Барышева Мария

Мясник

Мария Барышева

МЯСНИК

В черном небе луна в клочьях порванных туч.

Мчится парусник в ночь сквозь седую волну.

И напрасно глаза ищут солнечный луч,

В исступленье меняя любовь на войну.

Прах далеких планет и сожженных надежд

Обезумевший ветер швыряет в лицо,

Но нельзя отвернуться — ты прожил рубеж,

Став своих сумасшествий невольным творцом.

Ты смеешься сквозь боль, позабыв о руле,

Твой корабль несется, не зная пути.

Вероятность прожить эту ночь — на нуле.

Вероятность забыть — еще меньше — прости.

Ярость волн гасит звезды — одну за другой,

Небо молний кинжалы секут на куски.

Ночь навечно тебя забирает с собой,

И тебя день уже не способен спасти.

Пролог

1999 год.

Он отстегнул «прищепку» и сдержанно поблагодарил Личанскую, но психолог уходить из павильона не спешила — ждала чего-то, пытливо и насмешливо разглядывая его блеклыми, слегка подкрашенными глазами. Вадим собрал бумаги и спросил:

— Вы хотите что-то уточнить, Елена Валерьевна?

Личанская аккуратно одернула юбку, ленивым мимолетным движением поправила волосы и произнесла:

— Скажите, Владимир…

— Вадим, — быстро поправил он ее, и Личанская небрежно кивнула.

— Простите, Вадим, конечно… скажите, а вы согласовывали ваши вопросы с Анастасией Андреевной?

— Ну, в принципе да, — отвечая, он смотрел не на нее, а на свои записи, делая вид, что страшно заинтересован ими, хотя держал бумаги вверх ногами. Вадим всегда чувствовал себя немного неловко рядом с такими чересчур уверенными в себе и все понимающими женщинами, как Личанская. И чего ей еще нужно?! Отболтала свое — ну и иди, радуйся, что опять на экране засветилась.

— Просто, у меня сложилось впечатление, что вы не слишком-то заинтересованы в передаче, и наша беседа приняла несколько странное, если не сказать нелепое направление. После разговора с Анастасией Андреевной у меня, пожалуй, сложилось иное представление о построении передачи. Возможно, вы недостаточно осведомлены о сути вопроса. По-хорошему ей бы следовало провести передачу самой.

Вадим зло посмотрел на психолога и заставил себя улыбнуться.

— Анастасии Андреевне пришлось срочно уехать в мэрию, а откладывать интервью с вами было никак нельзя, да и вы — человек занятой.

Неожиданно он заметил, что тонкий пиджак Личанской немного съехал в сторону, открыв кремовую лямку лифчика и выглядывающий из-под нее округлый синячок, очень похожий на след от засоса. Вадим немного приободрился. Небось, не была бы такая уверенная, если б знала, что он видит.

— В общем, она попросила меня заменить ее, — бодро закончил он и снова улыбнулся. Как правило, его улыбка нравилась женщинам, но психолог явно была не из их числа — глаза ее смотрели все так же насмешливо, с чувством явного превосходства.

— Ну, что ж… в конце концов, это проблемы Анастасии Андреевны, не так ли? — отстраненно произнесла она и плавным кошачьим движением поправила пиджак. — Смотрю, вам приглянулся мой лифчик — вы просто глаз с него не сводите. Милый мой мальчик, я порекомендую вам в следующий раз более тщательно продумывать свои вопросы, прежде чем задавать их серьезным людям. Всего хорошего, Владимир. И мой привет Анастасии Андреевне.

Личанская повернулась и вышла из павильона, а Вадим досадливо ругнулся про себя и отвернулся — не дай бог кто-то из операторов заметит его пылающее лицо.

Казалось бы, настроение на сегодня было безнадежно испорчено, но позже, отсматривая материал, Вадим несколько успокоился, а потом и вовсе пришел в хорошее расположение духа. Съемка на его взгляд получилась просто шикарно — отличный ракурс, нужное освещение и слишком серьезная и надменная Личанская — от ее вида приятное, мальчишеское лицо Вадима только выигрывало, равно как и обаятельные улыбки, которые он периодически посылал то собеседнице, то невидимым зрителям. Вадим улыбнулся самому себе на мониторе и поправил новый шелковый серебристо-серый галстук, завязанный большим узлом. Он ему очень шел.

— Наверное, надо было взять немного покрупнее, а, Миш? — деловито сказал он. Стоявший рядом один из операторов презрительно пожал плечами и зевнул. Как и большинство сотрудников «Веги ТВ», он считал Вадима абсолютно бездарным журналистом, но поскольку Вадим являлся протеже главного редактора, озвучивать свое презрение рядом с ним было не просто нежелательно, но и опасно. Поэтому оператор ограничился лаконичной сентенцией:

— Нормально.

Потом подумал и одобрительно добавил:

— Отвальная баба!

— Стерва! — равнодушно ответил журналист.

Он внимательно просмотрел запись от начала и до конца и окончательно успокоился — все было как надо. Позже передачку смонтировали и запустили в эфир, а еще позже Вадим, только-только вернувшийся со съемок, стоял в коридоре, прижатый к стене разъяренным редактором и просительно бормотал:

— Настя, ну пожалуйста, не здесь. Настя, ну давай зайдем куда-нибудь. Настя, ведь всем слышно!

— Анастасия Андреевна! — процедила редактор сквозь зубы. — Запомни это раз и навсегда! Анастасия Андреевна и никак иначе!

Пряди высветленных волос выбились из ее высокой, поблескивающей лаком прически и липли к разгоряченному лицу, и сквозь них сверкали тяжелой зеленой злобой редакторские глаза, и Вадиму казалось, что по его собственному лицу прыгают злые зеленые отсветы.

К счастью, Анастасия Андреевна быстро взяла себя в руки. Поправила волосы, огляделась и рванула дверь ближайшей корреспондентской. В ней никого не было, если не считать хмурой девушки, сидевшей за столом с пультом дистанционного управления в руках.

— Вика, пойди покури, — сказала Анастасия Андреевна и повесила на стул ярко-синий пакет с надписью «LANCOME». Девушка выключила видеомагнитофон, демонстративно громко захлопнула блокнот и вышла, омыв Вадима насмешливым взглядом. Редактор села, поддернув юбку на полных бедрах, и положила руки с длинными ухоженными ногтями на стол. Она уже вполне владела собой, и руки лежали спокойно, почти расслабленно, и голос, когда она заговорила, тоже звучал спокойно — не полосовал сгоряча, но резал глубоко и обдуманно.

— Один единственный раз и то по доброте душевной я попросила тебя провести передачу — серьезную передачу. Мне казалось, что за то время, что ты здесь, можно было кое-чему научиться. А ты что сделал?! Ты все запорол! Понимаешь?! Запорол! Самый никудышный абитуриент журфака провел бы ее в сто раз лучше! Ты вообще хоть слышал, о чем ты ее спрашивал?! Тебя не для того перед камерой посадили, чтобы все увидели, какой ты обаяшка! Не для того, чтобы ты зубы свои показывал! Мне не реклама твоей зубной пасты нужна, Вадик, — мне нужна серьезная добросовестная работа! А это что было?! Почему ты так отвратительно подготовился?! Ведь у тебя день был — целый день! Ты должен был прочесть бумаги, которые я тебе оставила. Чем ты занимался?!

— Анастасия Андреевна, я сделал все, как вы сказали, — пальцы Вадима беспокойными бледными паучками бегали то по галстуку, то по поле пиджака, беспрестанно поправляя их и одергивая. — Может, вы плохо отсмотрели материал, устали…

— Где ты был вчера?

— Ну какое отношение моя личная жизнь…

— Прямое отношение! — золотистые ногти резко щелкнули по крышке стола. — Ты, мальчик, не зарывайся и не забывай, на чем ты здесь держишься! Кроме меня в тебе здесь никто не заинтересован, так что молчи и слушай, что тебе говорят! Я еще раз спрашиваю, почему ты так отвратительно подготовился к передаче?! Откуда такие топорные вопросы?! Я же заранее тебя предупредила — у тебя было полно времени! Откуда такое легкомысленное отношение к работе?! Личанская же сидела и откровенно издевалась над тобой, да и над всеми нами заодно! Не будь я на выезде, я бы ни за что не пропустила это в эфир! Идиот!

— Я просто…

— Я предупреждала тебя, что с твоей стороны беседа должна строиться на предположениях, о которых Личанская будет высказывать свое мнение, ты же подал все как уже доказанный факт! Мы не имеем никакого права делать подобных заявлений! Наверняка мэра хватил удар, когда он увидел твое художество.

— Александрову и так все время что-нибудь мерещится, так что ничего с ним не будет, — пробормотал Вадим, подходя к ней. — К выборам он всех приволжских гадалок и колдунов сюда созовет! Настенька, ну успокойся, ну, пожалуйста. Может, я и ошибся где-то.

Анастасия Андреевна встала и прислонилась к крышке стола, слегка наклонившись вперед, и взгляд Вадима невольно скользнул в глубокий вырез пиджака начальницы, в ложбинку между двумя аппетитными персиковыми полушариями, надежно и высоко поджатыми лифчиком. Уж что-что, а грудь у редактора была что надо — и большая, и по-девчоночьи крепкая, почти не обвисшая, в отличие от всего остального — уж Вадим-то это хорошо знал. Два достоинства были у Анастасии Андреевны — бюст и крепкая рука, которая держала за Вадимом его место.

— Под конец ты своими вопросами и вовсе сдвинул ее с темы. Теперь…

— Ну, Настенька… — Вадим бросил бумаги на соседний стол и вплотную придвинулся к редактору. — Ну наверняка ведь можно что-то исправить. Ну хочешь, я прямо сейчас звякну твоей Личанской, и пусть она меня…

— Дурак! — резко бросила Анастасия Андреевна и попыталась выпрямиться, но Вадим, старательно улыбаясь, оттолкнул ее обратно к столу, что удалось ему не без усилия — редактор была женщиной крупной и на несколько сантиметров его выше. — Не липни, нечего! Нашел место!

— Да ладно, все свои… Ну, не сердись, Настюша, от злости кожа портится… Ну, ударь — хочешь?! Только не по лицу и не по…микрофону, — успокаивающе бормотал Вадим, а его руки уже скользили по лайкровым ногам начальницы, неназойливо, но уверенно тянули вверх край узкой юбки. Анастасия Андреевна крутила головой, уклоняясь от губ молодого журналиста, и жарко шипела, отклоняясь все дальше и дальше к столешнице:

— Отстань! Да прекрати! Обалдел что ли?! Пусти! Ты головой-то думай иногда! Еще не хватало — меня на рабочий стол заваливать, как девчонку сопливую! Вылететь хочешь?!

При желании она без труда могла бы оттолкнуть его и уйти, но Вадим знал, что редактор этого уже не сделает. Ее выражение лица и движения начали резко менять полярность, злой лед в глазах взломался, выпустив на волю горячую масляную страсть, и женщина уже не столько отбивалась от Вадима, сколько прижимала его к себе, а он продолжал шептать:

— Да ладно… ну что ты… Ну, ведь хочешь, да? Хочешь?! Ну, давай, а?! — пальцы одной руки Вадима зацепили резинку ее колготок, в то время как пальцы другой привычно освобождали из петель пуговицы яркого пиджака. — Ну, как ты хочешь?..

— Дверь хоть закрой!

Ну наконец-то! Как нос чешется! И когда она перестанет поливать себя этими мерзкими духами… «Сюр»… «Де сюр»… не помню. У Ларки запах не в пример приятней…

Вадим подчинился и запер корреспондентскую. В отличие от редактора ему было как-то все равно — зайдет сюда кто, не зайдет… Главное, чтобы стол выдержал, благо на нем он еще у Анастасии Андреевны прощения не просил ни разу. Стол был красивый, черный, блестящий, дорогой.

Но стол выдержал. Он стоял в корреспондентской уже год и видывал всякое.

Двадцать минут спустя Анастасия Андреевна слегка вспотевшая и раскрасневшаяся, тщательно накрасила губы, еще раз осмотрела себя и потянулась за бумагами, которые Вадим бросил на соседний стол.

— Я временно прощен? — осведомился журналист, приглаживая разлохмаченные любвеобильным редактором волосы. Женщина улыбнулась ему снисходительной сытой улыбкой и начала перебирать бумаги.

— Скажем так: пока обсуждать это не будем. Здесь все, что я тебе давала?

— Да, все.

— Хорошо, — редактор встала, аккуратно сложила бумаги в папку и спрятала в пакет. Вадим открыл перед ней дверь корреспондентской, и они вышли.

— Ты мне машину не дашь? — спросил он. — Надо скататься в одно место, срочно. Минут на сорок, не больше. Ты же все равно пока здесь будешь, да?

— Ладно, бери, — на удивление легко согласилась Анастасия Андреевна. — Только не задерживайся — мне через час нужно уехать.

— Лады, — обрадовался Вадим, — тогда я сейчас захвачу кое-что и заскочу к тебе за ключами.

— Да, да, — рассеянно отозвалась редактор. Вадим ей был уже неинтересен.

Зайдя в свой кабинет, она положила пакет на стул и подошла к зеркалу, пристроенному на стене — большому, в аляповатой массивной оправе в виде переплетенных стеблей и чудных, не существующих в природе листьев. Это зеркало резко выделялось на фоне строгой, сугубо деловой обстановки, непостижимым образом перекашивая всю эстетику интерьера, и подходило к редакторскому кабинету так же, как галстук-бабочка к военной форме, но Анастасии Андреевне на это было наплевать. Зеркало ей очень нравилось, это была ценная вещь, подаренная «Веге» прилюдно, и именно Анастасия Андреевна в свое время настояла на том, чтобы зеркало висело у нее в кабинете, а не где-то еще, как этого кое-кто хотел.

Редактор поправила прическу, сложила губы и покатала их друг о дружку, потом отступила назад, чтобы более-менее увидеть себя целиком, — высокая, полная, не лишенная привлекательности женщина, но привлекательность эту уже ощутимо подточило время. Внимательные глаза Анастасии Андреевны быстро оббежали отражение, без труда подметив все безжалостные признаки неумолимо накатывающейся старости — подметив критически, но без особого расстройства — она привыкла не расстраиваться. Время еще есть, и, вразнос прожив молодость, теперь Анастасия Андреевна пила жизнь разборчиво, со вкусом, в свое удовольствие — именно так, как мечтала когда-то молоденькой девчонкой, готовя скудный ужин на засаленной страшной плите в коммунальной кухне и огрызаясь на реплики склочных соседей. Пусть иногда и задевает слегка натянутая страсть любовников, это не так уж важно. Сейчас у нее есть все, что имеет отнюдь не каждая молодая и красивая. Только вот ноги… — в последнее время начали сильно болеть ноги. А так — ничего. Еще вполне ничего. Она попыталась приподняться на цыпочки и слегка охнула от боли. «Полная и стройная пантера!» — с усмешкой подумала Анастасия Андреевна. У кого это было? У Ремарка, кажется.

Дверь кабинета мягко отозвалась на риторический стук, отворилась, и вошел Вадим, уже в плаще, похлопывая по развевающейся поле хрустящим синим пакетом с надписью «LANCOME».

— Все, я готов! — он шлепнул пакет на стул, глянул в зеркало, затем подошел к новенькой видеодвойке, которую поставили только вчера, и глубокомысленно похмыкал вокруг.

— Бери ключи и выметайся — у меня работы полно! — раздраженно сказала Анастасия Андреевна, и ключи так же раздраженно брякнули о лакированную столешницу. — Через час я рассчитываю сесть в свою машину. И смотри ни на кого не нарвись!

— Яволь! — отозвался журналист слегка обиженно и сгреб со стола ключи. — Кстати, у меня есть для тебя одна чудная кассетка. Когда вернусь, отдам.

— Когда вернешься, позвонишь Личанской, — редактор тонко улыбнулась. — Ты что, опять оставлял камеру в корреспондентской?

Уже не в первый раз Вадим «забывал» сумку со своей маленькой камерой «Hi 8» то в корреспондентской, то в одной из монтажек. Остававшаяся включенной в слегка приоткрытой сумке, камера исправно писала звук, и позже Анастасия Андреевна черпала немало полезной для себя информации, слушая, как журналисты, режиссеры и технические работники перемывают кости друг другу и начальству. Поэтому редактор попрощалась со своим протеже уже вполне благосклонно. Уж что-что, а Вадим и вправду знал, как кому угодить.

Когда он ушел, Анастасия Андреевна, уютно расположившись в своем большом кожаном вращающемся кресле, сделала несколько звонков, и после каждого ее лицо становилось все довольней и все настороженней, как у герпетолога, подбирающегося к редчайшей, но до крайности ядовитой змее. Положив трубку и поджав губы, она снова внимательно просмотрела статью в сегодняшнем «Волжанском вестнике», хотя уже знала эту статью наизусть и почти не сомневалась, что знает и содержание следующей, пока еще не существующей. Статья была помещена в рубрике «Суточная жуть» и отличалась обычным для ведущего эту рубрику журналиста грубоватым черным юмором.

«Сгорела на работе»

В минувшую среду 42-летняя N., находясь на своем рабочем месте в здании по ул. Кирова, собираясь домой, поправляла прическу, использовав на редкость большое количество лака для волос, который, очевидно, попал не только на волосы, но также на другие нижерасположенные части тела. После чего, по словам сослуживцев, N. неосторожно закурила, не учтя, что лак обладает свойством воспламеняться. В результате жертва красоты и курения была доставлена в больницу с тяжелыми ожогами, где и скончалась спустя два часа.

Коротенькая статейка, которую можно пробежать бегло глазами, поизумляться человеческой неосторожности и глупости и забыть через пять минут. Если только не знать, что под «42-летней N» скрывается начальник пресс-центра городской администрации Т.П. Бокало, чей некролог со всеми приличествующими фразами будет помещен в газете только завтра.

И если не знать о ее редкой аккуратности.

И если не знать, что аккуратная Татьяна Павловна вылила на себя почти весь баллончик лака.

И если не знать, наконец, что Татьяна Павловна никогда не курила на работе.

И если не запомнить хорошенько дикого ужаса в глазах Александрова, с которым Анастасия Андреевна встречалась час назад, не запомнить как он жалко и старательно прятал этот ужас за решительностью, горем и твердыми намерениями «продолжать во что бы то ни стало», но ужас безобразно проступал на поверхность также неумолимо, как проступают сквозь макияж морщины на ее собственном лице.

Анастасия Андреевна отложила газету и ее пальцы быстро оттанцевали на кнопках телефона давно заученный номер.

— А Павла Иваныча нет, он вышел, — равнодушно сказала спустя несколько секунд секретарша Александрова.

— Он в здании?

— Не знаю, — в трубке раздался звенящий шелест, который обычно издает разворачивающаяся обертка от шоколада. — Он ничего не сказал. Перезвоните через полчаса, пожалуйста.

Анастасия Андреевна нахмурилась.

— Передайте, что звонили с «Веги». Пусть срочно свяжется.

— С кем?

— Ты прекрасно знаешь, с кем! — отрезала Анастасия Андреевна и со стуком опустила трубку на рычаг. Задумчиво постучала ногтями по столу, сказала: «Так-так, некстати», щелкнула замком сумочки, закурила, сделала несколько затяжек подряд и разогнала ладонью образовавшееся облако дыма, и в неподвижном кабинетном воздухе забродили, лениво перекатываясь, дымные лохмотья. Редактор встала, подошла к стулу, подняла свой пакет… А спустя полминуты растерянно и зло разбрасывала по столу листки с печатным текстом, бумажонки, исписанные некрасивым крупным почерком, теребила дорогой блокнотик и очередной номер журнала «За рулем».

— Вот олух! — воскликнула она и кинулась к телефону.

Вадим ответил не сразу, и, слушая длинные гудки, Анастасия Андреевна, солидная, серьезная, по-девчоночьи нетерпеливо приплясывала на месте, забыв о больных ногах. Наконец, где-то далеко отсюда, Вадим добрался до кнопки своего сотового.

— Семагин.

— Ты куда смотрел, Семагин, когда пакет со стула хватал?!

— А что такое? — искренне удивился голос в трубке. Судя по звуковым сопровождениям, Вадим был в машине и ехал по одной из центральных улиц. — Погоди-ка… что это… я ведь не такую кассету… А-а, пакеты-то у нас одинаковые, вот я твой и прихватил по ошибке. Ничего, я…

— Немедленно возвращайся!

— Но я не могу сейчас, у меня…

— Вадим, немедленно! Все!

Анастасия Андреевна бросила трубку, не слушая дальнейших протестов, ткнула сигаретой в пепельницу, сломала ее, ударила палец и рассыпала пепел. Выругавшись, она мазнула свирепым взглядом по часам, села, смахнула пепел на пол и снова потянулась к телефону, но тут в дверь стукнули. Небрежно стукнули, один раз, не спрашивая, а предупреждая, как стучат только свои или вышестоящие.

— Заходи, — недовольно сказала Анастасия Андреевна и откинулась на спинку кресла, вытаскивая из пачки новую сигарету.

— Занята? Я на секунду, — успокоила вошедшая женщина, обмахиваясь двумя почтовыми конвертами. Невысокая, худощавая, она казалась много старше редактора, хотя в возрасте отставала от нее на восемь лет. Это была давняя подруга Анастасии Андреевны, начальница отдела кадров, которую, вкупе с самой Анастасией Андреевной, сотрудники «Веги» любовно и незатейливо именовали «кобрами». — Просто шла, захватила… Письмо тебе. Слушай, жарко как у нас сегодня.

Анастасия Андреевна, уже потянувшаяся кончиком сигареты к огоньку, вздрогнула и уронила зажигалку.

— Письмо? — она наклонилась, и алый пиджак натянулся на ее полной спине. — От кого?

— Не знаю, — женщина подошла к столу, рассеянно перекатила пальцем лежавшую на нем ручку, — мне достаточно, что адресатом ты указана, а что…

— Будет сказки рассказывать! — донесся до нее из-под стола слегка осипший голос редактора. — Чтобы ты и не посмотрела?!

— Ну, от бывшего твоего. Который номер раз. Настя, ты что там делаешь? — она попыталась заглянуть за стол, но тут Анастасия Андреевна резко выпрямилась, и над столешницей взмыло ее порозовевшее лицо, и кадровик отшатнулась от неожиданности.

— Ну-ка, дай сюда.

Она протянула ей письмо, но потянувшаяся навстречу рука вдруг отдернулась, будто письмо было раскалено, и пальцы ощутили движущуюся навстречу волну горячего воздуха.

— Нет, не так. Положи на стол.

Кадровик, удивленно-раздраженно дернув светлыми бровями, бросила письмо на стол. Анастасия Андреевна кончиками длинных ногтей пододвинула конверт к себе и быстро оглядела. Адрес и фамилия совпадали, и, собственно говоря, ничего удивительного в появлении письма не было — хоть и давно они с Алексеем разбежались, но отношения поддерживали — довольно дружеские и взаимовыгодные, и несколько раз он присылал ей письма на рабочий адрес, игнорируя компьютеры и телефоны и предпочитая старый добрый способ. Но только вот…

— А почерк-то не Лешкин, — задумчиво сказала она вслух, и подруга хмыкнула.

— И что? Может руку повредил. Заболел, в конце концов. Ты что, — она хихикнула понимающе-сочувственно-язвительно, — в мэрии подогреться успела?

— Конечно, да, только затем и ездила, — редактор подтолкнула письмо к краю стола. — Откройка.

— Зачем? — вежливо удивилась кадровик, а рука, не дожидаясь ответа, уже порхнула к конверту. — Думаешь, от Лешкиного имени бомбу прислали? Пора, давно пора, запаздывают…

— Не юмори, Вик, все равно не получается. Открой письмо. Глаза у меня болят. Если тебе тяжко, выйди и позови кого-нибудь!

— Да, Настя, ты действительно сегодня что-то… — женщина цапнула со стола конверт и покачала головой, — и глазки у нас блестят как-то нехорошо, и пульсик, наверное, частит… Птенчик этот, Семагин, давно улетел?

Она повертела конверт, потом, прощупав письмо, взялась за уголок и осторожно дернула, заметив, как легонько вздрогнула Анастасия Андреевна, как настороженность на ее лице сменилась недоумением, а потом любопытством, и как ее глаза внимательно следили за пальцами женщины, медленно отделяющими тонкую бумажную полоску. Виктория, усмехалась про себя — вот сидит грозная Анастасия Колодицкая, и глаза у нее, как у неперелинявшего зайца-беляка на свежем снегу, — редко кому доведется увидеть такое. Она уронила обрывок на стол и запустила пальцы в конверт медленно, словно стриптизерша — за лямки своего лифчика.

— А! — она выдернула из конверта сложенный пополам густо исписанный листок. Анастасия Андреевна, прикрыв рот левой ладонью, выдохнула, прижав правую к тому месту, где, согласно всем анатомическим исследованиям, располагается сердце, а потом интерес на ее лице мгновенно угас, оно снова стало сердитым, и только в глазах тлел, сходя на нет, непонятный испуг.

— Все-таки, Виктория, дурная ты баба! — произнесла она идеально ровным голосом. — Давай, ладно уж, сама прочту!

Виктория пожала плечами и бросила листок с конвертом на стол.

— Не разбери поймешь тебя сегодня! Ладно, пошла я домой, а ты бы, милая, врачу показалась, травок пропила, а то странная ты какая-то в последнее время.

Она пошла к двери, помахивая оставшимся письмом, но, вспомнив что-то, вернулась, и второй конверт лег рядом с первым.

— Раз уж так, тут и для Вадика письмо — от какой-то Полины. Ты уж передай, когда он прилетит, — Виктория улыбнулась некой мудрой, всепонимающей улыбкой. — Если сочтешь нужным, конечно. До завтра.

— Да, да, пока… — пробормотала Анастасия Андреевна и пододвинула к себе оба письма.

С которого же начать? Она сделала затяжку и глянула в сторону двери — закрыта ли? Потом ее взгляд скользнул к зеркалу, и Анастасия Андреевна озабоченно покачала головой — ей показалось, что блестящий эллипс висит немного криво. Вот придет Вадим — пусть заодно и поправит. Не женское это дело. Она с усмешкой опустила глаза к разбросанным по столу бумагам любовника, потом хмыкнула презрительно.

Пропить травки! Ну, спасибо, Вика!

Она, уже совершенно расслабившись, принялась за распечатанное письмо.

Между тем шутницу Викторию постигло несчастье. Уже на улице, одна из режиссерш, обсуждая с ней празднование юбилея генерального директора, прошедшее вчера с кое-какими пикантными эксцессами, вдруг спросила:

— Виктория Николаевна, а где же ваша сережка?

Виктория поспешно схватилась за ухо, с ужасом обнаружила пустую дырочку и в страшном расстройстве, даже не попрощавшись, кинулась обратно. Золотые листики с прекрасными бриллиантиками — больше года она выбивала из жмота-супруга это чудо! Ведь каждое утро сомневалась, надевая серьги, — а стоит ли сегодня? Вот вам и пожалуйста!

Виктория тщательно осмотрела пол своего кабинета, потом остановилась посередине и начала вспоминать. Ведь когда она вышла отсюда недавно, когда забрала письма, серьга была на месте — это точно, она проверяла. В памяти даже всплыло почти осязаемое ощущение прикосновения пальцев к теплому металлу — два непроизвольных привычных движения — справа и слева. Значит, серьга должна быть либо где-то в коридоре, либо в кабинете Анастасии Андреевны.

В коридоре серьги не оказалось, и Виктория повернула к темной двери, ведущей в обитель главного редактора. Когда она занесла согнутые пальцы, чтобы стукнуть, из-за двери вдруг раздался быстрый тяжелый звук-перестук каблуков, и рука Виктории удивленно застыла. С чего это Анастасия бегает по своему кабинету, как скаковая лошадь?

В следующее мгновение она зажмурилась и слегка присела — тяжелая дверь словно исчезла, и вырвавшийся наружу, ничем не приглушенный чистый пронзительный взвизг хлестнул ее по ушам наотмашь, вонзился в виски — странный, облегченно-радостный и в то же время мертвый звук — крик умирающего от жажды, увидевшего прохладный ручей, и жутковатый вой бензопилы, налетевшей на гвоздь.

«Иииииииииих!!!»

Почти мгновенно взвизг оборвался и что-то глухо хрястнуло, напомнив скорчившейся у двери Виктории событие месячной давности, когда она уронила на базаре арбуз, который собиралась купить, — и слава богу, потому что арбуз оказался еще зеленым. Вот с таким же неспелым занятным звуком ударился он тогда об асфальт.

Что-то тяжелое с грохотом обрушилось на пол, почти одновременно на грохот наслоился тусклый звон бьющегося стекла, их сменил короткий насморочный всхлип, и все вновь провалилось в обычную вечернюю полутишину. Где-то в конце коридора, за закрытой дверью настойчиво звонил телефон. В одной из корреспондентских кто-то смеялся, двигали стулья и слышались голоса. Кто-то тяжело топал, спускаясь по лестнице. Едва слышно жужжала неподалеку лампочка, покрытая плафоном с сердитой надписью: Тихо! Идет запись!

Может, померещилось? Слишком уж нелепо и неправдоподобно, и из серьезного, солидного редакторского кабинета конечно же не могло… даже телевизор…

Поганенький паучок страха дернул мысль, и она оборвалась. Виктория потянула вниз кривую ручку, но та выскользнула из вспотевших пальцев. Она наморщила нос, взялась покрепче, повернула и осторожно отворила дверь. Отчего-то ей казалось, что сейчас на нее кто-нибудь прыгнет. Но внутри никто не двигался, было тихо, и только что-то легонько беспорядочно постукивало по полу.

Первое, что бросилось Виктории в глаза, это голая стена на том месте, где обычно висело большое, оплетенное железными лианами зеркало, и это было так непривычно и так сильно изменило обстановку, что она не сразу заметила тело на полу возле стены. Кабинет выглядел странно ослепшим, зловещим. В воздухе сквозь сигаретный дым пробивался легкий, совершенно неуместный здесь туалетный запах аммиака, в пепельнице тлела сигарета с длинным столбиком пепла, словно иссохший палец, указывающий куда-то в глубь хрустальной раковины.

Взгляд кадровика скользнул вниз по стене, остановился на полу, и она с жалобным писком втянув в себя непомерно большую порцию воздуха, качнулась назад, больно ударившись о дверной косяк.

Крови было не так уж много, и хотя позже Виктория, рассказывая обо всем дочери, слушавшей ее с открытым ртом и отмерявшей в стаканчик валерьянку, утверждала, что весь кабинет был залит кровью, на самом деле крови было не так уж много. Крупные брызги блестели на сером покрытии пола темным драгоценным блеском, да подсыхало туманное ало-розовое пятно на зеркале, валявшемся у стены, и безупречно гладкую поверхность от края до края рассекала уродливая червивая трещина. Анастасия Андреевна лежала на боку рядом с зеркалом лицом вниз, вольготно разбросав руки, и пальцы дрожали, приподнимаясь, и легонько, едва слышно постукивали по полу, словно пытались вспомнить позабытую трудную мелодию. Высветленные волосы на макушке намокли от крови, и голова в этом месте была какой-то странной… не округлой. Из-под бедер, полузакрытых сбившейся, смявшейся юбкой, по полу расползалась светлая лужица.

«Настя», — попыталась было выговорить Виктория, но имя скомкалось, превратившись в жалкое «нааа». Она ухватилась за дверь, пытаясь удержаться на ногах, качнулась вперед, потом назад, судорожно сглатывая горьковатую слюну, которой отчего-то вдруг наполнился рот. В голове, где-то очень далеко мелькнула мысль: надо подойти, посмотреть. Потом появилась другая: лучше сказать остальным, кто еще есть в здании, чтобы вызвали «скорую», а самой лучше не соваться — может сделать только хуже. Конечно, только хуже.

Кадровик повернулась и выбежала из кабинета, совершенно забыв, что на столе стоит телефон. А на полу, у разбившегося от страшного удара головой зеркала, пальцы наигрывали забытый мотив все медленней и медленней, пока золотистые ногти, царапнув пол в последний раз, не улеглись покойно и равнодушно.

Часть 1

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В «ПАНДОРУ»!

Яго:…Есть другие.

Они как бы хлопочут для господ,

А на поверку — для своей наживы.

Такие далеко не дураки,

И я горжусь, что я из их породы.

Вильям Шекспир «Отелло»

У Энди не было заранее составленной программы беззаконных и насильственных действий, но он рассчитывал, что, когда дойдет до дела, его аморальный инстинкт окажется на высоте положения

О. Генри «Совесть в искусстве»

2001 год.

Если бы в глубоком детстве мне сказали: «Вита! Скоро ты будешь мечтать о том, чтобы говорить только правду!» — я бы от души посмеялась. Ну и, конечно, не поверила бы. Но в последнее время я иногда с удивлением понимаю, что правды мне не хватает. Иногда даже отчаянно не хватает. Лгать просто, но вот перестать лгать — отнюдь; ложь — как дрянной колючий куст, и чем активней ты стараешься отцепить от себя проклятые колючки, тем больше их впивается в тебя. И цветы… ох, как же красивы и душисты цветы этого куста и какие же вкусные он дает ягоды. Но все-таки, нет ничего хорошего в том, чтобы жить собственной жизнью от силы месяца два в год, а все остальное время быть придуманным человеком с придуманными мыслями и придуманными принципами. Правда, когда мой напарник Женька начинает иногда пространно рассуждать на эту же тему, я его старательно высмеиваю. В собственной голове эти мысли бывают просто тоскливы, но когда их озвучивает весельчак Женька — это жутковато — все равно, что рокенрольный ремикс реквиема.

Но прочь, злые девки, совесть и тоска — прочь! Не до вас — ей богу, не до вас! Потому что сейчас я сижу на своем рабочем месте и просматриваю макеты рекламы мебельного магазина «Тристан». Мне следовало бы сосредоточиться на словах, но вместо этого я сосредотачиваюсь на названии магазина, размышляя, какое отношение мог бы иметь прославленный рыцарь с аналогичным именем к кухонным шкафам и мягким уголкам. Смысл названия очень часто играет в рекламе важную роль, на его основе может строиться весь сценарий проекта. Но я не общалась с заказчиками, поэтому смысла названия не знаю.

Еще рано и во всем теле неприятная утренняя ломота. Можно сказать, за ресницы еще цепляются сны, а тело еще слишком живо хранит воспоминания о теплом одеяле и мягкой постели. Я люблю поспать и поэтому считаю, что работать в такую рань — просто варварство, но деловому миру наплевать на то, кто что любит, — законы времени в нем жесткие — кто спит — остается ни с чем, проспишь лишний час — потеряешь год наработок и так далее.

Не выдержав, я зеваю и все-таки откладываю макет в сторону, и из-за соседнего стола таким же по звучности, но гораздо более тоскливым зевком отвечает мне помощница главного бухгалтера. Прямо напротив моего стола — окно, и через приоткрытые жалюзи видно, как идет снег — большие пушистые хлопья. Моя прабабушка, когда еще была жива, говорила о таком снеге, что это падают перья с крыльев ангелов. В раннем детстве я в это верила, но теперь-то конечно, как и положено взрослому человеку, знаю, что ангелов не бывает. Вот демонов — сколько угодно. Но снежинки и вправду похожи на перья, которые падают к нам из другого мира. Они отчего-то завораживают, и снегопадом увлечена не только я — многие такие же рабочие лошадки задумчиво смотрят в слегка запотевшее окно, забыв, что в любую минуту может открыться дверь в кабинет зама генерального директора, который такое романтическое созерцание, мягко говоря, не поймет. В полном безветрии ссыпаются к нам из того мира холодные перья — видать, господь бог устроил ангелам хорошую взбучку.

— Красота-то какая! — вздыхает одна из молоденьких художниц. — Вот нет чтобы на Новый год такая погода была! Ох, сказка! Нет, работать сегодня преступление!

Она смотрит на результат своего преступления, и на ее лице появляется отвращение. Потом извлекает из сумочки пудреницу и помаду и начинает сердито красить губы. Тотчас же распахивается дверь зама — я подозреваю, что у него там скрытый глазок или камера для наблюдения. Зам, высокий и толстый, в марксовской бороде, неторопливо пересекает наш загон — большое прямоугольное помещение, забитое людьми, столами и компьютерами. В правой руке он держит пачку бумаг и кокетливо ими обмахивается.

— А-а, трудимся, Скворцова? — говорит он скучнейшим голосом, глядя художнице в затылок, и она слегка ссутуливается — взгляд у зама тяжелый, почти осязаемый. Ничего не ответив, она продолжает работать — и правильно делает. Возражать заму, оправдываться — вообще отвечать что угодно на его замечание равносильно смерти — у него либо начинается абсолютно женская истерика, либо он уйдет в зловещем молчании, а это еще хуже — жди какой-нибудь пакости, а потом тактично-сочувствующего заявления шефа, что рекламное агентство «Сарган» уж как-нибудь постарается в дальнейшем обойтись без твоих услуг.

— Настен, ты телефониста вызвала?

«Настен» или «Настя» — это я. В данный момент я. Правда, на самом деле меня зовут Вита, но замгендиру и вообще кому-либо в «Саргане» знать об этом совершенно не обязательно. Я реагирую на «Настену» и киваю, поправив очки и машинально кося из-под них на макет. Тут же одергиваю себя — нельзя так делать — человек с плохим зрением, каковым я сейчас являюсь, так бы не сделал. Хоть очки и не настоящие — простое стекло, но раздражают они меня до невозможности, как и обручальное кольцо — пальцы все время так и тянутся покрутить его, снять, выкинуть вон.

— Ладно. Черт знает что такое — второй раз за два месяца телефоны портятся! Разболтались совсем там у себя — тоже, небось, только и делают, что марафет наводят!

Молоденькую художницу внезапно одолевает кашель, а прочие искоса поглядывают на зама с многовековой ненавистью подчиненного к начальнику. Я же смотрю на него внимательно и с определенной долей угодливости, ожидая новых вопросов или просьб. Моя угодливость тщательно вымерена — она должна быть естественна, но при этом не вызывать отвращения или настороженности у коллег. Все хорошо в меру, и нет ничего сложнее, чем эту меру просчитать — и в настоящей-то жизни сложно, а уж попробуй-ка это просчитать в жизни искусственной! Потому-то, в очередной раз заканчивая работу, я и горжусь собой, потому что ошибок не совершила.

— Они сказали, когда придут?!

— Да вот-вот должны подойти, сейчас… — бормочу я и теперь кошусь на зама слегка пугливо, как и положено такому маленькому и забитому существу, как я. Когда начальники смотрят сурово, такие существа неизменно принимают виноватый вид и, возможно даже всерьез считают себя виноватыми. А мне сейчас выглядеть виноватой и вовсе ничего не стоит — это я сломала телефоны, и как бы растрепалась марксовская борода, узнай она об этом.

— А прэсса? — осведомляется зам с турецким акцентом.

— Почты еще не было.

Замгендир смотрит на меня снисходительно-насмешливо, с легким оттенком презрительной жалости. Его легко понять. Что он видит перед собой? Малохольную пресную забитую девчонку не старше двадцати, пепельные волосы стянуты на затылке в узел, одежда хорошая и дорогая, но сидит отвратительно. Девчонка работает отлично, но девчонка работает подолгу, и всегда готова остаться дополнительно, если попросят — значит, домой она не рвется, значит муж у нее придурок. Зам это видит и все это видят, и все так и относятся — насмешливо-снисходительно, снисходительно-равнодушно, равнодушно-сочувственно, сочувственно-отечески, отечески-доверительно. Именно то, что мне нужно. Но сегодня марксовская борода смотрит на меня в последний раз — это последний день моей работы здесь, и дальше «Сарган» уже поплывет без меня — до тех пор, пока наш заказчик не поймает его на купленную у нас наживку.

— Ага, так-так… — бормочет зам в пространство и скрывается в своем кабинете, предусмотрительно оставив дверь полуоткрытой, и я, копаясь в макетах и поглядывая на часы, рассеянно слушаю, как он шелестит бумагами, приглушенно что-то рассказывает самому себе об «идиотах, которые вечно не дают толком работать» и грохочет трубкой мертвого телефона. Я слушаю, слушаю и уже начинаю слегка нервничать, и когда кто-то легко трогает меня за плечо, то резко вздрагиваю, и мои пальцы, свободно лежащие поверх клавиш, вжимаются в клавиатуру, и по экрану монитора ползет удивленно-испуганное «должжжжжжжжжж».

— Ох, напугала, да? — спрашивает с легкой усмешкой одна из сотрудниц, стоящая рядом с моим столом. — Ну прости. Ты случайно не видела…

Но тут выходящая в коридор дверь открывается, впуская в наш сонный загон некое весьма привлекательное существо мужского пола, и сотрудница забывает обо мне, да и весь «Сарган», чей коллектив состоит преимущественно из женщин, встряхивает плавниками и настораживается. На голове и плечах вошедшего тает снег, глаза смотрят весело и внимательно, и он добродушно улыбается всем нам молодой беззаботной улыбкой и стряхивает с себя съеживающиеся снежные перья на недавно выскобленный уборщицей паркет.

— «Сарган», да, девчонки? Это у вас телефончики келдыкнулись? — спрашивает он, и «девчонки», большинству из которых уже давно и далеко за тридцать, кивают и хихикают, и кто-то уже начинает отпускать легкие шуточки, и молодой телефонист, стащив вязаную шапочку, тоже начинает болтать всякие глупости, тщательно и беззастенчиво оглядывая наиболее симпатичных. На меня он не смотрит, что, конечно же, не удивительно — какое дело такому симпатяге до маленькой очкастой замухрышки, зарывшейся в свои бумаги. И пока телефонист павлинит перед «девчонками», я вытягиваю из-под кучки бумаг на столе заранее спрятанный под нее носовой платочек. Внутри него — кусочек бритвы, и я осторожно выдвигаю его наружу, в который раз машинально удивляясь тому, до чего же гладко все складывается. Вот выскакивает позабытая марксовская борода и начинает одновременно гонять сотрудников и скандалить с телефонистом из-за задержки. Телефонист, не теряя веселого настроения и продолжая рассыпать вокруг двусмысленные взгляды и улыбочки, бодро огрызается:

— Да вы чо хотите?! С утра по городу вызовов море! Так и летят! Ну просто труба! А нас мало! Не могу ж я распятериться — хоть это и понравилось бы кому, а?! — он подмигивает сначала заму, потом художнице. Зам чуть ли не силком тащит его к себе в кабинет, но телефонист как-то не дается, крутится на месте, что-то доказывает, и пока все внимание оживившегося загона приковано к ним, я совершаю некие странные действия. Я осторожно разрезаю кончик одного из пальцев на левой руке и, следя, что-бы кровь не попала на стол, наклоняюсь к клавиатуре и тщательно, щедро вырисовываю от ноздрей до губы влажные красные полосы, потом обсасываю палец, пока кровь не перестает идти. Плачевный вид создан — теперь главное сделать подходящее выражение лица, а дальше за меня работать будут уже коллеги.

Зам и телефонист наконец то скрываются в кабинете, загон постепенно успокаивается. Испачканный в крови платок с бритвой уже давно во внутреннем кармане пиджака, и я безмятежно окликаю свою соседку — нет ли у нее аспирина, а то жутко разболелась голова. Соседка поворачивается, ее взгляд натыкается на мое окровавленное лицо, и она подпрыгивает, словно кто-то ущипнул ее сквозь сидение полукресла.

— Господи, Настька!!! У тебя опять кровь идет!

Я ахаю, прижимаю пальцы к носу, вижу кровь, снова ахаю и начинаю бестолково вертеться на стуле, судорожно искать платок, ронять бумаги, пытаться вскочить, путаться в собственных ногах и вообще вести себя по идиотски. Остальные принимаются суетиться вокруг, успокаивать меня, пытаться остановить кровь и давать советы — словом, создают необходимый бедлам. На шум из кабинета выскакивает окончательно рассвирепевший зам.

— Что опять?! — он видит меня, задумчиво тормозит, поворачивается и кричит в оставленный кабинет: — А вы работайте, работайте! И вы тоже! — прикрикивает он на сотрудников, и те разлетаются по своим местам, как послушные ветру опавшие листья. — Давайте-ка ее в туалет! Света, ну-ка! Что ж это такое опять, Настен?! Ну-ка, быстро! Встала-пошла! Какая белая… ты мне, смотри, тут в обморок не хлопнись!

Телефоны забыты. Меня, маленькую, несчастную, еле держащуюся на ногах, препровождают в туалет, помогают отмыться, затем под конвоем ведут обратно. Генеральный выглядывает из своего кабинета и недовольно разглядывает нашу маленькую процессию.

— Что такое, Анастасия Борисовна? Опять давление? Валерий Петрович, будьте любезны на минутку ко мне. Что там, кстати, с телефонами?

Зам, бормоча что-то, скрывается за красивой директорской дверью, которую за ним закрывают аккуратно, словно обложку дорогой книги. Меня же Света отводит обратно в загон.

Время сегодня летит стремительно — так же стремительно, как мысли красивой ветренницы от одного мужчины к другому. Телефонист уже давно ушел, «Сарган» деловито прокладывает себе путь сквозь будний день, а я, крепко сжав колени и теребя в пальцах ручку, сижу в кабинете генерального и молча, покорно киваю в ответ на каждое его слово. Уже не в первый раз, говорит он, меня подводит мое давление или что там у меня, а это мешает и моей нормальной работе, и нормальной работе коллектива. Разумеется, они не изверги, они все понимают, и я наверняка тоже вхожу в их положение. И, разумеется, речь не идет об увольнении — ни в коем случае! Просто временный отдых, мне необходимо подлечиться, поэтому по собственному желанию… а потом меня с радостью возьмут обратно… ну и, конечно же, я получу определенную сумму. Все это не займет много времени, за сегодня все можно прекрасно устроить… а что говорит врач?..

Фразы летают вокруг меня, цепляясь друг за друга, словно длинные змеи сигаретного дыма, раскрываются, разворачиваются — одна лучше другой — постепенно складываясь в одно нечто определенное, как складываются в один рисунок узоры на пластинках разворачиваемого веера. Я прихлебываю сок, который принесла красавица-секретарша Алла. Я смотрю на холеное директорское лицо. Я киваю. Я со всем согласна.

В пять часов вечера я покидаю «Сарган», расстроенно попрощавшись с коллегами, и ухожу несчастной разбитой походкой, и на улице холодные перья мгновенно засыпают мое мешковатое синее пальто.

Я иду осторожно, стараясь не поскользнуться — все никак не могу привыкнуть к обуви с плоской подошвой — обычно я хожу на высоченных каблуках, потому что ненавижу свой маленький рост, и кое-кого это здорово потешает. Перчатки — в карман, в них нет нужды — вокруг совсем не холодно, безветренно и так странно тихо, хотя я в центре большого города. Белая пелена приглушает все звуки, и все, кажется, замедлило свое движение до минимума, застыло — и люди, и машины, и время… все укуталось в тишину, в белые перья и тонкие нежные сумерки. Похоже на забытую сказку из глубокого детства — красивую, но почему-то печальную сказку, которую кто-то потерял в этом городе. Я прибавляю шаг — у меня уже не так много времени. Угол, подземный переход, а вот и телефонные будки, высмотренные уже давно. Трубку на том конце снимают сразу же.

— Ну, что, у меня все нормально, — говорю я, машинально стряхивая снег с берета. — Я еду домой.

— Ладно, мы собираемся. Как палец?

— Дурак! — отвечаю я, вешаю трубку и иду ловить машину. Хочется закурить — хочется отчаянно, но Настя, которой я сейчас являюсь, в жизни не стала бы курить на ходу. Пока я в этом городе, я не Вита — Витой я стану только вернувшись в родной Волжанск, город арбузов, рыбы и ворон.

Мое полное имя — Викторита. Это дурацкая шутка моих первых родителей — когда я родилась, они все никак не могли решить, как меня назвать. Отец хотел дочь Викторию, мать же желала, чтобы ее чадо откликалось на Маргариту. В конце концов они пришли к компромиссному решению — распороли оба имени и сшили из лоскутов одно, каковое и присвоили мне. Друзья — хорошие, настоящие — не раз говорили мне, что я зря расстраиваюсь — имя как имя, очень даже ничего. Может они и правы, только мне все равно не нравится жить под именем, похожим на название какого-то сорняка. Правда, в «Пандоре» никто не называет меня полным именем — там я Вита, Витка и Витек. Но вот уж действительно правду говорят, что имя определяет человека, его судьбу. Имя у меня дурацкое, и жизнь сложилась по-дурацки.

— На Марата, пожалуйста, к школе. Только быстро.

— Садись.

«Опелек» летит сквозь снег, словно призрачный корабль, и дворники отчаянно машут, не успевая оттирать стекло. Я, съежившись в кресле и прижав к груди сумку, рассеянно смотрю на усталый, зимний рабочий вечер — я тоже лечу сквозь снег вместе с кораблем, и почему-то мне сейчас кажется, что я из другого мира, а тот, за запотевшим стеклом, мне незнаком. Наверное, я опять соскучилась по дому.

— Вот здесь остановите. Подождете минут десять?

— А ехать далеко?

— На вокзал.

— Ну, давай.

Собирать вещи не нужно — все собрано еще со вчерашнего вечера, да и вещей не так уж много. Быстро побросать в сумку все оставшееся, глянуть в зеркало, запереть дверь, отдать ключи соседке — вот и все сборы — за квартиру я заплатила заранее. Билет на поезд, тоже взятый заранее, уже покоится в сумочке — мой пропуск домой. Все — скорей, скорей в машину и на вокзал сквозь припоздавшую зиму. Ворчи, шофер, на здоровье по поводу погоды, пугай гудками зарвавшиеся машины, сейтесь, перья, погребая под собой хмурый вечерний город, — мне наплевать — я еду домой!

Мой поезд уже у перрона, кругом обычная суета, огромный вокзальный муравейник людей с чемоданами, баулами, тугими сумками, и над всеми царит хриплый и, как и положено на вокзалах, совершенно неразборчивый женский глас. Люди послушно внимают ему. Божество вокзала, и алтарь его — кассы, и оракулы его — огромные светящиеся табло, и подчиненные духи его — шипящие, ревущие поезда… Фу ты, какая глупость иногда лезет в голову!

В моем купе уже сидит какой-то серьезный старец и читает изрядно потрепанную «Бурю» Эренбурга, рядом с ним молодая женщина сосредоточенно очищает душистый апельсин, и из-под ее пожелтевших от шкурки ногтей то и дело выстреливают крохотные фонтанчики. Я раскладываю вещи и сажусь у окна, положив локти на стол. Сижу и смотрю на маленькое детское кольцо на своем правом мизинце. Кольцо посеребренное, с забавной божьей коровкой — совсем не подходящее для двадцатипятилетней дамы. Когда-то я носила его на среднем пальце, теперь же оно налезает мне только на мизинец. Кольцо это подарил мне на восьмилетие двоюродный брат Венька, за два месяца до своей гибели, и с тех пор я с кольцом не расстаюсь. На время «заданий» оно висит на цепочке, надежно спрятанной под одеждой.

Я сижу долго — до тех пор, пока поезд не трогается, пока не уплывает вокзал, пока под успокаивающий перестук колес не растворяется в густеющей снежной темноте большой старый город, и не остаются только бесконечный простор да темные мрачные силуэты голых деревьев, протянувших ветви навстречу снежинкам. Деревья словно гонятся за поездом, пытаясь поймать его и оставить навсегда в заснеженной пустоши, но поезд проворней, он летит вперед, и мне уже спокойно. Я беру свою сумочку и выхожу из купе.

В коридоре довольно людно — ходят, смотрят в окна, смеются, многие купе открыты. Я быстро прохожу через вагон, потом через следующие два и на площадке за туалетом останавливаюсь. Здесь спиной ко мне стоит человек в джинсах и дубленке и рассеянно смотрит в окно. Оно приоткрыто, и в щель радостно залетают снежинки и оседают на волосах стоящего, а он едва слышно мурлычет себе под нос песенку Джо Дассена: «О-о-о, Шан Зелизе, о-о-о, Шан Зелизе… парам-парам, парам-парам…»

— Это не вас я видела с блондинкой в среду? — спрашиваю я, подходя к нему вплотную и приподнимаясь на цыпочки.

— То была брюнетка, — произносит человек загробным голосом, оборвав песенку, и, не оборачиваясь, протягивает мне руку. — Смит, агент.

— Тоже агент, — отвечаю я и руку пожимаю. Тотчас же человек поворачивается и хватает меня в охапку и совсем близко от себя я вижу его смеющиеся карие глаза. Совсем недавно мы вели себя совсем по другому, когда я в очках смотрела на него из-за монитора, а он весело болтал с сотрудницами «Саргана», когда я была Настей, а он — незнакомым телефонистом. Но сейчас я — Вита, а он — Женька, друг и партнер, на которого я все-гда и во всем могу положиться.

— У тебя жуткий вид! — радостно говорит он и перехватывает меня повыше. — Ну, как все прошло?

— Как обычно, вроде бы нормально.

— Тогда, дитя, быстро поцелуй дядю, — предлагает Женька, и минут десять мы ни о чем не разговариваем. Потом, вспомнив что-то, он отпускает меня и начинает смеяться.

— Да, выглядела ты, конечно… господи! Я в первый раз как увидел эти очки, вылезшие из-за монитора, чуть богу душу не отдал! Хоть и знал, что и как будет, а все равно непривычно, зная, какая ты на самом деле. В прошлый-то раз, в «Парфеноне» ты была такая симпатяшка, ну просто… А как коллеги-то на тебя реагировали — как и рассчитывала? Не перегнула ли ты палку? Ну-ка, доложись.

— Докладываться я буду ЭнВэ, когда приеду, — отвечаю я надменно и достаю сигарету. — Впрочем тебя, мальчик, как начинающего, могу проконсультировать — исключительно из дружеских побуждений. Данный случай — минимум макияжа, минимум пафоса, — я закуриваю, — но в меру. Ну, в этот раз образ был более ярким в смысле тусклости, потому что коллектив бабский, а так же с учетом основного возраста. А вообще важно не переборщить, важно не насторожить и важно не оставить о себе воспоминаний. Была — и нет. А может и не была. Красавицу, Жека, запомнят все, уродину или полное чмо, забитое, зашуганное, в старушечьей кофте не то, что хорошо запомнят, но могут и просто на работу не взять. А обычная линялая кошка с небольшой авоськой комплексов — это ничего. И кто о ней вспомнит вскорости? Никто.

— Умница, — говорит Женька, и совершенно не понятно, кого именно он хвалит. — Старый дядя Женя правильно тебя воспитал.

— Ты тут совершенно не при чем, просто во мне хорошо развита способность к адаптации и я умею не оставлять после себя никаких воспоминаний. Я не могу сказать, что я очень умна или очень хитра, я просто хорошо умею притворяться, умею жить придуманной жизнью, становиться придуманным человеком — вот и все. Любовь к притворству заложена во мне с детства. Именно поэтому ты в свое время и заманил меня в свою нору, старый лис!

Женька снова улыбается — на этот раз не без самодовольства. Он старше меня на четыре года и взрослее лет на пятнадцать. Внешность его, не вдаваясь в подробности, можно описать двумя словами — симпатичный хам. Он среднего роста, его густые темные волосы коротко острижены, он носит короткую челку «перьями», что отнимает немало серьезности у его и без того несолидной физиономии, а в левом ухе — серебряное колечко. Он — отнюдь не стереотипный персонаж с каменным подбородком, который чуть что начинает сдвигать брови и играть желваками на мужественном лице. В той ситуации, где персонаж играл бы желваками, Женька может лишь безмятежно фыркнуть и отшутиться, а потом сделать какую-нибудь разумную гадость. И лицо у него не такое уж мужественное — в его внешности больше сахара, чем соли, и кажется он просто лишь этаким симпатичным нахальным кретином. Но это если не приглядываться к его глазам. У Женьки глаза черта — хитрющие и умные.

Именно он когда-то вместе со своим старым армейским приятелем Максимом и основал «Пандору». «Как ты помнишь, по древнегреческой мифологии Пандора была некой дамой, посланной Зевсом в наказание людям, — пояснял он мне как-то невесело, — создание с лживой и хитрой душой, несущее соблазны, несчастья и гибель. И ты, конечно, помнишь небезызвестный сосуд, который она открыла, и что из этого вышло. По сути, мы делаем то же самое — хитрим, лжем и открываем сосуды с информацией, в каком-то смысле несущей гибель. Такая вот метафора».

Самостоятельно «Пандора» смогла просуществовать лишь год, а потом Женьку и его коллег прижали, и им пришлось уйти под большого папу. Под кого именно — не знаю — никто из них не любит это обсуждать. Максим, не пожелавший терять независимость, плюнул и ушел, закончил свой мединститут и подался в частную клинику. Женька же стиснул зубы и остался. Но теперь он уже был подчиненным, теперь появился ЭнВэ, поставлявший задания и отсчитывавший проценты, и «Пандора» стала лишь одной из нескольких контор подобного рода, разбросанных по всему бывшему СССР. Вот в то время я и попала в нее.

Мне было двадцать два, и я как раз собиралась официально покинуть крупный магазин видеотехники и бытовых товаров «Кристалл» в Энгельсе. В последнее время на «Кристалл» обрушились несчастья. Вначале в одном из отделов ни с того ни с сего вспыхнул пожар. В принципе, никакого ущерба он не принес, но переполох был большой. Потом почти следом за этим неожиданно прохудилась труба в служебном туалете. Пока все мы спешно спасали вещи и в магазине царил ремонтный кавардак, у хозяина магазина случился семейный скандал — жена вычислила одну из его молоденьких любовниц и, будучи женщиной импульсивной, несдержанной и, к тому же, до крайности ревнивой, прикатила прямо в «Кристалл» и прямо там же устроила мужу великолепнейшую сцену. Пока хозяин выпроваживал ее и пытался усадить в машину, из его кабинета пропала тысяча долларов — часть денег, которые должны были срочно пойти кому-то в уплату за что-то. Потом вдруг нагрянула налоговая проверка, долго что-то искала и, ничего не найдя, удалилась, успев изрядно всем потрепать нервы. Все это произошло почти одновременно, хозяин разрывался на части, рвал и метал и тряс сотрудников, но не то чтобы неактивно, а словно бы для проформы. Никакой милиции в «Кристалле» не появилось ни разу, но стали часто присутствовать серьезные мальчики с маленькими острыми глазами, от взгляда которых было очень неуютно. На меня внимания обращали не больше, чем на остальных, иногда даже и меньше — маленькая, в усмерть перепуганная, глуповатая девочка была малоинтересна.

Уходить я собиралась не сразу — нужно было немного выждать. И когда я уже почти чувствовала себя в безопасности, как-то вечером на улице меня остановил молодой охранник Женька, пришедший в «Кристалл» почти одновременно со мной и до сих пор почти со мной не общавшийся. Он отвел меня в сторону и ударил сразу же:

— С женой получилось веселее всего, но брать деньги у таких людей глупо, дитя мое. Хорошо хоть хватило ума брать не все, но все равно глупо. Глупо и опасно. Красть нужно не деньги — красть нужно другое — то, что менее заметно, но более ценно.

Я заявила, что совершенно не понимаю, о чем он говорит и чего от меня хочет.

— Я хочу, чтобы ты работала у меня, — сообщил мне Женька так просто, словно предлагал сигарету. — Дилетант ты, конечно, страшный, но задатки у тебя есть — немного развить, и получится то, что нужно. Мне надоели кретины, которых подсовывает мне ЭнВэ, а ты вполне подходишь. Ну, что скажешь? Думай быстрей, времени у тебя мало. Мне нужен быстрый и четкий ответ.

Я снова сказала, что совершенно его не понимаю, чтобы он отстал от меня, а то я позову на помощь. В свете фонаря он должен быть прекрасно видеть, как искренне расстроенно и возмущенно дрожат мои губы.

— Ладно, хватит ваньку валять — не понимаю, не знаю! — сказал «охранник», начиная раздражаться. — Ты поедешь со мной — хочешь ты того или нет, Викторита Кудрявцева, семьдесят шестого года рождения, пятый роддом города Волжанска, филолог экстерн, курс журналистики, полкурса психологии, волосы изначально каштанового цвета, на правой щиколотке длинный шрам… так, что у нас еще… секретарша ЧП «Орион» в Красно-слободске… стоп! Куда?! Я еще не закончил! — он проворно поймал меня за руку, когда у меня неожиданно сдали нервы и я попыталась улизнуть. — Взрослый человек и ни грамма вежливости! Никогда не одобрял ухода по-английски. Далее: уборщица в саратовском диско-баре «Ива». Один из администраторов симпатичного псевдокитайского ресторана «Золотая долина» в Камышине — а вот там ты сработала грязно, очень грязно и кое-кто жаждет с тобой по этому поводу встретиться. Но это легко уладить. Ну, как? Хочешь сигаретку?

— Даром топчешься, — ответила я, но сигаретку взяла и прикурила. — Ты меня явно с кем-то перепутал. Я в жизни не была в Камышине, не знаю никакого «Ориона» и уж подавно…

— Знаешь, подруга, а ты начинаешь меня утомлять, — сообщил мой собеседник с явным сожалением, а потом придвинулся вплотную, и на меня пахнуло слабым ароматом клубники. — Или ты соглашаешься, или я примитивно сливаю тебя всем этим злым дядькам. А они тебя найдут везде. Ты, конечно, догадываешься, что могут сделать злые дядьки с такой маленькой зарвавшейся девочкой? Далеко ходить не будем — начнем прямо с «Кристалла» и прямо же сейчас я назову тебе не меньше пятнадцати причин, по которым мне там мгновенно поверят. Мою работу ты все равно уже завалила, так что…

Когда он дошел до третьей причины, я сказала, что согласна и швырнула в него его же сигаретой.

— Вот и умница, — добродушно отозвался Женька, небрежно увернувшись. — Сейчас ты пойдешь со мной. О «Кристалле» не беспокойся — на-сколько могу судить, вычислил тебя только я, но я-то на таких, как ты, натаскан, так что не бери к сердцу. Повторяю, сейчас ты пойдешь со мной. Ну, а деньги, конечно, придется вернуть. Ничего, не расстраивайся, Витек, — он усмехнулся. — Кто тащит деньги — похищает тлен, иное — незапятнанное имя — как шутил шекспировский Яго. Отныне ты будешь заниматься более нужным делом. Пойдем, дитя. И добро пожаловать!

Так я попала в «Пандору» — более того, снова оказалась в Волжанске, из которого сбежала когда-то. Вначале я собиралась было снова сбежать, но потом присмотрелась, оценила и прижилась. Мне даже начало нравиться в ней, хотя неприятные и постыдные воспоминания о вербовке присохли к памяти навсегда, и первое время я ссорилась с Женькой постоянно. Мне, человеку мирному и даже где-то пацифисту, хотелось его убить. Я думала, что буду ненавидеть его до конца своих дней. А спустя три месяца я переехала к нему на постоянное жительство. Вот так.

Нас, пандорийцев, сложно назвать серьезными шпионами — мы, скорее, мелкие пакостники. Как муравьи-разбойники проникают в чужой тщательно выстроенный муравейник, так мы в качестве хороших и безобидных работников проникаем в чужие фирмы, магазины, рестораны и телецентры и скрупулезно собираем информацию — от бухгалтерии до тщательнейшего психологического портрета коллектива — в зависимости от пожеланий клиента. А их цели в основном незатейливы — либо перекупить, либо сильно подточить, либо просто уничтожить, но мирно, бескровно, без криминала. Люди к нам обращаются самые разные — пару раз были даже жаждавшие справедливости обкраденные изобретатели, не прислушавшиеся к правилу: «Не изобретайте да не запатентованы будете!» Нас швыряет по всей стране и в Волжанске мы живем от силы полтора-два месяца в году, наша жизнь сумбурна и опасна, мы несемся по ней, словно по бурной реке между камнями и никогда не знаем, что будет с нами завтра, мы прячемся в искусственных личностях, мы лжем и хитрим, мы воры и сволочи, но уже за несколько лет одной жизни мы видели и прочувствовали столько, что хватит на много десятков жизней. Не могу сказать, что мне очень нравится то, что я делаю, но мне доставляет удовольствие то, как я это делаю.

— Ты все свои штучки успел вытащить из телефонов? — тихо спрашиваю я, оглядываясь, и Женька презрительно фыркает.

— Нет, оставил пару на память! Господи, — он смеется, — помнишь, как я сунулся в телефон одной безобидной фирмочки, чтобы поставить свою цацку, а там уже стоит одна — государственная. Ох, и мотали же мы тогда из этой фирмочки!

Он вытаскивает из кармана пластинку клубничной жвачки, сует ее в рот и, жуя, говорит:

— Все, сегодня больше ни слова о работе. Обсуждать, что и как, будем уже в родных стенах. Отчитаемся перед старым сморчком ЭнВэ и займемся друг другом и нашим отпуском. И пусть только этот трухлявый гриб попробует тут же заслать нас на дело!.. Я лично утоплю его в раковине. Слушай, — он неодобрительно косится на мою сигарету, — когда ты бросишь свою отвратительную привычку?

— Моя привычка не менее отвратительна, чем твоя. Пережевывая жвачку, ты мало того, что портишь зубы, но и заставляешь свой желудок постоянно вырабатывать желудочный сок, в который нечего бросить. А это — прямая дорога к гастритам и язве. Вот так-то, Зеня!

— Будь добра, не дыми на меня — ты мешаешь мне постоянно вырабатывать желудочный сок, — Женька слегка по-детски насупливается — он терпеть не мог, когда я шутки ради начинала коверкать его имя, называть Жекой, Женюрой или еще хуже — Джонни. — Лучше пошли укусим чего-нибудь — я голоден, как сто собак! Хочу штук десять хороших отбивных, много-много вареной картошки и пива!

Я выбрасываю сигарету в окно, приподнимаюсь на цыпочки и стряхиваю снежинки с его волос. Он послушно наклоняет голову.

— Как ты думаешь — у них есть охотничьи колбаски?

— Витка, ты уже всех достала своими охотничьими колбасками! Тебя скоро можно будет вычислять по охотничьим колбаскам, как белку по ореховой скорлупе. Пошли, дитя, насладимся взаимным обществом за хорошим ужином, пока не появился этот экзистенциалист Артефакт, не накачался коньяком и не погрузил нас в пучины мировой скорби.

Охотничьих колбасок в меню вагона-ресторана нет, и я ем сосиски с майонезом, запивая их персиковым соком. Но мне все равно — в хорошей компании и сосиски едятся весело. Я давно не видела Женьку вот так, свободно, без притворства. Мы сидим одни — сидим долго и успеваем всласть наговориться, прежде чем к нам подходит, наконец, Артефакт. Артефакту двадцать четыре года, он высок, невероятно худ и обладает большим увесистым носом, похожим на клюв тупика. Артефакт — гений техники и в трезвом виде удивительно самодостаточный человек, этакая вещь в себе, не нуждающаяся ни в общении, ни в друзьях, ни в женщинах, ни в развлечениях. Ему вполне хватает самого себя. Но когда он хорошо выпьет, то срочно начинает нуждаться в собеседниках, которым втолковывает свои соображения о тщетности всего сущего. А после каждого дела он пьет очень хорошо. Сейчас тонкие губы Артефакта раздвинуты в вялой улыбке, такой неопределенной и странной, словно он позабыл ее там несколько недель назад.

— У-у, — говорю я, — прибыла тяжелая артиллерия. Садись-ка рядом со мной, Женька — встретим достойно этого монстра, когда он опять начнет просеивать наше человеческое существование через сито тоски и безысходности. И ешь быстрей, пока он чего-нибудь не заказал. Он извращенец. Я сама видела, как он бросал сыр в красный борщ и мазал кусок яблока минтаевой икрой.

Артефакт присаживается за наш стол с неизменной бутылкой «Московского», приглаживает длинные маслянистые волосы, молча наливает коньяк в три рюмки, молча берет свою, то же самое делаем и мы. Рюмки соприкасаются в полном молчании — соприкасаются тихо, шепотом. Таков обычай — не спугнуть удачу, которая, вроде бы, и на этот раз шла рядом с нами от начала и до конца. Удача — девочка трепетная, нервная. И бурно радоваться не стоит — услышат боги, а боги бывают завистливы — уведут девочку, запретят приходить. А так — вроде бы порадовались и в то же время никто не услышал. Это просто обычай. Не знаю точно, как другие, а я не суеверна, хоть над моей кроватью и висит деревянная голова гвинейского демона против плохих снов. Не то чтобы я верю в это, просто мне нравится сам этот факт и нравится упрямый демон, который загадочно и жутковато разевает толстогубый рот в беззвучном вопле, пытаясь распугать мои плохие сны. А плохих снов после ужаса далекого детства мне хватает до сих пор.

Вначале разговор наш вполне обычен и спокоен. Женька продолжает веселиться, вспоминая почти законченное дело, я рассказываю несколько историй, которых пришлось наблюдать по ходу работы, Артефакт молчит, что лучше всего. Но с течением времени количество выпитого им коньяка неумолимо возрастает, в его мозгах начинается паводок, лед самодостаточности взламывается, и он начинает толковать нам о том, как все плохо в этом мире и как гнусно устроено наше общество.

— Тебе, Петро, жениться надо, — замечает Женька в перерыве между рюмками. — Детей завести.

— Я не убийца своим детям! — ворчит Артефакт, слегка покачивает головой и аккуратно заглаживает волосы за уши, словно первоклассница перед зеркалом.

— В каком смысле? — спрашиваю я, рассеянно оглядывая вагон-ресторан. Он уже начал пустеть. За одним из столиков сидит в одиночестве довольно крупный мужчина заграничного вида и то и дело поглядывает на нас с любопытством. Перед ним стоит почти пустая бутылка сухого вина.

— А в таком. Ну будут у меня дети и что? Будут так же бухать и воровать, как и я.

— Зависит от того, как ты их воспитаешь, — осторожно говорит Женька. Ему явно не хочется продолжать этот разговор.

— Совершенно не зависит, потому что жизнь нам диктуют не родители и не мы сами, а гнилое общество, в котором мы живем. А что можно ждать от такого общества?! Кому можно выжить в стране, где в цене лишь ворюги и торгаши, где честность равносильна глупости, а интеллектуальный труд ценится ниже дворницкого?! Ведь если так подумать — разве мы воры по призванию?! Нет, по обстоятельствам, по воле общества нашего, мать его за ноги! Да дай ты мне работу по специальности с нормальной оплатой — разве ж я бы…

— Тише, товарищи, кругом немцы, — бормочу я недовольно — Артефакт уже расходится, и в пустеющем вагоне-ресторане его голос слышится достаточно отчетливо. Техник затихает, поднимает рюмку с коньяком и начинает разглядывать меня сквозь коричневатую жидкость. Наверное, то, что он видит, ему не нравится, потому что Артефакт кривится и произносит устало:

— А вообще ни в чем нет смысла. Во мне нет. В вас нет. Ничего переделать невозможно, все останется по-прежнему, всем друг на друга наплевать, воровство — образ жизни и вообще — все мы только чей-то дурной сон, чья-то наркотическая иллюзия. Поскорей бы он уже пришел в себя, чтобы все это закончилось, — он небрежно швыряет коньяк в рот и с шумом выпускает воздух сквозь сжатые зубы. — Вообще, всем нам нужно умереть, чтобы понять, как нужно жить. Так и не иначе. Все бесполезно.

— И делать что-то нет смысла — да? — интересуюсь я без особого энтузиазма. Разговор этот заводится уже не в первый раз, и почти все, что скажет Артефакт, я знаю наизусть. — Лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томлением духа. И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем, ибо все — суета и томление духа — кажется, так выражался небезызвестный Екклесиаст? Тебя послушать, так каждый человек должен прожить всю жизнь на отдельной планете без общества и соблазнов, ничего не делая, потому что в этом все равно нет смысла. А вообще, смею тебя заверить — даже живи ты в идеальном обществе с правильными законами и честно — ты все равно будешь недоволен. Такова суть твоей натуры — стремление к неустроенности. Если вокруг будет идеальный порядок — ты найдешь неустроенность в порядке.

— Жек, че это она имеет в виду? — спрашивает Артефакт и разливает по рюмкам остатки коньяка. Женька глубокомысленно пожимает плечами.

— Думаю, она хочет сказать, что ты ее достал. А вообще, Петька, ты со своими рассуждениями чертовски похож на кошку, которая крутится на месте, пытаясь поймать собственный хвост. Смыслы, цели, задачи… Любой человек прежде всего живет для того и так, чтобы быть счастливым — вот единственная цель, смысл и задача — живет он в Париже, в Аддис-Абебе или где-нибудь в Голышманово. Просто каждый идет к этой цели по своей дороге. А что касается всех тех страхов, о которых ты плачешься, так есть несколько вещей и пострашнее, — он выпивает свою порцию, причмокивает губами и крутит головой. — Нет, все-таки это ужасно — коньяк после пива…

— Что может быть страшнее? — интересуется задетый за живое мегапессимист.

— Страшнее? Например, когда ты увидишь, что твой ребенок умирает.

— Так я ведь…

— Когда тебя продаст лучший друг, — Женька наклоняется ближе к нему.

— Так у меня ведь…

— Когда поймешь, что все, что казалось тебе истинно правильным — твои мысли, твои поступки — все это бредово, напрасно, бессмысленно и бесчеловечно — и поймешь это за секунду до смерти. Ну, и еще много чего.

Минуту Артефакт внимательно изучает сначала Женьку, потом меня, а затем делает вывод.

— Короче, вы меня совершенно не понимаете.

— А как же, — тут же отвечает Женька. — Если б все друг друга понимали, представляешь, какая была бы тишина на земле. Коли ты собираешься брать еще бутылку этой отравы, закажи заодно и кофе для меня, а для нее еще сока — ребенку не хватает витаминов. И сам бы употребил заодно. Избыток философии случается обычно от недостатка витаминов.

Я думаю, что неплохо бы было уже пойти спать, хотя особой усталости не чувствую. Но спустя несколько минут заграничный человек за соседним столом неожиданно начинает проситься к нам, выговаривая русские слова с сильным мяукающим акцентом. Это крупный мужчина лет сорока, большеротый, с жестким квадратным надменным подбородком, и он уже неплохо выпил. Мы принимаем его из чистого любопытства — никогда не знаешь, для чего пригодится то или иное знакомство, хотя, с другой стороны, иногда оно может и напортить. Но, судя по поблескивающим глазам Женьки и по состоянию человека, скоро гость выпьет столько, что завтра вряд ли сможет нас вспомнить.

Заграничный гость оказывается неким Дэниелом Гудхедом откуда-то из штата Нью-Йорк, направляющимся, как становится известно чуть позже, в Волжанск утрясать какие-то вопросы с поставкой рыбы и рыбных продуктов для одной фирмы. Артефакта заграничный Дэниел мало волнует, но на нас Женькой американец неожиданно действует как воробей с подбитым крылом на голодных кошек. Не то чтобы мы были националистами, а я даже лично знала несколько вполне нормальных штатовских людей. Но в лице Гудхеда перед нами та самая Америка, которая, что называется, сидит на планете ноги на стол, полагающая себя неким высшим божеством, обязанным управлять и поучать других, а в случае чего и наказывать — без нее и дождь не смеет пойти. Его речь, несмотря на слегка заплетающийся язык, надменно-снисходительна, русским языком он владеет неплохо, но небрежно, словно одолженной у невзыскательного соседа лопатой. Вначале мы ведем с ним вполне мирную беседу, и Гудхед ухмыляется и пьет вино — сперва немного застенчиво, но потом, умело подтолкнутый Женькой, начинает хлестать его как воду. Женька делает то же самое, но Женька — это отнюдь не Дэниел Гудхед. Вскоре они начинают препираться на разные темы, причем американец отчего-то усиленно наседает на итальянцев, жалуется, что проклятые макаронники заполонили все побережье и лезут в правительство — мало того, что всюду черномазые, так теперь еще и эти со своими дурацкими традициями, и честным, чистокровным американским людям скоро вообще места в Штатах не останется… скоро, мол, уже и Америку переименуют в какую-нибудь Сицилику или того хуже и в таком же духе. Он, Гудхед, конечно не расист, но каждый должен знать свое место.

— А нынешнее название страны вас устраивает? — вкрадчиво спрашиваю я, и Женька ухмыляется в свою рюмку, поняв, куда я клоню. Гудхед смотрит на меня непонимающе — что за вопрос — конечно же. Тогда Женька и говорит этак небрежно, словно, по выражению О.Генри, ковбой, заарканивающий однолетку:

— А Америго Веспуччи был, между прочим, флорентинец.

— А Флоренция ведь, кажется, в Италии? — противно подпеваю я. Гудхед багровеет и начинает что-то сердито бормотать. Тут бы нам откланяться и уйти по скромному, но Женьку уже понесло.

— Традиции, — шипит он, — чужие традиции… вы бы со своими вначале разобрались! Кто вы как нация вообще — сборняк, не более того, а как вы любите другим рассказывать про то, какими они должны быть. Чего там ходить далеко — взять хотя бы ваши фильмы. Вы же, снимая про других, даже не утруждаете себя изучением истории и культуры страны, про которую вы их снимаете! Как режиссер и автор сценария скажут, такова и будет история и культура — лишь бы было красочно, зрелищно да массово. Вот про нас фильмы — что не посмотришь, так постоянно — раз русские, значит все сплошь и рядом КГБшники и либо все в валенках и постоянно идет снег, либо все с балалайками, в бане и нет туалетной бумаги. Вот разве что прогресс большой, да? — если раньше мы были ну полными злобными идиотами, то сейчас мы представляемся этакими симпатичными jelly-fish кретинами, которые даже знают, как пользоваться компьютерами! Почему это у вас взрослый русский мужик, увидев где-то там в степи зимой кусок льда, бросается и начинает его пожирать, утверждая что это лучшее лакомство в мире. И в водку лед у нас не бросают — это ваша идиотская привычка! И неужели во всей Америке невозможно найти для ролей русских людей русскоязычных актеров, если уж вам так нужна в фильме русская речь, — ради бога?! И уж совершенно ни к чему приписывать нам такое же полное отсутствие логики, каким богаты ваши чисто американские герои… Вот уж верно описывал Гарри Гаррисон съемки типично американского фильма: «Вы берете вашего викинга и называете его Бенни или Карло, или другим хорошим скандинавским именем» — и вперед, снимать сагу о викингах! Сэ нон э вэро, э бэн тровато!

На секунду он замолкает, чтобы глотнуть из рюмки, и мы с Артефактом пользуемся этим, чтобы утащить Женьку из вагона-ресторана, оставив совершенно ошарашенного Дэниэла Гудхеда в одиночестве сидеть за столиком.

— Пустите, — сердито говорит Женька через два вагона, — я еще не так уж пьян. Простите, люди, просто не удержался, ну, бывает. В конце концов, что я сказал неправильно?! Да как этот бройлер… нет, ну я-то знал нормальных парней из Штатов, но этот…

— Ну, сказал, ну и что? — меланхолично замечает Артефакт. — Ну, выслушал он. А какой в этом смысл? Он, небось, и половины не понял, да даже если б и понял… Все, пока, пошел я спать!

Он удаляется, оставляя нас наедине. Женька хмуро смотрит в окно, после чего набрасывается и на меня.

— А ты-то, кстати, как себя вела, пока меня рядом не было в твоем «Саргане», а? Смотри у меня!

Он неожиданно хватает меня и ловко проворачивает в узком коридоре несколько па танго, напевая вполголоса:

— И одною пулей он убил обоих и бродил по берегу в тоске!

Женька профессионально отклоняет меня на согнутую руку так, что мои волосы почти касаются пола, но я не боюсь, что он меня уронит. Долгое время он серьезно занимался бальными танцами и иногда вдруг начинает усиленно меня учить, хотя я, надо сказать, в этом отношении ученица довольно бестолковая. Школа бальных танцев, обычная средняя школа да окружающий мир — этим исчерпывается его образование — заканчивать какие-то высшие заведения ему как-то не пришлось. Но Женька прочитал уйму книг, и если я и не всегда смотрю ему в рот, то только потому, что это невежливо.

Какая-то толстая тетка, идя по коридору от туалета с полотенцем, зубной щеткой и тюбиком пасты, обзывает нас «пьяными идиотами».

— Невозможно работать! — говорит Женька и делает вид, что роняет меня, и я взвизгиваю. — Насчет идиотов не знаю, мадам, ибо только идиот будет утверждать, что он не идиот, но насчет «пьяные» вы совершенно правы. Мы пьяны, мадам, пьяны жизнью!

«Мадам» протискивается мимо нас с удивленной руганью, и он качает головой, потом целомудренно чмокает меня в лоб.

— Иди спать, дитя. Нас, эстетов, нигде не понимают. Давай, у тебя еще целые сутки. Если что — ты помнишь, где я. Спокойной… — он смотрит на часы, — спокойного утра.

Женька уходит, а я отправляюсь к себе в купе, на ощупь расстилаю постель, на ощупь переодеваюсь и залезаю на верхнюю полку. Под ритмичное покачивание и перестук колес я засыпаю быстро и сплю спокойно, успевая напоследок подумать о том, о чем рассуждали Женька с Артефактом. Любой человек живет так и для того, чтобы быть счастливым.

Счастье? Это понятно. Счастье — это когда уже не нужно бояться, что тебя могут раскрыть. Вот и сейчас — счастье.

Какое-то, Витек, дурацкое у тебя счастье.

* * *

Послеобеденный Волжанск встречает нас легким морозцем, и щеки легко пощипывает, словно город, недовольный нашим долгим отсутствием, журит блудных детей. Стоя на перроне, я умиленно оглядываюсь — огромные тополя, тянущие ветви к низкому безоблачному небу, длинное приземистое здание вокзала, которое не так давно осовременили, добавили огромные стеклянные двери, полностью переделали фасад, заменили надпись и табло, насадили елочек, сделали фонтанчик, над чередой скамеек навели блестящие сине-белые навесы, и здание, выскобленное, блестит и, кажется, теперь-то уж приближено к стандарту европейских вокзалов, но отчего-то оно похоже на чопорную даму века восемнадцатого, неожиданно наряженную в полупрозрачный лифчик и мини-юбку. Хорошо, не тронули старые часы, только слегка подчистили, и на их округлые бока по-прежнему опираются копытами два вставших на дыбы откормленных бронзовых коня, которые посылают друг другу свирепые взгляды. Вон широченная лестница с сонными львами, вон вокзальный рынок, откуда тянет дымом и копченой рыбой, и уже видно, как вдалеке ползет трамвай, а вблизи — поезда и люди, люди, люди… И над всем этим истошное сварливое карканье огромных вороньих стай, и услышав его, я окончательно осознаю, что я снова в Волжанске — старом городе рыбы, арбузов и ворон.

Выпрыгнувший из вагона Женька с двумя сумками, смотрит на меня одобрительно и как-то умиротворенно, потому что я уже снова выгляжу как надо — на лице больше нет ни тускловатого призрачного макияжа, ни очков, мешковатое синее пальто сменилось длинным строгим черным, у сапог появились каблуки и волосы больше не прилизаны. Так положено — в Волжанске я должна появляться уже Витой. Мне остается только вернуть цвет высветленным бровям и добавить немного яркости пепельным волосам, и я окончательно начну соответствовать самой себе. Правда, вначале придется поехать в «Пандору» и сдать отчет, над которым я утром еще немного поработала.

— Где этот старый пропойца?! — ворчит Женька и крутит головой, высматривая запаздывающего Артефакта. — Или для него нет смысла в том, что поезд прибыл на конечную? Постой здесь, Вита, а я пройду вперед, гляну.

Он уходит, а я, не найдя Артефакта среди толпящихся на перроне, закуриваю и снова начинаю глазеть по сторонам, притаптывая каблуками грязный снег. Волги с вокзала, конечно же, не видно. Сейчас она спит, закованная в лед, и где-то там, на ней сидят рыбаки, согнувшись, над лунками, которые провертели в ее холодной застывшей спине. Зимняя Волга с давних пор нравится мне куда как больше Волги летней, когда она на пике жизни и неспешно катит мимо свои желтоватые мутные воды, из которых кто-то может внимательно наблюдать за тобой…

Задумавшись, я делаю шаг в сторону и налетаю на какого-то прохожего, который зло отталкивает меня назад, да так, что я чуть не падаю прямо в грязь.

— Куда ты прешь, коза?! Глаза потеряла?! — раздается рядом резкий окрик. Я взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие на скользком перроне, и меня больно хватают за локоть и вздергивают в прежнее устойчивое вертикальное положение. Закусив губу, я поворачиваюсь, но вижу уже только спины троих удаляющихся мужчин — всех как на подбор крепких, внушительных и почти одинаково одетых. Все же я точно знаю, кто меня оттолкнул, обругал и удержал — успела заметить боковым зрением. Это человек, который идет с краю, ближе к рельсам, в черных брюках и короткой коричневой дубленке, и я оскорбленно взвизгиваю ему в затылок:

— За собой следи, шифоньер!

Конечно, я сама виновата, но все же то же самое можно было проделать и более вежливо, без грубости, а грубости по отношению к себе в настоящей жизни я не терплю. Человек оборачивается и оглядывает меня с презрительным удивлением селекционера, обнаружившего на своей опытной делянке занятный сорняк. У него широкое, типично славянское лицо, а темные волосы гладко зачесаны назад, что придает лицу массивности и надменности… и есть что-то еще… что-то темное, холодное, далекое, словно дно глубочайшего колодца, и от этого как-то не по себе «Шифоньер» кривит губы, вытаскивает изо рта сигарету, причем на его указательном пальце взблескивает какой-то странный перстень, сплевывает и говорит своим спутникам, указывая на меня сигаретой:

— Видали?! Кусается!

Его спутники, кожаные, и, в отличие от него, подстриженные почти до упора, с готовностью начинают ржать — смехом это нельзя назвать при всем желании, да простят меня лошади. Один из них манит меня толстым указательным пальцем и говорит:

— Кис-кис-кис-кис! У-ти, кися! Шурши сюда, колбаску дам!

Но третий, уже потеряв к стычке всякий интерес, отворачивается и уходит, и отчего-то это злит меня больше всего и в то же время злость разбавлена некоторым облегчением.

Кто мы, люди, для таких ублюдков? Тени да пыль…

— Витка! — меня дергают за руку, и я оборачиваюсь. Это Женька — уже без сумок, и в его лице какая-то странность, которую я не сразу понимаю. Не выпуская моей руки, он тянет меня за собой, заставляя быстро идти прочь, и когда он снова начинает говорить, я понимаю, что это за странность — легкий испуг смешанный с какой-то ошеломленностью.

— Ты что, с ума сошла?! Невозможно тебя одну оставить! Нашла с кем связаться!

— А что такое? — искренне удивляюсь я и оборачиваюсь. Троица уже остановилась и теперь мрачно возвышается за спиной какого-то серьезного среброволосого человека в дорогом пальто, который разговаривает на перроне с толстячком, похожим на огрызок сардельки. Вокруг них толчется еще несколько молодых людей, настойчиво оттирая прохожих в стороны и нервно стреляя глазами по сторонам. — Кто сей надменный мэн?

Женька тоже оборачивается и смотрит на живописную группу, но тут же снова уводит взгляд вперед — так быстро, что это движение почти незаметно со стороны.

— Так это ж Баскаков!

— Да Баскакова я знаю! — отмахиваюсь недовольно. Вот уж действительно — кто в Волжанске не знает Баскакова — даже такой далекий от местной городской жизни человек как я. Баскаков, бывший крупный партработник, ныне один из самых известных, богатых и уважаемых предпринимателей Волжанска, спонсировавший не один городской праздник, не один приезд крупной эстрадной звезды, благотворящий всех и вся, и в ближайшем будущем его прочат в губернаторы области. И волжанский народец, так и не привыкнув, всегда оглядывается, когда по улице с величавой неторопливостью катит его роскошный, в великолепном состоянии, черный «роллс-ройс» — «фантом-VI» семьдесят восьмого года. По сути же, Баскаков — личность крайне непрозрачная, я бы сказала, с душком и не одним десятком скелетов в шкафу, и кое-кто поговаривает, что нынешний мэр Волжанска Сотников, заступивший взамен не так давно скончавшегося Александрова, — не более чем вывеска, и фактически городом управляет Баскаков. Этим моя информация о нем исчерпывается… ну, разве еще то, что среди его многочисленных помощников или, грубо говоря, обыкновенных бандитов-шавок, мой старый однодворник Кутузов — в миру Михаил Лебанидзе, что, впрочем, к делу не относится. — Я говорю о том вот зализанном придурке с перстнем. Ты его случайно не знаешь?

— На которого ты налетела? Это Схимник, — отвечает Женька, уже не оборачиваясь. — И вот что, дитя, в следующий раз если столкнешься с этим мужиком, если даже он тебя под поезд сбросит — то, что от тебя останется, должно тихо вылезти и идти себе домой, не говоря ни слова, поняла?

— Нет, не поняла, дополни. Ну, схимник… давно, кстати? На монаха не похож.

— Да не монах он! — Женька фыркает. Моей руки он не выпускает. — Схимник — это прозвище.

— Хранитель баскаковского тела?

— Ну… он что-то вроде начальника охраны… или заместителя… — Женька останавливается и кладет руки мне на плечи и понижает голос до шепота. — А вообще он — псих и убийца, и если еще ты где-нибудь эту рожу завидишь — обходи десятой дорогой и рта не раскрывай. Оскорбит — сдержись, притворись! Представь, что ты на работе.

— Ты-то откуда знаешь? — недоверчиво спрашиваю я. — Он что — по объявлениям работает? Бюро добрых услуг? Лично поведал за кружечкой пива о последней халтуре?!

— Смешно, да, смешно… Человек надежный рассказал. И дальше не хихикай, дитя, правда это. Мало кто знает об этом, но правда. Может он и на подозрении где, только вряд ли, да и дальше этого дело не пойдет. Баскаковского человека никто сажать не будет, пока Баскаков сам того не захочет.

— Боже мой, Женюра, да ты и вправду испугался! — изумляюсь я. — Да ладно, ладно, больше такого не повторится, обещаю. Просто подобные отморозки уже достали! Перестань, ничего он мне не сделает — что ж он, совсем дурак — за такую бытовуху цепляться, коли по серьезному работает?

Я тепло улыбаюсь, тронутая Женькиной заботой — испугался-то он за меня, а это, конечно, приятно. Я протягиваю руку и глажу его по щеке и он, слегка прищурившись, трется о ладонь, словно старый ленивый кот. Щека у него колючая.

— Не надо, — смеется он, — не надо выставлять перед старым лисом его же собственные ловушки, это, в конце концов, нечестно. Господи, посмотришь — такое милое, очаровательное дите… Ладно, забыли про монаха — едем к нашим, бросим взгляд на этих гнусных индивидуумов!

В знак согласия я целую его в нос и мы в обнимку идем туда, где ждет нас с сумками мрачный, вновь совершенно самодостаточный и слегка заиндевевший Артефакт. На ходу я, не выдержав, оборачиваюсь — один раз. Баскаков со своей свитой стоит на том же месте, и Схимник так же невозмутимо возвышается за его спиной, но отсюда мне уже не видно, куда он смотрит. Я вспоминаю странное неуютное ощущение темного холода, накрывшее меня на секунду. Убийца? Возможно. Если уж по теории Ломброзо, так на все двести процентов. Может, над этим и стоило бы задуматься, но вскоре происшествие превращается всего лишь в незначительный вокзальный эпизод, который на подъезде к «Пандоре» и вовсе исчезает где-то в памяти, заслоненный более важными вещами.

«Пандора» существует в Волжанске на вполне официальных правах и даже на вывеске ее честно написано: Пандора. Это небольшой магазинчик офисной техники, каких в Волжанске пруд пруди, — обычный стандартный магазинчик. «Пандора» уютно устроилась на первом этаже длинного серого дома по улице Савушкина, усаженной гигантскими, как и во всем Волжанске, тополями, и соседствует с медучилищем и магазином «Мелодия». Место неплохое, и «Пандора» нередко имеет прибыль не только с нашей шпионской деятельности. Единственное, что мне не нравится в ее расположении, так это близость Коммунистической набережной, где я когда-то жила. Слава богу, в «Пандоре» я бываю не так уж часто.

Отпустив машину, мы неторопливо идем к крыльцу магазина. Всем, кто хочет попасть в «Пандору», вначале приходится подняться по пяти ступенькам узкой и очень крутой лестницы со слегка пошатывающимися перилами и юркнуть в дверной проем. Летом дверь открыта настежь, но в это время года ее придется открывать самому, и тогда приветливо звякнет подвешенное к потолку сооружение из колокольчиков и латунных дельфинов. Войдя, посетители оказываются в узком коридоре — белые блестящие стены заплетены искусственными лианами, среди которых примостились несколько китайских шелковых картин. Пройдя по коридору, посетители поворачивают направо и оказываются в большом помещении, где стоят столы, несколько компьютеров, витрины с комплектующими, сопутствующими товарами и мобильными телефонами, образцы офисной мебели — в общем, все, что обычно можно увидеть в подобных магазинчиках. Оргтехническую обстановку оживляют три пальмы трахикарпус в красивых кадках и большой аквариум, в котором среди пушистой зелени и компрессорных пузырьков с величественным и надменным видом плавают любимцы и гордость пандорийцев — голубые дискусы. Ну и конечно, помимо все-го этого, в магазине присутствует оседлый персонал «Пандоры», а также те, кто сейчас не в командировке и зашел поболтать или по делу.

Женька останавливается в дверном проеме так резко, что я стукаюсь носом о его спину, ставит сумку на пол и кричит, потрясая над головой сцепленными руками:

— Хэй, пацаки!!! Всем встать и отдать честь! Почему не в намордниках?! Корнет, шампанского!!!

— Босс приехал! — вопит Максим Пашков по прозвищу Мэд-Мэкс, то есть «Безумный Макс», и выскакивает из-за компьютера. Он и еще несколько человек — из старой гвардии тех времен, когда «Пандора» была суверенной, и Женьку они по-прежнему воспринимают как босса, а ЭнВэ в качестве начальника не признают даже как гипотезу, что, разумеется, не улучшает их отношений.

В течение следующих десяти минут нас обнимают, трясут, расспрашивают и всячески приветствуют, и в «Пандоре» царят визг, смех и возбужденные радостные голоса, словно в школе первого сентября перед линейкой. Только двое человек остаются сидеть на своих местах. Это Николай Иванович Мачук, которому уже за сорок и поэтому он считает ниже своего достоинства принимать участие в подобных телячьих играх, но видеть он нас рад, и это заметно по его улыбке. Второй же, молодой и рыжий, сидит спиной и даже не думает поворачиваться. Нас с Женькой он терпеть не может. Он работает в «Пандоре» уже около года, и никто толком и не помнит, что его имя Олег Фомин, — с легкой руки Женьки, отличающегося редкой сердечностью и тактом, все зовут его Гришка Котошихин, хотя от силы половина толком знает, кто это такой был — просто понравилось прозвище. Объяснить же его несложно — до своего прихода в «Пандору» Гришка, простите, Олег сменил не один десяток фирм, где не столько работал, сколько отчаянно стучал на всех и вся всем и вся, и из последней вышел с нелестным прозвищем «Ополосок», какое мы, люди интеллигентные, принять не могли. Не один раз Женька пытался от него избавиться, но это невозможно — Фомин — племянник ЭнВэ.

Когда приветственные крики стихают, помада с моих губ исчезает и неравномерно распределяется по лицам встречающих, и пандорийцы остывают до такой степени, что с ними уже можно нормально общаться, Женька плюхается на стул и говорит, отдуваясь:

— Все, ребята, тихо, тихо, устали мы до черта! Все завтра, завтра — ресторан завтра, а сейчас нужно делом заняться — я из машины ЭнВэ уже позвонил — сейчас прилетит, старый филин. Витек, выдайка работку Султану.

Я послушно отдаю пачку дискет черноволосому красавцу, который мгновенно подъезжает ко мне на своем вертящемся полукресле.

— На, дарю безвозмездно — черная база, белая база и прочие глупости.

— Сейчас открою, — сообщает Иван Заир-Бек, отталкивается ногой от стола Мачука и уезжает обратно. Ваньке двадцать лет, и во всем, что касается компьютеров, он бог. Во всем, что касается женщин, тоже — у него никогда не бывает меньше пятнадцати любовниц одновременно, и уже не раз на арене маленькой «Пандоры» разыгрывались такие любовные бои, что страсти Антония и Клеопатры показались бы в сравнении просто лепетом двух малышей в песочнице. Оскорбленные мужья пытаются изловить его постоянно, ибо Иван каждую красивую женщину в объятиях другого воспринимает как личное для себя оскорбление и по мере сил ситуацию исправляет. Иногда это сильно мешает его работе, и Женька уже не раз грозился сделать из Султана евнуха и отправить в подпевку Покровского собора.

— А как наши малютки? — спрашиваю я, подхожу к аквариуму и сажусь рядом, и волнистое голубое с нежно-кофейным блюдце подплывает вплотную к стеклу и внимательно смотрит на меня большим выразительным глазом, чуть пошевеливая перистыми брюшными плавниками. Я легко стучу ногтем по стеклу, и подплывает второй дискус, и оба они надменно разглядывают меня, словно потревоженная королевская чета. — Как вы тут без меня жили? Эти лентяи вовремя вас кормили? А яичко они вам крошили? А говядинку? Не заморозили они вас тут?

— Заворковала! — насмешливо говорит Аня, подходя с другой стороны аквариума и наклоняясь, так что я вижу ее смуглое лицо сквозь воду, стекло и водоросли. — Что, забыла, как с ними здесь все носятся? Сами недоедать будем, а они свое получат. Соскучилась? Вот и покорми, а то они вечером еще не ели. В холодильнике трубочник, а в кладовой дафния в банке. Только дафний им Вовка утром давал.

— Тогда лучше трубочника, — говорю я и внимательно разглядываю дно аквариума. — Как лимнофила разрослась… да и чистить пора уже.

— Я уже звонил в зоомагазин — завтра придут, — ворчит Вовка оскорбленно и хлопает пробкой от шампанского. — Явилась… думаешь, без тебя тут вообще жизнь останавливается? Давайте, девчонки, идите сюда, что вы прилипли к своим лещам?! Чем они вам так нравятся?

— Тем, что не просят взаймы, — мгновенно отвечаю я, заговорщически улыбаясь Вовке. Каждый раз он не устает демонстрировать свое презрение к нам, доморощенным ихтиологам, хотя сам больше всех обожает дискусов и даже разговаривает с ними, когда думает, что его никто не видит. — Султаша, друг мой, бог сети и повелитель жалких юзеров, скажи, была ли мне почта?

— Да, пару раз, по-моему, послали тебя, так что иди вон к той машине, сверни Иваныча и залезь в свою папку — я все там аккуратненько сложил, — отвечает Султан, возясь с полученной информацией. — Слышь, Витек, а что, в этот раз с тобой много симпатичных девчонок работало?

— Да штук двадцать примерно, — отвечаю я, усаживаясь за компьютер, и у Султана вырывается горестный вздох.

— Эх, почему меня никуда не посылают?! Как мне уже местные надоели. Евгений Саныч, — кричит он Женьке, расставляющему на столе стаканы, — когда уже меня в командировку отправят? В Иваново пошлите!

— Мал еще, — сурово ответствует Женька и уже пододвигает один из стаканов под бутылку, которую наклоняет Вовка, но тут же придерживает бутылку и говорит не своим, чужим и жестким голосом: — Все, убирай в холодильник, Вован, потом выпьем. Видишь, главный эцелоп приехал… на пепелаце пятой серии. Вот так-так… а мы даже не в мундирах.

Я вытягиваю шею и смотрю в окно. Перед крыльцом «Пандоры» остановилась темно-синяя «БМВ», и ЭнВэ, закрыв дверцу, как раз идет к лестнице. Мысленно пожелав ему свалиться с нее и сломать себе шею, я снова перевожу взгляд на монитор, продолжая читать письмо от подружки из Екатеринбурга, владелицы крутого диско-бара. Через несколько секунд от входной двери доносится нежный мелодичный звон, а еще через несколько секунд ЭнВэ останавливается посреди комнаты, хмыкает, потом усаживается на стул, с которого вскакивает Котошихин.

На самом деле, никакой он, конечно, не ЭнВэ, а Гунько Николай Сергеевич. «ЭнВэ» он прозван нами за неистовую любовь к гоголевским произведениям, которые цитирует кстати и некстати, потому и прозван небрежно, инициалами, а не фамилией великого русского писателя. ЭнВэ невысок и сдобен, он носит обувь с толстенной подошвой и высокими каблуками, чтобы увеличивать рост, длинное расклешенное пальто, сшитое на заказ, и гоголевскую прическу, правда длинные гладкие волосы обрамляют совсем не гоголевскую лысину на макушке. Поэтому лысину ЭнВэ тщательно закрывает волосяной нашлепкой, думая, что об этом никто не знает. Все население «Пандоры» давным-давно поняло, как использовать увлечение ЭнВэ для своих нужд и, выбрав время, вызубрило несколько цитат — даже Вовка Рябинин, прозванный Черным Санитаром за постоянные живописные рассказы о своей трехлетней работе в морге, Вовка, которого заставить читать русскую классику можно было только под пытками, — и тот пропотел над книжкой неделю и научилсятаки оперировать нужными фразами. Теперь, если обстановка накаляется, пандорийцы начинают ловко перебрасываться цитатами, словно опытные теннисисты мячиком, при этом периодически «ошибочно» обращаясь к ЭнВэ не «Николай Сергеевич», а «Николай Васильевич» — и ЭнВэ тает, как стеариновая свечка.

ЭнВэ кладет на стол, небрежно смахнув с него на пол какие-то бумаги, красивый черный дипломатик и говорит:

— Ну, здравствуйте. Рад видеть вас живыми и здоровыми. Только опоздали на два дня. Что ж такое? Али всхрапнули порядком?

— Раньше нельзя было, — отвечаю я, неохотно отрываясь от письма. — Никак нельзя.

— Вы, Кудрявцева, за всех не отвечайте — пусть каждый сам скажет, в чем дело. А то от вас только кураж и больше ничего, никакой работы.

— Неправда! — возмущенно отзываюсь я, поворачиваюсь и болтаю в воздухе ногами, слегка приподняв длинную юбку. — Я работала, как каторжная. Поглядите на белые ноги мои: они много ходили, не по коврам только, по песку горячему, по земле сырой, по колючему терновнику они ходили…

— Все время употребляли… на… пользу государственную, — бурчит Артефакт откуда-то из угла, и все смотрят на ЭнВэ безмятежно, и постепенно на его лице появляется некая эпилептическая гримаса — он улыбается.

— Ладно, Кудрявцева, давайте займемся делом.

Никогда и никого из нас, даже племянника, ЭнВэ не называет по имени — только официально по фамилии, и свои визиты он любит превращать в нечто среднее между пионерской линейкой и производственной летучкой. Я, Женька и Макс всегда ведем себя во время этих визитов как хулиганистые пятиклассники. ЭнВэ редко делает нам замечания, но постоянно смотрит на нас с тоской искусной кружевницы, вынужденной вязать собачьи коврики. Верно, наша троица представляется ему компанией каких-то злобных гномов.

Сейчас ему на стол складываются бумаги, кассеты, дискеты и прочее, что мы привезли с собой. ЭнВэ внимательно все оглядывает, просматривает мои бумаги, отмечая:

— Небрежно составлено, неаккуратно. Конечно, я понимаю — жизнь течет в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет… но работать следует качественно.

— Так суть же в содержании, а не в виньетках. Тем более все равно перепечатают, — отзываюсь я, отворачиваясь и снова занимаясь недочитанным письмом. — А вообще, Николай Васильевич… ох, простите, Сергеевич, хозяин завел обыкновение не отпускать свечей. Иногда что-нибудь хочется сделать, почитать или придет фантазия сочинить что-нибудь, — не могу: темно, темно.

— Э-э, — бурчит ЭнВэ уже почти добродушно, — конечно, работы много… да и… привыкши жить в свете и вдруг очутиться в дороге: грязные трактиры…

— Вот-вот, трактиры, мрак невежества, — подает голос Женька и мрачно мне подмигивает, потом отворачивается к окну. ЭнВэ внимательно смотрит на него и начинает складывать добычу в дипломатик.

— Все это сейчас же проработают, а завтра к вечеру, Одинцов, заедешь за деньгами. А пока… вот вам, пара целковиков на чай, — он кладет на стол небольшой конверт. Женька встает, неторопливо подходит, сгребает конверт и подбрасывает его на ладони, потом скрещивает руки на груди и несколько раз мелко кланяется.

— Покорнейше благодарю, сударь. Дай бог вам всякого здоровья! бедный человек, помогли ему.

— Э-э, так, хорошо, — рассеянно говорит ЭнВэ, доставая из дипломата прозрачную папку, — далее…так… Есть два заказа — Воронеж и Омск.

Женька перестает паясничать, берет бумаги и усаживается на край офисного стола в форме нотного знака. Пользуясь перерывом я дочитываю письмо и собираюсь открыть следующее, обозначенное одной лишь буквой «В». Интересно, от кого это?

— Не знаю, не знаю, — говорит в этот момент Женька, слезает со стола и подходит к своему компьютеру, — в Воронеже все просто, тут я сейчас посмотрю, кто не на выезде, а вот в Омск девчонку надо посылать, а девчонок у нас мало… и девчонка нужна такая… — он неопределенно крутит в воздухе пальцами и задумчиво смотрит на Аньку, и та улыбается и томно выгибается в его сторону, выдвигая вперед грудь, и ее язык медленно проезжает по верхней губе цвета «Горячий шоколад», и у ЭнВэ, наблюдающего за ней, начинают мелко подрагивать пальцы.

— Как бы я желал, сударыня, быть вашим платочком, чтобы обнимать вашу лилейную шейку… и все остальное… — бормочет он и кивает. — Хороша, хороша, она всегда хорошо работает, умница, — он подчмокивает Аньке, — сладкая ты наша.

Анька ухмыляется, потом садится на стул, скромно прикрывая юбкой свои великолепные ноги. Ее стиль работы, что называется, «постельная разведка», и в «Пандоре» к этому относятся только лишь как к хорошему профессиональному навыку — не более того — никто из пандорийцев никогда не делает Аньке, как и другим девушкам, работавшим так же, каких-либо грязных намеков и не отпускает соленых шуточек — у нас это просто не принято. Каждый работает так, как считает нужным, а других это совершенно не касается. Здесь, в Волжанске, Анна Матвеева — благопристойная молодая женщина, у нее есть сын, которому четыре года, и муж, считающий, что она и вправду работает в процветающем компьютерном магазине и сетующий по поводу частых деловых поездок жены.

— Я могу поехать, — говорит она, но Женька, посвященнодействовав над компьютером, качает головой.

— Нельзя, ты же недавно в Омске работала. Ушла хорошо, но лучше не рисковать. Сейчас поищем кого-нибудь…

— Зачем, вот же Кудрявцева здесь и уже свободна. Пусть она и едет, — говорит ЭнВэ. Женька поворачивается и удивленно смотрит на него.

— Во-первых, Вита только что приехала. А во-вторых, она у нас по другому профилю.

— Так пусть переквалифицируется! — отрезает ЭнВэ и аккуратно приглаживает волосы. — Пора уже, не маленькая! Ты же не думаешь, Кудрявцева, что тебе денежки, как вареники в рот к Пацюку, будут сами прыгать, а ты на себя только принимать будешь труд жевать и проглатывать?

— У Витки просто другой стиль работы, — добродушно говорит Анька и закидывает ногу на ногу. — Я, например, не смогу, как она, изобразить христианскую девственницу на римской арене.

— Я думаю, что не в этом дело, а просто он ее для себя придерживает! — говорит ЭнВэ и тычет ручкой в сторону Женьки. — А я хочу, чтоб все работали! В полную силу! И деревню здесь устраивать не позволю… оно, конечно, на деревне лучше… заботности меньше — возьмешь себе бабу, да и лежи весь век на полатях да ешь пироги. Просто тебе это, — ручка снова указывает на Женьку, — не нравится.

— А тебе понравится, если твою жену будут трахать в интересах полной выработки? — спрашивает Женька тоном обывателя, делающего замечание на тему погоды. — И даже не в этом дело — у нас каждый работает так, как считает нужным и там, куда я направлю. Вы, Николай Сергеевич, прекрасно помните мои условия и не только вы, кстати, — он ухмыляется и возводит глаза к потолку. ЭнВэ багровеет и приподнимается со стула.

— Ты, Одинцов, не борзей, — тихо говорит он, резко позабыв про прекрасный гоголевский язык. — Ты не борзей, сука!

— Кто борзеет?! — восклицает Женька обиженно и его физиономия все так же безмятежна. — Я борзею?! Да ни в коем разе! Я и не умею! Я всегда тише крана, ниже плинтуса! Макс, быстро ответь: разве я могу борзеть?!

— Что вы, босс, — с готовностью отзывается Максим, — да вы тихи аки овечка.

— Спасибо, с козочкой не сравнил. Ну, вот, видите? Пойду, поищу свой нимб в нижнем ящичке. Видите, как вы ошиблись? Но вы этого и не говорили, верно? Вы ведь не это говорили? Наверное, вы только сказали «Э!»

— Нет, это я сказал: «э!», — перебивает его Максим. Женька пожимает плечами:

— А может и я сказал: «э!» В общем, «э!» — сказали мы с Петром Ивановичем. Что же до унтер-офицерской вдовы, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета. Это выдумали злодеи мои. Завтра я сообщу вам, как и кем будут выполняться заказы. А сейчас, Николай Васильевич, черт, простите, Сергеевич — все время путаю — вы уж не обессудьте, мы как бы несколько устали, и, если не возражаете, то… — Женька делает реверанс, и ЭнВэ, только что озадаченно скашивавший глаза то на него, то на Макса, снова осторожно трогает ладонью свою волосяную нашлепку, застегивает пальто и хмуро говорит:

— Ладно уж… отдыхайте. Только… смотри, Одинцов, не по чину власть берешь! Смотри, объешься — поплохеет.

— Чем прогневили? — неожиданно дрожащим, цепляющим за душу голосом юродивого вскрикивает за спиной ЭнВэ незаметно прокравшийся туда позабытый Вовка, и ЭнВэ подпрыгивает на месте. — Разве держали мы… руку поганого татарина… разве соглашались в чем-либо с тур… с турчином, разве изменили тебе делом или помышлением?!

— Ох, лукавый народ! — ЭнВэ обреченно машет рукой, подхватывает дипломат и величественно следует к выходу. — Поглядишь, так у вас, Одинцов, не серьезная фирма, а зоопарк какой-то! Не забудьте — завтра я вас жду!

Гордо выпрямив спину, он скрывается за углом.

— Прощай, Ганна! — зычно кричит Женька, хотя до нас еще не долетел тонкий перезвон, означавший, что открыли входную дверь, и ЭнВэ, наконец-то, покинул «Пандору». — Поцелуй, душенька, своего барина! Уж не знаешь, кому шапку снимать! Эх, прощай, прежняя моя девичья жизнь, прощай! Сергеич, с поцелуем умираю!

Последние его слова тонут в оглушительном хохоте. Не смеюсь только я, потому что растерянно смотрю на только что открытое мною письмо. Я ничего не понимаю. Мои глаза прикованы к заголовку, которого не может существовать.

«Здравствуй, милый Витязь. Шлет тебе пламенный привет Наина».

Я тру лоб, потом оглядываюсь — украдкой, словно меня могут застигнуть за каким-то непристойным занятием. Но никто не обращает на меня внимания, и я снова смотрю на экран, не в силах заставить себя продвинуться дальше заголовка.

Здравствуй, милый Витязь. Шлет тебе…

И письма-то самого существовать не может, не говоря уже о заголовке, но вот он — смотрит на меня и словно посмеивается. Два имени, которые я уже начала забывать… словно старая фотография, неожиданно выскользнувшая из книги.

Витязь. Наина… Ах, витязь, то была Наина!

…нежелательно писать в открытую, да и все, кто сейчас через Интернет переписываются, придумывают себе какие-то прозвища. Что скажешь насчет пушкинской тематики? Как тебе Витязь и Наина. По-моему здорово подходят под имена — я Вита, ты Надя. Правда?

Да, правда, и знали об этом только две милые девочки — Вита Кудрявцева и Надя Щербакова. Витязь и Наина. Только вот Наина не может писать мне писем, никак не может, потому что погибла летом прошлого года далеко отсюда, в другой стране, в результате дурацкого дорожного происшествия, о котором я толком так ничего и не знаю.

Я нащупываю сумку и тяну ее к себе, краем уха слыша, как Максим говорит:

— Это было круто, босс, круто, но как мне уже надоело заниматься этим гоголевским угождением. Ну уже ж невозможно, у меня даже голова заболела!

— Радуйся, что не цитируешь Фолкнера, — замечает Женька, потом чем-то шуршит и говорит: — О, господи, спасибо за крошки с вашего стола! Артефакт, друже, поди сюда — я дам тебе самую бессмысленную вещь на свете. Или тебе уже совсем не нужны деньги?

Здравствуй, милый Витязь.

Я закуриваю, и тотчас Вовка и Макс негодующе кричат:

— Витка, здесь не курят! Курилка на улице!

— Да пошли вы! — отвечаю я рассеянно и склоняюсь к монитору.

«Простите пожалуйста, что я так начала…»

— Витка, ты что это? — удивленно спрашивает Женька. — Что у тебя с лицом? Будто с того света письмо получила.

— Да… можно и так сказать, — бормочу я и снова принимаюсь за письмо.

Здравствуй, милый Витязь.

Шлет тебе пламенный привет Наина.

Простите, пожалуйста, что я так начала, но мне нужно, чтобы вы сразу прочитали мое письмо, а не откладывали на потом. Это очень срочно. Сразу хочу вас успокоить — это не Надя проболталась. Просто она, можно сказать, завещала мне свою записную книжку, где я нашла ваше письмо, а также адрес. А в ее записях есть такое: «Мой милый друг Витязь, пожалуй, может узнать все что угодно».

Вряд ли вы меня знаете, хотя, может быть, Надя и упоминала обо мне. Меня зовут Наташа, мы вместе росли и вместе учились. Она была моей лучшей подругой. В той истории, из-за которой она погибла, мы участвовали вместе.

Витязь, мне очень нужна ваша помощь. Больше мне не к кому обратиться, я не знаю никого, кто мог бы мне как-то помочь. Я и вас-то не знаю, и, может быть, это и к лучшему — все, кого я хорошо знала и кому полностью доверяла, меня обманули. Разумеется, я не прошу о бесплатной помощи, и мы могли бы договориться об оплате — о хорошей оплате. Ни о каком криминале речь идти не будет. Но для того, чтобы все обсудить, мне нужно встретиться с вам лично. Я могу приехать к вам в Питер, хотя было бы намного лучше, если бы вы приехали ко мне в Волгоград.

Итак, если мое письмо вас заинтересовало и если помимо заработка вы бы хотели узнать, что в действительности случилось с моей и вашей подругой, пришлите мне ответ на указанный адрес. Я буду ждать до десятого февраля. Очень вас прошу, не отказывайтесь. Если вы решитесь сами ехать в Волгоград, я оплачу вам дорогу и туда, и обратно.

Еще раз простите, если я ввергла вас в шоковое состояние.

Н.

P.S. Пожалуйста, никому ничего не говорите.

Прочитав письмо до конца, я тут же читаю его заново, чтобы ничего не пропустить. Дурацкое письмо. Странное. Даже, если хотите, жутковатое. Самым мудрым было бы, пожалуй, тут же стереть его и забыть. Но отчего-то было чертовски жалко написавшего его. Письмо, помимо всего прочего, было еще и каким-то несчастным, неумелым, хотя наверняка эта неизвестная мне Наташа долго и серьезно продумывала каждое слово, и сквозь натянутый деловой тон отчаяние просвечивало так же явно, как чей-то печальный силуэт сквозь тонкую оконную занавеску. И еще слова…

…что в действительности случилось с моей и вашей подругой…

Это еще что значит? Ведь я сама разговаривала по телефону с Надиными родителями. Надю случайно сбила машина, когда она выбежала на дорогу, и никакой уголовщиной здесь и не пахло — все было чисто и ясно. А теперь… вот уж не было печали!

— Не забудь за собой убрать! — сурово говорит над моим ухом Николай Иванович. Я опускаю глаза и вижу, что засыпала и себя и весь стол пеплом. Пандорийцы, которые в сторонке уламывают Женьку пойти в ресторан сегодня, а не завтра, поглядывают на меня удивленно.

— Число, — говорю я, свернув письмо и вскакивая, — какое у нас сегодня число?

— Дитя мое, неужели старый, загибающийся от перхоти ЭнВэ так тебя запугал? — участливо спрашивает Женька. — Сегодня восьмое февраля. Не напомнить, в каком году ты родилась? Слушай, эпикурейцы навалились — требуют, чтобы ресторан был сегодня. Мы устали или мы пойдем?

— Смотря в какой, — отзываюсь я, сметая пепел. — Если опять в «Красную башню», то я отказываюсь сразу. В прошлый раз ты вместе с Максом достал бедных китайцев, требуя прислать девиц с лютнями, флейтами и хуцинями, дабы они исполнили мелодию «Дикий гусь опустился на отмель», и спрашивая, почему стены не изукрашены танцующими фениксами и извивающимися драконами и где занавеси из пятнистого бамбука с реки Сян…

— Просто не люблю псевдокитайских ресторанов, — невозмутимо отзывается Женька, садится возле аквариума с дискусами и постукивает ногтем по стеклу. — А змею они все-таки приготовили ничего так, — он снова стучит ногтем по стеклу. — Эй, лещи, в ресторан пошли!

— Не «Башня», — успокаивает меня Вовка, — новый очередной открыли — «Цезарь».

Я записываю адрес, который указала Н., вырезаю письмо и убираю его на свою дискету, а адрес преподношу Султану и, польстив его самолюбию, уговариваю поскорей адрес этот пробить.

— Дома сделаю, — кивает Ванька и прячет бумажку в портмоне. — Евгений Саныч, хорош рыбок пугать, пойдемте уже. Мы стол заказали. Божественный вечер. Погуляем скромненько, чуть-чуть.

— Надоели, демоны! — Женька бросает в рот пластинку клубничной жвачки и потягивается, хрустя суставами, потом встает и берет папку, оставленную любителем гоголевской прозы. — Давай, Иваныч, закрывай!

Перед рестораном мы заезжаем домой, чтобы оставить вещи. Живем мы в личных Женькиных двухкомнатных апартаментах в длинной пятиэтажке по Московской улице. Неподалеку ежедневно шумит Ханский базар — соседство не слишком приятное, но удобное, — а через несколько домов расположена старая школа милиции. Девятиэтажка окружена все теми же неизменными огромными тополями, и иногда мне кажется, что раньше на месте Волжанска шумел гигантский доисторический тополиный лес, а нынешние тополя — все, что от него осталось. Также дом окружен уродливыми сооружениями, похожими на большие квадратные банки из-под шпрот или сардин. Владельцы называют их гаражами. В одной такой консервной банке стоит Женькин темно-синий «мондео»-универсал, и, разумеется, Женька первым делом бежит в гараж и мне затем стоит большого труда вытащить его оттуда.

Ресторанчик с царственным названием оказывается вовсе не таким уж плохим местом, а когда мне среди прочего подают отличные охотничьи колбаски, как положено, горящие синим пламенем, я и вовсе проникаюсь к нему теплыми чувствами. Хоть он и выдержан в тяжеловатом монаршем пурпурном цвете, но оформлен не навязчиво и не крикливо, пожалуй, даже просто, а производит впечатление дорогого, да и является таковым. Все кроме меня едят рыбу — уж что-что, а рыбу в Волжанске готовят превосходно даже в самом захудалом заведении, — запивая ее белым крымским вином. Я никогда не ем рыбу и не очень люблю наблюдать, как ее поедают другие, поэтому обычно стараюсь смотреть куда-нибудь в другую сторону. Но сегодня меня это мало задевает — странное письмо не выходит у меня из головы, и я почти не поддерживаю разговор, который вначале крутится вокруг работы и ЭнВэ, а потом перескакивает на политическую обстановку в городе. Расправившись с колбасками, я заказываю грибы в сметане и бризе с гарниром, и Женька начинает смотреть на меня осуждающе и вскоре утаскивает к месту для танцев, где качественно выбивает из меня пыль, заказывая три латины подряд. После третьей нам даже аплодируют — разумеется, не мне, а Женьке, который, как обычно, танцует превосходно, я же со стороны наверняка выгляжу этакой тросточкой, которую перекидывает из руки в руку умелый танцор.

Вечер проходит превосходно, и под конец все расслабляются, и никто уже не помнит об ЭнВэ, о работе, и я забываю про письмо, и даже Султан, как обычно приведший откуда-то за наш столик трех незнакомых, постоянно хихикающих девиц, вызывает не раздражение, а какое-то материнское умиление. Кажется, на этом уже и закончится сегодня, но прибыв домой, Женька неожиданно произносит странную фразу, которая застает меня врасплох. Я как раз пытаюсь приготовить кофе, когда на кухню величественной походкой подгулявшего монарха заходит Женька, слегка путаясь в полах своего длинного халата, прислоняется к косяку, пару минут наблюдает за моими манипуляциями, а потом говорит:

— Витка, а почему бы тебе не уйти из «Пандоры»?

Я проливаю часть кофе на плиту (Ах, спасите, тетя с «Кометом»!) и изумленно смотрю на него.

— Ты что это, Зеня?! Как так уйти?! Куда?!

— Ну так. Вообще уйти. Совсем. Только не говори, что ты никогда об этом не думала. Разве тебе не хочется пожить нормальной, не придуманной жизнью, не мотаться туда-сюда, не врать, не втираться в доверие — просто пожить, а?

— А-а, понимаю, ты из-за ЭнВэ. Ну, что, в первый раз что ли он подобные разговоры заводит?! С тех пор, как он меня в твоем кабинете ухватил любезно за ляжку с возгласом: «А что это у вас, великолепная Солоха?» — а я уронила чашку с кофе ему на интимное место — с тех пор у него на меня зуб. Все равно это одна болтовня и ничем она не закончится, потому что он тебя побаивается.

— ЭнВэ здесь не при чем, — с досадой говорит Женька. — Просто уйти — вдвоем. Контору я передам Максу или Сереге, который сейчас в Саратове.

— Это чудесно придумано, — задумчиво говорю я, — ну, а дальше что? Пойдешь снова в барах плясать, а я — в школу детишек учить орфографии?! И на что жить будем? Сам знаешь — на честность долго не проживешь.

— Ну, не прямо сейчас, а где-то через годик. Поднаберем денег, у меня есть пара дел на примете, только их еще прорабатывать и прорабатывать… Опять же, машину тебе собирались купить…

— Мне машины не надо, сколько раз повторять! — перебиваю я его, разливая кофе по чашкам и бросая в свою кружок лимона. — Я машин боюсь. Я не смогу ее водить, понимаешь?! Я до сих пор не могу понять, как умудрилась сдать на права — мой инструктор, здоровенный дядька, сказал мне после экзамена, что все жутчайшие моменты в его жизни по сравнению с нашей совместной поездкой — просто милая детская сказка.

— Ну, пока на машину все равно денег нет, — задумчиво говорит Женька, прихлебывая кофе, — но все восполняемо и образуемо. Но как только у нас будет достаточно денег… Ну признайся, ты ведь тоже об этом думала!

— Жека, если ты не перестанешь заниматься самокопанием, а также менякопанием, я тебя ударю!

— Ха, ха! Она меня ударит! Напугала смертника алиментами! Витек, ты ж пацифист.

— Я пацифист в хорошем смысле этого слова. Ну, хорошо, — я ставлю пустую чашку на стол, — я об этом думала и не раз, но не могу сказать, что-бы мои мысли так четко оформились, как твои.

— Ну, тогда ничего, — Женька довольно кивает, допивает кофе, подходит ко мне, обнимает и, заводя мои руки за спину, слегка раскачивает меня из стороны в сторону. — К тому времени, как деньги появятся, и мысли оформятся, а также, может, ты, наконец избавишься от своего детского закидона насчет брака.

— Ты опять за свое? Ты очень странный человек, Жека. Ну разве плохо нам живется непроштампованным?

— Иногда хочется побыть абсолютно честным мужчиной, — он смеется. — А ты думай, думай. Еще есть время, пока я не честен.

Я смотрю на него недовольно — я не люблю, когда Женька заводит разговор о том, чтобы облагородить наши отношения, а в последнее время он делает это довольно часто. И зачем ему это нужно? Страстной любви между нами нет, мы больше друзья и вместе нам просто хорошо и удобно. Может это и хорошо и долговечно, гораздо долговечней, чем когда все горит синим пламенем, и по мне — пусть все так и остается. Дело в том, что я ненавижу брак — ненавижу это понятие, ненавижу штампы в паспорте, ненавижу обручальные кольца, и иногда, когда мне в рабочих целях приходится носить обручалку, то на безымянном пальце даже появляется аллергическая полоса, и дело тут не в качестве кольца — это психологическая аллергия. Такая вещь как брак испоганила мое детство.

Когда мне было пять лет, мои родители развелись, но разъезжаться не стали. Квартира была хорошая, трехкомнатная, на набережной, отец, как и большая часть мужского населения Волжанска, заядлый рыбак, не желал отказываться от такого удобного места жительства и от общества живущего в соседнем доме родного брата, мать не желала лишаться подруг и близкой дороги на работу, и обоим было жаль разменивать такую чудесную квартиру. Так что оба остались в ней, заняв по комнате, третья стала чем-то вроде склада, а я жила то у одного родителя, то у другого.

Спустя несколько месяцев отец привел в свою комнату подругу Елену, где они, по быстрому расписавшись, стали жить-поживать вместе. Мать не отстала от него — новый муж — крепкий, загорелый дядя Вася появился в ее комнате двумя неделями позже. Я по-прежнему жила то у одного родителя, то у другого, и дядя Вася давал мне подзатыльники и деньги, а Елена пыталась выучить испанскому языку.

Когда мне исполнилось шесть с половиной, дядя Вася изменил маме с Еленой, дома состоялся большой скандал, и вскоре все снова развелись. Но остались в квартире. Мое семилетие ознаменовалось появлением шофера Егора Сергеевича и язвительной худющей тети Вики. Тетя Вика стала новой женой папы, Егор Сергеевич разделил семейный очаг с Еленой. Тетя Вика учила меня хорошим манерам, Егор Сергеевич пытался сделать из меня помощника в своем гараже.

Эти семейные корабли благополучно сели на мель уже через пару месяцев. Все начали изменять друг другу с друг другом сплошь и рядом. Мама еще раз вышла замуж за папу, но их брак длился от силы неделю. Разводиться они уже не стали, и, в конце концов, все плюнули на официальные отношения и стали жить одной большой счастливой семьей, в которой для меня уже не было места. Никто уже меня ничему не учил, обо мне вспоминали раз или два в неделю, и тогда вся дружная семья скопом набрасывалась на меня с изъявлениями любви. Через двадцать минут она снова обо мне забывала. По сути дела растил меня двоюродный брат Венька, а после его нелепой и страшной смерти моим воспитанием занялся его друг Ленька Максимов, и это человек, которого я уважаю и люблю больше всех на свете — он не только вырастил меня, но и спас мне жизнь. Ленька был мне и братом, и отцом, и матерью одновременно, и как жаль, что теперь он живет так далеко от меня — это плохо и несправедливо — ей-ей несправедливо.

Все это было давно, но до сих пор при словах «брак» и «семья» меня начинает нервно колотить, и я сразу же вспоминаю, что творилось в нашей квартире. Сейчас-то «семьи» уже нет — отец давно уехал из Волжанска, тетя Вика снова-таки вышла замуж, переехала и теперь шпыняет народ на местном телевидении в отделе кадров, Егор Сергеевич три года назад, хорошенько выпив, разбил машину вместе с самим собой и теперь прописан на пыльном волжанском кладбище, Елена тихо угасает от рака на квартире оженившегося сына, а в нашей квартире остались только мать, дядя Вася и дочь Елены и Егора Сергеевича. Все трое друг друга терпеть не могут, но отчего-то не разъезжаются — привыкли что ли? Я общаюсь с ними редко и только по телефону.

Нет, семья — это не для меня, и, в упор глядя на Женьку, я снова ему это поясняю. Женька смеется, постепенно уходит в сторону от темы, отнимает у меня тряпку, которой я собираюсь было оттереть плиту, и начинает всячески приставать, бормоча, что он старый солдат и не знает слов любви, на что я предлагаю ему просто, без лирических отступлений, отправиться в спальню. Что мы тут же и делаем, а поскольку мы идем, что называется, сплетясь в тесных и страстных объятиях и совершенно не смотрим, куда идем, то по дороге два раза налетаем на стену и опрокидываем стул, что, впрочем, не имеет никакого значения.

Много позже, когда Женька давным-давно спит, а светящиеся часы на тумбочке показывают начало четвертого, я, проворочавшись час без сна, обдумываю все и принимаю решение. Я толкаю Женьку, он мычит в ответ и переворачивается на другой бок, уволакивая за собой большое одеяло, и я еле успеваю вцепиться в край и дернуть одеяло обратно на себя.

— Женька, слышишь?! Жека!

— Я! — бормочет Женька в подушку сквозь сон. Я наклоняюсь и гнусавым голосом громко говорю ему на ухо:

— То в безвыходной пропасти, которой не видал еще ни один человек, страшащийся проходить мимо, мертвецы грызут мертвеца…

Женька вздергивается на кровати, словно на него плеснули кипятком, ошалело крутит головой, убеждается, что кроме меня в комнате никого нет, и начинает ныть:

— И ночью при луне нет мне покоя! Витка, ты что, очумела?! Полчетвертого утра! У меня завтра работы полно…

— Женька, мне придется уехать.

— Ага, давай, — говорит Женька и собирается было снова впасть в сон, но тут же садится и смотрит на меня уже вполне осмысленно. — Уехать?! Куда?!

— В Волгоград. Прикроешь меня?

— Что, халтура? Смотри, у нас самодеятельность не поощряют. Это из-за того письма? От кого оно?

— От старого друга. Я съезжу совсем ненадолго. Видишь ли, должок у меня есть, а всем нам нужно платить старые должки, верно?

Женька пожимает плечами и укладывается обратно на подушку, откуда задумчиво на меня смотрит, потом притягивает меня к себе и спрашивает:

— А велик ли должок?

— Да с меня ростом. Я…

Мои слова перебивает пронзительный телефонный звонок. Женька хватает трубку, свирепо рычит в нее «Да?», а потом передает мне:

— На, и ночью неймется этому киберпавлину!

Он мгновенно засыпает, а я внимательно слушаю слегка сонный голос Султана, который, после предварительных расшаркиваний сообщает мне, что врученный ему адрес принадлежит одному киевскому «Интернет-кафе». Да-а, не одни мы такие умные. От кого же, интересно, так шифруется эта печальная Наташа со своим некриминальным предложением?

— Спасибо, милый Султаша, ты — лучший!

— А то! — горделиво отвечает Султан. — Ну, давай, спокойного анабиоза. Целую взасос — твой пылесос.

Он отключается, я бросаю трубку на тумбочку и тут же наконец ныряю в сон — мгновенно, словно в мутную воду с горячего парапета, и все, что есть на свете реального, становится уже неважным…

* * *

Спустя пять дней я снова сижу в поезде и без особого интереса смотрю на мелькающие за окном заснеженные домики, на поселок Капустин Яр, где, как говорил Женька, находится ракетный полигон, на плотину. Волгоград велик, его вокзал расположен в центре, и чтобы, уже въехав в город, добраться до этого вокзала, идущему из Волжанска поезду нужно не меньше получаса. А вообще Волгоград напоминает длиннющую ленту, аккуратно постеленную вдоль реки. Вот, наконец, показывается Мамаев курган, на котором возвышается гигантская бетонная женщина, поднявшая высоко над головой огромный меч. От кургана до вокзала нам ехать еще минут пятнадцать. Мои соседи по купе начинают выносить в коридор вещи, я же сижу спокойно. У меня, в принципе, вещей нет.

Отправив Наташе письмо с согласием и изъявлением желания приехать в Волгоград, благо тащиться в целях конспирации в Питер мне совсем не хотелось, я довольно быстро получила от нее короткую записку, в которой она простодушно спрашивала, как мне будет удобно получить деньги за проезд. Я ответила, что деньги она может вручить мне по приезду, и тогда, спустя два дня, Наташа прислала до безобразия смешные шпионские инструкции — на этот раз уже с другого адреса. Прибыв на вокзал, мне следовало пройти на привокзальный рынок и отыскать бабок-цветочниц, которые в это время там всегда наличествуют. У бабок мне следовало купить гвоздичку, да, поди ж ты, не какую-нибудь, а белую. После этого я должна была перейти Привокзальную площадь, дойти до площади Павших Борцов и свернуть на примыкающую улицу с «большими домами». Там мне нужно отыскать некое заведение под названием «Пеликан», войти, сесть и ждать.

Прочитав инструкции, я чуть не умерла со смеху и в то же время больше, чем когда-либо, начала сомневаться в необходимости этого предприятия. Когда я представляла себе, как я, Вита, сижу в этом «Пеликане» с белой гвоздикой и по-шпионски стреляю глазами по сторонам, ожидая резидента, мне становилось совсем плохо. Я отправила Наташе письмо с предложением собственных средств обнаружения друг друга, но не получив ответа начала собираться. Женька, предупредив, чтобы я была поосторожней и вела себя в Волгограде пристойно, отвез меня на вокзал, погрузил в поезд и потом, на радость всем провожающим, долго махал мне ярким носовым платочком…

В Волгограде немного холодней, чем у нас, в Волжанске, и спустившись на перрон, я поспешно натягиваю перчатки и оглядываюсь. Отчего-то вдруг вспоминается неприятная сцена на волжанском вокзале — что ж, уродов везде хватает. Выбравшись из кипящего людского варева, я выискиваю местечко под аркой возле пушистой припудренной снежком елочки, достаю телефон и набираю Женькин номер, и за четыре сотни километров отсюда спокойный Женькин голос говорит: «Да?»

— Я доехала. Все в порядке.

— Хорошо. Обратно будешь садиться, позвони. И если что, тоже звони смотри. Давай, — Женька отключается. Я прячу телефон, достаю сигарету и оглядываюсь в поисках рынка. Я была в Волгограде всего один раз и совершенно не помню, где тут рынок, но это не страшно — если есть вокзал, значит есть и привокзальный рынок, а найти привокзальный рынок — одна из самых простых вещей на свете. Вон там толпятся люди, вон видны прилавки, даже в это время года заваленные всякой сельскохозяйственной снедью, вон перед неспокойным рыночным озером широкая отмель бабулек с горячими пирожками — вот туда-то мы и пойдем.

Отыскав с большим, между прочим, трудом белую гвоздичку и купив себе шоколадку с орехами, я не спеша иду через Привокзальную площадь, глазея по сторонам. Времени у меня уйма — ведь Наташа считает, что я приеду на питерском поезде.

К площади Павших Борцов примыкает не одна улица, а несколько, и с сомнением осмотрев ряды больших, массивных, суровых сталинских домов, этаких каменных Брунгильд от архитектуры, я прибегаю к помощи прохожих. После третьей попытки мне указывают нужное направление, следуя в котором я обнаруживаю черную вывеску, на которой затейливыми белыми буквами написано «Пеликан».

«Пеликан» оказывается обычной стандартной забегаловкой — этакая помесь бара со столовой с легкими претензиями на роскошь, часть которой заключается в круглых синих бархатных скатертях и синих же бархатных занавесях, развешанных по залу кстати и некстати. Большинство столиков занято, и взглянув на посетителей, усердно двигающих челюстями, совмещая разговор и еду, я понимаю, что не мешало бы перекусить, и выбираю столик подальше от динамиков, в которых бессмысленно и пронзительно скрипят «Отпетые мошенники». Задумчивая официантка приносит мне меню, и пока я переворачиваю страницы, стоит рядом, с серьезным видом рассматривая свои сверкающие ногти. Я заказываю кофе, капустный салат, омлет с брынзой и пару эклеров, кладу на скатерть слегка поникшую печальную гвоздику и смотрю на нее с усмешкой. Ну-с, господа шпионы.

У вас продается славянский шкаф?

Шкаф продан, осталась никелированная кровать с тумбочкой.

Ждать приходится долго. Обед давно съеден, я выпиваю еще две чашки кофе, бросаю на стол смятую пачку из-под сигарет, ищу глазами кого-нибудь из официанток и, не находя, встаю и иду к стойке за сигаретами. А когда возвращаюсь, то вижу, что возле моего столика стоит девушка и внимательно смотрит на белое гвоздичное пятно на бархатной синеве.

— Нравится? — спрашиваю. — Пять долларов.

Девушка резко оборачивается и смотрит на меня удивленно и слегка негодующе, будто я нахально предъявила права на чужое имущество. Если она и есть Наташа, то очень сомнительно, что она будет в состоянии предоставить мне «хорошую оплату», судя по потертой коричневой кожаной куртке, давно вышедшей из моды, сбитым сапогам и общему виду человека, редко видевшего больше пятидесяти долларов сразу, хотя… кто их знает, подпольных советских миллионеров. Девушка намного выше меня, хотя ее обувь и без каблуков, старше лет на пять и кажется очень худой.

— Простите, ВЫ сидите за этим столиком? — спрашивает она и растерянно оглядывается, явно ища кого-то повнушительнее меня.

— Пока что я стою, но если ты отойдешь чуть в сторонку, то я снова с удовольствием сяду на свое место, — говорю я добродушно, сдирая с пачки целлофан. Девушка машинально отступает, я прохожу мимо и сажусь. Она остается стоять, все глубже погружаясь в удивление.

— А где… а вы тут с… вы одна здесь?

— Вообще неприлично задавать такие вопросы, — отвечаю я, вытаскивая сигарету. — А ты присаживайся. Как погодка в Крыму? А в Киеве?

Девушка пятится, бормоча, что она, наверное, ошиблась, и тогда я интересуюсь, какого черта в таком случае нужно было вытаскивать меня из Питера. Она осторожно опускается на стул и смотрит на меня во все глаза.

— А я думала… мне казалось, что вы — мужчина. По письмам-то не понять. Извините ради бога, дурацкая ситуация.

Наташа устраивается на стуле поудобней, пытаясь положить ногу на ногу, но конструкция стола этого не позволяет, и тогда она поворачивается чуть боком ко мне. Судя по всему, она чувствует себя здесь совершенно не в своей тарелке и из-за этого еще больше нервничает. Сейчас, когда наши лица примерно на одном уровне, я могу рассмотреть ее более тщательно и понять две вещи: во-первых, Наташа одного со мной возраста, а не старше, как показалось вначале, просто она на редкость устала и измотана, хотя под этой усталостью угадывается своеобразная, слегка мрачноватая привлекательность; во-вторых, с этой Наташей что-то не так. Не просто испуганный человек, нервный человек, загнанный человек — это было что-то другое. Может, дело было в ее глазах. У Наташи глаза потерявшегося ребенка, но в них есть и некий отблеск старости и какая-то особая мудрая обреченность, и заглянув в них, я почему-то представляю себе старый полуразрушенный замок, стоящий на выжженной земле, и в его развороченные окна свободно влетает и вылетает ветер — забытый страшный замок, наполненный привидениями. Если в душе каждого человека есть темные пропасти, куда не проникает солнечный свет, то где-то за этими глазами притаилась бездна. Мне случалось видеть такие глаза у наркоманов, но Наташа не наркоманка, она — что-то другое, от чего мне не по себе. Но я приветливо улыбаюсь и подталкиваю к ней гвоздику, и она тоже улыбается, отчего тут же превращается в самую обычную, но, несмотря на улыбку, очень печальную девушку.

— Спасибо, что вы приехали, спасибо вам огромное! А я думала, что вы не согласитесь. Я…

— Для начала перестань выкать, — перебиваю я ее, — а то я и разговаривать с тобой не стану! Девушка, принесите еще два кофе. Ну, что, для начала познакомимся? Честь имею рекомендовать себя, Вита. А ты, значит, Наташа… э-э, если ты именно та Наташа, то фамилия твоя… Чистова, верно? Бывший художник? Да, Надя упоминала о тебе несколько раз.

Наташа издает какой-то странный смешок, сдергивает с рук перчатки и бросает их на стол.

— Бывший художник! — произносит она, и в ее голосе слышатся истеричные нотки. — Ага, бывший! Это было бы здорово! Да только это не так… а ведь меня предупреждали… и даже дед…

— Стоп, стоп, не так быстро и по порядку! — восклицаю я, понимая, что еще немного, и она начнет кричать на весь зал. — Выпей-ка кофейку. Давно развелась?

Наташа удивленно смотрит на меня, потом как-то стыдливо прикрывает светлую полоску незагорелой кожи на безымянном пальце и пожимает плечами.

— Да… наверное… Вита, поскольку ты — это ты, давай сразу решим один вопрос… за проезд — сотни будет достаточно, да, — она лезет в сумку, и я ожесточенно машу на нее рукой.

— Не вздумай! Никогда не пересчитывай денег на людях, ибо видом и шелестом их привлечешь ты ближнего своего! Потом отдашь, на улице где-нибудь. Тут нам все равно толком не поговорить, место ты выбрала неудачное, а разговор у нас, судя по белой гвоздике и твоему состоянию, будет серьезный и не короткий. А ты пей кофеек, пей, остынет.

Наташа послушно допивает кофе, оглядывается, потом снимает серую шапочку и начинает поправлять волосы. Не то, чтобы ее прическа очень уж нуждалась в усовершенствовании, скорее ей просто нужно чем-нибудь себя занять, сделать оправданную паузу и подумать, как со мной быть дальше. Волосы у нее чуть ниже плеч, довольно густые, красивого цвета спелого каштана, когда смотришь на него на ярком солнце, но я с удивлением замечаю, что с левой стороны, ближе к корням, волосы нежно серебрятся сединой. Наташа замечает мой взгляд, быстро опускает глаза и снова надевает шапочку.

— Ты видишь, что со мной стало? — глухо говорит она. — В июле этого не было. Через три месяца мне исполнится двадцать шесть, а выгляжу я, наверное, уже лет на сорок. Но дело не в этом. Люди, понимаешь, Вита, люди… — ее голос начинает дрожать, и выпрыгивающие словно сами собой слова становятся бессвязными. — Я натворила глупостей, таких глупостей… но я ведь хотела помочь людям. Просто хотела им помочь. Я ведь не у всех брала деньги… некоторым и просто так — просто помочь хотела, а они… Они вот как… — Наташа дергает ртом. — Я раздавлена, просто раздавлена совершенно, и больше никого нет рядом — даже Славы теперь нет… а я не могу остановиться… а они хотят… хотят… чтобы я… и даже не умереть теперь… нельзя, потому что… — руки у нее начинают трястись и она опускает голову. На синем бархате появляется влажное пятнышко, другое, третье, и, шмыгая носом, Наташа шарит в сумке. Я вскакиваю и ухожу к стойке. Через несколько минут возвращаюсь, осторожно неся наполненную до краев чашку, над которой поднимается пар. Наташа сидит, уткнувшись в носовой платок, и кто-то уже с любопытством посматривает в ее сторону. Я ставлю перед ней чашку и сажусь.

— Так, — говорю, — Наташка, прекращай! Слезы и сопли утереть приказываю! Смотри, уже народ поглядывает. Где это видано, чтобы шпионы рыдали на конспиративных встречах, а?! Давай, пей, только осторожно!

Наташа отхлебывает из чашки, потом быстро втягивает в себя воздух и ее глаза расширяются.

— Господи, что это?!

— Кофе по-ирландски, с виски, правда, не ирландским, как положено. Выпей хотя бы половину, а уже тогда поговорим. Все настолько уж плохо?

— В общем, да, но мне не нужно от тебя ничего такого…впрочем, тебе судить, — больше она не произносит ни слова, допивает кофе и ставит чашку на стол. Ее глаза блестят и в них видна легкая маслянистость.

— Вот и умница, — хвалю я, натягивая перчатки и пряча сигареты в сумку. — Здесь о серьезных вещах разговаривать, конечно, нельзя. Ты где-то остановилась?

— Ну-у, я…

— Ясно. Ты как, холод нормально переносишь? Со здоровьем все в порядке?

— Вполне, — отвечает Наташа недоуменно. — Ты уходишь?

— И ты тоже, так что подымайся. Поговорим на улице. Я видела неподалеку чудный бульвар, а также ларек с горячим чаем. Чай наверняка отвратный, но главное, что горячий.

— Хорошо.

С этой минуты она больше не произносит ни слова, думая о чем-то своем, разговариваю в основном я, присматриваясь к ней, изучая и все больше и больше убеждаясь, что выбрала правильную тактику поведения — дружелюбно-покровительственную, не задевающую ее достоинства и не дающую сорваться окончательно. Так же я понимаю, что при желании, в принципе, этой девушкой легко управлять.

Она слегка оживляется только на бульваре, когда мы уже сидим на скамейке с пластиковыми стаканчиками обжигающего чая и вдыхаем холодный зимний воздух, слегка отдающий дымом. Наташа прикуривает от моей зажигалки.

— Я даже не знаю, как начать, чтобы ты сразу не засмеялась и не ушла, — говорит она немного растерянно. — С какой стороны подойти… Это дикая история, страшная и совершенно неправдоподобная, и, возможно, услышав ее, ты вряд ли захочешь мне помочь… но я все равно расскажу. Знаешь, — она улыбнулась, — ты производишь удивительно доверительное впечатление. Даже жрецы… но и они всего не знают. Тебе я расскажу все.

Доверительное впечаление… Знала бы ты, милая, как мне пришлось поработать, чтобы на всех производить такое доверительное впечатление! Говори же, говори. А ты, Вита, помни только о двух вещах: узнать, что случилось с Надей, и деньги. Больше ничего. Ты на работе. Ты как обычно на работе. Не забывай одно из главных правил «Пандоры» — «Никаких симпатий!», ведь ты уже готова пожалеть эту странную девушку, чуть ли не слезы ей утирать. А ведь неизвестно, кто она на самом деле. Может, маньяк какой-нибудь.

— Рассказывай так, как считаешь нужным, — говорю я, — и если история длинна, тебе лучше начать побыстрее — ведь скоро сумерки.

— Хорошо, — отвечает она, и на ее лицо набегает тень невеселых воспоминаний. — Я — Художник. Я бы хотела быть бывшим художником, но я — Художник, и в этом весь ужас, потому что для меня не существует иного предназначения, как быть Художником, как мой далекий предок, с которого все и началось. Я не пишу натюрмортов и морских пейзажей, моя натура — людское зло, пороки — все темное, что только может быть в человеке. Мой пра-пра- и еще много раз дед называл их «келет» — по преданиям чукчей эти келет охотятся за человеческими душами и поедают их. К чукчам и принадлежал мой пра-пра… дед, и во мне тоже есть капля чукотской крови, хоть по внешности и не скажешь. Но об этом я узнала много позже, а вначале я узнала, что снова могу рисовать.

Все началось с того дня… летом прошлого года… Надя… наверное, ты знаешь, какая она любопытная и дотошная… была… она обратила мое внимание на сквозную дворовую дорогу, проходившую перед моим домом — якобы на ней происходит слишком много странных аварий. Я вначале, конечно, не поверила. К тому времени я уже пять лет была замужем, работала продавцом в алкогольном павильоне, рисование давно забросила, хоть Надька и упрашивала меня вернуться к нему, — в общем, быт и быт — понимаешь, да? А тут Надька со своей мистикой. Она работала на городском телевидении, и ей вздумалось сделать передачу об этой дороге, и она начала собирать материал. И выяснила, что в среднем за год на дороге погибало пять-шесть человек. Господи, там все придорожные фонарные столбы были в венках, а я даже не замечала… Кладбище. Меня саму в детстве чуть не задавил рядом с ней выскочивший на тротуар грузовик. Обычная тихая дворовая дорога, понимаешь?

Ну, вот тогда и начались странности. Во-первых, меня вдруг снова потянуло к рисованию, только все было не так, как раньше. Моя обычная тяга к работе с легкой примесью вдохновения превратилась… в хищную, голодную страсть, а картины… они стали получаться настолько живыми, что от этого становилось жутко. Но все они были темными, в них не было ни-чего… хорошего. Я рисовала человека не снаружи, я рисовала его изнутри — какую-то его отрицательную черту, его порок. И было очень важно рисовать в живую, с натуры, иначе картина получалась мертвой… словно засушенный трупик, сохранивший только общие внешние черты. Во-вторых, дорога… стали происходить странные вещи. Однажды вечером меня чуть не задавило внезапно рухнувшим столбом… оборванные провода… искры… страшно! На следующий день вечером там задавили собаку, и почти сразу же на той дороге от инфаркта умерла ее хозяйка. И машины… на дороге постоянно ломались машины… я наблюдала. А потом… как-то Надя вышла на дорогу, чтобы проверить… и я вышла за ней, и нас чуть не сбил огромный грузовик. Там было очень темно и очень шумно в тот вечер, а у грузовика вдруг погасли фары, и Надя подумала, что он просто свернул, понимаешь? Но у дороги ничего не получилось, потому что я почувствовала — с некоторых пор я чувствовала ее, словно злую сестру-близнеца.

В то же время мы случайно познакомились с неким Игорем Лактионовым, владельцем одного из питерских художественных салонов. Он привез в наш Художественный музей выставку картин загадочного художника Андрея Неволина «Антология порока». Об этом ты, кажется, знаешь?

Я киваю, незаметно внимательно наблюдая за подрагивающими пальцами ее правой руки, которые иногда складывались так, словно что-то держали — так держат, например, ручку. Потом пальцы резко растопыривались, напрягшись до предела, и снова начинали в воздухе свой неспешный танец. Зачем я приехала сюда? Пока что от этого разговора здорово попахивает психбольницей.

Названные Наташей фамилии действительно были мне знакомы. Летом прошлого года Надя попросила меня побольше разузнать об этих людях, а заодно прислала страшную историю про этого Неволина — историю малоизвестного, но очень талантливого и весьма ценящегося на Западе художника, жившего в восемнадцатом веке. Выходец из северных народов, еще мальчишкой усыновленный московским дворянином Неволиным, Андрей Неволин закончил Императорскую Академию Художеств в Петербурге и вскоре прослыл в свете хорошим художником — до тех пор, пока в тридцатилетнем возрасте резко не изменил манеру работы, начав рисовать, как бы это сказать, портреты человеческого зла и рисовать так удачно, что картины казались прозрачными стеклами, сквозь которые смотрело нечто омерзительное, жуткое и в то же время отчаянно знакомое. Тем, кого рисовали, разумеется это быстро разонравилось, некоторые полотна Неволина были уничтожены и одновременно по Петербургу и Москве прокатилась волна странных преступлений, которые отчего-то вдруг начали совершать натурщики Неволина — люди все как один уважаемые и якобы высокоморальные. Все кончилось тем, что художника отлучили от церкви и вместе с семьей выслали в Крым, где спустя несколько лет он, а также его дочь и двое гостей погибли во время страшного пожара в мастерской Неволина. А располагалась она как раз в Надькином городе и точно в том месте, которое она мне кое-как нарисовала, сняв схему застройки города.

Мне несложно было выяснить то, что она просила, потому что как раз в то время я работала в Питере (вообще-то Надя считала, что я живу в Питере постоянно — из троих моих друзей только Женька знал, чем я занимаюсь). Из любопытства сходила в музей взглянуть на неволинские картины и ушла оттуда с очень неприятным чувством, хотя картины казались гениальными.

— Да, мне знакомы эти фамилии, — говорю я вслух, и Наташа съеживается на скамейке.

— Я постараюсь не затягивать. Короче, Андрей Неволин — мой пра-пра… дед. Он не просто рисовал людские пороки — он рисовал их так, что они — эти, как он говорил, келет, переселялись в картину и человек избавлялся от нарисованного порока. Я понимаю, это звучит дико. Но это правда. Если бы ты могла прочесть письма Анны Неволиной… Но есть одно условие — пока келы в картине, его хозяин чист от своего порока. А вот если картину повредить… он возвращался к хозяину… и чем дольше он находился в картине, тем хуже были последствия… человек сходил с ума, убивал своих близких, убивал себя… Вот как произошли те преступления, когда начали уничтожать картины. А если хозяин был уже мертв к тому времени, как что-то происходило с картиной… то келет оставались сами по себе в нашем реальном мире.

Уже в Крыму Неволин задумал особую картину — дорогу в ад, выстланную множеством пороков… картину, которая смогла бы вместить в себя не один, а десятки чужих пойманных пороков. Он переносил в нее келет из тех картин, позировавшие для которых были уже мертвы. Но что-то пошло не так… он попытался вписать в картину еще и себя и произошла катастрофа. Мастерская сгорела вместе со всеми картинами, а дорога, которую он рисовал, стала существовать в реальности. Она росла, принимая в себя все новые и новые келет, которые получала от умиравших на ней людей. Лактионов, большой специалист по Неволину, увидев мои картины, догадался о нашей родственной связи, и дорога убила его и снова чуть не убила меня. Надя все поняла, и дорога убила ее. А я все окончательно поняла, когда один человек, которого я недавно нарисовала… он вдруг так изменился, совсем бросил пить… а потом… Пашка, мой муж, он… случайно испортил картину, и этот человек напился страшно, сошел с ума, убил свою жену и тяжело ранил соседа. И мы со Славой… он был Надиным парнем… я все ему рассказала… и он помог мне… В общем, я нарисовала эту дорогу, — Наташа закрывает лицо ладонями. — Это был кошмар! Я видела всех, из кого она состояла… и я видела Неволина. Я нарисовала их всех… и иногда мне кажется, что на мою картину попало далеко не все. Что-то осталось вот здесь, — ее ладони переползают с лица на виски. — Здесь! Здесь! И не дай боже живому человеку когда-либо увидеть мою картину! Вот… Ты вызовешь санитаров сразу?

— Послушай, Наташа, — осторожно говорю я, — я не буду сейчас оценивать твою историю — не буду, пока не пойму, что конкретно тебе нужно. Ты ведь просила о помощи, а пока я не понимаю, в чем она тебе нужна. Я-то не художник, что же касается пороков…

Наташа поднимает голову и внимательно смотрит на меня. Ее глаза сейчас кажутся огромными на худом усталом лице…

…окна старого замка… темные окна…

…и вдруг у меня возникает нереальное ощущение, что меня разглядывают не снаружи, а изнутри, и разглядывают пристально, и все видят — да-же то, что я, может, и сама не знаю. Я невольно отвожу глаза, но это не помогает — словно кто-то бродит внутри меня, как в библиотеке, берет с полок книги одну за другой, пролистывает…

— Прекрати на меня смотреть! — вырывается у меня, и я почти чувствую, как взгляд Наташи соскальзывает в сторону, а когда снова смотрю на нее, по ее губам на мгновение проскальзывает улыбка — холодная, жесткая улыбка исследователя. Сейчас ее глаза невыразительны, как два пыльных камешка.

— Если б мне довелось нарисовать тебя, ты получилась бы со множеством лиц… ты вообще состояла бы из одних чужих лиц… и со своим лицом внутри. Ты хорошо умеешь носить чужие лица, правда? Как и сейчас. Притворство и ложь — твои пороки! Притворство и ложь.

Я вскакиваю и в гневе отшвыриваю недокуренную сигарету, еле сдерживаясь, чтобы не ударить съежившуюся на скамейке девушку. Но я чувствую не только злость, я чувствую еще и страх, потому что Наташа сказала про меня чистую правду. Откуда она узнала?! Ведь до сих пор только Женьке удалось меня расколоть, но то другое дело.

— Не для того я приехала черт знает откуда, чтобы выслушивать подобный бред! — говорю я ей сквозь зубы, стараясь не кричать, потому что мимо нас ходят люди. — И уж не для того, чтобы меня пытались ткнуть лицом в лужу! Поищи кого-нибудь другого, желательно в психушке, и рассказывай ему все, что хочешь… Поняла?! Так что не пошла бы ты, подруга!..

Я хватаю свою сумку, и Наташа, словно проснувшись, подается вперед и вцепляется в мое пальто.

— Вита, пожалуйста, не уходи! Прости, что я так сделала, но мне нужно, чтоб ты поверила! Пожалуйста, не уходи! — кричит она так громко, что на нас начинают оглядываться. Я зло дергаю полу своего пальто, Наташины пальцы разжимаются, и она по инерции кувыркается со скамейки прямо в снег, вскрикивая от боли.

Спасибо, Господи, послал сумасшедшую истеричку!

Я швыряю сумку обратно, осторожно помогаю Наташе подняться и усаживаю обратно на скамейку. Ее глаза крепко зажмурены и, закусив губу, она нежно прижимает ладонь к левому предплечью.

— Сильно ударилась?

Она мотает головой и открывает глаза.

— Да нет, просто я в прошлом году руку сломала… вот иногда побаливает до сих пор, если неудачно… упасть. Извини, я не хотела… может, я неправильно посмотрела…

— Ладно, — говорю я и сажусь рядом, — я, конечно, не аленький цветочек, возможно, это уже и заметно становится, но и ты меня пойми. Как я могу в это поверить? Ведь это же…

— Бред, — заканчивает Наташа и улыбается. — Естественно, нормальный человек в это не может вот так навскидку поверить. Как же по-дурацки получается — совсем недавно я хотела, чтобы никто в жизни не мог поверить в мои способности… а теперь я не могу заставить поверить одного-единственного человека. Я так долго смотрела на людей изнутри, что разучилась видеть их снаружи… я уже столько выискала темного, злого, что забыла о том, что в людях есть и хорошее… и его немало. Когда пытаешься счистить с чего-то грязь, обязательно запачкаешься. Вот и я уже подражаю тем, кого ловлю в своих картинах. Извини, Вита, что я тебя обидела. Мне кажется, ты хороший человек… а недостатки — они есть у каждого. Ты не веришь, и я понимаю. Глупо было и пытаться. Извини, что ты из-за меня потеряла столько времени. Вот деньги, — она протягивает мне стодолларовую бумажку. Я беру ее и быстро прячу в сумку. Наташа отворачивается и откидывается на спинку скамейки, и мне кажется, что сейчас я уйду, поеду домой, где меня ждут, а она так и останется сидеть здесь одна, глядя на прохожих своими странными глазами, в которых, как привидения в старом замке, летают воспоминания, страшные и горькие. Уже протянув руку, нельзя ее отдергивать, пока точно не поймешь, что на самом деле твоя рука не нужна. А то, что Наташа рассказала… разве в свое время я не убедилась, что страшные сказки иногда становятся былью? У каждого из нас свои чудовища, и каждому из нас они кажутся особыми и самыми страшными из всех. Просто на поверку одни чудовища оказываются сотканными из фантазий, а другие тебя съедают. Но если долго находиться с ними наедине, зубы могут вырасти даже у придуманных чудовищ.

— Когда-то я уже сидела так, — неожиданно говорит Наташа, не глядя на меня, — сидела и думала, какой мне сделать выбор. Но тогда мне казалось, что я победитель. Я воевала, я понесла потери, но я победила. А сейчас я понимаю, что проиграла. Ты знаешь, есть такое понятие — очарование власти. Когда человек пытается быть богом. И у него это получается, иногда это даже длится долго, очень долго, и иногда он очень даже могущественный стоящий бог. Но рано или поздно просыпаются настоящие боги. Они просыпаются всегда. А боги не терпят конкуренции. Поэтому они мстят. Вот почему погибла Надя, почему погиб мой прадед, почему я сижу одна в чужом городе и прошу о помощи. Все мы пытались быть богами. У меня даже были жрецы, представляешь?

— Что ты хочешь, Наташа? — спрашиваю я ее. — Все-таки, ты просила меня о помощи, значит, ты считала, что это в моих силах. Что ты хочешь?

Наташа закидывает ногу за ногу, смотрит в низкое, уже начинающее темнеть небо, потом улыбается — снова холодно и невыразительно.

— Есть человек, которого я хочу видеть живым. Есть картины, которые я хочу вернуть. И еще есть тварь, которую я хочу убить.

Часть 2

РЕВАНШ

Можно удержаться на одном и том же уровне добра, но никому никогда не удавалось удержаться на одном уровне зла. Этот путь ведет под гору.

Г. К. Честертон «Летучие звезды»

Давая обещание и Славе, и самой себе, она понимала, что сдержать это обещание не сможет. Не рисовать! Проще было не дышать. Не жить было проще. Всякий раз, когда она видела подходящую натуру, когда угадывала чудовищ, живущих в ней, руки начинали трястись в предвкушении несбыточного. Ах, как бы она могла нарисовать его, как бы мастерски она его поймала и перенесла… глаз, мозг, рука… ведь она победила Дорогу, она победила самого Андрея Неволина. Но то и дело Наташа сурово одергивала себя. Победила? Это еще было неизвестно, и она еще не знала, как на ней скажется эта победа, еще неизвестно, что будет дальше с картиной. Правда одергивания действовали плохо, и она понимала, что продержаться будет трудно. Это понимал и Слава и, уезжая в Красноярск, чтобы спрятать в надежном месте портрет Дороги, а также две неволинские картины из коллекции деда, он попросил ее:

— Ты продержись хотя бы до моего приезда, лапа, хорошо? Я постараюсь вернуться побыстрей. А там попробуем что-нибудь придумать, ладно? Только продержись.

Она кивала, а сама мысленно видела себя посреди Дороги, по которой метались в панике келет — жуткие гротескные существа — метались и взмывали один за другим в небо и растворялись в нем, выдернутые из Дороги ее силой. Каково это было — стать тысячью людей, тысячью ненавистей, тысячью вожделений, смеяться тысячью ртами и любить тысячью сердцами… разрастись до размеров тысяч Вселенных… ведь каждый человек — это Вселенная и Вселенная обитаемая. Никому не понять, каково это чувствовать цвет на вкус, слышать цвет, дышать цветом, согреваться им. Никому не понять, каково это победить такое чудовище. Даже Славе, который был так близко, этого не понять. Только Андрей Неволин понимал это… слишком хорошо понимал.

Славы не было почти две недели, и за это время Наташа окончательно осознала, что теперь ее жизнь изменилась навсегда. Она закрасила седые пряди на голове, но на сердце седина осталась. Наташа начала охладевать к окружающему миру — он казался ей лишь яркой оберткой, скрывающей нечто уродливое и черное. Постепенно ею овладела глубокая апатия. Все, кроме собственного искусства и чужих пороков, стало ей безразлично. Не в силах сидеть дома в обществе матери и тети Лины, которые своими хлопотами, советами и заботами только утомляли ее, Наташа, словно привидение, бродила по улицам родного города, подолгу сидела в парках, на троллейбусных остановках и наблюдала за людьми сквозь солнечные очки, чтобы никто не смог увидеть выражения ее глаз. Теперь у нее было много свободного времени — Виктор Николаевич все-таки уволил ее, а новую работу она искать не спешила. Устроившись на берегу, Наташа тихо и равнодушно наблюдала, как жизнь течет мимо. Через каждый день она педантично ходила к своему прежнему дому взглянуть на дорогу и убедиться, что та мертва — ходила всегда вечером, когда уже темнело — ей не хотелось случайно столкнуться с бывшим мужем. А по ночам, оставшись в комнате деда одна, Наташа то и дело перебирала оставшиеся неволинские картины, внимательно их изучая и улыбаясь чему-то внутри себя. Но при этом в комнате всегда горел свет — все лампочки до единой, чтобы не было теней, не было убежищ для нелепых навязчивых призраков. Наташа начала включать полный свет с тех пор, как однажды, засмотревшись на одну из картин, которая в полумраке казалась особенно притягательной, вдруг случайно подняла глаза и увидела на кровати деда — он съежился под клетчатым одеялом и смотрел на нее своими выцветшими глазами, кажущимися огромными за стеклами очков, а на одеяле аккуратно скрестились его морщинистые руки, покрытые пигментными пятнами, и тонкие бледные губы раздвинулись, обнажив остатки зубов. Она вскрикнула и… проснулась, сидя на полу с неволинской картиной в руках.

Возможно, Наташе было бы намного проще, если бы она могла заняться чем-нибудь, что хоть немного отвлекло бы ее от мыслей о рисовании, но, потеряв работу, она лишилась этой возможности. Изо дня в день выходила она на улицу, словно охотник, бродящий по лесу в ожидании открытия сезона, и наблюдала. Жажда работы становилась все острее, стремясь к некой кульминационной точке, она поглощала все, и единственное, что пока сдерживало эту жажду, — это ответственность. Наташа знала, что будет, если она кого-то нарисует — слишком свежо было в памяти то, что произошло с дворником и его сожительницей. Не только ради удовлетворения собственных желаний, но и даже ради чьего-то блага она не имела права рисковать чужой жизнью.

Вскоре появилась новая проблема. Деньги, которые Наташа получила при уходе с работы, таяли неудержимо, никаких сбережений у нее не было, крошечные пенсии матери и тети Лины были не в счет, их едва хватало на оплату коммунальных услуг. Кроме того, она, набравшись смелости, съездила в Славкин магазин, чтобы проверить свои подозрения, и узнала, что Слава больше не является совладельцем магазина — он забрал свою долю деньгами и вышел из дела, и случилось это за несколько дней до того, как Наташа встала перед мольбертом возле Дороги. Подготовка к ее работе, насколько Наташа могла судить, стоила немалых денег, да и поездка в Красноярск тоже, а это значило, что по приезде Слава окажется в таком же финансовом положении, как и она. Над этим следовало задуматься, и отсутствие денег стало тем фактором, который заставил ее поднять голову и оглядеться вокруг. Если она сама и относилась теперь к деньгам достаточно равнодушно, от этого в устройстве жизни ничего не менялось — деньги нужны были, чтобы содержать мать и тетю Лину, достучаться до которой в ее собственном маленьком мире становилось все сложнее; деньги нужны были, чтобы вернуть все долги Славе; деньги нужны были, чтобы как-то поддерживать собственное существование — ведь теперь она была не толь-ко художником, но и хранителем — ей нужно было следить за картинами, пока все их не перевезут в Красноярск, опять же, деньги были нужны, что-бы оплатить эту перевозку.

Размышляя над этим, Наташа, за четыре дня до возвращения Славы, сидела на скамейке возле старого кинотеатра, в котором теперь расположился небольшой рынок, и курила. В поисках работы она обошла несколько магазинов, но никому не нужен был продавец или уборщица, и теперь она, уставшая и расстроенная, отдыхала в тени пышного клена, сбросив босоножки и вытянув ноги. С этой стороны кинотеатра люди ходили редко, никого, кто бы хоть чуть-чуть заинтересовал ее, Наташа пока не увидела, поэтому рассеянно смотрела на разлегшегося неподалеку, возле стены, огромного дымчатого кота, похожего на авторитета в краткосрочном отпуске. У кота не хватало глаза и изрядного куска носа, он лежал на боку и блаженствовал, снисходительно наблюдая за миром оставшимся глазом, поблескивающим в узкой щелочке полузакрытых век.

На соседнюю скамейку присели две женщины среднего возраста, ухоженные и хорошо одетые. Одна из них натерла ногу только что купленной босоножкой и, сняв ее, начала жаловаться подруге на то, что ей вечно не везет с обувью, и на то, что сегодня муж опять отдал вторую машину «этому рохле Куликову» — мол, у них дела, а жена опять должна пешком ходить да на такси тратиться. Слушая ее краем уха, Наташа чуть прикрыла глаза, начиная дремать. На колени ей упал пожелтевший кленовый лист, и все глубже погружаясь в мягкие растворяющие воды сна, Наташа лениво подумала, что уже почти середина сентября, скоро год скатится к концу, а что будет тогда с ней — начнется она опять вместе с новым годом или исчезнет в прошлом вместе со старым? Сколько она еще сможет прожить без работы, как долго будет сходить с ума, увидев чистый лист — чью-то пустую клетку? Сколько, сколько… как… Мысли начали путаться, рваться. «Бур-бур-бур, машина, бур-бур, — смутно слышалось рядом. — И опять какой-то бабец… бур-бур-бур… так я говорю ему… бур-бур-бур…» Наташа вздохнула и чуть передвинула голову, пристраивая ее поудобней. И вдруг встрепенулась.

— Я, Вер, уже и не знаю что делать — это ж никакой возможности нет. Ну все тянет, все… и как какая-то копейка появится — сразу к своим проклятым автоматам несется и все просаживает! На второй курс еле-еле переполз! Целыми вечерами там торчит — только и слышно от него: «Пошпилять, пошпилять!» Я не знаю… Валерка его убьет скоро! Он позавчера у него опять сто баксов спер и все просадил! Я не знаю, Вер… он почти ни с кем не общается, девчонки у него нет… только, блин, автоматы! Хоть к батарее приковывай!

— Ты скажи спасибо, что он не колется и не в казино играет, хуже было б! Может, его врачам показать — знаешь, из этих?..

— Да пробовали, приезжал тут недавно один хрен… забыла, как его… Ну и что! Бабок ему шлепнули, а толку?! Что-то там про поле объяснял… что-то про какие-то дыры, притяжение… Фигня все эти целители, проще руки пообрубать… я не знаю! Скоро уже весь дом вынесет. Ты что думаешь — я уже выхожу куда — все золото с собой — дома же невозможно спрятать и у матери тоже нельзя. А таскать — страшно. Валерка его скоро из дома выгонит к черту! Борька ведь уже даже интересовался, сколько за нашу тачку выручить можно бы было — представляешь.

Наташа осторожно скосила глаза на говорившую. Это была полная женщина лет сорока пяти в длинном бирюзовом платье и с пышной прической. Поблескивая массивным обручальным кольцом и не менее массивным перстнем, она курила длинную сигарету, отставив мизинец и безы-мянный палец, и казалась очень расстроенной.

Через несколько минут подруги встали и пошли прочь от кинотеатра, оживленно переговариваясь. Наташа поспешно надела босоножки, схватила сумку и двинулась следом на почтительном расстоянии.

Некоторое время она бродила за ними по обувным и парфюмерным магазинам, а потом минут тридцать терпеливо сидела на скамеечке возле дорогого летнего бара, пока женщины обсуждали сделанные покупки, откушивая мороженое и попивая прохладный ананасовый сок. Наконец женщины распрощались, и, отбросив недокуренную сигарету, Наташа последовала за бирюзовым платьем. Женщина шла неторопливо, даже как-то лениво, и Наташа едва сдерживалась, чтоб не кинуться, не остановить ее и не поговорить немедленно, но они шли по людному району, и заводить разговор здесь не следовало.

Бирюзовое платье ненадолго задержалось возле цветочниц, приобрело большой букет розовых и ярко-оранжевых герберов, перешло дорогу и наконец-то направилось к длинному стройному ряду девятиэтажек. Дождавшись, пока оно зайдет во двор, Наташа догнала его и, слегка задыхаясь, произнесла:

— Простите, можно вас на минутку?

— Зачем это? — надменно спросила женщина, слегка повернув голову, но не остановившись.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Если это соцопрос или ты что-то продаешь, тогда — до свидания!

— Я хочу поговорить о вашем сыне.

Женщина резко остановилась, быстро и тщательно ощупала ее взглядом сверху донизу, потом спросила с легким беспокойством:

— А что мой сын?

— Может, мы присядем?

— Ты кто такая? — она вдруг резко отвела взгляд. — Сколько он тебе должен?

Наташа успокоила ее и кое-как уговорила сесть на одну из скамеек. Женщина закинула ногу за ногу, внимательно и в упор глядя на Наташу ярко накрашенными глазами. Букет она положила на колени.

— Недавно, возле кинотеатра, вы и ваша подруга сидели неподалеку от меня, и так уж получилось, что я случайно услышала ваш разговор — то, что вы рассказали о своем сыне. Он играет, да?

Лицо женщины дернулось, и Наташе показалось, что та сейчас ее ударит. Женщина вскочила, уронив цветы, но тут же опустилась обратно.

— И что?! — ее голос слегка дрожал. Она наклонилась и начала собирать герберы. — Из-за этого ты шла за мной аж оттуда?! Тебе-то что за дело?!

— Я могу попробовать вам помочь.

— Так, — женщина встала и махнула рукой в сторону. — А ну пошла отсюда! Теперь-то понятно! Ты из этих целительниц чи колдунов, которые не умеют ни хрена, а строят из себя неизвестно что! Только и умеют, что бабки драть! Спасибо, проходили!

— Я не возьму с вас никаких денег, — мягко сказала Наташа. — Только мне нужно будет посмотреть на вашего сына, и тогда я скажу — смогу что-то сделать или нет.

Они проговорили минут пятнадцать, и женщина вначале ощетинивавшаяся, постепенно успокоилась. Не то, чтобы ее подозрения улеглись — нет, то же обстоятельство, что Наташа не желала назначать цену, насторожило ее еще больше — она считала, что когда люди говорят, что им ничего не нужно, то, как правило, на деле заберут все. Наташа еще раз пояснила: потом, если все пройдет удачно, женщина сможет найти ее и заплатить. А может и не заплатить — это ее личное дело.

— Мы придем не одни! — угрожающе заявило бирюзовое платье, которое, как уже знала Наташа, звали Людмилой Тимофеевной. — И не думай, что тебе удастся как-то нас развести. Почему бы сразу не назначить цену?

— Не в моем праве оценивать это, — тихо сказала Наташа. — Оцените сами, если будет что оценивать. И если захотите. Мы не в магазине.

— Ты не похожа на целительницу, — заметила Людмила Тимофеевна уже более дружелюбно. — Ты очень странная… но, может, это и хорошо, что ты не пыжишься и не строишь из себя… Ладно, ты посмотришь на моего сына. Как же ты будешь его лечить? Делать пассы? Лечить биополе? Или… как это… полоскать ауру? Или ты по колдовству?

Наташа покачала головой. Женщина хотела спросить еще что-то, но тут увидела идущего через двор невысокого плотного парня в шортах и футболке и закричала так громко, что у Наташи зазвенело в ушах:

— Борька! Иди сюда! Быстро!

Борька неохотно повернул к ним. Когда он подошел, Наташа подумала, что видит верно самого не выспавшегося человека в мире. Парень не удостоил ее взглядом, а недовольно посмотрел на мать.

— Ну, чего?

— Постой здесь минуту. Эта милая девушка хочет на тебя посмотреть.

— Что я — картина?! — хмуро пробормотал Борька. — Слушай, ма, у меня дела!

— Я знаю твои дела! Стой и не дергайся! — отрезала мать и повернулась к Наташе. — Ну, как? Подходит?

Наташа уже сняла очки и смотрела на стоявшего перед ней человека, и чем дольше она смотрела, тем шире становилась улыбка на ее лице. На мгновение весь мир исчез и исчез Борька, и за ним, словно за отодвинутой занавеской, она увидела иную реальность, похожую на заповедник, населенный диковинными существами — одно, другое… а вот и то, которое ей нужно — темное, хищное, желанное. Наташа, удивленная и испуганная, вцепилась в скамейку, тяжело дыша. Раньше такого не было — раньше она всегда видела только какое-то одно качество, один порок — теперь же она видела все — и доминирующий, огромный, и более мелкие, даже незначительные, и даже какие-то светлые черты. Она вдруг словно увидела внутренний мир человека в разрезе — и основной верхний слой, закрывающий собой все остальное, и глубинные слои, давно ушедшие с поверхности, а может, и никогда не находившиеся на ней. Акула, чей плавник выступает из воды, и донные животные, никогда не видевшие солнца. И все вместе, все видимы в одном человеке. Такого не было никогда.

Умел ли так Андрей Неволин?

— Эй, ты что?! — услышала она словно издалека резкий окрик, потом ощутила довольно бесцеремонный толчок в бок. Погруженный в пасмурную серость «заповедник» разрезали яркие лучи полуденного солнца, он смазался, расплылся, и вместо него в воздухе сгустилось опасливо-раздраженное лицо Борьки. На носу у Борьки блестел большой зрелый прыщ. Наташа хмыкнула, поспешно надела очки и повернулась к Людмиле Тимофеевне.

— Я попробую.

— Ну-ну. Все, иди, — Людмила Тимофеевна махнула на сына рукой, и Борька, закатив глаза и буркнув самому себе: «Опять начинается!» — неторопливо ушел. — Все, давайте договариваться! А вы точно сможете работать с… такой рукой, это ничего не испортит?

Они договорились следующим образом: Наташа дает Людмиле Тимофеевне свой телефон, и та звонит завтра в десять утра, и Наташа сообщает ей, куда прийти. Время, которое займет «сеанс», не ограничено. Удовлетворившись этим, Людмила Тимофеевна ушла, предупредив на прощанье:

— Еще раз повторяю, я приду не одна. И не вздумайте нас надуть — это вам дорого встанет. Всего хорошего.

Проводив ее глазами, Наташа едва сдержалась, чтобы не дать самой себе пощечину. Ну что она наделала?! Как она могла?! Неужели то, что случилось, ее ничему не научило?!

Не растворись в своих картинах.

— Нет, я буду осторожна, — шепнула Наташа, не отдавая себе отчета, что говорит вслух. — Теперь я могу видеть больше. Я буду очень осторожна. Я не стану заходить так далеко, как он. Я не полезу в боги. Но я не должна пропадать без пользы, Надя. Ведь я могу кому-то помочь.

Я наконец-то смогу поработать… глаз, мозг, рука… и никому не понять, каково это, когда сквозь тебя летит чье-то зло.

Наташа встала и, пошатываясь, побрела прочь, все еще околдованная недавно увиденным: все прочие качества человеческой натуры — словно табун лошадей, запертый за высоким забором, выход из которого стережет тигр. И завтра состоится охота.

Из телефона-автомата неподалеку она позвонила старому знакомому по художественной школе пейзажисту-сатанисту Леньке-Черту и сказала, что ей срочно нужен небольшой холст в долг и немного масляных красок, за которые она заплатит немедленно. Черт похмыкал, немного поломался, но все же назначил встречу через два часа.

Свободное время Наташа употребила на поиски квартиры. Безрезультатно поговорив с несколькими знакомыми и уже почти решив снять квартиру наугад, посуточно, Наташа вдруг вспомнила о тете Ане, знакомой толстенной торговке овощами, одной из тех, мимо которых раньше пролегал ее, Наташин, маршрут на работу. Тетя Аня ежемесячно упорно сдавала квартиру новым жильцам и ежемесячно те, съезжая, так же упорно прихватывали на память что-то из вещей.

Идя через площадь и здороваясь со знакомыми продавцами, Наташа особо не надеялась на успех, но, к ее удивлению, тетя Аня согласилась сразу и даже цену назначила приемлемую.

— Новые только через неделю должны въехать, квартира стоит… а так, опять же, заработок, — пояснила она, взвешивая толстенькие полосатые кабачки. — Да и тебя выручу с удовольствием, а то столько на тебя всего свалилось… и козел этот, хозяин твой… — тетя Аня со вкусом вклеила изощренное ругательство, — и те сучата, что вас грабанули… Женщина! — вдруг рявкнула она на потенциальную покупательницу, взявшую помидор. — Не нужно выбирать, я сама вам все положу! А то один придет помнет, другой… Недели-то хватит тебе? Хорошо, приноси пока деньги за сутки. Я дам тебе адрес — съездишь ко мне, мать отдаст тебе ключ. Я ей сейчас позвоню.

Под вечер Наташа перевезла все необходимое на место предстоящей работы. Квартира была двухкомнатная — именно такая, как ей было нужно — комнаты располагались «вагончиком». Наташа внимательно осмотрела ее, жалея что попала сюда только после захода солнца, отдернула занавеси на всех окнах и попыталась прикинуть, как примерно утром будет падать свет и где разместить натурщика, а где устроиться самой. Для себя Наташа выбрала «слепую» комнату, натурщика же решила разместить в комнате с большим окном и балконом, дверь которой вела в коридор. Она перенесла стулья в угол комнаты, туда же с трудом оттащила стол и передвинула поближе к дверному проему небольшое облезлое кресло. В своей комнате она установила старый добрый этюдник, разложила все необходимое для работы и потом около получаса просто сидела на табурете и хмуро смотрела на приготовленный чистый холст, словно на пустую могилу, а комната все глубже и глубже погружалась во мрак, по мере того как ночь все ближе и ближе подтягивала к себе вечер.

— Не стоит, — шепнула Наташа на исходе тридцатой минуты. — Не стоит все-таки. Это не мое дело. Хватит уже! Хватит…

Она закрыла глаза и вдруг ей привиделось лицо: слегка восточные черты, длинные волосы, черная бородка, глаза, полные бесконечной фальшивой доброты…

Мы сходны и в мыслях, и в движениях души…

Проклятый призрак!

Наташа встала и быстро прошлась по всей квартире, нажимая на выключатели. Яркий свет съел темноту, и при нем все стало гораздо проще, в особенности решения. Часы показывали начало десятого, и она заторопилась. Достала из сумки большой отрез плотной темной байки, валявшейся у матери в шкафу с незапамятных времен, гвозди, кнопки, молоток и ножницы и придвинула стул к проему, соединявшему обе комнаты. С трудом управляясь разболевшейся рукой, Наташа тщательно пришпилила сложенную вдвое материю кнопками к притолоке и косяку, а потом прибила ее несколькими гвоздями. Только с левой стороны материя осталась незакрепленной на расстоянии примерно в половину человеческого роста. Отвернув ее, Наташа вернулась в комнату с ножницами, еще раз все проверила, просчитала, как удобней всего будет наблюдать и вырезала в занавеси квадратный клапан. Отвернула его, закрепила булавкой, потом отошла к этюднику и убедилась, что кресло в соседней комнате видно прекрасно. Больше делать здесь было нечего.

На следующее утро Людмила Тимофеевна позвонила ровно в десять. Договорившись встретиться с ней через пятнадцать минут на троллейбусной остановке, Наташа кинулась в свою комнату так стремительно, что мать, протиравшая в коридоре зеркало, окликнула ее:

— Наташка! Ты что, на свидание?!

— На свидание… — пробормотала Наташа, открывая шкаф и доставая короткое свободное синее платье. Она слегка встряхнула его и тут ее взгляд упал на жемчужный сарафан, в котором она ходила на встречу с Дорогой. С тех пор Наташа не надевала его ни разу, и он, скомканный, так и валялся в углу, словно сброшенная змеиная шкурка. Сарафан напомнил ей о том, через что пришлось пройти из-за чужих ошибок и чужой гордыни. Ее собственные ошибки исправлять будет некому. Из пыльной темноты шкафа ей словно погрозили упреждающе пальцем. Наташа, скривив губы, отвернулась, и начала быстро расстегивать пуговицы халата.

Когда, уже полностью готовая, Наташа открывала входную дверь, мать сказала ей:

— Ты сегодня такая счастливая. Давно я тебя такой не видела — все как в воду опущенная ходила… Что случилось?

— Ничего, мама, ничего, — Наташа подалась вперед и быстро чмокнула ее в щеку. — Ты меня сегодня не жди, я могу не прийти.

— А ты куда?

— В гости, — Наташа поудобней пристроила на плече ремень сумки и взглянула на часы. — К одной… подруге.

— Но у тебя ведь нет подруг, — мать укоризненно покачала головой и хотела добавить, что их и не будет, если Наташа будет продолжать так жить, что за последнее время она сильно изменилась и не в лучшую сторону… уж не принимает ли она какие наркотики… но из-за ее спины выглянула тетя Лина и, ласково оглаживая себя по щекам, прошелестела:

— Что, она опять на улицу? А уроки она сделала?

— Не ждите меня, — повторила Наташа и тихонько прикрыла за собой дверь.

На троллейбусной остановке она ждала недолго — почти сразу ей просигналил темно-зеленый «вольво», потом передняя дверца распахнулась и выглянула Людмила Тимофеевна. Она приветственно кивнула и, не говоря ни слова, небрежно указала большим пальцем назад. Наташа открыла пассажирскую дверцу осторожно уложила на сиденье сумку и села сама. Кроме нее на заднем сиденье оказался Борька, более сонный, чем вчера, и с распухшей скулой. Когда Наташа села, он даже не соизволил повернуть головы, зато на девушку внимательно посмотрел водитель — крупный коротко стриженный мужчина с двойным подбородком и твердым недобрым взглядом глубоко посаженных глаз. Его лицо и шея были ярко-малиновыми, точно он долго работал в поле под палящим солнцем. С ним Наташа поздоровалась.

— Если ты что-то напортишь, — пробурчал водитель, не отвечая на приветствие, — я тебя сам исцелю, персонально. Вы, целители хреновы, меня уже…

— Если вы сейчас же не поедете, то я вылезу, — перебила его Наташа, откидываясь на спинку дивана, — нравоучений мне хватает и дома.

— Ты, Валера, и вправду бы закрыл лучше рот! — неожиданно пришла на помощь Людмила Тимофеевна. — Весь настрой человеку перепоганишь. Поехали уже! Адрес-то какой?

Пока добирались до места, Наташа слегка задремала на удобном мягком диване, мерно покачиваясь в такт плавному движению «вольво». За всю поездку никто в машине не проронил ни слова, только Валерий один раз сочно обложил водителя подрезавшего его «москвича», и сквозь полудрему Наташа чувствовала, как он внимательно изучает ее в зеркальце обзора.

Сидевшие на скамейке возле дома тети Ани старушки неодобрительно пронаблюдали за припарковкой «вольво» и еще более неодобрительно оглядели пассажиров, когда они, закрыв дверцы, шли через двор к подъезду. Наташа, прошедшая мимо скамейки ближе остальных, услышала, как одна из сидевших прошипела: «Ишь, жируют как, а! Во жопы отрастили! Толь-ко девка тощая — мож, домработница…»

Оказавшись в полумраке подъезда, Людмила Тимофеевна аристократично сморщила нос:

— Господи, ну и вонь! Как здесь жить можно?!

Наташа сердито скосила глаза на ее круглое, надменное, ярко накрашенное лицо и подумала: а давно ли Людмила Тимофеевна сама живала в таком подъезде?! Сомнительно, что свое детство клиентка провела в особняке, бродя по надушенным коврам и скользя ручкой по перилам из полированного дуба. Наташа быстро открыла дверь, вошла сама и впустила в квартиру сварливую семейку. Не дожидаясь приглашения и не снимая обуви, клиенты вошли в комнату, и тучный глава семьи немедленно спросил:

— А что за занавеской? Я посмотрю, — он двинулся к затянутому байкой дверному проему, но Наташа быстро преградила ему дорогу.

— Договоримся сразу. Туда вы не заходите ни под каким видом. Если вы хотя бы попытаетесь отдернуть эту занавеску, я немедленно сворачиваю всю работу и вас отсюда выпроваживаю. Это условие я требую выполнить без всяких возражений.

Валерий хмуро посмотрел на жену, и та кивнула, пожав плечами, — мол, мало ли какие у целителей причуды.

— Ладно, — сказал он и, отойдя к окну, уселся на стул, жалобно скрипнувший под его телом.

— Дальше. Пока я не выйду из той комнаты и не скажу, что работа окончена, ваш сын должен находиться здесь неотлучно. Если ему понадобится в туалет, пусть бежит бегом и все делает быстро — не больше чем за минуту. Но это в том случае, если совсем припрет, а так пусть терпит.

— А долго все это будет? — спросила Людмила Тимофеевна, с любопытством оглядывая комнату.

— Всегда по разному. Может, часа три, а может, и сутки. Во всяком случае, вы должны быть к этому готовы. Вам, кстати, тоже желательно никуда не выходить. Все понятно?

— Сутки — это… — начал было Валерий, но жена тут же перебила его:

— Все, хватит! Давайте, начинайте. Мы все поняли.

— Тогда располагайтесь. Кухня — вон там, ванная и туалет — налево. Ты, — Наташа поманила Борьку, и тот, вопросительно взглянув на мать, неторопливо подошел, глядя на Наташу с откровенным презрением и насмешкой, — садись сюда.

Она усадила Борьку в кресло, заставила его принять нужную позу и приказала расслабить мышцы лица, потом отошла к занавеси на проеме и еще раз проверила, как падает свет. Вроде бы все было в порядке. Людмила Тимофеевна, устроившаяся на стуле возле стены, внимательно смотрела сыну в затылок и слегка покачивала ногой, ее муж с кислым лицом разглядывал развешанные на стенах буколические картинки, вышитые крестиком.

— Запомните, что я сказала, — повторила Наташа. — И последнее — не мешать мне. Не звать, не стучать, даже если дом обрушится. Все.

Она повернулась, чуть отодвинула незакрепленный край материи и проскользнула в комнату. Тут же приколола материю к косяку, потом отвернула клапан и закрепила его. Вскользь глянула в образовавшееся маленькое окошко — кресло с сидевшим в нем Борькой было видно отлично, сам же Борька в это окошко мог видеть либо ее глаза, либо шкаф за ее спиной — больше ничего. Спасет ли ее занавеска — ведь во время работы Наташа не сможет следить за своими клиентами, она будет глубоко внутри… и если кто-то попытается проникнуть в комнату, она ничего не сможет сделать. Остается только надеяться — просто надеяться, что они, несмотря на все свое любопытство, все же будут достаточно разумны.

Отвернувшись, Наташа отошла к этюднику, и тотчас маска скучающего спокойствия слетела с ее лица, уступив место тревожному хищному возбуждению, и сама Наташа словно бы ожила. Ее движения стали быстрыми, ловкими и уверенными. В несколько минут она закончила последние приготовления, а потом вдруг на мгновение застыла, глядя на чистый холст. В голове мелькнула мысль, маленькая, робкая — хрупкий бестелесый зверек — уйти, убежать, пока еще не поздно, оторвать от косяка эту занавеску и покинуть квартиру, никому ничего не объясняя. Но проклятая, неуемная, иссушающая жажда творить, предвкушение охоты и власти, горячие гротескные образы, уже роившиеся в мозгу — все они набросились на хрупкого зверька, задушили его, утащили и похоронили глубоко в сознании. Наташа вздрогнула, почувствовав, как в кончики пальцев правой руки словно вонзились крошечные ледяные иглы, и пальцы начали мелко подрагивать. Все было готово — оставалось только повернуть голову. Оставалось только посмотреть. Оставалось только увидеть…

…цвет страха, оттенки ненависти, очертания боли… кто может это увидеть, кто… кто знает вкус света и тени… кто может взглядом поймать чудовище… глаз, мозг, рука — кто знает такую замечательную формулу, кто знает…

Наташа медленно повернула голову. Ее взгляд пробежал по темной занавеси и скользнул в маленькое окошко, за которым его ждал Борька, небрежно развалившийся в кресле; взгляд проник внутрь ухмыляющегося лица, раздробился и пошел вглубь, в самую тьму, и разрозненные туманные образы, словно отдельные клетки организма, вдруг сложились в нечто единое — более яркое и отчетливое, чем всегда, чем даже вчера.

Еще…

Может, в этот раз повезет…

… приподнимусь…

…еще… если я досчитаю до двадцати и этот…

… и ведь почти… Еще! Еще! Сегодня! Это случится сегодня! Еще!

Наташа не знала, что в ту минуту, когда она повернула голову и взглянула в матерчатое окошко, в книге ее жизни с шелестом перевернулся лист, открыв новую страницу без единой красной строки и со множеством многоточий.

* * *

Она не слышала ни звонка во входную дверь, ни голоса матери, громко зовущей ее, даже не слышала, как с легким скрипом отворилась дверь в ее собственную комнату. Все ее внимание было сосредоточено на собственных пальцах, которые проворно рвали бумажную упаковку, одну за другой извлекая из нее таблетки димедрола и складывая их в кучку на покрывале. Она сидела на кровати деда, скрестив ноги, и перед ней стояла кружка с водой и лежал исписанный лист бумаги. Оконченная картина стояла, прислоненная к шкафу и тщательно обмотанная полотенцем.

— Наташа.

Она вздрогнула, ее рука дернулась, и таблетки весело покатились на пол. Судорожно скомкав опустевшую упаковку, Наташа, не глядя на остановившегося в дверях друга, спрыгнула с кровати и, опустившись на колени, начала собирать лекарство трясущимися пальцами.

— Что ты делаешь? — Слава быстро подошел к ней, схватил за плечи и резким, грубым движением вздернул с пола. — Что это, черт подери, ты делаешь?! Что у тебя в руке?! А ну, отдай! — он больно стиснул ее запястье, и Наташа, охнув, разжала пальцы. Слава забрал у нее скомканную бумажку, прочел название, уронил на пол и взглянул на Наташу со злостью и растерянностью, потом шагнул к двери и запер ее.

— Наташка, ты что?! Ты что удумала?!

Наташа повалилась на кровать и отчаянно разрыдалась. Слава наклонился над ней, перевернул, хотя она бешено сопротивлялась, и заставил посмотреть на себя.

— Не смогла, да? — глухо спросил он. — Где картина?

— Вон, у шкафа, — Наташа закрыла лицо ладонями, вцепившись кончиками согнутых пальцев в лоб и безжалостно комкая кожу. — Только не смотри на нее. Не надо.

Слава отвернулся от нее и медленно пошел к картине. По дороге он наступил на несколько таблеток, и они легко хрустнули, рассыпаясь в порошок. Он сдернул с картины полотенце и некоторое время смотрел на нее, и его глаза расширялись все больше и больше. Потом его лицо исказилось судорогой, он резко отвернул от себя картину, набросил на нее полотенце и вскочил.

— Какая жуть! — произнес он, потирая лоб. — Кто это?

— Один человек… парень… со второго курса юридического. Он много играл… я… — Наташа дернула головой и снова уткнулась лицом в покрывало. — Ну откуда ты взялся… так не вовремя!

Словно сквозь сон она почувствовала на своих плечах Славины руки. Он мягко приподнял ее, и Наташа, больше не в силах сдерживаться, качнулась ему навстречу и уткнулась лицом в плечо друга, продолжая вздрагивать. Слава обнял ее, легко поглаживая растрепавшиеся волосы и слегка покачивая, точно капризного ребенка. От его тонкой рубашки пахло одеколоном, потом, сигаретным дымом и поездом.

— Не вовремя… Хочешь, чтобы я ушел?

Наташа мотнула головой — теперь, когда Слава здесь, ей нужно было только одно — чтобы он вот так сидел рядом и держал ее, не давая упасть. Со Славой все было по другому, за него можно было спрятаться от всего мира, ему можно и нужно было рассказать все-все. Только сейчас Наташа поняла, как сильно успела по нему соскучиться и прижалась крепче, на секунду почему-то испугавшись, что Слава вдруг исчезнет. Ведь у такой, как она, друзей быть не может — была Надя, но она ушла… и Слава пропадет, заберут и его. Дружить с существом, подобным ей, опасно…

Видно почувствовав в ней перемену, Слава отпустил Наташу и внимательно всмотрелся в ее распухшее от слез лицо, и Наташа только сейчас заметила, что глаза у него зеленовато-карие, очень усталые и очень ласковые, с тоненькими, почти незаметными лучиками морщин у наружных уголков. Она знала его несколько лет и ни разу не замечала, какие у него глаза. Наташа попыталась вспомнить глаза мужа… и не смогла.

— Так все-таки, может скажешь, почему ты вдруг решила наесться на ночь димедрола? — спросил Слава, забрал с кровати опрокинувшуюся кружку и поставил ее на тумбочку, потом порылся в карманах, нашел носовой платок и протянул его Наташе, все еще хлюпавшей носом. — На, держи — насколько я помню, своих у тебя никогда не бывает.

Она невольно улыбнулась, взяла платок и, вытирая покрасневшие глаза, рассказала Славе все, что случилось после его отъезда — вплоть до того, как она, придя в себя после пятичасовой работы, с ужасом разглядывала нового пленника на холсте, как выпроваживала из квартиры недоумевающую и рассерженную семью и как сегодня в обед, открыв дверь на требовательный звонок и стук, увидела на пороге Людмилу Тимофеевну.

— Разве ты давала ей адрес? — удивился Слава, и Наташа слегка съежилась.

— Я, дура, ей телефон дала, а этого вполне достаточно.

— Ладно, черт с ним, в любом случае… И что ей было надо?

— Она принесла деньги.

— Что?! — Слава изумленно посмотрел на нее, а потом от души расхохотался. — Нет, правда?! Во дела, а! Хорошо их пробрало, значит! И во сколько же эта милая семейка оценила твою изобразительную ампутацию?

Наташа потянулась, вытащила из-под подушки тонкую пачку стодолларовых бумажек и шлепнула ее Славе на колено.

— Тысяча двести, — сказала она глухо. — Вот сколько стоит Борькин азарт — тысяча двести! Вот сколько стоит мое предательство и моя глупость! Уже два с половиной дня он не ходит играть, даже не заикается об этом, он потерял к этому всякий интерес! Его мать… ты бы видел, какая это была надменная дама, когда я ее первый раз увидела…как она со мной разговаривала сквозь зубы… а здесь… она так благодарила, Слава, так благодарила… чуть не плакала… чуть ли руки не целовала… Я ее даже не узнала, когда дверь-то открыла. А потом, — Наташа вздрогнула, — потом… часа через два заявился ее сынок, и он… если б ты только слышал, что он говорил и как он это говорил… как он меня называл! Он был как ненормальный, молол какую-то чушь…Короче, он обложил меня последними словами!

— А что ты удивляешься? — осведомился Слава, развернул деньги веером и хмуро на них посмотрел. — Ты что, думала у него сразу крылья вырастут? Мы же с тобой толком не знаем, что там происходит потом — даже что происходит, когда ты работаешь. И не забывай — он всего лишь человек — не радио, которое можно настроить на новую волну, не звук, который можно отрегулировать. Мы, люди, индивидуальны, непредсказуемы и суматошны и тем и замечательны, лапа. Ну, обложил, ну и что? И из-за этого ты собралась на тот свет?!

— Ты не понимаешь! — Наташа вскочила и отошла туда, где стоял большой дедов сундук, прятавший в себе неволинские картины. — Ты думаешь, я сделала это только для того, чтобы подзаработать?! Нет, потому, что я не могу не рисовать — во-первых! А во-вторых — чтобы помочь людям, понимаешь?! Я не должна сидеть сложа руки, когда могу что-то сделать. Ну, а что из этого вышло?! Обещание я не сдержала, создала еще одну картину, а человек… этот человек — еще никто никогда не разговаривал со мной с такой ненавистью! И что теперь?! От меня один вред и больше ничего! И перспектива — либо сойти с ума, либо плодить чудовищ — одно за одним… пока дело не кончится чьей-то смертью или… еще одной Дорогой!

Слава встал и, рассеянно уронив деньги на кровать, засунул руки в карманы, хмуро глядя на Наташу. Она же вдруг резко, словно ее кто-то толкнул, отшатнулась от сундука, упала на колени и начала торопливо собирать раскатившиеся по всей комнате таблетки.

— Уходи, уходи, Слава, не мешай! Жить мне нельзя, так что лучше не мешай — пожалей меня, — бормотала она, и непослушный голос ее срывался то на ломкий писк, то на хрип, то прерывался икающими сухими рыданиями. — Я не хочу этого больше, не хочу! А ты уходи — нечего тебе тут делать — ты и так сделал достаточно! Займись своими делами, не надо больше за мной приглядывать, как за бешеной собакой. Эти деньги… там половина твоя — я тебе должна. Возьми их и уходи! — заметив, что Слава не двигается с места, она закричала: — Убирайся!!! Отстань от меня!

— Конечно, — вдруг сказал Слава с гнусноватой ухмылкой, которой она еще никогда у него не видела. Он наклонился, и его пальцы больно вцепились Наташе в плечи. Одним рывком он поставил ее на ноги, слегка встряхнул и снова ухмыльнулся — теперь прямо ей в лицо. — Я-то уйду — делай что хочешь. Только мне ведь денег-то недостаточно. Я-то ведь не только деньги в тебя вкладывал, но и свои эмоции, так что придется тебе вернуть все в полном объеме. Ну что ты так смотришь на меня, лапа? — Слава легонько провел тыльной стороной руки по ее щеке, а потом неожиданно схватил ее за правое запястье и вывернул, заставив Наташу вскрикнуть и выгнуться в его сторону; плотно прижавшись к ней, он свободной рукой рванул вверх подол ее халата, жарко дыша в ухо. Таблетки снова посыпались на пол.

— Пусти! — пискнула Наташа, совершенно растерявшись. — Пусти, слышишь?!! Ты что делаешь?! Спятил что ли?!

Она попыталась вырваться, но Слава сжал ее еще крепче, и она почувствовала, как отпустив запястье, его рука торопливо пробирается к ее груди, в то время как другая задирает халат все выше и выше.

— Пусти, сволочь!!! — извиваясь, крикнула Наташа уже с настоящей злостью и брыкнулась, но безрезультатно. Тогда она попыталась укусить Славу за руку, но тот, разгадав ее маневр, дернул девушку в сторону, слегка приподнял и швырнул на кровать, прямо на мягко хрустнувший долларовый веер. Наташа тут же рванулась назад с каким-то странным звуком, похожим на простуженный хрип, но Слава навалился сверху и прижал ее к покрывалу.

— Ну что такое? — спросил он с насмешкой, прерывисто дыша и глядя почему-то не ей в глаза, а куда-то на шею. — Чего ты в самом деле?! Все равно ведь на тот свет собралась, так сделай напоследок доброе дело! Что ж я — зря с тобой носился. А то загнешься, а я так и не получу ничего! Ну, давай же, лежи тихо, а я тебя потом — хочешь? — сам с ложечки димедрольчиком? А, лапа? Все равно ж помирать!

— Сука!!! — выкрикнула Наташа, уже не заботясь, что кто-то в квартире может ее услышать, высвободила одну руку и с размаху ударила по ухмыляющемуся, до жути чужому лицу. Удар был такой силы, что она отшибла себе ладонь, и из глаз брызнули слезы, потекли по дрожащей маске ненависти и изумления. — Сука! — повторила она прыгающими губами, не ощущая уже ни безысходности, ни отчаяния и, откровенно говоря, никакой жажды смерти, которая иссушала ее только что. — Тварь, мерзкая скотина! Другом притворялся, да?! Не буду я умирать! Ты еще пожалеешь! Ты так пожалеешь!!! Я останусь! Я тебе такое… — Наташа захлебнулась воздухом и слезами, закашлялась и только теперь осознала, что ее уже никто не держит, а рядом слышится странный, казалось бы совершенно неуместный сейчас звук. Она приподнялась и ошеломленно уставилась на Славу, который сидел на краю кровати и, слегка откинувшись назад, от души хохотал, утирая кровь с расцарапанной щеки.

— Ой, — сказал он и мотнул головой, — не могу. Сколько злости, сколько страсти. Ну, и как мы себя ощущаем? Димедрольчика еще хочется?

— Сволочь, — тускло шепнула Наташа, начиная понимать в чем дело. Слава быстро глянул на нее. Гнусноватая ухмылка бесследно исчезла и с его губ, и из его глаз, и сейчас Наташе уже казалось нереальным, что она ее видела, и нереальным казалось все, что сейчас случилось. Этого просто не могло случиться. — Негодяй! Да тебя убить мало!

Она несильно шлепнула его по плечу, потом по груди, от следующего удара Слава увернулся и притянул Наташу, продолжавшую размахивать руками, к своему плечу, зажав рассерженные кулаки между своим и ее телом.

— Ну, вот и все. Тихо-тихо, успокойся. А теперь посмотри мне в глаза и честно скажи — все еще хочешь на тот свет.

— Нет, — сердито буркнула она, не глядя на него. И это было правдой — теперь недавнее желание умереть казалось ей совершенной нелепостью. Более того, еще никогда, как сейчас, ей так не хотелось жить. И что это на нее вдруг нашло? А Славка все-таки мерзавец!

— Ты уж прости за такой способ, просто ничего другого в голову не пришло, а ты уже была на пределе. Но мысли переключает неплохо, правда? А самоубийство, лапа, это все ерунда. Умереть легко, знаешь ли. Это — одна из самых простых вещей на свете. Только это трусость, Наташ. Бегство. Руки вверх — вот что это такое. Но это не для тебя, лапа. Я ведь успел тебя изучить — время у меня было. Ты очень отважный человек, просто слишком часто теряешься, оставаясь одна. А насчет этого «юриста» не переживай — он просто еще не понял. Но он поймет. Обязательно. А вообще — я же тебе говорил — нельзя избавить людей от них самих. Это утопия. Дай-ка мне платок, — неожиданно закончил он, и Наташа, подняв голову, смущенно взглянула на его расцарапанную щеку.

— Подожди, я сама.

Пока она вытирала кровь с его лица, Слава внимательно смотрел на нее — так внимательно, что Наташа, закончив, неожиданно для самой себя покраснела, скомкала платок, вскочила и снова начала собирать таблетки — на этот раз только для того, чтобы их выкинуть.

— У тебя не найдется чего-нибудь пожевать — кроме димедрола? — сонно спросил Слава за ее спиной, и Наташа обернулась, крепко сжимая таблетки в кулаке.

— Конечно, сейчас я что-нибудь сделаю. Останешься до утра? Уже почти час ночи, а тебе ехать аж на другой конец города. Поспишь на моей кровати, а я к маме напрошусь.

— С удовольствием, если не боишься держать в доме такого бешеного жеребца, — произнес Слава гнуснейшим растянутым голосом и подмигнул ей, и Наташа едва сдержалась, чтобы не запустить в него собранными таблетками. — А мне дадут ночную рубашку и тапочки и споют на ночь печальную колыбельную песнь?

Наташа рассмеялась, отперла дверь и вышла в коридор, где натолкнулась на встревоженную мать, кутавшуюся в широченный цветастый халат. Увидев ее, мать опустила руки и слегка качнулась вперед, и халат махнул полами, отчего мать в полумраке стала похожа на некое праздничное привидение.

— Наташка, час ночи! Что у вас там за вопли! Вы что — поссорились со Славиком?

— Ма, я тебя умоляю — иди спать! Что ты всегда вскакиваешь?! Никто ни с кем не ссорился, это просто лечение меланхолии по новейшей методике. Все, давай, спать, спать. Я скоро к тебе переберусь, а то Славка у нас остается на ночь — поздно ему уже ехать. Давай, мам, иди — еще не хватало, чтобы тетя Лина примчалась.

Ворча, мать уплыла в свою комнату, а Наташа, подождав, пока закроется дверь, направилась в ванную, по пути споткнувшись о толстого трехцветного кота тети Лины, которому вздумалось прогуляться. Включив свет, она открыла дверь и скользнула внутрь, щелкнув задвижкой.

Часть таблеток размялась во вспотевшем кулаке и, высыпав димедрол в унитаз, Наташа включила воду и начала задумчиво оттирать ладони. Сейчас, когда безумная волна отчаяния и ярости схлынула и вернулась способность размышлять более-менее здраво, Наташа снова вспомнила то, что ей недавно сказала бесконечно счастливая Людмила Тимофеевна.

Я порекомендую вас всем своим знакомым. У них у многих такого добра хватает, и вы сможете очень круто подзаработать… Вы просто волшебница… И вы поймете — Ковальчуки — не какая-нибудь там шваль, Ковальчуки благодарить умеют!

Я порекомендую вас всем…

А что же ответила ей Наташа? Растерянно промямлила «спасибо!» И все? Нет, слава богу хватило потом ума попросить не рекламировать ее очень уж широко… и помочь она может не каждому… да и не в деньгах тут дело.

Я хочу сама выбирать. Сама решать, кому помочь. И посмотреть, кто и как будет благодарить. Не то, чтобы мне нужна эта благодарность… но это, конечно же, приятно. Крайне приятно будет… может быть. А владеть таким даром и ничего не делать — разве это само по себе не преступление? Не порок?

Закрыв воду и вытерев руки, Наташа подняла глаза к зеркалу и оттуда на нее глянуло распухшее от слез, несчастное лицо потерянного человека… но взгляд был жестким… он хотел бы проникнуть поглубже, внутрь самого себя. На секунду ей снова показалось, что она видит знакомые хищные черты давно умершего художника, принесшего все в жертву своему искусству.

Нет, если жить, то и работать. Нельзя по другому. Никак.

Наташа, осторожно ступая, вернулась в комнату. Слава успел задремать на ее постели, свесив ноги и откинув голову на согнутую руку. Наташа тихо опустилась рядом и несколько минут смотрела на него, а потом, вдруг поддавшись внезапному порыву, наклонилась и коснулась губами его щеки. Но тут же отпрянула, словно твердая, слегка колючая щека обожгла ей губы. Слава был не ее, он принадлежал Наде, пусть Нади уже и нет в живых. Да и тем более Слава, сам-то Слава… он ведь никогда…

А я — чудовище, и аленького цветка на мою душу не предназначено.

Слава слегка дернул рукой и открыл глаза, недоуменно моргая, но Наташа уже стояла рядом с кроватью и лицо ее было спокойно.

— Что такое? — сонно спросил он. — Это ты? Который час?

— Слушай, Слава, ты — человек деловой? — Наташа села на стул, закинув ногу на ногу. Слава приподнялся и исконно русским жестом почесал затылок.

— Ну, присутствует. Это ты к чему?

Она рассказала ему о словах Людмилы Тимофеевны, а потом взглянула на него умоляюще.

— Несколько людей, Слава. Всего несколько. И все, я обещаю. Только несколько. Съездишь в Красноярск еще пару раз, мы наберем денег, я устрою нормально маму с тетей Линой, ты разберешься со своими делами… и потом все это закончится. Будем жить обычной человеческой жизнью — я обещаю. Просто дай мне возможность еще что-то сделать. Помоги мне, ну, пожалуйста.

— Это очень опасно, — хмуро ответил Слава, не глядя ей в глаза.

— Ну, Славик, я тебя прошу. Пожалуйста. Ведь без тебя я не справлюсь, без тебя может что-то пойти не так. Ну согласись. Ты только подумай — какая это возможность. Мы просто будем очень осторожны. Никто не узнает.

Слава поднял глаза, и Наташа увидела в них затравленное выражение. Он пожал плечами, потом глубоко вздохнул, словно человек, собирающийся прыгнуть с большой высоты.

— Хорошо. Но только несколько картин. Не дай бог, ты не сможешь вовремя остановиться.

— Я смогу. Я обещаю!

— И все равно мне будет жутко сознавать, что где-то рядом со мной ходит кто-то с ампутированной тобою душой. Это… это неправильно.

— Спасибо, Слава! — воскликнула Наташа с таким счастьем, что лицо Славы невольно просветлело и он слегка улыбнулся. — Но теперь нам надо подумать, как мы все это поставим.

— А чего тут думать? — Слава тряхнул головой. Теперь его тон был спокойным и деловым. — Сделаем мы с тобой вот что…

* * *

Наташе никогда еще не доводилось покидать свой город. В нем она родилась, в нем и прожила свои четверть века. До поры до времени ее мир ограничивался «сталинками», «хрущевками», «брежневками», рынками и вечно суетящимися людьми. Конечно, в городе было немало красивых мест, но представления о них были детскими, смутными, и даже проходя мимо них, Наташа уже давно их не замечала, как не замечает шума поездов человек, живущий рядом с железной дорогой. Еще было море и о море Наташа помнила две вещи — зимой оно холодное, штормовое и неприветливое, даже страшноватое, летом оно заполнено поджаренными беспощадным крымским солнцем, крикливыми, словно стая чаек, купальщиками, а на берегу негде шага ступить. Когда же где-то у пляжа в очередной раз прорывало ветхие канализационные трубы или вблизи начинали курсировать военные корабли, море и вовсе теряло свою привлекательность и напоминало маслянистый тухловатый суп. Последний раз Наташа была возле моря в июле, когда новый знакомец Игорь Лактионов возил ее и Надю в один из приморских ресторанчиков, но от той поездки в памяти сохранились только разговоры и еда. Иногда, когда при ней кто-то называл город красивым, этакой запылившейся приморской жемчужиной, она невольно удивлялась. Может, раньше он и был красивым, но сейчас город, да и весь Крым казался ей похожим на разваливающуюся дачку плохого хозяина. Город старел на глазах, и вся молодежь при первой же возможности сбегала на заработки куда-нибудь в Россию. Большинство считало, что здесь можно только отдыхать, но жить здесь невозможно. Наташа уехать из города не могла и взирала на него смиренно и равнодушно, и иногда ей казалось, что остального мира вовсе и не существует — есть только город и море, а все остальное — миф.

Теперь же новизна и красота обрушились на нее так неожиданно и в таком количестве, что первое время Наташа не могла отдышаться, чувствуя себя пришельцем из другого мира, хотя она и Слава всего лишь покинули город, они даже не покинули Крым, уехав не так уж далеко от дома. Многочисленные Славины знакомства, его умение уговаривать, а также определенное количество денег перенесли их в одну из красивейших курортных местностей на Южном берегу Крыма. Когда-то, до революции, это был тихий уголок с несколькими княжескими имениями и помещичьими дачами, позже он превратился в крупный курорт с множеством санаториев и домов отдыха, который после 1990 года начал резко приходить в упадок. Часть заведений попросту закрыли на неопределенный срок, некоторые умело перешли в частные руки и превратились в чьи-то красивые дачи, и теперь на них отдыхали исключительно пронырливые и хваткие чиновники и предприниматели. Но часть все же осталась открытой для общественного посещения, хотя тоже уже в большинстве своем была отнюдь не государственной собственностью.

Одним из таких был пансионат «Сердолик» — небольшой дворец в восточном стиле, выстроенный еще в начале двадцатого века неким князем для своей дочери. Словно нарядная яркая игрушка, дворец с подковообразными арками, легкими балкончиками, многогранными стройными колоннами и высокими башенками, похожими на маленькие минареты, утопал в зелени кипарисов и тополей, а длинная лестница сбегала в парк с экзотическими растениями. В окрестностях пансионата уютно устроился маленький поселок, в котором жил преимущественно обслуживающий персонал — в этом-то поселке и достался Наташе и Славе во временное пользование небольшой, довольно ветхий домик. Наташа, сообщив дома, что уезжает отдохнуть на пару месяцев к выдуманным Славиным знакомым в Гурзуф и оставив матери достаточно денег, перевезла сюда все свои рисовальные принадлежности, побольше холстов, прикупленных с помощью Черта и теперь наслаждалась жизнью. Ей беспрепятственно дозволялось бродить по территории «Сердолика», а так же еще двух близлежащих домов отдыха, от души купаться и загорать на чудесных пляжах и высматривать подходящую добычу. Бархатный сезон был в разгаре, свирепая жара отступала, солнце становилось не раскаленным, а по кроткому теплым, и отдыхающих на побережье еще хватало. И добыча попадалась. Кто-то был крымчанином, кто-то приезжим, большинство — люди не особенно богатые, от некоторых Наташа вообще не принимала денег. Но дела шли — и шли неплохо, и Наташа чувствовала себя все более счастливой, все меньше отдавая себе отчет в своих действиях, забывая об ответственности и вероятных последствиях. Работа превратилась в наваждение, она стала лотосом забвения, который Наташа вкушала все чаще и чаще, не слушая мрачных уговоров и предсказаний Славы, который уже явно жалел обо всем. Хотя, что он мог сделать? Связать ее и посадить под замок? Только мог оставаться с ней и как-то пытаться держать все под контролем.

В свободное время Наташа иногда уходила из поселка и подолгу бродила горными тропинками, закинув голову, задумчиво рассматривала далекие зубцы Ай-Петри, засиживалась возле маленького водопада в дубово-сосновом лесу и наслаждалась чистейшим воздухом и прозрачной тишиной. Эти прогулки действовали на нее слегка отрезвляюще, и, возвращаясь, Наташа задумывалась. Но ненадолго.

Однажды Слава, взявший у знакомого в аренду «шестерку», свозил Наташу в Алупку, и в поселок девушка вернулась совершенно ошеломленная необычной красотой Воронцовского дворца и гигантского Алупкинского парка, которых, как ей показалось, вообще не могло существовать в реальном мире. В этот день Наташа как никогда была близка к тому, чтобы забросить свои мрачные безумные картины — увиденное светлое великолепие, сочетание классически-строгого и игриво-изящного вызвало у нее не только восхищение, но и зависть. Ей захотелось создать нечто подобное, чтобы оно вызывало чувство восторга, а не страха, и, проведя бессонную ночь, Наташа утром отправилась на пляж истерзанная противоречивыми мыслями и злая на Славу, который, как она поняла, отвез ее туда не ради приятной прогулки, а специально, чтобы отвлечь от работы. А работы было много, и с каждым днем Наташа становилась все более беспечной, а Слава — все мрачнее. Сохранить в тайне место их пребывания ему уже не удавалось, переехать Наташа пока не соглашалась, и теперь Слава только и делал, что тщательно охранял ее — особенно во время работы, следя, чтобы никто не понял, как именно все происходит.

А вначале все шло тихо, спокойно, незаметно. Наташа находила человека и иногда разговаривала с ним, иногда — с его родными или знакомыми, если таковые имелись. Часто ее принимали за сумасшедшую, но некоторые соглашались попробовать. У самой Наташи было три условия — приход в темноте, обязательное предъявление паспорта, с которого она тщательно списывала все данные о клиенте, и молчание. Но если первые два условия выполнялись, то с третьим было намного хуже и вскоре люди уже начали приходить к ней сами. Наташа отбирала единицы — не только тех, кому реально могла помочь, но и лучшие натуры.

Троих клиентов она таки получила с помощью Людмилы Тимофеевны. Регулярно звоня домой из «Сердолика», однажды Наташа узнала, что ее настойчиво ищет первая клиентка, и перезвонила ей из соседнего курортного городка. Людмила Тимофеевна, разговаривая с Наташей уже как со старинной подругой, сообщила, что раз в пять лет их семья встречается с несколькими одноклассниками мужа и их семьями, приезжающими в Крым в конце сентября на пару недель. «Приезжать к нам в Крым — это традиция, так-то они больше на Кипре отдыхают или еще где, — поясняла Людмила Тимофеевна. — Я знаю, что у некоторых из них проблемы… ну, вы уж сами посмотрите. Договоримся так — двадцать процентов мне… а уж ребята-то вам заплатят хорошо — я постараюсь. Завтра мы ужинаем в «Ласточкином гнезде» — поедете с нами, как дальняя родственница. Там и посмотрите.

Первым побуждением Наташи было бросить трубку, но потом она подумала о «Сердолике», о домике в поселке, о матери, о Славе и о том, сколько еще времени осталось до холодов и… согласилась. Слава с большой неохотой отвез ее к мысу Ай-Тодор и, поскольку Людмила Тимофеевна настояла, чтобы на ужине присутствовала только Наташа, упрямо прождал ее в машине до глубокой ночи.

Одноклассники Ковальчука за ужином с нескрываемым удивлением, а многие — и с насмешкой поглядывали на его невзрачно одетую, худую, с горящими странным огнем глазами родственницу. «Откуда он ее выкопал, я ее раньше не видела» — шептали друг другу женщины над бокалами с шампанским и «Мускателем» и порциями креветок под молочным соусом. — «Посмотри, какое платье! А ногти?! — господи, когда же она маникюр делала в последний раз?!» Но и косые взгляды, и довольно отчетливые насмешки пропали впустую — Наташа была слишком занята, чтобы их замечать. За ужином она высмотрела троих, наиболее интересных: толстяка добродушного вида, у которого былая хозяйская бережливость со временем сменилась болезненной, почти невероятной скупостью, красивую женщину лет тридцати, не интересующуюся в жизни ничем кроме собственной внешности и нарядов, и хрупкую миловидную девушку, которая на малейшее замечание реагировала дикими припадками ярости, не раз переходившими в рукоприкладство. Именно она показалась Наташе наиболее сложной натурой, поскольку тут уже речь шла о серьезном психическом расстройстве, и ей было интересно — справится ли она с этим?

Когда она сказала о своем выборе Людмиле Тимофеевне, та удивилась. Как оказалось, она думала совсем о других людях, в частности, о сыне одного из гостей, пристрастившемся к наркотикам и уже выглядевшем на редкость плохо, но Наташа пояснила, что с этой наркотической зависимостью поделать ничего не может.

— Ладно, дело хозяйское, — Людмила Тимофеевна недоуменно взмахнула ланкомовскими ресницами. — Я договорюсь, и мы с вами созвонимся завтра.

Когда она отошла, к Наташе тут же подошел Борька, и она внутренне сжалась, вспомнив их последнюю встречу. Но Борька на этот раз не стал бушевать, более того, он, к ее изумлению, смущенно извинился за свое поведение и сообщил, что только теперь понял, как она ему помогла, и поблагодарил ее, судя по всему, от души. Но несмотря на это от разговора у Наташи осталось странно неприятное впечатление — Борька показался ей каким-то… неправильным, каким-то слишком уж манерным. Это сразу бросалось в глаза. Раньше она этого не замечала.

Хотя, может просто не обратила внимания?

Не придав этому особого значения, Наташа на следующий же день взялась за работу. Забавным было то, что на этот раз никто из натур даже не догадывался, зачем их привели в маленький домик в окрестностях пансионата — для каждого родственники придумали свои отговорки. За толстячка заплатил его бывший одноклассник и нынешний партнер по бизнесу, за свирепую девушку — оба родителя, а за нарциссическую даму — ее муж. Деньги привезла Людмила Тимофеевна спустя три дня после окончания последней картины, сообщив, что результаты просто великолепны и все родственники «исцеленных» очень довольны, а сами «исцеленные» совершенно не могут взять в толк, что с ними случилось. После ее отъезда Наташа спрятала деньги, хмуро подумав, что за этот месяц заработала, верно, больше, чем за всю жизнь.

Слава, в этот день ездивший в город по каким-то своим делам, вернулся заполночь, и Наташа, рассказав ему о посещении клиентки, предложила завтра съездить куда-нибудь прокатиться, немного отдохнуть. Но Слава, вместо того чтобы, как она рассчитывала, с радостью согласиться, устало посмотрел на нее и, закуривая, мотнул головой.

— Я завтра уезжаю.

— Куда? Опять в город?

— В Красноярск.

— Как? — тихо и растерянно спросила она и зябко поежилась, хотя воздух был очень теплым. — Уже?

— А ты вообще, лапа, из реальности выбыла, я смотрю, — заметил Слава и щелчком смахнул со стола какое-то многоногое существо. — Уже ничего не видишь, кроме своих… натур, — последнее слово он словно выплюнул вместе с облачком дыма, которое повисло в неподвижном воздухе слабоосвещенной кухни. — Тебе хоть известно, сколько мы здесь? Какое число сегодня? А сколько картин накопилось, ты знаешь? Двенадцать! И этот сарай — не лучшее для них место, как и твоя квартира для остатков дедовской коллекции! Ты знаешь, где им следует лежать! Я оттягивал отъезд сколько мог, но мне придется уехать завтра. Я бы хотел, чтобы ты поехала со мной, но, как я понимаю, пока говорить об этом бесполезно.

— Бесполезно, — подтвердила Наташа слегка дрожащим голосом. Побледнев, она пристально следила за двумя ночными бабочками, которые кружились вокруг лампы. В распахнутые настежь окна лезла густая октябрьская тьма, со стороны одного из домов отдыха долетала музыка, и где-то поблизости звенел целый рой цикад. Пахло морем и нагревшейся за день землей. — Не в этот раз… да и мама… Это ты привык мотаться туда-сюда, а для меня даже то, что я отъехала от города на несколько десятков километров, уже кажется путешествием в другую Вселенную. Я понимаю — ты боишься оставить меня одну.

Слава потянулся и затушил сигарету, потом взглянул в окно и поднялся.

— Хорошая погодка сегодня, — сказал он. — Хочешь погулять? Охота искупнуться перед отъездом.

Прихватив по полотенцу, они заперли дом, прошли через спящий поселок и спустились к морю, но с общего молчаливого согласия направились не к пляжу пансионата, а в сторону скал, к небольшой галечной отмели. Наташа шла босиком, иногда подпрыгивая то на острых камнях, то на колючих сухих веточках, и думала о том, что рано или поздно отсюда придется уехать. Но уезжать ей не хотелось отчаянно. Ей нравилось здесь — нравился ландшафт, нравились люди, которые здесь жили, нравились петушиные крики в самое неожиданное время, запах моря и сосновой смолы, шелест чистых и прохладных волн, в которых можно плескаться без риска постоянно с кем-нибудь столкнуться, нравилась тишина и нравилась возможность ходить босиком. Вздумай она походить босиком в городе, тут же набрала бы полные пятки стекол.

Море было прохладным, даже скорее холодным, успев растерять всю дневную теплоту, и с размаху бросившись в воду, Наташа взвизгнула, окунулась с головой, вынырнула и поплыла прямо вперед, на бледно-желтую полную луну, и вода плескалась вокруг, словно жидкое серебро. Проплыв метров десять, она перевернулась на спину, разглядывая крупные, низкие, чистые звезды.

— Хорошо, правда? — негромко произнес Слава рядом, и сквозь пелену отрешенного умиротворения Наташа почувствовала прикосновение его плеча. — Разве сейчас скажешь, что на дворе двадцать первый век? Смотри, дворцы, звезды, скалы, тишина — никакой современности — сказка! Я почти готов поверить, что где-то здесь, в глубине, живут какие-нибудь удивительные существа — какие-нибудь нереиды, Тритоны… кто там еще… хотелось бы поверить.

— Странно, Слава, ты вроде взрослый человек, такой весь рациональный и реалистичный, а вдруг рассуждаешь о сказках, — пробормотала Наташа, согнула ноги и ушла под воду. Перекувыркнувшись в рое серебряных искр, она вынырнула и воскликнула: — Господи, до чего же здорово! Знаешь, в детстве я мечтала жить в море, провести в нем всю жизнь. Каждый раз, когда меня приводили на пляж, я уплывала очень далеко и ни за что не выходила сама. Мать из сил выбивалась, гоняясь за мной, чтобы вернуть на берег.

— А сейчас? — спросил Слава небрежно, и ей показалось, что он даже не слышал сказанного. Наташа быстро глянула на него, усмехнулась и вдруг, бросив тело вперед резким гребком, быстро поплыла прочь, туда, где море сливалось с бархатистым небом.

Она не плавала уже давно, но тело слушалось так же, как и раньше, вода послушно расступалась перед рассекающими ее ладонями и странно — сейчас рука совсем не болела. Вода уже не казалась ей холодной — она была мягкой и освежающей, и из-под пальцев летели крошечные фосфоресцирующие искры. Наташа плыла быстро и уверенно, и ей чудилось, что луна становится все ближе и ближе, и скоро она сможет протянуть руку и дотронуться до ее ледяной бледно-желтой поверхности. Но тут кто-то схватил ее за щиколотку и дернул назад, отчего Наташа окунулась с головой. Отплевываясь, она повернулась и звонко шлепнула Славу по плечу.

— Ну ты что, нельзя же так!

— Я же говорил! — он засмеялся. — Вот и поймали одну нереиду!

— Ты поймал чудовище, — тихо ответила Наташа, — и убей бог, если я знаю, зачем оно тебе. Славка, ты же нормальный взрослый мужик — на кой черт тебе все это нужно?! Будешь вечно пытаться охранять от меня людей? Зачем ты здесь?

— Зачем? — Слава чуть повернулся, так что его лицо превратилось в тень, положил ладонь Наташе на плечо и легко потянул ее к себе, и она послушно подалась вперед, вдруг отчаянно испугавшись чего-то и слегка задрожав. — Действительно, зачем? А? Кто ответит? Кого спросить? А разве это так важно — искать всему причину?

Его ладони легли ей на щеки, скользнули к вискам и пальцы вплелись в мокрые, спутавшиеся волосы, и Наташа вздрогнула, чувствуя, как ее глаза закрываются против воли. Она слегка качнулась, окунувшись по подбородок, но упругая вода тотчас толкнула ее обратно, словно не давая сбежать.

— Ты должен заниматься своей жизнью, — пробормотала Наташа едва слышно.

— Это я и делаю.

Ничего больше не говоря, Слава притянул ее к себе, и на мгновение она наконец увидела его глаза, в которых серебрились лунные отсветы, смешавшись с особым зовуще-повелевающим выражением, предназначенным только для одного человека — для нее, и Наташины губы послушно и уже нетерпеливо раскрылись навстречу его губам. Это был уже не тот легкий, утешающий, ничего не требующий поцелуй, которым они обменялись когда-то на балконе на виду у Дороги, — это было нечто совершенно другое, не требующее вопросов, но требующее продолжения, повторения, абсолютного растворения… и подобрать этому определение было нельзя. Наташа уже не думала — правильно это или нет, смотрят ли на нее призраки и что будет потом. Ее купальник развязался словно сам собой, и дальше она не чувствовала ничего, кроме близости разгоряченного тела, которое море уже не могло остудить, и огонь в холодной воде разгорался все сильнее, поглощая чей-то невесомый шепот и далекие вздохи, и море покачивало их на огромной серебряной ладони, все ближе и ближе придвигая пустынный заждавшийся берег.

* * *

На этот раз, пока Слава был в отъезде, Наташа сдержала свое обещание, не нарисовав ни одной картины, хотя теперь ей уже и не обязательно нужно было бродить по берегу, выискивая натуры, — двое пришли к ней сами как к некоему целителю и попросили о помощи. Наташа, с трудом пересилив себя, отослала их на неопределенный срок, отговорившись нездоровьем, но данные все же взяла, при этом с легкой тревогой подумав, что начинает приобретать ненужную популярность. Хотя, скоро ведь все равно придется отсюда уехать — вновь пошли чередой притаившиеся было на время коварные крымские шторма, и море, недавно такое мирное и ласковое, изо дня в день ревело в безумной ярости, и высокие волны хлестали по берегу, вгрызаясь в него и уволакивая откушенные куски. То и дело начинал неопределенно моросить серенький осенний дождик, отчего все вокруг становилось бесконечно скучным и неприглядным. Сезон заканчивался, «Сердолик» и соседние дома отдыха начали пустеть, и часть жителей поселка тоже складывала вещи, собираясь на зимние заработки. Воздух терял мягкую теплоту, в нем уже проскальзывали холодные иголочки, и Наташе пришлось съездить домой за вещами. Приехав утром, она осталась в городе до вечера и, не удержавшись, решила немного погулять и проверить, как раньше, дорогу. Вначале она вела себя, словно вор, крадущийся в темноте по чужой квартире, потом осмелела и даже отправилась к Людмиле Тимофеевне, считая своим долгом проверить, все ли в порядке с ее сыном. Ковальчук встретила ее довольно приветливо и даже предложила бокальчик вина. Борьки дома не оказалось, но, как она сказала, у него все хорошо, он поглощен учебой, к автоматам и близко не подходит, у него появились друзья, правда…

— Валерка говорит, что он стал какой-то не такой… но я ничего не заметила. Впрочем, Валерке вечно что-нибудь мерещится… а вы, все-таки, может как-нибудь посмотрите его. На всякий случай.

Наташа пообещала, и Людмила Тимофеевна, окончательно придя в хорошее расположение духа, сообщила, что с тремя другими клиентами все в порядке, жизнь у них вроде наладилась и, уже зная, что Наташа к этому причастна, передают ей привет и благодарность. А Света (миловидная девушка, свирепая в недавнем прошлом) и Илья Павлович (скупой толстячок) в конце октября снова собираются в Крым — Илья Павлович по делам, а Света просто так. Они просили узнать — если Наташа не против, могут ли они ее навестить? Наташа согласилась — во-первых, ей было до крайности интересно посмотреть, что с ними сталось, а во-вторых…

После того, как уехал Слава, одиночество навалилось на нее с неожиданной силой, и Наташа не находила себе места в пустом затихшем доме. В этот раз она скучала по Славе куда как сильнее, чем раньше; жажда работы и разбушевавшиеся чувства, которые, как ей казалось после расставания с Пашей, будут находиться во власти вечного штиля, раздирали ее на части, и она запутывалась все больше и больше. «Люблю!» — думала она, но спустя минуту говорила себе: «Нет, не люблю!», и через какое-то время отрицательная частица снова исчезала; «Нужно все-таки поработать», — решала она, но вскоре отказывалась от этого решения. Сидя дома, ходя за продуктами, гуляя по мокрому лесу или по пустеющим пляжам, Наташа упрямо и безнадежно тасовала свои мысли, словно карты, выкладывая из них бесконечный пасьянс. По ночам ей снова начали сниться кошмары, и она просыпалась в темноте, стуча зубами и зовя Славу. Но Славы не было.

Наташа никогда не слышала знаменитого изречения французского писателя Жана Лабрюйера о том, что все беды человека проистекают от невозможности быть одиноким, а если бы и слышала — вряд ли бы ей это помогло. Не в силах круглые сутки общаться только сама с собой, она начала искать общества. Сделать это было нетрудно. Один из ее клиентов, избавившийся от иссушающей ревности к собственной жене и вследствие этого от постоянных бурных скандалов, жил в этом же поселке и при случае всегда приглашал Наташу в гости. В последний раз она ответила согласием, потом в свою очередь пригласила всю семью к себе, и между ними завязалось что-то вроде добрососедских отношений. Заезжали Ковальчуки — мать и сын, и хотя Наташа понимала, что Людмила Тимофеевна ищет не столько дружбы, сколько возможности еще как-то заработать на ней (Наташа подозревала, что процентами со своих друзей Ковальчук полностью компенсировала затраченные деньги), а также держать сына под наблюдением «специалиста», она встретила их довольно тепло. Несколько раз Наташа звонила остальным клиентам. Некоторые разговаривали с ней настороженно и не слишком-то радостно, отделываясь лаконичными ответами и ссылаясь на занятость, другие осыпали ее словами благодарности, звали к себе в гости и обещали при первой же возможности приехать сами. Именно это в начале третьей недели и сделала миловидная девушка Света, неожиданно ворвавшись в Наташин домик с дождевыми каплями на светлых волосах, с тысячами слов на губах, обвешанная множеством пакетов и пакетиков, и ошеломленная Наташа едва успела закрыть дверь в свою крошечную студию, чтобы гостья ненароком не сунула туда свой нос. Вывалив на стол гостинцы, будто приехала к родной сестре или лучшей подруге, Света чмокнула воздух рядом с Наташиной щекой, плюхнулась на стул, потребовала, чтобы Наташа почему-то называла ее «Сметанчик» (меня сейчас все так называют, потому что я такая же аппетитненькая и нежная на вкус, хе-хе! — быстрое заговорщическое подмигивание и легкий щелчок пальцами), и принялась тарахтеть, словно пишущая машинка под опытными пальцами. Наташа только глазами хлопала, не успевая вставить ни единого слова. Она совершенно не узнавала свою натуру, за эти несколько недель изменившуюся до неузнаваемости. Замкнутое, цепенеющее, а то и свирепеющее при любом сказанном в его адрес слове существо превратилось в хохочущую, приветливую, даже где-то развязную болтушку. В несколько минут Наташа узнала, что она, Наташа, лучший человек в мире, что погода в Крыму паршивая, в Волгограде не лучше, что Светланчик-Сметанчик остановилась в «Сердолике», что «папан» дал ей кучу денег «на погулять» и еще один мужик тоже, что на следующий год она все же решилась поступить в Волгоградский университет, хотя ей уже — ужас! — семнадцать лет, что лететь до Симферополя было просто ужасно, что у нее три новых парня, она переехала со старой квартиры и вот ее новые адрес и телефон… и еще много чего. В конце концов у Наташи сложилось впечатление, что она присутствует при обильных рвотных спазмах, только извергаются слова, а не содержимое желудка.

Она теперь как причудливый шрам… как жутко все срослось — вкривь и вкось…

Мысль мелькнула и тут же исчезла, погребенная под новым приступом красноречия Сметанчика.

— Слушай… ничего, что я так фамильярничаю, да? Чего ты сидишь в этой дыре?! Поехали ко мне, в Волгоград, устроишься!.. Ну, не сейчас… ну вообще приезжай — хоть в гости, хоть так! Слушай, ты же можешь такую карьеру сделать, так подняться!.. Нет, ну ты не думай, замочек висит, — легкий щелчок по губам. — Слушай, тогда переезжай ко мне в «Сердолик» на время, там еще не скучно!

Наташа сдержанно пояснила, что ждет своего друга, и Сметанчик тут же воскликнула:

— Да, помню… такой симпатичненький, с челкой, который прихрамывает… только очень уж серьезный. Слушай, ну все равно я буду заходить, ладно… и ты заходи. Я недельки на две! Давай-ка чуть отметимся — я тут вашего крымского винишка захватила! Слушай, а тебе понравилось в «Гнезде»?! Ты еще раз тетю Люду видела?! Вот уж кто крыса, и наследный принц не лучше! Слушай, даже не могу описать — так легко теперь живется!

И в таком же духе.

После ее ухода, такого же резкого и неожиданного, как и появление, Наташа еще полчаса приходила в себя и пыталась понять, нормально ли то, что случилось со Светланой Матейко, виновата ли она в этом, что тут можно исправить и как и нужно ли? От нее не укрылся странный, какой-то просветленный и торжественный взгляд, которым иногда омывала ее Света во время разговора. Раньше, учась в художественной школе, Наташа не раз ходила в один из соборов города — такие же взгляды были у истинно верующих, когда они смотрели на распятие или на иконы, молитвенно шевеля губами. И теперь ее это слегка напугало, но в то же время в этом было что-то…

Очарование власти.

Наташа резко одернула себя и повернулась к окну, за которым в сгущающейся осенней темноте тихо, сонно шелестел дождь. Она смотрела, как капли одна за другой скатываются по стеклу и думала о том, как же быстро все проходит — совсем недавно было так тепло и море… да, море… Время вдруг помчалось стремительно — так стремительно, что Наташа за ним уже не успевала. От нечего делать она по-детски загадала: если через час дождь прекратится, значит завтра вернется Слава. Но дождь лил до самого утра.

«Что ж, — подумала она, ворочаясь на старой, надрывно скрипящей кровати, — в конце концов, Светка — это не так уж плохо. Она… да и другие — будет не так тоскливо».

Слава вернулся только на двадцать первый день и, войдя в дом, был изумлен, застав в нем довольно разношерстное общество, уютно обосновавшееся за накрытым столом в большой комнате. Здесь были и Света, и Людмила Тимофеевна с Борькой, бывший ревнивец из поселка Григорий Измайлов со всей семьей, слегка похудевший, но все такой же добродушный Илья Павлович и незнакомая Славе высокая женщина средних лет, в плохом пепельном парике, с надеждой смотревшая на Наташу. Сама Наташа сидела во главе стола и на ее лице были удовольствие и растерянность. Вплотную к закрытой двери в крошечную студию стояла тумбочка.

Гости приветливо поздоровались с вошедшим, но заметив его усталость и угрюмый взгляд, который он изо всех сил пытался скрыть в напускной радости, начали поспешно расходиться. Последней ушла Сметанчик, уже привычно чмокнув воздух рядом с Наташиной щекой. Когда дверь за ней закрылась и послышался шум двух отъезжающих машин, Слава, неудачно попытавшийся разыграть радушного хозяина, сразу весь как-то потух, опустился на стул, взял оказавшуюся перед ним полупустую дешевенькую рюмку, покатал в ней вино, вернул рюмку на место, а вместо нее взял открытую бутылку «Токая» и сделал несколько глотков прямо из горлышка, потом обвел бутылкой стол.

— И на какое же празднество я так удачно зашел?

Наташа, уже сделавшая несколько шагов в его направлении, застыла, услышав в голосе человека, которого так ждала, не радость, а только иронию и неприязнь.

— Почему празднество? Просто сидели.

— Сидели… — повторил Слава и усмехнулся странной пустой усмешкой, потом снова выпил вина. — Ну конечно же, сидели. Здорово, правда, лапа? Они все такие благодарные. Такие дружелюбные. Правда, приятно, когда не орут, как Борька, а чуть ли не молятся на тебя? Ты ведь этого хотела, правда? Ты ведь тогда так расстроилась из-за того, что сопливый недоносок что-то там сказал, из-за того, что тебя не оценили должным образом. А теперь ты довольна? Теперь все так? — он опять усмехнулся. — У богини появились жрецы?

— Какой еще богини, ты что?! Не понимаю — что такого ужасного в том, что ко мне гости пришли?! — Наташино лицо отвердело, и она, качнувшись назад, прислонилась к бледно-розовым обоям. — Тебя три недели не было, а мне что делать?! Ведь тут же одной сейчас с ума можно сойти! Что такого в том, что я немного пообщалась с людьми?! Что в этом плохого?! Да, они мне благодарны — ну и что?! Это ведь естественная человеческая реакция на чью-то помощь, если ты забыл. Или может тебе не нравится, что у меня еще друзья появились кроме тебя?! Не нравится, что я теперь не только с тобой советуюсь?! Что ты теперь не единоличный владелец?!

— Владелец?! — Слава резко встал, двинув стулом, и с грохотом поставил бутылку на стол, так что задребезжала посуда. — Это я владелец?! Ты хочешь сказать, что я с твоей… — он резко замолчал, провел ладонью по лицу, точно пытался стереть с него усталость и злость. — Друзья… Больше похоже на религиозное собрание!

— Да что такое, в конце концов?! — Наташа ударила ладонью по стене. — Почему ты поднимаешь бурю из-за такого пустяка?! Что я — не человек?! Ничего ведь не произошло! И я не нарисовала ни одной картины! Помнишь, я сама тебе пообещала, и я обещание выполнила! А тебя не было три недели! Я тут чуть с ума не сошла! Я так тебя ждала, а ты вот так приходишь… и начинаешь… начинаешь… я так и знала, что…

Я — чудовище… а чудовище всегда обязано пребывать в одиночестве… клыки все равно прорвут любую маску.

Сжав зубы, Наташа вышла из комнаты и, не включая на кухне свет, на ощупь нашла сигареты и спички и, закурив, прижалась лбом к холодному стеклу, за которым в темноте ветер безжалостно гонял мокрые листья и мелкие веточки. Она смотрела в окно несколько минут, пока вдруг не поняла, что Слава стоит рядом. Наташа не слышала его шагов — просто вдруг ощутила, что Слава за ее спиной и смотрит на нее.

— Сейчас… я поставлю тебе ужин, — глухо сказала Наташа.

— Я поел в городе. — Слава наклонился и осторожно поцеловал ее в затылок, потом забрал сигарету из несопротивляющихся пальцев, бросил на блюдце, обнял Наташу за плечи и повернул к себе. — Ты извини меня, лапа, устал я очень. Конечно, я понимаю, как тебе тяжело, что тебе хочется жить нормальной жизнью, общаться с людьми, а не только… — он насмешливо хмыкнул, — с владельцем. Конечно, ты имеешь на это право, но ты должна быть более осторожной. Ты должна понять, наконец, свою значимость, понять, что ты не такая как все и как важно, чтобы никто об этом не узнал. Помнишь, что я тебе говорил тогда, на бульваре? Ты слишком эмоциональна, легко поддаешься влиянию и если ты попадешь в умелые, но злые руки, то… последствия могут быть ужасными. Ты должна это понять, пожалуйста. Разумеется, ты можешь заводить… знакомых, но ты не должна позволять им так… преклоняться перед тобой. Это перебор — из этого ни-чего хорошего не выйдет, уж поверь мне. Сама знаешь — власть может испортить любого человека, как бы он ни был хорош. Даже очень маленькая власть. А у тебя она отнюдь не маленькая. Ну прости, что я накричал на тебя, прости. Ничего, скоро мы уедем отсюда, совсем скоро, еще несколько дней.

— Но мне ведь все равно придется за ними присматривать. Ты же понимаешь — я обязана, — Наташа отстранилась и дернула его за влажную полу рубашки, высвобождая ее из-за пояса брюк. — Елки, где ты так вымок? Разденься! Господи, ты же весь мокрый! Я сейчас чайник поставлю, — Наташа включила свет и засуетилась на кухне. Слава, щурясь, стянул рубашку через голову, осмотрел ее и ушел в комнату. Через несколько секунд оттуда донесся его голос:

— Слушай, а ты в них ничего странного не заметила?

— В ком?

— Ну, в гостях твоих. Тебе не кажется, что с ними что-то не так — ну, вот с Борькой и еще этой девчонкой светленькой?

— Конечно с ними будет что-то не так — я ведь их, как ты это говоришь — «прооперировала». Что-то у них исчезло, и теперь видно то, чего не было видно раньше.

— Да, я понимаю, но все равно, — Слава выглянул на кухню, свирепо растираясь полотенцем, — мне не нравится эта перемена. Не могу объяснить… я даже не могу толком сказать, что в них переменилось, кроме того, что ты убрала у одного азарт, а у другой — агрессивность. Но случилось что-то еще… ну, мне так кажется. Когда я смотрел на них, у меня мелькнула одна мысль… — он пощелкал пальцами, — такая, понимаешь ли, интересная мысль… но вот беда: она промелькнула так быстро, что озвучить ее я пока не могу. Во всяком случае, мне кажется, что мы еще знакомы отнюдь не со всеми последствиями твоей работы.

Наташа взяла из блюдечка почти истлевшую сигарету, быстро, в две затяжки, докурила ее и нервно раздавила окурок о белое донышко, испачкав себе пальцы.

— Не знаю. Пару раз я думала об этом… но знаешь, возможно, мы всего лишь видим людей без азарта и агрессивности. Они просто такие новенькие и гладкие, как молодая очищенная картошка, поэтому и кажутся нам странными. Как тебе такая теория?

Слава прислонился к косяку, закинув полотенце на плечо, и задумчиво посмотрел на нее.

— От глубокой раны всегда остается шрам, — пробормотал он и чихнул. — Впрочем, ладно, не сейчас. Скоро мы уедем отсюда. Кто знает — может на новом месте нам будет получше. Картины я отвез — все в порядке… правда… их было так много… но зато теперь здесь ни одной не осталось. Да, теперь главное, чтобы их… — он заметил, как напряглось Наташино лицо, и отвернулся, тщательно вытирая мокрые волосы, — чтобы их было поменьше. А завтра будем собираться.

Но на следующий день никто не паковал вещи в притихшем домике. Утром Слава, собиравшийся съездить в город, отложил поездку, сославшись на неважное самочувствие — как он сказал, от усталости, а в обед вдруг свалился с ознобом и высокой температурой.

— Наверное… в дороге подцепил что-то… — бормотал он, натягивая одеяла до самых бровей и стуча зубами, в то время как Наташа бегала по дому, выискивая, чем бы еще его укрыть, и в отчаянье рылась во всех ящиках, проклиная себя за легкомыслие — ни она, ни Слава даже и не подумали о том, что в доме следует держать хоть какие-то лекарства. — Только не зови врача… врача не надо! Дай мне чего-нибудь… аспиринчика…

Как была — в халате и тапочках, Наташа помчалась в аптеку, а когда вернулась, Слава, лихорадочно блестя глазами, бормотал что-то бессвязное о художниках, темноте и жутких тварях, которые повсюду следуют за ним, пытаясь поймать его взгляд и заставить что-то делать. Перепуганная, она побежала в сельский медпункт за врачом.

Через час она сидела на кухне, внимательно слушая Нину Федоровну Лешко — высокую женщину в парике, на этот раз в голубоватом, — с которой она распрощалась вчера вечером. Сейчас на лице Нины Федоровны уже не было жалобно-просящего выражения — чувствуя свое преимущество, она говорила мягко, покровительственно, но серьезно. У Славы, объяснила она, легкая простуда, что само по себе, конечно, не опасно, но дело в том, что еще у него сильное нервное расстройство, горячка, вызванная переутомлением или каким-то сильным волнением. Это может пройти за несколько дней, а может и принять более тяжелую форму, которая повлечет за собой непредсказуемые последствия, но все же она, Нина Федоровна, уверена, что все обойдется. Что ему сейчас нужно — это покой и хороший уход, а также присмотр опытного врача. Но везти его в городскую больницу — не лучший вариант. При слове «больница» Наташа вздрогнула, вспомнив разбитое лицо Нади на сероватой подушке, застиранную простыню с черной печатью, и невольно мотнула головой.

— Что же вы посоветуете?

— Я живу через дом от медпункта, — сказала Нина Федоровна. — Работы сейчас почти нет, а если я вдруг понадоблюсь — за мной всегда могут сбегать. Высиживать время у нас сейчас никого не заставляют — все ведь на чистом энтузиазме держится. Ни медикаментов, ни зарплаты — сами знаете, как оно сейчас — крутись-вертись как умеешь, раз ты врач — сама в этом и виновата. Я собственно к чему это говорю — места у меня хватает, времени тоже. Договоритесь насчет машины, перевезем вашего друга ко мне, и я вам обещаю, что поставлю его на ноги в два счета. Уход ему будет обеспечен по высшему разряду. Не в моих привычках хвастаться, но вы можете спросить у кого угодно в поселке — претензий ко мне не было никогда. А государственная больница — сами понимаете, до частной далеко… а домик ваш, вы уж извините, на ладан дышит. У меня дом хороший, теплый… и вы, если захотите, можете пожить там, пока Вячеслав не выздоровеет… и ночевать, и днем.

Наташа вскинула на нее глаза. Она не разбиралась в медицинских тонкостях — дальше гриппа или порезанного пальца ее познания не распространялись, а в словах Нины Федоровны ей слышались логика и уверенность специалиста. Но как бы искренна она ни была, не составляло труда понять, что за предложением кроется отнюдь не только самаритянская доброта. Уже несколько дней Лешко приходила к ней просить за своего сына, но Наташа отказывала ей — отчасти из-за обещания Славе, отчасти из-за того, что случай был очень сложным, и она боялась браться за него, сомневаясь, что это в ее власти, — она могла бы не излечить, а окончательно все испортить. Лешко-младший два года назад работал на стройке в Ялте и получил серьезнейшую травму позвоночника от обрушившейся на него балки. В результате в двадцать три года он оказался прикованным к инвалидной коляске, навсегда лишившись способности ходить. Жена бросила его еще за два месяца до несчастья, и теперь Лешко жил в поселке вместе с матерью на ее крошечную зарплату и собственное жалкое пособие. Хотя более правильным было бы сказать, что жить его заставляла Нина Федоровна — сам Лешко жить уже не хотел, не видя в этом никакого смысла. Друзей, которые бы поддержали и отвлекли от мрачных мыслей, у него не было, доводы и просьбы матери не действовали. Умереть — вот единственно правильное, решил он в конце концов, и в доме начался кошмар. Вскоре Нина Федоровна уже боялась оставлять сына одного — едва она уходила, как Лешко тут же пытался осуществить свой замысел. Уже несколько раз его вытаскивали из петли, откачивали одурманенного лекарствами, зашивали разрезанные руки. Один раз он попытался перерезать себе горло, но неудачно, в другой раз устроил в своей комнате пожар, но и тут помешала соседка, увидевшая дым. А потом до Нины Федоровны дошли слухи о Наташе.

— Вы должны понять… если я, сама профессиональный медик, который никогда не верил ни в каких целителей, обращаюсь к вам… вы должны понять, до какой степени я уже отчаялась что-то сделать! Я уже спать боюсь по ночам — все за ним смотрю. А в клинику отправлять страшно — ведь недоглядят… все равно он как-то… да и люди там чужие… а к специалистам обращаться — да я за всю жизнь столько не заработала! А вы… я видела Гришку Измайлова — это ж совсем другой человек стал! И вы ведь ничего с него не взяли — он же сам вам что-то приносил, сам решал… Я вам все отдам… вы хотя бы посмотрите моего Костика! Он же еще такой молодой!

Она требовала, просила умоляла, но Наташа только смущенно, но решительно качала головой. Теперь же, краем уха слушая невнятное бормотание Славы из комнаты и глядя в сочувственные, выжидающие глаза Нины Федоровны, она поняла, что попалась. Конечно, ей не составит труда найти машину и отвезти Славу в городскую больницу, деньги у нее есть… но как он доедет и что будет с ним потом… слишком свежо еще было воспоминание о Наде, которая из больницы не вернулась. А Нину Федоровну в поселке действительно хвалили… а нужные лекарства Наташа привезет — пусть только скажет.

«Я ведь ничего в этом не понимаю! — в отчаянье думала она. — Ничего!»

— Хорошо, — тихо сказала она вслух, и Нина Федоровна облегченно кивнула — обе они поняли, на что именно согласилась Наташа. — Посидите с ним, я схожу к соседям позвонить.

Выходя из домика, Наташа думала только об одном — о том, какую паутину сплела для себя и для Славы.

«Пусть только Лешко его вылечит, — решила она. — Я попробую нарисовать. А ему просто ничего не скажу. Я ее спрячу и сама буду за ней присматривать. Он ничего не узнает… может, как-нибудь потом. В последний раз».

Выздоравливал Слава долго. Первые дни он почти все время находился то в странном забытьи, то проваливался в беспокойный горячечный сон, и Наташа часами сидела в кресле возле его кровати, переживая, правильно ли поступила, хотя уже на второй день Нина Федоровна принялась уверять ее, что, в принципе, никаких оснований для беспокойства нет. Во сне Слава часто что-то бормотал, иногда дергался, вскрикивал, и тогда Наташа сжимала его подрагивающие пальцы, гладила горячее лицо, пока он не затихал. Просыпаясь, он не сразу узнавал ее, щурил мутные глаза, кривил, отворачиваясь, высохшие губы.

На четвертый день температура немного спала, и Слава, уже глядя вполне осмысленно, со слабой улыбкой сказал Наташе, что еще никогда не чувствовал себя так паршиво.

— С чего бы — с какого-то дождичка! — он ободряюще подмигнул ей. — Старею!

И Наташа отвернулась, чтобы он не увидел выражения ее лица.

Вечером Лешко уверенно сообщила ей, что теперь уж точно бояться нечего, и посоветовала наконец-то толком отдохнуть. Они сидели на кухне, попивая крепкий несладкий чай. Слава спал, Костя Лешко в своей комнате, хорошо просматривавшейся из кухни, мрачно наблюдал за телевизонным экраном. Проведя в семье Лешко четыре дня, Наташа успела присмотреться к парню и решила, что попробовать все-таки стоит — несмотря на то, что Костя на все ее осторожные попытки заговорить с ним, либо угрюмо отмалчивался, либо умело бросался острыми, обидными словами, он ей понравился. В конце концов, она же смогла не работать эти три недели, смогла как-то затормозить? Значит, сможет и снова. Следовательно, делать все нужно как можно быстрей, пока Слава будет находиться в доме Лешко и не сможет ничего увидеть. Плохо было только то, что ей придется работать без охраны, но тут уж ничего не поделаешь. Ничего, справится!

Поэтому, допив чай, Наташа решительно сказала Лешко, что займется ее сыном сегодня же ночью и после взрыва плохо сыгранного изумления и искренней радости, сообщила Нине Федоровне свои условия, добавив, что ни Костя, ни Слава не должны ничего узнать.

— Но как же я объясню Костику… ночью?! — растерянно воскликнула врач, и Наташа, закуривая, пожала плечами.

— Придумайте что-нибудь. Других вариантов не будет.

Она встала, собираясь пойти посмотреть, как там Слава, но тут через двор прокатился глуховатый звонок, и Лешко, вскинув голову, сказала, что это, верно, пришел кто-нибудь из Наташиных друзей — узнав, что случилось, они по очереди забегали проведать Наташу, осведомиться о Славином состоянии, занести что-нибудь вкусненькое и весело выразить надежду, что скоро Наташа опять сможет принимать их в своем доме как раньше. В особенности этого хотели Сметанчик и Илья Павлович, которым скоро нужно было уезжать. Наташу и удивляла, и пугала эта преданность, но в то же время она понимала, что это ей нравится.

Лешко ушла и через минуту вернулась с промокшей женой Григория Измайлова, Ольгой, которая, весело поругиваясь, пыталась сложить сломавшийся зонтик, и Наташа втайне порадовалась, что это была не Сметанчик — хоть ей и симпатична была жизнерадостная болтушка, но обращаться к ней за помощью в данном случае ей бы не хотелось. Она подождала, пока обе женщины сядут за стол, и шепотом спросила Ольгу — сможет ли она приглядеть сегодня ночью, а, возможно, и завтра утром за ее другом. Ольга, немного подумав, согласилась, потом, округлив глаза, вопросительно кивнула в сторону комнаты Лешко-младшего, и Наташа мотнув головой, прижала палец к губам.

В начале первого ночи в маленьком домике на окраине поселка впервые за четыре дня вспыхнули все окна, и безвестный прохожий, возвращаясь от своего приятеля, недоуменно подумал: чего это вдруг не спится приезжим, но тут же потерял к этому интерес и зашлепал дальше по раскисшей дороге, слегка покачиваясь после дружеского разговора. Наташа смотрела ему вслед, пока он не исчез в мокром полумраке, потом задернула штору на окне в маленькой комнате-студии. Костя Лешко, угрюмый, сонный и недоумевающий, уже сидел в большой комнате, переругиваясь с матерью, уговаривавшей его вести себя спокойно. Наташа еще раз проверила, надежно ли закреплена занавеска на дверном проеме, и взглянула через окошко на будущую натуру — обмякшего в громоздком инвалидном кресле блондина с изрядными, несмотря на молодость, залысинами на висках и скривившимся в презрении к самому себе ртом. Увидев в прореху Наташины глаза, Лешко беспокойно задвигался и громко сказал:

— Мать, ну что ты еще удумала-то! Пнем посидеть я и дома могу! Что она на меня уставилась — мужика безногого что ли не видела никогда?!

— Костенька, ну ты посиди спокойненько, ну что ты… в самом деле… — зашелестел за занавеской голос Нины Федоровны, и Наташа, отвернувшись, подошла к этюднику, и спустя минуту исчезла из комнаты, погрузившись в чужую, темную, болезненную Вселенную.

Опасность Наташа почувствовала чудом. Теперь обычно ее работа протекала плавно, уверенно, без остановок; сознание словно раздваивалось, и Наташа одновременно видела внутренний мир натуры и поверхность холста — два измерения — и по мере того, как странное жуткое создание исчезало в одном измерении, оно появлялось в другом, обретая в нем жизнь, сущность и одиночество. То, что Неволин называл «келы», не исчезало мгновенно, как это было при работе на Дороге, — Наташа словно заарканивала его чем-то, чему и сама не могла подобрать определение, и вела — медленно-медленно, осторожно, пока нечто не оказывалось надежно запертым в другом измерении. Но в этот раз, когда существо уже наполовину было извлечено, один из миров вдруг дернулся, мгновенно истончился, став похожим на крупноячеистую рыболовную сеть; царивший вокруг темный холод разорвала горячая огненная вспышка, запах цвета сменился легким запахом духов, пыли, красок и старой мебели, звук цвета — звуком чьего-то взволнованного дыхания и легким матерчатым шелестом, и Наташа увидела, как едва заметно колеблется темная занавесь, и как внизу, между кнопками, которыми она, зайдя в комнату, для верности прикрепила материю к деревянному порожку, осторожно шевелится палец с острым лиловым ногтем, пытаясь вытащить одну из кнопок. Нина Федоровна, которой Наташа строго-настрого запретила смотреть в окошко, решила схитрить и проконтролировать процесс снизу — и обещание не нарушит, и узнает, как же на самом деле пытаются исцелить ее сына.

Зашипев от охватившей ее дикой ярости, Наташа, даже не взглянув на неоконченную картину, с грохотом отодвинула этюдник в сторону, так что он едва не упал, и бросилась к занавеске. Любопытный палец тотчас исчез, и она услышала два быстрых шага и, оскалив зубы, начала отдирать кнопки от правой стороны косяка, ломая ногти и всаживая крошечные железные острия себе в пальцы. Наконец, край освободился, и Наташа, пригнувшись, вылетела в большую комнату. Нина Федоровна уже невозмутимо сидела в кресле, но, увидев Наташино лицо, вскочила, закричав:

— Простите меня!!! Бога ради, простите!!! Я просто хотела!.. убедиться хотела!.. я же медик!.. вы же понимаете, я же медик!!! Я больше никогда!..

— Убирайтесь!!! — рявкнула Наташа, вытянув вперед руки со скрюченными пальцами, словно хотела схватить Лешко и разорвать ее в клочья. — Вон!!! Немедленно вон!!!

У Нины Федоровны вырвался отчаянный вопль смертельно раненного животного, и она отшатнулась назад.

— Нет!!! Наташенька, я вас умоляю!!! Ради меня, ради сына!.. не гоните нас! Я больше никогда… никогда… ну дура я, дура старая!.. но вы же поймите!.. ведь вы, только вы, мне больше некуда!..

— Уходите! — сказала Наташа уже тише, слегка остыв от этого всплеска чужого ужаса и горя. Тяжело дыша, она махнула рукой в сторону двери. — Я вас предупреждала, вы не послушали! Вы сами виноваты! Я ничего не буду для вас делать!

Она повернулась к ней спиной и взглянула на Костю. Парень, закрыв лицо руками, трясся в своем кресле, словно в припадке, и на секунду ее сердце резанула острая боль. Он-то здесь не при чем… и что теперь будет — кусок здесь, кусок там — вернется к нему его «келы», порвется пополам — что будет? Хотя с Толяном когда-то ничего не было — а ведь она рисовала его несколько дней. Но кто знает, кто знает… вот он сидит и…

Не смотри! Она сама виновата! Она ведь знала, ты ее предупредила, так будь верна своему слову! Не смотри на него! Ты ведь знаешь, что могло случиться, если бы она увидела!

— Уходите, — повторила Наташа и отвернулась от Кости. Его мать снова вскрикнула, дернулась вперед и вдруг рухнула перед Наташей на колени, вцепилась в ее повисшую руку, истово, до боли сжала ее пальцы. Наташа испуганно отшатнулась, но Нина Федоровна не выпустила ее руки, ползя следом и бормоча сквозь рыдания уже что-то вовсе невразумительное. Пепельный паричок свалился с ее головы, открыв редкие, посекшиеся, короткие волосы.

— Вы что делаете?! — хрипло крикнула Наташа и принялась отдирать от своей руки жесткие костлявые пальцы. — Немедленно встаньте!!! Вы что, с ума сошли?!! Встаньте сейчас же!!!

— Мама, встань! — раздался сзади прыгающий голос Лешко-младшего. Наташа услышала скрип колес, и в следующее мгновение подножка коляски больно толкнулась ей в голени. Она резко обернулась, упредив уже протянувшиеся к ней руки Кости.

— Назад! — глухо сказала она и ткнула в его сторону указательным пальцем. — Немедленно!

И очевидно было в ее лице и в ее голосе что-то такое, отчего руки Лешко-младшего опустились, и весь он как-то сник и отвернулся, уже не интересуясь тем, что происходит. А Наташа снова попыталась освободиться от железной хватки Нины Федоровны. Женщина, стоявшая перед ней на коленях, вызывала у нее тошнотворное чувство отвращения и к ней, и к самой себе, ужас, желание заорать во все горло, дать Лешко пощечину… и было что-то еще, что было намного, намного хуже…

Очарование власти

А перед Андреем Неволиным кто-нибудь хоть раз стоял на коленях? Умолял ли так кто-нибудь хоть раз?

— Нина Федоровна, встаньте, — сказала Наташа очень тихо. Лицо врача застыло и, наконец-то отпустив Наташину руку, она очень медленно поднялась с колен, вцепившись в ее лицо полубезумным взглядом. — Умойтесь и идите домой. Костя останется здесь.

Губы Нины Федоровны дернулись и она что-то шепнула, но слово растаяло, не услышанное никем. Наташа выставила перед собой ладонь, словно хотела спрятаться за ней.

— Идите домой и сидите там, пока я не приду. Понятно? Чтобы я вас здесь не видела. Сидите и ждите меня. И помните — в следующий раз все может быть гораздо хуже. Вы даже не представляете себе, что могли натворить! Идите и не говорите ничего.

Она отвернулась и несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя. Сзади послышались тихие удаляющиеся шаркающие шаги, потом в кухне зажурчала вода. Сжав губы, Наташа стояла неподвижно до тех пор, пока не услышала, как открыли и тут же осторожно притворили входную дверь. При этом звуке Костя, до сих пор сидевший неподвижно, дернулся и положил ладони на обвод колес своего кресла, глядя на Наташу с ненавистью.

— Уйди с дороги! — хрипло сказал он, а потом добавил еще несколько слов, четких, звонких и болезненных, как тяжелые пощечины.

— Молчи, — ответила ему Наташа, — и сядь, как сидел раньше. Постарайся оценить то, что тут ради тебя делала твоя мать! Если ты сейчас вернешься домой, то будешь ничуть не лучше меня. Возможно, даже и хуже.

— Никогда не думал, что баба может быть такой тварью!

— Мне твоей любви и не требуется, — устало отозвалась она, протягивая руку к занавеске. — А теперь заткнись и сиди спокойно! Мне нужно работать! И постарайся не заснуть.

На этот раз ей уже никто не помешал, и когда Наташа вновь осознала себя в прежнем мире, на потолке шевелились длинные тени, комнатка была заполнена тускловатой смесью электрического и солнечного света, а на этюднике стояла готовая картина. Наташа устало потянулась, взглянула на свое творение, потом опустилась на рыжий поцарапанный пол рядом с этюдником и беззвучно расплакалась, закрыв лицо ладонями. Картина происшедшего ночью неотрывно стояла у нее перед глазами, объемная, детальная и снаружи и изнутри, и была она намного страшнее и отвратительнее той, которую Наташа только что закончила.

— Э! — ворвался в ее сознание угрюмый сонный голос из-за занавески. — Ты там живая?! Уж извини, что мешаю, но мне как бы поссать требуется!

Наташа вытерла лицо, встала, подошла к занавеске, осторожно освободила край и вынырнула в другой комнате, наткнувшись на хмурый ненавидящий взгляд. Лицо Кости, как и когда она уходила, осталось такой же злой холодной маской, и отвернувшись от него, она молча направилась к входной двери. Сзади зашелестели колеса.

— Ты меня за порог вытолкни, — приказал ей Лешко, — дальше уж я сам как-нибудь. Дотерплю до дома.

Выйдя на улицу, Наташа тщательно заперла за собой дверь, открыла широкую калитку и пропустила Костю вперед. Тотчас она увидела Нину Федоровну, которая сидела на скамейке метрах в ста от Наташиного дома. Завидев сына, врач сорвалась с места и кинулась им навстречу.

— Я же вам сказала, — устало пробормотала Наташа, когда Лешко подбежала к ним, не отрывая глаз от лица сына. Сердиться у нее уже не было сил. — Сколько времени сейчас?

— Одиннадцать, — Нина Федоровна наклонилась к Косте. — Ну, что, Костик? Ну как?

— Отстань! — буркнул Костя, и она вскинула испуганный взгляд на Наташу. Та качнула головой и прижала палец к губам.

— Не сейчас. Не знаю.

Всю дорогу до дома Лешко Наташа ни разу не подняла головы, разглядывая землю под ногами. Ее мутило, хотелось спать. Только у ворот она подняла глаза, а потом зажмурилась, пытаясь собраться. Слава ни в коем случае не должен ничего заподозрить.

Навстречу им выпорхнула Ольга, радостно улыбаясь, но когда она увидела лицо Наташи, ее улыбка увяла, и она поспешно скользнула обратно на кухню. Отвернувшись, Наташа прошла в комнату. Слава полулежал, подпертый большой подушкой, и рассеянно листал какую-то книгу. Увидев Наташу, он слегка приподнялся и весело сказал:

— Ну ты и спишь! Или чем другим занималась? — но тут он присмотрелся получше и с ужасом спросил: — Что случилось?! На тебе лица нет!

— Ох, Слава, мне снился такой жуткий кошмар! — застонала она и рухнула в кресло возле его кровати, больно стукнувшись боком о ручку.

Спустя полчаса дверь в комнату тихонько отворилась, раздался легкий скрип, и в проем осторожно заглянул Костя. Наташа, рассказав Славе жуткий, придуманный по дороге сон и вволю наплакавшись, спала, откинувшись на спинку кресла и держа Славу за руку. Слава не спал и, увидев Костю, подмигнул ему и скорчил рожу — мол, тихо. Лешко угрюмо кивнул и прикрыл дверь.

Следующие три дня Наташа провела в мрачном предчувствии неотвратимо надвигающейся беды. Не радовали ни визиты верных «жрецов», как назвал их Слава, ни установившаяся солнечная безветренная погода. Заходя проведать друга, Наташа старательно натягивала на лицо радостное, приветливое выражение, которое, едва она выходила обратно в лешковский двор, сваливалось с нее одновременно со стуком захлопывающейся двери. Слава все еще чувствовал себя неважно, температура больше не поднималась, но он так ослаб, что почти все время проводил в постели под надсмотром Нины Федоровны. Сама Нина Федоровна осунулась и смотрела на Наташу с открытой неприязнью, Костя же на время Наташиных визитов куда-то исчезал — с того дня она так его и не видела и не знала, что с ним. Высохшую картину Наташа, тщательно завернув, спрятала в шкафу среди своих вещей, безуспешно стараясь о ней забыть. Но картина всплывала — днем в мыслях, а ночью в кошмарах, таких жутких и реальных, что четвертую ночь Наташа провела без сна, сидя в кресле и одурманивая себя кофе и сигаретами. Когда взошло солнце, она поплелась на кухню, приготовила себе завтрак, который съела без всякого аппетита, открыла воду, чтобы сполоснуть тарелку, и тут от калитки донесся пронзительный тревожный звонок. Один раз, другой, третий… Наташа уронила тарелку в раковину и кинулась к двери, поняв, что беда, которую она ждала, разразилась.

У калитки стояла Нина Федоровна, кутаясь в старенький серый плащ, и взглянув на ее лицо, залитое слезами, Наташа схватилась за сердце, не в силах спросить, что случилось.

— Пойдемте! — выдавила из себя Лешко, когда Наташа открыла калитку, схватила ее за руку и потянула. — Пойдемте скорей!

Как была — в халате и тапочках, Наташа помчалась за ней по поселку, едва успевая, — взволнованная Нина Федоровна развила изумительную для своего возраста скорость. Прохожие удивленно смотрели вслед двум встрепанным, кое-как одетым женщинам. За дом от своего Нина Федоровна резко остановилась, Наташа налетела на нее, и обе они чуть не кувыркнулись в густые заросли ежевики.

— Теперь пойдемте тихо, — шепнула Лешко. — Тихо-тихо.

— Да в чем дело? — спросила Наташа, вцепившись ей в локоть и следуя за ней китайскими шажками.

— Тихо! Слышите?

Наташа насторожилась и спустя несколько секунд и вправду услышала какие-то странные звуки. Перепуганная и сбитая с толку, она не сразу поняла, что это такое, но потом различила мелодичные звуки гитарных струн, перебираемых чьими-то умелыми пальцами, и разобрала слова, выпеваемые хрипловатым, но приятным голосом — немного неуверенно, как будто поющий подзабыл, как это делается.

У тебя есть сын, у меня — лишь ночь.

У тебя есть дом, у меня — лишь дым —

Над отцом-огнем улетая прочь,

Он клубится льдом по глазам седым.

Наташа изумленно приоткрыла рот. Звуки долетали из-за каменного забора, окружавшего дом Лешко, — там кто-то пел песню группы «ДДТ» — пел вдохновенно и задумчиво, но совсем не печально. Она взглянула на Нину Федоровну, требуя пояснения, и та, улыбаясь сквозь слезы, потянула ее к своей решетчатой калитке.

— Смотрите, — шепнула она.

Наташа осторожно глянула в приоткрытую калитку и застыла. Она увидела двух мальчишек дошкольного возраста, которые сидели на ящиках возле стены и серьезно, внимательно слушали Костю Лешко. Он сидел на старом диванчике под навесом, пристроив неподвижные ноги на низкой скамейке, и, склонив голову набок, перебирал струны гитары. Неожиданно он прервал песню, сказал «Черт!» и начал подкручивать одну из струн, проверяя ее на слух. Наташа обернулась, и Нина Федоровна счастливо кивнула ей.

— С тех самых пор в руки не брал, — сказала она. — Вот как его тогда привезли сюда, так и не брал. А он ведь так играл раньше, даже песни сам писал… А вот сегодня вдруг — проснулась, слышу… — она мотнула головой, не в силах говорить дальше, немного отдышалась и спросила: — Ну разве это того не стоило? Посмотрите на него! Разве ж это того не стоило?

Не ответив, Наташа толкнула калитку, и Костя вскинул голову, и его пальцы застыли на струнах. Несколько минут они настороженно смотрели друг на друга, ожидая, кто заговорит первым и что скажет. Наконец Костя не выдержал и махнул ей рукой.

— Ну, иди сюда, чего ты там стоишь?! Садись, места хватит! Спит еще твой приятель!

Его голос звучал немного смущенно.

Наташа, все еще не в силах поверить, что произошла не катастрофа, которую она предчувствовала, а нечто совершенно противоположное, подошла и опустилась на диван так, как начинающий йог опускается на ложе из гвоздей. Костя быстро взглянул на нее, пригладил редеющие светлые волосы и грубовато сказал:

— Руку дай!

Она растерянно протянула руку. Костя оставил гитару, сжал ее дрожащие пальцы и накрыл другой ладонью, внимательно глядя Наташе в глаза. Он смотрел долго, потом отвернулся, отпустил ее и снова взял гитару. Никто из них ничего не сказал, да это и было бы лишнимслова бы показались лишь пустым нагромождением звуков, они не смогли бы выразить то-го, что было высказано на особом языке, понятном лишь им двоим. Пальцы Лешко пробежали по струнам, и он весело спросил:

— Ну, что дальше играем, пацаны и девчонки?!

— Еще из дяди Шевчука, — сказал один из «пацанов», подделываясь под солидный мужской бас. Костя снова склонил голову набок, и гитара снова зазвучала в прозрачном осеннем воздухе. Наташа, прижав ладонь к щеке, слушала, глядя на проворные пальцы Кости, на щербатые улыбки мальчишек, на стоящую у калитки Нину Федоровну, думая ее недавними словами: «Разве это того не стоило? Вот так-то действительно все просто и понятно. Ведь правда же стоило? Правда же?»

Слава провел в доме Лешко еще полторы недели, и все это время Наташа больше не мучилась угрызениями совести — она мчалась вперед легко, словно стрела, выпущенная из лука в невидимую цель, — легко, спокойно и уверенно, наслаждаясь полетом.

За это время она нарисовала еще четыре картины.

* * *

В один из ноябрьских дней Слава твердо сказал, что завтра им придется покинуть поселок. Хотя Наташа и знала, что вскоре он заговорит об этом, новость все равно застала ее врасплох и, сидя с ногами на кровати, замотавшись в одеяло, она ошарашено смотрела на него, не зная, что ответить. Ей не хотелось уезжать — она привыкла к поселку, здесь ее любили и уважали, здесь были ее друзья…

…жрецы…

…и сама мысль о том, что придется оставить это все, переехать на новое место, где никого не будет, где она снова окажется в одиночестве, была невыносима.

— Нет, — сказала она и сама испугалась сказанного. Слава, уже начавший складывать свои вещи в большую спортивную сумку, медленно поднял голову и посмотрел на Наташу очень внимательно. После болезни он сильно изменился и не только внешне, отпустив бороду и став походить на мрачного отшельника, позабывшего дорогу в свою пещеру, — что-то изменилось в нем самом, словно надломился какой-то невидимый стержень, словно некие часы испортились и стрелки разом скакнули лет на двадцать вперед. До смерти Нади и истории с дорогой Слава был жизнерадостным парнем с отличным чувством юмора. Он не отличался особой привлекательностью, но ее с лихвой заменяло мощное, теплое обаяние. Сейчас от всего этого не осталось и следа, зато его внешность приобрела особую красоту — угрюмую, строгую, зрелую мужскую красоту, и Наташа замечала, что многие женщины поселка, если Слава появлялся на улице, провожали его заинтересованным и где-то даже мечтательным взглядом. Слава почти перестал общаться с людьми, даже с Наташиными «жрецами», и если кто-то пытался его разговорить, он отделывался резкими, иногда даже грубыми ответами. Вернувшись из дома Лешко, он жил словно пристально присматриваясь к чему-то внутри себя, и хотя они с Наташей продолжали спать вместе, ей казалось, что сейчас он был совершенно чужим человеком — больше, чем три года назад, когда Надя их познакомила. Наташа боялась — и за него, и его самого. Несколько раз она пыталась заглянуть к нему внутрь, понять, что же случилось, но он ее не пускал, отворачивался, уходил. И сейчас, когда Слава посмотрел на нее, Наташа инстинктивно втянула голову в плечи и слегка съежилась. Он заметил это, и по его лицу пробежала тень.

— Почему?

Путаясь в словах, Наташа попыталась объяснить, но Слава перебил ее.

— Не нужно, я понимаю. Не хочешь бросать своих жрецов и свою работу. На новом месте ведь придется начинать все заново, правда? И кроме меня там никого не будет, а я — не лучшее общество для богини!

— Опять ты начинаешь…

— Я говорю то, что вижу! — Слава встал и подошел к кровати, и Наташа уставилась на свое одеяло в синюю и белую клетку, прижав ладони к вискам и стягивая назад волосы, и без того туго закрученные на затылке. — Послушай меня — хотя бы один раз, сейчас, послушай. Нам нужно уехать! В поселке только и разговоров, что о тебе, друзья эти твои постоянно сюда таскаются! Неужели ты не понимаешь, как это опасно?! Кроме того, скоро зима, а это место для холодов совершенно не приспособлено. Поедем, — его голос зазвучал мягче, он сел на кровать и положил руки Наташе на колени, — вот увидишь, еще все будет хорошо. Поживем в Симферополе, я уже договорился насчет дома — тебе там понравится.

— Я не могу, — шепнула Наташа едва слышно, и Слава с внезапной вспышкой гнева ударил ладонью по кровати.

— Черт, ну почему ты так бестолково упряма?! Я бы мог взять тебя в охапку, сунуть в машину и увезти силой… но я хочу, чтобы ты поехала сама. Что с тобой случилось, Наташа, что с тобой сделала твоя Дорога, этот твой чертов дар?! Неужели ты уже ничего не видишь вокруг?! Ведь иногда ты такая же, как прежде. Вспомни, ведь ты продержалась тогда те три недели, ты ведь ничего не рисовала — я знаю. Ты сможешь и снова, если не будешь видеть никого из этих людей!

— Три недели? — переспросила она удивленно, и Слава сухо усмехнулся.

— Ты, видно, меня совсем за идиота держишь! Достаточно только взглянуть на семейство Лешко, чтобы понять, что ты там побывала! Да в то же утро, когда ты пришла, я сразу увидел, что ты снова в работе — я уже хорошо знаю этот огонь в твоих глазах, я выучил тебя наизусть. И потом — сколько их еще было потом?

Наташа молчала, теребя край одеяла, но Слава пристально смотрел на нее, сдвинув брови и слегка прищурившись. Он ждал.

Наконец она сбросила с себя одеяло, встала, подошла к шкафу, где была сложена ее одежда, порылась в нем, вытащила укутанные в простыни картины и осторожно положила их на кровать. Славины руки протянулись к ним, быстро распеленали, и он хрипло выдохнул, точно его пнули в живот.

— О господи! Еще пять!

Наташа хотела было что-то сказать, но тут вдруг раздался бойкий стук в дверь, и она застыла, прижав ладонь ко рту. Слава быстро глянул в окно, потом снова перевел взгляд на Наташу, и она почувствовала прилив ужаса — таким холодным и презрительным показался ей этот взгляд.

— Не открывай! — сказал он. Наташа опустилась было на кровать, но стук тут же повторился, и она вскочила, нелепо дернувшись вперед-назад, точно сломавшаяся механическая игрушка.

— Может, что-то случилось… — шепнула она. Слава отвернулся, ничего не ответив. Тогда Наташа, прикрыв картины одеялом, побежала к входной двери. Открыв ее, она увидела Сметанчика в распахнутом дорогом плащике, наряженную, тщательно накрашенную и причесанную. Наташин взгляд скользнул поверх ее плеча — у дома стояли три иномарки-такси, и их «дворники» ритмично двигались взад-вперед, разглаживая дождевые капли на стеклах. Рядом с такси, хоть и забрызганными грязью, приютившаяся у забора «шестерка» Славиного приятеля выглядела потасканной и жалкой.

— Наташка, давай собирайся, бери своего друга — поехали! — затараторила Сметанчик, приподнимаясь на носках, чтобы каблуки ее туфелек не увязли в грязи, и ступая за порог. — Мы тут нашли такую чудную забегаловку. Все наши уже вон — ждут! — она махнула рукой в сторону мокрых иномарок. — Будет что-то вроде прощального ужина — я и Илья Палыч ведь уезжаем послезавтра! А завтра он не может — так только забежит попрощаться. Слушай, что-то ты сегодня бледненькая — может, заедем в салон при том доме отдыха — помнишь, где я тогда с тем бритым познакомилась?! — подкрасят тебя качественно! А то… — она замолчала, настороженно глядя мимо Наташи на появившегося за ее спиной Славу. — О, привет!

— Подожди в машине! — резко сказал Слава, не отвечая на приветствие, и Сметанчик перевела растерянный взгляд на Наташу.

— Но ведь мы…

Слава шагнул вперед, молча взял Свету за плечи, развернул, слегка подтолкнул в спину и захлопнул за ней дверь.

— Ты что?! — воскликнула Наташа, возмущенная таким бесцеремонным обращением с ее приятельницей. Слава, не отвечая, схватил ее за руку и потащил за собой в комнату. — Пусти! Мне больно! Слава, да ты что?!

— Они как — уже отбивают тебе земные поклоны?! Молятся на тебя, духовная мать?! — Слава развернул Наташу и грубо толкнул ее к большому зеркалу, косо висевшему на бледно-розовой стене. — Посмотри на себя! Посмотри, на кого ты стала похожа! Посмотри, что ты с собой сделала! Что они с тобой сделали!

Вытянув руки, Наташа наткнулась на стену, чуть не ударившись о зеркало лбом, качнулась назад и так же качнулись назад расширенные глаза по другую сторону гладкой холодной поверхности. Наташа, приоткрыв рот, замерла, и так же замерло, вцепившись в нее полубезумным взглядом, ее отражение. Слава протянул руку, осторожно расстегнул заколку, и Наташины волосы с легким прозрачным звуком упали ей на плечи.

Последнее время Наташа если и смотрела в зеркало, то рассеянно, почти не замечая того, кто в нем мелькает, и теперь, когда Слава так резко и грубо ткнул Наташино отражение ей в лицо, заставив не взглянуть, а увидеть, ей показалось, что она смотрит не в зеркало, а в чужое окно, потому что существом, стоящим по ту сторону запылившейся поверхности, она быть просто не могла. Из зеркала на нее пристально глянула истощенная, больная незнакомка с запавшими щеками и нездорово бледной кожей, натянутой на лбу и скулах так туго, что казалось она вот-вот прорвется, обнажив кости. В подглазьях залегли синеватые тени, нос заострился, широко раскрытые глаза, казавшиеся на исхудавшем лице огромными, как у лемура, горели диковатым серо-голубым пламенем, бескровные губы крепко сжаты, седина снова сбегала уже более полноводными, чем раньше, ручейками среди потускневших каштановых прядей, казавшихся безжизненными и несвежими, и в вырезе халата виднелись ключицы, выступившие, будто жесткий каркас, а сам халат висел на теле, точно небрежно брошенная на спинку стула тряпка. У Наташи вырвался глухой стон.

Пыль, слишком много пыли, зеркало такое пыльное…

Она протянула руку и несколькими взмахами ладони протерла на зеркале чистое местечко, но страшное существо по другую сторону не исчезло — оно только стало ярче и еще страшнее и, тоже подавшись вперед, с усмешкой глянуло на нее через образовавшееся незамутненное окошко, и Наташа отшатнулась. Ей показалось, что на нее глянула ее собственная чудовищная натура — сейчас, когда она протерла зеркало, — глянула и увидела и теперь изучает.

Внутрь… немедленно внутрь и все вымести, чтоб ничего не осталось… и тогда это в зеркале исчезнет… это не я… это не могу быть я!

Разве ж это того не стоило?

— Теперь-то ты понимаешь? — спросил Слава, и она обернулась. Зеркальный ужас исчез из поля зрения, и Наташа почувствовала, как ее охватывают отчаяние и злость. Как же было глупо то, что она возомнила себе… надежда, что чудовище вновь превратится в когда-то уснувшую принцессу, разбилась вдребезги о зеркало. Нет, чудовище навсегда останется чудовищем — уже не только внутри, но и снаружи, а принцесса давно умерла и уже истлела на своем ложе. Слава-то, конечно, сразу это понял.

— Ничего у тебя не вышло, да? — произнесла она с легкой усмешкой. — Твоя попытка защитить от меня бедных людишек провалилась?! Господи, столько усилий… даже переспал со мной! Может, они все-таки оценят твою жертву!..

Слава влепил ей пощечину.

Когда-то он уже сделал это, но тогда было по другому — тогда он хотел прекратить начавшуюся истерику. Теперь же это был расчетливый, злой удар. Наташа отлетела к стене, крепко ударившись спиной, сползла на пол и так и осталась сидеть, изумленно раскрыв рот и прижав ладонь к горящей щеке. Она была настолько ошеломлена, что почти не почувствовала боли. Весь мир обрушился в мгновение ока. Слава ударил ее… и это было равносильно смерти.

— Прости… — сказал Слава почти шепотом, — но словами ответить на это я не смог.

Он наклонился и поднял свою сумку, туго набитую и застегнутую, и только сейчас Наташа заметила, что он уже полностью одет, и медленно поднялась, перебирая по стене вывернутыми назад ладонями.

— То, что ты нарисовала Лешко, я еще могу понять… но остальные… нет. И чтобы продолжалось… нет, я не могу позволить этого…

— Тогда уходи.

Слова вырвались прежде, чем она успела их осознать. Наташа сжала губы, и перед ее глазами все задрожало. Слава кивнул и перекинул ремень сумки через плечо.

— Я не могу больше смотреть, как ты гибнешь и губишь других, хоть они еще этого не осознают. И сделать ничего не могу. Моих слов ты не слышишь, а если тебя связать и запереть, ты просто умрешь. А я хочу, чтобы ты жила. Скоро ты поймешь, что сделала, но будет поздно. Твой прадед тоже понял это слишком поздно. Ты считаешь этих людей своими друзьями, но они всего лишь боятся тебя, как боятся всего необъяснимого. Они не тебя обхаживают, а твои таинственные способности. На тебя же им глубоко наплевать.

— И ты тоже меня боишься, — сказала она и зажмурилась, чтобы не видеть его лица.

— Кого любят — не боятся. А я тебя люблю. Прощай, Наташа, иди. Там, на улице, твои жрецы тебя заждались!

Наташа услышала, как он вышел из комнаты, услышала звук открывающейся двери, долетел усилившийся шум дождя с улицы… а потом она сорвалась с места, пробежала через комнату и выскочила в коридор — как раз, чтобы увидеть в дверной проем шагнувшую в дождь фигуру с сумкой на плече и кожаной курткой, перекинутой через локоть… и поняла, что сейчас от нее в холодный ноябрьский дождь уходит все.

— Слава! — крикнула она, бросившись вперед, но натолкнулась на захлопнувшуюся дверь.

* * *

Что обычно делает человек, когда ему очень плохо? Он идет к другу. Еще чаще он идет к другу и вместе с ним напивается. Когда друга нет, он напивается один, и иногда подворачиваются люди, в которых он видит в этот момент друзей- друзей случайных, на пару рюмок. Из последнего, как правило, редко выходит что-то хорошее.

Наташе подвернулись «жрецы».

Вначале она не собиралась никуда ехать. Оглушенная, раздавленная случившимся, Наташа ушла в комнату, повалилась на кровать и, зарывшись в подушку, лежала молча, без слез, закрыв глаза. Она могла бы лежать так вечность — ей было все равно. Наташа понимала, что в том, что произошло, виновата была только она

…несчастный художник, все скормивший своему искусству… и вернуть Славу уже было не в ее власти и чем больше она об этом думала, тем глубже зарывалась в подушку. Но лежать ей пришлось недолго. Входная дверь осталась незапертой, и вначале Сметанчик, увидев, что Слава сел в «шестерку» и уехал, а затем Нина Федоровна и Ольга Измайлова осторожно вошли в дом и, увидев Наташу в столь плачевном состоянии, кинулись ее утешать, и все Наташины требования оставить ее в покое не возымели действия. Ее подняли, заставили переодеться, причесали, накрасили, вывели из дома и усадили в одну из машин. А спустя час она сидела за столом уютнейшего ресторанчика, название которого, едва узнав, тут же забыла, в компании «жрецов», всячески пытавшихся ее развеселить.

— Наташик, ну что ты ничего не ешь?! Смотри, какие всякие вкусные штуки! — Сметанчик пододвинула Наташе тарелку с каким-то удивительным салатом, и Наташа рассеянно начала есть, не чувствуя вкуса того, что глотает. — Ладно тебе убиваться… он, конечно, симпатичный, но и других немало! Да за тобой любой побежит!

— Света, не болтай о том, чего ты не понимаешь! — резко сказала Наташа и протянула руку к бокалу, в который Илья Павлович только что услужливо подлил шампанского. Бокал был уже не первым, и боль постепенно отступала, сменяясь чем-то мутным, отупляющим и не вполне понятным. Действие алкоголя никогда не доставляло ей удовольствия — обычно Наташа пила вино только ради его вкуса, но сейчас ей хотелось напиться так, чтобы хотя бы пять минут ни о чем не помнить. Она понимала, что в этом нет ничего хорошего, но ей казалось, что хуже, чем сейчас, быть уже не может. Уже некуда. И равнодушно наблюдая, как посреди овального зала Григорий неумело кружит в танце свою жену, а двое приезжих мужчин, которые вошли в число ее «жрецов» совсем недавно, танцуют с подхваченными тут же, в ресторане, девушками, Наташа пила бокал за бокалом, иногда ловя на себе встревоженные взгляды Кости Лешко.

То, что Костя поехал с ними, очень удивило Наташу. В отличие от своей матери, каждый раз при встрече пытавшейся поцеловать Наташе руку, Костя никогда не выказывал ей такой бурной благодарности. Если она заходила в гости, он просто разговаривал с ней, как с обычным человеком, и иногда Наташе казалось, что эти простые, дружеские беседы и теплый взгляд гораздо правильнее того бурного излияния чувств и слов, которые обрушивали на нее остальные. И Костя, побывав на одной из Наташиных посиделок, никогда больше не появлялся у нее дома, несмотря на то, что Измайлов не раз вызывался его довезти. Когда же Нина Федоровна в его присутствии принималась порхать вокруг Наташи, на его лице появлялась тонкая горькая усмешка. Не один раз Наташа пыталась как-то запретить Нине Федоровне вести себя подобным образом хотя бы при сыне, но у нее ничего не получалось. Костя оценил ее попытки, как-то коротко сказав: «Оставь. Бесполезно». И то, что сейчас он сидел напротив нее в ресторане, в компании «жрецов», было не просто странно — настораживало. Не выдержав, Наташа встала и, слегка покачиваясь, обошла стол, не обращая внимания на остальных. Костя напряженно сидел в своем кресле и, когда Наташа подошла к нему, тотчас, словно ждал этого, крутанул колеса и выехал из-за стола, молча мотнув головой в сторону балкона.

— Вы куда? — крикнул Илья Павлович, остановив на полпути ко рту вилку с аппетитным куском мяса. — Секретничать?!

— Ага, типа того! — отозвался Костя, не повернув головы. Официантка открыла им балконную дверь, предупредив, что на улице отнюдь не жарко, и удалилась, унеся на своих длинных ногах заинтересованный взгляд Лешко. Потом он тряхнул головой, что-то пробормотал и выехал на балкон, Наташа вышла следом. Кресло остановилось возле двери, Наташа подошла к широкой балюстраде и, повернувшись, облокотилась на нее, глядя на Костю.

— Ты хочешь со мной поговорить?

— Да, — Костя достал сигарету, закурил, потом, хмыкнув, поднес огонек Наташе. — Уезжай отсюда.

Ее лицо дернулось, и сердце в груди тяжело и больно стукнуло, потом Наташа криво улыбнулась.

— Уж не столковался ли ты с моим приятелем?

— Слава уехал, да? — спросил Костя. Не отвечая, Наташа отвернулась, хмуро глядя на пустынный берег, темную полоску выброшенных волнами водорослей, сидящего внизу, в скальной нише угрюмого, промокшего баклана. — Уезжай и ты. Пропадешь. Это все, — он махнул рукой назад, где за стеклом был зал и веселые, оживленно переговаривающиеся люди, — не для тебя. Они пытаются оправить тебя в золото, а уже на золото будут молиться. Они ничего не понимают. И мать моя ничего не понимает. Знаешь, — он затянулся сигаретой так сильно, что она затрещала, — мне никогда не нравились украшения из драгоценных камней. Камень — он должен быть сам по себе, а золото — само по себе. Золото — глупейший металл, и камню он не нужен — камень хорош сам по себе. Только тогда им можно любоваться, а как спрячут его в золото, так первым делом думаешь, сколько все это стоит.

— Да ты философ, Костя, — сказала Наташа, ежась от холода, и Лешко ухмыльнулся.

— Просто любитель камней, — он снова обернулся к окну и поманил Наташу рукой. — Подойдика. Что ты видишь?

Наташа встала возле него, недоуменно глядя в зал.

— Как что? Людей.

— Просто людей?

— Ну, — Наташа пожала плечами. — Людей, довольных жизнью. Можно сказать, людей счастливых.

— Удивляюсь я, что ты не замечаешь, что творится у тебя под носом! — Костя как-то нехорошо усмехнулся. — Они объединились вокруг тебя, проводят с тобой большую часть времени, ловят каждое твое слово, стараются тебе во всем угодить. Измайлов, между прочим, ушел с работы, где ему неплохо платили, этот толстячок Шестаков забросил все свои бизнесовские дела, да и эта… Кефирчик?

— Сметанчик, — машинально поправила его Наташа.

— Во-во! Ее место в Волгограде, а она торчит здесь. Моя мать при любой возможности пытается снова бухнуться тебе в ноги… эти два мужика — им бы отдыхать, баб клеить, а они тоже возле тебя трутся. Но ты у них, кстати, не лидер, ты — этакое божество, идол, которому они приносят жертвы — еда, вещи, посиделки вот эти ресторанные. А лидер, между прочим, Людка Ковальчук — как это сказать, главный служитель культа Великой Целительницы Натальи. Все прочие — прислужники. Людка, надо сказать, умная баба… скоро она всех вас скомпонует как надо, и, пожалуй, прочту я рекламу в газетке — твою рекламу. Ей-то, в отличие от остальных, нужно не твое благоволение, а деньги. Измайлов болтанул как-то, что мол общество «Просветление» скоро поднимет голову и пройдет по миру, неся свет и добро. У него, правда, в последнее время совсем мозги съехали… Ну, ты примерно понимаешь, о чем я толкую?

— О секте, — пробормотала Наташа, слегка протрезвев, и с ужасом посмотрела сквозь стекло. Вот оно, то, о чем предупреждал ее Слава. Благодарные клиенты и вправду превратились в жрецов? Она — идол?! Ковальчук — проповедник?! Она пыталась помочь людям, а вместо этого создала не только новую коллекцию картин, но и секту? Общество «Просветление»! Как же это могло получиться, как?! Наташа вспомнила преданное лицо Сметанчика, угодливость Ильи Павловича, фанатичную благодарность в глазах Нины Федоровны, Ковальчук, не раз предлагавшую снять для нее квартиру и самолично ее оплачивать. Дальше вспоминать не получилось — образы бывших натурщиков закружились, слились, превратившись в жуткое многоликое существо, тянущие к ней свои конечности, желая заключить в безгранично благодарные объятия. Наташа покачнулась, но рядом скрипнули колеса, и ее подхватила под локоть крепкая Костина рука.

— Ты ошибаешься, — прошептала Наташа и обернулась к нему. Костя смотрел на нее сочувственно, но без тени жалости.

— Уезжай, — повторил он. — Не будет тебя, и они отойдут мало-помалу… наверное. А так — и себя погубишь, и людям жизнь можешь сломать. Я понимаю, ты не этого хотела… ты ведь просто хотела нам помочь, правда? Мне хотелось бы думать, что так. А эту Ковальчук я бы вздернул на первой же сосне, будь моя воля.

— Но как же это могло получиться? — Наташа снова посмотрела сквозь стекло. Все ее клиенты и их родственники уже сидели за столом, переговаривались, пили, то и дело бросая взгляды в ее сторону, но они уже не казались людьми, которые просто встретились по какому-то поводу — это был крепкий слаженный организм, голова которого в вишневом шелковом костюме пила шампанское, покачивала пышной золотистой прической и поблескивала массивным перстнем, а сердце стояло за окном и ужасалось. — Ведь мы все были просто хорошими знакомыми. Всего-навсего.

— Людям всегда нужно во что-то верить, — Костя пожал плечами. — А вера, подкрепленная настоящим чудом, — штука страшная.

— Почему же ты не с ними?

Он усмехнулся и похлопал ладонями по ручкам своего кресла.

— Я слишком большой реалист. Я предпочитаю знать, а не верить. Вера — это все равно, что костыль, на который люди опираются, идя по жизни. А у меня он уже есть.

Резкий порыв ветра швырнул под навес щедрую пригоршню ледяных капель, и Наташа вздрогнула.

— Я сейчас же поеду домой, — сказала она и толкнула балконную дверь.

— Ладно. Только для начала помоги мне уехать с балкона. Елки, холодно как! Зима на носу.

Она обошла кресло, ухватилась за две гнутые ручки и пошла вперед, с усилием толкая кресло перед собой. По мере того, как приближался стол, ее начало подташнивать. Она видела веселые лица, улыбки, слышала возгласы, кто-то звал ее по имени, и все это тонуло в знакомой подзабывшейся мелодии, исполняемой небольшим ресторанным ансамблем. А что, если Костя неправ или лжет? Может, они просто благодарны… но какая затянувшаяся благодарность. Вера… Где вера, там и страх, разве нет? Всеобщее преклонение. Общество «Просветление» — ну ничего себе! Не новый ли это вариант Дороги?

А что в этом ужасного? Разве так уж плохо побыть богом? Богом, которого оценили.

Наташа подкатила кресло к столу и остановилась, внимательно глядя на сидящих. На мгновение ей показалось, что на некоторых лицах мелькнул страх. Ковальчук, настороженная ее молчанием, нервно откашлялась и по-чему-то уставилась в свою тарелку. Остальные смотрели на Наташу, и сейчас, видя взгляды всех одновременно, она заметила то, что некогда ей почудилось при первом разговоре со Сметанчиком, — соборную торжественность и благоговение — а у некоторых еще и нечто до боли знакомое — полубезумный фанатичный огонек — отражение недавно увиденных в зеркале ее собственных глаз.

— Садитесь, Наташенька! — Илья Павлович вскочил и отодвинул ее стул. — Надеюсь, вы там не замерзли. А ты, Константин, тоже — нашел, куда позвать — на балкон — в такую погоду! Наташенька, шампанского.

Наташа взяла предложенный бокал, в котором шипело прозрачное вино, задержала на мгновение в воздухе, а потом вдруг протянула его влево, Сметанчику, и та приняла его, недоуменно хлопнув длинными ресницами.

— Вылей его себе на голову, — спокойно предложила Наташа, не отрывая глаз от лица девушки.

— Что? — ошеломленно переспросила Сметанчик. Ее рука с бокалом дрогнула, и немного шампанского пролилось в тарелку. За столом воцарилось гробовое молчание.

— Вылей его себе на голову, — повторила Наташа так же спокойно, непринужденно, словно вела речь о чем-то обыденном.

— Но зачем?

Нина Федоровна уронила вилку в тарелку, и на мгновение все взгляды метнулись к ней, но тут же вернулись — не к лицу Наташи и не к лицу Сметанчика, а к бокалу в ее руке, над краями которого с шипением подпрыгивали крошечные брызги.

— Я так хочу, — сказала Наташа, поддела на вилку кусок мяса и не спеша положила его в рот. — Мне это доставит удовольствие. Мне это нужно. И я считаю, что ты поступишь совершенно правильно.

Сметанчик снова хлопнула ресницами, потом обвела глазами сидящих за столом. Все внимательно продолжали смотреть на бокал в ее руке, толь-ко Костя опустил глаза, тщательно вытирая салфеткой совершенно чистые губы, да Людмила Тимофеевна, сдвинув тонкие брови, уставилась в свою тарелку. Бокал медленно поплыл вверх, остановился, дернувшись, потом снова продолжил движение. Лицо Светы вдруг все как-то натянулось, словно кокон, из которого кто-то отчаянно рвется наружу, и она закрыла глаза. Больше не останавливаясь, бокал взлетел вверх и опрокинулся над ее головой, и шампанское выплеснулось на тщательно уложенные, лакированные волосы, безвозвратно губя дорогую парикмахерскую работу, потекло по щекам и закапало с подбородка. Света поставила пустой бокал на стол и повернула к Наташе мокрое лицо.

— Это даже хуже, чем я думал, — пробормотал Костя среди всеобщего молчания. Ольга Измайлова глубоко вздохнула и слегка двинула стулом, а на губах Ильи Павловича появилась пустая, абсолютно ничего не выражающая улыбка, словно он просто решил размять их.

— Зачем ты это сделала? — спросила Наташа, чувствуя страшную слабость в ногах. Света провела ладонью по щеке и дернула плечом.

— Потому что ты приказала.

— Я тебе не приказывала. Я просто попросила.

— Значит, так нужно, — глаза Сметанчика заблестели. — Ведь правильно же?! — она посмотрела на остальных почти с отчаянием. — Ведь это так?!

— Так! — глухо и страшно отозвалась Нина Федоровна и плотно сжала губы.

— А если я сейчас попрошу тебя вон с того балкона прыгнуть — ты прыгнешь? — спросила Наташа, медленно поднимаясь из-за стола. Света снова вскинула глаза на остальных, ища поддержки. Ее взгляд задержался на лице Ковальчук, исказившемся в злобной гримасе, а потом едва слышно произнесла:

— Я не знаю.

— Вы сомневаетесь в нас? — Илья Павлович аккуратно положил ладони на стол. — Что случилось? Кто-то совершил ошибку? Скажите, нам нужно разобраться.

— Как можно?! — воскликнула Нина Федоровна и сжала костлявые пальцы в кулаки. — Не смейте ее допрашивать! Она скажет сама, если захочет!

— Светка сегодня заходила к ней в дом! — вдруг выпалил Григорий так громко, что перекрыл музыку, и сидевшая через стол от них парочка обернулась. — И после этого Вячеслав тут же уехал! Наверняка эта дура что-то ляпнула! Я же говорил — нельзя ей позволять так разговаривать с Натальей, как будто она с ней ровня — нашла соседскую девку!

— Мама дорогая! — вдруг сказал Костя, и его кресло резко откатилось от стола. Наташа дернулась назад, опрокинув стул, и зажала рот ладонью, пытаясь остановить подкатившие рвотные спазмы. Все кружилось у нее перед глазами — все лица, ждущие объяснений и наставлений — лица, лица — сотни лиц. Музыка превратилась в далекий шум, похожий на рокот прибоя, возбужденные голоса «жрецов» — в тонкий, едва различимый писк, и только один голос — голос Ковальчук на фоне этого прозвучал резко и четко, произнеся два слова:

— Чертов инвалид!

Наташа подхватила свою куртку и бросилась к выходу, спотыкаясь и бестолково размахивая руками. Она налетала на стены и два раза чуть не упала, потом ткнулась в закрытую дверь и несколько секунд отчаянно дергала массивную ручку, прежде чем сообразила, что дверь открывается в другую сторону. Сзади слышались крики и глухой топот, и ей казалось, что это все чудовища — и ее, и неволинские — вырвались из своих картин и теперь гонятся следом, чтобы наконец-то расправиться с ней, уничтожить ее снова… и снова, и снова… и впереди бежит сам Андрей Неволин, стуча старинными башмаками по ковру, и его длинные волосы летят над плечами.

Они поймали ее на стоянке, когда она уже подбегала к подъездной дороге, вымокшая, с раскрытым в беззвучном крике ртом. Они обступили ее со всех сторон, и их лица, полные бесконечной преданности и заботы кружились вокруг нее. «Мы не бросим тебя, — говорили они, — мы всегда будем с тобой. Это просто нервный срыв… все понимают, как это тяжело… но все устоится… все утрясется… у кого-нибудь есть успокоительное?.. сейчас все пройдет». Они толклись вокруг в бесконечном хороводе, придвигаясь все ближе и ближе…

— Слава! — успела выкрикнуть она, задыхаясь, а потом что-то легко кольнуло ее в шею, и все провалилось в оглушающий своей тишиной мрак.

* * *

На низком облупившемся потолке, на длинной складке съежившейся штукатурки сидела муха. Муха была большая, она сонно пошевеливала крыльями и казалась до тошноты противной. Впрочем, когда Наташа закрыла глаз, тошнота осталась — видать, дело было не в мухе. Она разлепила спекшиеся губы и вдохнула, но ворвавшийся в легкие воздух оказался горьким и сухим, и она закашлялась, и кашель отозвался в голове глухими болезненными ударами. Застонав, она перекатилась на бок, и боль в голове перекатилась вместе с ней, переместившись от макушки к левой стороне лица. Наташа протянула руку и нащупала что-то мягкое, потом приоткрыла другой глаз. Мягкое оказалось скомканным одеялом. Сморщившись, она отпихнула его, потом попробовала приподняться и тут же рухнула обратно на кровать, и от сотрясения боль в голове плеснулась, как вода в банке.

— О-ох! — сказала Наташа и прижала ладони к глазам. В темноте стало немного легче, и она попыталась вспомнить, что же произошло. Но последним, что ей удалось извлечь из памяти, были потерянное лицо Сметанчика и шампанское, стекающее по ее щекам. Дальше было несколько совершенно непонятных обрывков, а следом зияла огромная дыра, заканчивающаяся сонной мухой на облупленном потолке.

Наташа заставила себя убрать с глаз ладони, отчего в них снова хлынул тусклый дневной свет, и осмотрелась. Одетая, она лежала на кровати в пустой комнате. Шторы на окне были отдернуты, и в стекло легко барабанил дождь, и комнатный воздух, несмотря на распахнутую форточку, был пропитан густым запахом холодного сигаретного дыма. Наташа снова попыталась сесть, придерживаясь за кроватный бортик. На второй раз у нее это получилось. Она кое-как одернула задравшееся платье и спустила ноги с кровати, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, и боль в голове закружилась, точно кто-то сунул туда ложку и начал ее перемешивать.

— Слава!

Возглас получился тихим и ломким, словно кто-то сжал в кулаке несколько иссохших листьев, и, конечно же, на него никто не ответил. Наташа осторожно встала и сделала шаг вперед, но ее тотчас мотнуло и отнесло к дверце шкафа, о которую она и стукнулась. Охнув, Наташа повернулась, скользя непослушными ладонями по исцарапанной полировке, и увидела свои картины — аккуратным рядком они стояли вдоль стены, открытые всему свету, — яркие, страшные, безжалостные, выстроенные на смотр чудовища.

— Господи! — она кинулась к ним, забыв о боли и тошноте и упала на колени. Дрожащими руками Наташа приподняла каждую и внимательно осматрела — все ли в порядке, нет ли где на высохшей краске хоть малейшей царапины, и каждое пойманное существо на мгновение обдавало ее мозг горячей волной жутких болезненных образов. Поставив последнюю картину на место, она сдернула с кровати одеяло, чтобы замотать в него картины, но тут с кухни долетел легкий звон посуды, и Наташа застыла, приоткрыв рот. Звон повторился, потом раздалось шипение раскаленного масла, словно кто-то что-то жарил.

— Слава! — она вскочила, и позабытое одеяло шлепнулось на пол. Неверными шагами Наташа двинулась на кухню, придерживаясь за стенку.

Ну, конечно же, Слава вернулся! Он не бросил ее… значит…

Но войдя в кухню, она увидела не Славу, а Костю Лешко, который, пристроив свое кресло возле плитки, выливал яйца на шипящую сковородку. Услышав ее шаги, он обернулся, держа в одной руке нож, а в другой — яичную скорлупу. Под левым глазом отчетливо виднелся небольшой кровоподтек.

— О-о, наконец-то! — сказал он весело. — Я уж думал, ты до завтрашнего утра не очухаешься. Да-а, видок у тебя еще тот! Поешь?

Наташа мотнула головой и подсела к столу, потирая ладонью ноющий лоб. Запах жарящейся яичницы вызвал у нее новый приступ тошноты, а вид Кости — новый приступ страха. Видел ли он картины? Почему они стоят у стены, ведь уходя она спрятала их под одеялом. И если видел — понял ли что-нибудь? Она услышала шелест колес, и что-то холодное ткнулось ей в плечо. Наташа подняла голову — Костя протягивал ей большую кружку.

— Выпей-ка кефирчика, — сказал он сочувственно. — Хорошая штука. Ух-х, холодненький! Давай, давай, пей — может, оклемаешься чуток. Послушай дядю Костю — дядя Костя плохого не посоветует.

Наташа покорно приняла кружку, сделала несколько глотков, и в голове у нее слегка прояснилось. Она отпила еще и поставила кружку на стол.

— А… Слава… не появлялся?

— Нет, — Костя отъехал от нее и снова занялся яичницей. — Сдается мне, что и не появится.

— А остальные где?

— Кто где. Светка в «Сердолике» — вещи собирает. Шестаков по делам умотал в город, прочие дома сидят. Мать и Ольга ломились с утра, да я их не пустил. Уж не знаю — кто из них поверил тебе, кто нет… будем надеяться, что кроме меня никто.

— Поверил во что? — рассеянно спросила Наташа и потянулась к кружке. Костя удивленно посмотрел на нее.

— Как во что? В то, что ты умеешь так рисовать. Извлекать с помощью кисти из людей их гнусные наклонности.

Кружка выскользнула у нее из пальцев и вдребезги разлетелась на рыжем полу, и кефир брызнул ей на голые ноги. Наташа вскочила и с ужасом уставилась на Костю.

— Что ты сказал?!!

— Я сказал: в то, что ты умеешь… — Костя потер челюсть указательным пальцем, а потом уставил его на Наташу. — Судя по реакции, ты ничего не помнишь. Так же, судя по той же реакции, это действительно не сказки.

Наташин взгляд заметался по кухне, словно вспугнутая птица, выхватывая отдельные фрагменты — трещину в стене, посудный шкафчик, паутину в углу, напряженное лицо Кости, блестящий нож на столе, ослепительно белую на рыжем кефирную лужу… Замотав головой, она попятилась к выходу из кухни.

Они знают! Они знают! Он знает! Что я наделала?!! Как я могла?!! Это конец! Всему конец! Они знают!

Мысль билась в мозгу, словно пойманное существо, настойчиво рвущееся на свободу и бухающее кулаками по стенам своей темницы. Это было невозможно. Невозможно.

— Подожди! — Костя выключил плитку и, быстро перебирая руками ободы колес, поехал следом за Наташей. — Подожди, не бойся меня! Я никому не расскажу! Подожди, Наташка! Давай спокойно поговорим!

Не слушая его, Наташа добежала до кровати и повалилась на нее, дрожа всем телом, зарылась в подушку, точно в подушке можно было от всего спрятаться. Костя осторожно подъехал к ней и положил руку Наташе на плечо.

— Перестань, не переживай ты так. Все не так уж страшно. Я попытался их убедить, что ты просто пьяна, расстроена ссорой со своим другом, еще и нервный срыв наслоился. А потом поговоришь с ними сама. Они поверят всему, что ты им скажешь — главное, говори твердо, уверенно… как вчера с Творожком… тьфу ты!.. со Сметанчиком. Большинство из них уже за гранью фанатической любви и преданности… а ведь убедить человека в чем-то легче, чем заставить вылить себе на голову шампанское… при всех, в крутом ресторане. Они уже целиком твои.

— Они?!! — Наташа подняла голову от подушки. — Значит, слышали все?!! Но это же бред!.. это просто… просто фантазии… выдумка… ну ты же понимаешь, ведь ты же сам говорил, что реалист!

— Слабо, — сказал Костя и отъехал чуть назад, чтобы лучше ее видеть, — очень слабо. Конечно, в первую очередь это покажется бредом. Это не может не показаться бредом. Да только не бред это — вот в чем вся штука.

— Что «это»? — тихо спросила она и села, подтянув согнутые ноги к груди и опустив подбородок на колени.

— Ну, все что ты рассказала. Про то, как ты рисуешь и что ты видишь… как получается, что мы вдруг лишаемся чего-то… становимся такими славными ребятами, — Костя невесело усмехнулся. — Про художника Неволина, про Дорогу, про своего деда, про подружку, которая погибла… про дворника, про мужа своего… про этого… как его… ну, коллекционера питерского… и про картины. Очень много про картины. Жуткая история… я до сих пор не могу понять, как она могла произойти… никогда не смогу понять и, наверное никто не сможет. Ты и сама-то не очень понимаешь, да? Но ты… то что ты умеешь делать, это… — он пощелкал пальцами, пытаясь найти нужное слово, — это… удивительно… и я не знаю, как… Весь мой реализм полетел ко всем чертям! Я ничего не понимаю!

— Как же это? — прошептала Наташа, обращаясь к самой себе. — Как же это? Как это могло получиться?

— Тебе лучше уехать немедленно! — Костя бросил быстрый взгляд на ряд картин, его лицо передернулось и он тут же отвернулся, а потом отъехал к дверному проему — туда, откуда не мог их видеть. — Если все-таки кто-то кроме меня в это поверил — тебе крышка! Такие, как ты, долго на свободе не гуляют! Интересно… есть ли еще кто-то такой же, как ты? Вот бы узнать… — он вдруг по-детски улыбнулся. — Знаешь, я даже ребенком никогда не верил ни в сказки… ни в Деда Мороза, а теперь… мне кажется, я мог бы поверить во что угодно — и в волшебников, и в птицу феникса — во все!

Наташа молчала. Она все еще не могла осознать случившееся, не могла поверить, что Костя сейчас так спокойно говорит о том, что до сих пор было известно только ей и Славе. Нужно убедить его, что это все… что?

— Меня разубедить не пытайся — не получится, — произнес Костя от двери. — Я видел свою картину. Я ее сразу узнал. Я видел то, что раньше было внутри меня. И я смотрел на все эти картины — долго смотрел. Остальные так — глянули мельком… а потом мне удалось их все-таки вытурить, хоть это было непросто, — он потер подбитый глаз. — Они здорово перепугались. Может, они решили, что ты сошла с ума? Было бы неплохо — меньше проблем. Вообще, пока они находились в этой комнате, то сами словно с ума посходили! Кое-кто из них подумал, что это такое испытание, мать назвала твой рассказ попыткой оттолкнуть их, наказать за что-то… Ковальчук вообще не слушала толком — больше на меня орала… Сметанчик все ревела — считала, что это она во всем виновата, Гришка, Шестаков и один из этих новых мужиков подрались… мужику, кстати, свернули челюсть… а Измайлова почти сразу убежала… ее потом вывернуло там, на улице… мать, — он тихо вздохнул, потом его глаза загорелись тяжелой злобой, — билась возле твоей кровати головой об пол — поклоны что ли клала тебе — не знаю. Это ведь картины… ты же говорила… это ведь они?.. Ну, ответь же, не молчи! Вот и сейчас — я на них не смотрю, а все равно чувствую — в комнате есть что-то, отчего хочется убежать без оглядки! И я тебе честно скажу — мне страшно.

Наташа молча встала, подошла к картинам и начала методично заматывать каждую в одеяло.

— Я пытался тебя убить, — тихо сказал Костя за ее спиной. Она обернулась и вопросительно посмотрела на него, и он кивнул.

— Потом, когда все ушли… я рассматривал картины… все пытался понять, как… А потом вдруг что-то случилось… словно какой-то туман… какие-то лица… боль — странная боль, как издалека… Когда я пришел в себя, то держал тебя за горло, — он передернулся, потом поднял руки и хищно согнул пальцы. — Вот так. Ты лежала, а я… Слава богу, я вовремя… В общем, потом я уехал на кухню и в комнату больше не заходил.

— Зря, — сказала она и встала. — Было бы лучше. Для всех было бы лучше.

— А вот это глупо, — заметил Костя и, развернув свое кресло, поехал назад, в кухню. — Пошли. Тебе нужно поесть. А потом попробуем что-то придумать.

Она встала и, еще раз взглянув на закутанные в одеяло картины, побрела следом. Придумать. Что тут можно еще придумать? Теперь уже все равно. Целую цепь глупостей она завершила самой величайшей из всех. Как получилось, что тайна о самой себе, которую она так охраняла, вдруг вырвалась из нее? Неужели она вчера так напилась?! Ведь она же помнит, что на балконе еще была нормальной. И за столом, когда проверяла Сметанчика… ведь она даже помнит, как ощущался в руке холодный бокал и что лежало у Светы на тарелке… а потом… черная муха на штукатурной складке. Что же было потом? Что?

Костя на кухне уже перекладывал яичницу ей в тарелку, и, взглянув на него, Наташа почувствовала некоторое облегчение. Костя казался кем-то своим, даже немного родным… он боится ее картин, но, может быть, не боится ее? Хорошо бы, если так.

— Ешь! — приказал Лешко и с грохотом свалил горячую сковородку в раковину. — Просто ешь и все! Больше пока говорить об этом не будем.

Наташа села за стол и хмуро посмотрела на два гладких оранжевых яичных глаза, потом взяла вилку и поддела краешек зажарившегося до хруста белка.

— Костя, скажи мне — а я вчера сильно напилась?

Костя, сунувший в рот сигарету, посмотрел на нее с каким-то странным выражением, словно ждал этого вопроса.

— Да в том-то и дело, что вообще-то нет. Я и удивился твоей неожиданной болтливости — это ведь не те вещи, о которых рассказывают кому попало, даже если очень хочется. Я потом вспомнил… ну, ту ночь, когда моя мать… когда она пыталась подсмотреть, что ты делаешь. Ты ведь всегда старалась, чтобы никто ничего не узнал — верно? Я вот и сейчас думаю — с чего бы человеку вдруг вот так вот все вываливать, если он даже… ну, ты понимаешь. Когда они тебя на улице тогда поймали, ты вырубилась. А по дороге пришла в себя и начала болтать еще в машине. Я, правда, ехал в другой, поэтому не знаю, что и как — это мне Измайлова рассказала.

— Ничего не помню, — пробормотала Наташа и чуть передвинула пальцы, чтобы взять вилку поудобней, но та выскользнула и упала на пол. Чертыхнувшись, Наташа наклонилась, чтобы ее поднять, и тотчас Костя спросил:

— Что это у тебя?

Ухватив вилку, Наташа подняла голову — Костя, зажав в зубах сигарету, постукивал себя указательным пальцем по левой стороне шеи.

— Где? — она провела ладонью, где он показывал, но ничего не нащупала.

— Погоди, — Костя подъехал к ней в шлейфе сигаретного дыма, словно старинный паровоз. — Голову чуть откинь. Вот, — его палец ткнулся в местечко на Наташиной шее, где под кожей и слоем мышц подрагивала сонная артерия. — Тяпнули что ли? Сейчас, — он снова откатился назад и взял с подоконника забытое кем-то маленькое зеркальце. — Вот, гляди.

Наташа взяла зеркальце и чуть повернула голову. В зеркальце отразилась ее худая шея и пятнышко засохшей крови пониже угла челюсти. Она послюнила палец и потерла пятнышко. Кровь исчезла, открыв маленькую припухлость с аккуратной дырочкой посередине.

— Наверное, комар, — равнодушно ответила она и положила зеркальце на стол. Костя наклонился и пригляделся повнимательней, а потом неожиданно смутился.

— Слушай, ты наверное будешь смеяться…

— Почему это? — удивилась Наташа. Костя затянулся сигаретой, потом хмуро посмотрел на свои неподвижные ноги.

— Ну… видишь ли, все эти два года мне делать-то было нечего…вернее, не хотелось ничего делать… ну, я только и делал, что телик смотрел, да книжки почитывал… ну, это тут, в принципе и не при чем… Короче, в другом дело — пока… ну в общем у меня реабилитация была — понимаешь, да? — так… ну, в общем, я хорошо знаю, как выглядит след от укола.

— Какого укола? — ее пальцы снова встревожено ощупали шею. — Да комар это, ты что?!

— Ты когда-нибудь слышала о так называемой «сыворотке правды»?

Приоткрыв рот, Наташа поглядела на него, ища улыбку, хотя бы легкую смешинку во внимательных голубых глазах, но лицо Лешко было совершенно, более того, убежденно серьезным.

— Есть такая фигня — вкатят ее какому-нибудь человеку, он и начинает рассказывать абсолютно обо всем — от своих сексуальных пристрастий до состояния ногтей на ногах его бабушки. Я в кино видел… да и так слышал.

— Ты это серьезно? — изумленно спросила она.

— Ну… — Костя замялся, — понимаешь, то, как ты говорила… ну все равно, извини, как понос, после того, как слабительным накормят по самое не могу… Ну… болтала и болтала… глаза дикие… бессмысленные.

— То есть, ты хочешь сказать, что кто-то из них сделал мне вчера укол, чтобы узнать, как я исцеляю?! — Наташа нервно хихикнула. — Кто — Сметанчик?! Шестаков?! Ковальчук?!

— Ничего я не хочу сказать! — сердито ответил Лешко и швырнул сигарету в открытую форточку. На его высоком лбу блестели крупные капли пота, хотя через форточку весело задувал мокрый ноябрьский ветер, шея слегка порозовела, и косой шрам на ней выступил яркой полоской. — Я просто предполагаю. Ты же сама удивляешься, с чего это вдруг у тебя язык с привязи сорвался. Только вот что я тебе скажу — не нравится мне все это. И если вдруг, не дай бог, я прав, то линять тебе отсюда надо с самолетной скоростью! Поскольку, значит, дело закрутилось серьезно. И я бы не удивился. Ведь даже не зная, как ты все это делаешь с людьми, на тебе можно таких бабок накосить! А ради бабок кое-кто и в пыль расшибется, и воробья в поле загонит! Мне рассказывали, какой была раньше эта Сметанчик. Мне рассказывали, как Шестаков каждую копейку целовал. Я видел, как мать Ольке Измайловой через день синяки с лица сводила, когда Гришка ее ревновал к каждому столбу. Я, бля… прости… себя еще не позабыл! И ты…

Его речь оборвал громкий торопливый стук в дверь, и он резко обернулся. Наташа встала, тревожно глядя на него, потом сделала шаг вперед, но Костя поймал ее за руку и крепко сжал пальцы.

— Погоди-ка, — шепнул он. — Лучше я сам.

— Наташа! — послышался из-за двери голос Ольги Измайловой. — Наташа, это я! Откройте пожалуйста!

— Тебе чего?! — крикнул Костя, не двигаясь с места. — Так говори!

— Костя, она дома?! Скажи ей, у меня на телефоне Люда Ковальчук — хочет с ней поговорить! Там что-то с ее мамой случилось!

— Господи! — Наташа вырвала свою руку, кинулась к двери и распахнула ее. На пороге стояла совершенно мокрая Ольга в коротком халате, куртке и сапогах на босу ногу, глядя на Наташу с каким-то благоговейным страхом.

— Быстрей! — она прижала руки к груди, пытаясь отдышаться. — Быстрей пошли — сами знаете, какая у нас связь — сорвется — не дозвонится! А она говорит — дело серьезное!

— Да, — Наташа сорвала с вешалки куртку и начала лихорадочно надевать ботинки. Дрожащие пальцы не слушались, путались в шнурках. Плюнув, она решила их не завязывать, набросила куртку и выскочила за дверь. — Костя, побудь здесь, ладно?!

— Ага.

Дом Измайловых был недалеко, но пока они бежали, Наташа все же успела и сама вымокнуть, и набрать полные ботинки воды. Прерывисто дыша, охваченная страшным предчувствием, она влетела в распахнутую дверь и, хлопая мокрыми шнурками, подбежала к стоявшему в коридоре телефону.

— Алло, Людмила Тимофеевна?! Что случилось?!

— Наташ, мне только что позвонил какой-то мужик — спросил, не знаю ли я случайно, где ты?! Представился Сергеем Дмитриевичем Шепелем из восемнадцатой квартиры… знаешь такого?

— Да, это наш сосед.

— Он сказал, что какая-то Лина дала ему вашу телефонную книжку, вот он и звонит всем подряд, тебя ищет. А я ведь телефон свой давала тогда твоей матери…

— Да говорите вы толком — что случилось?! — вскипела Наташа.

— Просто я… чтоб ошибки не было! Твою маму час назад в больницу увезли с инфарктом.

Наташа, похолодев, вцепилась в трубку так, что та затрещала.

— В какую больницу?!

— В центральную. Если ты…

— Хорошо, спасибо! — оборвала ее Наташа, бросила трубку и снова выбежала под дождь. Не слыша, что кричит ей Измайлова, она помчалась по лужам обратно домой. На улице уже начинало темнеть, низкое небо опустилось еще ниже, и дома за серой пеленой расплывались, превращаясь в бесформенные тени. «Мама» — глухо стучало в голове у Наташи, и она захлебывалась дождем и слезами. «Только не мама… ну пожалуйста… пожалуйста…»

Добравшись до дома, она в двух словах объяснила Косте, что случилось, одновременно переодеваясь и бегая по комнатам в поисках нужных вещей, которые, как всегда в таких случаях, куда-то запропастились.

— На чем ты поедешь? Такси в такую погоду сюда не доберется да и время позднее, а когда последний автобус из Ялты я не помню, — сказал он, когда Наташа, уже собравшись, открывала входную дверь.

— Доберусь до трассы, попробую кого-нибудь тормознуть, — Наташа натянула на голову капюшон и застегнула куртку до самого горла. — Присмотришь за домом, ладно? Вот, я тебе ключи оставлю. Если что, позвоню Измайловым или твоей маме.

— Не беспокойся, езжай, — Костя подкатил кресло к Наташе и похлопал ее по руке. — Только смотри… поосторожней там.

Идти по раскисшей земле, никогда не знавшей асфальта, было трудно, и до дороги, по которой подъезжали к «Сердолику» машины, Наташа добралась за пятнадцать минут вместо обычных пяти. По дороге она пошла немного быстрее, и вскоре ее глазам открылась темная лента пустынного шоссе, за которой, вдалеке, едва различалась бесконечная громада Ай-Петри, теряющаяся среди дождя, сумерек и низких туч.

Наташа простояла на шоссе около получаса, безуспешно пытаясь остановить машину, но они, резко выныривая из-за поворота и пронзая серебряную густую занавесь дождя длинными лучами фар, стремительно пролетали мимо, обдавая Наташу грязными брызгами. Наконец, завидев очередную машину, Наташа, сжав зубы, решительно выскочила на дорогу и неистово замахала руками. Машина вильнула, раздался пронзительный визг тормозов, и Наташа прыгнула в сторону, едва успев увернуться. Машину развернуло посреди дороги, и она остановилась. Выскочивший из нее и мгновенно промокший водитель покрыл Наташу отборным матом, но, когда она объяснила, в чем дело, сменил крик на сердитое ворчание, спросил, точно ли она не дорожная проститутка, а потом велел лезть в машину и сидеть тихо. За всю дорогу до города он не сказал Наташе ни слова — толь-ко курил, ругал погоду да гнусавым голосом подпевал магнитофону, крутившему «Любэ». В городе он высадил ее за квартал от больницы, снисходительно принял деньги и укатил, посоветовав больше не останавливать машины таким способом — «ведь не все такие хорошие водители, как я!»

— Чистова? — переспросила Наташу в отделении кардиологии молоденькая дежурная, пробежала глазами по строчкам в журнале регистрации и покачала головой. — Нет, никакой Чистовой сегодня не поступало.

— Не может быть! — Наташа перегнулась через стойку, чтобы тоже посмотреть. — Должна быть, вы еще раз гляньте! Чистова Екатерина Анатольевна, тридцать седьмого года рождения. У нее был инфаркт. Сегодня днем!

— Да нету, нету никакой Чистовой! — сказала дежурная, начиная сердиться. — Вот, Червинская есть, а Чистовой нет. Девушка, вы мне весь стол водой закапаете! Узнайте, может ее еще куда отвезли!

— Телефон у вас где? — Наташа отодвинулась от стойки, тяжело дыша.

— На пролете второго этажа, автомат.

Наташа выбежала на лестницу, перемахивая через две ступеньки домчалась до автомата и набрала свой домашний номер. Выслушав десять длинных гудков, она бросила трубку, несколько секунд постояла, кусая губы, потом спустилась на первый этаж, выскочила из больницы и побежала к стоянке, по дороге толкнув нескольких прохожих. Высмотрев такси, она подскочила к нему, открыла дверцу и плюхнулась на сиденье рядом с водителем, который курил и плевал в приоткрытое окно. Отвлеченный ее вторжением, водитель повернул голову.

— Вообще-то…

— Домой! — перебила его Наташа, захлопнув дверцу. Таксист хмыкнул.

— Ко мне что ли?

— Ой, простите, — Наташа назвала ему адрес, и таксист, хмыкнув еще раз, запустил мотор.

Окна ее квартиры были темны. Наташа, расплатившись, выскочила из машины, забыв закрыть за собой дверцу, и вбежала в темный подъезд, пропитанный привычным многолетним тухловатым запахом. Мгновенно взлетев на пятый этаж, она толкнулась в свою дверь, потом нашарила в сумке ключ, открыла замок и вбежала в темную квартиру.

— Тетя Лина!

Ей никто не ответил, но она услышала громкое бормотание телевизора, доносившееся из большой комнаты, и быстро пошла на звук. Под ноги ей попался толстый кот тети Лины, и она раздраженно отпихнула его, и кот, возмущенно мяукнув, отлетел в темноту. Наташа заглянула в комнату, освещаемую только экраном старенького телевизора, прищурилась, потом нашарила на стене выключатель и нажала. Вспыхнула люстра, и она ошеломленно посмотрела на Екатерину Анатольевну, спокойно сидевшую в кресле перед телевизором. Увидев Наташу, она подслеповато заморгала и радостно улыбнулась.

— Наташка! Ну, наконец-то! Я-то думала, ты и не вернешься в этом году! Как же это ты — у Славиных друзей и без Славы?!

— Мама?! — Наташа обессилено привалилась к косяку. — Ты не в больнице?

— А почему я должна быть в больнице? — удивилась мать, вставая. — Я себя нормально чувствую, только вот суставы… прихватывает по погоде. А ты что такая встрепанная? И где твои вещи?

Наташин взгляд метнулся к разложенному дивану, на котором, свернувшись на боку, поджав ноги, посапывала под одеялом тетя Лина.

— Подожди, подожди, — растерянно пробормотала она и тряхнула головой. — Ты точно сегодня не была в больнице?

— Да я уж, слава богу, несколько лет там не была! Еще не было печали! А что случилось? Это не ты недавно звонила? Я не сразу услышала из-за телевизора…

— Погоди-ка, — Наташа качнула в воздухе ладонью и попятилась, — я сейчас.

Она выбежала на площадку и позвонила в соседнюю квартиру. Через минуту за дверью раздались шаркающие шаги, и тяжелый голос недовольно спросил:

— Кто?

— Это я, Сергей Дмитриевич! Из семнадцатой! — ответила Наташа, приплясывая на месте от нетерпения. Щелкнул замок, дверь отворилась, и на площадку выглянул Шепель, хмуро почесывая волосатую грудь в вырезе застиранной футболки.

— Чего такое?

Выслушав вопрос, он покачал головой и приоткрыл дверь пошире.

— Не, никуда я не звонил, и никто мне никакой книжки не давал. Что еще за ерунда?! Мне звонили, это было.

— Вам? По телефону?

— В дверь! — буркнул сосед, дохнув на Наташу чесноком. — Только, понимаешь, с ночной вернулся, пристроился поспать — на тебе! Две курицы из домоуправления — подписи они видите ли собирают — двери менять в подъездах. А мне-то по фигу, эти двери, — кому надо — и с дверьми вынесут… разве что подъезд засирать, наконец, перестанет… шваль эта дворовая… утром возвращаешься — там шприц, там куча…

— Они у вас фамилию спрашивали? — перебила его Наташа.в

— Ясен хрен, ФИО, как положено.

— Спасибо! — Наташа повернулась и юркнула обратно в квартиру, услышав, как за ее спиной сердито захлопнулась дверь. Мать уже стояла в коридоре и встретила Наташу встревоженным взглядом. Когда же та кинулась к телефону, она схватила ее за руку.

— Да что случилось-то?!

— Погоди, — Наташа быстро набрала номер вызова такси, — сейчас. Здравствуйте, мне нужна машина в сторону Ялты… пансионат «Сердолик»! Неважно, сколько! Через сорок минут?! А пораньше?! Да, хорошо!

Она продиктовала адрес и телефон, положила трубку и, опустившись на стул, закрыла лицо ладонями. Звонить Ковальчук она не стала — сейчас в этом не было никакого смысла. Возможно, вся эта затея — дело именно ее рук, но тогда зачем так явно подставляться самой? Это Наташа будет выяснять потом, сейчас следовало думать только о том, чтобы как можно быстрей вернуться в поселок. Нетрудно понять, ради чего ее выманили из дома. Картины. И теперь-то предположение Лешко насчет сыворотки правды не выглядело таким уж смешным… Но кто из них? Все-таки Kовальчук? В памяти всплыл образ Людмилы Тимофеевны, какой она видела ее в последний раз: высоко взбитые волосы, полное, ярко накрашенное лицо, в глазах — злой огонь промахнувшегося хищника… но этот образ тотчас заслонили другие: миловидное лицо Сметанчика, Илья Павлович, улыбающийся искательно и угодливо, простодушный Григорий Измайлов, его жена, двое мужчин, имена которых позабылись, Нина Федоровна, бесконечно благодарная и бесконечно преданная… Кто из них? Лица менялись, вспомнились и все прежние натуры, бывшие до жрецов… и все эти лица словно затушевывались по краям, погружались в полумрак, приобретая новые зловещие очертания… и улыбки превращались в бесноватые ухмылки. Кто из них?

— …жаешь?!

— А?! — Наташа вздернула голову и посмотрела на мать.

— Говорю, только приехала и опять уезжаешь?! Куда тебе в Ялту на ночь глядя?! Ты же мокрая насквозь — хоть обсохни! Ты что — заболела?! Ты глянь на себя — чистый Бухенвальд! Тебя что — совсем не кормили в этом Гурзуфе?! А Слава…

— Ты видела Славу?! — Наташа вцепилась ей в руку. — Он приходил?! Когда?! Что он сказал?!

— Сегодня в обед приходил, — мать поморщилась. — Пусти руку, больно! Ничего он не говорил, только записку тебе оставил. Я его и узнала-то не сразу. Что у вас случилось?!

— Где записка?! — Наташа вскочила. — Где она?!

— Да не кричи ты так, Лину разбудишь! Сейчас принесу, — мать повернулась и ушла в комнату, шаркая тапочками. Наташа снова села на стул, взяла с тумбочки расческу и начала машинально водить ею по волосам, с трудом продирая зубцы сквозь спутавшиеся пряди. В одной из прядей расческа застряла, и Наташа дернула, закусив губу, и расческа освободилась. Она посмотрела на нее — на зубцах висели седые волосы. Сзади снова зашуршали тапочки, и она повернулась.

— Вот, — мать протянула ей сложенный вчетверо листок бумаги. Наташа быстро развернула его и глубоко вздохнула.

Наташа, если тебе понадобятся деньги или жилье, обратись к моему симферопольскому другу Гене Римаренко — он в курсе, поможет.

Слава.

Ниже стояли адрес и телефон. Наташа тщательно сложила записку и зажала ее в кулаке, а кулак прижала к губам.

— Славка, — шепнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Будь они прокляты, эти картины! Картины…

— Господи! — она вскочила. — Там же Костя!

— Какой еще Костя? — недоуменно спросила мать. — Ты давай, раздевайся, сейчас я тебе борща разогрею — только утром сварила.

Наташа отмахнулась, роясь в записной книжке. Найдя телефон Измайловых, она схватила трубку и быстро набрала номер. Занято. Она набрала еще раз. Снова занято. Тогда она попыталась позвонить Лешко, но после третьей цифры раздались короткие гудки, и больше, как она не старалась, ей не удалось набрать ни один номер поселка.

— Ты не трезвонь! — крикнула ей мать из кухни. — А то позвонят тебе, да занято! Иди поешь лучше!

Наташа еще раз набрала номер Измайловых, потом положила трубку и поплелась на кухню. Обжигаясь, она в минуту выхлебала тарелку красного борща, потом накинулась на тушеную капусту с сосиской, почувствовав вдруг необыкновенный волчий голод. Мать, глядя на нее, качала головой и подкладывала ей капусту, подталкивала куски хлеба, намазанные тонким слоем масла.

Спустя полчаса раздался долгожданный звонок и Наташе сообщили, что машина будет у подъезда через две минуты. Уже успев переодеться в сухие джинсы и свитер, Наташа сунула ноги в сапоги, накинула куртку, быстро поцеловала мать, предупредила, чтобы она ни в коем случае никому не открывала, и выбежала из квартиры.

Дорога до поселка в этот раз отняла меньше времени — Наташе попался водитель не только высокопрофессиональный, но и отчаянный. На ее просьбу ехать как можно быстрей, он сказал: «Легко, только застегнись!» — и, выехав за город, «восьмерка» понеслась на такой угрожающей скорости, что Наташа вжалась в кресло и закрыла глаза, чтобы не видеть, как стремительно летит навстречу блестящая мокрая лента шоссе. «Восьмерка» идеально вписывалась в многочисленные повороты, что при такой погоде и скорости, казалось совершенно непостижимым, а водитель еще и умудрялся по ходу дела рассказывать какие-то истории из таксистского опыта, которые Наташа почти не слушала, только изредка кивая. Записку Славы она, перечитав несколько раз и выучив наизусть не только содержание, но и изгиб каждой буквы, сжимала в кулаке, словно талисман, а в голове снова крутилась старая непритязательная молитва: пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… Туда — мама, обратно — Костя. Пожалуйста.

Лихой таксист высадил Наташу на подъездной пансионатной дороге, и, отдав ему честно заслуженные деньги, Наташа побежала к поселку, даже не услышав, как «восьмерка», развернувшись, с ревом улетела к шоссе, распарывая темноту светом фар.

Было около одиннадцати часов, и залитый дождем поселок еще не спал — почти во всех домах весело светились окна, кое-где сквозь шелест дождя прорывались звуки работающих телевизоров, голоса, смех. Ее домик не являлся частью одного из уличных рядов, он стоял на отшибе, словно оборванец, изгнанный своими более респектабельными собратьями. Добежав до своего забора, она на секунду привалилась к калитке, чтобы отдышаться, потом посмотрела на дом. Все окна были темны.

Затаив дыхание, она толкнула калитку, и та едва слышно заскрипела. Наташа осторожно сделала несколько шагов к безмолвному дому и застыла, глядя, как входная дверь тихонько колышется взад и вперед, словно гостеприимно приглашая войти. Дождь сеялся на ее непокрытую голову, вода стекала по лицу и за ворот, а Наташа стояла, не в силах заставить себя войти в дом и упуская одну секунду за другой. Наконец она вытерла лицо, слегка всхлипнула и неверными шагами двинулась к крыльцу. Ей было страшно, но не за себя — она боялась того, что может там увидеть. Помедлив у порога, она поймала колышущуюся дверь за ручку и медленно открыла, ожидая, что петли сейчас отчаянно завизжат, как и положено в такой ситуации. Но дверь отворилась совершенно бесшумно. Глубоко вздохнув, Наташа шагнула за порог, слыша в ушах грохот собственного сердца.

Уличный мрак сливался с абсолютной темнотой внутри дома. Разглядеть что-то было невозможно. Ее ладонь скользнула по стене, ища выключатель, но не достала, и Наташа чуть передвинулась в сторону. Но ее нога опустилась не на пол, а на что-то, что тут же просело под ней, лязгнув, ударило ее по колену, и Наташа, потеряв равновесие, с криком упала на какой-то угловатый железный предмет, больно ударившись грудью и подбородком. Застонав, она попыталась подняться, протянула руку и нащупала что-то округлое, и это что-то подалось под ее пальцами с легким шелестом, и Наташа поняла, что споткнулась о лежащее на полу инвалидное кресло, и зажмурилась, оскалив зубы, чтобы не закричать снова. Потом она попыталась подняться, но ноги не слушались, превратившись в два ватных бревна, и кресло лязгнуло еще несколько раз, прежде чем Наташе удалось встать. Во рту появился знакомый железно-соленый привкус крови и ярости. Она снова потянулась к стене, и на этот раз ее палец попал точно на выключатель, и по кухне расплескался неяркий свет. Наташа увидела опрокинутое кресло, разбитую вдребезги массивную старую вазу, раньше стоявшую в большой комнате, и несколько блестящих капель крови на рыжем полу — судя по всему ее собственной. Кухня была пуста, на столе стояла вымытая сковородка и стопка тарелок. Верхняя тарелка была мокрой и поперек нее покоился небольшой хлебный нож. Наташина рука потянулась и схватила его, потом она повернулась к двери, ведущей в комнату, и в полумраке разглядела очертания человеческой фигуры, лежавшей ничком, подвернув под себя одну руку, и все мысли и ощущения тут же пропали, проглоченные ужасом.

— Костя! — она включила свет и рухнула на колени рядом с неподвижно лежащим телом. Первое, что бросилось ей в глаза, это темно-красное пятно слипшихся от крови волос на светлом затылке, и ужас накрыли боль и гнев. Быстро обмахнув взглядом комнату и никого не увидев, Наташа, не выпуская нож, потянулась и дотронулась ладонью до шеи Лешко. Вопреки ее ожиданиям тело под пальцами оказалось не холодным, а по-здоровому теплым, в следующее мгновение под ними дернулась артерия, привычно прогоняя кровь, еще раз и еще, и Наташа, вздохнув, бросила нож и, потянув Костю за клетчатый рукав рубашки, осторожно перевернула его на спину.

— Костя, — снова шепнула она и хотела было вскочить, чтобы бежать за врачом, но тут бледные губы Лешко вздрогнули, со свистом втягивая воздух, и он приоткрыл один глаз с порозовевшим белком. Глаз уставился на потолок, моргнул, повернулся, увидел Наташу и в нем появилась осмысленность. Костя открыл второй глаз и, сморщившись, хрипло спросил:

— Где он?

— Здесь никого нет. Полежи тихо, сейчас я приведу врача…

— К матери врача! Жив — и ладно, башка крепкая — привыкла! Точно никого нет?!

— Только я.

— Вот гад! — он облизнул губы и шевельнул руками, силясь подняться. — Картины, Наташка, проверь картины! Я их перенес в маленькую комнату… прямо в одеяле. Проверь картины!

Пока Костя не заговорил о картинах, она о них и не вспоминала, но теперь вскочила и кинулась в комнату. На пороге Наташа остановилась, потрясенная, почти не слыша, как позади нее Костя скребет руками по полу.

Комната выглядела так, словно в ней побывали по меньшей мере три сыскных бригады. Дверцы шкафа распахнуты и все его содержимое вывалено на пол, ее сумка выпотрошена, ветхое креслице и стул распороты, из пола выдрана доска, со стены свисают розовые клочья обоев. Возле стула валялось бело-зеленое одеяло, в которое Наташа совсем недавно завернула картины, но теперь от картин не осталось и следа. Наташа вернулась в большую комнату и только теперь заметила в ней тот же ураганный кавардак, что и в маленькой — постель перевернута, вещи валяются на полу. Осененная внезапной догадкой, она кинулась к одной из подушек, в наволочке которой прятала привезенные из дома письма Анны Неволиной и напутственную записку Андрея Неволина — в последнее время она почти каждый день перечитывала их перед сном. Наташа ощупала подушку, потом вытряхнула ее из наволочки, а саму наволочку вывернула наизнанку, затем скомкала и отшвырнула в сторону. То же самое она проделала и с другой подушкой, потом отпихнула ее ногой и привалилась к ножке кровати, бессильно глядя на Костю.

Картины и письма исчезли.

* * *

Неожиданная беда нередко не только встряхивает, но и отрезвляет, словно ведро ледяной воды, выплеснутое на спящего; она прокатывается по человеку, с мудрой безжалостностью сдергивая с него все покрывала отрешенности и заблуждений, которые он до сих пор считал своей неотделимой частью. Через несколько дней после несчастья Наташе казалось, что сейчас она чувствует себя совершенно иначе, как когда-то на бульваре, когда они со Славой пили пиво и смотрели, как гибкие подростки отплясывают латиноамериканский танец. Все происходившее до того момента, как она обнаружила лежащего без сознания Костю и разгром в доме, казалось каким-то наваждением — и безумная работа, и жрецы, и собственные мысли, и поступки, словно это происходило во сне, где все лишено логики. Все словно постепенно возвращалось назад, как возвращается утром солнце, бесследно исчезнувшее под вечер. И хотя жажда работы осталась, теперь Наташе снова удалось зажать ее в кулаке. Это было больно — очень, но получалось терпеть. Плохо было только одно — утро всегда неотвратимо перетекает в вечер, и Наташа не знала, сколько на этот раз продлится затишье, зависит ли это исключительно от нее или от того, что, может быть, осталось в ней после Дороги.

Все эти несколько дней она провела в доме Лешко, перевезя туда все свои вещи и отказавшись, наконец, от аренды прежнего дома. Наташа сделала это не только по собственной инициативе, но и последовав уговорам Кости, который уже на следующий день спокойно раскатывал в своем кресле, бренчал на гитаре и помогал Наташе устраиваться на новом месте, полностью оправдав заявление о крепости собственной головы. Ударившего его человека Костя не видел. Он рассказал, что находился в большой комнате, когда вдруг услышал, как в замке входной двери осторожно поворачивается ключ, а в следующее мгновение в коридоре, а затем и в кухне погас свет. Прихватив в качестве оружия увесистую вазу с подоконника, он подъехал к дверному проему, и едва его кресло пересекло порог, кто-то, стоявший сбоку, схватил его за плечо и дернул вперед, одновременно ударив чем-то тяжелым по голове. Следующим, что он увидел, было уже склонившееся над ним лицо Наташи.

— Сейчас я уже не уверен, что это был именно мужик, — заметил Костя во время рассказа, — но вот когда очнулся — первой мыслью было, что это был «он». Ну, понятно, вначале-то на бабу не подумаешь.

Наташа кивнула, вспоминая большую и крепкую Людмилу Ковальчук. Впрочем, для проделанного с Костей большой силы и не требовалось — сделать это могла бы и Ольга Измайлова, и Шестаков, и даже Сметанчик. Равно как и просто некий индивидуум. Но узнать, кто украл картины, пока не представлялось возможным. Нина Федоровна отпадала сразу, Измайловы, а также двое «неофитов» — одессит Сергей Долгушин и киевлянин Алексей Тарасенко божились, что ничего не знают и обвиняли всех прочих — даже после того, как Наташа пригрозила им вернуть все на свои места, даже сделать еще хуже. Это привело лишь к тому, что все четверо до смерти перепугались. Никто из них не был в тот вечер у ее дома, никто ничего не видел, никто ничего не знал. Что же касается Сметанчика и Шестакова, то они уже уехали — одна в Волгоград, другой в Волжанск, и говорить с ними по телефону Наташа сочла делом бессмысленным. Ей нужно было видеть их во время разговора. Также не звонила она и Ковальчук, решив уже встретиться с ней непосредственно по возвращении в город. Если вся эта затея — дело ее рук, то значит Ковальчук поверила в Наташины способности, а Наташе будет чем ее припугнуть — ведь портрета Борьки не было среди похищенных картин — он покоился где-то в Красноярске. Наташа была уверена в успехе, поскольку, еще раз подробно поговорив с Костей о своем откровении, выяснила очень важную деталь — единственное, о чем она не сказала, — это куда были отвезены все картины — Косте удалось выгнать «жрецов» прежде, чем Наташа дошла до этого момента. Так что частично перевес пока был на ее стороне.

Милицию по взаимной дружной договоренности привлекать не стали. Наташа никаких доводов в защиту этого не приводила, Костя же выразился просто и лаконично: «Оно им надо?! Ну и все!» Кое-как думали сами.

— Не обязательно зацикливаться только на близких, — говорил Костя, нервно куря сигарету за сигаретой, переезжая из одного угла в другой и рассыпая пепел по всей кухне. Рваную рану на голове ему зашили, а волосы вокруг нее выстригли, так что она была отчетливо видна, и теперь Костя, с зашитой головой, исполосованными руками, шрамом на шее и ожогом на тыльной стороне ладони походил на человека, рядом с которым разорвалась граната. — Ищи и среди дальних знакомых — старых клиентов. В конце концов кое-кто из них мог и столковаться. Мне, честно говоря, больше всех из близких не нравятся Ковальчук и эти два кадра — Долгушин и Тарасенко. Но на Ковальчук все указывает слишком уж явно, а вот эти двое могут быть чьей-нибудь подставкой.

— Слишком явно указывает… ну и что? Ну, узнаю я, кто, и что я сделаю? Приду и скажу: а ну, отдайте?! Думаешь, они так уж меня боятся?

— Еще как! — негромко заметил Костя. — До черта боятся! И тебя, и за тебя. Иначе не стали бы устраивать весь этот цирк со звонками. Приехали бы спокойненько, дали бы по голове, как мне, и забрали, что нужно, а может, и тебя заодно. Нет, они вовсе не хотят быть узнанными. И не захотят забирать тебя силой, я так думаю, — ведь у тебя тогда, извиняюсь конечно, может что-нибудь испортиться, либо ты натворишь таких дел, что они и сами будут не рады, что с тобой связались. Нет, скорее всего они попробуют повернуть все дело так, чтобы ты согласилась работать добровольно. Они попытаются тебя контролировать. Например, заберут кого-нибудь из твоих близких.

Наташа вздрогнула, подумав о матери и Славе, потом слегка покраснела от стыда, сообразив, что как-то выкинула из этого круга тетю Лину. Пусть тетя Лина всего лишь маленькая помешанная старушка, но она-то тоже близкий человек. Поежившись, Наташа поплотней закуталась в одеяло и, сморщив нос, глотнула еще горячего молока с медом, которым Костя пичкал ее последние несколько дней, потом чихнула. После ночной поездки она сильно простудилась, а ее физическое состояние никак не способствовало выздоровлению. Только из-за этого она пока и оставалась в поселке, и Лешко хлопотал вокруг нее, как заботливая мать, сам готовил ей еду, причем на удивление вкусную, и держал на расстоянии Нину Федоровну. Пару раз Наташа наблюдала, как Костя ловко управляется на кухне и заметила, что иногда в процессе этого на его лице появляется странное выражение хмурого удивления. Но она не придала этому никакого значения.

— Что, не нравится? — усмехнулся Костя, заметив ее гримасу. — Пей, пей! Так вот… что я хотел сказать. Если же все-таки это случится… если они кого-то заберут… не соглашайся. Ты можешь натворить больших бед… ты ведь сама говорила, что и твой друг предупреждал тебя об этом. И этот Андрей Неволин…

— Почему ты так уверен, что я натворю бед? — спросила она хмуро. — Это ведь только в том случае, если картины испортят. Ты это имеешь в виду?

Костя вдруг смутился, замялся и резко вернулся к прежней теме:

— Вот насчет остальных я не знаю, способны ли они: Шестаков слишком труслив, Сметанчик просто дура, Измайловы… я их очень давно знаю — тоже вряд ли. Но некоторые люди умеют так хорошо рядиться в чужую шкуру… В любом случае, это уже не игрушки, и если тебе действительно вкатили «сыворотку правды», значит дело наше совсем плохо — ты знаешь, какие нужны деньги и связи, чтобы ее достать?! И если они пошли на это, то, скорее всего, пойдут еще дальше. Вечный закон: не заработаешь на других — заработают на тебе — хочешь ты того или нет.

— Я не могу понять одного — если мне действительно что-то вкололи — почему при всех? — спросила Наташа и поставила полупустую кружку. — Зачем при такой толпе? Ведь все слышали.

Костя пожал плечами.

— Может, я дело подпортил. Уговаривал тебя уехать, рассказал про «Просветление», и они решили, что времени у них мало, рискнули. Другое дело, что эта штука действует только при умело и грамотно построенных вопросах… но дело в том, что я толком и не могу сказать, чьи вопросы были основными, не понять этого — каждый что-то спрашивал, ты болтала… все орали, кто как умел!

Наташа покачала головой и снова громко чихнула в огромный клетчатый платок, чувствуя как тело после очередного всплеска озноба снова покрывается горячим липким потом. «Бежать! — думала она. — Как можно скорей бежать!» Но куда бежать и от кого?

Тем не менее, на следующий же день, когда температура более-менее спала, оставив слабость и нудную головную боль, Наташа оделась потеплей, несмотря на то, что сегодня за окном довольно ярко светило солнце и редкие облака, бродившие по водянисто-голубому небу, не представляли опасности. Она поставила на пол туго набитую сумку и тщательно причесалась перед зеркалом, с удовольствием подмечая в себе некоторые перемены — жутковатое бледное привидение выглядело уже посимпатичней: слегка округлились щеки и кожа уже не обтягивала кости черепа туго-натуго, глаза слезились, но диковатый фанатичный огонь в них притух и выражение было почти человеческим, хоть и мутным; нос уже не казался заострившимся, но это потому, что распух от насморка. С усмешкой Наташа подумала, что сумасшедший лемур пока что превратился просто в простуженного лемура. Только в правой руке и где-то глубоко в мозгу продолжал тлеть холодный огонь.

Такси Наташа вызвала заранее, и оно скоро уже должно было подъехать к дому. Оставив сумку, она взяла сигареты и вышла во двор. Костя сидел в своем кресле, наглухо застегнув старую спортивную куртку, и задумчиво смотрел перед собой, на большой кривой абрикос, ронявший на землю остатки некогда пышной листвы. Во рту у него дымилась сигарета, а на коленях лежали нож и сухая палочка, из которой он что-то выстругивал.

— Мать не знает, что ты уезжаешь? — спросил он. Наташа, помедлив, подошла к нему и села рядом на перевернутое ведро.

— Никто не знает, только ты.

— Хорошо, — кивнул Костя, взял деревяшку и нож, прижал лезвие к неровной поверхности и повел вверх тонкую стружку. — Жаль, конечно, что тебе приходится так покидать наш поселочек — похоже, тебе здесь все-таки понравилось… если бы не…

— Да, очень понравилось, — она затянулась сигаретой, подумав, что даже у табака сегодня какой-то призрачный осенний привкус, обвела взглядом маленький облетевший сад, грядки с полегшими помидорными стеблями, груду опавших листьев, розовый куст, рядом с которым кто-то рассыпал пустые створки мидий. Голубоватые изнутри раковины напомнили ей берег, по которому не удалось напоследок прогуляться, и от этого покидать поселок стало еще грустней. — Здесь мне преподали хороший урок. Жаль, что нельзя еще задержаться… из-за какого-то…

— Предателя, — Костя ухмыльнулся, и из-под лезвия поползла еще одна стружка. — Жреца-отступника. Ладно, ладно… понимаю — все прочие не менее опасны. Беги отсюда — и как можно быстрей.

— Прочие?

— Беги отсюда, — глухо повторил Костя. — Светка и Шестаков уехали, но они вернутся за тобой. Они обязательно вернутся, я знаю. И те, другие, тоже вернутся. А здесь еще остались моя мать и Измайловы. Они тоже тебя не отпустят, уж поверь мне, и хорошо, что ты их не предупредила об отъезде. Беги и найди своего друга, Славу, — он единственный стоящий человек из всех, кто тебя окружал.

— А ты?

— А что я? — он начал вертеть в деревяшке кончиком ножа. — Я не претендую. Что мог — я сделал, а так… вникать дальше во все это мне бы не хотелось. Никогда не любил играть в странствующих рыцарей. Я — человек простой. Здесь мой дом, мать… буду жить, найду чем заняться, может, — Костя поднял голову и подмигнул Наташе, — глядишь, еще и бабу себе подыщу… непритязательную — где жить — есть, да и сам я, так сказать, в принципе, в рабочем состоянии.

— Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за то, что я с тобой сделала? — Наташа провела ладонью по гладко зачесанным волосам и пристально взглянула на него. — Господи, если кто-то испортит картину…

— Я знаю! — резко перебил ее Костя и неопределенно пожал плечами. — Мне тебя прощать не за что, у себя проси прощения. А ты забрала у меня мою глупость… тогда, в ту ночь, и ты меня многому научила. Наверное, даже и рисовать меня уже не надо было, после того, как я увидел свою мать на коленях… я понял, что думать надо не только о себе. Мне было плохо, но ей — в сто раз хуже. А сейчас я живу, от меня есть толк, — он выставил перед собой руки, растопырив пальцы. — Мать все эти два года только и делала, что ревела да меня, дурака, лечила после очередной неудачной попытки свалить из этого мира ко всем чертям! Нет, мне не за что тебя прощать. И знаешь — найдешь ты эти картины или нет — это не так уж важно — важно, чтобы не было новых. Поверь мне, такой врач, как ты для людей слишком хорош. И опасен. Думаю, твои бывшие натуры преподнесут тебе еще немало сюрпризов. Ты знаешь, Наташка, я ведь никогда не любил готовить — терпеть не мог, а сейчас мне это почему-то доставляет дикое удовольствие.

Наташа молча, непонимающе посмотрела на него. Костя сплюнул и небрежно махнул рукой.

— А, ладно, может я и ошибаюсь! О, это кажется за тобой!

Услышав шум подъезжающей машины, Наташа подняла голову. Возле дома Лешко притормозил темно-красный «жигуленок», передняя дверца распахнулась и из машины выглянул водитель.

— Иду! — крикнула Наташа, медленно встала и пошла в дом за сумкой.

Костя проводил ее до машины. Когда таксист захлопнул багажник и снова сел на свое место, и Наташа, открыв дверцу, повернулась к Лешко, чтобы попрощаться, он протянул ей тщательно сложенную бумажку.

— На вот… написал недавно… возьми на память. Ну, все… давай, счастливо… — Костя пожал ей руку, а потом вдруг слегка покраснев, сказал смущенно — даже не сказал, пробормотал: — Слушай… ну… может, чмокнешь на прощание… если, конечно… — он вздернул голову с некоторым вызовом, — если тебе… не неприятно.

— Ой, глупый! — воскликнула Наташа, наклонилась к нему, обняла и звонко поцеловала сначала в обе щеки, а потом в губы. — До чего же глупый!

— Ладно, ладно, — проворчал он недовольно. — Все, езжай, а то дядя заждался — сдерет с тебя за простой. Все, пока! Не забывай… и я помнить буду. Может, еще и встретимся.

Наташа отвернулась и нырнула в машину, хлопнув дверцей. «Жигуленок» осторожно развернулся на узкой дороге и медленно поехал прочь, подпрыгивая на выбоинах, и серый дом и инвалидное кресло у забора с застывшим в нем человеком поплыли назад — все дальше и дальше, пока не исчезли за поворотом. Закусив губу, она отвернулась и потерянно уставилась в боковое окно.

Когда машина проезжала мимо дома Измайловых, из его дверей вдруг выпорхнула Нина Федоровна и побежала за машиной, что-то крича. Ее пепельный паричок сполз набок, незастегнутое пальто распахнулось, и врач походила на диковинную нескладную тонконогую птицу, которая летела следом, пытаясь вернуть что-то, жестоко и несправедливо у нее похищенное. Наташа съежилась и зажала уши, водитель прибавил газу, и «жигуленок», дребезжа, унесся, оставив Нину Федоровну далеко позади. Вскоре он уже взбирался по подъездной дороге вверх, к трассе, и Наташа обернулась, в последний раз увидев, как удаляются поселочные домики, высокие изящные башенки «Сердолика», зеленые пирамидки кипарисов, поблескивающая поверхность моря, в котором когда-то жили нереиды… По небу на западе расползалось зловещее грязно-алое пламя заката, и клочья облаков горели в нем, наливаясь кровью уходящего солнца.

— К ветру, — неожиданно сказал водитель, и она повернулась, вопросительно глядя в зеркало обзора.

— Что?

— Говорю, закат жутковатый. К сильному ветру, может и к буре. И по радио утром говорили. Циклон идет. Надо же — только погода устоялась. Коварный крымский климат… вот ведь как все переменчиво…

— Да, — рассеянно ответила Наташа и снова отвернулась к окну.

Часть 3

БУРЯ

Все неожиданное гнет нас сильнее, невиданность прибавляет тяжести бедствиям, всякий смертный, удивляясь, горюет больше.

Сенека

Уговорить мать уехать из города оказалось сложнее, чем думала Наташа. Во-первых, она совершенно не понимала, зачем это нужно, поскольку Наташа не могла предоставить ей убедительных причин, чтобы не взволновать, отделываясь только одной: «Так надо!» Во-вторых, проведя в нем всю свою жизнь, к старости она даже помыслить не могла о том, чтобы покинуть родную квартиру, оборвать разом все корни — длинные, разветвленные, глубоко вросшие в городскую почву. В-третьих, говорила Екатерина Анатольевна, у нее уже не то здоровье, чтобы куда-то там ехать, и вначале разговор постоянно заходил в тупик, Екатерина Анатольевна расстраивалась и пугалась все больше и больше, а Наташа злилась, не в силах объяснить, что просто хочет спрятать ее и тетю Лину.

— Ну это же временно, мама! — убеждала она ее. — Поживете там месяца три, а потом вернетесь! Ну так нужно! Я работать буду в Симферополе, сюда приезжать не смогу, а за вами нужно присматривать. Поживешь на новом месте, город посмотришь.

— Ну куда мне сейчас новое место?! Что мне там одной делать?! — твердила Екатерина Анатольевна. — У меня все друзья здесь, а там что? А квартира как же… вещи, мебель, телевизор? И вся родня здесь, на кладбище… как же я…

— Я же говорю — временно! Никуда твоя квартира не денется и кладбище вместе с родней тоже! Ну, так нужно, мама, постарайся понять.

В конце концов ей все же удалось склонить мать к согласию. Тетю Лину же, сознание которой сейчас витало где-то в годах восьмидесятых, убеждать не пришлось — Наташа просто обыденно сказала ей, что на днях они поедут в гости к некой дальней родне, и тетя Лина обрадовалась, как ребенок, которому поднесли большую шоколадку.

Еще раньше Наташа позвонила Гене Римаренко, о котором говорилось в Славиной записке. Римаренко действительно оказался в курсе. Он сообщил, что подходящая квартира имеется и ему нужно только несколько часов, чтобы все устроить. С ним же Наташа договорилась насчет машины, не решившись заказывать такси ни здесь, ни в Симферополе. Немного подумав, Гена сообщил, что на выходных заедет за ними сам, удивившись Наташиной просьбе подогнать машину к их дому не раньше двух часов ночи, — Наташе хотелось уехать по темноте, когда во дворе не сидят вездесущие и всезапоминающие соседи. Поэтому никто в спящем доме не видел, как в ночь с субботы на воскресенье к одному из подъездов осторожно подкатила старенькая «ауди», две загадочные темные фигуры быстро погрузили в нее несколько сумок и коробок, а потом осторожно усадили на заднее сиденье двоих сонных пожилых женщин, одна из которых прижимала к груди большой шерстяной сверток, из которого доносилось придушенное, возмущенное кошачье мяуканье.

Гена Римаренко устроил семью Чистовых недалеко от центра города в собственном небольшом уютном частном домике, терявшемся среди сотни таких же, вытянувшихся в длинную линию вдоль троллейбусной трассы и непринужденно соседствовавших с современными многоэтажками. В домике было все, что нужно для нормальной жизни, включая телевизор и горячую воду, был маленький садик со скамейкой, в соседних домах жили пожилые и словоохотливые соседи, которым Гена представил приехавших, как своих дальних родственников, с одной стороны через дорогу располагался рынок, с другой — огромный парк, и Екатерина Анатольевна осталась вполне довольна.

— Сколько мы сможем здесь жить? — спросила Наташа у Римаренко, здоровенного грубоватого, но добродушного блондина, имевшего привычку то и дело похрустывать суставами пальцев и громко прищелкивать языком. Днем он отсиживал смену в одной из поликлиник, работая по своей непосредственной хирургической специальности, а через вечер отправлялся в шумный диско-бар «Онтарио» в центре города, где умело наблюдал за порядком. «Днем лечим, вечером калечим!» — усмехаясь, кратко охарактеризовал он свою работу Наташе в первый же день знакомства. Родители Римаренко давно умерли, а сам он уже несколько лет жил у своей подруги в многоэтажке недалеко от автовокзала, пустующий же домик периодически кому-нибудь сдавал. На вопрос Наташи он неопределенно пожал плечами.

— Живите, пока надо. Денег Славка кинул надолго, а если вздумаете уехать, то остаток я, конечно, верну. И, кстати, если тебе деньги понадобятся — говори, я выдам.

О том, где сейчас Слава и что с ним, Римаренко ничего не знал — он только раз заезжал к нему в октябре, чтобы договориться насчет дома, и звонил в начале ноября, чтобы эту договоренность подтвердить. Все, что Наташе удалось выяснить, это то, что Слава продал свою квартиру и вроде как опять занялся каким-то бизнесом, но где и каким — неизвестно. Выйдя в тот вечер из домика на окраине прибрежного поселка, Слава словно растворился среди холодного ноябрьского дождя, и иногда Наташа с ужасом думала, что возможно больше никогда его не увидит. Вечерами, глядя в окно, она то и дело замечала, что бессознательно пишет пальцем на запотевшем стекле «СН» — Слава Новиков — и торопливо стирала большие расползающиеся буквы, чтобы вскоре написать их вновь. Одиночество навалилось на нее с новой силой, но Наташа больше не пыталась никого искать, чтобы заполнить прорехи жизни между ночами, когда приходилось бодрствовать и думать; жажда работы толкалась в мозгу, грызла ее упорно и настойчиво, словно запертая в тесной клетке оголодавшая крыса, но Наташа старательно отворачивалась от попадавшихся ей порой на улице великолепных экземпляров. Она ждала, но ничего не происходило, Слава не появлялся и никто ее не искал. Несколько раз она хотела позвонить с переговорного пункта Косте, Ковальчук, а также кому-нибудь из бывших натур и узнать, не случилось ли чего, но никак не решалась. Наконец, Наташа однажды вечером съездила в «Онтарио», отыскала там Гену и, слегка ежась от почти осязаемого грохота музыки, спросила, как ей достать самый, что ни на есть, простенький сотовый телефон — лишь бы звонил и, если это возможно, не только по Украине. Римаренко удивленно пожал плечами и сказал, что это несложно, можно и подержанный, если ее устроит.

— Только на Украине это дорогое удовольствие, — заметил он. — Если только для дела… а ради понтов — этого я не понимаю.

— Исключительно для дела, — заверила Наташа.

— А роуминг тебе нужен?

— Что? — переспросила она, и Римаренко, засмеявшись, махнул рукой, сказав: «Все ясно!»

Вскоре у Наташи действительно появилась маленькая, слегка поцарапанная черная «моторола», и поначалу ей было даже страшно брать ее в руки — боялась сломать. Для Наташи это была вещь из другого мира, который она раньше видела только по телевизору, мира, в который ей когда-то дал заглянуть Игорь Лактионов, — мира Ковальчуков, Шестаковых и Сметанчиков, мира, который, скорее всего, снисходительно, а то и презрительно хихикнул бы над человеком, не знающим, как подступиться к сотовому телефону. С помощью Гены она научилась им пользоваться — не без труда, поскольку всегда была не в ладах с техникой, если не считать теплых отношений с кассовым аппаратом. Поначалу Наташе очень нравилось, как загорались желто-зеленым светом кнопки при наборе номера и нравилось прослушивать голос оператора, сообщавший, сколько денег на ее счету — это был простодушный, детский интерес туземца, которому поднесли вдруг зажигалку.

Звонить из дома Наташа не стала — захватив телефон и сумку, она отправилась в парк, где устроилась на скамейке неподалеку от дорожки, вдоль которой тянулся бесконечный строй гигантских разлапистых елей — единственных зеленых деревьев в парке — все прочие: и акации, и липы, и клены, а также густые жасминовые чащи давно растеряли свои листья; но темная хвоя огромных деревьев, подпиравших низкое холодное небо, не оживляла безлюдного парка — скорее придавала ему мрачности, а человек с соответствующим настроением и воображением мог усмотреть в зелени многолетних елей нечто зловещее — они выстроились вдоль дороги, словно заколдованные безжалостные часовые, охраняющие покой тех, кто проснется только в будущем году. Впечатление усиливалось полным безветрием и абсолютной тишиной, которую изредка нарушали пронзительные воробьиные голоса, да хриплое воронье карканье. Казалось, что вчерашний злой декабрьский ветер примерз к пушистым ветвям, оставив только холод и промерзшую землю. Наташа закурила и поежилась — не от холода, а от неприятного ощущения, что она осталась одна в целом свете. Но тут она услышала хруст гравия и увидела, как неподалеку по дорожке идут две пожилые женщины, одна из которых вела за руку пухлого сердитого малыша. На Наташу и на ее сигарету они посмотрели неодобрительно. С трудом сдержав улыбку, она подождала, пока женщины отойдут подальше, достала телефон и набрала номер Ковальчук.

Людмила Тимофеевна сняла трубку мгновенно, будто ждала звонка, и услышав ее голос, Наташа удивилась, не узнав знакомого твердого, стального тембра, — теперь это была горячая, расплавленная сталь.

— Где ты?! — спросила Ковальчук, и Наташа услышала, как возле трубки что-то стукнуло. — Мне нужно, чтобы ты немедленно приехала к нам!

— С какой стати? — Наташа повернула голову, провожая взглядом удаляющихся женщин. — Разве у тебя ко мне какие-то важные дела? Мне от тебя ничего не нужно.

— Слушай, ты решила меня наказать, да?!! Не знаю, что там тебе наболтал этот урод, но все это неправда! Он просто меня терпеть не может — мужики всегда ненавидят баб, которые умнее их! Он и тебя ненавидит, инвалид чертов! А я тебе только добра желала, всегда! Сделай, чтобы было как раньше! Я найду деньги, слышишь?! Я найду!

— Какие деньги, зачем? — Наташа выпрямилась, слушая более внимательно. Неожиданно ей отчего-то стало очень жарко, и она потянула замок «молнии», расстегивая куртку.

— Чтобы ты исправила то, что сделала! — возле трубки что-то звякнуло, потом послышался странный всхлипывающий вздох. — Что ты сделала с моим Борей?! Господи, что ты с ним сотворила?!! Хорошо, Валерка не знает… а что будет, когда он узнает?! Он же и меня убьет, и его! И тебя, кстати, тоже!

— Я ничего не понимаю, — сказала Наташа. — Объясни толком, в чем дело? Что-то с Борькой?

— А ты не знаешь! — в голосе Ковальчук на секунду проскользнула знакомая язвительность.

— Нет, не знаю! Объясни или я кладу трубку!

— Подожди! Он… — голос запнулся, послышалось бульканье, потом легкий звон стекла, — он… господи, язык не поворачивается! Он… я видела его… он думал, что… но я-то проследила… лучше бы я… он был… с парнем, понимаешь?!! Мой родной сын был с мужиком как… Господи, если Валерка узнает!..

— Ты хочешь сказать, что Борька стал… — Наташа запнулась. Ее пальцы сжались и сломали недокуренную сигарету.

— Не смей произносить! — взвизгнула Ковальчук. — Зачем ты это сделала?!

— Я ничего не делала! Я не могу такого сделать!

— Мой сын всегда был нормальным парнем! Он всегда девчонками интересовался! Почему это его вдруг потянуло на мужиков?!

— Когда ты об этом узнала?

— Две недели назад. Я тебя искала… Где ты?! В Ялте?! В Евпатории?! Ты вообще в Крыму?!

— Раньше замечала что-нибудь подобное? — спросила Наташа и посмотрела на свою левую руку, лежавшую на колене. Пальцы дрожали.

— Никогда! Никогда! Это все после того, как ты его… все после того началось! И ведь Валерка говорил, что… да я и сама замечала… думала, мерещится! Что случилось с моим сыном?! Почему он стал таким?!

— Слушай, подожди, я тебе сейчас перезвоню, — сказала Наташа и нажала на кнопку, оборвав раздавшийся из трубки вопль. Прижав телефон ко лбу, она задумалась.

Скорее всего, это была просто очередная уловка, направленная на то, чтобы заполучить ее. Значит, Ковальчук все-таки замешана в этом, как она и ожидала. Но неужели она и вправду думает, что после всего, что произошло, Наташа кинется в столь неумело замаскированную ловушку?

А если нет? Ужас в голосе Ковальчук казался неподдельным. Да и ведь сама Наташа не раз замечала, что с Борькой вроде бы что-то не так, что-то…

…какой-то он неправильный, слишком уж манерный…

… Валерка говорит, что он стал какой-то не такой… но я ничего не заметила. Впрочем, Валерке вечно что-нибудь мерещится…

…Тебе не кажется, что с ними что-то не так — ну, вот с Борькой и еще этой девчонкой светленькой?

…вдруг словно увидела внутренний мир человека в разрезе — и основной верхний слой, закрывающий собой все остальное, и глубинные слои, давно ушедшие с поверхности, а может, и никогда не находившиеся на ней. Акула, чей плавник выступает из воды, и донные животные, никогда не видевшие солнца..

Последняя мысль заставила Наташу вздрогнуть. Конечно же, это казалось невероятным, но… почему бы не предположить… Она поймала акулу, и на поверхность вынырнула некая рыба, которая раньше этого делать не осмеливалась… потому что акула владела всем пространством возле поверхности… Нет, не так. Может, она убрала нечто, что было доминирующим и не давало проявиться всем остальным качествам… но ведь Ковальчук сказала, что раньше ничего подобного она за сыном не замечала. Хорошо, а если оно таилось где-то очень глубоко? Хорошо, может оставить рыб и принять за наглядный пример колоду карт? Может, забирая у Борьки азарт, Наташа не только убрала верхнюю, видимую карту, но и перетасовала остальные? Может, так?

А может, она тут вообще совершенно ни при чем! Борька «поголубел» без ее помощи, может, он и раньше был таким, а мать, считающая себя вездесущей, просто узнала об этом слишком поздно? По сути дела, Борька — всего лишь испорченный и избалованный мальчишка, о нем следует забыть и спокойно заниматься своими делами. На следующей неделе ей предстояло приступить к обязанностям официантки в «Онтарио» с милостивой протекции Римаренко, и Наташа вовсе не собиралась упускать эту работу — хоть денег пока у нее было больше чем достаточно, всему когда-нибудь приходит конец.

Наташа хмуро посмотрела на телефон, потом вдруг вскочила, подхватила сумку и пошла вглубь парка. Минут пятнадцать она взволнованно бродила среди голых деревьев, не видя ничего вокруг, потом резко остановилась и обернулась — ей вдруг показалось, что кто-то идет следом, внимательно глядя ей в затылок. Но позади никого не было — только вдалеке бежала какая-то дворняга, опустив нос к земле.

— Когда же вы от меня отстанете, — пробормотала Наташа, неизвестно к кому обращаясь. — Когда же вы все от меня отстанете!

Слова, бесполезные и бессмысленные, пропали в холодном воздухе. Она вздохнула и снова набрала номер Ковальчук.

— Я приеду, — сказала она. — Когда Борька завтра возвращается из института?

— Когда я ему скажу, тогда и вернется!

— Я доберусь до города примерно часов в двенадцать завтрашнего дня. К часу пошлешь его на остановку возле универмага — одного, поняла? Чтобы ни тебя, ни твоего мужа — никого лишнего я там не видела!

— Господи, так ты все-таки не в Крыму?! Так значит, ты сделаешь, что-бы…

— Все! — резко сказала Наташа, и ее палец потянулся к кнопке отключения, но Людмила Тимофеевна успела крикнуть:

— Господи, лучше б он играл!!! Лучше бы…

Наташа спрятала телефон и снова быстро пошла мимо деревьев — наискосок, пренебрегая тропинками и плиточными дорожками. Пусть Ковальчук думает, что Наташа не в Крыму. Она поедет в город утренней электричкой и будет на остановке много раньше Борьки. Разумеется, она не собирается с ним встречаться и не собирается больше ничего рисовать. Она просто посмотрит — убедится, что ее работа здесь не при чем. Если сможет это увидеть. Наташа попыталась вспомнить, что раньше видела в Борьке, но не смогла.

Конечно, она здесь не при чем!

Когда я смотрел на них, у меня мелькнула одна мысль… такая, понимаешь ли, интересная мысль… Во всяком случае, мне кажется, что мы еще знакомы отнюдь не со всеми последствиями твоей работы.

Ты знаешь, Наташка, я ведь никогда не любил готовить — терпеть не мог, а сейчас мне это почему-то доставляет дикое удовольствие…

Память тут же услужливо подкинула миловидную девушку Свету с ее прямо-таки нездоровой болтливостью, а также уже почти позабывшегося одессита Сергея Долгушина, как-то обронившего, что с недавних пор он отчего-то начал жутко бояться моря. А что изменилось в Шестакове? А в Измайлове? Какова теперь верхняя карта в колоде у прочих натур?

Да нет, бред!

Тем не менее, на следующее утро Наташа дремала в электричке, неторопливо, даже как-то нехотя ползущей в сторону города, вернее, пыталась дремать, потому что пол в неотапливаемом вагоне был настолько холодным, что вскоре у нее разболелись ноги. Из-за тесноты примостить их куда-нибудь было нельзя, и Наташа в конце концов стала держать одну ногу на самом краешке каблука, закинув на нее другую. Было не так холодно, но очень неудобно, и ноги быстро затекали, и на конечной станции Наташа, злясь на свою осторожность и экономность, вышла такая замерзшая и усталая, что ей уже ничего не хотелось.

К универмагу она подъехала за двадцать пять минут до назначенного срока и пристроилась в узком проеме между двумя ларьками, следя то за прохожими, то за длинной стрелкой часов, неумолимо подползавшей к двенадцати. В городе было намного теплее, чем в Симферополе, но вскоре Наташа все равно замерзла, хотя под конец надвинула серую шапку почти до самого носа, до носа же вжала голову в высокий воротник старой мешковатой куртки и непрерывно притопывала ногами. Она была довольна своим нарядом — на нее обращали внимания не больше, чем на скамейку или придорожный столб, и вряд ли Борька сможет ее узнать.

В час Борька не появился. Не появился он и спустя пятнадцать минут, и Наташа начала недоумевать. Вряд ли Людмила Тимофеевна, так горячо просившая о помощи (или так тщательно настраивая новую ловушку), не смогла бы не только отправить сына на встречу, но и проследить, чтобы он пришел вовремя. Люди на остановке менялись постоянно, никто из них не задерживался дольше пятисеми минут, и Наташа не заметила, чтобы кто-нибудь за ней наблюдал. Отсюда до дома Ковальчуков неторопливым шагом можно было дойти минут за восемь — Борька или ктолибо уже давно должны были быть здесь. Может, глава семьи обо все узнал, и теперь в квартире происходит великолепнейший скандал? Представив себе разъяренного Ковальчука, Наташа поежилась. Спрятавшись за ларек, она достала телефон и позвонила Людмиле Тимофеевне. Занято. Через пять минут она повторила попытку, но результат был такой же.

В двадцать пять минут второго Наташа вышла из своего убежища и вскочила в подъехавший троллейбус. Примерно через полтора часа отправлялся симферопольский автобус, на котором Наташа рассчитывала уехать. Она еще может успеть. Но когда на следующей остановке с лязгом отворились двери, ноги сами вынесли ее на улицу. Оглядевшись, она осторожно направилась к нужному дому, выглядывавшему из-за голых тополей, но, не дойдя до него, резко остановилась, словно налетела на невидимую стену.

В знакомом дворе толпились люди, возбужденно переговариваясь, то и дело тыча пальцами куда-то вверх, в сторону дома, ахали, качали головами, и вначале ей показалось, что во дворе происходит то ли какой-то митинг, то ли собрание жильцов… но потом Наташа увидела на приподъездной дороге две машины «Скорой помощи», милицейский «уазик», несколько легковушек, услышала неразборчивое механическое бормотание раций и медленно пошла вперед. Она протолкнулась между людьми, уловив бессвязные обрывки разговоров, из которых поняла только одно — произошло что-то ужасное — вроде как кто-то кого-то зарезал. Добравшись до первых рядов, она увидела, что рядом с нужным ей подъездом, на клочке земли под окнами с жалкими остатками растительности, обступив какой-то странный длинный предмет, стоят двое милиционеров и несколько мужчин, одетых в штатское. Один из них, комкая в пальцах сигарету, сердито говорил другим:

— … как хренотень какая-нибудь, так на моем участке… что ж мне так не прет?!..

Что ему ответили, Наташа не услышала, потому что в этот момент из подъезда вышли двое в белом, осторожно ведя, почти неся женщину средних лет с мертвенно-бледным лицом. Ее шея была забинтована, и из-под небрежно наброшенного пальто в вырезе полураспахнутого халата виднелись бинты на плече, сквозь которые отчетливо проступило густо-красное пятно.

— О, вон Лариску из тридцать восьмой повели, — возбужденно, почти радостно сказали позади Наташи. — Вот и она тоже сунулась…

В этот момент один из стоявших возле подъезда поднял руку, показывая на что-то остальным, и дальше Наташа уже не слушала. Проследив за направлением, она увидела, что показывает он на одну из балконных лоджий на седьмом этаже. Прямо посередине остекления зияла огромная дыра, словно оттуда вылетело что-то, пробив стекло и сорвав раму, куски которой косо торчали снизу и сверху. У Наташи вырвался хриплый вздох, и она бессознательно сделала шаг вперед, не отрывая глаз от провала в лоджии. Она знала эту лоджию. Это была лоджия Ковальчуков.

Кто-то потянул ее сзади за рукав, и обернувшись, Наташа увидела старушечье лицо с хитрыми блестящими глазками и приоткрытым от возбуждения ртом.

— В подъезд еще не пускают, — сказало лицо. — Стой здесь, а то они опять орать начнут! Надо ждать, пока всех не увезут. Тонь, — старуха отвернулась, — а когда нас-то будут спрашивать? Уж я подрасскажу им про эту стерву!

— А тебе больше всех надо! — откликнулась какая-то женщина. — Господи, жутьто какая! Я всегда говорила — не доводят деньги до добра, ох, не доводят!

— А что случилось? — глухо спросила Наташа, чувствуя, что ей не хватает воздуха. Она прижала ладонь к груди, и даже сквозь куртку и свитер ощутила, как бешено колотится сердце. — Что…

— Ой, выносят! — воскликнули сзади. — Ой, я не могу на это смотреть!

Наташа обернулась и увидела, что из подъезда вышли еще двое санитаров, неся длинный, объемный простынный сверток. Сбоку и внизу, где простыня округло натянулась под тяжестью содержимого, на бледно-розовой материи расцветали темные страшные пятна. В толпе послышались всхлипывания, кто-то охнул. Старуха рядом с Наташей проворно перекрестилась. На мгновение из первого ряда зрителей вынырнул мальчишка, глядя на идущих с жадным любопытством, но его тут же втянуло обратно и послышалась звонкая оплеуха.

— Кого это?! — заволновались в толпе. — Николаича?! Нет, наверное Людку! Больно здоровый! Вишь, как ребята-то надрываются!

Тем временем санитары погрузили свою ношу в одну из машин, и в тот же момент из-за стоявших возле подъезда вдруг выглянул маленький толстый человечек с круглым детским лицом и махнул им рукой.

— Э! Можете и этого забирать!

И только сейчас Наташа поняла, что странный предмет, лежащий в палисаднике, — это человек. Стоявшие вокруг него слегка расступились, и она увидела ноги в спортивных штанах, согнутые, как у бегущего, откинутую, неестественно вывернутую руку, голову… Человек лежал на боку, прижавшись щекой к земле, и, несмотря на расстояние, часть его лица с приоткрытым ртом и сплющенным носом была видна достаточно отчетливо. Не узнать его, даже окровавленное и изуродованное, было невозможно — слишком долго она в свое время смотрела на это лицо… и на то, что скрывалось за ним. Наташа схватилась за горло, в котором вдруг рванулась острая боль удушья, в ушах у нее зазвенело, звон перешел в рев, и огромный дом качнулся, опрокидываясь на нее…

Она пришла в себя на скамейке от резкого запаха нашатыря. Закашлявшись, Наташа протерла глаза и увидела уже знакомую старуху и еще одну пожилую женщину, которая водила смоченной в нашатыре ваткой возле Наташиного носа.

— Что ж ты, ласточка, на такое-то глядишь, если нервами слабенькая? — укоризненно произнесла женщина и выбросила ватный комок. — Это ж тебе не кино! Вот, сумочку я твою прибрала — на.

— Что случилось?! — спросила Наташа и попыталась приподняться, но страшная слабость повалила ее обратно на скамейку. — Бога ради, скажите — что здесь случилось?! Ведь это Борька?! В огороде… вы знаете, кто там лежит… это ведь… Ковальчук?!..

— Вы их родственница? — хмуро осведомилась женщина.

— Знакомая… я…

— Тогда вам, наверное, надо поговорить с кем-то из…

— Ой, а ты думаешь, они ей что-то скажут?! Им бы только развязаться побыстрей! — вмешалась старуха, всплескивая руками. — Вот меня не спрашивают, а я-то все почти видела… с самого начала… и вот Антонина все видела… да? вот Людкато еще почтовый ящик открывала, а тут и Борька подошел… и я как раз захожу с магазина, смотрю, она еще в таком пальто коричневом — ну, думаю…

— И не в коричневом, а в кремовом пальто она была! — перебила ее Антонина, прижав ладонь к щеке, словно у нее разболелся зуб.

— … как раз письмо из ящика достает — я и говорю: мол, издалека, письмецо-то, Людмила Тимофевна?.. а она мне, стерва: пошла, говорит, отсюда, старая…

— А Борька ей через плечо глянул и забрать хотел, потому что ему письмо это было, я так поняла, а она говорит: сейчас я разберусь, кому, а ты быстро домой — тебе уходить скоро! — снова перебила ее Антонина. — И еще она что-то сказала о ножах… что-то она хотела приготовить… вроде мясо… а все ножи в доме тупые… вроде, попросила Борьку нож наточить…

В конце концов, из сбивчивого рассказа обеих женщин, постоянно препиравшихся из-за деталей, Наташа смогла составить себе смутное представление о происшедшем. Людмила Тимофеевна и Борька вместе поднялись домой, причем женщина вела себя совершенно так же, как и всегда. Через пятнадцать минут из-за двери их квартиры донеслись дикие крики, грохот и звон бьющейся посуды. На шум, слышный даже во дворе, из квартиры на том же этаже выбежали соседи — муж и жена, позже подоспели другие. Первая железная дверь Ковальчуков оказалась незапертой, мужчина не без труда высадил вторую дверь и ворвался в квартиру, его жена и еще несколько человек последовали за ним. В одной из комнат они увидели окровавленных Ковальчуков, которые сцепились друг с другом. Людмила Тимофеевна с совершенно безумным лицом, размахивала длинным кухонным ножом и рычала по-звериному, пытаясь воткнуть нож себе в живот, а Борька пытался ей помешать. Почти тут же она вырвалась и кинулась на лоджию, пронзительно визжа. Сын побежал за ней. Что произошло там, никто не видел — только услышали грохот разбившегося стекла, страшный крик и глухой удар далеко внизу. Те же, кто был во дворе, увидели, как из лоджии с воплем вылетел человек и упал в палисадник, где и остался лежать неподвижно. Судя по всему, когда Борька снова попытался вырвать нож у обезумевшей матери, она каким-то образом выбросила сына за балкон. После этого Ковальчук вернулась в комнату, где в дверном проеме сгрудились соседи. Увидев людей, она молча набросилась на них — молча, потому что уже успела разрезать себе горло и могла только хрипеть. Несмотря на страшную рану, женщина двигалась очень проворно и целеустремленно. Люди кинулись вон из квартиры, но она догнала двоих на площадке и успела нанести несколько ударов — мужчине, который взломал дверь в ее квартиру, и женщине, жившей этажом выше. Мужчина сразу упал, женщине удалось убежать. Ковальчук набросилась на упавшего… что было дальше, никто не видел, уже потом, когда вызвали милицию и решились подняться, оба лежали мертвые в огромной луже крови…

— Подождите, — слабо пробормотала Наташа и замотала головой, — подождите… вы ничего не путаете? Вы уверены, что это Людмила Тимофеевна?.. Разве не Борька… Ведь это должно быть Борька… а она… этого быть не может!

— Милая моя, — старуха возмущенно всплеснула руками, — да при чем тут Борька, когда я эту паскуду своими глазами видела, я же в квартире была… в руке ножище вот такой… рожа дикая, страшная… в крови вся!.. И ведь какая живучая, тварь… горло вот так распорото… хрипит уже… а все равно за нами, за нами… Ох, сберег Христос, ох отвел!.. И еще улыбается… даже сына не пожалела, гадюка!

— Что-то я не видела, чтоб она улыбалась, — недовольно заметила Антонина.

— А как бы ты видела — ты же внизу стояла! — старуха презрительно фыркнула. — Еще как улыбалась… словно рай увидела… так счастливо… — она снова перекрестилась. — Вот оно, богатство-то, что с людьми творит! А я всегда говорила, что вся их семейка ненормальная!.. Вот еще муж ее вернется — вот ему-то подарочек будет! Вот я…

Не слушая больше, Наташа сползла со скамейки и, шатаясь, накрепко зажав в пальцах ремешок сумки, побрела через двор. Она не соображала, куда идет и зачем. Ее тошнило, в голове гулко и страшно стучало, и окружающий мир то и дело подергивался липкой туманной пленкой. Картины. Кто-то добрался до картин, которые спрятал Слава. Кто-то узнал и добрался до них. Костя ошибся — она все-таки проболталась. Другого объяснения быть не может. Кто-то испортил Борькину картину. Обе женщины ошибались, они что-то напутали. Все это мог сделать только Борька — убил мать, убил соседа и выбросился с балкона. Внезапное беспредельное безумие — все так, как писала Анна Неволина, все так, как это случилось с Толей… только так и не иначе. Людмила Тимофеевна этого сделать не могла — ведь Наташа ее не рисовала. Что же она натворила, что натворила?!! Ведь ее предупреждали, не однажды предупреждали… Сначала Толя и его сожительница, а теперь еще трое. Вот тебе твое искусство, твой дар, твое сострадание, очарованная властью… вот тебе твои руки в крови по локоть и твоя гнилая душа! Сколько их еще будет, сколько картин ты нарисовала, сколько чудовищ где-то там выпустили на волю? А Дорога?! Если кто-то нарушит целостность ее главного произведения… невозможно даже представить, что тогда произойдет. Словно наяву Наташа увидела, как на огромной картине появляется вдруг прореха, расползается от края до края, и из дыры одно за другим вылетают жуткие, кривляющиеся и хохочущие существа, голодные пожиратели душ, и нет им ни имени, ни исчисления…

— Э! Куда торопимся?

Грубоватый голос прорвался сквозь кошмарное видение, а чьи-то сильные пальцы, крепко сжавшие плечо, превратили видение в пыль. Заморгав, Наташа увидела, что находится в одном из многочисленных дворов между девятиэтажками — в той части района, которая представляла из себя целый лабиринт таких вот маленьких дворов, расположенных уступами, с множеством стен и лестниц. Напротив нее стоял светловолосый парень спортивного типа и, держа Наташу за плечо, внимательно разглядывал ее близко посаженными глазами.

— Ты что, глухая?! — спросил он раздраженно, потом, быстро оглядевшись, схватил ее за руку и потянул за собой. — Ну-ка, пойдем погуляем немного.

Наташа молча дернулась и тут же охнула, когда ее руку грубо и больно вывернули и в придачу ткнули кулаком в бок, заставив закашляться.

— Тихо, тихо, не дергаться, а то прибью! Ну, пошла, пошла! И личико сделай попроще! Во! — продолжая идти и тащить Наташу за собой, светловолосый махнул стоявшей внизу, возле одного из подъездов, белой «волге», потом выругался: — Да что ж вы, козлы, не подкатываете?! Вот уроды!

На мгновение он ослабил хватку, и Наташа, сжав зубы, рванулась в сторону. Ей почти удалось освободиться, но тут ее схватили за шиворот и дернули назад.

— Ты что ж это, сучка…

Она закричала — громко и отчаянно, без слов, на удивительно высокой ноте. На рот ей тотчас легла тяжелая, пахнущая табаком ладонь, зажав крик, и Наташа эту ладонь укусила. Вскрикнув, светловолосый отдернул руку и всадил кулак ей в спину, чуть левее позвоночника. Оглушенная болью, Наташа завалилась набок, хватая ртом воздух и смутно слыша, как в доме открываются окна и кто-то что-то кричит про милицию. Державшая ее за куртку рука разжалась, и Наташа ткнулась носом в асфальт, но тут же ее руки и ноги пришли в движение, и она по-крабьи поползла прочь, волоча за собой сумку. Кто-то сзади крикнул «Стой!», потом раздалась отборная брань, глухой звук удара, Наташа оттолкнулась руками от асфальта и, путаясь в ногах и кашляя, побежала наискосок через дворы в сторону дороги, успев услышать, как где-то в нижнем дворе заработал двигатель. В следующее мгновение она нырнула за угол дома, скатилась по лестнице и уже не видела, как к ее неудачливому похитителю подлетела «волга». Светловолосый был очень занят — он отбивался от двух прохожих, в которых на почве недавно употребленного коньяка неожиданно проснулся дух рыцарства — именно благодаря им Наташе и удалось убежать. Увидев «волгу», светловолосый перестал защищаться и попятился к машине, подняв руки и бормоча: «Все, мужики, все, все…» Открыв дверцу, он плюхнулся на сиденье рядом с водителем, и «волга» рванула за угол дома, куда скрылась Наташа, но тут же остановилась — выезда здесь не было, по узкой же лестнице машина смогла бы проехать только на боку. Светловолосый выругался и изо всей силы ударил ладонями по приборной доске, и водитель, который в этот момент нажимал кнопку сотового телефона, перекинул трубку в левую руку и одновременно с этим его правая рука метнулась снизу вверх почти неуловимым кошачьим движением. Что-то хрястнуло, и светловолосый повалился на спинку кресла, захлебываясь кровью из сломанного носа, а водитель, уже забыв о нем, разворачивал машину, говоря в трубку:

— Бон, сейчас прямо к вам из дворов девка выскочит в серой куртке и серой шапке — веди ее — мы светанулись! Видишь ее, да? Давай!

Он бросил телефон рядом с рычагом переключения скоростей и, продолжая вести машину, негромко сказал светловолосому, который кашлял и булькал, разбрызгивая вокруг себя кровь:

— Ну и что ты сделал, козел?! Последние мозги проссал?! Тебе что было сказано — отслеживать, приглядывать! Чтобы брать ее — нужно время. Какого ты к ней полез?! Хреновы, Сема, дела твои теперь — хреновы крайне! Вот же ж, послал бог мудака!

Светловолосый Сема откашлялся и сплюнул в окно, потом полез в бардачок, вытащил какую-то грязную тряпку и осторожно прижал ее к носу, из которого продолжала хлестать кровь.

— А чо… я подумал — один хрен нам эту соску забирать, так чо за ней таскаться, когда вот она, — прохрипел он и снова сплюнул. — И место нормальное… если б не эти два козла!.. А вы чего стояли — я ж вам махал?!

— А-а, ты, значит, подумал, — иронически произнес водитель, и на его широком лице появилась легкая усмешка. — Слыхал, Кабан, Сема у нас думать умеет!

С пассажирского сидения донесся смачный смешок в знак того, что сидевший там здоровенный низколобый парень оценил шутку водителя.

Сема взглянул на него с плохо сдерживаемой яростью.

— Я вообще не понимаю, на кой нам сдалась эта девка! Мало того, что заслали хер знает куда, так еще баб каких-то отслеживать — своих что ли дома мало?! Ну, перебор, ну ладно… Е, ты же мне клюв сломал!

— Пока да, — спокойно ответил водитель, и что-то в его голосе заставило Сему поежиться. — А вот если мы теперь упустим девку, более того, если ты ей что-то повредил — рассказывать о своем клюве, Сема, будешь парням с рогами и сковородками, понял?!

— Чего? — переспросил светловолосый, побледнев под слоем подсыхающей крови. Но водитель промолчал, спокойно глядя на дорогу и постукивая по рулю причудливым массивным перстнем на указательном пальце. Он не любил что-либо повторять дважды.

* * *

Принеся очередную порцию кофе и бутерброд с ветчиной, официантка наклонилась и тихо сообщила Наташе, что туалет освободился. Несмотря на то, что «Идальго» был довольно большим заведением, туалет он имел одноместный, и к тому времени, когда она решила позвонить, в нем кто-то накрепко засел, и Наташа ждала уже довольно давно. Поблагодарив девушку и взяв у нее ключ, Наташа прихватила свою сумку и встала из-за столика.

Она тщательно заперла за собой дверь, так что все старания Киркорова в динамиках идальговского музыкального центра превратились в невнятное бормотание, достала из сумки записную книжку, быстро пролистала ее, потом достала телефон и, не раздумывая, набрала первый номер — Лешко. Прослушав пятнадцать длинных гудков, Наташа отменила вызов и набрала номер Измайловых. Занято. Она закусила губу и прислонилась к блестящей кафельной стене. В конце концов, в этом нет ничего страшного. Нина Федоровна сейчас должна быть на работе, а Костя может и поехать куда-нибудь или сидеть во дворе и не слышать звонка, что же касается Измайловых — что ж, Ольга — любитель поболтать по телефону. А может и в связи все дело. Наташа снова заглянула в книжку и перевернула страницу.

Светлана Матейко.

Картина Сметанчика в Красноярске. Наташин палец быстро пробежал по кнопкам. Света сняла трубку только после шестого гудка. Ее голос был бодрым и веселым, но когда Наташа заговорила, в нем появился знакомый благоговейный страх.

— У тебя все в порядке?

— Да, — удивленно ответила Сметанчик.

— Ты себя хорошо чувствуешь?

Не хочется ли тебе кого-нибудь убить?

— Да нормально, а что…

— Ты одна в квартире?

— Нет, с парнем, — теперь в голосе появилось подобие радости от того, что ее не забыли и вроде как не держат на нее зла за что-либо.

— А он… — Наташа запнулась, понимая, что вопрос получается дурацкий, — он как… нормально себя ведет?

— Более чем. А что слу…

— Ну ладно, пока, — Наташа нажала на кнопку и облегченно вздохнула, потом отыскала следующий номер. Максим Андреевич Калугин. Старая натура, картина в Красноярске. Она повторила ту же процедуру. Жена Калугина ответила, что Максим на работе и чувствует себя прекрасно — лучше некуда.

Виктория Петровна Гончар.

— Мама спит. А что случилось? Нет, она совсем не больна, нормально себя ведет. А что такое…

Дмитрий Антонович Шабуров.

— Да, здравствуйте. Конечно я вас помню. Еще раз огромное вам спасибо, словно заново родился. Нет, я перекусить заскочил, уже ухожу на работу. Чувствую?.. хм-м… прекрасно я себя чувствую.

Аристарх Сергеевич Кужавский. Ну, насколько она помнит, этому звонить домой сейчас бессмысленно — хорошо, что старалась брать и рабочие телефоны.

— Кужавский? А он на выезде. Передать что-нибудь? Конечно, я его сегодня видела. Нормально выглядел, вполне. А что — что-то случилось?

Илья Павлович Шестаков.

— Илью Павловича? Девушка, простите, а вы кто? — хмуро спросил Наташу мужской голос, очень похожий на голос Шестакова, но все-таки не его. На секунду она подумала — а не отключиться ли, но потом все же сказала игривым тоном:

— Это Марина. А что — его нет? Понимаете, он у меня забыл…

— Очевидно, голову! — резко перебил ее мужчина, потом сказал — уже мягче: — Милая девушка, вы, очевидно, не в курсе… Дело в том, что Илья неделю назад попал в аварию и… в общем, он погиб.

— Как в аварию?.. — растерянно шепнула Наташа. Она ждала подобной новости, но пять предыдущих звонков ее немного успокоили, и известие о смерти Шестакова оглушило ее настолько, что она чуть не уронила телефон. — Как?

— Ну, как в аварию попадают?! Въехал за городом в бензовоз — уж не знаю, как он умудрился, — не от вас ли ехал?

— Вы кто?

— Брат. Так что он у вас забыл? Алле! Вы слушаете?! Алле!

Наташа отключилась и несколько минут стояла, бессильно привалившись к стене. Дверь в туалет дернулась, потом в нее настойчиво постучали.

— Занято, — едва слышно сказала она и закрыла глаза. Картина Шестакова, как и картина Борьки, была в Красноярске. А может совпадение? Может, просто несчастный случай?

Вы сомневаетесь в нас? Скажите, нам нужно разобраться.

… въехал в бензовоз… уж не знаю, как он умудрился…

Вот и еще одним подозреваемым меньше.

Наташа, шмыгая носом, открыла воду, плеснула немного себе в лицо — холод напомнил, зачем она здесь. Закусив губу, она снова зашелестела страницами.

Наталья Игоревна Конторович.

— А она еще на лекциях. Вы студентка? Она здесь раньше восьми вечера не появляется, так что перезвоните. Можете оставить ей записку — вы ее дипломница или просто… Нет, вам дали неправильную информацию — она прекрасно себя чувствует.

Валерий Степанович Смуглый.

— Да, я слушаю. Какой-какой опрос? Профилактика?! Ну вы даете! Нет, я себя прекрасно чувствую. Девушка, откуда мне знаком ваш голос? Мы с вами раньше не беседовали?

Алексей Алексеевич Тарасенко.

— Леша в больнице. Нет, ничего страшного, ему просто аппендицит вырезали. Представляете, в таком возрасте и аппендицит! Все равно, что ветрянкой заболеть! Что? Нет, нет, ничего не возвращалось, он ведет себя как… Мы же, Наташа, венчаемся через три недели — вы знаете?

Олег Николаевич Долгушин.

— А кто его спрашивает? — снова тяжелый вопрос — на этот раз усталым женским голосом, и сердце Наташи больно стукнуло в тягостном предчувствии.

— Знакомая.

— Ах, знакомая, — протянули в трубке с некоторой иронией. — Ну… да какая теперь, в принципе, разница! Олега нет, он утонул. Позавчера похоронили.

— Утонул?! Как, где?!!

— Ну, у нас обычно в море тонут. Вот и он там же.

— В декабре?!!

— А чего вы удивляетесь? Захотелось искупаться человеку… вот и искупался. У вас все? А то мне уходить надо.

Наташа опустила руку с телефоном, дрожа всем телом. Вот это уж точно не могло быть совпадением, никак не могло. Иначе с чего вдруг Долгушину понадобилось лезть в море в декабре?.. выпил разве…

… как-то он обронил, что с недавних пор начал жутко бояться моря…

Если б только Олег — это можно было назвать несчастным, даже, если хотите, роковым совпадением. Или если бы только Илья Петрович. Даже если бы только Ковальчуки — может Борька (Людмила Тимофеевна?!) и вправду вдруг сошел с ума — почему это человек не может вдруг сойти с ума?..

Но их трое! Их-то трое! Совпадения… Как когда-то говорила Надя? Совпадения — дети закономерности?

«Еще одним подозреваемым меньше», — тупо подумала она.

В дверь снова постучали, и капризный голосок спросил:

— Слушайте, вы там скоро? Сколько можно?!

— Сколько нужно! — выкрикнула Наташа вне себя и ударила по двери ладонью, так что дверь дрогнула, ударила еще раз и еще. — Мне плохо, ясно?!! Пошли все вон!

За дверью послышались торопливые испуганные шаги. Тяжело дыша, Наташа отвернулась и посмотрела на себя в зеркало, на свое лицо, искаженное страхом и болью. В принципе, она не соврала — ей действительно было плохо: сбитая при падении об асфальт рука саднила, но это было ни-что по сравнению с острой болью в спине, куда ударил ее светловолосый, усиливавшейся многократно, стоило Наташе хоть чуть-чуть повернуться. Но, так или иначе, нужно было звонить дальше — нужно было обзвонить всех.

— Только бы он был последним, — прошептала Наташа своему отражению. — Пожалуйста, пусть он будет последним.

Владислав Яковлевич Дробышев.

— Нет, его нельзя, он на совещании. Что-нибудь передать? Извините, девушка, но подобные вопросы вам лучше задавать ему лично. Не знаю, во всяком случае, с утра он нормально выглядел.

Георгий Филиппович Тафтай.

— Он уже ушел. Позвоните домой. Нет? Ну, значит скоро будет. Здесь он сегодня уже не появится. Нет, ничего странного я в нем не заметил — пошел себе тихонько, в руке топорик окровавленный… Ну, да, да, понимаю, неудачная шутка. Девушка, а зачем вам Жора — пообщайтесь лучше со мной…

Антон Антонович Журбенко.

— Нет, девушка, Антона никак нельзя, видите ли, он уже дней десять как в больнице.

— А что случилось? — едва слышно спросила Наташа. — Мне сказали насчет работы…

— Какая работа, о чем вы?!! Звоните где-то через месяц.

— А что с ним? Понимаете, мне очень надо уз…

— Да взорвали его вместе с тачкой прямо перед офисом. Еще повезло, что живой остался. И вообще, дама, я бы вам не советовал…

Набирая следующий номер, Наташа облегченно вздохнула — случай с Журбенко вряд ли имел к ней какое-то отношение.

Элина Максимовна Нарышкина-Киреева.

— Да, я слушаю… Ритка, ты что ли? Что тебя так плохо слышно?! Ты что, простудилась?! Я тебе звоню с самого утра! Я?! Нет, я-то нормально, если не считать, что Юрка вчера собрал манатки и уперся к этой своей очередной сучке! Ой, да что ты-то расстраиваешься — в первый раз что ли?! Ну, поживет недельку у нее — все равно ж вернется! Давай, заезжай за мной — поедем в «Бриллиант» пораньше!..

Оксана Андреевна Владимирова.

— Ой, вы не могли бы перезвонить минут через двадцать — она в ванной. Или, может, она вам перезвонит? Наташа, это ведь вы, верно? Крымская целительница. Я вас узнал. С проверкой, да? Так вот докладываю — все в ажуре. Можете не беспокоиться… и звоните, все-таки, пореже. Вы свою работу сделали, мы вам заплатили… конечно, такая заботливость приятна и трогательна, но… вы же понимаете…

Катерина Михайловна Огарова.

— А вы Кате кто будете? Кто? Двоюродная сестра Игоря Александровича? Как же… вам никто не сообщил?

— О чем? — спросила Наташа, чувствуя, как к горлу снова поднимается удушливая волна холода. — Что-то с Игорем?

— Понимаете… ну, наверное, лучше мне вам сказать. Катя, она… на нее что-то нашло… господи, даже не знаю, как сказать. В общем, она выбросилась из окна… вернее, попыталась выброситься, только ваш брат успел ее поймать. Он старался ее втащить обратно… но, понимаете, окно… у нас такой дом… короче, они оба сорвались… и… ну, вы понимаете, все-таки девятый этаж. Примите мои соболезнования.

— А вы кто?

— А я ихняя соседка — меня родители Игоря попросили несколько дней за квартирой приглядеть. Будете им звонить, так передайте, что здесь все в порядке…

Отключившись, Наташа беззвучно заплакала, мотая головой. Катерина Огарова, нарциссическая женщина из «Ласточкиного гнезда», одноклассница Валерия Ковальчука, была последней из списка ее клиентов. И четвертой из тех, кого уже нет. Вернее, пятой, если считать Людмилу Тимофеевну. И седьмой, если считать всех погибших. Вот так. Вот так.

Она еще раз попыталась дозвониться до поселка, но из этого ничего не вышло. Тогда, умывшись и спрятав телефон и записную книжку, Наташа вышла из туалета, столкнувшись в коридоре с двумя молоденькими девчонками, которые смерили ее уничижительными взглядами и что-то пробормотали вслед. Сев за столик, она отодвинула чашку с давно остывшим кофе и облокотилась на стол. Мимо прошла одна из официанток, Наташа окликнула ее и попросила большую порцию глинтвейна.

Теперь, из «жрецов» остались только пятеро: Сметанчик, Измайловы, Нина Федоровна и Тарасенко. При этом натур среди них трое плюс Костя, значит, опасность угрожает троим, если предположить, что вор все-таки кто-то из них. Костя отпадает. Значит, либо Григорий, либо Тарасенко, либо Сметанчик. Кандидатуры, прямо сказать, самые неподходящие. А Ольга и Нина Федоровна? Еще лучше! Кто же, кто же из них? И из них ли? И откуда взялись светловолосый, и желтая «волга», и все остальные? Кто их послал? Или существует кто-то еще, к ее клиентам не имеющий никакого отношения и дознавшийся обо всем самостоятельно? Наташа понимала, что не в силах пока ответить на эти вопросы и понимала, что, к сожалению, Костя оказался прав — дело закрутилось серьезно. Только в одном он ошибся — никто ее не боится. И никто не собирается ждать от нее добровольной работы — разве можно назвать крепкий удар по почке милым безобидным предложением? Но, так или иначе… кто из них?

…некоторые люди умеют так хорошо рядиться в чужую шкуру…

В любом случае ей нужно срочно поговорить с оставшимися в поселке, в особенности с Костей. Может, теперь ей удастся что-то выяснить, возможно, Костя сможет помочь — ведь прошло время, все немного успокоились. Кроме того, она должна убедиться, что с ними все в порядке. Если бы только Слава был здесь, он бы что-нибудь посоветовал. Хотя… может и к лучшему, что его нет — чем дальше он от нее, тем в большей безопасности находится. Только вот как попасть в поселок — ведь если она выйдет отсюда, ее тут же изловят. Удивительно, что они до сих пор не набрались наглости и просто не вошли в «Идальго» и не уволокли ее — подумаешь, большое дело! Но раз так, то сидеть в этом довольно людном баре пока безопасно. Но, во-первых, не сидеть же ей здесь до закрытия, пока «Идальго» не опустеет, а, во-вторых, ей срочно нужно уехать. Так что же делать?

В том, что снаружи ее поджидают, Наташа уже не сомневалась. Она просидела в «Идальго» уже около трех часов, боясь выйти, и внимательно рассматривала машины перед баром в большое панорамное окно. Желтой «волги» среди них не было, машины довольно часто менялись, и ни одна из них не задерживалась настолько, чтобы Наташа забеспокоилась, но вскоре она заметила, что одна из них, красная «шестерка» с затемненными стеклами, до того стоявшая у бордюра противоположной стороны дороги и уехавшая минут пятьдесят назад, вернулась и теперь остановилась у соседствующего с «Идальго» магазина бытовой техники. Наташа бы ни за что в жизни ее не узнала, если бы, когда машина разворачивалась, ей в глаза не бросился ее номер — 19–75 — год ее рождения, и, увидев этот номер во второй раз, она насторожилась. «Шестерка» встала на место только что отъехавшего темно-синего «форда» и из нее никто не вышел. Равно как и никто не садился в нее, когда она уезжала раньше. С еще большей тревогой она тщательно рассмотрела все остальные машины, попавшие в поле ее видимости и записала на салфетке номера, которые удалось разглядеть, потом осмотрела сидевших в зале, в особенности приглядываясь к одиноким молодым мужчинам и мужским компаниям. Таких в «Идальго» на данный момент было немало, и в каждом ей чудился враг. Постаравшись запомнить лицо каждого, она, оставив сумку, встала, подошла к стойке и спросила бармена, есть ли здесь черный ход. Бармен удивленно взглянул на нее и махнул рукой вправо, где был дверной проем, загороженный шуршащей занавеской из множества длинных плетеных полосок. Поблагодарив, Наташа прошла сквозь занавеску, огляделась, повернула направо, столкнувшись с официанткой, дошла до узкой двери и осторожно приоткрыла ее буквально на палец. Черный ход «Идальго» выходил на большую заасфальтированную площадку, в одном углу которой стояло несколько мусорных контейнеров, а вдоль дальней длинной стороны росла кустарниковая шелковица. Даже лишившись листьев, кусты казались довольно густыми, но сквозь них отчетливо просвечивал стоящий вплотную к ним темно-синий «форд», очень похожий на только что уехавший с другой стороны. Пока она рассматривала «форд» в щелку, стекло на одном из окон поползло вниз, и сквозь прореху в сплетенных ветвях Наташа увидела, как из окна выглянуло уже знакомое лицо светловолосого. Он выбросил сигарету, сплюнул, высморкался и снова исчез. Она, не дыша, притворила дверь и вернулась к своему столику.

Все это произошло до того, как Наташа пошла звонить. Теперь она сидела, осторожно потягивала горячий напиток, пахнущий вином, лимоном, гвоздикой и мускатным орехом и пыталась сообразить, как ей выбраться из бара незамеченной. Она перебирала в уме варианты — киношные варианты, один за другим, но они тем и были хороши, что запомнились яркостью, занятностью и абсолютной неправдоподобностью — они были хороши для кино, для решительных всепобеждающих киношных героев, но не для нее. У нее сейчас нет ни другой одежды, ни крутых друзей, ни оружия — ничего, даже способности что-то выдумать. У нее есть… только телефон и возможность позвонить так, что ее никто не услышит. Но позвонить кому и зачем? Она взглянула в окно, воздух за которым уже начал постепенно наливаться синью, и проверила машины, разгладив на столе салфетку с номерами. Одна машина уехала, две появились, и Наташа быстро записала номера, хотя в этом уже не было смысла. Она вытянула шею — «шестерка» стояла на своем месте с потушенными фарами — темная, безмолвная, отчего-то вдруг напомнив Наташе белую лактионовскую «омегу», застывшую когда-то на Дороге — такая же безмолвная и непроницаемая, только внутри нее не было ни мертвых, ни спящих, и так же, как и «омега», она ждала. Ждала ее.

Вспомнив о Дороге, Наташа вспомнила и о погибшей подруге, и неожиданно в памяти всплыл Надин рассказ о том, как ей, с помощью одной занятной уловки и двух подружек удалось незаметно выскользнуть из дома, возле которого ее ждали трое на редкость назойливых молодых людей — коллег по работе. Наташа повертела воспоминание так и так, примеряясь к нему, потом покачала головой — для того, чтобы это осуществить, нужно обладать, как минимум, Надиным актерским талантом и парой подружек. В этом городе друзей у Наташи не было — только знакомые… хотя… можно попробовать позвонить Оле Назаровой, своей бывшей сменщице по павильону. Нельзя сказать, чтобы между ними были дружеские отношения, — больше приятельские, шутливые и без претензий на полное доверие — когда нужно, выручали друг друга и деньгами, и временем. Но последний раз она видела Олю еще до несчастья с Надей, а это почти полгода назад. Скорее всего, Назарова просто пошлет ее и, в принципе, будет права. И все же, попытаться стоило. Допив глинтвейн, Наташа встала и снова отправилась в туалет, забрав сумку и салфетку с номерами. Сидевший через три столика от нее высокий плечистый парень со встрепанными маслянистыми волосами и сросшимися бровями взглянул на часы, с сожалением распрощался с симпатичной пышногрудой брюнеткой и встал, сунув в карман куртки сотовый телефон. Подойдя к стойке, он заказал чашку кофе с коньяком, выпил ее, поглядывая в коридорчик на закрытую дверь туалета, потом бросил на стойку деньги и вышел из бара, одновременно достав телефон и набирая номер.

— Все, давайте Чалого, я вышел, — сказал он, потом, миновав окно, остановился и закурил. Около минуты он простоял на месте, покуривая и глазея на прохожих, пока не заметил прошедшего мимо ко входу «Идальго» приземистого коренастого мужчину, с аппетитом жующего толстый шоколадный батончик. Тогда он неторопливо направился к «шестерке» и сел на пассажирское сиденье. Сидевший рядом с водителем человек, не оборачиваясь, спросил:

— Ну, что там?

— Да ничего. Сидит, пьет, нервничает, в окно смотрит, на толчок часто бегает. Запугали девочку — расстройство у нее, наверное.

— Да? И как же часто?

— Ну, не то чтобы часто — сидит подолгу. Но ты не это — я там глянул, оттуда не уйти — ни окон, ни хрена. Еще к задней двери ходила, но тут же вернулась. А так — все.

— Сам-то чего застрял? — осведомился человек, сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой, блеснув массивным перстнем на указательном пальце. Пришедший слегка потянулся и ухмыльнулся.

— Да я б вообще не уходил! Такую телку подманил — ты бы видел… грудь, попка — все при ней. И ведь уже почти готова была девочка… Эх, мне б еще полчасика, и я бы ее прямо…

— Ладно, Бон, расслабься… вот возьмем деваху и до дому, а там — гоняй этих телок хоть стадами!

— Не-е, — недовольно протянул Бон, засунул указательный палец в ухо и принялся им там вертеть, — дома что… Я ведь, Схимник, в Крыму-то не был никогда… Уж очень мне местные телки понравились… Слушай, мы оттянутьсято хоть успеем тут… и пацаны просили…

— Пацаны пусть этому уроду, Семе, спасибо скажут, — отозвался Схимник, и водитель при этих словах недовольно прищелкнул языком. — Если б не он, не торчали б мы тут четвертый час!

— Слушай, а чего мы ее не можем сразуто?.. — Бон хлопнул пару раз ладонью о ладонь, разворачивая их крест-накрест. — Чего ждем-то?

— Тебе-то не один хрен? Как сказано, так и делаем.

— А кто она такая?

— Почем я знаю? Просто баба.

— За просто бабой не посылают в такую даль! И вообще — что-то не въезжаю я в весь этот расклад! То таскайся за ней везде и трогать не моги, то хватай неизвестно где! Слышь, а кого в том доме-то грохнули, где вы к ней в первый раз пристегнулись?

— Без понятия, — равнодушно произнес Схимник, провел ладонью по волосам, аккуратно зачесанным назад, и выкинул окурок в приоткрытое окно. Его глаза спрятались за полуприкрытыми веками, и со стороны могло показаться, что он дремлет. Бон недовольно хмыкнул. Ему хотелось знать больше.

— Все равно… Ну, на кой она папе?! Зашуганная, худющая, страшная! Да еще и больная, небось!

— На развод! — подал голос до сих пор молчавший водитель, и все трое захохотали, потом Бон перегнулся через спинку и хлопнул водителя по плечу.

— Это ты в тему, Кабаняра! Дай сигарету! Не, пацаны, не въезжаю! Вот Ксюха — другое дело! Видели б вы ее — и мордаха, и башка, кстати, не «Тампаксами» набита — есть, о чем побазарить! Ничего, я у нее телефончик стрельнул… главное, чтоб ее Чалый не приметил, а то похоботит девочку!

— Слушай, заткнись, достал уже своими бабами! — сказал Схимник, внимательно наблюдая за входом в «Идальго» и то и дело осматриваясь. Бон примолк, поглядывая на старшего с опасливым уважением, потом пробурчал: «Да ладно, чо ты?!» и закурил.

Следующий час они почти все время молчали, только Бон и Кабан изредка перекидывались замечаниями насчет прохожих. В начале восьмого Схимник велел подогнать машину поближе к «Идальго», так чтобы был виден зал — теперь ярко освещенное изнутри панорамное окно уже не отражало свет снаружи. Он внимательно смотрел на столик, за которым сидела Наташа и листала записную книжку в обложке под крокодилью кожу, куря и попивая что-то из высокого стакана. То и дело она поворачивала голову и бросала в окно рассеянный взгляд, и иногда Схимнику казалось, что она смотрит прямо ему в глаза. Один раз он даже машинально чуть отклонился, вжимаясь в спинку кресла, хотя сидевшая за столом девушка, конечно же, не могла его видеть. Ему очень не нравился ее взгляд — и сам по себе, и потому, что, в отличие от Бона, он действительно кое-что знал.

В середине зала Схимник заметил Чалого — он сидел в компании двух молоденьких девушек не старше шестнадцати лет, обнимал обеих за плечи и что-то рассказывал. Девчонки, переглядываясь, хихикали и пили шампанское, которого на столе стояло три бутылки, и Чалый то и дело обновлял бокалы, и со стороны могло показаться, что он пьет куда как больше своих подружек. Только опытный глаз мог заметить, что на самом деле Чалый оперирует одним и тем же шампанским, почти до него не дотрагиваясь. На что он налегал, так это на шоколад, заказывая себе одну плитку за другой.

— Хорошо устроился Чалый! — пробурчал Бон, в начале второго часа начавший впадать в тоску. — Слышь, Схимник, может все-таки к нему пойдем? Чо нам тут дубака давать?!

— Ну, конечно, сидеть в тепле да бабам попки гладить — оно, конечно, лучше! — иронически заметил сидевший перед ним. — Слушай, Бон, если тебе что не нравится — набери трубу Валентиныча да скажи ему об этом!

Он слегка потянулся и потер затылок. Бон молча передвинулся за спину Кабана и снова начал смотреть в окно.

— О, Кабан, — негромко сказал он через минуту, — смотри, какие телки валят! Во, особенно вон та, рыжая!

— Да-а-а, ничо, — протянул Кабан, посмотрев в нужном направлении. Схимник тоже повернул голову, с легким интересом взглянув на девушек, которые сейчас как раз прошли мимо машины. Обеим уже было за двадцать, они шли неторопливо и уверенно, держа друг друга под руки, оживленно переговариваясь и то и дело заливаясь смехом. Одна из них была в коротком кремовом пальто и сапогах выше колен, и на ее светлых волосах, туго затянутых в ракушку, поблескивал тусклый свет фонарей, другая, шедшая ближе к домам, выглядела более ярко, чем ее подруга, — в основном, благодаря развевающимся серебристым брюкам клеш, высоким каблукам и ослепительным, ярко-рыжим, длинным, вьющимся волосам, небрежно рассыпавшимся по плечам и прикрытым сверху черной шляпкой, надетой слегка набок. Пальцы блестели от множества колец, и взгляд Схимника невольно приковался к ним — еще и потому, что девушка оживленно жестикулировала, размахивая висящим на запястье ярко-красным пакетом. Не переставая разговаривать, подруги вошли в «Идальго», и сидевшие в «шестерке» увидели, как они устроились за одним из столиков спиной к ним. Хмыкнув, Схимник, почти тут же перевел взгляд на Наташу, но Бон и Кабан продолжали есть их глазами.

— Видал?! — Бон хлопнул себя по колену. — Жаль, я не очень мордаху этой рыженькой разглядел, но, по-моему, там полный порядок. Видал, какие патлы?! Они бы хорошо смотрелись на…

Тут запищал телефон Схимника и Бон замолчал.

— Что? — спросил Схимник, доставая из кармана сигарету. — Нет, мы еще постоим. Я сам скажу, когда.

Он отключился и поднял голову. Наташа сидела на прежнем месте и зевала, потирая виски и уставясь в записную книжку. Через десять минут к ней подошла официантка, Наташа ей что-то сказала, та кивнула и ушла, забрав пустой стакан и пепельницу, а Наташа спрятала записную книжку в сумку, снова зевнула, встала и неторопливо пошла в сторону туалета.

— Слышь, Схимник, может Сема ей почки отбил? — спросил Кабан слегка встревожено. — Нам за это ничего не будет?

Схимник не ответил, продолжая молча курить и смотреть на яркий экран окна. Вскользь он заметил, что эффектные подружки уже не одни, а в компании двух парней. Рыжеволосая девушка встала, наклонилась, что-то сказала блондинке, погрозила пальцем одному из парней и направилась к стойке, прихватив с собой пакет. У стойки она что-то спросила у одной из официанток, та махнула рукой вправо, рыжая кивнула и направилась в маленький коридорчик, где был туалет.

— А тебе, подруга, придется подождать — там уже наша сидит! — прокомментировал Бон и хихикнул. — Елки, ну и дубарь! Слышь, Кабан, если печка не пашет, ты б хоть радио включил что ли, поискал Россию! Может, узнаем, как там наши сыграли.

— Чего там узнавать — вдули наших, — буркнул Кабан, не повернувшись.

Наташа вышла из туалета только минут через пятнадцать, наглухо застегнув куртку. Не глядя в сторону окна, она повернула налево и скрылась за занавеской возле стойки. Все сидевшие в «шестерке» тотчас подобрались, а Схимник негромко сказал в трубку.

— Ганс, приготовься — она сейчас может выйти. И смотри за Семой. Если лоханетесь — обоих зарою, понял?!

Он поднял голову и увидел, что из туалета вышла рыжеволосая и пошла к стойке, размахивая своим ярким пакетом, который несла в левой руке, сунув правую в карман куртки. Из любопытства он попытался рассмотреть ее лицо, но не вышло — его закрывали распущенные волосы и надетая набок шляпа. Девушка подошла к стойке и начала о чем-то говорить с барменом. Схимник отвернулся и оглядел улицу, потом снова посмотрел в окно и увидел, что к девушке подошли ее подруга и оба парня. Один из парней обнял рыжую за плечи и что-то сказал, она, не поворачиваясь, кивнула, а потом вся четверка, судя по всему в прекрасном расположении духа, направилась к выходу.

— Во, какие девочки, а! — сказал Бон, возясь на диване. — Точно знают, что им надо! Вот с такими всегда приятно дело иметь! Ну, повернись же, малютка, покажи мне свой ротик!

Но девушка так и не повернулась. Вся компания сгрудилась возле обочины, отчаянно махая руками, и вскоре возле них притормозило такси. Блондинка села рядом с водителем, рыжеволосая подруга открыла пассажирскую дверцу. При этом ее рука, на которой блестели несколько колец, на мгновение попала в пятно света, слегка повернувшись ладонью вперед, и в тот же момент Схимник бессознательно выпрямился — это было инстинктивное движение животного, которое на какой-то момент почувствовало, что что-то не так. Он нахмурился, взглянул в окно «Идальго» и снова перевел взгляд на такси, в которое как раз сел последний пассажир. Такси тронулось с места и неторопливо скрылось за поворотом, а Схимник все продолжал напряженно смотреть ему вслед, пытаясь понять, что же ему вдруг так не понравилось в рыжеволосой.

— О, — сказал сзади Бон, — вон и наша выползла, наконец. Слышь, Схимник, никуда она не пошла. А тут таких девочек увели!

Наташа, склонив голову, медленно прошла через зал и села на свое место, подперев щеку ладонью и повернувшись к окну затылком. Она сидела так несколько минут, потом потянулась правой рукой к стоящему перед ней стакану, и тут Схимник отчетливо увидел ее ладонь. Выругавшись, он распахнул дверцу, выскочил из машины и побежал к входу в бар. Может, он и ошибается… все равно следует проверить, да только вряд ли. Он хорошо разглядел руки рыжеволосой, когда она проходила мимо машины — пальцы, унизанные кольцами, чистенькие ладони — такие же, как у девушки, сидевшей сейчас в «Идальго». Между тем у Наташи на правой ладони была большая ссадина — он отлично видел ее несколько раз — ссадина появившаяся после встречи с Семой, и у рыжеволосой, севшей в такси тоже была ссадина на правой ладони. Ну, конечно, и тогда туалет — это вовсе не отбитая почка, а сотовый телефон, который Наташа до сих пор прятала в сумке, а эффектная красотка — это парик, яркие тряпки и пакет, отвлекающие внимание от лица.

Вбежав в бар, Схимник подлетел к нужному столику, схватил девушку за плечо, резко развернул к себе вместе со стулом и сорвал с нее шляпу. На него глянуло испуганное, совершенно незнакомое лицо, обрамленное темными, коротко стрижеными волосами, почти мгновенно испуг потеснило ехидство, и девушка скрипучим голосом сказала:

— Привет, дядя!

На него нахлынула знакомая холодная волна злости, и Схимник едва сдержался, чтобы не схватить девчонку одной рукой за затылок, а другой за подбородок и как следует дернуть голову вверх и в сторону, чтобы хрустнули, ломаясь, шейные позвонки. Но вместо этого он ухмыльнулся «рыжей», так никогда и не узнавшей, как близко она сейчас была к смерти, повернулся и выбежал из «Идальго», и, визгнув шинами по асфальту, к нему тотчас подлетела «шестерка». Схимник прыгнул в открывшуюся дверцу, и машина помчалась в ту сторону, куда недавно уехало такси. Из бара выбежал растерянный Чалый, отчаянно ругаясь, кинулся вслед «шестерке», потом плюнул и побежал к ближайшему телефону-автомату.

* * *

Оля вместе со своими друзьями выскочили на одной из окраинных улиц, после того как убедились, что за такси никто не едет. К тому времени таксист был уже достаточно удивлен и рассержен тем, что его заставили петлять по городу, словно зайца, улепетывающего от лисы, да и к тому же еще и выяснилось, что ему придется довольно далеко прокатиться по ялтинской трассе. Таксист заявил, что он уже стар для подобных игр, и да-же обещанные деньги утешили его не до конца.

— Только постарайся как-нибудь поскорее вернуть шмотки, — попросила Назарова, кое-как приняв от Наташи симпатичную зеленую бумажку. — Ты Людку не знаешь, а я знаю. Она ж из-за тряпок удавится! Знаешь, каких трудов мне стоило ее уломать?! А мы пока твою сумку сбережем, заберешь, и одежду свою тоже. Вот парик можешь оставить — парик мой, он мне не идет совершенно. Ну, давай, не влипай больше, а мы за Людкой поехали.

Наташа еще раз поблагодарила Олю, ссыпала в подставленную ладонь блестящие дешевые Людкины кольца, и Назарова, часть давней старой жизни, хлопнув дверцей, растворилась в темноте, а такси развернулось и помчалось в сторону Ялты.

Почти всю дорогу Наташа внимательно смотрела в заднее стекло, и любые появлявшиеся в заоконном мраке фары вызывали у нее озноб, но всякий раз, когда водитель по ее просьбе притормаживал, фары проносились мимо и исчезали где-то впереди. Из машины она снова попыталась дозвониться до поселка, но у нее снова ничего не вышло. Оставалось только смириться, сидеть, смотреть в окно и ждать.

Таксист высадил ее на подъездной дороге, отказавшись ехать в поселок по темному бездорожью, и, выйдя из машины, Наташа увидела слева, далеко внизу знакомые башенки-минареты «Сердолика», которые словно парили на фоне холодного звездного неба и казались призрачными и странными. Она пошла к поселку, то и дело спотыкаясь на высоких и неудобных каблуках и путаясь в развевающихся брюках. Снимать парик Наташа пока не стала — в нем было довольно тепло, и длинные волосы спадали на спину и плечи словно продолжение некой чудной шапки. Оглянувшись, она увидела быстро удаляющийся вверх, к трассе, свет фар, за которым смыкалась темнота, передернула плечами и пошла быстрее.

Недалеко от дома Измайловых ее облаяла чья-то собака. От неожиданности Наташа споткнулась, и тотчас окно в доме, мимо которого она проходила, отворилось, и разбитый пьяный голос крикнул:

— Какой хер там шляется?! Галька, ты?! Вали, сказал — не приду сегодня!!!

Инстинктивно пригнувшись, Наташа быстро миновала дом, а потом остановилась — в следующем жили Измайловы. В доме было тихо, окна темны — Григорий и Ольга, скорее всего, уже спали. Наташа немного помялась перед домом, легонько толкнула запертую калитку, огляделась и пошла дальше. Она хотела вначале проверить, все ли в порядке с Костей, Измайловы могли и подождать.

Вскоре из-за поворота показался знакомый дом за невысоким каменным забором. Во всех окнах приветливо и уютно горел свет, но занавески были плотно задернуты, и разглядеть, что там делается, было невозможно, толь-ко слышался звук работающего телевизора. В левом доме тоже ярко светилось окно, правый же стоял безликой темной громадой — Наташа вспомнила, что его обитатели уехали на зимние заработки, и за домом за небольшую плату приглядывали Лешко. Она улыбнулась, подумав, что уже знает о поселке не меньше, чем о собственном дворе, и тут из уютного мирного домика долетел грохот, что-то разбилось и раздался истошный крик Нины Федоровны:

— Костя, не надо!!! Господи, опять! Васька, отними у него, отними!!!

Крик смешался с мужской руганью и их тут же перекрыл странный низкий полурев-полурычанье — такой звук могло бы издать разъяренное животное, но никак не человек. Тем не менее, Наташа узнала голос и бросилась бежать к дому. Она влетела в незапертую калитку и чуть не сбила с ног какую-то женщину, стоявшую во дворе — взвизгнув, та отскочила, испуганное лицо с расширенными глазами промелькнуло мимо Наташи и исчезло где-то позади. Женщина что-то крикнула, крик прозвучал далеким растерянным птичьим писком. Наташа дернула дверь, вскочила в короткий коридорчик, и из него — в одну из комнат… и едва успела отпрыгнуть в сторону, когда из комнаты прямо на нее со скрипом и скрежетом вылетело инвалидное кресло. Она успела увидеть пронесшегося мимо нее в кресле окровавленного человека — незнакомого, с багровым лицом, искаженным в гримасе звериной ярости, и выпученными безумными глазами; его руки толкали колеса так легко и быстро, словно были мощной частью механизма кресла. Следом выскочила Нина Федоровна в длинном цветастом халате, заляпанном красными брызгами, но, увидев Наташу, она дернулась назад, вскинув перед собой руки, крест накрест закрывая лицо. Наташа успела увидеть соседа Лешко, который, кряхтя, поднимался с пола комнаты с выражением тупого изумления на лице. В руке он держал окровавленные ножницы. Сама же комната была разгромлена, точно по ней пронесся ураган.

Крутанувшись на одной ноге, Наташа бросилась за Костей. Он уже был на кухне, возле стола, на котором стояла стопка чистых тарелок. Схватив одну из них, Лешко с размаху ударил тарелкой о край стола, и во все стороны брызнули осколки. Один, большой, с острым треугольным краем остался в пальцах Кости, и он замахнулся им, метя себе в горло. Крикнув что-то и уронив пакет, Наташа успела подскочить к нему и перехватить взметнувшуюся руку за запястье. Человек в кресле испустил короткий яростный вопль и повернулся к ней, и Наташа едва сдержалась, чтобы не отшатнуться от этого жуткого лица, потерявшего всякое сходство с человеческим — на нее с ненавистью глянуло кошмарное гримасничающее существо, которое никак не могло быть ее другом. Из уголков рта выплескивалась розоватая слюна.

— Костя!!! — крикнула Наташа и вцепилась в его запястье второй рукой. И тут же с изумлением почувствовала, как это запястье с легкостью проворачивается, выскальзывая из ее пальцев, словно натертое маслом. Костя оскалил зубы и высвободил руку таким сильным рывком, что хрустнули суставы. В следующее мгновение он взмахнул своим оружием. Ошеломленная, Наташа не успела увернуться, и удар пришелся ей в левое предплечье. Осколок легко пробил тонкую кожу куртки, рукав свитера и глубоко вонзился ей в руку. Вскрикнув от боли, Наташа отскочила и ударилась о кухонный шкаф, с ужасом глядя на косо торчащий из предплечья кусок тарелки, по краю которого кудрявились лиловые цветочки. Существо в кресле взвыло, смахнуло со стола оставшиеся тарелки и заметалось в узком проеме между столом и шкафами, и кресло, визжа колесами, с лязгом колотилось о выступы, выбивая из мебели пыль и щепки, странно напоминая громадное насекомое, бьющееся о стекло лампы. Лешко бормотал и вскрикивал, одна его рука легко вращала колесо кресла, а другая плясала в воздухе, что-то выискивая, словно жила сама по себе.

— За руки! — крикнула Наташа выскочившим на кухню мужчине и Нине Федоровне. — Хватайте его за руки! Нина — веревку, ремень — что угодно!!!

Сосед подбежал к Лешко и поймал пляшущую руку, и тут Наташа увидела нечто совершенно невозможное: Костя повернулся вместе с креслом, его вторая рука схватила соседа за футболку, и здоровенный мужчина вдруг отлетел назад легко, словно узелок с бельем, ударился о плиту и свалился на пол вместе с кастрюлькой, из которой выплеснулся соус, наполнив кухню пряным, горячим запахом. На кухню влетела Нина Федоровна с ворохом ремней, галстуков, поясов и каких-то тряпок и застыла, тупо глядя на возящегося в соусной луже соседа. Тем временем Костя, бормоча что-то, проехал мимо него и потянулся к шкафу, возле которого стояла Наташа. На его лице было выражение умирающего от жажды, увидевшего вдруг прохладный родник. Она вспомнила, что в этом шкафу Нина Федоровна хранит ножи и вилки и, подвинувшись, изо всех сил прижалась к ящику.

— Костя! — умоляюще сказала она. — Костя, это же я! Костя, посмотри… неужели ты меня не узнаешь?!

Существо на мгновение застыло, и на его лице мелькнуло туповатое и недовольное удивление. Тем временем мужчина поднялся и, осторожно обойдя его, забрал у Нины Федоровны широкий длинный ремень. Скосив на него глаза, Наташа снова сказала:

— Костя… ведь ты Костя… ты помнишь меня?

— Пусти… надо… немедленно… — произнесло существо знакомым голосом, но в его лице не появилось ничего знакомого, только усилилось выражение жажды; лицо подергивалось, словно у Кости была наркотическая ломка, и Наташа закрывала доступ к лекарству, несущему избавление. Лешко взмахнул руками и легко отшвырнул ее в сторону, и в тот же момент сосед и Нина Федоровна набросились на него сзади и схватили за руки, судорожно опутывая их ремнями, и Костя отчаянно завопил и забился, пытаясь высвободиться. Один из ремней затрещал, но Нина Федоровна, сосед и подскочившая к ним Наташа набрасывали на дергающиеся руки все новые и новые ремни и пояса, приматывая их к креслу. Они тяжело дышали, наступали друг другу на ноги и в спешке то и дело обматывали ремнями и собственные руки, но в конце концов существо все же оказалось намертво привязанным к креслу с руками, завернутыми назад почти под прямым углом, так что плечи выгнулись далеко вперед. Костя хрипел и дергался всем телом, пытаясь освободиться, и кресло дергалось и подпрыгивало вместе с ним. Зловеще похрустывали суставы.

— Е-мое! — сосед привалился к стене, тяжело дыша, и вытер кровь с разбитой губы. — Ну ни хрена себе! Давай, Нинка, звони в психушку, пока он не порвал все это к чертовой матери!

— Никаких психушек, — просипела Наташа, — везите его в комнату.

Сосед уставился на нее с изумлением и яростью.

— Ты что, офонарела?! — он повернулся к Нине Федоровне, которая стояла, прижав к груди окровавленные руки, и мелко дрожала, постанывая. — Нинка! Это кто такая вообще?!!

— Вася, пожалуйста уходи, — едва слышно сказала Лешко. — Я позвоню сама, а ты уходи. Спасибо, что помог, а теперь уходи. Только никому не говори, пожалуйста. Ведь Костик… он хороший… он просто приболел… а мы тут сами… сами…

— Да ты что?! Ни хрена себе приболел! А если он вырвется?!! Он же нас чуть не порешил!!! Он же чуть мне в брюхо ножницы не засадил! Нет, я этого так не оставлю! Я сам…

— Вася! — долетел с улицы испуганный дрожащий женский голос, и мужчина запнулся, нерешительно глядя в сторону двери. — Васька!

— Вас зовут, — тихо сказала Наташа, не отрывая глаз от дергающегося в кресле существа. — Пожалуйста, уходите.

— Да вы тут сами все спятили! Ну вас к матери! — Василий махнул рукой и широкими шагами вышел из кухни. Входная дверь с грохотом захлопнулась за ним, и тотчас Нина Федоровна, подломившись в коленях, рухнула на пол перед Наташей, испуганно отскочившей назад, и завыла, колотясь лбом о линолеум:

— За что, за что?!! В чем провинились?!! За что наказала?!! Верни сына!!! Ты же можешь! Ты все можешь! Забери все, меня забери, но верни сына! Васька будет молчать, все будут молчать! Я даже могу…

Наташа отдернула ногу, за которую та уцепилась, наклонилась и звонко хлопнула Нину Федоровну по щеке, и та подавилась словами, поглядев на нее ошеломленно и немного более осмысленно. На щеке проступило красное пятно.

— Встаньте и помогите отвезти его в комнату! — резко сказала Наташа, придерживая левую руку и стараясь не шевелить ею — при малейшем движении осколок тут же напоминал о себе острой болью. Вытащить его она не решалась — осколок сидел глубоко. — Быстрей, у меня мало времени!

Лешко поднялась и с ужасом посмотрела на кресло, в котором бормотало и гримасничало связанное существо. Наташа не выдержала и толкнула ее.

— Ну быстрей же!

Вдвоем они кое-как откатили кресло в комнату. Костя снова начал было кричать, но Наташа заткнула ему рот скатанным галстуком, который подхватила с кухонного пола, и теперь все их действия сопровождало глухое, злобное мычание. Попутно она удивилась, что больше не чувствует ни ужаса, ни растерянности — только решимость и злость на того, кто где-то там далеко взломал ее картину…

…и предвкушение работы…

…все прочие чувства словно замерзли, забытые и бесполезные.

— Так, — сказала Наташа, когда подпрыгивающее кресло водворилось в углу комнаты, — теперь вытащите у меня из руки эту дрянь — она будет мне мешать. Нина Федоровна! — она тряхнула застывшую женщину, и та тупо посмотрела на нее, не узнавая. — Давайте! Вы же медик?!

При слове «медик» Лешко встрепенулась и кивнула.

— Да. Медик. Сейчас. Сейчас. Я все сделаю.

Она сбегала в другую комнату и принесла маленький шкафчик-аптечку. Вывалила его содержимое на кровать, и часть пузырьков с тихим звоном скатилась на пол. Наташа села перед ней, и Нина Федоровна оглядела ее руку уже с профессиональной деловитостью.

— Будет больно, — сказала она. Наташа кивнула и отвернулась, сжав зубы. В следующий момент предплечье рванулось дикой болью, и, не удержавшись, она вскрикнула, почувствовав, как по коже быстро и горячо заструилось, закапало с пальцев. Лешко торопливо содрала с нее куртку и свитер и принялась останавливать кровь.

— Не опасно, — сказала она через десять минут, закончив накладывать повязку, — но заживать будет долго… и болеть долго. Я дам тебе обезболивающего… лучше вколю…

После укола рука онемела, и Наташа, тут же забыв про нее, помчалась на кухню. Подняв свой пакет, она заглянула в него — Назарова по ее просьбе должна была принести ей какие-нибудь рисовальные принадлежности. Но в пакете, помимо собственных вещей, она обнаружила только несколько листов ватмана альбомного формата, пару карандашей, несколько тонких кисточек, старинную перьевую ручку и пузырек черной туши — это было все, что Оля смогла найти. На мгновение Наташа остановилась в задумчивости. До сих пор она работала только масляными красками и только на холсте. Ватман ненадежен, а тушь и карандаши… неизвестно, сможет ли она ими что-то сделать… Но тут из комнаты донеслось яростное мычание, и она, больше не раздумывая, побежала обратно, прихватив с кухни большую, широкую разделочную доску.

— Нина Федоровна, — сказала она, изо всех сил пытаясь не накричать на съежившуюся на кровати женщину, которая раздражала ее своей медлительностью, — вы знаете что… вы идите на кухню и, пока я буду работать, приготовьте нам что-нибудь поесть, ладно? Приберите там, я не знаю…

Займись чем-нибудь, не сиди здесь и не молись на меня и не смотри так — я здесь не при чем, это сделала не я!..

Разве ж это того не стоило?

Женщина встала и медленно побрела к выходу из комнаты. Ее короткие волосы с проседью торчали во все стороны, плечи сгорбились, и, глядя ей вслед, Наташа вдруг с неожиданно ясностью поняла, что Костя ошибся, сказав когда-то, что с Наташиным отъездом все постепенно придет в норму. Нине Федоровне уже никогда не стать Ниной Федоровной, как и ей самой не стать той прежней Наташей… как и не воскресить всех тех, кто погиб, так опрометчиво доверившись ей. Уже ничто никогда не придет в норму, потому что боги, чье место она попыталась занять, проснулись и увидели самозванку. А боги не терпят конкуренции.

Отвернувшись, она начала готовиться к работе, а приготовившись, впилась глазами в лицо существа, глядящего на нее со звериной ненавистью, и лицо поддалось, пропуская ее внутрь…

Вначале Наташа ничего не поняла. Она не увидела, как раньше, нечто вроде «заповедника», не увидела каких-то слоев, не увидела ничего из то-го, что доводилось видеть прежде — ни единого существа, ни единой черты — ни кусочка. Она наткнулась на бесконечный и беспросветный черный, но черный горячий, а не холодный, как положено, — горячий, упругий, страшный, она ощутила густой черный запах ненависти и…

…жажды?..

Жажды чего?

…черный звук, странный звук, проникающий, обволакивающий, манящий, сладкий… сгустки слов…

…утолить жажду…

… что есть под рукой — все подойдет, чтобы… о чем думаешь… последняя мысль, предпоследняя мысль, и та, что за ней, и та, что за ней… но сначала последняя, последняя, самая главная…

…солнечный свет в твоих жилах… жидкий огонь… впустить воздух… холодный воздух… ах, как приятно… и он будет петь внутри… впустить везде… льдом… пусть уйдет огонь… уйдет свет… его место снаружи…

… жажда?..

…тело… ненужный, уродливый плащ… возненавидь… отравленный наряд Главки, врученный Медеей… жжет… только сбросить, и тогда… тогда…

Бессвязные обрывки растворились в черном так же плавно, как и появились, словно легкая волна, пробежавшая по маслянистой поверхности старого пруда. Наташа попыталась проникнуть сквозь черное. Но неожиданно встретила яростное сопротивление и в то же время почувствовала, что там, за черным пульсирующим жаром есть что-то еще, словно…

…она очнулась в комнате, растерянно глядя в безумное, подергивающееся лицо, потом перевела взгляд на абсолютно чистый лист бумаги, над которым растерянно зависла ее рука с карандашом. Глаз, мозг, рука… цепь не замыкалась.

Ч т о э т о т а к о е?

Она ничего не понимала. Где же все? Где страх, где любовь, где все пристрастия и способности — куда все это делось? Ничего не было — только черное… и шепот, и запах, и некая отвратительная жизнь, и… жажда?

… и ненависть, странная, чужеродная, незнакомая. Так вот каким становится выпущенный из картины келы и что он делает с человеком…

Что?

Наташа сжала зубы и вернулась обратно. На этот раз она попыталась найти, где заканчивается это черное, представила себе, что отходит от него все дальше и дальше, чтобы рассмотреть полностью, и внезапно оказалась перед большой пульсирующей сферой, вокруг которой простирался знакомый грязно-серый, пасмурный фон. Она двинулась, чтобы обойти ее — округлое, округлое, беспросветно черное, горячее, страшное… и вдруг наткнулась на прореху с неровными дрожащими краями, которая медленно стягивалась, и края неумолимо ползли навстречу друг другу, словно губы огромного жадного рта, а в нем…

… что-то в этой строчке мне не нравится… какая-то покореженная строчка…

… хотел бы я знать…

… и будет так холодно…

… когда-нибудь, только нужно верить и за дело взяться с умом, а дальше и без ног можно…

Внутренний мир Кости никуда не исчез, он был здесь, под этой чернотой, которая наползала на него, обволакивая, словно огромная, омерзительная амеба. На мгновение Наташа застыла, в ужасе глядя на нее, и по сфере прошла рябь, словно она почуяла ее присутствие, и дыра начала затягиваться быстрее, поглощая то, что осталось. Опомнившись, Наташа проникла через дыру внутрь, и рванула края в разные стороны, и в мозг ей ударил беззвучный вопль ярости. Сфера запульсировала, обдавая ее черными волнами жара, стараясь затянуть внутрь и растворить в себе.

…выпить смерть… загасить огонь… выпить, она так прохладна и сладка, и больше ничего… счастье, и нет превыше… ненавижу, ненавижу вас всех, ненавижу ваши тела, ненавижу, ненавижу… тебе ничто не поможет, только этот бокал из хрусталя боли и страха, наполненный смертью, она холодна и в ней отражаются звезды, только выпей и ты больше никогда…

Края дыры треснули, и черное начало отступать, с беззвучным упругим треском сдираясь со своих пленников, точно шкурка апельсина, выворачиваясь наизнанку, съеживаясь, продолжая терпеливо петь о прохладной сладости смерти. Она изо всех сил дернула ее, срывая до конца и принимая в себя, и страшная, наполненная ненавистью амеба пролетела сквозь нее, воспламенив на мгновение дикой, безумной жаждой и превратив в себя, кричащую, ненавидящую, обманутую, и исчезла, низвергнувшись в пустоту, и вместе с ней исчезло и все остальное…

Наташа пришла в себя, стоя на четвереньках рядом со стулом, из которого соорудила импровизированный мольберт. Она хрипло вздохнула, еще раз и еще, и на пол между ее расставленными руками упала красная капля. Закашлявшись, она провела рукой под носом и почувствовала кровь. Это напугало ее — никогда, если не считать работы над Дорогой, извлечение не оказывало на нее физического воздействия. Но и то, что она только что видела, не было обычным — оно было необыкновенно сильным и… оно было д р у г и м. Наташа его не узнала — в нем не было ничего общего с тем, что она когда-то вытащила из Кости. Оно было не просто другим, оно даже имело другую природу… оно так же разнилось с предыдущим, как вода с землей. Неужели короткая жизнь взаперти настолько его изменила?

Наташа приподнялась, опираясь на стул и взглянула на лист. Да, она была здесь вся — черная, влажная, дикая, и на мгновение ей показалось, что еще не просохшие мазки туши колеблются, словно нечто упорно пытается обрести украденную свободу, вернуться туда, откуда его вырвали, и насытиться. Она отвернулась от картины и встала, пошатываясь. Комната плыла перед глазами, остатки черного жара потухали в мозгу. Вернулась боль в спине, и Наташа почти приветствовала ее — это было ощущение реального мира, ее мира, и у боли не было ни цвета, ни голоса. Она взглянула на Костю — он обвис в своем кресле на натянутых веревках с безжалостно вывернутыми назад руками, безжизненно свесив голову. Осторожно ступая, Наташа подошла к нему, наклонилась и приподняла ее.

— Костя, — она легко похлопала его по мокрым от пота, мертвенно бледным щекам, почти готовая к тому, что сейчас на нее снова взглянет нечто безумное и страшное. Но когда Лешко открыл глаза, Наташа облегченно вздохнула и вытащила скомканный галстук у него изо рта, не отрывая взгляда от прежнего знакомого лица.

— Наташка, — хрипло шепнул он и, закашлявшись, сморщился от боли в стянутых руках. — Ты?.. Развяжи меня…

— Сейчас, — она заглянула за спинку кресла, потом схватила валявшиеся на полу окровавленные ножницы и принялась разрезать путы — о том, что-бы развязать множество намертво затянутых узлов нечего было и думать. Освободившись, Костя начал осторожно трясти руками, чтобы восстановилось кровообращение, морщась и охая, и на руках от локтей до запястий начали наливаться длинные синяки. Уронив ножницы, Наташа опустилась на пол, тупо глядя на неподвижные ноги Лешко.

— Все, — сказала она. — Все. Успела! Господи, успела!

Костя протянул руку и несильно потянул ее за плечо, заставив встать, и, взглянув ему в глаза, в которых не осталось и следа недавней ярости и дикой наркотической жажды, Наташа подалась вперед и обняла его за шею, с ужасом думая о том, что могло бы случиться, если бы она опоздала.

— Откуда ты взялась? — Костя заставил ее отклониться и, закинув голову, посмотрел ей в лицо, крепко держа за руки. — Что это было?! Что это было такое?!

— Кто-то сломал твою картину, и к тебе вернулось то, что я забрала. Но теперь уже все кончилось, не волнуйся.

— Ты опять рисовала?! — спросил он упавшим голосом. — Ты рисовала… из-за меня? Черт! Я…

— Иначе нельзя было. Но теперь бояться нечего, теперь твоя картина снова у нас. Ты что-нибудь помнишь?

Лицо Кости исказилось, и в глазах на мгновение мелькнул ужас.

— Боль. Никогда еще мне не было так больно — словно я горел заживо, горел и снаружи, и изнутри. Помню какие-то куски… лицо матери, твое лицо… крики… но я словно был очень далеко отсюда… Понимаешь, я чувствовал боль… но в то же время словно смотрел на все как-то со стороны… я не мог даже пальцем шевельнуть — все словно делал кто-то другой… нет, не могу объяснить… Ну, все равно что сидеть во взбесившемся скафандре, не знаю… Наташ, а мама?..

— Она на кухне, цела и невредима.

— Слава богу! А что с твоей рукой? — он сжал ее пальцы. — Это я сделал?!

— Не ты, а то, что выпустили. И хватит об этом! Зарастет как-нибудь!

В комнату влетела Нина Федоровна и с криком кинулась обнимать сына. Наташа отошла в сторону, взглянула на часы и с удивлением поняла, что на этот раз работа заняла всего лишь час. «Совершенствуемся», — кисло подумала она и начала торопливо собирать с табуретки рисовальные принадлежности, поглядывая в окно и слыша, как Костя что-то успокаивающе бормочет Нине Федоровне. Поставив пакет рядом со стулом, Наташа еще раз взглянула на картину и пошла в ванную, где старательно умылась. Кровь из носа больше не шла, и она успокоилась, потом оглядела себя. Серебристые брюки были безнадежно испорчены, белый лифчик заляпан кровью, и в общем она выглядела, как человек, только что совершивший убийство. Наташа стащила с себя рыжий парик и еще раз взглянула на часы — было начало третьего. Теперь можно вспомнить и о людях, карауливших ее возле «Идальго», — не исключено, что они могут появиться здесь. Она вернулась в комнату и попросила Нину Федоровну выйти. Та подчинилась, глядя на нее с обожанием и суеверным страхом.

— Ты… хоть оденься — замерзнешь, — сказал Костя. Наташа взглянула на валявшийся на полу свитерок, бывший недавно светленьким и нарядным, подобрала кожаную куртку и, ежась натянула ее на себя.

— Как ты себя чувствуешь?

— Жутко хочется спать. Ты-то как, девчонка? Ты молодец, ты даже не представляешь себе, какая ты… — Костя мотнул головой. — Знать бы, какая тварь это делает… и если Ковальчук.

— Ковальчук мертва.

— Как?! — Костя вскинул на нее ошеломленный взгляд. — Она…

— Да, и Борька тоже, и еще пятеро. С ними случилось то же, что и с тобой, потому я и приехала. Слава богу, я успела.

Костя сжал кулаки и откинулся на спинку кресла.

— Не понимаю, — внезапно сказал он. — Это же дурость! Я…

— Когда ты последний раз видел Измайловых?

— Измайловых? — он растерянно пожал плечами. — Не помню. Кажется, дня два назад… нет, три, точно, три… Ты думаешь, они тоже…

— Я ничего не думаю. Теперь слушай: сейчас я схожу к ним, проверю. Телефон у них занят, так что, наверное, они дома, правда, я звонила давно… Пока меня не будет, вызови такси и собери что-нибудь из вещей — что успеешь. Я отвезу вас к своей матери — здесь вам нельзя оставаться. Если это делает кто-то из оставшихся, то он знает, где ты, и скоро сюда приедут. Они уже появились, как ты и предсказывал.

— Ты не можешь идти к Измайловым одна! — резко произнес Костя и ударил кулаками по ручкам кресла. — Мне бы сейчас встать! Не смей к ним ходить, слышишь?! Это глупо!

— Да, глупо. Но я должна… может, им нужна моя помощь. А вы собирайтесь — времени в обрез. Послушай меня, ладно?! И присматривай за картиной.

— Наташка!

Не оглядываясь, она взяла пакет и вышла из комнаты. Помедлив, зашла на кухню, кое-как прибранную Ниной Федоровной, и взяла из ящика один из ножей, сама не зная зачем — вряд ли она сможет воткнуть его в кого-нибудь из Измайловых, даже если они на нее бросятся. Попутно она заметила, что рука у нее не дрожит. Это было хорошо. Но ненормально.

Выйдя на улицу, Наташа мгновенно замерзла — тонкая кожаная курточка и легкие брюки были плохой защитой от поднявшегося колючего ветра. Стуча зубами, она побежала к дому Измайловых, слегка склоняясь набок — спина давала о себе знать.

Из дома по-прежнему не доносилось ни звука, только настойчиво царапались в стены и стекла тонкие ветви окружавших его вишен, в окнах было темно, и от них веяло каким-то тихим спокойствием — казалось, в доме мирно спят, и с минуту Наташа нерешительно топталась возле запертой глухой калитки. Потом она оглядела забор, увитый густыми зарослями ежевики и нашла местечко, где заросли были пореже. По ту сторону как раз напротив росло ореховое деревце. Наташа протолкнула свой пакет в щель, кое-как взобралась по забору, оставляя на цепких колючках клочки одежды, перебралась на ветку ореха и по стволу осторожно спустилась на землю. Под каблуком звонко хрустнула сухая веточка, и Наташа застыла, оглядываясь, потом медленно пошла к дому.

Дверь оказалась на замке. Наташа дернула ее несколько раз, потом обошла дом, проверяя окна, но все они тоже были заперты. Она попыталась заглянуть в одну из комнат, но увидела только смутные очертания мебели и крошечный красный огонек на панели телевизора, оставленного в режиме ожидания. Тогда она постучала в дверь — сначала несмело, потом все сильнее и, наконец, несколько раз ударила в нее ногой. Дверь глухо охала, но оставалась неподвижной, и никто из Измайловых не выглянул в стылую, беспокойную ночь. Наташа снова обошла дом, стуча в окна, но и на отчаянное дребезжание стекол никто не откликнулся. Она в отчаянье огляделась, потом присела и пошарила по земле. Ее пальцы наткнулись на один из округлых булыжников, которыми были обложен большой розовый куст, она подняла его — большой, ледяной, подошла к одному из окон, воровато огляделась, потом неловко ударила булыжником в стекло, и стекло звонко расплескалось под ним. Во дворе соседнего дома хрипло залаяла собака, потом лай оборвался руганью и отчаянным взвизгом. Как только все стихло, Наташа, дождавшись нового порыва ветра, оббила хищно торчащие из рамы осколки, влезла на подоконник, открыла окно и спрыгнула в комнату.

В комнате было очень тепло, и первое, что она почувствовала, был запах — не резкий, но отчетливый, липкий запах тухлятины, словно у Ольги разом испортились все продукты. Стараясь не дышать, Наташа сделала несколько шагов в темноте, вытянув перед собой руки, наткнулась бедром на стол, он дернулся, и что-то тяжелое с грохотом свалилось на пол. Наташа испуганно метнулась в сторону, стукнулась о шкаф, и одна из его дверец скрипнула, отворившись. Первым ее желанием было выпрыгнуть в окно и умчаться из этого страшного дома, в котором, она уже не сомневалась, было не просто неладно — было очень, очень плохо, совсем плохо. Потом Наташа вспомнила, что где-то неподалеку от шкафа должно стоять большое кресло, а рядом с ним — торшер. Глаза понемногу привыкали к темноте, и, двинувшись вперед, она почти сразу увидела смутные очертания абажура, нашарила выключатель и нажала, одновременно зажмурившись, потом быстро проморгалась, оглядела комнату и, ахнув, дернулась назад, толкнув торшер, и по комнате всполошенно запрыгал неяркий круг света.

Нечто тяжелое, свалившееся на пол, когда Наташа толкнула стол, оказалось Григорием Измайловым. Скорее всего он умер не меньше двух дней назад, а теплый воздух в плотно запертом доме ускорил процесс разложения. На полу и столе темнела давно засохшая кровь, выглядевшая не столько страшно, сколько странно, даже нелепо, чего нельзя было сказать о самом Измайлове, лежавшем на боку, подвернув под себя одну руку и закинув голову, мутно глядя мимо Наташи куда-то под кресло. Возле полусогнутых пальцев другой руки валялась широкая стамеска с потемневшей от крови деревянной ручкой — вероятно именно ею и были нанесены две страшные раны на шее Григория — одна короткая, точно под задравшимся подбородком, другая подлиннее, наискосок вспахавшая сонную артерию.

Несколько минут Наташа смотрела на труп с каким-то тупым ужасом, отстраненно слушая, как в соседней комнате тикают часы и шумит на кухне котел, продолжая согревать воздух в мертвом доме. На мгновение к горлу подкатилась тугая волна, но тут же отхлынула, вместо этого словно сами по себе мелко задергались сжавшиеся пальцы. Хуже всего были не обилие крови, не распоротое горло, не сине-зеленые пятна на лице Измайлова там, где оно недавно прижималось к столешнице, даже не запах, а застывшая на его губах улыбка совершенного, неземного наслаждения и счастья.

…выпить смерть… выпить, она так прохладна и сладка, и больше ни-чего… счастье…

… и еще улыбается… словно рай увидела… так счастливо…

Не отрывая глаз от Измайлова, Наташа начала осторожно передвигаться в сторону двери — так осторожно, словно Григорий мог заметить ее и броситься, продолжая улыбаться лиловыми губами. Прижавшись к стене, она, перебирая по ней ладонями, добралась до выхода и выскользнула из комнаты.

Ольгу она нашла в ванне, наполненной закисшим бельем, — одетая в длинный махровый халат, она лежала лицом вниз, и ее голые ноги торчали над бортиком. Зайдя в ванную, Наташа вначале отшатнулась, но потом, превозмогая ужас, подошла ближе. Ее трясло так, что стучали зубы, но она попыталась заставить себя думать, потому что оставались еще люди. Получается, Григорий, получив обратно то, что она у него забрала, вначале убил свою жену. Но зачем ему топить Ольгу, когда у него была стамеска? Судя по инструментам и доскам на столе, когда нечто из картины ворвалось в Измайлова, он чинил табуретку. А судя по поведению Кости, который собрался отправиться на тот свет немедленно, странно думать, что Григорий вначале пошел в ванную и убил жену, а затем вернулся, сел на стул и уж потом перерезал себе горло. Может, это случилось в ванной? Тоже непонятно, зачем возвращаться в комнату — раз уж такое дело, так ближе кухня, полная ножей и прочих вещей, пригодных для этого.

… что есть под рукой — все подойдет… о чем думаешь… последняя мысль…

С другой стороны, у Григория и Кости были разные келет — откуда ей знать, как вел себя Измайлов? Может, совершенно по другому? Нужно было уходить, но мысль о странном, по ее мнению, поведению Григория, не давала ей покоя. В конце концов, ради остальных она обязана это выяснить. Что-то в случившемся было очень неправильно, если только здесь применимо такое понятие. Наташа снова посмотрела на ванну и закусила губу, потом ее взгляд упал на прислоненную к кафельной стене прямоугольную палку, которой Измайлова, вероятно, помешивала вывариваемое белье. Она взяла ее, просунула между плечом Ольги и бортиком ванны и нажала сверху вниз — заставить себя дотронуться до Ольги она не могла. Неподатливое тело чуть колыхнулось, и Наташа, всхлипнув, нажала сильнее.

— Прости, Оля, — прошептала она, — прости, прости…

Звук собственного голоса, пусть это был и жалкий, дрожащий шепот, неожиданно добавил ей решимости. Наташа надавила на палку изо всех сил, и тело с хлюпаньем неохотно повернулось набок, и на Наташу глянула уже знакомая жуткая улыбка неземного блаженства.

…словно я горел заживо, горел и снаружи, и изнутри…

Избавиться от боли — разве ж это не блаженство?

Наташа отшатнулась, уронив палку, и Ольга с тихим, умиротворенным плеском снова перевернулась лицом вниз.

Но это же невозможно! Она не рисовала Ольгу! Она никогда ее не рисовала! Откуда взялась эта страшная улыбка — копия той, что навсегда застыла на губах Измайлова?! И другое — если Ольгу убил ее муж, остались бы следы борьбы — хоть какие-то, но в ванной все аккуратно, хозяйственно, чистенько и вообще…

…словно она сама утопилась…

Но это невозможно!

А как насчет Людмилы Тимофеевны Ковальчук?

И это невозможно.

…она улыбалась…

Замотав головой, Наташа попятилась из ванной. Под ее правым каблуком что-то шелестнуло, и она, опустив глаза, увидела густо исписанный лист бумаги. Рядом валялся надорванный конверт. Машинально Наташа наклонилась и подняла их. Ей бросился в глаза необыкновенный, на редкость красивый крупный почерк на листе, отчего то напомнивший ей об изысканности восемнадцатого-девятнадцатого веков. Почерк же на конверте был другим, корявым и небрежным, в придачу к этому на конверте было большое липкое коричневое пятно, вероятно, от шоколада. К пятну прилип клочок бумаги, словно конверт от чего-то оторвали. Ее взгляд рассеянно скользнул по данным отправителя, опустился к адресату, и пальцы Наташи сжались, комкая конверт.

— Что такое? — пробормотала она и снова прочла:

Волгоград… ул. Чуйкова… Матейко С. В.

Письмо было адресовано Сметанчику и, судя по всему, открыли его не так уж давно. Откуда оно взялось в квартире Измайловых?

Может, Света его обронила? Если так, то она была здесь и, возможно, она…

Наташа сложила письмо, вернулась в комнату и, стараясь не смотреть на Измайлова, сунула письмо и конверт в пакет, а вместо них достала телефон, но тут же вспомнила, что звонила Сметанчику из «Идальго». Впрочем, это ни о чем не говорило — за два дня Света вполне могла доехать до дома. И что? В смерти Измайловых повинна не Наташина картина, а Светка? Она что ли их убила? Ерунда.

Но что же здесь все-таки произошло?

Она нерешительно глянула на стол и тут заметила то, на что раньше не обратила внимания, — белый прямоугольник конверта, который слегка пошевеливал ветер, свободно влетающий через разбитое окно. Наташа подошла к столу и взяла конверт, попутно заметив, что воздух в доме стал немного чище. Вот с этим конвертом было все в порядке — адресат — Г.И. Измайлов. Только… этот конверт, так же как и конверт Сметанчика, был подписан все тем же корявым, приземистым почерком. Наташа быстро вытащила из пакета другой конверт и сличила. Да, почерк одинаковый, но Сметанчику письмо пришло из Твери, от некой М.С. Василевич, тогда как Григорий получил письмо из Белой Церкви от В.В. Измайлова.

Теперь уже и вовсе ничего не понятно.

Наташа огляделась в поисках измайловского письма и вскоре нашла его, но письмо лежало неподалеку от тела Григория, присохнув к полу вместе с кровью, и она не стала к нему даже подходить. Стараясь передвигаться бесшумно, она выключила в доме свет, вылезла на подоконник и спрыгнула во двор. Деревья под новым порывом ветра хлестнули ветвями по стенам и крыше дома, и Наташа вздрогнула, испугавшись, — ей показалось, что кто-то из оставшихся в доме колотится изнутри о стены, и в скрипе деревьев ей почудился их крик. Пригнувшись, она бросилась к ореху, быстро вскарабкалась на него, сдирая каблуками кору, добралась по ветке до забора и прыгнула — не отвесно, а по дуге, стараясь не свалиться в ежевику. Она благополучно миновала колючие заросли, но зато подвернула ногу и чуть не сломала себе палец. Вскочив, Наташа прихрамывая побежала назад к дому Лешко. Теперь на улице было темнее, чем раньше — луна почти не выбиралась из рваных грязных облаков, которые стремительно неслись на восток, словно табун вспугнутых лошадей, и только иногда из-за них выныривали мелкие далекие звезды.

Когда она, наконец, добралась до нужного ей дома, то была так счастлива его видеть и так спешила, что совершенно не обратила внимания на стоящий у пустого соседнего дома «форд» с потушенными фарами, которого совсем недавно там не было. Наташа вбежала во двор, открыла дверь и быстро захлопнула ее за собой, точно за ней гналась стая демонов. Она успела удивиться тому, что в коридоре нет света, а потом ее вдруг схватили сзади за шиворот и втолкнули в комнату, и чей-то голос весело сказал:

— А вот и наша подруга!

* * *

Прижавшись к стене, Наташа, побледнев, следила глазами за коротко остриженым человеком квадратного сложения, который сновал по комнате туда-сюда, зажав в зубах сигарету, и каждый раз, когда он приближался к стоявшей на стуле картине, ее сердце сжималось, но человек не обращал на нее внимания. Он говорил в свой телефон:

— Да, где ты и сказал. Да вроде нормально. А хрен ее знает… ну что, температуру ей померить что ли?! Ничего мы не делали! Да, в том доме, а в другой мы не ездили… Чего?! Да нет, еще старуха и инвалид какой-то! Куда их? Ладно. А может мы… хорошо, давай.

Он опустил трубку и недовольно посмотрел на светловолосого спортивного парня, который сидел в кресле и курил, стряхивая пепел на ковер. Его переносицу пересекала узкая вмятина, и сам нос смотрелся несколько не на месте. Светловолосый был зол.

— Сказал, сидеть и ждать. Сам приедет.

— Да? — кисло спросил светловолосый и почесал подбородок. — И сколько нам тут торчать?

— Ну, сказал, за полчаса доедет.

— Вот ведь хрень! А если кто из соседей или родственников этих припрется? Слушай, Ганс, может, мы этих двоих сразу… пока время есть, а то потом… все равно ведь…

— Дак ведь я ж его спросил. Он сказал — до его приезда не дергаться. Посидите, сказал, в картишки перекиньтесь, поглядите друг на друга… — Ганс сунул телефон в карман, внимательно посмотрел на Костю, который сжался в своем кресле, крепко вцепившись пальцами в подлокотники, и переводил взгляд с двери на окно и обратно; на Нину Федоровну, стоявшую рядом с сыном и испуганно глядящую на светловолосого, и, наконец, на Наташу, ответившую ему хмурым, презрительным взглядом, который, задержавшись на лице Ганса, скользнул затем к складному ножу с широким лезвием, которым он небрежно поигрывал, а потом она перевела взгляд на Костю. Еще раньше Лешко молча, глазами, спросил ее о результатах похода в дом Измайловых, и она едва заметно качнула головой. Для Семы и Ганса этот жест ничего не значил, но Косте он сказал очень многое, и он мгновенно ссутулился в своем кресле, и лицо его отвердело еще больше.

— Поглядеть!.. — Сема вскочил, быстро подошел к Наташе и схватил ее за подбородок, вонзив пальцы в щеки, так что ее губы выпятились вперед. — Да, я уж погляжу на эту суку, я так погляжу!..

Сзади него быстро зашелестели колеса, он повернулся, и в его руке с сухим щелчком выросло узкое блестящее лезвие.

— А ну, дуй в свой угол, увечный, пока чего не случилось! — сказал Сема, сощурившись, и Костя, взглянув на него исподлобья, нехотя толкнул колеса в обратную сторону, а Ганс подошел к Семе и потянул его за рукав, потом успокаивающе похлопал по плечу.

— Слышь, ты это… отпусти ее… Схимник сказал, чтоб с девкой ничего не случилось…

— Да пошел он!.. — Сема толкнул Наташину голову, так что она несильно ударилась затылком о стену. — Этот козел мне из-за нее нос сломал! Ты прикинь — из-за какой-то давалки!

— Ты все-таки не очень… — неуверенно пробурчал Ганс, отходя. — Схимник зря не говорит, сам знаешь. Он же без башни — так рядом и положит, как кур. Да забей ты!

— А-а, — Сема нажал ладонью на Наташино плечо и снова припечатал ее к стене, потом прижал нож к ее щеке, посмеиваясь, шмыгнул носом и улыбнулся, показав белые, безукоризненно ровные зубы. — Ну, чо, подруга, прибздела? Не пора штаныто просушить?

Наташа молча смотрела прямо в его бледно-зеленые глаза, возможно, каким-то девушкам казавшиеся красивыми. Лезвие, прижатое к ее щеке, оказалось прохладным, приятно прохладным. Было страшно, но страх был каким-то привычным, само собой разумеющимся, почти незаметным, как давний шум деревьев в темноте за окном или капающая из крана на кухне вода. Она молчала и смотрела — в глаза и дальше, дальше… и чем дольше она смотрела, тем противней ей становилось — изнутри Сема походил на большую, безнадежно сгнившую картошку, с которой чем больше гнили счищаешь, чем больше вырезаешь, тем больше остается… до тех пор, пока не останется вообще ничего.

— Гнилье! — неожиданно вырвалось у Наташи, и она оскалила зубы, и на мгновение Сема увидел в ее лице нечто такое, что заставило его отшатнуться, и прохладное лезвие исчезло с ее щеки. Потом он схватил ее за воротник куртки и встряхнул, стукнув о стену, и «молния» на куртке скрежетнула, расходясь, и на лице Семы появилась довольная, сытая ухмылка.

— О, ты смотри, Ганс, да она в одном лифоне!

— Да? — заинтересованно спросил Ганс и подошел посмотреть. — Ха, ты глянь, в натуре! Слышь, а чем вы тут до нас занимались, а? Ты что, с этим инвалидом кувыркалась, да? И как?

— Вот я бы поглядел! — хохотнул Сема. — Слышь, Ганс, а у тебя была когда-нибудь инвалидка?

Ганс флегматично пожал широкими плечами.

— Ну… была одна баба… без большого пальца на ноге — это считается?

— Не, — Сема выпятил губы и потянул замок «молнии» дальше вниз — до тех пор, пока с легким щелчком куртка не распахнулась. Наташа дернулась, но пальцы Семы несильно сжались на ее горле и вернули на место.

— Слушай, а ничо, — сказал он задумчиво. Ганс снова пожал плечами.

— Щупловата. Доска, а не баба, да и вид у нее больной какой-то. Хотя… — он покрутил головой, — в принципе, на такую бы зашевелился.

— Так может разложим, пока время есть?

Ганс нерешительно затоптался на месте, поглядывая на Наташу с неким сожалением, как сидящий на жесткой диете поглядывает на кусок торта.

— Схимник же сказал…

— Да пошел он!.. Схимник что сказал — не бить. А мы ее бить и не собираемся, только приятное сделаем. Попользуемся разок и все — ее от этого не убудет! Ну, чо? Ну, если боишься, я и сам могу! Ну, чо?

— Ладно, — проворчал Ганс, — кому поверятто в конце концов?! Давай ее в ту комнату, а я пока этих постерегу. Только, смотри, поаккуратней, она и так паршиво выглядит.

— Не плакай, Гансик, все путем будет! — Сема схватил Наташу за плечо и толкнул на середину комнаты. — Ну, давай, шевелись!

Он схватил ее за волосы и дернул, заставляя выгнуться, и в тот же момент Костя резко крутанул колеса, и кресло быстро покатилось к ним. Но Нина Федоровна опередила сына. С громким криком она, словно разъяренная птица, налетела на Сему и начала колотить его по лицу и груди, пытаясь заставить выпустить Наташу.

— Не смей! — пронзительно кричала она. — Не смей! Ты не знаешь, кто она! Ты не знаешь, что она может! Пусти ее! Пусти, стервец, пусти!

Сема завертелся, пытаясь одновременно удержать Наташу и защититься от рассвирепевшей женщины, замахал перед ней свободной рукой с ножом, стараясь отогнать, но Лешко, не обращая внимания на нож, наскакивала снова и снова, фанатично блестя глазами, и на физиономии светловолосого уже запламенела длинная царапина.

— Ганс, да убери ты от меня эту психованную! — крикнул он и тут же охнул, когда ему на ногу наехал подкравшийся сзади Костя. Выпустив Наташу, Сема, скривившись от боли, махнул ножом, но кресло ловко вильнуло в сторону. Тем временем Ганс схватил Нину Федоровну и отшвырнул в сторону, но она, едва удержавшись на ногах, тут же развернулась и снова кинулась в бой, выставив перед собой пальцы когтями, — теперь уже на Ганса, и тот инстинктивно вскинул руки, чтобы снова поймать ее и швырнуть уже как следует. Но, налетев на него, Нина Федоровна вдруг на мгновение застыла, напрягшись так, что ее тело превратилось в единый, сведенный судорогой мускул. Глаза женщины расширились, а бледные губы раскрылись в беззвучном вопле боли, а потом она начала медленно оползать вниз, скользя ладонями по кожаной куртке Ганса.

— Ох ты черт! — растерянно и досадливо сказал он и резким движением выдернул нож, вошедший в живот Лешко почти по рукоять, потом оттолкнул ее, и она медленно осела набок. Костя, закричав, кинулся к ней, Наташа в ужасе застыла посреди комнаты, а Сема попятился к Гансу, чертя перед собой в воздухе ножом какие-то узоры, точно отгонял злых духов.

— Вот блин, неудачно как! — проскрипел он. — Ну, теперь точно придется и этого… Что ж ты?!..

— А я при чем?! — огрызнулся Ганс. — Она сама напоролась!

При этих словах Костя поднял голову и уставился ему в лицо остановившимися глазами, а потом ударил ладонями по ободам колес, и кресло рванулось вперед так, словно у него был реактивный двигатель. Ганс едва успел отскочить в сторону, потом он прыгнул за спинку кресла и, прежде чем Костя успел развернуться, схватил его за подбородок и задрал ему голову, туго натянув горло.

— Кончай, скажем, что случайно вышло, — сказал Сема и повернулся к Наташе, которая, сузив глаза, смотрела мимо него, в сторону двери. — А ты, сучка, только вякни — полетишь следом!..

— Придется… — хрипло произнес Ганс и двинул лезвие вниз. — Извини, мужик, не…

Заглушенный беснующейся за стенами дома ночью, выстрел прозвучал не так уж громко и совсем безобидно, напомнив Наташе о длинных полосках пистонов, по которым они с Надей в детстве колотили камнями. Ганс дернулся назад, и она увидела как куртка на его широкой спине вспоролась словно сама собой, потом он выронил нож и, повернувшись на одной пятке, точно ловкий танцор, тяжело свалился на ковер. Его согнутые ноги два раза приподнялись, стукнули о пол и застыли.

— Нож положи, — негромко и как-то равнодушно сказал человек, стоявший в дверном проеме. Сема обалдело дернулся вперед, потом назад, не отрывая глаз от направленного на него дула, и по его лицу, сменяя друг друга, проносились ужас и злость. Он поднял руки и покачал ладонями в воздухе, словно приветствуя вошедшего, потом хрипло забормотал:

— Мужик, ты чо, мужик, ну все, все… мужик, ну спокойно, спокойно…

— Нож, — повторил человек и чуть качнул пистолетом. — Брось его на диван.

— Мужик, ты вообще догадываешься, что с тобой за это будет?! Давай по хо…

— Со мнойто будет потом, а с тобой — сейчас. Чуешь разницу?

Сема презрительно скривил губы, и нож легко упал на диван, откуда его тотчас подхватила Наташа и попятилась к стене, не сводя глаз со светловолосого.

— Повернись!

— Ну, все, мужик, край тебе! — прошипел Сема и повернулся. — Порвут тебя как це…

Неслышно подошедший к нему сзади человек резко и коротко ударил Сему по затылку рукояткой пистолета, и тот, запнувшись на полуслове, ничком свалился на пол.

— Опоздал я, — глухо и с печалью произнес человек, глядя на неподвижное тело Нины Федоровны. — Прости, Костя, не успел.

Лешко ничего не ответил, только провел рукой по растрепанным светлым волосам, глядя на мать сузившимися потемневшими глазами. Его губы подергивались. Говоривший отвернулся и подошел к Наташе, а она так и стояла, прижавшись к стене и держа в руке нож, в распахнутой куртке, открывавшей заляпанный кровью лифчик и голый живот, — стояла и смотрела, не в силах пошевелиться и не в силах поверить.

— Отдай, — мягко сказал он, забрал нож из ее несопротивляющихся пальцев и, сложив его, сунул в карман, потом спрятал пистолет, осторожно прижал ладони к ее щекам и внимательно заглянул в глаза.

— Наташка.

Охнув, она наконец вышла из оцепенения и бросилась ему на шею, целуя щеки, губы, нос, порезанный подбородок, бормотала, задыхаясь от счастья:

— Славка! Славка! Славка!

Слава молча обнял ее и крепко прижал к себе, на мгновение закрыв глаза, потом, сжав губы, мягко отодвинул и спросил:

— Ты не ранена? Они ничего с тобой не сделали?

Наташа мотнула головой и быстро произнесла:

— Славк, нам нужно уходить! За ними сейчас должны приехать — вот этот, которого… он по телефону говорил!

— Знаю, я одну машину задержал, а вторую проглядел. Забирай свои вещи, если есть, и пойдем. Костя, тебе придется поехать с нами.

— Я уж догадался, — отозвался Костя негромко, не поднимая головы. — Только зря! Взяв меня, вы им такую фору дадите…

— Это уж мне решать! — отрезал Слава, подходя к нему. Тем временем Наташа осторожно сняла с доски на стуле свою картину и спрятала ее в пакет, потом нерешительно взглянула на лежащего на полу Сему.

— Слава, а этот?..

— Пусть валяется! — отозвался Слава, катя кресло к дверям. Костя обернулся и мрачно посмотрел на лежащего.

— Слушай, одного отморозка грохнули — чего второго следом не отправить?! Если ты не хочешь, дай я сам — ты меня только рядом опусти, я ему, гаду, зубами горло порву!

— Некогда! — Слава подкатил кресло к входной двери и наклонился. — Хватайся за шею, только не придуши, ладно? Наташка, дверь открой и беги направо — там через дом тачка стоит, откроешь мне заднюю дверь!

Она кивнула и выскочила на улицу. В лицо ей ударил холодный ветер, взметнул волосы, выбил дыхание, распахнул незастегнутую куртку, зашарил по телу ледяными пальцами. Запахнувшись, Наташа побежала, наклонив голову. Возле машины она остановилась, оглядев ее не без удивления, — игрушечный, отливающий серебром «спортидж» со свежей, внушительной вмятиной на левом крыле. Хмыкнув, она открыла дверцу, потом приподнялась на цыпочки и глянула вперед — не мелькнет ли где свет фар.

— Полезай вперед, — сказал подошедший Слава и, кряхтя, свалил Костю на заднее сиденье. — Где ключи от дома?

— В коридоре, на тумбочке.

Слава хлопнул дверцей и побежал обратно к дому. Наташа залезла в машину и повернулась, застегивая куртку.

— Костя…

— Потом, Наташ, все потом.

Она опустила голову и отвернулась. К машине подбежал Слава, открыл багажник, запихнул в него сложенное кресло, вскочил в машину и бросил на заднее сиденье тяжело звякнувшие ключи.

— Дом я запер, калитку тоже — пусть чуток повозятся, — он запустил двигатель, и поселочные домики рванулись назад. — Повезло, что соседи у вас нелюбопытные.

— Соседи к нам теперь нескоро заглянут, — глухо отозвался Костя. Машину тряхнуло, и голос у него подпрыгнул. — Веселье у нас началось задолго до того, как эти отморозки явились.

— Понимаю, о чем ты, — Слава повернул руль, уводя «спортидж» за поворот. — Лапа, ты ходила к Измайловым?

— Да, — шепнула Наташа, снова вспомнив жуткие улыбки неземного счастья на мертвых лицах, — я к ним ходила.

— Черт! И давно они…

— Дня два, наверное.

— Господи! — Слава сжал ее руку. — Плохо, что тебе пришлось на это смотреть.

— Не только на это! Я видела Борьку, которого выбросили с седьмого этажа. И Людмилу Тимофеевну, замотанную в простыни, — ее несли вниз, как мусор, понимаешь?! И…

— Не надо, я все знаю.

— Знаешь? — растерянно спросила Наташа. Слава кивнул, выводя машину на пансионатную дорогу.

— Я приглядывал за тобой… по мере возможности. Я приехал в поселок через день после твоего отъезда — Костя мне все рассказал. Я ведь переписал у тебя адреса и телефоны твоих клиентов — на всякий случай — ты уж прости, что залез в твои вещи.

— Значит, ты в курсе, что…

— Да. К сожалению, я слишком поздно приехал к Ковальчукам — тебя уже не было во дворе. Я увидел тебя позже, на улице, хотел подхватить, но ты вдруг заскочила в этот бар, и народ, который за тобой ехал, тут же этот бар обложил. Вдвоем нам бы было сложно от них уйти, пришлось подождать. Этот трюк с переодеванием, — он усмехнулся, — это ты здорово! Если б не твоя походка, я бы тоже мог попасться. Но они потом просекли — не сразу, но просекли, кто-то у них там с мозгами. Я одну их машину придержал, а вот вторую не смог…

— Значит, тебе известно, что из-за меня гибнут люди! — произнесла Наташа дрожащим голосом. Начиналась реакция, и ее затрясло, бросило в жар, ноги стали ватными, проснулась боль в спине и раненой руке. Она пощупала повязку под рукавом куртки и подумала, что женщина, наложившая ей эту повязку, уже пятнадцать минут как мертва. — И все это из-за того, что я тебя когда-то не послушала! Тебе действительно следовало запереть меня! Или убить еще тогда, когда ты этого захотел!..

— Прекрати истерику! — приказал Слава, следя за дорогой. Он протянул руку и погладил Наташу по голове, потом слегка потянул ее за волосы, и она, всхлипывая, откинулась на его ладонь и закрыла глаза. — Ну же, давай! Ты уже немало вынесла, продержись еще чуть-чуть. У нас обязательно все получится — иначе быть просто не может, ясно?!

— Ты не понимаешь! Я ведь убила этих людей, просто убила — я и какой-то ублюдок со мной на пару!

— Ты здесь не при чем.

— Еще как при чем! Мои картины кто-то…

— С твоими картинами все в порядке, — Слава закурил, и Наташа на мгновение увидела его напряженное лицо. Вначале она даже не услышала, что он сказал, — только сейчас она подумала, что совсем недавно Слава убил человека и, судя по всему, совсем об этом не жалеет. Все вокруг и даже Слава, стали намного жестче и страшней, но теперь иначе было нельзя. Но он вернулся и это было главным. — Ты меня слышишь?! Я только недавно приехал. Все картины на месте и целехоньки. Картина Григория Измайлова, кстати, тоже. И Борькина. Человек, которому я полностью доверяю, это подтвердил.

— Но этого не может быть! — изумленно воскликнула она. — Я же видела! Я знаю, что только…

— Они погибли не из-за картин, — терпеливо повторил Слава. — Твои картины на месте. Те самые.

— Но Костя… — Наташа прижала ладони к вискам. — Подожди, я же видела Костю. То, что он делал… это могло быть только в том случае, если бы испортили его картину. Господи, Слава, я же рисовала его, я видела…

— Вот как они это делают, я не знаю… но… Подумай сама, ведь это нелогично с их стороны!

— Вот-вот! — неожиданно подал голос Костя сзади, и они вздрогнули, совершенно забыв о нем. — Я же и говорил — дурость это! Так стараться, что-бы эти картины выкрасть, знать им, судя по всему, цену и испортить толь-ко для того, чтобы убить какого-то рядового, пусть и знающего о чем-то, человека, когда тебе любое чмо за бутылку водки замочит его когда угодно! Все это совершенно нелогично. Ну, может одной картиной и могли бы пожертвовать ради эксперимента, ну двумя… Но шестью?! В жизни не поверю!

— Что же тогда было с тобой?! — Наташа повернулась к нему. — Что же я тогда, спрашивается, из тебя вытащила?! И как оно туда попало?! И почему вдруг так обезумели все остальные?! Почему им так неожиданно дружно захотелось на тот свет?!

— Вот этого не знаю.

Наташа потерла ладонями лицо, потом забрала у Славы сигарету и жадно затянулась. Слава глянул на нее, хмыкнул и достал себе другую.

— Донные рыбы, — пробормотала она. — Может в них все дело?

— Разговаривай и с нами, — предложил Слава и взглянул на часы.

Помявшись, Наташа рассказала о своих размышлениях в симферопольском парке, но Слава тотчас же сказал:

— А Людмила Ковальчук? Ты ее не рисовала.

— Это может быть ошибка, — возразила Наташа, невольно вспомнив Ольгу Измайлову, лежавшую в ванне, уткнувшись лицом в прокисшее белье. — Это сделал Борька, а подумали…

— Никакой ошибки нет, я проверял, — сказал Слава, и при каждом слове сигарета прыгала в его губах, словно подчеркивая значимость каждого, и влетавший в приоткрытое окно ветер выбивал из нее искры. — Именно Людмила сошла с ума. Именно она в приступе ярости выбросила с балкона своего сына, убила соседа, ранила соседку и убила себя! Она, а не Борька! Все эти люди, лапа, все они… не ты… кто-то убил их и убил так, чтобы ты винила в их смерти себя, чтобы ты дошла до предела. Чтобы, когда этот кто-то наконец появится, ты сдалась ему сразу, что называется, без единого выстрела! Я уверен, что разговаривать с тобой он будет очень по-доброму, предложит помощь, расскажет, как ты сможешь работать, чтобы никто не пострадал или что-нибудь в этом роде. Чтобы ты сама захотела с ним работать. И я уверен, что он будет очень недоволен своими тупыми пацанами, которые явно перестарались.

— Я согласен с этим, — пробормотал Костя. — Я сам слышал, как ее приказали беречь. Просто эти Сема с Гансом оказались на редкость бестолковыми, да и не привыкли, что надо не трогать — привыкли, что делать обычно надо как раз наоборот. Черт, не хотел бы я встретиться с их старшим!

— Но как он это делает?! — воскликнула Наташа и ударила кулаками по приборной доске и тут же взвыла от боли в раненой руке. — Как он делает это с людьми?! Я не понимаю!

— Сейчас нам удрать надо, понимать потом будем? — заметил Слава с легкой иронией. — Костя, там где-то рядом с тобой полбутылки «Херсонеса» — думаю, тебе не помешает употребить. А потом Наташке дай, а то она зубами стучит, меня отвлекает.

— Конина, — хмыкнул Костя, и с заднего сиденья донеслось продолжительное бульканье, потом хриплый выдох. Мимо с ревом пролетела встречная машина, обдав «спортидж» волной света и ветра, и Наташа, выбросив окурок, с тревогой посмотрела в окно. Извилистая дорога свернула от берега, оставив его где-то слева, и только сейчас Наташа увидела смутные очертания города вдалеке, который то пропадал, то появлялся, удаляясь.

— Слава, а куда мы едем? — спросила она и наклонилась к нему, но тут из проема между креслами вдруг выросла рука, сжимающая бутылку коньяка, и Наташа невольно отодвинулась, потом взяла бутылку. — Это же Ялта там, да?

— Да. Мы едем по другой дороге. Скоро встретимся с Генкой, пересядем в его машину, а эту бросим где-нибудь.

— Римаренко?

— Да.

Наташа понюхала горлышко, сморщилась, потом закинула голову и сделала несколько глотков. Внутри прокатилась горячая волна, мягко стукнула в голову, появилась легкая сонливость и все представилось в несколько лучшем свете.

— А откуда эта машина? — спросила она. — И пистолет? Где ты их взял?

— Где взял, там сильно злятся.

Она глотнула еще и отдала бутылку Косте, но тот сказал:

— Славка, может и ты хлебнешь за компанию?..

— До первого мента? — усмехнулся он.

— Да ладно… судя по всему, перегар — не самое страшное будет, если тебя тормознут. И вообще, если мент захочет придраться, так он тебе и к шнуркам на ботинках придерется.

— Не, все равно не хочу. Можете пока подремать, разбужу, как Генку встретим. До рассвета еще далеко.

— Я не хочу спать, — сказала Наташа и почти сразу задремала, сползая со спинки кресла. Слава, продолжая вести машину одной рукой, осторожно поправил ее, и Наташа, вздохнув, отвернулась к окну.

— Дай мне сигарету, — тихо попросил Костя. — Голова раскалывается. Зря ты все-таки тогда уехал… конечно, теперь-то легко рассуждать, зная… но все равно, зря.

— Она все не могла остановиться, — сказал Слава и закурил новую сигарету. — Я думал, может это ее остановит, все-таки она… немного привязана ко мне.

— Немного привязана! — Костя фыркнул. — Ну, конечно! Впрочем… если б ты не уехал, все могло бы быть намного хуже. Для тебя, разумеется. Слушай, Наташка — мой большой друг, и я просто хочу знать — теперь… ты останешься?

— Теперь это уже не от меня зависит. Ее нужно спрятать — и подальше.

— Но сам-то ты этого хочешь?

— Да, — глухо ответил Слава. — Да, хочу. Но сейчас не об этом надо думать.

Он с тревогой взглянул в зеркало обзора — позади «спортиджа», в темноте, вдалеке, появились два желтых глаза, постепенно приближаясь. Вероятнее всего, это была просто случайная машина, но Слава нахмурился и прибавил газу. Фары исчезли за поворотом, но вскоре вынырнули вновь, вырастая, и Слава автоматически отметил, что машина идет очень хорошо. Он огляделся — с одной стороны дороги тянулось голое поле, с другой подступал сосновый лес, и деревья с причудливо изогнутыми ветвями, по которым прокатывался свет фар, походили на жутковатых пляшущих существ.

— Быстрей можешь? — спросил Костя — он тоже заметил фары.

— Нет, — ответил Слава, продолжая поглядывать в зеркало. — Нам бы до Генки добраться — у него хорошая тачка. А эта… да еще и долбанул я ее неплохо.

— Что ж ты такую взял?

— Что дали, то и взял! — огрызнулся Слава и положил пистолет рядом с рычагом переключения скоростей. — Времени не было! Это в кино только машины на каждом углу валяются да менты добрые! Что, думаешь по нашу душу?

— Черт его знает! — буркнул Костя. — Предчувствие у меня нехорошее. А неплохо идет, зараза! Но это, вроде, не «форд», который я видел у…

— «Форда» и не может быть — я ему шины подпортил, — Слава выплюнул сигарету. — У них «шестерка» еще была… да только ездить она нескоро сможет. Эх, и свернуть некуда — по бездорожью на этой корейской хреновине далеко не уедешь! Разве что турбаза скоро.

— Догоняют, — тревожно заметил Костя. — Не, друг Слава, меня плохие предчувствия никогда не обманывают. Похоже, попали. Что называется, из огня да одним местом на раскаленную кочергу! Похоже, они в поселок аккурат после нас прилетели, а потом проскочили напрямую через тропинку возле ротонды — ты-то там из-за машины ехать не рискнул, верно? Хреновы наши дела — кто-то у них там не только с мозгами, но еще и на местности ориентируется! Черт, и не затаиться никак — на виду идем! Да и, блин, негде! Может, по колесам им стрельнешь? Или водиле в голову?

— Нашел стрелка! — раздраженно ответил Слава. — Я стрелять-то полчаса назад научился! Все как-то не имел удовольствия!

— Ну… Ганс не пожаловался.

Фары приближались стремительно, гоня по шоссе бледно-желтую волну света, и Слава посоветовал Косте сползти на пол, потом разбудил Наташу и велел сделать то же самое. Она испуганно взглянула назад, потом на него.

— Они?!

— Вряд ли, — спокойно ответил Слава, и она скорей почувствовала, чем увидела, что он ободряюще улыбнулся. — Просто на всякий случай сделай, как я говорю.

Наташа послушно съехала по сидению, придерживая одной рукой пакет. Следующая за ними машина приближалась стремительно, и Наташа закрыла глаза, отчаянно надеясь, что та просто пролетит мимо, и потом они еще посмеются над своими страхами. Иначе просто не могло быть! Не должно быть! Разве с них уже не достаточно?! Но где-то в глубине души она чувствовала, что конца этому не будет, и ледяная горка, по которой катится ее жизнь, поскользнувшись однажды, скоро перейдет в откос, в пропасть. Но почему так получается, что вместе с ней в эту пропасть полетят и другие люди? Наташа взглянула на Славу, застывшего в своем кресле, на его профиль, смутно вырисовывавшийся в темноте, на правую ладонь, покоящуюся на темной рукояти пистолета… «Почему ты здесь? — снова подумала Наташа с внезапной тоской. — Зачем ты это делаешь? Ради того, что я могу, или ради меня?»

— Я очень люблю тебя, Слава, — вдруг сказала она.

Слава быстро глянул на нее и снова отвернулся к дороге, но его пальцы на мгновение оторвались от пистолета и вплелись в ее дрожащие пальцы, сжались, медленно, неохотно соскользнули с них и исчезли, и тотчас салон заполнился холодным светом чужих фар. Белая «десятка» поравнялась со «спортиджем», одно из окон открылось и в него выглянуло круглое лицо с короткими торчащими волосами.

— Мужик, тормозни, разговор есть! — крикнуло лицо. «Спортитдж» отчаянно рявкнул и ушел от «десятки» на корпус вперед. Лицо скривило губы и сказало:

— Ну, как знаешь.

«Десятка» пошла на обгон и спустя пару секунд уже ехала перед «спортиджем», сбрасывая скорость. Слава повернул руль, и машина переместилась на встречную полосу, оказавшись ближе к лесу, который здесь подступал к дороге почти вплотную, стремительно уносясь назад. «Десятка» тут же вильнула туда же и в следующее мгновение ударила в правое крыло «спортиджа», тот прыгнул с дороги к лесу, всполошенно визгнув шинами, но Слава резко вывернул руль и вернул машину на дорогу, и тут же, в свою очередь, «спортидж», слегка развернувшись, от души врезался в «десятку», напрочь сметя ей одну из фар и оставив приличную вмятину. Вихнувшись, машина приотстала, из нее что-то заорали, кто-то пальнул и в заднем стекле «спортиджа» появилась аккуратная дыра, плюнув мелкими осколками, Наташа услышала, как что-то вонзилось в спинку кресла над ней и, взвизгнув, закрыла голову руками.

— А-а, вот вы как?!.. — процедил Слава сквозь зубы и положил на руль руку с пистолетом. — Лапа, быстро открой окно и не поднимай головы!

Когда «десятка» снова поравнялась с ними, опять тесня в сторону леса, он быстро выстрелил несколько раз подряд, целясь в водителя, но одновременно с этим «десятка» вдруг резко затормозила и ушла влево, и выстрелы пропали впустую. Тотчас «десятка» метнулась вперед, и он снова выстрелил, но машина преследователей тут же опять коварно дернулась, уворачиваясь, как уворачивается от неожиданного удара человек с хорошей реакцией, и пуля лишь чиркнула по лобовому стеклу. Из «десятки» долетел отборный мат, но ответных выстрелов не последовало.

— Вот, бля, и что ж вы, мудачье, никак не отцепитесь! — бормотал Костя, пытаясь выбраться с пола на сиденье, чтобы глянуть в окно. — Где ж менты, когда они нужны… вот как не надо, так у каждого куста отсвечивают! Стреляй же, Славка, стреляй!

«Десятка» снова упрямо пошла на сближение, тесня их с дороги. Слава выстрелил, пытаясь одновременно прицеливаться, смотреть вперед и удержать одной рукой машину на шоссе. Одна из пуль разбила боковое зеркало «десятки», после второго выстрела кто-то в машине заорал от боли, Слава нажал на курок в третий раз, но пистолет только звонко щелкнул. Он выругался и, швырнув его на пол, вцепился в руль обеими руками. Наташа взвизгнула, и тотчас «десятка» ударила машину с ее стороны, вминая внутрь дверцу, «спортидж» отбросило с дороги, он вспахал землю, взметнув ошметки сухой травы, и уткнулся бампером в небольшой холм, на котором росла кривая разлапистая сосенка. Слава вывернул руль, давая задний ход, «спортидж» развернулся, пытаясь снова выбраться на дорогу, но подскочившая «десятка» проворно перекрыла ему путь, ее дверцы тотчас открылись и к «спортиджу» подскочили двое. Проигнорировав помятую дверцу с Наташиной стороны, они рванули дверцу водителя и выволокли Славу из машины. «Десятка» чуть отъехала и встала почти перпендикулярно к маленькому урчащему джипу, и свет фар ударил Наташе в лицо. Сморщившись, она выбралась из машины через распахнутую дверь туда, где двое подскочивших парней избивали Славу, вернее избивал один, приземистый и коренастый, надсадно ухая при каждом ударе, достигшем цели, словно молотобоец, второй же, уже знакомый ей Сема, суматошно прыгал вокруг, впустую пиная воздух, и кричал, срываясь на истеричный визг:

— Чалый, дай мне ствол! Ствол дай! Я сейчас!.. я сам его!.. Он же Ганса замочил! Он меня, сука!.. Я его сам положу, дай!..

Наташа молча прыгнула на человека, названного «Чалым», вцепилась ногтями в его лицо и рванула. Чалый заорал, отодрал ее от себя, точно кошку, и отшвырнул на Сему, который подхватил ее, брыкающуюся и кричащую, и ловко завернул ей руки за спину и вверх, так что она почти не могла шевелиться. Тем временем Слава, поднявшись, отвесил Чалому крепкий удар в челюсть и почти сразу же другой — в солнечное сплетение. Чалый хрюкнул, чуть пошатнулся, но устоял на ногах и ответил тоже двумя ударами — первый Слава отбил, но второй пропустил и, охнув, согнулся пополам. Чалый выхватил пистолет, показавшийся Наташе огромным, приставил его к опущенной голове Славы и…

— Кончайте возню и давайте обоих сюда!

Несмотря на то, что голос, произнесший эти слова, был негромким, а ветер, летавший по верхушкам сосен, приглушил его еще больше, Сема и Чалый услышали и тут же увяли. Славу и Наташу оттащили к помятой дверце «спортиджа» и прислонили к ней.

— У-у, сука! — процедил Сема и замахнулся на Славу.

— Отойди, козел! — предложил ему тот же голос почти весело. Сема неохотно опустил руку, прошипел: «Мы с тобой еще поговорим!» — и отошел к Чалому, который уже стоял рядом с человеком, до сих пор сидевшим за рулем «десятки». Моргая, Наташа попыталась его рассмотреть, и, словно для того, чтобы ей помочь, человек слегка передвинулся, оказавшись на свету. Он был довольно высоким, широкоплечим и широколицым, а темные волосы, тщательно зачесанные назад, добавляли его спокойному лицу массивности и некой обыденности. Грубо говоря, человек был совершенно обычен: у него были обычные, ничем не выделяющиеся черты лица, обычное плотное телосложение, характерное и для его спутников, обычная одежда — черные брюки и коричневая короткая дубленка, наполовину расстегнутая, и под ней — черная футболка; его возраст колебался между тридцатью и тридцатью пятью годами, и взгляд под полуприкрытыми веками казался сонным и слегка даже добродушным; руки он держал в карманах. В принципе, человек внешне мало чем отличался от прочих «пацанов», которых уже довелось видеть Наташе, но все же он был д р у — г и м, он был взрослым матерым волком, и все прочие, поигрывавшие мускулами, стволами и словами, рядом с ним казались беззубыми молочными щенками. Наташа вздрогнула и отвела глаза, слегка сжав пальцы, лежащие на предплечье Славы.

— Ну, добрая ночь аль утро, — сказал человек, слегка улыбнувшись, и шагнул в сторону «спортиджа». Слава, отплевывавшийся и вытиравший кровь с лица, тут же передвинулся так, что Наташа оказалась за его спиной, и человек, усмехнувшись, вынул руки из карманов и развел их в стороны, показывая пустые ладони. — Оппа-па… Ну, уважаю, уважаю. Но ты это зря. Они вас больше не тронут, они и так перестарались, ну… на эту тему мы уже дома побеседуем.

— Он, сука, Ганса замочил! — воскликнул Сема почти плачуще и метнулся вперед, но человек поймал его за рукав куртки и отправил на место легким, незаметным движением, и Сема отлетел, споткнувшись, и с негромким «уй!» стукнулся о дверцу «десятки».

— Ну, что ж, — человек пожал плечами, — всяко бывает. Мог бы и этого дебила замочить заодно — лично я бы не обиделся. А ты шустрый малый, как я погляжу, везде успел — и мне тачку испортить, и подружку свою из поселка выдернуть, и моего парнишку грохнуть. Вячеслав, верно?

Слава, ухмыльнувшись, кивнул, потом снова сплюнул и закашлялся, и Наташа с тревогой сжала его плечо, потом шагнула вперед и резко сказала:

— Слушайте, я знаю, что вам надо — меня забрать! Ну так забирайте и нечего тут красоваться, а его оставьте в покое! Он никому ничего не скажет! Слышите! Никому!

— Прекрати! — резко сказал Слава. — Эти дебилы все равно сделают то, что им сказано!

— Да что он там вякает?! — снова крикнул Сема, по-боксерски приплясывая на месте. — Схимник, ну дай его мне!

Человек скрестил руки на груди, и Наташа заметила на его правом указательном пальце занятный массивный перстень в виде маленькой ацтекской пирамидки из золота с крышей, отливающей темно-зеленым и скорее всего сделанной из изумруда. «Какая красота!» — подумала она и тут же изумилась, что способна в такой ситуации чем-то восторгаться. Мимо по шоссе на большой скорости пролетела машина, и человек тут же хмуро посмотрел на часы.

— Ну чо, Схимник, — пробурчал Чалый, — бабу в машину, парня в расход да двинем? Наши-то догонят — мы ж все равно в аэропорт по этой дороге, да?

— Никаких расходов! — резко сказал Схимник. — Полезайте оба в машину и ждите! Ну, что, Наталья, — на мгновение он вдруг широко открыл глаза и его взгляд стал внимательным и пронзительным, точно он увидел на ее лице что-то очень интересное. Потом веки снова опустились, и лицо Схимника опять приобрело сонное выражение, — рад, что мы, наконец, встретились. Штучка с рыжей — это было занятно, я чуть не попался, — он хохотнул с искренним весельем. — Только в следующий раз будь повнимательней — ладошка-то тебя все-таки выдала.

Наташа машинально глянула на свою ладонь, на которой темнела большая давно засохшая ссадина, и спрятала ее за спину.

— Правильней всего было бы просто взять и сунуть вас в машину — обоих — и все, — продолжил Схимник, достал сигарету и сунул ее в рот. — Но я хочу, чтобы ты поехала со мной по собственному желанию — так и только так будет правильно. Поэтому, потратим немного времени на разговоры. Время тихое, место дикое…

— Ты кто такой? — осведомился Слава, потирая челюсть. Схимник неопределенно пожал плечами и закурил.

— Да никто. Так же, как вон и Сема с Чалым и большинство на земле, человек подневольный.

— Кто тебя послал?! — спросила Наташа дрожащим голосом и шагнула вперед, навстречу ему. — Я поеду, только скажи, кто? Кто взял мои картины, кто все это делает?!

— Картины? Ничего не знаю о картинах.

— Нет, знаешь! Ты много знаешь! Ты приказал меня беречь! Потому что тебе так сказали или потому, что ты сам так решил?! — Слава дернул ее за руку, но она вырвалась, продолжая наступать на Схимника, сверкая глазами. Сема с Чалым дернулись было к ней, но он махнул рукой, запрещая, и они недоуменно переглянулись. — Ну, что такое?! Почему ты не смотришь на меня?! Почему отворачиваешься?! Ты боишься, что я что-то увижу?!

— Я слышал, что все творческие люди малость того, — заметил Схимник, оставаясь на месте, — но ты…

Наташа посмотрела прямо ему в глаза, и внезапно он замолчал и снова резко поднял веки, а она смотрела, проникая все дальше и дальше и постепенно начиная задыхаться от ужаса…

Темные волки с ледяными глазами, обученные дышать смертью, одинокие волки… их судьба — снежные тропы и погони, мертвая луна и кровавый холод… рвать жизнь на куски, не чувствуя ни вкуса, ни голода… и где проливается кровь, не травы и виноградные лозы, а только снег растет на мерзлой земле… но чем дурнее кровь, тем лучше — тверже снежный наст, и не проваливаются волчьи лапы, и до самого горизонта будут стелить темные волки твердый снег, а по нему помчатся сани воспитавших их — быстро и легко, но сидящие в санях возблагодарят лишь удачную дорогу, но не темных волков… ведь темные волки могут учуять и кого-нибудь из них…

… а его глаза раскрывались, пропуская ее все глубже и глубже сквозь серо-голубое, а потом его лицо резко дернулось, и он крикнул:

— Что ты видишь?!! Скажи, что ты видишь?!!

Тотчас ее словно выбросило на поверхность, и, глубоко вздохнув, Наташа отшатнулась назад, где ее подхватил Слава. Схимник молча смотрел на нее — его лицо и глаза снова были совершенно спокойными и сонными — невозможно было поверить, что только что этот человек мог так взволновано спросить ее, что она видит, и Наташа решила, что ей это почудилось. Несколько минут все молчали, и Костя, о котором все забыли, лежал в джипе на полу у заднего сидения и в тревоге кусал губы, слушая шелест ветра в верхушках сосен. Но когда голоса раздались снова, он немного успокоился.

— Чалый, дай мне ствол, — сказал Схимник небрежно. Чалый сунул руку за пазуху, но тут Сема толкнул его и выскочил вперед.

— Схимник, дай мне!.. Я сам! Даже ствола не надо — я этого мудака голыми руками!.. я эту тварь так придавлю!

Он метнулся вперед, а потом время вдруг потекло очень медленно, хотя позже Наташа думала, что вряд ли на все ушло больше минуты — Схимник не сделал ни одного лишнего движения, он действовал молниеносно, и каждое действие было просчитано и продумано давным-давно, безупречно отточенное опытом, как у давно живущего хищника… было, пожалуй, только одно — вначале он как-то небрежно, словно невзначай потер тыльную сторону правой руки о ладонь левой. От Славы Сему отделяло всего несколько шагов, и он сделал два из них, а потом Схимник легко скользнул в сторону, к нему, и Наташе показалось, что он ничего и не сделал, только чуть дотронулся до запястья Семы и сразу же отпустил, но светловолосый вдруг взвыл и, вместо того, чтобы бежать прямо к «спортиджу», почему-то побежал по дуге, и перед Наташей пронеслось его побелевшее лицо с расширенными от боли глазами. Он бы налетел на Схимника, но тот резко взмахнул рукой чуть наискось снизу вверх, и Сема, странно всхрипнув, подломился в коленях, вскинул руки вверх, словно хотел что-то поймать, и тяжело повалился навзничь на мерзлую сухую траву, мягко хрустнувшую под его телом. Наташа готова была поклясться, что в руках у Схимника не было никакого оружия, но из шеи светловолосого толчками выплескивалась кровь. В мертвенном свете фар это зрелище казалось не столько страшным, сколько нереальным, призрачным — и человек с запрокинувшейся головой, вздрагивающий на серебристой траве, и его пальцы, медленно тянущиеся к горлу, и черная гибкая тень убийцы, соскальзывающая с его тела, и кровь, неестественной яркая и живая… Прижав ладонь к губам, она подняла глаза и увидела, как Чалый с тупым изумлением на лице разворачивает в сторону Схимника руку с пистолетом. На этот раз все произошло еще быстрей — Схимник нанес Чалому только два удара — один по руке, отчего пистолет полетел на землю, другой — по кадыку, резкий и короткий, и Чалый с сухим хрипом и бульканьем мешком осел возле машины. Слава метнулся к упавшему пистолету, но тут же замер — пистолет уже был в руке Схимника и смотрел ему в лицо. Укоризненно прищелкнув языком, он качнул пистолетом, и Слава медленно отошел обратно к своей машине. На мгновение Наташа взглянула на Сему, уже неподвижного, на Чалого, еще хрипевшего и дергавшегося, потом снова на Схимника, поправлявшего свое причудливое кольцо, и вжалась в покореженную дверцу машины. Хуже всего было не то, что только что произошло, не кровь, не Чалый, хрипящий с разбитым кадыком, а то, что Схимник расправился с обоими парнями, сохранив все то же равнодушно-сонное выражение лица, словно он не людей убивал, а рвал ненужные бумажки. Только под конец на его лице мелькнуло какое-то иное и, может, оттого странное выражение — то ли досады, то ли злости, то ли холодной, угрюмой боли… но оно тут же исчезло, затянувшись спокойствием, как затягиваются следы на мокром песке.

— Я дико извиняюсь, — сказал Схимник и развел руки в стороны в дружеском жесте. На его правой ладони и пальцах блестели несколько влажных пятнышек. — Дисциплина ни к черту, а без этого в нашем деле нельзя. А мне дают каких-то дебилов и хотят, чтобы я с ними выполнял работу качественно. Ну не смешно?

— Не смешно, — отозвался Слава, — странно. Странно, что человек вроде бы с мозгами только что свалял такого дурака.

— Да, — произнес Схимник задумчиво, и на секунду Наташе показалось, что он вовсе и не слышал того, что ему сказал Слава. — Ну, что ж поделать. Во всяком случае, теперь мы одни и можем нормально поговорить. А об этом давайте забудем, договорились? Я забуду про Ганса, вы забудете про них. Так, неурядицы. Маленькие домашние проблемы, которые я решу сам.

— Ни хрена себе домашние проблемы! — пробормотал Костя, осторожно наблюдавший за происходящим из окна «спортиджа», приподнявшись на руках. — Парню не помешал бы курс лоботомии.

Он осторожно передвинулся, вслушиваясь в урчащий двигатель джипика, потом начал переползать к сиденью водителя, аккуратно и очень медленно протаскивая тело и неподвижные ноги в проем между креслами, бормоча про себя: «Только не заглохни, мой хороший, только не заглохни», — относя слова не только к двигателю, но и к самому себе. Услышав легкую трель телефона на улице он замер, потом пополз дальше.

Не опуская пистолет, Схимник вытащил из внутреннего кармана телефон, коротко сказал в него «да?» и сразу помрачнел, потом заговорил быстро и отрывисто:

— Да. Нет, не знаю. Сему и Чалого я в Ялту отправил, так что позже уже сами подъедут, если не найдут. Нет, в поселке взяли. Вы где? Куда? Да, только пока не видно. Да, может и ошибся. Все, давай!

Он спрятал телефон, внимательно посмотрел на Славу, потом на Наташу, и она тут же отвела глаза, не желая больше видеть то, что уже видела раньше.

… темные волки…

— Сначала дело сделаем, потом пообщаемся, — сказал он отрывисто. — Видишь, Вячеслав, сосенки вон там? Давай-ка, берика за ноги одного из наших общих друзей и волоки — сил у тебя хватит, парень ты немелкий. Помог бы, да при других обстоятельствах, так что извини.

Слава взглянул на него, на пистолет, на Наташу, потом на Сему и пожал плечами.

— Отчего же, раз так просят, — пробормотал он, направился к телу, оглядел его, потом наклонился, схватил Сему за вытянутые руки, напрягся, крякнул и поволок в сторону леса. Схимник подошел к Наташе, взял ее за плечо и повел было за собой, но она, резко дернув плечом, сказала:

— Я пойду сама, никуда не денусь, только убери, пожалуйста, руку!

— Понимаю, — Схимник усмехнулся, — грязные конечности убийцы, обагренные кровью. Нет, стой, дальше идти не надо, друг твой и без нас справится и, что примечательно, никуда не денется — верно?

Они остановились перед бампером «спортиджа», и Наташа, осторожно придерживая правой рукой левую, в которой скрежетала зубами свежая рана, хмуро наблюдала за удаляющимся в темноту Славой и подпрыгивающими на холмиках и вросших в землю камнях ногами Семы, обутыми в грубые черные ботинки. Она радовалась, что не видит его лица — голова Семы запрокинулась, открыв щетинистый подбородок — и сейчас светловолосый казался просто большой страшной куклой, которую волокут за ненадобностью на свалку. Слава исчез в темноте среди деревьев, и Наташа отвернулась, глядя вдаль, на уходящую в бесконечность темную ленту шоссе — безнадежно пустынную ленту, потом взглянула на часы — время приближалось к пяти. Только сейчас она осознала, что с того момента, как она подошла к дому Ковальчуков, прошло всего лишь чуть меньше шестнадцати часов. Это казалось невозможным — должно было пройти не меньше нескольких сотен лет.

— Что потом? — спросила она, избегая смотреть на Схимника.

— Потом чуток покатаемся. Один человек хочет тебе помочь.

— Помочь мне? В чем?

— Ты же сама видишь — с твоими людьми несчастья происходят. Неправильно ты что-то делаешь. Но есть человек, который знает. Он сможет научить тебя, как это делать правильно, и ты сможешь работать в полную силу. Вместе с ним ты сможешь по-настоящему помогать людям, и больше никто не умрет.

— Насчет того, что никто не умрет, он особо подчеркнул?

— Да, верно.

— А если я не поеду с тобой? — Наташа подняла голову и встретила сонный взгляд Схимника. Он достал сигарету и, помяв ее в пальцах, сказал:

— Боюсь, это невозможно. Тебе придется поехать — и тебе, и твоему приятелю.

— Как вы убили моих… — она запнулась, — моих знакомых, вот что мне непонятно? Сейчас-то ведь ты можешь сказать — я же все равно никуда не денусь. Я не понимаю.

— Сказал бы, но не имею к этому отношения. Мое дело — приехать, найти, забрать, передать на словах… Я уже сказал: я — человек подневольный. Я знаю одно — в том, что случилось с этими людьми, виновата ты, потому что в чем-то переоценила себя. Но в чем… как — ничего не знаю.

— Ну, что ж ты так стоишь, Натаха! — прошипел Костя, наблюдая за ними сквозь лобовое стекло. — Он хорошо стоит, а ты плохо! Отойди же в сторону, отойди! Ну, вот, еще один тащится!

Вернулся Слава, слегка пошатываясь и разминая руки. Он подошел к Чалому, уже переставшему хрипеть, обошел его, внимательно разглядывая, потом пробурчал:

— Слушай, мужик, может с этим-то поможешь? Как мне одному-то такого борова тащить?!

— Ничего, справишься, — отозвался Схимник. — Только прячь получше, учти — мне хорошо — и вам неплохо. И веди себя разумно, не забывай, что тебя здесь ждут.

Слава пожал плечами, провел тыльной стороной ладони по разбитой губе, ухватил Чалого и с большим усилием поволок его массивное тело к соснам. На полдороги он остановился и крикнул:

— Слышь, Схимник, может сделаешь одолжение, скажешь, как ты нас вычислил?!

— Вернешься, скажу, — ответил Схимник и снова повернулся к Наташе. — Ну, так что? Мы больше не юлим, едем спокойно, общаемся спокойно — ты и Вячеслав?

— А ты…

— А я не ищу твою мать, как мне было сказано — в придачу.

Наташа поникла.

— Ну, что, договорились?

— Договорились. Ну, а тебе-то это зачем? Слушай, ты ведь знаешь, кто я, верно? Когда я на тебя смотрела, ты знал, к а к я смотрела. Ты знаешь, кто я. Как же так могло получиться, подневольный человек? Кто твой хозяин?!

Тонкая улыбка едва тронула губы Схимника.

— Бесполезный разговор.

— Ты знаешь, кто я.

— Знать и верить — не одно и то же.

— Ты начинаешь верить. Иначе почему ты спросил, что я вижу внутри тебя? Ты ведь очень хочешь это узнать, правда?

Он отступил от нее на шаг, и Костя в «спортидже» в отчаянье прошипел: «Ну куда же ты?!»

— Послушай, Схимник, ну ты можешь мне хотя бы сказать, отчего погибли эти люди? Может, у тебя есть какие-то догадки? Я уверена, что я здесь не при чем! Как вышло, что люди вдруг покончили с собой ни с того, ни с сего?!

— Покончили с собой, — протянул Схимник немного задумчиво. — Нет, не знаю. Я бы хотел узнать, что же ты на самом деле из себя представляешь, но это как раз таки не в твоих интересах, верно? Ладно, поговорим уже по дороге, сейчас у нас с тобой разговор не получается. Сейчас вернется твой приятель и поедем, и так кучу времени потеряли!

— А по чьей вине?! — Наташа попыталась изобразить в голосе язвительность, но получилось плохо. — Слушай, просто вопрос, не по теме, можно? — не дожидаясь ответа, она кивнула в сторону Славы, который тащил труп в сторону леса. — Почему вот так? Это обязательно было нужно вот так? Если ты какой-то там профессионал, почему ты их просто… ну, не… обязательно было убивать?

Схимник посмотрел на нее с искренним любопытством.

— Ты имеешь в виду, что в данном случае это неразумно? Или тебе жаль пару отморозков, которые бы грохнули твоего друга, с удовольствием тебя бы тут разложили, потом грохнули бы и тебя, а завтра бы даже не вспомнили об этом? Может тебе и Ганса жаль, и прочих, им подобных?! Какие чувства можно испытывать к гнилым щепкам?!

— Нет, не жаль, но… видишь ли, просто я знаю цену человеческой жизни, — сказала Наташа устало. — С недавних пор знаю. То, что я вижу внутри людей, огромно, оно значительно — это Вселенная, целая система… и когда все это рушат ради собственного удовольствия или ради выгоды…

— Ты думаешь, я убиваю ради удовольствия? — спросил Схимник с возрастающим интересом и неожиданно спрятал пистолет во внутренний карман куртки. — Может, ты вообще знаешь, почему я убиваю? Я-то знаю, а вот ты? Может махнемся информацией, а? Баш на баш?!

Он снова вернулся на прежнее место и теперь стоял в свете фар «спортиджа» — высокий, темный, страшный. Он внушал Наташе безотчетный, животный ужас, и ей казалось, что она еще никогда не видела столь равнодушного и странного человека, а то, что было внутри него…

… рвать жизнь на куски, не чувствуя ни вкуса, ни голода…

Он был бы великолепной натурой!

Кроме того, Схимник явно был не прочь затеять какую-то свою игру, но игр с нее хватит. Пусть он только приведет ее к тому, кто все это делает, кто, если правы Слава и Костя, виноват в смерти ее клиентов — вот его она убьет с удовольствием. Да, вопреки всем своим принципам, с удовольствием! И даже знает, как!

— Вот так, вот так, — бормотал Костя, опершись одной рукой о сиденье водителя, — вот так, мужик, стой. А ты, Наташка, отойди, ну, пожалуйста, отойди, что ж ты там торчишь! Забыл ты, мужик, про меня, да? забыл, тебе и в голову не могло прийти, что увечного с собой потащат, ты бы, конечно, не потащил, верно?!

Его рука наткнулась на Наташин пакет, и от легкого хруста он вздрогнул, испугавшись, что его услышат снаружи, но когда он глянул в стекло, то увидел, что Наташа и Схимник по прежнему стоят к нему спиной и успокоился. Его взгляд упал на рулон ватмана, торчащий из пакета, и он едва сдержался, чтобы не отдернуться назад.

— Ладно, — резко сказал Схимник, — все! Давай-ка, забирай из машины свое барахло, если оно там есть, и смотри, без глупостей! Вон идет твой приятель!

Наташа осторожно обошла его и дернула ручку покореженной дверцы, а Схимник остался стоять, следя за ней и за темным силуэтом Славы, который быстро шел к ним со стороны леса. Не без усилия открыв дверцу, Наташа протянула руку за своим пакетом… и едва не вскрикнула, когда Костя осторожно сжал ее локоть.

— Тихо! Покажи ему картину, — шепнул он. — Сделай так, чтоб он остался на месте, и покажи ему картину, только сама в сторонку отойди!

Наташа взяла пакет, захлопнула дверцу и повернулась. Ее пальцы подрагивали на листе ватмана. Сжав губы, она медленно подошла к Схимнику, который застыл в свете фар «спортиджа», спокойно глядя на нее. Наташа обошла его, так что они оба оказались в паре метров прямо перед бампером урчащего джипа.

— Ты вот говоришь, что не веришь в меня? — произнесла она медленно и потянула из пакета лист. — А хочешь поверить? Хочешь узнать правду?

— Что это? — настороженно спросил он и шагнул назад, и Слава, подошедший почти вплотную к машине, остановился, недоуменно глядя на них и пытаясь понять, что происходит.

— Как что? Одна из моих картин. За которыми так упорно гонялся твой хозяин. Посмотри сам, ради чего все это затеялось. Или ты боишься? Это ведь всего-навсего кусок бумаги… а что может сделать человеку кусок бумаги?

— Очень много, — сказал Схимник, и она впервые услышала в его твердом голосе легкую неуверенность. — Так что…

Стоя почти вплотную к нему, Наташа развернула картину, и взгляд Схимника мгновенно метнулся в сторону, но тотчас вернулся к просохшим мазкам туши, словно зацепившись за них, и глаза его широко раскрылись. Он склонил голову набок и, бурно задышав, вдруг резко подался к листу, вытянув руки, со странно голодным выражением лица, и Наташа сунула картину в эти жадно протянутые к ней руки и отскочила к Славе, оставив Схимника в веере бледно-желтого света. Его пальцы вцепились в ватман, и он уставился вглубь картины, плотно сжав губы, и на его скулах заходили желваки, точно он отчаянно боролся с тем, что видел, но уже не мог оторваться от него, словно картина была оголенным проводом под напряжением, и равнодушно-каменное выражение его широкого лица взорвалось, выпуская наружу изумление, ярость, ненависть, боль… и увидев это, Костя нырнул вниз и изо всех сил нажал рукой на педаль газа. «Спортидж» весело рявкнул и рванулся вперед, врезавшись в стоявшего перед ним человека. Удар не был достаточно сильным для того, чтобы убить, но Схимник упал, выронив картину, и Слава, выйдя из оцепенения, бросился к нему, навалился сверху и изо всех сил ударил головой о землю. Но пальцы Схимника тотчас ожили и вонзились ему в кожу за мочками ушей, и Слава отпустил его и отвалился в сторону, судорожно дергая ртом и закатывая глаза, и теперь уже Схимник навис над ним, оскалив зубы и продолжая давить… и тут он дернулся, издав странный горловой звук, дернулся еще раз, и на этот раз Слава сквозь густеющую пелену услышал мягкий звук удара. Пальцы, выжимавшие из него жизнь, ослабли, в лицо ему брызнуло что-то теплое, и тяжелое тело Схимника навалилось на него, придавив к земле. Задыхаясь, Слава с трудом столкнул его с себя и приподнялся на локте, мутно глядя на Наташу, которая стояла рядом, и ее рука с намертво зажатым в побелевших пальцах камнем ходила ходуном.

— Умница, — прохрипел Слава, сел и схватился за голову, пытаясь выбраться из кроваво-черного тумана. Наташа уронила камень, наклонилась к Славе, и он поднялся, держась за ее плечо.

— В машину, — пробормотал он. — Хватай картину и бегом в их машину!

Она не отреагировала, и Слава слегка тряхнул ее, заставив оторвать взгляд от тонкой струйки крови, вытекающей из растрепавшихся волос Схимника.

— Я убила его, — в ужасе произнесла Наташа и принялась яростно тереть ладонь о свою куртку, чтобы на ней не осталось ни капли чужой крови. — Господи, Славка, я его убила!

— Вряд ли. Он здоровый! Давай, лапа, давай в машину, быстро, нет времени!

Она подняла картину и пакет и попятилась к «десятке», глядя, как Слава расстегивает куртку Схимника и шарит во внутренних карманах. Вытащив пистолет и сотовый телефон, он рассовал их по собственным карманам, открыл дверцу джипа и, повозившись немного, выволок из него Костю и потащил по земле, ухватив подмышки, — потащил медленно, шатаясь и кашляя, и, увидев это, Наташа быстро забросила пакет в машину и бросилась на помощь. Вдвоем они свалили Костю, бормочущего, что он и сам все может, на заднее сиденье, прыгнули в машину сами, и Слава тотчас повалился лбом на руль, заходясь в жесточайшем приступе кашля. Она испуганно схватила его за плечо.

— Что?!..

— Нет, нет, — пробормотал Слава, с трудом шевеля распухшими, разбитыми губами, и поднял голову, — все…

— Может, я поведу?

У него вырвался сухой смешок, и он тронул «десятку» с места, выводя ее на дорогу. Подпрыгивая, машина выбралась на асфальт, и тотчас Наташа, повернувшаяся взглянуть на Костю, вскрикнула:

— Машина!

— Вижу, — сказал он сквозь зубы, — вижу, вижу!

«Десятка» полетела по шоссе, набирая скорость, то и дело вихляясь, сосны снова понеслись навстречу, словно корчась в нелепом судорожном танце, и Наташа, вцепившись пальцами в обивку кресла, увидела, как фары ехавшей сзади машины остановились напротив того места, где остался их «спортидж». Возможно, кто-то просто притормозил полюбопытствовать, но она чувствовала, что это не так, и убедилась в этом, когда спустя несколько минут фары, уже превратившиеся в два далеких огонька, но еще видные на прямом отрезке дороги, двинулись за ними, но в следующий момент «десятка», взвизгнув шинами, нырнула за поворот, и фары исчезли.

— За нами, — прошептала Наташа и отвернулась. — Слава, это, наверное, те его люди, которые звонили.

— Да, да, — пробормотал он, вцепившись в руль, — я знаю. Наташка, я тебе одну вещь скажу, а ты слушай внимательно. Если что-нибудь случится — мало ли… в общем, если я, Костя, даже твоя мать… если эти твари доберутся до кого-нибудь из нас, а потом предложат тебе встретиться с ними, работать на них в обмен — не соглашайся, поняла?!

— Что? — растерянно переспросила Наташа. — Но ведь…

— Не отвечай им, не соглашайся, исчезни, забудь — ясно?! Словно никого и не было!

— Я не могу так…

— Сможешь. Это трудно, я понимаю, но ты сможешь! Ни ради кого не соглашайся! Ты не имеешь права! А будешь сомневаться — вспомни жрецов, вспомни всех своих клиентов, вспомни все, что ты уже увидела, Дорогу вспомни — тогда сможешь! Я хочу, чтобы ты мне пообещала!

— Слава!

— Я тебя прошу… ты должна понять, — Слава быстро взглянул на нее, и, увидев его бледное, застывшее лицо, она закрыла глаза и кивнула, чувствуя, что по щекам ползут холодные, бессильные слезы. Ее охватило предчувствие чего-то неотвратимого, страшного — гораздо страшнее того, что случилось до сих пор — она понимала, что Слава попросил ее об этом не просто так. Ее пальцы легли на ручку дверцы и сжались на ней — открыть и выпрыгнуть из машины на полном ходу и все, все… и она тут же отдернула руку, сжала провинившиеся пальцы в кулак и накрыла его ладонью. Слава прав — умереть легко, легче всего на свете, но это всего лишь бегство, а сбежать она не имеет права — теперь особенно. Право на смерть она потеряла давным-давно, когда сделала первый мазок на холсте Борьки K°-вальчука. В кармане у Славы пронзительно и зло запищал телефон, он вытащил его и бросил Наташе на колени.

— Выключи и спрячь — пригодится. Картина цела? Проверь.

— Не надо, — сказал сзади Костя. — Я ни на кого не кидаюсь, значит и картина в порядке. Эх, черт, тронто мой в джипе остался!

— Костя, ты прости, что мы так тобой рисковали, — Наташа спрятала умолкнувший телефон и повернулась. — Здорово ты с машиной!..

Костя махнул рукой и через силу криво усмехнулся.

— Да завсегда пожалуйста — обращайтесь! Я ведь сам разрешил, чего теперь-то! Кстати, я согласен со Славкой — это мудро, пойми, Наташ, это правильно.

— И ты туда же, — прошептала она и откинулась на спинку кресла, невидяще глядя на шоссе. Дорога. Снова дорога. Будь прокляты все дороги на свете — заасфальтированные, пыльные грунтовые, травянистые тропы, невидимые, по которым бродят сердца и чувства, по которым уходят души — будь проклято само это понятие!

Лес снова начал уходить в стороны, за ним потянулась темная громада гор, и вскоре, с правой стороны, на обочине возле отходящей от шоссе долгожданной грунтовой дороги свет единственной фары «десятки» выхватил из темноты косо стоящую старенькую «ауди».

— Генка! — облегченно сказал Слава и остановил машину так резко, что Наташа чуть не стукнулась о лобовое стекло. — Все, вылезай, быстро, быстро! Не успеем!

Наташа открыла дверцу и, схватив свой пакет, выпрыгнула из машины. Тотчас «ауди» сердито забормотала, вспыхнули фары и из нее выбрался широкоплечий, заспанный хирург, изумленно глядя на прибывших.

— Славка, какого хрена… — начал было он, но Слава, оббежав «десятку», распахнул заднюю дверь и крикнул.

— Генка, доставай парня и в машину! Наташка, в машину, бегом, пока их не видно… пока за поворотом! Быстрей, быстрей!

Римаренко перенес Костю в свою машину, и Наташа, уже садившаяся на переднее сиденье, услышала, как Слава быстро, задыхаясь, говорит ему:

— Сейчас гони на другую сторону — видишь проем между соснами — туда и за них! Фары выключаешь и сидишь! Как тут тачка проскочит, выжди чуток, а потом дуй по дороге через села и домой, понял?! — он закашлялся и сплюнул. — За Натаху башкой отвечаешь, понял?!! Все, давай!

Слава повернулся и бросился обратно к «десятке», и Наташа, все поняв, крикнула «Нет!» и выскочила из машины, но Гена, тоже начавший понимать, что к чему, успел схватить ее, когда она пробегала мимо, и Наташа с отчаянным криком забилась в его руках.

— Держи ее! — зло крикнул Слава, садясь в «десятку». — В машину, в машину давайте, мать вашу! В лес!

— Слава! — визжала она, яростно сопротивляясь и пытаясь вырваться все время, пока Римаренко заталкивал ее в «ауди». — Славка!!! Не надо!

Громко хлопнула дверца «десятки», и, уже трогая машину с места, Слава хрипло прокричал:

— Я вернусь! Вернусь!

И «десятка» умчалась, почти сразу же скрывшись за поворотом. Наташа обмякла на сиденье, содрогаясь в беззвучных сухих рыданиях, почти не почувствовав, как рядом плюхнулся Римаренко, приглушенно матерясь сквозь зубы, как «ауди» выбралась на шоссе, пересекла его и, подпрыгивая и дребезжа, влетела в проем между соснами, повернула, почти вплотную втерлась в узкое пространство между двумя изогнувшимися, словно от боли, старыми деревьями, фары погасли, и в салон плеснулись темнота и тишина. Секунд десять спустя мимо по шоссе на большой скорости пролетела машина, взвыв, словно жуткий ночной демонубийца.

— Успели, — выдохнул Гена, щелкнул зажигалкой и посмотрел на часы. Наташа вздрогнула, словно проснувшись, и схватила его за руку.

— Поехали! Поехали за ними!

— Сиди! — резко сказал он и вырвал руку. — Не для того он уехал! Это из-за тебя все, да?!

Наташа с глухим стоном отшатнулась, точно он ее ударил, и Римаренко, чертыхнувшись, похлопал ее по плечу и сказал уже мягче.

— Ну, прости, прости, все на нервах. Минуты три выждем и покатим, лады? Вот, скоро уже светать начнет, хоть потеплеет чуток, может… я, пока вас ждал, околел тут.

— Он вернется, — прошептала она, сцепив пальцы в немой молитве неведомому богу. — Он сказал, что вернется. Он должен вернуться.

— Конечно, вернется, — пробурчал Гена, поеживаясь. — Куда денется?! В молодости как-то, в ранней, конечно, помню, и покруче попали — и ничего!

— Вернется, — почти неслышным эхом отозвался сзади Костя.

Все оставшееся время Наташа повторяла это себе, как нехитрое, коротенькое заклинание: вернется, вернется — пока выжидали, пока тряслись по сельским дорогам, пока снова летели по бесконечному шоссе, пока всходило зимнее солнце, зажигая края сонных облаков, пока мелькали мимо поселки и городишки, пока «ауди» мчалась по холодным симферопольским улицам сквозь редкий, почти невидимый снег, пока Римаренко нес Наташу к кровати сквозь испуганные вопросы Екатерины Анатольевны — повторяла все время и во сне, и через череду безмолвных ночей и дней, и чьих-то прикосновений и слов, домашнего тепла, звона посуды на кухне, печально-тревожных взглядов Кости — повторяла: вернется. Слава не мог не вернуться. Он всегда возвращался. И он так сказал, а значит, так и должно быть.

Но он не вернулся.

* * *

Спустя две недели, поздним вечером, когда Наташа сидела на кровати, замотавшись в одеяло, и хмуро бегала глазами по неровным строчкам Надиного дневника — единственного, что у нее осталось от подруги, пронзительно зазвонил один из телефонов, лежавших на тумбочке. Она повернула голову, уже зная, что это звонит телефон Схимника. Он звонил уже не в первый раз, и не в десятый — кто-то там был очень упрям — звонил и днем, и ночью, но она не отключала его, вслушиваясь в звонки, словно в чьи-то злобные крики, хотя и не ответила ни разу — ждала, пока они не замолкали сами. Но сегодня был другой день, и Наташа ждала этого звонка и протянула руку к телефону, слыша, как в другой комнате Костя с лязганьем катается на своем новом кресле, которое помог достать Генка, и вместе с Екатериной Анатольевной собирает вещи. Еще два дня назад Римаренко сообщил Наташе, что нашел для них новую квартиру на втором этаже пятиэтажки в другой части города — хорошую, большую квартиру, которую оставил на его присмотр какой-то неожиданно и надолго уехавший дальний знакомый, так что и платить за квартиру не придется, только за свет и все такое… Дело в том, пояснил Римаренко, пряча глаза, что приезжают некие его родственники с отцовской стороны на несколько месяцев, и ему понадобится дом. Чем дольше и убедительней он говорил, тем равнодушнее смотрела на него Наташа, и в конце концов Гена сердито шарахнул кулаком по столу и сказал, что ему-то самому в принципе глубоко наплевать на тех, кто гоняется за Наташей, но его подруга, Оксана, на пятом месяце беременности, и он бы не хотел, чтобы…

— Я понимаю, не объясняй, — кивнула Наташа, — все правильно. Ты и без того нам здорово помог. А по этой квартире тебя не найдут?

— Нет. Место хорошее, все рядом. А если тебе что понадобится, ты знаешь, где меня искать. Только вначале позвони. Вот, держи, я принес Славкины деньги, наверное, тебе надо, — Римаренко тяжело вздохнул. — Конечно, если хочешь, я могу их положить в какое-нибудь местечко понадежней…

Наташа отказалась и забрала деньги. Позже, произведя общий подсчет финансов, она неожиданно обнаружила, что является обладательницей довольно крупной суммы. Правда, некоторым из ее недавнего окружения эта сумма показалась бы смехотворной, но для нее это были очень большие деньги, и она решила, что, скорее всего, они могут заинтересовать и еще кое-кого. Днем раньше, она, просматривая записную книжку Нади, которую уже знала почти наизусть, обнаружила нечто, раньше не привлекшее ее внимания и, зная любовь Нади ко всяким секретам, удивилась, что не заметила этого раньше. На нескольких страницах, через одну, в уголке было написано по букве латинского алфавита, и раньше она думала, что это просто так. Но тут она обратила внимание, что одна из них вовсе не буква, а занятный значок, похожий на тот, что стоял в электронном адресе Лактионова, который тот написал когда-то для нее на своей визитке, — @. Это заставило ее задуматься, и она выписала все буквы в одну строчку. Получилось vitia @ pochtamt. ru Наташа показала это Косте, и он подвердил, что это действительно очень похоже на российский интернетовский адрес. Vitias — по-русски звучало как «Витязь», и Наташа тотчас вспомнила часть письма из Санкт-Петербурга насчет Лактионова и Неволина, которое прочитала еще летом — письмо от некоего Витязя. И одну из множества беспорядочных записей в Надиной книжке: «Мой милый друг Витязь, пожалуй, может узнать все что угодно!!!». А рядом с ней — синее чернильное сердечко. «Мой милый друг» — так Надя называла только Славу или саму Наташу, и это значило, что питерский Витязь был человеком очень близким. И, скорее всего, надежным. Возможно, она сумеет зацепить этого Витязя деньгами или информацией о Наде, а, может, и тем, и другим. Поэтому к тому моменту, когда зазвонил телефон, в ее голове уже зрело решение — еще не достаточно оформившееся, но уже приобретавшее некие достаточно твердые очертания.

Ответивший ей голос был совершенно незнакомым, и вначале звонивший слегка растерялся — видно уже и не надеялся, что она снимет трубку. Потом вежливо спросил:

— Наталья Петровна Чистова? Я не ошибся?

— Не ошиблись, — ответила Наташа и замолчала, предоставляя человеку вести разговор самому.

— Рад, что вы в дoбром здравии.

— Не могу сказать вам того же.

— Ну, милая барышня, давайте не будем начинать беседу с оскорблений, — в голосе быстро появилась уверенность, а с ней — и деловитость. — Вы, конечно, догадываетесь, по какому поводу я звоню?

— Нет.

— Нет?! Хм-м… ну… А, ну, наверное, вы еще не в курсе. Так получилось, что один ваш знакомый… насколько мне известно, очень близкий ваш знакомый был вынужден воспользоваться нашим гостеприимством. С беднягой не все ладно — он попал в серьезную аварию, так что в ближайшую неделю поговорить с ним пока никак невозможно, но увидеть его вы могли бы самое меньшее через два дня, если…

— Если я тоже соглашусь воспользоваться вашим гостеприимством, — перебила его Наташа, сжимая дрожащие пальцы свободной руки в кулак. — Об этом не может быть и речи, пока я не поговорю с ним!

— Я понимаю, вы сомневаетесь в моей искренности, но уверяю вас — он жив и скоро поправится. Разумеется, я не буду на вас давить — если общение с ним — ваше условие, то я могу перезвонить, как только он будет в состоянии разговаривать. Но вы могли бы просто его увидеть и убедиться, что мы…

— Я подумаю, — сказала Наташа, — но учтите сразу — если с ним что-нибудь случится, вам ничего не светит — ясно?! Даже если вы меня найдете, работать я не буду! И, кстати, если еще кто-нибудь из моих клиентов вздумает сигануть из окна или утопиться — тем более! Так и передайте той суке, которая все это устроила!

— Честно говоря, я не совсем… — говоривший слегка опешил. — Впрочем, я надеюсь, позже мы еще поговорим и, надеюсь, успешней. Вы думайте и мы подумаем. Только не затягивайте с размышлениями — время не вода, понимаете меня? Время лучше употреблять на пользу ближним.

— Имя у вас есть, ближний?! — грубо спросила она, не желая подстраиваться под предложенный вежливый, почти изысканный тон.

— Ну разумеется, — человек почему-то обрадовался. — Называйте меня Николай Сергеевич.

— Надеюсь, вы, Николай Сергеевич, хорошо все поняли?! Мой близкий знакомый — ваш билет на мою экспозицию, ясно? Передайте! И еще вопрос, — Наташа запнулась, думая, стоит ли спрашивать? Вопрос был глупым. И все же ей хотелось знать, висит ли на ее совести еще одна жизнь, пусть и настолько поганая. Убить кого-то — не через картины, а напрямую, своими руками, запачкав их в крови… — Скажите, Схимник жив?

Некоторое время в трубке удивленно молчали, потом Николай Сергеевич сказал:

— Не понимаю вас. Я не знаю никакого Схимника.

— Довольно странно — вы ведь звоните на его телефон.

— Ну, телефон — не человек, кому дадут, у того и будет. Нет, не знаю.

Прежде, чем он успел еще что-то сказать, Наташа нажала на кнопку, осторожно положила телефон на тумбочку и легла, закрыв лицо руками.

— Зачем ты ответила? — укоризненно спросил Костя, и она вздрогнула. Увлеченная разговором, она не слышала, как Лешко въехал в комнату. — Ведь ты пообещала Славке не встречаться с ними. Я понимаю, как это сложно, но ты должна перетерпеть. Я вон сижу здесь, не могу в поселок съездить узнать… мать чужие люди хоронили… а я здесь! — он сверкнул глазами и его пальцы стиснули подлокотники кресла. — И не потому, что шибко боюсь, не для того, чтоб отсидеться, а чтоб за меня не зацепились и на тебя не вышли, ясно?! Елки, я представляю, что там сейчас творится. Нас с тобой, может уже и в официальный розыск объявили.

— Я не собираюсь с ними встречаться, — пробормотала Наташа сквозь ладони, — я хотела убедиться, что он у них и что он жив.

— Но ведь они даже не дали тебе с ним поговорить! Послушай, если да-же он жив…

— Он жив, я знаю! Слава у них и он жив. Я бы поняла, если бы… если бы его уже не было, но он жив, я чувствую. И, раз он у них, они не убьют его, пока не найдут меня. А они будут искать, можешь быть спокоен. Не-ужели ты думаешь, что эти… люди так просто откажутся?! От такого не отказываются! Ты же сам говорил… как это… воробья в поле загонят?

— Наверное, и блоху загонят, если понадобится, — Костя сложил руки на коленях и вздохнул. — И что ты собираешься делать?

— Точно не знаю. Но отсюда я уеду, как только переберемся на новую квартиру. Я уже попросила Генку, чтобы он нашел кого-нибудь вам в помощь. Думаю, рано или поздно они меня найдут, и я не хочу, чтобы ты и мама были бы рядом, когда это случится. Я поеду в Киев.

— К Тарасенко? — быстро спросил Костя. В комнату неторопливо, по-утиному переваливаясь, зашел дородный кот тети Лины, очень похожий на кота из мультика о блудном попугае, остановился возле Костиного кресла и начал тереться ухом о колесо с таким видом, будто делал Косте величайшее одолжение. — Будешь окучивать Тарасенко? Думаешь, они оттуда?

— Ну, во-первых, из всех «жрецов» остались только он да Светка…

— Ты так уверена?

Наташа убрала ладони с лица и приподнялась.

— А что?

— А то! Своими глазами ты видела только Ковальчуков и Измайловых, а про остальных-то тебе просто по телефону сказали. Ты их мертвыми не видела, никакого подтверждения у тебя пока нет. Я бы не стал особо доверять тому, что сказали. Может, на каком-то из тех телефонов сидел свой человечек и сказал тебе, что надо, а на самом деле кто-то из этих мертвецов жив-здоров, сидит себе перед телевизором или елку наряжает… да звоночка поджидает от Николая Сергеевича! А может, и не один! Может, они все живы! Нет, пока не проверишь, ты своих клиентов не закапывай — рассчитывай и на них… разве что вот с этой… как ты говорила… Огаровой сомнительно. А вот Шестаков и Долгушин — их надо проверять. Но вот как — не знаю.

— И все-таки я начну с Тарасенко, — сказала Наташа, села, снова взяла с тумбочки телефон и, нажав кнопку, взглянула на дисплей и аккуратно переписала высветившийся номер. — Кроме того, мне еще нужно кое-кому письмо отправить. Во всяком случае, здесь я сидеть не буду. Скажи, Костя, у тебя все еще осталось… ну, помнишь, ты говорил мне когда-то, что раньше терпеть не мог готовить, а сейчас…

Он кивнул, глядя на нее с любопытством.

— Ты хочешь проверить еще и это? А если я ошибаюсь?

— Дай бог.

— Когда же ты поедешь?

— Ну… получается в начале января.

— И все-таки, я считаю, что ехать тебе не следует. Возможно, они тебя и на адресах ждут. Если тебя сцапают…

— Не беспокойся — я найду способ, чтобы они не получили от меня ни одной картины, — произнесла Наташа с кривой усмешкой. Кресло Кости резко дернулось вперед, и толстый кот, возмущенно мяукнув, отскочил с неожиданной прытью.

— Черт, да при чем здесь картины?! — зло рявкнул Лешко. — Ты думаешь, Славка, когда просил тебя не высовываться, только о картинах твоих думал?! Если ты так считаешь, то ты просто дура! Я за тебя боюсь, за тебя саму, ясно?! Ты даже не представляешь себе, что они могут с тобой сделать! Ты видела этих отморозков?! Тройка жмуров — маленькие домашние проблемы!..

Ошеломленная такой внезапной вспышкой ярости, Наташа опустила голову, уставившись в раскрытую на коленях записную книжку. Костя вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. Отговаривать тебя, я так понимаю, бесполезно. Что ж езжай. Да я бы и сам поехал на твоем месте, наверное, если честно. Только не лезь на рожон и к Тарасенко вот так вот запросто не суйся. А будет звонить этот Сергеич — тяни время, пока не узнаешь что-то определенное, — Костя помолчал, потом взглянул в бархатистую зимнюю тьму за стеклом в обрамлении темно-желтых занавесей. — Между прочим, через три дня Новый Год. И новое тысячелетие, кстати. Время-то нас совсем не ждет. Может, какую-нибудь веточку нарядим, пару песенок споем, а? Все-таки праздник… Давай, хоть твоих порадуем, я чего-нибудь приготовлю… — он усмехнулся и подъехал поближе. — Жизнь-то идет. Будем все время киснуть, так плесенью покроемся, а к чему Славке плесень? Плесень ему никак не поможет. А они, козлы, между прочим, только этого и ждут, это им на руку.

Наташа тоже посмотрела в окно. Погода за стеклом была отнюдь не новогодней, но в последнее время Новый Год в Крыму почти всегда был бесснежным, чудным, часто даже с дождем, настоящая снежная зима приходила позже, где-то в середине января и то — не приходила, а скорее забегала мимоходом — на дней пять-шесть несколько раз, а в промежутках снова воскресала осень с холодным сырым ветром и съедала недолговечный снег тоскливой моросью. Поэтому настроение празднику создавал не соответствующий сказочный белый пейзаж, а исключительно сами отмечающие.

— Что ж, — сказала она задумчиво, — наверное, ты прав. Новый Год, так Новый Год.

Они и вправду отметили Новый Год — вчетвером. Наташа принесла маленькую пушистую, словно игрушечную, сосенку, сразу же властно наполнившую дом знакомым праздничным запахом хвои, и пучок блестящего дождика. Костя, приводя в изумление Екатерину Анатольевну, ловко перемещался по кухне, занимаясь готовкой, и вскоре к хвойному запаху, уже прочно установившемуся в комнатах, приплелся восхитительный аромат запеченных в майонезе со специями куриных окорочков и вареной картошки и остро-свежий запах традиционного винегрета и салата из зимних ярко-желтых яблок. Поздно вечером, уже по густой темноте, к ним ненадолго забежал Римаренко, большой, праздничный и немного смущенный, и поздравил бутылкой красного крымского портвейна и большой копченой скумбрией, и, узнав, что никаких новостей о Славе так и нет, помрачнел и умчался в свой «Онтарио», где его уже ждала Оксана.

Московские двенадцать часов встретили шампанским, до украинского Нового Года Екатерина Анатольевна, тетя Лина и трехцветный кот, объевшийся до тошноты куриными остатками и рыбьей кожей, не дотянули и ушли спать. Костя с Наташей сидели почти до утра — смотрели телевизор, пили, наполняли комнату сигаретным дымом, обсуждали предстоящую поездку в Киев и нестройно распевали песни, преимущественно военные. А утром, когда Наташа с шумящей от сигарет и алкоголя головой залезла, наконец, под одеяло, ей приснилось огромное теплое звездное море, любимые глаза, в которых серебрились лунные отсветы, бесконечная ночь и ощущаемая, как наяву, пьянящая близость разгоряченного тела, и проснувшись, она долго лежала, глядя внутрь себя, переживая сон снова и снова, до мельчайших деталей, и подогревая в себе ненависть к тем, кто забрал у нее все, оставив только сны. Ненависть давала силу ничуть не меньшую, чем любовь, и она поняла, что Костя был прав, предложив встречать Новый Год — праздник взбодрил не хуже холодного душа поутру. И когда спустя неделю она ступила на перрон киевского вокзала, от «плесени» не осталось и следа. В спортивной сумке среди вещей лежали принадлежности для рисования, бумага и несколько пластин оргалита, и она теперь точно знала, что с ними делать.

Киев удивил ее не меньше, чем когда-то курорт на Южном берегу Крыма. До этого Наташа никогда не бывала в больших городах, видела их только по телевизору, и Киев представлялся ей чем-то огромным, оглушительным и крикливым, где-то даже страшным, наполненным людьми, говорящими на языке, который она не понимала. Киев действительно оказался очень большим; она с интересом смотрела на высоченные дома, рядом с которыми самые внушительные девятиэтажки ее города казались хилыми карликами, на просторные площади, длинные улицы, лестницы и массивные уличные фонари, пруды и фонтаны; она впервые в жизни увидела метро и настоящую большую реку. Стекло, бетон, металл… Повсюду стройки, реконструкции, переделки — Киев спешно подгонялся под европейские столичные стандарты и, судя по всему, в это вкладывались огромные деньги — кто-то из ее знакомых говорил, что именно поэтому в Украине такие мизерные пенсии. Но Киев не был шумным, шума в нем было не больше, чем в ее родном городе, он показался Наташе бормочущим, даже каким-то сонным, людей в нем было много, но они не носились по улицам, как она ожидала, а просто шли себе, и даже машины ездили так же, как и дома, без непрерывного рева моторов и гудков, просто их было больше, и, закрыв глаза, она могла бы без труда представить, что никуда из своего города и не уезжала. К своему удивлению, от киевлян Наташа слышала большей частью русскую речь. Потом она вспомнила, как Надя, съездив в украинскую столицу в 1999 году, иронично заметила, что киевские отцы так носятся со своей маниакальной идеей полной украинизации Крыма, а в Москве на Киевском вокзале украинской речи куда как больше, чем во всем Киеве.

Она не стала сразу же мчаться в Русановку, где жил Тарасенко, решив для начала немного освоиться в городе, чтобы вести себя более менее естественно и не шарахаться от каждого угла. Сняв комнату в Проещино у дальнего родственника — настолько дальнего, что мать, продиктовав ей адрес и имя, не смогла вспомнить фамилию, и немного отдохнув, Наташа отправилась в город. Родственник семидесяти двух лет, обрадованный не столько визитом родной крови, сколько прибавкой к мизерной пенсии, отдал ей вторые ключи от квартиры, нарисовал на бумажке план, как добраться до нужных ей мест, в котором не разобрался бы и опытный кладоискатель, и посоветовал не гулять допоздна. В свою очередь Наташа посоветовала ему не распространяться во дворе насчет ее приезда.

Надя рассказывала ей о Киеве, как о зеленом городе — городе в парке, но Надя была там весной, сейчас же на Наташу парки не произвели особого впечатления — просто много больших пространств с голыми деревьями, кустами и клумбами. Она побывала на Владимирской горке, о которой столько слышала, поглядела на самого Владимира, с грозным видом вонзающим огромный крест в низкое зимнее небо, на знаменитую гоголевскую реку, окутанную легкой дымкой, на Подол, на леса Пущи-Водицы. Ее изумило обилие церквей, ее изумили соборы — никогда ей еще не доводилось видеть таких огромных домов бога — и Наташа долго стояла и рядом с тринадцатиглавой, громоздящейся вширь Софией, и рядом с величественным Владимиром, так и не решившись зайти, смотрела на снующих людей, кажущихся маленькими и незначительными, хотя именно человеческими руками было создано то, что теперь наводило на мысль о величии и могуществе бога. Люди входили и выходили из огромных дверей, оставляя в соборе свои грехи, просьбы, большей частью нехитрые, — и Наташа буквально видела, как большинство из них просто ставят свечечку и тщательно обмахиваются крестными знамениями, выходя с твердым чувством исполненного долга. Глядя ввысь, она попыталась найти в себе что-то похожее на веру, хоть немного, но не нашла — если она и была, то после того, что случилось на дороге, после того, что случилось с Измайловыми и K°-вальчуками, после того, как она встретила людей, для которых убить — одна из самых простых вещей на свете — не осталось ничего. Боги проснулись, чтобы наказать только ее, а потом уснули снова, предоставив людям самим разбираться друг с другом, — у них были храмы и было с них довольно.

Отходя от Владимирского собора, Наташа хмуро подумала, что стала законченным циником. Может, цинизм и облегчал жизнь, упрощая ее, но ничего хорошего в этом не было. Она остановилась и обернулась, чтобы еще раз взглянуть на собор и… едва не столкнулась нос к носу с Тарасенко — он шел от собора в ее направлении, опустив голову и глядя себе под ноги. На его запястье болталась барсетка. Наташа отвернулась и как бы невзначай шмыгнула за толстый ствол дерева, удачно оказавшегося рядом. Тарасенко прошел мимо, не заметив ее. Подождав, пока он не отойдет достаточно далеко, она последовала за ним, размышляя над тем, что Алексей мог делать в соборе — насколько она его помнила, набожностью он не отличался. Благодарил Господа за удачно вырезанный аппендицит? Потом она вспомнила, что подруга Алексея говорила о предстоящем венчании — может, потому он и был здесь?

Вслед за Тарасенко она дошла до бульвара, потом спустилась к дороге, где тут же резко повернулась спиной, делая вид, что рассматривает витрину книжного магазина, потому что Тарасенко остановился возле блестящего серого «пассата» и, сняв перчатку, начал ногтем соскребать что-то с лобового стекла. Потом он обошел машину, открыл переднюю дверцу и сел. Она продолжала наблюдать за ним, глядя в витрину. Сзади он вряд ли смог бы ее узнать — волосы с проседью, которые Наташа так почему-то и не решилась снова покрасить, были надежно запрятаны под серую шапку, куртка и брюки самые обычные, какие носят сотни женщин с достатком, сильно не дотягивающим до среднего.

Подождав, пока «пассат» не тронется с места, Наташа подбежала к обочине и, минут десять безрезультатно махая рукой, все же остановила машину. Сев, она назвала водителю адрес Тарасенко. Отслеживать своего старого клиента она пока не собиралась — ей хотелось проверить верно ли Костино предупреждение.

По ее просьбе водитель остановил машину почти за квартал до нужного дома, и остальное расстояние Наташа прошла пешком, спрашивая дорогу у случайных прохожих. Она торопилась — уже начинало смеркаться. Нужный ей дом стоял буквой «п», охватывая большой двор, засаженный по центру молодыми каштанами. Несмотря на холод, во дворе было довольно людно — женщины с колясками, дети, группка пожилых мужчин, яростно о чем-то спорящих. На площадке стояло несколько машин. Не заходя во двор, Наташа села на скамейку неподалеку, за кустами, с которой двор хорошо просматривался, и принялась наблюдать. Вскоре приехал тарасенковский «пассат», остановился на площадке, въехав правыми колесами на бордюр, и из него выбрались сам Тарасенко и высокая светловолосая молодая женщина с портфельчиком и пухлой прозрачной папкой. Наташа подумала, что это, наверное, и есть Мила, его невеста, с которой она уже не раз говорила по телефону. Закрыв машину, Алексей и Мила направились к подъезду. Судя по их резким голосам, долетавшим до Наташи, они ссорились и ссорились серьезно. Алексей размахивал руками, что-то доказывая, Мила отвечала ему с возмущением и злостью, держась от него на подчеркнутой дистанции «я тебя не знаю», и что-то они не очень походили на людей, собирающихся вот-вот обвенчаться. Когда они скрылись в подъезде, Наташа долго смотрела им вслед, пытаясь понять, изменилось ли что-то в Алексее или нет. Потом она встряхнула головой и стала наблюдать за двором.

Наташа просидела на скамейке до тех пор, пока окончательно не стемнело, тщательно запоминая всех, кто сидел во дворе, бродил по нему, останавливался с кем-то поговорить — тех, кто так или иначе в нем задерживался. Она переписала номера машин, стоявших на площадке, у подъездов и у бордюра ближе к соседнему дому. Четыре из них вскоре уехали, остальные постепенно растворились в густеющей темноте, и вместе с ними серый «пассат», судя по всему, ночующий прямо на площадке, без гаража. Только тогда она ушла, еле передвигая замерзшие ноги, и, добравшись до дома, почти час оттаивала в горячей ванне, простуженным шепотом проклиная завтрашний день, который ей снова предстояло провести в наблюдении за тарасенковским двором.

Наташа высмотрела их на третий день, а на четвертый окончательно убедилась, что это именно те, кого она искала. Торопиться ей пока было некуда — воспользовавшись услугами одного из местных «Интернет-кафе», она отправила письмо Витязю, которое составляла всю ночь, изведя почти целую тетрадь. Крайней датой она поставила десятое февраля, и теперь оставалось только ждать и надеяться, что Витязь ответит. И Наташа продолжала сидеть на своей скамейке за переплетенными и довольно густыми, хоть и голыми кустами сирени — уже с термосом горячего кофе и рисовальными принадлежностями — на всякий случай. Несмотря на холод, наблюдать за жизнью двора было очень интересно — люди приходили, уходили, гуляли с детьми, ссорились, сплетничали, иногда до нее долетали обрывки разговоров. Двор оказался хорошим индикатором — она успела понять, что Тарасенко, к которому раньше здесь относились в принципе с симпатией, теперь во дворе не любили и сторонились, даже побаивались. Несколько раз Наташа видела, как Тарасенко, проходя через двор, останавливался возле кого-нибудь из соседей и делал замечания по поводу их одежды, поведения или каких-нибудь особенностей характера. Она слышала далеко не все, но каждый раз до нее долетали призывы Алексея обратиться к богу, обрести его в своей душе и тому подобное, а также цитаты из обоих Заветов. При этом лицо его становилось странно пустым, что совершенно не сочеталось с пафосом проповедей, и он делал рукой странный жест, которого у него прежде не было — словно выщипывал из воздуха какие-то невидимые клочочки. Наташа смотрела на своего клиента с тоской и страхом — она забрала у Тарасенко излишнюю откровенность, изрядно портившую ему жизнь, но теперь он быстро и уверенно превращался в религиозного фанатика. Значит, вот они, последствия, о которых говорили и Слава, и Костя?

Религиозность…

Сметанчик с тысячами слов на губах…

Не знаю, почему, но море… я к нему теперь и близко не могу подойти…

Я ведь никогда не любил готовить, терпеть не мог…

Что случилось с моим сыном?! Почему он стал таким?!

Так или иначе, этот Алексей Тарасенко был ей незнаком. И поняв это, Наташа почувствовала страх — тяжелый, серый, постыдный и какой-то гаденький страх, смешанный с чувством вины, и она тут же отчаянно начала его от себя отталкивать, комкать, пытаться уничтожить. В конце концов, в чем она была виновата? Только в том, что что-то убрала и что-то — возможно, заметьте, только возможно! — вылезло наверх. Но это что-то она не создавала — оно было изначально, оно принадлежало Тарасенко, это была часть его и только его, как рука или сердце, Она здесь не при чем. Но страх оставался, и оставалась вина, только теперь еще появилось отвращение к самой себе. Тогда Наташа попыталась вообще об этом не думать, полностью переключившись на тех, кто присматривал за домом Тарасенко, ожидая ее.

Они обычно ставили свою светло-голубую «пятерку в левом дальнем углу площадки — так, что им хорошо были видны весь двор и въезд. Окончательно поняв, что это именно они, Наташа порадовалась, что с первого же раза не стала заходить во двор, а прошмыгнула кустами и выбрала скамейку, с того места, где стояла «пятерка», не видимую. «Пятерка» наблюдала за Тарасенко не то чтобы плохо, но как-то неровно — то приезжала и уезжала вместе с «пассатом», то продолжала стоять во дворе, не обращая внимания на отсутствие Тарасенко, но в любом случае каждую ночь она проводила возле дома, и, как только разливалась темнота и двор пустел, «пятерка» снималась со своего места и вплотную подъезжала к подъезду Тарасенко, чуть ли не утыкаясь своим передним бампером в задний бампер «пассата», и стояла там до утра. И ни разу те, кто в ней сидели, не выходили, чтобы зайти в дом. Поочередно они покидали машину, чтобы сбегать за сигаретами, за едой, за выпивкой или чем-нибудь горячим, просто по нужде, но в дом они не зашли ни разу. Их было двое — один Наташиного возраста, коренастый и курносый, другому было лет за сорок, и на лице его навечно застыло такое выражение, будто он постоянно испытывал жестокие приступы тошноты.

Не раз Наташа пыталась заглянуть им внутрь, но оба наблюдателя каждый раз проходили слишком далеко и слишком быстро — она успевала увидеть только лишь что-то серое, размытое, похожее на липкую, вонючую грязь. Так или иначе, она была уверена, что оба наблюдателя подойдут для картин, уверена, что они — всего лишь часть того отвратительного и злого многоликого существа, которое позмеиному вползло в ее жизнь и теперь, словно удав, потихоньку заглатывает ее — часть за частью, день за днем, — и оно сожрет все, даже когда Наташа придет к нему на поклон, и ничего не вернет. Она не должна его жалеть. А о Схимнике спрашивала только лишь потому, что до сих пор помнила удар и тепло брызнувшей на пальцы чужой крови и темный волк заглянуть бы еще раз…ледяные глаза… как страшная книжка, прочитав страницу которой, хочется дочитать ее до конца… не хотела осознавать себя убийцей сразу в двух реальностях. Настоящий, физический мир не для нее — она собиралась действовать через другой, уже более привычный мир эмоций и внутренних качеств.

Но для того, чтобы нарисовать кого-то из наблюдателей, нужно было заглянуть им в глаза. А как это сделать? Как в течение часа смотреть кому-нибудь из них в глаза — так, чтобы видеть их, но чтобы при этом они не видели ее? Ответ пришел сам собой, когда Наташа увидела, как с наступлением ночи «пятерка» исправно пристраивается в хвост «пассату». У «пятерки» было прозрачное лобовое стекло, тогда как заднее стекло «пассата» было тонированным, непрозрачным снаружи. Все это навело ее на мысль, что машина Тарасенко могла бы стать для нее идеальной «студией», если вести себя достаточно осторожно. Но как в нее попасть?

Спустя неделю ответа от Витязя все еще не было, впрочем, она и не рассчитывала получить его так быстро. Она позвонила Косте, которому оставила свой сотовый, и узнала, что все в порядке. Телефон Схимника молчал, и Наташа начала беспокоиться. Впрочем, постоянное наличие «пятерки» говорило о том, что интерес к ней не утрачен. В субботу она приехала к дому Тарасенко в обычное время и стала дожидаться, пока кто-нибудь из обитателей тарасенковской квартиры появится на улице. Если в будний день Мила рано утром отправлялась к себе в университет, а Тарасенко — в свой мебельный магазин, то об их жизни в выходные дни Наташа ничего не знала. «Пассат» стоял на своем месте, «пятерка» уже скромно отползла к углу площадки, ближе к мусорным бакам, на асфальте гукотали толстые сонные голуби, и Наташа, поджав ноги, закурила и уже потянула из сумки термос, чтобы выпить немного кофе, когда дверь тарасенковского подъезда отворилась, и вышла Мила в коротком серебристом пальто, щедро открывавшем для обзора ее великолепные ноги. Она огляделась, поправила берет и направилась к «пассату», а потом, к удивлению Наташи, открыла дверцу водителя, села и спустя несколько секунд машина тронулась с места и медленно выехала со двора. «Пятерка» осталась стоять, и Наташа вскочила, уронив сигарету, и, бросив взгляд на серые тарасенковские окна, быстро пошла к дороге. Одно мгновение ей казалось, что сзади вот-вот заурчит двигатель «пятерки», но этого не произошло. Повернув за угол, Наташа увидела, как «пассат» спускается к трассе, и побежала следом уже не таясь — даже если Мила и увидит ее, то никак не сможет узнать — они были знакомы только по телефону. Выскочив на обочину, Наташа отчаянно замахала рукой проезжавшим машинам, глядя, как быстро удаляется «пассат» — еще немного, и она потеряет его из виду, а там — пойди найди. А ей нужно перехватить машину, пока за рулем Мила, а не ее жених.

Наташе все-таки повезло — вскоре рядом остановился «москвич» на редкость отвратительного оранжевого цвета. Водитель на просьбу ненавязчиво ехать за «пассатом» отреагировал с удовольствием любителя детективов. «Москвич» умело и прочно вцепился в «пассат» и повел его по киевским улицам, вдоль цепочек электрических шаров и голых каштанов, усаженных хмурыми, замерзшими воронами.

Минут через пятнадцать «пассат» притормозил возле большого сквера и дал несколько нетерпеливых гудков, пытаясь привлечь чье-то внимание. «Москвич» аккуратно притулился у обочины неподалеку, и Наташа вылезла, расплатившись с водителем, иронично пожелавшим ей «счастья в семейной жизни». Она торопливо пошла к «пассату», еще не зная, что будет говорить Миле. А говорить следовало осторожно — хоть за Тарасенко и следили, это еще не значило, что он вне подозрений.

Наташа уже была возле машины, когда она снова резко и отрывисто просигналила, потом дверца открылась, и Мила, встав, сердито прокричала, глядя в сторону сквера, где возле одной из скамеек стояла кучка оживленно разговаривающей молодежи:

— Татьяна!!! Тань!!! Головко!!! Да елки-палки!.. — она зло хлопнула дверцей и почти побежала вглубь сквера. Длинные прямые волосы вздрагивали на ее плечах и спине в такт движению.

Наташа быстро и воровато огляделась. Представился шанс и размышлять было некогда. Она нажала ручку, ручка подалась, и Наташа, взглянув в спину быстро удалявшейся Милы, юркнула внутрь, осторожно прикрыв за собой дверцу. Осмотревшись, она протиснулась в проем между креслами на заднее сидение, потом глянула в окно и увидела, что Мила уже идет обратно вместе с худенькой, коротко стриженой и очень похожей на нее девушкой. Наташа запаниковала, закрутила головой. Куда спрятаться? В кино в таких ситуациях на задних сидениях обязательно оказывались свалены какие-то тряпки, чехлы, одеяла, но сиденье было пустым. Абсолютно пустым. Рассчитывать, что если она забьется за одно из передних кресел и ее просто не заметят, сложно — все-таки, она не такая уж маленькая. Ее пальцы судорожно дернули красивую, ворсистую ярко-синюю обивку, и неожиданно она поддалась, съехав немного в сторону, — это была не обивка, а только большое покрывало. Наташа быстро стащила покрывало, бросила сумку на сидение, съежилась за креслом водителя, стоя на коленях и кое-как уместив ноги между сиденьем и спинкой, легла на сиденье лицом вниз и набросила на себя покрывало. Секундой позже хлопнули обе дверцы, «пассат» вздрогнул и двинулся вперед, и, услышав голоса, Наташа сжалась еще сильнее.

— В следующий раз я за тобой не побегу! Договорились же, нет, она стоит и…

— Да ладно, уже с сокурсниками нельзя потрепаться! Я все равно уже собиралась уходить. Куда едемто? В наш старый?

— Да, только часа на два, не больше. Мне надо Лешу будет забрать, он в свою церковь пошел опять…

Наташа, старавшаяся дышать потише, услышала смешок.

— Господи, в церковь! Милка, да у твоего драгоценного Леши совсем крыша съехала! Чего ты его не кинешь?! Из-за финансов? Брось ты, плюнь, найди себе другого! Выглядишь ты шикарно, высший сорт и одета прекрасно! Давай я тебя познакомлю?! У Сережки дядя есть, так у него…

— Много ты понимаешь, плюнь… — устало сказала Мила. — Это тебе легко говорить: плюнь! А вот проживешь еще лет восемь… Я уже не в том возрасте, чтобы все сначала начинать, выстраивать… Леша у меня уже давно, я к нему привыкла во всех отношениях, у нас все налажено, накатано и рвать все это… заново к кому-то привыкать, изучать, подстраиваться — нет, я этого не хочу.

— Мила, но он же псих! Ему лечиться надо! Он же на религии совсем двинулся! Нет, ну нормально — с родной сестрой запрещает встречаться! Нет, ты помнишь, как он меня обозвал?! Шлюхой Сатаны! И после этого ты еще продолжаешь с ним жить!

— Раньше он таким не был — ну ты же сама помнишь его! Это после Крыма он стал таким — вначале все было нормально, а потом… буквально за две недели. Единственное, что случилось хорошего, так это то, что он наконец-то предложил мне выйти за него — после шести лет совместной жизни. А, каково?! Даже не просто расписаться — обвенчаться!

Покрывало было очень пыльным, и в носу у Наташи защекотало. Она сморщилась, чтобы не чихнуть, слушая как Татьяна с жадным любопытством спрашивает сестру:

— Мил, а вы что теперь правда друг с другом ни-ни из-за того, что невенчанные? Неужели он уже настолько…

— Не твое дело! — резко ответила Мила, и «пассат» слегка дернулся. Татьяна снисходительно фыркнула.

— Гос-с-споди, Милка, да бросай ты его — жизнь себе сломаешь и только! Я еще понимаю, был бы мужик выдающийся, а то — обычное славянское чмо! Все у него теперь наизнанку, у твоего драгоценного Леши! Вон, смотри, даже покрывало его теперь не устраивает — видишь, содрал! Наверное, цвет не катит под его нынешние моральные устои! Еще удивительно, что он тебе машину дает до сих пор!

Наташа застыла под покрывалом, молясь, чтобы Мила не вспомнила, что несколько минут назад покрывало было аккуратно постелено, а не валялось бесформенной грудой. В носу щекотало все сильней и сильней, но она боялась даже вздохнуть — не то, что пошевелиться. Сейчас Мила остановит машину, сдернет покрывало и…

— Да, действительно, а я и не заметила, — произнесла Мила недовольно. — И когда успел?! Эта обивка — сплошное уродство! Все, приехали!

«Пассат» подпрыгнул на выбоине, притормозил, дверцы хлопнули одна за другой, послышался легкий скрежет ключа в замке и все стихло. Подождав несколько секунд, Наташа выбралась из-под покрывала и, взглянув в окно, успела увидеть, как Мила и ее сестра скрываются за черной стрельчатой дверью бара. Тогда она села и начала растирать затекшие ноги и поясницу, раздумывая над услышанным.

Сестры вернулись через полтора часа. За это время Наташа успела слегка задремать и юркнула под покрывало в самый последний момент, когда Мила уже поворачивала ключ в замке дверцы. Ее спасло только то, что Мила смотрела не в машину, а на сестру, с которой продолжала спорить.

«Пассат» снова поехал куда-то, и Наташу снова начало покачивать в пыльной, душноватой темноте. Несмотря на то, что она находилась в очень неудобной позе, Наташа постепенно опять задремала. Она видела странные горячие образы, лицо Славы, почему-то мертвенно бледное, с синими губами — он что-то говорил ей, но она не услышала ни слова и проснулась во сне и заплакала, думая, что он умер. А потом вдруг оказалась в больших санях, рядом с ней сидело несколько болтающих и смеющихся людей. Сани мчались по бесконечной снежной равнине, увлекаемые тремя серебристыми лошадьми, со звоном бившими копытами по прочному снежному насту. А далеко впереди, где белое сменялось серым, мчалась стая огромных темных волков, и за ними серое, на мгновение вспыхивая ярко-красным, вдруг прорастало пушистой белизной. Никто из сидевших в санях не смотрел на них, и Наташа подумала, что они их даже и не видят.

Один из волков вдруг замедлил бег, отстал от стаи и вскоре поравнялся с санями. Приоткрыв пасть, он внимательно смотрел на Наташу ледяными глазами, и лунный свет блестел на его клыках. Потом он прыгнул, и Наташа, вскрикнув, закрыла лицо руками, тотчас же она услышала глухой удар, и кто-то отчаянно закричал рядом. Она убрала руки и успела увидеть, как волк исчезает вдали, волоча за собой чье-то тело, потом раздался громкий выстрел, и, вздрогнув, Наташа открыла глаза в душной тьме и едва не вскочила, с трудом удержавшись и сообразив, что всего лишь лежит под покрывалом, а в выстрел превратился резкий хлопок дверцы. Машина дернулась, поехала, и Наташа вдруг услышала низкий голос Тарасенко:

— Ты опять в этой юбке!

— Ну и что?!

— Опять все видят твои ноги! Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты перестала обнажаться на людях!

— Леша, в чем дело?! Тебе всегда нравилось, когда я надевала короткую юбку! Ты всегда говорил, что у меня красивые ноги! Чего ты опять начинаешь?!

— Я понял, как следует жить. А ты понять не можешь! Ты одеваешься, как шлюха!

— Слушай, если ты не прекратишь!.. — голос Милы тут же зазвучал мягче, словно спрыгнув с невидимой вершины. Наташа поняла, что проспала уход Татьяны, и сжалась под покрывалом. — Леша, может нам поехать в Крым? К этой девушке. Может, она знает, в чем тут дело, может, она что-то сделала не так? Леша, ты ведь никогда таким не был. Если ты сам не захочешь… то у меня есть немного денег, и мы могли бы…

— Не смей! — произнес Тарасенко с какой-то злой торжественностью. — Никогда не смей мне о ней напоминать! Эта девка — ведьма! А Господь наставлял нас — ведьмы и ворожеи не оставляй в живых! Да будут они истреблены! Вот он, крест, мне предназначенный… Никогда больше не говори о ней! До сих пор я терплю твою болтовню только потому, что обольстил тебя необрученной и грех на мне!..

Наташа сжала зубы и больше не слушала, о чем говорят Алексей и Мила. Вскоре «пассат» снова остановился, хлопнули дверцы, повернулся в замке ключ, и она почувствовала, что осталась одна. Через несколько минут Наташа осторожно выглянула из-под покрывала и увидела в окно возвышающийся рядом знакомый дом. «Пассат» снова стоял во дворе. Было начало второго. Наташа осторожно выглянула в другое окно — «пятерка» стояла на своем обычном месте. Тут же, словно для того, чтобы напомнить о себе, из нее вылез хмурый курносый парень и, натянув поглубже черную шерстяную шапочку, зашагал куда-то по своим делам. Она прилегла на диван и потянула на себя покрывало, надеясь, что в «пассат» сегодня уже никто не заглянет, и тут в сумке негромко запищал телефон. Наташа вздрогнула и поспешно достала его, радуясь, что телефон не зазвонил пятью минутами раньше. Она взглянула на дисплей — высветившийся номер был ей незнаком, это даже не был номер Николая Сергеевича. Наташа автоматически перенесла цифры в свою записную книжку, потом нажала на кнопку.

— Наташа? — спросил далекий равнодушный голос, и она вздрогнула, пытаясь вспомнить, где уже могла слышать этот голос… она слышала его совсем недавно, когда… когда…

— Да, я.

— Насколько я понимаю, это облегчит твою совесть, — сказал голос, и в трубке тут же раздались короткие гудки. Наташа спрятала телефон и неожиданно для самой себя улыбнулась. Звонок был очень вовремя. Звонивший вряд ли мог представить себе, насколько он был вовремя. По пальцам ее правой руки пробежала знакомая ледяная волна, а потом пальцы оделись сотнями ледяных иголочек, как раньше… да, как раньше. Теперь она снова была только в одном мире и не несла ответственности за другой. Что ни говори, со стороны Схимника было очень любезно известить о том, что он жив. Теперь, на данный момент, главным было, чтобы пришла ночь. Наташа снова опустилась на диван, натянула покрывало почти до макушки и мгновенно провалилась в сон, на этот раз без каких либо видений.

Когда она в следующий раз выглянула из-под покрывала, вокруг была густая темнота. Наташа опустила руку вниз, щелкнула зажигалкой возле циферблата и изумилась — часы показывали начало первого. Она проспала без перерыва почти одиннадцать часов.

Наташа осторожно приподняла голову над спинкой дивана и улыбнулась, и улыбка получилась холодной и жестокой, как недавно увиденные во сне ледяные волчьи глаза. «Пятерка» стояла позади, вплотную к «пассату», и в ней одиноко светились два сигаретных огонька. Наташа отчетливо увидела два лица, молодое и постарше, увидела тускло поблескивающие глаза и снова улыбнулась. Никто из сидевших в «пятерке» не изменил позы, не выскочил суматошно, даже не шевельнул губами — никто ее не увидел. Она их видела, а они ее — нет. Неожиданно это напомнило ей далекую детскую игру в прятки, и Наташа едва слышно хихикнула. Сидевшие в «пятерке» водили, а она пряталась. И теперь нужно только выбрать момент и ударить ладонью по назначенному месту, закричав: «Дырдыра!» И все — конец игры! Вот такие вот дела.

Оглянувшись на темную громаду дома, в котором светилось лишь несколько бодрствующих окон, Наташа вытащила из сумки лист ватмана, карандаш и небольшую оргалитную пластину. К оргалиту она прикрепила бумагу и покатала в пальцах карандаш. Белое пятно пустой бумажной клетки было отчетливо видно в темноте. Сейчас ее мало интересовала прочность картины — нужно было только извлечь из наблюдателей нечто, еще пока неизвестное, и продержать его в картине определенное время, а потом… ей наплевать, что с ними будет потом. Их картины пригодятся ей — не сейчас, так позже. Наташа подняла голову и снова взглянула на одного из наблюдателей. Он спокойно сидел в своем кресле и курил — абсолютно видимый и абсолютно беззащитный перед ней сейчас, ничего не подозревающий… и это было прекрасно, да, как раньше. Она ведь не нарушает обещание, данное Славе, она не работает на них, она сейчас работает против них. Им еще предстоит пожалеть, да-да, пожалеть, что замахнулись на нее, что посмели загнать ее в угол, что посмели убить ее клиентов, посмели забрать Славу… и в этот раз неважно, как лягут карты… очарование власти

…и нет превыше…

Мы сходны и в мыслях и в движениях души.

В ее мозгу вспыхнули, стремительно проносясь одна за другой, словно летящие на огромной скорости метеориты, картины недавнего прошлого — Костя, ничком лежащий на полу, со слипшимися от крови светлыми волосами, снова Костя, но теперь с искаженным страшным лицом, вонзающий ей в руку осколок тарелки; Борька, прижавшийся окровавленной щекой к мерзлой земле, страшный простынный сверток в руках санитаров, мертвая улыбка Измайлова, Нина Федоровна, скользящая ладонями по кожаной куртке своего убийцы, запах смерти в маленьком сером доме с ежевичной изгородью, удар в спину, холодное лезвие, прильнувшее к коже, кровь на губах Славы, крики, рев двигателя, сонные волчьи глаза… По телу прокатилась обжигающая волна ярости, взорвалась в кончиках пальцев, и Наташа приветствовала ее, ныряя в чужой мир за тусклыми далекими стеклами глаз, и грифель карандаша скользнул по бумаге, врезая в чистое, девственное тело листа первый штрих.

* * *

Письмо от Витязя Наташа получила девятого февраля, когда уже совсем потеряла надежду и зашла в «Интернет-кафе» в последний раз, собираясь после этого ехать на вокзал за билетом до Симферополя. Не помня себя от радости, она несколько раз перечитала короткое послание, написанное в суховатом деловом тоне, в котором Витязь давал согласие на встречу в Волгограде, и тут же отправила ответную записку, спрашивая, как послать ему деньги на проезд. Наташа была рада, что Витязь согласился именно на Волгоград, хоть это и было немного странно, — ехать в Санкт-Петербург ей не было резона, а вот в Волгограде жила Светка-Сметанчик, которую тоже необходимо было проверить. Все это время Наташа продолжала наблюдать за Тарасенко и окончательно убедилась, что Алексей, все глубже погружавшийся в свое особенное понятие религии, вряд ли имеет какое-то отношение к ее несчастьям — разве что он очень хороший актер и, кроме то-го, знает о ее присутствии. Мила таки ушла от него, забрав свои вещи, и теперь Тарасенко, злой, ненавидящий всех и вся, уезжал в «пассате» один и возвращался один. Наташе было жаль его, она понимала, что каким-то образом причастна к происшедшим с ним переменам и разрыву с невестой, и пообещала сама себе, что когда, даст бог, все кончится, она попытается как-нибудь все исправить. Голубая «пятерка» терпеливо продолжала наблюдать за Тарасенко, но когда Наташа видела самих наблюдателей, когда они поочередно покидали машину по каким-то своим делам, то улыбалась про себя. Оба вели себя, как люди, потерявшие что-то, но не могущие понять, что именно. Они начали часто ругаться. Молодой бродил, словно сонная муха, иногда останавливался, над чем-то задумываясь и временами казалось, что он вовсе не понимает, где и зачем находится. Наблюдатель постарше начал отчаянно напиваться и однажды даже выскочил из машины и ввязался в разгоревшуюся неподалеку драку между подростками. Постепенно оба теряли к работе всякий интерес, продолжая сидеть в «пятерке» лишь по инерции, да еще, может, из страха перед «начальством». Наблюдать за этим ей было очень смешно — ведь она забрала у обоих один из главных стимулов — тягу к деньгам. Но все равно и в одном, и в другом грязи еще было предостаточно, и за людей Наташа их не считала. Не раз ей хотелось порвать рисунки, которые теперь были надежно спрятаны на дне ее спортивной сумки, но каждый раз она останавливала себя. Рисунки были нужны для другого. А наблюдатели все же пока еще не вели себя настолько уж странно, чтобы это могло вызвать у кого-то тревогу, — они продолжали работать — хоть как-то, но продолжали.

В остальном за это время ничего не изменилось. Наташа периодически обзванивала остальных клиентов и с радостью убеждалась, что все они живы. Ничего другого она узнать о них пока не могла. Несколько раз звонили ей. В первый раз это был Костя, сообщивший, что у него, Екатерины Анатольевны и тети Лины, а также у Римаренко все в порядке. Во второй раз ей позвонил Николай Сергеевич и, услышав, что она по прежнему еще не может поговорить со Славой, Наташа тут же отключила телефон и на следующие звонки с этого номера уже не отвечала. Память услужливо подсунула ей сон, приснившийся в «пассате», но Наташа торопливо отмахнулась от него. Она была уверена, что Слава жив, она знала это.

Витязь не заставил себя ждать с ответной запиской, в которой уже добродушней сообщил, что согласен получить деньги при встрече. Из этого Наташа сделала два вывода: во-первых, Витязь, судя по всему, заинтересовался ею всерьез, во-вторых, он человек, по ее меркам, небедный, раз может позволить себе вот так запросто прикатить из Санкт-Петербурга в Волгоград за свой счет. Второе ей не понравилось — возможно, сумма, которой располагала Наташа, ему покажется просто смешной. Тем не менее, отступать она не собиралась, и уже на следующий день, лежа на верхней полке в купе, хмуро и с легким страхом перед неизвестностью смотрела, как уплывает от нее, возможно навсегда, припорошенный легким снегом древний город, сейчас кажущийся удивительно спокойным, уплывают церкви и крест Владимира, бесстрашно вонзавшийся в тело сизого неба.

Через границу Наташа проехала благополучно — вопреки ее тревогам никого из таможенников как с одной, так и с другой стороны не заинтересовало ни ее лицо, ни фамилия в паспорте, багаж ее, в отличие от одного из соседей по купе, укракорейца, особо не смотрели и личного досмотра не устраивали, и деньги, которые она старательно распихала по себе, никто не увидел.

В Волгограде было намного холодней, чем в Киеве, повсюду лежал снег, но не такой, как в покинутом городе, — не легкая, почти символичная пороша, а настоящий глубокий русский снег, а небо здесь оказалось не пасмурным, а на удивление прозрачно-голубым, как на венецианских картинах. Наташа нашла себе квартиру на окраине города, затем вычитала в одной из волгоградских газет адрес местного компьютерного клуба и отправила Витязю последнее письмо, назначив встречу в баре «Пеликан», на который наткнулась недалеко от вокзала. Все остальное время, вплоть до обеда следующего дня она провела в квартире, в тишине и полумраке, размышляя над тем, что именно скажет Витязю, а после обеда отправилась в «Пеликан».

Белую гвоздику, которую Наташа просила Витязя принести с собой, она увидела сразу — яркое пятно на синем бархате скатерти, но за самим столиком никого не было. Наташа подошла к нему, недоуменно оглядываясь, потом сообразила, что Витязь, верно, пошел к стойке, чтобы чего-нибудь заказать. Возле стойки стояло несколько человек, но в глаза ей сразу бросился высокий широкоплечий блондин в сером пальто, красивый и элегантный, с правильно очерченным выразительным лицом. Да, такой, наверное, мог быть Надиным близким другом — настоящий витязь. Пока она с восторгом разглядывала красавца, к столику с гвоздикой подошла девушка, на вид не старше девятнадцати, в длинном черном пальто и на каблуках такой высоты, какой ей еще не доводилось видеть. Девушка заговорила с ней, и только спустя минуту Наташа с изумлением поняла, что именно девушка, а не элегантный блондин у стойки, и есть Витязь. Витязь носила забавное имя Вита, была ниже Наташи головы на полторы и обладала совершенно несерьезной внешностью — этакий очаровательный ребенок с зелено-голубыми веселыми глазами, с простодушным выражением лица и длинными густо-пепельными волосами, умело закрученными на затылке, — аккуратный, элегантный, ухоженный вплоть до кончиков длинных ногтей, покрытых серебристым лаком. Рядом с ней Наташа показалась себе чем-то запущенным и неуклюжим, и, сев за столик, долго пыталась пристроить поудобней ноги в узком пространстве, но ноги не помещались, и Вита следила за ней со снисходительной улыбкой избалованного подростка. На ее пальцах блестели очень красивые и явно дорогие золотые кольца, кажущиеся еще красивее и еще дороже в сравнении со странным дешевым детским колечком с потускневшей и облупившейся божьей коровкой, которое украшало правый мизинец очаровательного ребенка.

Но когда они заговорили, Наташа поняла, что, во-первых, Вите отнюдь не девятнадцать, а гораздо больше — и по возрасту, и по жизненному опыту, во-вторых, она была не так уж простодушна, а в-третьих… рядом с ней Наташа вдруг сама почувствовала себя маленьким ребенком, который долго блуждал в темноте и вдруг вышел на солнечный свет. Словно она встретила старого друга, которого давным-давно потеряла и уже не надеялась найти. Ей хотелось кинуться Вите на шею, разреветься и рассказать все-все, потому что она поймет и сможет помочь. И Наташе было стыдно, что она собиралась играть с Витой втемную, не посвятив во все подробности и не предупредив об опасности, которая может ей угрожать, если она все-таки согласится. А позже, когда они разговаривали на бульварной скамейке, она не удержалась и заглянула Вите внутрь и почувствовала дрожь, как всегда бывало при встрече с великолепными натурами. Если внутри Схимника она увидела волка, то в Вите жила лиса. Вита была изумительной притворщицей, профессиональной притворщицей, она умела приспосабливаться, она умела делать «лицо» и прятаться за ним так, что настоящую Виту никто не видел, и этому «лицу» верили. В чем-то они с ней были сходны — Наташа видела, что было у человека внутри, Вита чувствовала и умела употребить это себе на пользу, и поняв это, Наташа подумала, что прозвище «Наина» было дано не тому человеку. Но даже после этого уже установившаяся власть Виты над ней нисколько не ослабла, даже стала сильней. Такой человек, как она, действительно мог ей помочь. И человек этот уже стал ей глубоко симпатичен, уверенно шагнув к освободившемуся месту погибшей подруги. Другое дело, что думала о ней сама Вита — рассказывая, Наташа видела, что она ей нисколько не верит, и потому говорила все горячее и убедительней, говорила все, буквально выворачиваясь наизнанку. Впервые за все это время она хотела заставить человека поверить в свои способности, поверить во все, что произошло, доказать Вите, которая внимательно смотрела на нее и курила сигарету за сигаретой, что все это не бред сумасшедшей истерички. И Наташа говорила обо всем, что произошло, вплоть до встречи с самой Витой в «Пеликане», а когда слова кончились, она увидела, что заснеженный бульвар давным-давно опустел и погрузился во тьму, лунный серп уходит на запад и в небе горят тусклые точки звезд. Уже было далеко заполночь, и только сейчас Наташа поняла, как сильно успела замерзнуть, и едва шевеля губами, уставшими от длинного рассказа, хрипло сказала:

— Теперь ты знаешь все.

Часть 4

ПЕРЕХОД ХОДА

А я вам скажу, что любовь отнюдь не самая сильная из страстей. Страх — вот сильнейшая страсть человека. Играйте страхом, если вы хотите испытать острейшее наслаждение в жизни.

Р. Л. Стивенсон «Клуб самоубийц»

— Теперь ты знаешь вcе, — сказала ее собеседница. — Добро пожаловать в наш клуб самоубийц, теперь ты — часть нас.

Рассказывая, она сидела на самом краешке скамейки, точно собиралась вот-вот вскочить и побежать куда-то, но теперь откинулась на спинку, вся как-то осела, и одно мгновение Вите казалось, что девушка сейчас исчезнет, ссыпется, словно статуэтка из пепла. Она вздрогнула, огляделась вокруг — город давно спал. Они проговорили несколько часов, и хотя рассказ Наташи был окончен, Вита все еще не могла вернуться, она была далеко — там, где странные фантастические существа из красок и карандашных штрихов, где чудовища в образах людей, где звездное море и визг тормозов, где кто-то попробовался на роль бога и был за это наказан… Вита вздрогнула и потянулась за сигаретами, но сигарет не было. Она смяла пачку и бросила ее в урну. Что все это значит — что она верит что ли? Нет, можно поверить в «пацанов» — отморозков у них припасено еще на много веков. В похищение можно поверить — этим сейчас тоже никого не удивишь. В убийства можно поверить — трудновато, но можно — в конце концов, это та информация, которую легко проверить. Можно даже поверить в некую секту, вдохновителем которой каким-то образом оказалась Наташа — люди легковерны, у многих психика расшатана жизнью. Но поверить в первопричину всего этого, поверить в картины?!..

— Ни хрена себе некриминальная история! — сказала она вслух и, вскочив, принялась шагать туда-сюда, разминая затекшие и замерзшие ноги. Снег тонко поскрипывал и Наташа следила за ее движениями, дожидаясь ответа на все, что было сказано. — Совсем, прямо скажем, малокриминальная история!

— Извини, что я тeбя обманула. Но теперь-то ты точно знаешь, что к чему. И если ты откажешься, я пойму, только… тогда будет лучше, если ты ничего не будешь из этого вспоминать. По-моему, ты из-за меня опоздала на свой поезд.

— Поезд? — спросила Витa рассеянно. — Да, поезд… Поездов много. Послушай, чадо Наталья, я все поняла. Не говорю, что во все поверила, но все поняла — кроме одного. Чего ты от меня-то хочешь?

— Понимаешь, остались eще люди… которых я рисовала, и мне точно нужно знать, что с ними происходит. Того, что они живы, недостаточно. Я хочу знать, не… не становятся ли они такими же, как Тарасенко… или Борька? А может быть и Светка. Я хочу знать, что с ними творится, но сама я там появиться не могу — возможно, меня ждут на всех адресах, как в Киеве. А тебя никто не знает. А кроме этого, конечно, я хочу найти Славу, картины и того, кто все это сделал… и я хочу узнать, как он это сделал — ведь Слава мне рассказал… и тогда я не виновата в смерти Измайловых и Ковальчуков, а, может, и других…

Вита тихо рассмеялась и продолжила похрустывать снегом вокруг скамейки, кутаясь в свое пальто и слегка подпрыгивая.

— Ну, ты обо мне слишком высокого мнения. Я же не сыскное бюро! Ну да, я собирала Наде кое-какую информацию, но это совсем другое. Кроме того, все ж твои клиенты так разбросаны, а это…

— Я заплачу! — вырвалось у Наташи. Вита остановилась и слегка склонила голову набок. Наташа не видела ее лица, но улыбку чувствовала отчетливо.

— И сколько же?

— Восемь тысяч. Долларов.

Вита снова засмеялась и опять принялась бродить вокруг скамейки, вонзая в сухой снег длинные каблуки. Но в душе она не смеялась совершенно. Вот тут Чистова, похоже, не врет — заплатит. Конечно, восемь тысяч — не бог весть какие деньги, но если прибавить их к уже накопленным… Разговор с Евгением не шел у нее из головы. Набрать денег и уйти из «Пандоры» — если не навсегда, то хотя бы на год. Хотя бы на год…

Разве тебе не хочется пожить нормальной, не придуманной жизнью, не мотаться туда-сюда, не врать, не втираться в доверие — просто пожить, а?

И лисы могут устать.

— Для тебя это мало? — с отчаянием спросила Наташа, истолковав ее смех по-своему. Вита покачала головой.

— Отчего же? Вполне неплохо. Только вот вопрос — оплата зависит от результата?

— В смысле, если ты ничего не узнаешь о Славе и…

— Ну да. Видишь ли, с твоими клиентами это одно, дело, можно сказать, реально выполнимое. А вот другое… Я даже не знаю, откуда начинать. Хотя… — Вита остановилась, прижала указательный палец к носу и задумалась. Одно из прозвищ… необычное прозвище…человек, о котором говорила Наташа… почему он кажется ей знакомым?

И вот что, дитя, в следующий раз если столкнешься с этим мужиком, если даже он тебя под поезд сбросит — то, что от тебя останется, должно тихо вылезти и идти себе домой, не говоря ни слова, поняла?

…он — псих и убийца…

Ну, конечно! Хмырь на волжанском вокзале. Что, если…

— Ты говорила о Схимнике, помнишь? Он такой здоровый, широколицый, волосы зализаны, какой-то перстень у него на правой руке, да?

На лице Наташи вспыхнул откровенный страх, и Вита в душе зааплодировала сама себе. Если это действительно один и тот же человек, то тогда начинать-то следует как раз с родного города. Вот это удача!

— Господи, ты его знаешь?!

— Да нет… просто, по-моему, видела как-то давно.

— Когда?! Где?! — Наташа вскочила.

— Не спеши, — недовольно сказала Вита, — это просто предположение. Может, похож просто. Во всяком случае, тут я уже буду сама разбираться. Тебе же важен результат, а не процесс. Значит, говоришь, ты пять лет в алкогольном павильоне работала?

Наташа удивленно кивнула.

— Очень хорошо, — Вита огляделась. — Я схожу за сигаретами, вон видишь, ларек светится? А ты посиди здесь. А потом придется нам с тобой поискать место потеплей — чай не лето, чтобы здесь рассвет встречать.

Не дожидаясь ответа, Вита взяла свою сумку и быстро пошла к ларьку, светившемуся у дороги маленьким маяком. Один раз она обернулась. Наташа сидела на скамейке, согнувшись и закрыв лицо руками, — одинокий холмик, тонущий в полумраке. И никто не придет… потому что некому. Если то, что она рассказала, правда, если хотя бы четверть из этого правда, то как у нее еще хватило сил добраться до Виты, еще пытаться что-то сделать — как она до сих пор не сошла с ума, не забилась в какую-нибудь щель?! «Почему я собираюсь согласиться? — хмуро думала Вита, остановившись у ларька и доставая кошелек. — Из-за денег? Из-за Нади? Или из-за того, что оставшийся на бульваре человек был беспредельно несчастен и одинок? Седые пряди, глаза, полные привидений, дикая усталость, страх… Как она узнала, какая я? Выстрел наудачу? Еще есть возможность уйти, бросить ее там, среди пустоты и снега, уехать домой… А то потом может оказаться слишком поздно».

Наши принципы — никаких симпатий! Разве тебе было жаль кого-нибудь из тех, кто потом разорился частично по твоей милости?

Да, однажды такое было. Об этом знал только Евгений, он и помог ей свернуть дело так, что даже Эн-Вэ счел это просто рабочим провалом по вине обстоятельств. Это было только один раз. Но это было давно. И с тех пор никогда…

Она купила сигареты, потом отошла немного в сторону и достала телефон. Надя писала ей о Наташе и не раз, но кто поручится, что это действительно Наташа? Фотографий нет, паспорт… у нее у самой их несколько, как и у любого в «Пандоре». Ступив когда-то на скользкую лисью тропу, Вита с тех пор ежеминутно ждала от жизни подвоха

…ибо все тайное всегда становится явным… и всегда старалась все проверять. А что делать сейчас? Времени мало — ее «отпуск» никогда не растягивался больше, чем на две недели. Возиться, проверять… на все нужно время…

Наташа работала в алкогольном павильоне. Пять лет. Надя писала, что подруга — безупречный работник. У такого безупречного работника все движения и память на цифры отработаны до автоматизма, и даже спустя какое-то время… Вита порылась в записной книжке и набрала номер. После серии длинных гудков в трубке ожил сонный голос, и она сказала:

— Хэллоу, Грегори!

— Какого хрена?! — пробурчал «Грегори». — Кто это?

— Старая любовь не ржавеет.

— А-а, — в голосе появились нотки узнавания и он стал немного бодрее. — Ну, здорово. Напомни, когда у тебя день рождения — я тебе часы подарю. Своих у тебя видно нет! Чего стряслось?

— Извини, что поздно. Гриша, в честь нашей старой любви, не мог бы ты включить свой компьютер?

— Вы там что, в Питере, — совсем упились?! — изумился голос.

— Какой там! Дела, милый, дела. Помоги. Дай мне несколько цен реализации на твой самый ходовой товар за июнь двухтысячного в одном городе. Срочно надо.

Сбежав в свое время из родного Волжанска, Вита несколько лет прожила у дальних родственников в Крыму, где закончила университет. Там же она познакомилась с Надей, а вместе с Григорием училась на одном факультете и одно время встречалась с ним. Закончив университет, Григорий ушел в коммерцию, и сейчас по Крыму было разбросано несколько торговых точек, совладельцем которых он являлся. Вообще, мало кому с их курса довелось работать по специальности.

Поупиравшись немного, он все же выполнил ее просьбу, зевая в трубку и сонно поругиваясь. Записав цифры, Вита попросила, чтобы Григорий завтра же отсканировал и прислал ей на питерский адрес кое-какие из декабрьских крымских газет.

— О, Господи, ну хорошо, пришлю, я тебе все пришлю, хоть всю библиотеку имени Франко, только дай поспать, а?! И обратись к психиатру — говорят, некоторым помогает.

— Ты чудо, Грегори!

Он зарычал и положил трубку. Вита спрятала телефон и, улыбаясь, вернулась на бульвар.

— Ну, что дальше? — спросила Наташа. Она уже не сидела, а ходила взад-вперед, чтобы не замерзнуть. Вита дала ей сигарету и посмотрела на часы.

— Сейчас подумаем… — она поднесла ей зажигалку, а потом вдруг резко произнесла: — Старорусскую и два синих «Славутича» — сколько с меня?!

— Семь пятьдесят! — вырвалось у Наташи, потом она вскинула на Виту изумленный и оскорбленный взгляд. Та кивнула.

— Что ж… по крайней мере, ты действительно бывшая продавщица. Извини, подруга, проверки еще никому не вредили. Значит так. Хочешь поработать — поработаем. Но у меня два условия. Первое — половину денег вперед. И накинь хотя бы пятьсот — у меня же будут расходы.

Наташа поежилась, хмуро глядя на нее.

— Треть, — сказала она, — и триста сверху. Мне еще жить на что-то надо. И прятаться…

Вита потерла замерзший кончик носа, потом тряхнула головой.

— Эх, погубит меня доброта моя. Ладно, сойдет. Должны ведь люди верить хоть иногда друг другу, а?

— А второе условие?

— Я хочу увидеть картины.

Наташа отвернулась.

— Я так и знала, — пробормотала она едва слышно. Вита пожала плечами.

— Ну, а что ты хочешь?! Должна же я знать, на что иду. Если я их увижу… если они действительно такие, как ты говоришь, то я тебе поверю. Тебе ведь это нужно? Ты мне рассказала все, я это ценю, но уж позволь мне оценить это до конца. Если ты боишься, что после этого я кому-нибудь проболтаюсь, то напрасно. Мы с тобой взрослые люди. Тебе нужна моя помощь, мне нужны твои деньги, так будем же взаимовыгодны.

— Это очень опасно. Я ведь не знаю, как ты на них отреагируешь. Вот хотя бы Костя, когда смотрел…

— Помню, помню… Нормально отреагирую. Смотрела же я картины Неволина и ничего, жива. Ощущения, конечно, мерзкие, но это мелочи. Уж поверь, мне доводилось встречаться и с кое-чем похуже картин… — на мгновение Вита отвернулась, чтобы Наташа не могла разглядеть ее лица. Доводилось, это верно… ночные кошмары, живущие уже много лет… крепкая хватка на ноге… боль… мутная вода, смыкающаяся над головой, врывающаяся в легкие, заливающая глаза… и тянут, тянут в глубину…

— Это не неволинские картины, — сказала Наташа, ничего не заметив, — это намного хуже, это…

— Короче, я все сказала, — перебила ее Вита и подняла ладонь, затянутую в перчатку, как в старых фильмах про индейцев. — Хау, белая женщина. Тебе решать.

Наташа пристально посмотрела на нее уже знакомым проникающим взглядом, ощущающимся даже сейчас, в темноте, и Вите снова захотелось отвернуться, закричать, чтобы она не смела на нее так смотреть, не смела пролистывать ее изнутри, запоминать, на какой полке стоит ложь, на какой страх, а на какой сострадание… но на этот раз она выдержала, глядя ей в глаза и непринужденно улыбаясь, потом развела руки в стороны, и сумка качнулась на ее локте.

— Ну, я вся перед тобой! Смотри! Ты же сама меня вызвала, но я не джинн из бутылки, который все сделает без вопросов и отправится обратно в бутылку, учитывай это! — вкрадчиво заговорила Вита. — А время идет к рассвету, а мое терпение — к концу… боже мой, я просто чувствую, как у него начинается агония. Поиграем в открытую — я приехала не только из-за денег, но и отдать долг. Я должна Наде за свою глупую голову, которую ей когда-то удалось повернуть в нужную сторону. Но Нади нет, так что считай, ты кредитор по наследству. Поскольку ты все-таки не Надя, ты мне заплатишь по уговору, но я сделаю все так, как сделала бы для нее! Ну, ваш выстрел.

— Ладно, поехали, — сказала Наташа и взяла свою сумку.

Такси отвезло их на окраину города. Зайдя вслед за Наташей в квартиру на третьем этаже, Вита покрутила головой, потом посмотрела на дверь и невольно усмехнулась. Дверь изнутри была деревянной, и на ней отчетливо виднелись два блестящих жирных пятна — одно большое над глазком, другое, маленькое, сбоку него. Лоб и нос. Как же долго хозяин или хозяйка квартиры смотрели в этот глазок — внимательно смотрели, невольно прижимаясь лицом к двери?..

— Ты квартиру сняла у мужчины или у женщины? — спросила она.

— У женщины. А что?

— Да нет, просто праздное любопытство, — Вита сняла пальто, повесила его на вешалку и поправила свитер. — Ну, другое дело, тепло… надо было сразу сюда ехать, глядишь, и разговор бы другим получился. Как тебе, кстати, в России?

— Горячая вода, — скрипуче сказала Наташа, включая свет в комнате. — Никогда не видела столько горячей воды. Это так непривычно.

— Мало человеку надо для счастья, а? — Вита подмигнула ей. — Всего лишь человеческие условия. Ну, что ж. Показывай.

— Сейчас, — Наташа сняла куртку, потом осмотрелась, взяла Виту за руку и потянула за собой. — Вот сюда.

Она поставила ее почти у дверного проема, потом быстро прошлась по комнате, задернула шторы, спрятала в шкаф стоявшую на столике тяжелую дешевую вазу, стакан, забрала с него же забытую вилку и тоже ее спрятала, потом плотно закрыла за Витой дверь. Вита недоуменно наблюдала за ее действиями, и на мгновение у нее появилось странное ощущение, что она больная, а Наташа — врач, который сосредоточенно готовит ее к тяжелой операции.

— У тебя в сумке есть какое-нибудь оружие, — спросила неожиданно Наташа. — Если есть, то отдай сумку мне. Я ее просто уберу, потом возьмешь.

Секунду Вита внимательно смотрела на нее, потом пожала плечами и протянула сумку Наташе. Та взяла ее и унесла на кухню. Вернулась, и дверь снова плотно впечаталась в косяк. Наташа выдвинула из-под кровати большую спортивную сумку и вытащила небольшой прямоугольный сверток, осторожно развернула, и Вита увидела синюю жесткую папку с белой кнопочкой.

Она улыбалась. Не снаружи, чтобы не задеть Наташу, которая относилась сейчас ко всему очень серьезно, почти священнодействовала и приближалась к ней, держа папку так, снова подносила на погляд смертельно ядовитую змею. Улыбалась про себя, с редким для нее скептицизмом. В самом деле — что ей нарисованные чудовища, если она видела настоящее? Картины Неволина были жуткими, они вызывали неприятные ассоциации, от них портилось настроение… но это были всего лишь картины. Горсть мазков на холсте, сделанных давно истлевшей рукой. Вернее, сгоревшей. Скорее всего, Наташа просто помешалась на собственной родословной — если это еще ее родословная. Картины… То, что внутри, никак не может оказаться снаружи, потому что это невозможно. Фантастика. Вот зубы огромной рыбины на ее ноге, навечно оставившие шрам, — вот это была реальность.

А реальность-то бывает всякая…

Просто на поверку одни чудовища оказываются сотканными из фантазий, а другие тебя съедают.

И она улыбалась — до тех пор, пока Наташа не остановилась перед ней, держа в руках простой лист ватмана, густо исчерканный карандашом.

Вначале она ничего не увидела, кроме хаоса темных штрихов — беспорядочных, бессистемных, а потом вдруг что-то произошло, и Наташа, и комната исчезли — вообще все исчезло, и остались только штрихи — перед ней, за ней, сверху, снизу — везде, и она изумилась, не понимая, как могла даже подумать о хаотичности — теперь из штрихов выросло нечто идеальное… плавные округлости и резкие угловатости находились в удивительной гармонии… и это нечто сомкнулось вокруг нее и закружило в себе и закружилось внутри нее, растворяя, всасывая в себя, утягивая куда-то в бесконечном мощном водовороте…

…деньги…

… что можно сделать за деньги?..

… ты любишь деньги?.. все будет, все… за них можно получить все…

… а что бы ты могла сделать за деньги?..

… я бы все могла сделать за деньги… без них ничего нет…

… у денег запах жизни, пустой кошелек пахнет только существованием…

Безголосые крики плескались вокруг, поддразнивали, уговаривали, убеждали, приказывали…

… деньги… деньги… что ты сделаешь для меня за деньги… ты получишь все деньги мира… только открой окно… так душно здесь… все так легко для тебя…

… даже пива было выпить не на что… а тут хоть какие-то бабки кинули… он долг не отдавал… ну так мы его сестру и отымели за гаражами… и никакого удовольствия даже… страшная такая, визжит противно, царапается, сука малолетняя… ударить покрепче… вот так, вот так… надо вовремя платить… что такого, просто работа… можно завтра съездить в центр… давно не был в центре… не с чем… а теперь вот они. — бабульки… ага… ну и что такого… это просто работа… а он сам виноват… выпить пива с Лехой… хорошо платит начальничек…

… что ты сделаешь за деньги?..

… все… так душно…

Что-то мешало дышать — и ей, и тому, другому, кто рядом рвался наружу… мягкая преграда, закрывшая доступ к воздуху, и она вцепилась в нее — пальцами, зубами, рванула и услышала далекий крик, а рядом кто-то то-же вскрикнул, но в крике были радость и счастье обретенной свободы. В глаза Вите хлынул свет, хлынула комната, слегка покачиваясь, и она увидела, что держит в руках разодранный в клочья лист ватмана, и тут же что-то словно толкнуло ее, хотя и не дотронулось, промелькнуло через комнату, хотя не было видимым — какой-то сгусток энергии, торжествующий, освобожденный -

…деньги? Все ради денег?.. и на мгновение она выгнулась, словно это что-то потянуло ее за собой, а потом вдруг все исчезло, и осталась только комната, и до боли в глазах яркий свет лампы, и Наташа, стоявшая у стены с клочками ватмана в пальцах, и она сама, вывернутая наизнанку вместе со всеми своими убеждениями. Вита выплюнула кусок бумаги, который был зажат у нее в зубах, взглянула на обрывки картины в собственных руках — просто бумага, мертвые карандашные штрихи… она разжала пальцы, и обрывки равнодушно ссыпались на пол, словно пустые мушиные шкурки. Она сделала несколько шагов вперед на подгибающихся ногах, шатаясь, как пьяная, потом упала на колени и закрыла лицо руками. Все, что она услышала от Наташи, нахлынуло на нее, точно гигантская волна, смывая все сомнения и представления о реальности, впечатывая во взбунтовавшийся мозг безжалостную правду, и Вита корчилась на полу в странных сухих рыданиях, заново проживая боль от Надиной смерти, прорвавшуюся сквозь время, и только теперь по настоящему понимая, что пережил и прочувствовал человек, рассказавший ей все это. На мгновение ей показалось, что сейчас она сойдет с ума, но потом вдруг почувствовала на плече чью-то руку и вскинулась с пола, и Наташа отпрянула от нее.

— Только не бойся меня! — воскликнула она, увидев лицо Виты. — Пожалуйста, не бойся!

— Тебя? — хрипло спросила Вита и провела ладонями по волосам, выбившимся из развалившейся прически. — Тебя-то? А кто ты? Хирург, всего-навсего. Да, так проще… — она мотнула головой, разговаривая скорее сама с собой, чем с Наташей. — С привычными терминами как-то спокойней. Бояться тебя… А ты меня как — нет? Теперь, когда я знаю? Жреца из меня не выйдет, учти! Что же ты натворила, Наташа, зачем ты вылезла?! Зачем ты их всех нарисовала?! Разве Дорога тебя не научила? Или часть ее и вправду осталась в тебе?

— Я не знаю, но мне кажется, что это так. Это было как какое-то наваждение, понимаешь?! Но теперь этого нет, и даже если они найдут меня, то никогда не заставят…

— Не заставят? — Вита усмехнулась. — Еще как заставят! Поставят перед тобой твоего Славу и будут отрезать от него по кусочку — все сделаешь! Господи, — она покачала головой, — как же мне тебя жаль!

Наташа плюхнулась в кресло и разрыдалась. Вита, помедлив, встала, пошатнувшись от легкого кружения в голове, потом подошла к Наташе, села рядом на краешек, обняла ее и притянула к себе.

— Ну-ну, — сказала она слегка растерянно, пытаясь вспомнить, приходилось ли ей когда-то кого-то утешать и если да, то как это делается. — Перестань, а то сейчас тут будет море, и будем мы с тобой, как две Алисы…

— Теперь ты откажешься, — прорыдала Наташа.

— Почему? Ты мои условия выполнила, зачем мне отказываться? Тем более, если я откажусь, ты полезешь всюду сама, попадешься, и тогда… — Вита зябко передернула плечами, — тогда мне даже страшно подумать, что может случиться. Теперь-то понятны мне и резня, и гонки эти — конечно, ради такого дара, как у тебя, стоит начать крупную игру. Но темно, очень темно, ничего не понятно. В общем, так — сейчас ты перестаешь реветь, мы сядем и я подумаю. Считай, что я на работе — жалованье должно идти мне с этой минуты. Понятно?

— Да, — Наташа, всхлипывая, начала вытирать слезы. — Ты-то как себя чувствуешь?

— А как я могу себя чувствовать? — раздраженно спросила Вита и встала. — Хреново я себя чувствую, мягко говоря. Мое мировоззрение стоит на голове и его здорово тошнит! Ты действительно видишь, из чего… я состою?

— Да.

— Господи, представляю себе зрелище! А когда я порвала эту картину… я его выпустила, да? И теперь он… — Вита замахала руками, словно пыталась взлететь. — Нет, все, все, хватит, не все сразу, иначе я вообще перестану соображать.

— Может, тебе воды принести?

— Воды… Лучше водки… литра два. Куда, сиди, я пошутила! — она схватила за руку Наташу, которая вскочила, явно собираясь исполнить просьбу. — Сейчас бы кофе. Хорошего кррепкого кофе!

— У меня есть немного, пойдем.

Спустя полчаса они сидели на кухне и пили кофе. Вита трясущимися пальцами переписала в свою записную книжку данные обо всех Наташиных клиентах, туда же занесла оба ее телефона, а также номера, с которых ей звонили Схимник и Николай Сергеевич. К ее удивлению, Наташа вовсе не расстроилась из-за порванной картины.

— Я бы скоро сделала это сама. Скорее всего, они поймут, что случилось с их человеком, и теперь будут искать меня в Киеве, а про Крым забудут, так что мои будут в безопасности.

— Забыть-то может и забудут, только теперь они будут более осторожными, и подобраться к твоим клиентам будет не так-то просто, — хмуро заметила Вита, раскуривая сигарету. Сигарета прыгала в ее руке, словно живая. — Ты говорила про письмо, которое нашла в доме Измайловых. Письмо для местной Светки. Оно у тебя с собой?

— Да. Но… не знаю… я пыталась его прочесть и ничего не поняла. Какой-то бред.

— Бред — понятие абстрактное, — глубокомысленно пробормотала Вита, — а, следовательно, растяжимое, его можно прилепить на что угодно, в основном на то, что непонятно лично тебе. А в нем, возможно, огромный смысл. Давай письмо.

Наташа, пожав плечами, принесла ей письмо. Вита покрутила конверт, внимательно его разглядывая.

— Эм-Эс Василевич, — пробормотала она. — Тверь. Как интересно — пришло письмо, значит, из Твери, а где же штамп?

— Какой штамп?

— Обычный, почтовый. На все конверты, прошедшие через почту, ставят штампы. Посмотри, — Вита покрутила конверт перед лицом Наташи, — ни с одной стороны, ни с другой. А что это значит?

— Что?

— Значит, получили его не по почте, а так привезли. А может, и не собирались отправлять.

— Не понимаю, — сказала Наташа.

— Я сама не понимаю. Это конверт из-под измайловского письма, да? — она подтянула к себе конверт, который Наташа принесла вместе с письмом. — Ну, на нем тоже нет штампа. Ты не заметила?

— Нет. Я только на фамилии смотрела. Видишь, один почерк. А письмо написано совсем другим.

— Фамилии… — Вита провела пальцем по засохшему коричневому пятну на одном из конвертов, потом посмотрела на другой, где было такое же пятно, но со стороны клапана. Поскребла ногтем. Пятна очень походили на засохший шоколад.

Кто-то очень любит шоколад… конфеты… таскает их в кармане и туда же сунул письма… Сидел в тепле, шоколад потек, письма склеились. Может, он их так и доставил, склеенными, не заметил, что там два письма, а не одно? Тогда, наверное, Светка не при чем? А фамилии отправителей… наверное, отправитель-то совсем другой…

Ну и что?

Она вытащила письмо и развернула его. Большой лист хорошей бумаги, исписанный с одной стороны необыкновенно красивым и ровным крупным почерком — Наташа была права, назвав его изысканным. Машинально Вита подумала, что вот, наверное, Эн-Вэ был бы в восторге, если бы она писала свои отчеты таким почерком — ну просто чернильное кружево. Она прочитала письмо, нахмурилась и начала читать заново, но, дойдя до середины, остановилась в недоумении. Письмо протекало через мозг, как мелкий песок через крупноячеистое сито, не оставляя после себя ничего. В нем не просто не было смысла. В нем даже не было бессмысленности — вообще ничего не было, словно Вита смотрела на чистый лист бумаги — странно знакомое ощущение.

Но лист не был пустым — существительные, прилагательные, глаголы, наречия, союзы, предлоги, знаки препинания — все это было небрежно высыпано на лист, вплетено в чуть шероховатую поверхность изящным почерком. Она сразу же машинально просчитала общую структуру — одно единственное предложение на весь лист, с причастными и деепричастными оборотами, сложное, с множеством частей, с различными типами соединения… Странные синтаксические связи, порой неправильное употребление падежей, втиснутые в одно словосочетание слова, друг с другом совершенно не сочетающиеся — ни лексически, ни конструктивно… и все какое-то смятое, неправильное, будто часть слов просто высыпалась и пропала, а то, что осталось, потекло …как растаявший шоколад в чьем-то кармане… потеряв всякий смысл. Да какое там предложение — одна видимость — набор слов! Прочтешь одно, посмотришь на следующее, а предыдущее тут же и позабудется, даже если это несчастный предлог — как удачно расположены слова. Вита разозлилась и изумилась — за все время учебы она никогда не злилась на великий и могучий, даже когда мучилась над дипломом. Она ткнула пальцем в бумагу и повела строчку, бормоча:

— Ребро пушистая… звезд поет… через последнюю долину… в тебя, шахты, низвергающиеся… Черт, что за чушь?! — Вита ладонью припечатала письмо к столу. — Ничего не понимаю!

— Я же тебе сказала, — заметила Наташа слегка укоризненно. — Это, наверное, и не письмо вовсе. Может, как предупреждение или знак…или может в нем что-то было…

— Яд что ли?! — Вита презрительно фыркнула. — А сейчас он куда делся? Да брось ты эти изощренности — наши так не убивают! Нет, возможно в письме действительно что-то было… в самом письме, да… но что?..

— Какой-то сумасшедший написал и все!

— Думаешь? — Вита с сомнением снова взглянула на изящные аристократические буквы. — Пушистая звезда… ну вот, уже ничего не помню! Послушай, а твой этот Костя получал такое письмо?

Теперь Наташа посмотрела на нее очень внимательно.

— А ведь получал. Только, по-моему, не такое. Он сказал, что перед тем, как с ним это случилось… ну, ты понимаешь… вернулась его мать и принесла письмо, которое взяла из почтового ящика — он сам-то не достает до него. Письмо было от его приятеля из Екатеринбурга, он ему часто пишет. Костя начал его читать, а потом все и случилось.

— А где это письмо? — спросила Вита, снова внимательно разглядывая конверты.

— Осталось в поселке.

— Ты его видела?

— Нет.

— А что хоть было в письме.

— Костя не помнит… но это и не удивительно. Ты думаешь, эти письма от НИХ, да? Как черная метка?

— Ох! — Вита подперла подбородок кулаками. — Ничего я не думаю. Только очень мне это все не нравится.

— Я предупредила этого Николая Сергеевича, чтобы никого больше не трогали, иначе…

— Ой, я тебя умоляю! — Вита усмехнулась. — Они тут же так испугались, господи! Ладно, будем считать, что с твоей Светки я и начну работать. А конвертики с письмом я заберу, ты не против?

— Бери, конечно, — Наташа провела рукой по волосам и, несмотря на выпитый кофе, отчаянно зевнула. Вита внимательно посмотрела на ее усталое лицо, на седые пряди волос и быстро отвела глаза, но Наташа успела заметить ее взгляд.

— Ты знаешь, Вита, мне очень страшно, — сказала она глухо. — Страшно и стыдно. Настоящий художник… да вообще художник должен служить только Искусству. А чему служу я? На моей совести не одна жизнь. Я очень хотела все это прекратить тогда, я пыталась, но было уже слишком поздно останавливаться. Картин становится все больше и больше. Одно порождает другое… Иногда мне кажется, что не я создаю эти картины, а они создают меня. Они держат меня. Иногда мне хочется умереть, чтобы ничего больше не было, но я уже не имею на это права. Я не принадлежу себе больше, я принадлежу своим картинам. А они меня не отпустят. Ведь если с ними что-нибудь случится… если уже не случилось. Мне страшно, Вита. Я боюсь себя. Я все тлела, тлела, но время идет, и теперь я горю. Я скоро совсем сгорю.

— Я думаю, сейчас тебе лучше пойти спать, — Вита сгорбилась и зазвенела ложкой в пустой чашке. Слова Наташи ей очень не понравились, и у нее вдруг возникло непонятное ощущение гигантского непреодолимого расстояния между ними — она, Вита, копошится где-то внизу, крадет потихоньку, зарабатывает денежки, беспокоится из-за каких-то пустяков, считает иногда себя гением притворства и лжи и очень этим довольна… ну, пусть не гением — генийчиком, но все же значительным. А Наташа где-то наверху, и ее проблемы, беспокойства и размышления для Виты высоки и недосягаемы, как облака. — Поговорим утром. Ты, кстати, готовься — тебе тоже придется уехать, и, пока будешь засыпать, подумай куда. А я пока доскребу твой кофе.

— Хорошо, — Наташа встала. — Если что — диван в комнате широкий, так что не стесняйся. Спокойной ночи.

Вита кивнула в ответ и отвернулась к окну.

В течение получаса она пила кофе, курила и рылась в своей записной книжке. Потом посмотрела на часы и прислушалась — в квартире было тихо, только в ванной тихо журчал подтекающий кран. Она достала телефон и набрала свой домашний номер. Евгений, к ее удивлению, ответил почти сразу и голос у него был почти не сонным.

— Здравствуй, Зеня. Ты что это не спишь? Грехи мучат?

— А-а, слышу глас божий! — весело сказал Евгений. — Поспишь тут, как же! Ларка опять Макса выгнала из дома, а куда Максу сунуться? Только к старому доброму дяде Жене. А у меня уж такой нрав: гостеприимство с самого детства, особливо если гость просвещенный человек.

— Смотри, не пускай просвещенного человека на мою половину кровати, а то ему там понравится. И к музыкальному центру его не подпускай, а то в прошлый раз он пытался напоить его пивом. Жень, у меня к тебе дело.

— Не сомневаюсь. Вряд ли ты звонишь, чтоб пожелать спокойной ночи!

— Во-первых, мне тут придется задержаться дня на дватри…

— Очень приятно! В таком случае, нельзя ли отменить запрет насчет твоей половины кровати? — рядом с трубкой что-то звякнуло и послышалось продолжительное бульканье, в которое ввинтился хмельной голос, что-то невнятно пробормотавший. — Тут Максово тело тебе привет передает — его разум, похоже, уже утонул.

— Старые алкаши! — машинально заметила Вита. — Во-вторых, ты не мог бы мне пробить пару мобильных номеров — есть такие у нас Волжанске или нет?

— Издеваешься? — осведомился Евгений. — А волосы у себя на голове не посчитать?

— Ну попробовать ты хоть можешь? Только сам — никого не проси.

— Что еще за тайны Мадридского двора? Ладно, говори, но я тебе ничего не обещаю.

Глядя в записную книжку, Вита быстро продиктовала ему телефоны. Некоторое время Евгений молчал, очевидно записывая, потом сказал:

— А ну-ка, повтори последний.

Она раздельно произнесла цифры по одной. Евгений снова замолчал, потом буркнул немного удивленно:

— А ты ничего не путаешь? Волжанский телефон? Здесь подключали?

— Не знаю. Думаю, да.

— Так это ж Эн-Вэ номер!

— Ты уверен?

— Чего мне не быть уверенным — я ж по нему звоню почти каждый день!

— Ой-ой, — сказала Вита слегка растерянно и на мгновение отняла трубку от уха. Что ж это получается, Наташе звонил любитель гоголевской прозы? Вот это было плохо. Вот это было совсем плохо. Значит, Эн-Вэ имеет какое-то отношение к тем, кто охотится за Наташей? Может, он сам за ней охотится? Если он узнает, что его подчиненная, которая и так у него на плохом счету, работает на Чистову, за которой он гоняется, то подчиненной придется несладко. Очень даже горько придется подчиненной. Голос Евгения что-то пробормотал, и Вита, опомнившись от минутного замешательства, снова поднесла трубку к уху.

— Что?

— Я говорю, чем ты там занимаешься? Ты что, в одиночку в какую-то фирму влезла?! Не глупи — я тебе тысячу раз говорил, а насчет денег…

— Нет, нет, никуда я не влезла. А второй телефон ты не знаешь?

— Нет. Слушай, ты когда обратно поедешь, предупреди, я кого-нибудь с машиной на вокзал пришлю или сам приеду. Ты же знаешь Эн-Вэ — ему всегда надо знать, кто где и сколько раз! Я сказал, что ты болеешь, так что сама понимаешь — если Эн-Вэ вдруг увидит, что человек с ангиной весело шляется по вокзалу, то даже такой идиот, как он, может слегка недопонять!

— Ну, ясно. А ты меня прикрывай пока. Если что, я еще позвоню.

— Ну, конечно, не сомневаюсь! — иронично заметил Евгений. — Так-то у нас секреты и мы в Волгограде, а как прихватит — ах, Зеня, Зеня. Что я вам тут всем — первый имам на деревне?! Вот уж недаром говорят — мулиер инсидиоза эст.

— И тебе спокойной ночи, — сказала Вита сердито и положила телефон на стол, потом уставилась в свою записную книжку, где ее собственным почерком был аккуратно выписан телефон начальника. Потом взглянула на письмо и скривила губы, точно исписанный лист был чем-то гнилым и противным. От всего этого, вместе взятого и вправду потягивало чем-то гнилым. И опасным.

Ты, знаешь, Вита, мне очень страшно.

— А мне? — сказала Вита дымившейся в пальцах сигарете. — А мне-то?!

А ответить-то было некому.

* * *

Открывая тяжелые двери, он в который раз подумал, что «кабинет» — совсем неподходящее название для того помещения, в котором Хозяин принимал избранных, особо близких подчиненных. Больше всего это место походило на музейную комнату. Снаружи ни за что не угадаешь — все прочие комнаты в доме, куда его допускали, были обычными — хорошо и дорого обставленными, но обычными — современными, и казалось, что и здесь должно быть то же самое, а потому огромный «кабинет» всегда поначалу сбивал с ног. Здесь был особый мир — мир вещей, на фоне которого люди сразу же терялись, превращаясь в жалкие тени. Хозяин ценил красивые вещи и собирал их тщательно и каждая вещь находила в кабинете свое, только для нее одной и предназначенное место — и он не раз удивлялся тому, как могли настолько сочетаться друг с другом вещи столь разные. А ведь сдвинь хоть одну из них, и все превратится в дорогую безвкусицу — в склад. Мебель в стиле ампир и барокко, тяжелая, причудливая, пышная. Ломберный столик с мозаичным рисунком в стиле русской классики восемнадцатого века и небольшой малахитовый стол под девятнадцатый век с бронзовыми змеями — и тот, и другой стоили Хозяину бешеных денег, но уж чего-чего, а на вещи он денег не жалел никогда. Большой шкаф с причудливыми и страшными фигурами, заполненный старинными книгами, огромный глобус. Бронзовые канделябры, нарядные золоченые вазы с росписью, гарднеровский и виноградовский фарфор. Часы высотой в полстены, на маятнике которых сидел верхом смеющийся Амур. Картины и великолепные копии известных итальянских скульптур. Почти один в один изготовленная сабля Дмитрия Пожарского. Высокие стены и потолки с росписью и лепниной. Ложные готические окна с витражами, существующие пока только по одну сторону — Хозяин очень жалел, что их нельзя выставить напоказ, дать стеклу почувствовать вкус солнечных лучей. Вообще он мечтал выстроить себе что-нибудь вроде московского «Пашкова дома» снаружи с кремлевскими палатами внутри, но это было невозможно. И этот-то особняк был построен так, чтобы не привлекать всеобщего внимания, ничем не выделяясь на фоне других, и никто бы, глядя на него, ни за что не догадался, что внутри может скрываться такое великолепие. Хозяин был очень осторожен.

Очень немногие имели доступ в «кабинет», и сам он приглашался сюда нечасто — только по очень важным и неотложным делам или в том случае, когда Хозяину приходило в голову проявить свое дружеское расположение к работнику и дать почувствовать его для себя ценность. Тогда он усаживал его в монументальное кресло ампир и подносил рюмку коньяку. Но сейчас, отворяя дверь в хозяйское святилище, Схимник уже знал, что вызвали его этим утром по делу.

Войдя, он увидел, что Хозяин в «кабинете» не один — рядом с ним за малахитовым столом сидел не знакомый ему худощавый человек в светло-сером френче с плотно забинтованным лицом — видны были только тонкие губы и внимательные поблескивающие глаза. На овальной столешнице лежали бумаги и сотовый телефон, смотревшийся здесь совершенно нелепо.

— Заходи, присаживайся, — предложил Хозяин и пригладил ладонью и без того аккуратно уложенные густые серебристые волосы — поседел он очень рано, когда ему не было и тридцати. — Познакомься с одним из моих лучших кадров, Сканер, так сказать, — он едва заметно улыбнулся, — пресссекретарем. Прессует очень умело. И с общественностью хорошо работает. А ты, Схимник, этого человека запомни — сейчас это, конечно, несколько проблематично, но через недельку-другую здоровье его поправится окончательно. Жить он будет здесь, у меня, и ему понадобится охрана — хорошая охрана, понимаешь меня?

— Да, Виктор Валентинович, — ответил он, разглядывая Сканера сквозь полуопущенные веки. То, что Хозяин назвал нового человека прозвищем, его насторожило. По прозвищам он обращался к действительно близким людям, прочие небрежно назывались по фамилиям. Имен для Хозяина, кроме, конечно, своего собственного, жены и дочери, не существовало. Сканер осторожно протянул руку — широкая ладонь, короткие пальцы, розовые и гладкие, словно конфетки, — пальцы, не знавшие физического труда. Схимник пожал протянутую руку, и она тотчас вывернулась из его пальцев, и он почувствовал, что Сканер его боится. Взгляд забинтованного человека метнулся туда-сюда по темно-зеленой столешнице, а потом остановился на перстне Схимника, и в нем появилось любопытство.

— Вот и хорошо, — произнес Виктор Валентинович почти с отеческой лаской. — А теперь к делу. Значит, похоже, девушка-то наша в Киеве объявилась?

Схимник покосился на Сканера, но Виктор Валентинович милостиво качнул ладонью.

— Говори, говори, не стесняйся.

«О-па!» — сказал Схимник сам себе. Вслух он, впрочем, этого не сказал.

— Ну… если то, что произошло, можно счесть за ее появление, то да. Вы сказали докладывать, если где-то на территории будут странности…

— Ты хоть скажи толком, что произошло!

— За Тарасенко наблюдали двое — нормально наблюдали, без всяких проблем. А сегодня ни с того, ни с сего один из них вдруг избил другого монтировкой, потом выскочил из машины, начал бегать с воплями по двору, раздирать себе лицо, за каким-то прохожим погнался. Менты его с трудом повязали. Но точной информации у меня еще нет — человечек один так, навскидку, отзвонился по ходу дела. Нужно время, Виктор Валентинович.

— Это она! — Сканер вдруг резко, взволнованно подался вперед. — Это точно она. Именно так она и рассказывала… и в письмах… именно это я видел!

— Не суетись, помолчи! — грубовато сказал Виктор Валентинович. — Вначале проверить надо, может, парень просто хорошо принял или… — он сделал жест возле виска, потом зло произнес: — Проглядели! Надо же, девчонку проглядели! Черт знает что — одни по сторонам не смотрят, другие палку перегибают — совсем молодежь разболталась, отупела! Господи, господи, скоро не с кем будет работать!.. Надо поговорить с этими идиотами — что там было, как… Я хочу знать, каким образом она умудрилась это сделать, где спряталась… ведь она должна видеть лицо, да?

— И глаза, — негромко сказал Сканер. Голос у него, как и рукопожатие, теперь оказался осторожным и каким-то шуршащим. Человек с перстнем отвернулся от него — теперь он смотрел только на Виктора Валентиновича.

— Боюсь, не получится. Один на дурке, другой умер час назад в реанимации.

Рот Виктора Валентиновича плотно сжался.

— Во сколько все это произошло?

— Ночью, около двух.

— Замечательно. Просто чудесно. Значит-таки, высунула нос. Значит, начала кое-что понимать, клиентов отслеживать. Но зачем она себя обнаружила?

— Молодая, глупая, мести хочет. А может случайно получилось.

— Ладно, — Виктор Валентинович хрустнул пальцами. — Значит нужно искать ее в Киеве.

— Вы так думаете? — Схимник слегка качнул головой. — А мне кажется, что ее там уже нет.

— А ты все же поищи. Нет, не сам, ты мне нужен здесь. Пошли людей, там с кем-нибудь свяжись.

— Киев — не Крым, — хмуро отозвался Схимник, — у меня там связей нет. Хорошо, что тех нашли. Вы же понимаете — люди, транспорт — все это надо найти, да и засветка лишняя. У нас и так уже были проблемы с хохляцкими ментами.

— Ну, это твои проблемы — сам же там ситуацию из-под контроля выпустил. Удивил ты меня, честно говоря. Как же так вышло: и Гащенко потеряли, и в аварию влетели, и труп лишний в поселке образовался — просто рекорд! Нет, нет, — Виктор Валентинович покачал в воздухе указательным пальцем, заметив, что Схимник собирается что-то сказать, — не оправдывайся, я знаю, что ты скажешь, — не тех людей тебе дали. Ты всегда с любыми умел работать.

— Одному мне как-то душевней работается, — заметил Схимник, снова разглядывая нового «ценного сотрудника».

— Это не тот случай, чтоб одному, — Виктор Валентинович ласково провел пальцами по малахиту. — Так. Твой Гунько звонил ей еще раз?

— Ну звонил. А что толку? Мы же пока не можем ей доказать, что ее приятель жив, вот она трубку и бросает. Пока она не сможет с ним поговорить — тут рассчитывать не на что.

— Очень плохо. Что там с этим Новиковым? — Виктор Валентинович встал и неторопливо подошел к копии со скульптуры Лоренцетти «Мертвый мальчик на дельфине». Остановился и начал внимательно ее разглядывать.

— Врачи говорят, надежда пока есть. Я положил его в вашу больницу, охрану поставил, а больше от меня ничего зависит. Не моя вина, что Бон ему пулю в голову засадил. Сергеев сказал, что вы…

— Во-первых, изначально не надо было позволять, чтобы тебе самому голову проломили! Как это могло случиться, а, Схимник? Они я еще понимаю, но ты?..

— Скажите… а… эта девушка… она вам ничего не показывала? — вдруг снова нерешительно подал голос Сканер, и сонный взгляд обратился на него. — Может, она показывала вам… какой-нибудь рисунок?

— Нет.

Не поворачиваясь, Виктор Валентинович усмехнулся.

— Это будет тебе уроком — нельзя недооценивать творческих людей. Нашли, наконец, Чалецкого и Семакова?

— Да, в Ялте. Как и предполагалось, оказалось, что сергеевских мальчиков отправили в лучший мир. Семе глотку перерезали, Чалому башку прострелили.

— Кто, узнавал?

— Похоже, кто-то из ялтинских. Какая-то у них там завязка вышла из-за бабья…

— Это что же — вместо того, чтобы работать, они… — Виктор Валентинович резко повернулся. На его лице была ярость.

— Я всегда говорил, что они абсолютные дебилы, особенно Семаков, — подтвердил Схимник с явным удовольствием.

— Хорошо, беру свои слова обратно, извини. Это Сергеева люди, да?! Очень хорошо! Я с ним поговорю! — Виктор Валентинович вернулся к столу. — Значит так! Киевский случай проверить. С мебельщика глаз не спускать. Постарайся найти кого-нибудь на киевские вокзалы. Из Волгограда людей не убирать — пусть поводят ее девочку еще пару дней. А потом — все! Откровенно говоря, надоело мне Чистову по головке гладить — не может никак решиться — придется подбодрить! Мать ее так и не нашли? Ищите! Кстати, Схимник, не подскажешь, почему она интересовалась твоим здоровьем?

— Вероятно, совесть замучила, — он едва заметно улыбнулся, глядя при этом на Сканера.

— Очень хорошо, — сказал Виктор Валентинович. — Пусть переживает, это нам только на руку. Рано или поздно она сломается. С таким грузом на душе, одна, без друзей, в бегах, испуганная, сбитая с толку… — она придет к нам. Сама придет. За Киев, если это ее рук дело, она еще получит. Все, Схимник, занимайся своими делами. Зайдешь вечером.

Схимник кивнул, повернул голову, и тут взгляд Сканера, до сих пор бесцельно скользивший то по его рукам, то по драгоценной столешнице, то по сокровищам «кабинета», вдруг впился в его глаза, стал резким, твердым, пронзительным, в одно мгновение набрав силу, напитавшись ею, разбухая от нее, словно брюхо насыщающейся кровью комарихи. На мгновение оба мужчины застыли, словно их вдруг соединил невидимый, но очень прочный стержень, лицо Сканера сморщилось от напряжения, и тут же Схимник слегка оскалил зубы, будто между ними проскочил некий разряд. Потом взгляд Сканера резко ушел вниз, точно вспугнутая рыба, и он весь как-то съежился. Схимник встал, коротко глянул на него сверху вниз, его пальцы дернули вверх замок «молнии» на куртке, и тот скрежетнул, словно обещая в будущем нечто очень нехорошее. Молча он повернулся и вышел, и едва тяжелая дверь затворилась за ним, Сканер откинулся на спинку полукресла, тяжело дыша, и его дрожащие пальцы запрыгали по столешнице, потом нырнули в карман, выдернули оттуда пачку сигарет, рванули клапан, уронили, и сигареты рассыпались по столу, роняя на темно-зеленое табачные крошки.

— Здесь не курят, — недовольно произнес Виктор Валентинович. — Ну, что скажешь?

— Ппрости, — Сканер начал собирать сигареты непослушными пальцами и, сминая, запихивать их обратно в пачку. — Господи, господи! Это страшный человек, Виктор, страшный, он опасен! Он сумасшедший!..

— Перестань кудахтать! Он хорошо работает… обычно, и до сих пор мне не приходилось жаловаться на его здравомыслие. Что ты увидел?

— Убивает… — просипел Сканер, — он убивает… так легко. И ему это нравится. Как другим водку пить, так ему это нравится. Он не может без это-го, он… потому он у тебя и работает… чтобы убивать…и

— Что ж, — задумчиво сказал Виктор Валентинович, — значит, человек совмещает приятное с полезным — и удовольствие получает, и деньги. Конечно, это любопытно, но ты меня не удивил. Он же воевал, насколько я знаю, а на войне людей так корежит, что… Таких, как он, много. Но Схимник свое дело знает, работает не первый год, глупостей пока не делал.

— Сделает.

— А вот сделает, тогда уволим, — Виктор Валентинович улыбнулся. — Что ты еще увидел?

— Больше ничего не видно… за этим — ничего, оно все затягивает, похоже на густой черный дым. Но дело не в этом. Он понял, что я делаю, ему это знакомо, понимаешь, он даже пытался сопротивляться. В него уже смотрели!

— Чистова?

— Да.

— Но она ведь его не рисовала?

— Нет, нет, — Сканер замотал забинтованной головой. — Но почему он об этом не сказал? Виктор, что он вообще знает о нашем деле?

Виктор Валентинович отошел от стола и снова начал медленно бродить среди своих сокровищ, разглядывая их с ласковым восхищением.

— Достаточно, чтобы правильно оценить серьезность работы, но недостаточно, чтобы понять, что к чему. Не переживай из-за этого. В своем деле он умен, а так — деревенщина, быдло! Если он даже и догадается о чем-то, у него просто в голове не уложится, потому что ему никогда не понять все-го этого, — он обвел рукой «кабинет», — не понять, какая у этого может быть сила.

— Я его боюсь, — пробормотал Сканер. — Зачем ты меня так назвал при нем?! Когда я смотрел, то почувствовал, что он хочет меня убить. Я даже увидел как…

— Да успокойся ты, никто тебя не тронет! — сказал Виктор Валентинович слегка раздраженно. — Что ж ты так трясешься?! Встань, подойди сюда.

Сканер покорно подошел и остановился рядом с ним, перед огромными часами. Амур-Эрот, уцепившись за маятник и весело встопорщив крылышки, качался туда-сюда, от одной секунде к другой. Маятник мягко щелкал. С одной стороны от часов висела картина, на которой были изображены двое обнаженных мужчин, с другой на подставке стояла большая серебряная братина, а рядом с ней — деревянная статуэтка идущей египетской дароносицы с пышными, коротко остриженными волосами.

— Посмотри на них, — произнес Виктор Валентинович и ласково провел ладонью по воздуху рядом со щекой деревянной египтянки. — Посмотри на них внимательно. Сколько красоты, сколько силы, сколько мудрости. Рядом с такими вещами и сам мудреешь. Рядом с ними ты понимаешь, что такое время, и что такое человеческие страсти, и что такое истинная красота. Ты знаешь, сколько веков идет эта девушка? А сколько жизней уже отсчитал маятник этих часов? Посмотри, какой глубокий символ — Любовь верхом на Времени. А по Платону он даже глубже — Платон приводил оригинальный миф об Эроте, как о демоне, спутнике Афродиты, выражающем вечное стремление к прекрасному, сыне Бедности и Богатства, получившем в наследство от родителей жажду обладания, стойкость и отвагу.

— Понимаю, — пробормотал Сканер. Виктор Валентинович усмехнулся.

— Да ничего ты не понимаешь. Кто ты, Сканер, в недавнем прошлом? Простой человечек от бизнеса. Деньги, деньги, деньги… — он пошевелил в воздухе скрюченными пальцами. — А что деньги? Мусор. Вонючие ступеньки, по которым ты поднимаешься на вершину или наоборот летишь в пропасть. Но мы с тобой будем подниматься. И подниматься с умом. Цели должны быть другими, деньги же в цель не должны превращаться никогда — деньги могут быть только средством. Посмотри вокруг — ты видишь, во что превращались деньги в то время, когда нас с тобой и в помине не было? Посмотри на эту красоту. Мастера ушли, а она осталась. Вот так и должно быть. Человек обязан оставлять что-то после себя, причем не грязь, не окурки, не использованную туалетную бумагу, не матерящихся кредиторов. Он должен оставлять нечто значительное — вот как это. Но, к сожалению, таких людей теперь очень мало, можно сказать, их почти нет. В былые времена при соответствующей атмосфере люди понимали это с малолетства, но сейчас, у нового поколения совершенно другие ценности; красота, гармония, власть искусства — эти понятия им незнакомы. Вот я иногда смотрю на свою дочь и ужасаюсь — девчонке четырнадцать лет, и все эти четырнадцать лет я старался воспитывать ее в соответствии с собственными понятиями о жизни, но ей это не нужно, понимаешь. Ей это просто смешно. Несмотря на все мои усилия, несмотря на престижную школу… она все равно становится маленькой бездуховной дурочкой из безликой массы точно таких же. Дискотеки, мальчики, придурошная попса… вот ее ценностный мир. Год назад мы со всей семьей ненадолго ездили в Германию, в Кельн, и я отвел ее к собору святого Петра и спросил ее, что она чувствует, глядя на это великолепие. Знаешь, что моя Соня ответила? «Это круто, папа!» О великолепнейшем образце готической архитектуры она сказала «это круто»! А ведь в ее возрасте уже пора бы начать соображать. Нет, — Виктор Валентинович сожалеюще покачал головой. — Все кругом деградирует, все. Дай бог, чтобы время изменило мою дочь, но… — он наклонился вперед, вглядываясь в картину. — Здесь мне спокойно, Сканер, это единственное место, где я чувствую себя человеком. Цени, что ты здесь. Думаю, теперь ты научишься видеть в этих вещах то же, что и я, ты обязан научиться. Вот Схимник входит сюда, а что он видит? То, за что можно получить хорошие деньги. И все. Красоты он не видит. Вот по-чему здесь редко кто бывает. Даже моя жена никогда здесь не была. Конечно, я не Синяя Борода, а Инна — золотая женщина, но даже она всего лишь женщина. А женщины, приземленные лепечущие создания, увидят здесь только красивые безделушки.

— Ты пустил сюда ее только в виде картины? — осторожно спросил Сканер, указывая на противоположную стену, где висел портрет молодой женщины с красивым и властным лицом, закутанной в длинный тонкий синий плащ так, что казалось, будто под ним ее тело было совершенно обнаженным. Виктор Валентинович проследил за его взглядом и рассеянно кивнул.

— Да, только так. Хорошая работа, ей семь лет… Вот поэтому я и не могу понять, почему такой удивительный дар достался какой-то глупой девчонке?! Как вышло, что одна из страшных сил Искусства сосредоточена в ее руках. Надеюсь, я пойму это, когда увижу ее. А ты-то теперь понимаешь, почему я сразу тебе поверил, когда ты рассказал мне о ней и о себе?

— Потому что у тебя уже был Литератор, — пробормотал Сканер, глядя на огромный глобус. Виктор Валентинович небрежно махнул рукой.

— Литератор!.. Это совсем другое. Литератор — обычный убийца — он не создает, а только разрушает, хотя и тоже с помощью Искусства. А она создает — потрясающие картины и новых людей. Как бы я хотел повесить здесь хоть одну из картин, которые ты мне привез… но во-первых, это самоубийство, а во-вторых, здесь для них я не нахожу места. Здесь все светлое, чистое, а ее картины темные. Интересная перспектива… они очень напоминают мне средневековые произведения… и тем, что их фантастичность неразрывна со смыслом, и тем, что… они словно опрокидываются на тебя, сходятся на тебе, даже предусматривают твое движение, так что ты становишься их частью, и внушают тебе себя. Да, у живописи огромная сила, я всегда это знал, я ждал… То, что описал Уайльд в своем романе «Портрет Дориана Грея»… А «В смерти — жизнь» Эдгара По? А то, что в реальности происходило с женой Сальвадора Дали?.. Власть Искусства огромна. Светлая и темная. У Чистовой — темная, хотя она пыталась сделать ее светлой, использовать во благо. Что ж, мы ей поможем — ты поможешь. Господи! — раздраженно воскликнул он. — Да что же ты никак не успокоишься?! Садись-ка! Только осторожно, не сломай кресло!

Виктор Валентинович отошел к небольшому шкафу, а Сканер рухнул на свое место, оттирая ладонью мокрую от пота шею. Мир вещей «кабинета» навалился на него, сжимая до размеров молекулы. Он не видел их. Он не видел ничего внутри них — ничего из того, что видел его собеседник и хозяин. Они были мертвы. Камень, металл, дерево… Вот люди — это совсем другое. Путешествовать внутри них было величайшим наслаждением — путешествовать и просматривать, словно открывая карту за картой в колоде их внутреннего мира, и запоминая порядок, и просчитывая, что будет, если… Но недавнее путешествие не доставило ему никакого удовольствия — он испытал только липкий животный ужас. А человек с сонными глазами, внутрь которого он заглянул, мгновенно его возненавидел. И отметил для себя как врага.

И он будет меня охранять?!

А Чистова? Он думал, что, забрав Новикова, они смогут получить доступ к остальным картинам, но Новиков который день без сознания и, вероятно, скоро умрет. А она? Вдруг она догадается?! Она уже начала многое понимать. А если она найдет его?! Ведь когда она взглянет на него, то поймет еще больше. А картин-то нету. Если бы они их нашли, все бы было просто и ясно, но пока их нет!

Она порвет картину!

Господи, зачем я все это затеял?! Лучше пошел бы в помощники к какому-нибудь известному дорогому психиатру. Вон в Штатах на хороших психиатров дикий спрос!

Ему необходимо было успокоиться, и он повернул голову. Виктор Валентинович шел к столу, держа в руках темную пузатую бутылку и две рюмки. Он поставил их на стол, наполнил прозрачной темно-коричневой жидкостью коньячок? очень, очень кстати! и повернулся, протягивая одну рюмку Сканеру, и тот автоматически поймал его взгляд своим, как недавно взгляд Схимника, вонзился в него и потек внутрь… и Виктор Валентинович, скривившись в гримасе ярости, выплеснул рюмку ему в лицо. Остро пахнущая жидкость впиталась в бинты, потекла по шее, и Сканер беспомощно заморгал, протирая заслезившиеся глаза.

— Не смей на меня смотреть! — заорал Виктор Валентинович и наотмашь ударил его по лицу. — Никогда не смей на меня так смотреть!!!

Тяжелая дверь стремительно отворилась, и в «кабинет» влетели перепуганные охранники и застыли, ошеломленно и настороженно оглядываясь в поисках опасности.

— Вон! — крикнул хозяин, и охрана поспешно исчезла. Сканер, съежившись на полукресле, продолжал тереть глаза. — Ну, ну, все, не хнычь, перестань, — голос Виктора Валентиновича зазвучал немного спокойней. — На-ка, выпей, — он налил рюмку заново и протянул Сканеру. Тот схватил ее, вышвырнул коньяк себе в рот и шумно выдохнул, и его рюмку тут же наполнили снова. — Ну, давай, успокаивайся!

— Прости, — пробормотал он слабо. — Прости меня.

— Прощаю, но в первый и последний раз — запомни! Никогда не смей внутри меня рыться! — Виктор Валентинович медленно выпил свой коньяк. — Огорчаешь ты меня, Сканер. Да успокойся, наконец, что ты трясешься, как баба?!! Ты ко мне сам пришел, по старой дружбе, доверился — я это ценю. Я ценю, что ты рассказал мне о ней и о себе, что картины и письма привез… но и ты цени мое доверие. Я, можно сказать, делаю тебя своим компаньоном, я тебе даже про Литератора рассказал — специально рассказал, чтобы между нами никаких недоразумений и недомолвок не было, по-тому и план мы разработали такой хороший, чтобы малышку нашу с толку сбить, чтобы вину на нее повесить… И если бы кретины эти в Крыму таких дров не наломали… тихо надо было, тихо…

— А Людка? — пробормотал Сканер. — А жена Измайлова? Вдруг она поймет? Она же их не рисовала!

— Да, тут конечно, оплошность вышла. Ничего, не поймет. Умерли и умерли. Когда ей было разбираться? Плохо, что мы остальные картины найти не можем — если б ты тогда сразу правильно все сделал… а теперь — Новикова колоть пока невозможно, Чистовой нет, остальных ее клиентов мы пока не знаем. Может, картины в Крыму, а может и в России где-то. А картины эти мне ох как нужны, особенно самая большая, с которой все и началось. Вот как будет их у меня много, тогда можно пару и в расход пустить, эксперимента ради, посмотреть, как их можно использовать в этом качестве…

Сотовый телефон, до сих пор безмолвствовавший, вдруг запищал резко и пронзительно, и Виктор Валентинович, оборвав фразу, сморщился недовольно, потом подошел к столу и взял трубку.

— Виктор Валентинович, извините, что беспокою, — произнес мягкий женский голос, — но он опять отказывается есть, пока вы не зайдете. Не могли бы вы…

— У меня важная встреча! — сухо сказал Виктор Валентинович. — Освобожусь не раньше, чем через полчаса.

— Но ведь он…

— Пусть потерпит — за полчаса еще никто от голода не умирал! — он положил трубку и налил себе коньяку. — Вот же паршивец! Все у него есть, все условия для человеческой жизни! По сравнению с тем, как он жил раньше, сейчас он бог! Еда, техника, компьютер последней модели — все! Но нет, ему еще и я нужен!

— Может, потому, что он одинок? — несмело предположил Сканер. — Все-таки…

— Какое одиночество?! Там все время кто-то есть… персонал, девчонки молоденькие. Или ты имеешь в виду одиночество другого рода? Нет, он вполне самодостаточен. Как только тебе снимут бинты, я вас познакомлю, и ты сам сможешь в этом убедиться. Только хочу сразу предупредить, знакомству этому ты рад не будешь, — Виктор Валентинович снова разлил коньяк по рюмкам. — Ну, давай, выпьем за твою новую жизнь. Проблемы твои последние сегодня решили…

— Уже? — глухо спросил Сканер, и его глаза блеснули между испачканными бинтами. — Неужели это было так необходимо?

— Необходимо, не в игрушки играем, — Виктор Валентинович похлопал его по плечу. — Ну, ну… не нужно расстраиваться. У тебя теперь новая жизнь, никто помешать тебе не может. Ты хотел денег и ты их получишь. Денег будет много, очень много — это я тебе обещаю. С завтрашнего дня начнешь проверять всех моих людей. Распишешь что у них есть и в каком порядке расположено — понимаешь меня? Чтобы к тому времени, как Чистова будет у нас, мы уже подобрали хотя бы несколько натур для нее. Я дам тебе кое-то по живописи — прочтешь, чтобы хоть немного соображать. Тебе ведь придется с ней работать. Подумать только, — он повернулся, внимательно глядя на картину возле часов — «Аполлон и Дионис», — ты-то хоть осознаешь всю значимость этого момента? Ты-то хоть понимаешь, что это начало новой эпохи — нашей эпохи. Возможность счистить с человека все лишнее с помощью мастера — особого мастера, чтобы высвободить нужное нам качество. Убирать всю ненужную шелуху. Этакие опыты по евгенике, а?! Ты поможешь ей, превратишь из мясника в хирурга! Если все пройдет удачно, то мы сможем просто делать нужных людей, великолепных людей всего за несколько дней. Ты понимаешь, что это значит?! Твое зрение, мои средства и мозги и связи… Но только не вздумай вилять, друг мой, — на мгновение его глаза обдали Сканнера холодом, и он вздрогнул. — Не вздумай меня кинуть! Я тебя предупреждаю.

— Я не знаю, выдержит ли она, — с сомнением проговорил Сканер, подумав о предстоящей работе. — Это очень тяжело, а Чистова и так перенесла очень многое. Она может сойти с ума.

— Ничего, справится. Посадим ее на лекарства, дадим лучших врачей, создадим ей великолепные условия. Наша девочка будет жить в раю, — Виктор Валентинович мечтательно улыбнулся — улыбка была тихой, безобидной, даже детской. — Сейчас главное — поскорее ее найти. Во-первых, чтобы она не свихнулась вдали от нас — кстати, может уже необходимо начать проверять психбольницы, как ты думаешь? Кто знает, сколько картин ей еще вздумается нарисовать! Во-вторых, меня время поджимает. Скоро областные выборы, а у меня еще куча проблем, и зицпредседателя я еще не подобрал подходящего. Да еще конкурент этот, Березин, коммуняка всмятку, под меня рыть начал, как Александров в свое время. Если он найдет себе кого-нибудь вроде той Александровской бабы в помощники, будут проблемы. А Литератор уже в полную силу работать не может, да и пользоваться мне им осталось недолго.

— Почему?

— Он умирает, — коротко ответил Виктор Валентинович. — С самого начала все к этому и шло, а огромная психическая нагрузка его добила. Врачи говорят, осталось месяца дватри, не больше. Так что времени у нас мало, крайне мало. Ну, что? Вопросы у тебя есть какие-нибудь?

Сканер задумался, катая изящную ножку рюмки между пальцами. Виктор Валентинович вернулся к своим часам, встал перед ними, глядя, как мерно, неутомимо качается маятник, равнодушный ко всему, что его волновало. Иногда наблюдать за маятником становилось страшно — он казался ножом, отсекающим время — секунду за секундой, и вернуть их было невозможно. Смотреть на песочные часы было еще страшнее — потому он недавно и отказался от них, хотя ему предлагали великолепные песочные часы венецианского стекла, отделанные серебром и железным деревом. Маятник просто неумолимо и страшно отсчитывал время, но ссыпающийся песок мог ввергнуть в панику — казалось, что время кончается — кончается навсегда. Этот страх появился с возрастом, и в последнее время заглядывал все чаще. Время… Время начинало работать против него. Иногда ему хотелось остановить маятник, запретить беспечному Амуру летать туда-сюда, будто это могло что-то решить. Но Виктор Валентинович никогда этого не делал и не сделает.

Сейчас, глядя на маятник, он думал о Чистовой. Ему хотелось поскорее ее увидеть, внимательно рассмотреть лицо и руки человека, который обладал таким удивительным даром — увидеть того, кого он так давно ждал. Виктору Николаевичу показывали ее фотографию, но по ней понять что-то было невозможно — плохое освещение, тени — он увидел только бледное худое лицо, большие и очень темные глаза, казавшиеся бездонными ямами, каштановые волосы с седыми прядями. Лицо было чуть повернуто вправо, голова чуть склонена — девушка кого-то слушала и, судя по всему, даже не заметила, что ее сфотографировали. Нет, по фотографии ничего нельзя было сказать. Интересно, что он почувствует, когда наконец-то взглянет ей в глаза, когда увидит, как она работает? Не испугается ли он ее, как качающегося маятника? Не придет ли ему в голову, что и ее лучше остановить, как маятник? Сила, над которой не властен, всегда пугает и всегда опасна. Но разве тем не слаще желание попытаться ее обуздать? Виктор Валентинович перевел задумчивый взгляд на расписную деревянную египтянку. Сила, которую никто не понимает. Потому что души потеряли. Вся страна душу потеряла. Как часто он мечтал о прежних, старых временах — век восемнадцатый-девятнадцатый — тогдашние люди смогли бы по достоинству оценить его сокровища. Говорят, монархия изжила себя, исчерпала… но отчего же? Если дело правильно поставить… если попытаться все начать заново, вернуться к тем временам — изящным, тонким, мудрым, богатым духовно?..

— В город-то мне уже можно выходить? — спросил сзади Сканер, прервав его размышления, и Виктор Валентинович чуть не плюнул от злости.

— Как разбинтуешься — ради бога. Только постарайся нечасто и поосторожней. Делами, делами надо заниматься, делами. Машину получишь.

— А людей?

Виктор Валентинович удивленно взглянул на него.

— Схимник выделит тебе охрану.

— Нет. Я бы хотел, чтобы у меня были свои люди. В полном моем подчинении. Ты ведь не всегда свободен, у тебя сейчас много дел и я не всегда имею возможность с тобой посоветоваться, попросить, предупредить, а что если действовать надо будет быстро?! Ты же сам сказал, что мы почти компаньоны. Я же не прошу много.

— Хорошо, людей я тебе дам, — Виктор Валентинович подошел к столу, наклонился и облокотился на него, вплотную придвинувшись к Сканеру так, словно сам пытался что-то рассмотреть у него внутри. — Но смотри, друг мой, не вздумай крутить, понял?!

— Конечно, конечно, — Сканер замялся. — Слушай, еще… даже не знаю… в общем, хотел тебе предложить — я тут подумал обо всем, что ты мне рассказывал о своем Литераторе, и решил, что чем быстрее мы познакомимся, тем лучше. Прямо сейчас, а? По-моему, в бинтах я ему больше глянусь.

— Ты так думаешь? — с сомнением произнес Виктор Валентинович и слегка отодвинулся. — Не знаю, не знаю… Слушай, зачем тебе это нужно? Может, ты плохо слушал меня в свое время? Тебе не понравится эта встреча, очень не понравится… Кстати, с сердцем у тебя как, все в порядке?

— Выдержу.

— Что ж, — Виктор Валентинович потянулся к телефону, — может, и правда — чем раньше, тем лучше. Только не вздумай смотреть в него, Сканнер. Мне-то все равно, тебе же хуже будет, — он нажал кнопку. — Прокошева? Ну, что у вас там? Очень хорошо, сейчас я приду. Да, и предупреди его, что я приведу с собой гостя. Я пойду через кабинет. Все.

Сканер двинулся было к выходу, но Виктор Валентинович окликнул его и поманил рукой.

— Нет. Мы пройдем здесь.

— Виктор, у меня к тебе просьба.

— Что еще?

— Называй меня пожалуйста по имени.

— При нем? — осведомился Баскаков с тонкой усмешкой.

— Всегда.

Усмехнувшись еще раз, он провел Сканера в угол, где рядом с большим готическим шкафом обнаружилась ниша, в которой была небольшая дверь. Виктор Валентинович достал ключ и несколько раз провернул его в замке, потом негромко постучал. За дверью раздался стук каблуков, потом с другой стороны что-то скрежетнуло — очевидно, также ключ в замке. Заметив удивленный взгляд Сканера, Виктор Валентинович усмехнулся.

— Разумеется, есть и другой вход, этим я пользуюсь довольно редко. У меня нет замковой паранойи, и если сам дом и поставлен на современную систему охраны, уродовать свой кабинет новомодными замками я в жизни не стану.

— Виктор Валентинович, у меня к вам еще одна просьба, — негромко сказал Сканер.

— Какая? — недовольно спросил хозяин.

— Называйте меня, пожалуйста, по имени.

— При нем что ли?

— И при нем, и вообще. Всегда. По моему новому имени.

— Ты что же это, обиделся? — насмешливо спросил он.

— Нет, дело не в этом. Просто… так надо. Я хочу к нему привыкнуть.

Виктор Валентинович слегка раздраженно пожал плечами.

— Ну, ладно, как хотите, Кирилл Васильевич.

Он открыл дверь, пропустил Сканера и вошел сам. Пока Виктор Валентинович закрывал за собой дверь, Сканер повернулся и увидел, что они находятся в коротком коридорчике, в который проникал дневной свет из приоткрытой двери в его конце. В коридоре, ожидая их, стояла молодая женщина в коротком простом светлом халате, и первое, что подумал Сканер, — уже давно ему не приходилось видеть столь красивой женщины. Не старше двадцати шести лет, она была не просто красива — она была на редкость правильна, идеальна — правильные черты лица, здоровые красивые волосы, заплетенные сбоку в толстую косу, длинные стройные ноги, угадывавшаяся под одеждой великолепная фигура… На нее было приятно смотреть, и Сканер невольно подумал о своей бывшей жене, которая к тридцати годам окончательно испортила себе волосы краской и завивкой, а кожа на ее лице стала походить на грязную поролоновую мочалку от неимоверного количества выкуриваемых сигарет, а ноги… эх, да что там ноги! — подумал он, с удовольствием разглядывая женщину. Тем временем из приоткрытой двери выглянула еще одна женщина, года на четыре моложе — такая же красавица, но если первая была платиновой блондинкой, то волосы второй были цвета крепкого кофе.

— Как его настроение? — спросил Виктор Валентинович, и блондинка улыбнулась сытой кошачьей улыбкой:

— Отвратительное!

— Это хорошо. Проходи, — сказал он, открывая дверь, и Сканер послушно шагнул вперед. Из большой комнаты хлынул рев телевизора — пальба, крики, взрывы — телевизор был включен почти на максимальную громкость, и Сканнер вскользь удивился тому, что этот кошмарный шум совершенно не был слышен в «кабинете». Одернув свой френч, он вошел в комнату.

Виктор рассказывал ему о своем Литераторе — хорошо рассказывал, красочно, так что под конец у Сканера сложилось довольно точное представление о том, кого он увидит. И все же в первое мгновение ему показалось, что у него останавливается сердце — несколько раз оно болезненно сжалось, бессмысленно дернулось, словно через него пропустили электрический ток, и Сканер поспешно хватанул губами приличную порцию воздуха. Он порадовался, что сейчас на нем повязка, скрывающая выражение лица — разглядеть выражение глаз с такого расстояния Литератор не смог бы. Сканер заставил себя шагнуть вперед, заставил держаться ровно и уверенно, заставил свои губы улыбнуться приветливой дружелюбной улыбкой.

— Здравствуй, Юра, — произнес он и остался доволен своим твердым голосом. — Очень рад, наконец, с тобой познакомиться. Виктор Валентинович очень много о тебе рассказывал.

* * *

В последнее время Светлана Матейко жила удивительно легко, и в редкие моменты задумчивости, если это рассеянное и, как правило, ни к чему не приводящее перебирание мыслей и фактов, можно было назвать задумчивостью, она сделала вывод, что дождалась, наконец, счастья. Счастье — это когда у тебя есть все, кроме проблем. Прежде ее окружала глухая стена, тщательно отделявшая от людей, и не просто отделявшая — защищавшая, стена, возведенная из собственной ненависти, подозрительности и агрессивности. Света боялась людей и ненавидела их до судорог — в каждом взгляде ей чудилось презрение, за каждым словом мерещилась насмешка, и в ответ на это она то и дело начинала либо истерично кричать и ругаться, либо пускала в ход маленькие кулачки и острые ухоженые ногти — только это могло подействовать — она поняла это давно, еще в пятом классе, так отвечая на бесчисленные насмешки одноклассников, — маленькая, худая, с наголо остриженной после лишая головой под смешной цветастой косынкой. Рассказать обо всем было некому, потому что мама была всегда занята, а папа сидел в тюрьме, и все об этом знали. Потом Светочка Матейко выросла, из худой замухрышки превратилась в миловидную девушку, волосы на голове давным-давно стали красивыми, пышными, папа сидел уже не в тюрьме, а в кресле директора солидной фирмы и размазал бы по стене любого, посмевшего нелестно отозваться о любимой дочуре. Все изменилось, но психика, в детстве податливая, как теплый пластилин, так и осталась смятой, и осталась стена — выросла вместе со Светой, и до недавних пор человек, просто сказавший бы миловидной девушке что-нибудь вроде «Какая симпатяшка!», или просто «Привет!», или как-то не так посмотревший, рисковал крепко получить по лицу. И не было ничего удивительного в том, что со Светой никто не общался.

Но после очередной поездки в Крым и встречи с некоей Натальей Чистовой вдруг произошло чудо. Стена рухнула, и за ней оказались люди — веселые, необычайно привлекательные существа. Светочку подхватила высокая волна восторга и сумасшедшего жизнелюбия и понесла на своем гребне в бесконечность. Жизнь превратилась в нескончаемый праздник. Светочка говорила и не могла наговориться. У нее появилось множество друзей и знакомых, и она действительно была счастлива. Встречая бывших одноклассников, некогда осыпавших ее насмешками, Светочка кидалась им на шею. Она была рада им всем.

Возможно, преображение Светы после встречи с Чистовой развивалось бы по несколько иному пути, будь материальное положение Матейко хоть немного похуже и обладай она простым и здоровым умом. Но Светочку ничто не волновало. Ее не волновала политика, потому что она в ней ничего не понимала. Ее не волновали войны, потому что они были далеко. Ее не волновало одиночество, потому что теперь ее всегда окружало множество людей, и дни и ночи напролет она проводила в клубах, барах или у кого-нибудь в гостях. Ее не волновала повседневность, потому что она ее не замечала. И, конечно, ее не волновали деньги — до сих пор родители давали ей достаточно, да и новый приятель не обижал. Мысли Светочки порхали туда-сюда — веселые, беспечные, а люди… людей было много, и она плохо запоминала их лица, они выскальзывали из памяти, как плохо закрепленные фотографии из альбома, — все люди казались ей знакомыми. Поэтому она вовсе не удивилась, когда однажды ранним вечером на улице к ней подскочила какая-то девчонка примерно ее возраста, хорошо одетая и ярко накрашеная, и принялась теребить ее и обнимать.

— Светка! Привет! Ну, ты изменилась, вообще! Я тебя с трудом узнала! Здорово выглядишь! А ты что, не узнаешь?! Ну здрассьте! Володарская! Рая Володарская! Ну, господи, из вэ-класса! Вспомнила?! Ты меня еще на соревнованиях по плаванию утопить пыталась!

Света недоуменно моргала всего лишь мгновение. Фамилия была знакомой, лицо тоже казалось знакомым, а веселый голос вызвал мгновенную ответную радостно-дружелюбную реакцию и желание немедленно поговорить. Чмокая новообретенную подружку в ответ, она и подумать не могла, что веселый голос Раи предназначался не столько для нее, сколько для прохожих, точнее, для какого-то одного человека, который, возможно, мог сейчас за ними наблюдать.

За эти несколько дней Вита проделала огромную работу, собирая сведения о Светочке-Сметанчике в прошлом и настоящем. Она побывала в ее школе, побывала в старом дворе, ненавязчиво побеседовала с вездесущими соседями в новом, особенно со старушками, которые сидели на скамейках в любую погоду и всегда все о всех знали, походила за самой Светой и понаблюдала за ее поведением. Много позже, сравнивая Свету новую со Светой старой, Вита надолго задумалась. Эти две Светы были решительно друг на друга непохожи. Если до крымской поездки Матейко походила на ежа — злого, но относительно смышленого ежа, то теперь она больше всего напоминала растекающийся кисель — нечто очень веселое, очень болтливое, глуповатое и совершенно аморфное. Складывалось впечатление, что из Светы выдернули некий стержень, и теперь она рассыпалась в совершеннейшем беспорядке. Судя по всему, она была вполне довольна нынешней жизнью, но для Виты, привыкшей изучать людей, эта перемена казалась жутковатой и нездоровой. Наташа сказала ей, что убрав агрессивность Сметанчика, она могла тем самым поднять на поверхность нечто другое, но, в конце концов, это были только Наташины предположения. Света действительно изменилась — сильно изменилась, но как, почему — обдумывать это Вита пока не решалась — слишком уж все это было… было… и слово-то не находилось. Наташа просила ее только узнать, что происходит с ее клиентами — в этом и заключалась работа Виты. Что ж, она будет представлять ей отчеты, а там уж Наташа пусть думает сама. И на время работы Вита решила напрочь отсечь от себя все то, что произошло с ней недавней ночью, когда Наташа показала ей свою картину, — просто забыть об этом, и составлять психологический портрет Сметанчика так, как и всегда.

Что же касалось слежки, которой так опасалась Наташа, то если за Матейко и наблюдали, то наблюдали настолько умело, что за это время Вита никого не заметила. И все же, на всякий случай, она вела себя осторожно и до сих пор всюду, кроме школы, бродила ненакрашенная, в дешевой, купленной на рынке, мешковатой одежде, слегка ссутулившись и приволакивая ноги и держа небольшую вязаную сумку с продуктами — обычная, приземленная, малоимущая представительница трудового класса. И только в последний вечер, когда Вита «приглядывала» за Светой, ей показалось, что одну из машин — красную «восьмерку» — она видит уже не в первый раз — хотя, мало ли в Волгограде красных «восьмерок»? «Восьмерка» остановилась довольно далеко от бара, в который зашла Матейко, и из-за распахнувшейся пассажирской дверцы вылезли парень с девушкой. Вначале они направились к ларьку, где купили сигарет, потом, смеясь и разговаривая, неторопливо пошли по улице и вскоре исчезли в том же баре, куда вошла Света.

Ну и что?

На всякий случай Вита прошла мимо «восьмерки», рассеянно глянула на нее, увидев неясный силуэт на водительском месте, и пошла дальше, бормоча про себя номер. Позже, в автобусе, она этот номер записала. На всякий случай.

Для того, чтобы составить себе абсолютно полную картину о Светочке, Вита, немного посомневавшись, все же решила с ней встретиться. Наташи в Волгограде к тому времени уже не было — она уехала на следующее же утро. Вита отказалась идти ее провожать, и простились они на квартире.

— Не хочу знать, куда ты едешь и на чем, — пояснила она хмуро. — Ты же понимаешь, случиться может всякое, а я — не Зоя Космодемьянская — нажмут умело, так и выложу все. Звони мне каждые три дня, буду тебе докладывать, что узнать удалось, а если вдруг телефон отвечать не будет… ну, в крайнем случае, мой адрес ты знаешь. Клиентам своим больше не звони — притихни, будто тебя и нет.

— А Сметанчик? — расстроенно спросила Наташа. — Как же письмо? Может, ее предупредить надо?

— Надо. Только не Светку, а папашу ее. Человек он в городе не последний и все сделает куда как лучше нас с тобой. Так что никуда не звони.

— А остальные деньги?

— Потом договоримся. Значит, оба твоих телефона у меня есть… кстати, если вдруг ты мне позвонишь или я и скажу: «Натаха, есть тема для разговора», — то это значит — я попала, и что бы я потом ни говорила — это все не от меня. Поняла?

Наташа кивнула, как показалось Вите, с какой-то отрешенной суровой торжественностью, потом слабо улыбнулась.

— Ну, тогда пока, Витязь, — сказала она. Голос ее прыгнул на последнем слове и сорвался, и Вита недовольно тряхнула головой.

— Не надо так. Что ты со мной, как с расстрельным прощаешься. Плохая примета. Люди на прощанье обычно улыбаются и машут рукой, еще, правда, целуются и обнимаются, но можно обойтись и без этого, я пока стесняюсь.

Наташа невольно улыбнулась и слегка приподняла руку с растопыренными пальцами.

— Так?

— Немного судорожно, но сойдет. Пока. И не рисуй больше, мой тебе совет. Даже если очень захочется.

«Смена пажеского караула, — с усмешкой подумала Вита, спускаясь в то утро по лестнице. — Одна уходит в тень, а другая начинает заниматься ее делами».

Ваше право игры передано другому. Первый ход…

Первым ходом стала Сметанчик.

Если до этого Вита имела возможность в основном оценивать Светочку Матейко либо со спины, либо сбоку и как правило издалека, то сейчас, представившись некой Раей Володарской, действительно параллельно учившейся с Матейко, но уехавшей давным-давно, она столкнулась со Сметанчиком лицом к лицу. Первое, о чем подумала Вита, это что назвать Свету на самом деле следовало не кисломолочным прозвищем, а какой-нибудь «Кукляшкой» или, если не отрываться от пищевой темы, «Медком». Света, почти одного с ней роста, обладала совершенно кукольной внешностью — пышные пшеничные, коротко подстриженные волосы, огромные голубые глаза, аккуратный носик, правильные и красивые, хотя и немного приторные, черты лица. Когда же Света заговорила, Вита окончательно утвердилась в ее кукольности — разговор Светы носил довольно бессвязный и малосмысленный характер, а великолепные глаза казались нарисованными глазами куклы, невыразительными и глуповатыми.

— Торопишься? — весело спросила ее Вита. — Может, зайдем, поболтаем?

Она кивнула на симпатичную вывеску неподалеку. «Кроун» значилось на вывеске, и над словом блестела золотом четырехлучевая корона. Света, до этого направлявшаяся в боулинг-клуб, где договорилась встретиться с одним знакомым, тут же забыла о встрече, радостно согласившись.

Проговорив со Сметанчиком около получаса, вернее, правильным было бы сказать прослушав Сметанчика около получаса, Вита почувствовала себя очень уставшей. Сама она из этого получаса урвала от силы минут пять, в которые втиснула несколько обрывочных сведений, подхваченных в Светочкиной школе, и различные комментарии на ничего не значащие темы, на которые всегда разговаривают друг с другом женщины, независимо от того, знакомы они или нет. О Наташе Света ни разу не сказала ни слова — это, пожалуй, была единственная тема, на которую срабатывал некий внутренний рычажок, зато Вита, к своему удовольствию, неожиданно узнала, кто такая таинственная М.С. Василевич, от которой было адресовано Сметанчику дурацкое письмо. Василевич была, во-первых «сволочь», по-тому что «уже несколько лет не шлет писем», во-вторых, она была Машей, в-третьих, двоюродной сестрой и, пожалуй, единственным человеком, с кем у Светочки всегда были теплые отношения — скорее всего, потому, что она сестру никогда не видела и не разговаривала с ней — только переписывалась.

Слушая Светочку, кивая и пытаясь трещать ей в такт, Вита ужасалась про себя. На мгновение она подумала, что вовсе не горит желанием встретиться с остальными Наташиными клиентами, если они окажутся вот такими же. Наконец, выбрав подходящий момент, она с сожалением сказала, что ей необходимо бежать, потому что ее ждут. Сметанчик искренне расстроилась, чуть ли не расплакалась, хотя Вита не сомневалась, что через минут пятнадцать Светочка напрочь забудет, как выглядела ее собеседница и о чем они говорили, — чувства у Светочки тоже были кукольными, одноразовыми. Расцеловавшись у дверей бара, они расстались. Сметанчик неторопливо пошла к своему маленькому «рено», Вита безмятежно направилась вдоль сияющих витрин к подземному переходу, но, проходя мимо маленькой площадочки перед продовольственным магазином, она едва сдержалась, чтобы не остановиться и не вытаращиться на уже знакомый номер пристроившейся здесь красной «восьмерки». Вот эта случайность уже вызывала подозрения. «Вы вот как, значит?!» — сказала она про себя и, не оглядываясь, прошла мимо и спустилась в переход. Вита не видела, как спустя несколько секунд после их ухода из «Кроуна» вышла высокая, хорошо одетая девушка и последовала за ней на почтительном расстоянии. Когда же Вита скрылась в переходе, девушка повернула к площадочке и вскоре уже захлопывала за собой дверцу «восьмерки».

— Что там? — спросил ее водитель.

— Да ну!.. — сказала она раздраженным голосом человека, зря потратившего свое время. — Какая-то молодая соплюшка, училась с ней вместе. Такая же безмозглая детсадница, тоже, небось, за папашкин счет живет. То-же, блин, золотая молодежь!

— Короче, не наш клиент?

— Нет, поехали.

«Восьмерка» вырулила с площадки и неторопливо укатила в ту же сторону, куда уехал «рено», и Вита, выйдя из перехода на противоположной стороне, успела увидеть, как она исчезает за поворотом.

Спустя час она стояла возле одного из вокзальных телефонов и набирала номер Владимира Андреевича Матейко, одновременно доставая сигарету и с недовольством замечая, что пальцы слегка подрагивают. Волжанский поезд, билет на который Вита купила еще в день Наташиного отъезда, уже подали к платформе, и ей не терпелось поскорей оказаться в нем, как бывало всегда после окончания очередной работы. Только сейчас-то работа только начиналась.

Вите понадобилось около четырех минут, чтобы испортить ежевечерний отдых Матейко-старшего. Первую минуту он разговаривал с мягкой снисходительностью, с какой обычно говорят с сумасшедшими, но трубку все-таки не бросил, вторую минуту обыденно-раздраженно ругался, на третью ругань стала удивленной, на четвертую он вдруг рассвирепел, резко приказал повторить номер «восьмерки», и исполнив приказ, Вита повесила трубку. Потом со своего телефона она позвонила домой и предупредила Евгения, что утром будет в Волжанске. И, подумав немного, сделала третий звонок — снова с телефона-автомата. Не то, чтобы она не верила Евгению, но…

— Да, я слушаю вас. Алле, говорите, вас совершенно не слышно, — вежливо и мягко сказал в трубке знакомый голос Гунько — Эн-Вэ, и Вита, вздрогнув, трубку повесила.

— Вот сука! — задумчиво сказала она телефону. Потом повернулась и пошла, почти побежала к поезду, словно за ней кто-то гнался, и только когда состав тронулся, Вита, уже сидевшая на верхней полке купе, почувствовала себя немного спокойней.

* * *

Уже на подъезде к Волжанску я достаю маленький приемник с наушниками и слушаю одну из местных радиостанций. Несмотря на то, что скоро конечная, я продолжаю тупо сидеть на своей верхней полке, словно енот, загнанный на дерево собаками. В голове винегрет, а то и салат оливье, и из этого салата то и дело выползают какие-то туманные образы и кривляются в мозгу. Я не спала почти всю ночь. Я очень устала.

По радио женским голосом передают городские новости, которые я слушаю вполуха. У председателя городской государственной администрации Анатолия Геннадьевича Сотникова юбилей… Сотников то, Сотников се… Трата-та и просто хороший человек. Что же показала мне Наташа? Видела ли я вообще что-нибудь? Происшедшее сейчас казалось нереальным, далеким, как сон недельной давности. Безумный рассказ. Глаза, полные привидений. Хаос темных штрихов и вырастающая из них выпуклая, призрачно-жуткая фигура, которую я никак не могу вспомнить…

… а что бы ты могла сделать за деньги?..

… я бы все могла сделать за деньги… без них ничего нет…

…мир, сжимающийся до размеров картины или наоборот картина, ставшая всем миром, резкий звук рвущейся бумаги и что-то пролетает мимо, словно выпущенная на свободу птица… Было ли это реальностью? Я не знаю. Вся реальность, оставшаяся со мной, — это три тысячи долларов, да номер красной «восьмерки», записанный в блокнотике.

Что же это все было? Разумеется, никаких келет убивших Надю не существует — все это поверья, сказки. Наташа дала мне с собой несколько густо исписанных листов бумаги — восстановленные ею по памяти украденные письма. Она выучила их наизусть и смогла передать не только содержание, но даже стиль. Я перечитала их несколько раз, но они мне ничем не помогли, кроме того, о странных изменениях, вроде тех, которые произошли со Сметанчиком, там нет ни слова. А картины… Может, ничего и не было, а Наташа — просто ловкая обманщица… стоп, как она могла меня так обмануть? да и неволинские картины в музее… В таком случае, может она какая-нибудь умелая гипнотизерка и сделала так, что я вообразила себе нечто… а тогда придется поверить в гипноз, в который я тоже не особенно верю. Да и зачем ей меня гипнотизировать? Чтобы вызвать к себе сочувствие и вручить три тысячи?

Может, она действительно рисует как-то по особенному — ведь сколько существует всяких исследований на тему живописи, вернее, на тему портретов. Великие художники писали портреты, а их натуры потом скоропостижно умирали или сходили с ума, взять хотя бы Да Винчи и его Мону Лизу или Гойю и герцогиню Альба… Что-то там даже писали об энергетическом вампиризме. Наташа, конечно, не великий художник, но… то, что я увидела, было потрясающим, хоть я и не могу вспомнить, что именно я увидела. А примеры из произведений известных писателей, которые писали на эту тему, — Уайльд, По, Гоголь и другие?

И что?

Может, она хороший психиатр-самоучка — ведь Светочка Матейко, можно сказать, излечилась от своей агрессивности и ненависти к людям — вон как кинулась целоваться с совершенно незнакомым человеком. Может, она действительно как-то лечит с помощью картин? Картины — это символы — символы той же агрессивности, или трусости, или жадности, и Чистова просто убеждает человека, что отныне это качество не в нем, а исключительно в картине — как бы блокирует часть его внутреннего мира, закрывает на замок. Принцип самовнушения. Ничего она, конечно, не вытаскивает — такое невозможно предположить даже теоретически. Ох, а что возможно?

«…посетили трикотажную фабрику имени Кирова… а что касается запланированного визита… икорно-балычный комбинат… и с этой целью…» — продолжают ввинчиваться в мозг обрывки городских новостей. С этой целью… А какая у нас цель? Наша цель — светлое будущее!.. Нет, не то… Наша цель — понять. В любом случае — я, конечно, не специалист по психологии — но мне кажется, что нельзя просто так взять и убрать, например, трусость, потому что любое чувство так или иначе связано с другими и уходит очень глубоко в психику, зародившись еще в далеком детстве, — наверное, его можно сравнить с огромным разветвленным корнем, плотно сплетшимся и сросшимся с другими такими же. Выдерни его и ты вытащишь еще что-то, оторвешь кусок, нарушишь общее равновесие, а оставшуюся дыру может заполнить один из разросшихся соседних корней или оба сразу, да и они еще могут срастись — жуткая может получиться картинка… вот, вроде Светочки… А как там говорила Наташа? Донные рыбы, никогда не видевшие солнца? Колода карт?

«…в Михайловском соборе состоится богослужение…»

Так я верю или нет? И если верю, то во что?

А ведь в картине что-то было! Там точно что-то было. И если все так, как говорила Чистова, значит я, возможно, порвав картину… Мотнув головой, я начинаю смотреть в окно, на знакомые заснеженные окрестности. Думать больше не хочется.

«…криминальные новости. Вчера в одну из городских больниц поступил сорокапятилетний гражданин Калмыкии… с двумя огнестрельными ранениями в область груди. Известно, что…»

Мои соседи по купе начинают выволакивать в коридор вещи, и сквозь бормотание в наушниках я слышу, как где-то в вагоне заходится в громком реве младенец.

«… был обнаружен в подвале дома по улице Свердлова. По предварительным данным женщина была задушена куском колючей проволоки и…»

Замечательно, уже начали народ колючей проволокой истреблять, прямо фашистские методы. Это же неудобно, как это можно задушить колючей проволокой?..

«…заявил, что пока еще нельзя с точностью это утверждать, но тем не менее, тридцатидвухлетняя Антонина Назмутдинова стала третьей жительницей Волжанска, убитой подобным образом за промежуток от начала ноября прошлого года. Крупная авария произошла на перекрестке улиц Нахимова и…»

Поезд останавливается, и я выключаю радио и спускаюсь с полки. Вместе с выходящими и их объемистыми сумками меня выносит на перрон. Я кручу головой по сторонам и вскоре нахожу встречающего. Это Максим Венжин, старый армейский приятель Женьки, а также собутыльник, друг «семьи» и хороший специалист в области нефрологии. Глядя на него, никогда не подумаешь, что Максим в свое время был одним из отцов-основателей «Пандоры» — невысокий и к тридцати годам прилично располневший от любви к пиву, с рассеянным и каким-то беззащитным выражением глаз и младенческим лицом, Максим кажется самым простодушным человеком в мире. На самом деле это далеко не так, и простодушен он в этом мире только для двоих — для жены и собственной собаки. Сейчас он выглядит на редкость плачевно и похмельно, а это значит, что он все еще в изгнании из родного гнезда и ночью заснуть будет невозможно из-за его раскатистого храпа, потому что, будучи в изгнании, специалист в области нефрологии всегда живет у нас. К счастью, изгнания редко затягиваются дольше, чем на неделю.

— Привет, — тускло говорит Максим и легонько встряхивает мою руку. — Целовать не буду, перегарный… Женька сказал встретить…о-ох, — он трет висок. — А ты без вещей что ли? Как это? Где сумки, баулы, негры с тюками на головах?..

— Ох, Макс, поехали, я очень устала.

— Тогда держись, — предлагает он и подставляет согнутую крендельком руку. Мы идем к автостоянке, вернее ведем друг друга, потому что меня пошатывает от усталости, а Максима как обычно от временного разлада в семейной жизни. По дороге я спрашиваю, изгнан ли он из дома вместе со своим джипиком-»витарой».

— И с «витарой», и с Эдгаром, — сонно кивает Максим. — На нем и поедем. В смысле, на машине, не на Эдгаре.

Уж конечно, не родился еще тот, кто мог бы поехать на Эдгаре. Мы добредаем до машины, я забираюсь на заднее сиденье и только собираюсь вольготно развалиться на нем, как в проеме между передними сиденьями появляется гротескная, приплюснутая, сморщенная морда с огромной смеющейся пастью и широченным языком. Морда протискивается между креслами, следом удивительно ловко для таких габаритов проталкивается упитанное тело, покрытое короткой белой шерстью — и вот уже Эдгар рядом на сиденье и, издавая восторженные вязкие похрюкивания, которые давным-давно заменяют ему лай, слизывает с меня макияж и топчется по животу и ногам, а вес у него — ого-го! Я пытаюсь отпихнуть его, но всякий, кто пытался отпихнуть от себя толстенного английского бульдога, который хочет выказать ему свою любовь, скажет, что занятие это — бесполезное.

Забавно, что Лариса, дражайшая супруга Максима, каждый раз выгоняя мужа из дома, выгоняет вместе с ним и беднягу Эдгара, который ровно ни в чем не виноват. «Кобели!» — кричит Лариса каждый раз вслед двум покорно удаляющимся спинам. — «Видеть вас обоих не могу! Кобелины проклятые!» И если обвинения в адрес Максима обычно небезосновательны — как и всякий нормальный мужик, он любит женщин и помимо собственной жены и довольно часто, то тринадцатилетний Эдгар давно утратил интерес ко всему в этом мире кроме еды.

— Фу! — говорю я всю дорогу до дома, стараясь защититься от слюнявых бульдожьих поцелуев. — Фу, Эдгар, отстань!

Эдгар, конечно, не слышит — к старости он оглох, правда оглох весьма избирательно. Можно битый час стоять рядом с ним и громко звать по имени, чуть ли не орать прямо в ухо — Эдгар не реагирует. Только под конец он может повернуть голову и удивленно-вопросительно взглянуть на вас: зачем это вы здесь стоите — может, хотите чего? Но если хоть даже в километре от него шепотом произнести слово «еда», Эдгар примчится с резвостью пятимесячного щенка, разумеется, тут же сделав вид, что оказался здесь совершенно случайно. За то время, что Эдгару доводилось ночевать у нас, я успела к нему привыкнуть. Дома, конечно, теперь все снова будет в шерсти и слюнях, и ночью Эдгар наверняка будет похрюкивать во сне где-нибудь на нашей с Женькой кровати. Впрочем, сердиться на него невозможно, даже сейчас. А пальто можно и почистить.

Втроем мы втискиваемся в затейливо расписанный лифт. Максим кряхтит, прижимая к груди ящик с пивом, который купил по дороге, Эдгар, раздраженно похрюкивая, пытается достать задней лапой до уха, но у него ничего не получается.

— А тебе разве сегодня не надо в клинику? — спрашиваю я, тревожно поглядывая на пиво. Максим качает головой.

— У меня выходные. Может человек себе выходные позволить?!

— Смотря как выходить. Если так, как ты, то никакого здоровья не хватит, и не спасет тебя, Макс, ни твоя дипломированность, ни коллега-гастроэнтеролог.

— Ты такая же гарпия, как и Ларка, — бурчит Максим. — Уж и расслабиться нельзя человеку.

— Я не гарпия, я ангел божий, только ты этого не замечаешь, — кротко говорю я. — Иначе выгнала бы тебя к чертовой матери давным-давно, в первый же раз. Эдгара бы, впрочем, оставила. Да, Эдгар?

«Ухр!» — отвечает Эдгар и собирается повалиться на бок, но тут лифт останавливается. Я открываю дверь квартиры, и Эдгар, почуяв кухонные запахи, оттесняет меня, и грозно мчится на кухню, словно лось во время гона. Вскоре с кухни долетает ругань и грохот упавшей кастрюли.

— Макс, я сколько раз говорил, чтоб ты своего Годзиллу на кухню не пускал?!! — вопит Женька. — Убери его к черту! Эдгар, пошел вон!

Я вешаю пальто и иду на кухню, где попадаю в объятия Женьки, пахнущие луком, специями и вином. На кухне очень жарко, несмотря на распахнутую форточку, и он нацепил фартук поверх трусов, и вид у него дурацкий и забавный. Под крышкой огромной сковороды на плите что-то завлекательно скворчит, распространяя аппетитнейший запах, и Эдгар, враскорячку стоящий посреди кухни, с наслаждением втягивает его ноздрями, и огрызок его хвоста бешено мотается туда-сюда.

— Никак ты, Жека, готовишь мясо? — спрашиваю я и заглядываю под крышку. — А ты разве умеешь?

— Не, нормально, да? — спрашивает Женька у Максима. — Болталась неизвестно где и вместо доброго слова тут же оскорбления, да еще на кулинарную тему. Дитя мое, к твоему сведению, я готовлю мясо лучше, чем ты когда-либо сможешь научиться.

— Мужики вообще лучше вас готовят, — бурчит Максим, сидя на корточках и загружая пиво в холодильник. — И все делают лучше вас. Лучшие писатели, лучшие повара, лучшие модельеры — все ведь мужчины. Для чего вы нужны — вообще непонятно. Только и умеете, что душу выматывать, да деньги тратить на всякую ерунду.

— И выгонять из собственной квартиры, — беззлобно замечаю я и треплю его по голове. Радости семейной жизни уже проели в его пышной шевелюре изрядную плешь, и она печально поблескивает сквозь рыжеватые волосы. — Бедный мужчинка!

— Отойди от него, женщина! — говорит Женька и снимает крышку, внимательно разглядывая содержимое сковородки. — Будь смиренна и не открывай рта, когда говорят владыки земли — мужчины!

В этот момент Эдгар, оценив обстановку, неторопливо подходит к нему и, довольно хрюкнув, опускает увесистый зад на ногу владыки земли, и владыка охает, с трудом выдергивает ногу, дает бульдогу пинок и начинает ругаться, как последний тролль. Слушать это невозможно, и я ухожу в спальню и начинаю раздеваться. Через минуту появляется Женька — уже без фартука, но с бутылкой пива, на треть пустой.

— Я тебе как раз ванну набрал, так что иди отмокай, — говорит он, потом подходит ближе и внимательно на меня смотрит. — Витек, что случилось?

— Случилось? — я швыряю колготки на стул. — Ничего не случилось.

— А ведь врешь, — отмечает Женька. — Паршиво ты выглядишь, на редкость паршиво. Какие-то проблемы?

— Я просто устала. У тебя там мясо не подгорит?

— Подгорит — другое куплю. Ты словно постарела на год. Витек, не виляй, мне этот твой вид знаком. У тебя такой вид, когда тебя к стенке припирают. Во что ты влипла?

— Женьк, я правда очень устала. Мне, кстати, никто не звонил?

Женька слегка приподнимает одну бровь, что служит у него признаком раздраженности.

— Нет. Только Султан тебе несколько дискет передал.

— Дискет? Зачем?

— Какая-то почта, не знаю. Здоровые файлы. Графика что ли? Вчера пришли.

— А, да, да! — я вспоминаю о своем звонке сокурснику Гришке. — Где они? Я сейчас…

— Ну, нет! — Женька разворачивает меня, когда я кидаюсь к компьютеру. Конечно, было бы куда как проще получать почту дома, но компьютер у нас «слепой». Поскольку дома мы почти не живем, то подключаться к Интернету Женька считает делом бессмысленным. — Катись-ка ты, душа моя, в ванную. Мне не нужны дома больные женщины!

— Деспот, — бормочу я, но все-таки иду, потому что и сама понимаю, что он прав. Ванна полна воды и пушистой пены, от которой приятно и успокаивающе пахнет чабрецом и ромашкой. Я перешагиваю через бортик и тут же с визгом отдергиваю ногу — Женька, забывшись, опять набрал воду по своему вкусу — почти под сто градусов. Приходится разбавлять.

После ванны, замотавшись в длинный махровый халат и с полотенцем на голове, я кидаюсь к компьютеру и, открывая первый же файл, довольно улыбаюсь — Гришка постарался на славу. Газеты, газеты, газеты… Вот и поищем! Так, так… ага, вот и первое — газета из Наташкиного города от двенадцатого декабря. Какой заголовок — «Мать-убийца»! Интересно, кто его придумал? «Накануне днем страшная трагедия разыгралась в одной из квартир дома по улице Вакуленчука. Сорокачетырехлетняя К. без всяких видимых причин вдруг схватилась за нож… жилец того же дома… скончался на месте, соседка доставлена в больницу с серьезным ранением плеча… столкнула с балкона собственного сына восемнадцати лет…» Дальше… четырнадцатое декабря — уже другая газета. «…в курортном поселке близ пансионата «Сердолик»… найдены мертвыми супруги И… предположительно муж… вначале расправился с женой, а после покончил с собой… Также некто Л. пятидесяти лет была зверски убита при попытке ограбления. Ведутся поиски ее сына, двадцатидвухлетнего…» «…в районе поселка Гаспра был найден труп неизвестного мужчины предположительно двадцати пятитридцати лет с огнестрельным ранением груди. Каких-либо документов, позволяющих установить личность…» «Минувшей ночью на окраине Ялты были обнаружены трупы двух граждан России с признаками насильственной смерти… огнестрельное ранение в голову… другой скончался от смертельного ранения в шею. Ведется следствие…»

Что ж, если я не ошибаюсь, похоже вот они все, Наташины покойники. Ковальчуки и Измайловы точно — остальные предположительно, если некто, заметая следы, отвез «пацанов» к Гаспре и в Ялту. Чудесно. И во что же, спрашивается, я влезла?! Вот уж типично по-русски — сделать, а потом подумать. «Эх, е-мое, и зачем же я так напился?!»

Я открываю свою записную книжку, куда переписала адреса и телефоны Наташиных клиентов. Мне повезло — в Волжанске живут сразу трое из них: Аристарх Сергеевич Кужавский, Антон Антонович Журбенко, взорванный в недавнем прошлом вместе с личным автомобилем, и Элина Максимовна Нарышкина-Киреева. Сюда же можно прибавить и теоретически покойного Илью Павловича Шестакова. Итого четверо. С одной стороны это хорошо, с другой не очень — занимаясь ими, я нарушу одну из главных заповедей «Пандоры» — никогда не работать в собственном городе, потому что это, во-первых, опасно, во-вторых, невыгодно. Вовка-Черный Санитар по этому поводу как-то выразился просто и вульгарно: «Зачем с…ть в свой унитаз, когда есть чужие?!»

Я закрываю записную книжку, выключаю компьютер и только сейчас замечаю, что, задумавшись, выкурила сигарету, рассыпав по столу пепел. Приходится срочно вытирать стол и распахивать окно — на кухне Женька это занятие терпит, но от дыма в спальне у него будет истерика. А теперь все — спать, спать. После ванны меня разморило и даже доносящийся с кухни острый запах жарящегося мяса не в силах тягаться с мягкой постелью. Я плюхаюсь на кровать прямо в халате и мгновенно засыпаю, успев только подумать о Волгограде — интересно, произошло ли там что-нибудь после моего отъезда и насколько грозен во гневе Матейко-старший?

Просыпаюсь я ближе к вечеру оттого, что прямо возле моего лица кто-то громко храпит. Я открываю один глаз — ну конечно, Эдгар блаженно растекся по одной из подушек и безмятежно спит. Я толкаю его кулаком в толстый бок, и он приоткрывает глаза и смотрит на меня с кроткой мученической тоской — собаки умеют смотреть так, что хотя провинились они сами, виноватым почему-то чувствуете себя вы.

— Эдгар, есть хочешь?!

Сон мгновенно слетает с бульдога, и он вскакивает, радостно вертя остатком толстого хвоста. Я причесываюсь и иду в другую комнату, откуда доносится грохот музыкального центра. Сзади раздается глухой тяжелый удар, словно кто-то уронил гирю, — это Эдгар спрыгнул с кровати. В комнате распахнута балконная дверь, в которую вытягивается дым от Максимовых сигарет. Женька с величественным видом валяется на своем любимом диване и просматривает какие-то бумаги, попивая пиво, Максим утонул в огромном кресле рядом с журнальным столиком, на котором стоят пепельница, большая наполовину полная пивная кружка и телефон. Под столиком толпятся пустые бутылки. Максим опять пригорюнился, вслушиваясь в «Бурные воды», — приходя к нам, он всегда ставит оркестр Поля Мориа и под него тоскует о бесцельно прожитых годах. Я приношу себе с кухни мяса и красного вина и некоторое время мы просто сидим и болтаем о всякой ерунде, правда Максима периодически сносит на тему работы. Потом Женька говорит, что отдыхать мне осталось еще три недели, а потом придется ехать в Саранск. При этом он смотрит на меня немного холодно.

— А что этот ваш козел? — рассеянно спрашивает Максим. — Все еще не сменили? Когда восстанете? Когда скинете иго, как я? Упрямый ты, Женька, все ждешь чего-то, терпишь. Все равно ведь ничего не выйдет.

— Именно что козел! — замечает Женька, игнорируя все остальные слова. — В последнее время с ним вообще невозможно стало разговаривать — даже любимый Гоголь его не греет. Раздражается, орет без всякого повода, дерганый стал какой-то. Видать, не все ладно в Волжанском государстве — кто-то прищемил хвост нашему Эн-Вэ.

При этом он снова внимательно смотрит на меня — ну, конечно, про телефон вспомнил. Я делаю вид, что ничего не понимаю и спрашиваю:

— Максим, а что в Волжанске маньяк какой-то объявился? Сегодня по радио передавали.

— Да-а, — Максим делает огромный глоток, — завелся вроде какой-то отморозок — отлавливает баб лет под тридцать и колючей проволокой… — он издает звук выскакивающей пробки и одновременно сжимает кулак. — Еще с прошлого года его обыскались. Наверняка заезжий какой-нибудь, волжанские как-то не маньячат. Вот парадоксально, да, вроде такой большой город, казалось бы, и преступлений подобного рода должно быть больше, а у нас их почти и нетто — мне как-то знакомый психолог рассказывала. Просто не те у нас тут люди, не та атмосфера — некогда нашим психически расстраиваться. Вот обычных убийств на почве бизнеса да бытовухи — это да, этого хватает.

— Нашли тему для разговора, — ворчит Женька и качает головой, и свет люстры взблескивает на серебряном колечке в его ухе. Он берет пульт дистанционного управления и делает музыку чуть потише. — Может, это и не маньячество, а именно продуманные убийства по рядовым причинам. Скольких там — троих?

— Четверых, — отвечает Максим и дает Эдгару луковый крекер, который тот проглатывает не жуя. — Только одна жива осталась. В январе ее к нам привозили — шею исправлять, я как раз у Романыча сидел. Шея-то у нее после проволоки была как котлета, сам понимаешь, и говорить ничего не могла, только шепотом еле-еле. Никого не видела, понятное дело — сзади напал, да не додушил — спугнул кто-то. Свезло даме, — он допивает пиво и встает, чтобы принести из холодильника новую бутылку. Его правая рука делает в воздухе изящный жест. — Нет, ну какая мелодия… а вот это — какой переход, а?! А название — «Мельницы моего сердца»?! А сейчас что? Я твое море, а ты — мой бэби! — гнусавит Максим и высовывает язык, становясь похожим на Эдгара, потом, пошатываясь, уходит на кухню. Так серьезно пьет он только в изгнании. Скоро он заснет, и Женька уложит его на диван, а Максим во время укладывания будет пытаться поцеловать его в шею, бормоча: «Ларик, давай все забудем». Все это давным-давно выучено наизусть.

Едва он скрывается за дверью, как Женька снова делает музыку громче, бросает бумаги и встает с дивана.

— Давай потанцуем, — говорит он и вытаскивает меня из кресла.

— Я же в халате.

— Ничего, ты прекрасно умеешь танцевать в любой одежде.

Он уводит меня на середину комнаты. Под «Мельницы моего сердца» танцевать не так-то просто — это не быстрая мелодия, но и не медленная. Но Женька знает нужный темп, быстро подстраивает меня под него, и вскоре наши движения становятся неотделимы от музыки и друг от друга. Я знаю, зачем он это затеял, — чтобы узнать, что у меня на душе. Женька не раз говорил, что танцуя с человеком — не просто топчась на месте и обжимаясь, а танцуя по-настоящему, в тесном физическом и духовном контакте, без единства которых настоящий танец невозможен, о человеке этом можно узнать очень многое, потому что танец иногда — это нечто большее, чем секс или задушевный разговор. Это может показаться красивой и забавной выдумкой, но я не раз имела возможность убедиться, что это действительно правда, Женька великолепно меня чувствует, несмотря на то, что, как он говорит, между нами никогда не было и не будет полного контакта. «Настоящего, своего партнера в большинстве случаев чувствуешь сразу, и чаще всего он бывает только один — именно по этому принципу построено мастерство некоторых пар, и если их разлучить, то танцевать с другими они уже не смогут так хорошо, как друг с другом, — говорил он как-то. — И если ты когда-нибудь найдешь себе такого, ты этого человека из виду не выпускай. Хотя часто партнеров создают обучением, притиркой — может, я и ошибаюсь насчет тебя».

— Кто тебя напугал, дитя мое? — спрашивает Женька. — Никогда еще ты не была так испугана. Что случилось в этом чертовом Волгограде и при чем тут наш трухлявый сморчок?! Испугана, сбита с толку, совершенно не уверена в себе. Мягче двигайся, мягче, не рельсы укладываешь! Я хоть могу чем-то помочь?

— Скажи мне, Жека, я сумасшедшая?

— Хм-м, прежде чем ответить, я должен подумать о последствиях, — осторожно говорит Женька. — Витек, если б ты была сумасшедшей, ты бы в «Пандоре» не оказалась — это я тебе точно говорю. Я не работаю с сумасшедшими. Ты конечно, сумасшедшая, но в другом роде — о таких, как ты, говорят «отчаянный малый!» Что же все-таки случилось, дружок?

— Я расскажу, Жень, обязательно расскажу, но только не сейчас. И не дергай меня пока, ладно?

— Может хоть скажешь, сколько? — спрашивает он с легкой и немного торжествующей усмешкой. Я смотрю на него сердито, но чувствую, как на моих губах против воли появляется такая же усмешка.

— Ну, восемь тонн.

— Ну, не ахти, конечно, но неплохо. Наш тогдашний разговор крепко на тебя подействовал, да? Может, у тебя и ответ уже готов положительный? Ну ладно, ладно… Не выдвигай левую ногу так резко, ты танцуешь, а не дерешься.

Женька как будто бы пока успокоился и в этот вечер разговор о Волгограде больше не заходит. А ночью, когда специалист в области нефрологии давно уже храпит на диване, а в холодильнике дожидаются его пробуждения поутру две бутылки холодного пива; когда за окном сквозь лунный свет просеивается мелкий снежок; когда я уже засыпаю, все еще пытаясь понять, что к чему, и думая о предстоящей завтра работе, на подушку между мной и Женькой осторожно пробирается Эдгар, удовлетворенно хрюкает и с блаженным вздохом шлепается на бок. Вот уж кому совсем просто в этой жизни.

— Толстая сволочь! — сонно бормочет Женька, и Эдгар снова хрюкает, на этот раз примирительно, и тут же начинает похрапывать.

* * *

Мороз сменился легкой оттепелью, и с утра в Волжанске сыпал крупный перистый снег. Несмотря на то, что особняк был хорошо протоплен, крупные снежинки не успели растаять на черном пальто Сканера, когда он подошел к двери, ведущей в покои Литератора. Один из мрачных охранников, который, сидя на стуле возле двери, читал очередной боевик Воронина, при виде посетителя встал и шагнул навстречу.

— Доброе утро, Кирилл Васильевич. Опять в гости?

— В гости, Тима, в гости. Пропустишь?

— А Валентиныч разрешил?

— Так позвони.

— Уж не обижайтесь, придется, — охранник извлек из внутреннего кармана куртки телефон. — Алле, Виктор Валентиныч? Тут Кирилл Васильич пришел. Да, хорошо, — он спрятал телефон. Сканер, уже изучив порядок, подошел вплотную, и охранник небрежно охлопал его сверху донизу, заглянул за полу полурасстегнутого пальто и ухмыльнулся, потом открыл створку. — Проходите.

Кивнув, Сканер вошел в небольшую комнату, и дверь за ним закрылась. Не останавливаясь, он подошел к другой двери и четыре раза мелко стукнул в нее, потом чуть отошел назад, чтобы его было лучше видно в маленький глазок. Вскоре в замке скрежетнул ключ, и дверь отворилась, явив его взгляду красавицу-блондинку в светлом халатике.

— Добрый день, Кирилл Васильевич, — произнесла она и широко улыбнулась. — А вы опять к нам?

— Да, да, лично к вам, Яночка, — он поймал блондинку за талию и потянул к себе. — Примете, али записаться нужно?! Ух-х, Яночка, духи это или кожа ваша так пахнет?!

— Однако резвый вы, Кирилл Васильевич! — проворковала Яна, игриво отбиваясь. — Недели не знакомы! Кто ж так за девушкой ухаживает? Девушку вначале нужно пригласить куда-нибудь, угостить, потанцевать, конфет купить, чулочки подарить фильдеперсовые.

— Понимаю, понимаю, — сказал Сканер, подпустив в голос немного обиды. — Как говорится, кто девушку ужинает, тот ее и танцует, да?

— Фи, что за вульгарные выражения! — Яна тщательно заперла за ним дверь. — На улице снег идет, да? Нам в окно видно… да что там… только на балкончик выйти, а все равно не то.

Сканер с удовольствием разглядывал девушку. В какой-то мере ему было даже жаль ее — он уже успел хорошо изучить обстановку и знал, что разговоры о «пригласить куда-нибудь» — всего лишь разговоры, не больше — так сказать, неосуществимые и высказываемые желания, потому что и Яна, и трое ее сменщиц, все профессиональные медсестры, вот уже два года почти не покидали особняк Баскакова, живя затворницами. Все они были родом из маленьких провинциальных городков, их наняли на три года, они без проволочек получали на руки деньги и были вполне довольны. Также Сканер знал то, чего не знали девушки, — вполне возможно, что со смертью Литератора окончатся и их дни. Но если же все получится так, как он задумал, то Яну он, скорее всего, возьмет к себе. Она ему нравилась — красивая, веселая, смышленая, ненавязчивая, и если с ней правильно побеседовать, то болтать она не будет. Сегодня он уж точно узнает, какова она в постели, а там… кто знает, может даже и женится на ней. Приятно, когда дома есть такая женщина — ведь Яна отнюдь не молоденькая дурочка, ей уже двадцать шесть, а в этом возрасте женщины, как правило, берутся за ум. Примитивного же содержанства Сканер не одобрял. Кроме того, он выбрал именно Яну, хотя и прочие девушки были не менее красивы, потому что в своем маленьком коллективе Яна являлась лидером и имела некоторое влияние на коллег.

— Ох, Яночка, вот разговариваю я с вами, и так становится жаль годы — с вами-то рядом я уже совсем старик.

— Да что вы все время на себя наговариваете, Кирилл Васильевич?! — возмущенно воскликнула девушка. — Вы же еще совсем молодой! Такой видный мужчина… Вот еще последние бинты снимете, и совсем будет…

Сканер машинально легко провел ладонью по повязке, наискосок закрывавшей правую щеку и часть подбородка и улыбнулся.

— Так что, Яночка, насчет сегодняшнего вечера? Зайдете ко мне? Будут вам и конфеты, и танцы… а в холодильнике вас уже шампанское дожидается. Зайдете?

— Вообще-то, Кирилл Васильевич, нам не положено, — неуверенно произнесла Яна, но он видел, что пойти ей хочется. — Да и Таня…

— Ну, с Таней-то мы договоримся, — Сканер подмигнул ей. — А еще мы ей одну из бутылочек шампанского презентуем. Яночка, ну ночью-то с ним ничего не случится — спит и спит себе. Татьяна и одна справится. Имеете же вы право на личную жизнь. Кроме того, вы же понимаете, я здесь человек не последний, — вкрадчиво добавил он. — Идите смело.

— Ну, хорошо, — решительно произнесла Яна и одернула халатик, — я поговорю с ней. Только вы смотрите — если Виктор Валентинович узнает…

— Виктор Валентинович слишком занят, чтобы за вами, хорошими, приглядывать, — Сканер приобнял ее за плечи и повел к двери напротив. — А мимо Тимы и прочих вы и так целый день туда-сюда бегаете. Скажете им, что приболели, пошли к себе отдохнуть немного. Их дело следить, чтобы лишние не вошли, а вы-то давно свои. Знаете, где мои апартаменты?

— Да уж наслышаны, — усмехнулась Яна и уже хотела было открыть дверь, но Сканер придержал ее руку.

— И еще, Яночка, вы сегодня сможете опять оставить меня с ним наедине? Посидите с Таней в соседней комнатке, журнальчики посмотрите…

— Кирилл Васильевич, вы же знаете, что это-то уж точно нельзя! — Яна нахмурилась. — Только Виктор Валентинович может оставаться с ним один.

— Это для дела надо, понимаете, Яночка, исключительно для нашего с Виктором Валентиновичем дела. У меня есть некоторые соображения, как заставить его работать лучше. Ведь мне же разрешено сюда приходить.

— Я не знаю, над чем вы там работаете, но… не знаю. А вдруг вы ему настроение поднимете? Вы же знаете, нам приказано все время держать его в плохом настроении. Иногда… ну, вы понимаете, вообще-то это жестоко, хотя, если честно, он такая тварь, что…

— Вы, Яночка, не волнуйтесь, когда я уйду, он будет злой как черт! — Сканер ободряюще улыбнулся, потом запустил руку за борт своего пальто и вдруг с ловкостью фокусника выхватил оттуда великолепную бархатистую темно-красную розу на длинном стебле. — А это вам, милая.

— Ой, Кирилл Васильевич, какое чудо! — воскликнула Яна и приняла цветок с легким реверансом. — Спасибо! Какая красота! Знаете вы, как окрутить бедную девушку. Ну, хорошо, пойдемте.

Она провела его в уже знакомую просторную комнату с большим окном, полузадернутым темно-синей шторой. Комната Литератора, на взгляд Сканера, выглядела очень уж мрачно, хотя была обставлена хорошей дорогой мебелью. Но мебель была массивная, тяжелая, из темного дуба, стены и потолок также были обшиты дубовыми панелями — хоть и красиво, но смотреть на них было тоскливо. Большая кровать, выполненная в тяжеловесном готическом стиле, изукрашенная страшными гротескными мордами и застеленная темным покрывалом, тоже особого веселья в обстановку не вносила. Черный блестящий пол. Люстры нет, только бра и несколько мощных настольных ламп. Из общей обстановки выбивались лишь большие зеркала и не только своим количеством — по одному на каждой стене — но и неожиданной простотой и дешевизной на прочем дорогом фоне — обычные блестящие прямоугольники — ни подошедших бы к обстановке тяжелых причудливых бронзовых рам, ни даже тривиальных узоров — ни-чего. Причиной было то, что зеркала приходилось довольно часто заменять — Литератор разбивал их с методичным усердием, но Виктор Валентинович с не менее методичным упрямством каждый раз приказывал вешать новые. Вот и сейчас на одном из зеркал уже виднелась небольшая звездочка трещин. На одном из столов стояли два компьютера, на другом лежали аккуратная стопка бумаги, кожаный бювар, несколько книг и стоял письменный прибор. Один из больших шкафов доверху заполнен книгами, другой — видеокассетами. В углу пристроился огромный телевизор — «домашний кинотеатр», а рядом с ним на низком столике — видеомагнитофон. Другой угол аккуратно отгорожен темно-коричневой ширмой, за которой прятался непристойно белый холодильник для лекарств и небольшой стол с различными медицинскими принадлежностями. В комнате слабо пахло лекарствами, апельсинами и разогревшимися приборами.

«Склеп, — подумал Сканер, как и в первый день своего визита. — Большой дорогой склеп и скоро в нем, как и положено, будет настоящий покойник, а не мыслящий, пишущий и смотрящий телевизор». Виктор Валентинович тщательно продумал комнату своего питомца. И не ошибся. Равно как и в подборе персонала — молодые красивые женщины. Иногда сюда заходит один из охранников. Он ничего не знает о Литераторе — ему просто велено заходить в эту комнату легко одетым. Охранник глуповат, но он молод, силен и недурен собой. Он проводит в комнате около получаса и все это время занимается тем, что активно пристает к медсестрам. Иногда ему вдруг отчего-то становится страшно, и тогда все положенное время он просто сидит на стуле и смотрит телевизор. О том, что он бывает у Литератора, не знает никто — Виктор Валентинович всегда проводит его через свой «кабинет». На время визитов охранника Литератор перемещается в комнатку «отдыха» медсестер и мрачно наблюдает за ним, ничего не подозревающим, через приоткрытую дверь. Таков порядок.

Но сейчас охранника в комнате не было. Медсестра Татьяна сидела на софе и читала Даниэлу Стил, изредка поглядывая на Литератора, который смотрел по видео какой-то исторический боевик. Когда вошел Сканер, она приветливо кивнула ему. Яна поманила коллегу, что-то шепнула ей на ухо, и вскоре обе девушки скрылись в соседней комнате, плотно притворив за собой дверь.

— Здравствуй, Юра, — тихо сказал Сканер, встав так, чтобы Литератор видел его лицо. Тот кивнул, выключил телевизор, потом нажал какую-то кнопку, и его кресло с легким жужжанием подъехало к столу с компьютерами. Сканер подошел к одному из компьютеров и сел в черное вращающееся кресло, тронул мышь, и, закусив губу и нахмурившись, вызвал на экран нужную программу — владеть компьютером он научился не так давно. Потерев щеку, он уставился на экран, ожидая появления букв.

Здравствуй, Кирилл. У тебя ко мне какое-то дело? Он тебя прислал?

Покачав головой, Сканер начал нажимать на клавиши негнущимися указательными пальцами.

Нет, я пришел сам. Хотел узнать, как твое здоровье. Почему ты каждый раз спрашиваешь? Все никак не веришь?

Зачем тебе это нужно?

Во-первых, таким, как мы, лучше держаться вместе. А во-вторых, нехорошо это, когда человек сидит в четырех стенах круглые сутки и никто к нему не ходит, кроме девчонок-медсестер, которых он терпеть не может.

Это неправда! Он ко мне приходит!

Разве это бывает часто? Нет. Я понимаю, как тебе одиноко. Мне вот тоже приходится жить в этом доме, и я здесь чужой. Я один. Мне нравится с тобой разговаривать, но если ты считаешь, что я слишком назойлив, то я могу уйти.

Ответная фраза не появлялась на экране очень долго, и Сканер с трудом сдерживался, чтобы не заерзать нетерпеливо по креслу, не грохнуть кулаком по столу и не закричать: «Отвечай же, паршивец!» Когда же он решил, что сегодня опять проиграет Литератору, который вот уже шестой день игнорировал его попытки завязать с ним дружбу, не отзывался на самые теплые слова, которые Сканер отчаянно выжимал из себя, не реагировал на забавные и интересные истории, которые он извлекал из собственной памяти и выискивал в журналах, когда он решил, что и сегодня Литератор будет по прежнему замкнут в своей ужасной телесной раковине, отделываясь короткими сухими ответами, и уже собрался было встать, на экран медленно выползли буквы.

Девчонки ушли. Сними повязку. Здесь она тебе не нужна.

«Рыбка ты моя, глянулся тебе мой червячок, да?!» — весело подумал Сканер и еще раз поздравил себя с проницательностью. Он выехал вместе с креслом на середину комнаты и осторожно отклеил пластырь, удерживавший на щеке большой кусок бинта, и взгляду Литератора открылось уродливое месиво страшных келоидных шрамов. Зрелище было жутким и совершенно реальным — оплаченный Сканером профессиональный гример постарался на славу. Теперь, перед встречей с Литератором он всегда гримировался. Сканер не мог не заметить любопытства и удовольствия, вспыхнувшего в глазах Литератора, когда он при первой встрече смотрел на его забинтованное лицо. Когда же два дня назад он увидел этот искусно выполненный шрам, Сканер заметил, что Литератор с трудом сдержал восторг и понял, что правильно все рассчитал — после обилия красивых тел и идеальных лиц он показался Литератору чем-то близким, родным и достойным общения.

Литератор поманил его к себе. Сканер подошел, и он несколько минут с явным удовольствием рассматривал его щеку, потом сделал ему знак вернуться к компьютеру, но Сканер сунул руку во внутренний карман пальто и очень тихо сказал:

— Смотри, что я тебе принес.

Он вытряхнул из пакета на стол перед Литератором обломанную верхушку сосновой ветки с маленькой тугой шишкой, свежую и мокрую от растаявшего снега, и по мрачной комнате поплыл вкусный хвойный запах. Литератор ошеломленно уставился на ветку. Темная зелень, чешуйчатая шишка, влажные иглы — ветка дерзко лежала на столе, совершенно перекосив продуманную мрачность комнаты. Литератор потянулся к ней и взял, и на черной столешнице осталось влажное пятно. Сканер улыбнулся ему и вернулся вместе с креслом к компьютеру. По экрану тут же поползли буквы.

Спасибо, Кирилл. Большое спасибо. Я так давно… я бы так хотел выйти на улицу, но врачи запрещают мне. А я бы так хотел посмотреть, погулять по лесу. Там ведь зима, а я так и не видел, какая здесь бывает зима. Что такое вид из окна? Ни-что.

Я попробую поговорить с Виктором Валентиновичем, — тут же отстучал в ответ Сканер. — Может, удастся вывезти тебя за город, на реку. Там очень красиво и никого нет, никто не помешает.

Он не разрешит. Я сколько раз просил его. Он говорит, что боится за мое здоровье. Чего за него теперь-то боятся? Ни он, ни этот врач, который ходит сюда, ничего не говорят, но я-то знаю, что скоро… — слово «умру» превратилось в бесконечное многоточие, расползшееся на несколько строк. Сканер усмехнулся про себя. Похоже, никчемная сосновая веточка совершила чудо — броня, окружающая Литератора, начала потихоньку поддаваться. Немного подумав, он снова застучал клавишами.

Глупости. Виктор Валентинович говорил мне, что сейчас ты выглядишь гораздо лучше, чем месяц назад. Не знаю, откуда у тебя эти мысли, Юра, но мысли эти глупые и плохие — их надо гнать подальше от себя. Тебе точно нужно выехать на природу, развеяться, голову проветрить. Нет, я все-таки поговорю с ним. Я постараюсь его убедить.

Зачем тебе это надо?!

Я просто хочу помочь.

Для чего?!

Я же говорил тебе — хочу, чтобы мы подружились, потому что…

Ты врешь! Хочешь, чтоб я написал письмо для твоего врага?! Верно?! Верно?! А не задумывался, что ты и сам можешь получить письмо?! Плохое письмо! Очень, очень плохое!

Юра, успокойся пожалуйста! Я тебя чем-то обидел? Так и скажи, зачем зверствовать?! Если я тебе как человек не глянулся, так скажи прямо!

Нет такого слова в русском языке — «глянулся»! Есть «приглянулся», «понравился», «заинтересовал»!

Я просто пытаюсь с тобой подружиться — я ведь уже объяснял. Что ты все чертей гоняешь?! Думаешь, в этом мире уже и людей нормальных не осталось? Если ты хочешь, чтобы я ушел — скажи, и я уйду.

По экрану пополз бессмысленный набор символов, и Сканер испугался — не перегнул ли он палку? Если так, то надо либо срочно попытаться нормализовать ситуацию, либо удирать, иначе…

…ты и сам можешь получить письмо?! Плохое письмо! Очень, очень плохое!

Юра, не молчи.

Значит, ты просто пытаешься быть моим другом, да?! хорошо, сейчас мы проверим, какой ты друг! Друзья ведь должны доверять друг другу, верно? Вот сейчас мы и проверим, какой ты друг!

Кресло Литератора, зажужжав, переехало от стола с компьютерами к столу с письменными принадлежностями, и Сканер, похолодев, следил за тем как Литератор взял из пачки чистый лист, прижал его края специальным приспособлением, чтобы лист не ерзал, вытащил ручку и начал быстро писать. Его сердце забилось часто-часто, и он прижал ладонь к груди, словно это могло его усмирить. Вот значит как решил испытать его Литератор. Вот сейчас все и окончится, не успев начаться. Каким же он был идиотом, что рассказал лису Валентинычу про Чистову! Как ему не пришло в голову, что он может не получить свою картину так просто, что она окажется в каком-то неизвестном, недоступном месте?! Ведь если, находясь на свободе, Чистова каким-то образом его вычислит, то она уничтожит картину, а это конец — вряд ли хуже того, который, может быть, ждет его сейчас. А если картина попадет в руки Виктора Валентиновича, что тогда? А если Чистова, оказавшись здесь, узнает его? Вдруг она потребует за свои услуги его голову?! А кто для Виктора Валентиновича ценнее? Конечно девчонка! Ой, дурак, дурак! Изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, Сканер с ужасом прислушивался к легкому шуршанию пера по бумаге, которое, возможно, выписывало ему смертный приговор.

Но если мне удастся заполучить Юру, все может удачно сложиться. Три месяца, он сказал, да? За три месяца можно многое успеть. Можно сделать запас. Можно таких дел наворотить! Можно и Валентиныча попробовать с трона скинуть — вся его беда в том, что он стал слишком самоуверен. Он считает, что знает все, он не сомневается в своих силах и считает Литератора верным цепным псом — ведь Литератор так его любит! Но он не учел, что в сердце пса еще осталось местечко. Только бы занять его! Но тогда…

Литератор закончил писать и взмахнул в воздухе листом, потом поманил Сканера к себе. Сжав зубы, тот подошел, не отрывая глаз от бумаги, исписанной красивым изящным почерком. Стук сердца отдавался в ушах грохотом. Что там говорил Виктор Валентинович? Ни в коем случае не читать его писем, даже коротких записок… а начав читать, уже невозможно оторваться, пока… пока… И ведь это не выдумки, он знал, он ведь сам видел, как совсем недавно… Он глубоко вздохнул, протянул руку, и лист словно сам скользнул в его пальцы, и пальцы слегка сжались. Порвать в клочья, убежать из этой страшной комнаты и больше никогда не возвращаться к чудовищу, которое сидит и смотрит на него выжидающе.

Друзья ведь должны доверять друг другу, верно?

Сканер вызвал на своем лице безмятежную улыбку, выдвинул свое кресло так, чтобы Литератор мог видеть его лицо, сел и, слегка прищурившись, начал читать, и едва его взгляд заскользил по строчкам, как Литератор издал глубокий удовлетворенный вздох.

Ты очень смелый человек, Кирилл, раз решился прочесть то, что я пишу от руки. Я знаю, что тебе доходчиво объяснили, в чем опасность чтения моих писем. Не бойся, ты можешь прекратить читать это письмо в любой момент. Я не собираюсь тебя убивать. Более того, теперь я верю в твои дружеские намерения. Ведь даже ОН никогда не читает того, что я ему пишу от руки, хотя должен знать, что я никогда в жизни не причиню ему зла. Только компьютер, компьютер… потому что если даже мне очень захочется сделать это через компьютер, ничего не получится, я уже проверял. Прикосновения к клавишам — это просто механические действия по передаче информации. Для моих подарков годятся только чернила… перо… мое непосредственное участие. То, что я сам выписываю буквы, сплетаю их в слова… это очень важно. Пожалуйста, не бойся меня и приходи, когда захочешь, я все-гда буду тебе рад. Только давай теперь не будем больше говорить через компьютер. Иногда я просто ненавижу эту проклятую машину! Кроме того… он ведь может узнать, о чем мы говорим, хоть я и хорошо умею за собой «убирать». Ему это может не понравится, и он запретит тебе приходить. Будем общаться через бумагу. Ты согласен?

На этом письмо обрывалось. Сканер поднял голову и, улыбнувшись, кивнул, потом передвинул кресло к столу, сел, взял одну из ручек и быстро написал.

Спасибо, что поверил мне, Юра. Тебе никогда не придется об этом пожалеть. Я сделаю для тебя все, что смогу.

Он толкнул лист к Литератору, и тот тут же написал:

Ты поговоришь с ним о прогулке? Пусть хоть ночью! Убеди его. Скажи, что я прекрасно себя чувствую. Пусть не боится за меня. Я хочу хорошо дожить свои дни. Если ему нужны письма, он их получит — я напишу, сколько смогу, хоть мне теперь это и трудно. Ему ведь нужны письма, ему ведь постоянно были нужны от меня только письма! А теперь он даже ради них не приходит! Он совсем забыл обо мне!

Прочитав ответ, Сканер нахмурился, хотя в душе возликовал. Едва сдержавшись, чтобы не дерануть ногтями зудящую под гримом щеку, он написал:

Не надо так, Юра. Ты же знаешь, что Виктор Валентинович очень занятой человек. Он хорошо к тебе относится, но сейчас у него просто слишком много дел, всякие проблемы, которые приходится решать. Ты же понимаешь, что такое большой бизнес?

Прочитав его записку, Литератор неожиданно презрительно скривил губы, скомкал исписанный лист и взял новый. Перо яростно заскрипело по бумаге.

Чушь, все чушь! Большой бизнес… как бы не так! Он не приходит, потому что уже подыскал мне замену! Он думает, что я, сидя здесь, ничего не знаю, ни о чем не догадываюсь! Как он меня утешает… я же чувствую, что появился кто-то еще! Такой же, как я! Где есть один, там есть и второй, и третий… Незаменимости, как таковой, не существует! Кого он нашел?! Ты ведь его компаньон, ты должен знать! Ведь он доверил тебе меня, значит, он тебя ценит и верит тебе. Кто этот человек, что он умеет делать?! Он тоже пишет?! В декабре от меня потребовали сразу четыре письма — зачем?! Если ты что-то знаешь, Кирилл, скажи мне. Ты не пожалеешь. Я для тебя все сделаю. Я не так беспомощен, как ты думаешь, даже ОН этого не знает.

Прежде, чем ответить, Сканер прочел записку несколько раз. В принципе, настрой Литератора ему вполне подходил, в чем-то он даже пошел ему навстречу прежде, чем сам Сканнер успел сделать эти шаги. Но откуда он узнал про готовящуюся замену? Догадки? С некоторых пор Сканер не доверял догадкам, поскольку убедился, что любая догадка — это твердый факт, извлеченный из скрываемого источника.

Другое дело, на чьей же стороне он будет? У Литератора дар, у Виктора Валентиновича деньги и связи. Лучше всего, конечно, до поры, до времени совместить и то, и другое, но… Он начал писать.

Юра, во-первых, я понимаю, как ты расстроен, и понимаю, как ты хочешь вернуть внимание Виктора Валентиновича, но и ты должен меня понять. Если я тебе хоть что-то расскажу, а он об этом узнает — ты понимаешь, что со мной будет?

Он никогда об этом не узнает, — быстро ответил Литератор. — От меня — никогда. Если что — от всего отказывайся, я сам все придумаю.

Сканер встал и зашагал по комнате, размышляя. Его время скоро должно было выйти, но переломный момент, образовавшийся в их отношениях, нельзя было упускать. Стоит ли брать Литератора в союзники? Литератор — великолепный убийца, но он беспомощен в прочих отношениях. Впрочем, разве не беспомощен сейчас и он сам? Он ничего не знает в этом новом мире, люди, которых дал ему Виктор Валентинович, — это все равно его люди. Дав Литератору то, что он хочет, он сможет избавиться от многих проблем. А под конец совсем неплохо будет тому узнать, по чьему приказу здесь зеркала и красавицы-медсестры, и охранник, и комната-тюрьма. Литератор ведь так безгранично предан Виктору Валентиновичу. А что он сделает, если потом записать, как этот самый Виктор Валентинович отзывается о нем и прокрутить ему? Но сейчас его проблема — Чистова. И картина. Либо он должен добраться до них раньше Виктора Валентиновича, либо до них не должен добраться никто. И тут уж был только один способ сделать это так, чтобы никто не успел его остановить.

Тогда, в начале октября, спустя несколько дней после возвращения из Крыма он был пьян. Он был очень пьян. И очень испуган. К тому моменту он уже понял, что это не галлюцинации, что он действительно может видеть нечто внутри людей — видеть, что в них плохо, а что хорошо, если применять такие абстрактные понятия, к чему их тянет, на что они способны — чем человек живет, а что спрятано давным-давно на самое дно и никогда не прорывается наружу. На всех этих образах, среди которых оказывался Сканер, не было пояснительных надписей. Он просто знал. А еще он знал, что в Крыму с ним что-то сотворили. Он не только видел, он еще и потерял свою привычную склонность к бережливости, в последнее время переросшей в болезненную скупость. А он не хотел этого. Он привык так жить. И ни его партнер по бизнесу Дударев, из которого он потом душу вытряс, чтобы узнать в чем дело, ни сволочная жена его бывшего одноклассника Людка Ковальчук, подсказавшая Дудареву идею, не имели права так с ним поступать.

Он все-таки встретился с Чистовой несколько раз перед отъездом. Особого впечатления она на него не произвела — молодая особа немного не от мира сего, как и все, кто воображают себя целителями. Но в последнюю встречу он заглянул в нее и испугался, хотя понял отнюдь не все. Во-первых, она тоже умела смотреть, хотя четко видела только когда рисовала какие-то картины. Во-вторых, эти картины были какими-то особенными. В-третьих, рисуя эти картины, он что-то делала с людьми, что-то очень странное, вроде того, что случилось с ним. И, вчетвертых, она знала об этом — знала и наслаждалась своей властью. В тот же день он сбежал из Крыма и, вернувшись домой, пил несколько дней подряд. В один из таких дней ноги сами понесли его к Виктору. Когда-то давно они были друзьями, играли в одной футбольной команде, но с тех пор, конечно, многое изменилось, однажды Виктор на много лет пропал из Волжанска, а когда вернулся уже солидным предпринимателем, то встречались они редко, больше по делам, и только пару раз Виктор по старой дружбе устроил ему хорошие кредиты. А тут… захотелось поплакаться, а как назло, никого из хороших знакомых дома не оказалось, единственный близкий родственник лежал в больнице… так он и оказался у Виктора, которому все и выложил. И даже тогда, в том жутком состоянии, он изумился, что Виктор заинтересовался его пьяным бредом. На следующий день, когда Сканер окончательно протрезвел, Виктор заставил его повторить все, что тот знал, а потом привел какого-то человека и потребовал, чтобы Сканер рассказал обо всем, что он сможет в нем увидеть. Сканер рассказал, и человек удалился в легком шоке. А Виктор заинтересовался еще больше и теперь не только им, но и Чистовой. Вначале Сканера удивляло, что он так быстро во все это поверил, но он тогда он еще не знал о существовании Литератора. Именно Виктор достал ему наркотик, именно он заставил его вернуться в Крым в компании двоих парней, которые и помогали ему, и присматривали за ним, именно благодаря ему он узнал о тайне Чистовой и увез картины и письма, а один из парней Виктора при этом чуть не убил приятеляинвалида Чистовой, именно с его помощью он разработал план, благодаря которому погибло восемь человек. Виктор дал ему новое лицо, новую жизнь, решил все его проблемы, но лишил свободы. Теперь-то уж Сканер понимал, что посадил сам себя на крепкий кукан, но было поздно. Даже когда он в одиночку выезжал в город, то чувствовал за собой неусыпное наблюдение и понимал, что сбежать ему не дадут. А еще он понимал, что ему, посвященному в такие тайны, все равно рано или поздно не жить. Если же он будет дергаться, то скорее рано, чем поздно. Неделю назад Виктор продемонстрировал ему Схимника, который нагнал на него страху. А еще раньше, до пластической операции, он вручил ему тщательно запечатанное письмо и велел передать тому самому партнеру по бизнесу, который когда-то втянул его во все это, причем самому конверт ни в коем случае не открывать. Сканер передал, и доброжелательный партнер, прочтя письмо, пошел да и выбросился из окна в присутствии секретарши и бухгалтера — из того самого окна, в которое все собирался вставить абсолютно звуконепроницаемые стекла. С того дня Сканер зарекся открывать какие-либо письма, но, узнав о Литераторе, понял, что подсунуть письмо ему могут как угодно, без всякого конверта — ведь по работе приходится читать много бумаг. А теперь вот придется еще больше.

Сканер взял чистый лист, сел поудобней и быстро написал все, что знал о Чистовой, опустив только свое участие в деле — якобы узнал обо всем от одного ее клиента, ныне, к сожалению, покойного. Потом протянул написанное Литератору, встал, подошел к одному из шкафов и начал вдумчиво изучать корешки стоявших в нем книг, одновременно прислушиваясь к женской болтовне в соседней комнате, звуку льющейся там же воды и тяжелому дыханию Литератора за спиной. Литератор читал долго, очень долго, и когда Сканер наконец повернулся, то увидел, что его лицо перекошено в гримасе дикой ярости, наводя на мысли о горгульях, которыми была украшена стоявшая тут же кровать. Литератор скомкал лист и поднес к подбородку, и на секунду Сканеру показалось, что он его сейчас проглотит. Но Литератор уронил комок на стол, схватил новый лист и быстро написал:

Есть фотография?

Сканер всплеснул руками, изображая изумление собственной предусмотрительности, и вручил Литератору такую же фотографию, какую раньше отдал Виктору Валентиновичу. Литератор впился в фотографию обезумевшим взглядом. Сканер решил, что сейчас он и ее скомкает, но Литератор с неожиданной бережностью спрятал фотографию и снова схватился за ручку.

А, вот это я понимаю! Ничем не обделена! Настоящий Творец, ты смотри! Вот он, значит, кого себе подыскал! Кирилл, он не должен ее получить, не должен! Я лучше, я ведь лучше, правда?! Я еще живой… я еще долго проживу, да, долго, это все были глупые мысли, от тоски, да! Она красивая! Почему она обладает таким даром и при этом такая красивая?! Это нечестно, несправедливо! Кирилл, она не должна жить! Она не должна переступить порог этого дома! Где она сейчас?! Найди мне ее! Найди раньше, чем он! Я уничтожу всех твоих врагов, только найди ее! Где она, где?!

Литератора трясло, губы и подбородок стали мокрыми от слюны, выплескивавшейся из оскаленного рта, и Сканер с тревогой подумал о медсестрах в соседней комнате — не пора ли их позвать. Но все-таки он склонился над листом и написал ответ.

Я не знаю, где она. Ее ищут, но пока безуспешно. Вроде бы неделю назад она была в Киеве, но сейчас ее нигде нет. Как только что-то прояснится, я сообщу.

Найди мне адреса, Кирилл. Ты же говорил, что у нее могут быть еще клиенты. Найди мне адреса, она ведь может прятаться у них. Там, снаружи, у меня есть люди. Не удивляйся, я же говорил, что не совсем беспомощен. Они ничего обо мне не знают и за деньги сделают все. Ничего не должно остаться в этом мире от нее, ничего. Чистова, клиенты, этот парень, который сейчас в больнице, человек, который будет чересчур рьяно ее разыскивать, — никого не должно остаться!

Я сделаю все, что смогу, — вывел Сканер, закусив губу, — но когда, не знаю. И я попробую поговорить насчет прогулки.

И зеркала! Скажи, пусть уберут зеркала! Он говорит, что их прописал врач, но это бред, мне только хуже от них! Пусть уберут зеркала! И этих девчонок! Неужели нельзя найти других медсестер… и чтоб уже в возрасте?!

Сканер потер висок, сердито думая, что вот, мол, протянул палец, а Литератор уж готов отхватить всю руку… но тут у него в кармане печально заиграл телефон, настроенный на бетховенскую «К Элизе», и он развел руками, потом сунул правую в карман.

— Ты где? — раздраженно спросил его Баскаков. — Опять там? Спускайся в приемную — у нас тут небольшие проблемки обозначились.

— Иду, — ответил Сканер, спрятал телефон и быстро написал:

В общем, я поговорю насчет этого, а ты тоже поразмышляй, что нам можно сделать. А сейчас мне нужно уйти.

А он сегодня зайдет ко мне?

Не знаю, Юра, вряд ли. Может быть, завтра. И я завтра зайду, хорошо?

Конечно. Я буду ждать. Насчет записей не волнуйся, хотя, если хочешь, можешь забрать — тебе-то их конечно проще уничтожить, чем мне. Иди, но не забывай — мы с тобой теперь вместе.

Прочтя последнее предложение, Сканер едва сдержался чтобы не вздрогнуть. Он быстро взглянул на того, с кем он «теперь вместе», и широко улыбнулся, и отвращение, уже готовое было прорваться наружу, без остатка перетекло в эту улыбку. Он сгреб со стола исписанные листы — только один Литератор придержал, едва заметно отрицательно качнув головой, — скомканный лист с рассказом о Чистовой. Сканер тщательно приклеил пластырь на место, еще раз улыбнулся и помахал Литератору рукой, и тот в ответ тоже поднял ладонь, потом его кресло с жужжаньем отъехало к столу с компьютерами, и он взял со столешницы сосновую ветку.

— Что-то вы сегодня долго, — заметила Яна, провожая Сканера к двери. — Больше так не делайте, Кирилл Васильевич. Господи, и как вы смогли с ним столько времени просидеть один, это ж невозможно?!

— Терпение и выдержка, — пробормотал он, разглядывая ее ноги. Его переполняло ликование от одержанной маленькой победы, и сейчас он впервые за долгое время снова казался себе чем-то большим и значительным. И хитрым. Очень, очень хитрым. — Терпение и выдержка, Яночка. Только вот, не на всех… не на всех срабатывает…

Сканер слегка приотстал, наблюдая, как покачиваются бедра Яны под легким халатом. Хороша! Не удивительно, что она вызывала у Литератора такое раздражение. Ждать вечера расхотелось — после общения с Литератором, после того, как он столько времени почти осязал взгляд этого чудовища, Яна требовалась ему немедленно, и он воровато оглянулся на плотно закрытую дверь. Если бы не звонок Виктора Валентиновича!..

— Кирилл Васильевич, как вы думаете, если…

Он схватил ее за плечо, резко развернул и дернул к себе, превратив остаток фразы в короткий удивленный возглас, и начал жадно мять губами шею Яны, сжав грудь под тонкой тканью. Яна слабо затрепыхалась, пытаясь вырваться и бормоча, что здесь нельзя, здесь не положено…

— Тихо! — прошипел Сканер, прижал молодую женщину к стене, задрал подол халатика, нетерпеливо оттолкнув руки, попытавшиеся помешать, и дернул вниз тонкие, невесомые трусики. — Мне можно! Мне все можно! Тихо!..

К двери приемной он подошел в прекраснейшем расположении духа, но едва Сканер переступил порог, как и отличное настроение, и довольная сытая улыбка исчезли бесследно. В углу в одном из кресел сидел раздраженный Баскаков в смокинге, а напротив него расположились Схимник и худощавый молодой человек интеллигентного вида с аккуратной прической и в очках. На столике перед ними стояли графинчик, две пустые рюмки, стакан с водой и пепельница.

— Где тебя носит?! — резко спросил Баскаков и махнул рукой в сторону одного из пустых кресел. — Садись!

Схимник никак не отреагировал на приход Сканера, и его сонный взгляд был по-прежнему устремлен в большое окно, теряясь где-то среди снежных перьев. В его пальцах дымилась сигарета, серый пиджак был распахнут, и из-под расстегнутого воротника тонкой черной рубашки виднелась золотая цепь. Сканер машинально подумал, что для такого, как Схимник деревенщина, быдло! цепь, пожалуй, тонковата — неужели Виктор так мало платит? Но потом он перевел взгляд на его перстень, а когда Схимник поднял руку, чтобы затянуться сигаретой, и на часы под поддернувшимся рукавом пиджака, и взял свое предположение обратно.

— Что случилось? — спросил Сканер, садясь.

— В Волгограде накладка вышла, — Баскаков закурил. — Схимник расскажи Кириллу Васильевичу.

Схимник повернул голову и взглянул на Сканера. Хотя его взгляд так и остался сонным, Сканер быстро отвел глаза — на мгновение ему показалось, что Схимник тоже видит и точно знает, чем он занимался минуту назад и для чего ходил к Литератору. Чтобы успокоиться, Сканер начал разглядывать стоявший возле стены большой аквариум, в котором сновали стайки ярких рыбок. Приемная не обладала сногсшибательным великолепием и торжественностью «кабинета», но она была куда как уютней и живей благодаря простой, хоть и дорогой мебели, аквариуму и жизнерадостной зелени комнатных растений.

Слегка улыбнувшись, Схимник рассказал, что вчера вечером одну из машин, «водивших» Светлану Матейко, неожиданно остановили люди Матейко-старшего и устроили крутую разборку с привлечением милиции и прочими неприятными последствиями.

— В общем, наших мы вытащили, но факт есть факт: Матейко нам слежку предъявил, даже фотографии кидал. Мы его, конечно, придержали деликатно, пояснили, мол, ошибка вышла, но в Волгограде все равно такая карусель началась — Матейко ведь не какая-то мелкая сошка.

— Да, — подхватил худощавый человек, — связи в мэрии — весь набор. В общем, дело мы уладили, но отслеживать эту кису дальше, понашему, не стоит. Кроме того, Матейко, вроде как, вообще собирается ее услать куда-то.

— Он сам ваших людей вычислил или дочурка смышленая срисовала? — осведомился Баскаков, и Сканер, до сих пор сидевший молча, негромко рассмеялся.

— Светка?! Да она и танк у себя за спиной не заметит! А папаша ей уж давно полную свободу действий дал и не приглядывает, где да с кем она гуляет. У него своих дел хватает.

— Кроме того, там не лохи работали, вычислить их было сложно, — заметил Схимник и потушил окурок в пепельнице, — нужно было заранее знать о слежке. Значит, кто-то стуканул.

— Чистова и стуканула, — буркнул Сканер.

— Чистовой там не было, заметили бы, — сказал худощавый. — Я узнавал — Матейко позвонили, сказали, что его дочь через неделю собираются похитить, а пока отслеживают ее ежедневный маршрут, и подкинули номер нашей машины. Какая-то девка.

— Вероятно, Чистова наняла кого-то, а уж те просчитали.

— Удачно. Хотел бы я на них глянуть, — Схимник повернулся и посмотрел прямо на Сканера, отчего тому стало очень не по себе. — Как у Чистовой с деньгами?

— Ну, я думаю, пока у нее деньги еще имеются — она в тот сезон должна была много настрогать. А может, опять взялась за работу.

Схимник покачал головой и нахмурился, думая о чем-то своем, и его лоб разрезали несколько глубоких морщин, под углом изломившихся над переносицей. Худощавый открыл записную книжку и начал что-то в ней строчить со сноровкой опытного журналиста.

— Ладно, продолжайте работать, — сказал Баскаков. Один из двух телефонов на столе зазвонил, и он встал. Когда Баскаков снял трубку, его голос резко изменился, стал теплым и ласковым: — Да, Инчик, да. почти. Сейчас, с людьми закончу. Нет, сама позвони. Да, — он положил трубку и повернулся. — Значит, продолжайте. Ты, Ян, занимайся Волгоградом, узнай, где сейчас эта Света, только очень осторожно, а ты, Кирилл, помоги ему — ты ведь Матейко хорошо знаешь. А главное — узнайте, какая сука нас сдала! Все, вы оба свободны. Ян, к семи будь возле «Царского двора».

Баскаков проводил Сканера и Яна до дверей, а когда вернулся, Схимник неторопливо разговаривал по своему телефону:

— Да, и правильно сделали. Очень хорошо. Нет, не нужно, я сам. Да, надеюсь, только вы в курсе и останетесь. А вы не переживайте — здоровее будете. Ага, — он спрятал телефон и выжидающе посмотрел на хозяина. Баскаков хлопнул ладонью о ладонь и переплел пальцы.

— Я понимаю, что ты недавно приехал, устал, но вечером, часикам этак к семи, ты мне понадобишься. Презентацию «Царского двора» никто не отменял, а там мне, сам понимаешь, нужны люди, умеющие держать себя в обществе, а не щенки безмозглые, вроде сергеевских — лишь бы дай в кого-нибудь зубами вцепиться! — Виктор Валентинович тяжело вздохнул. — Не желает молодежь у старших учиться, все сами, сами, все на лихачестве да на крови, отсюда и все беды. Кровь-то не вода, за кровь и ответа могут потребовать, и без толку да не продумав проливать ее… Так что, подъезжай сюда к семи, а пока времени у тебя достаточно — отдохни, поешь — если хочешь, можешь у меня.

— Спасибо, Виктор Валентинович, но у меня еще дела остались, — Схимник встал и взял с соседнего кресла свое пальто. — Кстати… — он вытащил из кармана пиджака несколько сложенных листов бумаги, — вот отчет по передвижениям Сканера… Кирилла Васильевича за последние четыре дня, как вы просили.

— Это ты хорошо, молодец, — Баскаков взял бумаги и посмотрел на Схимника с легкой усмешкой. — Что за дела-то? Женщина? Ты смотри, поосторожней. Хорошая женщина — это полезно, только ведь есть такие, что вопьются, как клещ — выдернешь, а челюсти-то все равно в тебе останутся. Как у Лопе де Вега говорил Тристан: «Чувство — это хищный зверь, вцепившийся когтями в разум»… впрочем, ты, наверное, не читал. В любом случае, красоты и душевности в женщине должно быть побольше, а мозгов поменьше. Все, иди и не забудь — к семи я тебя жду.

Схимник кивнул, надел пальто и вышел из приемной. Спустя несколько минут он уже сидел за рулем своего вишневого «поджеро» и, постукивая перстнем по рулю, хмуро смотрел на заснеженную дорогу сквозь мелькание дворников. Снег усилился, и дворники едва успевали смахивать липнущие к стеклу назойливые белые перья.

Дела привели вишневый «поджеро» на другой конец города, к небольшому аккуратному трехэтажному зданию старой постройки. Оставив машину на стоянке, Схимник быстро взбежал по короткой лестнице, толкнул тугую дверь, пересек небольшой холл, смахивая снежинки с волос и плеч и подошел к стеклянной загородке, за которой скучала девушка в белом халате, листая какой-то журнал.

— Вызовите-ка Свиридова, — сказал Схимник, легко стукнув перстнем по стеклу. Девушка подняла голову и надменно произнесла:

— Мужчина, надо здороваться, это во-первых! А во-вторых, Петр Михайлович…

— Скажите, от Виктора Валентиновича пришли! А в-третьих, поживее, — раздраженно сказал он и отошел от загородки. Девушка, слегка присмирев от явно хозяйского тона, сняла трубку телефона. Через несколько секунд она окликнула Схимника:

— Петр Михайлович сейчас спустится. Подождите, так нельзя!..

Не слушая ее, Схимник уже нырнул в дверной проем и начал быстро подниматься по ступенькам. Преодолев один пролет, на следующем он столкнулся с маленьким пухлым человеком лет пятидесяти в белом халате, похожим на состарившегося и потерявшего свой мотор Карлсона. Увидев Схимника, «Карлсон» остановился, схватил себя за короткую седоватую бородку и сердито сказал:

— Молодой человек, я, честно говоря, не совсем понял…

— Сейчас все поймете, — пообещал Схимник, не останавливаясь, и врачу пришлось повернуться и почти бежать вслед за ним обратно вверх по лестнице. — Кто знает?

— Вообще-то я, по просьбе вашей и, соответственно, Виктора Валентиновича, как непосредственно лечащий врач…

— А сестры?!

— Видите ли, до того момента, как я…

— Но другие врачи заходили?

— Да через ваших питекантропов даже я с трудом прорываюсь, что же касается того факта…

— Петр Михайлович, где я могу оставить пальто? — перебил его Схимник в очередной раз, безошибочно уловив, какая часть предложения его уже не заинтересует, и резко остановился, и маленький врач, трусивший следом, ткнулся носом в его спину.

— У меня в кабинете. А что же насчет…

— Вот в своем кабинете, кстати, меня и подождете. Я не задержусь. На звонки до моего прихода не отвечайте.

Петр Михайлович разозлился, и его круглое лицо пошло пятнами.

— Молодой человек, вы забываете, что я, являясь заместителем главного…

— А вы, Петр Михайлович, забываете, кто субсидирует вашу клинику и непосредственно вас. А что касается должностей…

— Я подожду, — быстро сказал врач, поправляя очки.

Через несколько минут Схимник, уже облаченный в белый халат, подошел к двери одной из палат, по обе стороны которой расположились на стульях двое парней. Один слушал плеер, подстукивая ногой в такт музыке в наушниках, другой, нахмурившись, разгадывал кроссворд.

— Ну, что? — спросил Схимник, остановившись перед дверью. Кроссвордист поднял голову.

— Тихо. А кроме этого дедка в очках да медсеструхи никто не ходит. Скукотень! Долго нам еще тут сидеть?! Слушай, Схимник, а ты не знаешь, — он опустил взгляд, — русский писатель, неоднократно описывавший в своих произведениях Петербург, одиннадцать букв… Не знаешь?

— Константинов, — сказал Схимник, ухмыльнувшись, вошел в палату и плотно закрыл за собой дверь.

Палата была рассчитана на четверых, но лежал в ней только один человек, окруженный приборами, прикованный к ним трубками и проводами. Неподвижный, безжизненный, он казался частью обстановки палаты — жили только глаза, широко открытые, внимательно оглядывающие потолок и палату, насколько позволяло положение забинтованной головы. Когда в поле зрения попал Схимник, в глазах загорелись тяжелая злоба и ненависть, которые тут же потухли, закрывшись веками. Это не смутило Схимника. Он пододвинул к кровати стул и, сев, наклонился вплотную к голове лежащего.

— Я знаю, что ты можешь слышать и говорить, так что давай послушаем и поговорим, парень, — сказал он очень тихо. — Времени у меня мало, ухаживать некогда, так что давай, Вячеслав. В твоих же интересах.

Веки снова приподнялись, и Слава тускло посмотрел на него, потом шевельнул губами, и Схимник наклонился еще ниже, чтобы расслышать слова, выговариваемые сухим, растрескавшимся голосом:

— Что… надо? Неужто… еще… не нашли? — губы скривились в усмешке. — Что ж… плохо так?..

— Жить хочешь?

Усмешка стала шире, и веки снова опустились, давая понять, что ответа не будет. Схимник тоже усмехнулся.

— Понимаю, «Молодая гвардия», все дела… В общем, так. О том, что ты в сознание пришел, знаю только я и твой врач, который говорил с тобой, Петр Михайлович. Так оно и должно остаться. Для остальных делай вид, что ты по-прежнему в полной отключке. Для сестер и для любых людей, которые будут заходить. Врач в курсе. Ты все понял?

Слава открыл глаза и посмотрел на него уже не только со злостью, но и с интересом.

— Своей… колодой сыграть… хочешь?..

— Хочу, — просто сказал Схимник. — И лучше играй со мной. И сам поживешь, и баба твоя на свободе погуляет, — он быстро оглянулся на дверь. — А папато тебя, конечно, грохнет. Только не надейся, что сразу. Сперва наизнанку вывернет, да по телефончику даст поговорить. Понял, с кем?

Слава плотно сжал губы и уставился в потолок.

— Вижу, что понял. Ну, мы договорились?

— А ты… не боишься… что я… просто… сдам тебя? — прошептал он, продолжая смотреть в потолок. — Свои же… порвут…

— Не сдашь, если не дурак! Ну, что?

— Хорошо… согласен… А теперь — уйди.

— А я еще забегу, — сообщил Схимник. — Ты тут не дури без меня, Вячеслав. Снаружи охрана. И не пытайся с собой покончить — только хуже сделаешь, понял? — Схимник заботливо поправил на лежащем одеяло, потом подошел к окну и оглядел заснеженную улицу. Когда он повернулся, глаза Славы были плотно закрыты. Кивнув, Схимник вышел из палаты.

— Ну, что там? — спросил его один из охранников, по-прежнему увлеченный кроссвордом. — Без перемен?

— Какие там перемены?! — раздраженно ответил Схимник и взглянул на часы. — Как бы его скоро в холодильник не свезли! Вечно какое-нибудь мудачье все перепоганит! Так, Берш, слушай сюда, — он положил ладонь на широкое плечо кроссвордиста. — Кто бы ни зашел в палату, обо всех мне отзванивайся, понял?! Даже если свои! Ну, как дело вести, мне тебя учить не надо. Без вопросов только дедка пропускай, да сестер, которых уже знаешь. Понял?!

— Да ясно, чего там… Слушай, Константинов не подходит. И в нем двенадцать букв, а не одиннадцать.

— Пиши Достоевского, — сказал Схимник и пошел к лестнице.

— А он точно про Питер писал?! — зычно крикнул ему вслед Берш.

— Случалось.

— Ладно, — Берш склонился над газетой и старательно вывел фамилию писателя. — Вроде подходит. Э! — он хлопнул по подпрыгивавшему колену своего коллегу, и тот поднял голову, извлек из одного уха наушник и недовольно спросил:

— Чего?

— Миха, ты Достоевского читал?

— Ты чо, дурак?! — коллега вернул наушник на место и снова начал постукивать ногой. Берш пожал плечами и с чувством собственного превосходства изрек:

— Деревня!

Спустившись на этаж ниже, Схимник толкнул дверь с траурно-черной табличкой, на которой было золотом написано: «Заместитель главного врача Свиридов П.М.» и стояли часы приема. Разъяснить Петру Михайловичу, что от него требуется, не составило труда, но под конец разъяснения маленький врач снова пошел пятнами от негодования.

— Молодой человек, ну куда это годится?! То от меня требуют положить на лечение дальнего родственника Виктора Валентиновича с огнестрельным, между прочим, ранением, о котором нежелательно сообщать. Я, конечно, вынужден пойти навстречу! А теперь от меня требуют, чтобы я не говорил Виктору Валентиновичу о том, что этот родственник пришел в себя и в его состоянии наступила не только перемена, но и появилась определенная стабильность. Молодой человек, я… — он запнулся, когда Схимник облокотился о стол и начал с какой-то легкой печалью разглядывать лежащие на нем бумаги, — я глубоко уважаю вас и ваши…э-э… способности, но нельзя же так…

— Можно, Петр Михайлович, можно. При желании все можно, главное, чтобы желание было сильным или, к примеру, моим. Виктор Валентинович не должен узнать о нашем разговоре, а о том, что парнишка к поправке повернулся, — тем более. Навещайте его почаще, приглядывайте за ним, и, если что, сразу мне звоните. Он вообще как — ходить сможет?

— Я склонен к положительному ответу, — Петр Михайлович с радостью ухватился за профессиональную тему. — Видите ли, в данном случае коматозное состояние было вызвано исключительно…

— Когда его можно будет забрать?

— На основании последнего осмотра я бы сказал, что еще не меньше трех недель потребуется на…

— Очень хорошо, — сказал Схимник и начал снимать халат. — Так мы договорились, Петр Михайлович?

— Ох, молодой человек, вот вам так все просто, а мне как быть? — маленький врач сокрушенно покачал головой. — Мы же полностью зависим от Виктора Валентиновича — и не дай бог что!.. Мало того, что приходится работать, так сказать, под игом постоянной неопределенности, так теперь вы еще и требуете, чтобы столь зыбкое…

Схимник хлопнул по столу толстой папкой, лежавшей с краю, и Петр Михайлович подпрыгнул на стуле, уронив очки.

— Господин доктор, я человек неприхотливый, мне достаточно простого и внятного ответа, не нужно засыпать меня придаточными предложениями! — Схимник потер лоб. — Кроме того, ближе к вечеру я подвержен приступам бессмысленной ярости. Соглашайтесь или я вас расстреляю.

— Молодой человек, — Петр Михайлович заметно побледнел, — я уже не раз имел удовольствие оценить вашу образованность и чувство юмора…

Схимник вздохнул и начал расстегивать пиджак.

…и исключительно из уважения к вам, — поспешно добавил врач, — я, конечно, просьбу вашу выполню. Каков срок?

— Надеюсь, не очень долго, — Схимник встал и осмотрелся, продолжая расстегивать пиджак. Врач нахмурился и с тоской посмотрел на запертую дверь. — Вы не против, если я немного подремлю на вашей кушетке, Петр Михайлович?

— Господи, ну конечно! — воскликнул врач с таким явным облегчением, что возглас вызвал у Схимника улыбку. — Вот сюда пиджачок повесьте. А я, с вашего позволения, пока удалюсь, у меня еще дел по горло.

— Удаляйтесь, — отозвался Схимник, вешая пиджак на стул. Петр Михайлович встал.

— И, насколько я понимаю, Виктор Валентинович ничего не должен знать о вашем визите?

— Напротив, когда я уйду, немедленно позвоните ему и сообщите, что я заходил поинтересоваться состоянием вашего пациента.

— Знаете, — маленький врач покачал головой, — не хотел бы я, молодой человек, оказаться вашим врагом. Это не лесть, это абсолютно честное и субъективное…

— Все в руках божьих, — скептически заметил Схимник.

Как только дверь за Свиридовым закрылась, он сбросил ботинки, вытянулся на кушетке и почти сразу же заснул, как человек, привыкший спать не тогда, когда хочется, а тогда, когда на это есть время.

Проспав минут сорок, он покинул клинику, не попрощавшись с Петром Михайловичем, и поехал в центр. Там Схимник поужинал в знакомом ресторанчике — хоть и в «Царском дворе» наверняка угощать будут на славу, это его мало интересовало — он никогда не ел на подобных мероприятиях.

Выйдя из ресторана, Схимник закурил и посмотрел на часы. До семи еще было время, и он решил немного прогуляться. Уже стемнело, всюду включили фонари, ярко горели витрины и рекламные вывески, а с темного неба в полном безветрии продолжали сыпаться крупные снежные хлопья, погребая под собой большой город и странно приглушая его обычный вечерний шум. Трамваи с залепленными снегом стеклами проезжали словно привидения. Заснеженные люди казались странно молчаливыми и медлительными. Бросив свой «паджеро» на стоянке, Схимник неторопливо шел мимо них, и снежные перья оседали на его черном пальто. Он любил ходить пешком — во время ходьбы всегда лучше думалось, плохо было толь-ко, что улица слишком людная. В свободное время он предпочитал держаться подальше от большого скопления людей. Схимник перешел дорогу, прошел насквозь две улицы и свернул в большой парк, где спали под снегом сосны и большие старые ивы. Снег сыпал и сыпал, совершенно изменив знакомый рельеф — деревья превратились в горы, кусты и скамейки — в гряды холмов, большой фонтан, отключенный до весны, — в странный снежный дворец, плиточные дорожки, выщербленные, истертые множеством ног, и изрытая земля — в девственные, нехоженые равнины. Схимник шел, засунув руки в карманы, и думал. Ему очень не понравились недавние разглагольствования Баскакова о том, что кровь — не вода. Если Виктор Валентинович что-нибудь про него понял, ничего хорошего в этом нет. И этот человек, Сканер… ишь, ты! Кирилл Васильевич! Находясь в его присутствии, сдержать себя было очень трудно… и с другими-то трудно, но с ним — особенно, потому что Сканер, как и хозяин, был точно из тех, кто сидит в окопе по другую сторону поля — и не просто сидит — отсиживается. Только бы этот Вячеслав не сглупил. Насчет него у Схимника были свои планы. А ее он найдет. Рано или поздно, но найдет, и никто не сможет ему помешать. Главное — попытаться влезть в ее шкуру, понять, куда она направится, где отсидится… да и еще в таком состоянии, одна… хотя нет, теперь уже не одна, судя по всему. Он долго бродил по парку, изредка поглядывая на часы, пока не вышел к южной его оконечности, неподалеку от которой возвышался Покровский собор, величественный и молчаливый. Снова взглянув на часы, Схимник было повернулся, чтобы снова пройти через парк и уже вернуться к своей машине, но вдруг от собора долетели звуки гитары, дерзкие и совершенно неуместные здесь, где положено разноситься только торжественному и задумчивому колокольному звону, потом послышался голос — кто-то пел. Удивленный, он направился к собору и вскоре увидел странную картину — в десятке метров от соборных ворот, под старым орехом, среди низких ветвей которого был укреплен большой зонт, на перевернутом ящике сидел человек в пухлой куртке и плотной вязаной шапочке и пел, подыгрывая себе на гитаре, а перед ним, спиной к Схимнику, стояла девушка в длинном черном пальто, засыпанном снежными хлопьями, и, судя по всему, внимательно слушала. В руке она держала шляпу, и ее распущенные пепельные волосы тоже покрывали снежинки. Больше вокруг никого не было. Неподалеку горел фонарь, и снег на девушке, на зонте и вокруг искрился и переливался в бледном свете, и поначалу Схимник даже моргнул, решив, что у него начались галлюцинации — слишком призрачным и странным показалось ему это зрелище. Он остановился и дослушал песню до конца. Песня ему понравилась, хотя слова и были, пожалуй, для этого места чересчур прямолинейны.

— Эх, Трофимыч, злой ты дядька! — неожиданно сказала девушка. — Старый циник. Но мне понравилось. Только странное ты выбрал время, да и погоду тоже. Здесь же нет никого — оценить некому — и духовно, и материально.

— Ну, ты ведь есть — вот и оцени за всех, — сказал сидящий. — А вообще — не в этом дело. Просто захотелось мне спеть именно сейчас — вот я и спел.

— Гитару испортишь.

— А не моя гитара! Ну, что, дашь на беленькую? Сама-то чего по темноте шастаешь? Слыхала — маньяк завелся по женской части? Проволочных дел мастер.

— Не дозрела я еще для маньяка этого, — негромко ответила девушка и чуть повернула голову, глядя куда-то в сторону, так что ее профиль оказался хорошо виден в свете фонаря. Ее лицо показалось Схимнику знакомым, и он порылся в памяти, пытаясь вспомнить, где мог его видеть, но не смог. — Ему-то все больше за тридцать нравятся, а я что — еще слишком молода, свежа, аки монастырская лилия.

«А занятная девчонка, — рассеянно подумал Схимник, хмуро глядя на белые стены собора. — Девчонка, девчонка… Кого же ты наняла, Наталья? Кого? И что он знает о тебе? Надо найти его, но где? Кого же ты наняла?»

Он взглянул на часы и торопливо пошел обратно через заснеженный парк, и в тот же момент девушка, почувствовав легкую тревогу, обернулась, но увидела только быстро уходившего человека, почти сразу же превратившегося в тень, которая тут же растворилась в снежном мраке старого парка. Тень растворилась, но тревога осталась, и, стряхнув снег с волос, девушка надела шляпу, протянула певцу деньги и сказала:

— Ладно, пошла я. Действительно темновато.

— Ну, ты, Вита, заходи еще, — отозвался гитарист. — Я теперь всегда здесь сижу. Поговорим.

— Хорошо, пока, — отозвалась Вита и, поправив на плече ремень сумки, быстро зашагала в сторону противоположную той, куда ушел Схимник.

* * *

Вначале мне казалось, что работа, порученная Наташей, ничем не отличается от прочих пандорийских заданий, но позже, подумав, я решила — не так-то все это просто. И в самом деле — когда работаешь в коллективе, портреты вырисовываются сами собой — ты непосредственно общаешься с нужным тебе человеком, потому что ты вместе с ним работаешь, ты общаешься с людьми, которые работали с ним много дольше чем ты, а некоторые даже допускались в его личную жизнь. Ты можешь пойти выпить с ним кофе или чего-нибудь покрепче, что, конечно, еще лучше, можешь даже попытаться попасть на его какое-нибудь домашнее торжество, где уже можно общаться и с родственниками. И все это просто, потому что ты с ним работаешь. Другое дело — со стороны, навскидку, собрать сведения, из которых нужно выстроить подробнейший психологический портрет — может быть, вплоть до глубокого интима. Времени на это мало, вливаться в какие-то коллективы некогда, и ты, человек посторонний, общаясь с близкими к объекту людьми, естественно будешь их настораживать, и они тебе ничего толком не скажут. Над этим уж действительно следовало задуматься.

В любом случае мне, чтобы получить именно те сведения, которые нужны Наташе, нужно говорить: а) с коллегами (если они есть); б) с родственниками и друзьями (опять же если есть); в) с соседями (ну уж эти-то всегда есть); г) с самим человеком.

На то, чтобы пройти стадии а-б-в, у меня уходит не один день, но результаты получаются вполне сносными, и для того, чтобы лучше разобраться в них, я, как при обычной работе, составляю отчеты. Разница в том, что сейчас я их пишу на компьютере, а не вручную, и по ночам, а не когда захочется, — чтобы Женька не приставал с вопросами. Он и так поглядывает на меня как-то странно, поэтому свои отчеты я на всякий случай не только закрываю на пароль, но еще и пишу только на дискете, а дискету всегда ношу с собой. Зачем зря волновать человека? Кроме того, Женька может и испортить что-нибудь, а тогда восемь тысяч… Дело, конечно, не только в деньгах, мне бы и так хотелось помочь Наташе, потому что она мне симпатична и мне ее жаль… но и в деньгах, конечно, тоже. Я меркантильна? Да, Господи, я меркантильна, я крайне меркантильна! Можешь бросить в меня молнию! Нет? Ну и ладно.

* * *

Отчет 1. Элина Максимовна Нарышкина-Киреева.

Общедоступная информация. Возраст — даме двадцать семь лет (выглядит немного младше, если не зачесывает волосы назад). Образование — среднее, неважное. Внешность — стандартный супер, то есть высокая, длинноногая, не слишком выпуклая, лицо красивое, запоминающееся, кстати чем-то похожа на Барбару Брыльску — что-то такое есть. Работа — одно время работала на переговорном пункте, а также в валютном обменнике. Сейчас работает женой одного из совладельцев уже знакомого мне ресторана «Красная башня». Замужем три года, второй брак. Первый муж уехал из Волжанска давно и неизвестно куда. Детей нет. Заслуги перед Родиной — вице-мисс Волжанск-91. Родители — отец долгое время работал в торговом флоте, мать — учительница истории в одной из школ — работает до сих пор.

Собранная информация. а) Беседовать с коллегами не представляется возможным из-за отсутствия таковых. Что же касается старых мест работы, то мне удалось найти только женщину, которая вместе с Элиной работала на переговорке, правда это было восемь лет назад. Она хорошо помнит свою коллегу, и по тону, которым она об этом сказала, нетрудно было догадаться, что особой любви она к ней не питает, поэтому я представилась, как уезжавший на длительный срок кредитор. Итак, характеристика восьмилетней давности: Элина крайне ленива, но не флегматична, несдержанна, бестактна, сварлива, но не злобна, любит погулять, за собой следит тщательно, довольно аккуратна, большую часть денег тратит на одежду, в долг брала часто, а отдавала редко. Грубо говоря, если учесть пристрастность рассказчицы и все это поделить на два, то мы получим самую обычную женщину. В общем можно только сказать, что Элина не стремилась к образованию, карьере и, хотя и любила деньги и постоянно в них нуждалась, ничего не предпринимала для того, чтобы их заработать как-то иначе, кроме как выйти замуж. К независимости она не стремилась. б) Родственники дали несравненно больше сведений — я имею в виду родственницу — мать, Клару Тихоновну Нарышкину. Это произошло в тот день, когда она вместе с мужем чистила снегом ковры и дорожки, а я гуляла поблизости вместе с ребенком, одолженным для этой цели у нашей Аньки Матвеевой, которая была только рада сплавить сынулю на пару часов, поскольку в садике в этот день был выходной. Лешик Матвеев — мальчик не глупее Анны, в нужный момент лихо пробежался по только что вычищенному ковру, сделав его еще грязнее, чем до чистки. Дальше — крики, извинения, наказание провинившегося «сына» с большим количеством воплей… Лешик старательно ревет и, по-моему, наслаждается больше всех. Так или иначе, Клара Тихоновна почти сразу бросила ковер и мужа и кинулась успокаивать мальчишку и учить меня, как надо воспитывать детей. В результате я узнала немало подробностей о детстве Элиночки, для меня совершенно бесполезных, а вот отрочество и жизнь вплоть до настоящего дня меня заинтересовали. Итак, Элина действительно была крайне ленива и тяжела на подъем, а также по старушечьи сварлива, из-за этого у нее не раз были неприятности, она потеряла очень хорошую и высокооплачиваемую работу в торговом комплексе, в этом же была причина первого развода. Второй муж оказался более терпимым — скорее всего потому, что редко бывал дома, а нежелание жены готовить ему возмещало мастерство поваров собственного ресторана. Несколько раз он уходил из дома, и Элина по этому поводу закатывала грандиозные скандалы, но сама бросать мужа не собиралась. Все скандалы, скандалы, а Кларе Тихоновне так хотелось внуков… Я заметила, что у нас с мужем тоже был серьезный разлад, но вот съездили этим летом отдохнуть в Крым, и брак, что называется, освежился — вот, собираемся завести второго ребенка. Надо же, какое совпадение, сказали мне, Элиночка с мужем тоже ездила в Крым в сентябре, только им это нисколько не помогло. Хорошо хоть она снова нашла какую-то работу, с хорошей оплатой — и не в деньгах дело, денег в доме хватает, дело в том, что начала хоть чем-то заниматься. Ведь с тех пор, как ушла из обменника, так нигде и не работала, а тут вдруг снова взялась.

Кажется, Наташа, именно несусветная лень так приглянулась тебе в этой мадам?

В конце концов договорились мы до того, что мы с Лешкой получили немедленное приглашение на чай с капустным пирогом, благодаря в основном Лешке — Элина в последнее время навещала родителей редко, поэтому общались только по телефону да получали сведения через ее старых подруг. Еще, кстати, — до Крыма у Элины были две подруги — Катя и Тамара. После Крыма она с ними рассорилась и теперь общается с некой Ритой, с которой вроде как и работает вместе, но где, они не знают. Клара Тихоновна как-то видела их вместе и охарактеризовала Риту кратко — «вобла». в) Проведя некоторое время во дворе Элины, я смогла увидеть не только саму Элину, но и Риту — я слышала, как Элина называла ее по имени. Действительно, вобла — высокая, худая, с постнонадменным лицом. Элина рядом с ней кажется симпатичнейшим неземным существом. Что касается ее сварливости, несдержанности, бестактности — это все на месте, судя по общению с соседями. Одета дорого и аккуратно, но, судя по разговору соседей, стиль ее одежды сильно изменился — если раньше она предпочитала строгий деловой стиль, то теперь ее наряды можно назвать довольно легкомысленными. Рита на серебристом «форде-эскорте» заезжает за ней каждый вечер не позже семи, и они отправляются в центр, в некий до крайности эксклюзивный клуб «Черный бриллиант» с тяжелой железной дверью, которая открывается не для всякого. Судя по тому, что это единственное место, которое Элина посещает с завидным постоянством, именно там она теперь и работает. Но попасть в «Черный бриллиант» я пока не могу. А надо. Мне кажется, одним разговором с Элиной, для того чтобы понять, произошли ли в ней какие-то перемены кроме «исчезновения лени», не отделаться, да и, поглядев на Элину и послушав ее со стороны, я теперь сомневаюсь, что с ней может получиться что-нибудь вроде задушевного разговора. Она явно пошла не в мать.

Итак, мне необходимо попасть в «Черный бриллиант». Отчет отложен.

Отчет 2. Антон Антонович Журбенко.

Общедоступные сведения. Возраст — тридцать восемь лет, хотя из-за полноты и изрядной плеши выглядит не меньше чем на сорок пять. Образование — высшее, факультет автоматизации. В Волжанске живет двадцать лет, родом из Харабалей. Внешность — крайне дороден, высок, плешив, носит усы, очки, волосы рыжеватые, верхняя губа коротковата и неплотно прикрывает зубы, отчего похож на кролика, после взрыва личного автомобиля прихрамывает. Работа — долгое время работал в серодобывающей промышленности, в постперестроечный период, когда одно время в Волжанске все благополучно разваливалось, занялся, как и все, куплей-продажей всего, что хорошо продавалось и покупалось, создав в связи с этим фирму «Стелла». К настоящему времени «Стелла» превратилась в «Терру», разрослась, остепенилась и уже не хватается за все подряд и занимается исключительно сбытом полезных ископаемых, а также имеет небольшой транспортный интерес, владея двумя десятками маршрутных такси. Журбенко, вначале бывший одним из пяти совладельцев ОАО «Стелла», теперь является единственным владельцем «Терры». Семейное положение — женат уже семнадцать лет, жена работает в агентстве по торговле недвижимостью. Двое детей. Заслуги перед Родиной — привлекался в качестве свидетеля по дело об убийстве заместителя директора рыбоконсервно-холодильного комбината в 1995 году, а также по расследованию деятельности ЧП «Пенелопа» в 1998 году. В конце ноября прошлого года его «форд-эксплорер» был взорван, и Журбенко уцелел только чудом. Интересно, что расследование заглохло едва начавшись, а самому Журбенко пытаются внушить, что в его «джипе» произошло короткое замыкание. Естественно, что подступиться к нему сейчас очень сложно.

С соседями тяжело — уже второй год он живет в одном из особняков ближе к окраине города — такая здоровая аляповатая крепость, из которой он выезжает каждый день в разное время в сопровождении охраны, жена и дети тоже. Я съездила на его старый адрес, по которому Журбенко до того прожил шесть лет. Узнать там удалось не так уж много, хоть для этого мне и пришлось устроить одной из его бывших соседок великолепный спектакль с обилием слез и глупой болтовни. Журбенко — суховатый, жесткий человек, во дворе почти ни с кем не общался, не останавливался даже на площадке поболтать и никому ни разу не занимал денег, хотя всем было известно, что человек он небедный. Кроме того он был… незаметен, он умел так себя вести, что на него совершенно не обращали внимания, даже не здоровались — потому что попросту не замечали. Еще он никогда не здоровался первым. А еще у него бывали припадки клаустрофобии — он никогда не пользовался лифтом, хотя жил на девятом этаже, но как-то он торопился и поехал на лифте. А тут отключили свет, и лифт застрял. У Журбенко был страшный припадок, он вопил так, что было слышно во дворе, а когда его извлекли из лифта, то несколько дней провел в больнице. Другой припадок случился, когда он как-то не смог открыть дверцы в машине. Результат — крики, разбитые стекла. Все это подтверждает Наташину характеристику Журбенко, но только вот клаустрофобия — это ведь не порок, это психическое заболевание.

Подумав, я решила напролом идти в «Терру», поскольку пока другого выхода не представлялось, а время поджимало. Я дозвонилась до Журбенко (на что у меня ушло полдня), представилась внештатным сотрудником «Волжанского вестника» и попросила дать интервью для рубрики «Деловой Волжанск». Мне пришлось уламывать Журбенко минут пятнадцать, но в конце концов он все же согласился и назначил мне встречу на утро следующего дня, заранее предупредив, что, прежде чем попасть к нему, мне придется испытать некоторое неудобства. Ну, я согласилась, что ж делать?

Перед тем, как впустить меня в приемную, один из охранников меня обыскал самым натуральным образом: заставил снять пальто, проверил карманы, охлопал по костюму и попросил открыть сумку. С большим трудом убедив его, что в моем сотовом телефоне и диктофоне нет взрывного устройства, я все-таки прошла в приемную, откуда задумчивая секретарша с трехсантиметровыми ногтями проводила меня в кабинет Журбенко.

Антон Антонович потребовал у меня список вопросов, внимательно его изучил, потом сам задал довольно риторический вопрос: почему это я, такая молоденькая и симпатичная занимаюсь такой довольно скучной темой? Получив не менее риторический ответ (интерес к тому, как человеку удается добиваться в жизни столь высоких результатов, к упорству и умению выстоять в штормовом море бизнеса и тому подобные пошлости), он немного успокоился и поставленный на стол диктофон воспринял вполне миролюбиво. Минут десять мы работали более-менее неплохо, правда, в исключительно деловом ключе. Журбенко действительно жестковатый человек и в разговоре производит очень серьезное и солидное впечатление, и его кроликоподобную внешность при этом совершенно не замечаешь. Отвечает четко, без всяких лирических отступлений и растекания мыслью по древу, а это плохо — мне нужна более теплая обстановка — так-то не понять, произошли ли в Антон Антоныче какие-то изменения или нет. Но вот, поди ж ты — в разгар работы звонит мой телефон и, извинившись, я в течение минуты слушаю истеричные женские крики, которые хорошо долетают и до Журбенко (спасибо Аньке). «Очень вовремя! — говорю я свирепо. — А сколько раз я тебе говорила?! Вызови диспетчера! Позвони в службу! Я на работе, у меня интервью!» Ну, и тому подобное. Потом сокрушенно извиняюсь перед Журбенко и говорю, что мне нужно срочно уйти, и он вежливо интересуется, что случилось. Я раздраженно объясняю, что моя младшая сестра опять застряла в лифте и теперь у нее истерика, потому что у нее бывают приступы клаустрофобии, и мне нужно бежать вызволять ее. Обычно она лифтом не пользуется, но бывают в жизни моменты, понимаете? Только вот как воспользуется, так и застревает, потому что сами знаете, как лифты работают, да и она невезучая! В общем, извините великодушно, что оторвала от работы, но придется уйти — у сестры сердце слабое — мало ли что. Журбенко внимательно выслушивает и проявляет неожиданное участие, и говорит, чтобы я не расстраивалась и спокойно подходила, скажем, к трем часам, если успею. А когда я возвращаюсь, Журбенко принимает меня куда как теплее, чем раньше, и знаешь, что он делает, Наташа?! Он советует мне отвезти свою сестру в Крым, к тебе, и изображает тебя неким чудодейственным целителем, который замечательно помог одному его родственнику в такой же беде!! Даже дает координаты твоего поселка. Вот так.

В общем, о чем мы говорили дальше, уже писать не буду, поскольку вывод сложился точный, в особенности после того, как у меня, после того, как я покинула кабинет Журбенко, совершенно неожиданно сломался каблук на сапоге, и секретарша (старше меня на два года) вместе со мной обрушилась на импортную обувную промышленность, после чего мы с ней пошли выпить по чашке кофе. Итак, Журбенко, в принципе, остался все тем же Журбенко, если не считать одного — после поездки в Крым он вдруг занялся благотворительностью и в настолько крупных размерах, что это слегка подкосило дела «Терры». Сам он при нашей беседе произнес на тему благотворительности довольно торжественную и пространную речь, но только после того, как я выключила диктофон, и попросил об этом в статье не упоминать. Секретарша же на эту тему говорила с заметным раздражением, поскольку, занявшись благотворительностью, Журбенко урезал ей зарплату.

Итак, на мой взгляд, работать в этом направлении больше не над чем. Хоть я и не проникала в журбенковскую семейную жизнь и прочее, но чувствую, что на этом можно остановиться. Других изменений я в нем не найду, во всяком случае сейчас. Можешь считать, Наташа, что эта работа тебе удалась. Кстати, по-моему, Журбенко не имеет никакого отношения ни к краже твоих картин, ни к тем, кто за тобой гоняется.

Отчет завершен.

Отчет 3. Аристарх Сергеевич Кужавский.

Общедоступная информация. Возраст — сорок один год, на столько и выглядит. Образование среднее. В Волжанске живет с десяти лет, родом из Мурманска. Внешность — рост немного выше среднего, черты лица грубоваты, но в принципе довольно привлекательны, волосы каштановые, «ежиком». Работа — долгое время работал осветителем в одном из волжанских театров, потом ушел в газету фотографом (сейчас этой газеты уже нет), оттуда — в «Вегу ТV» оператором, где и работает до нынешнего дня уже пять лет и, кстати, считается очень хорошим оператором. Семейное положение — в разводе, сыну одиннадцать лет, он вместе с матерью живет сейчас в Познани. Мать с отцом давно умерли, прочие родственники живут в других городах. Заслуги перед Родиной — в позапрошлом году получил премию как лучший оператор на областном конкурсе.

А вот дальше — сложно. Наташа утверждала, что у Кужавского была удивительная, почти болезненная склонность ко всякого рода дурацким шуткам и розыгрышам, порой довольно жестоким. Если раньше это в какой-то мере и портило ему жизнь, то потом он просто перестал обращать на это внимание. На «Веге» его терпели как классного оператора, поскольку, понятно, шутил он не в процессе работы, а в свободное время. Мнение окружающих его мало интересовало, а то, что ни одна женщина не могла прожить с ним дольше месяца, интересовало его еще меньше — он тут же находил себе другую. Наташа, кстати, сказала, что Кужавского «заказала» его очередная подруга — она явно собиралась оженить на себе Кужавского, но вот его больное чувство юмора даму совершенно не устраивало. Решила попробовать. Ну, что ж, удачно, Кужавский больше не юморит, только вот с этой подругой он распрощался спустя неделю после возвращения в Волжанск.

Кое-кто из соседей Кужавского по дому оказался на редкость словоохотлив, на «Веге» у меня есть знакомые, то есть, казалось бы, работать будет легко и времени это займет всего ничего. Ошибочка вышла. Сведений-то мне надавали предостаточно, только что до Крыма, что после него они совершенно одинаковы. Кужавский только лишился своих жестоких шуточек, хотя грустней от этого не стал. И все. Больше ничего не изменилось. Абсолютно ничего. Даже после того, как я познакомилась с самим Аристархом Сергеевичем (разумеется, чисто случайно), посидела с ним в баре и задушевно поболтала (он представился как Арик), то ничего нового не узнала. Самый обычный мужик, веселый, темпераментный, держит себя свободно (иногда даже слишком свободно), особым интеллектом не блещет, но и не дурак, очень любит поговорить о работе и рассказывает интересно. Казалось бы, можно на этом поставить точку и поздравить Наташу с хорошей «работой». Кстати, Арик тоже вряд ли имеет отношение к Наташиному несчастью.

Отчет отложен.

Отчет 4.

Вообще, основной упор, судя по всему надо делать на «жрецов» — кто-то из них и был связан с «любителем искусства». Вывод не сиюминутный. Начиная работать, я не сразу лезла на прямые контакты, а старалась проверить, «водят» клиентов или нет. Так вот, похоже не «водят». А Тарасенко и Светку водили стопроцентно. Значит, об остальных клиентах им ничего не известно. Значит, все-таки кто-то из «жрецов». И погибли-то именно «жрецы» — Долгушин, Ковальчук, Измайловы, Лешко (случайность, но все же), Шестаков. Слабое место в этой теории — Катерина Огарова — она-то «жрецом» не являлась. Но Наташа «приметила» ее на той же встрече, где и Шестакова с Матейко. А они Огарову знали и знали хорошо. Вот над чем надо подумать. А также узнать, действительно ли Шестаков и Долгушин мертвы.

Отчет отложен.

* * *

Вся сложность заключалась в том, что времени было мало, а работы много. Саранск зиял впереди черной безнадежной дырой, от которой Виту отделяли три недели. Она понимала, что ехать придется в любом случае, но все же рьяно взялась за работу — причин на то было много.

Всех троих приходилось «отрабатывать» одновременно, и, выудив какой-то кусочек информации об одном, она ехала к другому. Когда же он по той или иной причине становился недоступен, занималась третьим. Возможно, все дело можно было провернуть куда как быстрее, будь она в другом городе, где можно было бы и полезть напролом, но Вита была в Волжанске и потому осторожничала как никогда — ей еще предстояло здесь жить. «Отчетами» она занималась по ночам, и мало-помалу портреты начинали вырисовываться, совершенно незнакомые люди становились ближе и понятней. Наташа звонила регулярно, как они и договорились, через каждые три дня. Вита рассказала ей все, что узнала о Матейко, подтвердила наличие слежки, но больше ничего сообщать не стала. Где сейчас находится Наташа, она тоже не спросила ни разу, хотя очень бы хотела узнать, а сама Наташа, помня уговор, ничего не сказала. Их разговоры, конечно, не затягивались, но Вита с первого же раза услышала, что голос Наташи изменился, стал бодрее, в нем появилась надежда, которой прежде не было. С одной стороны Виту это порадовало — в том состоянии, в каком Наташа была в Волгограде, долго не продержишься, обязательно сорвешься и сделаешь какую-нибудь глупость. Но в то же время она разозлилась. Наташа возлагала на нее слишком большие надежды, считая, очевидно, каким-то информационным колдуном — р-раз, пошла и все узнала! Вот уж действительно творческий человек, не от мира сего. И деньги-то, по мнению Виты, Наташа отдавала практически ни за что. Вита реалистично смотрела на вещи — если сообщить Наташе психологические характеристики ее клиентов в настоящем — это вполне возможно, трудновато, но возможно, то как узнать, где этот Слава и картины и кто тот человек, который отдавал приказания, Вита себе не представляла. Она не была сыщиком и считала, что любительское сыскарство только напортит делу. Дело и без того было плохо, потому что во-первых, в нем был замешан Эн-Вэ, во-вторых, судя по всему, некий Схимник, если она не ошибается. А что там говорил Евгений? Схимник — человек Баскакова?

… он что-то вроде начальника охраны… или заместителя

А вообще он — псих и убийца.

Улучив момент, она спросила Евгения, откуда он знает Схимника. Тот сказал, что в принципе его не знает, но неоднократно видел в свите Баскакова в телохранительской роли, кроме того, о нем ему рассказывал некий серьезный должностной человек, а что рассказывал и кто этот человек, ее совершенно не касается. Потом он показал Вите кулак и сказал, чтобы она не смела лезть в такие глубины. Фыркнув, Вита отговорилась простым женским любопытством.

Она и в самом деле не собиралась лезть в такие глубины — это было бы чистейшей воды безумием. И если это тот самый Схимник и если он добывал Наташу для Баскакова, на всем этом можно было сразу ставить крест. Вита попыталась добавить к уже имевшимся у нее знаниям о Баскакове что-нибудь, что могло бы ей помочь. Он был очень серьезным человеком и от людей, с которыми работал, требовал такой же серьезности. Он занимался благотворительностью, благодаря ему в городе были восстановлены многие старые здания, памятники, отреставрированы старый театр и все музеи. Он интересовался искусством и очень хорошо в нем разбирался — надо полагать, относился к нему так же серьезно, как и к своей работе. Мог ли такой серьезный человек поверить в Наташу — поверить настолько, что-бы послать за ней в другую страну кучу «пацанов», навесить хвосты на всех ее клиентов-»жрецов»? Если увлекался искусством до фанатизма, то мог, но настолько хорошо Вита в Баскакове не разбиралась. Занимаясь Журбенко и гуляя по улице, где стоял его роскошный особняк, Вита пугливо посматривала на большой светло-серый дом, расположившийся почти в конце улицы — в этом доме жил Баскаков, во всяком случае официально. Особняк по размерам был таким же, как и прочие, но отличался полным отсутствием аляповатости и безвкусицы — строгое здание, оформленное красиво, но без излишеств. В доме, казалось, никого не было, только где-то за забором лаяла собака.

Был ли это он? Серьезность Баскакова была видна даже по его особняку… хотя, кто знает, что там на самом деле за этими строгими стенами? Если бы Баскаков взялся за это дело, то взялся бы серьезно. За дело, в принципе, и взялись серьезно, только зачем было посылать Наташкиным клиентам, как в романах, дурацкие письма? И как они умерли, эти клиенты? Что за повальные самоубийства? Совпадением тут и не пахнет. Картины, по словам Чистовой, в момент их смерти, во всяком случае, смерти Шестакова, Ковальчуков, Измайловых и Огаровой были в Красноярске (вот еще напасть — картины! Вита так и не разобралась в своих мыслях насчет них). Значит, это тоже работа «любителя искусства»? Но как можно было такое сделать? Какой-то наркотик? Гипноз? Совсем хорошо! Или добрались все-таки до картин? Или это последствия Наташиной «работы», о которых Вита думала еще в поезде? Размышляя над этим и пытаясь отделить допустимое от совершенно невозможного, Вита запуталась окончательно и снова, как недавно в Волгограде, дала себе зарок — отсечь от себя все, кроме того, что необходимо для работы. Ее задача — узнать, что изменилось в Наташиных клиентах, во всяком случае эту часть работы Чистова сформулировала именно так. Но обещание сдерживалось плохо — в голову то и дело лезли все новые и новые теории.

Больше всего ее почему-то волновали письма. Вита перечитывала раз за разом лист, адресованный Матейко, и все не могла понять, есть ли в письме какой-то смысл или это все же просто беспорядочный набор слов. Плохо, что Наташа не смогла привезти еще хотя бы одно письмо — Измайлова или Лешко, тогда бы было с чем сравнить. Во всяком случае, адреса на конвертах были написаны одной рукой. Костя тоже получил письмо в тот вечер… Всюду фигурировали письма — Вита вспомнила то, на что Наташа, рассказывая ей все, не обратила внимания — по ее словам и по словам соседок Ковальчук, Людмила, поднимаясь к себе, взяла из почтового ящика письмо, адресованное сыну, и собиралась прочесть его сама. Опять письмо… Снова и снова Вита вчитывалась в слова и под конец уже начала ненавидеть изящный почерк, но так ничего и не поняла. Если в письме и содержался какой-то тайный смысл, он был ей недоступен. Хотя, скорее все-го, это действительно просто дурацкое желание попугать, сбить с толку, «черная метка», а смысла никакого и нет. Кроме того, она ведь не знает, такие ли письма получили остальные?

Все-таки, выбрав время, Вита позвонила своей бывшей учительнице по русскому языку и литературе и напросилась к ней на чай и на совет.

— Не знаю, смогу ли тебе чем-то помочь, — удивленно сказала та, — я и на пенсии, и подготовка у меня не та, а ты университет ведь совсем недавно окончила. Ты же знаешь…

— Я знаю, что заваривать чай так, как вы, Елена Иосифовна, никто в Волжанске не умеет, — медово запела Вита в трубку. — А еще я знаю, что каждый вторник к вам на этот чай заглядывает некая дама из института последипломного образования, которая консультирует даже…

— Негодяйка! — ласково сказала учительница. — Впрочем, по-моему, я сама об этом и рассказывала. Ладно, приходи завтра, только веди себя прилично, знаю я тебя! Дина Валерьевна — женщина строгих правил.

Дина Валерьевна оказалась женщиной не только строгих правил, но и строгого вида. Ей было около шестидесяти, и худощавая, аккуратно и опрятно одетая, с тщательно уложенными волосами, с жестким лицом и скептическим взглядом, она напомнила Вите одну профессоршу из родного университета, которая преподавала у них стилистику и культуру речи. О количестве «заваленных» ею студентов в университете ходили легенды. И отправляя очередную жертву на пересдачу, профессорша недовольно говорила: «Голубушка, не нужно жечь меня взглядом и считать мегерой. В филологии место только для тех, кто понимает вопрос, а не зазубривает его. Зубрилам в нашей науке делать нечего, в нашей науке нужно жить. Видите, я попросила вас уточнить всего лишь два момента, а вы уже плывете. Моя задача — научить вас, а не механически рисовать оценки. И тройку нужно заслужить, голубушка. До свидания». Сама Вита сдала тогда экзамен на четверку, чему до сих пор удивлялась. И сейчас при виде Дины Валерьевны у нее невольно екнуло сердце — нет, похожа была, очень похожа.

— Что это? — удивленно спросила она, прочитав письмо, которая Вита отдала ей после предварительных расшаркиваний. — Какой-то бред. Что вы от меня хотите?

— Я хочу узнать, есть ли здесь какая-то система и есть ли смысл? И если он есть, то как мне его найти?

— Довольно странно, — Дина Валерьевна фыркнула и снова начала вчитываться в ровные строчки. — Конечно, на первый взгляд просто набор слов — даже не словосочетаний, потому что синтаксическая связь есть далеко не везде. Вы пытались что-нибудь выделить здесь?

— Похоже на очень большое и очень сложное предложение, если не привязываться к смыслу, — осторожно сказала Вита, и на нее посмотрели с таким откровенным негодованием, что она даже смутилась.

— Вы ведь, кажется, филолог? — спросила ее Дина Валерьевна ледяным тоном, положила письмо и взяла свою чашку, и Елена Иосифовна пододвинула ей новую розетку с клубничным вареньем. Вита сокрушенно кивнула, словно ее обвинили в чем-то предосудительном.

— Да, в моем дипломе написано именно это слово. Но я заочница, помимо того, непосредственно по специальности никогда не работала, знания приобретенные в университете, неосмотрительно не развивала, поэтому к настоящему моменту они… — Вита издала губами поцелуйный звук, выловила ложкой в розетке ягодку и отправила ее в рот. — Поэтому, я решила посоветоваться со специалистом и узнать для начала — является ли то, что я вам показала, предложением?

— Голубушка, — произнесла Дина Валерьевна, поправляя очки, и Вита невольно вздрогнула, — что значит не привязываясь к смыслу? Предложение — это синтаксическая единица, то есть между ее компонентами существуют синтаксические отношения — соответственно, смысловые и грамматические, это ведь не просто набор слов. С помощью предложений мы выражаем свои мысли…

— Это я понимаю, Дина Валерьевна, — мягко произнесла Вита и скосила глаза на Елену Иосифовну — та с интересом следила за ними, в то время как в ее пальцах мелькали спицы, вывязывая кому-то носок. — Но вначале меня интересует формальная организация, а потом уже семантическая.

— Ну, знаешь, — Дина Валерьевна пожала плечами и снова взяла письмо. — Формальная… В предложении, как тебе должно быть известно, существует определенная иерархия отношений между словами, как и связь слов… Ты посмотри, что с падежами творится, предлоги… отдельные словосочетания выделяются, но…

— То есть это все-таки не предложение?

— Только в рамках знаков препинания. Но если даже попытаться представить здесь текст… нет.

— И все-таки, может нам попробовать составить структурную схему? Если предположить, что это не набор слов, а все-таки некая система? Между прочим, вот в этой части, по-моему, твердая группа подлежащего и сказуемого…

— Где? — Дина Валерьевна наклонилась, следя за ее пальцем. — Лена, золотце, выделика нам листик бумаги и ручку.

Спустя некоторое время Дина Валерьевна и Вита уже сидели, склонившись голова к голове, и, безостановочно препираясь, покрывали бумагу загадочными квадратиками, линиями и латинскими символами. Елена Иосифовна, понаблюдав за ними, негромко произнесла:

— Наверное, я еще чайник поставлю?

Поскольку ей никто не ответил, она ушла на кухню. Чайник был поставлен, вскипел, остыл и был вскипячен заново, прежде чем Вита и Дина Валерьевна, наконец, отложили ручки и внимательно всмотрелись в то, что у них получилось.

— Ну вот, примерно, — недовольно пробормотала Дина Валерьевна, — если брать настолько грубо… и все равно я с этим не согласна. В общем, сама видишь, преобладает подчинительная связь, часто встречаются личные местоимения второго лица единственного числа, среди частей речи преобладают глаголы… Вот тебе твоя предполагаемая модель, но если рассматривать ее лексическое наполнение, то получится… — она замолчала, допивая остывший чай, и Вита негромко пробормотала:

— Наверное, еще одно длинное слово.

— Вита, не юродствуй! — резко одернула ее Елена Иосифовна. — Ты, Дина, не обращай внимания, это у нее непроизвольно. Я еще в школе ей говорила, что об ее язык хорошо карандаши затачивать.

— Ничего, — сказала Дина Валерьевна с неожиданным добродушием, — меня в свое время все наши термины тоже в дрожь бросали. Что же касается смысла, смысла здесь, как такового… — она замолчала, вчитываясь в письмо, — ну, разве что если брать отдельные словосочетания… интересно, настолько нелогичные сочетания… Как у тебя с семантическим переосмыслением?

— Я диплом по метафоре защищала, — коротко ответила Вита. — По семантическому строению. А что?

— В таком случае, если ты хочешь попытаться найти здесь какой-то смысл, попробуй зайти с этого бока. Может, это действительно просто беспорядочный набор слов, а может это примеры на редкость ярких художественных метафор. Вот смотри, например, «сладкая лед огня». Ассоциации могут быть самые разнообразные… хотя бы лед ассоциируется со смертью, а огонь — с жизнью. Сладкая — доставляющая удовольствие, желанная… тут бы прилагательному нужна флексия мужского рода, а не женского… Вариантов может быть очень много. Это, конечно, предположение, но попробуй, раз уж тебе так хочется найти в этом смысл. Возможно, это писал человек с на редкость образным мышлением… а мир ассоциаций практически беспределен. Метафорические сочетания, на первый взгляд часто представляются просто совершенно алогичным хаосом. Попробуй, поломай голову. Только, видишь ли, расшифровывать художественные метафоры без контекста… контекстато нет… в общем, это очень сложно, часто и невозможно вовсе. Контекст для такой метафоры — как питательная среда, без него она умирает, — Дина Валерьевна неожиданно подмигнула Вите, слушавшей ее очень внимательно. — Язык-то ведь — это не так уж просто, это живое существо, очень мудрое, очень восприимчивое и иногда даже очень опасное, понимаешь меня, голубушка? В общем, я тебе предложила, попробуй, коли терпения хватит. К своей теории насчет предложения не привязывайся — все-таки это просто набор словосочетаний. Сейчас я составлю тебе список литературы. Кстати, если тебя больше интересует форма и структурные отношения, могу посоветовать литературу о глоссематике и копенгагенском кружке.

Вита хотела было посмеяться, но потом подумала, что делать этого не стоит, потому просто кивнула, и, пока Дина Валерьевна, потребовав у учительницы еще один лист, начала быстро писать, она разглядывала аккуратную комнатку Елены Иосифовны, украшенную бесчисленным множеством искусно вывязанных скатертей, накидок, салфеток и салфеточек, и рассеянно отвечала на вопросы учительницы о том, чем занимается, как здоровье матери и кого из бывших одноклассников она видела в последнее время.

— Вот, — наконец сказала Дина Валерьевна, сложила листок пополам и протянула его Вите, потом снова взяла письмо и еще раз просмотрела. — Послушай, голубушка, а откуда у тебя этот текст?

— Да подруге моей кто-то к входной двери прицепил. Она-то — человек нервный, вот и попросила — узнай, мол, может здесь что зашифровано, может угрожают. С тех пор, как вышла замуж за деньги, так и ждет какого-нибудь подвоха.

— Ну, тогда понятно, за какие деньги, — сказала Елена Иосифовна с видом знатока, и спицы в ее пальцах замелькали вдвое быстрее.

— Я почему спрашиваю, — Дина Валерьевна вернула Вите письмо, — все смотрела, смотрела и пыталась вспомнить — где я уже видела нечто подобное… давно, правда, но видела. И ведь вспомнила. Приносили мне такой текст. Ну, не точно такой, но построение очень похоже. И почерк, кстати, тоже. Красивый очень почерк, запоминающийся, — она повернулась к Елене Иосифовне, теперь разговаривая больше с ней, чем с Витой. — Что меня тогда удивило — такая серьезная женщина его принесла, главный редактор на «Веге ТВ», Анастасия… вот отчество забыла. Ты же, Лена, помнишь Лешу Колодицкого, он вместе с нашей Оленевой в исполкоме подвизался? Перевели его потом куда-то. Так эта Анастасия за ним замужем была одно время.

— Да, вроде помню, — Елена Иосифовна взглянула на Виту. — У тебя ведь, кажется, кто-то… тетя, по-моему, там работала?

— Ага, тетя, — сказала Вита скептически, выписывая на листке «Анастасия Колодицкая».

— А еще… не знаю, помнишь ли ты Вадика Семагина, на два года старше тебя учился? Вот он тоже вроде туда устраивался, правда я его очень давно не видела, — учительница отложила вязание и потянулась за вареньем. Вита кивнула.

— Помню, помню. Дина Валерьевна, а, если не секрет, эта женщина тоже желала в смысле текста разобраться?

— Ну да. Но так углубленно, как ты, она не спрашивала. Да я ей тогда толком и посоветовать ничего не могла, столько забот у меня тогда было, голова занята… Только она не на одном листе текст приносила, несколько было — три или четыре. Когда я ей сказала, что не знаю, чем тут помочь, и, по-моему, это просто бессмыслица, она так расстроилась. И разозлилась тоже сильно.

— Колодицкая, да? Правильно? — переспросила Вита, убирая все бумаги в сумку и вставая. — Тогда, наверное, мне есть смысл с ней поговорить.

— А вот это у тебя не получится, голубушка, — сказала Дина Валерьевна с неким оттенком сочувствия. — Она умерла. Давно уже. Да, по-моему, буквально через неделю после нашего разговора.

Вита резко опустилась обратно на стул.

— Как?! В смысле, от чего?

Дина Валерьевна пожала плечами.

— Да мне-то откуда знать. Болтали что-то… вроде как нервный срыв у нее был, припадок какой-то, и то ли сердце не выдержало, то ли кровоизлияние в мозг. Она-то ведь уже не молоденькая была, хоть и… — Дина Валерьевна вдруг резко замолчала, явно удержав в себе некую интимную тайну. — В любом случае, помочь она тебе не сможет.

— Жаль, конечно, — сказала Вита, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее. — Ладно, спасибо вам большое, Дина Валерьевна, очень помогли. Вот что значит обратиться к знающему человеку! — Дина Валерьевна отмахнулась с небрежной царственностью. — И вам спасибо, Елена Иосифовна. Ох, ты, память моя девичья, совсем забыла! — Вита вытащила из пакета большую коробку шоколадных конфет и положила ее на стол. — А теперь позвольте откланяться — дела вынуждают меня покинуть ваши гостеприимные стены.

— А может еще посидишь? — спросила Елена Иосифовна. — Еще чайку, а? Такие шикарные конфеты принесла, а сама срываешься. Ну ладно. Своим привет передавай. И заходи еще, не забывай.

Ехать на «Вегу» было еще не поздно, и, покинув квартиру учительницы, Вита сразу же отправилась туда. На телевидение нужно было попасть в любом случае, потому что там работал Кужавский — она только начала им заниматься и с его коллегами еще не общалась. Теперь, заодно, узнает и о главном редакторе. Возможно, Дина Валерьевна ошиблась, но отчего-то Вите казалось, что ошибки тут нет. Все, что она только что узнала, запутало дело еще больше, а хуже всего то, что новая ниточка, только начав виться, тут же и оборвалась — у мертвого много не спросишь.

По дороге она размышляла, с кем лучше поговорить — с «тетей» Викой или с Семагиным. Оба были на редкость скверными кандидатурами. От трехмесячного брака ее отца с Викторией Костенко и последовавших за разводом нескольких годах совместной жизни в одной квартире, воспоминания у Виты остались самые мрачные, и много позже, случайно встречая мачеху на улице, она почти всегда отделывалась коротким «Здрассьте». Впрочем, Виктория и сама не стремилась к общению, поскольку Вита невольно напоминала ей о тех временах, которые она сама, нынче являясь добропорядочной и благополучной женщиной, хотела бы забыть. О том, где работает мачеха, Вита узнала совершенно случайно, когда один ее знакомый неудачно пытался устроиться на работу в «Вегу» и позже с негодованием рассказал ей о некой «тощей мегере Костенко». Вадика же Семагина Вита хорошо помнила по школе — это был высокий красавец-блондин, чем-то похожий на популярного в то время певца Джасона Донована. Добрая половина девчонок из ее класса была влюблена в Вадика до безумия, и Виту, как совершенно равнодушную, несколько раз уполномочивали передавать Семагину записочки. Вите Семагин не нравился — он казался ей недалеким, крайне высокомерным и в своей высокомерности жестоким, и она всегда считала, что у всех влюбленных в Семагина бедных девочек нет никаких шансов — единственным человеком на свете, к которому Вадик относился с уважением, восхищением и чуткостью, был он сам. Закончив школу, он пропал из поля зрения Виты, и о том, что Семагин работает или работал на «Веге», она узнала только сейчас, от Елены Иосифовны. Подумав, Вита все же предпочла Вадику мачеху — ее она знала куда как лучше, кроме того, Виктория наверняка располагала большим объемом информации.

«Вега ТV» уже несколько лет занимала массивное трехэтажное здание на одной из центральных волжанских улиц, в котором некогда располагался дом политпросвещения, а позже — множество фирм с замысловатыми иностранными названиями, старательно выписанными русскими буквами. Названия менялись почти каждый месяц, по мере того как исчезали одни фирмы и появлялись новые. Потом первый этаж бывшего дома политпросвещения перестроили, и в нем засиял шикарными витринами парфюмерно-косметический магазин «Джина». Спустя четыре месяца в «Джине» прогремел взрыв — недостаточно мощный, чтобы разрушить здание, но его силы вполне хватило на то, чтобы выбить стекла не только в магазине, но и в нескольких соседних домах, а сам магазин изнутри превратить в хаос осколков и обломков. На полгода здание опустело совершенно, а потом, после ремонта и перестройки, в него весело въехала «Вега», теперь оказавшись в непосредственной близости от городской телевышки, а также от своего покровителя — Павла Ивановича Александрова, восседавшего тогда в кресле мэра.

Когда Вита подошла ко входу, из дверей, чуть не сбив ее, выскочила съемочная бригада и, скользя по снегу, помчалась к одному из микроавтобусов на стоянке. Вита с любопытством глянула им вслед, потом скользнула за медленно закрывающуюся дверь. Хмурый человек на вахте осведомился о цели ее визита и, узнав цель, почему-то очень обиделся и куда-то позвонил, а потом сердито объяснил Вите, как найти кабинет начальника отдела кадров.

Открыв дверь, она подумала, что мачеха сильно постарела с тех пор, как им доводилось встречаться в последний раз, а ее худоба стала уже нездоровой. Но взгляд запавших глаз остался прежним — пронзительный и жадно-любопытный, он быстро обмахнул Виту сверху донизу, оценил вид и качество одежды и обуви, макияж, прическу и состояние кожи на лице, а потом Виктория положила на столешницу ладони с длинными худыми пальцами, похожими на паучьи лапки, недовольно произнесла:

— Ну, здравствуй.

Вита не стала смущенно мяться в дверях, дожидаясь приглашения войти и сесть, а закрыла за собой дверь, прошла в кабинет, отодвинула от стола один из удобных мягких стульев и непринужденно расположилась на нем.

— Привет, тетя Вика, — весело сказала она и, вздохнув, облокотилась на стол. Это не понравилось Виктории, и она нервно стукнула своими золотыми кольцами по столешнице. — Ну, как дела? Вот наконец-то выбралась к тебе в гости — ты же все меня звала, звала, а я, дрянь такая, все никак не заходила! Ты рада? Я тоже.

— Конечно, — произнесла Виктория немного растерянно и поправила в мочке уха золотой листик с бриллиантиком. — Но это так неожиданно… тебе следовало позвонить. Я уже собираюсь домой. У тебя какое-то дело ко мне?

Вита неопределенно покрутила в воздухе пальцами.

— Так… и дело, и не дело. Решила тебя проведать. С возрастом, знаешь ли, стали накатывать родственные чувства, как никогда начинаешь сознавать значительность и святость семейного очага, как бы велик он не был. Родная кровь всегда зовет. Мне начало недоставать общения с родственниками, тетя Вика.

Виктория вздрогнула, откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно, за которым в густеющей темноте кружились пушистые снежные хлопья. Потом сказала с внезапным раздражением:

— Я смотрю, с возрастом ты нисколько не изменилась. Так и не научилась себя вести! Не удивительно, что ты до сих пор не замужем. Не трать мое и свое время на глупые разговоры — говори прямо, зачем пришла?! И перестань называть меня тетей! Никакие мы с тобой не родственники!

— Ну, зачем же ты так? — укоризненно произнесла Вита, облокачиваясь о стол и второй рукой и почти ложась на столешницу, с трудом подавляя в себе желание немедленно разругаться с тетей Викой, как когда-то давно. — Три месяца в восемьдесят третьем ты была очень даже родственница. Да и позже, когда мой дражайший батяня и мамулин Василий Алексеевич…

— Ну хватит! — Виктория резко встала из-за стола и подошла к небольшому шкафчику в углу кабинета, и Вита, как и раньше, невольно восхитилась ее великолепной осанкой. — Что ты хочешь — чтобы я у тебя прощения попросила?! Тогда я была молодой… по-другому на вещи смотрела и жизнь тогда была другой. Да, мы позволяли себе… некоторые вольности, но мы же за это и поплатились, Жора и Лена так точно! А на меня посмотри! Видишь, что со мной творится?! Вот уж что называется бог не фраер — все видит… Но это жизнь, Вита, и ты судить меня не имеешь никакого права! С тобой всегда обращались хорошо, любили… как могли.

— Скорее когда могли, — добродушно заметила Вита, подперев кулаками подбородок. — Не боись, тетя Вика, я пришла вовсе не для того, чтобы попытаться выбить из тебя извинения. И не для того, чтобы занять у тебя денег, — добавила она, заметив, что тонкие губы Виктории слегка скривились в снисходительной усмешке. — Я пришла только попрощаться.

На лице Виктории появилось удивление, и она снова поправила сережку, словно та являлась для нее неким источником сил и уверенности.

— Ты уезжаешь?

— Да, — Вита тяжело вздохнула, глядя, как с рукавов ее пальто на темную столешницу скатываются капельки воды. — Так уж получается, что уезжаю. Через две недели. Возможно, я уже не вернусь сюда.

— Бог ты мой! — воскликнула Виктория, картинно прижав к груди сцепленные пальцы, и Вита без труда уловила в ее голосе плохо скрытую радость. — А мама… Ольга Ивановна знает?! Куда же ты едешь?!

— Ну-у, тетя Вика, — Вита повернула к ней улыбающееся лицо, — не все так сразу. Я же говорю — зашла попрощаться. Любви между нами никогда не было, но мы с тобой все-таки не чужие люди. Я бы не хотела оставлять здесь о себе плохую память и уезжать с чувством неустроенности. Ты же знаешь, с возрастом учишься не только оглядываться назад, но и видеть и анализировать. Я пришла от чистого сердца, а ты думаешь, — она обвела рукой кабинет, — в этом официозе можно по-людски поговорить? Ведь твой рабочий день уже закончился? Пойдем куда-нибудь, в тихое местечко, посидим, поговорим, а?

— Ну, я не знаю… меня ждут дома, и ужин… — Виктория замялась, покусывая тонкие губы, и снова потянулась к сережке. — Вита, это так неожиданно, у меня совершенно другие планы были на вечер. Если бы ты позвонила…

— Почему-то мне кажется, что если бы я позвонила, то ничего бы не вышло, — Вита встала. — Я не отниму у тебя много времени. Ну, решайся, — она обошла стол и прислонилась к столешнице, глядя на Викторию с просительной улыбкой. — Ты видишь — розы покраснели в долине Йемена от песней соловья… А ты, красавица…

— А! — Виктория махнула рукой. — Ладно! Тем более, раз ты уезжаешь… Сейчас, я позвоню домой.

Наблюдая, как она набирает номер, Вита улыбалась совершенно искренне. Она была довольна. Спустя две недели ее действительно не будет в городе, а когда по возвращении им доведется столкнуться с Викторией на улице, она уж придумает убедительное объяснение. Вита хорошо знала, насколько мало у нее было шансов вытащить мачеху на разговор, знала, что разговор этот может получиться только в уютной расслабляющей обстановке, а чтобы Виктория оказалась вместе с ней в этой обстановке, нужен был очень серьезный предлог. А еще она знала, что так просто Виктория говорить с ней о работе не станет и уж тем более не выложит ничего про кого-то из своих сотрудников только потому, что она, Вита потребует или попросит ее об этом. Виктория не любила отвечать на вопросы, она любила рассказывать только сама.

Поймав такси, Вита отвезла Викторию в небольшой уютный ресторанчик «Княжна», всегда нравившийся ей кухней, спокойной обстановкой и хорошей живой музыкой. После доброй порции судака по-русски и большого бокала белого вина Виктория размякла, подобрела, и к тому времени, как подошел черед кофе и ликера, они с Витой разговаривали уже почти как родственницы. Преподнеся Виктории довольно убедительную легенду о том, куда и почему она уезжает, рассказав о работе в «одном компьютерном магазине», а также несколько эпизодов из личной жизни, чтобы Виктория не потеряла интерес к разговору, Вита в свою очередь начала выспрашивать ее о семье и о работе, от общих вопросов переключилась на частные, осторожно вставила фамилию Кужавского в связи с кое-какими знакомствами и рекомендациями, а также, якобы, личной симпатией, и вскоре убедилась, что не зря решила поговорить с мачехой. Виктория Петровна оказалась женщиной осведомленной, и вскоре веганский оператор почти наполовину выступил из тени неизвестности, где до сих пор находился для Виты. Так же она, к своему удовольствию, узнала о его очередной пассии и паре приятелей. Это было очень кстати.

— А как там Семагин поживает? — спросила Вита без особого интереса, отпивая кофе и разглядывая бриллиантовые сережки мачехи. — Еще не выгнали?

— Семагин? — удивленно переспросила Виктория. — Какой еще Семагин?

— Да Вадик Семагин. Мы с ним учились вместе. Мне недавно сказали, что он вроде бы к вам устраивался. Что, не взяли?

— Семагин, Семагин… — задумчиво пробормотала Виктория и погрузила кончик длинной тонкой сигареты в пламя поднесенной Витой зажигалки. — А кем он пытался… а-а! Вадик! Птенчик! Да, был такой, журналистик, кобелек молоденький. Многие наши бабы на него глаз положили, да только Настя его быстро к рукам прибрала. Он потом и держался только благодаря тому, что она его употребляла ежедневно, — журналист-то он никакой был. Потому, как Насти не стало, он в «Веге» и не задержался долго. Сейчас, кажется, в какой-то из местных газеток трудится… на вторых ролях… то ли в «Волжанской», то ли в «Гермесе», то ли в «Купце», — Виктория ухмыльнулась. — Я слышала, несладко там Вадику — коллектив-то вроде сплошь мужеский, да и редактор — мужик, — она подмигнула Вите и выпустила из губ изящную струйку дыма.

— Ну, туда ему и дорога. Просто любопытно было узнать, как устроился. А Настя — это не ваша редакторша Колодицкая, часом? — осведомилась Вита, обнаруживая знакомство с предметом.

— Да, Анастасия Андреевна, — Виктория вздохнула с легкой грустью. — «Вега» теперь без нее, конечно, не та, да и мне нынче не с кем кофеи гонять. Ох, ты, Господи, глупая смерть, глупая, неправильная, страшная.

— Ну, тетя Вика, смерть правильной-то не бывает. А почему страшная-то? — спросила Вита, уловив, как дрогнул голос Виктории, впустив странные нотки, а на худое лицо набежала тень каких-то неприятных воспоминаний. — Я же слышала, у нее вроде сердечный приступ был.

— Приступто был, только не сердечный, — Виктория стряхнула пепел и придвинулась чуть ближе к Вите. — Откровенно говоря, жуткая была история… Я до сих пор себя корю — ведь видела же, что с ней что-то не так, должна же была сообразить, а я ей — травки, травки попей, Настя… и домой пошла.

— Ой, нам всегда кажется, что мы могли что-то сделать, когда уже сделать ничего нельзя. Не глодайте себя понапрасну. Думаете, не надо вам было уходить? Откуда ж вам было знать? Не могли же вы сидеть рядом с ней все время. Насколько я понимаю, это уже вечером было?

— Ох, да, — Виктория осторожно провела указательным пальцем по густо замазанному тональным кремом подглазью. — Я к ней зашла перед уходом, чтобы письма передать, а Настя сидит вся на нервах, глаза блестят, лицо горит… Она только-только из мэрии приехала, ну… я и подумала вначале, что угощали ее там. Потом решила, что Вадик к ней заходил, понимаешь… И письмо — то, говорит, открывай и читай, у меня глаза болят… открыла, а она письмо тут же и отняла — уже, говорит, не надо, спасибо. Ну, я плюнула и ушла к себе, собираться, — Виктория допила ликер, подозвала официантку и потребовала двойную порцию. — А потом — выхожу уже на улицу — хвать! — сережки нет, вот одной из этих. Я конечно в ужасе обратно — серьги недешевые, — она снова неосознанным движением дотронулась до одной из сережек, — и самой жалко, и Димка убьет. Ну, вот так и получилось, что я-то ее первой и нашла.

— Сережку? — глуповато спросила Вита.

— Да нет же, Настю! Знала бы ты, какое это было кошмарное зрелище! Господи, я ведь даже слышала… за дверью, как все это произошло! Господи, как она крикнула, мне до сих пор этот крик по ночам снится! А потом я зашла… а она лежит, вся в крови… Ужас, Вита, сколько там было крови! Ох, нет, не могу снова все это в памяти будоражить!

— Так у нее носом кровь пошла что ли? Или горлом?

— Господи, да нет же! — воскликнула Виктория уже раздраженно. — При чем тут… Голову она себе разбила о стену, насмерть! Вернее, не о стену — о зеркало, зеркало у нее в кабинете большое висело… дорогое очень. «Веге» подарили на какой-то праздник, а Настя к себе утащила. В общем, нам сказали, что у нее был какой-то нервный срыв… вроде временное буйное помешательство, понимаешь?! Вот она с разбегу голову-то себе о зеркало и рассадила, — Виктория хмуро посмотрела на бокал, который поставила перед ней официантка. — Я потом еще удивлялась — почему о зеркало, а не просто о стену? Зеркало, естественно, вдребезги… а знала бы ты, как Настя с ним носилась, пыль с него сдувала. Она ведь собиралась выбрать момент и вовсе это зеркало домой увезти… уж очень оно красивое было, как старинное. Вот сидит в своем кабинете, и мысли у нее если не о работе и не о мужиках, так уж точно о зеркале этом. И так поправит, и так… каждый завиточек в оправе протирала три раза на дню. Вот уж действительно помешалась — чтоб у нее в здравом уме на эту вещь рука поднялась… ты что это, Вита? Плохо тебе?

— Да нет, нет, просто на минутку голова разболелась… Уже прошло, ерунда, — рассеянно ответила Вита и отпила кофе, на мгновение загородившись от Виктории чашкой. «Приди в себя, дура! — свирепо подумала она, чувствуя, что теряется. — Приди в себя, очнись!»

Письма, письма… кругом чертовы письма… Все они получали письма… Измайловы, Ковальчук, Лешко, письмо для Матейко… и четверо умерли самой, что ни на есть, странной и дурацкой смертью… как и Долгушин, и Огарова с мужем… и Лешко бы погиб, не появись тогда Наташа так вовремя… Самоубийства…

Вот она с разбегу голову-то себе о зеркало и рассадила…

Но ведь это случилось почти два года назад, Наташа тогда тихо-мирно работала в своем павильоне и ни о каких картинах и не помышляла! Значит, все началось давным-давно, была еще какая-то история, и человек этот уже работал… письма… Колодицкая ведь знала о письмах… возможно, даже больше, чем ей было положено. Допустить нервный срыв? Можно было бы, только на фоне всех прочих, поздних покойников что-то не допускается.

…действительно помешалась — чтоб у нее в здравом уме на эту вещь рука поднялась…

… и мысли у нее если не о работе и не о мужиках, так уж точно о зеркале этом…

А что там Наташа говорила? Когда она якобы «залезла» внутрь обезумевшего Константина Лешко? Что?.. Жажда смерти? Нет, не только. Вита напряглась, пытаясь вспомнить странные фразы, которые пересказывала ей Наташа на заснеженном волгоградском бульваре.

… что есть под рукой — все подойдет, о чем думаешь… последняя мысль, предпоследняя мысль… но сначала последняя, последняя, самая главная…

… и мысли у нее… о зеркале этом…

Колодицкая все переживала за свое зеркало — и умерла, разбив о него голову. А остальные? Ковальчук… просила сына наточить ей ножи, собиралась готовить мясо… — в результате нож и пошел в ход. Измайлов… судя по рассказу Наташи, он столярничал перед смертью… вспорол себе горло собственной стамеской (если ему не помогли), жена его (если не Измайлов ее убил и не кто-то другой) утопилась в ванне с замоченным бельем — ну, мысли о том, что у тебя в ванне белье плавает, вообще иногда невозможно из головы выкинуть, как любые домашние заботы…

И они улыбались, Вита, так счастливо улыбались… так страшно…

«Господи, я сейчас с ума сойду! Идиотизм какой-то!» — с отчаяньем подумала Вита, глядя на шевелящиеся губы Виктории, которая что-то рассказывала. Помада с них стерлась, и естественный цвет губ был бледным, почти таким же, как кожа, и граница между ними была почти незаметна. Она вслушалась в слова мачехи — Виктория говорила о том, как проходит учеба у ее дочери и с каким идиотом та сейчас встречается.

— Ты говоришь, письмо принесла своей Анастасии? У вас что, некому на почту бегать что ли и письма разносить?!

Виктория взглянула на нее раздраженно — она уже переключилась на новую тему, и возвращаться к старой явно не хотела. Но Вита уже решила вытрясти из мачехи все, что та знает, — другой возможности не будет, да и спросить больше не у кого. «Прерии надежно хранят своих мертвецов», — вдруг всплыла в ее голове фраза из какого-то старого фильма, и она невольно скривилась.

— При чем тут почта?! На почту другие ходят, просто письма тогда на вахте оставили, вот я и забрала, — Виктория отпила ликер и закурила новую сигарету, кажущуюся еще одним из ее длинных тонких пальцев.

— Так ей не одно письмо пришло?

— Нет, еще было для Вадика, от бабы какой-то, ну я и отдала Насте — пусть сама решает, что с ним делать.

— А-а, так он его, наверное, не получил, бедняга.

Если жив, то не получил.

— Ой, не знаю я, там в кабинете такой бардак был — все разбросано, бумаги порваны, какая-то кассета на куски разломана, кровь… о, Господи, Вита, ну не могу я про это…

— Да ради бога, просто интересно.

— Это нездоровый интерес, — заметила Виктория знакомым Вите с детства нравоучительным тоном, и она с тревогой подумала: как бы не началась, как в старые добрые времена, выработка хороших манер.

— Интересто нездоровый, только просто я подумала — может в письме этом было что-то… Ты же, говоришь, его открывала, может ты случайно…

— Да она забрала его почти сразу! Что б я там успела прочесть?! Да и не в моих привычках чужие письма читать вообще-то! — сердито ответила Виктория и опустила глаза.

— Ну, от кого хоть оно было, знаешь?

— Да не помню я, Вит! Времени-то прошло сколько!

— Значит, говоришь, она не сама его открыла, тебе дала вначале. Ты его открыла, в руках подержала… Может, она боялась чего?

— Сразу видно, что ты с Колодицкой никогда знакома не была, — насмешливо заметила Виктория, но насмешка вдруг показалась Вите странной, с легким налетом искусственности, а также досады, и она удивленно взглянула на Викторию, но та смотрела на свою рюмку с ликером. — Боялась… Ее боялись — это было. Она свое дело знала, и все у нее крепко схвачены были — вот здесь у нее все были, — Виктория легко встряхнула в воздухе кулаком, взглянув на Виту. На мгновение в ее бледно-зеленых глазах мелькнуло беспокойство, тут же сменившееся неким удовольствием и уверенностью. Внимательно глядя на нее, Вита осторожно спросила:

— И ты?

— Все! — Виктория допила ликер и очень осторожно поставила рюмку на столик. — Только мы с ней были в очень хороших отношениях. Знаешь, как нас за глаза называли на «Веге»? — она холодно усмехнулась. — Кобры! А?! Как?! Нет, уж поверь мне, Насте бояться было нечего — у нее такие связи были, если б ты знала! Да и кому это надо? Ты, Вита, в нашем котле не варилась, поэтому не рассуждай на тему, в которой не разбираешься!

— Я рассуждаю на обычную общечеловеческую тему, — сказала Вита, внимательно наблюдая за рукой Виктории — ее пальцы теперь почти не отпускали сережку, а улыбка на губах то и дело подрагивала. — Почему тебя это задевает?

— Задевает? Нисколько. Просто я не вижу смысла в этом разговоре. И вообще, ты знаешь, уже половина седьмого, а мне еще добираться… Может, успеем встретится как-нибудь еще, на выходных, а? Вроде неплохо посидели. Хорошо здесь готовят судака.

— Конечно, — отозвалась Вита, поспешно закуривая. — Сейчас вот, докурю и пойдем. Не возражаешь?

— Бога ради, что ты! — Виктория откинулась на спинку стула, с интересом разглядывая кольца на ее пальцах.

— И все равно странно, — простодушно сказала Вита и чуть повернула голову, делая вид, что внимательно разглядывает сидящую за соседним столиком немолодую пару, — человек получает письмо и расшибает себе голову о любимое зеркало. Вот наверное скандал-то был на «Веге»! А ты-то, признайся, небось сразу домой сбежала, у тебя же нервы слабые… такое увидеть…

— Да-а, сбежала, как же!.. Да я там фактически все и делала тогда — и «скорую» вызывала, и людей успокаивала, и врачей встречала, и с Настей… когда ее уносили, мужу ее тоже я все сообщала — все ж такие нежные, никто ж не может! Сбежала!.. — огрызнулась Виктория запальчиво. — Да если бы меня не было!.. И Насте там, наверху, упрекнуть меня не в чем — уж я проследила, чтобы все правильно делалось.

— Ну, прости, тетя Вика, прости, не кипятись, глупость сболтнула, — примирительно произнесла Вита. — Конечно, я представляю, каково тебе пришлось… да еще и смотреть ей в лицо, это ж вообще кошмар! Я бы не смогла! — девушка передернула плечами, подперла подбородок кулаком и негромко, словно в раздумье, пробормотала: — И улыбалась так блаженно, так счастлива была она…

Рука Виктории дернулась, и пустая рюмка из-под ликера со звоном упала на стол. Охнув, она подняла ее и посмотрела на Виту с непонятным выражением.

— Что ты сказала?!

— Да ничего, — Вита недоуменно пожала плечами. — Так, просто строчка из одного стихотворения всплыла в памяти… А чего ты так перепугалась? Что-то напомнило? Это с Колодицкой связано? Честно говоря, не понимаю…

— Да нет, конечно! Просто нервное — знаешь, с этой работой… — Виктория вынула из сумки пудреницу и начала красить губы. — А ты что же — поэзией увлекаешься?

— Да я вообще всяким творчеством увлекаюсь, — Вита затушила окурок в пепельнице, — поэзией, прозой, музыкой, живописью.

Виктория захлопнула пудреницу, но ее лицо теперь было спокойным, даже расслабленным, а на губах, вновь ярких, была легкая улыбка, и Вита с трудом подавила в себе желание схватить мачеху за плечи и как следует ее встряхнуть. Виктория врала ей — это было несомненно. Но зачем? Запугали? Значит редакторша «Веги» и вправду умерла не своей смертью?

Тогда от чего она умерла?

Больше она ничего не спросила у Виктории. Выйдя на улицу, они распрощались. Виктория вышла на обочину дороги и стала ловить машину, а Вита неторопливо пошла по улице сквозь густеющий снегопад. Приметив навес на трамвайной остановке, она зашла под него, достала телефон и набрала номер Султана. Тот не отвечал очень долго, и когда она уже решила, что Иван отключил сотовый, в трубке наконец-то раздался его низкий, слегка задыхающийся голос, словно Иван только что вернулся с долгой пробежки.

— Витек, тебе чего?! — раздраженно спросил он. Сопоставив это раздражение человека, которого оторвали от какого-то важного дела, тяжелое дыхание, а также знакомый едва слышный звук работающего в аквариуме компрессора, Вита ухмыльнулась и сказала наугад:

— Султаша, тебе Евгений Саныч сколько раз говорил не таскать в магазин своих одалисок?! Только-только закрылись, еще семи нет… ну ты борзеешь!.. Хоть жалюзи опустил?

— Ты откуда звонишь?! — свирепо спросил Иван, и рядом с трубкой что-то грохнуло. — Где вы тут камеру поставили, а?! Слушай, Витек, ты же понимаешь, что Евгению Санычу знать об этом совершенно не обязательно. Мы же с тобой, как…

— Бери ручку и пиши.

— Уже взял.

Вита продиктовала ему имя и фамилию Семагина, три предполагаемых места работы и попросила, чтобы к утру Иван сообщил ей, где сейчас работает и живет Вадим. Она решила на всякий случай поговорить с ним — вдруг Семагин сможет ей сообщить что-нибудь интересное, сболтнет, как Виктория — ведь он, по словам мачехи, терся около Колодицкой.

— Утром! — презрительно сказал Султан. — Ну ты, барин, задачки ставишь! За кого ты меня принимаешь. Я накопаю все гораздо раньше!

— В общем, работай. Если справишься, то считай, что тебе было сделано очередное, двести тридцатое строгое китайское предупреждение, — Вита спрятала телефон, потом взглянула на часы. Скоро семь — самое время пойти и продолжить работу, потереться во дворе Нарышкиной-Киреевой, а потом, отталкиваясь от полученных от Виктории сведений, заняться Кужавским. Неплохо бы, кстати, познакомиться с ним лично.

Элина жила недалеко, и Вита решила срезать дорогу, пройдя через старый парк возле Покровского собора. Идя по заснеженной аллее, она напряженно думала. Стоит ли теперь сомневаться, что редактора «Веги ТV» постигла та же участь, что и нескольких Наташиных клиентов. А Виктория? Она явно что-то знает. Знает и боится. Вначале говорила свободно, а как сболтнула про письмо, так и замкнулась. А как ее дернуло, когда Вита упомянула о блаженной улыбке. Значит дело действительно в письмах, но как они работают? Колодицкая, судя по тому, что она умерла, этого не знала, но она подозревала, что письма опасны, потому и попросила открыть конверт подружку-»кобру», сама не решилась. Бомбы в конверте не было, что тогда? Яд? Но с Викторией-то ничего не случилось, хотя она да-же само письмо в руках держала. Правда, это с ее слов — что там было на самом деле, Вите не узнать. С другой стороны, вначале мачеха вроде говорила откровенно. Письма… А почему письма-то. Может, просто кто-то приходит и убивает, а обставляет под самоубийства и несчастные случаи. С другой стороны, проделывать это на «Веге» было глупо и рискованно. Да и возни много. Нет, не понятно. Чушь какая-то!

Парк кончился и она вышла к Покровскому собору, неподалеку от которого увидела странную картину — среди ветвей одного из старых орехов, полузасыпанный снегом висел зонт, а под зонтом, освещенный висевшим неподалеку фонарем, сидел на перевернутом ящике человек и перебирал струны гитары, покачивая головой в плотной вязаной шапочке. Вита без труда узнала гитариста — это был Трофимыч, человек без возраста и определенного места жительства, обычно играющий и распевающий возле Ханского базара. Вита была знакома с ним еще с детства — тогда он еще жил в одном из соседних домов, работал на электронном заводе, была жива его жена, а дочь, тогда еще не выжившая его из квартиры, была школьницей, а потом симпатичной студенточкой мединститута. В хорошую погоду Трофимыч часто сидел по вечерам на одной из дворовых скамеек и играл — то на гитаре, то на аккордеоне, а они, дети, часто садились вокруг и слушали. Трофимыч был частью детства — доброй, хорошей частью, и, встречая его теперь, Вита часто останавливалась поговорить и никогда не забывала после оставить денег. Несколько раз она видела его и возле собора, но, конечно, не в это время и не в такую погоду.

Они поздоровались и немного поговорили как обычно о старых временах, потом Трофимыч, нахмурившись, склонился над своей гитарой, а Вита вдруг ни с того, ни с сего вспомнила, как жадно Виктория расправлялась со своей порцией судака, и ее замутило. Она сплюнула, потом сняла шляпу, предоставив снегу свободно засыпать ее распущенные волосы.

— Хочешь менингит схватить?! А ну иди под зонт! — сердито сказал Трофимыч.

— Да ладно, всего лишь снежок, ерунда, пусть голова освежится, — рассеянно ответила Вита. — Трофимыч, может, споешь мне что-нибудь серьезное, а то мне кажется, что я начинаю сходить с ума?

— Ха! Удивила! Вся страна давным-давно с ума сошла, так что догоняй! Что-то я смотрю вы, молодежь, кряхтите поболе нас, стариков. Дела надо делать. Спою я тебе сейчас песенку одну… новую. Очень многие из богомольцев на нее серчают. Тут ведь днем народу знаешь сколько… душ грешных. Особенно любопытно наблюдать, как городские сливки приезжают на своих дорогих машинах — с таким видом в Покров наш входят, словно богу одолжение делают! Понятно, дань моде… у-ухх, манекенщики от веры! — Трофимыч свирепо покрутил головой, и его пальцы скользнули по гитарным струнам.

Что, народ, бредешь, что дороги мнешь?

В туман утренний да куда идешь?

Колокольный звон плыветплещется,

Пальцы жадно воздух рвут — крестятся.

С возвращеньем храм, свежие кресты,

Куполов лучи да в небес пустырь!

А народ ползет, набивается,

Храм трещит по швам — не вмещаются.

Крестными знаменьями потными

Обметают грехи, словно метлами.

«Слышь, отец? Прости! Да почем свеча?!

Дай-ка килограмм — вера горяча!»

А иконных святых, ох, бросает в пот —

Как бутылки грехи им народ сдает, —

Руки, души простирнет в ладане,

Да вперед — назад — по укатанной.

Песня закончилась резким всплеском звуков, потом Трофимыч хлопнул по гитаре ладонью, полез в карман достал пачку папирос и закурил, и за почти сплошной стеной белых перьев замигал уютный красный огонек. Знакомо запахло крепким дешевым табаком, и Вите вдруг показалось, что она перенеслась на много лет назад, в свой старый двор, где Трофимыч играет по вечерам, зажав в зубах коптящую папиросу, а они, дети, сидят вокруг, на скамейках, на железном столе для пинг-понга, на трубе, огораживающей двор, и внимательно слушают — на удивление внимательно для своего возраста. Нахмурившись, она провела рукой по лицу, словно сметая паутину старых воспоминаний, и сказала, что песня ей очень понравилась, хотя Трофимыч, конечно, «злой дядька» и «старый циник» и Трофимыч важно кивнул в ответ и снова начал перебирать струны. Они поговорили еще немного, но мысли все не давали Вите покоя, и разговор получился безжизненным. Когда же Трофимыч упомянул об объявившемся маньяке, дабы остеречь ее от поздних гуляний, Вите неожиданно стало смешно. Где-то в городе притаились люди, по сравнению с которыми этот маньяк, возможно, просто мелкий хулиган, потому что у него какие-то психические отклонения, вероятно он болен, те же убивали с холодным трезвым расчетом. Кто они, где? Баскаков? Эн-Вэ — Гунько? Схимник? — вот уж кого не хотелось бы встретить еще раз когда-либо. Вспомнив о вокзальной встрече со странным и страшным человеком с сонными глазами, Вита зябко поежилась. Температура воздуха вокруг не изменилась, но отчего-то ей вдруг стало очень холодно, и она задрожала — не только от холода, но и от странного, тягостного беспокойства, почти граничащего со слепым животным ужасом. Помимо этого прибавилось ощущение, что кто-то внимательно смотрит ей в затылок, изучает, запоминает. Вита резко обернулась, отмахиваясь от назойливых снежных хлопьев, но никого не увидела, толь-ко по направлению к темному заснеженному парку быстро уходил какой-то человек. Идущий почти сразу исчез за снегопадом среди молчаливых, отяжелевших от снега деревьев, и Вита, раздраженно пожав плечами, поздравила себя с начинающейся паранойей. Но беспокойство осталось, тихое волшебство замершей снежной округи и старого парка стало зловещим, Покровский собор мрачно возвышался над деревьями и, казалось, его купола насупились и смотрели недобро, затянутое снежными тучами низкое беззвездное небо стало еще ниже… Вита почувствовала себя совсем уж неуютно, быстро распрощалась с Трофимычем и ушла. Чем ближе подходила она к ярко освещенному жилому массиву, где проживала Нарышкина-Киреева, тем тяжелее становилось у нее на душе, и Вита снова и снова прокручивала в мозгу все события сегодняшнего дня, пытаясь понять — не вызвано ли беспокойство подсознательным ощущением того, что где-то она совершила ошибку.

Добравшись до дома Элины, Вита погрузилась в работу. Позже она отправилась в район, где жил Кужавский. Вите повезло — в этот день Аристарх ночевал дома и, подходя к уже знакомому двору, она буквально столкнулась с оператором нос к носу. Помня о своем намерении, она нашла милый безобидный предлог для знакомства, благо сегодня была одета «на выход» а не «на серую обыденность». «Зацепить» Кужавского оказалось делом несложным, и следующие два часа она провела в баре, общаясь с оператором на разнообразные темы. Но несмотря на то, что дел у нее хватало и голова была постоянно занята, червячок беспокойства остался. Он не пропал и позже, когда Вита уже вернулась домой, когда поужинала, отдохнула и поработала над отчетами. Забравшись в постель, она посмотрела вначале на Евгения, который уже давно спал, потом на висящего над кроватью деревянного гвинейского демона с разинутым толстогубым ртом, и жутковато-забавный вид грозы плохих снов неожиданно привел ее в хорошее расположение духа.

— Ну, уж с тобой-то нам ничего не страшно, правда? — пробормотала она, натягивая одеяло до подбородка и выключая свет. Она заснула почти сразу, но сны были беспокойными, тягучими и серыми, без начала и конца, и у людей в этих снах не было лиц — только мутные блеклые овалы, и все они задавали ей какие-то жизненно важные для них вопросы, но она не знала ответа ни на один из них.

* * *

Другой участник разговора в уютном ресторанчике «Княжна» не спал почти до утра, и он был, пожалуй, единственным человеком, который на данный момент мог точно сказать Вите, в чем заключалась ее невольная ошибка, которую та никак не могла предугадать.

В тот момент, когда погас свет в спальне на одном конце города, он зажегся на кухне квартиры на другом конце города. Виктория Костенко, поплотней закутавшись в длинный темно-синий халат, расписанный пышными, не существующими в природе цветами, поставила на стол на треть пустую бутылку «Лотоса», бросила пачку сигарет, а из холодильника достала пакет апельсинового сока, который купила по дороге домой. Натюрморт она завершила большим узорчатым стаканом и упаковкой обезболивающего.

По желудку уже расползалась знакомая грызущая боль, наказывая и за рыбу, и за ликер, и за кофе. Страшный диагноз ей поставили совсем недавно, когда, вконец обеспокоенная прогрессирующей кахексией и периодическими болями в желудке, Виктория прошла несколько обследований. Теперь меню пришлось пересмотреть коренным образом, но отвыкнуть от прежнего было не так-то просто, и она то и дело позволяла себе вкусно поесть и выпить, за что потом приходилось расплачиваться, как сегодня.

Виктория проглотила две таблетки, запив их соком, потом налила в стакан на треть водки, долила ее соком и, закурив, начала неторопливо прихлебывать, чувствуя, как постепенно голова приятно затуманивается, а боль начинает отступать. Этой ночью она собиралась напиться как следует, потому что это было необходимо. Муж крепко спал, дочери дома не было, и помешать ей было некому. Глоток за глотком пила Виктория «отвертку», глядя в окно, и по ее худому лицу пробегали, сменяя друг друга, страх, раздражение и странное хищное удовлетворение. Вначале она вспоминала недавний разговор с бывшей падчерицей, стараясь восстановить каждую произнесенную фразу, но потом ее мысли унеслись на два года назад, в засыпанный обрывками бумаг кабинет, к алорозовой дымке на разбитом зеркале, к темным влажным кляксам на сером полу, к золотистым ногтям, все медленней и медленней выстукивающим страшный мотив затухающей агонии…

— Господи, забери у меня это, — пробормотала Виктория, дрожащими пальцами стряхивая пепел мимо пепельницы на стол. — Не хочу помнить! Не хочу! Больно! Больно-то как!

Согнувшись, она налила еще треть стакана водки и, не разбавляя, выпила ее залпом. Потом криво улыбнулась, встала и принесла телефон, плотно закрыв за собой дверь кухни. Телефон она положила на стол и после этого около часа просто сидела и смотрела на него, никак не решаясь. Затем Виктория сделала второй заход — принесла записную книжку. Муж негромко похрапывал в спальне, и этот привычный домашний звук немного успокоил ее. Она отыскала в книжке нужный номер — на последней странице — жирные черные цифры рядом с надписью, сделанной ее собственной рукой — «Сторожок», смешала еще водки с соком и выпила половину, потом начала набирать номер. Пальцы плохо слушались, и номер Виктория набирала трижды, прежде чем в трубке ожил нужный ей голос, сонный и злой.

— Здравствуйте, — сказала она, взбалтывая в стакане «отвертку». — Да, я представляю себе, сколько сейчас времени. Помолчите и дайте сказать! Меня зовут Виктория Петровна Костенко, я работаю на «Веге ТV», начальником отдела кадров… Вспомнили меня? У нас с вами был очень интересный разговор через несколько дней после несчастья с нашим редактором. Да, вот именно, — Виктория отхлебнула из стакана. — Так вот, помните, что вы сделали меня сторожком? Поплавком, ага? Какое лицо телевидения, я вас умоляю!.. Какой престиж?!.. Еще скажите, национальный патриотизм!.. ха-ха!.. В общем, считайте, что поплавок ваш под воду нырнул. Да, человек интересовался обстоятельствами и письмом, очень конкретно интересовался. Нет, вот теперь я задам вопрос! Да. Прошло два года, и цены слегка изменились, понимаете меня? Сколько? Вполне. Не нужно держать меня за дурочку — вы получите имя, когда я получу деньги. И сразу хочу вас предупредить — не нужно пытаться меня запугивать! У меня рак желудка, и мне теперь на все наплевать, ясно?! — она хрипло рассмеялась. — Ох, бархатный вы мой, не надо мне петь о своей цивилизованности, я прекрасно понимаю, что вы такое на самом деле! Да, у меня достаточно сведений об этом человеке. Нет, не раньше обеда. Да, перезвоните мне домой. Нет, раньше меня не будет. Доброй ночи!

Виктория уронила трубку на стол и закрыла лицо ладонями, потом взяла стакан и допила его до дна. Потом резко встала, сгребла со стола сигареты и записную книжку и, пошатываясь, пошла в коридор. Там она накинула пальто, взяла свою сумку, осторожно отперла входную дверь и осторожно закрыла ее за собой.

Выйдя на тускло освещенную лестничную площадку, она огляделась, потом, хлопая задниками тапочек, спустилась на два этажа вниз и позвонила в одну из квартир. Спустя пять минут женский голос испуганно спросил ее из-за тяжелой двери:

— Тебе чего?!

— Тася, пусти поночевать, пожалуйста.

— Что случилось?! Три часа ночи!

— Объясню, только пусти! Холодно, простужусь я! Пусти, Тася, я заплачу.

Через минуту дверь все-таки отперли, и всклокоченная со сна соседка впустила Викторию, тщательно оглядела площадку и снова закрыла дверь, старательно заперев ее на все засовы и цепочки.

* * *

Султан не подвел, и на следующее утро Вита уже знала, что Вадим Семагин работает в «Волжанских ведомостях», занимаясь преимущественно простыми, безобидными и скучными материалами, не требующие особого умственного напряжения и большой текстовки, вроде праздничного утренника в каком-нибудь детском саду, какой-нибудь круглой даты в школе или библиотеке, годовщина образцового ансамбля или очередное малозначительное отчетное заседание в госадминистрации, которое необходимо зафиксировать в печати. Помимо этого Султан преподнес Вите телефон и адрес Вадима. Дома Семагина, разумеется, не оказалось, когда же Вита позвонила в «Ведомости», какая-то женщина скучным голосом ответила, что Семагин вроде как уехал, хотя вполне возможно, что он где-то на территории, и вообще она не справочное бюро. Поняв, что ловить Вадима по телефону бесполезно, Вита собралась и поехала в редакцию.

День был морозным и солнечным, снег больше не шел, и на обочинах дорог громоздились грязные снежные горы. Скользя по свежему льду, Вита свернула с гудящей и гомонящей улицы в тихий проулок, отыскала нужный ей дом и не без усилия открыла небольшую дверь на мощной пружине, закрывавшую вход в обитель «Ведомостей». Сразу же за дверью, на обшитой тусклыми деревянными панелями стене она увидела прикрепленный кнопками небольшой лист, на котором шариковой ручкой были нарисованы три стрелки, под которыми стоял поясняющий текст: «Прямо пойдешь — к главному редактору попадешь. Направо пойдешь — в бухгалтерию попадешь. А налево лучше не ходи, там и без тебя народу хватает!» Едва Вита успела дочитать указатель до конца, как по лестнице сбежал человек, вертя на пальце кольцо с ключами. Возле бумажки он резко остановился, побагровел, буркнул «Дебилы!», сорвал забавный указатель и, скомкав его, вышел, громко хлопнув дверью. Хмыкнув, Вита повернула налево и оказалась в длинном узком коридоре, в конце которого возле зарешеченного окна спиной к ней стояли двое молодых людей и курили, что-то громко обсуждая. Оценив длинный ряд закрытых дверей, Вита направилась к окну, вслушиваясь в постепенно становящийся внятным разговор.

— … Выгов же тогда говорил, помнишь — рождаемость на высоком уровне… и эти… наша задача — борьба с абортами… и без системы запугивания… дает высокие результаты… система планирования семьи… А взять… так Рахманов говорит, что у них по статистике на сто родов — девяносто четыре аборта… Ну, и что, спрашивается, они хотят, чтобы я из этого слепил?!

— Здрассьте, — сказала Вита, не дойдя до окна метра три, и говорившие обернулись, глядя на нее с любопытством.

— Здрассьте-здрассьте! Вы к нам?

— Почти. Вы не подскажете, как мне найти Семагина, журналиста?

— Семагина? — один из говоривших, приземистый парень с перебитым носом, хмуро посмотрел на собеседника. — А разве у нас есть такой?

Собеседник сморщился и потер лоб, потом кивнул.

— А-а, вам Вадька нужен? Серега, девушке Вадик Семагин нужен — сообразил? Ну-ка, быстро скажи девушке, где он!

— Понял, понял, — прогудел Серега. — Мадемуазель, а почему сразу Семагин? Мы же лучше. Правда, Эдик? Мы же лучше.

— Не сомневаюсь, — печально сказала Вита, — но мне нужен Семагин.

— Ну, Семагин, так Семагин, — глаза Эдика тоже подернулись меланхолической дымкой. — Сегодня я видел его часиков этак в девять. По-моему, он в санэпидемстанцию поехал.

— А по-моему, его в аэропорт вместе с Бабанским послали, — задумчиво сказал Серега. — В любом случае, если он не в эпидемке и не в аэропорту, то тогда он либо еще где-то, либо в зале заседаний.

— А где зал заседаний? — осведомилась Вита. Журналисты переглянулись и покачали головами.

— Не наш человек, — сказал Серега и Эдик кивнул.

— Не, не наш.

— Понятно, — сказала Вита, сделав вывод не столько из слов, сколько из интонации. — Как называется ваш «зал заседаний»? Далеко отсюда?

— А может и наш, — задумчиво пробормотал Эдик и выкинул окурок в форточку. — Значит, выходите отсюда, поворачиваете направо и через дом увидите этакое гробоподобное произведение архитектурной мысли под названием «Карликовая девственница»…

— Ну чего ты девушку пугаешь?! Что она о нас подумает?! — сердито сказал Серега и повернулся к Вите. — Через дом отсюда есть бар, называется «Дюймовочка». Там и ищите. А не найдете — возвращайтесь. А и если найдете — возвращайтесь. Мы все равно лучше Семагина.

Вита вполне искренне ответила, что она в этом не сомневается, и отправилась искать «зал заседаний».

«Дюймовочка» располагалась неподалеку и представляла из себя большой железный ящик грязно-розового цвета, ко входу в который вела крутая и узкая лестница. Изнутри «Дюймовочка» выглядела гораздо симпатичнее, чем снаружи, хотя из-за стен пастельного тона и множества совершенно домашних бра чем-то походила на спальню, из которой вывезли весь спальный гарнитур, заменив его черными столами и стульями. Несмотря на относительно раннее время огромный зал «Дюймовочки» был битком набит людьми и клубами сигаретного дыма, плавающими под низким потолком. «Зал заседаний» походил на растревоженный муравейник — люди постоянно входили и выходили, мало кто задерживался дольше, чем на однудве чашки кофе, а большинство мужчин просто опрокидывало стопку коньяку, перебрасывалось двумя-тремя словами со знакомыми и тут же исчезало, спеша по журналистским делам. «Ведомости» делили территорию «Дюймовочки» с «Гермесом», рекламной газетой «Константин» и работниками с «Волжск-видео», и в это время представители «четвертой власти» забегали сюда в основном на короткие рабочие встречи или, чтобы «снять стресс» — заседания начинались ближе к вечеру.

Вите пришлось немало потолкаться между столами, прежде чем ей удалось найти Семагина. Вадим сидел в компании хмурого бородатого человека и неторопливо тянул пиво из высокого бокала. Вита машинально отметила, что сигареты на столе дешевые, а сам Вадим одет небрежно и выглядит довольно потасканно. На его лице, все еще привлекательном, уже наметились ранние морщины, а глаза смотрели мутно и воспаленно. Вита, не спрашивая, отодвинула от стола свободный стул, села и тут же закурила, выжидающе улыбаясь Вадиму.

— Однако, — лениво заметил бородатый и печально посмотрел вначале в полупустой бокал, затем на часы. Вадим уставился на Виту ошарашенно и с некоторым оттенком тревоги, очевидно пытаясь вспомнить, не причастна ли она к каким-либо его последним провинностям.

— Привет, Вадик! — сказала Вита, расстегнула пальто, аккуратно подобрав полы, и закинула ногу на ногу. — Рада встрече. Я смотрю, годы обошлись с тобой благосклонно.

— Привет, — ответил Семагин и потер лоб, потом вдруг ткнул в ее направлении указательным пальцем. — Юбилей на трикотажке, да?! А нет, нет, там была… — палец опустился, но тут же снова взлетел в воздух. — День парка Победы! Хотя… Значит, в «Альтаире»… Слушай, милая, ну напомни, где мы с тобой пересекались, а то столько проблем навалилось — ни хрена не помню. Очень мне твой профиль знаком. Да и тебе мой, судя по всему.

Вита молча курила и улыбалась, не предпринимая никаких попыток помочь в воспоминательном процессе. Вадим взъерошил свои светлые волосы и посмотрел на бородатого. Тот пожал плечами.

— Слушай, — вдруг сказал Семагин, — а ты случайно не в сорок седьмой школе училась? Не, ну точно! Ты, по-моему, «вэшка», на два класса младше! — Вита кивнула, и он просиял, довольный своей блестящей памятью. — Записки ты мне еще передавала, помнишь?! Слушай, ну ты, конечно, изменилась, вообще! Помню, все бегала… маленькая такая…

— Да я с тех пор не сильно подросла, — заметила Вита. Чтобы расслышать слова, ей и Вадиму пришлось сильно наклониться друг к другу — в радиоприемнике на стойке надрывался Валерий Меладзе, в углу зала по телевизору с причудливой антенной из пивных банок шли новости и все это дополнялось беспрерывными разговорами посетителей. Вадим подпер ладонью подбородок, глядя на нее почти с умилением.

— Да-а-а, лет-то сколько прошло — подумать страшно. Слушай, ты вот только извини — имя я твое запамятовал… Вика… Ника…

— Рита, — ответила она, и Семагин кивнул.

— Да, точно! Ну, надо же, а?! Тесен город Волжанск! А я уж давно никого из наших не видел. Будешь что-нибудь?

— Да, если тебе не трудно, закажи мне, пожалуйста, кофе. Ну, и, наверное, себе еще пива, да? Посидим, поговорим. Я-то к тебе, вообще, по делу, — Вита вытащила из сумочки кошелек и бросила на стол пятьдесят рублей, с любопытством оглядываясь по сторонам и в то же время наблюдая за лицом Вадима. Семагин кивнул и спокойно взял деньги.

— Да, кстати, это Жора, — вспомнил он о бородатом и пошел к стойке.

— Вэлл мит! — сказал Жора и слегка наклонил голову, глядя одновременно и на Виту, и на свой бокал.

К тому времени, как Вадим вернулся с кофе и пивом, Вита уже знала, что Жора работает монтажером на «Волжск-видео», страшно не любит негров и считает, что женщинам совершенно нечего делать в средствах массовой информации. Сев, Семагин посмотрел на Жору очень выразительно и тот пожал плечами, быстро допил пиво и ушел, использовав в качестве прощания фразу: «Какое паршивое сегодня пиво!»

— Так что же у тебя за дело ко мне, Риточка? — спросил Вадим со знакомым оттенком снисходительности и широко профессионально улыбнулся, продемонстрировав набор великолепных зубов. — Никак на журналистскую стезю подалась? Хочешь поднабраться опыта? Что ж, по старой памяти чем могу…

— Понимаешь, Вадик, мне обратиться к тебе посоветовал один человек, и я так обрадовалась, когда узнала, что это ты, — сказала Вита и чуть повернулась. — Вот, думаю, как удачно получится совместить приятное с полезным.

— Да, ты не ошиблась… — пробормотал Вадим, скосив глаза под стол. — Слушай, какие у тебя каблуки прикольные!

— Эти? — спокойно спросила Вита и повернулась дальше, выставив из-под стола вытянутую ногу в колготках телесного цвета, едва-едва прикрытую подолом платья. Улыбка Семагина превратилась в сытую ухмылку, и он пробормотал:

— Ну да… примерно…

Вита снова закинула ногу на ногу, но поворачиваться обратно не стала, предоставив Семагину смотреть, сколько ему вздумается.

— Слушай, Вадик, ты ведь, кажется был знаком с такой дамой по имени Анастасия, редактировавшей на «Веге ТV»?

— Да, — Семагин помрачнел и сделал несколько больших глотков из бокала, — бывали дни веселые… Это тебе на «Веге» насвистели? Ну, и что с того? Это и есть твое задание? Материальчика про мадам Колодицкую подсобрать? Что, ей, бляди старой, памятник собираются ставить, что ли?!

— Так уж и бляди?! — усомнилась Вита, пряча улыбку. Семагин фыркнул.

— Так уж… Да нимфоманка она была двинутая! — буркнул он. — На каждого мужика кидалась, потому и спятила! Можешь написать и моим именем подписаться! Да тебе кто угодно об этом скажет!

— Мне до сексуальных потребностей Колодицкой дела нет. Видишь ли, Вадик, в связи с моей работой мне нужно знать немного больше о ее деятельности, чем мне…

— А-а-а, — перебил ее Вадим, ставя на стол пустой бокал. — Так ты тоже начала заниматься той же фигней, что и Настька?!

— В том-то и дело, — ответила Вита, пытаясь сообразить, что именно скрывается за словом «фигня». — Только с материалом сложности. А она-то далеко продвинулась? Может, она тебе что-то говорила, поручала?

Вадим хитро прищурился.

— Так ты об этом хотела меня спросить? Поднабрать материальчика с моей помощью? Что ж так поздно спохватились — уже больше двух лет прошло! Или что новенькое случилось?

— Да вот так уж, — неопределенно ответила Вита, допивая кофе.

— Ну, что ж, сочувствую. Туфтовую тему тебе подсунули, Риточка, намучаешься! Сплошная психология да гипотезы! Я и тогда еще говорил, что подгонять совпадения под статистику — дурное дело, пусть это даже и александровский заказ.

— Ну… — Вита уронила под стол ложку и нагнулась, чтобы ее поднять и вернуться с продуманным вопросом. Что такое еще «александровский»? Заказ Александра или заказ Александрова? И тех, и других в Волжанске — море! А еще Александров — был в Волжанске такой мэр, покровительствовавший «Веге», Павел Иванович. Скончался года два назад… Черт, вот поди ж ты, как все одно к одному! Хоть бы не сошлось! Она подняла ложку и выпрямилась, безмятежно глядя на Семагина. — Александров-то, конечно, всегда был большой оригинал.

— Оригинал — не то слово. Хоть и с мозгами был мужик, а все равно сдвинутый. С гадалками и колдунами под конец начал советоваться — что перед первыми выборами, что перед вторыми.

— Ох, Вадик, все-то ты знаешь! — заныла Вита, тыча окурком в пепельницу. — Тебе-то конечно проще — ты уже сколько в тех кругах вращаешься и с Колодицкой общался близко. Помоги, вразуми! Ты же профи, а я…

Семагин не сдержал самодовольной улыбки и посмотрел на часы, потом чуть наклонился вперед.

— Я-то помогу, Риточка, грех не помочь. Только вот что мне за это будет?

— Ну-у, Вадик, какой ты все-таки меркантильный. Нет, чтобы благотворить бедную девушку, — заныла Вита по-старушечьи. — Ну, что за информацию бывает обычно — бутылка, бабки или натура. Второе тебя устроит?

Вадим прищурился, потом улыбнулся знакомой улыбкой — не профессионально-безупречной, а мягкой и теплой, сводившей в свое время с ума Витиных одноклассниц.

— А если скомбинировать?

— По товару и цена, — заметила Вита. — Если предложишь что-то стоящее, то можно и подумать. Главное, чтобы приятель не выследил. Он контуженный и в свободное от припадков время жонглирует лимонками.

— Шуточки, — усмехнулся Вадим, слегка дернув ртом. — Вот что, Рита, я знаю, что тебе нужно. Есть у меня одна вещица — тебе понравится. Как раз по твоей теме, — он оглянулся, потом снова посмотрел на нее. — Сотку найдешь?

Вита искренне рассмеялась, и Семагин поспешно сказал:

— Ну, ладно, семьдесят, по старой дружбе. Тебе точно понравится. Мне от Насти по наследству папочка одна осталась — случайно ко мне попала. Так у нее там все скомпоновано, а у тебя, небось, пока одни клочья бессмысленные. Если с головой подойти, можно забойный материальчик сделать, — он хихикнул, — для сдвинутых на всякой мистике и фантастике, имечко броское сделать. Я-то таким не занимаюсь. Вначале выкинуть хотел, но как чувствовал, пригодится!

— О деньгах потом поговорим. Мне бы посмотреть вначале.

— Так в чем вопрос?! — Вадим выпрямился и застегнул «молнию» на куртке. — Поехали. А то мне через час работать.

* * *

Вита сидела на маленьком старом диванчике, поджав ноги. На ручке дивана в пепельнице лежала сигарета — фильтр и длинный столбик пепла, уже не дымящийся, остывший. Над головой назойливо и беспощадно тикали часы, на кухне бормотал холодильник, и эти звуки почему-то особенно подчеркивали тот факт, что кроме нее в квартире никого нет. Вадим, не дождавшись, пока она разберется в бумагах, уехал по делам, прихватив в залог три ее золотых кольца, браслет и часы, а также спрятав где-то сапоги. Отдавать в залог документы и телефон Вита по вполне понятным причинам не стала.

Время шло. Она уже прочла все, что было в папке, и теперь перебирала бумаги заново с какой-то странной надеждой, будто в них успело что-то измениться. Под ее пальцами шуршали газетные вырезки, фотографии, листы, отпечатанные на компьютере, на машинке, исписанные рукой Колодицкой. Отдельно, на диване, лежали четыре листа, на которых слова были выплетены уже знакомым Вите изящным красивым почерком, и два конверта, почерк на которых она никогда не видела раньше. На одном из листов засохло несколько больших бурых пятен, и некоторые слова бесследно исчезли в них, что, впрочем, не играло особой роли — текст на всех листах был так же бессмысленен, как и раньше.

Больше всего хотелось просто разреветься. Поскольку в квартире она пока была одна, стесняться не приходилось. Взять и разреветься. Захлебывающиеся громкие судорожные рыдания, слезы, сопли — все как положено. Еще хорошо бы разбить что-нибудь. Вон, ваза стоит на серванте. Большая, тяжелая… об стену бы ее, родимую!

Съежившись, Вита просматривала бумаги, и теперь уже воспринимала написанное гораздо глубже и с неким отчужденным спокойствием — не просто как ошарашившую ее информацию. Газетный шрифт мешался в ее глазах с крупным размашистым почерком покойного редактора.

«… тридцатидвухлетняя Анна Дмитриевна Масловец, исполнявшая обязанности секретаря в строительной фирме «Фиал», совершенно неожиданно для своих коллег выбросилась из окна четвертого этажа здания, в котором расположен офис фирмы. Женщина скончалась в машине «Скорой помощи» по дороге в больницу…»

… Масловец разбирала корреспонденцию, адресованную непосредственно генеральному директору фирмы «Фиал» Зотову. По словам одного из работников той же фирмы, Рубцова (данные, адрес), зашедшему к Масловец проконсультироваться по некому вопросу, А.Д. просматривала какое-то письмо, рядом с ее рукой лежал вскрытый конверт. Ни на один из вопросов Рубцова А.Д. не отреагировала (дословно: Сидела, как глухая. Я ей: «А.Д., вы меня слышите?! Ну хоть слово скажите!» Ору, ору, а она — ноль! Как в трансе!») Потом А.Д. бросила письмо на стол, резко встала, очень быстро подошла (м.б. подбежала) к окну, открыла его и перекинулась через подоконник головой вниз (дсл.: Она так скакнула… Я думал, задыхается, потому и хочет окно открыть… думал, с ней плохо. Ну, я то-же к окну… за ногу успел ее схватить… за ботиночек… он у меня в руке остался, а она вниз…)…

«…трагически оборвалась жизнь Сергея Евгеньевича Ксенофонтова… одного из известнейших и уважаемых в Волжанске людей, который неоднократно… Водитель Сергея Евгеньевича не справился с управлением, и «мерседес» предпринимателя вынесло на встречную полосу, где в нее врезался рейсовый автобус, следовавший…»

…Сергею Евгеньевичу Ксенофонтову, одному из известнейших в городе предпринимателей, помимо нескольких продуктовых магазинов и торговой марки «Маслице мягкое», принадлежал один из крупнейших и шикарнейших в Волжанске ресторанов «Одиссей», клуб «Напалм», центр развлечений «Экселлент» и дискотеки «Волжанская» и «Домино». Бизнес Ксенофонтова позволял ему считаться одним из влиятельнейших… как легальный, так и теневой…

По чудом полученному свидетельству чудом оставшегося в живых пассажира «мерседеса», предпринимателя Иволгина (данные, адрес), авария произошла отнюдь не по вине шофера, а по вине самого Ксенофонтова, который вдруг ни с того ни сего набросился на водителя и начал его душить. Водитель, естественно, попытался защититься и бросил руль, по-тому и произошла авария. Иволгин утверждает, что до того момента Ксенофонтов вел себя как обычно, совершенно нормально. В машине он беседовал с Иволгиным и просматривал деловые бумаги и корреспонденцию, которые были перед уходом переданы ему его референтом. Один из документов, по словам Иволгина, очень заинтересовал Ксенофонтова, так как тот просматривал его молча и очень внимательно. Иволгин случайно заметил, что документ написан от руки, поэтому очень удивился спокойствию Кс., зная, как тот ненавидит разбираться в чужих почерках и при чтении документов, написанных от руки, часто ведет себя крайне несдержанно. По словам И., Кс. Набросился на водителя сразу же после то-го, как закончил чтение документа. Люди Кс. Из машины сопровождения подтверждают, что кроме Кс., И., водителя и телохранителя, в «мерседес» никто не садился, и по дороге машина нигде не останавливалась. Ни один из документов после аварии не уцелел.

Примечателен тот факт, что в большинстве городских газет одновременно с внушительной статьей о жизни и смерти Кс., появилась и другая статья, но совсем на другой странице, в разделах происшествий.

«…некто О. была зверски убита при ограблении в собственном подъезде. Женщине нанесли четыре ножевых ранения в область сердца и живота, от которых она скончалась на месте. Ведется следствие».

Интересно то, что «некто О.» — это сорокалетняя Осокина Нина Андреевна, секретарь-референт Ксенофонтова. Убили ее в тот же день, когда погиб ее шеф, правда гораздо позже. Все входящие документы обязательно проходили через Осокину. Но теперь узнать, что же за документ, написанный от руки, так заинтересовал Кс. невозможно.

«…выстрелом в висок покончил с собой директор концерна «Волжскрыба» Марк Петрович Леванович. Пока не удалось выявить причины, приведшие к этому трагическому событию… Деятельность Левановича на посту директора концерна…»

По словам дочери Левановича, Ариадны Марковны, которой я имею все основания верить, в тот вечер ее отец вернулся домой в прекрасном расположении духа. За ужином он не говорил о делах, только обронил, что «наконец-то они кое-кому прищемят хвост». Когда «подали чай», А.М. вспомнила о письмах, которые, вернувшись домой, достала из почтового ящика. Одно из них было от родной сестры Левановича, Инны Петровны, другое — от дочери от первого брака Левановича Александры. Закончив ужин, Л. взял письма и ушел в свой кабинет. Через десять минут из кабинета раздался выстрел.

Оба письма были найдены на столе распечатанными. Одно из них действительно было от Александры, другое было написано незнакомым почерком и содержало бессмысленный набор слов… Получив возможность ознакомиться с ним, я могу это подтвердить. Набор слов, ничего не понятно, и при прочтении не возникает никаких ощущений или ассоциаций.

По словам А.М., она не знала, что у ее отца есть оружие… По сведениям… оружие «чистое». Убийство исключено.

«…в результате несчастного случая трагически оборвалась жизнь заместителя мэра Волжанска, председателя комитета экономики Георгия Владимировича Устюгова. В результате случайного падения с лестницы, соединявшей третий и четвертый этажи в здании мэрии Георгий Владимирович сильно ударился головой о ступеньки и спустя два часа скончался в больнице от обширного кровоизлияния в мозг. Георгий Владимирович был…»

По словам Морозовой Елены Степановны, работающей в канцелярии мэрии (данные, адрес) и ставшей одной из свидетельниц происшествия, когда она подходила к лестнице, из-за ее спины, из правого коридора, выскочил Устюгов. Оттолкнув Морозову, так что та чуть не упала. У. бросился к лестнице (дсл.: «Когда я увидела его лицо, я жутко перепугалась — у него было такое лицо, словно ему очень больно…). Далее самое странное: М. утверждает, что У. не упал с лестницы, а сам прыгнул с верхней ступеньки головой вниз, как прыгают в бассейн. Помимо Морозовой это видела инспектор из финотдела Наумова (данные, адрес). Обеих позже настоятельно, по вполне понятным причинам попросили не разглашать эту информацию (вы, Павел Иванович, в курсе этого).

По словам Рославцева Алексея Борисовича (данные, адрес), переводчика, он встретил У. в коридоре четвертого этажа мэрии — тот, остановившись с пачкой бумаг в руке, внимательно читал верхнюю, держа в другой руке вскрытый конверт. Рославцеву У. сразу бросился в глаза, потому что из носа у того текла кровь, и на белоснежном воротничке его рубашки уже расползалось алое пятно, а У., казалось, ничего не замечал. Рославцев хотел было предупредить его, но в этот момент У. вдруг бросил бумаги на пол и помчался к лестнице, и через несколько секунд Р. услышал шум падения и женский крик. Интересен тот факт, что позже на полу в коридоре не было найдено никакого конверта, а все бумаги, брошенные У., носили сугубо деловой характер и в них не содержалось ничего особенного…

«… покончил с собой президент ЗАО «Речное строительство» Ахмаджанов Денис Юрьевич. По имеющимся у нас сведениям Денис Юрьевич ушел из жизни по той причине, что недавно ему был поставлен диагноз «рак кишечника». Глубоко сожалея по поводу…»

По моим сведениям диагноз «рак» был поставлен старшему брату Ахмаджанова, но сам Денис Юрьевич был совершенно здоров — все это было рассказано печати для приличия — весьма рискованно, на мой взгляд. Из проверенного источника известно, что в тот день, около трех часов, Ахмаджанов ездил в аэропорт встречать жену и дочь. Он привез их домой, где они оставили вещи (при этом Ахмаджанов взял из почтового ящика какое-то письмо, не сказав, от кого оно), после чего жена и дочь уехали в центр здоровья, а сам Ахмаджанов, отвезя их, вернулся домой. Спустя несколько часов его жена и дочь после безуспешных попыток дозвониться до него, вернулись домой сами. В одной из комнат они нашли Ахмаджанова — он повесился на собственном брючном ремне, привязав его к ручке двери. Рядом на полу валялись вскрытый конверт и письмо. На конверте отправителем был указан престарелый двоюродный дядя Ахмаджанова, который и в самом деле иногда писал ему, только почерк на конверте был не его. Письмо, к сожалению, прочесть было невозможно — оно намокло и чернила расползлись, остались только словосочетания «доброте льда» и «огонь внутренних рек». Кстати, как выяснилось, этот двоюродный дядя никаких писем в последнее время не посылал. После отработки вынесено заключение «самоубийство», и по словам судебно-медицинского эксперта Ахмаджанов — «чистый суицид».

Закурив новую сигарету, Вита начала перебирать бумаги уже быстрее, вчитываясь только в фамилии и совсем не заглядывая в газетные статьи, которые совершенно не отражали истинности происшествий — на фоне сведений Колодицкой все некрологи выглядели натянутыми и искусственными, словно улыбка, нарисованная на губах трупа, кроме того в половине из них не было и слова правды. Еще одна секретарша, директор научно-производственного предприятия по решению экологических проблем «Эко», главный специалист информационно-аналитического отдела мэрии, генеральный директор строительной фирмы «Фиал», заместитель мэра — председатель комитета по торговле и сфере услуг, директор нефтеперерабатывающего завода, владелец сети магазинов оргтехники… несколько человек, вообще не занимавших каких-то видных постов. Кто утопился или утонул, кто повесился, зарезался, отравился, выбросился из окна, разбился на машине или попал под нее по собственной воле, один даже «был застрелен сотрудником милиции при нападении на этого самого сотрудника милиции с огнестрельным оружием (позже выяснилось, что пистолет был лишь игрушкой, которую покойный за час до того купил для своего сына)». И почти каждое самоубийство не вызывало сомнений, в каждом фигурировали свидетели, в один голос утверждавшие, что человек совершил этот поступок сам, рядом с ним никого не было, никто его не толкал, не душил, не выбрасывал из окна, и не верить им не было оснований.

Судя по записям, все самоубийства совершались в течение года и были достаточно разрознены — только несколько из них произошло буквально за одну неделю. Дела были совершенно разными, покойных, в принципе, ни-что не объединяло, только у нескольких были общие деловые интересы. Существовало лишь два сходства: большинство из них были довольно влиятельными в Волжанске людьми и большинство перед смертью читали письма или просматривали деловые бумаги. Некоторые из писем были найдены, но содержали абсолютную бессмыслицу. Можно было привязаться к тому, что все они были написаны одной и той же рукой и, возможно, содержали некую угрозу, понятную лишь адресатам, но как двигаться дальше — угрожать-то может и угрожали, но ведь не убивали. Могли вынудить к самоубийству, но… В любом случае, из записей Колодицкой следовало, что дела не объединялись и закрывались очень быстро — твердое самоубийство либо твердый несчастный случай. Только один дотошный следователь попытался объединить все дела в одно и что-то доказать, выдвигая версии одну изумительней другой — от воздействия некими психотропными веществами (правда, следов от уколов на телах найдено не было) до гипноза и запрограммирования на смерть. Но как-то в один прекрасный день дотошный следователь пришел на работу очень бледным и тихим и написал заявление об уходе, а вскоре забрал свою семью и навсегда уехал из Волжанска.

На одном из листов Колодицкая составила нечто вроде схемы, и этот лист был самым страшным. Фамилии погибших в черных квадратиках, фамилии живых в зеленых кружочках, стрелочки, поясняющие надписи… Стрелочек было очень много — целая паутина — связи, знакомства, возможности, степень влияния на кого-то или что-то, они ныряли из квадратика в квадратик и иногда переплетались до такой степени, что Вите приходилось водить пальцем, чтобы разобраться, что к чему относится — схему Колодицкая, скорее всего, составляла прежде всего для себя. Так или иначе все стрелки сходились на трех зеленых кружочках — в одном стояла фамилия Александрова, в другом — Сотникова, нынешнего мэра Волжанска. В третьем, самом большом кружочке, на котором сходились абсолютно все стрелки, была жирно выписана фамилия Баскакова — уже в то время очень известного и богатого предпринимателя и мецената. Сейчас его положение, по сравнению с девяносто девятым годом, упрочилось еще больше, и многие отнюдь не шутили, говоря, что Волжанск принадлежит ему — Баскаков был именно, что называется, «владелец заводов, газет, пароходов». Хотя Вита большую часть времени и проводила в других городах, она примерно представляла себе ценность родного города. Волжанск — это стык речных и морских путей — Кавказ, север и центр России, Средняя Азия, Иран… Волжанск — это железнодорожный узел, и поезда идут в Дагестан, Казахстан, Азербайджан и на север и в центр России. Волжанск — это рыба, нефть, сера, газ, бумажная промышленность…Волжанск — это столица арбузов и помидор… Волжанск — это очень, очень лакомый кусок, и тот, кто им владеет…

В своей таблице Колодицкая расписала все настолько подробно, что даже Вита, человек совершенно посторонний в этом вопросе, довольно быстро разобралась что к чему. Фактически это была иллюстрация смены власти в городе. Все покойные так или иначе мешали деловым интересам Баскакова и вместе составляли тот круг людей, которые, можно сказать, и управляли городом и его ресурсами. Александров был их мэром. Сам по себе он, скорее всего, был Баскакову неинтересен, потому что как только не станет людей, поддерживавших Александрова, он рухнет. Кроме того, приближались выборы, и одним из кандидатов был некто Сотников, который, по утверждению Колодицкой, был напрямую связан с Баскаковым. Грубо говоря, предполагалось, что Сотников будет перчаткой, а Баскаков — рукой в этой перчатке. И только теперь Вита вспомнила, как один человек, знакомый Евгения, упомянул в разговоре, что Баскакова в его круге в шутку некоторые называют «Чернокнижником». Теперь смысл этого прозвища стал куда как яснее.

Над некоторыми квадратиками было написано «возможно промах», а стрелочки от них вели пунктирные. Фамилии ничего не говорили Вите, и она снова вернулась к записям: секретарши, охранник, инспектор из отдела писем в мэрии. Судя по рассуждениям Колодицкой, эти люди могли погибнуть случайно. Сюда же она отнесла двух молодых людей, неких Илья-сова и Молчанова, которые в разное время покончили с собой и при них тоже были найдены вскрытыми странные письма — одно адресованное в строительную фирму «Аркада», другое в мэрию. Колодицкая назвала их «курьерами» и заметила, что они, скорее всего, поплатились за собственное любопытство.

Но письма, письма!.. Что же с ними такое?! Просто ли это какая-то угроза, предупреждение или они играли роль орудия убийства. Но каким образом? Вита безуспешно искала ответ в записях Колодицкой и не находила его. Покойный редактор «Веги ТВ» производила впечатление очень изворотливой и умной женщины, но во всех ее рассуждениях, касавшихся писем, чувствовалась явная растерянность. Она сама ничего не понимала. Что такого могло быть в этих конвертах?! Бактерии? Какой-то яд? Летучий яд — ведь со всеми, кто брал письмо после, ничего не произошло. Вита вспомнила слова Виктории о том, что по просьбе Колодицкой вскрывала конверт и доставала из него письмо. Но ведь с Викторией тоже ничего не случилось. Или она врет? Зачем, какой смысл? А Колодицкая после ее ухода вдруг взяла и проломила себе голову.

Увидела, что с подругой все в порядке, и спокойно начала читать письмо, даже не подозревая… А ведь Виктория, по ее словам, письма не читала…

Вита сердито одернула себя. Разве письма могут убить? Бумага, чернильный разговор… разве это может убить?! И не просто убить, а заставить сделать это самому. Убить себя. Может, в письмах что-то зашифровано, может они как-то влияют на мозг, отдают некий приказ…

Язык — это не так уж просто, это живое существо, очень мудрое, очень восприимчивое и иногда даже очень опасное… но это уже, конечно, из области фантастики…

А Чистова тоже из области фантастики?

А с Чистовой вообще непонятно. Было или не было. Видела или не видела. Может, она заснула. Может, Чистова ввела ее в какой-нибудь транс.

Еще скажи заколдовала!

Но как же тогда? Как же свидетели? Все лгут? Невозможно. Может это действительно обычные самоубийства? Да в том-то и дело, что большинство из них необычные. А если судить по записям Колодицкой, так тем более. Кроме того, судя по тому, что говорила Виктория, Колодицкая — женщина достаточно здравомыслящая и материал собирала, исходя из реальных фактов. Она выполняла заказ Александрова, и Вите теперь уже никак не узнать, почему мэр обратился именно к ней. Судя по некоторым бумагам, Колодицкая собиралась запустить некий пробный шар — провести интервью с известным психологом на тему участившихся самоубийств среди состоятельных и влиятельных людей, но провести не самой, а поручить это кому-нибудь из журналистов и подать так, будто это целиком его идея, его материал, его вопросы. Для этого она собиралась дать ему почитать кое-что из бумаг и определить для него общий ракурс беседы, а потом посмотреть, что из этого получится. Интересно, успела ли она провести передачу или умерла раньше?

На фотографиях были запечатлены совершенно незнакомые Вите люди, какие-то встречи, застолья, и она равнодушно откладывала их в сторону одну за другой. На нескольких без труда узнавались Баскаков, а также Сотников, среди прочих людей на фотографии, вероятно, был и кое-кто из убиенных. Но никаких пояснений к фотографиям Вита не нашла, зато обнаружила среди бумаг раскадровку какой-то видеокассеты, где, среди прочих, стояли уже знакомые ей фамилии некоторых свидетелей. Посмотреть бы кассету — может, из нее она узнает что-то новое?

В любом случае, доказать что-то с помощью этой папки, конечно, нельзя. Можно удивить, заинтересовать, даже напугать, но не доказать. Интересно, что Александров собирался делать дальше — ведь папка предназначалась для него? Но Колодицкая — дама пробивная, ее связям можно было только позавидовать, и кто знает, что еще ей удалось бы выяснить в дальнейшем. Так что вычислив Анастасию Андреевну, ее тут же и хлопнули…

Да? А как?

Письма, письма… Что же в этих письмах, для чего они, как работают? Вита машинально взглянула на листы, исписанные красивым почерком, на бурые пятна на одном из них и нервно передернула плечами. Неожиданно ей пришло в голову, что Вадиму очень повезло, что он все еще жив.

Что же теперь делать? Проще и правильнее всего, когда вернется Семагин, просто уйти и забыть обо всем этом. Два года прошло, у власти Сотников и Баскаков, земля на могилах уже осела — к чему тревожить мертвых и себе могилу рыть? А как же Чистова? Жизнь, изломанная собственной самоуверенностью и чужой алчностью? Какие у нее были глаза, когда она ей обо всем рассказывала, сколько в них было боли. А письма ведут к Баскакову. Она обещала ей помочь… но как она поможет. Она никто. Она ни-чего тут не может сделать.

В коридоре лязгнул замок входной двери, и Вита, вздрогнув, потянулась к своей сумке, но тут же обозвала себя идиоткой и начала аккуратно складывать бумаги обратно в папку. Вскоре в комнату вошел Семагин, расстегнул «молнию» своей черной куртки и плюхнулся на диван, вытирая ладонью вспотевшее разгоряченное лицо.

— Ну, как, Риточка, разобралась? Понравились измышления Настасьи Андревны? Произвели впечатление? Вижу, что произвели, — он засмеялся, довольный. — Только ты смотри, сама не поведись, все это глупости, рассчитанные на легковерных и сдвинутых! Нормально да — присылают человеку письмо и он тут же р-раз! — и в окно. Наверное удобно, будь это правда. Ну как — будешь брать?

— Вадик, а как она к тебе попала, если не секрет? — хмуро спросила Вита. Семагин пожал плечами и рассказал, как проводил беседу с одним известным городским психологом Еленой Личанской, как потом обрушилась на него Колодицкая за якобы неправильно построенные вопросы, как он уехал, забрав по ошибке пакет редактора вместо своего, как она позвонила ему на мобильный и потребовала немедленного возвращения и как, приехав, он узнал о трагедии.

— Вначале я думал пакет ментам отдать, а потом решил — какого черта?! — Вадим снял куртку и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, выглядывавшей в вырез серого свитера. — Мои бумаги и кассета пропали — Настя их в припадке разодрала на куски, даже журнал «За рулем» не пожалела, а он, между прочим, не мой был. Ну, и оставил себе. Вот, как видишь, пригодилась.

— И ты никогда никому о ней не рассказывал?

— Зачем? — искренне удивился Вадим. — Людям, с которыми я общаюсь, такие темы неинтересны. Да и притянуть могут за сокрытие… мало ли что, хоть и самоубийство… Ну, что, — он ссыпал Вите на колени ее золото и часы, — будем брать? И как?

— Возьму, пожалуй, — ответила она, быстро надевая кольца, браслет и часы и думая: ведь Вадим даже не догадывается, что, вероятно, стал косвенной причиной гибели Колодицкой. Интересно, почему потом его не тронули, если все это правда, конечно? Понаблюдали и решили, что он — кукла, «не при делах», может, состорожничали, поняли, что когда-то надо и остановиться? — А кассета была какая-нибудь?

— Была, да я ее затер давно, — Вадим ухмыльнулся, увидев на ее лице откровенное разочарование. — Да не бери к сердцу, там все равно чушь всякая была. Папки этой тебе вполне хватит.

— Хорошо, — Вита вытащила из сумки кошелек, и у Семагина загорелись глаза. — Только семьдесят за творение Настасьи Андревны жирно будет. Полтинник.

Семагин нетерпеливо махнул рукой.

— Ну, давай полтинник. По старой дружбе.

Полученного «гранта» он внимательно осмотрел, после чего спрятал в свой бумажник, улыбнулся и подвинулся ближе к Вите, и на нее пахнуло сладковатым запахом его туалетной воды.

— Может, хочешь вина? — спросил он негромко и мягко. — Скажи, какого, я схожу. Включить магнитофон?

— Нет, Вадик, боюсь, сегодня ничего не получится, — Вита застегнула папку и встала. — Только что звонил мой приятель — он ждет меня на набережной, так что мне нужно идти. Но, я надеюсь, мы еще встретимся? — она сделала шаг в сторону и остановилась перед Вадимом, потом подвинулась так, что их ноги соприкоснулись, и, закинув руку на затылок, неторопливо поправила прическу. Семагин чуть прикрыл глаза и улыбнулся кошачьей улыбкой. — Теперь-то я знаю, где тебя найти. Только Вадик, милый, я тебя очень прошу, никому не говори обо мне и этой папке. Ну, я надеюсь, тебе не надо объяснять, почему?

— Да уж понимаю. Потом дашь статейку почитать, ладно? Телефон мой знаешь?

— Да. Я позвоню тебе на днях, Вадик, обязательно. Все, мне нужно бежать, пока. Отдай мои сапоги.

Без осложнений покинув квартиру Семагина, Вита вышла во двор, посмотрела на часы, потом торопливо зашагала было в сторону трамвайной остановки, но тут требовательно запищал телефон в сумке. Она вытащила его, посмотрела на номер, пробормотала: «Только тебя мне сейчас не хватало!», — и ответила на вызов.

— Слава богу, дозвонилась, — воскликнула где-то далеко Наташа Чистова. — Вита, Светка Матейко уезжает!

Вита осмотрелась, потом зашла за большой развесистый абрикос и, оглядывая двор, спросила:

— Откуда ты знаешь? Ты что, разговаривала с ней?

— Да, я ей звонила на сотовый. Понимаешь, я очень беспокоилась после того, как ты…

— Елки, Наташка, да что ж тебя к ним как магнитом тянет?! Не лезь — сказала же! Ты зачем меня наняла?! Какой смысл?! Ладно. Что она тебе сказала?

— Отец отсылает ее в Екатеринбург к родственникам. У нее самолет через два часа.

— Адрес дала? Говори, я Екатеринбург хорошо знаю.

Наташа продиктовала ей адрес и телефон. Телефон Вита записала, после чего спросила, не говорила ли Света чего-нибудь об обстановке в Волгограде.

— Сказала, что у ее отца были какие-то разборки, но толком она ничего не знает, — голос Наташи звучал глухо и устало. — Она очень напугана, Вита.

— Ничего, может, поумнеет теперь слегка. Ты-то как там? Хорошо спряталась? Никто за тобой не ходит?

— Вроде нет. Господи, сколько это еще будет продолжаться?! Ты ничего не узнала о Славе?

— Нет, Наташ, нет пока, — Вита крепче прижала к животу папку и закрыла глаза. — Ладно, давай, не трать деньги. Что будет, сразу позвоню.

— А я их и не трачу. За этот телефон кто-то платит — наверное, те, кому я нужна. Чтобы звонить мне периодически. Николай Сергеевич — очень общительный человек. Мне можно ему отвечать?

— Отвечай на здоровье, может что интересное скажет. Только не части. Все, пока.

Вита отключила телефон, и Наташа за сотни километров от Волгограда сделала то же самое. Положив телефон на стол, она чихнула и плотнее закуталась в купленное вчера одеяло — отопление не работало, а в старой однокомнатной квартире, где она теперь жила, сквозило из всех щелей. Она встала и включила старенький хозяйский обогреватель, потом поставила чайник и снова села на табуретку и замоталась в одеяло. Хорошо бы было включить колонку и набрать горячую ванну, но газ горел слишком плохо. Как бы не простудиться. Она и без того чувствовала себя неважно, а завтра уже нужно было выходить на работу — ей посчастливилось устроиться продавцом в большой павильон, где торговали мясными и кисломолочными продуктами. Наташа сделала это не только потому, что нуждалась в деньгах. На работу ее выгнало одиночество — старый враг, борьба с которым уже не раз обходилась ей очень дорого. Бесконечное сидение в чужой квартире наедине со своими мыслями сводило с ума. Ни телевизора, ни магнитофона в квартире не было, и, в конце концов, она не выдержала и купила маленькую дешевую магнитолу, чтобы знать, что творится в мире и иметь возможность иногда послушать музыку, чтобы отвлечься. Вот и сейчас Наташа нашла по радио «Европу-плюс», и кухню заполнила какая-то веселая зарубежная песенка. Она сделала звук погромче, но радио все равно не заглушало тягостных и мучительных мыслей. Что со Славой и где он? Если он жив, почему они не дают ей с ним поговорить? Где сейчас Вита? Удастся ли ей хоть что-то узнать? Иногда Наташа думала, что взвалила на нее слишком тяжелую и опасную задачу, фактически выдвинула ее на передний план вместо себя. Хоть она и рассказала ей все честно, и Вита пошла на это по доброй воле и уже взяла деньги, легче от этого не становилось. Во время каждого телефонного разговора с Витой ей то и дело хотелось сказать, что она все отменяет… но каждый раз что-то ее удерживало. Не дай бог с Витой что-то случится — она никогда себе этого не простит. Сегодня у нее был такой странный голос, такой встревоженный и немного растерянный. Но она не сказала условленной фразы, значит, пока все в порядке. Но если что-то… хоть что-то… Нужно обязательно узнать, где она — всегда знать, где она, чтобы успеть приехать, хоть Вита и запретила. Вита, Вита… вся надежда на тебя, только на тебя… пожалуйста, пожалуйста!

Не выдержав, Наташа опустила голову на сложенные руки и тихо заплакала, а в динамике одна веселая мелодия сменялась другой, и за окном на старые акации снова и снова обрушивался ледяной зимний ветер.

* * *

Остаток дня Вита провела в центральной волжанской библиотеке, просматривая газеты за два последних года. Она сама не знала, что именно ищет и для чего — как она уже убедилась, в газетных статьях ничего толком не говорилось и для того, чтобы что-то выявить, нужно, во-первых, иметь связи Колодицкой, во-вторых, знать, где искать. Конечно, проще было обратиться к Вовке-Санитару, у которого было полно приятелей в правоохранительных органах, или позвонить старому знакомому из центра общественных связей УВД, который бы наверняка подсказал что-нибудь толковое, но Вита не стала делать ни того, ни другого. Ей казалось, что сейчас она идет по очень тонкому льду, и если на него встанет еще кто-то, то недолго и провалиться. Но своими поисками она ничего не добилась — невозможно было понять, где под «несчастным случаем» или «скоропостижной кончиной» скрывается самоубийство, а где под тем же «самоубийством» скрывается именно такой случай, какие описывались в бумагах Колодицкой. Вита нашла только три случая, которые показались ей более-менее подозрительными, и переписала фамилии погибших вместе с датами в свою записную книжку. Статью, посвященную Павлу Ивановичу Александрову, «скончавшемуся от инфаркта прямо на рабочем месте», она прочла с недоверием, пытаясь понять, не спрятана ли и под этими строчками какая-нибудь еще одна очень некрасивая смерть. Она не знала, что именно в этой статье говорилась чистая правда. Александров уже давно страдал от гипертонии; в последний месяц, живя в постоянном страхе, он совсем сдал, и известие о смерти Колодицкой, на которую он возлагал большие надежды, стало для него подобием пистолетного выстрела — он умер мгновенно и тихо и просидел в кресле около получаса, прежде чем в кабинет заглянула встревоженная его молчанием секретарша.

В конце концов Вита решила пока оставить всю эту историю в покое, заканчивать работу с Наташиными клиентами в Волжанске и ехать в следующий город. Времени оставалось мало, но она надеялась уговорить Евгения, чтобы в Саранск вместо нее послали кого-нибудь другого. Дело нужно было по всей возможности довести до конца — хотя бы часть его. Поэтому Вита спрятала папку за кухонный шкаф, куда Евгений никогда не заглядывал, и постаралась на время забыть и о ней, и о письмах, хотя ей не терпелось последовать совету Дины Валерьевны и попытаться разобраться в их содержании. Она снова начала «отрабатывать» Наташиных клиентов, и в первый же день проверила, соответствует ли истине сообщение о смерти Шестакова, для чего пришлосьтаки потревожить Черного Санитара. Владимир свел ее с нужным человеком, предварительно изложив ему суть дела, и вскоре Вита, расставшись с некоторым количеством денег, узнала, что действительно такого-то числа на загородной дороге произошло ДТП — «мазда» столкнулась с бензовозом. Водитель бензовоза был доставлен в больницу с тяжелыми ожогами, водитель легковой машины погиб. Несмотря на то, что труп довольно сильно обгорел, в нем, по документам, а также по характерным признакам был опознан некто Илья Павлович Шестаков, предприниматель. К опознанию привлекался единственный родственник Шестакова — родной брат, Сергей Павлович Шестаков. На вопрос не могло ли быть какой-нибудь ошибки, человек покачал головой — Шестаков был мертв стопроцентно. Все же Вите требовалось узнать, как именно вел себя Шестаков в последние дни перед смертью — произошла ли в нем какая-то «перестройка». Она думала было попытать счастья у брата Шестакова, но ее ждало неожиданное разочарование — Сергей Павлович продал фирму, которая, после смерти брата, осталась в его единоличном владении, и уехал неизвестно куда, и в самой фирме теперь работали совершенно другие люди. Пришлось удовлетвориться тем, что было. Она позвонила Наташе и передала ей эту информацию.

За эти несколько дней Вита закончила «работать» с Журбенко и почти довела до конца отчет по Нарышкиной-Киреевой — осталось только пробиться в загадочный «Черный бриллиант», но и эта проблема решалась — Султан пообещал на днях провести ее через одного знакомого. Только Кужавский по-прежнему оставался для Виты темным пятном. Он беспокоил ее. В Аристархе абсолютно ничего не изменилось, кроме того, что он потерял свое жестокое чувство юмора, и, казалось бы, на этом работу можно было и закончить, но Вита все откладывала и откладывала, продолжая наблюдать за ним. Ей казалось — вероятно, больше подсознательно — что она еще его недостаточно изучила, что-то упустила из вида. Но она узнает — она ведь всегда узнавала. Былая уверенность вернулась к ней достаточно быстро. Узнает, а как же? Она и сейчас уже знает достаточно много.

Но Вита ошибалась. Она не знала нескольких, очень важных вещей, которые имели к ней непосредственное отношение.

Вита не знала, что в тот момент, когда три дня назад она выходила из здания центральной библиотеки, Виктория Костенко доживала свои последние минуты. Мучительно выгнувшись, она извивалась в уже затухающих конвульсиях на грязном дощатом полу среди мусора, плевков и пятен крови, а неподалеку Ян сидел на ветхом стуле без спинки, предварительно аккуратно постелив на запылившееся сиденье газету, внимательно смотрел на нее сквозь стекла очков в изящной золотой оправе и курил. Не так давно он весьма убедительно доказал Виктории, что существуют вещи и похуже раковых болей. Вытащив из женщины абсолютно все, что она знала о своей экспадчерице, некоей Викторите Кудрявцевой, а также заставив дословно вспомнить разговор в «Веге» и в «Княжне», Ян заклеил ей рот и нос липкой лентой, предварительно связав руки, и отошел подальше, чтобы Виктория, извиваясь, не задела его. Теперь он наблюдал, поглядывая на часы.

Болезненно худая и уже к тому времени хорошо обработанная им Костенко удивила его своей неумолимой, животной жаждой жизни и яростным сопротивлением. Она боролась за каждую секунду. Она не хотела умирать. И прошло почти семь минут, прежде чем ее босые ноги, стукнув о пол в последний раз, застыли окончательно, и мутные от удушья глаза уставились на прислоненную к стене ржавую батарею парового отопления. Но Ян все равно выкурил еще одну сигарету и только потом встал и, подойдя к женщине, проверил пульс и удовлетворенно кивнул. Забрав банку из-под кофе со своими окурками и пеплом, газету и инструменты, он быстро покинул полуразрушенный дом, пересек заснеженный пустырь, сминая полегшую прошлогоднюю лебеду, и быстро пошел к повороту, где оставил машину. «Дворника» он вызвал по телефону еще когда закуривал рядом с Костенко последнюю сигарету, и он прибыл как раз, когда Ян заводил машину. Проезжая мимо, Ян бросил в открытое окно замызганного «москвича» тонкую, свернутую трубочкой пачку денег, и умчался в сторону города.

Вита не знала, что в тот же вечер к ее матери, Ольге Ивановне Румыниной, наведался некий солидный и доброжелательный представитель правоохранительных органов, который в самых вежливых выражениях попросил Ольгу Ивановну предоставить ему сведения о ее дочери, а также несколько ее самых поздних фотографий «для выяснения некоторых обстоятельств». Он успокоил Румынину, сказав, что ничего страшного нет, необходимо только уточнить кое-какие факты, связанные с одной подругой Виты. Посетителю было лет тридцать-тридцать пять, и Ольга Ивановна, совершенно очарованная его манерой вести разговор и чувством юмора, не только отдала ему несколько фотографий Виты, взглянув на которые он почему-то слегка удивился, но и сообщила, что дочь работает в каком-то магазине на Савушкина и живет где-то в пятиэтажках на Московской улице у своего приятеля. Представитель правоохранительных органов, вполне удовлетворенный, попрощался и ушел, унеся фотографии с собой.

Вита не знала, что тот же «представитель правоохранительных органов» час спустя, сменив черное пальто на короткую потертую куртку, сидел на перевернутом ящике неподалеку от Покровского собора и о чем-то разговаривал с ее старым знакомым Трофимычем. Они говорили долго, разбавляя разговор принесенной «представителем» водкой, а после разговора собеседник Трофимыча вернулся через парк к своему «джипу» и помчался в клинику на другой конец города — навестить человека, которого так хотела с помощью Виты найти Наташа, и искать которого сама Вита теперь считала делом почти безнадежным.

Вита не знала, что в течение этих трех дней несколько молодых людей безуспешно перетряхивали весь Волжанск, пытаясь найти некоего Вадима Семагина, журналиста из газеты «Волжанские ведомости». И уж тем более не знала, что Вадим, получив от нее деньги, в тот же вечер отправился с одним приятелем в бар, где познакомился с очень симпатичной девушкой по имени Аня и почти неделю провел в ее квартире, выйдя на улицу только один раз — в первое утро, чтобы позвонить из автомата на работу и сказать, что серьезно простудился.

Вита не знала, что все эти три дня за всеми ее передвижениями внимательно и умело наблюдает худощавый молодой человек интеллигентного вида, острым и хищным взглядом подмечая каждую деталь и занося в реестр своей памяти лицо каждого человека, с которым она встречалась, заговаривала или на которого просто обращала хотя бы малейшее внимание. Молодой человек «своим» был известен под кличкой «Ян», реже «Лях», он не употреблял алкоголя, усиленно интересовался женщинами, о чем знали все, а также мальчиками в возрасте десяти-тринадцати лет, о чем не знал никто. Следя за Витой, он тщательно, в деталях и красках продумывал различные варианты ее допроса или убийства, если этого потребует Виктор Валентинович, и каждый вариант получался лучше предыдущего — Ян был человеком творческим. Но Ян, в свою очередь, не знал, что периодически и за ним самим приглядывают и весьма искусно.

Ничего этого Вита не знала.

* * *

— Ну, молодые люди, чем порадуете? — спросил Баскаков, откидываясь на спинку кресла. Схимник облизнул губы и поставил на стол пустую рюмку.

— Я пока ничем. Семагина не нашли, девочка на звонки не отвечает, дочь Матейко улетела в Москву.

— Ну, Семагин — это невелика потеря, найти его надо больше для страховки, — Баскаков задумчиво посмотрел в окно, на фонари возле соседского особняка, с трудом пробивающиеся сквозь ночную зимнюю черноту. — Как найдете — аккуратненько с ним побеседуете насчет одношкольницы его — приходила ли и если да, то что спрашивала. И все. Лишнего нам не надо. И так уже на нас счет хороший, да, Ян?

— Я уже обосновал свои действия, Виктор Валентинович, — заметил Ян, болтая ложечкой в чашке с кофе. — Вашим указаниям они соответствовали, и вы их одобрили.

— Да не к тому я, — досадливо поморщился Баскаков, и Сканер, который с самого начала «совещания» сидел молча и неподвижно, не делая попыток выпить свой коньяк, вдруг потянулся, схватил рюмку и опрокинул ее в рот, и Схимник посмотрел на него с усмешкой. — Ладно. Что есть по этой девке, Кудрявцевой?

— Вот наши наработки, — Ян поправил очки и выложил на стол папку, из которой достал несколько фотографий и Баскаков. — Вот она, наша киса.

Виктор Валентинович просмотрел снимки и удивленно взглянул на Яна и Схимника.

— Это одна и та же?

— Да, — ответил Ян, — просто девочка любит разнообразие, видите — то в представительном виде, то замученная жизнью неудачница, то вообще не поймешь что. Это легко объясняется местом ее работы — Кудрявцева из «Пандоры». Веселая конторка. Чем они мне нравятся, так это тем, что основной упор там делается не на технику, а на человеческие мозги, то есть расходы небольшие, а работа все же качественная. Очень важен человеческий фактор и…

— Из «Пандоры»?! Так ведь это ж… — Баскаков осекся и зло посмотрел на одну из фотографий. — Ты смотри, под самым носом, значит, пристроилась?! Она командировочная или из обслуги? Что Гунько говорит о ней?

— Говорит, командировочная, но с амбициями, работает плохо, неумело и чуть что — за спину любовника прячется — Одинцова, одного из основателей фирмы, бывшего главного.

— Гунько — идиот, — негромко заметил Схимник, — а кроме того… как это… пристрастен в оценке. Среди своих коллег она считается хорошим работником. Не супер, но трудится добросовестно, с фантазией. Занятная бабенка. С девяносто восьмого она у них.

— Ну, не знаю, — отозвался Ян слегка обиженно и положил перед Баскаковым несколько листов печатного текста. — В любом случае, вот ее досье, которое передал вам Гунько. Далее, вот отчет о ее передвижениях, — он положил сверху еще пачку листов, потолще. — Пока у нас нет возможности побеседовать с Семагиным, но в область ваших интересов она больше не лезла — Костенко единственная точка пересечения. Вот наш разговор с Костенко, — на столик аккуратно легла маленькая аудиокассета. — Я считаю, что изначально целью беседы, для которой Кудрявцева пригласила ее в «Княжну», были именно письма, о которых вы упоминали, и выяснение обстоятельств смерти редактора «Веги ТВ» — это видно из построения разговора. Но по какой причине она добывает эту информацию, пока не знаю. Странный момент — Костенко сказала, привожу дословно: «Она знает об улыбке».

— Понятно, — хмуро сказал Баскаков, просматривая бумаги.

— Если бы вы нам больше рассказали о письмах, возможно мы и узнали бы больше, — сказал Схимник. Встав, он снял пиджак и положил его на соседнее кресло. Сегодня он был одет просто — серые слаксы и черная футболка, в отличие от Яна, облаченного в дорогую серебристо-серую «тройку». Сев, Схимник закурил, и Сканер, взглянув на его обнаженные руки, а потом переведя взгляд на спокойное лицо, вздрогнул — ему вдруг показалось, что сейчас эти крепкие руки протянутся к нему и схватят за шею. К этому времени он уже знал, что и симпатичный интеллигентный Ян не одного человека отправил на тот свет, но Яна он боялся куда как меньше, чем Схимника. Кроме того, Ян относился к нему совершенно индифферентно, от Схимника же исходила темная ненависть, Сканеру непонятная и оттого еще более страшная.

— Тех сведений, что я дал, вам вполне достаточно, — раздраженно бросил Виктор Валентинович. Его лицо резко осунулось, у губ залегли складки. Он пытался сообразить, откуда у Кудрявцевой эти сведения. Почему Колодицкая — ведь прошло два года?.. Письма… почему они вдруг так резко всплыли? Где она могла их видеть? У кого? Когда? Кому он их направлял в последний раз? Что делать? Трясти девку сейчас же или поводить еще?

Схимник пожал плечами и, почесав щеку, заросшую рыжеватой щетиной, переглянулся с Яном. Тот слегка приподнял брови и снова заговорил:

— Могу с уверенностью сказать, что ее внимание в основном было сосредоточено на трех людях и их окружении и, судя по ее поведению, она их «разрабатывает», хотя вести какую-нибудь деятельность людям из «Пандоры» в этом городе запрещено. Работает самостоятельно — никто задания ей не давал. Цель ее работы мне неизвестна — пока она, похоже, их просто изучает. В моем отчете есть данные всех троих — двое мужчин и женщина. Мы их осторожно проверили — к вашим делам они никакого отношения не имеют, друг с другом не знакомы и между ними нет совершенно ничего общего, разве что осенью прошлого года они отдыхали в Крыму…

— В Крыму?! — резко переспросил Баскаков и слегка приподнялся в кресле, но тут же, опомнившись, опустился обратно и быстро взглянул сначала в сонные глаза Схимника, потом на Сканера, застывшего во взволнованном ожидании. Ян, не посвященный в дело, которым занимался Схимник, непонимающе замолчал. — Кто такие?!

— Все данные в отчете, — повторил Ян и отпил кофе. — Журбенко, Кужавский, Нарышкина-Киреева.

Виктор Валентинович взглянул на Сканера, и тот пожал плечами — мол, не знаю таких. Его лицо покрылось капельками пота, и он то и дело поднимал руку, чтобы проверить, не отклеилась ли повязка на щеке.

— Что с того, что они были в Крыму? — неуверенно произнес он, потянулся и налил себе полную рюмку коньяку. — Крым все-таки большой.

— А еще она интересовалась обстоятельствами смерти некого Ильи Павловича Шестакова, — сказал Ян, не обратив внимания на Сканера, и поставил чашку. — Там есть данные человека, который давал ей информацию.

Раздался хруст стекла, и Сканер, негромко вскрикнув, уронил на пол осколки раздавленной рюмки и оторопело уставился на свою окровавленную ладонь, из которой торчал, поблескивая, тонкий стеклянный зуб.

— Идиот, — сквозь зубы произнес Баскаков, встал и подошел к телефону. — Шевцов? Ну-ка быстро кого-нибудь из медсестер в приемную. Скажешь ей, руку порезали. Нет, не я.

Он бросил трубку, подошел к аквариуму, наклонился и начал наблюдать за рыбками, которые цветными молниями пронзали прозрачную воду, гоняясь друг за другом. Сканер остался сидеть, жалко скривив губы и подставив ладонь под вытекающую из нескольких ранок кровь, но его трясло, раненая рука прыгала, и кровь летела во все стороны. Ян взглянул на Схимника, приподнял брови и возвел глаза к потолку, на что Схимник прикрыл веки и снисходительно улыбнулся. В приемной воцарилось молчание, продолжавшееся до тех пор, пока в нее не впорхнула Яна и, сочувственно охнув, не начала хлопотать вокруг Сканера, то и дело посылая ему ласковые взгляды. Но он, казалось, вовсе не замечал ее присутствия, тупо глядя перед собой, и, когда медсестра, закончив, ушла, на ее лице было совершенное недоумение. Все это было подмечено Схимником, и он снова улыбнулся — на этот раз про себя.

— Ян, пойди, проветрись, — сказал Баскаков, как только за девушкой закрылась дверь, и отошел от аквариума, немного успокоившись. Ян встал, одернул жилетку, забрал свои сигареты и вышел. Виктор Валентинович, остановившись возле кресел, минуту молчал, потом негромко произнес:

— Вот же сука, а! Но как она нашла?! Откуда она эту Кудрявцеву знает?! Значит, наверное, эта тварь из «Пандоры» и есть та баба, которая Матейко звонила?! А как она на Колодицкую вышла?!

— Ну, кроме Кудрявцевой нам об этом никто не скажет, — заметил Схимник, глядя на Сканера, который ссутулился в своем кресле и выглядел теперь совсем больным.

— Естественно. Значит, нужно поговорить с девочкой, мудро и обстоятельно. Сам возьмешься или Яну ее отдашь?

— Я бы пока не стал ее трогать, — задумчиво сказал Схимник. — Черт их знает, какой у них уговор. Может, Чистова где-нибудь в Волжанске, возле клиентов и возле нас… Спугнуть можем.

— Значит, взять ее аккуратно, прямо на квартире — зайти просто в гости, поговорить, напугать как следует. Это будет не сложноты же знаешь, у баб сердца-то заячьи! В крайнем случае денег ей дайте что ли — главное, чтобы рассказала все, что знает, и согласилась с нами работать. Пусть назначит свидание своей подружке.

Сканер сжал зубы, пытаясь успокоиться, хотя каждая новая фраза ввергала его в панику. Он взял сигарету и начал щелкать зажигалкой, стараясь изобразить полное безразличие. Но колесико все прокручивалось и прокручивалось, не давая искры. Выругавшись, он бросил зажигалку на стол, и так и остался сидеть с незажженной сигаретой во рту.

— Лучше еще немного за ней понаблюдать, — ответил Схимник, испытующе поглядывая в сторону бледного Сканера. — За три дня мы недостаточно четко определили область ее интересов. Вы считаете, что мы нашли троих клиентов Чистовой, но, может, здесь есть кто-то еще. Мы же не знаем, дала ей Чистова полный расклад или по частям информацию скидывает.

— Ну, так вот возьмите ее и…

— Не так-то это просто. Шум будет, Виктор Валентинович. Если ее брать, то, возможно, придется и Одинцову рот затыкать, а там и всем сотрудникам. А если Чистова еще кого-то из конторы наняла? Там же не дураки работают — сообразят, что к чему.

— Думаешь, надо подождать?

Схимник развел руками и откинулся на спинку кресла с видом человека, использовавшего все свои аргументы. Виктор Валентинович повернулся к Сканеру.

— Ну, а ты что скажешь, Кирилл Васильевич? Чего притих?

— Ну, а мне откуда знать?! — буркнул Сканер, и незажженная сигарета запрыгала у него во рту. — Я же не специалист… как некоторые. Но мне кажется… то, что предлагает… м-м-м… — он запнулся, не зная, как назвать Схимника. На языке почему-то вертелось старое доброе «товарищ», и в конце концов он просто молча сделал в его сторону какой-то неопределенный вялый жест раскрытой ладонью, — вполне обосновано. Думаю, нам не стоит спешить.

Схимник посмотрел на него очень внимательно и на этот раз без улыбки. Сканер поспешно отвел глаза.

— Что ж, — Баскаков взял несколько листов, просмотрел их и хмыкнул. — Вот что. «Пандора» мне как-никак доход приносит, да и информацию хорошую поставляет, людей туда толковых найти сложно. Да и не хотелось бы мне пока еще кровь на нас вешать. Водите ее дальше, может эта баба на нее сама выйдет. Если сейчас сунемся, можем и вправду напортить. Она ведь пока ничего такого не делает. Доказать-то все равно ничего не сможет. А вот уж если ничего не выяснится, тогда возьмете ее тихо и тряхнете как следует. Потом отправите рыбу ловить. Поглубже. Все. Схимник, верника Яна.

Через несколько минут, когда Ян снова устроился в кресле и вопросительно взглянул на хозяина, Баскаков сказал:

— В общем, продолжайте пока водить эту Кудрявцеву, только по-прежнему вдвоем — посторонних сюда не втягивайте. Ты кого-нибудь оставил возле ее дома, Ян?

— Да, но человек не в курсе. Думаю, в начале четвертого утра наша киса вряд ли куда-то сорвется.

— Хорошо. Даю вам четыре дня. Схимник, твои люди отрабатывают Крым?

— Как только что-то нарисуется, я сразу сообщу, — сказал Схимник спокойно и потянулся за пиджаком. Ян зевнул и потер переносицу, потом взял чашку с остывшим кофе, заглянул в нее, слегка скривился и вернул чашку на стол.

— Ладно, если вопросов больше нет, то вы оба свободны. И найдите этого журналиста, — Баскаков снова занялся бумагами. Сканер облегченно вздохнул про себя, глядя на свою забинтованную руку. Это надо ж было так не сдержаться — чуть не выдал себя! А может выдал? Схимник так странно смотрел на него, будто знал… Жаль он может видеть только его чувства, а не мысли, да и то, если он посмотрит — Схимник сразу же поймет… Ну и новости! Нужно немедленно разобраться, все запомнить, узнать… Раздался щелчок и возле его лица что-то вспыхнуло. Сканер инстинктивно отдернул голову, но тут же увидел, что это всего лишь зажигалка, которую держал в руке Схимник, глядя на него ничего не выражающим взглядом. Когда он успел подойти к его креслу? Призрак. Страшный призрак. Сканер прикурил от поднесенного огонька и с трудом выговорил:

— Благодарю вас.

— Не стоит, — отозвался Схимник и отвернулся, застегивая пиджак. Забрав свою верхнюю одежду, они с Яном вышли, аккуратно и бесшумно притворив за собой дверь. Через несколько минут после их ухода, Сканер осторожно сказал:

— Не нравится мне этот твой Схимник.

— Схимник — не девка, чтобы нравиться или не нравиться. Он хорошо работает — этого достаточно, — заметил Баскаков, не отрываясь от бумаг. — Как она на Колодицкую-то вышла, хотел бы я знать! Не могли же они так, с первого раза за эти письма зацепиться?!

— Можно посмотреть? — спросил Сканер, осторожно протягивая руку.

— Смотри, — Баскаков бросил бумаги на стол, встал и начал ходить по приемной взад-вперед. Пока Сканер шуршал листами, он думал о Чистовой и о нанятой ею девушке. Баскаков не забыл рассказа Сканера о фанатичном поклонении Наташе некоторых «исправленных» ею людей. Вдруг она нарисовала эту Кудрявцеву, вдруг она ее «изменила», вдруг она и от нее получила такую же фанатичную преданность? А может, и не только от нее? Кто знает? В любом случае, люди, работающие за деньги, — это совсем не то, что люди, работающие за чувства, за убеждения. Вторых сложнее понять и сложнее предугадать, разговорить их тоже сложнее, правда, их легче обмануть. Наверное, Схимник действительно прав, только откуда ему-то это знать? Наверное он правильно поступил, дав ему это время. Но, с другой стороны, времени осталось так мало. В своей работе он уже привык полагаться на Литератора, и весь его план по областным выборам был построен на нем. Но если Литератор не дотянет, на его место нужно срочно вставлять Чистову — от самого Сканера толку мало. А Чистову еще нужно найти, еще нужно проверять, с ней нужно работать, и это тоже требует времени. Время… откуда взять столько времени, как договориться с этим строптивым зверем, за которым, как быстро не беги, не угнаться? Баскакову вдруг вспомнились большие часы в «кабинете», безмятежно смеющийся Амур на маятнике, отсекающем секунду за секундой от оставшегося срока… Нет, нельзя говорить «оставшегося» — от имеющегося срока, от жизни. Остаток — это что-то маленькое, жалкое — это не для него. Физически он вполне здоров, остальное же зависит не от времени — от него самого. Действовать нужно решительно и мыслить масштабно, не задумываясь о мелких выгодах — о них пусть думают те, кому он за это платит. И главное — удержать все в руках. Всем известно, что захватить или создать — это одно, а суметь сохранить, удержать — это совсем другое, это намного сложнее. Но до сих пор у Баскакова это получалось.

— Как у тебя дела с Литератором? — небрежно спросил он, и Сканер, вздрогнув, поднял голову. Баскаков с неудовольствием подумал, что Сканер, пожалуй, сегодня уж слишком какой-то дерганый. Вряд ли это алкоголь — охрана Сканера — люди в этом деле очень сведущие — утверждает, что пьет он мало. Неужели с нервами непорядок? Это плохо — Сканер всегда нужен ему в рабочем состоянии, еще не хватало, чтоб он свихнулся. Придется показать его врачу, а частые визиты к Литератору запретить — Литератор уж действительно кого хочешь с ума сведет. Главное, чтобы это не были еще какие-нибудь последствия «работы» Чистовой. Нет, за Сканером определенно нужно приглядывать. Баскаков всегда старался уделять своим «значительным» людям как можно больше внимания, прощупывать их психическое состояние, их настрой, давать им понять, насколько они важны для него и ни в коем случае не вымещать на них зло и обращаться справедливо, в соответствии с работой. Будь он самодуром — никогда не добрался бы до таких вершин. Важно, очень важно следить за поведением своих людей, пытаться понять, что у них на душе — вот в чем Сканер ему подспорье, вот почему так важно получить Чистову. Человека надо делать изнутри, совершенствовать изнутри и разрушать изнутри. Только так.

— Все хорошо, только он жалуется, что вы все реже и реже бываете у него. Вы должны быть осторожны, Виктор Валентинович. Он очень плох — во всех отношениях.

— Разумеется, я знаю об этом, но у меня почти не остается времени на него. Ты прав, я обязательно зайду к нему завтра. Что с письмами?

— Письма будут, Виктор Валентинович. Единственно, я хотел бы снова обсудить с вами вопрос о прогулке. Я думаю, это будет для него очень хорошим стимулом. Подумайте — это ведь все-таки проще и не так опасно, как отсутствие зеркал, хорошеньких девчонок и того жеребца, которого вы к нему запускаете.

— Да, наверное, ты прав, — задумчиво сказал Баскаков, глядя на пушистую, ухоженную араукарию, похожую на маленькую елочку. Протянув руку, он коснулся растения — осторожно, чтоб не повредить. — Может, это действительно его встряхнет. Тут уж выбирать не приходится. Можно будет выбрать день и вывезти его на часик за город, но только ночью. Мне нужны письма — как можно больше писем, пока он не умер, — он взглянул на часы и вдруг резко спросил: — Не слишком ли вы сдружились?

— Сдружились? — удивленно спросил Сканер и сморщился — отвращение просочилось на лицо само, его не пришлось изображать. — Вы издеваетесь? Да я сам…

— Ладно, ладно, — Баскаков махнул рукой, — уходи. Завтра поговорим. И учти, — он вдруг улыбнулся, и от его улыбки, над которой на славу потрудился личный стоматолог, на Сканера повеяло холодом, — мои бумаги есть кому прочесть первым.

Сканер, бросив на него короткий недоуменный взгляд, вышел из «приемной». Один из дежуривших у двери охранников насмешливо посмотрел на его перевязанную руку, но невысокий человек в сером френче глянул на него так свирепо, что парню расхотелось насмешничать.

— Схимник и Ян уехали?!

Охранник пожал плечами.

— Одна машина вроде отъехала. Не знаю, спросите внизу.

Но Сканер повернулся и быстро взбежал по лестнице. Через несколько минут из «приемной» вышел Баскаков с папкой в руках, и оба охранника равнодушно двинулись за ним к «кабинету». Обоим предстояло, как обычно, однообразно бодрствовать до глубокого утра, все же люди, встречавшиеся в «приемной», провели остаток ночи совершенно по-разному.

Сканер, вернувшись в свою комнату, тут же схватил бумагу и ручку и начал поспешно записывать фамилии и адреса, пока они не испарились из памяти, а записав, уткнулся взглядом в написанное. Глаза у него чесались, словно в них насыпали песку, а в правый висок кто-то настойчиво и с какой-то сладостной медлительностью ввинчивал тупое сверло. Он понимал, что раньше утра он не сможет попасть к Литератору, хотя лучше всего было бы попасть к нему немедленно. Сканер сидел и смотрел на фамилии. Одна из них назойливо лезла в глаза, проникала в мозг, ползала внутри него, словно слизень, оставляя всюду за собой яркий блестящий следнапоминание. Кудрявцева. Викторита Кудрявцева. Найдут ее — найдут Чистову. Что лучше? Как правильней? Какой дорогой идти? С кем? Он вцепился пальцами в свои светлые волосы и потянул так, что в глазах защипало от боли, но мысли от этого не прояснились. Впрочем, что теперь-то решать, он уже все решил давно. Просто до сих пор дороги шли параллельно друг другу, и ему удавалось идти по ним обеим, но сегодня он дошел до распутья.

Иди, но не забывай — мы с тобой теперь вместе.

Сканер просидел над списком до шести утра, выкурив две пачки сигарет и наполнив комнату такими густыми облаками дыма, что мебель виднелась сквозь них смутными силуэтами. Ветра на улице не было, и облака тихо колыхались в воздухе, перетекая из одной формы в другую. Он тупо смотрел на строчки, а за строчками видел Юру-Литератора, съежившегося в своем кресле, холодное и надменное лицо Баскакова, неизвестную девушку с фотографии, глаза Чистовой, когда она приказывала Свете Матейко вылить при всех на собственную голову бокал шампанского, он видел лица Измайловых, Ковальчуков, Олега Долгушина, Нины Федоровны Лешко, Игоря Огарова и его жены, красавицы Кати… и еще одно лицо — лицо единственного, по-настоящему родного и любимого человека, которым пришлось пожертвовать… Лица выбрались из-под строчек, прыгали и плавали по комнате вместе с клубами дыма, перетекали одно в другое, внимательно смотрели на него пустыми мертвыми глазами цвета давно засохшей крови, хотя на самом деле, конечно, ничего, кроме дыма, не кружилось в теплом воздухе комнаты. Сканер не знал, что это было — болезненные галлюцинации, агонизирующая совесть или обычный страх. Он сидел и курил сигарету за сигаретой, прячась от лиц в дыму, и продумывал свои действия, а потом начал писать предстоящий «разговор» с Литератором. В шесть часов он отправился спать, спрятав список и письмо под матрас, а в одиннадцать уже сидел в комнате Литератора и, протирая покрасневшие глаза, ждал, пока Литератор прочтет его письмо, поминутно оглядываясь на дверь и боясь что, пропустит появление Баскаков и не успеет порвать свое послание.

Виктор Валентинович Баскаков провел ночь в своем «кабинете», наедине с вещами и папкой Яна. Он покинул его только на пятнадцать минут, чтобы проведать жену и дочь и убедиться, что они спят, а все остальное время он то просматривал бумаги, то откладывал папку и наслаждался своими сокровищами — водил ладонью по нежной и прохладной малахитовой столешнице, бродил по «кабинету», любовался витражами, коллекцией фарфора и огромным глобусом, гладил взглядом застывшие в вечном движении мраморные и деревянные тела, эмаль и драгоценные камни, искусную чеканку и литье, роспись и лепнину и снова и снова вникал в тайну мазков на полотнах, которые складывались в нечто чарующее и удивительно целое, неразделимое. Он погружался в красоту и чужую мудрость, сохранившуюся во всех этих вещах, и постепенно обретал спокойствие и возможность трезво и ясно мыслить, мир вещей «кабинета» возвращал ему силы так же, как возвращала силы земля мифическому Антею.

Баскаков внимательно изучил все бумаги, еще раз все обдумал и только под утро ушел в спальню.

Схимник и Ян уехали вместе на вишневом «паджеро». «Фольксваген» Яна неожиданно отказался заводиться, и Ян, немного повозившись с машиной, попросил Схимника подвезти его. «Фольксваген» он оставил в гараже Баскакова, беззаботно сказав, что пришлет за ним кое-кого после обеда.

— Забрось меня на Кировскую, ладно? — сказал Ян, закуривая и добродушно разглядывая заснеженные улицы. — Разберусь с делами до конца, а потом, наконец, высплюсь как следует.

— Собираешься закатиться к местным гетерам? — осведомился Схимник, уверенно ведя машину по скользкой дороге. Ян глянул на него с усмешкой.

— От коллег ничего не утаишь, а?! Ну, что ж, кто как стресс снимает — кто к бабам, кто за водкой, кто по городу пешком бродит при наличии мощной тачки, а?

— Туше, — отозвался Схимник, закуривая. Ян кивнул.

— Вообще, хочу сказать, это мудро с твоей стороны держаться перед Валентинычем на уровень ниже, чем ты есть. Такие, как он, не любят, если подчиненные с ними на одном уровне. Да и безопасней так. Что ты, кстати, скажешь об этом Сканере. Странный тип. Видал, как он дрожал сегодня? Что-то ему во всем этом очень не нравится. Почему он так испугался, не знаешь?

— Нет. Но наши успехи ему определенно не в масть.

— Верно, верно. Откуда он взялся, такой красивый, хотел бы я знать. И тебе советую подумать. Он уже с соизволения Валентиныча нами распоряжается, а дальше что? Захочет своих людей поставить, как это всегда бывает. Не нравится он мне, крыса, типичный пасюк! А девка эта? Почему Валентиныч не дал добро на беседу, почему мы должны время тратить? Да эту Виточку взять легонько да правильно за нужное место — она тебе все расскажет, соловьем петь будет. Ты же ее видел. Я, конечно, догадываюсь, что от девочки леска к кому-то тянется, ну так ведь можно же с умом дело сделать. Нет, нелогично все это. Что скажешь?

— Уровень-то у нас с тобой один, да вот допуски разные в этот раз, — заметил Схимник. Ян фыркнул.

— Матка боска! Ты думаешь, я из тебя что-то вытащить пытаюсь?!

— Именно так, — Схимник улыбнулся, и Ян пожал плечами, слегка склонив голову набок. — Кого ты, кстати, там, с ней, оставил?

— Кутузова.

— Кто такой?

— А, никто. Мишка Лебанидзе, местного производства, из старых. Тупой и бдительный, большего и не надо.

— А, одноглазый этот? Знаю, видел, — лицо Схимника осталось непроницаемым, но в его мозгу началась напряженная работа. У него была хорошая память, и фамилия, названная Яном, показалась ему очень знакомой. Почти сразу он вспомнил, от кого ее недавно слышал, и едва сдержался, чтобы не погнать «паджеро» во весь опор. Выбросив окурок в окно, он взглянул на Яна. Тот смотрел на него вопросительно, и Схимник сообразил, что, задумавшись, что-то пропустил.

— Что ты сказал?

— Мой глос вырвал пана з гломби мажень? — осведомился Ян с усмешкой и поправил шарф. — Я спросил, насчет Семы и Чалого так ничего и не выяснилось?

— Нет, — ответил Схимник равнодушно, глядя на дорогу. — Да и не мое это дело. Сергеев мне своих баранов ссудил, пусть сам и выясняет, кто их задрал. Чего это ты вдруг? Душа болит?

— Странная история, — негромко сказал Ян, не глядя на него. — Очень странная. Какая своенравная молодежь пошла — ее работать посылают, а она — по бабам. Да еще так неудачно.

— Ты на что намекаешь? — спокойно спросил Схимник и сцепил руки на руле, слегка повернув перстень на указательном пальце.

— Просто рассуждаю. А тебе намек чудится?

— Не надо со мной играть, Ян, — холодно сказал Схимник. — Я игр не люблю и не понимаю, в особенности находясь за рулем.

Ян надолго замолчал, и Схимник, не глядя на него, чувствовал его пронзительный изучающий взгляд. Наконец он сказал:

— Возможно, я не так выразился. Уже утро, мы оба устали. Поговорим в другой раз об этом… а может и не станем говорить. На все воля человечья. Нам давно пора найти общий язык, Схимник. Видишь ли, у таких, как мы, срок годности истекает быстро.

— Ото дом пански, — сказал Схимник, притормаживая у обочины рядом с длинным трехэтажным домом. Ян польщенно улыбнулся — он любил, когда с ним говорили или хотя бы пытались говорить на родном языке. Он кивнул Схимнику, вылез из машины и, не оглядываясь, скрылся за дверью, над которой красовалась вывеска «Оздоровительный центр «Солнышко». «Паджеро» неторопливо отъехал от «центра», но, завернув за угол, вдруг рванулся вперед почти на предельной скорости.

Машину «Кутузова» Схимник нашел именно там где и сказал Ян. Оставив свой «паджеро» в соседнем дворе, он подошел к бежевому «москвичу», приткнувшемуся возле торца пятиэтажки под огромным тополем. Окинув взглядом безлюдный двор и ряды темных окон длинного дома, он бросил недокуренную сигарету в снег, наклонился и постучал в лобовое стекло. В машине кто-то зашевелился, потом дверца со стороны водителя открылась, из нее выглянул человек и хрипло начал было говорить: «Какого…», — но тут же осекся, узнав Схимника, скользнул обратно в салон и открыл дверцу с другой стороны. Схимник сел в машину, достал новую сигарету и закурил, внимательно рассмотрев «Кутузова» при свете огонька зажигалки. Они были примерно одного возраста, но Лебанидзе, заросший двухнедельной щетиной, выглядел много старше. Наискосок через правый глаз шел короткий, довольно широкий шрам, и верхнее веко, оттянутое в сторону, наполовину закрывало пустую глазницу, отчего Кутузов имел зловеще-насмешливый вид.

— Ты Миша Лебанидзе? — спросил Схимник, не глядя на него.

— Я, — ответил одноглазый, нервно разминая в пальцах незажженную сигарету. Он растянул сжатые губы в странной лягушечьей ухмылке, потом резко выпятил их, точно собирался кого-то от души чмокнуть. — Ян сказал, что ты можешь прийти. Случайно не сменить? А то я околел уже — до потрохов промерз!

— Да, лютует зима под конец, — согласился Схимник, потом поинтересовался без всякой видимой связи: — Где глаза лишили?

— В Иране, — буркнул Кутузов, — когда на торговом ходил. В Энзели с одними азербайджанцами… не договорились.

— Кого ждешь?

— Ян сказал — бабу какую-то… если вон из того подъезда выйдет. А ты не в курсе?

— Фамилию бабы называл?

— Нет. Так мне зачем? — из разминаемой сигареты начали сыпаться табачные завитушки. — Он сказал…

— Фотографию показал, да?

— Ну… — Лебанидзе слегка замялся, — ну да, показал.

— И все? Больше ничего сказать не хочешь?

— Да нет. А в чем дело-то?! — спросил Лебанидзе слегка агрессивно.

— Нехороший ты человек, Миша Лебанидзе, — негромко, но выразительно произнес Схимник, по-прежнему не глядя на собеседника. — Мудак ты. Что ж Яну не сказал, что с девочкой знаком и она с тобой, соответственно?!

— Так это когда было! — воскликнул Лебанидзе с возмущением и растерянностью. — Она ж тогда совсем малая была! Я с ее двоюродным братом корешевался, пока он не… а потом… ну, жили в одном дворе и все! Я ее с тех пор и не видел!

— Не лепи, не больше года назад ты с ней встречался! На Ханском базаре, возле барда.

— Кого?

— Мужика с гитарой. И девка эта прекрасно знает, кто ты и где ты. Так что не надо, Миша Лебанидзе, — Схимник резко повернулся и взглянул на него, и Кутузов чуть отклонился и втянул голову в плечи, сузив единственный глаз. — А если бы она тебя тут срисовала? Об этом ты подумал своими тупыми мозгами?! Звонил ей? Предупреждал?

— Нет… я… нет! — губы Лебанидзе снова на мгновение по лягушечьи разъехались в стороны. — Что я — совсем… — он замолчал, пытаясь подобрать себе определение.

— И не вздумай! Если узнаю — на другую работу пойдешь, арфы настраивать… или сковородки чистить — как определят. Понял, Миша Лебанидзе? Чья тачка?

— На одного дедка записана, — зло сказал Лебанидзе, дернув ртом.

— Лады. Ключи оставляй, вот тебе другие. Мою тачку знаешь? В соседнем дворе стоит. Отгонишь на стоянку за базаром, ключи занесешь. Давай, бегом. А о девке этой забудь! И не щерься, Миша, — считай, повезло тебе сегодня, — Схимник отвернулся и, глядя в лобовое стекло, равнодушно сказал: — Пошел вон.

Машина качнулась, когда Лебанидзе вылез из нее. Громко хлопнула дверца, и снег захрустел под быстрыми удаляющимися шагами. Схимник перебрался на место водителя, потер шею, откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на спящий дом, раздумывая над тем, что ему делать дальше. У него оставалось совсем мало времени.

Часть 5

СЕЗОН ЧУДОВИЩ

Просто злой мало может сделать. Люди видят, что он злой, и остерегаются его. А вот добрые — чего только они не творят.

Эрих Мария Ремарк «Черный обелиск»

Я сбрасываю на дискету последнюю статью, которую мне удалось найти, — сбрасываю, даже не прочитав толком, потому что мозг уже отказывается воспринимать дополнительную информацию. Когда она более-менее систематизирована — это еще куда ни шло, но информация настолько разрознена и кажется настолько бестолковой, что эмоции начинают брать верх над способностью здраво размышлять. Это уже никуда не годится, поэтому нужно делать перерыв, благо что магазин вот-вот закроется. Остальное уже для дома, для семьи, да и когда буду высматривать дражайшего Арика с телевидения, будет время подумать. Так что, сворачивай, дорогая Виточка, свои психолингвистические измышления, таблицы и схемы и занимайся живыми людьми. Письма тебе ничего не дадут. В конце концов, Наташа тебе письма не заказывала. Заканчивай с Ариком и Элиной и бегом в следующий город, чтобы все успеть. Потом вручишь Чистовой папку вместе со всеми своими соображениями, заберешь остаток денег и будешь жить дальше, а она пусть делает, что хочет, и пусть нанимает, кого хочет — в этом ты ей уже не помощник. Но почему же так меня тянет к этим письмам. Хочется читать их и папку Колодицкой снова и снова, как понравившуюся страшную книжку, хочется понять… Но понять что?

Я встаю и иду делать себе кофе. В углу Мэд-Мэкс и Аня окучивают какого-то запоздалого покупателя, причем Максим занимается исключительно технической стороной вопроса, Аня же штурмует покупателя с психоло-физиологической стороны, совмещая уговоры то с порханием вокруг него, то с элегантным усаживанием на стул рядом со столом с образцами и демонстрацией своих длинных ног, и потенциальный покупатель — серьезный мужчина средних лет — постепенно начинает дуреть от эротических флюидов и сандалово-мускусного запаха туалетной воды «Volare», которые распространяет вокруг себя Аня. Остальные — Вовка, Мачук, Артефакт, светлобородый Денис Каширов, только позавчера вернувшийся из Нижнего Новгорода, финансистка Валентина, за увлечение сериалами и любовными романами прозванная «Сама-ты-Барбара», и даже Фомин-Котошихин собрались за витринами, возле аквариума и кадок с трахикарпусами и слушают Султана, с удовольствием рассказывающего очередную хохму. Я включаю чайник и поспешно присоединяюсь к слушателям.

— … знакомый, говорит — Ваня, у нас в отделе один из компьютеров очень странно себя ведет, просто полтергейст какой-то, так что зайди, глянь. Ну, прихожу, говорю — что? Он и объясняет, так мол и так, то и дело на мониторе начинают появляться буквы, хотя их никто не печатает. Вот, говорит, сидит человек перед монитором, ничего не делает, просто смотрит, а на «листе» буквы сами собой появляются, хотя он даже не дышит на клаву. Я конечно заинтересовался, пошли мы смотреть. Ну, что. Стол, нормальный обычный стол. Стоит комп — нормальный обычный комп, монитор, системник, клава… За столом сидит дама… ну, тут надо не так объяснять, — Султан встает и старательно одергивает новенькую жилетку. — Такая знойная женщина, лет ей наверное около сорока, уже на излете, но еще очень даже ничего — лицо, причесочка, ноги там, да… Но главное — бюст! О! — Султан отставляет полусогнутые ладони на такое расстояние от своей груди, что Вовка-Санитар восхищенно присвистывает, а худенькая Валентина презрительно кривит губы. — Я ее спрашиваю: мол, в чем дело, мадам? Она говорит, сейчас объясню. Набирает пару предложений, а потом говорит — смотрите на монитор. И руки вверх поднимает, чтобы показать, что до клавиш не дотрагивается.

— И высоко поднимает? — задумчиво спрашивает Санитар, отвлекаясь от темы, — очевидно, он все еще представляет изображенный Султаном бюст, и Николай Иванович недовольно толкает его в бок.

— Ну, я через ее плечо вот так перегнулся, — Султан показывает, как, — и на монитор смотрю. И ничего не понимаю. Курсор бегает, цифры-буквы появляются. Потом — р-раз, перестали появляться. Потом опять пошли. Опять перестали. Причем до клавы ну никто не дотрагивается. Я в непонятках. Посмотрел там кое-что, в системник залез, все проверил — ну, не пойму, в чем дело! Говорю — ну-ка, напечатайте еще что-нибудь. Мадам напечатала, потом тычет пальцем в монитор, говорит — смотрите, сейчас опять будет. И точно, та же картина. Никто не работает, а символы выскакивают, причем с разными интервалами.

— Занятный глюк, — замечает Николай Иванович, и Султан фыркает, потом складывает ладони так, словно собирается вознести молитву, — близится финал, и он предвкушает развязку.

— Глюк занятнее, чем ты думаешь! Я-то в этот раз сбоку стал, на монитор таращусь, пытаюсь понять, в чем дело… и тут случайно опускаю глаза, — Султан хлопает в ладоши, и клиент на другом конце зала вздрагивает. — Люди, у меня безмолвная истерика! Я-то сразу внимания не обратил… В общем, у нее монитор почти на середине стола стоит, очень далеко от клавы. А видит мадам плохо. Вот она наберет что-нибудь, а потом тянется посмотреть, что же она там изобразила, вот так, — он снова показывает, как, — и своим бюстом…

Вовка прерывает его громовым взрывом хохота. Он падает во вращающееся офисное кресло и корчится в нем так, словно у него эпилептический припадок. Нам далеко до такой бурной реакции, но и наш смех сполна вознаграждает Султана за рассказ, и он очень доволен.

— Ну, а как ты ей сказал об этом? — спрашиваю я, и Султан тоже начинает хихикать.

— Не сказал я ей. Ну, как такое скажешь женщине… ну, неудобно. Я просто взял и монитор ей пододвинул к клаве. А мадам вдруг так покраснела — видать, поняла. Ну, и все, они пока на технику больше не жалуются.

— Еще бы! — стонет Вовка из кресла. — Елки, жаль меня там не было!

— Вот это я понимаю, история, — хмуро говорит Фомин. — Не то, что твои байки склепа.

— И то верно, — Николай Иванович кивает. — Ты, Владимир, вообще о нормальных вещах разучился говорить! Вон вчера заходила эта… как ее… адвентистка чи евагелистка… не помню. Ты, Вита, ведь не в курсе, да? — он поворачивается ко мне, и я мотаю головой. — Такая милая бабулька, с книжечками своими… И надо ж, чтоб ей это вот подвернулось, — Мачук машет в сторону Санитара. — Она его спрашивает: что, мол, юноша, для вас есть на этом свете чистого, главного… что для вас первостепенно? А этот юноша ей говорит: главное, бабка, чтобы всегда под рукой были свежий труп и острый скальпель! Ну, нормально?! Бабульку пришлось успокаивающим отпаивать.

— А нечего ходить! — бурчит Санитар. — Мне все эти религонесущие уже вот где! — он чиркает ребром ладони по горлу. — Ваньк, может еще чо расскажешь?

— Я расскажу, хоть вы этого и не заслуживаете — говорит Максим, и все поворачиваются в его сторону. Он и Аня уже стоят сзади нас, а клиента и след простыл. — Пока вы тут хихикаете, мы с Анькой вкалываем аки египетские рабы на стройках! Монитор самсунговский спихнули! Мисс Кепвелл, не забудьте потом оформить перед впадением в вечернюю кому, — Валентина делает презрительное лицо и отворачивается. — Вот, Вовка, это специально для тебя. Только сиди, не вставай. Остальным советую тоже присесть.

Он извлекает из внутреннего кармана пиджака сложенную газету и начинает томительно долго шуршать страницами.

— Ага, вот! Читаю, — Мэд-Мэкс значительно поднимает указательный палец, — заметьте, читаю, без всяких исправлений и отсебятины. Просто читаю. Господи, — он издает странный всхлипывающий звук, — я бы год сидел — такого не придумал! Так, так… о! Известная предсказательница, гадалка и целительница Евпраксия… невероятные и фантастические по своей точности предсказания… уникальный феномен… изгнание злых духов…ля-ля-ля… и прилагаются письма тех, кого предсказали, исцелили и изгнали… Так… злой барабашка скрипел в телевизоре… мой брат как выпьет… вот! Пишет некий Артем! «Я страдал от половой слабости, никакого житья не было. Пошел к Евпраксии, и она, погадав, тут же нашла причину — сказала, что моя жена, чтоб я не ходил к другим женщинам, закопала мои трусы на кладбище… перестаньте ржать, дочитать дайте!.. А жене посоветовала так сделать ее сестра. Евпраксия научила меня, что делать с трусами, и теперь я снова настоящий мужчина и у меня все хорошо».

Максим заканчивает чтениe под оглушительный хохот. Санитар, постанывая, сползает с кресла и усаживается прямо на пол, опираясь спиной о сиденье. Кресло тут же податливо проворачивается, он падает и ударяется головой, отчего ему становится еще хуже, и он продолжает хихикать и стонать уже лежа, от избытка чувств шлепая ладонью по блестящему покрытию. Я падаю на колени к Султану, который совсем ничего не имеет против, и мы всхлипываем от смеха друг у друга на плече. Денис, закинув голову, хохочет густо и весело, а «Сама-ты-Барбара», словно расстрелянная, тихо оползает по стене, закрыв лицо ладонями. Прочие мелко трясутся, причем Котошихин подвывает, как страдающий от переедания шакал.

— Так а что… что она ему сказала сделать с трусами-то? — спрашиваю я, когда обретаю способность говорить, и это вызывает новый взрыв хохота. Максим мотает головой.

— Тут… ох!.. тут не написано.

— Слушай, я не понял — она только одни трусы закопала или все? — деловито спрашивает Артефакт. — Если все — это ж… о-о-о!.. А дело зимой было?

«Пандору» захлестывает третья волна хохота, и Санитар бессильно хрипит с пола:

— Перестаньте, гады! Уй, не могу!

— Чтo вы не можете, Рябинин?! Что у вас здесь происходит?! — раздается громкий и сердито-ошеломленный возглас от дверей, и в только что бушевавшем от дикого веселья магазине мгновенно наступает полный штиль. Увлеченные, мы не слышали ни притормозившей машины, ни мелодичного звона дверных колокольчиков, и вот награда за это — в дверях стоит Эн-Вэ, оглаживает свою гоголевскую прическу, проверяя, надежно ли сидит волосяная нашлепка на негоголевской лысине, и смотрит на нас с суровым негодованием. При виде его сдобного и румяного лица меня вдруг охватывает такое сильное чувство отвращения и злости, что я поспешно отворачиваюсь — вдруг заметит — и для успокоения начинаю крутить на мизинце колечко с божьей коровкой. Вовка поднимается с пола и молча отряхивает джинсы, а Максим, считая, что обязан подменить отсутствующего Женьку, резко дергает головой вниз-вверх и говорит с едва уловимой едкостью в голосе:

— Mое почтение. Желаю здравствовать, Николай Сергеевич. По делам должности али так зашедши?

— Kак всегда зоопарк, — кисло отмечает Эн-Вэ и делает несколько шагов в зал. — Почему такой шум — на улице слыхать?! Пьянствуете?! Понимаю, понимаю… поганые католики даже падки до водки; одни только турки не пьют. Кудрявцева, что вы себе позволяете?! Хоть при начальнике слезьте с чужих колен-то! Совсем распустились — не контора, а дом свиданий! Где Одинцов?!

— Hа территории, — отвечаю я равнодушно, встаю и иду делать кофе, остальные расползаются по комнате кто куда, недоуменно переглядываясь украдкой — в это время Эн-Вэ обычно не заходит в «Пандору», а если заходит — жди какой-нибудь гадости. Странно, почему он спрашивает, где Женька? Мобильник тот отключил что ли?

— Где конкретно?

— Он мне не докладывал.

— Мне не нравится ваш тон, Кудрявцева, — цедит Эн-Вэ, и, повернувшись, я вижу, что он внимательно и зло смотрит на меня. — Вы изволите быть недовольны службой?

— Всем довольны, ваше благородие, — отвечаю я, пытаясь понять, что же за мыслишки вьются под гладкими черными волосами. И если раньше Гунько казался мне обычным начальником-самодуром, то теперь он представляется чем-то более зловещим и опасным, а в каждом его слове чудится намек и подозрение. Конечно же, так нельзя и вести себя нужно как обычно, то есть призвать в союзники Максима и довести Эн-Вэ до белого каления, сохраняя марку, иначе он почувствует, что со мной что-то не так. Плохо, очень плохо, что нет Женьки — он лучше всех умеет справляться с любителем гоголевской прозы, он лучше всех его знает и всегда угадывает, что у того на уме. — А то коли будем недовольны, так после нам дадут такого неудовольствия!..

— Да, да, — бормочет Эн-Вэ, и на его лице вдруг появляется легкая растерянность. — Вот что. Ты Одинцову передай, что в Саранск ехать не нужно. Клиент отказался.

— Что за детский сад — заказался-отказался?! — недовольно говорит Артефакт, заглаживая волосы за уши, и садится на стул верхом, отчего его длинные ноги кажутся еще более длинными. — Уже проработку начали!

— Ну, так заканчивайте! Как только получите новый… — Эн-Вэ осекается, потому что в этот момент Аня роняет помаду и из стоячего положения нагибается, чтобы ее подобрать. Ее короткая шерстяная юбка ползет вверх, и Эн-Вэ начинает багроветь, словно ему перетянули шею. Санитар, который втихую успел прокрасться на свое излюбленное место — за спину Эн-Вэ — ухмыляется оттуда, округлив глаза, и показывает два вздернутых больших пальца. Аня выпрямляется и уходит за стол, и Эн-Вэ с едва слышным свистом выпускает воздух сквозь стиснутые зубы и проводит рукой по лицу.

— Да, как только получите новый… — он задумывается, и мы все недоуменно и нетерпеливо переглядываемся — нужно закрывать магазин и разбегаться по своим делам, а Эн-Вэ, похоже, собирается открыть производственное совещание. Султан решает вопрос просто — он обходит Эн-Вэ и отправляется в «раздевалку» за своей курткой, я складываю в сумку дискеты и бумаги, Котошихин и Николай Иванович возвращаются к компьютерам, а Максим хватает телефонную трубку и начинает поспешно кому-то звонить. Эн-Вэ расстегивает пальто и опускается в одно из офисных кресел с явным намерением задержаться и задержать остальных, но тут от входной двери долетает нежный мелодичный звон, и через несколько секунд на пороге чудесным видением появляется Женька, раскрасневшийся, встрепанный и слегка пьяный, узревает пухлую фигуру Эн-Вэ и тут же гаркает:

— Ба! Николай Степ… Васильевич! Вот уж не ждал! А я подхожу и думаю: отчего это на душе и необъятно, и чудно?! А тут такие люди! Хоть бы упредили — мы б прибрались, убрались…

Эн-Вэ испуганно вздрагивает, будто сзади раздался выстрел, потом поворачивается к Женьке вместе с креслом и раздраженно говорит:

— А, Одинцов! Очень кстати. Идем, у меня к тебе разговор есть.

— Тэтатэтный? Я стесняюсь, — Женька расстегивает куртку, прислоняется к косяку и бросает в рот пластинку клубничной жвачки. — Что-нибудь стряслось, Николай Сергеевич? Вы, в такой час, без звонка…

— Идем! — нетерпеливо говорит Эн-Вэ, встает и подходит к нему. Женька подмигивает мне, пожимает плечами, и они оба удаляются. Вскоре долетает звон — выходят на улицу и, скорее всего, разговаривать будут в машине Эн-Вэ, поэтому подслушать невозможно. Пользуясь отсутствием Эн-Вэ, все поспешно кидаются в «раздевалку» за своей одеждой, выключают технику и опускают жалюзи — все за исключением Мачука, который сегодня остается за сторожа — он и Черный Санитар работают посменно. Николай Иванович садится возле аквариума и внимательно наблюдает, как кофейно-голубые дискусы, застыв, надменно разглядывают друг друга, пошевеливая нежными перистыми плавниками. Он стучит ногтем по стеклу, и один из дискусов разворачивается и смотрит на него с презрением, выпячивая губы, словно собирается плюнуть.

— А рыб сегодня кто-нибудь ко…

Его слова прерывает оглушительный грохот взрыва, долетающий с улицы. Оконные стекла громко звякают, вздрагивая от воздушной волны, аквариум слегка встряхивает, отчего рыбы возмущенно раскачиваются внутри вместе с потревоженной водой, а чья-то чашка, забытая на краю стола, соскальзывает и, ударившись о пол, аккуратно раскалывается почти точно пополам, расплескивая холодный кофе. На мгновение мы замираем, уставившись в закрытые жалюзи окна, за которыми где-то всполошенно завывает автомобильная сигнализация, и у Санитара вырывается:

— Ни хрена себе!.. Это ж рядом совсем!..

Мы выскакиваем на улицу, толкаясь и застревая в дверях. Я выбегаю первой, вижу стоящую прямо возле «Пандоры» машину Эн-Вэ, целую и невредимую, и облегченно вздыхаю — моей первой мыслью было, что взорвалась именно она. Женька и Эн-Вэ, в числе прочих привлеченных взрывом прохожих, уже стоят перед соседним домом, в котором первый этаж занят магазином «Мелодия», а на прочих располагаются жилые квартиры. Теперь на третьем этаже вместо двух окон зияет огромная страшная дыра с неровными краями и из нее валит густой дым, сквозь который зло проблескивает пламя. На тротуаре лежит на боку почти совершенно целый кухонный шкаф. Крышка одного из ящиков выдрана с мясом, и кругом, среди грязного снега и льда, в свете фонарей холодно поблескивают ножи, ложки и вилки. На ветвях одного из тополей болтаются обгоревший серый шарф и веревочка с пластмассовыми прищепками. Ветер развевает шарф, и он отчаянно машет концами, словно призывая немедленно снять его оттуда.

Хоть уже и темно, час не поздний, людей на улице много, и на безопасном расстоянии от дома почти сразу же образуется плотная толпа. Люди испуганно переговариваются, и почти все считают, что произошел некий теракт, как в Москве или Волгодонске. Только немногие придерживаются версии о взрыве газа и с каким-то отчаянием пытаются убедить в этом остальных. В их числе и Женька, но когда я, протолкавшись к нему, хватаю его за руку и он поворачивается, его лицо, резко осунувшееся и постаревшее, совсем не соответствует бодрому голосу, которым он спрашивает меня:

— Ты чего в таком ужасе, дитя?! Думала, гуньковскую бэху в полет отправили вместе с содержимым? Да нет, хотя я бы не удивился, отлетая.

Он говорит громко, хотя прекрасно знает, что Эн-Вэ стоит почти рядом и все слышит. Но тот никак не реагирует, лицо у него напряженное и какое-то потерянное. Почти сразу он поворачивается и идет к своей машине.

— Пойдем-ка и мы, — тихо говорит Женька и, приобняв меня за плечи, разворачивает в сторону магазина, — сейчас тут начнется… Вовка, Макс, Иваныч — пошли закрываться! Дай бог, там никого не было.

Притихшие, мы возвращаемся в «Пандору», и только сейчас я замечаю, что Фомина среди нас нет. От обочины как раз отъезжает «БМВ» Эн-Вэ, и я предполагаю, что Олег укатил вместе с дядей, что бывало и раньше. Но Котошихин все еще в магазине — он устроился в кресле возле аквариума с какой-то инструкцией в руках и внимательно ее изучает, но у него такой вид, будто он сел только что, причем очень поспешно.

— Ну, что там? — спрашивает он хмуро, не глядя на нас. На его лице, словно роса, блестят мелкие капельки пота, и рыжеватая челка прилипла ко лбу. Максим, скользнув по нему взглядом, машет рукой.

— Да ничего особенного. В соседнем доме квартиру вынесло. Газ скорее всего. Как это ты не вышел посмотреть, Гриша?

— Делать мне больше нечего! Ну, что, все, закрываемся?

Я застегиваю пальто и беру со стола свою сумку. На мгновение моя рука зависает в воздухе — по-моему, до того, как я выбежала на улицу, сумка стояла замком к компьютеру, а не наоборот, как сейчас. Впрочем, скорее всего показалось — в последнее время мне многое кажется, и всюду мерещатся призраки. После взрыва так тем более. Вилки и ложки на грязном льду — нелепая картина… вилкам и ложкам место либо в раковине, либо в ящике — чистым, блестящим и сухим… А там, в одной из квартир соседнего дома все вывернуто наизнанку, умышленно или по несчастной случайности. Сколько долей секунды на это ушло? Случайность? Вот так… очень многое в нашей жизни складывается из случайностей, даже сама жизнь довольно часто всего лишь результат случайности, да и смерть тоже… Одно, второе, третье… стечение обстоятельств, которым никак нельзя управлять…

Так, хватит!

— Витек, ты идешь?! — окликает меня Женька из коридора. Я перекидываю ремешок сумки через плечо и быстро покидаю зал, а Фомин в незастегнутом пальто так и остается сидеть возле аквариума, напряженно глядя в инструкцию.

На лестнице Максим и Султан уже совершают ежевечерний ритуал — вытаскивают из пазов решетку с перилами. Дело в том, что лестница, ведущая в «Пандору», настолько крута и узка, что занести в магазин большие коробки с товаром при наличии перил практически невозможно. Но в то же время без перил по лестнице сложно подняться, в особенности зимой и в особенности женщинам на каблуках, поэтому после того, как несколько посетителей «Пандоры» с этой лестницы упали, чем, разумеется, остались очень недовольны, Максим решил, что перила все-таки лучше поставить, но так, чтобы при очередном завозе товара их было легко вытащить — ведь помещение принадлежит не нам, и перестраивать ни лестницу, ни дверь нельзя. На том и порешили, и с тех пор Максим, а вместе с ним и Султан, каждый вечер вытаскивают перила и заносят их внутрь, чтобы не вытащил кто-нибудь еще, и каждое утро ставят их на место. Это постоянно служит поводом для шуток, причем не только у нас, но и у тех прохожих, которые каждый день идут мимо «Пандоры» в это время. Но сегодня никто не смеется — взрыв отбил всякую охоту шутить даже у Санитара, знающего толк в черном юморе. Все молча наблюдают, как, сияя огнями, отъезжает от соседнего дома «скорая» и как пожарные усмиряют огонь в разрушенной квартире, только Котошихин почти сразу же уходит.

Когда Ваня с Максимом уносят перила, Аня с Валентиной вдруг начинают с жаром обсуждать непойманного волжанского маньяка-проволочника — оказывается, за то время, пока я занималась Наташиными клиентами и возилась с проклятыми письмами, была убита еще одна женщина, тридцати пяти лет, тоже с помощью проволоки, уберечь это известие от общественности не удалось, и теперь убийства считаются серией, а маньяк — маньяком. Я слушаю их вполуха — у меня сейчас и без маньяка проблем хватает. Кроме того, из всего женского коллектива «Пандоры» под возрастной «ценз» убивца подходит только тридцатитрехлетняя Валентина, но за ней каждый вечер заезжает муж — мастер спорта по боксу, и «Сама-ты-Барбара» недоступна для любых маньяков.

Султан и Максим выходят, закрывая за собой дверь. Максим тотчас начинает обсуждать что-то с Женькой, а Султан тем временем подходит ко мне и тихо говорит:

— Витка, помнишь, ты про «Черный бриллиант» спрашивала?

— Ну. Что, возможность появилась?

— Да, завтра в двадцать один ноль-ноль сведу тебя с одним человеком, только… ты все-таки уверена, что хочешь туда пойти? — он поднимает воротник куртки, глядя на меня с каким-то странным выражением. — Это… ну, такое место… не для благовоспитанной девушки, и если Евгений Саныч узнает, что я…

— Султаша, я примерно представляю себе, что это за место, что же касается Евгения Саныча, я тебя от него уберегу, обещаю. А попасть мне туда нужно исключительно для дела, а не для того, чтобы морально разлагаться. Ты сам-то был там или нет?

— Бывал раз, а больше не ходил, — кисло отвечает Султан и сплевывает. — Ты знаешь, не по мне это, я — натура утонченная. По видику посмотреть — еще куда ни шло, а так… — он пожимает плечами. — Не, я этого не понимаю, да и публика там безумная. В общем, смотри, дело твое. Стас тебя завтра проинструктирует, только ты лишних вопросов не задавай и прикинься полной дурой, ищущей острых ощущений — я тебя так и отрекомендовал. Все, давай, до завтра. Народ, прощай!

Он уходит вместе с Денисом, а я подхожу к Женьке и спрашиваю, идет ли он домой. Женька мотает головой и говорит, что у него еще есть кое-какие дела, и он будет дома не раньше двенадцати. Дела — так дела, это даже лучше. Он чмокает меня в нос, прощается с пандорийцами и скрывается за углом.

— А что, сегодня вот так все и разойдемся грустно? — недовольно спрашивает Санитар, хлопая себя кепкой по бедру. — Может, по пивку, а? Или по коньячку? Мужики?!

Артефакт качает головой — у него сегодня еще много дел, Мэд-Мэкс говорит, что и без того опаздывает на свидание, и они разбегаются так быстро, что Вовка даже не успевает ничего возразить. Отчаявшись, он взывает к женскому полу, то есть к нам с Анькой, потому что за Валентиной уже приехали, и она, махнув на прощание рукой, как раз садится в красную «Ниву» мужа. Но, и тут потерпев неудачу, Вовка презрительно фыркает, надевает кепку, сдвигает ее на затылок, засовывает руки в карманы и удаляется, гнусаво напевая: «Девчонки полюбили не меня! Девчонки полюбили гармониста… эх!», и остатки какого-то отчаянно лихого веселья уходят вместе с ним, в распускающуюся ночь.

Я еду домой. Еду, прижавшись щекой к холодному стеклу трамвая, и вспоминаю зияющую дыру на месте двух оконных прямоугольников, из которой валит дым, шарф на тополе и кухонный шкаф на обледеневшем асфальте, а еще свой испуг при звуке взрыва. Странно, что в первую очередь я подумала именно о машине Эн-Вэ и о Женьке. Возможно, вспоминая записи Колодицкой и выстраивая свои рассуждения, я уже подсознательно включаю в цепочки жертв (если они таковыми являются) себя и своих близких людей и облекаю в плоть призраков. Я не знаю, существует ли опасность на самом деле, но я ее жду. Предупрежден — значит защищен. В какой-то степени.

Взрыв в который раз напомнил мне о хрупкости и непостоянстве нашего мира (или моего мира — ведь у каждого свой мир, и со смертью каждого умирает целая Вселенная). Иногда стабильность кажется просто мифом. В любую секунду этот мир может дать трещину, податливо изменить привычную форму, а то и вовсе разбиться вдребезги по дурацкой случайности или по чьей-то злой прихоти, и ничего тут не поделаешь. Даже если все свои иллюзии ты растерял еще в детстве, если ты изначально тщательно оборачиваешь свой мир войлоком и обкладываешь ватой, и он всегда готов к тому удару, который может его разбить, то все равно почти всегда удар оказывается точным и неожиданным. Неизвестность на то и неизвестность — это страшная, безжалостная и трусливая тетка, которая всегда бьет в спину и умеет терпеливо дожидаться нужного момента. Так было с братом и его друзьями и с Ленькой, так было с Надей и Наташей, так было с моей первой мачехой Еленой и ее мужем, так было и с теми людьми в квартире… так было и со мной, только мой мир пока держится, хоть и немного потрескался от ударов и деформировался. Но в последнее время стремительность, с которой за долю секунды меняется все, чем кто-то жил долгие годы, начала пугать меня.

Дома я делаю себе два бутерброда с ветчиной, наливаю огромную кружку горячего чая и все это уношу в гостиную, на один из журнальных столиков возле дивана, — ни я, ни Женька, как правило, не едим на кухне, хотя кухня у него просторная, уютная, красивая, стоит большой сосновый стол, кухонный диван, маленький телевизор — сиди в свое удовольствие! Но на кухне происходит только готовка, а прием пищи всегда переносится в гостиную, по которой сразу видно, что обставлял ее любитель комфортного праздного времяпрепровождения — изобилие мягкой мебели и маленьких журнальных столиков, и все это расставлено с расчетом максимального удобства — большой диван перед телевизором, одно пухлое кресло возле музыкального центра, другое возле балконной двери, третье возле книжных шкафов. Включил, открыл или взял книгу и тут же падай на мягкое сидение, никуда не отходя. Специалист в области нефрологии насмешливо называет Женькину гостиную «берлогой», но я знаю, что он ее обожает и хочет себе такую же. Бесполезно — его жена считает такую лентяйскую обстановку полным отсутствием вкуса и никогда не допустит ее в своей стильной квартире.

По телевизору передают местные новости, и, жуя бутерброд и вполуха слушая репортаж о каком-то недавно открывшемся очередном торговом центре «Царский двор», я размышляю, стоит ли мне вообще выходить сегодня из дома, то есть продолжать заниматься Кужавским? Есть ли в этом смысл? Вроде бы я уже знаю о нем достаточно, никаких сдвигов, как у Матейко и Журбенко, не наблюдается — не ходить же мне за ним веки вечные — на мне еще Элина висит. Кужавский больше не шутит, и этого вполне довольно. Поздравляю вас, Наталья, с хорошей работой.

С другой стороны, может все-таки стоит сегодня «поводить» Арика последний раз — что называется, совершить контрольную прогулку. Допоздна. Вдруг я что-то упустила? Вдруг у Кужавского еще остался какой-то секретик, какая-то шкатулочка, укрытая от моих и чужих глаз — хорошо укрытая, тщательно, и черт его знает, что в этой шкатулочке может оказаться. Какой бы идиотской ни была работа, ее нужно доводить до конца. Я ведь тогда сказала Чистовой, что сделаю все в точности, как если бы меня попросила об этом Надя, а значит нечего увиливать и действовать по принципу «и так сойдет»! А значит — вперед, к Арику!

Сегодня я не собираюсь встречаться с Кужавским лицом к лицу, более того, мне нужно стать чем-то незаметным, незначительным и, конечно, незнакомым. Я быстро смываю с себя весь сегодняшний макияж, молодея на несколько лет, волосы туго затягиваю на затылке, надеваю старые джинсы, длинную теплую куртку, в каких ходит половина Волжанска, теплые ботинки и Женькину вязаную шапку, и оставляю только одну серьгу колечком — в левом ухе. Потом внимательно смотрю на себя в зеркало, приняв соответствующее выражение лица, и из блестящего эллипса на меня в ответ смотрит стандартный невыразительный подросток, не обезображенный интеллектом и высокими чувствами. Я выключаю в коридоре свет — совсем хорошо — маленький, несмотря на куртку явно хлипкий, подозрения не внушает.

Я звоню Кужавскому из автомата возле гастронома. На работе его не оказывается, но где он, никто не знает. На всякий случай я набираю его домашний номер, не особо рассчитывая на успех, но происходит чудо — Аристарх снимает трубку, и я слышу его недовольный голос на романтическом фоне песни Эроса Рамазотти. Я кисло спрашиваю неведомого мне Петра Васильевича, Кужавский раздраженно отвечает, что здесь таких нет и не будет и бросает трубку.

Снег на сегодня не обещали, но когда я добираюсь до нужного мне дома, поднимается самая настоящая метель, крупные снежинки назойливо лезут в глаза, забиваются в рот, и ветер то и дело подхватывает их и с ненужной щедростью швыряет в прохожих целыми охапками. К счастью, дом Кужавского расположен так, что, зайдя во двор, я оказываюсь с подветренной стороны. Снег здесь падает почти отвесно, и двор можно было бы даже назвать уютным, только где-то за домом и над крышами продолжает слышаться жутковатый вой умирающей зимы — сегодня уже первое марта, и время ее правления подходит к концу — скоро, совсем скоро снег начнет превращаться в грязные лужи, лед на реке разобьют ледоколами, и вверх, к рыбокомбинату, с Каспия пойдут сейнеры, а мутно-желтая вода снова будет вся на виду…

Кужавский в своей квартире — в одном из его окон за бледными шторами тускло горит свет, остальные темны. Я устраиваюсь на скамейке под «грибком» на детской площадке — хоть время еще и не позднее, во дворе никого нет, с дороги и из окон меня не заметить, да и кто станет приглядываться в такую погоду? А окна Кужавского и подъезд отсюда хорошо просматриваются. Я сижу и жду, и время ползет мимо медленно-медленно, словно умирающая улитка. У меня есть сигареты, у меня есть немного горячего кофе в маленьком термосе и у меня есть много мыслей, которые я могу обдумать, дожидаясь… Дожидаясь чего? Зачем я сижу здесь, одна, среди темноты, холода и снега? Вероятней всего, Кужавский уже и не выйдет из квартиры, к тому же, похоже, он там с дамой. Не сидеть же мне здесь до утра? Это ведь совершенно бессмысленно. И глупо к тому же. Что я могу получить от этого бдения кроме насморка? Я наблюдала за Кужавским, и до сих пор он мне никаких сюрпризов не преподносил. А в такую погоду все как-то стараются сидеть по домам. И я вернусь домой, когда погаснет свет в окне, а дома опишу эти вечерние посиделки в двух коротких словах «Отчет окончен», потому что ждать тут больше будет нечего.

Я сижу и курю, прикрывая огонек ладонью. Вокруг надо мной возвышаются дома, сияющие сквозь пелену снега сотнями огней, и сегодня эти огни кажутся особенно теплыми и уютными. Каждый из них освещает какой-то особенный, маленький, но не менее значительный, чем Вселенная, мир — сотни, тысячи чужих миров, о которых я никогда ничего не узнаю, и в каких-то из них идут войны, в каких-то царят мир и покой, любовь и благоденствие, в каких-то очень, очень пустынно и одиноко… Там миры, а я словно сижу в межзвездном пространстве, и снег идет все гуще, ветер усиливается, завывает все громче и все страшнее, будто обманутая кем-то старая, страшная ведьма, от луны остался только крохотный огрызок-серпик, изредка проглядывающий в прорехи между тучами мутным пятном, и там, в чудовищной вышине, в этом мутном свете видно, как мечутся в неистовой бестолковой пляске крупные снежные хлопья, словно сонмы холодных белых духов, сумасшедшие стаи зимних бесов… В памяти вдруг всплывают полузабытые строчки стихотворения, которое учила много-много лет назад:

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Сколько их? Куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?..

Я вздрагиваю, когда у одного из огромных тополей, растущих на углу с треском отламывается сук и падает на изгородь из кустарниковой акации, сбивая с нее снег. Ветер приглушает звук, но он все равно звучит для меня как ружейный выстрел, выдергивающий из какого-то странного состояния, когда ты связана с реальным миром только зрением, а сама улетаешь куда-то далеко, в другое место, размышляя о сотнях важных вещей — о письмах, о картинах Чистовой, о взрыве, о папке Колодицкой, об Анатолии Журбенко, который страдал от клаустрофобии, о Виктории-»тете», до которой я уже два дня никак не могу дозвониться… Я тру замерзший кончик носа, потом наливаю себе немного кофе, не доставая термос из пакета, и пью, и сразу становится и веселее, и теплее — термос хороший и температуру сохраняет долго. Хорошо, что скамейка вокруг ножки «гриба» деревянная, а не железная, иначе бы столько я на ней не высидела.

Стрелки ползут по кругу так медленно, что иногда кажется, что они и вовсе не двигаются — замерзли — добрались до десяти часов и все, а первую секунду одиннадцатого часа отсчитают только тогда, когда взойдет солнце и отогреет время. Я быстро смотрю на зашторенное окно Кужавского — уже в который раз, и тут свет за бледной шторой наконец гаснет. Вот и все, конец фильма. Наблюдательный пост демонтируется за ненадобностью, и наблюдатель отправляется домой, в горячую ванну. Что ж, все ошибаются. Сейчас докурю и…

Тяжелая железная дверь подъезда щелкает замком и открывается, выпуская в круг света высокого мужчину в темном пуховике и с забавной прической ежиком, и я инстинктивно втягиваю голову в плечи, стараясь казаться как можно меньше, хотя Кужавский видеть меня не может. Он кашляет, закрывает дверь, закуривает, смотрит на часы и быстро уходит в том направлении, откуда я пришла. Я дожидаюсь, пока Аристарх дойдет до угла дома, потом встаю, быстро прохожу через двор вдоль густой заснеженной изгороди, у торца дома замедляю шаг, и тут же на меня радостно набрасывается притаившийся за домом ветер, вышибает из глаз слезы и швыряет в лицо пригоршню обжигающих снежных хлопьев. Кужавский уже далеко впереди, и я ускоряю шаг, чтобы не потерять его из вида — он идет быстро и не оборачиваясь, да и если обернется — много ли он увидит в этом снежном хаосе?

Несмотря на то, что еще не так уж поздно, город будто вымер — прохожие почти не попадаются, машин мало, и ездят они медленно и осторожно, словно идут на цыпочках. Светофоры сквозь метель мигают, как маяки, призывая: сюда, сюда, здесь безопасно, и яркие витрины и окна ресторанчиков похожи на уютные гавани в разбушевавшемся море. Я иду за Кужавским и недоумеваю — куда он собрался на ночь глядя? В бар? На свидание? Уж не на работу, это точно. Что ж, я ошиблась, и дома он был один, иначе что можно подумать — Аристарх уложил свою даму спать и отправился к следующей? Лихо!

Кужавский доходит до трамвайной остановки и закуривает под прозрачным навесом. Я захожу туда же, валюсь на скамейку и съеживаюсь на ней, втянув голову в плечи. Кужавский не обращает на меня ни малейшего внимания. Он явно торопится — нетерпеливо топчется под навесом, поглядывает то на часы, то почему-то на небо. Я не вижу выражения его лица, но отчего-то у меня возникает странная уверенность, что снежный хаос вокруг ему очень по душе, он не боится ни снега, ни ледяного ветра, не надел ни шапки, ни перчаток, и на его левой руке холодно блестит обручальное кольцо. Изредка он кашляет — неглубокие, короткие звуки — кашель больше похож на нервный, чем на простудный, и можно даже подумать, что Аристарх хитро посмеивается, а не кашляет. Раньше я у него такого кашля не слышала.

Вскоре с лязгом и скрежетом подъезжает трамвай с почти наглухо залепленными снегом окнами. Кужавский бросает сигарету и идет к средней двери, я неторопливо бреду к задней. Пассажиров в трамвае человек пятнадцать, все они сидят, и я тоже сажусь — позади одного из них, крупного пожилого мужчины, уткнувшегося в очередной номер «Волжанских ведомостей». Меня за ним не видно, а если чуть отклониться к окну — совсем чуть-чуть, то из-за края газетного листа открывается хороший обзор. Кужавский сидит впереди, лицом ко мне, и пытается протереть в стекле окошко, продолжая кашлять. Освещение в салоне неплохое, и я вижу, что Аристарх тщательно выбрит — побрился, скорее всего, перед самым выходом. Значит, точно на свидание собрался. Ишь ты, и погода не остановила! Видать дама того стоит, интересно было бы посмотреть.

Мы едем довольно долго. В трамвае гораздо теплей, чем на улице, и меня начинает слегка клонить ко сну. В голову почему-то начинает лезть целительница Евпраксия, вычитанная Мэд-Мэксом из газеты. Третья остановка, четвертая, пятая…

Известная предсказательница, гадалка и целительница…

…шестая…

…гадалка…карты… чувства как колода карт… любое чувство так или иначе связано с другими и уходит очень глубоко в психику…глубоко, так глубоко, что его можно никогда не увидеть… никогда не почувствовать… во что превратились Светочка Матейко и Журбенко? почему в письмах жены Неволина не упоминается ни о каких изменениях, ведь она должна была заметить, должна была знать, она сама… я что — верю?! Я верю?! Во что я верю?!

…седьмая. Кужавский встает и идет к дверям. Я делаю то же самое, а, оказавшись на улице, ухожу в противоположную сторону, правда, недалеко, до угла, потом поворачиваю и иду следом за оператором, соблюдая уважительную дистанцию. Ни снег, ни ветер не утихают, но подойти ближе я пока не решаюсь. Мы идем по одному из новых районов города — огромные тополя здесь почти не попадаются, растут только молодые деревца, выглядящие довольно жалко, а высотные дома неприступны и безлики. Мы проходим через три двора, замкнутых в стенах высоток, в четвертом Кужавский вдруг сворачивает к одному из подъездов, быстро открывает железную дверь своим ключом, входит внутрь и захлопывает ее за собой.

Вот теперь точно все! Я поднимаю голову, вглядываясь в окна, чтобы хоть попробовать узнать, на какой этаж он поднимется, но ни одно из них не гаснет и не загорается. Ну, уж отсюда-то он не уйдет до утра. Интересно, кто же здесь живет — мне этот адрес незнаком. А может, это его квартира? Ругнувшись, я сажусь на скамейку в соседнем подъезде и натягиваю шапку почти на нос, потом поспешно отвинчиваю крышку термоса. Что делать — сидеть дальше? Это не тот уютный дворик — ветер здесь летает привольно, и ничто его не останавливает. Налив кофе, я пытаюсь прикрыть крышку-кружку ладонью, но ветер успевает забросить в нее горсть снега, и кофе тут же начинает остывать, и я поспешно глотаю его, чтобы не упустить ни капли тепла. Женькина квартира сейчас представляется чем-то чудесным и нереальным, а то, чем я занимаюсь, — совершенным идиотизмом. Хотя в доме горят почти все окна, и во дворе довольно светло, на какое-то мгновение меня охватывает странное ощущение тревоги, какое-то нехорошее тягостное предчувствие, а кроме того, отчего-то вдруг кажется, что и на меня кто-то очень внимательно смотрит. Вздрогнув, я оглядываюсь, потом смотрю вверх, на окна. Нервы, нервы… и все же рука тянется к карману, в котором лежит маленький, но вполне эффективный шокер, который я перед выходом переложила из сумки.

Нет, все, домой! Посидев для очистки совести еще несколько минут, я растираю щеки, встаю, но тут в двери соседнего подъезда щелкает замок, и я поспешно плюхаюсь обратно. Но к моему разочарованию из подъезда выходит не Кужавский, а какая-то женщина — высокая, в расклешенном черном пальто с капюшоном, который она опустила очень низко, чтобы снег не летел в лицо, и опушка капюшона почти мгновенно из темной превращается в белую. Едва слышно стуча каблуками, женщина проходит мимо меня, натягивая кожаные перчатки и взблескивая обручальным кольцом на левой руке — господи, какие странные, некрасивые пальцы! Я отворачиваюсь от нее, чертыхаясь про себя, и смотрю на подъездную дверь — не случится ли чуда? На первом этаже у кого-то едва слышно поет Луи Армстронг, и от звуков саксофона почему-то становится еще холодней. Я рассеянно вслушиваюсь в легкий стук каблуков удаляющейся женщины, и в этот момент до меня вдруг долетает знакомый «смеющийся» мужской кашель. Забыв об осторожности, я выскакиваю на дорожку и оглядываюсь, ища оператора и пытаясь понять, как он умудрился незаметно пройти мимо меня, но Кужавского нигде нет. Двор пуст, и единственная живая душа в нем — уходящая женщина. Кто же кашлял? Я уже решаю, что мне это послышалось, но тут женщина, словно специально для того, чтобы опровергнуть это, слегка наклоняется вперед, и у нее вырывается тот же самый кашель, который я слышала только что, а еще раньше — на трамвайной остановке. Я глупо застываю на заснеженной дорожке с приоткрытым ртом. Кашель… обручальное кольцо… походка… пальцы…толстые, короткие, совсем не женские пальцы… Быть не может!

Что за чертовщина?!

Не раздумывая больше, я стремглав кидаюсь следом за «женщиной», но тут же с трудом заставляю себя сбавить шаг и вспомнить об осторожности. Как оказалось, не зря. Если Кужавский шел совершенно беззаботно, то «женщина» то и дело оглядывается, осматривает дома, останавливается поправить сапог или отряхнуть пальто, которые в этих действиях, по-моему, совершенно не нуждаются. Иногда я иду прямо за ней, иногда оббегаю какой-то из домов, чтобы встретить ее с другой стороны, и чем дольше мы идем, тем отчетливей прорисовывается моя догадка — да какая там догадка, уже уверенность. Кашель, манера покачивать руками при ходьбе, тяжелый неженский шаг, сама походка… Это Аристарх Кужавский. Какого черта он нацепил женское пальто и женские сапоги?! Он что — трансвестит? Вот она, похоже, та самая шкатулочка… но была ли она раньше? Наташа ли ее «вытащила»? И почему же так неловко носит Аристарх свой наряд? В первый раз что ли, не привык? Может, прячется от кого, маскируется? Это я догадалась, потому что хожу за ним уже черт знает сколько, да еще и кашель его выдал, а вот другие, да и еще в такую погоду вполне могут принять его за даму.

И что?! Что?!

Интересно, он накрашен или дело ограничилось только одеждой? Жаль, пока нет никакой возможности заглянуть ему в лицо. Нет, ну надо же, а?! Я же с ним разговаривала! Он же меня кадрил! Простой, хамоватый, симпатичный мужик!

С каждой минутой я понимаю все меньше и меньше. У Кужавского, похоже, нет никакой определенной цели — он просто неторопливо кружит по городу, придерживаясь слабоосвещенных мест, — то ли гуляет, то ли ищет знакомых или наоборот, незнакомых. Я бреду следом — замерзшая, злая, полуослепшая от снега, который летит прямо в лицо — «женщина» в красивом пальто как специально постоянно выбирает направление против ветра. Пакет с пустым термосом хлопает меня по ноге, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не швырнуть его в кусты. Ходить уже страшновато — время позднее, и без того немногочисленные прохожие почти совсем исчезают, город слепнет, погружаясь в зимнюю ночь без остатка, и скрип огромных тополей, раскачивающихся на ветру, похож на вой одинокого голодного существа. Несколько раз мы выходим к реке, на которой желтовато-серый лед, припорошенный белым, доживает последние дни. Сейчас река не вызывает у меня паники, как это бывало — твердая и неподвижная, она почти не отличается от земли, и над ней так же идет снег.

Мы сворачиваем от набережной к ряду пятиэтажных домов. Впереди приветливо светятся окна крошечного гастрономического магазинчика, скорее павильона, и я хмуро думаю, что может там найдется что-нибудь горячее или, на худой конец, горячительное — я успею по быстрому зайти и захватить чего-нибудь. Но, прежде, чем мысль успевает оформиться, а мы — дойти до павильона, как яркий свет в нем гаснет и жалюзи опускаются с такой поспешностью, словно кто-то в павильоне специально ждал нашего появления. Выходит женщина — уж это-то точно настоящая женщина… по-моему… — с сумкой, в беретике и сапожках с квадратными носами. Она смотрит на часы и тщательно закрывает павильон. Женщина стоит в круге бледно-желтого света от фонаря, и, даже несмотря на метель, мне ее хорошо видно — челка цвета красного дерева, яркий макияж, пухлые губы, накрашенные коньячным цветом далеко за контур, возраст за тридцать, причем скорее далеко, чем близко за тридцать. Меня она видеть не может, на Кужавского же смотрит равнодушно и быстро уходит, опережая его метров на шесть.

«Женщина» останавливается, чтобы в очередной раз поправить застежку на сапоге, а когда снова идет, в ней что-то меняется, и я не сразу понимаю, что именно. Только, когда Кужавский сворачивает к небольшой незаасфальтированной горке, соединяющей один двор с другим, я осознаю, что в его походке, во всех движениях, до того словно расслабленных и рассеянных, появилась уверенность и упругость, он больше не бредет бесцельно и бестолково, он идет в определенном направлении. Он идет за женщиной. Я убеждаюсь в этом, когда мы проходим через два двора и небольшую футбольную площадку. Кужавский идет не так уж быстро, но расстояние между ним и женщиной постепенно и ненавязчиво начинает сокращаться. Ветер рвет капюшон с его головы, и он придерживает его руками, изредка покашливая, и его каблуки едва слышно постукивают по припорошенному снегом льду.

Район, по которому мы идем, мне знаком — он состоит из множества дворов и множества углов. Дворы очень хорошо просматриваются из конца в конец, что очень затрудняет мое продвижение — то и дело приходится ждать, пока женщина, а следом за ней и Кужавский скроются за очередным углом, выскакивать из-за своего и мчаться к тому, за которым они исчезли, чтобы повторить все заново. Красться огородами не представляется возможным — слишком много всяких заборчиков и решеток, а густых изгородей, за которыми можно укрыться, здесь нет — новостройки, голые, необжитые. Окон светится уже совсем мало, фонарей почти нет, темно, и то и дело я обо что-нибудь спотыкаюсь, несколько раз даже чуть не падаю, но злиться и чертыхаться некогда. Я испытываю самый настоящий охотничий азарт, дело, судя по всему, близится к развязке, и я почти уверена, что сейчас-то и пойму окончательно, что хранится в этой маленькой шкатулочке, которую Кужавский до сих пор старательно прятал внутри себя, под хамством, весельем, любовью к работе и усиленным интересом к женскому полу. Что он прицепился к этой дамочке? Надеюсь, он не собирается ее ограбить? Или может это его знакомая, может он хочет разыграть ее… тогда, значит, Наташка ничего у него не «забрала» или «забрала», но не все. Я машинально перекладываю пакет в левую руку, а правая словно сама по себе ползет в карман, и пальцы надежно обхватывают шокер, слегка вытаскивая его.

Женщина и Кужавский скрываются за очередным домом, и я ускоряю шаг. Я знаю, что сразу за этим домом небольшой подъем, площадочка, а за ней проходит объездная дорога и с одного бока начинается длинный ряд гаражей, за которым небольшой пустырь и опять идут дома. На пустыре когда-то хотели построить детский парк, и даже начали работы, вырыли несколько внушительных ям, завезли какие-то материалы, но потом бросили и взамен возвели рядом еще несколько серых точечных девятиэтажек, которые кажутся стелами на могилах каких-то неведомых великанов. Я осторожно, по-индейски выглядываю из-за угла, но тут же, позабыв про осторожность, скользя взбегаю по горке, пересекаю площадочку, выбегаю на заснеженную дорогу и начинаю судорожно вертеть головой по сторонам, прикрывая глаза от летящего в них снега.

Никого нет.

Хоть и темно, но дорога и длинный двор более-менее просматриваются на несколько десятков метров, и сквозь метель я бы все равно увидела темный силуэт идущего человека. И женщина, и Аристарх никак не могли уйти так быстро — даже если бы они вдруг пустились наутек, я бы все равно успела их увидеть. Я стою и оглядываюсь, теряя секунды и пытаясь сообразить, в какую сторону бежать — дома и справа, и слева. Судя по маршруту женщины, она скорее всего должна была повернуть направо, к точечному дому. Но ее там нет. И Кужавского там нет. Куда они делись?! Мой взгляд падает на длинный темный ряд гаражей, и внезапно мне вдруг хочется убежать отсюда — домой, в ванну, в постель и забыть обо всем. В руках появляется противная окольцовывающая слабость, и ощущение чего-то страшного, ощущение беды становится почти осязаемым — выплескивается на меня резко и окатывает целиком, как ведро ледяной воды. Когда я вспоминала об этом позже, мне казалось, что уже тогда я начала понимать, в чем дело, но в тот момент я ничего не понимала. Был страх. Нелепый детский страх перед неизвестностью, который тянет обратно, к освещенной улице, к остановке, к снующим машинам, к безопасности.

Гаражи.

За гаражами.

И в подтверждение мысли слабый протяжный звук, словно кто-то стукнул ладонью по железу. Возможно, были и еще звуки, но ветер заглушает почти все, он закручивает снежные вихри и веселится как никогда. Я снова беспомощно оглядываюсь

Иди домой, дура! Это не твое дело! потом быстро оббегаю первый в ряду гараж, одновременно вытаскивая из кармана шокер, и оказываюсь на пустыре, и в тот же момент в разрыв толстобрюхих снежных туч выныривает мутный лунный огрызок, давая немного слабого, призрачного света.

Я вижу их сразу — два темных силуэта — они раскачиваются, словно в каком-то нелепом танце, метрах в десяти от меня, тесно прижавшись друг к другу. Один из них раза в два ниже другого, потому что женщина — та, из гастронома — она стоит на коленях, выгнувшись назад, вцепившись себе в шею и распахнув кричащий рот, а сзади нее — высокая фигура в развевающемся пальто, сцепившая руки в перчатках на ее затылке. Капюшон сполз с головы Кужавского, подставив ветру и снегу смешную прическу-ежик, и лунный свет блестит на его оскаленных зубах, и воздух куда-то уходит из моей груди, и легкие съеживаются, и тело дергается назад, чтобы убежать… и даже отсюда, сквозь летящие белые перья я вижу, как кровь течет сквозь пальцы женщины, я вижу ее берет и пушистый серый шарф, валяющиеся на снегу.

…стала третьей жительницей Волжанска, убитой подобным образом за промежуток от начала ноября…

…была убита еще одна женщина, тридцати пяти лет, тоже с помощью проволоки…

…от начала ноября… ноября… прошлого года… ноября…

…Наташка, господи, неужели…

Мысли, обрывки мыслей пролетают сквозь мозг стремительно, как луч света сквозь темноту, а что было потом, я не помню, дальше все в дырах, то тут, то там по несколько секунд просто исчезают, изъеденные страхом и злостью. Кажется, я что-то закричала… или просто закричала… но ветер заглушает все звуки, уносит… он всегда все уносит… Но Кужавский слышит, он оборачивается. Я надеялась, что, увидев меня, он убежит — ведь Максим говорил, что одна из женщин выжила, потому что убийцу кто-то спугнул. Но на этот раз он никуда не бежит, он даже…

…я рядом с ним, я далеко от того места, где стояла вначале… он выпускает женщину и она валится в снег, хрипя и надсадно кашляя, утыкается в него лбом, словно молится, и ее пальцы скребут по снегу… Аристарх совсем рядом… только не смотреть в лицо… шокер… шокер… вот так, прямо в пальто… в живот… и кнопку… вдавливаю кнопку с такой силой, словно хочу выдавить ее с другой стороны. Но не слышно знакомого треска, и Кужавский не содрогается от мощного электрического разряда. Я жму на кнопку снова и снова, но шокер мертв, он не работает, и я роняю его, отшатываюсь и стукаюсь о холодную стенку гаража, ловя ртом мерзлый воздух вместе со снегом, а Кужавский делает шаг ко мне, и на его лице насмешка, удивление и странная строгая досада солидного человека, которого оторвали от важного дела. Он слегка разводит руки в стороны, натягивая зажатую в пальцах проволоку, и острия шипов на ней блестят влажным блеском чужой крови. Кажется, весь мир исчез, и никто не услышит, кричи не кричи, остались только снежные вихри, огрызок луны, да мы трое — высокий мужчина с искаженным лицом, я, прижавшаяся к задней стенке гаража, и женщина, которая, отчаянно и страшно кашляя, ползет на четвереньках в сторону, параллельно гаражам, оставляя на снегу пятна крови; распахнутое пальто наполовину сползло с нее и нелепо волочится следом…

…гаражи неплотно примыкают друг к другу, и немного правее вполне приличная щель, в которую я могу протиснуться — это быстрее, чем оббегать ряд заново. Я поворачиваюсь и ныряю в нее, уже мало чего соображая, но сильная рука хватает меня сзади за куртку, выдергивает обратно, встряхивает, словно тряпку, и швыряет вперед и вбок, и блестящая железная стенка стремительно летит мне навстречу. Я успеваю заслониться рукой и удар приходится на нее…

…больно… неужели никто не слышит, как я кричу?.. молния расходится с противным треском, когда он раздирает ворот моей куртки… он что-то говорит, бормочет… я брыкаюсь отчаянно, я даже два раза попадаю ему по ноге — больно попадаю, потому что он вскрикивает… пытается зажать мне рот… кусаю за ребро ладони… горький вкус крови… удар по затылку, и снег вдруг начинает темнеть… больно… и никого… никого…

…успеваю просунуть под проволоку ладонь, но это почти не помогает… шипы вонзаются в пальцы и шею… проволока режет горло… Веня, Веня… Ленька… спасите… хлопья черного снега падают с горящего неба… безликие высотки вспыхивают алым и теряют очертания… воздуха… в голове набухает огромный пузырь, полный боли… и где-то далеко вдруг странный звук — то ли хлопок, то ли… взорвали петарду? — где-то очень далеко, в другом мире… какая теперь разница… все…

Я прихожу в себя от холода и вначале не сразу понимаю, где нахожусь. Я лежу, уткнувшись носом в снег. Шея и пальцы правой руки горят огнем, в затылке и висках пульсирует тупая боль, в глазницах тоже. Я приподнимаюсь, глядя на свежие пятна собственной крови, потом ощупываю шею — она липкая от крови и уже начинает распухать. Сколько я лежала здесь — минуту, час? Почему он меня отпустил? Может он решил поиграть со мной, как кошка с мышкой — придушил, а теперь стоит сзади и посмеивается? Кашляя, я поспешно поворачиваюсь, одновременно пытаясь встать, но в голове тут же закручивается карусель, и я падаю на колени, всхлипывая от боли и страха.

Кужавский не собирается со мной играть. Он лежит совсем рядом, на спине, и его черное пальто разметалось по снегу, словно плащ колдуна. Над правой бровью у Аристарха дыра, и мертвые немигающие глаза распахнуты навстречу белым хлопьям. В руке зажат обрезок проволоки. Я ахаю и отодвигаюсь назад, и тотчас резкий порыв ветра, словно сжалившись надо мной, бросает горсть снега на застывшее лицо, припорашивая страшную рану. Я оглядываюсь — никого, я на пустыре одна. Кто бы здесь ни был, он уже ушел — убил и ушел, и его тень наверняка скользит по снегу где-то далеко отсюда. Женщина тоже исчезла бесследно — от нее остались только несколько пятен крови, уже почти засыпанных снегом, берет и шарфик.

Я снова пытаюсь подняться, не переставая осматриваться. Под руку попадается какой-то твердый предмет, и мои пальцы машинально обхватывают его. Это шокер, проклятый маленький шокер, который так меня подвел. Я запихиваю его в карман, еще раз смотрю на Аристарха и, пошатываясь и спотыкаясь, бегу вдоль ряда гаражей. Я бегу медленно, но постепенно головокружение проходит, боль в горле словно застывает, и я набираю скорость. И только оказавшись за много-много домов и дворов от страшного места, я соображаю, что совершенно забыла о своем пакете с термосом — я уронила его где-то там, за гаражами… и где-то там же потеряла шапку. Но никто и ничто в жизни не заставит меня вернуться на пустырь, где снег засыпает раскрытые мертвые глаза чудовища — бывшего клиента Чистовой.

* * *

— Что случилось?! — испуганно спросил Евгений, когда она, тяжело дыша, ввалилась в квартиру, захлопнула за собой дверь, села прямо на пол и уронила голову на руки. — Витек! Ты что?!

Вместо ответа Вита снова стянула куртку на горле и сказала странным дребезжащим голосом:

— Господи, до чего же я замерзла. Ты знаешь, Жека, я твой термос потеряла. И шапку.

— Какой к черту термос?! — он наклонился, сгреб ее в охапку и понес в гостиную. Когда, придерживая Виту одной рукой, он потянулся и включил свет, она быстро сказала:

— Только не на диван и не в кресла — запачкаю.

Евгений презрительно фыркнул и усадил ее на пухлый диван. Вита скинула с головы капюшон, наклонилась и начала дрожащими пальцами в перчатках развязывать шнурки. Он сел рядом, внимательно и настороженно разглядывая темные пятна на ее куртке, потом протянул руку и дотронулся до слипшихся взлохмаченных волос подруги.

— Елки, да ты в крови! — его голос зазвучал резко и грубовато. — У тебя же все волосы в крови! Куда…

— Это не моя кровь.

— Чья?!

— Скажу, Женьк, все скажу, только помоги мне раздеться. Мне в ванну надо, сейчас же! Да что ж так холодно-то, а?! у нас что не топят?!

Она с помощью Евгения сняла с себя испачканную куртку и швырнула ее на пол, туда же полетели перчатки. Секунду Вита, шмыгая носом, разглядывала свои пальцы, на которых кровь уже засохла, потом приподняла голову, и, увидев ее шею, Евгений глухо охнул и схватил ее за плечи.

— Господи, Витек! — он наклонился, чтобы лучше рассмотреть раны и багровую полосу от проволоки. — Ни хрена себе! Кто?.. — Евгений легко, по-кошачьи вскочил, и его глаза, обычно веселые и яркие, потемнели и словно затянулись крепким льдом, и Вита вдруг подумала, что вот «этот» Женька может и убить. — Это тот, про кого Макс рассказывал, да?! Проволочник?! Где он тебя поймал?! Где?! — он снова наклонился, внимательно вглядываясь в ее лицо и успокаивающе поглаживая по щеке. — Где, дружок? Я еще успею…

— Не надо никуда, успевать, Жень, — Вита снова уставилась на свои израненные пальцы. — Он умер.

Евгений медленно опустился на диван, потом спросил на удивление ровным и спокойным голосом:

— Ты?

— Нет. Его застрелили.

— Застрелили?! Кто?!

— Ох, Жень, — Вита закрыла лицо ладонями, — да не знаю я! Не видела! Я пойду вымоюсь, а ты мне принеси чего-нибудь… освежающего.

— Ты уверена, что этот… что он сдох?!

— Черт, да у него в башке дыра… вот такое дупло! — рявкнула Вита с истеричной злостью и вскочила. — Могу я, наконец, вымыться?!! У меня чужие мозги к волосам присохли!

— Ну, ну, тихо, дитя мое, тихо, — сказал Евгений уже добродушно и знакомо, встал и обнял ее, и Вита с готовностью ткнулась лицом ему в грудь. — А коли хочется поорать, так ори — имеешь полное моральное право. С соседями договоримся. Хочешь в ванну — пошли в ванну, старый добрый дядя Женя тебя отскоблит, а потом ты ему все расскажешь, идет? Давай, успокаивайся, не реви, а то нос распухнет, будет на картошку похож. Терпеть не могу женщин с распухшими носами. Ну маньяк, ну сдох — всяко бывает, — приговаривал он, ведя Виту в ванную. — Не стоит эта падаль твоих нервных клеток. Ну-ка, снимай эти тряпки.

— Все не так-то просто, Жек, — пробормотала Вита, слегка успокоившись, и начала стягивать с себя одежду. — Ты не понимаешь…

— Это верно, — покладисто согласился Евгений, открывая краны и включая душ, — я уже пару недель ничего не понимаю. А ну быстро залезай!

Вита послушно перешагнула через бортик, потянулась под душ, но, едва вода попала на кожу, тут же, взвизгнув, отпрыгнула назад.

— Женька, дурак, это ж кипяток! Да что ж ты никак не научишься?!..

Евгений, ухмыльнувшись, разбавил воду, слушая, как Вита, отвлекшись от недавних событий, раздраженно ворчит, что он тайно желает ей смерти, хочет сварить ее заживо и употребить с пивом. И к тому моменту, когда он выключил воду, она уже почти совсем успокоилась, ее пальцы перестали дрожать, из глаз исчезли остатки ужаса, и позже, уже сидя на кухне, в уютном махровом халате, с пальцами, изукрашенными йодом и забинтованной шеей, потягивая кофе с коньяком и куря сигарету за сигаретой, она вполне связно рассказала Евгению, что произошло. К концу ее рассказа Евгений совершенно помрачнел, выругался, каким-то механическим движением достал из пачки сигарету и зажег ее. Вита изумленно уставилась на него.

— Жека, ты ж не куришь!

— А? — Евгений удивленно посмотрел на сигарету, хмыкнул и воткнул ее в пепельницу. — Да уж, с тобой и закуришь поневоле! То, что ты термос и шапку там оставила, это, конечно, не очень хорошо, но не переживай. Такие термосы и шапки в каждом магазине продаются. Никаких меток на них нет, по волосу или крови тебя не вычислят, на термосе ты свои отпечатки наверняка смазала, сама говоришь, что в перчатках потом его сколько раз доставала! Да и тебя у них в картотеке нет.

— А ты уверен?

— Уверен! — жестко ответил Евгений и взглянул на часы. — В любом случае я все скоро узнаю. Что касается твоего стрелка, то чему ты удивляешься? Ну, шел мимо какой-то мужик с оружием, увидел маньяк к девушке пристает со своими маньячными проблемами… все СМИ уже который день на эту тему, только ленивый не в курсе… ну, вот и помог али душу отвел. А потом испугался и сбежал — дело-то может статьей пахнуть. Может ствол у него незаконный… Да тут столько объяснений можно подобрать! Так что не забивай себе голову!

— Может, конечно, мне и кажется… только по-моему самаритянин этот не сразу сбежал.

— С чего ты взяла?

— На шею свою отмытую в зеркале посмотрела. И пальцы… видишь? — Вита протянула ему руку. — Проколы от шипов с проволоки. Немного рваные… но совсем немного… и глубокие, на всю длину втыкались — вон, палец насквозь — хорошо, на шее ни на вену, ни артерию не попали… Так вот, когда я выстрел слышала, Арик меня уже хорошо подцепил…

— Арик? — спросил Евгений, приподняв брови. Вита раздраженно махнула рукой.

— Зеня, не все сразу, дай мысль озвучить! Когда я очнулась, проволока была зажата у него в руке — один конец проволоки. Значит, он упал, не выпустив его, а тогда бы, наверное, выдрал бы шипы из моей шеи, и следы бы были совсем другие, правда? А сами собой они бы вряд ли вынулись при моем падении, да? Если вот так глубоко воткнулись? Ну, я, конечно, только предполагаю.

— Думаешь, кто-то снял с тебя проволоку и сунул этому парню в руку? Зачем?

— Не знаю, — тихо ответила Вита. — Может, сцену хотел понадежней обставить? Жаль, что я не могу его поблагодарить, он и меня, и ту женщину спас, а, может статься, и не только нас.

Евгений снова посмотрел на часы, потом сказал:

— Все это очень странно. Ладно, выясним… может быть. Говоришь, этот, — он хмыкнул, — Арик был в женском пальто и сапогах? Думаешь, он еще и был из этих… меньшинств?

— Вначале думала. А теперь… наверное он так одевался просто… чтобы дамы на него не обращали внимания. Понимаешь, когда за тобой мужик идет поздно ночью, начнешь волноваться, пугаться, можешь побежать, сделать какую-нибудь глупость, которая бы ему все поломала. А если за тобой идет женщина…

— Понятно, — кивнул Евгений, — да и маньячить в таком наряде проще, когда о существовании маньяка уже известно. Маньяк в первую очередь ассоциируется с мужчиной, но никак не с женщиной. Чудненько. Что ж, в любом случае нам с тобой предстоит разговор, не очень приятный, я думаю, и увильнуть тебе от него на этот раз не удастся, так что готовься — но не сейчас, не сейчас…

Он встал с диванчика и пошел к двери, но потом, вспомнив что-то, вернулся и склонился к Вите, легко хлопнул ладонью по тюрбану из полотенца на ее голове.

— Ты же знаешь, Витек, люди, по своим животным инстинктам в таких вот ситуациях, как правило, делятся на зайцев и волков. Зайцы инстинктивно удирают, волки инстинктивно лезут на рожон. Иногда сложно сказать, что правильней — ведь зайцы могут добраться до телефона или позвать на помощь, а волки натворить глупостей и все испортить. А, знаешь, я все равно рад, что вместе со мной живет не заяц. Но это было глупо, Витек, очень глупо! Больше так никогда не делай!

— Это вышло случайно, — хмуро сказала Вита. — Больше не повторится. Я на роль Бэтмена или там еще какого всеобщего спасителя не претендую. Кстати, о спасителе. Пойдем-ка в комнату.

В гостиной она, сморщившись, наклонилась, пошарила в кармане окровавленной куртки, брошенной на пол, достала шокер и протянула его Евгению.

— Может, объяснишь, почему эта штука не сработала? Ты ведь утром ее при мне проверял!

Евгений взял шокер, повертел его в руках, несколько раз нажал на кнопку, потом открыл крышку аккумуляторного отсека и удивленно фыркнул.

— А с чего бы ей работать-то — без аккумулятора-то?! Зачем ты его вытащила?

— Я не вытаскивала! — Вита забрала шокер обратно и изумленно уставилась внутрь вскрытого отсека. — Быть не может! Он же не мог просто вывалиться, потеряться?!

— Не мог.

— Тогда как же… — она застыла, потом хлопнула себя по колену. — Котошихин, с-сука курляндская!

— Господи, он-то здесь при чем?!

— Помнишь, сегодня на взрыв все выскочили посмотреть? Только он один остался в конторе, помнишь, как Макс удивился? Наш Гриша не вышел с его-то любопытством!

— Всяко бывает.

— Когда я вернулась, моя сумка была сдвинута, по-другому стояла — я вначале думала, показалось.

— И что? Это не аргумент. В конце концов, он мог просто к окну подойти, твою сумку зацепить и уронить. Поднял и поставил. Зачем ему твой аккумулятор? Толкнуть хотел, что ли?

— Не знаю. Только это единственный раз был, когда я за сумкой не смотрела! — Вита вздохнула и зло швырнула шокер на диван. — Черт, ну почему я, дура, его не проверила перед выходом?!

— А я всегда говорил, что женщина и оружие несовместимы. Ну, разве что кухонный нож или мясорубка… — скептически заметил Евгений. — Ты бы ложилась лучше спать. А изысканиями будешь утром заниматься — утром разберемся, Витек. У меня полно дел, а ты отоспись. Снотворного дать? Чай не каждый день такие аттракционы?

— Нет, пока не лягу, — Вита покачала головой и, поморщившись, дотронулась до забинтованной шеи. Евгений нахмурился, снова посмотрел на часы, потом на журнальный столик, где лежал телефон. — Что-то у меня от переживаний аппетит разыгрался — пойду покопаюсь в холодильнике.

— Может, хоть успокоительного выпьешь?

— Коньяка вполне достаточно, — сказала она, потом горько и как-то беспомощно скривила губы. — Кроме того, похоже, я начинаю привыкать к чудовищам.

— Ну, иди, поешь, — отозвался Евгений слегка рассеянно — глядя мимо нее, он, сдвинув брови, сосредоточенно думал о чем-то другом. Вита кивнула и ушла на кухню. Неожиданная отрешенная холодность Евгения вначале покоробила ее, но она тут же подумала, что приятель, похоже, уже просчитывает какие-то ходы, кроме того, Вита чувствовала, что он зол, как никогда, — состояние для него совершенно несвойственное.

Неожиданно проснувшийся волчий аппетит изумил Виту — ей казалось, что после недавних событий, в особенности после лицезрения простреленной головы Аристарха, притронуться к еде она сможет нескоро. Но вопреки этому она опустошила холодильник почти на треть, съев столько, сколько ей обычно хватало на несколько дней. Не остановила даже боль в горле. Еда проваливалась в желудок, как в бездонный колодец, не оставляя никакого ощущения сытости.

Выскребая очередную кастрюльку, Вита услышала за спиной шаги, обернулась и недоуменно посмотрела на Евгения, застегивающего куртку.

— Ты куда собрался?

— Дверцу-то прикрой, — заметил Евгений, кивнув на холодильник, и серебряное колечко весело блеснуло в его ухе. — Надеюсь, ты оставишь мне на завтрак хотя бы снег? В общем так, Витек, я ухожу…

— Куда?

— Я ухожу, — повторил он с нажимом. — Когда вернусь — не знаю, не раньше утра. Минут через двадцать откроешь дверь Максу.

— Ларка опять выгнала своих кобелей? — спросила Вита, наливая коньяк в рюмку.

— Нет. Он тебя осмотрит.

— У меня с почками все в порядке.

— По-твоему, он кроме, как в почках, ни в чем не разбирается?

— Его-то зачем сюда впутывать? Он же как на мою шею посмотрит, сразу все поймет.

— Он уже понял. Слушайся его и делай все, что он скажет. Не волнуйся, сегодня он будет себя очень хорошо вести. Не пей много — он наверняка тебе что-то вколет.

Едва дверь за Евгением закрылась, равнодушие сползло с лица Виты. Она встала, плотнее запахнув халат, и пошла в гостиную. Валявшаяся на полу одежда исчезла, только шокер остался лежать на диване. Она схватила его и снова заглянула внутрь, будто за это время аккумулятор неким чудесным образом вернулся на место. Но этого, конечно же, не произошло. Если его действительно вытащил Фомин, то зачем? И кто застрелил Кужавского?

Вот и еще один удар по ее личному миру — неожиданный, как всегда. Но мир все еще держится. Сколько он еще продержится? И сколько будет ударов?

Она вышла на балкон и, отмахиваясь от снега, посмотрела вниз. На первом этаже ярко горели чьи-то окна, и Вита без труда увидела выходящего из подъезда Евгения, и тотчас тот, словно почувствовав ее взгляд, поднял голову и погрозил ей кулаком. Вита махнула рукой и вернулась в комнату. Она сорвала с головы полотенце и швырнула его на диван, потом начала быстро ходить по гостиной, лавируя между креслами и журнальными столиками и путаясь в длинных полах халата. Ее мокрые пепельные волосы сейчас казались почти черными, а кожа — неестественно бледной, в тон повязке на шее. Наташа бы сейчас ни за что не узнала в ней «очаровательного избалованного ребенка», как она определила для себя Виту при их встрече. Лицо «Витязя» потеряло мягкость, в нем появилось что-то резкое, затравленное, зелено-голубые глаза сузились и потемнели, утратив все оттенки синего, губы сжались в тонкую злую полоску, и сейчас Вита казалась даже на несколько лет старше, чем была.

В очередной раз проходя мимо одного из журнальных столиков, она схватила лежащий на нем телефон и по памяти быстро набрала номер Чистовой. Вслушиваясь в длинные гудки, Вита подошла к окну, зло глядя на раскачивающиеся старые тополя. Трубку на том конце не снимали очень долго, но Вита упорно ждала, в уме старательно выстраивая то, что она собиралась сказать Наташе, в четкие слаженные фразы, чтобы довести до клиентки суть происходящего, а не собственные эмоции. Но когда в трубке наконец-то раздался знакомый сонный голос, Вита, сказав «Привет», неожиданно замолчала, не в силах больше произнести ни слова. Только сейчас, слушая испуганный голос Наташи, как-то механически повторяющий: «Вита! Что случилось?! Вита, что случилось?! Это ведь ты, Вита?! Что случилось?!» — она поняла, что не сможет рассказать Наташе о том, что случилось. Если сама она, даже после недавних событий, продолжает балансировать на тонкой линии между неверием и абсолютной верой, то Наташа-то давным-давно эту границу перешла, принимая все это, как реальность, замыкающуюся непосредственно на ней. Нетрудно догадаться, что она подумает, узнав о Кужавском, и на что может решиться. Сейчас Чистова совершенно одна. А теперь, после их разговора, останется в еще большем одиночестве.

— Ничего ужасного не случилось, — наконец ровно ответила Вита и прижалась лбом к холодному запотевшему стеклу, — просто хотела убедиться, что у тебя нет никаких неприятностей. А еще хотела кое-что сообщить.

— О Славе? — с надеждой спросила Наташе, и Вита покачала головой, словно Чистова могла ее видеть, потом повернулась и пошла в спальню.

— Нет, Наташ, не о Славе…

Именно, что о Славе — твой Слава в Волжанске, у Баскакова Виктора Валентиновича по прозвищу «Чернокнижник», которому принадлежит весь город, который рассылает людям странные письма, сводящие их с ума, который связан с моим непосредственным начальником, и, если считать все это правдой, а не бредом свихнушейся редакторши с местного телевидения, а заодно переместить в эту реальность и твои способности, то, узнав обо мне, Баскаков…

…а, во-первых, об одном из твоих клиентов, — Вита включила компьютер, достала нужную дискетку и вставила ее в дисковод. — Сейчас я тебе скажу все, что я о нем узнала.

Она быстро зачитала Наташе свой «отчет» по Журбенко, опустив те детали, которые ей знать не следовало. Когда замолчала, Наташа радостно сказала:

— Значит, можно сказать, что с ним у меня все получилось, да?

— Да, судя по всему, тебя можно поздравить с удачной работой — занявшись благотворительностью, Антон Антонович принес городу немало пользы. Но Наташа…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — перебила ее Наташа. — Конечно, после Светы и Тарасенко, для меня он как бальзам на душу, но это не значит, что я тут же кинусь кого-то рисовать. На этот счет можешь не волноваться.

— Не сомневаюсь, я уже поняла, что все происшедшее сделало тебя вполне здравомыслящим и стойким человеком, — заметила Вита, рассеянно тыкая пальцами в клавиатуру и вызывая на экран бессмысленный набор символов. — Но я хотела еще кое-что тебе сказать. Извини, конечно, что я позвонила так поздно…

— Ты же знаешь, что можешь звонить мне в любое время, — искренняя теплота в голосе Чистовой еще больше ухудшила настроение Виты.

— Все равно…

— Ты сейчас в Волжанске, да? Ты в Волжанске Журбенко поймала?

— Да. Но через несколько часов у меня поезд. В Питер. Это я и хотела сказать.

На несколько секунд в трубке повисло растерянное молчание, потом Наташа медленно произнесла.

— То есть… ты уезжаешь домой? Ты больше ничего не будешь узнавать?

— Ну… в общем-то пока да. Видишь ли, у меня на работе возникли некоторые осложнения, и я должна быть там, — сказала Вита, глядя на бурые пятна от йода на своих пальцах. — Так что извини, Наташ, но я не могу больше на тебя работать. Я могу потерять свою основную работу, а этого мне, как ты понимаешь, не хочется.

— Ты их нашла, да? — спросила Чистова с неожиданной жесткостью, и Вита невольно вздрогнула и отодвинула трубку от уха — ей вдруг показалось, что Наташа видит ее — даже на таком расстоянии видит — она почти почувствовала знакомый проникающий взгляд. Конечно же, Наташа сейчас не смотрит на трубку — скорее всего она сидит на разостланной постели и расстроенно смотрит перед собой, пытаясь понять, что происходит.

Притворство и ложь — твои пороки!

Интересно, здравомыслие и рациональность — это пороки?

— Кого?

— Ты знаешь. Они тебе угрожали? Скажи мне правду, Вита, я пойму — только скажи мне правду! В каком городе?! Они в Волжанске?!

— Если б мне кто-то угрожал, я бы вообще тебе не позвонила, — заметила Вита раздраженно. — И при чем тут Волжанск?! Господи, Наташа, я никого не находила! Ты думаешь, это так просто?!

— Может, дело в деньгах? Давай пересмотрим наш договор. Я, кстати, на работу устроилась… я смогу добавить…

— Да при чем тут деньги! — перед Витой снова всплыли проваливающийся в удушливую грохочущую пустоту огненно-черный снежный пейзаж, простреленная голова Кужавского, листки, исписанные сердитым, размашистым почерком Анастасии Колодицкой. — Кстати, о деньгах — где-то через неделю я смогу переправить тебе аванс — скажи куда.

— Оставь его себе.

— Наташа, ну что за детский сад?! Поскольку я от работы отказываюсь, деньги я намерена вернуть и ты их возьмешь — не в твоем положении тысячами швыряться!

— Ну, ты же их заработала — почему швыряться? Вит, это правда из-за работы? — в далеком голосе послышалось отчаяние, казалось, Наташа вот-вот расплачется. — Ведь у меня же совсем никого… А может скоро все уладится?

— О, Господи! — Вита потерла лоб. — Ну, не знаю я, Наташ. Ну… может быть, не знаю. Но это вряд ли будет скоро. Если что, я тебе позвоню. И не забудь, пожалуйста, насчет денег. Ой, Наташка, все, аккумулятор садится — все, пока!

Она прервала разговор и несколько минут молча смотрела на монитор, потом выключила компьютер и вернулась в гостиную, прихватив с собой телефон. Через несколько секунд ожил экран телевизора. Канал Вита выбрала наугад и несколько минут рассеянно смотрела фильм. Фильм был штатовский — один из тех, в которых основной упор делался на демонстрацию мощи американских пиротехников, а также обнаженного бюста главной героини, появляющейся в кадре кстати и некстати, а все остальное, в том числе и сюжет, было частностью, не представлявшей интереса ни для режиссера, ни для зрителя. Потом Вита выключила звук телевизора, нашарила пульт дистанционного управления музыкального центра, и вскоре все действие на экране начало проходить под разудалую музыку «Любэ».

— Вот и все, — сказала Вита себе, глядя на телефон, — вот и хватит. Извини, Наташик, но это не для меня.

Она снова осторожно дотронулась до забинтованной шеи, продолжая пристально смотреть на телефон, будто ждала ответа.

Телефон зазвонил.

Вита отвернулась от него и несколько секунд наблюдала, как за окном падает бесконечный снег. Интересно, нашли ли уже Кужавского? Если нет, то так его может и совсем засыпать. И куда делась та женщина? Кужавский… а сколько еще осталось у Наташи клиентов? Кем они теперь предположительно, только предположительно, я ведь ничего не утверждаю… стали, что они теперь любят, в чем испытывают потребность — в музыке, в общении, в крови? Кто-то начал сочинять стихи, а кому-то стало нравиться, как сталь меняет серебристый холод на живое тепло? Вита резко повернулась и взяла трубку. К ее удивлению это оказался Султан.

— Перезвони на домашний, — быстро сказала она и снова бросила трубку на диван. Султан не заставил себя ждать, и звонок раздался буквально через несколько секунд.

— Извини, что так поздно.

— Скорее рано, — ответила Вита, взглянув на часы. — Что стряслось?

— Да стряслось-то ничего, — пробормотал Султан довольно устало, — я просто по нашему делу. А Евгений Саныч спит?

— Нет, уже к тебе едет! По какому делу?!

— Ну, по поводу клуба. Мы ж с тобой говорили после работы, помнишь?

— Ах, да, — Вита откинулась на спинку дивана, глядя, как на экране под «Сержанта» разворачивается очередная будняя эротическая сцена. — Слушай, Султаш, дело в том, что…

— Не пойдешь? — спросил Заир-Бек обрадованно. — Вот и славно…

— Да не то, чтобы не пойду… — Вита досадливо поморщилась, — просто… Ну, в общем мне это не к спеху, возможно, и совсем не понадобится. А отложить нельзя?

— Нет. Или послезавтра… то есть, уже завтра, или ничего не получится. Она капризная, я и так ее с трудом упросил — во второй раз не согласится. Понимаешь, туда вход мало того, что для избранных, так еще и дорого стоит. А она тебя бы и провела, и абсолютно бесплатно. Но если ты не идешь, то я ей сейчас позвоню и забудем об этом.

— Ей?! Я думала «Стас» — мужское имя.

— А-а… Да нет, это так… — Султан засмеялся. — Ее Таисия зовут, для друзей — Тася, Стася, Стас — метаморфоза такая, говорили все время «с Таськой, с Тасей» — вот и срослось. Ну, ладно. Извини, что разбудил. Хотя… а вы всегда под Расторгуева засыпаете?

— Знаешь что, Султаша, — нехотя произнесла Вита, схватила себя за влажную прядь и дернула, — пожалуй, мне стоит пойти. Неудобно, все-таки ты договаривался.

— Как договорился, так и отговорюсь. И, кстати… — Султан начал говорить что-то еще, но Вита, слегка отодвинув трубку от уха, не слушала. «Ты дура! — сказала она сама себе. — Ведь уже все решили, уже поставили точку, более-менее почуяли, чем тут пахнет. Зачем?»

Элина Нарышкина-Киреева — вот зачем. Кем она там работает… если, конечно, работает?

Кем она стала?

Быть совсем рядом и не узнать?

— Витка! Ты куда пропала?! Витка!

— Как мне найти твою Стасю? — спросила она, распростерлась на диване и закинула ногу на ногу. Султан недовольным голосом объяснил, что искать Стасю не нужно, завтра она в восемь часов вечера сама подъедет к «Пандоре» и заберет Виту.

— Не забудь прихватить с собой побольше денег, — предупредил он, — а еще не забывай казаться как можно глупее и развратнее. Стася ставит животные инстинкты выше интеллекта в отборе кандидатур тех, кто достоин находится с ней рядом. Отношения, основанные на контрасте, понимаешь? Себя она считает исключительно неординарным созданием, обладающим редким сочетанием гиперсексуальности и ума, и на фоне своего круга она вроде как выглядит еще ярче. Так что смотри — будешь бросаться своими шуточками, цитатами или, не дай бог, философствовать — Стася быстренько от тебя открестится.

— Ну, ты, друг, запугал ребенка, мне уже страшно с твоей подругой встречаться. А ты-то как с ней? Тебя-то ведь боженька вроде умом не обидел.

— Ну, я — другое дело, я же мужчина, — с неожиданной мусульманской надменностью произнес Султан. — Ко мне и отношение другое.

Вита фыркнула.

— Ступайте в свой гарем, мужчина, — сказала она и положила трубку.

Максим Венжин пришел минут через десять после звонка Султана, и за это время она успела слегка задремать. Когда Вита открыла дверь, то первым в квартиру ввалился не Максим, а Эдгар, восторженно хрюкая и отчаянно вертя остатком хвоста. С разбега он ткнулся лбом Вите в ноги, издал громкий чихающе-хрюкающий звук, в котором выразил всю радость от встречи, а после этого тяжело и неуклюже запрыгал вокруг, вернее, попытался это сделать, почти не отрывая лап от пола, извиваясь всем своим упитанным телом и клацая когтями. Из смеющейся пасти тянулись серебристые нити слюны, в маленьких глазах, спрятавшихся среди старческих складок кожи, светилось обожание.

— Продажная шкура, — добродушно сказал специалист в области нефрологии, закрывая входную дверь и стряхивая с себя остатки снега. — Ну и погодка — просто шабаш какой-то! Гладь псину, Витка, гладь усердней — я Эдгара специально привел. Такие вот эдгары получше любых лекарств нервы лечат… да и не только нервы — научно доказанный факт… Эдгар, а ну перестань галопировать — перебудишь всех! Вот же все-таки мамонт вырос, а?! Куда мне куртку пристроить? Мокрая.

— Давай сюда, — Вита забрала куртку и пошла в гостиную, Максим двинулся следом, приглаживая мокрые волосы и вздыхая, бульдог же развернулся и торопливо затрусил в сторону кухни.

— Женька мне в общих чертах рассказал, что случилось, и, честно говоря, я ожидал увидеть тебя в более… э-э… расстроенном виде, — сказал Максим, садясь на диван, ставя на журнальный столик аккуратный дорогой портфель и открывая его. — Но выглядишь ты не так уж плохо.

— Отошла слегка, — отозвалась Вита, пристраивая куртку. — А что, доктор, может водки?

— За фонендоскопом не пью, — Максим покачал головой. — Вот после можно и отведать. Ну-с, снимайте бурнус.

— Жека, наверное, тебе не объяснил — попортили мне только шею и голову, так что необходимости в полном разоблачении нет.

— Да? — Максим пожал плечами, извлекая из портфеля какие-то инструменты и лекарства. — Как человек и друг — рад, что дело ограничилось только этим, но, конечно, с профессиональной точки зрения — жаль.

— О какой профессии идет речь?

— Не придирайся к словам, — сердито заметил Максим, приглаживая свои рыжеватые усы.

Тщательно осмотрев Виту и потребовав от нее полного отчета о происшедшем, Венжин сообщил, что ничего страшного нет — на голове просто обычная шишка, а что касается шеи, то никаких серьезных повреждений нет, но еще недели две будет болеть.

— Повезло тебе, подруга, — говорил он, снимая упаковку со шприца. — Пара дырок у тебя на шее как раз рядышком с сонной артерией — чуть левее бы дернули — были бы проблемы. Хорошо, что проволока так аккуратно снялась. Видела б ты ту женщину, которую к нам привозили! Мало того, что шея черт знает на что похожа, так до этого у нее еще артериальное кровотечение было — еле заперли.

— А у меня…ой!.. у меня следы останутся? — деловито спросила Вита, обдумывая услышанное. Максим фыркнул.

— Ну конечно, какой еще вопрос может задать женщина?! Нет, следов не будет… дай бог, чтобы заражение не пошло. Но я хорошо тебя обработал — вроде не должно ничего… А пальчики-то у нас дрожат до сих пор.

Вита опустила глаза на свои руки и с неудовольствием увидела, что он прав. Кроме того, пальцы не только дрожали, но и были в ужасном состоянии — почти половина ногтей сломаны. Она быстро спрятала руки за спину.

— Ничего, сейчас отпустит, — добродушно заметил Венжин, — и боль уйдет. Это нормально. Вот если бы ты после всего вообще никак не отреагировала или вдруг веселиться начала, песни петь, я бы задумался — а не обратиться ли к братьям из душевного ведомства. Можешь не верить, но я очень рад, что с тобой все обошлось.

— С чего вдруг? — спросила Вита, тревожно наблюдая, как он извлекает из портфеля какие-то упаковки и пузыречки. — Ты же считаешь меня гарпией.

— Своя все-таки, как-никак, привык. А так Женька бы новую завел, изучай ее опять, привыкай. Может, еще хуже бы оказалась.

— Демагог! — кисло заметила Вита. — Что-то Эдгар притих на кухне.

— Наверное, нашел что-нибудь.

— Там кроме коньяка ничего нет.

— Коньяк, — ласково произнес Максим, — это хорошо. Утром отвезу тебя к нам, чтобы кровь на анализ взяли.

— Зачем?

— Вроде взрослый человек, а вопросы детские. Хрен его знает, что он с этой проволокой делал, кого ей до тебя душил! На ней чья угодно кровь могла остаться — думаешь, он проволоку стерилизовал после каждого раза?! Бабы той так точно оставалась. Черт ее знает, здорова она или нет! Подстраховаться никогда не помешает. Понимаешь меня?

— Более чем.

В гостиную вошел Эдгар, неторопливо проследовал к дивану, забрался на него и с блаженным вздохом вытянулся среди подушек. Вита попробовала его столкнуть, но из этого ничего не вышло — Эдгар только укоризненно вздохнул и заерзал, устраиваясь поудобней. Вита легла на диван и положила ладонь на теплый толстый бок бульдога, глядя на шкаф, на стройные ряды книг на полках, и книги вдруг качнулись, поплыли куда-то далеко, и вместе с ними поплыли и диван, и посапывающий рядом Эдгар, и вся комната, и сквозь сгущающийся, набирающий силу сон она только и успела, что почувствовать, как ее заботливо накрывают одеялом и услышать, как далекий голос специалиста в области нефрологии произносит:

— Вот и хорошо, это сейчас самое правильное, ничего больше тут не поделаешь… а коньяк у нас, значит, на кухне… спать — это лучшее, сны очищают душу, прокаливают…

Возможно, последние слова ей уже снились… а может и все снилось — давным-давно снилось — и Максим, и злые глаза Евгения, и мертвый человек, в чьи раскрытые глаза сыпался снег, и боль от стягивающейся на шее проволоки… может, все приснилось, даже Чистова… а утром все это превратится лишь в туманный осадок где-то в глубине памяти, а может, и вовсе исчезнет, как бывает со всеми дурными снами.

* * *

— Это самая бредовая история из всех, что мне доводилось слышать! — сказал Евгений. — И уж тем более не ожидал услышать ее от тебя! Вита, ты мне всегда казалась достаточно здравомыслящим человеком, образованным — как ты могла поверить в такую чепуху?! Гос-споди!

Он натянул на себя одеяло, закинул руки за голову и сердито уставился в потолок. Вита, сидевшая рядом на постели, посмотрела на него не менее сердито. Конечно, она не ждала от Евгения сочувствия, но рассчитывала хоть на какую-нибудь интеллектуальную помощь — на версии, на предположения, вдвоем все можно было бы старательно разложить по полочкам и разобраться с каждой деталью, отделить совпадения от закономерности, понять, какую часть от невозможного допустимо перевести в статус реального… Но, судя по всему, Евгений счел все такой несусветной чушью, о которой даже говорить не стоит, и по его невысказанному мнению ей следует признать свою ошибку, допущенную из-за временного помутнения рассудка, и выбросить всю эту историю в мусорное ведро — это было написано на его лице настолько отчетливо, что в озвучивании не нуждалось.

Уехав глубокой ночью, Евгений вернулся домой только под вечер следующего дня, промокший и хмурый. От Венжина и Эдгара, к тому времени, конечно, не осталось и следа, если не считать щедро обслюнявленного дивана и пары подушек, а сама Вита, чувствовавшая себя немного получше, сидела на полу, и вокруг нее громоздились баррикады из книжных томов. Взглянув на приятеля, она отложила тетрадь, в которую делала выписки, и молча ушла на кухню, и вскоре Евгений блаженствовал, жадно поедая рассольник с почками, над которым поднимался сытный горячий пар, и вгрызаясь в огромный кусок хлеба, и пытаясь жевать и говорить одновременно.

Новости он принес не то, чтобы плохие, но странные. Ни пакета Виты, ни ее шапки за гаражами никто из милиционеров не находил — они исчезли бесследно, все найденные вещи принадлежали пострадавшей женщине. Милицию и «скорую» на место происшествия вызвал какой-то мужчина, причем очень подробно объяснил, где это место находится, а также сообщил, что пострадавшая спряталась между гаражами и что у нее венозное кровотечение. Об убитом он не сказал ни слова, и когда машины прибыли на место, кроме названной женщины и трупа мужчины в женском пальто, там никого не было. Женщина сейчас находится в больнице, в стабильном физическом состоянии, чего пока нельзя сказать о психическом. Говорить она не может, но из нескольких предложений, которые она нацарапала на листке бумаги, можно было достаточно ясно представить себе, что произошло. Кто застрелил душившего ее мужчину не видела, помнила только, как из-за гаражей выскочил какой-то парень маленького роста в темной куртке и что-то закричал, после чего мужчина ее отпустил, а что было дальше — не знает. Лицо парня видела очень смутно, узнать не сможет. В любом случае считается, что мужчину, в котором был опознан оператор с «Веги ТВ» Аристарх Сергеевич Кужавский, застрелил именно этот низкорослый парень.

— То есть я, — хмуро добавила Вита. — Чудненько.

— Чудненько — не то слово, — заметил Евгений, — но тебе, вроде как, пока беспокоится не о чем — узнать тебя некому… кроме того, кто на самом деле этого Кужавского грохнул. А этот кто-то отчего-то мне очень не нравится. Странно все это. Ты не знаешь, кто бы это мог быть.

— Откуда?

— Ну… в последнее время мне кажется, что ты знаешь очень много странных вещей. Вита, я не требую от тебя отчета о твоих делах, но, согласись, то, что произошло вчера, несколько выходит за рамки повседневных дел. Хоть у нас с тобой и достаточно свободные отношения, в них ведь существует некоторая ответственность, понимаешь меня? Я не хотел бы в один прекрасный день тебя похоронить — это печально и накладно, фирма потеряет сотрудника, мне придется искать новую женщину, а где гарантии, что она не окажется еще хуже, чем ты? В общем, я желаю знать, кто тебя вызвал в Волгоград, чем ты занимаешься, откуда ты знаешь этого маньяка? Кроме того, мне показалось, будто тебе известно, что с этим парнем… э-э… не все порядке, а?

— Может, хочешь еще? — невинно спросила Вита, забирая у него пустую тарелку. Евгений покачал головой.

— По-моему, это просто свинство — знать, что я голоден, как сто собак, и… Ладно, а что еще есть?

— Плов.

— Ладно, женщина, тащи сюда свой плов — только весь казан, а не сиротскую порцию на блюдце, по-моему, я вполне это заслужил.

Так и вышло — то одно, то другое, и рассказ Виты он выслушал только поздним вечером. Она рассказывала не так долго, как Наташа, и гораздо суше, но тем не менее, в рассказ уместилось все: и картины, и художник Андрей Неволин, погибший в страшном пожаре два с лишним века назад, и все, что произошло в курортном поселке Крыма, о письмах и папке Анастасии Колодицкой, о своих размышлениях и о наблюдениях за клиентами Чистовой — все вплоть до событий вчерашнего вечера. Она показала Евгению письма Анны Неволиной, которые воспроизвела по памяти Чистова, и свои отчеты. Практически она рассказала все, умолчав только о том, что папка Колодицкой сейчас находится у них дома, за кухонным шкафом, и что завтра она собирается в «Черный бриллиант», сделав это не от недоверия к Евгению, а по привычке оставлять что-то исключительно для себя. И чем больше она рассказывала, тем сердитей становилось лицо Евгения — весь его облик излучал совершеннейшее недовольство, даже колечко в ухе блестело недовольно и скептически, и только в глазах, по мере рассказа, расползалась странная пустота, в которой отражался свет лампы.

— И это все? — изумленно спросила Вита, после того, как Евгений уставился в потолок. — Женечка, честно говоря, я ожидала несколько другой реакции!

— Ну, а как еще я могу реагировать на бред?! Чего ты конкретно от меня хочешь?! Принять все за чистую правду?! Боже, помоги мне смириться с тем, что я не в силах уразуметь, помоги мне уразуметь то, с чем я не в силах смириться, и упаси меня, Боже, перепутать одно с другим — кажется, так говаривали испанские крестьяне, хлопнув на закате агуардиенте…

— Господи, Женя, при чем тут испанцы?! Я понимаю, что в первый момент история кажется идиотской — мне тоже она вначале показалась идиотской. Но, во-первых, ты не видел той картины. А я видела. Более того, я не только видела ее, но еще и порвала! Ты даже представить себе не можешь, что я при этом ощутила, я даже не могу подобрать слова, чтобы это описать!

— А эта Наташа тебя ничем не угощала?

— Я понимаю, куда ты клонишь! Никаких бокалов с наркотиками, никакой еды, уколов и отравленных сигарет, никакого газа…

— Ну, не расстраивайся, я допускаю, что ты действительно что-то видела… ощущала, но это была всего лишь яркая галлюцинация. Может, тебе следует показаться врачу? В этом, кстати, нет ничего удивительного — при нашей-то работе. Ты настолько привыкла жить придуманными жизнями, делать реальностью выдумки, делать живым человеком человека, существующего только в твоем сознании, что теперь твое сознание пытается перенести в реальность нечто позаковыристей, чем очередную личность. Но ты не переживай — это лечится.

— Знаешь что…

— Погоди, дай мне закончить! — Евгений сел и потер подбородок. — В другом случае эта твоя Чистова все-таки могла с тобой что-нибудь сотворить, вызвать эту галлюцинацию, внушить ее, причем внушить не только зрительно.

— То есть, Чистова гипнотизер, да?! — спросила Вита и потянулась за сигаретами.

— Твой скептицизм неуместен, дитя мое, потому что гипноз уже много лет является научно доказанным фактом.

— Может, тогда объяснишь, зачем ей это надо было?! Не я ей деньги отдала, она мне! Реальные деньги, можешь пощупать!

— Да, конечно для самоутверждения дороговато, — задумчиво сказал Евгений. — Реальные деньги… Конечно, я понимаю, почему вся эта история так запала тебе в душу. За такую сумму она и мне бы в душу запала — для нас это не копейки. Эти восемь тысяч здесь хуже всего. Не стоит, думаю, напоминать, где бывает бесплатный либо очень дешевый сыр? Проще всего, конечно, счесть твою художницу просто сумасшедшей. Творческие личности, они вообще, знаешь ли… — он нарисовал пальцами в воздухе некую спираль.

— А телефон Эн-Вэ откуда?! Астральное послание?

— Да-а-а. И имя-отчество знает… Ну, тут объяснений может быть сколько угодно. Может, она его бывшая любовница и решила ему насолить.

— Сомневаюсь. И она из Крыма никогда не выезжала.

— С ее слов.

— А Схимника она откуда знает?! А убийства в ее городе и поселке. Я читала крымские газеты.

— Она, наверное, тоже читала. А потом тебе рассказала. А Схимник — скорее всего, это совсем другой Схимник.

— То есть, насколько я понимаю, ты считаешь выдумкой абсолютно все — не только фантастическое, но и вполне реальное?

— Я высказал свое первое впечатление от этой истории. Если углубиться в детали, изучать, поговорить с этой Наташей, то может быть, в чем-то я бы и изменил свое мнение. Но я этого делать не собираюсь, потому что мне все это очень не нравится.

— Погоди, а как насчет моих наблюдений? До сих пор ты был доволен моей работой, верно? — Вита зажгла сигарету, и Евгений посмотрел на нее неодобрительно.

— Напрашиваешься на комплимент?

— Я работала по четверым ее клиентам. Я работала очень тщательно. И могу тебе точно сказать, что после поездки в Крым и встречи с Наташей все они изменились — одно качество характера пропало, но появилось другое, совершенно новое. Понимаешь, если это игра, то слишком широкомасштабная, тебе не кажется? Слишком много людей задействовано. А в такое количество совпадений я не верю.

— Тогда вот тебе еще версия, — Евгений задумчиво глянул в окно, потом потянулся к Вите и поцеловал ее в голое плечо. Его губы поползли ниже, и Вита закрыла глаза, но тут же, глубоко вздохнув, толкнула его обратно на подушку.

— Какая версия?

— Версия?.. — он потянулся. — Ах, да, версия… Ну, это о психических изменениях. Может твоя Чистова умелый психолом-гипнотизер.

— Почему?

— Говоришь, все они нормально себя вели? Ничего такого, да? А потом вдруг теряли интерес к чему-то, что раньше владело ими безраздельно, но вдруг начинали увлекаться некими областями знаний или занятиями, к которым раньше не испытывали никакого влечения? Я похоже излагаю?

— В общем-то да, — осторожно ответила Вита.

— Так вот, между прочим, это первые симптомы шизофрении. Психической болезни! И я могу допустить, что эта девочка их гипнотизирует и при этом что-то вытворяет с их психикой, что-то жуткое, рубит ее, как мясник тушу на базаре… Так гораздо проще и реальней, чем вытаскивание наших недостатков с помощью кисти и, — Евгений начал подвывать, словно злой сказочник, и размахивать руками, управляя невидимым оркестром, — вселение их в картины, а потом, если эти картины разрушить, то начнется такое…

Вита, которая сидела задумавшись, схватила подушку и стукнула его по голове, и в воздух взлетело одинокое перо.

— Какая низость! — воскликнул Евгений. — Меня и моей же собственной подушкой! Уволю без выходного пособия!

— Подожди! Ты сказал «мясник»? — Вита потянула к себе разбросанные по кровати бумаги. — А знаешь, наверное ты очень даже прав.

— В каком смысле?

— Слово нужное подсказал, вот в каком. Вот уж действительно права была Дина Валерьевна — мир ассоциаций беспределен. Понимаешь, я все время сравнивала их — Наташу и ее предка, этого художника, Неволина.

— Вита, я тебя умоляю…

— Погоди, это же всего лишь предположения. Могу я из любопытства немного в сказке покопаться?

— До известных пределов.

— Понимаешь, оба умеют делать одно и то же, но в письмах, — она тряхнула в воздухе бумагами, — нет ни слова о том, что люди менялись. А все, возможно, потому, что между Неволиным и Чистовой существует разница. Он был проницательнее, а она — сильнее. То есть, Неволин знал, что и как вытаскивать, причем вытаскивать без ущерба для того, что останется, и его натуры почти не менялись, потому что он видел, что за чем идет и что может вылезти наверх. По этому принципу, может, и натуры отбирал — не все, но большую их часть. Иначе гонения должны были начаться гораздо раньше. Но он был слабее. А у Наташки больше сил, но она дерет без просчета, наугад — что увидела, то и выдернула, вырубила. Если Неволин в какой-то степени был хирургом, то Чистова — мясник.

— Я лично завтра сведу тебя к психиатру, — сказал Евгений и посмотрел на часы. — Я знаю одного — берет недорого.

— Все равно от этого так просто не отмахнуться, Жек. В конце концов, твоя версия не так уж плоха, но и если ее придерживаться, то мы имеем двенадцать психически нездоровых и, возможно, опасных людей. Плюс друг-инвалид Чистовой…

— Плюс Чистова и ты. Господи, — Евгений вздохнул, — какой идиотизм, а! Как фамилии твоих клиентов, может, я знаю кого-нибудь.

— Сейчас. Иди сюда, — Вита слезла с кровати и включила компьютер, Евгений, замотавшись в одеяло, встал за ее спиной с надменным видом римского патриция. — Вот смотри.

Евгений некоторое время внимательно изучал список фамилий и адресов, потом покачал головой.

— Нет, все мимо. Матейко… это ты с ней в Волгограде встречалась?

— Да. Только она переехала в Екатеринбург. Живет в соседнем доме с известной тебе дамой, представляешь?

— А-а, несчастной вдовы, которая чуть не испортила тебе карьеру?

— Перестань, ты Карину совсем не знаешь.

— Витек, в любом случае все это чушь.

— А письма?

— Бред свихнувшейся журналистки. Где они, кстати, ты мне их не показывала.

— Зачем? — Вита выключила компьютер. — В любом случае, здесь их нет — ни писем, ни папки.

— Что ж, — Евгений подхватил сползающее одеяло, — нет и нет. Все равно ты ведь отказала Чистовой. Давай спать, Витек, поздно уже.

Вита пожала плечами, поняв, что он больше не собирается ничего обсуждать, но, забираясь в постель, все же упрямо пробормотала:

— Все равно я узнаю, какое отношение к этому имеет Котошихин. Меня чуть не придушили из-за этого урода!

— Не суйся, я сам узнаю, — Евгений потянулся к выключателю бра, нажал, и в комнату хлынула ночь. — Раз уж ты так уверена, то, возможно, он и мог вытащить аккумулятор. Гришка, конечно, стучит, как стая дятлов, но ничего он не знает об этой истории. У него идиотское чувство юмора, вот что я думаю. За такой юмор можно и паяльник зачехлить в жо… глубоко, в общем, — он зевнул. — Разберемся.

— Жека.

— М-м-м?

— А ты точно собираешься уйти из «Пандоры»?

— Даже не вопрос. Под Эн-Вэ я больше не сидец! Прав Макс, сколько можно — пора иго скидывать. Никаких плясок в барах, конечно, больше не будет, придумаю что-нибудь другое, правда, скорее всего, из Волжанска придется съезжать. Поедешь?

— Только в прежнем качестве.

— Ой-ой! Ты учти, подруга, что мне скучно и тоскливо, в последнее время меня посещает странная мысль — ведь пора заводить семью. Если ты не выйдешь за меня, то в конце концов придется тебя удочерить. Я устал, я уже стар.

— Тебе двадцать девять, младенческий возраст.

— Я стар душой, — сонно сказал Евгений. — За свою жизнь я изучил слишком много людей, это утомляет и разочаровывает. Я утратил наивность и непосредственность, а это верные симптомы старости. Нет, я стар, я хочу семью, плед, кресло-качалку и бочку хорошего вина, а ты будешь сметать с меня паутину. Страстного амора не обещаю, но и к батарее приковывать не буду. Будут милые мирные отношения. А денег найдем.

— Жек, может займемся сном?

— Уже занимаюсь. Так ты точно развязалась со своей Чистовой?

— Точно. Больше я ее дела не веду.

* * *

За несколько лет работы в «Пандоре» Вита на практике усвоила одно из золотых правил «Не суди по внешности», поэтому когда из подъехавшего такси в круг яркого света выглянула молоденькая красавица, кажущаяся воплощением невинности, наивности и доброты, Вита насторожилась. В последнее свое задание, в «Саргане», ей довелось работать сразу с двумя красавицами, на вид казавшимися воплощением всего перечисленного, но если в одной из них присутствовали не только доброта, но и в какой-то степени наивность, то другая, секретарша Алла, обожавшая кожаные пиджаки, была обычной склочной стервой.

— Привет, ты Вита? — спросила красавица довольно дружелюбно. Голос у нее был приятный, но почему-то оказался лет на десять старше хозяйки. — Садись.

Когда Вита села, машина тут же рванулась с места. Водитель выключил было свет в салоне, но Стася резко сказала:

— Вверни лампочку, жлоб! Не арбузы везешь!

Водитель что-то злобно проворчал, но свет в салоне снова зажегся, и девушки тут же повернулись друг к другу.

— Рассмотри меня лучше сейчас, — с легкой улыбкой произнесла Стася, — а я рассмотрю тебя, да? А то потом не до того будет. Надеюсь, ты не против? А то многие стесняются, когда их откровенно разглядывают. Комплексы, комплексы… — она, чуть скривив лицо, сделала рукой в черной перчатке изящный жест, словно отгоняла дым. — Общение должно быть не только вербальным, но и визуальным. Краска, тряпки, прически… создание привлекательного облика есть не что иное, как стремление к визуальному общению — сознательно или бессознательно — с последующим переходом на вербальное, а затем…

— Очень часто бывает сразу… — Вита глупо хихикнула, — затем… без этого… второго. Иногда и оглянуться не успеешь — вроде только… завизировали и вдруг сразу бац! — интим! Вот и все общение! Ну, во всяком случае хоть не успевают надоесть глупой болтовней да лапши навешать.

— И тебя это устраивает? — с любопытством спросила Стася, внимательно оглядывая ее сверху донизу. Вита улыбнулась и неопределенно пожала плечами, разглядывая ее с не меньшим любопытством, старательно припудренным легкой робостью. Сейчас, когда расстояние между ними сводилось к минимуму, иллюзия невинности и наивности исчезла. Стасе вряд ли было больше девятнадцати лет, но в огромных карих глазах с рыжим ободком вокруг зрачка, казалось, навечно застыло выражение пресыщенности и скуки человека, который живет на этом свете уже очень давно, и словно в тон этому выражению в роскошных черных волосах были аккуратно прокрашены шесть седых прядей. Улыбка, в которую то и дело складывались пухлые губы, в основном была скептической и жесткой, если только ей специально не придавали нужной сладости, и лицо очаровательной пай-девочки уже не могло скрыть, что за ним находится нечто другое, более взрослое, в какой-то степени более мудрое и, вероятно, более жестокое.

— Нравлюсь? — спросила Стася и достала тоненькую сигаретку. Судя по интонации вопрос был риторическим и ответа не предполагал, поэтому Вита промолчала. — Ты мне чисто внешне симпатична, только прическу бы тебе другую, покороче, а так — да. Правда, броскости в тебе нет, агрессивности тоже, но живость есть, — она прикурила и снова внимательно оглядела Виту сверху донизу. — Такая милая хищная живость. Можешь мне поверить, я в этом разбираюсь. В каждом из нас сидит какой-то зверь. Вот у меня есть знакомая, глянешь на нее — пантера. Матерая голодная пантера, и что смотрит, что говорит — как куски живого мяса выдирает, представляешь?

— Ужас! — отозвалась Вита манерным голосом. — Ну я, конечно, не пантера, не.

— Нет. Ты… — Стася прищурилась, — ты сервал.

— Кто?

— Такая маленькая дикая кошка, очень изящная. В Африке живет. Точно, точно. Знаешь, если ты у нас приживешься, под таким именем и будешь. Только за сегодняшний вечер постарайся определиться, будешь ты за свои деньги приходить или кого-нибудь из клуба подцепишь. А ты чего так хрипишь — простудилась? Ванька тебе рассказал, что к чему?

— Ну, так… примерно…

— То есть, ты многого не знаешь. Так лучше. В такое место лучше приходить без всякой информации, чистой, понимаешь? — Стася подмигнула. — Чтобы все было неожиданно, резко, как ведро ледяной воды — только тогда кайф. Правила узнаешь внутри. А сейчас, пока едем, ты мне быстренько расскажи, кто ты, где ты, чем занимаешься и откуда знаешь моего Ванюшку. Спала ты с ним или нет — мне наплевать, но в уплату за то, что я для тебя сегодня делаю, я, по крайней мере, хочу знать, что ты из себя представляешь. Надеюсь, мы с тобой найдем общий язык, — Стася ухмыльнулась, что придало ее последним словам некоторую двусмысленность.

Уже знакомая Вите тяжелая железная дверь в этот раз не осталась закрытой. Уверенно стукнув несколько раз дверным молотком, ручку которого держала в пасти довольно унылая железная львиная морда, Стася широко улыбнулась в глазок, и дверь почти сразу же отворилась, явив мрачного и крепкого охранника и обдав их волной теплого воздуха и ритмичным буханьем незатейливой музыки. Заходя, Вита оглянулась и удовлетворенно посмотрела на припаркованный неподалеку серебристый «эскорт» Элининой подружки.

За всю свою жизнь Вите ни разу не доводилось бывать в секретных учреждениях, на военных базах или в домах богатейших людей, которые всего боятся (если не считать визита в офис Журбенко), но контроль в «Черном бриллианте» был поставлен не хуже, и прошло не меньше получаса, прежде чем она и ее проводница попали туда, куда собирались изначально. Исключений здесь не делали ни для кого. И Виту, и Стасю в «холле» тщательно обыскали, вначале, правда, вежливо осведомившись, мужчиной или женщиной они предпочитают быть обысканы. Стася выбрала женщину, но Вита, едва увидев жилистую смуглую охранницу с акульими глазами, от которой исходили почти осязаемые ненависть и презрение, тут же повернулась к одному из парней — в отличие от женщины местные охранники мужского пола казались бесстрастными и равнодушными, как шкафы. Из холла отчетливо был виден большой зал в окружении столиков. Ничего сверхудивительного в зале не происходило — там была обычная дискотека, на небольшой сцене задавали темп публике шестеро танцоров вполне приличного вида, и Вита начала слегка недоумевать. Она вытянула шею, попытавшись отыскать среди танцующих Нарышкину-Кирееву, когда сзади нее раздался мрачный голос:

— Сегодня на дискотеку или?..

— Или, Толик, пора бы выучить, — ответила Стася, поправляя волосы и задумчиво глядя на охранницу. Спросивший перевел взгляд твердых маленьких глаза на Виту.

— Она тоже? А договоренность есть?

— Я вчера разговаривала с Маргаритой Сергеевной насчет нее, — сердито сказала Стася. — Проверь в своей машине — в сегодняшней записи на меня должно быть имя «Вита». Вот, держи, это тебе на «Жиллет», цербер!

Она прихлопнула к ладони Толика какую-то купюру, взяла у него ключ, обняла Виту за талию и повела, но не вперед, в зал, а куда-то влево, в узкий, не заметный из холла слабоосвещенный коридорчик. После строгого «холла» и дискотеки коридорчик, запущенный, с грязными стенами, с прядями паутины на потолке казался более чем странным. Когда коридорчик закончился крутыми ступенями, ведущими неизвестно куда, Вита остановилась.

— А мы куда? — спросила она с вполне естественной тревогой, и ее рука машинально потянулась к израненной шее, тщательно закрытой тонкой золотой плетенкой, в которой поблескивали несколько темно-вишневых «фианитов». Стася засмеялась и подтолкнула ее к лестнице.

— Иди, не бойся. Вот глупая! Неужели ты думала, что такое место будут напоказ выставлять?! Иди за мной, только за перила держись и подол подбери.

— Серьезно тут у вас, — пробормотала Вита, осторожно поднимаясь по грязным ступенькам. Стася пренебрежительно засмеялась.

— Милая, после того, как ты пройдешь через все, то о том, как мы сюда заходили, ты вообще забудешь! Конечно, здесь все строго. Ты даже представить себе не можешь, какие люди здесь бывают, какие известные имена. Бывают такие дни, что вообще никого сюда не пускают, когда здесь отвисает какая-то суперэлита, удельные князья. Но это редко.

— А зачем у нас даже всю косметику проверяли, помаду выкручивали — там же я ничего такого спрятать не могу?

— Чтобы камеру не пронесла.

— А почему они и тебя обыскивали? Они ведь тебя давно знают. Не верят?

Не оборачиваясь, Стася холодно засмеялась. При каждом шаге под ее скромным черным платьем что-то нежно позвякивало.

— Милый Сервал, здесь не верят никому. Это бессмысленно.

Дверь, которой заканчивалась лестница, выглядела так, будто ее не открывали, по меньшей мере, лет семь, но ключ Стаси легко скользнул в замок и легко провернулся. Стася отворила дверь и властно потянула Виту за собой, в темноту. Дверь за ними тут же захлопнулась, напрочь отрезав звуки дискотеки.

— Что такое?!! — пискнула Вита, нащупывая за спиной ручку закрывшейся двери. — Мы где?!

— Успокойся! — ответила из темноты невидимая Стася. — Мы всего лишь на площадке. Уже пришли.

Вита хотела было спросить, какую площадку та имеет в виду, но тут прямо перед ней раздался резкий звук самого обычного дверного звонка. Почти тотчас же где-то под потолком зажегся свет, и Вита прищурилась, прикрыв глаза ладонью, потом осторожно посмотрела сквозь щель между пальцами. Они действительно стояли на самой обычной подъездной площадке перед обычной квартирной дверью, обшитой дермантином, — совсем обычной площадке, если бы оба лестничных проема не закрывали глухие стены, превратившие площадку в склеп.

— Жутковато, да? — спросила Стася, угадав ее мысли, и Вита растерянно кивнула.

Дверь открылась, впустив их в небольшой уютный кабинет, в котором с удобством расположились несколько молодых людей. Двое сидели перед компьютерами, играя по сети в какую-то стрелялку, остальные наблюдали за происходящим на мониторах и давали советы.

Повторилась процедура, совершавшаяся недавно в холле, но на этот раз все затянулось. Виту долго не хотели пропускать, снова и снова просматривали паспорт, звонили куда-то. Наконец рассвирипевшая Стася устроила охранникам скандал, выхватила у одного из них телефонную трубку и обрушилась на кого-то на другом конце провода, после чего все тут же уладилось.

— Не обращай внимания, — сказала она Вите, мгновенно успокоившись, — с новенькими твоего ранга всегда так. Это нормально. Все равно бы пропустили — я же тебя порекомендовала. Только смотри, не делай глупостей, не подводи меня, — Стася недобро улыбнулась, показав мелкие, белые, как у кошки, зубы. — Я этого не люблю, поняла?

— Ты не очень-то! — огрызнулась Вита. — Я тебе не какая-нибудь!.. Я ведь еще в тачке сказала, что мне все ясно, что — мало этого?!

Она прищурилась, и охранники с интересом посмотрели на них, явно надеясь понаблюдать за женской сварой, но Стася вдруг с неожиданной приветливостью сказала:

— Вот и славно. Надеюсь, ты получишь массу удовольствия. Пропускайте нас, мальчики, а то мы уже застоялись в вашем гадюшнике!

Она бросила на стол полученный в холле ключ, взяла Виту под руку, и «мальчики» переглянулись.

— Вы куда в этот раз — в «зоопарк», в «театр» или в «цирк»?

— Везде, у нас с подругой культпоход сегодня. Так что выдайте принадлежности.

«Принадлежности» оказались двумя широкими черными полумасками из странного эластичного, хорошо пропускающего воздух материала с застежками. Стася застегнула одну из полумасок на затылке Виты, вторую быстро надела сама, и очаровательная пай-девочка исчезла — в полумаске лицо Стаси казалось открыто-хищным — вместо того, чтобы скрывать, маскарад сдернул с него все, за чем до сих пор пряталась истинная натура, выглядывая только из пухлогубых улыбок. После этого они перешли в другую комнату, где сидела какая-то задумчивая девушка, читавшая книгу по философии культуры. Там они оставили пальто, а Стася еще и сняла свое черное платье, оставшись в занятном коротком платье-кольчужке, сплетенном из множества тонких золоченых колечек, не скрывавшем от взгляда ничего, в том числе и отсутствие лифчика. Рядом с ней Вита в очень длинной темно-вишневой шифоновой кофте и вишневом же белье выглядела более чем скромно.

— Ну, блин, шарман! — весело сказала Стася себе и Вите, отразившимся в большом зеркале, и потянула Виту за собой к двери напротив. — Пошли! Сначала в «цирк»!

«Цирк» обрушился на Виту из-за большой двери неожиданно и мощно, расколов пустую площадочную тишину, — очевидно, и дверь, и стены были с мощной звукоизоляцией — обрушился жесткой музыкой, многоголосыми воплями, лязгом железа, резкой смесью запахов туалетной воды, пота и сигаретного дыма. Длинный зал, в котором очутилась Вита, вначале показался ей огромным, и, ошеломленная, она не сразу поняла, как он мог здесь поместиться, но на ум ей тут же пришли слова знаменитого булгаковского персонажа о чудесах, которые умеют творить люди, в принципе не имеющие представления о пятом измерении. Кто-то из таких людей и сделал здесь «цирк», убрав все перегородки, поставив в середине нечто вроде ринга или арены, сбоку разместив стойку, а возле арены — множество столиков, большая часть из которых сейчас была занята. Взглянув на «арену», Вита недоуменно моргнула — происходившее на ней больше всего напоминало сцену из исторического фильма о временах Римской империи. Все освещение в зале, если не считать стойки, было сосредоточено на «арене», и в пятне яркого света друг напротив друга проворно двигались двое рослых мужчин с телосложением портовых грузчиков. Облачение каждого состояло из куска темной материи — то ли юбки, то ли набедренной повязки, и серебристого браслета на левом предплечье. Мокрые и блестящие от пота «грузчики», оскалив зубы, размахивали мечами, похожими на скифские акинаки, и мечи то сшибались друг с другом, то впустую пропарывали теплый воздух. Из полумрака за столиками довольно азартно вопили зрители, но все голоса то и дело перекрывал громкий хриплый крик: «Леха, давай!!! Леха! Леха! Забей ему!» — словно на «арене» шел футбольный матч. На лице одного из дерущихся были злость и досада человека, попавшего в дурацкое положение, другой же, судя по всему, откровенно наслаждался боем, явно уже не считая это игрой. Но ведь это была игра. Игра? Стася, не оглядываясь, уверенно вела ее к рядам столиков, и Вита все отчетливей чувствовала сквозь прочие запахи уже знакомый после позавчерашнего происшествия резкий медный запах и все ясней видела красные влажные полосы и потеки на плечах и груди дерущихся. Вряд ли это была игра. Она резко окликнула Стасю, но та не остановилась, не услышав ее голоса среди криков зрителей. Она дошла до первого ряда и только тогда повернулась к Вите и сделала приглашающий жест в сторону столика, за которым одиноко сидел абсолютно лысый мужчина в белоснежной рубашке и черной жилетке, с совершенно неподходящим к обстановке скучающим выражением лица. Глаза мужчины закрывали солнечные очки с узкими стеклами. Вита оглянулась и увидела, что очень немногие из зрителей так же, как и они со Стасей, были в масках.

— Садись, знакомься! — закричала Стася ей на ухо. — Это Демьян! Демьян, это Вита!

— Здрассьте, — сказал Демьян и помахал ей рукой. — Вита — это от чего сокращение?

— От Викторита.

— Дурацкое имя, — заметил Демьян и потянулся за сигаретами. Вита пожала плечами.

— Ну, Демьян — тоже не бог весть что! Можно сигарету?

— Воспитанные люди не спрашивают, — наставительно сказал лысый и подтолкнул к ней пачку, потом вдруг резко вскочил, чуть не опрокинув стол, и хрипло заорал:

— Леха, давай! В печень бей, в печень!!! Еще сотню, Леха!!!

Выкрикнув это, он так же резко сел, и на его лицо снова набежала скука. Вита под столом сжала пальцы левой руки в кулак и взглянула на «арену», где в этот момент один из бойцов полоснул противника по левому бицепсу. Из-под лезвия брызнуло, раненый, вскрикнув, дернулся в сторону, часть зрителей восторженно взвыла, кто-то засвистел, послышался отчаянный вопль: «Баран, что ж ты!..» Стася, восхищенно взвизгнув, подпрыгнула на стуле, и ее золотистое платье легко звякнуло. Демьяна словно подбросило, и, вскинув руку с дымящейся сигаретой, он завопил:

— Леха, йес!!! Золотой ты мой! Давай! Давай! — он медленно опустился обратно на стул и произнес, уже обращаясь к девушкам: — Классно работает парень, всегда на него ставлю. Уже, считай, выиграл. Через три боя он должен еще драться — будете ставить, девчонки?!

— Посмотрим, — отозвалась Стася, жадно глядя на «арену» и медленно, по-кошачьи облизывая губы розовым язычком. — Ты только взгляни, как он двигается!

— Это что же — настоящие гладиаторские бои? — спросила Вита, опершись локтями на стол и крутя головой по сторонам в надежде найти среди зрителей Нарышкину-Кирееву.

— Да. Правда класс?! Как в Древнем Риме, а мы тут вроде как знатные патриции, — Демьян сжал левую руку в кулак, повернул торчащим большим пальцем к полу, а потом затрясся в беззвучном смехе. — Ты знаешь, кто такие патриции, маленькая?

Вита покосилась на Стасю и неопределенно пожала плечами, потом округлила глаза, увидев, что уже вся рука одного из «гладиаторов» вымазана в крови, и темные брызги летят во все стороны. Раненый, отмахивавшийся мечом от наступавшего Лехи, выглядел встревоженным, он больше не нападал, а только защищался.

— Слушай, так они по-настоящему друг друга… что, в реале режут?

Демьян фыркнул, спустил очки на нос и чиркнул зажигалкой, чтобы разглядеть ее лицо.

— Стася, где ты нашла этот архаизм? Конечно в реале, солнышко, в абсолютном реале. Кому сейчас интересно смотреть на эти спектакли, которые называют спортом? Бархатными лапками… Ты глянь только на этих парней — это же настоящее, это жизнь, это заводит! Им-то что?

— Да он же ему почти пополам руку разрубил! Это же…

— Ну и что?! Пара-тройка шрамов… Людям в кайф, а парни, между прочим, получают за это неплохие деньги — уж поболе, чем на разгрузке вагонов или охране каких-нибудь ларьков. Тебе вообще известно, как сейчас с работой, маленькая? Тебе известно, что такое сейчас человек? Вот, — он выпустил из губ облачко сигаретного дыма и развеял его рукой, — что такое сейчас человек. Леха, дожимай его!!! Давай же!!! Три текилы! — последнее адресовалось подошедшей официантке.

Стася вдруг резко встала и пошла через ряды столиков к «арене». Остановившись возле нее, она оперлась на бортик, возле которого уже стояло несколько человек. Демьян проводил ее внимательным взглядом.

— А в чем смысл боя? — спросила Вита. — Кто выиграет? Они ведь… не до самого конца?

Демьян засмеялся жестким, нехорошим смехом.

— Зачем до конца? Есть отрезок времени, вроде раунда. Вон, видишь, мужик у ограждения, рядом с гонгом? Он контролирует. А побеждает тот, чей меч за этот отрезок времени большее число раз коснется противника.

— А бывает что-нибудь посерьезней пары-тройки шрамов?

— Ну, конечно, иногда ребята увлекаются, — он с удовольствием посмотрел на три рюмки с водкой и блюдечко с нарезанным лимоном, которые официантка поставила на стол. — Но здесь есть врач. Кроме того, они, в любом случае, парни опытные, а не рубщики мяса — соображают, что к чему. Ты ведь, маленькая, в первый раз в «Бриллианте», не записана? Вот кинешь взнос — все узнаешь. Ты только не медли с этим делом, — Демьян перегнулся к ней через стол, внимательно разглядывая Виту поверх спущенных очков. — Так ты вроде девочка перспективная — есть все шансы занять достойное место. Давай-ка, бери рюмочку в лапку, Вита. Стасю пока ждать бесполезно.

Вита улыбнулась так, как должна была улыбнуться эта Вита, чокнулась с ним и быстро выпила свою рюмку, закусив лимоном и невольно поморщившись от боли в горле. Она поправила выпущенный из сложной прически завиток и взглянула на тонкие, подрагивающие пальцы Демьяна. Лысый ей не нравился. Он не понравился ей сразу, а теперь не нравился еще больше. Она взглянула на «арену», потом отвернулась, снова оглядывая зал и пытаясь найти Элину. Люди вокруг продолжали азартно вопить и свистеть, и Вита внезапно почувствовала легкую тошноту. На какое-то мгновение ей вдруг показалось, что зал вытягивается и углубляется, принимая форму чаши, ряды столиков превращаются в длинные каменные скамьи, и меняются одежды зрителей, и брюки, рубашки и причудливые платья заменяют тоги, туники, столы и паллии; на арене появляется слой блестящего толченого мрамора, который сминают ноги дерущихся рабов… скоро схватке придет конец, большинство зрителей повернут большой палец к земле, а после служащие цирка крюками поволокут с арены очередное изуродованное и окровавленное тело… а еще позже высокий лысый римлянин, владелец победителя, сдвинув на благородный римский нос солнечные очки, хлопнет своего раба по могутному плечу и скажет: «Молоток, Леха! Пошли, амфору ставлю!»

Рашен гладиаторс!

Вита закрыла лицо ладонями, боясь, что Демьян увидит, как оно до невозможности исказилось в отчаянной попытке сдержать и смех, и отвращение — именно такие чувства вызывало у нее все происходящее. Подошедшая официантка забрала пустые рюмки и положила перед ней меню коктейлей. Вита, почти не глядя, ткнула пальцем туда, где стояла более-менее земная цена, и девушка удалилась. Почти тут же прозвучал золотистый удар гонга, и на мгновение в зале наступило молчание, только слышно было, как кто-то сморкается и как тяжело и хрипло дышат на «арене» «гладиаторы». Леха с веселым вызовом смотрел в зал, а второй «гладиатор» тускло уставился в пол, зажимая ладонью раненую руку. Кровь у него все еще шла и довольно сильно, и Вита недоумевала, почему до сих пор нет врача.

Вместо врача на «арену» вышел распорядитель с радиомикрофоном в руке, повернулся лицом к зрителям и поднял правую руку ладонью вверх, словно хотел что-то попросить.

— Итак, — вкрадчиво начал он, — победа в этом бою с полным, на мой взгляд, правом принадлежит…

Он замолчал, выдерживая торжественную паузу, и зал с нетерпеливым бормотанием затомился под этой паузой, словно тушащиеся овощи под крышкой, хотя и так было ясно, кто победил. Чей-то разбитый пьяный голос заорал:

— Не води вола, дядя! Вещай быстрей!

— Итак, приветствуйте победителя! — распорядитель схватил потную руку Лехи и вскинул ее к потолку, отчего на мгновение оба превратились в нелепую пародию на мухинскую скульптурную группу «Рабочий и колхозница», и затем его голос, усиленный микрофоном, прокатил по залу: — Ку-у-у-знец!!!

Большинство зрителей восторженно завопило, а Вита не удержалась и фыркнула, едва успев закрыть рот ладонью. Демьян резко вскочил и убежал куда-то, а вместо него за стол легко скользнула Стася, весело сверкая глазами в разрезах маски и так бурно дыша, словно это она только что махала мечом на «арене». На ее гладкой щеке, влажно блестя, словно живые свернулись несколько капелек крови.

— Ну, как тебе местные игрища? — спросила она, закуривая.

— У тебя кровь на щеке.

— Ага, спасибо, — сказала Стася, но кровь не вытерла и капризно посмотрела на свою рюмку. — Фу, текила! Ненавижу текилу, пусть Демьян пьет ее сам!

— А как зовут второго? — Вита снова посмотрела на «арену», откуда двое молодых людей уводили поверженного «гладиатора», обернув ему руку чем-то вроде полиэтилена, чтобы он не запачкал пол. Победитель шел следом, заносчиво поглядывая по сторонам.

— Аякс.

— А-а, вот так, да? — протянула Вита, снова едва успев прикрыть рот ладонью. — Круто. Ну, ему конечно досталось, столько крови — ужас!

— Боишься крови? — спросила Стася с любопытством и каким-то вампирским блеском в глазах. — Пройдет, будешь сюда, как на работу ходить, если, конечно, денег хватит, — знаешь, как затягивает?! Подожди, ты еще не все тут видела! А то, что досталось, так и должно быть. Они здесь добровольно и переживать за них нечего — знали, на что идут. А вообще здесь сегодня скучновато — знакомых почти никого. Все равно я вижу пару-тройку людей, которым есть смысл тебя представить. А потом… посидим еще немного и пойдем в «театр», ладно? Все мои, я думаю, там.

Публика вокруг снова зашумела и засвистела, приветствуя кого-то. Вита подняла голову и увидела, что за время ее короткого разговора со Стасей на «арену» вышли новые «гладиаторы» — возле ограждения стояли две фигуры, плотно, с головой, закутанные в темные покрывала.

— Прошу внимания, — сказал распорядитель лекторским голосом и снова поднял правую руку в просительном жесте. Потом он сказал что-то еще, но Вита не услышала, потому что в этот момент за стол плюхнулся Демьян, сжимая в руке несколько стодолларовых купюр.

— Дуром взял! — он фыркнул, бросил деньги на стол, поправил очки, хлопнул ладонью по своему бритому затылку, пальцем стер кровь со щеки Стаси, взял ее рюмку и опрокинул в рот. Подошла официантка и поставила перед Витой заказанный коктейль. Она отпила глоток и сморщилась, поняв, что заказала ту же текилу, только с гранатовым и лимонным сиропом.

— …что встречайте — Красная Ведьма!!! — крикнул распорядитель, и вслед крику плеснулся густой рев зрителей, и Вита снова посмотрела на сцену, где за это время произошли изменения — один из «гладиаторов» сбросил плащ, оказавшись невысокой, по-мужски мускулистой женщиной, с ярким макияжем и огненно-рыжими волосами, заплетенными в длинную французскую косу. Как и предыдущие бойцы, Ведьма тоже была в юбочке, но ее наряд дополняли еще и кожаный бюстгальтер со множеством заклепок, головной обруч и шесть широких браслетов — по три на каждой руке. Вместо меча «гладиаторша» держала грозного вида кнут с блестящим стальным треугольником на конце ремня, она чуть покачивала этим треугольником и с ленивой снисходительностью улыбалась в зал.

Вторую участницу боя распорядитель представил как Мурену. Мурена оказалась худой, свирепого вида казашкой, и явно не была так популярна, как Ведьма, потому что ее встретили достаточно жидкими криками. Полное отсутствие макияжа подчеркивало ее молодость, припухшие узкие глаза смотрели недобро, глянцевитые черные волосы были пострижены очень коротко и лежали, как приклеенные. Ее наряд не отличался от наряда соперницы, с той разницей, что браслетов было четыре, и украшали они не руки, а ноги Мурены. В руке она тоже держала кнут с треугольным наконечником. На телах обеих «гладиаторш» отчетливо виднелось множество шрамов — как старых, так и довольно свежих.

— Женщины?! — изумленно спросила Вита. Стася не ответила, она не слышала, она уже вся была там, на «арене», а за столом осталось только тело в золотистом платье, подрагивающее от возбуждения.

— Круто, правда?! — крикнул Демьян и подвинул свой стул поближе к Вите. — Тут не столько результат, сколько процесс… В самом начале они дрались без лифчиков, но это правило почти сразу отменили — во-первых, они жаловались, что грудь мешает нормально двигаться, понимаешь? — он подмигнул. — А во-вторых, в первый же день одна баба так другую хлестнула по груди, что сосок начисто срезала. Сама понимаешь, в таких условиях дамы работать не хотят — желают, чтобы все их половые признаки оставались при них. Ну вот, теперь и в лифчиках, — закончил он с легкой тоской.

Распорядитель что-то выкрикнул, ударил гонг, кто-то из зрителей гаркнул: «Девчонки, давайте!», следом раздался вопль «Ведьма, фас!», откуда-то из-под потолка обрушился готический рок, и «девчонки» заскакали по «арене», выкрикивая в адрес друг друга какие-то гадости. Сухо и хищно засвистели кнуты, и треугольнички на их концах превратились в маленькие серебряные молнии. Почти сразу Мурена взвизгнула, и на ее бедре появилась красная полоска.

— Есть контакт! — весело констатировал Демьян и непринужденно обнял Виту за плечи, потом ткнул в сторону дерущихся указательным пальцем. — Заметь, маленькая, перед тобой наглядная модель капитализма. Что капитализм по сути — голая биология, выживает сильнейший — никаких правил, никакой жалости. Доберешься до чужой глотки раньше, чем до твоей доберутся — выживешь. Так вот оно — во всей красе! Наблюдаешь вот так со стороны и чувствуешь себя богом.

Вита повернулась и очень внимательно посмотрела в черные стекла, закрывающие глаза «бога», потом заставила себя улыбнуться, поправила украшение на шее, слегка поморщившись от начавшей разрастаться боли, и спросила, сколько всего женщин-гладиаторов в «Брильянте». Оказалось, что шесть — «действующих», как выразился Демьян, и Вита не стала уточнять, что из себя представляют «недействующие». Ее интересовало только одно — есть ли среди «гладиаторов» Элина. Конечно, это было сомнительно — даже если Элина с помощью Чистовой и «перестроилась» капитально, гладиаторство она вряд ли потянет. Скорее всего, Нарышкина-Киреева работает или в «театре», или в «зоопарке», о которых рассказывал Султан, а значит все-таки придется туда идти. Машина ее подруги Риты здесь, значит где-то здесь должна быть и Элина. Хоть бы она оказалась кем-нибудь безобидным — встречи с Кужавским Вите было вполне достаточно.

Кто же его убил?

…шел мимо какой-то мужик с оружием, увидел маньяк к девушке пристает…

А если не мимо? Если он шел следом?

Вита вздохнула, посмотрела на часы и ужаснулась — она сидела в цирке уже почти сорок минут и до сих пор ничего не узнала. Нужно было получить описание «гладиаторш» и переходить в «театр» или «зоопарк» — среди зрителей Элины не было. Она быстро допила коктейль, закурила и на мгновение закрыла глаза. Все звуки слиплись, превратившись в единую мелодию, пульсирующую в некоем жутком ритме, словно в зале билось огромное отвратительное сердце.

— …моя ты сладкая. Я тебя вчера не видел.

— Демьян, пусти! Я опоздаю!

Вита приоткрыла один глаза и увидела, что лысый держит за руку высокую худощавую брюнетку с зачесанными назад волосами. На ней было узкое синее платье, а лицо закрывала маска, но не такая, как у них со Стасей — полная, черная, ажурная, с разрезами только для глаз и для рта. Но ни маска, не полумрак не помешали Вите узнать женщину, в голос которой ей уже не раз доводилось вслушиваться, сидя на скамеечке во дворе этой женщины.

— Редкий случай поймать тебя вот так! — надрывался Демьян, не обращая внимания на сердитые взгляды Стаси. — Садись к нам на чуток, вкуси чего-нибудь!

— Да ты меня уже достал! — взвизгнула ажурная маска резким голосом опытной ругательницы. — Пусти руку, больно!

— Тео, ну ты кончай брыкаться! Может прямо здесь изобразишь?!

— Да пошел ты!.. — девушка вырвалась и торопливо начала пробираться между столиками. Демьян засмеялся и вернул свою руку на плечи Виты, которая впилась глазами в узкую спину удаляющейся Тео.

— Еще одна гладиаторша? Кто такая?

— Кто, Теодора?! — Демьян ударил ладонью по столу и свистнул, подбадривая кого-то из дерущихся. — Нет, она из «театра». Очень своеобразная…

— Демьян давно ее взалкал, только для этого придется ему самому напоказ выставиться, а он не желает, вот и мается, — заметила Стася и снова уставилась на «арену». Вита прищурилась, продолжая смотреть на Тео, которая остановилась возле одного из столиков, на повышенных тонах разговаривая с какой-то аристократичной дамой.

— Теодора? Что это за имя?

— Не настоящее, конечно. Говорят, она из местных. Хотя вообще сестрички местных не берут, больше мигрантов — азиатов да кавказцев, они же сейчас к нам тоннами валят, так что город по швам трещит, русскому человеку жизни никакой не стало! — Демьян зло уставился на казашку с рыбьим псевдонимом, уже сильно исхлестанную, вплоть до лица, и истекающую кровью, и довольно оскалился. — Я бы этих мигрантов собрал всех в одну кучу и на танке по ним, чтоб в пюре!.. Ну, ты маленькая, не поймешь, что тебе-то.

Вита, удерживая взгляд на «Теодоре», которая действительно была местной и никакой не Теодорой, а Элиной Максимовной, поправила на Демьяне сползшие очки, взяла Стасю за руку и начала водить пальцем по крупному бирюзовому кабошону в одном из ее колец, и Стася слегка подвинула свою руку к ней, продолжая смотреть на «арену».

— А что за сестрички? — спросила она с простодушным любопытством. — Красивые?

— Как же! — презрительно отозвалась Стася с полным сознанием своего превосходства. — Страшные, как моя жизнь! Особенно Рита — Рая, старшая, еще ничего. Это их клуб. Их и еще кое-кого.

Элина сунула под нос «аристократке» кулак с торчащим средним пальцем, в полном соответствии со своим прямолинейным и не отличающимся добродушием характером, и быстро пошла к двери.

— Люди, я хочу в «театр»! — капризно воскликнула Вита и дернула Демьяна за плечо, так что он расплескал очередную порцию текилы и выругался. — Мне надоело смотреть на мясо, я это не люблю! Я хочу в «театр» сейчас же!

— А я хочу досмотреть, чем все кончится! — буркнул Демьян, и Стася согласно кивнула. — Девчонки так лихо хлещутся, ты глянь только!..

— Тогда я пойду пока одна, ладно? Меня пропустят?

— Почему нет, конечно. Как выйдешь отсюда, сразу наверх и направо. Заодно и места нам займи, закажи что-нибудь, — Демьян поправил прядь волос у нее на виске. — Иди смело, никто тебя не обидит — ты ж у нас такая славная.

Вита хихикнула, подхватила свою сумочку и быстро пошла к дверям, за которыми уже скрылась Элина. Уже потянувшись к ручке, она оглянулась убедиться, что парочка «патрициев» все еще наблюдает за боем, перевела взгляд на «арену», скривилась, резко отвернулась и с размаху ткнулась лицом в неизвестно откуда взявшуюся голую мужскую грудь, и висевший на ней довольно массивный золотой крест больно вдавился Вите в переносицу. Она тотчас отшатнулась, потирая нос и смаргивая с глаз невольные слезы.

— Ох, простите ради Бога, я вас не заметила!

— Строжн… над… ыть… твою… — пробормотал мужчина, отвалился к косяку и мотнул головой, очевидно исчерпав весь свой словарный запас. Вита сердито посмотрела на него и вдруг вздрогнула от странного ощущения «дежа вю» — на мгновение ей показалось, что все это уже было, но… но ощущение тут же пропало. Мужчина, продолжая мотать головой, отчего растрепавшиеся темные пряди свалились ему на глаза, почти полностью скрыв такую же, как и у Виты, полумаску, начал изобретательно материться, любовно и старательно выговаривая каждое слово. Он был замечательно пьян. Скорее всего, это был кто-то из зрителей, хотя по сложению мужчина мог бы вполне сгодиться и в «гладиаторы».

— Козел какой-то! — недовольно сказала Вита в пространство, рванула на себя дверь и выскочила на лестницу. Элины на ней уже не было, и Вита, подобрав тонкий шифоновый подол, торопливо побежала вверх по ступенькам вдоль мрачной глухой стены, продолжая потирать свободной рукой ушибленный нос. Добравшись до следующей двери, она с усилием толкнула ее, открыла и сразу же наткнулась на скучающего у двери молодого человека в строгом черном костюме. Молодой человек довольно кисло посмотрел на нее, и, приняв этот взгляд за вопрос, Вита поспешно сказала:

— Я из «цирка», там мои друзья остались, сейчас подойдут.

— Да мне плевать! — сказал охранник, растягивая гласные, и отвернулся. — Проходи.

Вита пожала плечами и последовала его совету.

Еще когда она подошла к двери в «театр», она сразу подумала, что здесь такая же отличная звукоизоляция, как и в «цирке», — из-за двери не доносилось ни звука. Но, как оказалось, дело было не только в звукоизоляции. Зал «театра» был в два раза меньше «циркового», и здесь царила тишина — не мертвая, конечно, потому что людей здесь было ничуть не меньше, чем в «цирке», но деликатная живая тишина настоящего театра, в которой плавали смешки, кашель, шепот, хриплые звуки дыхания, звон бокалов и поцелуи. Часть зала была отгорожена серебристым занавесом, и первый ряд столиков стоял почти вплотную к нему. Когда Вита направилась вглубь зала, ее каблуки волей-неволей так громко стучали в тишине, что часть зрителей обернулась и внимательно смотрела на нее, пока она не подошла к одному из пустующих столиков в третьем ряду и не села. Здесь почти все сидящие были в масках, и находиться на перехлесте взглядов любопытных глаз, блестящих в их разрезах было очень неуютно — все зрители казались одинаковыми, безликими и какими-то хищными. На мгновение Вита вдруг даже пожалела, что не подождала Стасю и Демьяна — они, конечно, тоже, прямо сказать, не подарок, но с ними все-таки было как-то безопасней что ли. Ей показалось, что она попала на какой-то сумасшедший готический карнавал, и захотелось вскочить и крикнуть во все горло: «Снять маски!», чтобы стало немного спокойнее.

…и над всем безраздельно воцарились Мрак, Гибель и Красная Смерть.

В памяти вдруг ни с того, ни с сего всплыло мертвое лицо Кужавского, смятый, заляпанный красным снег… Вита недовольно и зябко передернула плечами и, уловив перед занавесом какое-то движение, посмотрела в ту сторону.

— Господа, надеюсь, никто из вас не заскучал?

Человек с микрофоном, стоявший перед занавесом, был невысок и довольно худ. На нем был очень красивый короткий серебристый пиджак, из-под которого выглядывал воротник бледно-зеленой рубашки. Ботинки конферансье блестели благородным блеском. Но ни брюк, ни белья на конферансье не было, и без них он, несмотря на замечательный пиджак, выглядел довольно убого и печально. Вита окунула подбородок в сложенные ладони и принялась шарить глазами по сторонам, разыскивая Элину. Она все еще надеялась, что та работает в «театре» официанткой или, на худой конец, какой-нибудь, стриптиз-подтанцовкой. Это было бы еще ничего. В сравнении с тем, о чем рассказывал Султан, это было бы еще очень даже ничего.

С появлением конферансье зал оживился. Кто-то засмеялся, чей-то тонкий голос громко кого-то поприветствовал, визгнул по полу отодвинутый стул, забегали официантки. Какой-то мужчина крикнул: «Денисыч, давай быстрей, пока не упало!» и следом раздался дружный добродушный хохот, напомнивший Вите те вечера, когда в их дворе за доминошным столом собирались мужские компании и, хлопая костяшками, травили скабрезные байки. Слова мужчины огорчили конферансье, и он сделал рукой какой-то паучий жест, быстро перебрав пальцами воздух.

— Прошу вас помнить, что здесь собираются для наслаждения эстетического и с общего согласия у нас соблюдается тишина. Беспредел в соседнем зале. Прошу вас…

— Да ладно, чо ты, молчим, — примирительно пробурчал мужчина. Занавес судорожно дернулся, что-то с грохотом опустили на пол, донесся плеск воды, и кто-то за занавесом в наступившей тишине отчетливо произнес: «Да убери ты эту тварь от меня! Знаешь куда повесь ее себе?!..» В зале захихикали, а Вита, узнав сварливый голос Элины, подобралась, попутно размышляя о том, какое эстетическое наслаждение можно получить от созерцания тощих всадничьих ног конферансье.

— Итак, год 1482. Колумбия, берег реки Каука. Испанские конкистадоры ведут завоевательную кампанию, порабощая местное население и в первую очередь, конечно, прекрасных индианок.

Сообщив оживившемуся залу эти познавательные сведения, конферансье исчез в маленьком коридорчике, который прикрывал край занавеса, а сам занавес разъехался под медленную тревожную музыку, явив зрителям берег реки Каука, представленный небольшим переносным бассейном с прозрачными стенками и несколькими корягами, вокруг одной из которых обвился маленький печальный питон, явно желавший оказаться где-нибудь в другом месте. Так же здесь расположилось несколько пальм и драцен в горшках, задрапированных зеленой материей, которая была в изобилии разбросана по «сцене». Тут же стоял странный предмет — то ли обеденный стол, изготовленный Робинзоном Крузо в приступе отчаяния, то ли плохой макет пьедестала для какого-то памятника, тоже задрапированный зеленым. В бассейне среди веточек роголистника и стаи обалдевших от яркого света толстых меченосцев, с натянутым весельем плескалось местное колумбийское население, состоявшее из четырех голых девушек, обильно украшенных бижутерией. В маске была только одна — судя по всему, Элина. При виде девушек зрители зааплодировали.

Вволю наплескавшись в бассейне, «индианки» медленно вылезли из него, медленно обмотались кусками цветастой материи, сладостно оглаживая друг друга и подтанцовывая под музыку. И тут откуда-то сбоку на «берег» с легким лязгом вышли два конкистадора, которых также поприветствовали аплодисментами. «Конкистадоры» были облачены в красно-черные штаны буфами, серебристые кирасы и широкие ботфорты, по которым хлопали прицепленные к поясу длинные бутафорские шпаги. Головы испанцев венчали блестящие жестяные шлемы-рокантоны, из-под которых виднелись типично славянские физиономии. «Конкистадоры» выглядели бы даже внушительно, если бы при ходьбе не путались в ботфортах и шпаге, спотыкаясь на каждом шагу, — эта роль явно была им в новинку. При виде местного населения Колумбии «конкистадоры» что-то рявкнули на испано-волжанском диалекте и сделали зверские лица, очевидно предвкушая процесс порабощения, а «индианки» сбились в кучку, издавая жалостные крики. Под угрозой шпаг девушки снова разделись, изображая дикий ужас, четвертая, Элина, заартачилась и была раздета «конкистадорами» насильно. Медленная музыка сменилась более бодрой, «конкистадоры» с помощью «индианок», у которых ужас тут же «перешел» в похоть, тоже разделись, и довольно быстро на «сцене» началась обычная второсортная порнография. Поработители вовсю «работали» на публику, девушки старательно изображали дикую страсть, но было видно, что все это им до смерти надоело, как каждодневная монотонная работа. Только Элина была на высоте — она просто словно жила на «сцене», она явно была прирожденной порнозвездой.

С досадой чувствуя, что у нее горит лицо, Вита наблюдала то за «кампанией по порабощению», то за зрителями, лихорадочно перебирая в уме все, что до этого знала о Нарышкиной-Киреевой. Жена владельца крупного процветающего ресторана и не последнего человека в городе работает порноактрисой в каком-то диком клубе… Из-за денег? По словам ее родителей, денег у Элины было более чем достаточно. Подловили на чем-то, заставили? Чтобы потом на мужа выйти? Да сколько угодно может быть причин, если бы только… если бы только не видеть, что Элина более чем наслаждается своей работой.

Работой?

Для нее это не работа. Для нее это жизнь.

И что? Это появилось после поездки в Крым и знакомства с Наташей или было всегда? Вылезло само по себе или Чистова «переставила»? Что она знает об Элине?

…крайне ленива, но не флегматична, несдержанна, бестактна, сварлива, но не злобна, любит погулять, за собой следит тщательно, большую часть денег тратит на одежду… хотя и любила деньги и постоянно в них нуждалась, ничего не предпринимала для того, чтобы их заработать как-то иначе, кроме того, как выйти замуж, к независимости не стремилась… раньше она предпочитала строгий деловой стиль, теперь ее наряды можно назвать довольно легкомысленными, три года даже не пыталась устроиться на работу, теперь…

Сведения вылетели на поверхность памяти, как карты, но легли в совершеннейшем беспорядке. Пасьянс не сходился. Вывода не получалось. Решение не приходило. Если собрать всех остальных — Матейко, Журбенко, Кужавского, то Элина подходила к ним, как недостающий квадратик мозаики. Но сама по себе… Вита снова посмотрела на «сцену», на запрокинутое лицо, закрытое черной маской. Видеть его выражение было совершенно необязательно. Она заметила, что очень многие зрители смотрят только на Элину — они тоже чувствовали. Нужно поговорить с ней, причем поговорить сразу же после «представления» и поговорить как-то по особенному, чтобы суметь понять… Но зачем ей это — ведь она больше не работает на Чистову. Что нужно точно сделать, так это уйти из этого места, пока не явились Демьян и Стася. Конечно, все это любопытно и, местами, довольно смешно, но всякому юмору есть предел. Провинциальный мордобой, провинциальная резня, провинциальная порнуха, только и всего. И слава богу, что не пришлось идти в «зоопарк».

Наблюдая за зрителями Вита заметила, что по ходу представления некоторые из них вставали и тихо уходили в тот самый коридорчик за занавесом, куда до этого удалился конферансье и откуда появились «конкистадоры», теперь демонстрировавшие на «сцене» чудеса человеческой ловкости и выносливости. Зрители выходили по одному и парами, большинство было явно «на взводе», и Вита решила, что где-то за занавесом есть место, где можно «спустить пар». Следовательно, если она тоже отправится за занавес, никто на это внимания не обратит и ее не остановит. А где-то там должна быть и «актерская», гримерная-уборная… она усмехнулась и, снова взглянув на «сцену», пробормотала: «К ранней мессе кабальеро шел однажды в божий храм — не затем, чтоб слушать мессу, — чтоб увидеть нежных дам». Она уже поняла, что для того, чтобы чувствовать себе в этом месте более-менее нормально, лучше всего что-нибудь говорить или напевать про себя и сосредоточиться на какой-то одной детали, и почти с детским любопытством просчитывала, выдержит ли сегодняшнее действо столообразное сооружение, зловеще поскрипывающее даже сквозь громкую музыку и отчаянно шатающееся в такт толчкам елозившего по нему тела одной из «индианок».

«Кампания» уже подходила к концу и выдохшиеся «конкистадоры» явно были готовы пустить процесс порабощения на самотек, когда неподвижно лежавший на коряге питон наконец решил, что с него хватит, сполз на пол и стремительно заскользил в сторону. Одна из «индианок» поспешно бросила растерявшихся партнеров, схватила удиравшую змею и с размаху шлепнула обратно на бревно, тут же брезгливо вытерев ладони о бедра. Вита оглянулась вокруг, но зрители реагировали спокойно и даже сочувственно — скорее всего, они давно привыкли к подобным нюансам и входили в положение актеров. Кто-то даже сказал «Вот гад!» На сегодня это было уже слишком, но, к счастью, занавес наконец-то задернулся, избавив Виту от вероятности задохнуться от сдерживаемого смеха. «Герпетологи хреновы!» — сказала она и уже собралась было встать, чтобы идти за занавес, но тут знакомый голос, прорвавшись сквозь аплодисменты, крикнул у нее над ухом:

— Ну и как?!

Недовольно сморщившись, Вита неопределенно пожала плечами.

— Ну, так… А где Стася?

— Скоро подойдет, — ответил Демьян, закуривая. — Иногда здесь занятней наблюдать за толпой, чем за представлениями. Интересно видеть, как народ пыжится, изо всех сил пытаясь вести себя культурно. Здесь же большая часть зрителей — волгари, простой народ, рыбники… бабок под себя нагребли, теперь пытаются сойти за светское общество, за эстетов… а это ой как тяжко. Вот когда им совсем невмоготу становится, тогда уж или в комнаты вон туда, за занавес, или в «зоопарк» — там все можно: хочешь — смотри, хочешь — ори, что вздумается, хочешь — трахай, кто согласен где приткнешь… в общем, все по простому, без парада. И ведь многим из них гораздо веселей в «зоопарке», а все равно сидят в «театре» — упрямые!

— А менты знают о «Бриллианте»? — спросила Вита, нервно поглядывая на задернутый занавес, за которым снова что-то двигали, готовя «сцену» к следующему действу. Демьян фыркнул.

— Насколько мне известно, все, кому нужно, знают. «Бриллиант» и в городскую казну деньги приносит, так-то вот. Он таким людям полезен — у-у-у!..

— Тогда зачем вся эта конспирация?

— Ну, — Демьян почесал затылок, — как бы это… Ты вот маленькая была — не смотрела такой хороший советско-норвежский фильм «И на камнях растут деревья»? Год восемьдесят пятый, кажется…

— По-моему, смотрела.

— Ну так вот. Главному герою там говорят: «Сигурд — он же берсерк, его стрела не берет». Герой интересуется — зачем же, мол, Сигурд кольчугу носит? А ему отвечают: «На всякий случай».

— Ясно, — Вита наклонилась к Демьяну почти вплотную. — Скажи мне, а где здесь туалет?

— А вон там же, за занавесом. По коридору прямо и направо — не ошибешься. Только поторопись — скоро следующий акт.

Вита кивнула и неторопливо пошла между столиков к занавесу, помахивая сумкой и сохраняя на лице безмятежное выражение. Пару раз ее окликнули какие-то компании, предлагая присесть к ним, но она не ответила. Скользнув за занавес, она сразу же наткнулась на какого-то толстого коротышку в маске, он сидел у стены, раскинув ноги и, мотая головой, говорил:

— Она же не понимает. Я же методично… и монотонно… как крыса в молотилке… а она не понимает, потому что она су-у-ука, и ее мамаша…

— Яков Сергеич, давайте поедем, — упрашивал стоящий рядом парень.

Вита осторожно перешагнула через раскинутые ноги и торопливо пошла вперед, туда, где коридор раздваивался. Дойдя до развилки она повернула, но не направо, как сказал Демьян и где виднелось несколько дверей, а налево, где почти сразу же коридор обрывался дверью. Перед дверью стоял охранник и курил. На Виту он посмотрел вопросительно.

— Скажите, у кого я могу взять маникюрный набор? — спросила она аристократическим, хозяйским голосом, мельком взглянув на охранника и тут же принявшись рассеянно обмахивать взглядом стены и потолок. Охранник слегка растерялся.

— Чего?

— Маникюрный набор, — терпеливо повторила Вита и начала медленно водить указательным пальцем под нижней губой, слегка выпятив ее. — Знаете, ножнички, пилочки, всякие штучки для ногтей? У меня треснул ноготь, и мне нужно немедленно его поправить. Мне только сегодня сделали эксклюзивную роспись. Вы знаете, сколько это стоит?! Если я его не поправлю, он сломается, и придется все делать заново, потому что без одного ногтя остальные никуда не годятся! Вот, смотрите!

Она ткнула в сторону охранника растопыренными пальцами, и тот ошеломленно отдернул голову. Об эксклюзивной росписи он, судя по всему, имел такое же понятие, как преподавательница музыки о трансмиссии. Несерьезная внешность Виты компенсировалась ее уверенным поведением — так ведет себя человек, обладающий или считающий, что он обладает некоторым влиянием и даже властью.

— Это… а в зале ни у кого нету? — спросил охранник тускло. Вита раздраженно фыркнула.

— Было бы в зале — стояла бы я здесь?! Гос-с-с-поди! Рая здесь?!

Охранник слегка встревожился.

— А-а… слушайте… не знаю, может у девчонок есть?

— Каких еще девчонок?

— Ну… которые выступают.

— Да? — недоверчиво спросила Вита. — Ну, так может сходите, узнаете? Сколько мне еще здесь стоять? Вам заплатить или даром окажете любезность девушке?

— Как я пойду, если я на посту?! — сердито сказал охранник, пытаясь разобраться, кто перед ним.

— Так пошлите кого-нибудь! Гос-с-споди, неужели в таком дорогом заведении невозможно достать элементарную пилочку для ногтей?! Неужели я за такие дикие деньги, из моего, между прочим, кармана, не могу получить элементарный сервис?!

— Знаете что, — решительно сказал охранник, — сходите сами, да узнайте. Я не могу и послать мне некого. Сами, ладно? Только быстро, потому что это запрещено вообще-то.

— Гос-с-споди, неужели некого послать?

— Нет, некого. Сходите сами. Очень быстро, туда-сюда-обратно, — он вытянул шею, показал кулак кому-то за спиной Виты и осторожно открыл дверь. Сердито пожав плечами и проскальзывая в образовавшуюся щель, Вита недовольно заметила:

— Туда-сюда-обратно, юноша, это отнюдь не к ходьбе относится!

Охранник сдержанно хохотнул и захлопнул дверь, и Вита услышала, как уже отделенный дверью, он несдержанно выматерился. Улыбнувшись, она взглянула на часы и увидела, что время совершенно незаметно перевалило за полночь. Она сняла маску и спрятала ее — насколько Вита заметила, такие маски носили только посетители клуба.

Зайдя за дверь, Вита оказалась в какой-то огромной квартире со множеством комнат и занавесями вместо дверей. В первой же комнате, куда Вита заглянула, оказалось четверо совсем молоденьких девчонок — они причесывались, красились, курили и болтали. На Виту они даже не посмотрели, и она хлопнула ладонью по косяку, чтобы привлечь к себе внимание.

— Девчонки, мне срочно нужна Элька! Куда она подевалась — нигде не могу ее найти!

— Элька? — одна из девушек недоуменно пожала плечами. — Минут пять назад в своей комнате была, — на слове «своей» она сделала раздраженно-презрительное ударение. — Через три комнаты отсюда, направо, там зеленая занавеска. Найдешь ее — скажи, чтобы шпильки вернула сразу после выступления.

— Какие шпильки?

— Китайские, длинные, с птичками, для китайской прически она брала. Пять штук. Скажи, чтоб вернула — они у нас одни на всех! Может тебя послушает.

Вита пообещала содействие и отправилась искать комнату с зеленой занавеской. Таких оказалось две. В первой какой-то парень натягивал на себя широкие шелковые штаны, даже не потрудившись толком задернуть занавеску. Дверной проем второй комнаты был плотно зашторен, и за занавеской громко играла музыка и слышались странные булькающие звуки — то ли мокрый кашель, то ли рвотные спазмы — там определенно кто-то был. Вита оглянулась, зацепила пальцем занавеску и осторожно потянула ее в сторону, старательно выстраивая в уме первые фразы предстоящего разговора.

Комната была самой обычной, бедно обставленной, с пятнами на обоях и штукатурке. На общем фоне выделялись только новый темно-зеленый диван, неплотно придвинутый к стене, словно для того, чтобы не запачкался, и стоящий на полу небольшой магнитофон «Сони», громко и почти качественно воспроизводящий песню Милен Фармер. Отодвинув занавеску, Вита отразилась в трюмо, которое стояло прямо напротив дверного проема, но Элина, которая сидела перед зеркалом, ее не увидела. Закинув голову с распустившимися волосами и содрогаясь в странном кашле, она трясущимися руками что-то засовывала себе в рот, живо напомнив Вите виденный в далеком детстве в заезжем цирке трюк с глотанием шпаги — не только из-за движения, но и потому, что…

— Ч-черт! — вырвалось у Виты, когда она метнулась из-за занавески к трюмо, и, оказавшись возле Элины, она еще смогла удивиться, как успела за период такого короткого движения произнести такое длинное слово. Выскочило оно само по себе, одновременно с выдохом.

Наверное, подсознательно она уже давно была готова к чему-то подобному — первой ступенью стала картина Чистовой, второй — «разгадка» Кужавского и его смерть. Не было бы этих ступеней, Вита так бы и осталась стоять в дверном проеме, вежливо постучав по косяку, и дожидаясь, когда Элина соизволит к ней повернуться, и считая, что порнодива попросту валяет дурака… Но она подскочила к ней и едва успела дернуть из трясущихся побелевших пальцев некий предмет, который Нарышкина-Киреева уже наполовину засунула себе в горло. Пальцы разжались — не столько от силы рывка, сколько от неожиданности, и предмет с легким звоном упал на пол. Наверное, это и была та самая китайская шпилька, о которой говорила девушка — золотистый, длиной в ладонь стерженек, один конец которого венчала хохлатая птичья голова с зелеными камешками вместо глаз. Шпилька была наполовину перепачкана в слюне и крови.

Лишившись шпильки, Элина издала страшный звериный вой, вскинула голову, и на Виту глянула подергивающаяся маска безумной боли. Сейчас ее лицо потеряло всякое сходство с лицом известной актрисы Барбары Брыльской — теперь это был комок агонизирующего мяса, обтянутый кожей. Рот с темно-красными разводами в уголках раскрылся до предела, так что казалось губы вот-вот треснут, и вой несся из него вперемешку с клокотаньем, словно горло Элины было забито мокротой; светло-серая радужка глаз точно выцвела, слившись с белками, и из этой рыбьей белизны сверкали страшные безумные зрачки. Длинные руки, нежно звякнув браслетами, метнулись к Вите, но не схватили ее, а оттолкнули в сторону — походя, как нечто досадное и раздражающее. Элина хоть и была гораздо выше Виты, впечатления физически развитого человека не производила, но толчок неожиданно оказался настолько сильным, что Вита отлетела к стене, и от болезненного удара ее спасло только то, что на пути оказался диван. Охнув, она уронила сумочку и, стукнувшись о пухлую спинку, упала на широкое сидение. Вой оборвался, сменившись жалобно-суетливым причитанием, в котором нельзя была понять ни слова — жутковатое, бессвязное бормотание. Руки Элины бестолково запрыгали по тумбочке, и на пол со звоном и грохотом посыпались какие-то баллончики, баночки, бутылочки, расчески и, крутясь по полу, покатились в разные стороны. В теплом воздухе растекся терпкий запах духов.

Вита перекатилась по сидению, вскочила и, спотыкаясь, кинулась к выходу. Не ее дело. Не ее дело. Хватит! Достаточно! Выбраться из клуба, в такси и домой — узнала она уже достаточно, а то, что у Элины какой-то припадок, — не ее дело. Она скажет об этом впустившему ее охраннику на выходе или тем девчонкам в комнате — пусть сами разбираются!

По дороге она наступила на какую-то хрустнувшую бумажку и, уже убрав ногу, машинально взглянула на нее… и тут же, круто повернувшись, присела и бумажку подняла.

Не просто бумажка. Хороший белый лист, надорванный и яростно скомканный. Наружу смотрел только небольшой уголок, не тронутый пальцами Элины — несколько слов, выписанных крупными красивыми черными буквами:

…тебя…

…ся в зубы, что…

…освобождению и поко…

Задохнувшись от изумления, Вита резким движением развернула бумажный ком, и на нее глянули изломанные, смятые строчки, знакомое изящное чернильное кружево, и она негромко вскрикнула, точно мятый лист был окном, в котором появилось чье-то страшное уродливое лицо и посмотрело на нее.

— Быть не может! — прошептала она, на мгновение забыв об Элине, и зачем-то начала разглаживать письмо на грязном полу. — Быть не может! Откуда?!

Она обернулась на полузадернутую занавеску, потом вскочила, держа в одной руке письмо, а в другой — сумочку, и в тот же момент Элина, странно всхлипнув, головой вниз свалилась со стула и распростерлась на полу, содрогаясь в сильнейших рвотных спазмах и прижав ладони к голому животу. Из ее рта вперемешку с болезненными всхлипами начала выплескиваться густая темно-красная слюна. Ноги Элины в элегантных полусапожках судорожно заелозили по полу, а из динамиков магнитофона, почти полностью поглощая все звуки, продолжали нестись веселая музыка и французский щебет. Насмерть перепуганная Вита дернулась к Элине, потом обратно к двери, не зная, что делать. Никто на крик Элины и грохот не прибежал, но во всех комнатах громко играла музыка, и остальные могли просто не услышать. В конце концов она все же подскочила к Элине и опустилась на пол, не решаясь дотронуться до бьющегося тела. Элина была в одном белье, и ее смуглая кожа блестела от пота, который буквально лил с нее ручьями, словно девушка только что выскочила из парилки. Дергая непослушными дрожащими пальцами замок сумочки, Вита старалась понять, что случилось. Организм Элины явно пытался что-то из себя извергнуть, но… шпильку она ведь успела забрать, а…

…китайские шпильки… пять штук… скажи, чтоб вернула… пять штук…

Все, что раньше стояло на тумбочке, теперь валялось на полу в совершеннейшем беспорядке, но среди этого беспорядка золотистая шпилька все равно сразу бросалась в глаза — красивая, яркая. Она была одна.

Господи, она что — проглотила все шпильки?!

— Элина!!! Элька!!! — Вита заставила себя схватить бьющуюся женщину за руку. — Ты читала письмо?! Это из-за письма?! Я сейчас позову врача, только скажи… знак подай — из-за письма?! Ты проглотила эти шпильки?!

Элина не подала никакого знака, но ее губы вдруг начали разъезжаться в разные стороны, и Вита в ужасе отшатнулась, выпустив потную дергающуюся руку, — Нарышкина-Киреева улыбалась, улыбалась так, словно находилась на вершине блаженства. Вита с неожиданной ясностью поняла, что Элина умирает. Она вскочила и, запихивая письмо в сумочку, бросилась к занавеске, но, едва выглянув наружу, тут же метнулась обратно, затравленно осмотрелась и юркнула за диван, распростершись на линолеуме, так что для обзора осталось небольшое узкое пространство между сиденьем дивана и полом, шириной в ладонь. За диваном оказалось очень пыльно, пахло чем-то, похожим на скисший суп, и Вита, сморщив нос, чтобы не чихнуть, старалась дышать только ртом. Ей хорошо была видна лежащая Элина, и на мгновение Вита, не выдержав, закрыла глаза. Ей было очень плохо и очень страшно.

В комнату быстро вошли трое — мужчина и две женщины, насколько Вита могла судить по прошагавшим мимо дивана ногам. Одна из женщин взвизгнула, другая наклонилась и испуганно назвала Элину по имени. Мужчина молча стоял рядом с ней.

— Да выруби ты магнитофон, дебил! — крикнул резкий злой женский голос. — А ты — бегом за Борисом Викторычем! И Маргариту зови! И не болтай по дороге, ясно?!!

— Я думала, это музыка у нее, Раиса Семеновна… — пролепетала какая-то испуганная девушка — Вита могла видеть только ее щиколотки и черные с золотом туфли. — Откуда я знать могла…

— Пошла, дура!!!

Черно-золотые туфли всполошенно умчались, и в тот же момент замолчал магнитофон, и комната наполнилась страшными сырыми звуками. Оставшаяся женщина снова наклонилась, начала грубо трясти Элину и спрашивать, что с ней, но, конечно, ответа не получила. Вита, сжав зубы, зло наблюдала за этим и отчаянно думала, как ей выскочить.

— Раиса Семеновна, у нее что — передозняк? — спросил мужской голос. — По-моему, она загибается. Так улыбается — явно…

— Заткнись! Выйди и смотри, чтоб никто не зашел! Элька! Элька! Ты что сожрала, стерва?!!

Вита осторожно передвинула ногу, начавшую затекать, и хотела было попытаться выглянуть из-за дивана, но тут в дверях раздался шум, кто-то закашлялся, мимо дивана прошли мужские ноги в темных брюках и ботинках и остановились возле Элины, следом подсеменили черно-золотые туфли.

— Боря, посмотри, что с ней, — сказал резкий женский голос. — А тебе сейчас выступать — забыла?! Вылететь хочешь?!

— Мне же шпильки нужны! Как я… Я и той девчонке сказала, чтоб она Эльку…

— Какие шпильки?! Какая еще девчонка?!

Вита съежилась за диваном, стараясь стать как можно меньше. Ее трясло, и ей казалось, что диван, к которому она прижимается, трясется вместе с ней.

— Не знаю, какая-то девчонка… в вишневом платье. Я ее раньше, по-моему, не видела. Новенькая, наверное. А может, подруга Элькина — она ее по имени назвала. Искала ее.

— Пойди, возьми Виталика, обойди с ним все комнаты и приведи ее сюда! Сейчас разберемся.

— Она так себя вела… я думала, она из наших… А, вот одна шпилька! А остальные…

— Делай, что сказано!

Черно-золотые туфли снова убежали, а другой женский голос, которого Вита еще не слышала, удивленно сказал:

— Откуда новенькая? Я уже месяц никого больше не брала. Может, кто свою подружку провел?

— Рита, они идиоты, но не настолько же! Правила знают! Боря, ну что?!

— Погоди, погоди, не гони… — пробурчал мужской голос. Как интересно!.. Подержите ей челюсть, а то она мне руку откусит! И дайте-ка мне во-он ту штучку.

— Меня сейчас саму стошнит!

— Вот так, вот так, ага… Ну надо же! Держите, держите…

— Ни хрена себе! — воскликнула невидимая Раиса Семеновна. — Это что такое?! Это же…

Вита попыталась разглядеть, что так ее поразило, но увесистый мужской зад в черных брюках почти полностью заслонил обзор. Тотчас же что-то со множеством ног заползло на ее пальцы и деловито побежало по руке вверх, к плечу, и Вита до боли закусила губу, чтобы не завизжать.

— Там есть еще. У девочки явно поехала крыша, типичное шизоидное поведение… У нее внутреннее кровотечение. Все, я больше ничего не могу сделать, везите ее в больницу.

— Какая больница?! С ума сошел?! Сделай что-нибудь, за что тебе платят?! Черт, ты знаешь, чья она жена?! Это те были никто, а из-за этой суки такой скандал может выйти!.. Знала же, не надо было брать! А ты тоже, молодец, удружила! Почему не сказала, что она психованная?!

— Откуда я знала? Она же у нас лучшая, народ специально на нее посмотреть приходит! — жалобно произнесла другая женщина. — Рая, что же делать?! Если ее в больницу вести, то ведь… А может тихо куда-нибудь…

— Раиса Семеновна, решайте быстрее, — раздраженно произнес мужчина, — пока еще можно успеть. Она кончается. Или давайте обычный вариант. Я не хочу домой опаздывать — ко мне сегодня внучка должна приехать.

Раиса, смачно выругавшись вышла из комнаты, окликнула кого-то и почти сразу вернулась в сопровождении какого-то мужчины. Тот, кого называли Борей, поднялся, и тут же еще подергивающаяся Элина, подхваченная чьими-то сильными руками, взлетела вверх и исчезла из поля зрения Виты. Застучали шаги, легко шелестнула отодвинутая занавеска, и все стихло. Тотчас Вита судорожно зашарила под рукавом рубашки. Нащупав какую-то ползучую дрянь, она, скривившись, бросила ее в сторону, потом осторожно выглянула из-за дивана, убедилась, что в комнате никого нет, прислушалась и быстро вылезла, помятая и вся в пыли. Без Элины комната казалась странно пустой и большой, словно с исчезновением хозяйки стены облегченно раздвинулись. На грязном полу валялись уже две шпильки — вторая густо измазанная кровью, сквозь которую слепо смотрели зеленые птичьи глаза.

Вита подкралась к занавеске, приоткрыла ее и оглядела «квартиру». В комнатах было так же оживленно, как и раньше: играла музыка, слышался смех, кто-то ругался — похоже, никто пока не знал, что из этой комнаты только что вынесли умирающую. Проскочить совершенно незаметно шансов не было — по коридору ходили люди — большинство в минимуме одежды, но попадались и полностью одетые, и кто угодно из них мог быть тем Виталиком и любознательной девчонкой, лица которой она не запомнила. Главное — выскочить в зал. В вишневом платье, она сказала? Помнит ли она сама ее лицо? Вита дернула застежки, быстро скинула рубашку, оставшись в одном белье, скомкала ее и сунула шифоновый комок в сумку, отколола заколку, торопливо разворошила аккуратную прическу и быстро вышла из комнаты.

Как она и предполагала, раздетые женщины здесь привлекали гораздо меньше внимания, чем женщины одетые. Никто не остановил ее, пока она шла через «квартиру», потирая нос, так что ладонь почти полностью закрывала нижнюю часть лица, а какой-то парень даже рассеянно с ней поздоровался. Толкнув дверь, она вышла в коридор вместе с двумя девицами, на одной из которых из одежды были только туфли. Охранник равнодушно посмотрел сквозь Виту, не узнав ее, и уставился на плотные ягодицы шедшей чуть впереди нее девушки.

Зайдя за угол, Вита огляделась и вытащила из сумки рубашку. Печального толстяка, сидевшего на полу, уже не было, проходившие не обращали на нее внимания, и она быстро накинула рубашку и с трудом застегнула на затылке маску — очень сильно дрожали пальцы. Глубоко вздохнув, она вскинула голову и вышла из-за занавеса. Зрители в зале сидели тихо, а на «сцене» разворачивалось новое представление — судя по еще остававшимся на актерах деталям одежды и прическам, относящееся ко временам Древнего Китая. Отвернувшись от сцены, Вита быстро прошла через зал к выходу, не став прощаться ни с Демьяном, ни со Стасей, которые сидели за столиком и вовсю наслаждались представлением.

Спустившись, Вита отыскала нужную дверь и вошла в «гардероб». Сонная девушка, отложив «Философию культуры», вынесла Вите ее пальто, снова села и начала что-то выписывать из книги.

— На кого учитесь? — рассеянно спросила Вита, быстро одеваясь и закалывая волосы.

— На искусствоведа, — девушка зевнула. — Контрольную вот задали — «Художники и гуманисты эпохи Возрождения об истории и сущности искусства».

— Класс! — заметила Вита, перекидывая ремень сумочки через плечо. — Особенно про гуманистов. Хорошее место для хорошей контрольной…

Не закончив фразу, она открыла дверь и вышла в соседнюю комнату. Стоявший перед дверью охранник посторонился, пропуская ее, и прислонился к двери, похрустывая суставами пальцев. Вита сделала несколько шагов и остановилась, быстро и безнадежно оглядевшись и похолодев от одного из самых ярких и, как правило, самых безошибочных человеческих предчувствий — предчувствия, что сейчас ее будут бить. Конечно. Самым мудрым было просто ждать ее на выходе, а это значит, что все очень серьезно.

Если раньше в «пропускном пункте» было четыре человека, то теперь людей здесь значительно прибавилось: за столом сидели крепкий длинноносый парень и три женщины — одна совсем молоденькая, полуодетая и перепуганная, другая — та самая сухощавая Рита, что регулярно заезжала за Нарышкиной-Киреевой на серебристом «эскорте», третья была очень похожа на Риту, но постарше и посимпатичнее. На диванчике, вольготно раскинувшись, подложив под голову куртку и свесив одну руку к полу, крепко спал мужчина в черных брюках и черной майке, очень похожий на того, на которого Вита налетела при выходе из «цирка», и массивный золотой крест поднимался и опускался вместе с шумными вдохами и выдохами. Его лицо в маске было повернуто к спинке дивана.

— Уже уходите? — поинтересовался один из охранников, сидевший за компьютером. — Масочку пожалуйста.

Вита негнущимися пальцами расстегнула маску и положила ее на стол, и тотчас на лице «актрисы» появилось выражение узнавания, но она ничего не сказала, а стрельнула глазами по сторонам и молча уставилась в пол. Вообще все вели себя как-то странно, словно Вита им не только не была нужна, но и страшно мешала, словно здесь только что происходило что-то очень важное, и теперь все ждут не дождутся, когда она уйдет. За исключением спящего, все, казалось, с трудом скрывали ошеломление и злость, в особенности похожая на Риту женщина, на щеке которой наливался большой темный кровоподтек. Четверо охранников смотрели на нее вопросительно, и компьютер, позабытый, шумно и весело играл сам с собой.

— До свидания, — негромко сказала Вита, подходя к двери. Никто ее не остановил, только один из охранников, открывая замок, произнес сквозь зубы:

— Заходите еще.

Ничего не понимая, Вита выскользнула за дверь и, все еще дрожа, побежала вниз по лестнице. Едва дверь за ней захлопнулась, все лица повернулись к диванчику, а лежащий на нем мужчина, за секунду до того, казалось, спавший крепчайшим пьяным сном, сел, быстрым взмахом ладоней пригладил растрепавшиеся волосы, снял маску и сказал абсолютно трезвым голосом:

— Все. Снято. Всем спасибо.

Он снял с шеи крест, бросил его на стол и надел куртку. Наблюдая за его действиями, Раиса злобно сказала:

— Я сильно сомневаюсь, что у хозяина может быть какой-то интерес в этой малявке! Почему мы ее выпустили?! Может, это твоя прихоть?! Мы могли бы, по крайней мере, поговорить с ней…

— Говорить с ней, — тяжело произнес мужчина, — ты не будешь. И забудь, что она сюда приходила. Ты, Рая, только одно помни — блядей на улице много, и в тепло хочется всем. И ты, Риточка, не забывай об этом.

Раиса метнула на него рысий взгляд, но, встретившись с равнодушными, слегка сонными глазами за полуопущенными веками, отвернулась и уставилась в стену, плотно сжав зубы. А мужчина свел обе ладони в одиноком значительном хлопке, словно ставя печать на свой приказ, и быстро вышел. В полумраке лестницы его глаза на мгновение широко раскрылись, загоревшись странным диковатым и злым огнем, сжатые в кулаки пальцы нырнули в карманы куртки, и он начал быстро спускаться, чувствуя и понимая, что ушел вовремя. А когда он дошел до охранников у выхода, его глаза снова были спокойными, равнодушными, лицо невозмутимым, пальцы небрежно держали сигарету, и на указательном уверенно поблескивал вернувшийся на место чудной перстень в виде ацтекской пирамидки.

* * *

На лестничной площадке снова перегорела лампочка, и, выйдя из лифта, Вита порылась в сумочке, достала ключи, нащупала замок и попыталась открыть дверь. К ее удивлению ключ не лез в замок. Ни так, ни этак. Решив, что перепутала ключи, Вита выругалась и чиркнула зажигалкой. Слабенький огонек опроверг ее предположение — ключ был тот самый. А вот замок — другой. И дверь выглядела не так, как когда она ее закрывала, — поцарапанная вокруг замка, с клочьями прорванного дермантина. На секунду Вита растерянно застыла, сжимая в пальцах бесполезный ключ, но тут замок скрежетнул, дверь распахнулась, и Евгений недовольно сказал:

— Ну, заходи, чего ковыряешься?!

— Почему у нас новый замок? — удивленно спросила Вита, захлопнув за собой дверь. — И что с дверью?

— Где тебя носило?! — раздраженно осведомился Евгений в свою очередь и подтянул спортивные штаны. — Я уже собирался запрячь Санитара, чтоб проверил подотчетные заведения.

— То есть ментуру, больницы и морги. Да ты оптимист, Зеня, — хмуро заметила Вита, снимая сапоги и швыряя их на пол. — А замок сменил, чтобы я не вошла?

— Скорей, чтоб не вышла, — Евгений отнял у нее пальто, оглядел с ног до головы и фыркнул. — Почему ты в ночной рубашке?

— Дурак, это платье! — сказала Вита и отвернулась, чтобы он не увидел ее лица, иначе сразу поймет, что опять что-то случилось. Она могла обмануть многих, но Евгения не смогла обмануть почти ни разу.

— Я могу только предполагать, где ты была в таком платье.

— Женьк, скажи что с дверью, а потом я тебе популярно объясню, где я была в таком платье!

— Что с дверью, что с дверью… Вскрыли нас, голуба! — буркнул Евгений, проходя в комнату.

— Как вскрыли?! — Вита кинулась следом. — Подожди! И что они взяли?!

Она быстро обмахнула взглядом гостиную, но в гостиной был обычный домашний беспорядок, вся техника находилась на своем месте, и она вопросительно посмотрела на Евгения, который плюхнулся на свой любимый диван и потянулся за стоящей на столике тарелкой с гигантским бутербродом.

— Ничего не взяли, — ответил он и откусил большой кусок. — Спугнул кто-то, видать. Я проверил — все на месте. Только дверь вынесли и все.

— Все?! — переспросила Вита недоверчиво. — Ты уверен, что все?!

Она резко сорвалась с места и, подобрав измятый шифоновый подол, побежала на кухню. Евгений, не вставая с дивана, сонно крикнул:

— Микроволновка на месте! Все на месте, я ж сказал! Или ты думаешь, они твой вчерашний суп стащили?! Вот у одного моего знакомого недавно квартиру вынесли, так забрали не только то, что обычно забирают, но и увели все продукты, полбанки кофе, даже яйца из холодильника повытаскивали!..

Вита, не слушая, что он говорит, быстро пошарила за кухонным шкафом и убедилась, что папка на месте. Поглядывая в коридор, она вытащила ее, торопливо просмотрела одно из писем, и засунула обратно.

Мысли метались и, сдобренные текилой и недавним происшествием, отчаянно цеплялись друг за друга. Что еще?! Конечно, грабителей действительно могли спугнуть, и это действительно могли быть обычные грабители. Почему их квартиру действительно не могли вскрыть именно сегодня? Простое совпадение. Да только вот совпадения уже громоздились друг на друга, как дрова в поленнице. Все состояло из одних совпадений. Совпадений и предположений, потому что точно ничего не ясно. Что случилось с Элиной? И почему это случилось именно сейчас? Чета Измайловых, Лешко, Ковальчуки, предположительно Шестаков, Долгушин и Огарова — все они, за исключением Константина, который тоже получил какое-то письмо, погибли в декабре прошлого года, и больше с тех пор с клиентами Чистовой ничего подобного не происходило. Почему же именно сейчас зашевелились? (Зашевелились ли?) Может, их встревожили отъезд Матейко и засветка слежки, а также вероятное происшествие в Киеве? Тогда, получается, что они с Наташей, сами того не желая, разворошили осиное гнездо. Опять же, за Матейко следили, за Тарасенко следили и, скорей всего, за Ковальчуками тоже следили, а за волжанскими натурами — нет. К этому можно привязать другой вариант — до сих пор они просто не знали о существовании Элины, а теперь узнали и постарались тут же от нее избавиться. Откуда узнали? По каким-то своим каналам, долго искали и нашли. А может, она где-то засветилась? Могла, могла — только никакой самоуверенности — это никогда до добра не доводило. Работать идеально она никак не может, работа эта для нее в новинку, и она вполне могла наделать ошибок. Нужно подумать, где?

Другое дело, почему именно Элина? Узнали, кто она и где и сразу же отправили письмецо? Почему не Тарасенко, не Матейко, местонахождение которых было им известно давным-давно? Почему Элина?

Третий вариант, уже по Колодицкой: к Чистовой это не имеет никакого отношения, просто так получилось, что Элина в чем-то помешала «писателю», и он решил от нее избавиться. Или, следуя терминологии все той же Колодицкой, случай с Элиной — это «осечка». А может она была «курьером», да не довезла, любопытство погубило…

Не довезла что?!

Есть еще четвертый вариант, самый замечательный. Письма — просто бред, написанный на бумажках красивым почерком, и их рассылает какой-то сумасшедший; Элина наглоталась шпилек, свихнувшись на почве секса или наркотиков; по Колодицкой тоже давным-давно психбольница в полном составе рыдала; Наташа Чистова — ненормальный художник-неудачник, которому посчастливилось подобрать себе в натуры исключительных скрытых психопатов, и никто ее на самом деле не ловит, а ее рассказы об этом — выдумка, частично подделанная под газетные статьи, а слежка Вите померещилась. Вот так. Свалить все в беспорядочную большую кучу, скомкать, вытолкать вон и забыть. Только не много ли психопатов? Опять совпадение?

Вита вернулась в гостиную, забрала свою сумку и тут же ушла в спальню прежде, чем Евгений успел что-то сказать. Там она включила компьютер. После вчерашнего разговора с Евгением Вита оставила свои документы в компьютере, рассудив, что теперь скрывать от Евгения нечего. Сейчас она хотела еще раз просмотреть свой отчет по Нарышкиной-Киреевой.

— Женьк! — крикнула Вита через несколько секунд. — Ты зачем сегодня смотрел мои отчеты?! Искал что-то?!

— Какие отчеты? — раздраженно спросил Евгений, появляясь в дверях.

— Отчеты для Чистовой. Помнишь, я тебе их показывала?

— Да уж! И вчера я вполне достаточно насмотрелся! Насмотрелся и наслушался! Дитя мое, все это нельзя рассматривать даже как убогий фантастический роман. Нет, я не смотрел сегодня твои отчеты.

Вита задумчиво посмотрела на него, потом спросила:

— А во сколько к нам, кстати, вломились?

— Я ушел раньше тебя, вернулся в начале двенадцатого, так что можешь подсчитать.

— А тебе не кажется, что это очень странное время для взлома — вечер, все уже вернулись с работы?.. Ведь квартиры больше как-то стараются вскрывать днем.

— Рисковые ребята. Или глупые, что более вероятно, — сказал Евгений, тяжело глядя на нее. — У тебя руки дрожат.

— Подойди сюда, пожалуйста.

Евгений, стоявший привалившись к косяку, скривил губы, пожал плечами и подошел к столу, всем своим видом показывая, что все это ему до смерти надоело и только по доброте душевной он согласен выслушать все до конца, а потом устроить Вите экзекуцию.

— Значит, мои документы ты сегодня… то есть, уже вчера не открывал?

Вместо ответа Евгений закатил глаза и сделал попытку отойти от стола, но Вита успела поймать его за край футболки.

— Посмотри сюда, читай! В последний раз документ открывали… вчера, в двадцать два восемнадцать. Меня в это время дома не было, тебя, как ты утверждаешь, тоже. Кто здесь был в это время?!

Евгений слегка посерьезнел и склонился над ее плечом, вглядываясь в экран.

— Странно. Может глюк в программе? Ворюгам вообще-то положено быстро воровать разные вещи, а не копаться в файлах.

— Именно копаться, заметь. Файл-то запароленный. Что, случайно повезло?! Как интересно, посмотри. — сказала Вита, торопливо щелкая кнопкой «мыши», — все документы вчера открывали и примерно в одинаковое время. Ты держишь здесь что-нибудь серьезное?

— Ну так… — неопределенно ответил Евгений, отодвинул Виту в сторону вместе с креслом и начал торопливо просматривать файлы. — Но во всяком случае, если б они и полезли сюда, то за моими документами, имеющими реальную ценность, а не за твоим фантастическим барахлом… Слушай, — он вдруг повернулся так резко, что Вита не успела вернуть на лицо сползшее выражение обычного бытового беспокойства, — ты чего так перепугалась?!

— Элину убили.

— Кого?!

— Одну из клиенток Наташи… Чистовой. Нарышкину-Кирееву. Ну, то есть, я так думаю, что уже убили. В том смысле, что она, наверное, уже умерла…

— Витек, что ты несешь?! Я ничего не понимаю! Нарышкина… эта та королева красоты? Ты что опять во что-то влипла?!

Вита сбивчиво рассказала ему, что произошло в «Черном бриллианте», опустив, разумеется, протекцию Султана. Когда она закончила, Евгений резко наклонился к ней, вцепился пальцами в ручки ее кресла и рванул его к себе, так что колесики жалобно визгнули.

— Тебя бы следовало выпороть! — зло сказал он и нагнулся к Вите так, что их носы почти соприкоснулись. Лицо Евгения стало жестким и странно чужим, в глазах штормило и сверкали темные молнии. — Хорошенько выпороть, как негров на плантациях пороли! И я бы поступился своими принципами гуманизма, если б точно знал, что порка добавит тебе благоразумия!

— Ох ты, — Вита прищурилась ему в глаза, — вы посмотрите на него! Не человек, а просто вулкан пробудившийся! Плеснешь — зашипит! То, что дурость сделала — и без тебя знаю, так что можешь не стараться! Жека, потом ты можешь свирепствовать сколько угодно, но сейчас мне нужен твой совет. Жень, ну ты же умный мужик — помоги мне разобраться, ведь…

— Зачем?! — раздраженно спросил Евгений. — Зачем разбираться?! Да и в чем?! В смерти какой-то проститутки, которая обкололась или накурилась или так спятила?! Нормальный человек в «Бриллиант» не пойдет, уж поверь мне, и ты могла бы посоветоваться со мной, прежде чем надевать ночную рубашку и мчаться туда! Я еще узнаю, кто тебя туда протолкнул…

— Ты начинаешь переходить установленные границы! Конечно, я понимаю, что живу у тебя и мы…

— Ой, начинается! — Евгений вскочил и поднял руки, словно сдавался в плен. — Я, Одинцов, — ответственный квартиросъемщик, раздельное хозяйство, мученический ореол и пр! Ну из-за чего все это?! Из-за какого-то идиотизма!

— На, посмотри! — Вита дернула к себе сумку, вытащила из нее смятый лист бумаги и бросила его на стол, вскочила, выбежала из комнаты и через секунду вернулась с другим листом, на котором темнело большое коричневое пятно. — На, смотри!

— Ну и что? — с досадой произнес Евгений через минуту. — Это ничего не доказывает.

— Тот же почерк, та же манера, тот же результат, только одно пришло в Крым, в курортный поселок, а другое прочли здесь, в Волжанске, как и много других. И Элина прочла его там, в клубе, сразу после выступления, потому что во время выступления с ней все было в порядке! Это произошло всего за несколько минут, и все в точности так, как писала та редакторша!

— Хорошо, значит, получается, — медленно произнес Евгений терпеливым тоном, каким взрослые разговаривают с маленькими детьми, — что человек получает некое письмо и тут же решает покончить с собой, да? Это замечательно. Это ничуть не хуже придумано, чем картины твоей Наташи. Объясни мне, Витек, зачем ты этим вообще занимаешься? Ты ведь ей отказала.

— Да, отказала. Но… вообще, я не знаю, жаль все-таки упускать деньги, да и жаль мне ее — понимаешь, она ведь совсем одна и в таком состоянии. Когда я говорила с ней по телефону в последний раз, мне просто стало за нее страшно…

— Ой, вот только не надо! — Евгений отошел и сел на кровать, потом повалился на нее. — Не из-за денег ты пошла туда и не из самаритянских побуждений, а исключительно из любопытства!

— В какой-то степени да. И странно, что ты никакого любопытства не проявляешь. Ты ведь любитель таких вещей, необычных. Неужели совсем не поможешь?

— И не надейся, — ответил он неожиданно усталым голосом. — У нас хватает реальных проблем. Мы еще в «Пандоре», не забывай об этом. Завтра Эн-Вэ должен заказик притаранить, и мы с тобой займемся обычными делами очень далеко от этого города.

— Кстати о делах. Почему Эн-Вэ в последнее время ведет себя так, словно под ним костер развели? Почему он поездку в Саранск отменил? О чем он с тобой тогда говорил?

— Не вали все в одну кучу! — заметил Евгений с прежней интонацией бесконечной терпеливости. — Во-первых, поездку отменил клиент, а не Эн-Вэ, а во-вторых, плешивый всего-навсего говорил о паре новых заказов и в очередной раз потребовал, чтобы я провел среди нас разъяснительную работу по поводу дисциплины. Старикашка отнял у меня учительский стул и еще хочет, чтобы я убирал с него кнопки!

— Почему ты не можешь хотя бы прислушаться к тому, что я говорю?!

— Потому, что я не хочу, чтобы все это пустило корни. А еще потому, что хочу лечь спать до рассвета, — Евгений зевнул и закинул руки за голову. — Давай оставим все это в покое, даже если что-то и соответствует истине. Эта история уже подпортила нам жизнь. Ты дважды могла погибнуть. Я этого не хочу. Чистова для меня никто и мне на нее наплевать и на ее клиентов тоже — живы они или на том свете… Они, кстати, живы? Не сомневаюсь, что ты тут же кинулась проверять!

— Я дозвонилась только до пятерых, да и то, сам понимаешь, по телефону не проверишь, действительно ли с тобой разговаривает какой-нибудь Сергей Степаныч, если ты его голоса не знаешь, — сердито ответила Вита. — Я уверена только насчет Журбенко, потому что говорила с ним раньше.

— И конечно же, ты рассказала им про письма!

— Я их предупредила, — произнесла Вита с нажимом. — Я не могу рассказывать о том, чего еще толком не знаю. Преподнесла им более реальную версию — письма могут быть отравлены — бумага пропитана неким ядом, проникающим через кожу.

— И кто-нибудь принял твое предупреждение всерьез?

— Не знаю, вряд ли. Только Журбенко, но он после покушения всего боится. Плохо, что я никак не могу дозвониться до Чистовой. Хотела бы я знать, как они Элину нашли. Это ведь не так-то просто. Неужели я все-таки где-то засветилась…

— Хватит! — решительно отрезал Евгений и хлопнул ладонями по одеялу. — Слышать больше не могу! С утра у меня дела в конторе — поедешь со мной. Надо будет — наручниками к себе прикую, поняла?! Ни по каким чистовским делам ты больше бегать не будешь. Если хочешь сохранить наши милые незатейливые отношения, то забудь обо всем этом.

— Вот так категорично?

— Да, вот так!

— Ладно, — сказала Вита с неожиданной кротостью и вышла из комнаты.

К тому времени, как она переоделась, умылась и почистила зубы, Евгений успел сердито заснуть. Вита скользнула в постель, выключила свет и, окунувшись в густую темноту, закрыла глаза. По шее ползали тонкие огненные змейки боли. Часы тикали оглушительно и так же оглушительно стучала за окном капель — весна начала подъедать пухлые сахарные сугробы. Сон не шел, и под закрытыми веками снова и снова вспыхивала одна и таже картина: вид из-под дивана — темная лужица на полу и длинная острая шпилька рядом, множество топчущихся ног и умирающая Элина, взлетающая вверх на чьих-то равнодушных руках. Что с ней случилось? И что случилось с остальными? Почему ей так легко удалось уйти из «Бриллианта»? Кто Кужавского убил? Почему Наташа пропала именно сейчас, когда ей так нужно с ней поговорить, и куда она пропала? Экс-мачеха, Виктория Костенко, тоже куда-то подевалась, и Семагина дома нет, хотя на работе сказали, что он уже полторы недели болеет. Кто и зачем копался в компьютере? Вопросы, вопросы… Вита чувствовала себя странно одинокой, испуганной и совершенно беспомощной перед этим неизвестным и непонятным и оттого пугающим, развернувшимся перед ней, как огромная вскрывшаяся ото льда река, вздувшаяся и неуправляемая, катящая мимо мутные желтоватые воды, в которых ничего не видно, но где-то в глубине может скрываться и чудовище. И не дай бог упасть в эту реку. Не дай бог.

* * *

Евгений-таки исполнил свою угрозу, и с утра каждый, кто заходил в маленький магазинчик «Пандора», мог видеть необычайно хмурую девушку в ярко-синей водолазке и черных брюках. Девушка сердито шелестела бумагами, презрительно кривила губы и качала головой, отчего ее волосы, заплетенные в две школьные косички, прыгали на плечах. Косички вообще-то шли девушке, но не сегодня — косички были веселыми задорными. Настроение же у девушки было отвратительным, и когда с ней здоровались, она, не поднимая глаз, бурчала в ответ:

— Здрассьте.

И сидевший рядом с ней небритый веселый молодой человек, что-то ищущий в компьютере, то и дело толкал девушку локтем и говорил вполголоса:

— Витка! На сердитых водку возят!

— А на надоедливых — тех, кто эту водку пьет! — огрызалась Вита, глядя в документ и не видя ни единого слова. — Макс, занимайся своими делами!

— А я чего делаю?! Женька нам сказал подготовить плодородную почву для вашей поездки. Я и готовлю. И ты подключайся. А то сидишь и бумаги дербанишь, а выражением лица только от икотки лечить! Еще пять минут такой работы, и будет у нас не плодородная почва, а бетон!

— Максим, лечите перхоть!

— Витка, — не унимался Пашков, — на сердитых водку возят!

— В-бога-душу-хэд-энд-шолдерс! Что ты прицепился?!

— Улибнитэсь. Ви такая карошая девушка. Обратите внимание на четвертую страницу.

Все, кто находился в «Пандоре», были при деле. Сама-ты-Барбара, закусив губу, занималась какими-то устрашающими бухгалтерскими таблицами. Султан с головой ушел в Интернет, хотя ему следовало бы находится не в Интернете, а дома в постели — он чихал, сморкался, вытирал слезящиеся глаза и то и дело заходился в лающем кашле или стучал зубами в ознобе. Сердобольная Аня в конце концов набросила на Ивана свою огромную песцовую шубу, и теперь за компьютером кашляла, содрогалась и издавала трубные звуки гора серебристого меха. «Пандорийцы» не могли на это смотреть спокойно и уговаривали:

— Ванечка, шел бы ты домой! Шел бы лечиться. Ты же так совсем разболеешься.

— Еще минуточку, — повторял Султан каждый раз. Он сидел уже третий час.

— Ваня, себя не жалеешь — нас пожалей. Ты же всех перезаразишь!

— Нет, это индивидуальное.

— Так хоть выпей что-нибудь от простуды! — и со всех сторон ему протягивали таблетки и пакетики, но Султан качал головой — лекарства он не пил принципиально, считая, что организм должен сам справиться с болезнью.

Артефакт и Николай Иванович разложили на одном из столов какие-то журналы и загадочные схемы и неторопливо обсуждали технические вопросы. Артефакт задумчиво тер пальцем свой большой нос и тот, постепенно краснея, становился окончательно похожим на клюв тупика. Аня сидела в кресле возле аквариума, поправляла пилочкой ногти и поглядывала на дискусов, а дискусы, неторопливо покачиваясь в прозрачной воде, поглядывали на нее. И те, и другая казались вполне довольными жизнью. Недоволен жизнью был только Черный Санитар и он же единственный был не при деле. Санитар удрученно бродил по магазину и пытался втянуть кого-нибудь из пандорийцев в разговор, но никто не втягивался, и Вова тосковал. Ему было скучно, он жаждал общения и нетерпеливо ждал, чтобы в магазин кто-нибудь зашел. Бродя, он вполголоса напевал себе под нос. Вначале он исполнял репертуар Михаила Круга, потом почему-то переключился на частушки, которые, в соответствие с настроением, выпевал на минорный лад довольно неприятным нудноватым голосом, тянущимся и прилипающим, как расплавленная пластмасса:

На дворе метет метель —

Нулевая видимость.

У ларька лежит мужик —

«Русская недвижимость»!

— Вовка, прекрати! — наконец не выдержала Вита. — Ну невозможно же, на нервы действует! Такое а капелла только в твоем любимом заведении исполнять, ей-Богу! Только тамошние слушатели такое выдержат — им уже все равно! Хочешь петь — иди через дорогу, в «Италию», заплати за караоке и пой, сколько душе угодно!

— Что такое, уже и попеть нельзя человеку! — возмутился Санитар, останавливаясь. Николай Иванович поднял голову и поправил очки.

— Какое ж это пение, Володя?! Со стороны послушаешь, так кажется — с кем-то плохо. Дрожь берет!

— Дрожь… Это фигня! Вот помню, к нам как-то мужика привезли. Его жена застукала с любовницей. Ну, любовница удрать успела, а мужик во время семейного разговора натурально получил по жбану мясорубкой. И пока он в отключке валялся, супружница взяла его же плоскогубцы и…

— Рябинин, я тебя сейчас сама убью! — взвизгнула Аня — из всех она была наиболее чувствительна к рассказам Санитара. Вова пожал плечами и несколько минут бродил молча, прислушиваясь к новостям которые передавала местная радиостанция, но когда новости сменились «Лепреконцами», он снова затосковал и запел — на этот раз не вполголоса, а в полную силу:

— Дойчен зольдатен унд официрен…

Его прервал сильный удар ладонью по дверному косяку, и Евгений, неслышно вошедший в зал, холодно сказал:

— Ди ноте цвай! Рябинин, душа моя, если еще хоть раз исполнишь здесь фашистский гимн, получишь в дыню, понял?

— И то верно, Вовк, лучше уж про трупы расскажи, — кисло заметил Мэдмэкс, встал и направился в угол делать себе кофе. Санитар слегка оживился.

— А вам про какую стадию разложения?

— Дурак! — зло сказала Вита и швырнула бумаги на стол. Обычно она спокойно относилась к черному юмору Санитара, но сегодня он ее более чем раздражал. — Неужели тебе больше поговорить не о чем?! Чего ты так смакуешь эти свои истории, просто с некромантским экстазом?! Если тебя мертвецы больше живых интересуют, так возвращайся в морг — там и рассказывай свои сказки. Там тебя выслушают очень внимательно.

— Да ты чо, я ж шучу! — удивленно воскликнул Вова. — Чего ты заводишься?! Между прочим, говорить на эту тему очень полезно. К смерти надо относится проще, веселее — это такая же часть жизни, как, например, пищеварение.

— Между прочим, он прав, — заметил Артефакт, отрываясь от схем. — К смерти надо относится смелее, потому что она не только неизбежна, но и в чем-то важна и мудра. А то сделали из смерти что-то неприкосновенное и невозможное, окружили жутко-святым ореолом, и считают чем-то очень сложным, в то время как умереть гораздо проще и легче, чем жить. И гораздо мудрее, кстати. Потому что жить мы не умеем совершенно. Всем нам нужно умереть, чтобы понять, как нужно жить, я всегда это говорил. А вообще во всех этих разговорах нет никакого смысла и никто из вас не прав!

Высказав эту теорию, малопонятную для окружающих, которые, в большинстве своем, были людьми жизнелюбивыми, Артефакт загладил свои длинные волосы за уши и вернулся к разговору с Николаем Ивановичем. Валентина сердито крикнула из-за компьютера:

— Прекратите такие разговоры — дурное притянете!

— Да ладно вам! — примирительно сказал Санитар. — Что вы в самом деле?! К черному юмору надо относится конструктивно.

— Тебе же сказали — прекрати! — произнесла Вита — произнесла очень тихо, но Санитар услышал и уловил в ее голосе новые незнакомые нотки — нечто особенное и большее, чем простое раздражение или будничная злость, а уловив, посмотрел на темные косички и склоненную над документами голову очень внимательно.

— Графиня, только ради вас, — сказал он и повернулся к Евгению, который разворачивал пластинку клубничной жвачки, рассеянно глядя в окно. — Что, босс, какие-то неприятности али приболевши? Паршиво выглядите.

— Спасибо на добром слове! — буркнул Одинцов и сердито глянул на Ивана, который стоически продолжал работать, атонально клацая зубами. — Султан, пошел вон!

— Еще минуточку! — прохрипела гора песцового меха и содрогнулась в жесточайшем, душераздирающем чихе. — Я уже почти закончил.

— Я сказал: пошел вон! Или уволю! Сам черт те на что похож, людей нервируешь, техника от соплей уже ржаветь начинает! Еще скончаешься от воспаления легких, а нам потом всей конторой твой гарем содержать! Давай, давай, пошел! Анна, снимай с него свои бизоньи шкуры!

— Вы деспот, Евгений Саныч! — укоризненно и простуженно сказал Султан и начал с помощью Ани выбираться из-под песцовой шубы. — Каждый, между прочим, имеет право на труд.

— Я бы сказал тебе, на что ты право имеешь, да здесь женщины, — заметил Евгений. — Катись! И пока не выздоровеешь — не появляйся! Позвони своим девушкам — они тебя живенько вылечат.

— Да видеть их сегодня не могу! — Иван застегнул куртку, издал нечто среднее между кашлем и чиханием и вытер слезящиеся глаза. — Лучше ахну коньячку и лягу спать. До свидания, Евгений Саныч. До свидания, люди.

— За разграничение спасибо, — сказал Одинцов, садясь в кресло рядом с Витой. Султан хотел было ответить, но снова чихнул, махнул рукой и исчез за дверью. Валентина покачала головой и серебристо пропела:

— Бедный Ванечка, совсем разболелся. Невообразимо, вчера ведь ничего не было. А теперь и расстроили вы его. Нельзя же с ним так резко, у него натура тонкая — вы же знаете.

— Хорошая погода, — глухо сказал Евгений официальным голосом. — Лужи, грязь, с неба какая-то дрянь сыпется, все раскисло до омерзения. Очень приятно в такую погоду кого-нибудь уволить.

Валентина посерьезнела и вернулась к своим таблицам, неодобрительно покачивая кудрявой головой. Евгений заглянул в бумаги, которые изучала Вита, хмыкнул, отвернулся и осведомился:

— А где Котошихин? Где эта сука курляндская?!

— Да третий день его нет, дома занято. Может, свалил наконец, слава тебе Господи?! — Пашков отхлебнул кофе и тактично напомнил: — Ты уже спрашивал.

Вита уронила бумаги, наклонилась, сгребла их в кучу и с совершеннейшим раздражением шлепнула все это на стол.

— Нет, с меня хватит! Я сегодня не могу здесь вот так сидеть все время! Пойду схожу на базар, куплю чего-нибудь пожевать, — поймав испытывающий и недовольный взгляд Одинцова, она прищурилась и отбросила тугие косички на спину. — Только туда и обратно. Ненадолго. Мне, кстати, еще за мобильник нужно заплатить. Что еще ты хочешь услышать?!

— Ничего, — отозвался Евгений и пересел на место Султана, — мне совершенно не интересно, куда ты идешь.

Он защелкал кнопкой «мыши», а остальные пандорийцы беззвучно просигнализировали друг другу вопросительно-удивленными взглядами, убедились, что никто из них ничего не знает, и снова занялись своими делами, исподтишка наблюдая за рассорившейся парой. Вита надела пальто, подошла к висевшему на стене зеркалу, отодвинула Максима, который, склонившись к блестящей поверхности, внимательно изучал в зеркало свои зубы, и начала надевать берет.

— Кому-нибудь чего-нибудь захватить?

— В это время года, — задумчиво сказал Максим, — омары под пару бокалов шабли и кофеек с коньячком Масьейра особенно хороши.

— И мне, Витек, тоже пива принеси, если не сложно, — попросил Артефакт с нотками снисходительного презрения в адрес Максима. Вита кивнула, повернулась и стремительно вышла. Нежно звякнули латунные дельфинчики и колокольчики, подвешенные над дверью, и тут же, не успев откачаться и отзвучать, звякнули снова, когда следом за Витой вышел Одинцов и остановился на мокрой ступеньке, неодобрительно глядя на низкое неряшливое небо.

— А ты еще куда собрался? — холодно спросила Вита, не оборачиваясь и натягивая перчатки. — Будешь конвоировать?

— Не обольщайся! — отрезал Одинцов, осторожно обходя ее и спускаясь. — У меня хватает дел поважнее. Мне нужно зайти на почту, на склады, к ремонтникам…

— Зачем к ремонтникам?

— Хочу сделать ремонт в магазине. Пока мы будем в отъезде, пусть в нем поработают, а население я временно разгоню.

— Ремонт? — Вита спустилась, ухватившись за протянутую ей руку. — Зачем? В прошлом году нам все прекрасно отремонтировали.

— Не так уж прекрасно. Там в углу трещина… и покрытие… и вообще мне уже надоело все это! Хочется чего-то новенького. Ладно, тебе в другую сторону, — Евгений махнул рукой туда, где за тополями шумел обнесенный железной решеткой небольшой рынок, и повернулся, чтобы уйти, но Вита успела поймать его за рукав куртки, и он посмотрел на нее сердито, вопросительно и как-то еще — выражение, которого она не смогла понять и которое совершенно не подходило к его молодому и обычно веселому лицу. На мгновение ей стало холодно и как-то тревожно, но когда он удивленно спросил, в чем дело, и до нее долетел знакомый легкий запах клубники, Вита успокоилась. Все было на месте, это был тот же Женька — Женька с его детской любовью к клубничным жвачкам, Женька, который обожает принимать горяченные ванны, который замечательно готовит мясо, замечательно танцует и не менее замечательно дурит людям головы… А раз Женька все тот же, то и все остальное как-нибудь образуется.

— Значит тебе хочется чего-то новенького? — спросила Вита и приподнялась на носках, но его лицо все равно было довольно высоко. — Гляди веселей! Ты, значит, любишь разнообразие? Как ты думаешь — новенький штамп в одном из твоих паспортов — это разнообразие?

Евгений скосил на нее глаза, потом резким движением надвинул берет Вите на нос.

— У меня сейчас нет ни настроения, ни желания выслушивать твои подковырки.

— А я и не подковыриваю.

Он вернул берет на место и подцепил Виту за подбородок согнутым указательным пальцем.

— С чего это вдруг? Потому что я тебя достал? Или ты решила со мной помириться вот таким способом?

— А тебе не все ли равно? Считай, что это я делаю тебе предложение. Так ты согласен или оставим все как есть?

Евгений от души расхохотался — так громко, что несколько прохожих обернулись и с любопытством на него посмотрели. Он пнул ногой грязный комок снега, и тот весело плюхнулся в лужу.

— Отчего же, я воспользуюсь моментом, благо совесть угрызает тебя крайне редко, дитя, и благоразумие тоже. В конце концов, это не самая плохая причина. Но все, назад дороги нет. И что же ты теперь чувствуешь, невеста?

— Ну, скажем так — я не огорчена, а это уже немало. Ладно, все формальности соблюдены, так что можешь поцеловать будущую жену и катиться по своим делам! Кстати, то, что брак у нас такой… приятельский, не на любви… это тебе как — ничего?

— Он на привычке, — заметил Одинцов, — а это куда как важнее. Любовь — это красивые фейерверки, а привычка — все равно, что хорошая газовая плита. На огонь любви приятно смотреть, но он недолговечен и на нем, как это ни пошло звучит, не поджарить мясо и суп не сварить. Любовь — это красиво, но на привычке держится весь мир. Так что не расстраивайся — все правильно. Ну, ладно, пошел я.

Он быстро поцеловал ее в губы, потом в нос и неторопливо подошел к своему «форду», стоявшему у обочины. Отключил сигнализацию, осмотрел забрызганный грязью бок, любовно похлопал машину по капоту, но садиться в нее не стал, а снова включил сигнализацию, и «мондео» благодарно бибикнул, а Одинцов пошел прочь.

— Женьк! Только ты пока никому не говори!

Не оборачиваясь, Евгений согласно махнул рукой и перебежал через трамвайные рельсы, по которым несколькими секундами позже прогрохотал грязный забрызганный трамвай, скрыв его из вида. Когда он проехал, Евгения уже не было. Но Вита постояла еще около минуты, глядя на угол дома, за которым он исчез, словно все еще видела его. Она уже жалела о том, что сказала, но было поздно — Евгений ушел и все ее слова забрал с собой. Как странно — ведь если б она в свое время не встретилась с Чистовой, то этого могло бы и не произойти, возможно никогда. Вот уж действительно, насколько все непостоянно в этом мире, насколько все тесно связано друг с другом и насколько стремительно может измениться. Интересно, что бы мог подумать тот маленький метис, живший в далеком восемнадцатом веке, если б ему рассказали, чем в конце концов обернется для него и для множества людей то, что однажды в пургу он спасет от волков немолодого офицера Российского флота? Если бы ему показали огромную картину в два с половиной столетия, одними из мазков на которой совсем недавно стали и Кужавский, и неизвестные женщины, и Элина, и она сама, и даже ее предстоящее замужество? И ведь картина еще не окончена. Все это так странно…

Заплатив за телефон, а потом пройдя рынок из конца в конец, Вита купила все, что нужно, и начала пробираться обратно сквозь гомонящую толпу. Пакет оттягивал руку и в нем весело позвякивали бутылки с пивом. Возле яичного павильончика она остановилась в задумчивости — не купить ли яиц, ведь домой она, скорее всего, попадет только поздно вечером. Павильончик был одной из достопримечательностей рынка — из-за зазывающей надписи, выстроенной большими ярко-синими буквами, скошенными несколько набок.

«Не проходите мимо! Ваши яйца здесь!»

Большинство покупателей давным-давно привыкло к забавной надписи, но все равно некоторые волжанцы мужского пола поглядывали на нее со странным раздражением, и, заметив это в очередной раз, она улыбнулась…

— Бог ты мой! Да это же Витка! Так я и знала, что кого-нибудь обязательно встречу!

Вита обернулась и удивленно посмотрела на рослую светловолосую красавицу в короткой лисьей шубке, улыбающуюся ей радостно и выжидающе. Чтобы разглядеть ее лицо, Вите пришлось закинуть голову. Лицо показалось очень знакомым, и она начала торопливо рыться в памяти, примеряя к этому лицу многочисленные имена. Одно из них подошло.

— Сонька?! Вот это да! Ну здравствуй! А ты же ведь в Бостоне!

— В Бостоне, в Бостоне, штат Массачусетс! — блондинка засмеялась и подхватила Виту под руку. — И все очень прекрасно! Я за родителями приехала, довольно им тут париться! Никогда не думала, что Волжанск может показаться мне таким грязным! Ты-то как?! Пойдем в сторонку, поговорим! Тыщу лет ведь не виделись! Ты, кстати, первая из нашего класса, кого я встретила! Идем, идем и не упирайся — я ведь могу просто сунуть тебя подмышку и унести силой! Что это у тебя — отоварка?! Давай я понесу — быстрее будет! Как ты ходишь на таких каблуках?! Ну и соплистая же у вас тут погодка!

Не замолкая ни на минуту, Соня протащила Виту через рынок, легко расталкивая покупателей и превращая пробки и заторы в возмущенные обломки. Высмотрев подходящее кафе, она втолкнула в него одноклассницу и захлопнула за собой дверь с такой силой, что стекло жалобно звякнуло. Спустя несколько секунд следом за девушками из толпы выбрался человек в короткой коричневой дубленке с поднятым воротником. На захлопнувшуюся дверь кафе он посмотрел раздраженно, потом повернулся и торопливо зашагал на автостоянку. Вскоре к кафе подкатила грязная зеленая «шестерка» и заняла удобную и безопасную позицию, с которой можно было одновременно наблюдать и за центральной дверью, и за черным ходом. Водитель откинулся на спинку сидения и закурил, постукивая по рулю золотой ацтекской пирамидкой.

— Это, вот это и два вот этого! — сказала Соня ткнув в поднесенное официанткой меню длинным серебристым ногтем. — И еще вот этих сигарет! Господи, Витка, ты не представляешь, до чего же это здорово — просто посидеть в баре и подымить! Там совершенно невозможно найти бар для курящих, что ты! Даже на улице нельзя покурить — штраф! Ужас, Витка, ужас! Даже соседи — представляешь, твари! — подали жалобу, что мы курим на своей лужайке! Шагу нельзя ступить, чтоб тебя не оштрафовали, не пожаловались! Там, кстати, зарабатывают не только профессией, но и исками! Одна наша соседка подала жалобу на ресторан, в котором постоянно обжиралась до невозможности и заработала ожирение в конце концов. Ты, кстати, зря смеешься — все идет к тому, что ее иск удовлетворят, и она получит кругленькую сумму.

— Так, значит, плохо в Бостоне? — спросила Вита, настороженно глядя на высокий бокал с напитком, который поставила перед ней официантка. Соня засмеялась и махнула рукой.

— Да нет, нет, очень даже прекрасно, и в Россию я уже вряд ли вернусь. Но иногда, знаешь ли тоскливо. Не вписываюсь я в американский менталитет! Работать там люди умеют, да, не то, что у нас, но отдыхать не умеют совершенно! Конечно, мы с Колькой своих друзей-аборигенов как можем перевоспитываем. Но все же отдыхать там лучше с русскими — наших, кстати, в Бостоне навалом! Боже, Витка, но какой же все-таки там жирный народ! Ты бы видела, как они жрут — ужас! Если бы не по три спортзала на душу населения, каждый бы там уже давно свой живот в тачке возил перед собой, как барон Апельсин в сказке Родари — помнишь?! Но возвращаться все равно нет смысла — особенно Кольке. Ты-то как тут? Замуж еще не вышла?

— Да вот вроде как выхожу, — сказала Вита, — считай, только что помолвка была.

— А почему такой похоронный тон?! По залету что ли выходишь? Или он старый, толстый, некрасивый и с большим кошельком?

— Да нет, молодой, симпатичный… со средним кошельком… можно сказать, умница. Просто я не уверена, хочу ли я этого.

— Ерунда, все притрется — главное, чтоб мужик был! — заметила Соня поучающе. — Мужики — они, конечно, все… — она звонко стукнула костяшками пальцев по столешнице, — кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Но главное, Витка, чтоб он был мужик! Вот Колька у меня мужик, а не фюфля какая-нибудь! И денег может заработать, и по морде дать, кому следует, и в постели хорош, и по дому поможет, если, конечно, поездить ему по ушам как следует — а что еще от мужика нужно?!..

Вита слушала, смеялась — иногда искренне, иногда вежливо, потирала под синим воротником водолазки израненную проволокой шею, пила, жевала любимые охотничьи колбаски, незаметно поглядывала то на часы, то в окно, а иногда смотрела на свой правый безымянный палец — ей все еще казалось совершенно невероятным, что вскоре он может украситься обручальным кольцом. Это кольцо на нем представлялось совершенно нелепым, хотя на «заданиях» ей не раз приходилось носить обручальные кольца.

Соня отпустила ее только через час, звонко расцеловав в дверях кафе и исчезнув так же стремительно, как и появилась, оставив после себя только визитку со своими бостонскими телефонами, факсами и адресом. Когда Вита вышла на улицу, у нее слегка кружилась голова, но было очень весело. Бостон теперь казался ей настолько знакомым, словно она прожила в нем много лет. Везде на улицах виделись яркие таблички «No smoking!», а бостонцы представлялись печальными, оплывшими, постоянно что-то жующими и пишущими на длинных листах бесконечные жалобы.

Поудобней умостив в пакете бутылки с пивом, она закурила и неторопливо пошла к «Пандоре». Пропустив резко прозвеневший трамвай, Вита перешла через рельсы, потом, оглядевшись и подобрав полы пальто, перебежала дорогу. Мокрый синий «мондео» все так же сиротливо стоял неподалеку от крыльца магазина, и, взглянув на него, Вита машинально подумала, что машину следовало бы хорошенько помыть. В окнах «Пандоры» за опущенными жалюзи уже ярко горел свет, хотя вечер еще только-только начал поглядывать на город откуда-то издалека, размышляя — зайти в него или подождать еще. Вита осторожно поднялась по ступенькам, держась за пошатывающиеся перила, и остановилась на верхней, докуривая сигарету и прислушиваясь к долетавшей из-за двери музыке. По улице пролетел порыв ветра, резкого, холодного, злого, и Вита, передернув плечами, отшвырнула окурок и решительно толкнула дверь. Музыка плеснулась на нее из магазина, совершенно заглушив нежное звяканье наддверной подвески.

Когда Вита исчезла за дверью, человек в зеленой «шестерке», стоявшей неподалеку, зевнул, отвернулся от магазина и посмотрел на часы, потом скучающе начал разглядывать прохожих. Лобовое стекло машины уже почти полностью покрылось мелкими капельками воды, в которых раздробились день и улица, и сидевший включил «дворники». Со скрипом те нехотя проехались по стеклу раз, другой, а потом резко замерли, выключенные, не довершив дело. Водитель подался вперед, вцепившись взглядом в невысокого мужчину в черном пальто, который появился из-за угла с противоположной стороны. Мужчина перешел дорогу, посмотрел на часы, огляделся, а потом остановился и нерешительно затоптался возле магазина «Мелодия», старательно делая вид, что его очень заинтересовала витрина. Но то и дело он поворачивал голову, вытягивал шею и внимательно смотрел на окна «Пандоры», и на лице его водитель «шестерки» отчетливо видел нетерпеливое ожидание и легкий страх.

— И за каким это чертом принесло сюда нашего ценного сотрудника?! — удивленно и зло пробормотал он сквозь зубы и положил ладонь на ручку дверцы, но тут пронзительно и тревожно запищал валявшийся на сиденье телефон. Водитель быстро глянул на закрытую дверь «Пандоры», снова на одинокую фигуру перед витриной соседнего магазина и схватил трубку.

— Схимник! — взволнованно закричал Баскаков где-то далеко отсюда. — Девка в конторе?!

— Вероятно. Я ненадолго отъехал по делам, сейчас возвращаюсь.

— Что значит «по делам»?! Лети в контору, бери девчонку и на дачу ее! Как хочешь, что хочешь делай — потом загладим! Через пятнадцать минут я вас жду! Ты понял?!! — голос Баскаков зазвенел от плохо сдерживаемой ярости.

— С чего такая спешка?!

— Ян нашел журналиста! Плохо дело, ждать больше нельзя! Вези ее сюда! И там, в конторе, может быть папка, синяя папка с материалами, которую ей журналист дал!

— Я все понял, — спокойно сказал Схимник.

— Привезешь — считай до конца жизни ты себя обеспечил. Если упустишь… — фраза оборвалась короткими гудками, но Схимник не нуждался в пояснениях, давно научившись жить с полуслова.

— Дотянул! — бросил он с особой злой досадой, которая предназначается только самому себе, сунул телефон в карман и, уже открывая дверцу, произнес, на этот раз едва слышно:

— Слишком светло.

Когда дверца «шестерки» щелкнула, захлопнувшись, обладатель черного пальто, нетерпеливо приминавший расползающийся снег возле магазинчика, перешел к решительным действиям. Прижав ладонь к левой стороне груди, он быстро зашагал к «Пандоре», и шедший следом Схимник вдруг побежал, расталкивая прохожих, хотя в особой спешке нужды не было.

Он догнал человека, когда тот уже поднялся на верхнюю ступеньку лестницы и толкнул дверь магазинчика. Услышав за спиной топот, человек обернулся, и его бритое благообразное лицо смялось в диком первобытном ужасе. Взмахнув рукой, словно отгоняя страшное видение, он отпрянул, споткнулся и спиной вперед ввалился в дверной проем, тонко взвизгнув, и наддверная подвеска поддержала его суматошным звоном. Схимник скользнул следом, но тотчас обернулся, и взлетевший следом по лестнице высокий парень с прилипшими к мокрому лбу блекло-рыжими волосами наткнулся на его руку.

— Хорошо, что я успел! — сказал он, задыхаясь. — Пошли, Витка там, это точно!

Дверь магазинчика осторожно и бесшумно закрылась за ними, отсекая «Пандору» от мокрой, начавшей разгораться в легких сумерках улицы.

* * *

Пиво разбилось, когда она его уронила, но Вита не услышала этого и не заметила. В тот момент, когда ее пальцы, державшие ручки пакета, разжались, в ватной несуществующей тишине на мгновение исчезли все звуки — даже музыка, летевшая из динамиков валявшегося на полу магнитофона. Держась за дверной косяк, Вита шагнула вперед, но ее нога подвернулась, и она упала на колени и раскрытые ладони. Под одной из ладоней глухо треснуло стекло, острым краем распоров ей кожу, и боль четко дала понять Вите, что она не спит и не видит кошмарный, неправдоподобный сон. Несколько секунд она, как завороженная, смотрела, как из-под ее ладони на блестящий светлый пол выползает тонкая струйка крови. Потом она поймала губами воздух, и у нее вырвалось слово, которое Вита не произносила уже очень давно:

— М-мама…

Но мамы здесь не было. И не будет. И никого больше не будет. Уже не будет. Уже нет. Был только зал «Пандоры», залитый ярким холодным светом, — чужой, незнакомый. Опрокинутые кадки с пальмами. Клавиатура, беспомощно свисающая на проводе с одного из столов. Разбитые витрины, ощерившиеся длинными кинжальными осколками. Разбросанная, разломанная мебель. Вода, водоросли, мертвые дискусы, лежащие на полу большими влажными лепешками вперемешку со стеклом. Раздавленные мобильные телефоны, компьютерные внутренности, клочья бумаги… зал магазина походил на живой организм, словно разнесенный изнутри страшным взрывом, зал магазина остывал… и те, кто час назад работали здесь, смеялись, ругались и пили кофе, были разбросаны по нему, как ненужные игрушки, которыми вволю натешился кто-то страшный. Знакомые лица, искаженные до неузнаваемости, застывшие, бесцветные, неживые. Все, кого она оставила в «Пандоре», уходя на рынок час назад, — Аня, Максим, Вовка, Валентина, Мачук, Артефакт — все.

Черный Санитар сидел в дальнем углу, привалившись головой к стене, пристально глядя на одну из опрокинутых пальм и довольно, почти радостно ухмыляясь окровавленными губами, словно желая сказать, что к смерти действительно все же стоит относиться веселее. Мачук, вывернув голову, распростерся на столе, свесив руки по обе стороны столешницы. На его лице были ужас и боль, а в затылке торчали большие ножницы, указывавшие кольцами в потолок, — ножницы Валентины, которыми она частенько вырезала из газет и журналов приглянувшиеся объявления и заметки. Сама Валентина лежала на полу, полуприкрытая листьями упавшего трахикарпуса. Ее голова была повернута под немыслимым углом, а остановившиеся глаза удивленно-обиженно смотрели на согнутые ноги Ани в изящных сапожках, боком осевшей в офисном кресле. Свесившиеся волосы закрывали лицо Ани, а на посиневшей, судорожно вытянутой шее был намертво закручен кем-то серый компьютерный провод. Артефакта можно было узнать только по одежде и длинным нескладным ногам — его лицо превратилось в страшную кровавую маску, покрытую стеклянным крошевом, поблескивающим под ярким светом ламп. Рядом с его головой валялся вдребезги разбитый монитор. Максим же ничком лежал на осколках основания одной из витрин, торчавших вверх, словно горные пики и пробивших ему лицо и шею. Его пальцы с обломанными ногтями вцепились в грязный пол, точно тот ускользал, и Пашков пытался его удержать.

Евгения Вита увидела последним, хотя он был ближе всех к ней, а увидев, тупо мотнула головой и поползла к нему, хрустя осколками стекла и пластмассы и волоча за собой свалившуюся с плеча сумку. В глазах едко щипало, но слез не было. Ни слез не было, ни воздуха, и сердце почти не билось, но это, в сущности, было уже не так уж важно.

Он лежал на боку, спиной к двери и к ней, лежал согнувшись, и лица его не было видно, а блестящая темная кровь на полу вокруг него казалась очень холодной. Он мог быть без сознания, он мог быть еще жив. Но Вита знала, что это не так — знала, еще не дотронувшись до него, еще ничего не увидев, — твердая инстинктивная животная уверенность. Она прикоснулась к его плечу, потом, сжав зубы, осторожно и с большим трудом перевернула Евгения на спину, и его левая рука упала, глухо стукнув костяшками пальцев о пол, и взгляд Виты дернулся следом за ней. На полусогнутой ладони и пальцах темнели глубокие и широкие порезы, словно рука соскользнула с чего-то длинного и острого. Вита медленно подняла глаза и качнулась назад, попытавшись вскрикнуть, но крик, едва появившись, рассыпался, оставив только слабый, тонкий всхлип.

Теперь было понятно, откуда взялись порезы, и почему куртка на спине Евгения так странно встопорщилась. Наверняка потребовалась невероятная сила, чтобы всадить большой кинжальный осколок витрины так глубоко в грудь, пробив и куртку, и свитер, и тело насквозь. Правая рука Одинцова все еще крепко сжимала стекло побелевшими пальцами, словно он и после смерти пытался протолкнуть его поглубже, чтоб было наверняка, а на лице застыла страшная гримаса, по сравнению с которой улыбка, не так давно расползавшаяся по губам умирающей Элины, казалась бледным далеким призраком. И сам Женька тоже был призраком, потому что просто не мог родной, живой, веселый человек, который час назад целовал ее и смеялся, лежать здесь, в луже густеющей крови, холодный и страшный… а его губы — на его губах не может быть такой улыбки, потому что Женька улыбается совсем по-другому… это все подделка, нелепая, грубая и жуткая подделка! Но…

Вита медленно и как-то сонно потянулась вперед и, стараясь не смотреть в лицо другу, приподняла его голову. Волосы Женьки были жесткими и чуть теплыми, и едва она дотронулась до них, как тупое оцепенение слетело с нее, и она сжала пальцы и уткнулась лицом в его макушку, дрожа и раскачиваясь, словно Женька был маленьким ребенком, которого нужно было убаюкать.

— Женечка, — прошептала она, заикаясь. — Как же так, Женечка?! Прости меня, прости…Ж-ж-же… н-ня…

…глаза закрыты, как хорошо, что его глаза закрыты… что он не видит меня… не видит… не…

— Итак, это были «Смысловые галлюцинации», а теперь самое время поговорить о том, что же у нас завтра будет с погодой! А завтра, друзья мои, советую вам не забыть дома резиновые сапоги и зонтики. Зима смену сдала, так что готовьтесь к плюс шести и дождю — и не только на завтра, но и, скорее всего, на целую неделю!..

Вита отпустила Евгения, вскинула голову и дико огляделась, не сразу сообразив, что бодрый голос исходит из динамиков валяющейся неподалеку магнитолы. Потом в ее глазах появился холодный ужас. Радио сработало как пощечина, окончательно вернув ее в реальность. В этой реальности кто-то все очень хорошо придумал. Но не учел случайности. Случайностью была Соня. Соня, которая задержала ее. Иначе Вита тоже сейчас лежала бы здесь, в зале, рядом с остальными. Но этот кто-то наверняка захочет проверить, как все прошло. Может, он уже идет сюда. Может, он уже на лестнице. Бежать! Бежать немедленно! Пусть Женька пока полежит… Женька поймет… и ребята тоже поймут… она не может сейчас с ними остаться… не может разбираться, что толком произошло… она разберется потом, когда будет в безопасности… того, что она здесь видела, ей не забыть никогда, ни одной детали… но Женька улыбается… и Вовка, осевший в углу и прижавшийся щекой к стене, тоже улыбается… а остальные… остальные… не смотреть, не смотреть!.. Мысли запрыгали суматошно, как рассыпавшиеся бусинки по ступенькам, и Вита, скривившись, резко и сильно ударила себя ладонью по щеке.

— Вставай! — с хриплой ненавистью сказала она сама себе и хлопнула ладонью по другой щеке. — Шевелись! Приди в себя, тварь! Вставай!

Собственный голос, едва-едва пробившийся сквозь веселую болтовню ведущего в динамиках, оказался чужим, дребезжащим и пугающим, и тело поторопилось послушаться — одна из рук оттолкнулась, ноги начали выпрямляться, и пол, подрагивая, поплыл вниз. Пошатываясь, Вита встала и тут же со свистом втянула воздух сквозь зубы от резкой боли в левой руке. Посмотрев на располосованную ладонь, она увидела, что в ней торчит стеклянный осколок, но тут же об этом забыла, резко повернулась, так что взметнулись полы пальто и школьные косички, подхватила с пола свою сумку и качнулась в сторону дверного проема, возле которого растеклась большая пивная лужа, все еще исходящая пузырьками. Но тут из-за угла, от входной двери, сквозь затихающую очередную музыкальную композицию вдруг долетел легкий, нежный звук, всегда так нравившийся Вите, но сейчас приведший ее в панику, — звон наддверной подвески. На мгновение Вита застыла, приоткрыв рот и расширенными глазами глядя на белую, заплетенную искусственной лианой стену коридора.

Не успев утихнуть, звон повторился — теперь судорожный, суматошный, истеричный, словно кто-то сдернул подвеску и теперь радостно размахивал ею в воздухе. Следом раздался испуганный взвизг, и она услышала тяжелый звук падения чьего-то тела.

Посетители?

Нет, не посетители. Вита поняла это сразу. Все человеческое мгновенно слетело с нее мгновенно, как грубо сдернутое покрывало, обнажив и обострив до предела примитивные животные инстинкты — инстинкты беззащитного зверька, учуявшего близость хищника. Разум исчез. Сейчас жило только тело. Тело думало само. Тело отбросило прочь страшную боль утраты и липкий ужас, которые мешали ему двигаться, оставив только первобытную хитрость. Тело хотело жить. Отчаянно, безумно хотело жить. Любой ценой.

Тело бесшумно положило сумку на пол, повернулось и с беззвучной кошачьей грацией скользнуло в угол, откуда ему ухмылялся Черный Санитар. Тело рвануло с шеи шарф, наполовину вытащив его из-под воротника пальто, и он петлей повис на плече. Тело грубо выдернуло из ладони осколок, и кровь, до того струившаяся медленно, стремительно потекла из раны широкой лентой. Тело подняло ладонь и быстрыми движениями размазало эту кровь по шее и лицу, словно индеец, наносящий ритуальную раскраску. Потом тело легло на пол, рядом с Рябининым, и дернуло его на себя.

— Хорошо, что я успел! — долетел сквозь музыку от входной двери громкий задыхающийся знакомый голос. — Пошли, Витка там, это точно!

Фомин. Сука!

Потом. Забудь!

Санитар упал тяжело, стукнув рукой по полу, словно досадуя, что его потревожили, и улегся у нее на груди. Вита очень осторожно перевернулась на живот, так что теперь голова и плечи мертвого коллеги покоились у нее на спине. Его неживая тяжесть холодила даже сквозь пальто, и она сжала зубы, чтобы не заорать от вновь нахлынувшего ужаса. Мертвый Вовка лежит у нее на спине. Мертвый Вовка улыбается ей в пальто. Мертвый Вовка оценил бы такой конструктивный подход к смерти… мертвый, мертвый, мертвый…

Быстрей! Ты хочешь жить?! Тогда умри!

Я хочу, да, хочу, хочу-хочу-хочу…

— … а у нас на подходе ребята из «Файв» с композицией…

Быстрые шаги в коридоре. Она вывернула шею и, приоткрыв рот в немом крике, широко открытыми глазами уставилась туда, куда раньше смотрел Вова — на опрокинутую кадку с пальмой. Прости, Вовка, прости. Ты пока не будешь смотреть на пальму. Лежи на моей спине. Закрой меня. Ты нужен, чтобы они не видели, как я дышу. Лежи. Помоги мне! Мы же друзья с тобой, Вова, правда?! Прости, что я на тебя накричала сегодня.

— Графиня, только ради вас!

Шаги. Идут несколько. Один явно против воли — толкают, стукается о стены коридора, шелест сминаемых лиан.

— Что вы себе позволяете?! Я все сообщу…

— Заткнись!

Первый испуганный голос незнаком, а второй… Она знает этот голос. Она слышала его. Давно? Или совсем недавно?

Господи, как страшно. Они не поверят! Не поверят! Стоит только пощупать пульс — и все. Да и щупать не обязательно — грохот ее бешено колотящегося сердца разносится по всему залу. Он, наверное, слышен и в коридоре. Может, они его уже услышали. Идут, улыбаются, смеются над глупой маленькой девочкой, которая пытается их провести. «Нет, — скажут они, войдя в зал, — ты нас не обманешь! Как может оказаться мертвой маленькая девочка, если и в коридоре мы слышим, как бьется ее сердце?!»

Что хуже — умереть или сойти с ума?

Не увидьте меня!

— Ты-то чего приперся?! — долетел до нее все тот же полузнакомый голос, и голос Фомина тут же ответил:

— Как же… меня Слещицкий прислал… велел помочь… наверняка чтобы…

— Ян?! Вот сука! Ты точно дверь запер?

— Да. А разве вы… — шаги остановились возле входа в зал, и фраза прервалась тонким всхлипывающим «ы-ых!», точно Фомина кто-то ударил в живот. Краем глаза Вита увидела три темных силуэта, которые на мгновение застыли в дверном проеме, потом один из них резко сел на пол, и она услышала сырые тошнотворные звуки — его начало рвать. Человек с полузнакомым голосом громко выругался — растерянно и с ноткой какой-то странной беспомощности, причем ни то, ни другое совершенно не подходило к его хрипловатому, сильному голосу.

Не увидьте меня! Уходите! Вы же видите — здесь только мертвые. Здесь кладбище. Не тревожьте нас. Мы все мертвые. Вовка, какой же ты тяжелый… какой же ты холодный, Вовка…

— Эт-то что?! — пискляво спросил Фомин, и второй силуэт качнулся и поплыл вперед, в глубь зала, шаркая ногами по полу и хрустя стеклом. — Эт-то что т-такое?! — писк превратился в задушенный хрип. — Эт-то к-как же… что т-такое…

Потом что-то произошло. Никто не произнес ни слова, не сделал ни единого движения, которое Вита могла бы уловить, но она почувствовала — что-то произошло. Воздух в зале словно наэлектризовался и заискрился, потрескивая, став тяжелым и плотным, и Вите показалось, что она даже чувствует некий особый, новый, жутковатый запах — наверное, такими духами душится Смерть, собираясь в гости. Пальцы у нее мелко задрожали, и с огромным трудом она заставила их снова улечься неподвижно.

— Не подходи ко мне!!! — вдруг громко и страшно закричал кто-то, почти полностью перекрыв грохочущее радио. — Это не я!!! Я здесь не при чем… я просто пришел… помочь… — кричащий начал отползать назад, а третий силуэт, самый высокий и плотный, медленно, слегка пригнувшись, надвигался на него. — Когда он узнает, он убьет тебя, ясно?!! Не смей меня трогать! Уберите его! Уберите его! — крик оборвался хрипом, словно кричавшему резко сдавили горло, потом в хрипе снова прорисовались слова: — Сердце… плохо… таблетки…

Фомин, не обращая на них внимания, бесцельно бродил по залу, что-то бормоча и спотыкаясь, и, очевидно, мало что соображая. Вита услышала звук падения, словно кого-то с силой швырнули об стену. Услышал это и Фомин и наконец-то остановился. Третий человек быстро вошел в зал и уверенными шагами направился прямо к тому месту, где лежала Вита, и она едва удержалась, чтобы не зажмуриться. Она лежала и смотрела, как к ней приближаются ноги в серых простроченных слаксах.

— Выключи чертово радио! — резко бросил идущий, и Фомин издал странный квакающий звук.

— Он… он то-ож-ж…

— Не знаю, может и сдох! Выключи радио, мудак!

— Мне херово… — слова оборвались булькающими звуками рвоты.

Ноги остановились прямо возле ее головы, потом согнулись — человек опустился на корточки, и перед ее лицом с его колена свесилась рука.

Только не моргнуть… не моргнуть… надо было закрыть глаза… дура… слезы… посмотрел и хватит… уходи… рука…

Рука. Коротко остриженные ногти. Несколько мелких шрамов на костяшках. Крепкие сильные пальцы. На указательном — массивный золотой перстень — занятный перстень в виде маленькой ацтекской пирамидки с изумрудной крышей. Пирамидка… пирамидка…

Пирамидка!

— Видали?! Кусается!

…в следующий раз, если столкнешься с этим мужиком…псих и убийца…

«Бриллиант»… пьяный полуголый мужчина с большим золотым крестом на груди мотает головой, ругаясь… пьяный мужчина, вольготно раскинувшийся на диване в «пропускном пункте»… странные взгляды сестер-владелиц клуба…

Господи! Схимник!

Значит, все было известно с самого начала! Значит, они знали все, и Схимник отслеживал ее давным-давно. Ждал, что она выведет его на Чистову. Тихо, спокойно ждал. Но что же вдруг случилось, почему он пришел сейчас?! И почему, за что убили остальных? Мысли стремительно пронеслись у нее в мозгу, и Вита вяло изумилась тому, что в такой ситуации еще может задавать вопросы.

В любом случае она пропала. Схимника ей не обмануть. И он наверняка видел, как она вошла в «Пандору» несколько минут назад.

Сидевший рядом с ней человек произнес очень тихо — так тихо, что услышала только она:

— Ну как же это… девочка?..

Псих и убийца?!

В голосе не было разочарования и досады человека, упустившего важную цель, в нем звучали только растерянность и холодная злость. Схимник не убивал никого из ее друзей, это было очевидно — он явно был потрясен не меньше самой Виты. Другое дело, что он наверняка знает, кто это сделал.

Третий.

В следующее мгновение на ее голову легла чужая ладонь, показавшаяся Вите много тяжелее и холоднее, чем навалившийся на нее Рябинин. Ладонь проехалась от макушки к затылку, а Вита, вжав щеку в пол, еще надеялась на чудо, с отчаянной звериной надеждой. Но пальцы Схимника тут же легко скользнули от затылка к шее — туда, где была сонная артерия, и Вита поняла, что чуда не будет. Она услышала легкий сухой смешок, и Схимник встал.

Все.

— Готова, да? — спросил дрожащий голос Фомина где-то над ней, и хрипловатый голос Схимника ответил:

— Готовей некуда! Сам не видишь что ли?!

Чего, чего?

Уже собиравшаяся обреченно зажмуриться или сесть, или попытаться удрать, Вита застыла в прежнем мертвом оцепенении, чувствуя, что начинается какая-то игра. Фомин переступил с ноги на ногу, потом послышался легкий дребезжащий звук — кто-то раздвинул пальцами полоски жалюзи и посмотрел на улицу.

— С-слушай… м-мы так не… Ян сказал… я думал… м-мы так не д-дого-варивались… кто их…

— Заткнись! Нашел папку?!

— Нету. Слушай… ведь менты же…

— Какие менты?! Из-за этой шарманки ничего и слышно не было, откуда менты?! Ты хорошо искал?

— Да. Валить надо… это ж…

Жалобное лепетанье Фомина прервал пронзительный телефонный писк. Вита услышала, как кто-то расстегнул куртку, телефон пискнул в последний раз, и Схимник раздраженно сказал:

— Чего тебе?! Где?! На кой черт ты мне здесь нужен?! Тебя что ли?! — смешок, потом снова шорох раздвигаемых жалюзи. — Слушай, мы отсюда убираемся! Нечему подсоблять — здесь мясной ряд! Да. Не знаю пока. Нет, девчонки здесь нет!

«Меня нет?!» — изумленно подумала Вита, и тотчас же Фомин, словно услышав безмолвный вопрос, недоуменно поспешил его озвучить:

— Как же это н…

Раздался странный упругий звук, будто что-то порвалось, и слова Фомина потерялись в свистяще-булькающем хрипе. Что-то мелко-мелко забарабанило по полу, будто в зале магазина пошел дождь. Фомин боком свалился на пол, и в поле зрения Виты оказались его подергивающиеся ноги. Подошвы ботинок Фомина были очень грязными, к одной прилип сухой тополиный лист, на другой была трещина. Каблуки ботинок елозили по полу с легким писком.

«Почему он не купил себе новые ботинки? — тупо подумала Вита, глядя на трещину. — Разве мало платили за «стук»?

Сейчас ужаса почему-то не было. Вместо него почему-то вдруг накатило какое-то мрачное удовлетворение и даже одобрение.

Одной сукой меньше!

Что-то теплое и влажное коснулось пальцев ее откинутой правой руки, подтекло под них и прокралось к ладони. Кровь. Кровь Котошихина. Когда же закончится этот день? Как болит спина… что ж ты так навалился, Вовка? Как холодно… ползет холод… Вовка холодный… чужая кровь холодит… уже и сердце замерзло… Жека, этот пол такой холодный, и тебе там наверное тоже очень холодно… ничего, скоро это кончится…Скажи Санитару, чтоб он перестал улыбаться — мне страшно, когда улыбаются в спину… Почему Смерть не спит, не видит снов? Почему ей не может присниться, что я уже умерла? Уходи, Схимник, убей и уходи, я не могу больше, не могу, немогунемогунемогу…

Одновременно с тем, как тело Фомина коснулось пола, из коридора послышалась возня — третий пришел в себя и, всхлипывая и икая, пытался подняться на ноги. Схимник продолжал говорить:

— … ничего. Сканер и твой дебил! А вот это мы сейчас и выясним! Нет, дома ее точно нет! Все!

На секунду зал наполнила страшная кладбищенская тишина, только в коридоре возился третий…

Сканер?

…перед носом медленно-медленно дергались подошвы ботинок Фомина, а чуть дальше была видна свисающая со стола в форме ноты рука Николая Ивановича с засохшим на ней бордовым ручейком. Под пальцами на полу собралась лужица крови, похожая на свежую эмаль.

— А ну стой! — вдруг сказал Схимник почти весело, и тотчас с улицы долетел визг тормозов — какая-то машина остановилась неподалеку от магазина. Снова хрустнули жалюзи, а потом Схимник вдруг быстро вышел из зала. В коридоре что-то грохнуло.

— Я все расскажу Виктору Валентиновичу! Ты не имеешь права!..

— Я тоже расскажу кой-чего! Шевелись!

Вслед за словами Схимника весело звякнула наддверная подвеска, звякнула второй раз, легко хлопнула дверь и все стихло. Через несколько секунд с улицы донесся шум отъезжающей машины.

Пролежав неподвижно еще с минуту, Вита наконец не выдержала и приподняла голову, почти уверенная, что Схимник бесшумно вернулся обратно и стоит где-то здесь, посмеиваясь над маленькой глупой девочкой, слишком много о себе возомнившей.

— Ну как же это… девочка?..

Но в зале никого не было, и из коридора не доносилось ни единого звука. Вита снова огляделась, ничего не понимая. Почему он ушел? Почему оставил ее? Ведь он понял, что она жива, он прекрасно это понял. Почему? Он ушел так поспешно, ушел после телефонного разговора. Кто-то приехал. Кто? И кто такой Сканер? Почему Схимник убил Фомина — ведь Фомин для него «свой»?

Но Схимник вернется за ней. Обязательно вернется. И пусть он не убивал, но он все равно что преподнес их кому-то на блюдечке. Он тоже принял участие в том, чтобы испечь этот пирог. Большой пирог под названием «Пандора».

Она всхлипнула и попыталась привстать, и при первом же движении тело Санитара медленно и неохотно заскользило с ее спины и тяжело перекатилось на пол с глухим стуком. Звук был совсем негромким, но Вита тут же дико вскинула голову, почти уверенная, что на этот звук из-за угла коридора сейчас выплывет ухмыляющееся лицо с зачесанными назад волосами. Она четко видела Схимника только один раз и то почти месяц назад, но сейчас его лицо прорисовалось в памяти так ясно, словно не прошло и секунды, как Вита смотрела ему в глаза.

Но никто не появился.

Пошатываясь, тихонько охая и постанывая, она встала. Кожу на лице и шее уже начало стягивать от подсыхающей крови, спина, на которой лежал Рябинин, ныла тупой, холодной болью, располосованную ладонь дергало, и по всему затекшему телу копошились острые иголочки разгонявшейся по сосудам крови, которую поспешно толкало засуетившееся сердце. Согнувшись, медленно, как старуха, Вита сделала несколько шагов, все еще не веря в спасение. Пусть временное, но спасение. Сзади что-то булькнуло, будто кто-то решил прополоскать горло, и она, вздрогнув, обернулась, и ее глаза встретились с потухающими глазами Фомина. Схимник, несомненно, знал свое дело — шея Котошихина была глубоко и чисто вспорота как раз по сонной артерии, и кровь толчками вытекала из раны, расползаясь по полу, словно странные блестящие щупальца. Удивительно, что Фомин был еще жив, но жить ему оставалось несколько секунд. Кожа на его лице стала белой, почти прозрачной. «Вот умирает человек, — тупо подумала Вита, — а мне наплевать». На мгновение у нее в голове мелькнула мысль о милиции, но тут же пропала, показавшись очень глупой.

Бежать. Бежать. Вот единственное, что сейчас важно.

Но когда ее взгляд машинально скользнул выше, к столу, перед которым распростерся Фомин, Вита вдруг дернулась, как от электрического разряда. На столе лежала некая вещь. С самого начала, краешком подсознания Вита знала, что где-то здесь есть эта вещь. И не одна. Качнувшись, широко раскрыв глаза, как загипнотизированная, Вита шагнула обратно.

Фомин шевельнул губами, и в мертвой тишине до нее долетел шепот, похожий на шорох сухих листьев:

— Ты… помоги… мне…

Фомин лежал у нее на дороге, и даже не взглянув на него, Вита перешагнула через умирающего — равнодушно, как через бревно.

— Бог подаст, — шепнула она и потянулась к столу. Фомин сзади последний раз булькнул горлом, шелохнул каблуками по полу и затих.

Ее пальцы быстро схватили со стола некую вещь. Это был конверт. Запечатанный конверт, адресованный ей. «Кудрявцевой В.Н.» стояло в графе адресата, отправителем же значился Кудрявцев Н.А. Письмецо доченьке от давным-давно покинувшего Волжанск отца. Он ни разу не давал о себе знать, и Вита даже понятия не имела, жив ли он. Конечно, такой сюрприз! Скорее открыть и прочесть, что пишет папочка. Только там внутри письмо не от папочки. Там внутри ядовитый паук! Там внутри — страстное желание умереть!

Почтового штемпеля на конверте не было.

Вита взвыла. Вой получился негромким, но низким, протяжным и страшным, каким верные псы воют по умершим хозяевам. Ее окровавленное лицо исказилось в бешенстве, и в глазах блеснуло безумие. Забыв про боль и про то, что в магазин с минуты на минуту должен вернуться Схимник, она заметалась по залу, словно разгневанная фурия. Сползшее с плеч пальто летело за ней, точно вороньи крылья, выбившийся шарф задевал за разбросанную мебель, цеплял стеклянные крошки, и по полу, не отрываясь, прыгала за ней ее беснующаяся тень.

Она нашла еще три конверта и три письма — вскрытых, смятых, надорванных, одно наполовину испачканное в крови — то, которое лежало рядом с Максимом. Плотная хорошая бумага, исписанная знакомым проклятым кружевным почерком. Три письма. Три улыбки. Евгений. Вова. Максим. Происшедшее в «Пандоре» за время ее отсутствия стало до жути понятным. Невероятным, но понятным. Они прочли. А потом… конечно, кто-то из остальных попытался им помешать, как Наташа в свое время попыталась помешать Косте Лешко, как соседи и сын пытались помешать Людмиле Ковальчук. И началась бойня, в которой и она, Вита, должна была принять участие.

Но почему? За что? Ее, Виту, понятно… не совсем, но понятно. А за что ребят? Они ведь ничего не знали. Даже Женька знал не все, а прочие и подавно не были в курсе ее уговора с Чистовой и ее находок. За что?!

Приступ бешенства прошел так же резко, как и начался, и она остановилась посреди разгромленного магазина, оглядываясь растерянно и даже виновато. Ее губы дрожали, руки быстро двигались, заталкивая в сумочку письма, натягивая пальто обратно на плечи, широкими петлями набрасывая на шею шарф.

Время. Время.

Она подбежала к Евгению, наклонилась и осторожно, стараясь не дотронуться до торчащего из его груди стекла, отвернула полу расстегнутой куртки и вытащила из внутреннего кармана толстую записную книжку и бумажник с ключами от машины и от квартиры, потом бегло скользнула пальцами по холодной щеке друга.

— Полежи… полежи пока, Женечка, ладно?..

Латунные колокольчики и дельфины тихо и устало звякнули, когда Вита осторожно открыла дверь и выглянула на улицу. Сумерки набирали густоту, мимо «Пандоры» тек обычный вечерний поток прохожих, и только некоторые из них бросали рассеянные взгляды на крылечко компьютерного магазинчика и настороженно застывшую на нем темную фигуру — бросали и, ничем не заинтересованные, спешили дальше. Возле обочины стояла только одна машина — забрызганный грязью «мондео» Евгения.

Прижав к лицу носовой платок, чтобы никто не обратил внимания на кровь, Вита быстро спустилась, придерживаясь одной рукой за пошатывающиеся перила. Больше некому будет вытаскивать эти перила из пазов и прятать на ночь, чтобы их не украли, больше никто из постоянных ежевечерних прохожих не будет с улыбкой наблюдать за забавным ритуалом, а работники «Пандоры», сгрудившись возле крылечка, не будут отпускать шуточки в адрес трудящихся над перилами коллег… не будут, потому что никого больше нет… У нее на мгновение сдавило горло, и Вита испугалась, что ее сейчас вырвет, но спазм тут же прошел, и она, оглянувшись, скользнула к машине.

* * *

Ехать домой было дуростью с самого начала, и ведь я знала это, а оттого было особенно обидно, если только этот слипшийся бесформенный ком чувств можно назвать обидой. Осознанно совершенная дурость. Ты знаешь, что это дурость, и все равно идешь на нее, безумно надеясь, что тебе повезет. Мне повезло в конторе, почему мне не может повезти еще раз? Бог троицу любит. Мне необходимо попасть домой. Чтобы уехать из города, мне необходимо попасть домой. В моем кошельке не так уж много, а дома все наши с Женькой

…ох, Женька, Женька… не реви, сейчас ты не можешь позволить себе такой роскоши… сбережения. Никто в этом городе сейчас не сможет занять мне достаточной суммы денег, а звонить Максиму Венжину я боюсь. Нельзя. Нельзя еще и его… Смерть на мне. А еще дома пачка документов, которые мне очень и очень пригодятся. И, конечно, папка Колодицкой, которую они искали в конторе — я не сомневаюсь, что они искали именно ее. Не получите вы ее! И там, в папке, Наташкины письма.

И я еду домой.

Папка. Кто знал о ней изначально? Колодицкая и Семагин. И все, иначе суета из-за нее началась бы намного раньше. Но Колодицкая скончалась давным-давно, а в привидения я не верю. Значит Семагин. А как вышли на Семагина? И вообще зачем на него вышли? Сам побежал, рассказал? Бессмысленно. Нет, не вяжется. Никак.

Ответ напрашивается только один. Виктория. Чертова сука, мачеха Вика Костенко! До нее ничего не было. А уж потом колесо закрутилось. Как-то она была связана со всем этим, что-то она знала. Проболталась мне, потом спохватилась. Да и я, дура, тоже хороша! Ведь видела же, чувствовала, что с ней что-то не то, а все равно продолжала лезть с расспросами. А она потом наверняка передала наш разговор кому следует — за оплату без сомнения. Упомянула, что я Семагиным интересовалась. Чистовой тогда еще и не пахло, но кто-то там решил проверить, чего это девочка такие вещи спрашивает? Откуда знает о письмах? Отследили. Прикинули. Сопоставили. Проверили людей, которыми она интересовалась. О внезапно погибшем Шестакове-то они точно знали, остальных проверили. Вот и все. Здравствуй, девочка!

А девочка едет домой.

Удивительно, что после всего, сейчас мне еще удается выстраивать какие-то связи. Мысли рваные, но все же последовательные, голова кое-как работает. Наверное, это потому, что я не только напугана и растеряна. Еще я очень зла. Злость греет. Внутри пустота, но она постепенно наполняется злостью вперемешку с болью. Жуткая смесь. Хочется умереть и убить одновременно. Рыдать от потери и выть от бешенства. После того, что произошло в магазине, моя психика не могла не пошатнуться, возможно, скоро я совсем свихнусь, но сейчас это мало заботит. Слишком много внутри пустоты, слишком и заполняется она слишком медленно — слишком большая часть меня навсегда осталась в «Пандоре». Ее никто не увидит, когда за ребятами приедут, но она там. Там, где-то с ними лежит мертвая Вита Кудрявцева. Нужно хоть немного успокоиться, успокоиться, иначе я наделаю глупостей. Я уже делаю одну глупость.

Я еду домой.

Машину я не водила с тех самых пор, как сдала на права. Права — это была Женькина прихоть, мне это совершенно не было нужно, я вообще машин боюсь, но он настоял. Постепенно я вспоминаю, что к чему, но «форд» все равно дергается на дороге, словно норовистый конь — и с непривычки, и потому, что у меня очень сильно дрожат и руки, и ноги. Будет удивительно, если меня не остановят. И так меня то и дело одергивают злобными гудками, а некоторые водители что-то зло и презрительно выкрикивают в мой адрес. Если меня не остановят, это будет чудом. Вторым чудом. Конечно, ехать на Женькиной машине было не самым мудрым решением, но ловить машину страшно, вызывать такси долго, на трамвае — тоже долго. А времени мало.

Я еду домой.

Как плохо. Господи, как же плохо. И как несправедливо по отношению к ребятам, что я не могу сейчас горевать о них. Я уважала их, я была к ним привязана, фактически мы были друзьями. Но не могу — смерть Женьки заслоняет все. То, что было между нами, не было любовью, но это тоже было немало. Почему это не сон, не кошмарный сон, после которого просыпаешься в ужасе и слезах и облегченно убеждаешься, что это только сон, и хватаешься за Женьку, который спит рядом и который тут же начинает бормотать, что и ночью при луне нет ему покоя?! Кто теперь скажет мне «дитя мое»? От кого будет пахнуть клубникой? С кем мне танцевать, с кем смеяться над жизнью, с кем?! Женька, Женька… Почему ты не поверил мне? Почему я не вернулась раньше? Почему я взялась за все это? Тысячи «почему», тысячи глупых вопросительных местоимений. А ответа не существует ни одного.

Я еду домой.

Происшедшее обрушило меня по другую сторону реальности. До сих пор я еще балансировала на грани, почти уверенно — даже после того, что случилось с Элиной. Теперь в реальности меня больше нет. Я в другом мире. Я не верю в реальность. Я верю в письма. Верю в содержимое папки Анастасии Колодицкой. Верю Чистовой.

Чистова… Кажется, должна быть злость, даже ненависть по отношению к ней — не будь ее, не было бы и всего этого. Но ненависти к Чистовой у меня нет. Она честно меня обо всем предупредила — это я не придала этому значения. Любопытство и деньги — вот в чем все дело. Она мне пистолет к виску не приставляла. Я своей головой думала. И виновата во всем только я. Нет, у меня нет к ней ненависти. Есть только страх. За нее. И еще за то, что будет, если они ее все же найдут. Один будет писать письма, а другая — картины. Нельзя, чтобы это случилось. Нельзя. Но об этом я подумаю потом.

А сейчас я еду домой.

В бардачке полпачки одноразовых платков, и я старательно оттираю лицо от крови, при этом веду машину одной рукой и чуть не въезжаю в соседний «джип». Водитель «джипа» громко сообщает мне, кто я, а также все мои родственники по материнской линии. Я выравниваю машину, ничего не отвечая, и продолжаю тереть лицо, роняя скомканные платки на пол. Вместе с кровью стираются и остатки макияжа, и лицо, глядящее на меня из зеркала, становится все более молодым, испуганным и беспомощным. Но у лица в зеркале мертвые глаза. Будто металлические. И, посмотрев в зеркало один раз, я стараюсь больше этого не делать. Моросит мелкий дождь, и я щурюсь на дорогу сквозь мелькание дворников, которые небрежно смахивают капли с лобового стекла. Кажется, что машина плачет.

Фонарей, огней, гудков становится меньше, а выбоин больше — я ухожу с основной трассы. Звоню домой. Вслушиваюсь в длинные гудки, очень много гудков. Трубку, конечно же, никто не берет — если кто и есть сейчас в нашей квартире, то подходить к телефону он не станет. Скорее всего, он сейчас сидит на диване, в темноте, и внимательно смотрит на звонящий телефон. Может быть, улыбается.

А я еду к нему.

Набираю номер Султана. Он единственный из «Пандоры», кто сейчас в городе — прочие на «заданиях», тихо-мирно работают. Слушаю гудок за гудком и кусаю губы. Неужели и там до него успели добраться?! Но нет, в конце концов в трубке чудесной успокаивающей музыкой звучит его хриплый, простуженный голос. Торопливо и стараясь не срываться на истеричный плач, я рассказываю ему, что случилось. Султан потрясен, он очень долго молчит, и я почти вижу, как он сидит на кровати, свесив между коленей руки с телефонной трубкой и отупело смотрит перед собой. Когда он снова заговаривает, я отчетливо слышу в его голосе с трудом сдерживаемые слезы. Он спрашивает, что теперь делать. Я не знаю, что ответить ему. Так же, как и не знаю, что ответить, когда он спрашивает, за что?

— Я потом тебе все расскажу, Вань. Сейчас… не могу.

— Да, я… я понимаю…

— Тебе пока лучше сидеть очень тихо… может даже уехать…

— А как же наши… как… Динька… Серега… остальные… Они ведь ничего не знают? А вся информация… на винте у М-макса… и у Евг-г-г… — он понимает, что не осилит имя и растерянно замолкает.

— Не страшно. Я взяла у него книжку, там все есть. Я позвоню тебе потом, ладно, Вань. Я… возможно, тебе придется мне помочь. Не отключай свой мобильник, я буду звонить только на него.

— Конечно… хорошо… А менты… наверное, надо позвонить?..

— Не надо, Вань. Пока не надо. Пусть они… черт! мне нужно время! Всем нам нужно время!

— Ох… Витек, Витек…

В телефоне нет гудков, только глухой удар и наступает тишина, в которой где-то далеко бормочет телевизор и слышатся звуки, которые ни с чем нельзя спутать. Султан плачет. Он не положил трубку, просто уронил ее на пол и забыл о ней. Я отключаюсь. Как болит рука.

Я останавливаю машину за несколько дворов от нашего. Снимаю пальто, прячу косички под берет, который надвигаю до бровей. Туфли приходится оставить — не пойдешь же в такую погоду босиком. Проклятая любовь к высоченным каблукам! Зато в багажнике лежит старая китайская Женькина куртка, в которой он все время возится… возился с машиной, и я натягиваю куртку на себя. Она доходит мне до бедер, тонкая и очень грязная, пропахшая бензином и прочими машинными запахами… но это лучше, чем пахнуть кровью. Сумку я беру с собой — возможно, к машине я уже не вернусь.

Людей во дворах немного — сегодня погода не располагает к ежевечерним посиделкам, но зато почти в каждом окне окружающих высоток ярко горит свет — словно специально для того, чтобы меня было лучше видно, и инстинкт гонит меня в темноту — туда, где палисадники, кусты, деревья, распухшая, раскисшая земля с остатками снега. Пробираясь среди мокрых веток, я и вправду чувствую себя крошечным зверьком в лесу, полном хищников. На каблуки почти сразу же налипают огромные комья грязи, и каждый раз я с трудом отрываю ноги от земли. Возле одного из кустов натыкаюсь на нескольких бродячих кошек, и они с громким негодующим мяуканьем разлетаются в разные стороны. На мяуканье где-то надо мной лязгает открывающаяся дверь балкона. Вечер отнюдь не наполнен тишиной, и мелкий дождь не скрадывает обычных звуков, но сейчас на секунду все исчезает, словно балконная дверь открывается где-то внутри моей головы.

— … татарва… понаразводили кошек… каждый раз, когда я…

— …закрой дверь — не лето!

Дверь закрывается, и, выждав немного, я начинаю пробираться дальше.

Вот и мой дом. Я смотрю на него сквозь густое сплетение веток кустарниковой акации. Он еще довольно далеко — чтобы попасть к нему, нужно вначале пересечь этот двор, а потом наш, но даже отсюда мне прекрасно видны окна Женькиной квартиры. Все они темны, но это, конечно же, ничего не значит. Я долго смотрю на окна, ежась от стекающего за шиворот дождя, потом пытаюсь высмотреть во дворе что-нибудь новое, подозрительное: машины, людей… но, конечно же, ничего не вижу. Дом большой, и во дворе довольно часто стоят посторонние машины, и вон хотя бы тот светлый «москвичонок» у пятого подъезда с равным успехом может служить и бандитской засадой, и средством перемещения какому-нибудь Эдику или Рафику с рынка или Петру Семенычу со вставной челюстью, тремя детьми и технологическим образованием. Здесь, в Волжанске, за мной присматривали не дураки, и я не увижу их, пока не войду в свой подъезд и не поднимусь к квартире. Они могут быть где угодно — в машине, за гаражами, в подъезде, в нашей квартире или в соседних квартирах… они могут быть везде. Я их не вижу, но я их чувствую, как иногда полевая мышь чувствует, что где-то во мраке бесшумно парит сова. Дом обложен со всех сторон, и соваться в него — безумие. Если в машине я еще на что-то надеялась, то сейчас, сидя за кустами, в грязи, под дождем, и принюхиваясь к воздуху, пахнущему мокрыми прошлогодними листьями, раскисшими окурками, землей и опасностью, я понимаю, что до квартиры мне не дойти.

Рядом с нашим балконом ярко горит окно соседской гостиной. Их балкон выглядит гораздо лучше нашего — чистенький, застекленный, и изнутри к стеклам прижимаются свежие зеленые листья комнатных растений, тогда как на нашем балконе нет никаких стекол, и вообще он выглядит так, словно вот-вот обрушится вниз. Не раз соседская дама с редкой фамилией Иванова пеняла Женьке, что ей стыдно из-за того, что наши балконы являются спаренными, но Женька всегда пропускал это мимо ушей или рассеянно осведомлялся, когда она украсит свою лоджию фонтанами и гипсовыми львами. Его интересовало только то, что находилось внутри квартиры, балкон же для него был всего лишь неким местом, где можно развешивать белье и сваливать разнообразный хлам. Сейчас на веревке болтается Женькин свитер и мое вишневое платье — из-за веток акации я вижу две легко покачивающиеся тени. Я смотрю на них, и постепенно мои губы, мокрые от дождя, расползаются в волчьей улыбке. Если бы кто-нибудь сейчас увидел меня, он бы сразу решил, что я рехнулась.

Вы, прячущиеся там, в дождливой темноте, кого вы ждете? Если рекомендации вам давал Эн-Вэ, то вы ждете не меня. Другое дело, если вами распоряжается Схимник — у него было достаточно времени, чтобы меня изучить… Достаточно ли? В конторе он почти поверил… но сможет ли он предположить, что у меня хватит безумия вернуться домой, прыгнуть прямо в ловушку? После такого чудесного спасения?

Из-за того, что ему кто-то помешал.

Вряд ли? Сейчас я должна удирать со всех ног или прятаться, забиться в щель… если только я не сумасшедшая.

Витек, если б ты была сумасшедшей, ты бы в «Пандоре» не оказалась — это я тебе точно говорю. Я не работаю с сумасшедшими. Ты конечно, сумасшедшая, но в другом роде — о таких, как ты, говорят «отчаянный малый!»

Мне нужно попасть домой!

Я отползаю вглубь кустов, достаю телефон и, прикрывая его курткой от дождя, набираю номер. Все-таки, очень хорошо, что существуют на свете соседи, иногда это очень хорошо.

— Марья Васильевна, это Вита. Извините за беспокойство, но я…

— Да, да, Виточка, я все помню. А это все, между прочим, оттого, что меня в тот вечер не было. А вот если б я была, то никто бы к вам…

— Марья Васильевна, просто понимаете, я в гостях у подруги задерживаюсь, а Женька на работе…

Женька — на работе… в луже холодной крови…

— … и я беспокоюсь, что…

— Не беспокойся. Никто сегодня к вашей квартире и не подходил. Можешь мне поверить. А Галина Петровна…

— Так-таки никто. Марья Васильевна, вы ж не целый день…

— Я знаю, что говорю! Тем более, что на лавочке…

— А сейчас никого нет на площадке?

— А могу и глянуть для надежности, — пауза, звук открывшейся и захлопнувшейся двери. — Нет. Ни на нашей, ни на соседних. Не беспокойся, деточка. Если хоть какую-то подозрительную увижу харю, сразу же милицию вызову!

— Спасибо, Марья Васильевна.

Это, конечно, тоже ничего не значит. Тот, кто умеет работать, может войти в квартиру совершенно незаметно. Другое дело, если это простые безмозглые качки, вроде тех, кто в Крыму гонялся за Наташей. Тогда квартира действительно пуста, а они наверняка торчат на улице и в подъезде, может, в лифте катаются. Но даже мимо безмозглых качков не так-то просто пройти, если их хорошо проинструктировали. Еще несколько секунд я смотрю на спаренные балконы, потом вытираю промасленным рукавом мокрое лицо и возвращаюсь той же дорогой, которой пришла.

Я иду по дворам. Я иду долго. И, наконец, нахожу подходящий. В нем поют. Компания подростков лет по четырнадцать-шестнадцать сидит под навесом и извлекает из довольно расстроенной гитары на редкость тоскливые и беспорядочные звуки, в которых с трудом угадывается фантазия на тему одной из песен группы «Чайф». Девчонок в компании нет, но зато в компании есть пиво и старая добрая «лотосовка», которую привычно передают из рук в руки. И прежде, чем подойти к компании, я проверяю содержимое своего и Женькиного кошельков.

Несколько минут спустя я тоже сижу под навесом и болтаю ногами, в то время как компания, отложив гитару и «Лотос», с самым серьезным видом совещается между собой. Найти с ними общий язык оказалось довольно легко, поскольку деньги нужны всем, да и кроме того один из мальчишек живет в моем дворе, знает меня и не раз принимал участие в Женькиной возне с «мондео». Подростки хороши тем, что не задают идиотских вопросов — что, да как, да почему, и не взвешивают все долго и нудно с моральной точки зрения, им хочется быстрей сделать дело, потому что денег у них нет, а пиво и водка заканчиваются. Их вопросы носят сугубо практический характер.

— Морду могут набить? — интересуется один из них, тощий тип в солнечных очках с узкими стеклами.

— Могут. И сильно.

— А вот это супер! — неожиданно замечают солнечные очки с таким видом, будто оценивают некое высокохудожественное произведение искусства, натягивают на голову капюшон и исчезают вместе с бутылкой пива и парнишкой с моего двора. Один из оставшихся берет гитару и задумчиво смотрит сначала на меня, потом на мою сумку, очевидно прикидывая, не лучше ли просто ее отнять? Я постукиваю по сумке кончиками пальцев и смотрю на него с улыбкой. Улыбка, наверное, получается очень нехорошей, потому что он слегка вздрагивает и нарочито громко начинает разговаривать с остальными о всякой ерунде. Постепенно разговор набирает силу, старательно обтекая меня, словно меня здесь и нет вовсе. Меня это устраивает. Я курю и смотрю на мокрые ветви тополей, в которых шелестит дождь — мягкие, сонные звуки. Вчера был снег, а сегодня дождь. Два часа назад все были живы, а теперь никого нет. Два часа назад я собиралась выйти замуж, а теперь, грязная и промокшая, прячусь, как заяц, в родном городе, который превратился в очень темный и очень страшный лес. Какое-то безумие. Может, меня и вправду здесь нет? И никогда не было? Может, я сама — чей-то сон? Артефакт был мастер рассуждать на такие темы… Сквозь отрешенность снова торопливо ползет-пробирается щупальце боли, и я зажмуриваюсь и стискиваю зубы. Нельзя сейчас думать об этом, нельзя, нельзя! Потом… Я сжимаю порезанную руку в кулак, и порез просыпается, заменяя одну боль другой. Меня о чем-то спрашивают, и я что-то отвечаю.

Холодно.

Возвращается парень в солнечных очках, густо усеянных дождевыми каплями, и показывает мне некие вещи, остальные обступают нас и разглядывают их, похмыкивая с видом знатоков.

— Убойные! — довольно говорят Солнечные очки. — Я знаю место, где они супер. Будет круче, чем на Новый год! Только… ты это… если что, без слива. Только как договорились.

Мой смешок получается почти естественным. Разумеется, лишняя ответственность никому не нужна.

— Может, все-таки расскажешь, из-за чего все?

— А оно тебе надо?

Солнечные очки пожимают плечами и запихивают некие вещи в карман, доставая вместо них сигарету.

— Да в принципе нет. Ладно, ждем Яву. Где он там застрял?!

Ява, он же Виталик, возвращается минут через двадцать. На лице у него радостное и хищное возбуждение, и я понимаю, что все мои самые худшие опасения сбылись. Еще есть время подумать — стоит ли совать голову к волку в пасть? Выгодно это будет только волку.

— Пошли в подъезд, на свет, — говорит Ява. Под правым глазом у него наливается приличный кровоподтек, мокрые белые волосы взъерошены, а мешковатые брюки с одной стороны вымазаны свежей грязью. — И есть у кого-нибудь ручка или что-нибудь там?..

Ручка есть у меня, а вместо бумаги Яве вручают сигаретную пачку. Он чертит на ней кривой прямоугольник, обозначающий дом, размечает с одной стороны подъезды, а потом начинает рисовать некие загадочные символы.

— Насчет хат, понятно, я не знаю, но вот здесь, и здесь, сзади, и вот тут стоят подозрительные тачки. Чужие тачки — я по нашим дворам все тачки знаю. Ну, стоят-то так, между прочим, со стороны фиг догадаешься!

— Чем же они подозрительны? — спрашиваю я, внимательно разглядывая рисунок. Ява усмехается.

— Потому что они мужиками набиты. Во дворах, в такой час… Без света сидят, но в одной курят… другой я по крылу бутылкой стукнул как следует… такой «фордик» ничего себе, окошко одно приоткрыто, и внутри кто-то есть, ну явно, понимаешь, я движение уловил, ну… ну не понять тебе. Так вот, он ничего не сделал, даже не послал меня! Ну точно сидит, а молчит. Я крыло помял, а ему хоть бы хрен! Ну, нормально?!

— А фонарь откуда?

— А-а! — Ява осторожно прикасается к заплывающему глазу и морщится. — Это я у другой тачки дверцу открыл — ну, типа внутрь залезть собрался. Так оттуда такой мамонт вывалился — как вломил мне — ух-х! Но, кстати, тихо, опять же! Не орал. Матерился, но шепотом. Ты слыхала когда-нибудь, чтобы шепотом матерились?! Я — нет. Но ты не думай, — спохватывается он, — никто не допер! Все вышло чисто случайно. А за глаз прибавить бы надо — все-таки производственная травма.

— Ладно. Что еще?

— На скамейке у второго подъезда две девки сидят, базарят — я их не знаю. Какой-то дед со спаниелем по двору шарится — его я тоже не знаю. В твоем подъезде какая-то парочка обжимается — тоже левые. Вот они, кстати, по-моему, точно лажа! Знаешь почему? — в его голосе появляется удовольствие от собственной проницательности. — Если ты в чужом подъезде с кем-то зажимаешься, а тут заходят — что ты делаешь? Ну, обычно приостанавливаешься как-то, даже, может, чуть в сторонку отходишь, потому что сразу и интим как-то ломается, да и народ не любит, когда в их подъезде кого-то… ну, поняла, да? А эти наоборот — сначала будто просто стояли, а как я вошел, так сразу давай лизаться, будто им в кайф, когда на них смотрят. Ну, и все, до самого верха никого, и в четвертом подъезде тоже, и в лифтах. Сереге я позвонил, он дома и сеструха его тоже, так что я с ним договорился. А родаки их ушли в гости, так что все нормально должно получиться.

— Во баштан, супер! — довольно говорят Солнечные очки. — Шерлок Холмс и доктор Ватсон — два в одном! Там-пам-пам-пара-рара-рам!

— Время! — раздраженно говорю я, напоследок еще раз внимательно рассмотрев корявый рисунок, на котором Ява отметил все, что казалось ему подозрительным, даже спаниеля изобразил, который получился похожим на безжалостно раздавленную блоху. — Время! Потом будешь музицировать! Как и договорились, Ява, остаток я тебе отдам уже там.

— И за глаз, — напоминает Ява, нежно прижимая к означенному месту холодную бутылку с пивом, и все остальные начинают смеяться, и я отворачиваюсь, чтобы они сейчас, на свету, не увидели моего лица. Я им очень завидую, никто их них даже и представить не может, насколько сильно я им сейчас завидую.

— Так кому раздеваться-то? — деловито спрашивает кто-то из компании.

* * *

Те, кто боятся, ходят тихо. Это — непреложная заповедь, девиз страха. Те, кто боятся, — тихи и скромны, они выбирают темные места, стараются проскользнуть быстро, незаметной тенью. Те, кто боятся, шарахаются от всего, что кажется подозрительным, те, кто боятся, часто теряются. И те, кто боятся, как правило, стараются не идти туда, где, как они считают, их точно ждет опасность. Правила боящихся составлены сотни и сотни миллионов лет назад, это правила выживания, и они много сильнее религиозных норм и моральных устоев. У страха своя логика, и идти против этих правил и против этой логики очень тяжело и опасно, даже безумно. Но и у безумия, порой, тоже есть своя логика.

Шанс был миниатюрным, и Вита надеялась только на то, что ждут ее все же стандартные охотники, ожидающие от добычи стандартного поведения. Главным было не перегнуть палку. Привлечь внимание, оставшись незаметной. Безумно-разумная наглость.

Дождь по-прежнему сеялся с низкого беззвездного неба, когда в один из дворов ввалилась изрядно пьяная развеселая компания. Компании было наплевать на все: на погоду, на то, какой сейчас год, на президентские указы, на чьи-то предвыборные компании и прочие проблемы. Компания просто отдыхала, громко, изо всех сил, рассеивая по двору нестройную, всесметающую энергию молодости. Ей было весело и все. Компания нескладно голосила снова и снова:

Ой, е! Ой, е! Ой, е! Никто не услы-ы-ышит!!!

Вита шла посередине, приволакивая ноги в тяжелых и больших ей мужских ботинках и путаясь в мешковатых штанах, которые снизу пришлось сильно подвернуть и в эти ботинки кое-как заправить, а сверху, под грудью, крепко затянуть ремнем, — никто из компании не подошел ей по росту. Но походка получалась замечательная, вполне подходящая к обстановке. Ява надежно поддерживал ее, но так, что со стороны казалось, что наоборот она поддерживает Яву. Он и вправду оказался парнем смышленым. Сумку Вита спрятала под длинной курткой, волосы — под кожаной кепкой с назатыльником, а лакированные ногти — в дутых мужских перчатках. В этом наряде она со стороны казалась пугалом-недоростком, но Солнечные очки, критически оглядев ее перед выходом, сказал, что все нормально, сейчас многие так ходят. И вправду, внешний вид двоих из их компании действительно, мало чем отличался от ее, разве что ростом они были повыше.

Шли неторопливо, останавливались, смеялись. Прошел старичок со спаниелем, о которых упоминал Ява, — спаниеля пугнули. Кто-то грохнул пустой пивной бутылкой об асфальт. Солнечные очки упал, его долго поднимали, при этом повалив еще кого-то, что вызвало еще большее оживление. Прошли мимо второго подъезда. Курившие на скамейке девушки внимательно на них посмотрели и склонили головы друг к дружке, о чем-то зашептавшись. Компания миновала третий подъезд, дверь в который была плотно закрыта, остановилась возле четвертого, задрала головы и дико, вразнобой, заорала:

— Та-а-а-ня-а-а!!!

— Танюха! Выходи!!!

— Та-а-анька-а-а!!!

Вита не кричала, но старательно беззвучно раскрывала рот вместе со всеми, пошатываясь и держась за Яву. Ей было страшно, но она отчаянно старалась не дергаться и не шарить глазами по сторонам. Нужно было жить, не притворяться, а жить. Сейчас она была не Витой, а изрядно пьяным подростком, который пришел вызывать на улицу знакомую девчонку, и ей должно быть не страшно, а очень весело.

— Те девки идут! — азартно шепнул Ява ей на ухо и снова завопил: — Танька!

Вита осторожно скосила глаза влево. Девушки, сидевшие на скамейке второго подъезда, теперь медленно шли к ним, стуча каблучками и раскрыв над головой зонтики. Поравнявшись с компанией, они еще больше замедлили шаг, как бы между прочим вглядываясь в каждого, и компания немедленно отреагировала:

— О, девчонки!

— А вы куда?!

— Подождите нас!

— Смотри, ноги какие, да?!

Когда одна из девушек должна была заглянуть Вите в лицо, она наклонилась и неуклюже ухватила ее за обтянутую капроном ногу. Девушка взвизгнула и торопливо пробежала вперед, волоча за собой подругу. Уже издалека они обложили всю компанию отборным неженским матом.

— Супер! — сказали Солнечные очки.

Наверху начали открываться окна и балконные двери, выпуская потревоженных, злых жильцов, и в мокром ночном воздухе началась совершеннейшая какофония.

— Офонарели что ли?!!

— Ночь на дворе!!!

— Щас милицию вызову!

— Танька, выходи!

— Драть вас некому!

— У ментов бензина нет!

— Алкашня малолетняя!!!

— Та-а-анька!!!

— Да поднимайтесь же! — закричал наконец девчоночий голос откуда-то сверху, и компания тут же затихла. Вита и Ява двинулись в подъезд, а остальные, пошатываясь, побрели куда-то в темноту.

— Давайте, мы вас ждем! — крикнул Солнечные очки напоследок и бросил рассвирепевшим жильцам последний вопль: — Буржуи!!!

Кто-то ахнул и хлопнул балконной дверью.

Вита и Ява, еле сдерживаясь, неторопливо поднялись до второго этажа, но потом сорвались и побежали, прыгая через ступеньки. Добравшись до нужной двери, Ява тяжело толкнулся в нее плечом и просипел, хрипло дыша:

— Вроде прокатило!

Вита неопределенно мотнула головой. Дверь распахнулась, и они ввалились внутрь, оттеснив к стене коридора какого-то парня с короткой стрижкой и рыбьими глазами. Ява захлопнул за собой дверь и покровительственным тоном бросил Вите:

— Давай бегом!

Она сдернула с себя кепку, рванула замок куртки и нагнулась, чтобы развязать шнурки ботинок. Хозяин квартиры недоуменно произнес:

— Что за фигня, Виталь?! Это еще кто?! Ого!.. — возглас вырвался у него, когда Вита, бросив на пол куртку, начала торопливо расстегивать брючный ремень. — Виталь, да ты чо?! Родаки через час припрутся, да и Танька дома!

Из комнаты, зашелестев цветной бамбуковой занавеской, вышла девчонка лет тринадцати со множеством цветных заколок в волосах и остановилась, недоуменно глядя, как Вита сдирает с себя штаны.

— А что такое? — спросила она. Ява раздраженно отмахнулся от нее.

— Иди отсюда! Ну, что, готова?

— Да, — сказала Вита, оставшись в своих черных брюках и синем свитере. Она поправила ремень сумочки, перекинутый через плечо и шею и крепче затянула в узел на затылке косички. Ява кивнул и дернул за руку ошеломленного парня.

— Пошли на балкон, Серый!

— Какого хрена?.. я по телефону ничего не понял…

— Пошли, пошли… Пива хочешь?

— Ну-у… — голос Серого стал задумчивым. Вита побежала за ними, подпрыгивая на холодном линолеуме, а следом помчалась раздираемая любопытством Таня. Ява открыл балконную дверь, достал сигарету и спички, повернулся и ткнул сигаретой в сторону Тани.

— Ты!.. вали на диван и не мешай!

— Ага, щас! — воскликнула Таня с детской обидой. Ее брат, которому передалось взбудораженное состояние приятеля, зло толкнул ее назад.

— Вали… сейчас как дам по башке!

— Козел, я все расскажу!.. — пискнула Таня и метнулась к дивану. Ява осторожно выглянул на лоджию, похожую на маленькую оранжерею, быстро обшарил ее глазами, потом открыл окно, к счастью, открывавшееся не в сторону перегородки, и начал торопливо раздвигать горшки с комнатными растениями, закрывавшими к нему доступ.

— Ты чо, матушкины цветы!.. — запротестовал Серый, но его возглас остался без ответа. Ява закурил и осторожно поставил к окошку табуретку, освободив ее от большого горшка с папоротником.

— Так нормально, залезешь?

Вита кивнула, со страхом глядя на мокрый соседний дом, сияющий огнями. В ногах начала нарастать мелкая, противная дрожь. Хищно-возбужденный вид Явы вызывал у нее глухое раздражение — для парня это была всего лишь чертовски интересная игра. Для нее это игрой не было.

— Наши подошли, как думаешь? — спросила она. Ява кивнул, вглядываясь в улицу.

— Не высовывайся пока. Сейчас. Вон там за планки цепляйся, когда пойдешь, но постарайся сразу же дотянуться до перегородки. Слушай, — он потянул к себе какой-то предмет, — у них тут швабра… Давай, когда все начнется, я ее просуну и там зацеплю, а потом полезешь. Все же страховка.

— Вы сдурели?! — испуганно подал голос Серый. — Четвертый этаж!

Ему никто не ответил. Вита порылась в сумочке и поспешно сунула в руку Явы скомканные денежные купюры. Он, не пересчитав, как-то смущенно сунул их в карман.

— Да, круто вас кредиторы обложили, — пробормотал он. — Все, давай! Щас народу будет не до твоего балкона. Главное, чтоб в хате не сидели. Мы будем тут все время.

Щелчком он отправил недокуренную сигарету в долгий полет, и она скользнула по широкой дуге, рассыпая искры в слезливую ночь.

— Раз, два… — хрипло зашептал Ява, протягивая руку в сторону Виты.

— Если ты что-нибудь сломаешь, мать меня убьет! — жалобно пробурчал Серый за ее спиной, и она, не сдержавшись, толкнула его локтем.

— …восемь, девять… — шептал Ява, стискивая пальцы другой руки на ручке швабры.

На счете «пятнадцать» где-то за торцом дома почти одновременно прогремели три оглушительных взрыва, и сразу же истошно заверещала сигнализация какой-то машины где-то в той же стороне. Ява торопливо сунулся вперед, проделывая обещанные манипуляции со шваброй, а Вита пролезла рядом в окно и, держась за раму, встала на перила и осторожно, стараясь не суетиться, повернулась спиной к улице. Мокрое дерево неприятно холодило ноги сквозь колготки. На мгновение перед ней мелькнули искаженные лица Явы и Серого, но сразу же исчезли, и теперь она видела только перегородку, до которой нужно было дотянуться. Она была совсем рядом, и чтобы достать до нее, нужен был шаг — всего лишь один шаг по мокрым перилам и свободная рука. Но пальцы, накрепко вцепившиеся в раму, отчаянно не хотели разжиматься, и доли секунды она дрожала на перилах, собираясь с духом, потом оторвала одну руку от рамы, вытянула ее вперед, прижимаясь к стеклу и стуча зубами. Перед глазами была только перегородка, больше не существовало ничего, и только где-то там, далеко, продолжали оглушительно хлопать мощные петарды, завывать машины, и кто-то пьяно хохотал и ругался в десятки глоток, отмечая заказанный праздник.

«Я иду, — бестолково бормотала Вита про себя. — Иду-иду-иду-иду…»

Она передвинула по перилам одну ногу, потом другую, и ее пальцы поймали перегородку и вцепились в нее намертво — не оторвешь. Сразу стало легче. Она отпустила раму, скользнула ладонью по стеклу и почти перепрыгнула на свои перила, краем сознания даже сквозь грохот взрывчиков уловив, как соседний балкон испустил облегченный вздох.

Спрыгнув с перил на свободное местечко среди разнообразного хлама, Вита несколько раз судорожно поймала губами воздух, потом вскинула глаза на темный зев раскрытой форточки — уходя, Евгений всегда оставлял форточку открытой, чтобы проветрить квартиру, и Вита машинально подумала, что и после смерти он словно все еще помогает ей. Встав, она ухватилась за раму и влезла на подоконник. Проскользнуть в форточку оказалось уж вовсе простым делом, и через несколько секунд она спрыгнула на подоконник с другой стороны, а оттуда на пол, в теплую и сухую темноту, тут же повернувшись и придержав заколыхавшуюся штору, а потом на несколько мгновений застыла, прижав ладони к паласу, словно изготовившаяся к прыжку кошка, и напряженно слушая, не раздадутся ли чьи-то осторожные шаги. Но в квартире было тихо, и только в трубах едва слышно бормотала вода. Темная комната казалась привычной, непотревоженной, и в громаде шкафа уютно горел крохотный зеленый огонек — Евгений, как обычно, забыл отключить от сети музыкальный центр — «Наверняка, и диск забыл вытащить», — машинально подумала Вита.

Шторы снова были плотно задернуты, и Вита позволила себе встать в полный рост. Разумеется, включать свет было нельзя, но он и не был ей нужен — она хорошо знала квартиру.

В углу, между стенкой и шкафом, валялся небольшой древний отечественный магнитофон, настолько битый и мятый, что на него не позарился бы и слепой грабитель. Вита осторожно вытянула его и быстро вывернула неплотно закрученные болты, удерживавшие заднюю крышку. Вся родная магнитофонная начинка давным-давно канула в никуда, и теперь в нем хранилось нечто другое, не имевшее отношения к электронике. Вита вытащила из магнитофона два свертка — с деньгами и документами и затолкала их в сумку, потом встала и на цыпочках пошла в спальню, испуганно озираясь после каждого шага. Темнота уже начала превращаться в полумрак, и кругом были только привычные очертания знакомых предметов и свободное пространство там, где оно должно было быть — ничего лишнего… и никого. По пути она заглянула в ванную и туалет, но там было пусто.

В спальне она быстро собрала кое-какие бумаги, сунула в сумку несколько личных дискет с информацией, которая, как она надеялась, ей еще могла пригодиться, туда же опрокинула шкатулочку с украшениями. Ссыпаясь, они тихо звякнули, и на мгновение Вита снова застыла, прислушиваясь.

Тихо. И на улице больше не хлопали петарды.

Оставалась только папка — забрать ее и можно уходить. Вита повернулась, и распухшая сумка легко хлопнула ее по талии. Ее взгляд скользнул по вырисовывавшейся в полумраке кровати, по столу, по стоящему на нем монитору компьютера, и вдруг она напряглась. Спальня была наполнена теплом и знакомыми домашними запахами, и внезапно они вдруг нахлынули на нее, словно высокая волна, захлестнув все на свете, а потом она увидела утро и Евгения, который бренчал ложкой в кружке с чаем, услышала шипение жарящейся яичницы… и все заново полетело мимо и по кругу одуряющей каруселью — снова магазин, смеющийся Пашков, ссора с Черным Санитаром, Аня, элегантно закидывающая ногу на ногу, дождливый день и снова магазин, разгром, мертвые лица, чужая улыбка на губах Евгения, давящая равнодушная тяжесть Рябинина на спине, шаги и крики, подергивающиеся ноги Фомина, кровь и снова кровь, и снова ужас, и вина, темные огороды, судорожные расчеты, пустота и высота за спиной, и снова, и снова… Четверть века — не возраст и не срок, она была всего лишь маленькой девчонкой и реакция должна была наступить неминуемо — этого было много — не только для одного дня, но и для сотен жизней. У нее вырвалось судорожное рыдание, и Вита покачнулась.

На подкашивающихся ногах, цепляясь за стену, она добралась до ванной, там поскользнулась, но не упала, успев ухватиться за раковину. Ее вырвало. Дрожащими пальцами она открыла кран и умылась, всхлипывая и стуча зубами, сорвала с вешалки полотенце и свирепо повозила им по лицу, растирая кожу до красноты и боли, потом уронила его на пол и вышла в коридор.

Она ничего не услышала, не увидела, не почувствовала и потому не успела не только вскрикнуть, но и что-то понять — словно полумрак в коридоре вдруг сгустился и обрел руки, облеченные плотью и силой, — одна обхватила ее спереди, над грудью, а ладонь другой легла на губы, зажав так и не родившийся крик, и уха коснулось теплое чужое дыхание.

— Тш-ш-ш.

Вита инстинктивно дернулась, но человек был много сильнее. Сквозь ужас она все же смогла удивиться: как же так, где он прятался и как ходил — ведь в тишине квартиры был бы слышен любой звук, и она должна была ощутить его присутствие. Как же так?! Ее охватила крупная дрожь, ноги подкосились, и она почти повисла на держащих ее руках от стремительно нарастающей обреченной слабости, погружаясь в абсолютную темноту.

— Ну, ну, вот этого не надо, — тихо и недовольно сказали рядом. Рука, удерживавшая Виту за плечи, скользнула выше, и чужие пальцы заползли за воротник свитера, быстро и сильно несколько раз надавили на шею где-то под нижней челюстью с одной стороны, потом с другой и исчезли. Темнота качнулась у нее перед глазами, просочилась серостью, коридор снова принял резкие очертания, и Вита вдруг почувствовала себя так, словно на нее неожиданно выплеснули ведро холодной воды. Рука вернулась на место, Виту потянули назад, и, против воли, она попятилась, быстро перебирая ногами и едва касаясь пола. Проплыл дверной проем, потянулась гостиная, и на середине комнаты хватка чужих рук слегка ослабла.

— Садись на пол.

Вита послушно и так поспешно исполнила приказание, словно ей подрубили ноги. Голова больше не кружилась, и постепенно в ней все начало укладываться на свои места. Она уже знала, кто рядом с ней.

— У тебя хватит мозгов не орать? — спокойно, почти дружелюбно спросил Схимник. — Пискнешь — наизнанку выверну.

Она слабо кивнула, и ладонь соскользнула с ее губ, а на пол перед ней, ближе к дверному проему, опустилась темная фигура. Человек протянул руку в сторону, что-то легко скрежетнуло, и вспыхнул тонкий лучик света. Вита на мгновение ошеломленно зажмурилась, но тут же открыла глаза. Свет исходил из маленького фонарика, косо вставленного между книгами на нижней полке так, что луч падал сверху вниз. Его нельзя было увидеть с улицы, но его было достаточно, чтобы легко осветить то место, где они сидели. Вита отвела глаза и взглянула на Схимника. Он смотрел на нее со снисходительным интересом, и его широкое, резко очерченное лицо было совершенно спокойным. Впервые она видела его настолько близко и сейчас почти кожей чувствовала, какой странный и темный холод окутывает этого человека, далекий абсолютный холод межзвездного пространства, который ощущался, даже если не видеть его лица. Хотелось отвернуться, но в то же время хотелось и смотреть — то, что окружало его, было не только страшным, но и как-то затягивало ее, и это напугало Виту совершенно. Глядя на него, за тот крошечный отрезок времени, пока Схимник молчал, Вита лихорадочно перебирала в уме все когда-либо выработанные тактики, но ни одна не подходила. Она не знала, как вести себя с этим человеком, который так спокоен и убивает так легко? Как выскользнуть?

— Я уж заждался, — сказал он и чуть передвинул правую руку, блеснув знакомым перстнем. Теперь Вита чувствовала не только страх, но еще досаду и злость. Она ведь не так уж плохо все придумала… и все зря! Сжав губы, она вздернула голову и натянула на губы легкую улыбку.

— Могли бы и кофейку сготовить, ожидаючи, — сказала она со всей возможной непринужденностью и даже слегка деловито, осторожно подтягивая к себе сумку и потирая шею. — Я имею право хотя бы попить кофейку? У меня был тяжелый день, согласитесь! Мы оба взрослые люди, так что давайте говорить прямо, спокойно… я очень устала. Не знаю, из-за чего все это… придушите вы меня без лишних церемоний или горло вспорете, как Фомину… насколько быстро это будет? Может, я успею принять душ — я замерзла и грязная до отвращения — вы прекрасно знаете, насколько я грязная, — на середине последнего слова ее голос на мгновение превратился в писк, и она с трудом вернула ему прежнее звучание. Вита внимательно взглянула в глаза Схимника, казавшиеся черными в бледном свете фонарика, и он слегка прикрыл веки — немного поспешно, словно в последнее время очень многие заглядывали ему в глаза.

— Ты права — мы оба взрослые люди и будем говорить прямо, — он склонил голову чуть набок, так что половина его лица спряталась в тени. — Поэтому обойдемся без «не знаю», «первый раз слышу», «кто такая». Девица ты смышленая, поэтому, надеюсь, наш разговор не затянется.

— Была б смышленая — не сунулась бы сюда! — зло сказала Вита, лихорадочно выбирая в уме линию поведения. Непринужденный спокойный разговор, который в такой ситуации мог бы кого-нибудь слегка сбить с толку, на него нисколько не подействовал. Что дальше? Наговорить на себя, дать понять, что чувствует себя полной дурой, осознавая свою абсолютную слабость и незащищенность, при этом старательно обрисовав его преимущества — может это заденет, может тут он слегка расслабится? Попробовать соблазнить? Разреветься, попросить пощады (ах-я-еще-слишком-молода-чтобы-умереть)? — Надо же, как по-дурацки все получилось! А я-то наивно полагала, что мне удастся вас…

— Почти, — негромко произнес Схимник, и Вита насторожилась, почувствовав в его голосе легкую улыбку. — Иногда безумная логика оказывается самой разумной, надо только уметь найти правильную. Это был красивый приход, громкий… можно сказать, с оркестром — наверное, ты очень хорошо заплатила этим мальчишкам? А не сунуться ты не могла — ты же должна была забрать вот это, — он слегка двинул ладонью по полу, и Вита с удивлением и злостью увидела лежащую рядом с ним папку Колодицкой.

— Ну и как? Прочли что-нибудь новенькое?

— Об этом потом — времени мало, — холодно отозвался Схимник. — Поэтому кофе и душ предложить не могу, но есть кое-что получше.

— Что же?

— Жизнь. Ты отдаешь мне Чистову и выходишь отсюда целой и невредимой. Только учти — я пойму, если ты соврешь. И тогда тебе будет очень плохо. Гораздо хуже, чем твоей бывшей мачехе или приятелю-журналисту.

Слова были произнесены тем же спокойным голосом и оттого прозвучали еще более страшно, чем если бы он выкрикнул их ей в лицо. Вита дернулась назад, чуть не упав.

— Господи! Вы их… вы и их?!..

Схимник молча смотрел на нее ничего не выражающим взглядом. Вита глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя.

— И вы думаете, что я… Да там, на улице, полно ваших людей! Конечно, ага! Я вам все расскажу, выйду отсюда, и меня тихо хлопнут за углом!

— Не ори, дура! Да, там на улице полно людей. Но они пока не знают, что ты здесь. И то, что я здесь, они тоже не знают.

— Неужели?!

— Это правда. У тебя есть шанс — воспользуйся им. Другого шанса у тебя не будет. Я не шучу, девочка. Это не конторские игры. Игры закончились. Ты должна была понять это еще в магазине. Я ведь, кстати, отпустил тебя, хотя мог забрать прямо оттуда или там же и убить.

— Значит, не могли, — Вита сморщилась и потерла шею, снова вспомнив удивленный возглас Фомина, оборвавшийся свистяще-булькающим хрипом. — Конечно же, не могли. Потому что кто-то приехал — кто-то помешал вам. Кто-то из ваших. Вы не могли допустить, чтобы он нашел меня и поговорил со мной раньше, чем вы. Поэтому и Фомина зарезали, чтобы он не разболтал, что я там. И этот кто-то наверное в таком же или почти в таком же ранге, как и вы, и убивать его было опасно. Поэтому вы просто вышли и увели его. А потом поехали сюда.

Схимник неожиданно тихо рассмеялся, и Вита, настороженно смотревшая на него, заметила, что нижний зуб с правой стороны у него железный, а другого, рядом, и вовсе нет.

— Начинаешь соображать?

— Помаленьку, — она примерилась глазами к папке. Папка лежала довольно близко. — Хотите получить Чистову только для себя? Никому не отдавать, да? В опасные игры играете, дядя. А Виктору Валентиновичу это понравится?

Если Схимник и удивился, то ничем этого не показал.

— Желаешь спросить его об этом лично?

— Вы взрослый человек, а поверили в такую чушь!.. Вы, кстати, у него на какой должности? Зам по воспитательной работе?

— У тебя осталась минута, — сказал Схимник, глядя на Виту и в то же время куда-то мимо нее. — Ты можешь заполнить ее подобной глупой болтовней, а я послушаю, это даже занятно. Но когда минута кончится, я сломаю тебе шею и буду искать Чистову другими способами. И рано или поздно я ее найду. А тебя не будет.

Вита вздрогнула и уставилась в пол. Она понимала, что все будет именно так, как сказал Схимник, и никто не сможет ему помешать. А умирать не хотелось. Не хотелось. После всего, что произошло, она впервые настолько резко и отчаянно осознала — и не телом, а разумом — что отчаянно, как никогда, хочет жить. Никуда он ее, конечно, не отпустит — глупо даже надеяться на это. И отдавать Чистову нельзя — она просто не имеет на это права. Что же делать? Что?!

— Может, тебе помочь в принятии решения? — участливо спросил Схимник, но Вита не подняла на него глаза — было страшно. — А? Как насчет любительских пыток? Может отволочь тебя на кухню и грудью на плиту? Будешь амазонка.

— Хватит, — шепнула Вита и закрыла лицо ладонями, — довольно. Можете считать, что процесс запугивания состоялся. Хватит. Как вы меня отсюда выведете?

— Это не твоя забота.

— Да уж, — она всхлипнула, опустила руки и потерянно сказала: — Вы хотите честности, тогда получите и оцените. Я не знаю, где Чистова. Я правда не знаю. Мы так договорились. Я не знаю, где она, а она не знает, где я. Мы решили, что так будет безопасней для нас обоих, понимаете? Вы понимаете?!

Схимник кивнул.

— Примерно этого я и ожидал.

«Существует ли в этом мире что-то, чего ты не ожидаешь?!» — с ненавистью подумала Вита. Вслух же она сказала:

— Тогда чего же вы от меня хотите?

— Телефонного звонка. Ты ведь так держишь с ней связь. Позвони ей и спокойно договорись о встрече.

— Где? Здесь, в Волжанске?

— Ни в коем случае. Пусть сама назначит город, место, а мы с тобой туда поедем. Когда я ее увижу, ты можешь катиться на все четыре стороны. Можешь утешиться тем, что с ней ничего не случится.

— Еще бы! — заметила Вита с невольным ехидством. — Если с ней что-то случится, проку от нее будет мало! Но вы, думаю, уже убедились, что она далеко не дура! Она поймет, что что-то не так. Она не согласится.

— Согласится. Потому что ты скажешь ей, что знаешь, где Новиков. И скажешь ей, что это не телефонный разговор. Она согласится — она ведь ради него затеяла всю это возню, а не только для того, чтобы узнать о душевном состоянии своих клиентов.

— Так он все-таки жив? — резко спросила Вита. Перед ней встало лицо Наташи, холодная невыразительная улыбка, глаза, полные привидений — отчаянно одинокие глаза, надтреснутый больной голос…

Есть человек, которого я хочу видеть живым.

Конечно, Схимник прав. Она согласится. Она не сможет не согласиться. Потому что это чувство сильнее разума.

— Да, пока он жив, — произнес Схимник и быстро взглянул на часы. — А сколько он еще проживет, сейчас зависит только от меня. Ну, и от тебя тоже.

— Хорошо, — устало сказала Вита и провела ладонями по влажным, испачканным землей брюкам. — Я позвоню ей. Но может вы позволите мне все-таки переодеться. Я вся мокрая. Если я схвачу воспаление легких, толку от меня будет мало. Послушайте, я не убегу. Посмотрите на меня, как я убегу?! Да и куда?! Пожалуйста. Мне холодно.

Она заставила себя посмотреть ему в глаза. Он тоже смотрел на нее. Смотрел внимательно. Изучал. Анализировал. Просчитывал. Потом кивнул. Он сделал это почти сразу, но Вите показалось, что за это короткое мгновение он успел передумать и понять очень многое.

— Спасибо. Моя одежда в другой комнате. Я сейчас… — Вита начала вставать, но Схимник, слегка улыбнувшись, протянул руку куда-то в сторону, и, словно фокусник, вытащил из темноты на свет стопку сложенной одежды — ее короткая куртка, свитер, брюки, даже белье. Рядом он поставил Витины старые кроссовки.

— Одевайся.

— Все-то вы знаете, да?! — Вита не смогла сдержать злость, и возглас получился хриплым, низким, оскорбительным. Лицо Схимника неожиданно стало сонным.

— Всего никто не знает. Одевайся и поживее!

— Может, хоть отвернетесь?!

— Не много ли одолжений для одного вечера? Одевайся. Я не стеснительный. Я и раньше видел голых женщин.

— Да уж! — Вита презрительно фыркнула, схватила одежду и встала. — Как говаривал Азазелло в известном романе, я видел не только голых женщин, но и женщин с начисто содранной кожей!

Схимник усмехнулся, но ничего не сказал. Вита поставила сумку на диван, отвернулась, потянула вверх свитер, но тут же повернулась и резко спросила:

— Это ведь ты застрелил Кужавского?!

Схимник слегка нахмурился, но его лицо тут же разгладилось.

— Конечно, — просто ответил он. — Не тяни время!

— Нет, просто, — Вита снова опустилась на пол и слегка подалась к нему, — я все равно хочу тебя поблагодарить. Разумеется, я понимаю, что ты сделал это не потому, что тебе приглянулась моя милая мордашка или из какого-то праведного чувства. Но спасение жизни есть спасение жизни — от этого никуда не денешься. И моей жизни, и жизни той женщины. Так что все равно спасибо!

Она легко похлопала Схимника по тыльной стороне ладони, спокойно лежавшей на полу, почувствовав, как на мгновение напряглись его мускулы. Потом чужая ладонь выдернулась из-под ее пальцев и взметнулась в воздух. Схимник схватил Виту за шею и, слегка сжав, притянул к себе, так что их лица почти соприкоснулись.

— А ты и вправду славный хамелеон! — глухо сказал он, чуть прищурившись, и в его глазах загорелся пугающий звериный огонь. — Что надо! Не зря тебя держали в «Пандоре»! Но «Пандоры» больше нет! А если ты все еще не понимаешь, девочка, так я тебе объясню! Сидела б ты тихо… так ты полезла… так ты в особый мир влезла, понимаешь?! Так что живи, пока тебе это позволяют! Сейчас ты переоденешься — быстро и молча! Я хочу, чтоб ты переоделась, потому что в этих тряпках ты грязная, как свинья, и будешь привлекать внимание, ясно?! Мне наплевать на твое самочувствие, мне наплевать, как ты сдохнешь и когда! Но я подыхать не намерен! А если мы здесь застрянем, если кто-то увидит меня здесь с тобой, то хана будет нам обоим! Ты до сих пор жива только потому, что я существую! Ты жива только потому, что мне это выгодно! Ты жива, пока я жив!

Прикрыв веки, он оттолкнул Виту — несильно, но она не удержалась и упала на спину. Тут же проворно перевернулась, отползла в сторону, вскочила и, стоя спиной к Схимнику, начала торопливо сдирать с себя влажную, грязную одежду трясущимися руками и швырять ее на пол. Надела белье, свитер, повернулась, села на диван и начала натягивать колготки, косясь в сторону Схимника. Снова совершенно спокойный, он наблюдал за ней с праздным мужским любопытством, но во взгляде снова присутствовало что-то изучающее — теперь — странная мысль! — он смотрел на нее, как студент-медик на анатомический муляж, будто старательно запоминая, что где находится.

«Как же я тебя ненавижу! — подумала Вита, потянувшись за брюками. — Как будет хорошо, когда ты умрешь! Это многого стоит!»

Застегнув брюки, она снова взглянула на Схимника. Теперь на его лице было странное безадресное отвращение, и смотрел он не на нее, а на свои руки.

— А этот Сканер из вашей организации?

Взгляд Схимника стремительно перепрыгнул с рук на ее лицо, и в нем появился интерес.

— Ты знакома со Сканером?

— Нет, — Вита надела куртку и застегнула «молнию». — Ты так назвал его… того, третьего человека, который пришел вместе с тобой. Для тебя ведь было неожиданностью то, что ты увидел в магазине. Но ты решил, что это сделал Сканер, да?

— Тебя это не касается, — ответил Схимник немного рассеянно. Он посмотрел на папку, потом снова на ее лицо, и теперь в его глазах был не только интерес, но и задумчивость. — Да, мы… работаем вместе.

— Ты чуть не убил его там, потому что он что-то сделал за твоей спиной, и тебя это взбесило. Он не выше тебя по должности, но и не ниже. И он тебя боится.

— К чему ты клонишь? — осведомился Схимник равнодушно, но заинтересованность и задумчивость в его взгляде остались. Вита опустилась на пол перед ним, но на таком расстоянии, чтобы он не смог снова мгновенно схватить ее за горло.

— Он знал, что увидит в магазине. Он был ошеломлен, напуган, но он знал. Как же это получается? Что это у вас за бардак в организации?

— Сейчас везде бардак, — заметил Схимник, и хотя в его голосе зазвучало легкое нетерпение, он, судя по всему, склонен был продолжать разговор. — Не слишком ли много ты успела понять, будучи мертвой?

— Ты ведь хорошо успел меня изучить? Тогда должен знать, что и я за свою жизнь успела изучить многих. В том числе и наших ребят. Сделать с ними то, что сделали, было бы не просто. И твой Сканер на это не способен. Он трус, тряпка. В конце концов, у него не то здоровье. Он не смог бы убить их собственными руками, и не смог бы вернуться обратно в магазин, чтобы что-то проверять — не стал бы даже… Но он все-таки убил их. И он вернулся. Потому что не мог не вернуться. Если бы он не вернулся, было бы много хуже — для него. Наверное, он все же знал, что ты где-то рядом, но не увидел тебя и решил, что ему удастся проскочить незаметно.

— Да, — хмуро сказал Схимник, — он пришел позже меня. Почему же он должен был вернуться?

— Ты читал то, что в этой папке?

— Просмотрел, — ответил он уклончиво. Неожиданно Вита почувствовала, что Схимник больше не прислушивается к ней. Он слушает. Она уставилась в пол, изображая глубокую задумчивость, чтобы он не почувствовал ее радости. Хоть что-то ей начало удаваться.

— Ты знал об этих письмах раньше?

— Я слышал о них, — лоб Схимника рассекся глубокими морщинами, под углом изломившимися над переносицей. — Но я обычно обращаю внимание на более материальные вещи. А это…

— Но ты же ведь обратил внимание на картины Чистовой. А они имеют ценность только, если обращать внимание на нематериальную их часть. Материально они не имеют почти никакой ценности. И в письмах, мне кажется, тоже нечто подобное… наверное.

— Бред, — ответил Схимник с сухой усмешкой и глаза его стали пустыми.

— Я тоже думала, что это бред… до того момента… до того, как зашла в «Пандору». Их убили их же собственными руками. И ваш Сканер к этому причастен.

Рука Схимника быстро и в то же время плавно скользнула вверх — он все делал как-то неуловимо и с некоей кошачьей грацией — и Вита, скорее почувствовавшая, чем увидевшая это движение, машинально качнулась назад, решив, что он собирается ее ударить или снова схватить за горло. Но Схимник всего лишь пригладил свои слегка растрепавшиеся волосы.

— Так почему же Сканер должен был вернуться в магазин? — равнодушно спросил он. Вита подтянула к себе сумку и открыла ее.

— Чтобы забрать вот это! — она бросила на пол перед ним смятые, испачканные уже засохшей кровью, аккуратно исписанные листы и надорванные конверты. — Знакомые вещицы?! Думаю, он не хотел, чтобы их там нашли. Как ты думаешь, почему?

Не сводя с нее глаз, Схимник подтянул к себе бумаги и отодвинулся чуть в сторону, к фонарику. Вита едва заметно пошевелилась, надеясь, что сейчас он отвлечется и вот сейчас-то и представится момент, чтобы порскнуть на балкон, но Схимник, разглядывая письма, с легкой усмешкой сказал:

— Не дури.

— Да сижу уж, сижу, — с досадой пробормотала Вита, наблюдая за выражением его лица. Вначале оно слегка напряглось, потом на нем появилось какое-то злое удивление. — Ну, что скажешь? Кстати, на конвертах нет почтовых штемпелей, как и на крымских письмах, которые один в один как эти — та же рука, то же содержание… Ну, о крымских-то ты, конечно, знаешь.

Бумаги зашелестели под пальцами Схимника, когда он начал складывать их со странно подчеркнутой аккуратностью.

— Она тебе и об этом рассказала?

— А как же! Письма для Ковальчука, для Лешко, для Измайловых… Ты, правда, наверное уже не помнишь фамилий? Конечно, разве их всех упомнишь, — протянула Вита с фальшивым сочувствием. Схимник посмотрел на нее внимательнее, чем когда-либо.

— Это просто бумажки.

— Конечно же, — Вита вытащила из сумки запечатанный конверт, адресованный ей самой и бросила ему. — Тогда открой и прочти, а я послушаю. А то так получилось, что я не успела сделать это сама.

Схимник быстро прочел надписи на конверте, осторожно помял его в руках, зачем-то понюхал, посмотрел на свет, перевернул и снова взглянул на Виту, похлопывая конвертом по ладони. Звук был мягким, но пугающим, словно кто-то невидимый неторопливо похаживал вокруг, присматриваясь к ним.

— Ну, что же ты? Это ведь просто бумажка!

— Так-так, — хмуро сказал он, и Вите показалось, что он и не слышал ее слов.

— Вы ведь хотели со мной побеседовать, верно. А тот, кто это письмо мне принес, думаю, не хотел, чтобы я с кем-нибудь беседовала. Забавно, правда?

— Зачем ты мне все это дала?

Как тогда сказала Наташа? Есть тварь, которую я хочу убить…

— Я хочу узнать, за что? Я не знаю. Может ты знаешь?

— Нет, — произнес Схимник все так же рассеянно. — Но догадываюсь.

Он спрятал два письма и конверты во внутренний карман своей куртки, остальные толкнул к ней.

— Возьми, мне хватит и этого.

Вита машинально спрятала письма обратно в сумку и вопросительно посмотрела на него. Схимник склонил голову чуть набок и потер ладонью небритую щеку.

— Теперь звони.

— С нашего телефона? Или дашь свой?

— Я же тебе сказал: не дури! У тебя в сумке телефон. Доставай.

Едва сдержавшись, чтоб не выругаться, Вита извлекла из сумки свой мобильник и хотела было набрать номер, но Схимник отнял у нее телефон и быстро набрал номер сам, потом вернул ей. Взглянув на дисплей, Вита удивилась, но тут же вспомнила, что телефон Наташи раньше принадлежал Схимнику, и номер с тех пор не изменился. Схимник вплотную пододвинулся к ней, положил левую ладонь ей на шею и наклонился так, что его голова оказалась на одном уровне с ее головой и прижатой к уху трубкой. На Виту пахнуло резким запахом табака, сквозь который чувствовался и более тонкий, одеколонный. Ладонь на ее шее была очень тяжелой, а человек, почти прижавшийся к ней — очень большим и страшным, но он подавлял не только этим, а чем-то еще, странным, непонятным. Вита снова ощутила себя отчаянно, безнадежно маленькой и беспомощной. В голове у нее что-то качнулось, появилась легкая дурнота, и по телу прокатилась волна дрожи. Длинные гудки из трубки доносились словно с другого конца света.

— Успокойся, — произнес он свистящим, слегка взволнованным шепотом, и лица Виты коснулось его дыхание. — И не забывай — я пойму.

— Да… только не смотри на меня, — слова вырвались у нее сами собой, прежде чем она успела их осознать. Губы Схимника едва заметно дернулись, потом он ухмыльнулся и отвел глаза.

Наташка, где же ты?! Пожалуйста ответь!

Гудок.

Нет, не отвечай, лучше не отвечай, все будет проще…

Гудок.

Нет, лучше ответь… а ответишь — что я тебе скажу… Господи, что я тебе скажу… мне так страшно, сколько еще это будет продолжаться… я не хочу умирать, не хочу… этот человек рядом со мной… ты же видела его, ты ведь тоже его боишься… ты должна меня понять…

Гудок.

…не отвечай… нет, ответь… я не могу больше… что мне делать, что?!

— Алло! Вита?! Вита, ты откуда?!

Ладонь на ее шее напряглась, и Вита почувствовала, что Схимник весь подобрался, словно хищник перед решающим броском. Ее сердце глухо, безнадежно стукнуло. Голос Наташи в трубке был таким радостным…

— Привет, Наташ. Ты чего так долго не отвечаешь? До тебя вообще невозможно дозвониться в последнее время.

— Да понимаешь, я же сейчас работаю, а сюда мобильник брать… как-то не хочется. Только иногда беру, вот сегодня взяла. Сейчас еле успела на улицу выскочить… понимаешь, тут продавщица и с мобильником… ну, что мне тебе объяснять! Господи, как я рада, что ты позвонила! Я думала, ты уже никогда не позвонишь! Значит, у тебя все уладилось с работой? Или ты, — в голосе Чистовой зазвучали тревога и отчаянье, — звонишь насчет аванса?! Я его не возьму назад, слышишь?! Я…

— Да нет, — спокойно произнесла Вита, сжав левую руку в кулак, — я насчет нашей работы.

Надеюсь, ты помнишь, Наташа?! Мы же договаривались, помнишь?!

— А что такое?

— Слушай, Натаха, есть тема для разговора…

Много позже, вспоминая этот момент, Вита так и не смогла понять, как он догадался — слова были обычными, ничем не выделяющимися из разговора, и она была уверена, что ее голос не изменился, когда она произносила эту фразу, которую установила для Чистовой как сигнал опасности. Но Схимник каким-то образом понял.

Он вырвал телефон из ее руки, и Вита успела услышать, как там, вдалеке, Чистова, не сдержавшись, вскрикнула от ужаса, и вскрик сразу же прервался короткими гудками. Схимник сжал пальцы, и трубка легко хрустнула. Потом он бросил ее на пол, схватил Виту за плечи и встряхнул ее так, что у нее клацнули зубы.

— Что ты наделала?!! — он по-прежнему говорил тихо, но сейчас Вите казалось, что он кричит во весь голос, и в этом голосе были звериное бешенство и ненависть. — Как ты посмела это сделать?!!

Он вскочил, подняв Виту в воздух, вонзив жесткие пальцы ей в плечи, и она зажмурилась, решив, что сейчас он швырнет ее в окно, и она, исполосованная осколками стекла, перелетит через перила и рухнет вниз, дико крича и видя, как навстречу ей стремительно несется темный, мокрый, холодный асфальт… Он действительно швырнул ее, но не в окно, а на диван, и Вита, одеревеневшая от ужаса и видевшая сквозь плотно закрытые веки лишь звенящую темноту, поняла это только тогда, когда вместо стекла врезалась головой в пухлую спинку дивана, перекувыркнулась, болтнув в воздухе ногами, и упала на груду подушек лицом вниз, и разбухшая сумка, надежно державшаяся на ремне, хлопнула ее по спине. Сзади и над собой Вита услышала глухое рычание и вдавила лицо в подушку, почти уверенная, что сейчас ей в затылок вонзятся

Когти?

Клыки?

Она запустила руки под подушки, словно пытаясь зарыться среди них, спрятаться, и пальцы одной из них наткнулись на какой-то продолговатый гладкий предмет, судорожно сжали его в собственной нелепой надежде.

— Ты мне больше не нужна! Я найду ее сам, найду, — произнесли сзади. — Думаешь, ты все мне поломала?! Глупая маленькая сука, ты совершенно бесполезна!

Его голос звучал странно далеко, хотя сейчас Схимник должен был стоять возле дивана, склониться, тянуться к ней, чтобы… Пальцы Виты выдернули гладкий предмет из-под подушки, и она чуть не взвыла от разочарования — это был всего лишь пульт дистанционного управления — они вечно валялись в комнате где попало. Она перевернулась, и в тот же момент слабый свет фонарика погас, но Вита успела увидеть темную фигуру Схимника — он стоял возле шкафа, и это было странно, потому что он должен был находиться совсем не там… Она сжала пульт и замахнулась им с отчаянной безысходной яростью — швырнуть туда, где мелькнул массивный силуэт, сделать хоть что-то… Но в следующее мгновение где-то перед ней раздался громкий щелчок, и комната вдруг словно взорвалась в оглушительном грохоте, реве и пронзительном вое, от которых даже задрожали стекла. Скатившись с дивана, Вита сообразила, что нечаянно включила музыкальный центр, поставленный на максимальную громкость. Дальше соображение кончилось, и ноги сами собой понесли ее прочь, но не к балконной двери, а в коридор. Сумка хлопала по бедру, словно подгоняя. За спиной динамики истошно выкрикнули-выгрохотали последний звук, и тут же на секунду снова наступила тишина — еще более мертвая, чем раньше — Схимник выключил центр. Но тут же раздались новые звуки: в пол и в стены яростно застучали потревоженные рассвирепевшие соседи, полетела ругань, из-за входной двери донесся топот торопливо поднимающихся по лестнице чьих-то ног — только одного звука не было слышно — звука шагов Схимника.

Он догнал ее в коридоре, когда Вита уже потянулась к дверной ручке — догнал, как и прежде, бесшумно, и когда он схватил ее за плечо и резко дернул, разворачивая к себе, — так сильно, что в плече что-то хрустнуло, она успела вскрикнуть. Но больше ей ничего не дали сделать, потому что первый удар пришелся куда-то пониже груди, и воздух сразу пропал, а тело как-то странно онемело.

Он бил в основном по лицу — молча, быстро, даже торопливо, и Вита знала, что бил он сильно и очень больно, но боль была где-то очень далеко, почти не касаясь ее, словно Виту били сквозь очень глубокий сон. Она чувствовала, как распухает нос, вероятно сломанный, чувствовала, что губы разбиты и зубы тоже, чувствовала, что уже все лицо залито кровью, от которой начали склеиваться ресницы, и во рту уже горел медно-соленый вкус, заполнял доверху, тек в горло, обжигая. Возможно, он бил и куда-то еще, но этого Вита уже не знала, не понимала. Ее мотало вперед-назад от ударов, но она ни разу не упала, потому что всякий раз Схимник вздергивал ее в прежнее вертикальное положение. Ее свободная рука дергалась, слепо шаря в воздухе непослушными пальцами, цеплялась за одежду на вешалке, и та летела вниз, сорванная с крючков, и с тумбочки что-то сыпалось в темноту со звоном и грохотом, а шаги на площадке тем временем затихли, и кто-то толкнулся в дверь, потом заскрежетал замок.

Ее пальцы наткнулись на бутылку с туалетной водой, обхватили, дернули назад, когда Вита качнулась от очередного удара. Крышечка сразу же свалилась и с веселым звоном закрутилась где-то на полу, но бутылочка в пальцах удержалась, и когда Виту снова рванули, она швырнула ее в темноту перед собой. Бросок был слабым и скорее инерционным, чем с приложением какой-то собственной силы, но она услышала вскрик. Почти сразу же раздался звук разбившегося стекла и коридор наполнился одуряющим ароматом жасмина, чужие пальцы исчезли с ее плеча, она качнулась назад и ударилась спиной о дверь. В замке суетливо ковырялись, стучали теперь уже не только в стены и в пол, но и в потолок.

Получив секундную передышку, Вита качнулась назад, к тумбочке, сплюнув кровь, заливавшую горло. Несмотря на то, что ее только что сильно избили, двигаться было странно легко и боль по-прежнему казалась чужой, далекой. Она мазнула рукой над тумбочкой, и на этот раз наткнулась на большой баллончик лака. Схватила его, и в этот момент некто на площадке наконец справился с замком и толкнул дверь.

Вита гостеприимно помогла ему — схватилась за ручку и дернула. Дверь распахнулась, вбросив в коридор полукруг света с площадки и вместе со светом в коридор удивленно ввалился какой-то человек. Тотчас же Вита размахнулась и ударила, вложив в удар все оставшиеся силы. Удар пришелся по носу прибывшего — выше она не достала. Баллончик хрустнул, слегка смявшись, из-под него брызнуло красным, человек издал свистяще-хлюпающий звук, его руки всполошенно метнулись к лицу, а Вита, пригнувшись, скользнула в щель между его телом и косяком, выскочила на площадку и помчалась вниз, перепрыгивая через ступеньки. За ее спиной что-то брякнуло и покатилось по площадке, перила упруго дрогнули и чей-то незнакомый, злой голос крикнул:

— Стой, сука!!!

Лестница кончилась, и под ноги Вите запрыгали ступеньки следующей, а по предыдущей уже грохотали чьи-то ноги. Снизу тоже неслись шаги — кто-то торопливо бежал ей навстречу. Но Вита не остановилась, летела вниз на сумасшедшей скорости — еще никогда в жизни она не бегала по лестницам так быстро. Кровь стекала ей в горло, но несколько раз она крикнула. Слов в этих криках не было — пронзительные маловразумительные звуки. Соседи по подъезду наверняка услышали их, многие уже успели услышать и больше, и кто-то наверное уже крутил диск телефона, звоня в милицию. Но пока Вита бежала, ни одна из дверей не открылась, ни одна голова не высунулась, зато ни один дверной глазок не пустовал.

Человека, который бежал ей навстречу, Вита увидела, оказавшись на лестнице между вторым и третьим этажами. Свет в подъезде был тусклым, но не настолько, чтобы она не смогла узнать в выскочившем на лестницу приземистом мужчине кавказского типа Мишку Лебанидзе — своего старого однодворника и приятеля двоюродного брата. В далеком детстве они вместе в шумной веселой дворовой компании были не на одной рыбалке. Последний раз она видела Лебанидзе год назад и, конечно, знала, что он работает у Баскакова, как ехидно однажды выразился Евгений, «мелким быком», но ей и в голову не приходило, что она наткнется именно на него. Ошеломленная, Вита на мгновение остановилась. Лебанидзе тоже притормозил, и на его лице появилось некое подобие смущения, но удивлен так, как Вита, он, судя по всему, не был. И уступать дорогу не собирался. Вита затравленно вскинула глаза — между прутьями перил верхней лестницы уже мелькали чьи-то бегущие ноги.

Лебанидзе стоял внизу, почти в самом начале лестницы, закупоривая собой проход, Вита на середине ее. Думать было некогда, и, перескочив через несколько ступенек, она прыгнула на бывшего однодворника, как кошка. Тот этого не ожидал, но инстинктивно вскинул перед собой руки, слегка отступив назад. Руки в полете поймали ее, схватив чуть выше талии, крепкие, сильные, и из них бы не вырваться, но одновременно с этим Вита вцепилась пальцами одной руки в курчавые волосы Лебанидзе, а ногтями другой без всякой жалости рванула по лицу. Михаил ошеломленно взвыл, слегка ослабив хватку, и пользуясь этим Вита, отталкиваясь ногами и перебирая одной рукой, буквально полезла по нему вверх, как кошка по стволу дерева, ногтями другой руки продолжая раздирать кожу там, где придется. Перед ее глазами мелькнуло ухо, чуть прикрытое волосами, и она его укусила, и ко вкусу собственной крови во рту примешался горький вкус чужой крови. Лебанидзе завизжал — Вита никогда не думала, что взрослый сильный мужчина может издать настолько тонкий женский звук. Он попятился по площадке, тряся головой и колотя-отдирая от себя прильнувшее к нему тело. Он был уже не столько заинтересован в том, чтобы удержать Виту, сколько в том, чтобы поскорее сбросить ее с себя, а она уже вцепилась в куртку на его спине, и ее дергающиеся ноги плотно закрывали его лицо. Что-то придушенно выкрикнув, он с силой оттолкнул эти ноги в сторону, и Вита кубарем скатилась с его широкой спины и, не останавливаясь, помчалась по свободной лестнице вниз, а Лебанидзе привалился к стене, ругаясь и протирая залитый кровью единственный глаз. Все это произошло за считанные секунды, и бежавший следом за Витой человек едва успел достигнуть начала лестницы.

Встречных шагов больше не доносилось. Вита свободно преодолела второй этаж, прыгнула на ступеньки следующей лестницы, и тут наверху что-то хлопнуло, над ее головой визгнуло, и из стены полетели куски штукатурки. Пригнувшись, она добежала до конца лестницы, и тут снова хлопнуло. На хлопок истеричным дребезгом отозвалось разбитое окно. Вита не столько испугалась, сколько изумилась глупости преследователей, и словно в ответ на ее изумление где-то наверху загремел сильный и злой голос Схимника:

— Не стрелять, козлы! Не стрелять!

Ступеньки кончились, и Вита выскочила на последнюю лестницу, которая вела к спасительному выходу. Здесь она увидела сразу двоих людей. Одним из этих людей была сухонькая старушка, имя которой Вита позабыла, а может и вовсе никогда не знала, только часто видела ее сидящей на скамейке до глубокой ночи — старушка дожидалась, когда нагуляется ее любимый карликовый пинчер и когда что-нибудь произойдет, чтобы завтра было о чем рассказать с гордостью первооткрывателя — о жителях соседних домов старушка знала абсолютно все. Подобными старушками может похвастаться почти каждый двор.

Сейчас старушка, съежившись, торопливо открывала дверь — очень торопливо — в подъезде происходило что-то на редкость интересное, но наблюдать за этим лучше было через дверной глазок. Возле ее ног отчаянно трясся всего боящийся длинноухий пинчер. Когда Вита вылетела на площадку, оба испуганно оглянулись на нее, дверь квартиры пронзительно заскрипела, открываясь, а внизу к перилам из темного пространства возле почтовых ящиков вдруг выскочила молодая женщина в короткой рыжей дубленке, и Вита вспомнила слова Явы о парочке, обнимавшейся в ее подъезде. Резко остановившись, она повернулась и кинулась влево, втолкнула в приоткрывшуюся дверь перепуганную старушку, ввалилась сама и следом, увлекаемый натянувшимся поводком, возмущенно пискнув, влетел пинчер. Вита захлопнула дверь, закрыла замок, и тут же кто-то изо всей силы толкнулся в дверь с другой стороны. Дверь натужно охнула, но выдержала. Вита повернула кругляшок второго замка, набросила цепочку и побежала в глубь квартиры. Старушка устремилась следом, возмущенно и зло что-то крича, за ней засеменила собака, бренча брошенным поводком.

Вбежав в темную комнату, Вита остановилась и на мгновение привалилась к косяку, чтобы отдышаться. Тотчас в комнате зажегся верхний свет, и перед ней появилось злое морщинистое лицо хозяйки квартиры. Секунду она изумленно-жадно смотрела на Виту, запоминая, впитывая глазами все, даже мелкие капельки крови, вылетавшие из ее полураскрытого рта при каждом хриплом выдохе, потом завизжала:

— Что — допрыгалась со своим е…рем?!! Думали крутые — вот вам… бог все видит! Вечно у них пьянки-гулянки до утра, машинами своими всю траву передавили, вонь во дворе — не продохнуть!.. теперь еще и в чужие квартиры вламываются!.. совсем совесть потеряли!.. — она набрала новую порцию воздуха и затараторила: — На-рожу-свою-посмотри-только-алкашка-шалава-чуть-Капочку-мою-не-растоптала-блядь- подзаборная-выметайся-отсюда!..

Пинчер тявкнул и скользнул под кровать, откуда затявкал уже вызывающе и беспрерывно, а его хозяйка, решив, что сказала уже достаточно, повернулась и побежала в коридор.

— Я звоню в милицию!!! Уж теперь-то посадят тебя!

— Звони-звони, бабка, — пробормотала Вита. Передышка кончилась. Она оттолкнулась от косяка, заставила себя подбежать к окну, выходившему на противоположную сторону дома. Отсидеться в квартире не удастся — это было понятно, а милиция… возможно, из этой-то милиции ее тихо-мирно и передадут, кому надо. Тугие шпингалеты не поддавались, и она дергала их, продолжая бормотать как-то сварливо: — Вызывай, бабка, милицию… СОБР… правительственные войска… всех… а то… не посадят… а положат…

Она распахнула окно, с грохотом сметя с подоконника горшки с фиалками, забралась на их место, перелезла на железный подоконник, примерилась и прыгнула вниз, в темноту.

Спрыгнула удачно — не упала, только под ногами чавкнуло, да собственная сумка от души хлопнула ее по ягодице. Она отбежала подальше от распахнутого окна и на мгновение застыла, настороженно разглядывая двор через густые мокрые заросли сирени. Здесь было довольно тихо, тогда как с другой стороны дома кто-то кричал, и пронзительно завывала, приближаясь, сирена. Но эта тишина казалась Вите фальшивой. Она чуть приподняла лицо, и по нему снова застучали холодные дождевые капли. Куда теперь? К машине? А если ее уже нашли? Опять куда-то бежать, а она едва в состоянии двигаться. Дура, ведь знала же, что не надо было соваться, знала! И что?! Телефон потеряла, папку не добыла, зато щедро получила по морде. Последнее сейчас беспокоило ее больше всего — Вите казалось, что все ее лицо страшно разбито, и в разрывах кожи блестят осколки костей. Еще хорошо, что ноги унесла — просто чудо! — хотя и временно. Дворы и палисадники сейчас должны тщательно прочесывать — какое им особенно Схимнику, который тоже бродит где-то там в темноте с ее кровью на пальцах дело до милиции! А если кто-то был поблизости, то не мог не слышать, как она спрыгнула.

Словно в ответ на ее мысли справа тихо зашелестели раздвигаемые ветви кустов. Вита повернула голову, и тотчас ей в лицо, ослепив, ударил луч фонарика. Вскочив, она кинулась прочь, сзади кто-то свистнул, и кусты захрустели так, словно сквозь них начал продираться целый полк. Не оглядываясь, она сама проломилась сквозь кусты и помчалась наискосок через двор — туда, где высокие дома сходились под тупым углом, разделенные узкой асфальтовой дорожкой. Хотя уже понимала, что не добежит. Справа из полумрака выскочил еще кто-то, бросился ей наперерез, и тут же еще одна высокая гибкая фигура метнулась к Вите с другой стороны, из-за стоявших рядком нескольких машин. Последний держал ярко пылающую бензиновую зажигалку, которая, очевидно, заменяла ему фонарик. На бегу он поднес к огоньку странно согнутую ладонь, точно прикрывая его от дождя, а потом вдруг резко взмахнул рукой в направлении Виты, но чуть левее. Его зубы блеснули в хищной улыбке, а на его глазах блеснули темные стекла, и только тогда Вита с мимолетным изумлением узнала Солнечные очки. А узнав, тут же невольно прыгнула вперед, потому что за ее спиной раздалось сразу несколько взрывчиков. Кто-то заорал и с размаху грохнулся на асфальт, а из-за машин выскочили еще несколько мальчишек из уже знакомой Вите компании, и во дворе снова началась бойкая канонада — петарды швыряли целыми пригоршнями прямо в бегущих, и оставленные на сигнализации машины присоединили к взрывам свой пронзительный вой, весело мигая, словно новогодние гирлянды. Но Вита этого уже не видела — компания мгновенно осталась за спиной. А когда к ней снова метнулась тень, Вита уже не шарахнулась в сторону, узнав молочно-белые волосы Явы. Ни говоря ни слова, он схватил Виту за руку и потащил через цепь дворов какими-то одному ему известными путями. Почти одного роста с ней и много младше ее, он оказался гораздо сильнее и заставлял ее бежать в два раза быстрее. Деревья и дома летели мимо, огни горящих окон сливались в сплошные линии. Вначале Вита пыталась ориентироваться, но тут же бросила это занятие и только бежала, дышала и придерживала драгоценную сумку.

Остановились они у одной из длинных пятиэтажек, напротив открытого подъезда, над дверью которого красовалась большая синяя правосторонняя стрелка, подчеркивавшая траурную надпись:

Стоматологический кабинет «АНГЕЛ»

— Проходной! — выдохнул Ява, мотнув головой в сторону подъезда. — Дальше сама, ладно?! Мне обратно надо… Проскочишь — будешь на Чкалова, где мебельный. Только таблом не свети — вид у тебя… Ну, давай, пока!

Он повернулся и исчез в темноте — так стремительно, что Вита даже не успела его поблагодарить. Она вошла в подъезд, сбежала по лестнице, вышла из дома с другой стороны и, пошатываясь, побрела прочь по темной молчаливой улице, еще не зная, куда пойдет и что будет делать дальше.

* * *

Ночь разматывалась длинной холодной нитью, и минуты нанизывались на нее бисером, и в каждой бисеринке было событие — для каждого свое, и у каждого ночь была снизана в своем особом узоре.

В Волжанске этой ночью властвовал холодный злой дождь и грязное небо сливалось с асфальтом, а в другом городе, за многие километры от него, дождя не было и в небе горели свежие весенние звезды, и на одном из небольших рынков еще работали продуктовые павильоны, где желающие в любое время могли купить все, что им нужно. Возле одного из павильонов собралась небольшая толпа, а в центре ее две женщины-продавщицы пытались привести в чувство свою коллегу, которая вышла поговорить по телефону и вдруг свалилась на асфальт в глубоком обмороке. С помощью кого-то из сочувствующих молодую продавщицу занесли в павильон, где на прилавках громоздились рубленое мясо, кости и бледные валики свиного сала, раздобыли где-то нашатырь, и вскоре девушка сморщила нос, зашевелилась и забормотала, словно в полузабытьи:

— Я не могу… я не имею права… не имею права…

Ее усадили на табуретку, и тогда продавщица расплакалась, по-детски закрывая лицо ладонями. Женщины засуетились вокруг нее, уговаривая перестать, вытирая платками раскисающую тушь. Рубщик мяса, добрая душа, оторвал от сердца порцию водки в пластиковом стаканчике, заставил девушку выпить, и она немного успокоилась, тупо глядя перед собой слегка ошалевшими от водки глазами.

— Что случилось, Наташ? Умер кто-то?

— Да, — шепотом ответила Наташа, — да, умер. Телефон разбился?

— Нет, удачно упала, — одна из продавщиц протянула ей телефон. — Иди-ка ты сегодня домой. Соседи как раз товар увозят — я сейчас скажу Петьке, чтоб тебя прихватил. А мы с Людкой за твоим товаром присмотрим и сдадим, не переживай. Родственник, да?

— Подруга.

Через десять минут рубщик посадил Наташу в микроавтобус соседей, донеся ее к нему на руках, словно ребенка. Сочувственно улыбнулся, блеснув тремя золотыми зубами, и сунул ей пакет, в котором было что-то холодное и мягкое.

— Девчонки велели передать. Отбивная. Ты ее дома, с лучком… и на еще, — он протянул ей полбутылки водки, — в таком деле самое то. Ничего… отойдешь… терпи, что ж делать… Петр! — он погрозил тощему водителю массивным кулаком, покрытым засохшей кровью. — Ты мне смотри… не чипай дивчину… узнаю — ноги повыдергиваю!

Он захлопнул дверь. Наташа слабо улыбнулась ему.

— Спасибо, дядя Жора.

— Что ж… — рубщик философски вздохнул, — все ж люди…

Эта фраза и согрела ее, и расстроила, как-то косо врезавшись в сердце, и всю дорогу до дома Наташа, закрыв глаза, повторяла ее про себя. Люди… все люди… Кроме нее. А она — чудовище, заражающее смертью всех, кто к нему прикоснется. Что бы она не делала — все оборачивалось злом, и все, кто пытался как-то ей помочь, умирали или пропадали в неизвестности — как Надя, как Нина Федоровна, как Слава… а теперь еще и Вита. Изначально она была обречена на одиночество — это была судьба, и Наташа не имела никакого права идти ей наперекор. Вжавшись в спинку кресла, она вдруг с неожиданной ясностью вспомнила, как когда-то Надя в ответ на подобные ее рассуждения, с усмешкой пересказала ей слова немецкого философа Шопенгауэра: «То, что людьми принято называть судьбою, является, в сущности, лишь совокупностью учиненных ими глупостей». Да, глупостей — глупостью было звать на помощь, глупостью было рисовать — глупостью было вообще жить.

Вместе с Витой пропала и последняя надежда найти Славу. Виту поймали, с ней случилась страшная беда, в этом Наташа не сомневалась. Вполне возможно, что ее уже не было в живых. Ее голос по телефону звучал так спокойно — даже с каким-то мертвым спокойствием, особенно в последней, условленной фразе. Кто-то был рядом с ней, кто-то слушал. Как они ее нашли, где — в Волжанске, в Питере, в каком-то другом городе? Позвонить на ее телефон, договориться с ними, если она еще жива? Нет, она не могла, не имела на это права — ни ради Виты, ни ради Славы — ни ради кого. Да и все равно эти переговоры и ее согласие не имели бы никакого смысла — их все равно бы не отпустили, а она, Наташа, остаток жизни проведет в какой-нибудь запертой комнате, до бесконечности рисуя картины — пока не умрет или не сойдет с ума. Конечно, с ней будут хорошо обращаться, держать в тепле, вкусно кормить, может, даже, будут выводить гулять — на поводке…

Что-то тяжелое упало ей на колени, и, вздрогнув, Наташа открыла глаза. На подоле ее пальто лежала большая крутобокая золотистая луковица. Недоуменно она взглянула на водителя, а тот ухмыльнулся ей и снова перевел взгляд на дорогу.

— Спасибо, — шепнула Наташа и взяла луковицу. Она была теплой и гладкой. Наташа сжала ее, словно пытаясь согреться, и снова закрыла глаза, и под ее веками начали проносится страшные обвиняющие картины — как снова и снова где-то вдалеке умирает очаровательный и хитрый ребенок с веселыми глазами, посмевший протянуть руку чудовищу.

Ночь разматывалась, летела…

Максим Венжин возвращался домой измотанный, убитый. Вначале он хотел вызвать такси, потому что чувствовал — не доедет, но потом все же решился ехать сам — не хотелось бросать «витару» на улице. Даже в горе он оставался человеком практичным, крепко стоящим на ногах. Потому и ушел из «Пандоры» сразу же, как только она, утратив самостоятельность, попала под дурно пахнущее покровительство, а отчаянный авантюрист Женька Одинцов остался. И вот, теперь, поплатился за это. Каждый раз, когда Венжин думал об этом, руль начинал дергаться в его руках, и «витару» пьяно мотало по трассе — благо, что была глубокая ночь и движение на дороге уже почти сошло на нет.

И ведь еще с утра было что-то — какие-то смутные предчувствия. С самого утра не заладилось. Дома поругался с Лариской, на работе, выйдя из себя по пустяку, наорал на главврача, что не сулило ничего хорошего, одна из пациенток, склочная богатая стерва, пообещала подать на него жалобу за якобы невнимательное и грубое отношение к ее драгоценной особе — только лишь потому, что Венжину осточертело слушать болтовню о семейной жизни ее подружек, и он предложил говорить ей только о том, из-за чего она и пришла в клинику. Настроение у него улучшилось только к вечеру, когда позвонил Одинцов и таинственным тоном предложил в десять часов заехать в «Пандору» для того, чтобы «что-то отпраздновать». Венжин, предвидя некое особое веселье, с удовольствием согласился и заехал. Но попал не на веселье, а на похороны.

Он до сих пор не мог поверить. Все. Не один человек, не два — все! Кому, зачем понадобилось устраивать такую бойню?! Максим не знал подробностей, но потом, когда его, несмотря на поздний час, долгое время мариновали в отделении, он по лицам разговаривавших с ним почуял, что это были не просто убийства. В магазине произошло что-то, выходящее за рамки простого убийства. Кроме того, ему пришлось опознавать Одинцова, потому что родственников у того не было, а наличием любовницы почему-то не поинтересовались, и Максим не стал о ней заикаться. По роду деятельности Венжину и раньше доводилось видеть покойников и он относился к этому достаточно спокойно, хоть иногда зрелище было не сахар. Но увидев лицо Евгения, он ужаснулся — и не только потому, что перед ним мертвым лежал лучший друг. Жутким было лицо — из-за страшной улыбки. Венжину сказали, что причиной смерти стало колотое ранение в грудь, но выражение лица Евгения просто не вязалось с такой причиной.

Узнав, кого именно нашли в «Пандоре», он порадовался, что среди них хотя бы не было Виты — значит, уцелела. Знает ли она? Лучше было самому сообщить ей. Но домашний телефон в квартире Одинцова молчал — Виты не было, а сотрудники милиции если и приезжали, то, вероятно, уже закончили свои дела. Мобильник Виты тоже не отвечал. Встревоженный, он поехал к дому Евгения, надеясь перехватить его подругу по дороге, и там наткнулся на еще одну новость — квартиру Одинцова вскрыли, в подъезде была стрельба, а сама Вита, вся в крови, вломилась в квартиру какой-то старухи на первом этаже и выпрыгнула в окно, причем старуха заявила, что «шалая девка» пыталась ее убить. Последнее Венжин отнес к области старческих выдумок. Несмотря на поздний час во дворе было много взволнованных людей, тут же стояла милицейская машина, и он поспешил уйти, радуясь, что благоразумно поставил «витару» в соседнем дворе. Сев в машину, он кое-как поехал домой, понимая, что пока ничего не может сделать. Оставалось только надеяться, что Вита сама ему позвонит, если, конечно, еще жива… и, тяжело глядя в лобовое стекло, Максим думал, как ему следует к этому подготовиться и что из всего этого может получиться.

Эдгар встретил его в коридоре, радостно похрюкивая и крутя огрызком хвоста, но почти сразу же почувствовал, что хозяин расстроен, и хвост бульдога застыл, а огромная смеющаяся пасть закрылась. Венжин сел на корточки, и Эдгар ткнулся широким лбом в его ладони и замер, тяжело вздохнув, а потом едва слышно заскулил, чего не делал уже очень давно. Максим взял его за складки на морде и несколько раз ласково качнул туда-сюда большую голову бульдога.

— Такие вот дела, Эдгар, — хрипло сказал он. Эдгар печально смотрел на хозяина, как будто знал, что произошло.

В спальне было темно, и жена лежала в постели, под одеялом, повернувшись спиной к дверному проему. Она ничего не сказала, не шевельнулась, но по ее дыханию и исходившему от нее напряжению Венжин понял, что она не спит — прислушивается к тому, как он стоит в дверях, смотрит на задернутые шторы, копит энергию и злость для скандала. Скандал будет утром — хороший, добротный, с продуманными за ночь репликами — Лариса никогда не позволяла себе устраивать скандалы под влиянием момента, и тем более ночью, и гордилась своей выдержкой. Она еще не знала, что произошло, но Максим догадывался, что Лариса не сильно расстроится — она не любила Одинцова и Виту, потому что они всегда давали ему прибежище на время изгнаний из семьи.

Венжин не стал включать свет и не стал ничего говорить жене. Ложиться он тоже не стал, повернулся и ушел в гостиную. Посидел немного в темноте, потом лег на диван, не раздеваясь. Секундой позже на диван запрыгнул Эдгар и тяжело рухнул рядом, издав тоскливый старческий вздох. Максим похлопал его по толстому боку и уставился в потолок. Хотелось напиться, чтоб стало не так больно, но не было сил. С неожиданной ясностью он вдруг осознал всю глубину потери. Женька был для него не просто старым другом, а особой отдушиной, в которой он всегда мог прийти в себя и забыть на какое-то время о своей солидной, устроенной жизни — в принципе-то Максим ею был вполне доволен, но иногда накатывала какая-то тоска и странное ощущение, что где-то когда-то на повороте он совершил чудовищную ошибку. А иногда он казался себе невероятно старым — и, в основном, тогда-то и появлялись поводы для семейных скандалов.

Вита порой раздражала его неимоверно, особенно в самом начале их знакомства, Вита была нахалкой и слишком большой шутницей, и иногда ему хотелось дать ей подзатыльник. Но за три года он, сам того не заметив, успел к ней привязаться, и между ними даже установились некие приятельские отношения. Это было особенно забавно. Приятельские отношения у Венжина с женщинами как-то никогда не получались — либо получалась постель, либо вообще черт знает что — и то, и другое быстро надоедало и действовало на нервы. А тут — поди ж ты — дружбан в юбке! Во что же вы влипли, ребята?! Как это могло случиться — с вашим-то опытом и осторожностью?!

Максим резко встал с дивана. Пошел, проверил, работают ли телефоны, потом достал из буфета бутылку дорогого коньяка, которую ему подарили на Новый год и которую жена велела беречь «для особого случая». Открыл, налил полную рюмку и выпил залпом, тут же налил еще и закурил. Утром он будет никакой и денек завтра предстоит адов. Ну и хрен с ним!

А ночь разматывалась, намокая под холодным дождем.

К тому времени, как к дому Одинцова подлетела милицейская машина, все уже успели разбежаться и разъехаться. Кто-то прочесывал окрестные улицы и дворы, кто-то поехал по нужным адресам.

Схимник немного покрутился вместе со всеми, больше для вида, дал несколько указаний, которые для подчиненных прозвучали грамотно и внушительно, хотя на деле не несли никакой пользы, скорее наоборот. Ему не нужно было, чтобы Виту нашли немедленно и сам он тоже пока не собирался ее искать — он займется этим позже, в нужное время, а в том, что он найдет ее, Схимник не сомневался. Пока необходимо было решить собственные проблемы, кое-что прояснить и припрятать папку, которую он забрал из квартиры. Он вел машину, иногда поглядывал в зеркало, на небольшую ссадину на лбу, и тогда в его глазах мелькали смешинки. «Беги, девочка, беги! Но беги правильно», — думал он. Но временами его глаза загорались холодным огнем и губы странно кривились, и в такие моменты казалось, что Схимник смотрит не перед собой, а куда-то внутрь себя, и то, что видел он, не мог увидеть никто другой — ни Чистова, ни Сканер.

В принципе, катастрофы не произошло, хотя все сложилось и не так хорошо, как он рассчитывал. Только одно обстоятельство было очень паршивым, а с другими он справится.

Чем дольше он думал о том, что произошло в «Пандоре», тем больше приходил к выводу, что Баскаков тут не при чем и что узнав эту новость, Виктор Валентинович сам удивится и разозлится. Баскаков часто давал сопутствующие задания, но еще никогда не давал заданий, совершенно противоречащих друг другу, да еще настолько нелепых. У него были, конечно, свои заскоки, были промахи, но идиотом он не был. Да уж, узнав, он… Схимник усмехнулся сам себе — напрасно тут размышлять в будущем времени — Баскаков уже наверняка все знает. Схимник не видел Яна с той минуты, как, препоручив его заботам полумертвого от ужаса Сканера, помчался к дому Одинцова, но он хорошо знал Яна. Ян своего не упустит. У него было достаточно времени, чтобы отвезти Сканера к хозяину или припрятать где-нибудь, чтоб не мешался, вернуться, узнать о случившемся и поехать на доклад к Баскакову. Интересно, как он повернет ситуацию? Кутузов и Моби, которые были в подъезде, после происшедшего выпали из поля зрения Схимника совсем ненадолго, но за Кутузова он не особо беспокоился, а вот Моби был предан Яну как собака и наверняка успел отзвониться. Если бы Схимник сам расставлял людей, он бы Моби и близко к подъезду не подпустил, но людей расставлял Ян. Что ж, Ян и сам наделал достаточно ошибок, ему это тоже аукнется.

Уже позже, разогнав остальных, Схимник все же успел переговорить и с ними — уж их-то точно нельзя было отправлять вместе со всеми. Это было на пустыре возле одного из недостроенных домов, заложенных еще в восьмидесятых и брошенных примерно в то же время. Баскаков, разумеется, не напрямую, получил этот участок в собственность совсем недавно, и еще никто не знал, что здесь будет.

Моби и Кутузов стояли возле бежевого «москвича», когда Схимник вылез из своей машины, и, судя по их лицам, не ожидали от разговора ничего хорошего. Когда он подошел к ним вплотную, то чуть не расхохотался: нос Моби основательно распух, распухло и ухо Кутузова, на котором виднелись четкие следы человеческих зубов, а лицо одноглазого было густо покрыто широкими малиновыми царапинами.

— Ну, что, — сказал Схимник почти весело, — ассасины хреновы?!

«Ассасины» потупились, чувствуя вину. Он закурил, рассматривая их.

— Ну, и зачем ты в хату полез? Разве Ян тебе это говорил делать?

Моби сердито сплюнул.

— Нет, но там же…

— Он говорил тебе брать ее вне квартиры! Мало нам проблем?! Вам, уродам, лишь бы вломиться куда-нибудь! Своих мозгов нет, так доверяйте чужим, за это бабки и имеете!

Моби резко вздернул голову.

— Между прочим, ты тоже…

— Молчать! — резко изменившийся голос Схимника хлестнул его, словно плетью, и Моби съежился. — Спринтер, блин! Девку поймать не мог, пару лестниц пробежать! Мало вас Сергеев гоняет, что ли?! Жрете водку с утра до вечера… Кто стрелял?!

На несколько минут воцарилось молчание, потом Моби пробурчал:

— Я уже давно ствола не ношу.

— Сука! — процедил Лебанидзе, зло глянув на него. — Слушай, ну сорвался! Она же мне все лицо раскурочила, блядь мелкая! Я же ее не… я в ногу метил…

Лицо Схимника неожиданно стало сонным и скучным.

— Светанулись по полной, да.

— Да никто нас не видел! — вышел из себя Моби. — А кошелка старая… что она там расскажет… ее и грохнуть можно! Чо это ты нас е…шь — над нами Лях, — употребил он одно из прозвищ Яна, — не ты!..

Выказывая всем своим видом полное равнодушие, он повернулся чтобы открыть машину, и в этот момент полуопущенные веки Схимника вдруг вздернулись, словно он увидел что-то очень интересное. Он легко качнулся вперед и чуть в сторону, и в следующее мгновение Моби сунулся головой в окно, пробив стекло, ссыпавшееся внутрь с сухим стуком. Лебанидзе отскочил, его рука устремилась за пазуху, но недостаточно быстро…

Убивать он их не стал, хотя очень хотелось, но в его нынешнем положении и при данных обстоятельствах это было небезопасно, поэтому он заставил себя вовремя остановится и уйти, вытерев руки о свитер Лебанидзе и оставив обоих лежать возле «москвича» бесформенной стонущей и матерящейся кучей. А так славно было бы довести дело до конца, выдавить из них жизнь по каплям, растянуть агонию и боль, чтобы они успели сполна ощутить — каково это умирать. Он сделает это потом, в другой раз — если не повезет и все сорвется и будет окончательно ясно, что другого пути для него нет. Что ж, во всяком случае получил хоть какое-то удовольствие.

Положив широкие ладони на руль и поглядывая на летящий мимо ночной Волжанск, Схимник постепенно успокаивался — заставлял себя успокаиваться, и вскоре его лицо, отражавшееся в зеркале, снова стало невозмутимым, только глаза еще долго оставались темными, почти черными, и в них пробегали голодные всполохи. Снова и снова спрашивал он себя — не бессмысленно ли все это и не стремится ли он все-таки к мифу? А если нет и он получит свое — так ли уж ему это нужно? До сих пор справляться со всем, быть устроенным и вдруг разом пустить все под откос — ради чего? Остановиться? Нет. Слишком многое произошло, чтобы можно было остановиться. И не в его характере было останавливаться. Если он что-то решал для себя, то решал окончательно и сразу.

Убедившись, что за ним никто не следит, он избавился от папки и некоторое время просто ездил по городу, не прячась, с беспечностью невиновного. Несколько раз вызывал своих, узнавал результаты, чтобы, если вдруг все же произойдет осечка, вовремя перехватить. Но результатов не было. На этот раз она не подвела, успела схорониться. Схимник поглядывал на телефон — с минуты на минуту его должны были вызвать — и поглядывал на дорогу, потому что вызвать могли и не по телефону.

Они выбрали второй вариант, и когда появились две машины — одна пристроилась в хвост, а другая обогнала «паджеро» и загородила дорогу — Схимник тихо засмеялся, притормаживая. Ян, конечно же, сцена в его духе. Не решился приехать в гордом одиночестве.

Схимник не стал оставаться в машине — наполовину расстегнул куртку и вылез, зло глядя на подбежавших к его машине Яна и еще троих.

— Обалдели совсем?! Что это еще за аттракционы?!

— Валентиныч хочет тебя видеть, — холодно сказал Ян. Его изящные очки поблескивали в слабом свете, и аккуратная прическа была, как всегда, безупречна. Руки он держал в карманах пальто. Все четверо внимательно следили друг за другом, готовясь поймать малейшую попытку к опасному движению и отреагировать раньше, но если трое молодых парней смотрели с открытой настороженностью, то лицо Яна было совершенно равнодушным, тогда как Схимник с абсолютной искренностью демонстрировал злость занятого человека, которого глупо оторвали от важного дела. — Очень хочет.

— А телефон на что?! Позвонить не мог?!

— А вдруг ты бы не приехал? — Ян пожал плечами с видом «всяко бывает, понимаешь, да?». — Поэтому я решил сделать тебе сюрприз, проводить тебя. Как там говорил Абдулла? Дорога веселее, когда встретится добрый попутчик.

— Ценю вашу заботу, пан, — лицо Схимника разгладилось. — А чего на двадцати машинах не приехали? Еще бы оркестр прихватили! Ладно, поехали, раз Валентиныч так соскучился.

Он открыл дверцу машины, но Ян легко качнул головой.

— Садись лучше ко мне, а твою машину — вон, Калмык поведет.

— Нет, — Схимник прищурился, — это ты садись ко мне. Я привык сам водить свою машину. Садись, Ян, что ж ты? Вы устроили такой парад, должен же я тебя отблагодарить.

Не дожидаясь согласия, он сел в машину. Ян глянул на свой «пассат-универсал», сделал остальным отпускающий жест, обошел «паджеро» и сел рядом с водителем. Машина тронулась с места и поехала за «пассатом».

На середине пути Ян, до сих пор молчавший и, казалось, глубоко увлеченный процессом стирания «дворниками» дождевых капель со стекла, тяжело сказал:

— Похоже, ты крепко влип, парень.

— Да неужто? — спокойно отозвался Схимник.

— Может, мы кое-что выясним прямо сейчас? Тогда, возможно, и беседа наша с шефом сложится иначе. Помнишь, я говорил тебе о сроке годности? Разменять могут в любой момент.

— Ты часом не в продуктовом магазине карьеру начинал, Ян? — Схимник зевнул и тряхнул головой. — Знаешь, я чертовски устал. Попробуй, может тебе удастся немного помолчать.

Ян по-старчески поджал губы дужкой и отвернулся. «Паджеро» легко летел сквозь мокрую ночь, и ночь летела навстречу с готовностью нетерпеливой любовницы, неотвратимо разматываясь в утро.

* * *

Он осознал, что произошло, только когда это уже произошло, и отхлеставшая ладонь горела от крепких ударов по твердым щекам. Схимник стоял перед ним и смотрел прямо на него со странным выражением. Если раньше, когда Виктору Валентиновичу случалось выходить из себя, в глазах Схимника обычно были досада, терпение и раздумье, то сейчас в его глазах не было ничего — никаких эмоций, даже равнодушия. По затылку Баскакова мимоходом пробежал легкий холодок — глаза подчиненного почему-то вдруг живо напомнили загадочные, непроницаемые беззрачковые глаза греческих статуй. На левой щеке Схимника медленно оплывала кровью небольшая ссадина, оставленная кольцом хозяина. Ян сидел в кресле и, казалось, спал, а возле большого аквариума, рядом с которым мерно и успокаивающе гудел компрессор, на диванчике обмяк бледный и взмокший от пота Сканер, так жадно наблюдавший за перемещениями ярких рыбок в прозрачной подсвеченной воде, словно от этого зависела его жизнь. На широком подлокотнике диванчика рядом с ним лежала туба с лекарством и стояла пустая рюмка, тут же валялся тонометр. Полупустую бутылку коньяка Сканер поставил на пол.

Виктор Валентинович поспешно отвернулся, стараясь прийти в себя. Еще никогда он не позволял себе поднимать руку на подчиненных. Мордобой — удел примитивных руководителей, не обладающих более-менее достаточным словарным запасом, коммуникабельностью и элементарными знаниями психологии. Если руководитель позволяет себе срываться, с бабской истерикой колотить сотрудника, пусть и за дело, долго такому руководителю не продержаться. Организации, в которой главный самолично раздает оплеухи, никогда не подняться, она останется на уровне обычных беспредельщиков и серьезные люди работать с ней не станут, разве что так — убрать за кем-нибудь. Время уже не то и требования не те, и обычно Баскаков не замахивался на подчиненных — даже в минуты сильнейшего гнева. Обругать — мог и сильно, внимательно наблюдая за человеком и анализируя, насколько глубока вина, какова причина, совершит ли он в дальнейшем нечто подобное и не лучше ли избавиться от него немедленно.

А сейчас он вышел из себя — впервые за многие годы, разозлился до такой степени, что на мгновение потерял контроль над собой. Быть так близко, так близко… так глупо все развалить… Текли секунды, а Баскаков, сжав зубы, смотрел то на нишу в стене, где стояло несколько ваз матового голубого стекла квадратной и треугольной формы, то на черный шкаф, в котором строгим строем стояли тяжелые толстые папки. Прежде чем разбираться дальше, ситуацию необходимо срочно стабилизировать. Отчетливей всего рисовались два пути: убить или попытаться вернуть все на свои места — извиниться и в то же время нет. Оставлять все, как есть, нельзя. Потому что такой человек, как Схимник, не забудет. Пощечины, как бабе, при всех. Но другой бы мужик давно взбесился, попытался бы накинуться на него, если не трус и не тряпка, и Схимник точно не такой, но он молчит, только смотрит насквозь — и это плохо, очень плохо. Иногда Баскаков, сам себе не отдавая в этом отчета, побаивался своего бесстрастного и, как ему казалось, туповатого «пресс-секретаря».

Убить? Да, это просто. Только в «приемной» пять тайников с оружием, ближайший в полутора шагах. Достать пистолет и всадить Схимнику пулю между глаз — и все. Но с точки зрения практичности делать это было неразумно. Такими людьми не бросаются.

Баскаков достал из стола упаковку бумажных салфеток, быстро обтер чужую кровь с платинового кольца и пальцев, подошел к столу, взял телефонную трубку, подождал немного и резко сказал:

— Просыпайся, просыпайся! Коньяк принеси! И чашку кофе, — Баскаков положил трубку, закурил и прямо, твердо посмотрел на Схимника. — Я сожалею, что так получилось. Это непозволительно с моей стороны. Но и ты меня пойми! Такого наворотить — это ж… Объясни мне, Схимник, как получилось, что ты оказался в квартире наедине с этой девкой — ведь изначально же решили — в квартиру не соваться! И как получилось, что ты ее упустил?! Это же надо… теперь… устроили… вам, красавцы, милицейскую сводку почитать?!

— Я уже читал, — кисло сказал Ян. Баскаков насмешливо кивнул.

— Молодец, оперативно. И грамоте разумеешь, я смотрю. Что ж ты, грамотный, наравне с коллегой мне такое блядство устроил?!

В дверь осторожно постучали, потом она отворилась, и в «приемную» скользнула пожилая женщина в тапочках и кое-как застегнутом халате. Сдержанно зевая, она поставила на стол поднос с коньяком и кофе и исчезла. Баскаков протянул Схимнику одну из бумажных салфеток, тот взял ее, промокнул оцарапанную щеку и сел в кресло с таким видом, будто ровным счетом ничего не произошло. Виктор Валентинович повернулся, чтобы разлить коньяк, и случайно его взгляд упал на Сканера. Тот уже не смотрел в аквариум, он смотрел на Схимника. В его глазах был неприкрытый животный ужас.

— Так что же ты делал в квартире?

Схимник смял салфетку и слегка улыбнулся.

— То, что и должен был. Девочку ждал.

— Ее ждали мои люди, и их было достаточно, и ты об этом знал! — подал голос Ян и потянулся за своим кофе. Схимник сонно посмотрел на него.

— Что ж твои люди не увидели, как она вошла в квартиру? Как я вошел, они тоже, кстати, не заметили. У тебя очень хорошие люди, Ян, а ты — славный стратег. Я же тебе говорил, что нужно лучше изучить эту бабенку, а не удовлетвориться данными Гунько. Разумеется она не поперла напрямую, влезла через соседский балкон у тебя под носом.

— Мои люди следили за балконами, — процедил Ян. Схимник зевнул.

— Прям постоянно следили?

— Конечно, я отвечаю! Только, может отвлеклись, когда там тинэйджеры местные своими дурацкими петардами начали хлопать… потому что, говорят, там такое началось!.. — рука Яна замерла, не донеся чашку до рта. — Вот же сука, а!

— Если бы меня не было в квартире, вы б ее так и не увидели. А если б твои кретины не вломились, так мы бы уже побольше знали — вероятно, все бы знали — она уже почти раскололась!

— А музыка…

— Случайно вышло.

— Погоди, — Баскаков нетерпеливо махнул рукой на Яна, — ты что же, разговаривал с ней?

— Да, — Схимник усмехнулся и хрустнул суставами пальцев, — мы очень мило поболтали. Можно сказать, поворковали.

— Она знает, где Чистова?!

— Знает. И сказала бы, если б мне не помешали. Когда бабе лицо портишь, она обычно становится очень разговорчивой.

Баскаков перевел взгляд на Яна, и тот недовольно кивнул.

— Это правда. Моби ее видел. Сказал, вид у девки был, будто ее долго рожей по асфальту возили. Вечно ты, Схимник, напролом прешь, чисто по-русски, да?! Это не работа, это рубка дров!

— А в Кракове, конечно, по-другому, да? — насмешливо осведомился Схимник. Виктор Валентинович, потягивая коньяк, внимательно наблюдал за подчиненными.

— Матка боска! Во всяком случае, вполне можно было обойтись без тупого крестьянского мордобоя! Существуют более тонкие, более болезненные и более действенные способы. И допрашивать прямо в квартире — ты меня конечно извини, но…

— Чем быстрее, тем лучше. Кроме того, мне нужно было узнать, где папка.

— И где же она? — быстро спросил Баскаков.

— Она послала ее Чистовой.

— Господи, зачем?!

— Это я узнать не успел, — Схимник потер затылок, — в музыкальном центре у них что-то замкнуло, я отвлекся, девка поскакала в коридор, а тут приперся Моби и очень любезно открыл ей дверь.

— Чушь какая-то! На кой ей отсылать папку Чистовой?! Неужели они все-таки… — Виктор Валентинович резко замолчал и отвернулся. Схимник пожал плечами.

— Я только знаю, что она сделала это на следующий день после того, как получила папку от того журналиста. Возможно, она по каким-то причинам решила, что Чистовой будет интересно ее почитать и у нее она будет в большей безопасности. В любом случае, — Схимник задумчиво посмотрел на свою правую руку, потом согнул сильные пальцы, и ацтекская пирамидка, наклонившись, блеснула изумрудной крышей, — я думаю, что она не врала.

— А почему ты был так уверен, что Кудрявцева вернется домой, — спросил Ян, продолжая цепляться за малейшие шероховатости происшедшего, негодуя, что Схимнику в глазах Виктора Валентиновича так легко удается превращать все в стройную и гладкую версию. Ян не верил ему. Он чуял, что что-то не так. — И почему ты был уверен, что мы ее пропустим и что она будет идти осторожно, окольными путями? Ты ведь сказал, что ее не было в конторе — чего же ей было бояться, ведь тогда она ничего не должна была знать?!

— Она ведь могла зайти туда до того, как я приехал, — начиная с шести часов она была вне зоны наблюдения. Или уже после меня.

— Ну… вообще-то верно, после, — пробормотал Ян задумчиво, — но так быстро… Когда мы уезжали, возле магазина стоял «форд» ее приятеля. А когда туда почти сразу подъехал для наблюдения мой человек, машины не было, ее нашли потом в одном из дворов, недалеко от дома, где жила Кудрявцева… Но за магазином не наблюдали считанные минуты. Уж больно проворно.

— Как ты это объяснишь? — Баскаков хмуро посмотрел на Схимника.

— Да никак! — раздраженно ответил тот тоном человека, которому все это уже до смерти надоело и хочет он только одного — спать. — Почему это она не могла проскочить за эти считанные минуты?! Ты, Ян, на меня своих собак не вешай! Я не знал, побывала она в магазине или нет, я просто предположил, что она зайдет домой, а если все знает, так зайдет тем более — у нее там барахло, деньги — она ведь баба, в конце концов, несмотря на все свои увертки, всего лишь баба!

— Все это очень странно, — пробормотал Ян, поигрывая ложечкой в чашке с кофе.

— Да! — рявкнул Виктор Валентинович и опустился в кресло, подобрав полы длинного темного халата. — Все это очень странно! Странно, что вы, всегда так хорошо со всем справлявшиеся, на этот раз повели себя как полные кретины! Один самодеятельностью занимается, другой дебилов каких-то поставил — носятся везде, как кони, стрельбу устроили!.. Хорошо сработали — друг против друга! Молодцы! Завалили все… ни за хрен собачий!

Схимник поскреб рыжеватую щетину на подбородке, закурил и уставился в окно, за которым шелестел дождь, Ян похлебывал остывающий кофе, следя, чтоб ни малейшей капельки не попало на новый перламутровый жилет, кривил тонкие губы, рассеянно, в который раз, думая, что все у хозяина всегда высший класс, а вот кофе почему-то постоянно паршивый. Баскаков откинулся на спинку кресла и посмотрел на Схимника совиными глазами.

— И вообще, что-то от тебя, Схимник, в последнее время бабы часто сбегают! Как ты умудрился упустить эту девчонку вечером? Когда я тебе звонил… что это еще была за фраза: «Я ненадолго отъехал»?! Как это понимать?!

— Тачка у меня сломалась! Пока другую нашел…а девка на такси уехала. Что мне — бегом за ней бежать?!

— А люди твои где были?

Схимник ухмыльнулся.

— Вы же сами велели — никого не вмешивать. Чтоб только мы с Яном водили. А Ян смену сдал, далеко был.

— Да, я позже подъехал, после вашего звонка, — сердито сказал Ян и тут же с экзаменаторской въедливостью вернулся к прежней теме. — И все равно, Схимник, допрашивать ее прямо в хате…

— Конечно, я должен был тебе ее отдать, да?

Баскаков неожиданно треснул кулаком по хрупкому журнальному столику так, что прозрачная столешница чуть не раскололась пополам.

— Мне ваша конкуренция уже вот где! Еще хоть один такой прокол — вышвырну к чертовой матери обоих! Мудаки!

— Вот я и говорю, — вдруг раздался тихий надтреснутый голос Сканера, — что…

— И ты мудак! — перебил его Виктор Валентинович, только сейчас вспомнив о «компаньоне», и обернулся к диванчику. — Какого ты возле «Пандоры» ошивался?! А внутрь зачем полез?!

Сканер съежился и дрожащей рукой потянул к себе с пола бутылку.

— Я просто… помочь хотел… я думал… если она там, — он наклонил бутылку, и горлышко застучало о край рюмки, — если там… то я посмотрю… посмотрю на нее и, может, узнаю что-то… а там… там… — он зажмурился, бутылка сильнее стукнула в рюмку, та свалилась с подлокотника и раскололась на полу с жалобным звоном. Баскаков возвел глаза к потолку и отвернулся.

— Да, издалека — это одно, а видеть — совсем другое, да, Кирилл Васильевич? — резко спросил Схимник. Сканер дернулся, коньяк в бутылке булькнул. Баскаков бросил на Схимника острый взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Просто его появление возле «Пандоры» показалось мне странным.

— Мне тоже, — не замедлил поддержать его Ян и поправил очки. Сканер покосился на него, потом на разбитую рюмку, лихо вскинул бутылку вверх дном, закинув голову, и отхлебнул прямо из горлышка. Закашлялся, и коньяк, плеснувшись из уголков рта, потек по подбородку.

— Виктор… Ва-валентинович, я прошу… я требую оградить меня от этих беспочвенных глупых обвинений! Я просто пытался внести свой вклад…а твои… ваши люди на меня накинулись… особенно этот! — он кивнул на Схимника, который развалился в кресле и курил с безмятежным видом, но его темно-серые глаза смотрели на Сканера недобро.

— Невежливо говорить в третьем лице о том, кто здесь присутствует, — заметил Ян. Тут у него запищал мобильник, он вытащил его, несколько минут молча слушал, потом сказал «Продолжайте!», спрятал трубку и, взглянув на Баскакова, покачал головой. Сканер снова булькнул бутылкой и произнес вялым, заплетающимся языком:

— И все же… я хотел бы, чтобы мое положение было… более ясно представлено…

— Кончай жрать коньяк! — грохнул Баскаков, и перепуганный Сканер чуть не уронил бутылку, а Баскаков продолжил, но уже прежним, сдержанным и хорошо поставленным голосом: — Забыл уже, как тут недавно загибался?! Мужикам лучше спасибо скажи, что вовремя тебя вытащили! Поставь бутылку — накачался — уже под бровями плещется! Второй раз накроет — и все, финита! А дохлый ты мне без пользы!

Ян недовольно покачал головой. Сейчас Сканер его мало заботил — у Яна было еще достаточно дел и достаточно вопросов, на которые он желал получить ответы, а вот времени было маловато.

— Нехорошо с племянником Гунько получилось, — вкрадчиво сказал он. — Я посылал его в «Пандору» живым, и Кирилл Васильевич, — Ян сделал в сторону Сканера плавный представляющий жест, — сказал, что он вошел вместе с вами. А обратно не вышел, обнаружился позже, рядом с коллегами, со свежей трахеотомией. И я хотел бы узнать, Схимник, по какому поводу…

— Верещать начал, — равнодушно ответил Схимник. — Мол, мы не так договаривались, это уже слишком… Решил, что это мы всех положили. Ментами грозил. Мне его успокаивать некогда было. Да и все равно от него больше никакого толку.

— Теперь уж конечно, — язвительно заметил Ян и поставил на столик пустую чашку. — У покойника много не спросишь. А ведь он мог знать, что в магазине случилось.

— Ничего этот дятел рыжий не знал, я ж сказал тебе, а Гунько…

— Хрен с ним, с племянником — ты его уволил, Схимник, сам с Гунько и объясняйся. Не это главное. С «Пандорой» надо что-то решать. Черт, как все не вовремя! — Виктор Валентинович несколько раз моргнул, потер покрасневшие от переутомления глаза, закрыл веки и легко помассировал их кончиками пальцев. — Ладно еще девка эта там подвизалась — одной больше, одной меньше, но это… Фактически, «Пандоры» больше нет. Обрубили один из моих информационных каналов и как раз перед областными выборами. Наверняка и документацию всю сняли. Странно, Березин давно под меня роет, но чтоб такими методами… не похоже на него, он все больше компроматами пробавляется. Значит, кто-то еще вылез.

— Возможно еще, что «Пандора» и сама сунулась, куда не следовало, без ваших указаний, — Ян вытащил записную книжку и начал быстро ее перелистывать. — Одинцов был своенравный парень, Гунько постоянно на него жаловался. В любом случае, я проверю все, что осталось — до последней бумажки, до последнего файла, подниму наши документы, тряхну командировочных… если еще и до них не добрались. В городе из «Пандоры» оставались еще двое — Заир-Бек, из обслуги, и Каширов, командировочный. Но Каширов вчера утром уехал в Махачкалу, к сестре, получил отпуск. А вот Заир-Бек пропал, хотя, вероятней всего, он у какой-нибудь бабы. Ничего, найдем.

— Слышал я как-то поговорку одну, — вдруг лениво произнес Схимник, — про змею, которая кусает сама себя за хвост. Жаль, не помню дословно.

Все взгляды, резко метнувшись, скрестились на его невозмутимом лице.

— О чем ты? — спросил Баскаков.

— Я искал в «Пандоре» папку, которую вы хотели получить. Понятно, папки я там не нашел. Зато нашел кое-что другое и подумал, может, вы захотите на это взглянуть? Возможно, это могло быть раньше в той самой папке, хотя, на мой взгляд, это абсолютная галиматья.

Он вытащил из кармана аккуратно сложенные листы и конверты, которые дала ему Вита, и через стол протянул их Баскакову. Ян подался вперед, недоуменно глядя, как Виктор Валентинович разворачивает измятые, покрытые темно-бордовыми пятнами бумаги.

— Что это, какие-то документы? — спросил он. — Что в них?

Сканер отвернулся и снова начал наблюдать за рыбками. Его лицо подергивалось, пытаясь принять выражение равнодушной усталости, но ужас неумолимо проступал сквозь неумелую маску, выглядывая то из глаз, то из изгиба бледных губ. «Как он заметил… как он мог понять… он не мог понять, он ведь деревенщина, быдло! не мог их заметить, не должен был… он ничего не знает и не видел их раньше, Виктор ведь уверял меня в этом! Ну почему я не успел их забрать, почему?!» — трепетало у него в мозгу.

Баскаков внимательно просмотрел бумаги, прочел надписи на смятых конвертах, и на его лице вдруг резко обозначились глубокие морщины, раньше почти незаметные, и лицо стало старым и страшным. Встал он очень медленно, словно во сне, но расстояние до диванчика преодолел одним быстрым и хищным прыжком, неожиданным для его массивного телосложения и манеры двигаться размеренно и величаво. Одной рукой он схватил Сканера за воротник свитера и вздернул с дивана, другой ткнул ему в лицо бумаги, испачканные чужой, давно засохшей кровью.

— Что это значит?! — спросил он звенящим от ярости голосом, и Схимник с Яном подобрались, готовые вскочить в любую секунду. — Это так ты с ним работал, ублюдок?! Это и есть твоя психологическая профилактика?!

Сканер, чья шея была сдавлена воротником свитера, только хрипел, не в силах произнести ни слова, и крутил головой. Баскаков тряхнул его еще раз, но тут же, опомнившись, ослабил хватку и быстро глянул на Яна и Схимника, которые изумленно и не без удовольствия наблюдали за происходящим. Получив доступ к воздуху, Сканер закашлялся и хрипло выговорил:

— Я не понимаю… я ничего не делал…

— Сидеть здесь! — бросил Баскаков подчиненным и широкими шагами вышел из «приемной», волоча за собой несопротивляющегося Сканера. Дверь за ними с грохотом захлопнулась, секундой позже раздался скрежет и короткий щелчок. Ян ошарашенно посмотрел на Схимника.

— Запер! — он вскочил, быстро подошел к двери и легко подергал за ручку. — Ты слышишь?! Он нас запер!

— Не суетись, — буркнул Схимник, глядя на дверь с беспокойством и нетерпением. Он бы дорого дал за то, чтобы узнать, куда Баскаков потащил Сканера и что там будет происходить. «Так ты с ним работал», — обронил Виктор Валентинович. С кем? Есть кто-то еще? Кто? Сканер замешан в том, что произошло в «Пандоре» — это несомненно, у него все на лице написано, но теперь, получается, он в этом деле либо чей-то партнер, либо посредник.

К кому он его повел?

Кто в этом доме?

Схимник задумался. Дом Баскакова, с улицы не кажущийся таким уж огромным, благодаря умелому архитектору, на самом деле достаточно велик, и в нем много помещений. Но даже он, Схимник, и Ян, пользовавшиеся особыми привилегиями, имели доступ только в несколько комнат. Фактически, дом был разделен на две части — «рабочую» и «семейную», и каждая часть имела собственный вход. Никто из домашних Виктора Валентиновича практически никогда не появлялся на «рабочей» половине и, соответственно, подчиненные не приглашались на «семейную». Но и в «рабочей» части хватало закрытых дверей. За какой из них этот кто-то? И кто он?

— Тшарт! Якишь маятшене! Якбы мы робаки! Стары пес! — Ян дернул ручку еще раз и отошел от двери. В его светлых глазах были недоумение и злое раздражение. — Что это здесь сейчас такое было?! Я что-то ни хрена не понял! Что ты ему дал?!

— Да так, бумажки какие-то. Сказал же, в магазине валялись.

— Бумажки!.. Валентиныч подпрыгнул так, словно ему куда стрельнули. Что в них?!

— Я же сказал — бред! Набор слов! Не знаю, чего он взбесился. Хочешь, сам у него спроси, а у меня пока и без этого дел хватает! Мне девку искать надо, а я сижу тут с тобой, как… — Схимник резко встал и подошел к окну. Стоя спиной к Яну, он закурил, глядя на темный соседний дом, в котором все давным-давно спали.

— Интересно, что же натворил этот Кирилл Васильевич? Определенно, он «Пандору» завалить самолично никак не мог — там семь человек было, из них пять мужиков и не хилых, а убивали в тесном контакте да и оружие тоже… ножницы, стекло, провода… Не, не мог. Сдать мог, но… — Ян задумался, со странным выражением глядя на стоящего к нему спиной человека — его глаза просчитывали, примерялись. Одеваясь с особой классической изысканностью, Ян со своей аккуратностью, подчеркнутыми хорошими манерами, строгой прической с идеально ровным пробором и изящными очками, придававшими его лицу некую книжную беззащитность, производил впечатление изнеженного интеллигента. Но тот, кто определял для себя Слещицкого исключительно так, рисковал в будущем жестоко поплатиться за это — Ян отнюдь не был изнежен и беззащитен, а его тело, в дорогих костюмах кажущееся худым и хилым, обладало особой жилистой силой, было ловким и натренированным, и для того, чтобы убить, оружие ему было необязательно. Схимник хорошо это знал и потому обычно избегал поворачиваться к Яну спиной. Но сейчас он просто молча смотрел в окно, и это удивило и насторожило Яна. Он чувствовал, что со Схимником сегодня что-то не то, может тут-то и прикидывал, не наступил ли нужный момент. Он давно пытался урвать этот момент, и знал, что Схимник знает это, и тоже, в свою очередь, готовится. Иначе и быть не могло. — Кому же он продал «Пандору»?

— Не знаю! У меня и без этой конторы проблем хватает! — буркнул Схимник. — Одна радость — может Валентиныч сейчас сам грохнет этого Кирилла Васильича — не хотелось бы мне об эту гниду мараться.

— А о Кутузова и Моби что ж не побоялся замараться? — спросил Ян со злой насмешкой. — Ты, очевидно, забыл правила? Это мои люди, я ими руководил и, если они в чем-то провинятся, я наказываю их сам.

— Чем быстрее следует наказание, тем больше от него толку, — заметил Схимник тоном опытного педагога. — Ничего, от твоих козлов не убудет, я их из строя не вывел — так, выпорол.

— Не в этом дело, — сказал Ян и замолчал надолго. Схимник хмуро смотрел на улицу, думая о своем. Через несколько минут он сказал резким голосом, в котором причудливо переплелись смех и холодная злость — сказал, не обернувшись и не двигаясь:

— Валентиныч не простит, если ему приемную замарают, пан. И я не очень уверен, что влетит за это именно тебе.

Ян, который уже подался вперед, странно согнув правую руку в запястье и сведя пальцы, не останавливаясь, продолжил движение, слегка развернувшись, и отошел к столу, рассмеявшись искренним сдержанным смехом. Он ничего не сказал. И Схимник больше тоже не произнес ни слова.

* * *

Я еще раз спрашиваю, что все это значит? Как в «Пандору» — только не говори, что тебе не знакомо это название — как туда попали твои письма? Почему они вообще существуют без моего ведома? Это он тебя подбил на это? Отвечай немедленно!

Закончив печатать, Баскаков откинулся на спинку массивного темного кресла. Его ноздри раздувались от бешенства и нетерпения, но пальцы Литератора лежали неподвижно рядом с клавиатурой и письмами, которые Баскаков сразу же, как вошел, швырнул на стол. Литератор не смотрел на Виктора Валентиновича, он смотрел на Сканера, на его правую щеку, здоровую, гладкую — на ней не было и следа страшных келоидных шрамов. И по мере того, как текло время, выражение его глаз менялось — вначале в них было изумление, потом растерянность, ужас, боль, понимание, злость, а под конец по радужке расползлась странная усмешка, и эта усмешка напугала Сканера больше всего. Сам он старательно изображал обиду и недоумение, но когда его взгляд то и дело обращался к Литератору, в нем появлялись предсмертный страх и мольба.

Пожалуйста, Юра, не выдавай меня, пожалуйста! Да, я соврал тебе, но что в этом такого… это ерунда, если хочешь, я завтра же изуродую себе лицо по настоящему, только не выдавай меня, он убьет, а я не хочу, не хочу, не хочу…

К усмешке в глазах Литератора примешалось легкое презрение, он быстро взглянул на Баскакова, а потом его пальцы скользнули к клавишам, и Сканер затаил дыхание, прислушиваясь к легкому стуку. Со своего места он не мог видеть монитора, поэтому он уткнулся взглядом в пол, покорно склонив голову, словно осужденный на эшафоте. Баскаков же, прищурившись, смотрел на монитор, на котором начали стремительно появляться буквы.

Да, это мои письма и я отправил их в «Пандору», я признаю это. Но не Кирилл «подбил», как ты изволил выразиться, меня, а я его. Не вини Кирилла, он слишком труслив и слишком глуп, чтобы сделать что-то подобное.

Как это понимать?

Просто. Кирилл рассказал мне все, что рассказал ему ты и твои подчиненные — не помню их имен или, вернее, собачьих кличек. Разговорить его было нетрудно, у нас установились довольно неплохие отношения, — пальцы Литератора на мгновение остановились, и он посмотрел на Сканера. — Тебя это, наверное, удивляет, да?

Меня удивляет, что ты ни с того, ни с сего начал мне врать. Продолжай.

Я получил достаточно сведений, адресов и фамилий, чтобы в дальнейшем узнать все остальное, чего не знал ни он, ни ты. А еще я узнал о Чистовой, — рука Литератора задрожала от злости и волнения, и он начал печатать с ошибками, тут же торопливо их исправляя. — ЧИСТОВА, ЧИСТОВА. Ты решил заменить меня какой-то девчонкой?! После всего, что я для тебя сделал?! После всего, что ты мне говорил и как ты мне это говорил?! Несмотря на то, что нас связывает?! Все это время ты меня обманывал, все твои слова и обещания ничего не стоят! Я был нужен тебе только как машина, как чудное оружие!

Прочитав написанное, Баскаков сгорбился в кресле, и теперь руки затряслись уже у него. Это было плохо. Очень плохо. Ведь он всегда старался вести себя с Литератором как полагалось, никогда не допускал резкого слова, никогда не позволял себе сорваться, хотя много раз ему хотелось убить это омерзительное создание, вышвырнуть его прочь, на свалку и забыть о нем навсегда, но нельзя было. А теперь он понял. Нельзя, нельзя этого допустить! Литератор нужен ему, пока нет Чистовой, он нужен ему. И Сканер тоже нужен. Два ублюдка, которых он не может убить.

Это неправда, Юра. Как ты можешь так говорить? Как ты можешь меня обвинять в подобном? И как ты мог так со мной поступить? Ты сделал мне подлость, Юра, — сделал ни за что! А Чистова…

Только не говори, что ее не существует — не поверю, не такой я дурак, как ты думаешь! Даже если бы мне ничего не рассказали — все равно я знал, чувствовал, что ты нашел мне замену — не знаю, как и где и откуда она взялась, но ты ее нашел. У тебя ведь нюх на таких, как мы. Ты думаешь, что я выдохся? Думаешь, я умираю? Нет, я еще поживу — назло тебе! А Чистову ты не получишь! Слишком поздно! Ни ее, ни хоть кого-то, кто как-то был связан с ней, больше нет!

Виктор Валентинович дернулся и взглянул на Литератора и увидел на его губах жутковатую ухмылку. На его лбу выступили капли пота. Он судорожно глотнул и защелкал клавишами.

Что ты сделал?!

Что я сделал? Я славно поработал. Я написал много писем. Никогда не думал, что смогу написать столько за один раз, я думал, меня не хватит. Но у меня было много злости, в этот раз — очень много, и я отдал ее всю. Разве ты не заметил, как плохо я выгляжу в последнее время, насколько я измотан. Ну, конечно, не заметил, какое тебе дело. Ты сейчас слишком занят этой художницей. Ничего, теперь все твое время и все твои заботы, проблемы будут снова принадлежать мне! Ха! Ха!

Где все эти письма?! В «Пандоре» было только два.

Ошибаешься. В «Пандоре» было четыре. Остальные, значит, где-то там. Одно я адресовал той маленькой пронырливой дряни, которая больше всех помогала твоей художнице. Судя по твоему виду, она еще жива, значит письмо не получила. Жаль. Ничего. Все письма, рано или поздно, находят своего адресата.

Есть еще письма?!

Есть. И их много. Но они уже далеко отсюда. Едут по назначению, ко всем остальным клиентам твоей Чистовой. И к ней тоже. Никого не будет. И ты не успеешь ничего сделать. Кстати, одна, местная, уже получила письмо. Нарышкина-Киреева. Знакомая фамилия?

Ты знаешь, где Чистова?!

Нет, пока, к сожалению, нет. Но ее уже ищут. И найдут, не сомневайся. А может уже нашли.

Кто ищет?! — Баскаков метнул бешеный взгляд на Сканера, и тот, хоть и не видел этого, съежился на своем стуле. — Он тебе кого-то нанял?!

Из горла Литератора вырвался жутковатый булькающий звук, заменявший ему смех.

Кто, Кирилл? Не смеши меня! Он ничего не может, он никто! Нет, у меня есть свои люди. Ты думал, что я всего лишь беспомощный калека, который может только есть, дышать, испражняться и царапать пером по бумаге? Неправильно ты думал!

Виктор Валентинович ошарашенно уставился на монитор, и внезапно к нему пришло понимание — это было так просто, и он изумился тому, что не учел этого раньше.

Ты нашел их через Интернет?!

Браво! Конечно же! И довольно давно. Кстати, советую тебе уволить того мальчишку, которому ты регулярно отдаешь мой компьютер на проверку — что я делаю, с кем общаюсь. Ты не разбираешься в таких и делах и, очевидно, не знаешь, как умело можно запутать и замести следы. Как, впрочем, и он. Видишь, как я откровенен с тобой!

Кто эти люди?! Как ты с ними расплачивался… впрочем, это понятно. Но невозможно! Никто не имеет к тебе доступа, кроме него и меня! Как могли вынести письма, кто?! Либо ты врешь, либо это дело его рук!

Я тебе уже сказал, что этот кретин, съежившийся в углу, не при чем! Он довольно мил, но бестолков!

Что же он делал возле «Пандоры» вчера вечером?!

Откуда мне знать?! Спроси у него сам.

Кто вынес письма?! Это мог сделать только он!

Литератор не спешил отвечать, и, так и не дождавшись щелканья клавиш и появления новых черных строчек, Баскаков поднял голову и увидел, что Литератор, чуть повернувшись, смотрит на Сканера со странным выражением, которого он прежде у него никогда не видел. Потом на его губах снова проступила жутковатая полубезумная ухмылка, и он подался к клавиатуре.

Ты кое-кого забыл. Ты забыл о четырех хорошеньких сучках, которых ты ко мне приставил!

Что?! Медсестры?! Каким же образом?! Никто из них никогда не покидает даже этаж!

Это верно. Но его покидают охранники.

Виктор Валентинович застыл. На его лбу вздулись жилы, а лицо побагровело так, что Литератор, наблюдавший за ним, вздрогнул, и в его глазах на мгновение мелькнули боль и совершенно детский страх — ему показалось, что Баскакова сейчас хватит удар, и он свалится с кресла мертвый. Этого он не хотел. Этого он не хотел никогда.

Баскаков перевел взгляд на дверь в комнатку «отдыха», где сейчас находились две медсестры, Татьяна и Яна, недоумевающие и перепуганные, — он выдворил их туда, едва вошел в комнату вместе со Сканером. Он привстал, потом опустился обратно в кресло.

Кто?

Я назову тебе медсестру. Больше я не назову тебе никого.

Кто?!!

Блондинка. Яна. Славная девочка, смышленая. Здорово мне помогла. Так ловко беднягу Кирилла окрутила, что он уже ничего не мог поделать. Все мне выложил, все, что было нужно мне — ей достаточно было только сказать ему пару слов да раздвинуть ноги пару раз. Я ей хорошо заплатил, перевел деньги ее матери. Когда ее работа здесь закончится, она рассчитывает поехать туда, к ней и к этим деньгам. Бедная Яна, ведь ни она, ни ее подружки не знают, что когда не станет меня, не станет и их. Это греет мне душу.

Баскаков постучал пальцами по столу и повернулся к Сканеру, который смотрел на него во все глаза, чуть покачиваясь на стуле.

— Поди-ка сюда!

Сканер послушно встал и подошел к столу, приволакивая ноги. Баскаков схватил его за рукав и резким рывком притянул к монитору.

— Прочти это!

Сканер прочел, и его лицо стало ошеломленным. Он прочел еще раз, потом медленно перевел взгляд на Литератора. Тот смотрел на него со злой усмешкой.

— Что скажешь? — спросил его голос Виктора Валентиновича откуда-то издалека. Сканер шевельнул пересохшими губами, продолжая смотреть на Литератора, как зачарованный.

«Нет! — хотел крикнуть он. — Только не Яна! Почему Яна?! Почему ты не назвал кого-то другого?! Ведь она такая красивая, мне так хорошо с ней, я никого никогда не хотел так, как ее. Я вчера подарил ей кольцо. Я ведь хочу вытащить ее отсюда, я хочу, чтоб она жила со мной, я совсем другой рядом с ней! Я не позволю тебе это сделать! Она моя! Я скажу! Скажу!..»

— Ну? — сквозь зубы произнес Баскаков, внимательно глядя на лицо «компаньона». Сканер дернул головой, покачнулся и, скользнув ладонью по столу, опустился на пол.

— Нет, — он всхлипнул и прижал к лицу ладони, вонзив ногти в кожу, — она не могла… не могла…я ведь так… я для нее все… как же так… Виктор, пожалуйста, не делай ей ничего… я не понимаю… она ведь говорила мне… гов-ворила… — Сканер вскинул голову и посмотрел на Литератора с неподдельной ненавистью. — Ты ее заставил… ты всех заставляешь!

— Та-ак, — протянул Баскаков, брезгливо глядя на Сканера. Он резко встал, подошел к комнатке медсестер, открыл дверь и через несколько секунд вытащил оттуда упирающуюся Яну, зажимая ей рот широкой ладонью. Золотистые волосы девушки растрепались, в глазах был немой ужас. Скользя туфлями по полу, она задушенно мычала, вцепившись в другую руку Баскаков, крепко державшую ее за шею.

— Ради этого?!! — Баскаков сильно дернул Яну, поставил ее перед Сканером, скорчившимся на полу, завел пальцы за вырез ее легкого халата и рванул. Посыпались пуговицы. Вторым рывком он разорвал ее лифчик, и схватил за левую грудь так, что Яна взвизгнула в его ладонь. — Вот ради этого ты мне все испоганил?!! Мало в городе баб?!!

Литератор, слегка покраснев, отвернулся. Его губы подергивались. Сканер часто моргал, уставившись на голую грудь медсестры. Он с усилием произнес:

— Как же… Яна?.. Я тебе верил…

— Сейчас мы разберемся, кому из вас верить! — Баскаков вытащил из кармана телефон и, удерживая Яну одной рукой, быстро набрал номер. — Сергеев! Заводи машину, поедешь на дачу! Да! — он нажал на кнопку и ткнул телефоном в сторону Сканера. — Если с Чистовой что-нибудь случится, я тебя убью — ты понял?! Размочу, как батон в молоке! И… — он обернулся к Литератору, но тут же, овладев собой, повернулся обратно. — И только попробуй еще что-нибудь выкинуть!

Таща за собой Яну и продолжая зажимать ей рот, Баскаков вышел из комнаты, но не через обычный выход, а через дверь, ведущую в «кабинет». Едва он исчез, Сканер поднялся с пола и, протянул к Литератору руки со скрюченными пальцами:

— Зачем?! Зачем?! Зачем?!

Литератор небрежно указал ему на второй монитор, и Сканер, дрожа, попятился, пока не оказался с ним вровень. Склонившись и вытирая глаза, он смотрел, как на экране появляются буквы.

Зачем? За твое вранье. Я не выдал тебя только лишь потому, что ты тогда решился прочитать то, что я написал от руки, хотя знал, чем это тебе грозит. Мне плевать, что тобой руководило, но, наверное, это был первый и последний смелый поступок в твоей жизни. И, конечно, я благодарен тебе за Чистову — так или иначе мы оба получили то, что хотели. Но ты принес мне большую боль. Теперь больно будет всем.

Пальцы Сканера потянулись к клавиатуре.

Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Правда? А себя?

Литератор быстро стер написанное, и Сканер машинально сделал то же самое. Тотчас за дверью «кабинета» послышались тяжелые шаги, она распахнулась, и вошел Виктор Валентинович. Оттолкнув Сканера, он сел за стол.

Кто остальные?

Я сказал тебе достаточно.

Кто они? Отвечай немедленно! Отвечай или я тебя заставлю!

Литератор снова булькнул горлом в смешке.

Да? А как? Запрешь в карцер? Оставишь без еды? Будешь меня пытать? Ты же прекрасно понимаешь, что ничего этого ты сделать не можешь, потому что тогда я умру гораздо быстрее — вот и все. А боль… ты не в состоянии сделать мне больно, потому что моя боль все равно сильнее, и твоей я не почувствую.

Я больше никогда к тебе не приду.

Придешь. И это ты тоже прекрасно знаешь. Потому что никто не сможет дать тебе того, что могу дать я. Меня нельзя заменить. А Чистовой тебе не видать! Все, уходите оба, я хочу спать. Позови сестру.

Кресло Литератора с жужжаньем отъехало от стола и направилось к массивной кровати. Баскаков встал, крепко схватил Сканера за плечо и выволок из комнаты.

Когда они оказались в коридоре, под невозмутимыми взглядами охранников, Баскаков отпустил Сканера и негромко сказал:

— Сегодня я уже один раз отступил от своего правила, отступлю и второй — это того стоит!

Размахнувшись, он изо всех сил ударил Сканера в зубы, да так, что челюсть у того хрустнула, и он отлетел на несколько метров, повалил стул и вместе с ним рухнул на ковер. Баскаков отвернулся от него, с сомнением посмотрел на охранников, на лицах которых появилось легкое подобие изумления, и сказал:

— Тима, отведи-ка Кирилла Васильича в его комнату. И поставь пару дежурных нянь.

Массивный Тима молча кивнул и направился к Сканеру, а Баскаков быстро пошел к лестнице, машинально вытирая о халат сбитые в кровь костяшки пальцев.

Когда он вошел в «приемную», Схимник и Ян, развалившиеся в креслах, встали. Оба быстро оценили его взбешенный вид, заметили разбитую руку, переглянулись и вопросительно посмотрели на хозяина, ожидая распоряжений.

— Значит так, — сказал Баскаков и налил себе коньяку. — Ты, Схимник, как хочешь, где хочешь ищи эту бабу, хоть под лед лезь за ней! Город схвачен?

Схимник кивнул.

— Блоха не выскочит.

— Хорошо. А ты, Ян, сейчас поедешь со мной.

— А… а что же делать с «Пандорой»? — удивленно спросил Ян и взял с кресла свое пальто.

— Не делай ничего.

— Но у меня уже есть кой-какие наметки. Если… Кирилл Васильевич, то я примерно представляю, кому он мог все это расфасовать, и нужно все немедленно проверить. Он уже что-то сказал?

— Ты разве не слышал?! Ничего делать не надо!

Ян-подчиненный промолчал. Но Ян-стратег молчать не мог.

— Виктор Валентинович, мы упустим время. Определенные люди знают, что «Пандора» была в вашей юрисдикции. Если это дело затянуть, то мы можем уронить свой авторитет.

— Заткнись! — бросил Баскаков. — Здесь я решаю! Схимник, ты что стоишь, как… у кого-то?! Дел нет?! Нет, погоди, — вдруг поспешно сказал он Схимнику, который уже повернулся, собираясь уйти, — погоди.

Он вышел из «приемной» и через несколько минут вернулся, держа в руке смятый конверт — не пухлый, но и не тоненький.

— Держи. За наблюдательность. Уж тут ты мне удружил. Можешь идти.

Схимник под хмурым взглядом Яна взял конверт и исчез за дверью.

* * *

При других обстоятельствах он бы и не вздумал останавливаться, увидев Бона, — парень был мелкой сошкой, обычным молодым глуповатым качком, как большинство из тех, которыми распоряжался Ян. Только несколько раз им с Боном доводилось работать вместе, последний раз это было в Крыму, когда Баскаков послал их за Чистовой, но именно поэтому и случилось так сегодня, что когда мощные фары «паджеро» выхватили из темноты знакомое лицо, машина Схимника резко затормозила. Он не знал, куда и откуда идет Бон, да и наплевать ему было на это. Но маленькая девочка Вита Кудрявцева, сама того не зная, обронила несколько фраз, превратившихся для Схимника в очень важные вопросы, на которые он хотел получить ответы. Бон мог дать один из них.

— Здоров! — сказал Схимник, высунувшись из окна «паджеро». Бон изумленно и обрадовано кивнул, нимало не задумавшись над тем, с чего это вдруг человек много выше рангом решил остановить машину в дождь среди ночи, чтоб его поприветствовать.

— О, привет! Слушай, как удачно пересеклись! У меня к тебе разговор — думал завтра тебя выловить как-нибудь, если, конечно… До центра подбросишь?

— Залезай.

Бон сел в машину, и «паджеро» снова покатил вперед, но уже с гораздо меньшей скоростью. Схимник покуривал, изредка поглядывая на Бона. Бон же долго мялся, словно провинившийся школьник перед директором, что-то бормотал, и наконец Схимник не выдержал.

— Свалить хочешь? — прямо спросил он. Бон вскинул на него удивленно-радостные глаза.

— Ага. Слушай, Схимник, надоело… не прет меня больше вся эта бодяга. И вообще… помнишь, мы в Крым ездили… я там еще в кафешке девчонку подцепил?..

— Ксюша — все при ней? — обнаружил Схимник хорошую память.

— Ну. Так вот… ну это… я ж с ней перезванивался потом… и у меня типа отгулы были, так я смотался к ней… ну, в общем, погуляли… потом еще перезванивались… Хорошая девка, в педагогическом учится, с башкой. В общем, нравится она мне. А это… не, хватит с меня. Беготня эта вечно, да и вообще…

Схимник с сомнением и нескрываемым удивлением посмотрел на толстую бычью шею, короткий ежик темных волос, лицо с тяжелыми грубоватыми чертами, по которому непривычно и неумело бродило смущение.

— Тебе сколько лет? — спросил он неожиданно для самого себя. Сросшиеся брови Бона изумленно подпрыгнули.

— А тебе за… а… ну это… двадцатник вот-вот будет.

— М-да. Удивил ты меня, Бон. Только чего ты ко мне обращаешься? Ты же под Яном.

— Да ну его! Шизанутый он да и вообще… А ты… может, поможешь или посоветуешь чего… Не отпустят ведь так просто, ты же знаешь. Не хочу я больше, понимаешь? Ты не думай, я не это… Ксюху сюда перевезу, сговорились мы уже… к братану в автосервис подамся — давно зовет. И Ксюхе место сыщем.

— Ладно, сделаю что-нибудь. Но не сейчас. Месячишко потерпишь?

— А то! Спасибо, Схимник!.. ну, ты это… ты мужик… да я для тебя все…

— Все не надо, а просьба одна будет, — небрежно сказал Схимник и зевнул. — Кстати, Бон, накануне нашего отъезда в Крым шеф кого-нибудь из вас вызывал к себе?

Бон пожал плечами.

— Ну… не помню уже… А-а, с Чалым он что-то перетирал. О письмах каких-то. Чалый еще злился, говорил, что ему после Крыма еще в Волгоград тащиться придется. К какой-то бабе… Света кажется. Он ведь все отдельно от нас как-то мотался, помнишь? Типа кого-то навестить… А какая просьба?

— Просьба, просьба… — пробормотал Схимник, суженными глазами, которые снова начали темнеть, глядя на летящую под колеса дорогу. — Возможно мне скоро придется из города уехать, а у меня тут в одной больничке подопечный…

Уладив все дела, Схимник ненадолго заехал домой, вернее, в квартиру, которую он снимал, — ему никогда даже и не приходило в голову назвать это место домом, для него это было просто некое помещение, в котором можно было хранить вещи и спать. Он быстро разделся, принял душ, вытерся, ожесточенно орудуя полотенцем так, что покраснела кожа, побрился и надел чистую одежду. Несколько минут он бродил по квартире, забирая то немногое, что могло ему понадобиться, потом остановился посередине комнаты и окинул ее взглядом, с каким-то отрешенным любопытством подумав, суждено ли ему еще сюда вернуться? Если все сложится так, как он задумал, то нет.

Он посмотрел на западную стену комнаты, почти треть которой занимало большое зеркало в причудливой аляповатой оправе. Часть серебристой поверхности была густо заклеена портретиками голливудских кинозвезд — по акульи улыбчивых или неправдоподобно суровых. И портретики, и само зеркало все время раздражали Схимника до крайности, и не раз он порывался его снять и задвинуть куда-нибудь в угол, но все время было как-то недосуг.

Но сейчас зеркало потянуло его к себе — не оправа, не портретики — само зеркало, потому что отчего-то очень важным показалось немедленно увидеть свое лицо. Схимник подошел, сунув руки в карманы пальто, и с хмурым интересом уставился на самого себя. Ссадина на щеке уже была почти не видна. Он легко дотронулся до нее и слегка улыбнулся, вспомнив дикий ужас, на мгновение мелькнувший в глазах Баскакова, когда тот его ударил. Баскаков правильно испугался — и хоть пока возможности не было, но скоро, совсем скоро… а пока нужно было держать себя в руках, потому что от этого слишком многое зависит.

Схимник посмотрел на свою правую руку, потом снова перевел взгляд на лицо, хмуро смотревшее на него из зеркала, и это лицо вдруг дернулось, исказилось, словно что-то пыталось вырваться из него наружу, губы растянулись, по-волчьи обнажив плотно сжатые зубы, серая радужка глаз начала темнеть. В следующую секунду его кулак врезался в серебристую поверхность, и безумное лицо под ним смялось, рассеклось трещинами, затянулось алой дымкой, и мгновенно — так же мгновенно, как отступил человек по другую сторону зеркала, — ушло вглубь, растворилось в разбитом серебре и пропало из виду.

* * *

Когда она наконец-то позвонила, Венжин и вздохнул облегченно, и мысленно себе поаплодировал — за это время он успел сделать все, чтобы быть готовым к ее звонку и сразу же начать действовать. Услышав далекий голос Виты, едва доносившийся сквозь треск и шуршание, он покосился на медсестру и раздраженно смотревшую на него пациентку, сказал «Извините, я сейчас» и быстро вышел из кабинета, оживленно беседуя с несуществующим Денисом Петровичем. Вита где-то вдалеке понимающе молчала.

Оглядевшись, Максим нырнул в небольшой зимний сад, в котором сейчас все диванчики и кресла пустовали, зашел за кадку с гигантской агавой, раскинувшей во все стороны длинные колючие плети, и негромко спросил:

— Витка, ты где?

Далекий голос что-то прокричал, но за шумом и треском Венжин ничего не услышал и переспросил.

— Я говорю, на кладбище! — крикнула Вита еще громче. Максим изумленно вскинул брови, на мгновение решив, что Вита бредит со страху, но снова переспросив, получил тот же ответ.

— Какого тебя туда… На каком?!

— На Вознесенском! Здесь автомат недалеко от входа, но я не могу говорить долго. Максим… ты знаешь, да?

— Да, — тяжело ответил Венжин. — В общем, так… час ты еще там можешь поторчать?!

— Да, только тут жутко холодно… Максим, я не стала бы тебе звонить, но мне нужен твой совет… как мне побыстрее убраться из этого города… и еще мне бы нужен врач.

— Что-то серьезное? — встревоженно спросил Венжин.

— Возможно. Побили меня хорошо…только сам ты… я тут… — Вита начала тараторить, глотая слова, и он поспешно перебил ее:

— Витек, помолчи. Через час подойдешь к воротам. Подъедет машина, бежевая «десятка», водителю лет сорок пять, у него такая темная курчавая борода, звать Виталий Семенович. Сядешь к нему, только бога ради осторожней. Народу на кладбище сейчас хватает?

— Да, ходят.

— Постарайся выйти не одна, к теткам каким-нибудь пристройся, чтоб не меньше трех было. Ты все поняла?

— Максим, я бы не хотела… ты не вздумай…

Из коридора долетело звонкое цоканье каблучков, и Венжин поспешно сказал:

— Жди машину!

Он нажал на кнопку, сунул телефон в карман и, вздохнув, начал боком выбираться из-за агавы навстречу вбежавшей в «сад» медсестре, чья большая грудь лихо подпрыгивала под белым, грозя разорвать застежки тонкого халата.

— Ну слава богу! Максим Михайлович, я вас уже по всему корпусу ищу! Вас больная ждет.

— Пусть еще подождет, — буркнул Максим, проходя мимо нее к лестнице. Медсестра встревоженно зацокала следом.

— Как так?! Нельзя. Вы же ее знаете. Она скандал устроит. Больница денег лишится, в конце концов! Да еще…

— Тогда пошлите ее к черту! — Венжин усмехнулся и, повернувшись, неожиданно крепко ущипнул медсестру сквозь тонкий халат за ягодицу. Она взвизгнула, шокированная. — Иногда следует посылать всех к черту! Мне некогда, Свет. Наплети ей чего-нибудь и сдай — вон хоть Нестерову. А я к вечеру подъеду.

* * *

Указанная Максимом машина подкатила точно в срок, встав почти вплотную к воротам, из нее вылез чернобородый водитель и склонился возле одного из передних колес, и, увидев его, Вита огляделась, быстро пошла вперед и словно бы невзначай пристроилась к группке пожилых женщин, покидавших кладбище. Идя она старалась не стучать зубами, хотя уже давным-давно промерзла до костей и плохо ощущала свои ноги, а из глаз и распухшего носа постоянно текло. Солнце стояло высоко, вопреки вчерашним обещаниям синоптиков, и грело достаточно хорошо, но здесь, на кладбище, гулял вечный пронизывающий ветер, и Вита радовалась только тому, что сейчас он дует ей в спину, не отбрасывая назад распущенные волосы, скрывавшие от посторонних взглядов ее лицо, превратившееся в сплошной кровоподтек.

Вита подошла к машине, и водитель, заметив ее, распрямился и недовольно спросил:

— Ты к Эдгару?

Не удержавшись, Вита фыркнула, услышав незатейливый пароль, и ответила утвердительно. Чернобородый кивнул на заднюю дверцу, и Вита поспешно нырнула в машину, отодвинув с диванчика большое скомканное одеяло. Водитель хлопнул своей дверцей, и через секунду «десятка» вырулила на дорогу и поехала вперед без особой спешки.

— А как ваше имя-отчество? — запоздало спросила Вита, осторожно сморкаясь в извлеченный из сумки платок. Чернобородый хмыкнул — судя по всему, поручение, данное ему Венжиным, и раздражало, и смешило его одновременно.

— Виталий Семенович. Ты, девица, лучше не болтай, а ложись и натягивай одеяло — зубами ж колотишь! Кто это тебя так авангардно разукрасил?

— Да так, — пробормотала Вита, послушно заматываясь в одеяло, — с одной знакомой перепутали.

— Хорошо, что не с родственницей, а то б точно убили, — заметил Виталий Семенович. — Только по лицу били?

— Да нет… А куда мы едем? Мне бы к врачу…

— Я врач, — сказал водитель, копируя интонации пьяного доктора из известного французского фильма «Беглецы». — Только, уж извини, я любоваться тобой не буду — это уж прерогатива Максима Михайловича, к нему и едем вроде как бы.

Вита нахмурилась — Венжин для нее изначально и всегда был просто «Максом», без всяких намеков на отчество, и она даже не сразу сообразила, что Макс и Максим Михайлович — один и тот же человек.

— Да… А где? В смысле, все-таки куда?

— А здесь, недалеко, — неопределенно отозвался Виталий Семенович. — Где умный человек прячет лист?

— В лесу.

— Ну вот.

К чему это было сказано, Вита поняла лишь спустя десять минут, когда «десятка» подкатила к приземистому зданию автосервиса, перед которым стояло несколько машин. Виталий Семенович высунулся из окошка, кому-то что-то крикнул, и почти сразу большая железная дверь, закрывавшая въезд, с гулом поползла вверх. «Десятка» въехала внутрь, и дверь за ней закрылась.

— Все, сударыня, конечная-с, — Виталий Семенович заглушил двигатель и обернулся к Вите. — Попрошу-с.

Вита вылезла и огляделась. Она находилась в большом гулком гараже, наполовину заполненном машинами в различной стадии ремонта. Возле машин возились и переговаривались люди, не обращая на прибывших никакого внимания. И только один человек, невысокий, полный и рыжеволосый, с сумкой через плечо, увидев ее, быстро зашагал навстречу, и рядом с ним, пыхтя, переваливаясь и стараясь не отставать от хозяина, затопал толстенный английский бульдог.

— Макс! Ох, Макс! — не дожидаясь, пока они подойдут, Вита побежала вперед. Венжин обнял ее, неловко прижал к себе, и Вита с разбегу чмокнула его в прокуренные усы, а потом обхватила руками за шею и, не в силах больше сдерживаться, расплакалась. — Ну зачем ты приехал, Макс, я же сказала… ох, господи!

Он погладил ее по голове. Его ладонь была теплой, даже горячей, и ее прикосновение вдруг вызвали к жизни страшное воспоминание из вчерашнего дня — рука Евгения, безжизненно, равнодушно, стукнувшая костяшками о пол, его холодное лицо, леденящая тяжесть Черного Санитара на спине. Вита вздрогнула и крепче прижалась к Венжину, теплому и живому.

— Нельзя… — пробормотала она. — Знаю… здесь нельзя… Сейчас успокоюсь, сейчас.

— Реви, так и лучше, — сказал Максим ей на ухо. — Только чур не сморкаться.

Она закрыла глаза, отстраненно слушая, как Максим что-то говорит Виталию Семеновичу, и не разбирая ни слова, а Эдгар недовольно сопел и хрюкал где-то внизу, настоятельно требуя внимания к своей персоне. Потом Венжин потянул ее куда-то в сторону, и Вита послушно пошла за ним, глядя только себе под ноги, так что свесившиеся волосы закрывали лицо.

— Марат, есть у тебя где свободное помещение?! — спросил Максим у кого-то, и чей-то голос ему ответил:

— Михалыч, ну ты чо?! У меня ж тут не бардак и не гостиница! Ты б вечером лучше заехал!

— Марат, мне не койка нужна, а свободное помещение!

— Ладно, пошли.

Через минуту Вита с блаженным вздохом опустилась в глубокое мягкое кресло. Венжин запер дверь и поставил сумку на стол. Было видно, что ему не терпится немедленно выяснить, что произошло в «Пандоре», но вместо этого Максим посмотрел на часы, потом наклонился, убрал пряди волос с лица Виты, снял с нее солнечные очки и протянул:

— У-у-у! Какой у нас тут натюрморт! И кто автор?

Пока он рылся в своей сумке, выкладывая на стол разнообразнейшие медицинские принадлежности, Вита коротко рассказала, что произошло вчера в квартире, стараясь не вдаваться в подробности того, что именно хотел от нее Схимник. Максим растерянно качал головой. Он получил только клок истории и ничего не понимал.

Склонившись, он начал осматривать ее лицо. Как ни деликатно скользили его пальцы, Вита то и дело страдальчески охала и морщилась, попутно подумывая о том, сколько сейчас стоит пластическая операция и подлежит ли ее лицо восстановлению.

— Занятно, — вдруг сказал Венжин и принялся за осмотр с двойным усердием, проверил кое-какие реакции, потом сказал:

— Раздевайся.

Вита посмотрела на него с таким выражением, что он, неожиданно для самого себя, чуть не расхохотался, хотя настроение у него было самое мрачное.

— Сейчас скажешь, что ты не такая, да?

Вита сердито покраснела — частично, там, где кожа осталась нетронутой.

— Не подковыривайте, господин доктор. Делайте свое дело, — она встала и начала раздеваться. — Все снимать?

— Не валяй дурака. Считай, что ты на приеме. Здесь не холодно, так что немного можешь и потерпеть.

— Я уже сутки живу в холоде, так что это как раз роли не сыграет.

Максим нахмурился, молча подождал, пока она сложит свою одежду на кресло, и принялся ее осматривать, недоуменно качая головой.

— Спасибо за то, что приехал. Но лучше все-таки было обойтись телефонным разговором. Ты ведь уже понял, насколько все… плохо?

— Более чем. Весь Волжанск на ушах стоит — кое-кто здорово тебя обыскался и кое-кто немаленький. Господи боже, Витка, во что вы влезли?!

— Если б я знала!

— А ведь врешь, — отметил Венжин и отвесил ей дружеский шлепок. — Одевайся! Все это очень забавно. Понимаю, что слово не к месту, но это действительно очень забавно. Конечно, говорят, что у страха глаза велики, но все же, я не сомневаюсь, что все произошло именно так, как ты рассказала, да и мужика этого ты мне описала достаточно точно. Значит, в приступе ярости он тебя бил, да? Так вот, самое страшное, что у тебя сейчас есть, — это замечательная простуда. Тебе бы, по-хорошему, как следует отоспаться в тепле, но времени нет, придется ехать как есть. Конечно, я тебе сейчас кой-чего вколю и с собой нагружу…

— А как же…

— Помолчи! — Венжин досадливо поморщился и потянул к себе упаковку с какими-то лекарствами. — Что касается твоих страшных побоев, то через пару дней от них и следа не останется, они уже бледнеют. Да, красиво тебе побили, очень интересно, умело. В приступе ярости такого не сделаешь.

Вита, натягивавшая брюки, застыла, глядя на Максима недоуменно и возмущенно, словно тот вдруг предал ее и переметнулся на сторону противника.

— Да ты что, Макс?! У меня же котлета вместо лица.

— С твоим лицом все в порядке, — терпеливо сказал Максим. — Погоди, свитер не надевай. Синяки — да, есть, нос чуть распух, губа изнутри чуть содрана, пара царапин — вот и все. И ни один зуб нисколько не шатается. Вита, человек его комплекции и силы с одного удара тебе бы зубов пять выбил и челюсть сломал, если б захотел… а носик твой лежал бы у тебя вот здесь, — он легко дотронулся указательным пальцем до одной из щек Виты. — Нет, человек работал без эмоций. И работал умело. Бил так, чтобы больно было и страшно… то ли для тебя, то ли для окружающих… много крови, много песен… но чтобы ничего не повредить. Показуха это.

— Но зачем? — Вита вздрогнула, когда ей в руку вонзилась игла. — Это же бессмысленно.

— Тебе виднее, — Максим улыбнулся криво и совсем невесело, осторожно вводя лекарство. — Ты-то должна знать. И что случилось с вашими и с… Женькой, ты, наверное, тоже знаешь.

— Ох, Макс, лучше не спрашивай, — Вита вытерла глаза. — Этого лучше не знать.

— Не надо вот этого, — сказал Максим с ощутимым холодом. — Я не сопливый пацан, свои и чужие возможности соразмерять умею. И не тебе решать, что мне можно знать, а что мне знать не следует! Женька был моим другом… я был на опознании и видел его лицо!.. Я с Пашковым, Матвеевой и Мачуком год проработал! Я не левый дядя, с улицы зашедши, и не собираюсь успокаиваться под девизом «То ли еще будет»!

Вита, закусив губу, отвернулась, и ее взгляд упал на Эдгара, уютно расположившегося под столом и внимательно изучавшего ее своими маленькими глазками. В словах Венжина была справедливость, но он даже не представлял себе, с какой правдой может столкнуться и каковы могут быть последствия. Каким угодно образом, даже отказавшись от его помощи, даже крепко и жестоко обидев его сейчас, нельзя было допустить, чтобы и он…

— Вот что, — решительно сказала она, — я пока еще сама толком ничего не знаю и не понимаю. И пока что… — увидев, как сморщилось лицо Максима в досаде и легком презрении, она хлопнула ладонью, на которую Венжин уже успел наложить повязку, по столешнице и чуть не вскрикнула, забыв о порезе. — Послушай, Макс, из всех нас благоразумие всегда было у тебя. Мне нужно отсюда удрать, а тебе нужно спокойно вернуться в свою больницу и сидеть пока там очень тихо, чтобы никто из них ничего не заподозрил. Это страшные люди, Макс, они совершенно ненормальные!

— И высокопрофессиональные, надо сказать, — хмуро заметил Максим. — Мне стоило большого труда от них отвязаться, а то выпасали, как корову поутру. Эн-Вэ-то был кретином в своем деле, но эти баскаковские псы след хорошо держат, — он усмехнулся, увидев округлившиеся глаза Виты. — Не забывай, что я изначально тоже был в «Пандоре». Может, я теперь и толстый, плешивый и вообще нефролог, но с мозгами и памятью у меня все в порядке! Съешь-ка это.

Он протянул Вите несколько таблеток и бутылочку минеральной воды — запить. Пока она глотала таблетки, Венжин сложил часть медицинского содержимого своей сумки в пластиковый футлярчик, застегнул на нем «молнию» и положил на стол рядом с Витой.

— Это возьмешь с собой. Вот тут я тебе написал на бумажке, что и как принимать, — Максим быстро глянул на часы и озабоченно прищелкнул языком. — Все, время кончается. Значит так. Из города выскочить почти невозможно — все закупорено: автодороги, аэропорт, все вокзалы, по Волге сейчас не пройти — только-только вскрылась.

— Что же делать?

— Смотри, — Максим вытащил из сумки и развернул большую карту города и окрестностей, щелкнул ручкой. — Для них сейчас вероятнее всего, что ты либо забьешься в щель, либо попробуешь пролезть через какой-то из вокзалов, либо найдешь попутку. Последнее для тебя не лучший вариант, потому что на вокзалах легче затеряться, а все автодороги они просматривают настолько хорошо, что беспокоиться им не о чем. Но на дорогах посты у них однорядные — понимаешь, то есть город как бы в одинарном кольце. И главное — вырваться за него. Посмотри, они держат заасфальтированные пути и незалитые ответвления, но есть реальный шанс проехать по одной из старых объездных дорог, в частности вот по этой, — ручка ткнулась в карту и пририсовала к одной из обозначенных дорог извилистую линию. — Дорогой этой пользуются крайне редко, ее, в принципе, уже и дорогой-то нельзя назвать. Но один мой знакомый иногда ездит по ней — больше по привычке. Сейчас он уже должен подъехать к дверям мастерской. У него такой маленький раздолбанный грузовичок, но бегает неплохо. Поедешь в кузове, только там, пардон, кроме тебя поедут еще несколько свиней, так что постарайся не задохнуться. Там будет тесновато, а тебя забросают разным барахлом, так что будь готова. Поняла?

Вита кивнула, пытаясь заплести спутанные волосы.

— Он тебя высадит вот здесь, в Солнечном, — ручка ткнула в крохотный кружок на карте. — Здесь тебя ждет твоя машина.

— Моя машина?!

— Давай без вопросов, ладно?! — Максим вздохнул и почесал затылок. — Женька буквально за несколько дней до… он купил тебе машину… говорил на восьмое марта, шутник… — Венжин хрустнул суставами пальцев. — Он спрятал ее здесь, у Марата, ты ведь не знаешь Марата… А сегодня я с помощью Марата эту машину обменял на другую, потому что за той могли остаться хвосты, да и она не совсем подошла бы тебе. Ее отогнали в Солнечный, чтобы она совсем не светилась в этом городе. Ты машину-то не разучилась водить?

— Нет, — едва слышно ответила Вита.

— Вот и славно. Вот держи документы — тут все порядке, законно, не беспокойся. В машине ты найдешь все, что тебе может пригодиться — косметика, обувь, тряпки там, — он усмехнулся, — одна моя… э-э… подруга с сестрой сегодня закупились, правда пришлось черт знает что ей подрассказать, чтобы она согласилась. По размеру тебе должно подойти. Сразу, как приедешь, немедленно переоденешься, а одежду отдашь тому мужику, он о ней позаботится.

— Когда ты все это успел сделать?! — изумленно спросила Вита. — Откуда ты вообще мог знать, что я позвоню?! И почему… зачем ты все это делаешь?!

— Знаешь, Витек, есть у меня такая привычка — не отвечать на глупые вопросы. Постарайся привести себя в божеский вид, чтобы не привлекать внимания, впрочем, что мне тебя учить. Деньги…

— У меня есть! — поспешно сказала Вита. Усы Венжина приподнялись в неожиданно хитроватой улыбке.

— Тебе все равно понадобится еще. Я предвидел, что, возможно, ты начнешь кочевряжиться, поэтому деньги уже там, в машине, под половиком. Дальше смотри — из Солнечного поедешь вот этой дорогой через Сергеевку, потом свернешь вот здесь на Новую Тополевку, а дальше уже дуй по своему усмотрению, только постарайся подольше не останавливаться, пока совсем не вымотаешься. У тебя еще нет примерного маршрута?

Вита машинально покачала головой, внимательно глядя на карту, но ее глаза тут же сузились и застыли.

— Думаю, я знаю, куда мне ехать.

Максим не заметил ее изменившегося взгляда, он смотрел на карту и только одобрительно кивнул.

— Вот и славно. Найди себе хорошую нору и сиди в ней, пока тут все не уляжется… правда, наверное, это надолго — так мне кажется.

— Пока меня не найдут, — пробормотала она.

— Да как им тебя найти? — удивленно спросил Венжин. — Будешь глубоко сидеть, так не найдут. Ведь даже я не буду знать, где ты.

— Он найдет, — произнесла Вита с каким-то суеверным ужасом и вздрогнула. — Ты не знаешь его. Он все просчитывает, он знает, как я себя поведу. Может, он даже знает, о чем мы с тобой сейчас говорим — слово в слово. По-моему, он может найти кого угодно… если захочет.

— Ну, милая, это уже попахивает мистикой, — сказал Венжин с натянутым весельем и сложил карту. — Все, пошли — время. Мне уже пора своим пастухам на глаза показываться, а то переполошатся, родимые.

— Максим, погоди, — Вита расстегнула сумку и вытащила из нее пухлую записную книжку. — Вот, возьми, это… Женькина. Он сюда координаты заносил… командировочных наших. Я страницы отметила, где надо… Постарайся как-то с ними связаться, предупредить, я успела только Султана…

Венжин, помрачнев, кивнул, принимая книжку.

— Сделаю, не переживай.

— И еще… Макс…

— Да, — сказал Максим, не дав ей закончить, — могла бы и не напоминать. Все будет как надо.

— У него ведь никого нет кроме…

— Все будет как надо, — повторил Максим, и его голос дрогнул. — Как надо. Свидимся — помянем. А пока думать надо, как свои головы уберечь.

Ладони Виты метнулись к лицу, прижались, и она глухо застонала.

— Господи… господи… Женька…

— Время, Витек, — мягко сказал Максим и взял ее за локоть. — Пойдем.

Они покинули комнатку и спустились в гараж. Эдгар тяжело трусил следом, отдуваясь и похрюкивая. Оставив Виту у большой двери, Венжин выглянул в боковую, кому-то что-то сказал и повернулся к ней.

— Все, он уже здесь. Я поеду первым, а ты выходи через пять минут, там уж он тебе сам все скажет.

Вита судорожно уцепилась за него, не желая отпускать, но Венжин мягко высвободился и ободряюще улыбнулся.

— Не бойся, Витек, все будет хорошо. Делай, как я сказал, а дальше думай сама. У тебя получится, я не сомневаюсь. Представь себе, что это просто очень долгая командировка. Ты справишься, я знаю, ты славная девочка. Еще встретимся — пивка хлопнем под хор-рошую воблочку! Попрощайся с Эдгаром, а то уже весь исхрюкался, бедняга.

Вита опустилась на корточки и погладила большую голову бульдога, звонко чмокнула его в черный влажный нос. Эдгар печально хрюкнул, и по ее лицу проехался широченный мокрый язык.

— Не ешь много, — пробормотала она. Бульдог вздохнул, забрал ее левую руку в пасть и начал осторожно перекатывать по зубам, словно пережевывая, едва-едва дотрагиваясь до кожи. При желании эти зубы и мощные челюсти, несмотря на возраст, все еще могли сломать эту руку, как спичку, но Эдгар обращался с ней нежнее, чем антиквар с баснословно дорогой вазой. Вита погладила его еще раз, высвободила руку и встала.

— Пять минут, не забудь, — сказал Венжин. — Потом, как сможешь, обязательно позвони. Пока.

Он сжал ее запястье, повернулся и вышел, следом за ним, переваливаясь, протопал Эдгар, и дверь захлопнулась, а Вита осталась стоять, глядя на эту дверь. Потом перевела взгляд на часы.

Пять минут.

Все будет хорошо… но вряд ли теперь все будет хорошо…

Четыре минуты.

Суждено ли ей когда-нибудь еще вернуться в Волжанск? Вернуться в старый город, город рыбы, арбузов и ворон, город, рядом с которым катит свои мутные воды древняя река? Город, в котором было суждено пережить самые большие кошмары и самые большие привязанности?

Три минуты.

Просто командировка… просто очень долгая командировка…

Две минуты.

Но в любой командировке есть задание. Есть цель. И у нее есть такая цель. Есть задание. Только теперь она сама над собой начальник.

Одна минута.

Первая командировка не за деньги. Смешно брать за такое деньги, даже не смешно — кощунственно!

Стрелка на часах едва уловимо щелкнула, замкнув круг последней секундой. Вита шагнула вперед и толкнула дверь.

Время…

Время неумолимо. Оно идет — и идет безжалостно. Оно не ждет отстающих, оно наказывает обгоняющих. Что ему наши песни, что ему наша печаль…

Пространству вообще все равно…

А картина росла. Гигантское полотно создавалось сквозь время и пространство. И уже давно не красками писалось полотно — густые мазки ложились кровью и страхом, болью и ненавистью, отчаяньем и коварством, кладбищенским ветром и дорожной пылью, стуком дождя по лобовому стеклу машины и одиночеством, лунными дорожками и страшными снами, улыбкой сумасшедшего и блеском в глазах алчного, базарными запахами и сигаретным дымом в барах, далекой музыкой и чернильным кружевом, щелканьем затвора и шелестом страниц, деньгами и смехом, любовью и безнадежностью, лицами и словами, криком и прикосновением, и многими, многими, многими… и не всему существовало имя или исчисление… И не было у картины рамы, и не существовало ограничений, и все новые и новые жизни растворялись в ней. Кто знал об этом, кто подозревал хоть когда-нибудь, что он стал частью этой картины?

Девушка с седыми прядями в каштановых волосах, с заплаканным лицом и глазами, полными привидений, девушка, сидевшая на кровати и внимательно смотревшая на лежащий на подушке лист ватмана, в который были намертво врезаны карандашные штрихи, слившиеся в жуткий образ, и образ этот звал и тянул к себе, а в ней разгорались ненависть и жажда, органично сплетаясь и растворяясь друг в друге, а она все смотрела, осознанно позволяя им расти и расти…

Крепкий, высокий человек с сонными глазами, который вылез из своей машины с сигаретой в пальцах, и вдруг уронил сигарету, и резко повернулся лицом на северо-запад, и его глаза стали ясными и внимательными, и он широко улыбнулся…

Светловолосый и светлоглазый мужчина с интеллигентным лицом, зашедший перекусить в маленький ресторанчик и внимательно разглядывавший симпатичного мальчишку лет тринадцати, выпрашивавшего денег у своей сестры-барменши…

Или другой мужчина, уже в годах, одетый в дорогой костюм, сидящий в своем кабинете, заполненном древними и драгоценными вещами, оглаживавший их взглядом, постепенно возвращая себе привычное самообладание…

А может еще некто, прозванный «Сканером», колотивший в дверь своей комнаты сбитыми в кровь кулаками и визгливо кричавший: «Принесите водки, гады! Водки принесите!», постепенно начавший сходить с ума…

Существо с изуродованной душой и телом, накрывшееся с головой одеялом на огромной готической кровати и переживавшее во сне собственные кошмары…

Рыжеусый врач-нефролог, безмятежно управлявший машиной и иногда с легкой усмешкой поглядывавший на другую, в соседнем ряду…

Молодой парень в инвалидной коляске, задумчиво перебиравший струны гитары и односложно отвечавший двум пожилым женщинам, которые, устроившись в креслах, смотрели бразильский сериал…

Или другой парень, постарше, вскинувшийся на больничной кровати, снова ощутив во сне страшный удар и услышав тошнотворный хруст собственного черепа, в который входила пуля…

Или сидевшие за дверью его палаты охранники, один из которых разгадывал очередной кроссворд, а другой подстукивал ногой в такт гремевшей в наушниках музыке…

А может другие, молодые и крепкие, мечущиеся по старому городу в поисках какой-то девчонки, вдруг срочно понадобившейся их начальнику…

Или она сама, свернувшаяся под старой грязной мешковиной в кузове грузовичка, отчаянно подпрыгивающего на плохой дороге, и пытавшаяся не думать о том, что довелось увидеть и пережить…

Или медсестра, чье остывающее тело, истерзанное и изуродованное, торопливо заталкивали в мусоросжигательную печь…

Или преподавательница философии, надеявшаяся и в этом году съездить в Крым, а пока сидевшая на скамеечке в сквере и вскрывавшая конверт, на котором стояла фамилия одной из ее студенток. Конверт оставили ей на кафедре, и преподавательница была уверена, что студенточка опять подсунула деньги за очередной зачет — странно, что в этот раз не из рук в руки — но в конверте оказалось письмо, и прочитав его до конца, преподавательница вдруг резко встала и, скомкав письмо в руке, прямо по газону зашагала к трассе, где шумели, проносясь на большой скорости, машины…

Или молодая журналистка, поверившая в то, во что поверить было невозможно, не ведая, чем обернется ее вера, и умершая год назад в больнице крымского городка…

Или безумный художник, погибший за несколько веков до нее…

Кто?

Неисповедимы пути человеческие.

Content

Барышева Мария Мясник

Мария Барышева МЯСНИК

Пролог

Часть 1 ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В «ПАНДОРУ»!

Часть 2 РЕВАНШ

Часть 3 БУРЯ

Часть 4 ПЕРЕХОД ХОДА

Часть 5 СЕЗОН ЧУДОВИЩ