками, что мажет начавшие полнеть бедра и живот жирорасщепляющими кремами, что спит в тугих эластичных лечебных чулках против варикоза… Его все в жене раздражало. Даже то, как она ест. И он спрашивал себя: а как бы он чувствовал себя, если бы Маша, его первая жена, так и не успевшая родить ему детей, вдруг располнела? Как бы он отнесся к тому, что она надевала бы на ночь лечебные чулки? И понимал, что даже если бы Маша округлилась, он любил бы ее еще больше, что сам бы смазывал ее красивый, облагороженный материнством живот кремом, следил бы за ее диетой и вообще делал бы все, только бы она не бросала его, чтобы была всегда рядом… И что дело не в полноте жены, количестве детей и даже не в запахе детской мочи в доме, а совсем в другом – ему не следовало жениться на женщине, которую он никогда не любил. И что эта его ошибка дорого ему обошлась.

Он не помнил, когда Катя вдруг перестала следить за собой. Стала какой-то задумчивой, все делала словно автоматически, даже отвечала ему невпопад, просто чтобы ответить. Часто уединялась с телефоном в спальне, с кем-то беседовала и выходила оттуда просветленная, счастливая. И похудела, ничего особенного не предпринимая, словно изнутри в ней горел огонь. Она по-прежнему ходила по квартире в голубых мягких штанишках и широкой белой кофточке на пуговицах («Ну что ты так на меня смотришь… мне удобно в ней кормить…»), прятала растрепанные волосы под широкой шелковой лентой, но выглядела при этом очень соблазнительно. Она менялась прямо на глазах и как-то незаметно, постепенно отдалялась от Чагина, не приставала к нему с какими-то просьбами, вопросами, не требовала внимания, перестала обижаться на все то, что раньше приводило ее в состояние раздражительности. Она просто сосуществовала с ним в одной квартире и словно старалась как можно меньше попадаться ему на глаза. И с детьми больше не просила гулять, даже коляску ей помогали поднимать на лифте соседи.

– Ты не влюбилась, случаем? – спросил как-то за ужином Чагин, глядя на то, с каким аппетитом Катя, глядя в одну точку, поедает вареники.

– Влюбилась, – ответила она, не глядя на него.

– И в кого же?

– В соседа, – ответила она почти серьезно.

– Не понял… Это шутка?

– Нет.

И вот тут она подняла на него глаза, отложила вилку с нанизанным на нее вареником и некоторое время сидела так, словно ожидая его реакции.

– Катя, что опять не так? Почему ты мне так отвечаешь?

– Ты спросил – я ответила. Я люблю Сергея Петровича из десятой квартиры. Ты знаешь его, у него темно-синяя машина, а он… ему лет сорок, он носит берет и черное пальто.

Все это она говорила быстро, нервно и на этот раз – глядя Чагину прямо в глаза.

– Я люблю его. И ему все равно, растолстела я после родов или нет и сколько у меня детей… Он тоже любит меня, он гуляет с нашими девочками, а ты ни разу и не видел… Все соседи знают, вся улица, мои родители, думаю, что и твоя друзья тоже… А ты – нет. Представляю, как же тебе было все равно, с кем ты живешь! Но теперь все будет по-другому.

Она встала и принялась собирать тарелки со стола.

– Мы с девочками переберемся к нему, но пока, до развода, поживем у мамы. И, пожалуйста, – она вдруг повысила голос, и Чагин почувствовал, как много у его жены накопилось сил и как звонко и твердо звучит ее голос, – прошу тебя, Володя, не надо никаких сцен! Я уверена, что и ты вздохнешь с облегчением, когда мы уберемся отсюда. Ты и дочерей своих никогда не любил. И знаешь почему?

Она даже не дала ему ответить.

– Да потому что ты – больной человек! Ты любишь свою Розмари! Эту шлюху, которая бросила тебя ради своего мачо… Променяла хорошего, положительного и любящего мужа на… Ладно, я промолчу.

– Катя… Но… И… И когда же ты успела полюбить этого соседа? И кто он такой? Я же должен знать, с кем будут жить мои дочери…

Он говорил по инерции, понимая, что все уже давно решено и что его мнение или согласие никого не интересует. Сосед заменил Чагина в этой маленькой женской семье, все это время был где-то рядом и только и ждал этого разговора. Он вдруг представил себе, о чем они говорили последнее время с его женой. Этот сосед наверняка торопил ее, советовал, как лучше начать разговор, вместе они обсуждали возможные варианты его реакции на известие о том, что жена изменяет ему и, больше того, собирается бросить, как поступила и его первая жена. Возможно, они боялись самого худшего – что Чагин ударит ее.

– Ты на самом деле решила уйти? – наконец спросил он, хватая ее за руку и усаживая перед собой на стул. – Сядь, брось свои тарелки и успокойся.

Конечно, ему было неприятно, что с ним так поступили, и он готов был сказать ей о том, что никогда не любил ее и что его тошнило даже от ее дорогих духов, не говоря уже о запахе ее тела… Но он не мог так поступить с матерью своих детей. Она старалась жить с ним как могла. Она старалась. И, возможно, страдала, понимая, что ее не любят. А сейчас, встретив свою любовь, она хочет испытать то, что испытывал, возможно, Чагин со своей Розмари. Что испытывают все пары, обретшие друг друга. И почему он должен злиться на нее? Он злился на Розмари, бросившую его, потому что он любил ее.

– Что ты знаешь о Маше? – вдруг спросил он, смутно предполагая, что во сне мог разговаривать, обращаясь к живущей в его памяти бывшей жене по имени. – Ведь мы с тобой никогда о ней не говорили…

– Ты все это время называл меня Розмари. Обнимал, как ее. Володя, давай не будем копаться во всем этом… Все прошло. Отпусти меня тихо, спокойно, очень тебя прошу. Ты можешь устроить наш развод так, чтобы мы не трепали друг другу нервы. Все зависит только от тебя. Если ты захочешь встретиться с Сергеем и поговорить с ним о том, чтобы видеться с дочками, я позвоню ему, и он придет. Надеюсь, ты не станешь распускать руки… – Она попыталась улыбнуться, и рот ее при этом некрасиво скривился. – Что касается денег, то я надеюсь на твою помощь. Сам понимаешь, каждый человек может рассчитывать только на себя, и хотя Сережа говорит, что любит меня и моих девочек, мало ли что бывает в жизни… Я должна быть уверена, что после нашего ухода ты будешь проявлять свои отцовские чувства хотя бы таким образом. А что делать? Это твои дети…

Она говорила что-то еще, а Чагин вдруг почувствовал невероятное облегчение, отчего ему стало стыдно и приятно одновременно. Неужели такое возможно – безо всяких на то усилий его оставляют в покое? Раз – и все! И он снова один. И у него будет возможность разобраться в себе, в своих чувствах, побыть один на один со своими мыслями, воспоминаниями. И никто-то его не станет нервировать, окликать, упрекать, заставлять есть, когда ему не хочется, или отправляться с коляской гулять в парк… Ну и что – у него не развито отцовское чувство? Может, он родился таким уродом? Вот и оставьте этого урода в покое!

Непривычная тишина оглушала, удивляла и восхищала, хотелось выпить и расслабиться, чтобы понять, что же происходит с ним, с его жизнью на самом деле. Жена влюбилась! Он это уже проходил. Маша, его обожаемая Розмари, в свое время тоже влюбилась. Хотя до встречи со своим мачо она, как казалось Чагину, любила его, они прекрасно жили, испытывая друг к другу спасительную страсть. И вдруг все кончилось. Разом. Но если Катя, влюбившись, погрузилась в свои новые чувства, нимало не беспокоясь о своей внешности, словно это не имело в ее будущей жизни никакого значения (чего стоили ее мягкие трикотажные домашние штанишки, белые носочки и неснимаемая кофточка на пуговицах), то Машина влюбленность происходила совершенно по другому сценарию. Она старалась изо всех сил выглядеть как можно ярче. На ее туалетном столике появился арсенал губной помады – алых, карминных, бордовых, вишневых, пурпурных, рубиновых, пунцовых, киноварных оттенков. В комоде кровавыми пятнами залегли, застряли в белоснежных кружевах пунцовые бюстгальтеры и трусики. Розмари не погнушалась даже пошловатыми красными туфельками. Да и о том, что она уходит от него, своего любимого не так давно мужа, она объявила как бы наспех, словно вспомнив, что еще не сказала об этом в перерывах между долгими телефонными разговорами со своим португальским (и кой черт занес его в Москву?!) любовником, происходившими чуть ли не на глазах мужа-рогоносца… Она горела, пламенела, а кровь ее наверняка вскипала и сворачивалась всякий раз при воспоминании о своем Жозе. Чагин отпустил ее без скандалов и мордобития. Поцеловал во вспотевший от волнения (она опаздывала на свидание, вся трепетала, и мысли ее были далеко, кружились красными пьяными бабочками вокруг смуглого торса Жозе) драгоценный лобик, провел ладонью по ярко накрашенным губам, размазав помаду, и оттолкнул ее от себя: мол, иди, предательница, на все четыре стороны… И она ушла. Оторвалась от него, улетела, оседлав упругую и веселую дьявольскую метлу…

Но это было больно. Чагин отрезáл от себя Машу с кровью, по живому. И долго еще представлял себе ее жизнь с другим мужчиной, изводил себя любовными сценами с португальским соперником, изнемогал от вспыхнувшей с новой силой страсти к легкомысленной Розмари. Ему понадобилось много месяцев, чтобы боль его утихла. Кубиком льда, приложенным к ране, оказалась как раз вовремя подвернувшаяся под руку Катя и его скоропалительный брак с нею.

Две женщины бросили его, ушли к другим мужчинам. Что это, закономерность? Значит ли это, что и следующая женщина предаст его?.. Что ж, он будет осмотрительнее и не станет связывать себя узами брака с кем ни попадя. Хотя, даже думая об этом, он все равно представлял себе только Розмари. Только другую, поменявшую масть и тело, сменившую кожу, цвет и разрез глаз, форму носа и губ…

Он часто вспоминал свою первую встречу с Розмари. Это она сама, Маша Неудачина, так назвала себя при знакомстве. Поезд мчал их в Москву: он возвращался из командировки домой, она (провинциальная красавица с соболиными бровями и спокойными холодноватыми глазами) – в столицу, на встречу с виртуальным, выуженным из интернетовской сети женихом-англичанином. Роман Чагина с насмешливой и простоватой девушкой с претенциозным и выдуманным наспех именем Розмари начался прямо в купе. Выпили шампанского, Маша разомлела, позволила себя поцеловать (в купе их было, на счастье, двое), потом сказала, что всерьез увлекается Газдановым и Кортасаром, Маркесом и Сервантесом (такая гремучая смесь выдавала в саратовской дурехе темперамент и чувство неуверенности в себе), а ближе к ночи вдруг начала читать стихи собственного сочинения («Обручем тугим мой лоб сжимая, страх потери мне шептал: „Уйди. Он другой любим“. Я это знаю, умираю на твоей груди…»). Ему вдруг подумалось тогда, что именно о такой женщине он всегда и мечтал и что именно ее хочет видеть каждое утро в своей постели. Потом были другие свидания – в основном в Москве, где она задержалась, так и не встретившись со своим веснушчатым и розовым (карточка к истории о сетевом романе прилагалась) англичанином. А потом она сказала, что собирается встретить Новый год в лесу, в каком-то богом забытом доме отдыха на краю земли, в глуши. С сестрой Алевтиной. И Чагин, бросив Москву, рванул в Саратов, в неизвестность, в белые снега и на голубые лыжни «Отрадного».

Алевтина внешне совсем не походила на свою родную сестру. Не было в ней ни природной красоты, ни очарования, ни романтизма, ни сверкающих глаз. Приземленная, расчетливая сучка, каких свет не видывал. Они сразу возненавидели друг друга, хотя и старались не показывать своих истинных чувств. Нетрудно было догадаться, что Алевтина сразу положила глаз на Владимира и при каждом удобном случае пыталась понравиться ему, но, когда поняла, что это бесполезно и что Чагин всерьез увлечен ее сестрой Машей, остыла и стала вынашивать свой план действий. Но и он просчитывался с двух ходов: свадьба сестры и ее переезд в Москву, к богатому мужу, сулили и Алевтине определенные блага – собственную квартирку в столице плюс платное обучение в одном из московских вузов. Маша попросила об этом Чагина почти сразу же после того, как они решили пожениться. Причем сказала это не извиняющимся тоном, а как-то уж совсем легкомысленно, словно этот разговор имел лишь символическое значение и этот вопрос был решен еще раньше. Чагин понимал, что в случае его отказа Маша не обидится и примет это спокойно, мол, нет так нет. Откуда ей к тому времени было знать о реальном материальном состоянии жениха? Но Чагин не отказал. Согласился. Настолько ему хотелось сделать приятное Маше. Вот только сделал это скрепя сердце, и не столько из-за денег, сколько из-за нежелания видеть часто Алевтину.

«Отрадное» стало для Чагина с Машей снежным романтическим гнездом, где они нежились несколько дней, не отрываясь друг от друга, и где были самыми счастливыми людьми на свете. Чагин учил Машу кататься на лыжах, Маша часто падала, елозя непослушными лыжами по обледеневшей лыжне и загребая варежками снег, смеялась над своей неповоротливостью и во всем винила исключительно лыжи. Они сменили ей пять пар лыж, но все безрезультатно. Как-то раз она призналась ему, что боится сломать ноги, так ей страшно на этих неуправляемых «деревяшках». И это при том, что Маша обладала прекрасным гибким и стройным телом и, казалось бы, могла научиться быстро двигаться по лыжне… Алевтина же, напротив, каталась хорошо, всегда обгоняла сестру и подтрунивала над ее неуверенностью в себе. Новогодние дни были заполнены солнцем, тишиной и сладким хвойным духом, поднимавшимся от окружавшего дом отдыха ельника. Чагин за один день до праздника съездил в областной центр и привез подарки сестрам: Алевтине – золотую брошку, украшенную жемчугом, Маше – кольцо с брильянтом. Еще – ведро с маринованным мясом и целую сумку фруктов и сладостей. Маше подарил открытку, посыпанную сахаристыми розовыми блестками, с сердечной надписью:

«С Новым годом, Розмари! Желаю тебе здоровья, счастья и любви. И еще – научиться кататься на лыжах. Хотя это не обязательно. Знай, что, пока я с тобой, ты всегда можешь на меня положиться и опереться.

Целую, твой В.»

г. Красноармейск, д/о «Отрадное», 01.01.2001.

Разве он мог тогда предполагать, какую злую шутку сыграет с ним эта открытка?..

Те месяцы счастья, что они провели в Москве, в комфортной квартире, преисполненные любви и сознания, что теперь они – семья и что рано или поздно у них пойдут дети, – почему-то стали забываться. Слишком быстро летели дни, слишком счастлив был Чагин со своей молодой женой. Нехорошая мысль о том, что так не может продолжаться долго, что это невозможно, что так можно раствориться друг в друге, потерять себя, что это опьянение когда-нибудь закончится, отравляла жизнь, но – лишь слегка… Когда же Маша объявила ему о существовании другого мужчины в ее жизни, Чагин понял: вон оно наконец отрезвление, это то, чего он где-то в глубине души ждал, чего опасался – конец его теплой семейной жизни. Маша ушла от него, даже не обернувшись…

Он вспомнил о звонках Алевтины, которая рыдала в трубку и кляла сестру, говорила ему, Чагину, совершенно постороннему, казалось бы, для нее человеку, что после ухода сестры ей не на что надеяться, что теперь она не получит квартиру в Москве, не сможет учиться… Чагин был в недоумении. Он бы и мог выполнить свои обещания и даже поселить Алевтину временно у себя, но свояченица вела себя слишком уж нахраписто, истерично, она даже не нашла в себе силы успокоиться, приехать к Чагину и просто поговорить с ним по душам. Нет, она называла Машу такими словами, словно Розмари бросила не мужа, а свою сестру в первую очередь. Злая Алевтина. Так он ее про себя и называл.

И вдруг – этот звонок и ее появление в офисе. Скромная и какая-то пришибленная девушка с провинциальным налетом на посмуглевшем лице, одетая, как студентка, в курточку и шапочку, и это виноватое лицо: помогите Христа ради… И тянет к нему половину открытки. Тогда, при расставании, когда Чагин сразу после «Отрадного» поехал в Москву готовиться к свадьбе, Маша, нервничая, что больше никогда не увидит своего первого мужчину, выпила шампанского больше, чем нужно, расплакалась и, разорвав новогоднюю открытку, отдала половинку Чагину со словами: «Володя, пусть это будет у тебя, пока мы не встретимся… Чтобы ты не забывал меня… понимаю – глупо, смешно, сентиментально, но нечего было жрать так много шампанского…»

Потом, когда они встретились, об открытке даже не вспомнили – так было много всего другого, что связывало их. И вдруг теперь этот клочок открытки, эти розовые блестки… Словно Алевтина, эта хитрая сучка, знала, что после ухода Маши он будет носить свою половину открытки в портмоне, в отдельном кармашке, запирающемся на невидимый замок-«молнию», и что время от времени он будет доставать открытку с вложенной в нее фотографией красавицы Розмари и вспоминать свою неудавшуюся личную жизнь…

– Она умирает, Чагин! Что-то там с костным мозгом. Требуется операция. Пятьдесят тысяч долларов. Она не знает, что я к тебе поехала… Открытку взяла с собой, чтобы тебя разжалобить, не скрою. Знаю, как ты любил мою сестру. Ты можешь отказаться, тебя никто не осудит. Только знай, что португалец этот бросил ее через два месяца, она вернулась домой, беременная, сделала аборт, после которого едва выжила… А теперь ей и вовсе не позавидуешь… В общем, Чагин, ты думай. Вот тебе мой телефон. – Не снимая красных перчаток, она нацарапала на листке номер своего мобильного. – Когда что надумаешь – звони. Я буду ждать. В любом случае звони.

Сказала все это и как-то очень быстро ушла. На столе поблескивала открытка…

Чагин принял решение еще до того, как хлопнула дверь и он понял, что Алевтина ушла. Сообразил, где и когда он сможет взять наличные, после чего позвонил Алевтине и назначил место, где передаст деньги.

– Памятник Пушкину знаешь?

– Знаю, – тихо отозвалась она.

– Сегодня в семь. Или около семи…

Сказал, представил себе, что передает ей пакет с деньгами, и от этой сцены его передернуло. Как в дешевом фильме. Ясно же, что он сам должен лететь в Саратов, встретиться с умирающей Розмари и сделать все возможное, чтобы спасти ее. Нет, он не поедет. Или поедет вместе с Ольгой, своей секретаршей.

Он вызвал ее к себе. Она была старше его на десять лет и отлично знала историю его любви с Розмари. Выхаживала своего шефа (после разразившейся личной драмы) – он ведь чуть не спился, – пьяного и беспомощного, притаскивала его на своих сильных руках домой, держала его голову над унитазом, пока он прочищал желудок… Жалела его, помогала во всех делах, которые он чуть было не запустил, извинялась перед клиентами, с которыми он не мог встречаться из-за своего кисельного состояния, да и просто по-человечески понимала его.

– Оля, видела девушку в белой куртке? Она только что была в приемной.

– Мельком, Владимир Борисович. Она назвалась сестрой вашей бывшей жены.

– Слушай меня внимательно и не говори, что не слышала.

Он попросил ее передать пакет с деньгами Алевтине.

– Я буду поблизости, в машине. Сунешь пакет и уйдешь. Все. Ты лицо ее запомнила?

– Нет. Понимаете, в приемной вас дожидались клиенты, я готовила им кофе. Она как-то так быстро проскочила… Я же заглянула к вам, хотела ее остановить, но вы сказали, что все в порядке…

– Ладно. Думаю, что мы вдвоем узнаем ее хотя бы по одежде. Белая куртка, красный берет или шапка, красный шарф.

– А может, поедете сами? Ведь сумма-то немаленькая. Да и ваше присутствие, быть может, поможет вашей Маше…

– И что? Ты подумала, что будет со мной, если окажется, что я опоздал? Что ее дни сочтены? Как я буду жить после того, как ее не станет?

– Вы боитесь…

– Боюсь. Хочется спокойной жизни. Я развожусь с Катей, у меня и так голова идет кругом… Оля, ты поняла?

– Поняла, Владимир Борисович, – секретарша Оля, крепкая высокая женщина в тесном костюме, разве что не щелкнула каблуками. – Сделаю все, как вы сказали. Передам ей пакет – и все. Только не переживайте.

– Главное – быстро уйти. Чтобы она и дальше не принялась давить на жалость. Она ведь тоже может предложить мне поехать вместе с ней…

Ему вдруг стало стыдно перед Ольгой за свою слабость. Он свернул разговор и попросил ее принести ему кофе.

А вечером они приехали к памятнику около семи, увидели стоявшую и притоптывавшую на снегу Алевтину. Ольга взяла пакет и быстрой, решительной походкой направилась к ней (Чагин наблюдал за ней из окна своей машины), сунула ей в руки пакет (близорукому Чагину показалось, что Алевтина развела руками, словно в удивлении, лица-то он не видел, но ее движения и какой-то порыв, словно она собиралась пойти вслед за Ольгой, выдали в ней растерянность, вероятно, она не ожидала, что вместо Чагина к памятнику придет какая-то тетка) и вернулась в машину.

– Все, Оля, поехали. Еще немного, и я пойду вслед за ней…

– Так, может, и пойдете? – Ольга посмотрела на него взглядом, в котором он прочел боль. Она болела за него, переживала. – Извините… Это не мое дело. Наверное, вы, Владимир Борисович, правы, и вам не стоит возвращаться в свое прошлое. Все, что вы могли сделать, – сделали. Крупная сумма денег… Я ей так и сказала.

– Что ты ей сказала? – удивился Чагин и даже рванул руль в сторону.

– Ничего особенного… Что говорят люди в подобных случаях?

– Оля!

– Что теперь жизнь Маши в ее руках… В прямом смысле.

– А… Ладно. Отвезу тебя домой, а сам – куда-нибудь… Мне надо побыть одному.

– Владимир Борисович, я понимаю, у вас сейчас сложная ситуация, вы переживаете… Тут еще и развод, все на вас навалилось. Прошу вас, не напивайтесь, а? У нас утром столько дел. Все расписано по часам. Может, я поеду с вами домой, приготовлю вам ужин? Просто побуду рядом, чтобы с вами ничего не случилось.

– А как же твой муж? Дети?

– Я позвоню домой и все объясню. Вы же знаете, как мой Вадим вас уважает. Да все будет нормально!

– У меня пельмени в морозилке, я сам поем… А ты поезжай домой. Тебя семья ждет.

В ту ночь он все-таки напился, а утром принял решение поехать в Саратов. Но поездка была отложена из-за срочных дел. И вот уже перед самым отъездом на Павелецкий в его квартире раздался звонок.

– Владимир Борисович Чагин? – услышал он незнакомый мужской голос.

– Слушаю… Кто это?

– Володя, ты меня не узнаешь? Я же практически твой родственник… Иван. Муж Татьяны, тетки твоей бывшей жены – Ваня!

– Иван… Да, вспомнил… Вам остановиться негде? – догадался Чагин.

– Да нет, Володя, здесь другое дело… Надо бы встретиться. Не телефонный это разговор…

Чагин вдруг понял, что появление на горизонте еще одного родственника из семьи Розмари неслучайно.

– Маша жива?

– Жива, слаба богу…

– Вот и славно.

Еще один посланник. И тоже, наверное, приехал просить денег. Все, конец разговорам. Он отключил телефон. Надо ехать. И как можно скорее.

Чагин захлопнул дорожную сумку и направился в переднюю. Подумалось вдруг, что если он наденет черное пальто, то Маша умрет, а если зеленую меховую куртку, то выживет. Шею он обмотал красно-зеленым узорчатым кашне. Она выживет. Теперь все будет хорошо, и он ее никому не отдаст…

9

Они долго проговорили с Жозе в постели. Маша сидела, устроившись на подушках по-турецки, скрестив ноги, и в который уже раз спрашивала не столько мужа, сколько себя: стоит ей ехать в Россию или нет? Жозе считал, что она должна поехать, чтобы проститься с сестрой, но Маша чувствовала, что за его словами стоит другое – его жгучее нежелание отпускать ее одну. Он, как она была уверена, так же, как и мать, боялся за нее, думал, что она там, совсем одна, отвергнутая родственниками, может снова заболеть тем чувством вины, которое ей с таким трудом удалось вытравить из себя. А тут – смерть Алевтины. Да еще в Москве, в том городе, куда ее сестра так стремилась.

– Понимаешь, я все эти годы словно пряталась от своего прошлого, старалась не думать ни о чем и ни о ком. Аля – моя единственная сестра, и теперь, когда ее нет, получается, что меня совсем ничего не связывает с Россией. Что делать, Жозе? Я уже вся извелась. Конечно, я могла бы прямо сейчас собраться, позвонить в аэропорт и заказать билет на ближайший рейс в Москву, мне не трудно. Но что ждет меня там, в Саратове? Толпа одетых в черное родственников с осуждающими взглядами. Они будут осуждать меня за мое счастье, за мою новую жизнь, за мое предательство по отношению к сестре. Разве им что объяснишь? Разве они что-нибудь знают о том, что испытывала я, когда увидела тебя первый раз…

Им нравилось вспоминать первую встречу, первый разговор, первый поцелуй и все то, что сопутствовало ее решению оставить Чагина и уехать с Жозе в Португалию. Но если раньше это были просто тихие и радостные разговоры о прошлом, о том, что их так сблизило в самом начале и что теперь лишь подогревало чувства, то теперь эта тема была подернута траурным налетом – ушла Алевтина. Навсегда. Как поступить? Не будет ли ее отсутствие на похоронах сестры трусостью и желанием в очередной, последний, раз продемонстрировать русским родственникам свое полное безразличие к прошлой жизни, к памяти родителей?..

Они познакомились на вечеринке одной из знакомых Маши в Москве. Маша просто заглянула к Томе на чашку чая, и оказалось, что попала на маленький семейный праздник – из Португалии вернулся муж Томы вместе со своим другом, Жозе. Пили вино, ели какие-то сложные салаты Томы, пирог с черникой, веселились. Сначала Машу так и подмывало позвонить Чагину и попросить приехать, чтобы он тоже встретился с друзьями, но потом это желание исчезло. Больше того, ей захотелось, чтобы их с Жозе вообще все оставили в покое. Весь вечер они смотрели друг на друга, и под конец у Маши поднялась температура. Тома сама позвонила Чагину и попросила приехать за Машей. Обычное дело. Володя приехал, они обнялись с Валерой, мужем Томы (Чагин даже не заметил сидевшего в самом углу комнаты смуглого черноволосого красавца Жозе, изнемогавшего от страсти и страдавшего от невозможности удержать при себе Машу, не отдавать ее мужу), и они уехали. Дома Маша, разомлевшая от охватившего ее нового чувства к малознакомому мужчине и размякшая от температуры, дала себя напоить аспирином, чаем с медом и уложить в постель. Та радость при встрече с мужем, которую она испытывала по отношению к Володе до встречи с Жозе, и те желания, которые охватывали ее всякий раз, когда они оставались вдвоем, уступили место странному и непонятному чувству страха. Словно она, перепутав вагоны и спутника, села в другой вагон и с другим спутником и долгое время из вежливости боялась признаться в этом. И еще, конечно, чувство стыда за тот обман, который внезапно раскрылся: оказалось, что она не любит Чагина. Или же любила – и разлюбила. Или (может, все об этом знали, а она узнала только что) – что любовь бывает разная, и с Чагиным ей было хорошо до тех пор, пока она не испытала более сильное и фатальное чувство к другому мужчине! Пока Чагин был с ней, жизнь ее была комфортной, спокойной и радостной и она была уверена, что так она будет жить долго, быть может, до самого конца. Когда же встретила Жозе, то поняла: все может измениться и никто толком не знает, что ждет его в будущем, какие встречи, потрясения. Ведь они тогда практически не разговаривали, просто сидели рядом друг с другом, смотрели, слушали, и Маша наливалась, как вином, желанием. Мысль о том, что этот Жозе, быть может, когда-нибудь будет кормить ее аспирином и укладывать в постель, казалась фантастичной, невероятной; так не может быть уже хотя бы потому, что он – из другого мира, да и вообще, такие сильные чувства не могут иметь продолжения, это как красивое романтичное кино, а потому об этом и мечтать не стоит… И как подтверждение этому – приезд Володи, его забота и ласка, его переживания по поводу ее температуры, его дыхание рядом с ней, его прикосновения. Вот это – норма. Так должно быть. А с Жозе может быть лишь пылкий поцелуй, предположим, в аэропорту (она успела быстро нарисовать себе цветную яркую картинку в аэропортовских декорациях и так же поспешно ее стерла), куда вся компания приедет, чтобы проводить португальского гостя. И вдруг этот утренний звонок, и этот низкий, шепчущий голос, и мольба: давай встретимся, я всю ночь не спал, я думаю только о тебе, я сошел с ума, я хочу, чтобы ты была моей женой, я все для этого сделаю, и твой брак – не помеха… Он напирал на нее по-мужски решительно, смело, даже не допуская мысли, что она может отказаться. Словно там, в квартире Томы, у них произошел роман, они уже успели о чем-то договориться, обменяться прикосновениями, попробовать на вкус кожу, напитаться запахами друг друга. Неужели она своими откровенными, отвечающими взглядами сумела объяснить ему, что готова для отношений, что Чагин – не последний берег, куда она могла бы прибиться и пустить корни? Или он очень умен и самонадеян, или же он просто сошел с ума от страсти и желает получить русскую женщину во что бы то ни стало – перед отъездом, перед тем, как успеет перешагнуть белую полосу таможни… Добыча. Вот! Может, он хочет, чтобы она стала его добычей? Ну и пусть. Она подумала об этом с легкостью, от которой сама пришла в растерянность. Он предложил встретиться возле Театра сатиры, и она пришла; прямо в театре, в кафе, они ели венские вафли и пили кофе, и Жозе говорил ей о своей любви. Клялся, что у него, в его родном городе Фаро, никого нет, что его никто не ждет, что он холост и никогда не был женат («Какая разница?» – туманно подумалось ей, не замечавшей ни вкуса кофе, ни вафель, не видевшей вокруг никого и лишь чувствовавшей на своей руке жгучее прикосновение руки Жозе). Он был деятельным, горячим, требовал незамедлительного принятия решения и, главное, развода с Чагиным. Он хотел бы увезти ее прямо из Театра сатиры в аэропорт как собственность, которую когда-то давно, быть может в прошлой жизни, потерял, а потом обрел и теперь не мог утратить снова. И она покачивалась на волнах его обещаний и желаний, как вырвавшееся на свободу животное. А как иначе, если разум отсутствовал совершенно?! Внутри ее кто-то очень четко произнес: а я никогда раньше не верила в любовь с первого взгляда…

Далее события разворачивались стремительно. Они успели обменяться лишь жаркими поцелуями в метро, после чего разбежались в разные стороны: она – объявить мужу о своем решении уйти от него, он – собрать как можно больше информации о том, как вывезти Машу из Москвы в Лиссабон – навсегда. Но в тот день она так ничего и не рассказала Чагину. Жозе позвонил ей и назначил встречу в квартире Томы (понимающая, с широкими взглядами подружка оставила Жозе ключ, а сама вместе с мужем отправилась в деревню). Маша вернулась домой затемно, что-то говорила Чагину о Тамаре, впервые отчаянно лгала, испытывая неприятное чувство стыда и боли.

Полоса жизни, связанная с формальностями (развод, виза, перелет), прошла для нее все в том же температурном, болезненном режиме. Она очнулась лишь в тот момент, когда Жозе познакомил ее со своей матерью, красивой и элегантной Одетт.

– Мама, познакомься, это моя жена, и у нас скоро будет маленький…

Они поселились в одном доме с Одетт, потом родился Даниэль, на следующий год Жозе на деньги матери открыл ресторан, через год вернул ей долг, купил дом в Фаро, прямо на берегу океана, а затем родился Александр. И все это время Жозе занимался переводами – для себя, переводя на португальский современных русских писателей и собираясь открыть маленькое издательство.

Маша часто задумывалась над тем, как сложилась бы ее жизнь, не встреть она Жозе. Не было бы, возможно, ни Даниэля, ни Александра… Она так и не познала бы настоящую любовь.

– Поезжай и ничего не бойся, – Жозе поцеловал ее и нежно привлек к себе. – Что поделать, ведь умерла твоя сестра…

– Хорошо, я так и сделаю, – прошептала она, уже приняв решение: золотая чаша весов с сидящими на ней сыновьями, мужем и Одетт плавно опустилась вниз…

10

Борис Михайлович Аникеев разглядывал сидевшего напротив него бледного, потного, в съехавшей набок потертой норковой шапчонке мужчину и спрашивал себя: как бы он сам чувствовал себя, оказавшись на его месте? Шутка ли – приехать в Москву для опознания тела свояченицы, оформления документов и перевозки ее домой, в Саратов! Нелегко ему будет, тем более что у него, как оказалось, аритмия, болезнь, которая в любую минуту может сыграть с ним злую, непоправимую шутку.

– Я не задержу вас надолго, Иван Петрович. Как вы понимаете, ваша племянница была барышней не московской, поэтому мы о ней ничего не знаем, но убита-то она здесь, у нас, поэтому я задам вам несколько вопросов. Хотите чаю?

– Да, можно… – усталым голосом проговорил Иван. После посещения морга он чувствовал себя неважно. И сердце давало о себе знать, да еще этот звонок Чагину. И какой черт дернул его позвонить ему? Как будто и так непонятно было, что он и слышать ничего не хочет о том, что может напомнить ему о Машке. Сначала старался быть вежливым, а потом все-таки бросил трубку. Спросил, жива ли Маша, напоследок. Надо же, нашел о чем спросить! Не мог подождать, пока ему не скажут самую главную новость: что Али нет. А что, если он знал, зачем Алевтина сюда, в Москву, приехала? Вдруг она тоже звонила ему? А что, вполне может быть…

– Вам сколько ложек сахару?

– Одну. Понимаете, она приехала сюда по каким-то своим делам. И мы с Татьяной можем только предполагать, что она хотела походить по институтам, университетам, чтобы выбрать, куда бы она могла попытаться поступить. Денег-то у нее нет, это ясно, откуда им быть, но есть же в Москве такие институты, куда можно поступить и без денег? Можете ничего не говорить, я понимаю, что на этот вопрос ответить не так просто. Но Аля просто рвалась в Москву. Понимаете, у нее есть сестра, родная, ее зовут Маша. Маша была замужем за одним не бедным, прямо скажем, человеком, Владимиром Чагиным…

Иван Зубков основательно и в то же время сжато рассказал историю Маши, стараясь обойтись без собственных комментариев.

– Вот и получается, что Маша как бы предала ее, лишила ее возможности пристроиться в столице…

– А разве Маша обязана была пристраивать ее, как вы выражаетесь, в Москве? Вы так просто говорите о таких непростых вещах! Мало того что Алевтина собралась учиться в Москве (это еще понятно, у нас много вузов, здесь учится огромное количество россиян), так еще подавай ей бесплатно квартиру в Москве…

Борис Аникеев вдруг понял, что говорит о погибшей Неудачиной так, словно она жива: раскатала губу на Москву, не желая пошевелить и пальцем… Ему по роду деятельности приходилось сталкиваться с такими провинциальными штучками. Бездельницы, проститутки…

– Да, вы все правильно говорите. – Зубков, казалось, и не заметил допущенной следователем бестактности и даже поддержал его мысль: – Со стороны именно так все и может показаться. Но, с другой стороны, Чагин был очень богат, и все, кто знал его, почему-то решили для себя, что ему… ну, ничего не стоит позаботиться и о сестре жены. Вот так. Конечно, это заблуждение, теперь я понимаю… А ведь сначала мы все осудили Машу, решили, что она просто с жиру бесится. Ну откуда нам было знать, как ей живется с Чагиным, какие у них проблемы? Со стороны-то нам казалось, что они души друг в друге не чают. То, что Машка перебралась в Москву и хорошо там устроилась, было удобно всем нам, бедным, что называется, родственникам. Мы могли в любое время приехать в Москву по своим делам, остановиться у Машки и жить, сколько нам понадобится. Она всегда хорошо нас встречала, радовалась нашему приезду, доверяла нам квартиру, оставляла ключи… А когда нам нужны были деньги, мы просили у ее мужа, Володи. Понятное дело, он давал нам без процентов. Он был таким добрым, таким веселым… Мы все были уверены, что он поможет и Але. А тут вдруг этот португалец…

– Да, я все понял. Маша уехала, вышла замуж за португальца. А что стало с Алевтиной? Как она жила после отъезда сестры?

– Да как… Обычно жила…

– С кем жила? Где работала?

– Вообще-то она жила одна, но приходил к ней… один… а может, и не один… Она же молодая, выбирала… Аля работала на рынке, торговала дубленками.

– У нее свой бизнес?

– Нет, что вы! Она была продавцом. Зимой жаловалась, что ноги стынут, моя жена Татьяна отдала ей даже свои валенки, почти новые, и платок пуховый, чтобы поясницу обматывать. А летом дубленки – товар не ходовой, она перебивалась чем придется. Ее хозяйка думала только о своих интересах и, чтобы Але не платить, поставила туда в это лето свою племянницу с женским бельем… Вы понимаете, я же мужчина, многого не знаю, вот Татьяна, жена моя, она, может, побольше бы вам рассказала. Но в целом-то картина ясная – ни личной жизни у Али не было, ни работы настоящей. Говорю же, учиться она мечтала в Москве. Хотя, может, это были одни разговоры, потому что Татьяна, жена моя, была уверена, что Алевтина так рвется в Москву, чтобы мужа там себе найти.

– Виноградов Альберт Михайлович – это имя вам о чем-нибудь говорит? – вдруг спросил Аникеев.

– Виноградов? Нет, вроде бы нет… А кто это?

– Хозяин квартиры, где остановилась ваша племянница, на улице Краснодонской. Сейчас он проживает в Африке. В Африке, понимаете? Гм… Работает по контракту.

– Нет, у нас таких родственников или знакомых нет. Уж про Африку я бы запомнил… Нет, точно нет.

– Но не случайно же ваша племянница остановилась именно там.

– Может, ей кто адресок подкинул?

– Скорее всего. Но кто? И где? В Москве или там, у вас? Чувствую, Иван Петрович, мы вместе с вами поедем в ваш Саратов. Заодно помогу вам с оформлением траурного груза…

– Знаете, а ведь я позвонил Чагину, бывшему мужу Маши. Понятное дело, он меня сначала не узнал, да и как можно меня узнать по голосу, мы же всего несколько раз виделись… И знаете что? Он не пожелал со мной говорить. Отключил телефон, когда понял, с кем говорит. Спросил сначала, как там Маша, жива ли, здорова, а потом – все, отключился. А я звонил ему, чтобы помощи попросить. Подумал: не чужие же люди. Оказалось – чужие. Ну и ладно. Что бог ни делает, все к лучшему. А вы как полагаете?

Борис Аникеев улыбнулся про себя, вспомнив, как два дня тому назад к нему вернулась жена. С вещами-чемоданами. Бросилась ему на грудь, рыдала, говорила, что все это время обманывала его, что никогда не изменяла, все придумала, хотела, чтобы он приревновал, чтобы понял, каково это – потерять жену, что на самом деле она все вечера проводила с подружкой, помогала ей шить, подружка – портниха, шитьем зарабатывает себе на жизнь… Борис так обрадовался, так разволновался, что у него кровь носом пошла… А потом они вместе доедали замороженные вареники с вишней, долго говорили о том, что у него работа такая, что его нет дома, и Надя сказала, что постарается изменить свое отношение к этому, что она любит Бориса, не представляет, как бы жила без него, и что глупая была, когда решила попугать его своим уходом… Аникеев еще никогда не был так счастлив. Он посоветовал жене найти себе занятие помимо основной работы, к примеру танцы. Они уснули, обнявшись, как никогда в жизни. Засыпая, Борис подумал: что бог ни делает, все к лучшему…

И вот теперь, услышав эти слова, он вспомнил Надю, и в груди у него потеплело. Ему вдруг стало жаль мужичка с этой внезапно обрушившейся на него бедой и хлопотами. Он не шутил, когда говорил, что скорее всего они поедут в Саратов вместе. Он даже представил себе, как они едут вдвоем в теплом купе, попивают пивко, закусывая пирожками или бутербродами…

– Не понимаю, за что могли убить Алю? Жила себе спокойно, никого не трогала. Характер тяжелый, конечно, был, но у кого он простой? Раз – и нет человека… – бормотал Иван Петрович, уставившись в пол и держась за сердце. – Вот ведь не поймешь, как оно бьется, сердце-то… То медленно, то быстро, никакого порядка… А похороны?! Где столько денег взять? Может, у хозяйки ее спросить, Людмилы? Все-таки она работала у нее… И могилку выкопать, и место купить, и гроб, и поминки справить… Может, все же Машка сподобится, денег пришлет?

11

Наутро Дина с трудом разлепила веки, хотела поднять голову, но вдруг поняла, что голова неподъемная, тяжелая и горячая. Температура. Именно так она чувствует себя, когда заболевает. И как это ее угораздило заболеть далеко от дома, в заснеженном лесу, в прохладной и неуютной комнатке дома отдыха? Кто поможет ей встать на ноги? Кто даст чаю или молока? Купит аспирин? Вот в такие минуты, подумалось ей, человек и понимает, насколько он одинок. Это как раз то, чего она больше всего и боялась. Ее хрупкая, построенная на тонких стеклянных ножках, философия выживания в границах собственной квартиры разрушилась, впустив в душу страх, отчаяние… Где взять силы, чтобы позвать ту женщину, горничную, впустившую ее сюда вчера вечером, ту словоохотливую крестьянку из соседнего села, для которой болезнь одной из отдыхающих станет чем-то вроде развлечения в этой тихой и скучной обители пенсионеров?

Так не хотелось шевелиться… Дине казалось: стоит ей только сбросить с себя одеяло, как она сразу же заледенеет, покроется инеем, что распахнется окно и впустит в комнату морозный воздух, снег. Она встала с одеялом на плечах, дошла до двери, открыла ее и выглянула в коридор. Какая-то пожилая женщина шла с заварочным чайничком в руках. Дина попросила ее найти горничную по имени Татьяна, объяснила, что она заболела, что ей нужен аспирин…

Татьяна появилась примерно через полчаса не с пустыми руками: из пакета были извлечены баночка с медом, лекарства, пакетик с травками, бутылка с молоком, комок желтого сливочного масла, завернутый в целлофан. Оказалось, что сердобольная соседка по корпусу встретила Татьяну как раз в тот момент, когда та выходила из машины. Услышав о болезни новенькой отдыхающей, она попросила мужа вернуться домой, в село, чтобы взять все необходимое.

– Это вы, наверное, вчера замерзли, в городе… У нас-то в корпусах тепло. Хотя, может, это нервное. Но вы не расстраивайтесь, все будет хорошо, через пару дней встанете на ноги.

Дина посмотрела на нее чуть ли не со слезами на глазах – как некстати она заболела, как жаль, что она не сможет уже сегодня попасть в город, чтобы разобраться, кому же предназначалась крупная сумма денег, попавшая по ошибке ей в руки. Нехорошая мысль, что никто на свете, кроме генерала, не знает об этой ошибке и что еще не поздно отменить свое решение вернуть деньги, оставить себе, закралась в ее голову. Вот поправится она, вызовет такси и поедет на вокзал, купит билет на первый же поезд в Москву – и все! И забудет о деньгах, во всяком случае, сделает вид, что забыла. А генералу скажет – вернула, все утряслось… И зачем она только рассказала ему обо всем этом?! В очередной раз расписалась в своей слабости.

Татьяна, быстрая в движениях, развила вокруг нее бурную деятельность. В изголовье появилась большая (из стратегических запасов) пуховая подушка, на кровати – красивое, малинового цвета, одеяло из верблюжьей шерсти, на столике – большой, расписанный петухами бокал.

После горячего молока с медом (натощак) Дине пришлось съесть молочную кашу и бутерброд с сыром. Татьяна уговаривала ее позавтракать, как маленькую. Женщины говорили о самых простых и обыкновенных вещах: о методах лечения простуды, погоде, пользе носков из козьего пуха, о приближающемся новогоднем празднике…

– Дина, вы извините, что я спрашиваю… Не мое это дело, конечно, но вы вчера рассказали мне о том, что ищете этих людей. Ну, тех, что отдыхали здесь пять лет тому назад. После нашего разговора я встретилась с Дарьей, помните, я говорила вам, что одна женщина знает их. Так вот, мы вчера, вы уж извините, дозвонились до тетки этих сестер – Маши и Алевтины. Словом, это не случайно, что вы сегодня заболели…

Дина, почти дремавшая под теплым одеялом, открыла глаза и взглянула на Татьяну с недоумением.

– Что вы сказали? Как это… не случайно?..

– Может, я не так выразилась… Понимаете, Дина, вы сказали, что ищете сестер, хотите встретиться с ними, чтобы рассказать, что у них за границей есть родственники, так?

– Так, – нерешительно произнесла Дина, никак не ожидавшая от горничной такой прыти. Ну надо же, и в Саратов позвонили, справки навели, и сейчас окажется, что ее обман раскрыт… Хотя каким образом кто-то мог что-то узнать о ее существовании вообще? Она попыталась успокоиться. Да и чего ей бояться, когда о ней действительно никто ничего не знает?

– Вы бы сегодня все равно не смогли увидеть ни Машу ни тем более Алевтину, просто время бы потеряли.

– Серьезно? И где же они?

– Маша живет в Португалии, а Алевтина… Алевтину… убили.

Дина закрыла глаза. Щеки ее запылали. Все. Началось! Цепная реакция. Кто-то не получил пятьдесят тысяч долларов, и сработал механизм: убийство. Вот и ответ на вопрос, что кроется за словами женщины, отдавшей ей в руки пакет с деньгами: «Теперь ее жизнь в ваших руках». Вероятно, речь шла о выкупе…

Ей вдруг стало холодно. Она молча натянула одеяло до самых глаз, словно таким образом можно было спрятаться от обрушившейся на нее страшной новости.

– Я понимаю, что выбрала не самый подходящий момент для того, чтобы рассказать вам это, но просто я подумала, что вы, быть может, расстроились, что не смогли уже сегодня поехать в Саратов. Вот я и решила вам объяснить, что там… Там сейчас не до вас, извините. Там полным ходом идут приготовления к похоронам. Тело Алевтины должны не то сегодня, не то завтра перевезти из Москвы в Саратов.

– Из Москвы? – Дина вынырнула из-под одеяла и замотала головой. Реальность оказалась слишком жестокой, чтобы и дальше делать вид, что она непричастна к смерти ни в чем не повинной девушки по имени Алевтина.

– Какой ужас… – прошептала она.

– Конечно, когда умирают молодые – это всегда ужасно, страшно…

– Вы сказали, что ее убили… Кто? За что?

– Никто не знает. Вообще-то Аля жила в Саратове, в квартире, которая осталась им с сестрой после смерти родителей. А ее сестра, Маша… Если хотите, я расскажу вам. Словом, трое молодых людей, которыми вы интересовались, действительно встретились здесь не случайно. И, если бы не произошедшее с Алей, может, я бы вам ничего и не рассказала, но теперь… Словом, мы вчера с соседкой моей поговорили, она мне кое-что рассказала. Вы спрашивали, с кем был Чагин, Володя. Так вот, он был с Машей. Со своей невестой. Он увез ее потом в Москву, женился на ней. Чагин – человек богатый, но не из тех, кто любит сорить деньгами, а такой… рассудительный, серьезный человек, хоть и молодой. Словом, все, кто знал Машу, порадовались за нее, мол, попала в хорошие руки, не пропадет. А Аля, ее сестра, тоже собиралась в Москву, Маша обещала, что ее муж купит для нее квартиру, поможет оплатить учебу. Словом, все шло хорошо. Правда, молодые не успели обзавестись детьми… Я не знаю точно, сколько времени они прожили вместе, но тут вдруг, как гром посреди ясного неба – Маша бросает своего благополучного мужа, Чагина, выходит замуж на иностранца, за португальца, представляете? И уезжает в Португалию! Вот такой неожиданный поворот в этой истории. И все это случилось давно, почти пять лет тому назад. Вот и получается, что молодые прожили-то всего ничего, несколько месяцев. Дарья мне рассказала, что Алевтина, узнав, что натворила ее сестра, чуть с ума не сошла, прокляла сестру…

– За что? Ей-то какое дело? – простуженным голосом спросила Дина, с интересом слушая рассказ горничной.

– Так она же намылилась жить в столице, а тут – нате вам, такой облом! Накрылись кое-чем ее московская квартира и учеба. Да и вообще, скажу я вам, родственники все, без исключения, осудили Машу за то, что она бросила Володю. Не поняли ее…

– И что потом?

– Первое время она пыталась звонить из Португалии, рассказывать о своей жизни, но потом поняла, что ее вычеркнули из семьи. Что никому не интересно, где и как она живет. Аля жила в Саратове, торговала на базаре и мечтала открыть свой магазин. Похаживали к ней какие-то мужички, но так, чтобы что-то серьезное, – ничего. А у Маши, между прочим, все сложилось отлично. Ее муж оказался хорошим человеком, они нажили двоих детей…

– Это ее Чагин называл Розмари?

– Похоже на то. Ну не Алевтину же! Он ее недолюбливал, словно чувствовал, что она завидует сестре, относится к ней неискренне, что у нее корыстные цели. Хотя это мое мнение.

– Ее убили в Москве. Когда?

– Да буквально на днях! Иван, дядька ее, сейчас в Москве, поехал на опознание племянницы.

Получалось, подумала Дина, что убийство произошло сразу же после того, как деньги оказались в ее руках. И что это из-за нее убили Алевтину, девушку, которую она никогда не видела. Слезы хлынули из глаз, а в груди защемило…

– Да ты не расстраивайся так… Расскажи лучше, – Татьяна неожиданно перешла на «ты», – что это за родственники такие обнаружились у них за границей?

– Понятия не имею, – громко икнув, просипела Дина. – Мне поручили найти их, вот я и поехала.

– Ладно, не хочешь говорить – не говори… – Татьяна обиженно поджала губы. – Думаешь, я не понимаю, что речь идет о наследстве? Иначе зачем бы тебе их разыскивать? С них-то, с сестер, взять нечего.

– Может, и наследство. Я на самом деле толком не знаю. Я стажируюсь в одном адвокатском бюро, – она врала самым бессовестным образом, – и мой шеф поручил мне найти этих людей. Это все. На самом деле.

– И что же, он даже письма никакого не поручил им доставить? – не унималась ужаленная любопытством Татьяна. Она словно требовала искренности за свою заботу и ту информацию, которую выдала на-гора скрытной отдыхающей.

– Нет. В случае, если я их найду, я должна позвонить своему начальнику и соединить его с любой из сестер. Но и тогда, я думаю, он ничего бы не сказал, а просто представился бы и назначил им встречу в Москве.

– Ну, точно наследство, – успокоилась Татьяна. – Хотя опоздали вы, господа хорошие. Али-то уже нет… Постой, а что, если ее, Алевтину-то, и убили из-за этого наследства? Что ты на меня так смотришь? Она могла откуда-то прознать о наследстве, грубо говоря, американском, и броситься в Москву, отвоевывать свои права. И ее там, голубушку, и убрали. Чтобы денежки ей не достались. Может, Машка?..

Она сказала – и сама испугалась. Посмотрела на Дину опасливо.

– Татьяна, вам бы романы писать, – устало прошептала Дина, чувствуя, как тают ее силы. – Мы же с вами ничего не знаем. А координаты второй сестры, Маши, можно узнать? От той же тетки, с которой вы вчера говорили по телефону?

– Можно, конечно. Я узнаю ее телефон, вы договоритесь о встрече. Но это уже когда поправишься. Ты как себя чувствуешь-то?

– Ужасно. Все болит. И голова, и горло, и тело ломит…

Она закрыла глаза.

Нет. Никто и ничего никогда не узнает. И я здесь абсолютно ни при чем. Приду в себя, вернусь в Москву и отключу телефон. Не хочу никого ни видеть, ни слышать… И мне никто не нужен. Господи, что же я наделала?!

12

С билетом в кармане Чагин дремал в зале ожидания Павелецкого вокзала и представлял себе свой приезд в Саратов. Как он приедет на улицу Рахова, в квартиру, где жили сестры, где, главное, жила Маша и откуда он увез ее в Москву… Возможно, Маши там нет, она в больнице, но дома наверняка будет Алевтина, во всяком случае, он ее непременно дождется. Он был уверен, что Алевтина будет только рада его приезду – как же, ведь это может означать только одно: его желание снова сблизиться с Машей, а значит, и с Машиной семьей. Он спросил себя, готов ли он к этому, готов ли забыть Машино предательство и снова быть с ней, но ответа на этот вопрос так и не получил – внутри его словно все вымерзло, выстудилось, очистилось не только от собственной лжи, в которой он захлебывался, живя с Катей, но и от любви, страданий, переживаний, надежд… Он был девственно чист и готов к новой жизни. Но только не с Машей. Тогда зачем же он едет к ней? Из человеколюбия или (зачем обманывать себя?) чтобы убедиться самому, увидеть собственными глазами ту пропасть, в которую она скатилась, бросив его и предпочтя ему легкомысленного португальца? Неужели он еще не успокоился и его мужское самолюбие жаждет крови, лимфы, оборванных нервных проводов больной женщины? Какая мерзость…

Он открыл глаза, ровно сел, подобрался весь и решил от нечего делать почистить свой телефон: удалить весь тот псевдоэпистолярный хлам из прошлой жизни, которым он успел обрасти за последние пару недель (принятые сообщения: «Не забудь, у тебя встреча с адвокатом», «Купи по дороге хлеба и молока», «Дети желают тебе спокойной ночи…»; отправленные сообщения: «Я перевел деньги, думаю, на хлеб и молоко хватит…», «Ты – дура, Катя, раз выходишь замуж за этого старого козла…»). Пьяный, он бывал особенно красноречив. Последнее принятое сообщение показалось ему незнакомым, он пробежал его несколько раз взглядом и почувствовал себя как-то странно, даже дурно. «Прождала у памятника целый час, зачем было обещать? Я возвращаюсь к ней, ничего не расскажу о тебе, о том, что ты отказал, ей и так нелегко. Поставь свечку за здоровье Розмари, а может, и за ее упокой».

Он дрожащими руками держал холодный и равнодушный, словно помертвевший телефон, пока не сообразил, что он может ответить на это сообщение. Возможно, Алевтина еще в Москве, и тогда она сможет объяснить ему – что произошло? Да и что могло произойти, когда он ей сам отдал пакет с деньгами? О каком часе может идти речь, когда Ольга на его глазах отдала Але деньги? То, что в пакете деньги, а не пачка мусора, он был уверен – сам, лично складывал пачки, пересчитал, даже открытку разорванную сунул… Деньги постоянно находились при нем, Ольга (даже если предположить невероятное – что она решила украсть их) сидела рядом с ним на переднем сиденье, с пакетом на коленях, и не имела возможности вынуть их оттуда. Тогда что может значить это послание?

Длинные гудки обнадеживали, во всяком случае, ее телефон жив и она может взять трубку…

– Слушаю, – вместо ожидаемого женского голоса он услышал грубый, мужской, сердитый. – Я слушаю… Кто это?

– А вы кто? – похолодел Чагин. – Я звоню Алевтине.

– Хорошо. Представьтесь, пожалуйста.

Он мог бы отключить телефон, но не сделал этого: уж слишком недвусмысленным было сообщение. Получалось, что Алевтина не получила денег и теперь жизнь Розмари в опасности.

– Моя фамилия Чагин. А вы кто?

– Борис Михайлович Аникеев, следователь прокуратуры…

Чагин среагировал моментально, отключив телефон. Что за ерунда такая? При чем здесь следователь прокуратуры? И почему телефон Али – у него?

Он позвонил Ольге.

– Оля? Привет, это я. Послушай, мне не приснилось, что мы с тобой не так давно отвезли к памятнику Пушкина пятьдесят тысяч баксов? Или я уже ум пропил?

– Нет, Владимир Борисович, – встревоженным голосом отозвалась секретарша, – вам это не приснилось. Я сама, лично передала пакет с деньгами вашей бывшей свояченице. Причем у вас на глазах.

– Понимаешь, она прислала мне сообщение, что целый час проторчала возле памятника… Словом, что не получала она никаких денег. Может, ты что-то перепутала?

– Вы сами сказали мне: вот она… Я-то ее толком не видела.

– Но и я отлично помню: белая курточка, красный берет, красный длинный шарф, красные перчатки. Лет двадцать пять… Она ничего не сказала тебе? – спросил он зачем-то, хотя отлично помнил, что передача денег произошла быстро, Ольга отдала ей пакет и сразу же вернулась в машину, откуда он за ней наблюдал.

– Да нет же, это я ей сказала… Я сказала ей, что теперь жизнь Маши в ее руках.

– Прямо так и сказала… про Машу?

– Нет, имени я не назвала.

Судя по голосу Ольги, она тоже засомневалась и даже успела расстроиться. Неужели они оба ошиблись и отдали пакет совершенно другой девушке?

– Оля, – он наконец-то решился озвучить свое невероятное предположение: – Неужели мы ошиблись и отдали пятьдесят тысяч совершенно постороннему человеку, а именно девушке… ха-ха-ха… в белой курточке и красном берете?

– Владимир Борисович, – пробормотала секретарша удушенным голосом, – но вы же сами… сами указали мне на нее…

– Оля, ну что ты заладила одно и то же, разве ты забыла, что я близорук? – застонал он от бессилия.

– Забыла… – призналась она честно.

– Ты хотя бы представляешь себе, какие это деньги?! – заорал он в трубку, не обращая внимания на то, что своим отчаянным криком привлекает к себе взгляды находившихся поблизости людей.

– Что теперь делать?! Где вы находитесь? Давайте встретимся… Владимир Борисович…

– Я на Павелецком. Сижу в зале ожидания и умираю. Все. Жду.

Ольга приехала. Бледная, достала из кармана фляжку с коньяком, дала Чагину выпить.

– Не может этого быть… – плакала она, отпивая после него из фляжки и даже не морщась. Ольга была красивой зрелой женщиной с умным лицом и добрыми глазами. – С чего вы взяли, что деньги не попали к этой… Алевтине?

– Мне сообщение пришло, на, смотри…

Ольга долго читала письмо, качала головой и шмыгала носом.

– Это ошибка… И трудно себе представить ситуацию, чтобы возле памятника Пушкину в тот момент находилась девушка, одетая точь-в-точь, как Алевтина. Разве что… это был план, и кто-то, удивительным образом похожий на Алевтину, надел ее одежду! То есть тот, кто запланировал получить деньги вместо нее…

– Я тоже подумал об этом. Представляешь, я позвонил по этому номеру, а трубку взял… следователь прокуратуры! Как тебе?

– И что?

Он выругался. Коньяк, смешавшись с кровью, побежал по жилам, придавая его поведению нервную развязность и желание быть грубым. К тому же Ольга была как раз тем человеком, с которым можно было вести себя естественно, не переживая за последствия (за что в глубине души он был ей чрезвычайно благодарен).

– Что будем делать? – Ольга достала платочек и промокнула размокшие ресницы. – Где искать этого двойника?

– Ничего не будем делать. Разве что постараюсь внушить себе, что этих денег у меня не было вообще. Только с таким чувством можно будет жить дальше. Подумаешь, пятьдесят тысяч…

– Но… Владимир Борисович?!

– А что, у тебя есть какие-нибудь мысли на этот счет? Или ты думаешь, что человек, который расстарался, чтобы обмануть Алевтину и присвоить себе эти деньги, каждый день ровно в семь часов приходит к памятнику, чтобы вернуть их нам?

– Я думаю, что раскисать не стоит, а для начала надо попытаться встретиться с Алевтиной, чтобы удостовериться в том, что она действительно не получала этих денег. Мало ли кто мог взять ее телефон и отправить вам это сообщение? Да, конечно, мне с самого начала не понравилась ваша затея с передачей денег…

– То есть? – Он нахмурил брови.

– Да нет, я не в том смысле… Не то чтобы денег не надо было давать на лечение, нет… Просто я уверена, что вы сами должны были отдать ей в руки пакет. Тогда бы ничего такого не случилось. Я не знаю вашу свояченицу в лицо, но вы-то ее знаете отлично…

– А ты как будто не понимаешь, почему я так не сделал? Не понимаешь?

На них уже смотрели с любопытством. Скучающие пассажиры в ожидании своих рейсов – тоска. А тут такое развлечение!

– Понимаю. Знаете, как я думаю? Вы только постарайтесь отнестись к моим словам спокойно, Владимир Борисович…

– Не нагнетай… И без тебя тошно. Что еще придумала?

– Думаю, вы ошибаетесь, когда воображаете, что до сих пор любите вашу Розмари. Вы и пакет не понесли сами, потому что боялись: не выдержите, сорветесь и отправитесь в Саратов вместе с Алевтиной. Ведь так?

– Примерно.

– Я уверена, что ничего подобного не произошло бы.

– Откуда тебе знать, люблю я ее или нет? – У Чагина вытянулось лицо.

– Чувствую. Вы еще помните ее, это понятно, вероятно, вы испытывали к ней сильное чувство, но ведь потом вы женились на Кате, и в вашей новой жизни совершенно не было места для вашей старой любви…

– Эх, Оля-Оля… И почему только вы, женщины, считаете, что наделены особым чувством интуиции?

– Вот только не надо мне говорить, что вы любили Катю…

Чагин только махнул рукой – даже присутствие Ольги не помогло ему справиться с охватившим его отчаянием. Получалось, что он начал свою новую жизнь с наиглупейшей ошибки – отдал кому-то пятьдесят тысяч долларов. И еще ему было стыдно признаться даже себе, что сам факт передачи денег посторонней девушке затмил саму причину, побудившую его расстаться с деньгами, – болезнь Розмари. Быть может, это произошло потому, что прошло целых пять лет, и ее образ стал стираться из памяти? В любом случае его воспоминания о первой жене не привели бы ни к чему хорошему…

– Подождите… – вдруг сказала Ольга и порывистым нервным движением схватила Чагина за его безвольную руку. – А что, если мы сделали все правильно, и это именно ваша свояченица взяла деньги, а потом разыграла вас – мол, никто не пришел к памятнику, ничего ей не передал и все в таком роде? Почему вы сразу же исключили такой ход? Что вы вообще знаете об этой Алевтине? Вы уверены в ее благонадежности? Порядочности? Помнится, по вашим рассказам, она слишком уж сильно расстроилась из-за вашего с Машей развода, что, мол, теперь-то ей ничего не обломится? Было такое?

– Сама же знаешь – было… И что? Ты думаешь, она придумала что-то такое… нехорошее, чтобы нагреть руки на болезни своей сестры?

– А почему бы и нет? Вот скажите мне, Владимир Борисович, вы сами-то ожидали, что эта Алевтина проявится еще в вашей жизни? Такое могло быть?

– Вообще-то в жизни всякое бывает, но мы с ней расстались, в сущности, как чужие люди… Хотя в душе я и рад был бы ей помочь. Но не в таком размере, разумеется, как обещал… Все-таки ее сестра бросила меня…

– А я так думаю, что эта Алевтина просто мало вас знала, раз не предприняла за эти пять лет попытки обратиться к вам за помощью. Я уверена: будь она поумнее, нашла бы способ раскрутить вас на полную катушку… И я не удивилась бы, если бы у вас даже возник роман…

Ольга произнесла это уже после того, как сообразила, что сморозила глупость, что оскорбила шефа, выставив его полным доверчивым идиотом.

– Ой, простите… – Она даже отвернулась от Чагина, мотая головой.

– Да ладно, Оля, не тушуйся… Ты-то меня давно знаешь, может, так все оно и было… И ты, быть может, права. Эта история с деньгами попахивает гнильцой – откуда там взяться следователю? Почему телефон Алевтины оказался в его руках?

– Хорошо, что вы хотя бы догадались не вступать с ним в разговор. Вам это ни к чему. Тем более что вы и так расстались с крупной суммой…

– Подожди…

Объявили посадку. Чагин встал. Ольга посмотрела на него в упор, спрашивая только взглядом, не передумал ли он ехать.

– Я поеду. И билет взял, да и настроился уже. Я должен выяснить наконец, что произошло с Розмари, как она там… Ведь если Аля сказала правду и Маша заболела, значит, им и обратиться было не к кому. Да и я один… Ты присмотришь за офисом? Разберешься с бумагами?

– Не переживайте. В случае чего – позвоню. Вы только не забывайте, пожалуйста, время от времени заряжать телефон.

Чагин вдруг представил себе, как Ольга целует его в лоб или щеки, как мать, и усмехнулся своим мыслям. Ольга… Она молодец.

– Ладно, Оля, я поехал.

Он сам приобнял ее, поцеловал и, тяжело вздохнув, поплелся к выходу.

13

Аникеев всю ночь ворочался на своей верхней полке – ему не давал покоя звонок Чагина: именно эта фамилия высветилась на дисплее телефона убитой девушки. И это был именно тот самый Чагин, о котором ему рассказывал его попутчик Иван Петрович Зубков (жертва аритмии и своей деспотичной жены, пославшей больного мужа в Москву за телом племянницы), бывший родственник, не пожелавший разговаривать с ним даже по телефону. Если следовать логике (которая прилегла на соседней полке, развалилась равнодушно, уставившись в потолок, как представлял себе эту холодноватую и строгую даму сам Аникеев), то звонок Чагина мог означать следующее: во-первых, ему был известен номер ее телефона, и это говорило о том, что они общались или собирались общаться, то есть у кого-то из них был к другому интерес; во-вторых, Чагин мог знать о приезде в Москву Алевтины Неудачиной, и ее убийство – следствие их знакомства (а почему бы и нет?); в-третьих, Чагин, услышав голос Аникеева, почему-то испугался и отключил телефон (почему, если ему, предположим, так уж надо было поговорить с Алевтиной? Он мог бы, к примеру, спокойно перезвонить и потребовать позвать к телефону именно Неудачину). Быть может, не надо было представляться следователем и Борис своим официальным приветствием все испортил?

Он открыл глаза и медленно повернул голову: на соседней полке было ровно, пусто и черно – логика, разочарованная размышлениями незадачливого следователя Аникеева, давно покинула купе и отправилась шататься по вагонам, поражаясь людской тупости, в поисках светлой головы… Сердечник Зубков крепко спал, сморенный дневными хлопотами и обильным жирным ужином, которым его угостил любопытный следователь (Надя, его жена, положила ему в портфель тяжелый серебряный фольговый сверток со свиными отбивными).

В специальном вагоне, замурованная в тяжелый металлический ящик, мчалась в свой родной город мертвая девушка по имени Алевтина, с простреленным сердцем и простреленной судьбой. Простреленная белая курточка, завернутая в пластиковый пакет, лежала в портфеле Аникеева вместе с красным беретом, красным шарфом и красными перчатками.

Что о ней было известно? Аникеев сел на своей неудобной постели, свесив ноги в черноту нижнего слоя купе, поежился, затем как-то неловко спустился вниз, с трудом попал ногами в сырые огромные ботинки, набросил куртку, взял сигареты и вышел в тускло освещенный пустынный коридор.

В ледяном тамбуре он вновь всерьез задумался о перчатках: ну почему она не сняла перчатки, войдя в квартиру? Он видел руки, точнее, ногти жертвы – не длинные, не холеные, не ухоженные, но приведенные в порядок словно впопыхах, кое-как (мазки розового лака остались на коже, а в некоторых местах сморщились)…

Вот жертва входит в квартиру (по оперативным данным, хозяин квартиры, проживающий в Африке Виноградов Альберт Михайлович, никогда прежде не слышал ни о какой Алевтине Неудачиной и вообще страшно расстроился, когда узнал, что в его квартире кто-то бывает, не говоря уже о том, что там кого-то убили, он даже ключа от квартиры никому не оставлял). Итак, с самого начала. Вот жертва входит в квартиру. В перчатках. Чтобы не топтать в чужой квартире, не мешало бы разуться, что она и делает. Но делает это, опять же, не снимая перчаток. Почему?! Это же неудобно! Перчатки шерстяные, вязаные, могут зацепиться за «молнию». Если бы Неудачина, к примеру, войдя в квартиру, кого-то увидела и испугалась, то она не стала бы разуваться. Но она же разулась! А перчатки не сняла. И дались же ему эти перчатки…

Можно предположить, конечно, что она осталась в перчатках, чтобы не оставить нигде отпечатков пальцев, но это и вовсе похоже на бред. Хотя… В квартире почему-то не было обнаружено вообще никаких свежих отпечатков, в том числе и следов пальцев Неудачиной. Как так могло случиться? Тем более что она явно останавливалась там, пила чай… Во всяком случае, на кухне были обнаружены не успевшие просохнуть после мытья чашки, нож, банка кофе, чай, печенье, в холодильнике – колбаса, сыр… Словом, небольшой запас продуктов, чтобы протянуть, к примеру, с ночи до утра и не умереть с голоду…

Зачем Неудачина приезжала в Москву? Зачем Чагин звонил ей?

Аникеев мог бы, конечно, отложить свою поездку в Саратов и остаться в Москве, чтобы допросить Чагина, но ему было жаль оставлять одного Зубкова – уж слишком много свалилось на плечи и без того нездорового человека. К тому же ему не терпелось как можно скорее встретиться с окружением убитой, допросить самых близких людей, побеседовать с мужчиной (или мужчинами) Алевтины. Он чувствовал, что только в Саратове он сможет выяснить, зачем же Неудачина отправилась в Москву. Какие у нее там были дела? Кто-нибудь что-нибудь да скажет. Подруга, коллега по работе, тетка, сестра… Какая еще сестра? Сестра, кажется, живет в Португалии. Конечно, убитая точила зуб на «португальскую» сестрицу за то, что та бросила ее, но это не имеет никакого значения, это никак не может быть связано с убийством. Хотя можно, конечно, проверить и алиби сестры…

Аникеев чувствовал, как голова его заполняется сигаретным дымом, вытесняя последние мысли – очень хотелось спать. Он загасил окурок и вернулся в купе. Прислушался: его единственный сосед по купе (им посчастливилось ехать вдвоем), сердечник, дышал ровно и спокойно. Жив, значит…

Перчатки… Он закрыл глаза, но это не спасло – перед его внутренним взором на полу лежало распростертое мертвое тело девушки: темные джинсы, белая курточка, красный берет… Джинсы синие? Или черные? Или брюки? Ему уже было стыдно перед самим собой – спрашивать, почему на убитой были перчатки. Он дал себе слово больше об этом не думать и сразу же уснул.

14

Ближе к вечеру температура стараниями Татьяны спала, Дина весь день проспала и просыпалась лишь для того, чтобы поесть или выпить лекарство. Ей казалось, что не только она остановилась в этом доме отдыха – остановилась словно сама жизнь. Все замерло, затихло под толстым слоем свежевыпавшего снега, и даже вечер показался за окном светлее, чем бывает обычно в это время года. Дина лежала под теплым одеялом и заставляла себя думать о чем угодно, только не о смерти девушки по имени Алевтина, которая могла погибнуть по ее вине. На душе было так скверно, так хотелось с кем-нибудь поделиться своей бедой, что она собралась даже поговорить со своим отчаянным и храбрым генералом, но, к счастью, он не услышал звонка и не взял трубку. Именно к счастью, потому что, услышав гудки, она сразу же поняла, что совершает очередную глупость. С генералом тоже придется разорвать все отношения. Так будет лучше, удобнее и спокойнее для них двоих. Любовники… Смешно, глупо, пошло…

…На ослабевших ногах она шла по коридору из туалета к себе, когда увидела незнакомого мужчину, отпиравшего соседнюю комнату. В меховой куртке, лисьей шапке, джинсах, он возился с замком и чертыхался. Дина не дыша, на цыпочках прошла мимо, стараясь даже не смотреть в его сторону, ей было стыдно за свои растрепанные, похожие на разворошенный гербарий, волосы, осунувшееся лицо и вообще за весь свой больной и тусклый вид. Но когда она была уже возле своей двери, ее, конечно же, окликнули. Она остановилась.

– Вы напугали меня, – услышала она недовольный голос. – Ходите, как привидение…

Она ничего не сказала и поспешила войти к себе и даже заперлась на ключ. Не успела она прилечь, как в дверь постучали.

– Да откройте же вы! Странные люди здесь, ей-богу… Ни у кого невозможно ничего узнать… Дурдом настоящий!

Дина решила не вступать в переговоры – себе дороже. Слово за слово, и ей все же придется открыть, и что дальше? Дежурные вопросы, дежурные ответы. Да и какие ответы, когда она все равно здесь ничего не знает.

– Послушайте, у меня к вам просьба… Страшно болит голова, просто раскалывается. У вас не найдется таблетки?

Таблетки у нее были. И свои, в сумке, и Татьяна принесла. Как было не помочь человеку? И она открыла. Увидела на пороге мужчину, задержала взгляд на бледном усталом лице, на огромных темных глазах и почувствовала вдруг, что у нее кружится голова. Но это кружение было не от физической усталости, нездоровой слабости, вызванной температурой и вирусом, а от тех незнакомых ей чувств, которые охватили ее при виде посетителя. Ей захотелось куда-нибудь спрятаться, чтобы он не успел увидеть ее слипшиеся от утреннего простудного пота волосы, распухший от насморка нос, слезящиеся глаза. Она вдруг увидела себя глазами мужчины: неуверенная в себе и изнывающая от одиночества и простуды перезрелая девица, брошенная бойфрендом и приехавшая в заваленный снегом заштатный дом отдыха зализывать сердечные раны… Не слишком ли большая роскошь – узреть ее в таком неприбранном виде для постороннего человека? Тем более для мужчины?

– Ты болеешь, что ли? – донеслось до нее, и она почувствовала, как колени ее слабеют, еще немного, и она рухнет на холодный пол. До сознания дошло, что мужчина обратился к ней запросто, на «ты», как к простой девчонке.

– Болею, – пробормотала она, хватаясь за косяк. – Простыла. А ты что тут делаешь? Не мог найти лучшего места для отдыха?

Она решила ему ответить тем же фамильярным тоном.

– У меня дело тут. Держись за меня, я доведу тебя до кровати.

Он сгреб ее в охапку и донес до постели, уложил и прикрыл одеялом.

– Да уж, и угораздило тебя свалиться в таком месте… Ты местная, в смысле, саратовская?

Она промолчала, не успев ничего придумать. Какая ему, в сущности, разница, откуда она?

– Таблетки на столике, их там много, Татьяна принесла…

– Горничная, что ли? Она еще здесь?

– Не знаю… Она то тут, то в деревне, мне кажется, что сегодня не ее смена, но она приезжает, чтобы присмотреть за мной. Добрая такая женщина. Ты что, знаком с ней?

– Я отдыхал здесь когда-то, кое-кого запомнил. Здесь неплохой персонал, только уж слишком все любопытные. Значит, ты здесь совсем одна? Без мужа? Без подруги, выходит?

– Выходит. Но я сюда тоже не отдыхать приехала, у меня тут одно дело было. Да вот простудилась…

– У меня предложение. – Мужчина совсем уж расслабился и спокойно уселся на постель к Дине, достал из кармана плоскую фляжку. – Давай выпьем. Ты – одна, я – тоже один. Без всяких глупостей, а так, просто, чтобы убить время, чтобы поправить здоровье и немного забыться…

– Ты меня принимаешь, наверное, за… – она так и не смогла подобрать нужного слова.

– Стоп. Никаких выводов. Ни за кого я тебя не принимаю. Разве что за попавшую в беду девчонку, которую болезнь свалила с ног и заставила киснуть в этой дыре. Вот подумай сама, разве мог бы я предложить выпить какой-нибудь пенсионерке или поварихе? Мне далеко не все равно, с кем пить. Я же вижу, что ты здесь – человек случайный, как и я. Предполагаю, что у тебя неприятности, поскольку счастливая женщина, окруженная заботой и любовью мужчины, вряд ли оказалась бы здесь одна, да еще и в таком плачевном виде… Так?

– Так, – не могла не согласиться она.

– Стало быть, ты нуждаешься в покое и хотя бы временном забытьи. А это может дать только хорошая компания и алкоголь.

– Ты – алкоголик?

– Нет. Я – трудоголик. Так, во всяком случае, говорит моя секретарша. Но в последнее время она недовольна мной. Говорит, что я стал слабым, что нервы у меня ни к черту. И что это счастье, что я пока не разорился. У меня отличная секретарша. Ее зовут Ольга… Кстати, ей надо позвонить. Я обещал…

Он достал телефон.

– Оля? Привет, это я. Не переживай, все нормально. Никого не видел, ни с кем не встретился, в квартире никого нет, все ушли на фронт… Где я? В одной гостинице, за городом. Хочу отоспаться… Нет, пить не буду, и вообще, хватит разговаривать со мной таким тоном, я не маленький. Как дела? Все в порядке?.. Понятно… Ладно, я потом позвоню. Может, завтра что-нибудь прояснится.

Он отключил телефон и повернулся к Дине.

– Послушай, что-то мне не по себе здесь… Такая тишина, просто давит на мозги… Здесь врач хотя бы есть?

– Есть, но Татьяна сказала, что она куда-то уехала, отпросилась.

– Все понятно. Нет здесь никакого врача. Ты простужена, это ясно. Может, даже это – грипп. А грипп дает осложнения. Думаю, завтра тебя надо будет отвезти в Саратов. Ты сказала, что у тебя какое-то дело… Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Мое дело теперь уже переместилось в Саратов, я ищу одного человека… Мне поручили…

– Вот и отлично. Я не любопытный, поэтому лишних вопросов задавать не буду. Так что… Постой, мы же с тобой не познакомились. Тебя как зовут-то?

– Дина.

– А меня Владимир. Владимир Чагин.

Дина закрыла глаза. Неужели она бредит и новая волна высокой температуры накрыла ее с головой и вызвала галлюцинации? Владимир Чагин! Тот самый Чагин, который проводил новогодние праздники в обществе прекрасной Розмари, своей невесты, и ее сестры Алевтины, которую на днях убили в Москве… Что он здесь делает? И как могло оказаться, что они встретились: человек, отправивший своей бывшей жене пятьдесят тысяч долларов вместе с драгоценной поздравительной открыткой, и она – случайно присвоившая себе его деньги? Неужели Татьяна, эта хитрая бестия, вызвала его из Москвы и теперь он разыгрывает из себя соседа по корпусу? И как ей теперь с ним себя вести? Продолжать делать вид, что она ничего не понимает и не подозревает, или же сразу отдать ему деньги, объяснив, каким образом они оказались у нее? Ведь стоит ей только вернуть деньги, как сразу все встанет на свои места: Чагин получит деньги обратно, а она с чистой совестью вернется в Москву. История будет закончена самым лучшим и справедливым образом.

Она вынырнула из забытья и увидела над собой перепуганное лицо Чагина. Ей показалось, что температура поднялась еще выше. Воображение нарисовало рождественскую картинку: Чагин стоит в обнимку с красавицей Розмари (представлялась кудрявая блондинка, почему-то в красном лыжном комбинезоне) и позирует невидимому фотографу… Владимир – высокий брюнет с бледным, красивым и нервным лицом, темными полными губами, почти черными глазами, крупным прямым носом и впалыми щеками.

– Послушай, мы так с тобой не договаривались! Ты чего это вздумала терять сознание? Я не врач, я не смогу спасти тебя в случае чего… Ты меня испугала!

– Я не знаю, что мне делать, – призналась Дина, чувствуя, что готова вот-вот заплакать. – Что ты от меня хочешь? Скажи сразу и прямо…

Она ждала его прямого ответа в надежде разобраться с деньгами раз и навсегда и как можно скорее.

– Я? Вообще-то я хотел с тобой выпить, если ты помнишь… Что еще я мог от тебя хотеть? Вообще-то у меня было еще одно желание, но ты слишком слаба для этого. Нет-нет, не подумай ничего такого… Я не собираюсь воспользоваться твоим беспомощным состоянием, хотя ты ужасно мне нравишься. Не для этого я преодолел столько километров…

Она ничего не понимала.

– Ну что, выпьешь? – Он протянул ей фляжку. – Это виски. От него утром не болит голова.

– Выпью.

Она сделала несколько маленьких глотков и зажмурилась – так защипало горло.

– Хочешь закусить? Тут у тебя лимон… Будешь?

Он отрезал кружок лимона, и Дина, надкусив его, застонала – холодный лимонный сок жег больное горло еще сильнее, чем теплое виски.

…Когда виски в фляжке закончилось, Чагин принес из своей комнаты новые запасы алкоголя: водку, коньяк… Дина, закусывая густо посыпанным сахаром лимоном и остатками принесенного днем Татьяной сладкого абрикосового пирога, пьянела быстро, словно летела куда-то, теплая и легкая изнутри. Чагин набирался спасительной крепкой влаги, не вставая с постели, и старался, как мог, ухаживать за больной. После каждого глотка коньяку он спрашивал ее, как она себя чувствует, и почти всегда получал неизменный ответ: отлично. Все проблемы отступили, стало легко, тепло и спокойно на душе. Даже Чагина она перестала бояться – Дина уже не сомневалась, что он понятия не имеет, с кем пьет, кому собирается излить душу. И что его появление здесь и их удивительная встреча – всего лишь случай, поразительное совпадение.

– Тебе не кажется, что мы с тобой похожи на попутчиков? Словно это не комната, а купе? Нас двое, и мы напились до такого состояния, когда можем рассказать друг другу самое сокровенное…

Дина вспомнила, как однажды в астраханском поезде, несколько лет тому назад, она ехала в купе с одной девчонкой, возвращавшейся в Москву из деревни, и та без всякого алкоголя, под стук колес и дребезжанье стаканов из-под чая, рассказывала, как ее лишали невинности… Девчонку звали Тамарой, на ней был светло-зеленый открытый сарафан, а голая шея была обвита несколькими слоями разноцветных бус. Длинные стеклянные серьги, по форме напоминающие связку фруктов (нанизанные на нитку груши и виноград), свисали почти до плеч, а русые волнистые волосы струились по обнаженной, розовой от загара спине до самой талии. Чистое и открытое русское лицо Тамары было влажным от пота, когда она останавливалась на деталях, – оказалось, что ее, пьяненькую, поимели на сеновале двое ее двоюродных братьев… Дина же, поддавшись настроению, рассказала, как она впервые переспала со своим женихом. Утром же на московском вокзале Дина и ее соседка по купе расстались, даже не перекинувшись парой слов – разбежались в разные стороны, словно стыдясь ночных откровений.

– У тебя есть белый свитер? – вдруг спросил Чагин, беря руку Дины в свою.

– Белый свитер? Есть… Только зачем он тебе? Если тебе холодно, то разве не все равно, какого цвета свитер? – Дина еще что-то соображала, а потому принялась рассуждать на эту тему.

– Ты все равно не поймешь… Так есть или нет?

– Есть, вон, на стуле, под курткой…

Чагин встал и, покачиваясь на длинных ногах, подошел к стулу, вытянул из-под куртки свитер, принялся рассматривать его.

– Надень, – он бросил свитер в Дину.

– Да мне нормально, не холодно… Я же столько выпила…

– Прошу тебя, пожалуйста, надень… Мне так надо.

И Дина сразу же увидела другую картинку пятилетней давности: Чагин и его прекрасная Розмари стоят на залитой солнечным светом лесной снежной опушке, и на ней – белый свитер.

Она подчинилась, надела свитер – уж слишком велико было искушение услышать историю любви от главного персонажа этой романтичной истории (и почему только она из огромного количества своих свитеров выбрала в дорогу именно белый свитер?).

– А теперь возьми в руки стакан… Вот так. Сиди и молча смотри на меня…

Чагин отошел к двери, прислонился к ней спиной, откинул голову и прикрыл глаза. В тот момент он был немного похож на безумца.

– Да, все было примерно так… Только вон на той кровати сидела ее сестра, полная дура, ее звали Алей. Она постоянно находилась рядом с нами, словно пасла свою сестрицу и боялась оставить нас вдвоем. Но эта пытка продолжалась не так уж и долго, мне пришлось сказать этой твари, чтобы она отползла и не мешала нам. Уже в первую ночь Розмари была моей. Сначала ломалась, ничего не хотела, но после шампанского… Ты не подумай, она тоже любила меня, во всяком случае, я так думал. Мы провели с ней здесь, вот в этой самой комнате, сумасшедшие дни, часы, минуты… Здесь каждая мелочь напоминает мне о ней, даже этот идиотский стеклянный графин, пожелтевший от времени. И занавески, и клетчатые шерстяные одеяла, и обитое плюшем желтое кресло. Вот ты сидишь сейчас передо мной, и я пытаюсь представить себе ее лицо, но у меня ничего не получается. Твой силуэт расплывается, но ее лица я не вижу. Не вижу! – вскричал он и нервным движением руки задернул занавеску. – И злюсь я вовсе не на это, а на то, что вообще приехал сюда, как идиот, чтобы реанимировать в себе нечто, что еще пять лет тому назад заполняло собой меня всего, полностью, я захлебывался своим чувством… Но мы же с тобой в купе, не так ли? И ты – моя попутчица. Хорошо, что ты молчишь и с пониманием смотришь на меня, я очень благодарен тебе за это. Сейчас я продолжу свой рассказ о своей романтической любви к провинциальной девушке Маше, которая для меня в тот момент была Розмари, и ты поймешь, как иногда глупы, чувствительны, беспомощны и наивны бывают мужчины… Не так давно я бы, пожалуй, устыдился своих чувств и всего того, что называют искренностью, открытостью, но сегодня мне кажется, что я повзрослел. А знаешь, – его лицо вдруг осветилось улыбкой сумасшедшего, – это замечательно, что ты болеешь! Ты болеешь, и я тоже болею. И так случилось, что мы приехали сюда, чтобы излечиться – каждый от своей болезни. Хотя… Подожди. Что это я говорю?

Он сел рядом с Диной, нашел ее руку на одеяле и крепко сжал:

– Как ты думаешь, это хорошо, что я не вижу ее лица, или нет?

– Я не знаю… – Дина все еще надеялась услышать главное в этой истории. – Что случилось-то? Вы расстались?

– Знаешь, мужчине не так-то просто говорить об этом, но она меня бросила. Встретила другого мужчину и объявила об этом – спокойно… Хотя нет, не так чтобы спокойно, с долей нервной суеты, просто потому, что она была девочкой вежливой и не могла не предупредить меня о том, куда собирается… надолго.

– А надолго – это на сколько? – Дина продолжала играть роль отчаянного провокатора.

– Навсегда, – ответил он просто. – На всю жизнь. Думаю, с моей женой… А ведь Маша очень скоро стала моей женой… Думаю, с ней случилось то же, что и со мной, – она влюбилась. И это чувство оказалось таким огромным для нее, что она утонула в нем, растворилась, забыв обо всем, что не так давно связывало нас с ней. Хотя вот сейчас, когда меня никто не слышит, кроме тебя, а ты не в счет, потому что ты – попутчица, – я скажу тебе: я всегда подозревал, что Розмари любит меня не так, как я ее. И примеров тому было достаточно, просто я постоянно оправдывал ее, находил тысячи причин, чтобы понять, почему она поступила так, а не иначе. Сваливал все на ее неопытность, провинциальность, быть может, забитость в какой-то степени, хотя все лежало на поверхности: она не любила меня, а была лишь увлечена. К тому же какой девушке не понравится, когда ее так любят, когда ей предлагают руку и сердце в комплекте с Москвой и сытой, обеспеченной жизнью…

– Послушай, что ты такое говоришь? – Дина вырвала свою руку из его лапы и бросила на него гневный взгляд. – Мне не нравится, когда ты так о ней высказываешься. Не опускайся до пошлых упреков, она же ни в чем не виновата! Ни в том, что не успела полюбить тебя, ни в том тем более, что на момент вашего знакомства была на более низкой ступени социальной лестницы. И разве тебе не доставляло удовольствия открывать для нее новую жизнь, полную достатка и комфорта? Или ты предпочел бы влюбиться в женщину, знáчимее и состоятельнее тебя, чтобы ты страдал от комплекса неполноценности?

– Ты чего завелась-то? – протрезвевшим голосом, удивляясь, спросил Чагин. – Ты так ее защищаешь, словно знакома с ней.

– Нет, я с ней незнакома. Просто не люблю, когда мужчины говорят о своих бывших женах плохо.

– А тебе не кажется, что ты нарушаешь правила нашей игры?

– Какой еще игры? Разве мы с тобой во что-то играем?

– А разве не я предложил тебе попытаться вылечиться от наших болезней? Ты-то вон уже и шмыгать носом перестала, да и температура у тебя, кажется, больше не поднимается, а я? Я еще не понял, болею я Розмари или уже нет. И я напивался вовсе не для того, чтобы держать в себе все то, что у меня накопилось… Она обманула меня, предала, бросила, разорвала мне сердце. Понимаешь? И я приехал сюда для того, чтобы понять, не затянулась ли моя рана…

– Как будто бы другим способом выяснить это невозможно… – фыркнула Дина. – Встретился бы с ней, поговорил. Вместо того чтобы просить первого попавшегося человека надевать белый свитер и изображать свою Розмари…

– Да ты никак ревнуешь! – Чагин вдруг громко расхохотался. – Дина?!

– Ты пьяный, с тобой неинтересно – каждое сказанное тобой слово надо просвечивать сквозь толщу коньяка, чтобы понять, где правда, а где – пьяный бред, – покраснела Дина. – Ладно, рассказывай дальше, я постараюсь тебя больше не перебивать. Итак. Твоя Розмари влюбилась в другого и бросила тебя. И что? Ты попытался ее вернуть?

– Нет, – Чагин устало откинулся на подушки и принялся играть Дининой рукой. – Сначала я пил, и Ольга с трудом уберегла меня от того, чтобы я не превратился в алкоголика. А потом я совершил огромную глупость – женился на первой встречной, которая родила мне одного за другим двоих детей.

– Ты женился на ней просто так?

– Боялся, что свихнусь.

– Значит, не любил и испортил жизнь не только себе, но и ей и, что самое ужасное, детям… Где сейчас твоя жена? – гневно воскликнула Дина.

– Ты сейчас будешь надо мной смеяться, но она тоже ушла от меня. К соседу. К мужчине много старше ее, но который готов был взять ее вместе с детьми.

– Значит, ты снова один?

– Да. Остались лишь формальности – официальный развод. Все это скучно, нудно, отвратительно… Особенно когда представляю себе, как мои дети называют его папой…

– Тогда зачем ты приехал сюда? Неужели только для того, чтобы проверить свои чувства к первой жене?

– С твоими вопросами я скоро совсем протрезвею. Да нет же, конечно. Все не так. И по своей, что называется, воле я бы ни за что сюда не приехал. Со мной случилась совершенно фантастическая и ужасно грустная история. Помнишь, я рассказывал тебе про ее сестру…

– Какую сестру? – Дина изо всех сил пыталась вести себя таким образом, чтобы ни словом, ни тоном не выдать себя. А потому она должна была постоянно быть начеку и контролировать каждое слово. Почему он думает, что она помнит о какой-то там сестре?

– Я же говорил, – заныл Чагин, вздыхая, – что у Розмари была сестра, ее звали Алевтина. Так вот. Буквально несколько дней тому назад она приехала ко мне. Заметь, после того, как Маша сбежала, никто из ее родственников ко мне, конечно же, не приезжал, не звонил. Понятно, да?

– Понятно.

– И вдруг, спустя пять лет, ко мне в офис приезжает Алевтина. Вид у нее был таинственный и одновременно какой-то растерянный, словно она не уверена, правильно ли сделала, что пришла ко мне.

– Надеюсь, ты не выгнал ее?

– Нет. Больше того, я счел ее появление символическим – ведь только что от меня ушла вторая жена, Катя. Я был уверен, что Алевтина попросит у меня либо денег, либо возможности пожить в квартире, либо помощи при поступлении в институт… Конечно, в первую очередь я подумал, что она расскажет мне о Маше, о том, что она одна, что скучает без меня, тоскует. Но я ошибся. Не во всем, конечно, но ошибся. Алевтина, кроткая овечка, действительно попросила у меня денег, но не для себя. Она приехала ко мне, оказывается, со страшной новостью: Маша больна, причем серьезно, у нее болезнь костного мозга… И ей срочно нужна операция. Я не врач, я в этом ничего не понимаю, тем более представления не имею, сколько может стоить такая операция. Маша попросила у меня ни много ни мало – пятьдесят тысяч долларов. И тогда я подумал, что ее визит ко мне действительно не простой, что мне предоставляется случай помочь моей Маше. Пусть она бросила меня, пусть я страшно зол на нее, но ведь в трудную минуту она обратилась именно ко мне…

– А как же ее… – Дина чуть не проговорилась, собираясь спросить, где же Машин муж-португалец.

– Тот мужик-португалец, к которому она от меня сбежала? Алевтина сказала, что тот ее почти сразу же бросил, когда узнал, что она беременна, что Маша сделала аборт, после которого едва осталась жива, и что с тех самых пор она болеет…

– И что ты? Дал ей денег?

– Думал, что дал… – Чагин тяжело вздохнул и отхлебнул коньяк прямо из горлышка. – Ох, если бы ты только знала, в какую историю я влип! Представляешь, моя секретарша случайно передала пакет с деньгами другой женщине. Она была одета так же, как Алевтина. Мы приехали к памятнику Пушкина вовремя, я не стал выходить из машины, просто не мог… Струсил, если честно. Отправил Олю с пакетом и не сводил с нее глаз. Видел, что она подошла к девушке в белой куртке и красном берете, ну в точности как у Али, отдала пакет и сразу же вернулась в машину. И мы уехали.

– А почему вы решили, что перепутали? – Дина затаила дыхание.

– Алевтина прислала мне сообщение на мобильник: мол, прождала у памятника целый час, незачем было обещать… Поставь свечку за здоровье Розмари, а может, и за ее упокой… Вот такая мерзкая история.

– А что стало с Розмари? Ты видел ее?

– В том-то и дело, что нет. Я приехал сегодня утром в Саратов, прямо с вокзала отправился на ту квартиру, где они жили с сестрой. Но там никого нет. Соседи тоже ничего не знают. Говорят, что не видели Машу. Я подумал, что Маша, наверное, в больнице… И вообще, я теперь не уверен, что она находится здесь, в Саратове. Скорее всего она в Москве, и Алевтина там же. Получается, что я напрасно притащился сюда. На душе было так скверно, так ужасно, что я, вместо того чтобы возвращаться в Москву, решил проехаться до «Отрадного», чтобы вспомнить Машку и все, что с ней было у меня связано. Я подумал, что даже если и вернусь в Москву, то как я там найду Алевтину? Понятно же, что она обиделась на меня, решила, будто бы я пожалел денег, обманул… Не думаю, чтобы она снова пришла ко мне в офис. Да и просто напиться захотелось…

Дина заставила себя думать так, как если бы она слышала эту историю впервые, а потому принялась рассуждать на заданную тему:

– А тебе не пришло в голову позвонить кому-то из родственников, чтобы спросить, где находится Маша, в какой клинике лежит…

Ужасно трудно было притворяться полной дурой, тем более что она знала: с Машей все в порядке, а вот Алевтины нет в живых. Надо было каким-то образом сообщить об этом Чагину, но она была слишком пьяна и слаба, чтобы выдержать тяжелый разговор. Маша все равно не нуждалась в срочной помощи, а Алевтине помочь было уже невозможно. Дина дала себе слово: утром, в трезвом виде, во всем признаться Чагину и попросить у него прощения.

– Я звонил, но, судя по всему, за пять лет номера телефонов сменились, я так ни до кого и не дозвонился. Здесь же работает Татьяна, у нее соседка знает тетку Маши. Вот дождусь ее, расспрошу. Может, она сама что-то знает.

Чагин вдруг повалился на кровать рядом с Диной, свернулся в клубочек, прикрывшись углом одеяла, и Дина услышала, как он ровно и громко засопел. Уснул.

В комнате стало тихо. Она знала, чувствовала по времени, что скоро к ней придет Татьяна, чтобы покормить ужином, и не представляла себе, что она ей скажет, когда та увидит спящего в ее постели Чагина. Она дотянулась до спинки кровати, стащила покрывало и накрыла Чагина почти с головой, оставив открытым только часть лица, чтобы он дышал. Если придет Татьяна и увидит спящего мужчину, Дина скажет ей, что это ее брат, приехал за ней. Или муж. Это уже не важно. Все равно завтра рано утром они уедут.

Дина достала телефон, хотела позвонить таксисту, как вдруг аппарат ожил в ее руках, заурчал, замурлыкал. Кто бы это мог быть?

– Слушаю… – прошептала она, чтобы не разбудить Чагина.

– Диана Евгеньевна Караваева? – услышала она незнакомый мужской голос. Кто-то называл ее по имени-отчеству. Диана. Давно ее никто не называл полным именем. Все больше – Дина.

– Да, это я.

– Меня зовут Шведов Ефим Абрамович. Я адвокат, и у меня есть к вам дело. Назовите день, час и место, где мы бы могли с вами встретиться.

– Адвокат?.. – Она растерялась. – Вы не могли бы повторить ваше имя…

– Ефим Абрамович. Вы где сейчас находитесь? Я – на Смоленской.

– А я – в Саратовской области…

В трубке послышалось легкое недовольное покашливание.

15

Татьяна Зубкова остановилась перед дверью квартиры, принадлежавшей ее племянницам, и задумалась. Ей стало не по себе, когда она представила, как много ей предстоит работы и хлопот, связанных с похоронами Алевтины. Это сейчас здесь так тихо и мирно, а через пару дней в комнатах будет толпиться народ, воздух пропитается специфическими запахами гробовых досок, цветов, мертвого тела и горячей еды. Но она должна, просто обязана все вынести, пережить, чтобы потом не было стыдно ни перед родственниками, ни перед знакомыми Али, которые наверняка будут оценивать и организацию похорон, и поминки.

Она открыла квартиру запасными ключами, которые хранились у нее по желанию Алевтины, перешагнула порог и снова замерла, прислушиваясь к тишине. Она мало что знала о последних месяцах и днях жизни племянницы, а потому сейчас, оказавшись одна в ее квартире и внимательно осматривая ее, она, быть может, и обнаружит там нечто такое, что подскажет ей, какой образ жизни вела Алевтина – чем дышала, чем жила.

Скромно, чисто, без претензий. Старая мебель, оставшаяся сестрам после родителей, старые шторы на окнах, вытертые ковры, вышедшие из моды люстры и бра, нетронутые, словно подернутые невидимой пылью, книги на полках, букеты искусственных цветов в массивных хрустальных вазах – все, как у всех, с той лишь разницей, что устарело лет на тридцать. Татьяна с гордостью вспомнила свой недавний ремонт, новую мягкую мебель, бытовую технику и подумала, что Алевтина, в отличие от нее, не сумела за пять лет работы у Людмилы скопить денег даже на стиральную машину, не говоря уже о мебели. В холодильнике у Али тоже было пусто, если не считать подсохшей капусты да десятка яиц. В хлебнице завалялась заплесневелая ватрушка. Может, Алевтина копила деньги, а потому во всем себе отказывала?

Уже очень скоро Татьяна поняла, что в доме время от времени появлялся мужчина: в ванной комнате на полочке она обнаружила бритвенные принадлежности, лосьон после бритья, в передней – мужские домашние туфли, а в спальне на двери висел тяжелый махровый мужской халат. В потускневшей хрустальной шкатулке на туалетном столике лежала пачка дешевых презервативов. Постельное белье, которое Татьяна внимательно рассмотрела, приподняв край покрывала с кровати, было старым, заношенным и застиранным, грязновато-кремового цвета. Как-то все печально было в этой квартире, все дышало бедностью, отсутствием радостности и одиночеством. Татьяна вспомнила, как здесь все было, когда сестры жили вместе, и поняла, что присутствие в доме Маши оживляло унылую обстановку квартиры: в вазах стояли живые цветы, повсюду были разбросаны книги с закладками, а из кухни доносился запах вкусной еды. Квартира была живая, в ней было много света и воздуха. Сейчас же хотелось броситься отсюда вон и никогда не возвращаться…

Татьяна села за стол, достала блокнот, чтобы еще раз просмотреть свои записи: что купить, кому позвонить, что заказать, кого пригласить… Проворно достала из нарядной сумочки калькулятор для подсчетов. Но пока что в голове ее прочно засели две мысли, одна важнее другой: как экономно распорядиться присланными Машей двумя тысячами долларов, чтобы по возможности потратить как можно меньше, и как бы придумать, чтобы эта квартира досталась ей, Татьяне. Кому поручить заняться этим делом, какому адвокату, чтобы он составил для Маши умное и вежливое письмо, способное убедить и без того богатую наследницу отказаться от своей доли?

Звонок в дверь испугал ее, и она не сразу пришла в себя, пока не поняла, что это, должно быть, Людмила, они же договаривались о встрече. И цель этой встречи для Татьяны была выколотить из прижимистой хозяйки Алевтины как можно больше денег на похороны.

Испытывая почему-то сильное волнение, Татьяна открыла дверь и, увидев высокую и крупную Людмилу, почувствовала, как ее прошиб пот.

– Входи… Можешь не разуваться, все равно мне здесь полы мыть. Да и вообще – дел невпроворот. Мы-то с тобой редко виделись, мало знакомы, но, поскольку встретились по такому грустному поводу, давай без церемоний. Пойдем в комнату. Я знаю, ты куришь, я сейчас пепельницу принесу. Хочешь кофе?

Людмила, высокая, с надменным лицом дама в норковой шубе до пола, напоминавшей своими формами башню, проплыла в комнату и только там скинула свою драгоценную шубу, аккуратно сложила ее на диване и, оставшись в красном шерстяном костюме и белых сапожках, тяжело уселась на предложенный стул. Достала из белой кожаной сумки золотой портсигар, вытряхнула тоненькую сигаретку и затянулась. И все это проделала молча, уставившись в одну точку. Татьяна почему-то решила, что та обдумывает кандидатуру нового продавца на смену погибшей Але, и ей стало как-то даже обидно за племянницу.

– Люда, Аля проработала у тебя несколько лет, а ничего путного, как я погляжу, – Татьяна обвела рукой пространство вокруг себя, – не нажила, даже стиральную машинку не купила. Маловато ты платила ей, вот что я тебе скажу. Поэтому теперь, когда девочки нет, не скупись, дай на похороны, бог, он же все видит…

– Сколько? – Людмила, переместив сигаретку в угол накрашенного рта, выпустила дым. – Ты уже сосчитала? У меня же бизнес. Сама понимаешь, все деньги вложены, я не могу позволить себе тратиться направо и налево… Сама себе во всем отказываю. Вон, уже два года ношу одну и ту же шубейку…

Оказывается, она картавила, да еще так смешно!

– Тысячи полторы долларов, – густо краснея, проговорила Татьяна, чувствуя, как под одеждой по спине течет пот.

– Ни ху-ху, я тебе скажу, – покачала головой предпринимательница. – Ты что, мать, о…ла? Где я тебе такие деньги возьму? Две тысячи рублей – это максимум, ты поняла? Я ехала сюда и думала: две тысячи дать или полторы, а ты мне в долларах загнула!

– Побойся бога, Людмила, Аля работала на тебя и день и ночь…

– Вот именно, и день и ночь! – Людмила затянулась сигаретой и снова многозначительно покачала головой. – Она с мужиком моим спала, а ты хочешь, чтобы я похоронила ее на свои кровные?

– Я не знаю всех ваших дел, да и не время сейчас обсуждать личное. Алю надо достойно похоронить. А ты прости ей все. Посмотри, как она бедно жила – ничего у нее нет. Все, что ты ей платила, она тратила на самое необходимое. Ты видела вещи, которые она носила? Все самое дешевое, простое…

– Зато у нее всегда была хорошая выпивка и сигареты. Да и по ресторанам она гуляла. Ничего ты о своей племяннице не знаешь, а я – знаю. Она машину мою разбила, вот и выплачивала. Да и вообще, у нее долгов было много, сколько раз я ее выручала. А ты, ничего не зная, катишь на меня… Пять тысяч, ладно, уговорила.

– Мне же еще землю покупать на кладбище, звонить в ритуальные услуги, одежду надо прикупить, платье покойнице, туфли… Она все больше в кроссовках… Тридцать тысяч – тысяча баксов, нормально…

– Позвони ее сестрице в Португалию, пусть пришлет. Я ей кто, мать родная, что ли?

– Она сирота была, не гневи бога…

– Шесть тысяч, и ни рубля больше.

– Мы же с тобой не на базаре! А про сестрицу ты зря говоришь, мы с ней не знаемся теперь, не звоним, не переписываемся. У нее своя жизнь, у нас – своя. Да и не знает она, что Али нашей больше нет. Я бы позвонила, да телефона ее не знаю.

– Странные вы какие-то люди! У вас родственники за границей живут, а вы даже телефона не знаете? Семь тысяч – и я ухожу. У меня дела. Это нормальные деньги, если учесть, что она была любовницей моего мужика!

Татьяна принесла водки, чтобы помянуть племянницу. Они выпили, не закусывая, потому что в доме было хоть шаром покати.

– Квартира кому достанется? Машке? – Закуривая новую сигарету, спросила Людмила.

– А кому же еще?

– И как же вы ее искать собираетесь?

– Через посольство, наверное… Я еще не думала об этом.

– Ну и дураками будете. Надо все с умом сделать. Машка далеко, в квартире не жила, не оплачивала, поэтому надо доказать, что она не имеет права на это жилье. Найдите хорошего адвоката, и все – дело в шляпе, квартира тебе достанется. А если договоримся, я дам тебе денег на адвоката, и, когда вы дело выиграете, продадите мне эту квартиру. Она все-таки в центре города. Старая, правда, ее ремонтировать надо, зато рынок недалеко, мне удобно. Ну что, помянем Алевтину?

Остановились на пятнадцати тысячах, и Татьяна уступила, посчитала, что если и дальше будет давить на скупердяйку, та и вовсе разозлится и рубля не даст.

Уже в дверях Людмила вдруг остановилась и как-то странно посмотрела на Татьяну:

– А зачем она в Москву-то потащилась? Не знаешь? Мне сказала, что у нее температура, а сама вон куда подалась… Какие такие у нее дела в Москве?

– Если бы знать… Мой Ваня приехал сюда не один, со следователем, который ведет дело об убийстве. Пока что никто ничего не знает. Нашли ее на какой-то квартире, хозяин которой в Африке живет, представляешь? Ее застрелили, попали прямо в сердце. Оружия нигде не нашли. Странная, жуткая, скажу я тебе, история.

– Может, с сестрой она встречалась, а? Это вы не знаете, где Машка, а Аля могла знать… Может, Машка решила ее к себе, в Португалию, взять, чтобы вину свою искупить? Она же обещала ей помогать, а когда укатила со своим португальцем, Аля же осталась совсем одна и без денег…

– С какой стати Машка должна была ей помогать? У нее и так своих хлопот полно…

Татьяна вдруг запнулась, понимая: она чуть не проговорилась, что знает о Маше гораздо больше, что говорила с ней не так давно по телефону.

– А ты откуда знаешь?

– Аля говорила, что у нее семья, дети…

– Ну вот, говорю же, они перезванивались. Машка могла назначить ей встречу в Москве. Вдруг португалец ее бросил и она осталась с детьми без средств к существованию? Вот она и решила прибрать к рукам квартиру, убить сестру…

– Ты рехнулась, что ли?! – набросилась на Людмилу Татьяна. – Думай, что говоришь! Да Машка знаешь какая! Она добрая и Алю любила. А то, что они поссорились, так только Алевтина и была в этом виновата…

– Зря я тебе деньги дала. Это ваши, семейные дела. Но назад-то не воротишь… Когда похороны-то?

– Послезавтра, в двенадцать. Приходи, – буркнула Татьяна, в уме подсчитывая, уложится она в пятнадцать тысяч, вытряхнутых из предпринимательницы, или нет. Если уложится, тогда две тысячи долларов, присланных ей португальской племянницей, останутся нетронутыми. И она купит наконец норковую шубку, о которой мечтала. И они смогут безболезненно погасить кредит за новую кухню. А потом наймут адвоката и попытаются высудить у Машки квартиру…

Она закрыла за Людмилой дверь, вернулась в комнату и допила водку. Затем, напевая, принялась убираться. Забывшись, включила радио – пела ее любимая Глюкоза…

16

Чагин проснулся и не сразу вспомнил, где находится. Было раннее утро, и в комнате, в которой он лежал, было еще темно. Он понимал, что в кровати не один, что ему тесно, мышцы затекли и хочется выпрямиться во весь рост, потянуться всем телом, до хруста в костях. Но он откуда-то знал, что не может себе этого позволить, потому что рядом находится кто-то очень хрупкий, слабый, и это знание заставило его напрячь память, вспомнить события прошедшей ночи. Он понимал, что это его беспамятство продлится не больше пары минут и что уже совсем скоро ему откроется нечто, что заставит его либо пожалеть о том, что было, либо… Он спросил себя, не лукавит ли он: вряд ли может существовать вообще что-либо, способное порадовать его на данном отрезке его жизни, и, пока он копался в своих мыслях, ощущениях и воспоминаниях, рядом кто-то пошевелился, застонал.

– Дина? – спросил он, мгновенно вспомнив все то, что предшествовало его пробуждению: и простуженную девушку с большими испуганными глазами, неизвестно по какой причине оказавшуюся в этом зимнем лесу в окружении убогих декораций дома отдыха, и вкус виски, которым он набрался по самые уши, упиваясь своим выдуманным горем, и свой душераздирающий рассказ о неразделенной любви и одиночестве, и даже о том, что он просил Дину надеть специально для него (смертельный номер!) белый свитер. И все это для чего? Чтобы найти ответ на вопрос, продолжает ли он любить Розмари.

Она поднялась на постели, вынырнула из-под своего одеяла и осторожно, боясь прикоснуться, перелезла через Чагина. На ней был все тот же белый свитер, но никакую Розмари она ему не напомнила. Он видел именно Дину, вполне реальную и достойную его внимания девушку, которая на ослабевших от болезни ногах, на цыпочках, непонятно кого боявшаяся разбудить, отправилась в туалет. Обычная утренняя сцена, лишенная романтизма, но преисполненная настоящей близости. Это открытие удивило Чагина. Ему вдруг захотелось догнать девушку, подхватить ее на руки и самому отнести в туалет. Дикое, непонятное желание, которое он не испытывал даже к Розмари. Но пока он представлял себе эту сцену, Дина вернулась, села рядом с ним на кровати и сжалась.

– И с чего это мы вчера так надрались, ты не знаешь? – услышал он ее тихий голос и улыбнулся. Она была так мила в своей непосредственности. Интересно, что она о нем думает вообще? Особенно после того, что он рассказал ей о том, как потерял деньги… – У меня и без того голова болела… И кто вообще придумал, что алкоголь спасает? По-моему, он только усугубляет неприятности.

– У меня тоже голова болит, но это пройдет. Хочешь, я найду кипяток и приготовлю тебе кофе?

– Мне надо уехать отсюда. У меня не очень-то хорошие новости. Пока ты спал, мне позвонили из дома и сказали, что умер один близкий мне человек.

– Да ты что? А я где был?

– Ты спал. Я еще вчера позвонила одному знакомому таксисту, он обещал приехать за мной в десять. Если хочешь, поедем вместе. Тебе же тоже как будто надо в Саратов… Или ты останешься здесь и будешь донимать бабулек просьбами надеть белый свитер?

– А ты жестокая, – заметил он.

– Раньше я не была такой. Знаешь, Чагин, а ведь я – белая и пушистая. Но знай – это я забрала все твои деньги.

Она вдруг встала, подошла к столу, открыла сумку и достала оттуда открытку, сунула ему прямо в лицо.

– Вот, смотри. Вчера ты был пьян, и я не могла тебе признаться в этом. Ты видишь перед собой идиотку, которая решила во что бы то ни стало вернуть деньги тому, кому они принадлежали. На открытке, если ты помнишь, есть некоторые координаты. И я подумала, что здесь могут помнить влюбленную пару. Видишь, как все просто?

Чагин, вытаращив глаза, смотрел не на открытку, которую он моментально узнал, а на Дину, с утомленным видом говорившую ему потрясающие вещи. В это было невозможно поверить!

– Я должна сказать тебе сразу – твоей Розмари ничто не угрожает. Татьяна рассказала мне, что она живет себе спокойно и счастливо в Португалии с мужем, что у нее двое детей, так что Алевтина тебя обманула, придумав весь этот бред с ее болезнью. Думаю, ей просто понадобились деньги, вот и все. Она, быть может, и не особенно-то надеялась, что их от тебя получит, что ей удастся разжалобить тебя рассказом об умирающей бывшей возлюбленной, но все равно – она попыталась. И, как оказалось, не прогадала. Ты, не проверив информацию, никуда не позвонив и ничего не выяснив, только лишь услышав о своей прекрасной Розмари, сразу же выложил деньги. И это просто чудо, что твоя секретарша Оля вручила пакет с деньгами и этой трогательной открыткой именно мне, человеку совестливому. Ведь она мне сказала, отдавая пакет: «Теперь ее жизнь в твоих руках»… У тебя действительно хорошая секретарша. Как я могла после этих слов спокойно присвоить себе чужие деньги? Я места себе не находила, когда поняла, что кто-то остро нуждается в них, что на кон, быть может, поставлена чья-то жизнь! Ты можешь спросить меня, зачем я взяла тот пакет? Понятия не имею. Все произошло слишком быстро. И твоя Оля просто растворилась в толпе у памятника.

– Выходит, с Машей все нормально и деньги – у тебя? А не у этой… стервы? Вот удивила! Ничего не скажешь… Теперь уж я точно поеду с тобой в Саратов, разыщу эту дрянь и выскажу ей все в лицо! Воспользоваться моими чувствами и так подло обмануть… Да еще такую цифру назвать!

Дина вдруг взяла его за руку и притянула к себе, заглянула в лицо.

– Ты что? – Чагину показалось, что она побледнела.

– Знаешь, вчера ты рассиропился-разлимонился передо мной, а теперь моя очередь. Ты сейчас очень удивишься, когда узнаешь, что Алевтины нет. И ничего-то сказать ей в лицо ты не сможешь. Ее убили. В Москве. Как раз в то время, когда она должна была возвращаться с твоими деньгами с Пушкинской площади туда, где остановилась. И в ее смерти, возможно, виновата я. Если бы она была с деньгами, может, ее и оставили бы в живых.

Чагин окончательно проснулся. Встал, включил свет и сел за стол.

– Слушай, ты не приснилась мне, случаем?

– Нет.

– Но почему ты вчера ничего не сказала мне?

– Не захотела.

– Но ведь если бы ты мне рассказала, что с Машей все в порядке, что она здорова, я бы успокоился…

– Мужчинам иногда полезно помучиться угрызениями совести. Для профилактики.

– Откуда в тебе столько злости к мужчинам?

– Значит, были причины. И вообще, Чагин: хватит! Все закончилось. Твоя Розмари прекрасно живет в Португалии, ее сестры, пытавшейся обмануть тебя, нет в живых, деньги я тебе верну, как только окажусь в городе, они в банке. У тебя теперь нет никаких проблем. Разве что личные, касающиеся твоих чувств к бывшей жене. Но это уже действительно твои проблемы, и я никак не могу тебе помочь. Я могу позвонить и попросить, чтобы такси приехало немедленно. Вот только умоюсь, оденусь, и поедем. По дороге расплачусь за все, сдам ключи от номера. Мне надо срочно в Москву, домой. Говорю же, умер один близкий мне человек…

– Кто? – зачем-то спросил Чагин.

– Я работала у одного генерала, помогала ему по хозяйству. Он был единственным человеком, которому я доверила свою тайну, рассказала про эти несчастные деньги. Он был удивлен, когда я сказала, что отправляюсь на поиски человека, которому эти деньги предназначены. Но все равно он понял меня, даже просился в сопровождающие… Его звали Эдуард Сергеевич. Оказывается, он умер на следующий день после моего отъезда… У него было слабое сердце.

И она вдруг разрыдалась.

До отъезда еще было время, и им удалось позавтракать в столовой творожной запеканкой и блинчиками с яблоками.

– Знаешь, а здесь недурно кормят. По-домашнему, – говорил Чагин, не спуская глаз с Дины.

– Не смотри на меня так. Обещаю: я никуда от тебя не денусь до тех пор, пока не верну все деньги до рубля. Точнее, до доллара.

– Ты глупая девчонка и не знаешь, что говоришь. Почему тебе не приходит в голову, что я любуюсь тобой?

– Да, я особенно хорошо выгляжу после болезни, температуры, бессонной ночи, похмелья да еще и с немытой головой.

– Брось, разве дело в этом? Ты – классная девчонка, и мне крупно повезло с тобой. Но ты права, я действительно потрясен всем тем, что ты мне рассказала… Это же надо – в таком глухом месте, как «Отрадное», в такой ситуации, я встречаю человека, которому, оказывается, мы и передали деньги по ошибке! В это трудно поверить.

– Когда деньги окажутся в твоих руках, сразу поверишь, – усмехнулась Дина.

– Почему ты злишься? Что случилось? Неужели на тебя так подействовала смерть твоего генерала?

– А это уже не твое дело, – огрызнулась она.

Разговора не получалось, и Чагин чувствовал себя отвратительно. К тому же он и представить себе не мог, что в Саратове, покончив с делами, они расстанутся, как совершенно чужие люди. Да уже только за то, что она совершила такой длинный путь, чтобы вернуть деньги, она достойна того, чтобы никогда больше не уйти из его жизни! Конечно, он вел себя вчера как полный идиот, разоткровенничался, весь вечер рассказывал о своей любви к Розмари и даже попросил Дину надеть на себя белый свитер… Кретин! Но разве мог он тогда предположить, что эта встреча будет не последней, что у него с этой очаровательной девушкой могут быть какие-то общие дела? Но если вчера он старался выглядеть перед ней в роли жертвы, человека, которого и бросили, и даже обокрали, то сегодня все стало представляться ему совершенно в другом свете, и именно Дина показалась ему заслуживающей сочувствия. Тем более у нее умер какой-то там генерал… Возможно, он и был симпатягой-стариком, заслуженным воякой, платившим ей щедро за борщи и выглаженные рубашки, но разве он достоин того, чтобы так по нему убиваться? Нет, определенно у этой Дины доброе сердце, и при случае он обязательно отблагодарит ее за ее честность и порядочность – качества, не так уж и часто встречающиеся в жизни.

Когда в его кармане завибрировал телефон и послышалась соловьиная трель, он словно очнулся: какие же забытые звуки, из той, полной работы и суеты московской жизни! Должно быть, это Ольга, волнуется, ждет его звонка.

Но номер был не Ольгин, незнакомый. И у Чагина засосало под ложечкой. Ему показалось, что какая-то неприятность, что-то нехорошее, как тянущая боль, дает о себе знать. Уж слишком много в последнее время навалилось на него и требовало какой-то реакции, последствий. Появление в его жизни Алевтины, ее внезапная смерть, его звонок ей, закончившийся голосом следователя в трубке…

– Владимир Борисович Чагин? – услышал он и ощутил холодок в желудке. Он узнал этот голос, все-таки настигший его. Конечно, это был следователь, который не мог не обратить внимания на его звонок в связи с трагическими для хозяйки телефона обстоятельствами…

– Да, я слушаю вас.

– Моя фамилия Аникеев. Зовут – Борис Михайлович. Я – следователь прокуратуры, веду дело об убийстве вашей бывшей родственницы, Неудачиной Алевтины Ивановны. Ваша секретарша сказала, что вы в Саратове… Мы не могли бы с вами встретиться? Я должен задать вам несколько вопросов. Где именно вы находитесь?

Чагин ничего не понял. Следователь, по его мнению, должен был находиться в Москве…

– Я в Саратове, остановился в гостинице «Словакия», – услышал он тут же ответ на свой вопрос. – Так где вы?

– Хорошо, я подъеду. Но это будет примерно через два-три часа, я за городом…

– Хорошо. Когда будете в городе, перезвоните мне, пожалуйста.

Дина смотрела на Чагина в упор.

– Что-нибудь случилось? Ты побледнел… Что-то, связанное с убийством Алевтины?

– А ты откуда знаешь?

– Если бы я была следователем, то приехала бы в Саратов побеседовать с окружением жертвы. К тому же им, возможно, уже известно о том, что Алевтина была в твоем офисе. Думаю, твоя секретарша сообщила им, что ты в Саратове, а выяснить номер твоего телефона – дело техники…

– Ты не перестаешь меня удивлять… Попала в самую точку!

И Чагин рассказал ей, как сам случайно напал на следователя, когда звонил Алевтине, чтобы выяснить, что случилось и почему она не получила денег, – это была его запоздалая реакция на ее sms-сообщение.

– Все вполне логично. А ты как думал – дал девушке такие деньги, а спустя некоторое время ее находят мертвой… Понятое дело, что с тобой захотят связаться.

– Но она же их не получила!

– Это ты в курсе, что не получила, а тот, кто знал, что она собирается их получить, и поджидал ее на той квартире, где ее пристрелили, ведать не ведал, что она возвращается с пустыми руками. Я тоже думала об этом… И считаю, что ее убийство связано как раз с этими деньгами. Поэтому у меня на душе так скверно…

– Думаешь, если бы она получила деньги, ее бы не пристрелили?

– Если убийство было спланировано, то я здесь действительно ни при чем и ее так и так убили бы из-за денег, но все равно неприятно… Вот ведь втянулась в эту историю! И черт же меня дернул в тот вечер пойти в театр… – Она отодвинула тарелку и сделала несколько глотков чая. – Сто лет не была в театре, и еще столько бы не быть… Ты не представляешь себе, как я переживала все это время, как места себе не находила, понимая, что взяла чужое! Эти деньги жгли мне руки едва ли не в прямом смысле слова.

– Я тоже хорош – поддался на уговоры, поверил этой мошеннице и с такой легкостью собрал деньги…

– Одно из двух, – мрачно заметила Дина, – либо пятьдесят тысяч долларов для тебя не деньги, либо ты все еще продолжаешь любить свою Розмари. Третьего не дано.

– Понимаешь, Аля не настаивала на своей просьбе и вела себя так, словно не верила в то, что получит эти деньги. Очень умело повела разговор, сказала, что и Маша тоже как будто ни на что уже не надеется… Видишь, даже открытку мне вернула, мол, поступай, как знаешь. Я представил себе Машу на больничной кровати, одну, беспомощную, умирающую… Сейчас, когда вся эта история предстала передо мной в каком-то извращенном, гротескном свете, я понимаю, что люблю не саму Машу, а то свое состояние влюбленности, которое было у меня пять лет тому назад. Мне нравилось это состояние, нравилось ощущение легкости и…

– Прекрати! Я не могу уже слушать весь этот бред… Я устала от твоей Розмари, от этой приторной рождественской истории. Ты позавтракал? Вставай, через четверть часа за нами приедут. Или, если хочешь, оставайся здесь, в этой душной столовой, а я пойду на свежий воздух.

Она резко встала и направилась к выходу. Чагин, пораженный ее внезапной реакцией на его простые, как ему показалось, слова, допил свой чай и молча последовал за ней.

17

Борис Аникеев и не рассчитывал на такую удачу: встретиться с Чагиным, да еще и в Саратове! Он ушам своим не поверил, когда секретарша Чагина сказала ему, что Владимир Борисович отправился по делам в Саратов. Теперь Аникеев точно знал, что Чагин имеет к убийству своей бывшей родственницы самое прямое отношение. Иначе зачем ему было отправляться в Саратов, именно в тот город, откуда приехала Алевтина? На ловца и зверь бежит, Аникеев от удовольствия потирал руки. Теперь уж Чагину от него никуда не деться, и он допросит его по полной программе.

Они встретились в холле гостиницы «Словакия». Чагин, высокий, представительный, красивый молодой человек, в меховой куртке и лисьей шапке, пришел не один, с ним была девушка в длинной шубке с капюшоном. Борису показалось, что у девушки заплаканное лицо. Или же от мороза покраснел нос?

Аникеев предложил поговорить в ресторане, за чашкой кофе:

– Только мне хотелось бы побеседовать с вами с глазу на глаз…

– Познакомьтесь, это Дина, близкий мне человек, у меня от нее секретов нет, – произнес Чагин с надменным видом, и Аникеев не стал настаивать.

Подошла официантка, Чагин, опередив следователя, заказал три чашки кофе с булочками.

– Владимир Борисович, убита известная вам Алевтина Неудачина, родная сестра вашей бывшей жены Марии Неудачиной. По имеющейся у меня информации, вы встречались с этой девушкой в Москве. После чего она, собственно говоря, и была убита.

– Интересно, откуда это у вас такая исчерпывающая информация относительно нашей с ней встречи? Вы что, господин следователь, принимаете меня за идиота? Мы давно разведены с Машей, и у меня нет и не может быть ничего общего с ее сестрой.

– Неудачина разговаривала с вами по телефону, это факт. Причем не один раз. Могу предположить, что первый разговор произошел, когда вы договаривались о встрече. Второй – когда что-то уточняли. Кроме того, имеется довольно-таки странное сообщение, отправленное вам Неудачиной, где она в ироничной форме упрекает вас в том, что вы не подошли к памятнику… Да вот, собственно, текст, надеюсь, вы с ним успели ознакомиться.

Аникеев с важным видом достал из кармана смятый листок и протянул Чагину.

– Читайте.

Чагин быстро, нервно, скороговоркой прочел:

– «Прождала у памятника целый час, зачем было обещать? Я возвращаюсь к ней, ничего не расскажу о тебе, о том, что ты отказал, ей и так нелегко. Поставь свечку за здоровье Розмари, а может, и за ее упокой».

– Вы не могли бы ответить мне, что означает это сообщение? Ведь именно после того, как она вам его отправила, ее и убили… Кто такая Розмари? Что вы обещали Алевтине Неудачиной?

Чагин повернулся к своей спутнице, и та прикрыла глаза, словно благословляя его на что-то важное, давая свое согласие.

– Вы должны знать, что при других обстоятельствах я бы не сказал вам ни слова, но, к сожалению, в этой истории завязаны мы все. И Дина – тоже. Когда мы собирались к вам, то решили рассказать всю правду. Быть может, это на самом деле позволит вам найти убийцу Алевтины. Но история невероятная, можете поверить… Точнее, не поверить…

Аникеев слушал Чагина, стараясь не перебивать. Время от времени он бросал взгляд на Дину, маленькими глотками пившую свой кофе. Получалось, что эта хрупкая девушка, в руки которой попали сумасшедшие деньги, решила найти того, кому они предназначались. Удивительная история! И это при том, что Дина работает простым бухгалтером и подрабатывает прислугой. Не часто встретишь человека, так просто отказавшегося от свалившихся с неба денег.

Когда он кончил свой рассказ, Дина оживилась. Привстала, распахнула шубку и, не спуская с Аникеева своих горящих, блестящих глаз, выложила все, что думала:

– Вы только послушайте и не перебивайте, а потом думайте, как хотите. Я рассуждаю так. У Алевтины наверняка есть любовник. Все несчастья исходят от мужчин. Так вот. Алевтине понадобились деньги. Или же – этому ее любовнику. Они стали думать, где бы их взять. Алевтина вспомнила про Чагина и решила сыграть на его чувствах к своей сестрице, которая сбежала от него пять лет тому назад. Предположила, что он может поверить ей на слово, что Маша больна, и дать денег. Поделилась своими мыслями с любовником, и тот согласился: стоит попробовать. Любовники едут в Москву, останавливаются в квартире, Алевтина едет в офис к Володе, рассказывает ему жалостливую историю про Машу, тот обещает вечером дать ей денег… Зная, что Чагин не болтун и сдержит свое слово, Алевтина, обрадованная, звонит своему любовнику и говорит: дело в шляпе, все получилось, и вечером этого же дня, в семь часов, возле памятника Пушкину ей дадут наличными пятьдесят тысяч долларов! Бедная девушка и предположить не может, что, поделившись с любовником этой ценной информацией, она подписала себе смертный приговор. Я не знаю, где она была весь день, быть может, с любовником в квартире, а может, просто гуляла по городу. Но все же предполагаю, что она была где-то далеко от центра… Потому что она опоздала и не смогла прийти к семи часам. Поскольку она не москвичка, то просто не рассчитала время, а когда пришла к памятнику, там уже никого не было. Я-то ушла в театр… Понимая, что ее обманули, она отправляет Володе сообщение. Могу представить себе, как она разочарована и как ей стыдно возвращаться к любовнику, который ждет ее с деньгами в квартире… Хотя здесь я могу ошибаться, и в Москву она могла приехать вообще одна, без мужчины. Во всяком случае, она могла не знать, что он пасет ее, находится постоянно рядом с ней, в Москве, и ждет, когда же она вернется в квартиру, чтобы ограбить ее и убить. Да, скорее всего, так оно и было. И вот Алевтина, возвращаясь в дурном настроении в квартиру и не подозревая, что там ее уже дожидаются, входит… Возможно, в ее руках пакет, но не с деньгами, а с какими-нибудь покупками. Думая, что в пакете деньги, любовник выходит из темной комнаты и убивает ее из пистолета с глушителем… Потом быстро вытряхивает содержимое пакета, но денег там не оказывается… Он понимает, что ошибся, только зря убил девушку, оставаться в квартире он больше не может… Он быстро вытирает все отпечатки пальцев и убегает. Все. Вскоре находят труп…

– А откуда вам известно, что пистолет был с глушителем? – спросил Аникеев, с трудом сдерживая улыбку.

– Так меньше риска… Я угадала? Разве труп обнаружили не соседи?

– Соседка. И думаю, что вы правы: она не слышала выстрела, зато услышала крик и звук падающего тела, а потом шаги… Ей показалось это подозрительным, она сначала позвонила в квартиру, а потом, когда поняла, что дверь не заперта, вошла туда и обнаружила труп.

– Храбрая соседка, – заметила Дина.

– Да не то чтобы храбрая… просто она отлично знала, что квартира пустая – сосед давно живет в Африке…

– Глупости все это… Я уверена, что это она и сдавала эту квартиру.

Аникеев от удивления уронил чайную ложку.

– Как это – сдавала?

– Понимаете, все очень просто. Вот вы, к примеру, соседка. Обыкновенная пожилая женщина, живущая на пенсию. Ваш сосед уехал в Африку, квартиру никому не сдал. Возможно, перед тем как уехать, он жил спокойно себе в Москве, общался с этой соседкой, как общаются все соседи. Допускаю, что он оставлял ей ключи от квартиры, к примеру, когда куда-нибудь уезжал, чтобы женщина поливала цветы или просто так, на всякий пожарный, так сказать, случай… Вы так смотрите на меня, словно я несу бред. А вы дослушайте до конца. Я ведь придумываю все это на ходу… Далее. Вы, соседка, узнаете, что ваш сосед на несколько лет уезжает в Африку. А его ключи пока еще висят у вас в прихожей на гвоздике…

– Почему именно на гвоздике? – Аникеев смеялся одними глазами. Но ему все равно доставляло удовольствие слушать Дину. Надо же, какая бурная фантазия у девчонки!

– Не смешно. Словом, она заказывает копии ключей. Сосед уезжает в Африку, а соседка потихоньку сдает его квартиру. Пусть она делает это редко, но все равно… Я уверена, что никто из родственников Неудачиной не знаком с хозяином квартиры… И знаете почему? Да потому, что эта квартира должна быть для убийцы, планирующего убийство, – нейтральной!

– Значит, соседка просто испугалась, когда услышала звуки? И не потому, что удивилась, зная, что там никого не должно было быть. А именно потому, что она сама сдала эту квартиру Неудачиной и как бы несла ответственность за это…

– Вот именно!

Чагин закурил. Он вообще сидел молча и только слушал.

– Предполагаешь, – Аникеев и не заметил, как стал обращаться к Дине на «ты», – что Неудачину убил ее любовник?

– Ну не брат же, не сват… Во всяком случае, ее убил мужчина, а в каких отношениях они были, откуда мне знать, я всего лишь предполагаю. Но только из-за любви, страсти женщина готова на все. Она потеряла голову, раз решила обратиться к Чагину, который ей вообще никто, за деньгами. Сочинила дурацкую историю про болезнь Розмари…

Она осеклась и бросила осторожный взгляд на Чагина. Но тот никак не прореагировал на ее слова.

– Так что – ищите мужчину! Понимаете, поскольку я оказалась втянутой в эту историю, пусть и косвенно, мне бы хотелось, чтобы все поскорее выяснилось и убийцу нашли… Но согласитесь: пятьдесят тысяч долларов – вполне подходящий мотив для убийства. Все сходится.

– У тебя, Дина, ясная голова, и ты вполне логично рассуждаешь. Но раз ты такая… с фантазией, тогда, может, ответишь мне на один вопрос, который не дает мне покоя?

– Какой еще вопрос? – Брови ее нахмурились. Аникеев подумал: Чагину повезло, что он встретил такую девушку. И красивая, и честная. Просто уникум какой-то!

– Вот представь. Ты – Неудачина.

– Ничего себе…

– Вот ты входишь в квартиру. На тебе – куртка, берет, шарф, перчатки. Ты, разумеется, обута. На дворе – зима. Твои действия? С чего ты начнешь раздеваться, разуваться…

– Понятно. Я захожу, кладу пакет, если он, конечно, есть, вместе с сумкой на полку или на стул, не знаю, что там еще в передней. Снимаю перчатки, берет… или сначала берет, потом перчатки… нет, все же сначала перчатки, а потом уже берет, затем снимаю сапоги, расстегиваю куртку…

– Дело в том, что она была в перчатках. Без сапог, но в берете, куртке и, главное, повторяю, в перчатках. Почему она не сняла перчатки?

– Знаете, а ведь это очень сложный вопрос, – неожиданно сказала Дина. – Это на первый взгляд может показаться, что перчатки на трупе – мелочь. На самом деле все не случайно… Обещаю вам, что подумаю об этом хорошенько. А когда придумаю – позвоню.

Она говорила об этом настолько серьезно, что Аникеев в который раз был удивлен, потрясен этой необычной девушкой. И она с такими мозгами – в прислугах? Не может быть!

Он вежливо поблагодарил молодых людей за помощь, взяв с них слово без его ведома никуда не отлучаться. Больше того, они решили, что для пользы дела им полезно побывать на похоронах Алевтины, понаблюдать за мужчинами, которые придут попрощаться с молодой женщиной, возможно, со своей любовницей.

Расставшись с Чагиным и его интересной спутницей, Аникеев в прекрасном расположении духа позвонил домой, жене Наде. Номер не отвечал. Борис вдруг подумал о том, как же он все-таки зависит от своей жены, от женщины, к которой успел так привязаться и которую любит, оказывается, больше жизни. Она не отвечает на звонок, а он уже и места себе не находит… Он заказал грибную лапшу и отбивную и перезвонил Наде через четверть часа. На этот раз она отозвалась. Но голос у нее был какой-то тихий, слабый. Она сказала, что была в поликлинике, на приеме у врача-гинеколога. «Знаешь, милый, кажется, мне не придется долго заниматься танцами… У нас будет ребенок…» И замерла, затихла, словно в ожидании приговора. Аникеев и сам онемел, его горло окаменело, стало трудно дышать. Огромное теплое счастье потоком хлынуло в грудь, а глаза увлажнились.

– Надя? Ты слышишь меня?.. – прошептал он в трубку, пряча от посетителей гостиничного ресторана свои счастливые глаза. – Надя… Ты не представляешь себе, как я рад!..

В трубке вздохнули с облегчением.

– Я люблю тебя, слышишь? – еще тише проговорил Аникеев в трубку, стыдясь своих слов, словно здесь, в ресторане, он не должен вообще говорить о своей жене, о своем счастье, о своей любви.

– Я тоже… Пойду на рынок, куплю яблок… – уже более спокойным тоном сказала Надя. – А как у тебя дела? Продвигаются?

– Отлично. Думаю, через пару дней я вернусь…

Он и сам не знал, откуда в нем такая уверенность.

– Знаешь, у меня отличные помощники…

А через два часа он уже встретился в кафе «Ирландский клуб» с человеком по фамилии Сторожев. По оперативным сведениям, полученным им от своих саратовских коллег, Сторожев Михаил Сергеевич был близким другом Неудачиной. Аникееву в тот день явно везло – любовник Неудачиной легко пошел на контакт, рассказал про свою подружку все, что мог. Во всяком случае, Борис узнал о жертве не так уж и мало. Со слов Сторожева, Алевтина была девушкой не простой, обидчивой, вспыльчивой и одновременно – скрытной. Терпеть не могла свою хозяйку, Людмилу, у которой проработала несколько лет продавцом кожаных курток и от которой у нее так и не хватило духу уйти из страха остаться совсем без работы. Алевтина была терпеливой, работящей, экономной, в еде предпочитала макароны… Сторожев, рассказывая о своей погибшей возлюбленной, говорил быстро, высказывал все, что приходило на ум, словно опережая вопросы следователя и искренне веря, что его откровенность и исчерпывающий рассказ о Неудачиной могут помочь следствию, даже при упоминании о кулинарных предпочтениях вроде макарон с подливой. Одевалась просто, очень любила красный цвет, но считала его цветом праздника, торжественности. Мечтала скопить денег и открыть свою торговую точку, чтобы не зависеть от хозяйки и самой распоряжаться своей жизнью.

– Знаете, она спала и видела, как вместо нее за прилавком стоит нанятая ею продавщица… Думаю, что об этом мечтают все девушки, мерзнущие в валенках на морозе, продавая чужой товар, – пожал плечами погрустневший Сторожев.

– Она выпивала?

– Не так чтобы очень, но успела немного пристраститься, там же, на рынке, где все потихоньку попивают, сначала чтобы не замерзнуть, а потом – для настроения. Я знаю многих девушек, которые начали с пива, а потом от водки докатились до лечебницы.

– Как вы полагаете, зачем она поехала в Москву?

– Сначала я думал, что она отправилась туда вместе с Людмилой за товаром. Понимаете, ее хозяйка – женщина немного примитивная, хотя и хваткая, грубая и хитрая. Ей бы с ее неплохим начальным капиталом (а она продала две небольшие квартиры, доставшиеся ей по наследству после родственников) закупать товар непосредственно в Турции, в Стамбуле, как это делали ее подружки с рынка, а она – нет, боялась перелетов и ограбления, и все в таком духе. Словом, недотягивала она до Турции, а потому либо перекупала товар у своих же, говорю, подруг, которые привозили ей куртки и плащи с дубленками из Стамбула, либо ездила в Москву. И то считала это настоящим подвигом. Она, на мой взгляд, тяжела на подъем. И ей, конечно же, повезло с Алей. Та хоть и не любила Людмилу, но никогда ни в чем ее не подводила, терпела от нее хамство и грубость, все надеялась, что та подбросит ей премию или что-нибудь в этом роде. К тому же Аля редко когда накручивала на товар, старалась продать его поскорее, чтобы сделать оборот, а для Людмилы это было выгодно.

– Вы не знаете, она сумела что-нибудь скопить, работая на свою хозяйку?

– Думаю, да. Она ничего не покупала, я знал, что она время от времени ездит в банк, и в эти дни Аля была особенно довольна собой… Думаю, что она каждую копейку, каждый заработанный ею доллар помещала на свой счет в банке. Но мы с ней об этом, понятное дело, не говорили.

– Вы ничего не слышали о квартире, в которой останавливалась Людмила, ее хозяйка, когда ездила в Москву?

– Кажется, они из экономии старались уложиться в один день, без ночевки, но я припоминаю, что где-то рядом с вокзалом есть какие-то старые вагоны, которые сдают приезжим торгашам… Во всяком случае, Аля мне никогда ничего об этом не рассказывала. Да и не интересно мне это было…

Аникеев представил себе характер их отношений: ночные свидания под водочку и салатик в квартире Неудачиной, грубый, ни к чему не обязывающий секс, похмелье с рассолом и сигаретами натощак… и ему вдруг стало так тошно при одной мысли, что люди не умеют жить нормально, в любви, испытывая друг к другу нежные и чистые чувства, что ему захотелось домой, к Наде. К беременной Наде! У него при мысли об этом сердце заколотилось в радостном предчувствии встречи. Поскорее бы все закончилось!

Он слушал разговорившегося не в меру Сторожева, но мысленно отмечал про себя, что круг подозреваемых стремительно сокращается. Сторожев, Людмила, родственники Неудачиной, ее родная сестра – у всех, по его данным, имелось алиби, да и причин убивать Алевтину ни у кого из них, похоже, не было. Потрясла его и встреча с Чагиным и его юродивой спутницей, отправившейся в столь долгий путь с единственной целью – доставить случайно оказавшиеся в ее руках чужие деньги девушке по имени Розмари. Понятное дело, что они тоже оказывались вне подозрения. Все складывалось таким образом, что Алевтина поехала в Москву, никого не предупредив, для какого-то своего, не связанного ни с работой, ни с родственными отношениями, дела. И дело это, если верить Чагину и Дине, заключалось в том, чтобы разыскать Чагина, бывшего мужа своей упорхнувшей из страны удачливой сестрицы, и выпросить у него деньги. Дина так уверенно говорила о том, что Алевтина, задумав обманным путем присвоить себе чужие деньги, действовала чуть ли не по указке своего любовника, что теперь, когда перед Борисом сидел этот самый любовник, ему так и хотелось спросить его: а знал ли он о планах Неудачиной? Но стоит ли ему задавать этот вопрос прямо сейчас или лучше повременить, дождаться более удобного момента, а то и вовсе пустить в ход блеф, сказать, что ему уже все известно об этом заговоре? А вдруг Сторожев уедет из города сразу после похорон, удастся ли Борису снова встретиться с ним и вот так же легко его разговорить, как сейчас? И он решил рискнуть.

– Вот вы, Михаил, так подробно рассказали мне о своей подруге, о том, какие у нее были привычки, предпочтения, характер, описали ее отношения с другими людьми, особенно с хозяйкой, Людмилой, даже о мечте ее рассказали, о том, что ей хочется самой открыть свою торговую точку, и все такое… Но самого-то главного я не услышал. Вы знали о ее планах относительно Чагина, бывшего мужа ее сестры Маши, или нет?

– А какие у нее были планы? – Сторожев посмотрел на Аникеева непонимающим взглядом. – Я так понимаю: планы если и были, то давно, тогда мы с ней еще не были знакомы. Я знаю, что он нравился ей, по ее словам, Чагин сначала вообще вроде бы ухаживал за ней, а потом переметнулся к доступной, опять же, по словам Али, сестре. Но это старая история, и я не думаю, что Аля могла еще на что-то надеяться. Ей надо было попытаться вернуть его сразу после того, как его бросила Маша, когда он оставался совсем один, а не сейчас, когда прошло лет пять, если не больше. И еще, если бы этот Чагин хотя бы немного помнил об их романе, он мог бы и сам позвонить ей, написать, приехать или пригласить к себе. Так ведь ничего этого не было. Как только он разошелся с Машей, он порвал все связи и с ее семьей, в частности, с Алей. А у нее в отношении его, помимо личных планов, так сказать, любовных, были и вполне меркантильные – я знал, она делилась со мной: Аля мечтала перебраться в Москву…

Аникеев слушал его и спрашивал себя: действительно ли он был не в курсе того, что Алевтина собиралась попросту обмануть Чагина, сыграв на несуществующей болезни сестры, или он так искусно притворяется? Следователь постарался представить себя на месте Сторожева. Как бы он стал себя вести? Сразу же признался бы следователю в том, что был соучастником планируемых преступных событий? Но зачем ему это теперь, когда Алевтины-то все равно нет в живых и никто и никогда не сможет подтвердить этого? Конечно, он будет молчать. И у Аникеева нет ни одного доказательства, даже косвенного, того, что в эту историю с деньгами Чагина мог быть замешан любовник Неудачиной. Разве что уверенность Дины, случайной девушки, встретившейся Борису в ходе следствия. Но ведь ее слова звучали более чем убедительно. Алевтина была молодой женщиной с неустроенной личной жизнью, а потому вполне можно допустить, что для этого самого устройства личной жизни, для полного счастья ей как раз и не хватало пятидесяти тысяч долларов, чтобы начать новую жизнь и, оформив все документы для предпринимательства, поехать в далекий Стамбул, закупить кожу и начать свою собственную торговлю. Она была уверена, что с деньгами ее полюбят – и не очень красивую, и не очень умную, и с тяжелым характером. Вероятно, насмотревшись на то, какими возможностями обладает ее хозяйка, она решила попробовать и себя в роли богатой предпринимательницы. Тем более что она знала этот нехитрый бизнес уже изнутри, настоявшись за прилавком.

Аникеев подумал: если так, Алевтина могла, собственно, и не делиться ни с кем своими планами, тем более с любовником, чтобы не давать ему впоследствии повода для упреков – мол, знаю я, каким образом ты раздобыла денежки. Но это в том случае, если идея поездки в Москву к Чагину принадлежала самой Алевтине. Но если весь этот план придумал ее любовник, Сторожев, тут уже все ее действия высветились бы, как на ладони. Хотя сам Сторожев сказал, что она была скрытная. Так, может, все-таки она никому ничего не рассказала? Купила билет до Москвы…

Борис вдруг вспомнил, что так и не позвонил своему саратовскому товарищу в прокуратуру, не выяснил, каким именно поездом приехала в Москву Неудачина. Извинившись перед Сторожевым, он навел справки, и уже через пару минут ему было известно, что в списке пассажиров на все имеющиеся в направлении Москвы поезда ни за день, ни за два до убийства нет фамилий Неудачиной, Сторожева и Григорьевой. Последние две фамилии он перепроверил так, на всякий случай, потому что знал – у них есть алиби (саратовские коллеги зря времени не теряли), что же касалось самой жертвы, то не могла же она, такая экономная особа, тратиться на дорогой самолет.

– Она не могла полететь в Москву на самолете? – спросил он у Сторожева, заранее зная ответ, но желая услышать и оценить степень эмоций своего собеседника.

– На самолете?! Да вы что?! Она торгуется с тетками на рынке, чтобы чай с пирожком купить подешевле, а вы говорите – самолет… Да она удавится – а на самолете ни за что не полетит. Да и на поезд брала всегда самые дешевые места, не в общем вагоне, понятное дело, в плацкарте, но все равно. В этом плане они с Людмилой были как два сапога пара.

– Но ее нет в списке пассажиров… не могла же она полететь по воздуху?

– А они редко когда брали билеты, у них были знакомые проводники, у которых всегда были свободные места. Это не проблема…

Это он и хотел услышать. Вот и получается, что Алевтина отправилась осуществлять свой план одна, на поезде, воспользовавшись услугами знакомого проводника.

– А где вы сами были в тот день, когда убили Алю? – спросил Аникеев так, как если бы Сторожев должен был знать точную дату и время убийства. Это была грубая работа, но мало ли…

– Да я тоже работаю на рынке, брату помогаю… Можно сказать, я там и живу. С раннего утра и до вечера. Можете расспросить хоть весь рынок – меня там все знают. У брата склад и камера хранения.

Да, именно так о нем и рассказали оперативники, проверявшие его алиби.

– А что ее хозяйка? В Москву не собиралась?

– Так она же только что товар купила у Абрамовой, новые дубленки, куртки…

Аникеев подумал, что теперь ему пора встретиться и с самой хозяйкой: может, она что-то знает о поездке своей продавщицы в Москву?

– Получается, что Алевтина уехала и за прилавок встала сама Людмила? – на всякий случай спросил Борис.

– Нет, ничего такого не получается. Чтобы она – и за прилавок?! Она мужа своего поставила, Николая. Зачем ей на морозе торчать, когда для этого муж есть? Она лучше дома поспит или денежки посчитает.

– Да, не любите и вы Людмилу…

– А за что ее любить-то? Вот сами познакомитесь и поймете, что она за человек… Хамка, каких свет не видывал. И постоянно-то ей казалось, что ее обворовали, что-то украли, испортили, подрезали… Она столько крови у Али выпила! Но все равно в ней есть, конечно, и хорошее, иначе бы Алевтина у нее так долго не задержалась. При всей конфликтности Людмилы с ней все равно можно ладить. Главное – приспособиться, понять, как с ней себя вести, не обращать внимания на ее грубость. Дело в том, что она очень способная в плане торговли баба. У нее нюх: какой товар лучше взять, чтобы не залежался. Да и место она арендовала на рынке бойкое, где больше всего покупателей проходит. Вы мне скажите, а кто убил Алю? И, главное, за что?

– Вот если бы вы мне признались, зачем Аля поехала в Москву, и я бы вам кое-что рассказал. Но вы же молчите, говорите, что ничего не знаете о ее звонках Чагину, об их договоренности…

– Чагину? Вы хотите сказать, что она ездила к нему?! Но зачем? Разве он не женат? Алевтина мне сама рассказывала, что он женился и у него маленькие дети… Что ей от него надо было? Может, он собирался дать ей хорошую работу и она решила от меня это скрыть? Вы поймите, я ничего, правда, ничего об этом Чагине не знаю, да и знать не хочу. Хотя, если бы я знал, что он собирается ей помочь, вряд ли стал бы мешать. Мы расстались бы мирно, без скандалов. Да у меня таких, как Аля, вы уж извините, целый рынок. Одинокие женщины, готовые на все ради одного вечера. Просто я уже привык к Але, да и не давила она на меня, как некоторые, замуж не просилась. Словом, с ней было просто, удобно даже, если хотите.

Сукин ты сын, подумалось Аникееву, но в эту минуту он вдруг поверил в то, что Сторожев действительно ничего не знал о Чагине.

– Вашу подругу, Сторожев, убили из-за денег. Она поехала к Чагину за деньгами, за большими деньгами. Но так случилось, что она вернулась в ту квартиру, где остановилась (и это, заметьте, не на вокзале, не вагоны какие-то, а нормальная московская квартира), без ожидаемых денег. А тот, кто знал, что она должна точно вернуться с деньгами, убил ее с целью ограбления. Других версий у следствия нет и быть не может, поскольку здесь замешана очень крупная сумма денег. Вы точно ничего об этом не знали? Скажите. Вам же нечего бояться, вы – вне подозрений, у вас алиби.

– Крупные деньги? Она попросила у Чагина денег?! Не может быть… Она всегда говорила, что никогда и ни у кого не будет брать денег в долг, что это опасно…

– А кто вам сказал, что она взяла деньги в долг?

– Подождите… Тогда я вообще ничего не понимаю. Кто же это может вот так, за здорово живешь, отдать, к примеру, тысячу долларов?

– Пятьдесят тысяч долларов. Чагин дал эти деньги на лечение своей бывшей жены. Которая, как вам, наверное, известно, жива и здорова, к счастью. Скажите, Сторожев, Алевтина не говорила вам, к примеру, что скоро у нее реально появятся деньги, что еще немного – и мечта ее будет достигнута?

– Нет. Ничего подобного. Она собиралась купить еще одну пуховую шаль, чтобы стоять на морозе за прилавком. Мы с ней даже булавки огромные такие купили, чтобы эту шаль вокруг пояса обматывать… Я всегда помогал ей, жалел ее… Стала бы она тратиться на шаль, если бы знала, что ей дадут деньги! Но вы удивили меня. Пятьдесят тысяч! Может, она что-то знала про Чагина и просто решила его шантажировать? Говорю же, она скрытная. Пятьдесят тысяч…

Сторожев подозвал официантку и заказал водку. Аникеев позвонил Григорьевой и назначил ей встречу в гостинице «Словакия», у себя в номере.

18

Она сидела на постели и горько плакала, взахлеб, безутешно, так, как плачут в тяжелых, болезненных снах и не могут остановиться. Была ночь, в гостиничном номере, который Чагин снял для них на несколько дней, было темно, и только окно светилось каким-то неприятным мерцающим бирюзово-фиолетовым прямоугольником. Дина находилась на границе сна и реальности и, глотая слезы и содрогаясь всем телом, никак не могла понять, кто же ее так обидел, или отчего она так себя жалеет, что так тяжело и надрывно рыдает? Чагин проснулся от этих звуков и теперь лежал, еще окутанный сонной мутью, не в состоянии понять, где он и кто же рядом с ним так отчаянно заливается слезами.

Когда же плач перешел в какой-то щенячий вой, Дина и сама испугалась того, что с ней происходит. Она высморкалась в полотенце, осушила слезы, забралась под одеяло, свернулась калачиком и закрыла глаза. Где-то внутри ее еще продолжал кто-то жалобно подвывать, а плечи по инерции уже подрагивали в нервном ознобе. Конечно, ей было жаль, что Чагин видел в ней лишь тень своей Розмари, да и генерала она тоже жалела, никак не могла поверить в то, что его уже нет и некому теперь будет рассказать о том, что приключилось с ней в Саратове. Хотя разве это так важно? Главное, что и в смерти генерала, не говоря уже об убийстве Алевтины, виновата тоже она. Спровоцировала старика, растравила душу, разбудила тело, заставила испытать не свойственные возрасту волнения, зажгла страсть… Вот сердце и не выдержало. А она здесь, далеко от него, и не знает даже, кто его похоронил. Адвокат сказал, что все подробности – только при встрече. Ну что ж, уже то, что он не сказал ей ничего о похоронах, свидетельствует о том, что нашлись, вероятно, какие-то родственники, объявились, когда узнали о смерти отца ли, дедушки, дяди… Понятное дело, что у генерала были дети и внуки, но жили они своей жизнью, и ни разу за все время работы у Эдуарда Сергеевича Дина никого не видела – никто не звонил, не появлялся. Дина могла только предположить, что связано это было с каким-то семейным конфликтом, положившим конец родственным отношениям. И это было вполне в духе ее генерала – он всегда был человеком принципиальным. Теперь же, когда он умер и после него осталась огромная дорогая квартира, все понаедут, чтобы делить наследство… Вот непонятно только, зачем ей звонил адвокат и что она может сделать теперь для своего генерала, когда его нет в живых? Может, из его квартиры что-то пропало, а соседи сказали родственникам, что у него в последнее время работала домработница… На домработницу же всегда можно все свалить. Или, может, она что-то забыла? Из одежды или мелочь какую-то. Но при чем здесь адвокат? Не мог же Эдуард Сергеевич сам написать на себя заявление и признаться в изнасиловании…

Дина почувствовала, что ее взяли за руку. Но не отдернула ее, а лишь широко раскрыла глаза, пытаясь понять: Чагин взял именно ее руку – или все же руку Розмари?

Они пришли в гостиницу усталые, сытые после ресторанного ужина и сразу же легли спать. Дина была еще слаба, не оправилась после болезни, да, собственно, еще добаливала, и ей даже в голову не пришло – опасаться ночевать в одном номере с мужчиной: Чагина она воспринимала исключительно как бывшего мужа Розмари. Они спали на широкой кровати, под разными одеялами (Дина сама попросила горничную принести им еще одно одеяло, причем не стала даже объяснять, зачем оно ей понадобилось в таком хорошо протопленном номере), и девушка не могла вспомнить, касались ли их тела ночью или нет.

– Ты почему ревешь? – услышала она, и легкое чувство досады на то, что она не представляет для красивого Чагина никакого интереса как женщина, укололо ее.

– Так, приснилось… – Она отдернула руку и спрятала ее под одеяло.

– Ты меня не так поняла… – Чагин оказался настойчивым и снова нашел ее руку, уже под ее одеялом, сжал ее. – Ты вбила себе в голову, что я все еще тоскую по Розмари. Это не так. В тебе я вижу только тебя, и ты мне ужасно нравишься. Иди ко мне, на плечо… Ты же вся дрожишь. Вот обниму тебя, и все твои кошмарные сны вмиг улетучатся… ну?..

Она не поверила ему, но приглашение все равно приняла, поднырнула к нему под одеяло и легла головой на его плечо, правая же рука не нашла ничего лучшего, как лечь ему на живот.

– Что тебе приснилось?

– Генерал… Вернее, я плакала во сне по генералу. Да и вообще, что-то так грустно. Лежу вот с тобой в гостиничном номере… Спрашивается, что я здесь делаю? Мне пора домой.

Она вдруг вспомнила, что в банке, куда они пришли, чтобы разобраться с деньгами, Чагин вдруг передумал их забирать. К тому же это оказалось не такой уж и легкой процедурой – деньги, оказывается, надо было заказывать. И они решили, что перенесут этот денежный вопрос в Москву.

– Потерпи еще немного. Мы же обещали помочь следователю. Так уж случилось, что мы оказались втянуты в эту историю. Думаешь, мне хочется оставаться здесь, ждать этих похорон? Но ты же сама развила бурную деятельность, стала выкладывать свои версии…

– Что думала, то и сказала, – вздохнула Дина, прижимаясь к Чагину так, словно спала с ним всю жизнь. Она как-то быстро успокоилась, ее даже потянуло в сон. – Ничего, потерпим немного, а потом с чистой совестью вернемся в Москву. Знаешь, а мне действительно интересно, кто же убил эту твою… родственницу…

И она уснула.

Проснулась, когда в номере посветлело, и почувствовала, как ее целуют. Нежно-нежно, едва касаясь губами ее губ. И ей снова захотелось плакать. Но вовсе не по генералу, а по тому, что Чагин, мужчина, который так нравился ей и с которым она бы хотела быть вместе, принадлежит кому-то другому, что у него в Москве наверняка есть любовница. Он же сам сказал, что разводится, с женой не живет, но у такого мужчины, как он, не может не быть женщины вообще. Может, он спит со своей секретаршей, о которой так тепло отзывается?

Она хотела его спросить: у тебя в Москве кто-то есть? Но не спросила. Не захотела портить своим вопросом ту приятную неопределенность, ту сладость, которую испытывала, когда Чагин целовал ее. Одним самообманом в ее жизни больше, одним меньше… Вспомнился генерал, его страстные объятия. Подумалось: хорошо, что не забеременела. А ведь могла бы. И что тогда? Рожать маленького генерала с голубыми глазами? К счастью, доказательство отсутствия беременности пришлось как раз на тот момент, когда она отлеживалась в «Отрадном». Уже эта мысль радовала и давала надежду на спокойное продолжение течения жизни.

– Дина, ты очень красивая… Я понимаю, ты все еще злишься на меня и думаешь, что я обманываю тебя, что мне никто не нужен, кроме… Прошу тебя, не думай так. Все в прошлом. А сейчас у меня – ты. Правда, я не спросил, замужем ты или нет. Может, у тебя семья?

– Замужем. И у меня двое детей, – зачем-то сказала она. – После этого ты уже не будешь целовать меня? Отодвинешься и укроешь меня своим одеялом, а сам продолжишь свой сон под своим?

– Нет. Все не так. Я постараюсь развести тебя с мужем.

Ей так не хотелось продолжать этот разговор. Она закрыла глаза и замолчала. Предпочитая чувствовать его, а не слушать. Каждое прикосновение мужчины доставляло наслаждение, и ей в какой-то момент стало все равно, кто там у Чагина в Москве, ведь сейчас он был с ней, здесь, в тихом гостиничном номере, и никто не посмеет постучать в дверь и заявить свои права на него. Ни бывшая жена, ни настоящая любовница, ни секретарша.

Она почувствовала приятную тяжесть, Чагин лег на нее, продолжая целовать, и в эту минуту, к ее ужасу, действительно постучали в дверь. Причем дерзко, настойчиво и слишком громко для столь раннего часа.

Это был Аникеев. Но только не тот, с которым они мирно беседовали не так давно об убийстве Неудачиной, а изменившийся Аникеев, с серьезным бесстрастным лицом и немигающими, пугающими глазами.

– Чагин, вы арестованы по подозрению в убийстве вашей бывшей свояченицы Алевтины Неудачиной. Одевайтесь… Все слишком серьезно.

– А что случилось-то?

Чагин стоял, обмотанный одеялом, посреди комнаты и, казалось, все еще не мог поверить в происходящее.

– Так что произошло? Вы в своем уме? Или вам приснился кошмарный сон?

– Да нет, просто ему не на кого повесить собак, – проронила Дина и прикусила губу. – Дело-то трудное, а так – почему бы не арестовать первого попавшегося?

– На лестнице в здании, где располагается ваш офис, обнаружен пистолет, из которого стреляли в Неудачину, – трагическим голосом объяснил Аникеев. – Одевайтесь, Чагин, говорю же, все очень серьезно… Поедем в Москву.

– Да пистолет могли подкинуть!!! Вы же сами сказали – его нашли на лестнице… Да мало ли кто ходит по этим лестницам? А отпечатки пальцев? Вы нашли на пистолете его отпечатки пальцев? – не унималась Дина, все еще не желая принимать действительность. Ей так хотелось снова оказаться в постели с Чагиным и почувствовать на своих губах вкус его губ. – Вы не следователь, а жлоб! Дурак! Карьерист! Кто-нибудь из ваших друзей подкинул на лестницу совершенно другой пистолет, и вы теперь будете избивать ни в чем не повинного человека, чтобы выколотить признание…

– Дина! – крикнул Чагин, глядя на нее страшными глазами. – Остановись! Разберемся.

– Да, девушка, не ожидал я от вас… – Аникеев с выпученными глазами смотрел на Дину, и лицо его пугающе быстро наливалось кровью от злости.

– А я? Я – ожидала? Мы к вам всей душой, а вы? Притащились утром, чтобы арестовать невиновного! Вы, случайно, не на черном «воронке»?

– Дина! Прекрати! И никуда, слышишь, никуда отсюда не уезжай. Дождись похорон, посмотри… Кроме тебя, мне теперь никто не поможет…

Она видела, что Чагин испугался: он не привык к такому обращению, и сказанное Аникеевым про пистолет произвело на него впечатление.

Она как сквозь сон видела блеск наручников на руках Чагина, и сердце ее зашлось в страхе потерять его. Наручники. Пистолет. Убийство какой-то там торгашки с рынка. Смерть генерала. Теплые плюшки с горячим молоком в заснеженном «Отрадном». Нежные поцелуи Чагина в гостинице…

– Вы узнали что-нибудь о ее любовнике?

– Узнал-узнал, – отмахнулся Аникеев. – Он все время был на рынке, алиби – стопроцентное…

– Но у Володи тоже есть алиби…

– Его алиби подтверждала секретарша, но разве можно верить секретаршам? – ехидно ухмыльнулся Аникеев, и Дина чуть не запустила в него графином.

Через час она уже входила в квартиру на улице Рахова. Увидев на лестничной площадке крышку гроба, обитую красной материей, дернулась, словно ее стукнули. Но потом, глубоко вздохнув, надавила на кнопку звонка.

19

Решение свое она изменила в последнюю минуту. И Жозе поддержал ее. Обнял на прощанье, поцеловал и сказал, чтобы она ни о чем не переживала.

– Me amor, ты никогда себе не простишь, если не поедешь попрощаться со своей сестрой. Поезжай и поскорее возвращайся.

Одетт тоже вышла на крыльцо. Лицо ее было красным от слез. Для нее поездка любимой снохи в Россию представлялась путешествием чуть ли не на тот свет. Она ужасно переживала за Машу и все то короткое время, что та собиралась, крутилась рядом, помогала упаковывать вещи.

– Главное – береги себя. Ты знаешь мое мнение: вполне достаточно было того, что ты отправила деньги, тем более что и сумма была немаленькая… – Одетт не успевала вытирать платочком струящиеся слезы.

Но они обе понимали, что денежный перевод в две тысячи долларов выглядел, конечно, так, как если бы Маша хотела откупиться от своей русской родни. Впрочем, так оно и было… И только в самый последний момент Маша вдруг поняла, что больше никогда не увидит свою сестру, она проснулась среди ночи, разбудила Жозе и, рыдая, рассказала ему о своих чувствах и желании поехать на похороны Али.

– Если бы не волокита с визой, я бы поехал с тобой. – Жозе тоже выглядел расстроенным, до самого утра он продержал Машу в своих объятиях.

В самолете она немного пришла в себя, стала внушать себе мысль, что через несколько дней все будет позади и она сможет вернуться домой. Ей предстояло, как она понимала, не только присутствовать на похоронах Али, что само по себе тяжелое испытание, но и выдержать вынужденное общение с родственниками, не сорваться, не наговорить всего того, что уже давно накипело. Ее в последнее время при воспоминании о событиях пятилетней давности стало раздражать то, что ее родственники отвернулись от нее именно из-за того, что ее развод положил конец их начавшимся отношениям с состоятельным Чагиным. Что они так и не смогли простить ей (особенно Аля) именно этого. И что, будь Володя бедным и проживающим не в Москве, а в каком-нибудь Урюпинске или том же Саратове, ничего такого бы не произошло и все восприняли бы ее решение развестись с ним и выйти замуж за другого как нечто обычное, встречающееся на каждом шагу. И никто бы от нее не отвернулся. Тем более Аля. Теперь же, когда сестры нет, ее родственники припомнят ей развод и скажут: если бы не это, если бы Маша не бросила сестру и не укатила в Португалию, она могла бы жить, жить себе спокойно в Москве, учиться…

Чтобы не раздражать своих родственников, Маша выбрала в дорогу самую простую куртку, черный брючный костюм, черную тонкую косынку. Хотя могла бы поехать в холодную зимнюю Россию в дорогой шубе. Она, по ее мнению, сделала все возможное, чтобы выглядеть более чем скромно, не броско и тем более не вызывающе. Но все равно после утомительного перелета из Лиссабона в Москву и из Москвы в Саратов, утомленная, не выспавшаяся и голодная, она, едва переступив порог своей квартиры, где уже толпился народ, поняла, что своим появлением произвела сильнейшее впечатление на всех, кто ее знал. Даже не снимая темных очков и словно прикрываясь ими от любопытных глаз, она молча прошла в комнату, где стоял гроб с телом сестры, и спиной почувствовала тяжелые, осуждающие взгляды. А потом и услышала: «Смотри, приехала… Это же Маша…» «…В очках, чтобы ее не узнали…» «…Как актриса, смотри, какая роскошная косынка…» Но все это исчезло в тот миг, когда она увидела Алю. Бледное узкое личико, выпуклый лоб прикрыт какой-то бумажной полоской, губы почти черные… И она, позабыв все наставления Жозе держать себя в руках, кинулась к гробу, склонилась над мертвой сестрой и разрыдалась. Она и не представляла себе, что так соскучилась по ней и что теперь ее уже не вернуть и они никогда не смогут ни поговорить, ни поспорить, ни просто посмотреть друг другу в глаза. И это было страшно.

Дальше для нее церемония похорон проходила как во сне – она была почти без чувств. И только после того, как гроб с телом был присыпан землей и она, стоя на снегу рядом с могилой, вдруг почувствовала сильнейший холод и поняла, что промерзла до костей, – только тогда к ней возвратилось ощущение реальности. Все было кончено. Лица, до этого момента казавшиеся ей какими-то мутными пятнами, приобрели вполне конкретную узнаваемость: на кладбище проститься с Алей пришли многие родственники и знакомые. Но самыми близкими после Маши, а потому и стоявшими рядом с ней, чуть ли не касавшимися ее, были, конечно, Зубковы – Татьяна и Иван. Она понимала: взгляды, которые бросала на нее Татьяна, были не столько благодарными за высланные ей деньги (именно на ее имя Маша их отправила), сколько вопросительными, словно Татьяна едва сдерживалась, чтобы не спросить – как же так Маша решилась приехать, ведь по телефону она ясно сказала, что приехать не сможет, что у нее дети и все такое…

Ни слова не сказала Татьяна и по возвращении домой, где какие-то женщины накрывали столы к поминальному обеду. В квартире стоял тяжелый запах – смесь капустного и трупного духа. Еще кто-то вздумал прийти, облив себя сладкими духами. Маша с кем-то здоровалась, отвечала на какие-то дежурные вопросы и постоянно чувствовала себя чужой, отверженной. Она обошла квартиру, пытаясь понять, как же жила ее сестра в последнее время, и пришла к выводу, что все практически осталось без изменений. Алевтина так и не сумела оживить квартиру, внести в нее что-то свое, индивидуальное, теплое, женское. Даже комнатные растения, которые стояли в горшках на кухонном подоконнике – буйно цветущие фиалки, которыми занималась в свое время Маша, – куда-то исчезли, уступив место целой коллекции дешевых пепельниц.

Есть не хотелось. Даже поташнивало. Татьяна нашла ее в спальне сидевшей на кровати.

– Иди поешь… Или отвыкла от нашенской еды? – Татьяна смотрела на нее исподлобья, как-то очень нехорошо, словно испытующе. Да и вообще она разговаривала с ней, как с провинившейся девчонкой.

– Послушай, Татьяна, что случилось? Почему ты так со мной разговариваешь? Ты получила деньги?

– Деньги… – ухмыльнулась она, мотнув головой. – Да разве это деньги? Ты представить себе не можешь, как здесь все подорожало. Знаешь, сколько стоит место? Ритуальные услуги? А чтобы привезти ее из Москвы…

– Неужели не уложилась? – не поверила своим ушам Маша.

– Впритык, – порозовев, ответила Татьяна. – Так ты идешь?

– Таня, что с ней случилось? Кто ее убил? Ничего не известно?

– Известно. Муженек твой бывший ее пристрелил…

Маша прислонилась к стене, чтобы не упасть. Новость ошеломила ее. Что она такое говорит? Чагин?! Володя мог убить Алю?!

– Таня… Чагин? Да быть этого не может… И с какой стати?

– Видать, что-то произошло между ними, пока тебя не было… Какие-то дела или еще что-то, что бывает между мужчиной и женщиной. Может, он из ревности ее застрелил, не знаю…

– И когда это стало известно? Почему ты мне по телефону ничего не сказала?

– Да тогда никто ничего не знал. Сюда следователь приезжал, толковый такой, московский. Вот он и схватил твоего бывшего. У него вроде бы пистолет нашли.

– Следователь… Приезжал сюда… постой, ничего не могу понять… Но Володя живет в Москве…

– Он здесь оказался. Спрашивается – зачем приехал? Да не один, а с подружкой… Видела – там, в шубе, такая бледная, как тень, стоит в сторонке и ни с кем не разговаривает. Она приезжала в «Отрадное», что-то вынюхивала, про какое-то наследство говорила. Вас с Алей разыскивала. Короче, все запутано… Но Чагина арестовали и увезли в Москву, это я знаю точно. Так что, сама понимаешь, все вокруг тебя крутится.

– А я-то здесь при чем?!

– Не знаю… Время покажет. И вообще, Машка, зачем ты сюда приехала? Сказала же, что не приедешь. Деньги прислала – и на этом спасибо. Или… – Татьяна вдруг сощурилась и внимательно посмотрела на нее. – Или за наследством? За квартирой приехала?

И, не дав Маше опомниться, вдруг заговорила:

– Конечно, когда Алевтина болела, голодала, до крайней точки дошла, ты о ней не помнила, даже рубля не выслала, словно и не было у тебя сестры. А когда она померла, ты тут как тут – объявилась! Приехала, наследница! У тебя что, там, в Португалии твоей, квартиры нет? Не можешь оставить нас в покое? Да эта ваша квартира в пересчете на доллары вообще копейки стоит, ты не смотри, что она в самом центре, возле рынка. А для нас – это хорошие деньги. Или сдавать, например…

– Татьяна, что ты такое говоришь?! Разве эта квартира не наша с Алей?

И тут до нее стал доходить истинный смысл поведения Зубковой. Вот оно что – та испугалась, что от нее квартира уплывет. Но с какой стати ей, этой жадной тетке, должна достаться квартира Машиных и Алиных родителей? Действительно, она, Маша, единственная наследница, и тетка здесь вообще ни при чем. О каких болезнях и нищете говорит она в отношении Али? Придумывает все на ходу…

– Не было ее, – шипела Татьяна ей на ухо, обдавая Машу запахом водочного перегара, – пять лет, разбогатела в своих заграницах, а теперь явилась на все готовое, квартиру ей, видишь ли, подавай… Да я адвоката найму, он все равно присудит ее нам с Ваней! Алевтина была нам как дочь родная…

Маша вспомнила Одетт, ее предупреждения, и поняла, что совершила ошибку, приехав сюда. Но раз так все случилось, надо действовать в соответствии с обстоятельствами. Получается, ее родня не только отказалась от нее, но еще и решила поступить с ней по-хамски, лишить ее наследства. И только лишь потому, что она вышла замуж за Жозе? Да кому какое дело, с кем и где она живет? Это ее личное дело, и она никому не позволит совать туда нос!

В спальню заглянула девушка. Маша впервые ее видела. Встретившись взглядом с Машей, она остановилась в дверях, словно собираясь что-то сказать, но так и не решилась. Хотела уже выйти, но Татьяна окликнула ее:

– Вот, пожалуйста, я тебе о ней говорила. Подружка твоего Чагина. Прикатили сюда вместе, морочили всем голову. Вы что здесь, девушка, забыли?

– Татьяна, что ты себе позволяешь? Проходите, пожалуйста. Не обращайте внимания… Моя тетя много выпила, к тому же она сильно нервничает. Вас как зовут?

– Дина. – Видно было, что она с трудом старается придать твердость своему голосу. – Я хотела поговорить с вами… Ведь вы же – Маша? Сестра Алевтины?

– Да. Пойдемте, здесь нам все равно никто не даст поговорить…

Но не успела она это сказать, как, вталкивая Дину в комнату, ввалилась огромная, запакованная в черное, в блестках, вечернее платье женщина с ярко-оранжевыми волосами. В руках ее был золотой портсигар.

– Девчонки, давайте покурим! Сил нет больше терпеть. Там, – она махнула рукой в сторону двери, – никто не курит, все пялятся на меня, словно я голая. Ну не виновата я, что у меня черное платье с вырезом… А ты, стало быть, и есть та самая Маша, сестра Али? Знаешь, а вы совсем не похожи.

– Это Людмила. Ладно, я вас оставляю. Принесу пепельницу, а то ковер испортите.

Зубкова ушла, громко и возмущенно дыша. Маша тоже достала свои сигареты, протянула одну оробевшей Дине.

– Не стесняйтесь. Берите.

– Я не курю.

– Это правильно. А я закурю. Уж слишком непростой сегодня день…

Она смотрела на Дину, вспоминая, что о ней успела рассказать тетка. Дина – подружка Чагина? Что ж, у него неплохой вкус. Подумать о том, что появление в Саратове этой девушки вместе с Чагиным каким-то образом связано с наследством, она не успела – раздался громкий голос Людмилы.

– Вообще-то я ее хозяйка… Людмила, – она развязно раскланялась. – Эта сучка, Татьяна, ведет себя здесь как хозяйка. Ковра ей, видите ли, жалко! Как будто это ее ковер. Это ведь ты, Маша, наследница, так?

– Так, – удивилась Маша тому, как быстро собравшиеся на поминки люди перешли от скорби к делам. Как будто с похоронами Алевтины тема поминания закрылась сама собой, как крышка гроба. – А в чем дело? Вы тоже хотите доказать свое право наследования этой квартиры? И вам не стыдно?

– Я – не наследница. А вот ты, голубушка, если я все правильно понимаю, единственная наследница. Ты же – ее родная сестра? Так вот, я хотела бы у тебя купить эту квартиру.

Маша на какое-то время потеряла дар речи.

– Но, послушайте, мы же только что похоронили Алю…

– Да все понятно, – заныла Людмила. – Нехорошо так рано поднимать этот вопрос, я же не дикарь какой… Но ты ведь прикатила из Португалии не просто так? Вот я и предлагаю тебе сразу – я куплю эту квартиру. И человека найду, который быстро все оформит. Я уже созванивалась… Ну как? А то ты уедешь, и что? Татьяна, поверь мне, не растеряется и найдет, как ею распорядиться. Будет сдавать ее, каждую комнату отдельно, и драть с жильцов, как с Кавказа, по три шкуры… Место-то золотое, возле рынка. А у меня там три точки. Я дубленками торгую. Твоя сестра у меня работала. Между прочим, пусть будет ей земля пухом, она была толковой девчонкой. Я на нее не могу пожаловаться. Работала почти без выходных. Здоровье-то у нее – дай бог каждому, лошадиное было. За деньги могла стоять в любой мороз. Послушайте, предлагаю похерить всю эту богадельню и помянуть Алю у меня дома. У меня и закуска хорошая найдется, и компания намечается душевная. А то меня от этой Татьяны воротит… А вечером ты, Маша, должна будешь обязательно вернуться сюда, выгнать к чертям собачьим Татьяну и остаться здесь ночевать. Не отдавать врагу то, что причитается только тебе! У меня и водочка хорошая имеется. К тому же я недавно привезла шубы, может, посмотрите, выберете себе что-нибудь, я подешевле отдам. Ну что, девчонки, поехали? Мой мужик-то работает, я сама поведу машину. Но вы не бойтесь, я здесь рядом живу, никто не остановит. Да и вообще, разве видно, что я выпила?

Маша с Диной переглянулись – предложение выглядело заманчивым уже хотя бы потому, что там, у этой шумной и простой тетки, бывшей хозяйки Алевтины, нет Зубковых.

– Я согласна, – сказала Маша.

– Я тоже… – кивнула головой подружка Чагина.

«Нет, у него определенно хороший вкус…»

20

Разве могла она, прощаясь с Чагиным и мысленно обещая ему доказать его невиновность, представить себе, что будет обсуждать все это с Розмари?

После настоящей попойки, которую они устроили в квартире бывшей хозяйки Алевтины, Людмилы, Дина и Маша вернулись на улицу Рахова на такси в тот самый момент, когда Татьяна Зубкова домывала посуду, а ее бледный и уставший муж вытирал тарелки.

– Я переночую здесь, – твердым голосом заявила Маша, стоя в дверях кухни и держась за косяк, чтобы не упасть. – А ты, Татьяна, поди к себе домой, отдохни.

Татьяна бросила на нее уничтожающий взгляд, швырнула последнюю тарелку в раковину.

– Никуда я не уйду! А тебе, дорогуша, придется ночевать в гостинице. Ты здесь – никто!

– Тань… – простонал, глядя на жену, Иван, качая головой. – Прекратите! Сегодня такой день, а вы собачитесь…

– Пусть твоя жена расскажет тебе лучше, как она присвоила себе мои деньги! Как содрала и с Людмилы деньги, потратила их на похороны, купив самый дешевый гроб и накормив людей постными грибными щами, а себе оставила две тысячи долларов. А теперь еще собирается присвоить мою квартиру.

– Для тебя это все равно не деньги… – огрызнулась Татьяна, вытирая руки о полотенце и так же швыряя его в раковину. – Приехала, ждали ее… А ты что тут ошиваешься?

Этот вопрос Татьяна адресовала уже Дине.

– Сговорились все… Убили девчонку, а теперь делите наследство! Уроды! Мы-то сейчас уйдем, у нас, слава богу, есть своя квартира, но мы еще вернемся. Правда, Вань?

– Таня, пойдем уже… Поздно. Я еле на ногах стою…

– А вы больше верьте этой хамке Людмиле! Пришла на поминки в декольте, в платье, в котором по ресторанам с мужиками ходит. Торгашка несчастная! Ее муж даже на похороны не пришел, мотается по бабам…

Так, ругаясь и машинально прибираясь в кухне, Татьяна все же дошла до передней, матерясь, обулась и, вытолкнув на лестничную клетку едва живого мужа, в последний раз бросила в лицо Маше что-то уж совсем неприличное и, угрожая и обещая всех вывести на чистую воду, ушла, хлопнув дверью. В квартире стало совсем тихо.

– Слава тебе, господи, – перекрестилась Маша. – Дина, какое это счастье – остаться в своей квартире, в тишине и отдохнуть наконец…

Дина, у которой в голове все перемешалось, вообще не знала, как себя вести. Она думала только об одном – как спасти Чагина.

– Ты бы видела, как он испугался… Мне было его в тот момент так жалко…

– Испугаешься тут… Ты кофе будешь?

– Буду. Хотя так спать уже хочется… Эта Людмила такая громогласная, ее невозможно, по-моему, выносить в больших дозах.

– Зато какая колоритная! – усмехнулась Маша.

После кофе Розмари ушла в ванную, и Дина, сидя в комнате с открытыми окнами, приходила в себя. Она не представляла, что будет с ней дальше. Ее присутствие на похоронах не дало ей вообще ничего. Она увидела большое количество незнакомых (понятное дело) людей, среди которых были в основном женщины. Видела она и любовника Алевтины, но он выглядел таким жалким и пришибленным, что представить его в роли убийцы было невозможно. К тому же, по словам самого Аникеева, у него было алиби – он никуда не уезжал и постоянно работал на рынке. Разговор с Людмилой тоже ничего не дал. Она не смогла рассказать о своей продавщице ничего особенного. Работал человек, потом внезапно уехал. Мало ли куда…

Маша вышла из ванной в махровом халате.

– Холодно… Проветрили, и хватит. Я понимаю, Али нет, но жизнь-то продолжается… Надо ложиться спать. Завтра мы созвонимся с Людмилой и поговорим о квартире. Она обещала познакомить меня с каким-то человеком, который в короткий срок сумеет уладить все формальности с вступлением в наследство. Хотя, по-моему, она дура набитая, и это невозможно уже потому, что, кажется, по законодательству, должно пройти полгода, прежде чем я смогу вступить в право на наследство. Но ничего, подождем утра, утро вечера мудренее… Ты почему так смотришь на меня?

Дина не знала, что ответить.

– Я не рассказала тебе, как мы познакомились с Володей…

– А это важно?

– Важно. Ведь ты не знаешь главного – зачем твоя сестра отправилась в Москву…

– И зачем же? Неужели на свидание с Чагиным?

– Почти.

– Нет, это невозможно, никогда не поверю, чтобы у Володи был с ней роман! Он всегда ее терпеть не мог…

– А ты послушай…

И Дина рассказала о том, как Чагин собирался дать ей денег на Машино лечение. Маша сидела, курила и слушала, не перебивая. Когда же Дина рассказала ей о своей удивительной встрече с Чагиным в «Отрадном», Маша присвистнула.

– Это невероятно! Ты рассказываешь мне какие-то вещи, в которые трудно поверить… На этом фоне предположение, что у моей сестры был роман с Чагиным, кажется более правдоподобным. Ты хочешь сказать, что Володя дал бы ей такие большие деньги на мое лечение?

– Так дал же… Я думаю, что он все еще любит тебя, – сказала с трудом Дина.

– Ну, не знаю… Ведь это большие деньги! Но меня интересует другое. Как ты полагаешь, когда Аля ехала в Москву, она уже знала, что получит эти деньги?

– В том-то и дело, что нет! – с жаром воскликнула Дина, которой теперь наконец-то было с кем поговорить о том, что мучило ее больше всего и за что она цеплялась, как за последнюю соломинку. – Она приехала в Москву и только потом позвонила Чагину, вернее, пришла к нему в офис. А ведь он мог и переехать, и телефон у него мог смениться…

– Значит, ей крупно повезло. Что я могу еще сказать?

– Она приехала, попросила у него денег, они обменялись номерами мобильников, и она ушла гулять по Москве в ожидании, пока он соберет нужную сумму наличными. Он обещал ей уложиться до семи часов. Можешь себе представить, как она обрадовалась!

– Да могу, могу… И все равно я не понимаю: как она, моя прижимистая и экономная, судя по словам Людмилы, сестрица, могла потратиться на дорогу, не зная, дадут ей деньги или нет? Это так на нее не похоже…

– К тому же она остановилась в квартире у человека, которого не знала, – он живет в Африке… Стало быть, она предполагала, что может задержаться в Москве, иначе либо переночевала бы на вокзале, либо остановилась в более дешевом месте, в вагонах…

– Ведь ты что-то хочешь мне сказать. У тебя есть версия?

– Есть. Я думаю, что у нее в Москве было еще одно дело, о котором никто не знал… Вернее, знал один человек, который и убил ее! – выпалила Дина.

– И это дело требовало времени, так? Поэтому она сняла квартиру.

– Квартира тихая, понимаешь? И хозяев вроде бы нет. Вот только зачем она поехала в Москву? И кто знал, что она туда поедет и остановится в этой квартире? Я высказала предположение, еще Аникееву, что Алю мог убить ее любовник, который знал, что она должна получить крупную сумму денег. Но ее любовник все это время был в Саратове, он никуда не выезжал.

– А кто тебе сказал, что у нее был один любовник? Может, она приехала в Москву с другим мужчиной, о котором никто не знал, но он знал, что у нее могут быть деньги, – возразила Маша.

– И все равно: нет, нет и нет. Никто не мог знать стопроцентно, что Чагин даст ей деньги. Он сам мне сказал, что был удивлен ее внезапным приездом и еще более – неожиданной просьбой. Она не могла предугадать такой исход дела. Просто попыталась, и все.

– Мне думается, что ее поездка все равно была связана с деньгами, – предположила Маша. – Иначе все теряет смысл.

– Хочешь сказать, что у нее в Москве было дело, связанное с деньгами и более реальное, чем ее просьба к Чагину. А к нему она заехала просто так, попытать счастья?

– Вероятнее всего, – кивнула Маша.

– Знаешь, следователь поделился с нами кое-какой информацией. Он сказал, что твоя сестра, когда ее нашли в той квартире, на полу, была в перчатках. У нее комплект – красный берет, шарф и перчатки. Так вот, она была в перчатках, понимаешь? Сапоги она сняла, когда вошла в квартиру, но разувалась она, не снимая перчаток, а ведь это неудобно. Аникеев еще спросил меня: как бы я поступила на ее месте, если бы вошла в квартиру? Я и сказала, что первым делом сняла бы перчатки, а уже потом разулась бы и все остальное…

– Я бы тоже так сделала. Но это же на автомате… Не задумываясь. Ты думаешь, эта деталь на что-то указывает?

– Я честно пообещала следователю подумать об этом. И подумала…

– И что надумала?

– Причин могло быть две. Первая – твоя сестра была в сильном волнении, а вторая…

Но Дина не успела договорить. В дверь позвонили. Дина почувствовала вдруг, что у нее застучали зубы. Она почему-то испугалась, как если бы решила, что это мертвая Алевтина вернулась. Странное, ни на что не похожее чувство страха, необъяснимое, беспричинное. Откуда тут взяться Алевтине?

Маша тоже вздрогнула и посмотрела на Дину растерянно, словно спрашивая: кто бы это мог быть и, главное – открывать ли?

– Знаешь, мне подумалось вдруг, что это она… моя сестра… – призналась она после паузы.

Дина не поверила своим ушам.

– И мне почему-то подумалось именно про твою сестру…

В дверь позвонили еще раз, причем настойчиво. И тут же раздался знакомый громкий голос:

– Да открывайте, вашу мать! Это я, Людмила.

Маша бросилась к двери, распахнула ее, и в переднюю ворвалась растрепанная и похожая на огненный вихрь потная бледная Людмила. Ее всю трясло. В ее пальцах дымилась сигарета.

– Я… того… Мне только что позвонили… – Она таращилась на Машу и Дину по очереди, словно не зная, на ком именно остановить взгляд. – Я села в машину и приехала сюда… Не знала, что делать… мне кажется, я схожу с ума!

– Да что случилось-то?! – закричала перепуганная Маша. – Говорите! Привидение, что ли, увидели? Или напились до чертиков?

– Мне позвонили. Говорю же. Из милиции. Колю моего нашли. Мужа. На складе, на рынке… Его удушили! Что делать? Ма-а-ма! – И она истошно заголосила. Сигарета выпала из ее пальцев и куда-то покатилась…

Первой пришла в себя Маша. Понимая, что Людмиле просто необходимо вернуться домой и что она приехала сюда пьяная на машине лишь потому, что боялась оставаться одна, Розмари, рискуя, села за руль, и они втроем отправились к Людмиле домой. Когда переступали порог, услышали телефонный звонок. Людмила, протрезвевшая и перепуганная насмерть, бросилась к телефону, подняла трубку.

– Да, это я. Мне уже звонили… Хорошо, я жду…

Потом, тяжело вздохнув, устало опустилась на стул:

– Они сейчас приедут…

– Кто? Милиция? – зачем-то спросила Дина, когда и так все было ясно.

– Дина, – Маша подошла к ней и положила руки ей на плечи. – Мы с тобой не закончили разговор, и мне скоро уезжать… – Она бросила осторожный взгляд на окаменевшую Людмилу, сидевшую на стуле с тупым выражением лица и потухшей сигаретой во рту. – Мы о многом не договорились… Я не знаю, как дальше станут разворачиваться события, но мне бы не хотелось тебя терять. К тому же я всерьез обеспокоена судьбой Володи.

Она перешла почти на шепот:

– Давай хотя бы обменяемся адресами и телефонами, мало ли что… Если тебе на адвокатов понадобятся деньги, звони, я помогу.

– Маша, что ты такое говоришь?! – удивилась Дина. – Как ты объяснишь своему мужу, кому и почему ты отправляешь деньги? Он что у тебя, совсем не ревнивый?

– Я проверну это дело со своей свекровью, Одетт. Ты не представляешь себе, какая это замечательная женщина! Она все поймет и поможет. Главное – спасти Володю.

На столе среди грязных стаканов были разбросаны какие-то листки с записями, чеки…

– Можно? – Маша тронула за рукав Людмилу. – Я возьму пару листков?

Та лишь отмахнулась. Ей было глубоко безразлично, что происходит вокруг нее.

Маша достала из сумки ручку и принялась аккуратно записывать, приговаривая при этом:

– Это мобильный португальский, это мобильный русский, пока я еще буду здесь, это домашний, в Фаро, если трубку возьмет Одетт, она поймет тебя, она неплохо говорит по-русски. Да и Жозе тоже, хотя мы с ним говорим в основном на португальском. А вот это, просто на всякий случай, мой адрес и электронная почта. Словом, теперь мы не должны потеряться.

Дина тоже написала ей свои телефоны и адрес, хотя и представления не имела – встретятся они когда-нибудь, созвонятся ли? Все ее будущее, особенно связанное с Чагиным, представлялось ей туманным, неопределенным и вообще нереальным. Словно приснился ей Володя, привиделся.

…В дверь позвонили, Людмила, и без того находившаяся в крайней степени нервозности, подскочила и понеслась в переднюю.

Следователь, молодой черноусый парень в кожаной куртке, очень сдержанно, почти бесстрастным тоном сообщил Людмиле, что ее мужа обнаружил сторож склада на рынке. Его тело лежало за стеллажами, прикрытое пустыми китайскими клетчатыми сумками из рисовой соломки. Судя по внешнем виду, он был удушен – на шее четко видны следы пальцев убийцы. Николая Григорьева сначала опознал сторож, теперь же настала очередь и вдовы поехать в морг для опознания тела супруга.

– А я думала, что он у какой-то бабы… Целый день ругала его про себя… – всхлипывала Людмила, мечась по квартире, словно не зная, что надеть, чтобы отправиться в морг.

– Людмила, мы тогда пойдем… Ты знаешь, где нас искать, – сказала на прощанье Маша, и они с Диной вышли из квартиры. – Ну и денек, – вздохнула Маша, спускаясь по лестнице. – Похороны, потом еще эта ссора с Зубковой, а теперь – убийство мужа Людмилы… Так спать хочется!

Маша постелила чистую постель в спальне, на двуспальной кровати, на которой еще недавно спала ее сестра.

– Знаешь, я подумала, что нам с тобой вдвоем в одной постели будет не так страшно, как в разных комнатах… Ты как, не против?

Дина была не против. Вспомнила только, как провела две последние ночи в одной постели в Чагиным, сначала в «Отрадном», потом в гостинице «Словакия».

– Тебе пижаму дать?

– У меня есть, спасибо.

Они легли, укрылись теплым одеялом.

– Сейчас представлю себе, что сижу на облаке, которое будет медленно падать вниз… Или закружусь на облаке, но только небо будет звездным… Я всегда так делаю, чтобы поскорее уснуть, чтобы проснуться – и уже утро… – говорила сонным голосом Дина, а Маша представляла себе, что она точно так же разговаривала пять лет тому назад с Володей. Рассказывала ему о своих облаках и звездном ночном небе. Где он сейчас? В холодной камере? Носки у него теплые? Кажется, он был в свитере… А кто рядом с ним? Воры, убийцы, насильники? Отличная компания для ни в чем не повинного интеллигентного человека…

Дина только закрыла глаза, как уже наступило утро и кто-то настойчиво затрезвонил в дверь. Маша прямо в пижаме бросилась открывать, на ходу чертыхаясь.

– Татьяна? – услышала Дина ее недовольный, возмущенный голос. – И какая нелегкая принесла тебя в такую рань?

– Я пришла попросить прощения… – донеслось до Дины.

– Ладно, проходи…

За завтраком Татьяна, присмиревшая и какая-то бледная, словно смывшая с себя не только вчерашнюю косметику, но и недовольное выражение лица, несколько раз извинилась перед Машей, сказала, что вчера выпила лишнего, перенервничала. Денег, понятное дело, она не вернула и вообще о них ни разу не заикнулась. Ее визит сводился к одной-единственной просьбе: не продавать квартиру, а позволить ей хотя бы в течение года сдавать ее.

– Только полгода. А там видно будет, – строгим голосом ответила на ее просьбу Маша. Видимо, вчерашнее поведение алчной тетки оставило в ее душе глубокий след.

Татьяна молча кивнула головой – как будто у нее был выбор!

– А ты знаешь, кстати, – вспомнила Маша, подливая себе и Дине еще кофе, – у Людмилы-то муж умер…

– Как это?.. – не поняла Татьяна. – У какой Людмилы? У Григорьевой?

– Ну да! Мы вчера весь вечер вместе были, пили у нее. А потом мы с Диной вернулись сюда, и вот – не прошло и часа, как приехала Людмила. Пьяная, перепуганная, сказала, что либо она сходит с ума, либо ей действительно позвонили из милиции и сказали, что ее мужа нашли на складе на рынке, удушенным…

– Колю?! Ничего себе! Такой молодой, красивый мужик… Он же был много моложе Людки-то. Бабник, конечно, был, но разве при такой жене не загуляешь?

Тут Татьяна как-то странно посмотрела на Машу.

– Знаешь, мы же с ней встречались перед похоронами, она мне деньги предлагала, а я отказалась. Так вот…

– Татьяна, ты полегче на поворотах, – осадила тетку Маша, – я отлично знаю, сколько ты содрала с Людмилы.

– Неужели? Ладно, проехали… Я не о том. Когда мы с Людкой-то разговаривали, она сказала мне, что ее Коля спал с твоей сестрой. Алю убили, а его удушили… Вот и подумала… У Али Сторожев любовником был, его брат склад на рынке держит. Может, это он Николая-то и убил? А кому еще понадобилось бы его убивать? Приревновал, вот и убил…

– А ее тоже он убил? – усмехнулась Дина. – Или еще скажите – киллера нанял, который за ней в Москву поехал? А как же деньги? Думаете, деньги здесь ни при чем?

– Какие еще деньги? – Татьяна круто повернулась к ней, чуть не свернув себе шею.

Дина растерянно посмотрела на Машу, понимая, что проговорилась.

– Все это одни лишь предположения, – отмахнулась Маша, сворачивая опасный разговор. – Мы все равно ничего не знаем. Сделаем так. Я, когда определюсь с отъездом, позвоню, мы с тобой, Татьяна, встретимся, я передам ключи от этой квартиры, и ты сдавай ее в течение полугода, как и договорились. А там видно будет. Дина тоже уедет… Жаль, конечно, что пришлось встретиться по такому печальному поводу, но что делать…

Было понятно, что она выпроваживает Татьяну, но та, по-видимому, пока не собиралась уходить.

– Нет, конечно, я не следователь, но Дина правильно подняла вопрос о деньгах. Я тоже всегда предполагала, что у твоей сестры были деньги. Вы же сами видите, как она жила, во всем себе отказывала, значит, были у нее денежки, ну не могла она все прокурить и пропить… Думаю, она копила. Хотя Людмила говорила, что Аля выплачивала ей за машину, которую якобы разбила…

– Какую еще машину? – оживилась Дина, цеплявшаяся за любую деталь.

– Людкину, какую же еще… Но она могла и соврать. Она и еще о каких-то долгах Алевтининых говорила: мол, долгов у нее было полно, и она, Людка, всегда выручала ее. Но я что-то тоже в это не верю. Просто, когда мы говорили с ней о похоронах, я сказала: да, не скрою, считаю – Люда тоже должна участвовать и дать денег. Людка, зная, что ее все равно никто не проверит, и придумала про эти долги. Чтобы только денег мне на похороны не давать…

Дина почувствовала вдруг такое отвращение к этой женщине, что даже встала и открыла окно. Маша, вероятно понимая, что с ней происходит, все же решила прекратить этот разговор.

– Татьяна, тебе пора, – сказала она прямо. – Нечего тут полоскать имя моей сестры… Надоело тебя слушать. Позвоню, когда понадобится.

– Ну ты вообще… Выпроваживаешь меня, как какую-то попрошайку! – возмутилась Татьяна. – Ладно, я уйду, только ты… это… Ты же не станешь забирать с собой ковры, хрусталь? Я все хорошенько упакую и к себе перенесу, чтобы квартиранты не испортили. По-хозяйски поступлю. Все-таки Аля мне не чужая была…

– Как вам не стыдно! – не выдержав, воскликнула Дина, захлопывая окно. – Вы же только что похоронили племянницу, а у вас в голове одни только деньги, квартира да хрусталь… Может, это вы и убили Алю? Ваше-то алиби никто не проверял!

21

Адвокат позвонил, когда она была уже в поезде. Сухим деловым тоном он предупредил Дину, что возле ее дома, в Москве, уже дежурят родственники генерала, чтобы встретиться с ней и заставить отказаться от наследства. Что они настроены крайне решительно и будут бороться за квартиру, как они выразились, до конца.

– За какую квартиру?! – Дина только сейчас начала смутно догадываться о причинах звонков адвоката. Неужели генерал сдержал свое слово и составил завещание в ее пользу?

– Послушайте, я не знаю, где вы и чем занимаетесь, и чем вообще забита ваша голова, – вдруг начал раздражаться адвокат, – но повторю еще раз, если вы не поняли: Эдуард Сергеевич Воронов, у которого вы работали, оставил завещание, по которому все его имущество, все банковские счета и квартира достаются вам…

– Мне?!

– Вот именно – вам! А вы, вместо того чтобы возвращаться домой и улаживать свои дела, занимаетесь непонятно чем…

Дина почему-то подумала, что адвокат пьян. Иначе с чего бы это ему с ней так разговаривать? Или же он видит уже в ней свою потенциальную клиентку, которая автоматически обратится к нему за помощью в случае, если назойливые родственники генерала посмеют попытаться отсудить у нее право владения имуществом покойного генерала?

– Скажите, а кто дал вам право так разговаривать со мной? Что это за упреки такие? Это я должна вас спросить: как же это вы так ведете свои дела, что человеку, который мог бы стать вашим клиентом, вы не сказали по телефону самого главного – что завещание составлено в его пользу? Я лично впервые об этом слышу!

– Да? А разве я не сказал об этом в первый раз?

– Представьте себе, нет! Что же касается родственников Эдуарда Сергеевича, то я как-нибудь уж сама во всем разберусь, без вашего участия. Мне не нравится, как вы ведете дела. И вообще, по-моему, вы пьяны…

И она отключилась. Оглянулась. Прямо на нее смотрели две пары глаз – какая-то старушка-одуванчик, занимавшая нижнее место прямо напротив нее, и устроившийся непосредственно рядом с ней обладатель верхнего, над ее головой, места, простоватый на вид мужичок в спортивном костюме. Четвертого пассажира пока не было, возможно, он займет свое место где-нибудь в Тамбове.

Дина вышла из купе и отправилась в туалет. Умылась холодной водой, словно именно таким способом и могла прийти в себя. Надо же, наследство… Генерал не забыл своего обещания. Может, он на самом деле любил ее? А она и не заметила рядом с собой мужчину, для которого была не просто служанкой, а вообще всем на свете? Любимой женщиной?

И Дина заплакала, вспомнив последнюю встречу с Эдуардом Сергеевичем, снова подумав о том, что в его смерти, может быть, виновата и она. Если бы она отказалась от его предложения ходить перед ним нагишом, может, ничего и не было бы? Она просто варила бы ему суп, гладила белье и вовремя приносила лекарства. Да и он, глядишь, поостыл бы. А то решил напоследок тряхнуть сединой, доказать, на что он еще способен как мужчина…

Телефон снова замурлыкал. Это был Шведов, адвокат.

– Дина Евгеньевна? Вы извините меня, если я чем-то обидел вас… Просто у меня так много дел, и, вероятно, я что-то упустил из виду…

– Да, вы упустили самое главное. Почему вы не сказали мне с самого начала, что Эдуард Сергеевич завещал мне квартиру? Это ваш адвокатский гениальный ход или непрофессионализм? И откуда вам так хорошо известно, что родственники Эдуарда Сергеевича караулят меня возле дома? Случайно, не вы им посоветовали так поступить?

– Они наняли другого адвоката, – прямо ответил Шведов. – Повторяю, они все настроены крайне решительно.

– Оно и понятно, ведь речь идет о такой шикарной квартире! Но в таком случае и я поборюсь. Тем более что у них не будет никаких доказательств того, что эта квартира по праву принадлежит им. Уж я-то отлично знаю, что Эдуард Сергеевич последние годы жил совершенно один, ему никто не помогал, никто его не навещал, даже не звонил… Он вообще жил словно в изоляции от всех своих родственников. Но это уже не телефонный разговор.

– Вы перезвоните мне, пожалуйста, как только появитесь в Москве, хорошо?

Она пообещала, вернулась в купе и попросила проводницу принести ей чаю.

Из головы не выходила Маша. За пару дней она так привязалась к ней, что в аэропорту, где они прощались, Дина даже не стыдилась своих слез. Она плакала, вспоминая Чагина, просившего ее надеть белый свитер, чтобы представить себе свою любовь. Плакала от досады, что никогда не сможет быть похожей на красивую, уверенную в себе и полную любви к своему Жозе Розмари и что ей, Дине, вероятно, так и придется всю жизнь прожить одной или, в лучшем случае, утроиться служанкой к какому-нибудь другому генералу, старику, который в один прекрасный день попросит ее раздеться…

Плакала от бессилия, от невозможности помочь Чагину, потому что время, проведенное в Саратове, не дало ей абсолютно ничего нового, что пролило бы свет на таинственное убийство Алевтины. К тому же дело, по ее мнению, усложнилось смертью еще одного Алиного любовника, Николая Григорьева. Узел закручивался все туже и туже, и она уже не представляла себе, что же полезного она сможет рассказать следователю Аникееву, так легко поверившему в виновность Чагина. Пистолет, подкинутый даже не в офис, а на лестницу рядом с офисом Чагина, – разве это улика? Разве сам Чагин поступил бы так, будь он убийцей своей бывшей свояченицы? Да он бы выбросил оружие как можно дальше, чтобы его вообще не нашли. Или же, будь он настоящий преступник, подкинул бы его кому-то, кто мог быть косвенным образом замешан в этом деле…

Чем ближе поезд подъезжал к Москве, тем сильнее Дина ощущала свое одиночество. И вдруг совершенно дикое желание охватило ее, когда она представила себе, что ее на вокзале кто-то встретит. Неважно кто: просто ей захотелось увидеть на перроне чье-то знакомое лицо, человека, который будет рад ее возвращению… И она позвонила Максиму. Сказала, что скоро приедет. Понятное дело, она не могла попросить его встречать ее в такую рань, но он, если соскучился по ней, сам предложит ей это. И он предложил. И тон его был просящим: можно я тебя встречу? Конечно, можно. Даже нужно, подумала она, чувствуя, что глаза ее вновь наполняются слезами. Как же много всего произошло с тех пор, как они не виделись! Жаль, что рассказать никому и ничего нельзя и эта история так и останется частью ее личной жизни, в которую она никого не сможет посвятить.

…Уже одетая, с сумкой в руках и готовая к выходу на перрон, Дина поняла, что совершила ошибку, позвонив Максиму, и что ей совершенно не хочется никого видеть. И теперь за эту минутную слабость, за нежелание быть одинокой и никем не замеченной на перроне, ей придется расплачиваться дежурными фразами с мальчиком, который ей совершенно безразличен. Кроме того, он попытается спросить, где она была и почему не отвечала на его звонки…

Она увидела его не сразу, а когда они встретились взглядами, поняла, что это именно то, чего она хотела, – знакомое улыбающееся лицо. Он был рад встрече и держал в руках, неловко, как это делают все мужчины, букет гвоздик. Смешной!

– Привет! – Он протянул ей цветы и неловко поцеловал в щеку. – Я так рад тебя видеть… Ты где была-то? Ой, прости, давай твою сумку…

– Да я у родственников гостила.

– Понятно. Пойдем, а то я весь продрог. Что-то зима холодная.

Он был в легкой курточке, и Дина удивилась:

– Ты не боишься, что простудишься?

– Нет. Пойдем, я тебе кое-что покажу…

– Может, поедем на такси? – предложила она. – Ты не волнуйся, я заплачу… Знаешь…

Она хотела объяснить причину, заставившую ее попросить Максима о том, чтобы он ее встретил, но так и не смогла, ей стало стыдно за свою слабость. К тому же это был настолько эгоистичный с ее стороны поступок, что она наверняка еще много раз пожалеет об этом. Ей не хотелось, чтобы Максим подумал, будто она к нему неравнодушна.

– Никакого такси, – Максим даже остановился. – Иди за мной, тебя ждет сюрприз.

Этим сюрпризом оказался старенький «Опель», припаркованный у самого входа в вокзал.

– Вот, купил, – радостно сообщил Максим, с деловым видом отпирая машину, укладывая в багажник сумку. – И теперь катаюсь с утра до ночи. Но учусь ездить на скорости ранним утром. Так что я уже давно на ногах, точнее, на колесах. Ты не представляешь себе, как это классно – ехать, куда тебе хочется! Конечно, сейчас зима, дорога не очень-то, но все равно – приятно. Садись, что ты стоишь? Теперь, если тебе надо будет куда-то – позвонишь, скажешь: Макс, отвези меня туда-то, и я сразу приеду.

Он выглядел таким счастливым, что Дина искренне порадовалась за него. К тому же она успокоилась относительно того, что ему из-за нее пришлось рано вставать.

– Итак, куда мы едем?

– Домой, – сказала она с каким-то особым чувством, только сейчас понимая, как же она соскучилась по своей квартире, по своей ванне, по своей кровати…

По дороге он рассказывал ей о том, как ему удалось так дешево купить машину, что это было его мечтой, а она слушала и думала о своем, представляла, как добьется встречи с Чагиным, расскажет ему обо всем, что произошло с ней в последние дни, о Розмари…

– Знаешь, у меня изменился домашний телефон, возьми ручку и запиши, я продиктую… – говорил, не отрывая внимательного взгляда от дороги, Максим. Он напоминал Дине мальчика, которому неожиданно подарили большую и дорогую игрушку, о которой он давно мечтал.

Она машинально достала из сумки ручку и записала его новый номер.

– Понимаю, что тебе сейчас не до меня, ты с дороги, устала, но обещай, что позвонишь мне и пригласишь на чай, – улыбнулся он, когда машина встала возле ее подъезда, повернулся и поймал руку Дины: – Обещаешь?

– Максим, спасибо тебе за все… Конечно, позвоню, обещаю.

Она почему-то сильно нервничала, выходя из машины, а когда вышла, оглянулась и увидела, что оставила на сиденье листок с записанным на нем номером телефона Максима. Это был тот самый листок, на котором были записаны номера телефонов и адрес Розмари. Еще немного, и она по рассеянности забыла бы его, и они бы никогда больше не услышали друг друга даже по телефону…

– Вот Маша-растеряша, – она нагнулась и достала листок. Просмотрела его и нахмурилась. – Не поняла…

Она почувствовала, как кровь ударила ей в голову. На листке не было ни одного телефонного номера: это был чистый листок, хотя выглядел он совсем как тот, на котором она несколько минут назад записала новый домашний номер Максима.

– Может, у меня ручка с исчезающими чернилами? – Она почувствовала, что покрывается мурашками. – Вот же, листок, какой-то чек… Заправочная станция…

Максим посмотрел на листок и пожал плечами:

– Да у меня этих листков знаешь, сколько уже? Я постоянно заправляюсь, выучил все станции, знаю, где дешевле, где дороже… Когда было сухо и тепло, я катался за городом; один раз до Владимира добрался, потом поехал в другую сторону, говорю же, учусь…

Дина, слушая его вполуха, порылась в сумочке и достала наконец то, что искала: тот листок, точнее, чек на бензин, на котором были записаны все нужные ей номера телефонов. Вероятно, она сунула его в сумку – машинально. Сравнила с чеком, который нашла на сиденье машины Максима.

– Максим, взгляни на этот чек… Где находится эта заправка?

– Ну… Я точно сказать не могу… В Москве или за Кольцевой, подальше. Лукойловская станция, видишь, написано: Московское отделение.

– Значит, оба эти чека – московские? Бензин покупали где-то в Москве или рядом?

– Ну да…

– Значит, не в Саратове?

– Нет… А что? Почему тебя это так заинтересовало?

– Ты очень хороший, Максим, – она поцеловала его в холодную розовую щеку, – и мы с тобой обязательно попьем чаю, но только в следующий раз…

22

Аникеев заканчивал ужин, когда ему позвонили. Надя приготовила ему курицу с грибами, и теперь он, сытый, был готов к любому звонку, даже и не очень приятному. Он отодвинул тарелку, похлопал себя по животу и лениво, не спеша, взял ерзающий и зудящий на гладкой поверхности стола телефон.

– Аникеев слушает, – сыто вздохнул он, промокая салфеткой рот. Надя неслышно подошла к нему и убрала со стола грязную посуду, остановилась, чтобы поцеловать мужа в макушку. Борис от удовольствия разве что не урчал. – Кто это? Кто? Не понял… Караваева?

– Это я, Дина, помните? Саратов, гостиница «Словакия», Чагин… Ну? – услышал он высокий женский голос и тотчас вспомнил все. Даже привкус сигареты, которую он тогда мусолил, слушая бредни этой девчонки.

– Да-да, я вспомнил. И что?

– Я вернулась. У меня к вам есть дело.

– Понимаю. Так приходите ко мне завтра…

– Нет, это очень срочно! Поймите, Чагин не виноват, он никого не убивал. Но у меня есть важное сообщение для вас. К тому же надо бы кое-что проверить, а сама я не смогу, даже адреса не знаю.

– Понятно…

Он вдруг понял, что чай ему сегодня пить в компании жены не придется. Как бы ни хотелось ему, чтобы дело об убийстве Неудачиной было закрыто, он понимал: для того, чтобы всерьез обвинить Чагина в ее убийстве, доказательств практически нет. Пистолет в здании, где располагается его офис, – слабая доказательная база. Вот если бы на нем были отпечатки его пальцев… Но пистолет, прежде чем подкинуть его на лестницу, за батарею, тщательно вытерли. И сделал это настоящий убийца. Аникеев и сам, поставив себя на место Чагина, предположительно стрелявшего в свою бывшую свояченицу, ни за что не сунул бы потом пистолет за батарею, почти на виду у всех своих служащих… его и обнаружили довольно быстро… К тому же он не поленился и проверил, действительно ли Чагин обналичил до своей поездки в Саратов пятьдесят тысяч долларов. Его секретарша, исполненная достоинства и спокойствия женщина, представила ему все доказательства: банковские документы. Кроме того, он, выяснив фамилию Дины, сделал запрос в Москву с целью выяснения, действительно ли на ее счету на следующий день после совершения убийства Неудачиной появилось пятьдесят тысяч долларов. Получалось, что ни она, ни Чагин не лгали, когда рассказывали невероятную историю с пакетом, который был передан Дине по ошибке. Хотя, с другой стороны, он, следователь, выяснив все эти денежно-банковские перемещения, мог бы запросто обвинить в убийстве саму Дину, тем более что ее алиби на момент убийства никто не проверял: деньги-то, в конечном счете, оказались у нее! Но предположить, что Дина убила Неудачину с целью похищения денег, чтобы потом спокойно положить их на свой банковский счет, да еще и рассказать о них следователю, который занимается расследованием этого убийства, – все это казалось и вовсе бредом. Ее никто не заставлял приходить с Чагиным в «Словакию», чтобы рассказывать о себе и своем желании вернуть полученные случайным образом деньги. Тем более что история эта не вызывала доверия.

И тут вдруг этот звонок из Москвы и сообщение об обнаруженном пистолете. Аникееву так хотелось домой, к Наде – поскорее увидеть ее, беременную, что он, не задумываясь, уцепился за этот факт и задержал Чагина. Уже в Москве, оформляя документы на задержание, он понимал, что поторопился: не следовало ему поддаваться эмоциям, он должен был хотя бы остаться на похороны, чтобы поговорить со знакомыми и родственниками убитой, но дело было сделано – Чагина в наручниках доставили на вокзал.

И вот теперь этот звонок. Слушая голос Дины, Аникеев вдруг понял, что где-то в глубине души он ждал этого: ждал, что кто-то проделает за него черную работу, нароет какие-то важные факты или улики, позвонит и доложит ему о результатах. Так бывало уже не раз, когда близкие обвиняемого оказывались в затруднительном положении и на невиновных вешали серьезные преступления. Родные в таких случаях нередко нанимали частных сыщиков, чтобы только добиться правды: доказать ли алиби задержанного, найти ли настоящего преступника… Дина же сразу показалась ему человеком деятельным, сообразительным, с фантазией и свежим взглядом на то, что для него, человека опытного, кажется уже несущественным, не стоящим внимания. К тому же он подозревал, что Дину и Чагина, помимо денежного вопроса, теперь уже связывало и нечто большее. И, судя по тому, в каком отчаянии находился Чагин перед тем, как им расстаться, и с какой просьбой он обратился к Дине – мол, спаси меня, – она просто не могла сидеть без дела и ничего не предпринимать, чтобы помочь ему. Следовательно, там, в Саратове, она узнала нечто такое, что, по ее мнению, может содействовать освобождению Чагина. А это значит, что чай ему, Борису Аникееву, придется пить гораздо позже…

Он поцеловал жену, сунул в карман куртки новую пачку сигарет и отправился на встречу с Диной.

…На Краснодонскую они приехали, когда уже наступила ночь. Дина сильно нервничала, Аникеев несколько раз спросил, не холодно ли ей, но она в ответ лишь мотала головой.

Он ожидал, что при встрече она выдаст ему целую кучу информации, засыплет его какими-то предположениями, одно невероятнее другого, и будет беспрестанно говорить о невиновности Чагина. Но Дина повела себя иначе. Она сдержанно поздоровалась с ним и попросила всего лишь об одной услуге:

– Вы можете позволить мне в вашем присутствии поговорить с женщиной, живущей по соседству с той квартирой, в которой было совершено убийство?

Аникеев удивился.

– Ты хочешь вместо меня допросить ее?

– Нет. Я хочу построить разговор с ней таким образом, чтобы она поняла: мы с вами точно знаем, что она сдавала квартиру своего соседа Виноградова, и будет лучше, если она признается в этом и опишет этого человека. К сожалению, у меня нет фотографии, но мне почему-то кажется, что я этого человека хорошо знаю. Я приготовила на всякий случай описание внешности…

И тогда Аникеев понял, что Дина хорошо подготовилась к встрече, хотя и не торопится раскрывать ему все свои тайны.

– Я уверена на сто процентов, – тихо добавила она, бледнея и протягивая ему листок.

Аникеев пробежал глазами по тексту, и брови его поползли вверх. Вот это описание! Комикс какой-то!

– Ладно, попробуем. В случае чего мы ничем не рискуем. Вот только время потеряем, если окажется, что ты ошиблась.

– Я не ошиблась. – Он почувствовал, что еще немного, и она расплачется. – Пойдемте, а то меня всю трясет. Надо поскорее покончить с этим.

– Я понял тебя, но допрашивать ее все-таки буду я.

На Краснодонской было тихо, пустынно – в интересующем их доме светилось всего несколько окон.

И вдруг Аникеев замер. Он отлично помнил расположение квартиры, где обнаружили тело убитой Неудачиной. И окна именно этой квартиры светились!

– Вот это новость… Квартира-то опечатана! Хотя… – Он махнул рукой. – Какая-то бумажка с печатью… Думаю, ты права, Дина Караваева, и соседка времени даром не теряет. Сдает квартиру кому ни попадя.

Они поднялись. Аникеев некоторое время постоял в раздумье: куда звонить сначала? К соседке или в квартиру Виноградова? Решил, что сначала позвонит к Виноградову. Тем более что хозяин точно еще в Африке, его контракт заканчивается аж через три года.

Он позвонил. Дина зачем-то надела капюшон. От страха, подумал Аникеев.

Дверь открылась не сразу. Они услышали шаркающие шаги, затем дверь распахнулась, и он увидел голого парня с банкой пива в руке.

– Опа-на! – воскликнул тот пьяным голосом, прикрываясь рукой. – А вы кто будете?

– Нам сказали, что эта квартира сдается, – сказал Аникеев мирным тоном.

– Нет, господа хорошие, – вздохнул голый, новоиспеченный временный хозяин виноградовского жилища, – вас обманули, вы в ж…е. Я снял эту хату на два месяца. Так что – чао-какао…

И он захлопнул дверь. Дина с Аникеевым переглянулись.

– Звоните соседям. Правда, здесь две квартиры. Но мне думается, что мы сможем по лицу определить, кто пользуется ключами Виноградова.

В одной квартире никого не было, потому что звонили они долго, потом стучали. Аникеев позвонил в последнюю квартиру и подумал: с чего это они решили, что Виноградов доверял свои ключи именно соседям со своего этажа?

Дверь открылась, но на длину цепочки: показалось заспанное лицо немолодой нездоровой женщины. Седые космы закрывали половину лица.

– Вам чего?

– Нам бы квартиру снять… Брат адрес дал, сказал, что можно к вам обратиться.

– Сдана квартира, – буркнула старуха. – Опоздал ты, милый человек. Но у меня комната есть, если хочешь – пятьсот рублей в сутки…

– Сколько? – искренне удивился Аникеев. – С вами в одной квартире, да еще и за такие бабки?

– Не хочешь – не плати! На дворе ночь, куда ты пойдешь? А у меня и ванна с горячей водой, и чаю я подам.

– Ты как? – Аникеев посмотрел на Дину. Та преданно кивнула головой.

Вошли. Квартира оказалась чистой, вот только запах стоял лекарственный, больничный.

– Это у меня спина болит, я змеиной мазью натерлась. Но, если будете здесь жить, я все проветрю.

Аникеев достал свое удостоверение.

– Следователь Аникеев. Попрошу ваши документы.

Старуха от удивления издала неприличный звук. Дина отвернулась.

– Паспорт, и поживее. У нас есть сведения, что вы сдаете квартиру вашего соседа, Виноградова, без его ведома.

Дальше пошел дежурный и ужасно неприятный разговор, во время которого старуха крестилась и божилась, что больше этого не повторится, что у нее пенсия маленькая, а пустая квартира простаивает, что никому от этого хуже не будет, что она людям добро делает, и так далее…

– Несколько дней тому назад в этой квартире была убита девушка, – говорил ледяным тоном Аникеев. Дина, прислонясь к стене, едва дышала. – По нашим данным, единственным человеком, который знал, что она здесь остановилась, были вы, Мария Семеновна Абрамова. Поэтому попрошу вас одеться потеплее, поедете со мной.

– Как это? Ничего подобного! Я эту девчонку и раньше видела, она иногда приезжала сюда, но не одна. И в этот раз она приехала не одна.

– Назовите фамилию человека, с которым приехала гражданка Неудачина, а также его приметы.

И Абрамова, заикаясь и краснея, выдала четко, как на профессиональном допросе (что, собственно, и происходило), все приметы человека, уже не раз снимавшего у нее эту квартиру.

Аникеев слушал и смотрел на Дину, лицо которой менялось на глазах. Она просто оживала… Приметы практически полностью совпали с теми, что были в записке.

Аникеев взял слово с Абрамовой, что она немедленно выселит жильца из чужой квартиры и вернет ему деньги, пригрозил бабке десятью годами лишения свободы, после чего они с Диной удалились с сознанием выполненного долга.

На улице, подставив лицо падающему снегу, Дина улыбалась.

– Я так и знала, так и знала! Знаете, Борис Михайлович, я приглашаю вас к себе на чашку кофе. А заодно и расскажу вам все, что знаю. Только обещайте мне верить.

Аникеев лишь развел руками.

– Ты где живешь-то, Агата Кристи?

– На Большой Пироговке.

Дина поставила перед ним большую чашку с дымящимся чаем, тарелку с рулетом. Заинтригованный Аникеев положил себе сахар и подумал о том, что его Надя, наверное, уже спит. Вместе с их маленьким, еще не рожденным, ребенком…

– Надо сказать, что ничего особенного, пока я находилась там, в Саратове, я не видела и не слышала. Так, обычное течение жизни. Какие-то семейные склоки, дележ наследства и прочее. Неприятное зрелище, надо сказать, эти жадные псевдонаследники и желание поживиться за чужой счет. Но меня в первую очередь интересовала личность Алевтины Неудачиной. И главные вопросы: что она была за человек, чем жила, кого любила, чего хотела и зачем она поехала в Москву? По словам людей, которые ее хорошо знали, Алевтина была человеком экономным и даже аскетичным. Во многом себе отказывала ради одной-единственной цели – когда-нибудь стать хозяйкой одной или нескольких торговых точек. Я уверена, если вы сделаете запрос в банк, выяснится, что она скопила кое-какие деньги. Но сколько – никто не знает. Одно я поняла: этой суммы все равно было недостаточно, чтобы открыть свое дело, стать такой же, как ее хозяйка. Учитывая эти особенности ее характера и скрытность, я допустила мысль, что, кроме всем известного ее дружка, Сторожева, с которым вы встречались и, судя по тому, что никаких последствий этот разговор не оставил, личность которого как потенциального убийцы вы отмели сразу…

– Да, это так, – вынужден был признать Аникеев.

– Так вот, я подумала, вернее, мне кое-кто подкинул эту мысль, что, кроме него, у Алевтины мог быть и другой любовник. Да не простой любовник, а тот, которого она не могла не скрывать, поскольку он – муж ее хозяйки, работодательницы, Людмилы. Женщины сильной, властной, скандальной и решительной. О том, что Николай Григорьев – ее любовник, нам рассказала тетка Алевтины, Татьяна. Думаю, Татьяна и без того об этом догадывалась, но накануне похорон сама Людмила призналась ей в этом: мол, не собирается она много давать на похороны Алевтины, спавшей с ее мужем. К тому же Людмила сказала, что она не раз помогала своей продавщице деньгами, вытаскивала ее из долгов. Словом, получалось, что Людмила не очень-то жаловала Алевтину по многим причинам, но не гнала, как мне кажется, из-за того, что та была ценным кадром – работящей, ответственной, безотказной, практически не болевшей. К тому же Аля не была обременена семьей, детьми, а потому могла зачастую работать и без выходных. Но со стороны может показаться: вот, мол, у Люды муж гуляет, а она знает это и терпит… Женщины редко такое терпят. Теперь, когда я знаю Людмилу, я понимаю, что и она не терпела, а просто ждала подходящего случая, чтобы решиться на что-то серьезное, чтобы один раз и навсегда перекрыть любовникам кислород…

Аникеев слушал-слушал и пока еще не мог взять в толк, куда она клонит. Убийство из ревности?..

– Вернусь к поездке Алевтины в Москву. Мне было известно, что Людмила закупает свой товар в Москве, что она не ездит ни в Турцию, ни в Грецию за шубами – боится. Еще мне охарактеризовали ее как женщину толковую в плане бизнеса, с хорошо развитой интуицией, словом, настоящую купчиху, которая никогда своего не упустит. Теперь слушайте. После похорон, вместо того чтобы есть кутью в доме Алевтины, мы втроем – я, Маша и Людмила – поехали к Людмиле домой, чтобы оказаться подальше от Зубковой, тетки Алевтины. Я заметила, что Людмила уже сильно пьяна, хотя за столом она практически ничего не успела выпить. То есть получается, что она приехала на поминки уже пьяной. Но и это не все – она, оказывается, отлично водит машину. При какой-то внутренней робости, не позволяющей ей перемещаться в пространстве далеко за границу, на своей территории она чувствует себя как рыба в воде. Она лихачит, не боится гаишников…

– Ничего не понимаю… Это так важно? – не выдержал Аникеев.

– Я перечисляю только детали, имеющие отношение к личности Людмилы Григорьевой. Потом будет и версия… – порозовев, ответила Дина. – Дальше. Мне было известно, что Людмила торгует дубленками. А в квартире ее было много шуб – некоторые еще были упакованы… Понимаете, шубы! Норковые! Когда она звала нас с Машей к себе домой, она сказала: поехали, девчонки, у меня и водочка хорошая, и шубы я недавно привезла… Ну не могли ей принести такое количество шуб, понятное дело, что она за ними куда-то ездила. И я предположила – куда.

– В Москву? Хочешь сказать, что она была в Москве? Но как же ее алиби?

– Какое там алиби?! Подумаешь – муж сказал, что жена была дома! Это он был дома, в Саратове, торговал вместо Алевтины, а жена его в это время была в Москве! И поездка для обеих – для Алевтины и Людмилы – была не простая. Я предполагаю так. Хотя моя версия и сомнительная, я слепила ее из отдельных логических обрывков. Помните, вы спрашивали меня, почему Алевтина не сняла перчатки? Так вот: я знаю почему…

23

Людмила Григорьева находилась на своей даче, перед полыхающим камином и пила в одиночестве водку. Необычайная легкость – вот что испытывала она вот уже целые сутки. Она сидела и пила здесь и представляла себе свою будущую жизнь. В комнате было тепло, она полулежала в шелковой пижаме на волчьей шкуре и представляла себя волчицей, хищницей, которая сумела преодолеть себя и заживет теперь новой, свободной жизнью. И больше – никаких мужей, никаких привязанностей. Теперь она будет мужчин только использовать. Как свежие газеты – прочитал и выбросил. Она никому не позволит влезть к себе в душу и вытоптать там все, вытравить, изгадить…

Она встала и, шатаясь, направилась в ванную. Чистая, теплая, благоухающая мылом, теперь она принадлежала только ей одной. И долой все эти мужские бритвы-помазки, кремы и одеколоны. Она собрала все это и решительно бросила в пакет для мусора. Потом туда же сунула домашние туфли (из натуральной овчины, с вышивкой, она подарила их Николаю на Рождество вместе с золотым перстнем), потом с тяжелым мужским купальным халатом в руках встала в дверях и задумалась, как истребить и это, но потом решила – пусть остается, мало ли кто появится у нее здесь…

Вернулась к камину, улеглась на мягкую шкуру, бросила в рот конфету – орех в шоколаде, разгрызла крепкими зубами. Как же Людмиле хотелось рассказать кому-нибудь о том, что пришлось ей испытать за последние несколько месяцев, поделиться! Поплакаться и признаться в том, что она совершила. Но подруг у нее не было – одни завистницы, которые в глаза клялись ей в своем уважении, дарили на дни рождения в складчину дорогие подарки вроде пальм в кадках или золотых цепочек, а за глаза звали ее старой теткой, купившей себе молодого и красивого мужа. Но сейчас, когда за окном завывала метель и она была совершенно одна в доме, к тому же кровь ее смешалась едва ли не наполовину с алкоголем (как ей представлялось), обида, скопившаяся в ней, и желание излить душу сделали свое дело. Она принесла из ванной комнаты купальный халат Николая, набила его подушками, в большом количестве раскиданными по дивану и ковру, усадила это чучело в кресло и поставила на подлокотник бокал с вином.

– Тебя как звать-то? – спросила она, обращаясь к своему молчаливому гостю. – Не хочешь говорить – и не надо… Главное, что ты пришел ко мне, ты здесь, а теперь сиди спокойно, пей вино, ешь вон бананы, апельсины и слушай меня… А ты как думал? Я пустила тебя в свой дом, позволила надеть Колин халат, ты в тепле, сытый, довольный… Так что у тебя нет выбора. Понятно?

Она встала, накинула шаль, завернулась в нее и уселась в кресло напротив. Она подумала, что если останется лежать на полу, на шкуре, то ее гость окажется как бы выше ее, а это было недопустимо.

– Понимаешь, я любила Колю. Всем сердцем! Мне для него ничего не было жалко. Хотя я отлично понимала, что он меня не любит. Что я некрасивая. Почти седая, я же постоянно подкрашиваюсь, у меня в шкафу большой запас краски… И вообще, я последнее время жила в напряжении, постоянно думала о том, что я старше, что я – полная, у меня тело устало от тугого белья, разных там подтягивающих бюстгальтеров, граций, корсетов. Я и раздевалась всегда в спальне одна, чтобы он не видел. А в ночной рубашке, пижаме или халате, вот как сейчас, смотрю – а я пока еще ничего… Ты думаешь, мне было легко изображать из себя страстную женщину? Но я видела, что он чего-то ждет от меня, чего-то хочет, а мне хотелось только одного – чтобы он всегда был рядом, чтобы я лежала у него на плече и слышала его дыхание. Это – все. Конечно, я все понимала: рано или поздно мы расстанемся. Потому что он отнюдь не был тем мужчиной, на которого можно во всем положиться. И он жил со мной, пока у меня были деньги… Вернее, ждал – пока не нашлась бы та, которая могла бы отнять его у меня. Мне всегда представлялась почему-то Сонька, красивая молодая сука, блондинка, стройная, с огромными сиськами, она мужскими костюмами торгует… Но он стал встречаться с Алевтиной. Ты не видел ее, а если бы увидел, то сказал бы: страшнее атомной войны! Ни кожи ни рожи. Не женственная, вообще – никакая. Я не пойму, что он в ней нашел? Но почувствовала вдруг, что он любит ее. Ни за что, просто так. А она всякий раз, глядя мне в лицо, как мне казалось, усмехалась: мол, ты знаешь, что сегодня вечером твой придет ко мне? Я возненавидела ее! Стала думать, как мне с ней поступить, чтобы Коля не понял, что это – моих рук дело… Нет, я не собиралась ничего особенного с ней делать – так, уволить, сделать так, чтобы ее обвинили, предположим, в воровстве, словом, в каком-нибудь преступлении, за которое она должна была бы понести наказание. Ведь если бы Коля узнал – ушел бы от меня, а я боялась этого больше всего. И вот пока я думала… Слушай, ты еще не заснул? Нет? Хорошо. Хочешь, я дам тебе сыру? Может, ты голодный? Подожди…

Она сходила за сыром и колбасой. Поставила тарелку на подлокотник его кресла. Вернулась на свое место и закурила.

– Короче. Пока я вынашивала план мести, они придумали свой план. Я пришла домой и услышала своими ушами разговор Коли по телефону. Бог спас меня – так я тебе скажу! Он так увлеченно говорил, так громко, потому что знал – меня дома нет. А я стояла и слушала… Словом, он знал: я собираюсь за шубами в Москву и у меня при себе будет крупная сумма. И они решили, что именно там, в Москве, меня лучше всего убрать. Избавиться от меня! Коля купил пистолет. Ты не смотри, как тебя там… Валера или Виктор… ты же не стал представляться… Так вот, ты не смотри, что я легко произношу это страшное слово. Оно – страшное, и мне было страшно. Я вдруг поняла, что остановить этих двоих уже невозможно. Что они стали как единое целое. Что после того, как она застрелит меня там, в той квартире, где мы обычно останавливались, Коля женится на ней и они станут распоряжаться всем моим добром, жить в моей квартире и трахаться на этой даче, вот на этой шкуре… Вообще-то за шубами должны были поехать мы с мужем, он же мужчина, он и должен был таскать тюки, и машину мы должны были вести по очереди. Но он сказал, что у него приступ гастрита, он не может ехать, а в Москве меня уже ждали. Словом, меня должны были, понимаешь, должны были убить! Забрать мои деньги…

Она всхлипнула.

– И тогда я поняла, что если не я сама, то кто еще может спасти меня? Не идти же в милицию! Что я кому докажу? Да меня просто поднимут на смех, скажут, что я ревную и придумываю себе бог знает что… Вот так я и убила Алевтину. Ты удивлен? Все произошло очень быстро. Я знала, что пистолет у нее в сумке, где же ему еще быть? Мы должны были переночевать в квартире, довольно далеко от центра, на Краснодонской… А утром поехать на склад, к одному знакомому за шубами. Деньги были при мне. Алевтина, когда мы приехали, сразу куда-то засобиралась, сказала, что у нее какое-то важное дело в Москве, она должна с кем-то встретиться. А я смотрела на нее и думала: когда же, когда же она достанет пистолет и направит на меня? Из разговора Коли с этой сучкой я поняла, что ее пистолет должен находиться в дорожной сумке, где лежат ее ночная рубашка и разные мелочи, необходимые в дороге, в том числе и термос, но пока Алевтина была в ванной, я все же проверила ее маленькую сумку: а вдруг пистолет там? Хотя вряд ли она осмелилась бы таскаться по Москве с такой опасной и тяжелой штукой. Да, я оказалась права: в сумочке пистолета не было. Значит, она точно выполнила Колины инструкции и пистолет оставался в большой сумке, в квартире. Это было то, что мне требовалось. Теперь, решила я, она никогда не увидит пистолета, разве что за мгновение до того самого момента, когда пожалеет, что вообще связалась со мной! Она вышла из ванной комнаты, и я наблюдала за ней, как она себя поведет, и вообще – как может выглядеть убийца… Она казалась спокойной. Я заметила, что она ярко накрашена и, между прочим, смотрится совсем даже неплохо. Даже посвежевшая какая-то стала, бодрая. Она была похожа на женщину, собирающуюся на долгожданное свидание. На ней была белая новая курточка, нарядный такой красный берет, шарф, даже перчатки красные, в тон крови, еще подумалось мне тогда… А духами-то от нее пахло – как от парфюмерного магазина! Представляешь? Она даже улыбнулась мне! А я думала только об одном: когда же ты вернешься, змея подколодная, чтобы я успела подготовиться к твоему приходу… Она не знала, даже не подозревала, что я о чем-то знаю. Она готовилась к этому дню, как ко дню свадьбы. Но и я тоже готовилась. Ночи не спала, мне было так страшно…

Людмила залпом выпила рюмку водки и занюхала душистым ломтиком черного хлеба.

– …Она ушла. Я открыла ее дорожную сумку и на самом дне нашла то, что искала. Он был завернут в маленькое кухонное полотенце. И вот теперь, когда пистолет оказался у меня, я уже не боялась умереть. Оставшись в квартире, я изучала устройство пистолета, пока не поняла, что он заряжен и готов выстрелить в любую минуту. Я даже представила себе, как мой муж, мой родной Коля, заряжает его, чтобы не случилось осечки, чтобы она, эта гадина, застрелила меня наверняка. Понятное дело, пистолет был с глушителем. Этой сучке очень повезло: хозяйка, у которой мы снимали квартиру, ее не видела. Так получилось, что за квартиру платила я, о том о сем разговаривала с ней тоже я… То есть, если бы Аля меня укокошила, соседка сказала бы в милиции, что я была одна. Вот так!

Если бы ты только знал, как я нервничала, ожидая ее! Просто сходила с ума. Я же еще ни разу никого не убивала. И вдруг слышу – пришла. Тихонько так открыла дверь (я специально оставила ее незапертой), слышу – разувается… Подумала еще тогда: зачем разувается-то? Может, для того, чтобы потом было легче избавиться от следов своих сапог? Затем входит в комнату, лицо злое, красное, смотрит на меня молча, потом, все так же не сводя с меня глаз, опускается на колени перед своей дорожной сумкой, роется там, говоря при этом, что у нее болит голова и ей нужно достать какие-то таблетки, долго роется, уже не смотрит на меня, тяжело так дышит, никак не может найти то, что нужно. Потом, быть может, она все-таки поняла, что произошло. Поднимается с колен и смотрит на меня. Говорит – не нашла, мол, таблетки. Но я-то знаю, что именно она не нашла! И вдруг слышу, как она шипит: «Сука!..» Это я – сука, представляешь? А руки у нее – в перчатках. Чтобы на пистолете не оставить отпечатки пальцев. Но пистолет был уже давно в моих руках, с тех самых пор, как я услышала ее шаги за дверью. И на мне тоже были перчатки. И я выстрелила. Я тоже действовала по инструкции Коли, который говорил тогда ей по телефону: спокойно целься прямо в сердце… Перед тем как выстрелить, я сказала ей что-то очень грубое, но сейчас уже не помню что… Конечно, я для храбрости выпила. Что было потом, тоже помнится смутно… Она упала. И, как мне показалось, со страшным грохотом. Словно не женщина легкая, а стеклянный тяжелый скелет. Рухнула, как разбилась! Я осмотрела ее одежду, мало ли… нашла записку и телефон. И вдруг поняла, с кем она встречалась. Чагин. Знакомая фамилия. Кажется, это какой-то ее родственник. Я не могла не воспользоваться ситуацией, тем более что приблизительно знала, где находится улица, указанная в записке. Пистолет жег мне карман. Я поехала по адресу, поднялась по лестнице и сунула пистолет за батарею, быстро вышла – и все. Теперь я была свободна и, главное, жива… А тот, кто примется искать убийцу, пусть подумает: почему пистолет – именно там? Главное – отвести от себя подозрение. Потом я с почты позвонила домой и сказала своему благоверному, что убила Алевтину, что я все знаю и что он должен всем говорить: мол, я дома. Я припугнула его тем, что записала их телефонный разговор. И он пообещал мне молчание. Я, дура, подумала, что теперь уж он точно в моих руках…

Людмила затянулась сигаретой и выпустила дым в лицо своему безмолвному «гостю».

– Э-эй! Ты как? Живой? Понимаю, тебе не очень-то интересно все это. Но я все-таки дорасскажу. После того как я избавилась от пистолета, я села в машину, отъехала на соседнюю улицу и всю ночь проревела в тачке. За окном шел снег, а мне казалось, что это падает на город сама смерть… Утром я поехала за шубами. Все делала как во сне. Летела по заснеженным улицам, заправлялась бензином, что-то ела по дороге, кажется яблоки… Я до сих пор не понимаю, почему они запланировали убить меня именно в Москве, в той квартире, а не в машине. Но, думаю, для того, чтобы никто не заподозрил Алевтину. Хотя теперь этого никто уже не объяснит. Когда тело Алевтины привезли и Коля узнал о похоронах, я поняла, что проиграла: он не станет молчать, расскажет все… Я знала, что он пьет на складе – один, поминает свою любовь, и ради того, чтобы избавиться от меня, от убийцы своей ненаглядной Али, он способен на все. После кладбища, где я должна была появиться обязательно, тем более что мне важно было, чтобы меня там видели, я вернулась на улицу Рахова; нарисовалась и там, среди поминающих… Потом вышла из квартиры, спустилась, села в машину и поехала на рынок. Уверена, что меня никто не видел. Все сидели за столом и что-то ели, пили, нахваливали селедку, купленную, между прочим, – вдруг оживилась она, – на мои деньги!.. Рынок – совсем рядом, три минуты езды. Я сразу пошла туда, на склад. Шел снег, на рынке уже никого не было – короткий день… Я знала, как пройти туда, чтобы меня никто не увидел. Нашла мужа в подсобке, где он спал, рядом храпел пьяный сторож… И я убила Колю. Просто представила себе, что сжимаю горло гуся. Вот только не спрашивай меня, почему именно гуся… не знаю! Но я не могла допустить, чтобы он, задумавший мое убийство, избавился от меня, засадив за решетку… Вот так. Хочешь знать, что было потом? Я быстро вернулась на улицу Рахова, забрала к себе девчонок с поминок, где все чуть не передрались, и мы напились, расслабились… И я внушила себе, что ничего не знаю – ни кто убил Алевтину, ни кто удушил Колю. Я старалась вести себя как обычно. Даже предлагала им шубы. Мол, похороны похоронами, а жизнь-то продолжается, купите, девочки, шубы по дешевке. И мне тогда было совсем не страшно. Вот только сейчас мне становится не по себе, когда я вспоминаю их обоих – Колю и Алю – и понимаю, что больше никогда не увижу их… Скоро похороны Коли. Но я постараюсь взять себя в руки. А что еще остается делать? Ты все молчишь? А тебе не страшно, черт бы тебя подрал?! Или ты такой же слизняк, как и Коля? Ты боишься меня? И правильно! Уж лучше, чтобы меня боялись, чем я кого-то. И все равно я выиграла, потому что я – живая. А теперь я пойду спать. Потому что я тебя придумала, тебя нет, и мне некого бояться. Завтра я позвоню одной сволочи и попробую найти замену Алевтине, не стану же я в такой мороз торчать на рынке…

Людмила подошла к чучелу и со знанием дела вытащила из халата подушки, раскидала их по ковру, по шкуре, потом швырнула халат в кресло и, пошатываясь, поплелась в спальню. Рухнула на постель и через пару минут уже громко, заливисто храпела.

24

Чагина выпустили только через четыре дня – ровно столько времени понадобилось Аникееву, чтобы с помощью своих саратовских коллег разыскать Людмилу Григорьеву и добиться от нее признательных показаний. Он сам лично допрашивал ее в тесном и душном, прокуренном кабинете прокуратуры. Задавая наводящие вопросы и используя лишь основную версию Дины Караваевой плюс пятьдесят процентов блефа, он заставил ее признаться в совершении двух убийств. Григорьева, судя по ее внешнему виду, последние дни сильно пила, а потому чувствовала себя отвратительно, ее постоянно тошнило, и она без конца требовала от Аникеева сигарет и холодного пива. Еще она рыдала, материлась, часто сморкалась в огромный клетчатый платок (Аникеев подумал еще, что этот платок она наверняка покупала мужу), и под конец она физически так расклеилась, что ее под конвоем отправили в туалет…

Дина все это время страдала в одиночестве в ожидании звонка от Аникеева – расставаясь, он пообещал позвонить ей в случае какого-то определенного результата. Она видела: он благодарен ей за помощь, а чек с бензиновой станции, доказывающий, что Григорьева выезжала из Саратова и заправлялась в Москве, рано или поздно сыграет свою решающую роль. Кроме того, Дина почему-то была уверена, что среди бумаг и вещей Людмилы непременно обнаружатся и другие доказательства ее причастности к убийству. Большие надежды она возлагала на свидетельские показания людей, которые не могли не заметить такую колоритную личность в здании, где размещался офис Чагина. Кроме того, Людмилу могли заметить, когда она входила на территорию рынка, где ее все знали в лицо. Понимая, что Людмила находилась в возбужденном состоянии, Дина надеялась, что она, не имеющая опыта в подобных делах, запросто могла проколоться и в другом, но для доказательства ее вины, по мнению Дины, все равно требовалось время.

В конце третьего дня ожидания, думая только о Чагине и о том, что же еще возможно сделать для его освобождения, она буквально подскочила, когда раздался телефонный звонок. Схватила трубку в надежде услышать голос Аникеева и была несколько разочарована и удивлена, когда поняла, что это Маша. Она звонила уже из Фаро, говорила, что добралась нормально, немного простыла, правда, но температура уже спала, так что все нормально. Конечно, спросила, есть ли новости. Дина сказала, что Аникеев вернулся в Саратов, хочет проверить некоторые факты. Она не хотела раньше времени обнадеживать Машу, понимая, как будет глупо выглядеть, если все сорвется и ее предположения окажутся ложными. Розмари снова заговорила о деньгах, о том, что поговорила с Одетт и та пообещала помочь ей в случае, если придется нанять адвоката.

– Пойми, Дина, я не могу оставить его. Ведь он, даже спустя столько времени, был готов помочь мне и собирался заплатить за мое лечение. Как же я могу поступить с ним иначе? Пожалуйста, не принимай это так, как если бы я испытывала к нему нечто большее. Поверь мне, я люблю своего мужа, речь идет о другом… Прошу тебя, не изводи себя ревностью, я уверена, что и Володя тоже любит не меня, а только себя в своей любви ко мне, а это разные вещи. Кроме того, мне думается, что не случайно все сложилось таким образом, что мы с Чагиным так и не встретились, хотя оказались в одном городе. Ты появилась на улице Рахова одна, понимаешь? Его не было даже на похоронах Али. Судьбе было угодно, чтобы мы разошлись. Я понимаю, мои слова сейчас мало что значат для тебя и тебе понадобится еще какое-то время, чтобы разобраться в своих чувствах и понять, что за человек Володя, но все равно, прошу тебя: не отказывайся от своего счастья, Володя – тот человек, на которого можно положиться, постарайся забыть о том, что он был когда-то женат. Не знаю, зачем я говорю тебе это…

– Возможно, ты переживаешь за него… – прошептала, глотая слезы, Дина. – И тебе хочется, чтобы он наконец успокоился. Ты все еще неравнодушна к нему…

– Да нет, все не так, поверь мне! – кричала Розмари в трубку, и Дина представила себе, как она стоит с телефоном в каком-нибудь укромном месте, чтобы ее никто не мог ни видеть, ни слышать, даже ее все понимающая свекровь с красивым именем Одетт. – Просто я чувствую свою вину, можешь ты наконец понять или нет?!

– Он просил меня надеть белый свитер, там, когда мы были в «Отрадном», тебе это ни о чем не говорит? Он хотел представить вместо меня – тебя… – Дина шмыгала носом, и внутри у нее все клокотало от ревности и обиды.

– Да он просто хотел проверить, остались в нем прежние чувства ко мне или нет! Дина, прошу тебя, возьми себя в руки, поработай над собой, лучшего мужа, чем Чагин, ты никогда не найдешь!

– Хорошо, Маша. Я попробую.

– Ты обещаешь мне, что в случае, если понадобятся деньги, ты позвонишь мне? У тебя остались мои телефоны?

Дина вдруг вспомнила, что листок с ее телефонами она отдала Аникееву. Велико было искушение именно сейчас, когда на поверхность всплыл чек с бензиновой станции, рассказать Маше обо всем, что случилось, высказать свою версию, успокоить ее, но она сдержалась.

– Если тебе не трудно, продиктуй все еще раз. Мне кажется, я потеряла тот листок.

– Эх, ты, Маша-растеряша… Записывай.

«Это ты – Маша-растеряша, – подумала с досадой Дина. – Потеряла Чагина. А я постараюсь не потерять!»

Потом позвонил Шведов. Напросился на кофе. Они уже встречались, и Дина объявила ему о своем решении выступать в суде, защищая свое право на наследство, самой, лично.

– Все привыкли, что без адвоката – никуда. Но мое-то дело – правое. Есть завещание, вы сами мне его только что передали, и там черным по белому…

Но он упрямо гнул свою линию: мол, она не сможет от волнения и двух слов сказать.

– Но я и не собираюсь ничего говорить. Более того, я могу и вовсе не приходить в суд. И пусть все идет как идет.

Ей на самом деле в тот момент было все равно, чем закончится дело. Родственники генерала приезжали к ней, звонили в дверь, но она им не открыла. Сказала, что, если они не оставят ее в покое, она позовет милицию. Какие-то мужчина и женщина – вероятно, дети Эдуарда Сергеевича. Женщина, более эмоциональная, оскорбила Дину, обозвав ее шлюхой. Через дверь…

Шведов был маленький круглый еврей, с аккуратной смуглой лысиной и густой седой шевелюрой по ее краям. Маленькие розовые уши, крупный, напоминающий молодой баклажан, нос, выпуклые умные глаза и полные, со здоровым румянцем, щеки.

– Замерз, – признался он ей с порога. – Дина Евгеньевна, у вас заплаканный вид… Переживали? Думали о суде? Успокойтесь. Все это будет не скоро и не так болезненно, как вы думаете. Можете во всем положиться на меня.

Она сварила кофе, поставила перед нахальным, напористым адвокатом тарелку с бутербродами.

– Вы, я вижу, одна живете? Судя по обстановке, Эдуард Сергеевич достойно оплачивал ваш труд.

– Послушайте, что вы от меня хотите?

– Понимаете, когда вы наймете меня, мы сможем сделать официальный запрос в банк и выяснить с точностью до рубля, сколько денег находится на вкладах вашего покойного хозяина. Кроме того, у него, помимо квартиры, есть еще и дача, и дом в деревне. Неужели вам самой не хочется узнать, что именно вам досталось по наследству? Ведь его родные прикатили сюда, отлично зная, за что они борются.

– Скажите, Ефим Абрамович, а вы сами-то откуда знаете Эдуарда Сергеевича? Вероятно, он доверял вам, раз поручил вести его дела?

– Мы были знакомы с ним тридцать пять лет. Познакомились на службе, так случилось, что были общие дела, приятели…

– А что случилось в его семье, почему он не общался с ними и даже слышать ничего о них не хотел?

– Ему поставили ошибочный диагноз, представляете? Сказали, что он должен прожить не больше года. Он, как и всякий человек, испугался, стал готовиться к смерти. Рассказал об этом сыну и дочери, они живут в Томске. Сын приехал и сразу же завел разговор о квартире, сказал, что отец не должен быть эгоистом, должен подумать о своих детях и внуках. Ну и все в таком духе. Потом приехала дочь, и они уже вдвоем стали обрабатывать старика. И он выгнал их. Обоих. И сказал, что больше у него нет детей. Вот и вся, собственно, история. Он так и не смог простить их. Так мы будем работать вместе? – Он отправил в рот последний кусок бутерброда и промокнул красные полные губы салфеткой.

Телефон, лежавший на столе, ожил. Дина схватила его:

– Слушаю?!

Это был Аникеев.

– Я через час вылетаю в Москву. С меня – шампанское! – кричал он в трубку. – Успокойся. Твою Григорьеву раскололи, как гнилой орех. Можешь печь пироги и встречать своего Чагина!

– Я вас обожаю!!! – закричала взволнованная Дина. – До встречи!!!

Она выключила телефон и посмотрела на адвоката победным взглядом.

– Ладно, ваша взяла. Я нанимаю вас, но условия обсудим позже. Скажу сразу – о процентах даже не мечтайте. Я не вчера родилась. А теперь – оставьте меня.

Шведов ушел, даже не поблагодарив за кофе, сказал, что будет ждать ее звонка.

…Они приехали встречать Чагина на его машине. За рулем сидела Ольга. Дина припала к стеклу, она от волнения почти не дышала. Был фиолетовый вечер, сыпал снег, на крыльцо изолятора вышел мужчина в меховой куртке и лисьей шапке и некоторое время стоял на ступенях, рассматривая машину, все еще не веря в свое освобождение… Первой вышла Ольга, помахала ему рукой.

– Ну? Что стоим? Холодно, между прочим…

Он медленно спускался со ступенек, глубоко вдыхая сладкий морозный воздух. Ольга обняла его, поцеловала, потрепала рукой по плечу, по щекам ее катились слезы.

– Садись… На заднее сиденье. – Она распахнула дверцу, и он сел. Сразу же почувствовал запах знакомых духов и зажмурился от удовольствия. Увидел совсем рядом влажные огромные глаза, нащупал в темноте маленькую горячую ладонь.

– Привет, – он обнял Дину и прижал к себе. – Даже и не думал уже, что когда-нибудь встречусь с тобой…

– Я ведь должна тебе пятьдесят тысяч долларов, ты что, забыл? – Она прижалась к нему и позволила себя поцеловать. – Как ты? Здоров?

– Нормально… Только проголодался.

– А я пироги испекла. С капустой, с яблоками. Оля, поедете с нами?

– Нет уж, – отозвалась счастливым голосом верная секретарша, – у меня дел полно. Вы уж сами… пироги ешьте. Думаю, вам есть о чем поговорить и без меня.

Она привезла их на Большую Пироговку.

Дина, сильно волнуясь, помогла Чагину раздеться, трясущимися руками сняла с его шеи шарф, повесила куртку.

– Я тебе ванну приготовлю, а ты чувствуй себя как дома, проходи.

Она вдруг подумала, что нарушила все данные самой себе клятвы – никогда не впускать в свою квартиру, а тем более в сердце, мужчину. Но это был Володя, и никакие клятвы, ничто на свете не смогло бы помешать ей любить его.

…Она собиралась уже выходить из ванной, как туда вошел Чагин. Без одежды. Он обнял ее:

– Скажи, что я должен сделать, как заслужить право быть с тобой? Я готов отсидеть в этой адской камере с уголовниками еще пятьсот лет, чтобы только знать, что ты ждешь меня…

Она увидела его глаза, почувствовала на своей талии его руки, обнявшие ее, и уткнулась носом ему в плечо:

– Постарайся никогда не называть меня… Розмари…

* * *

Как ни старалась Маша, но больше обманывать себя она уже не могла. Вот и сейчас, сидя на краешке кроватки Даниэля и любуясь его спокойным нежным личиком, она видела в нем знакомые черты. Перед ней в голубой пижамке спал… маленький Володя. И никто, ни Жозе, ни Одетт – ничего до сих пор не заметили? Хотя откуда им знать, каким был ее первый муж? Жозе – тоже брюнет, с темными выразительными глазами…

Володя. Как он теперь? Слава богу, его выпустили на свободу, эта история закончилась. Смогут ли они с Диной создать новую семью или нет? Поверит ли он в ее любовь, в свои чувства к ней? Как сложится его дальнейшая жизнь?..

Она достала из кармана написанное еще утром письмо, чтобы перечитать его. Поднесла к тусклой лампе. Письмо-прощание, письмо-признание. Когда Чагин получит его, он будет знать, что у него есть сын. И увидит фотографию маленького Даниэля, стоящего возле новогодней елки на площади в Лиссабоне… («Представляешь, Володя, это самая высокая елка в Европе, высотой в семьдесят пять метров, с двадцатипятиэтажный дом, на ней двадцать пять километров гирлянд и два миллиона шариков…»)

В спальню неслышно вошла Одетт. Замерла на пороге, всматриваясь в Машино лицо. Сделала еще несколько шагов и заглянула через ее плечо. Потом молча взяла из рук ошеломленной, застигнутой врасплох Маши письмо, конверт и фотографию и покачала головой.

– Оставь уже его в покое, – сказала она. – А Жозе никогда ничего не узнает. Для него Даниэль – его первенец. Пойдем спать, Мари.

И Маша послушно вышла из спальни сына.

Content

Анна Данилова
Хроники Розмари

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24