Вадим Шершеневич

ПОЭМЫ

ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

Глава 1

1

Соломону — первому имажинисту,

Одевшему любовь Песней песней пестро, —

От меня, на паровозе дней машиниста,

Верстовые столбы этих строк.

2

От горба Воздвиженки до ладони Пресни,

Над костром всебегущих годов,

Орать эту новую Песню песней

В ухо Москвы, поросшее волосами садов.

Глава 2

1

Фабричные, упаковщицы, из Киноарса!

Девчонки столиц! Сколько раз вам на спины лечь?

— Где любовник твой? — Он Венеры и Марсы

В пространство, как мировую картечь!

2

Мир беременен твоей красотою,

В ельнике ресниц зрачок — чиж.

На губах помада краснеть зарею,

Китай волос твоих рыж.

3

Пальцам мелькать — автомобилям на гонке,

Коромыслу плеч петь хруст.

Губами твоими, как гребенкой,

Мне расчесать мою грусть.

4

Груди твои — купол над цирком

С синих жилок ободком.

В полночи мотоциклетные дырки

И трещины фабричных гудков.

5

Живота площадь с водостоком пупка посредине.

Сырые туннели подмышек. Глубоко

В твоем имени Демон Бензина

И Тамара Трамвайных Гудков.

Глава 3

1

Полночь стирать полумрака резинкой

На страницах бульваров прохожих.

От желаний губ пишущая машинка

Чистую рукопись дрожи.

2

Что трансатлантик речными между,

Ты женщин остальных меж.

Мной и полночью славлена дважды

Шуршащего шопота мышь.

3

Ты умыть зрачки мои кровью,

Верблюду губ тонуть в Сахаре твоих плечей.

— Я прозрачен атласной любовью

С широкой каймой ночей.

4

Каждым словом моим унавожены

Поля моих ржаных стихов.

От слов горячих таять мороженому

Отсюда через 10 домов.

5

Небу глаз в облаках истомы проясниться.

По жизни любовь, как на 5-й этаж дрова.

Ты прекрасна, моя соучастница,

Прогибшая вместе кровать.

6

В сером глаз твоих выжженном пригороде

Электрической лампы зрачок.

Твои губы зарею выгореть

И радугой укуса в мое плечо.

7

Твои губы берез аллея,

Два сосца догоретый конец папирос.

Ты прекрасен, мол твердый шеи,

Под неразберихой колес.

8

Лица мостовая в веснушках булыжника.

Слава Кузнецкому лица.

Под конвоем любви мне, шерамыжнику,

Кандалами сердца бряцать.

Глава 4

1

В небе молний ярче и тверже

Разрезательные ножи.

Пульс — колотушка сторожа

По переулку жил.

2

Пулемет кнопок. Это лиф — ты

От плеч до самых ног.

Словно пение кверху лифта,

За решоткой ресниц зрачок.

3

Магазинов меньше в пассаже,

Чем ласк в тебе.

Ты дремать в фонарном адажио.

Ты в каждой заснуть трубе.

4

Как жир с ухи уполовником,

Я платье с тебя на пол.

— Где сегодня твой любовник?

— Он трамваи мыслей в депо.

5

Сердцу знать свою частушку,

Все одну и ту ж.

Плешь луны к нам на пирушку,

Как нежданный муж.

6

Твои губы краснее двунадесятника

На моих календаре.

Страсть в ноздрях — ветерок в палисаднике

В передлетнем сентябре.

Глава 5

1

Весна сугробы ртом солнца лопать,

Чтоб каждый ручей в Дамаск.

Из-за пазухи города полночи копоть

На Брюссели наших ласк.

2

На улице рта белый ряд домов

Зубов,

И в каждом жильцами нервы.

В твой зрачок — спокойное трюмо —

Я во весь рост первый.

3

Под коленками кожа нежнее боли,

Как под хвостом поросенка.

На пальцах асфальт мозолей

И звонка Луж перепонка.

4

С ленты розовых поцелуев от счастья ключ,

1-2-3 — и открыто.

Мои созвучья —

Для стирки любви корыто.

5

Фабричные, из терпимости, из конторы!

Где любовник твой? —

Он одетый в куртку шоффера,

Как плевок, шар земной.

6

В портсигаре губ языка сигара...

Или Где машинист твоих снов? —

Он пастух автомобилий,

Плотник крепких слов.

Глава 6

1

Как гоночный грузовиков между,

Мой любовник мужчин среди.

Мной и полночью восславленный трижды,

Он упрямым любовью сердит.

2

Его мускулы — толпы улиц;

Стопудовой походкой гвоздь шагов в тротуар.

В небе пожарной каланчою палец,

И в кончиках пальцев угар.

3

В лба ухабах мыслей пролетки,

Две зажженных цистерны — глаза.

Как медведь в канареечной клетке,

Его голос в Политехнический зал.

4

Его рта самовар, где уголья

Золотые пломбы зубов.

На ладони кольца мозольи

От сбиванья для мира гробов.

5

И румянец икрою кета,

И ресницы коричневых штор.

Его волосы глаже паркета

И Невским проспектом пробор.

6

Эй, московские женщины! Кто он,

Мой любовник, теперь вам знать!

Без него я, как в обруче клоун,

До утра извертеться в кровать.

Глава 7

1

Каменное влагалище улиц утром сочиться.

Веснушки солнца мелкий шаг.

— Где любовник? Считать до 1000000 ресницы,

Губы поднимать, как над толпами флаг.

2

Глаза твои — первопрестольники,

Клещами рук охватить шейный гвоздь.

Руки раскинуть, как просек Сокольников,

Как через реку мост.

3

Твои волосы как фейерверк в саду <Гай>,

Груди как из волн простыней медузы.

Как кием, я небесной радугой

Солнце в глаз твоих лузы.

4

Прибой улыбок пеной хохота

О мол рассвета брызгом смех,

И солнце над московским грохотом

Лучей чуть рыжих лисий мех.

5

Я картоном самым твердым

До неба домики мои.

Как запах бензина за Фордом,

За нашей любовью стихи.

6

Твоих пальцев взлетевшая стая,

Где кольцо — золотой кушак.

В моей жизни, где каждая ночь — запятая,

Ты — восклицательный знак!

Глава 8

1

Соломону — имажинисту первому,

Обмотавшему образами простое люблю, —

Этих строк измочаленных нервы

На шею, как петлю.

2

Слониха 2 года в утробе слоненка,

После в мир на 200 лет.

В животе мозгов 1/4 века с пеленок

Я вынашивать этот бред.

И у потомства в барабанной перепонке

Выжечь слишком воскресный след.

3

«Со святыми упокой» не страшно этим строчкам:

Им в новой библии первый лист.

Всем песням песней на виске револьверной точкой

Я — последний имажинист.

1919

В. Шершеневич. Листы имажиниста,

Ярославль, «Верхне-Волжское книжное издательство», 1997 г.

КРЕМАТОРИЙ

Поэма имажиниста

РАЗ

Протабаченный воздух и душный

Как сгоретые свечи

Подвели

Познакомили

И вот

Медленно зрачков перевела глетчер

Переползающий в пропасть с высот

И дальше поплыли вы плывью Офелий

В этих волнах бесед между фраз ненюфар

Только пурпуром губы изогнутые зазвенели

Как красные рейтузы гусар

Когда кинули странно

И немного надменно

Свое имя сожженное

ЖАННА

Огляделся

Окланялся всем сторонам

Обответил приветы

Ба

Знакомых здесь сколько

Говоривших простое люблю по ночам

Неизменно на мотив

Я люблю вас Ольга

Отдававшихся слишком жестоко и грубо

Потому что

Так надо

Потому что

Так страх

Потому что

Только лаской мужскою кровавые губы

Могут так равнодушно

Говорить о стихах

И далекий от них

Слишком верткий и звонкий

И раскрытее женщины во время родов

Сколько раз

Я свой рот что обернут стыдом

Как в пеленки

Отдавал этим нянькам привычных зубов

В этих лужицах глаз

Где каждая собака

Утолить свою жажду хотела могла

И пила

Я часто купался и плакал

И плакал

Только в сердце румянцем молитва цвела

А впрочем любовницы что мне

И черта ли

Вы тому

Кто был молод потому

Что не мог быть угрюм

Свое тело хотелое

Стебельно отдали —

Свое тело тягучий

Рахат-лукум

Ты Господь мой развратник создавший публичную землю

В Прейскуранте скрижалей

Пометивший цену грехов у людей

Сенбернарыо мою благодарность приемли

Что мне лучших своих приводил дочерей

Мне надоевшему

Любви по Достоевскому

Мне не сумевшему

Незнакомку как Блок

В триппере Тверской и в сифилисе Невского

Лучших отыскать помог

Огляделся

Жуют

Стал я чавкать сам

Пересел усмешкою рядом

К вашим очень холодным как стекла глазам

Прислонился моим воспылающим взглядом

Вы улыбкой своей

Пытались закрыться этого взора

Так любовники пробуют заглушить разговором

Скрип кровати

От прильнувших за стенкой ушей

Что ж

Еще одна

Очень

Очень мило

Настань

Наступи

И приблизится час твой

И словно вытягивают из тела

Жилы

Я громко крикну

Здравствуй

Здравствуй

А после еще громче

Прощай

Растасуемся

В колоде Москвы мы

Подобные картам

И в календаре памяти отмечу что не был май

Потому что и этот год кончился мартом

Вот окончен каракуль икры до конца

Общипаны лепестки семги как спелая роза

Из передней во двор

И в упор

С крыльца

Зальется фиалками посвист мороза

Стебли гнутого снега

Стружки снега

У тротуаров сугробья как ваш меховой воротник

И Тверская

Взлетая

К площади с разбега

Запыхавшейся лошадью вмиг

Мы летели как чьи-то оснеженные дребезги

И на красные губы марлю свивали снега

На заснувшей Садовой не видели в небе зги

Только вечеру

Мечет

Мачты мечт

Пурга

И где выстрелил в облако

Вымысел многоэтажный

Важный

У подъезда простерся и молился сугроб

Вот уж лифт как в термометре ртуть протяжно

Вверх пополз обнаружив у подъезда озноб

Вот и у вас

Пусть я каприз ваш

Пусть рана

Пусть только самоубийство ваших минут

Упокой тело раба твоего Жанна

И вознеси в прозрачный приют

По стеклу когти снега

И трещит сверчок паровых труб

К вам выпускаю как из ковчега

Голубя ищущих губ

И губы обратно возвратились пустые

Все как по библии

Время волочит свой топ

Где же минут кусты

Эй минуты

Стоп

Слушаться надо

Снова голубь крыли ночной

Тишиной

И голубь возвращается И в клюве ваша губная помада

Слава Богу

Берег близко

Причаливай Ной

Под рукою мигнули

Ресницами кружев штанишки

Как под трепетом птиц

Оснеженные ветки кустов

Сорвана рубашка

Как обложка

Книжки

И груди пахнули

Как первые строки стихов

И спокойно и строго как ученый историк

По порядку мою начинаю любовь

Расступаются ноги как Чермное море

Пропуская народы и смыкаются вновь

Что-то надо шептать

Какие-то нежные слова

И шлепая по телу губами как по затону

Парою мокрых весел

Лепечу влюбленно

Ах как кружится у меня голова

Вспоминая

Куда же я запонки бросил

Без запонок абсолютно невозможно уйти

Галстук тот помню лежит на стуле

Вы самая светлая на моем пути

Как сладко устали

И глазки заснули

И вот вскочил

Одеваться скорей

Торопиться

На лежащую во всколыхнутой полумгле

Смотрю

Как на ненужную жертву убийца

Не нашедший ни денег ни колец в столе

Проститься

Проститься

Проститься

Бежать

Бежать

Бежать

Чтоб склеил мороз мне ресницы

Чтоб дома забиться

В кровать

А вместо этого здорового бреда

Говорю благодарность откинувши штору окна

Так наверное Пирр кричал после победы

Так Наполеон прошагнул по стонам Бородина

Рассветает

Спускаюсь Мглу вылизало дочиста

Опрятное солнце лучи распустив как слюну

Как досадно

Забыл спросить имяотчество

С каким названьем к телефону прильну

Все равно

Ограблен как исповедью

Хорошего священника ты прислал мне Господь

Хорошо что хоть душу

Хоть душу

Я высвободил

Мою душу

Не сохнущий срезанный Богом ломоть

Дома

Одна

Тишина

Холодновато

Стыль

Глядят упречливо томы

Пахнет бисквитом

В неночеванной комнате пыль

Дома

Разглаживаю сердце смятое в муке

Вспоминаю спроста

Так Иисус расправлял затекшие руки

Вознесшись в небо с креста

Только вдруг показалось

Бахромой катафалка высокого

Траурны веки твои и странны

Нет

Не может

Ведь был я около

Запах трупа учуял бы Жанна

Это только сердце икает

После слишком соленой духоты

И тахты

Успокой же

Прошепни

Не такая

Не такая

Как хочешь ты

Я в блуждавших полями пестреющей похоти

Столько лет проискал всем желаньем моим

Ту сжигающую в хохоте

Труп любимого сердца

Не желая расстаться с ним

ДВА

Медленно февраль подбирался к своему концу

Уже в середине полный заботы

Подобно начинающему оперному певцу

Которому к концу

Надо взять какую-то высокую ноту

И случилось не вдруг

И на уличном теле

Закраснели

Знамена подобные бабьим соскам

И фабричные трубы герольдами пели

Возглашая о чем-то знавшим все небесам

В этот день так молились дома и калитки

Ты прекрасно мгновенье

Так тпру

И воздух прополненный пеньем и зыбкий

Затоплял марсельезой и щель и дыру

В эти дни отречемся от дряхлого мира

Отрекались от славных бесславии страны

И уже заплывали медлительным жиром

Крылья у самой спины

Лишь ученый поэт да одна с тротуара

Равнодушно глядели на зверинец людей

Ибо знали

Что новое выцвело старым

Ибо знали

Что нет у кастратов детей

А в воздухе жидком от душевных поллюций

От фанфар варшавянки содрогавшей балкон

Кто-то самый безумный назвал революцией

Менструацию

Этих кровавых знамен

ЖАННА

Жанна здесь

И на площади вымятой в жертвах

Узнаю поступь глаз ваших к пальцам припав

Снова вы

И Христос воскресе из мертвых

Смертию смерть поправ

Я прошел

Но ударили звонким румянцем

Так промчавшихся в поезде

Хлещет листвой

Слишком близкая ветка в зеленеющем танце

Сквозь окно

И сквозь быстрь

И сквозь вихрь

И сквозь зной

Я прошел но ваш смех

Этот смех

И улыбки

И забывчивость бывших испугающих дней

Словно воздух из улиц пролыощийся гибкий

Выступают из подвига скуки моей

Этот смех еще вьется как след за улиткой

Как последний платок из вагонных дверей

Пели глотки

Походки

И молились

Кололись

Пальцы труб

Каждый дом до солнца вознес

Кто-то бросил на мой леденеющий

Полюс

Этот мрамор и пурпур пламенеющих

Роз

Вы прошли или спутал

Я спутал

Я спутал

Я прошел а не вы но вы были со мной

Словно кровь на виске былые минуты

Чтобы смыть их и я завопил за толпой

Отречемся от дряхлого мира

Отряхнем с наших ног его прах

Из былого я новое вырыл

Словно чудо нашел я в знакомых строках

Вы смеялись но видел

И теперь не обманут

Не ресницы не веки бахрома

Бахрома

Ах от страшного смеха

Вдруг возьмут и завянут

Гляжу завядают и взыправь дома

Это память хихикает

Ну а то

Ну а то

Врешь старуха меня не поймаешь

Того что было не знает никто

И ты не знаешь

Заблудилось сердце

По грустнеющим улицам

Ребенком заплакало а дьявол взял

Ты же знаешь

Как он караулит сам

Заблудившихся и что-то нашептал

Ребенок прибежал

Домой

С перепуга басней

Зарыдал

И в страшный сон отходя затих

Память бас рычагом поднимает тугой

Что романтичней и прекрасней

Чем плениться одной

Из любовниц своих

После ночи исчерканной криком тревожным

Жанна

Жанна

И Жанна

Нежней

В рощах сердца свистит

И свистит

Осторожно

Твой влюбленность грустящий слегка соловей

Вы сегодня еще веселей

И скорбящей

Под глазами беспечий цветут

Синяки

Видно древний могильщик все глубже и чаще

Роет яму лопатой тоски

Вот и вместе

Как мальчик стыдливый и дикий

Лепечу и глупею на дне этой мглы

Жанна

Слышишь ли вопли и сгущенные крики

Это душу свергают с Тарпейской скалы

Эти слезы из глаз моих карих

Вдруг заржавели болью и пятнами мук

Это сердце тянет свой воркот глухарий

И не видя незримо токует свой тук

Вы сегодня еще отдаленней вчерашней

Но по-прежнему смех ваш звенит

И надменный всегда

И всегда бесшабашный

Я беспомощен нынче навзрыд

И волос этих ржавых кудрявые кольца

Горизонт серых глаз над предместьем минут

Мои губы последней слезой добровольца

В завоеванный город неужель не войдут

Кричу

Довольно

И звуков тяжелые гири

Падают и рот кривится вбок

Ты с кудрями летящих к победе Валькирий

Видишь белые пятна бледнеющих щек

Не взмечтай что взмолясь о моем перемирии

Поднимаю сдаваясь свой белый платок

Снова близки

И губы

Это жалость иль что же

Побежденный не враг

И не может быть друг

Посвящаю луне и мучительной дрожи

Этот хруст

Этот храп запыхавшихся рук

Как когда-то гонец добежал и ликуя

О победе вскричал чтоб упасть как труп

Пусть сегодня достигнув тебя упаду я

У порога торжественных губ

Нет не жалости ждал я

В грохоте

В грохоте

Убегу безнадежным позорным смешным

Страшно жалости женщин

Сжигающих в хохоте

Труп любимого сердца

Не желая расстаться с ним

Сердцем глупый

Хотел оторваться и выселиться

Из тоски небывалой моей

И вот оскален на шаткой виселице

Руками опытных дней

Еще в браунинге пульса есть заряды

Я спокоен

Устал мой страх

Еще и еще заблудиться мне надо

В этих сутолокой полных ногах

Я за вами любовью следить буду издали

И стихи будут пеной из губ уставших коня

Нет

Посмертным изданьем не издали

Еще демоны меня

Еще будет не эдак а иначе

Каруселью завертим горло Москве

Любовь без ответа

Как голова Змей-Горыныча

Ты одну отсекаешь вырастают две

Если залито сердце любовью

Как чернилами руки

Закрывая губы как веки тяжелые Вий

Я огромным и свежим

Лимоном разлуки

Смою красную кляксу любви

И настанет наступит

Что нужно что жданно

В мою боль как в гниющий свой зуб

Заложу креозот

Буду ждать и знаю что имя сожженное Жанны

Раненое

В берлогу сердца моего приползет

Дни качайтесь

Звените как серьги

Как серьги

Ушей

Моей

Жизни в бреду

Я высокий похожий на звуки

Берген

В одиночестве подожду

Посижу

Пососу как мишка зимою

Мохнатую жирную лапу тоски

Да

Я знаю придешь чтобы взвить бахромою

Над душою

Не видевшей зги

Возле глаз позвоните словно в калитку

Распахну тяжелые губы дверей

И возьму ваше сердце как будто закрытку

Загрязненную краской штемпелей

Штемпелюй

Почтальон

Штемпелюй

По конверту в отваге

Отмечай города отделенья и срок

Получивший за липким конвертом

На нежно пречистой бумаге

Найдет серебро еще теплых строк

А пока рыдать

Возведенным к выси лицом

И ждать

Истомительно ждать

Во имя ее

Через виселицы по виселицам

В евангелье небытия

ТРИ

Мы живем с белокосой модисткой тоской

На лице ее мелкие прыщики грусти

Мы милуемся с нею весь день-деньской

Пока полночь луной

В свору туч Не запустит

И запах романтики воньливый как лук

От зубов ее временем желтых

Не за то ли

Люблю ее больше прекрасных подруг

Что сердце ее

Словно пальцы

Иголкой и болью

Исколоты

Но когда убеждаюсь

Что в бумажнике черепа

Нет стихов

Что в душе образы выбриты наголо

Снисхожу и к тебе

Шарлатанка любовь

Я готов

Поступить на содержание наглый

Но как только щедро меня ты оценишь я

Убредаю обратно свистя и чванно

Неужель и в нынче только безденежье

Строк зовет к тебе Жанна

И годы тащатся за мною погробным наследием

Как из вспоротой лошади

Кишки по арене хвостом

Так посвящен лишь трагедиям

Я один над Кузнецким Мостом

Здравствуй Мост

Ты сегодня как прежде старинный

Из окон Шанкса

Как из кармана Платок спустил

У какой маникюрши

Ты нынче витрины

Электрическим лаком покрыл

И немного кривой

Словно ствол бумеранга

Чуть-чуть сгорбив спину от Сиу

И в гору

Из жилета высокого серого банка

Часы вынимаешь и не видишь

Который

Для того ль чтоб прочесть

Мелкий топот петита

По афише о каком-то танго кабаре

Ты вставляешь в свой глаз широкораскрытый

Монокль часов от Бурэ

И по-царски

Небрежный и по-барски

Неловкий

Перекинувши сумрак

Как через руку пальто

Ты презрительно цедишь

В разговоре с Петровкой

Как слова экипажи ландо

И авто

И проходишь к Лубянке обратно

Грустя

И шутя

И скорбя

Я сегодня немного простой и до боли понятный

Тебе расскажу про себя

Вчера в мою комнату ярким шрамом

Расталкивая воздух как шалые дети

Ворвались шумом слова телеграммы

Приеду вторник курьерским встретить

И знаю что с каждым биением сердца

Отпадают секунды

Как струпья с болячки разлуки

И что вот уже близко где-то вертеться

Должны курьерские стуки

И вот я вполз под вокзально стеклянную крышу

Сквозь припадок перронный

Подмигнувших огней

В половодие глаз устремленный

Я слышу

Звонкий гонг

Чуть-чуть скомканных шляпой кудрей

Паровоз по стальным резко судоржным жабрам

Испускал словно вздох свою усталь и пар

И вот уж с пролетки золочу канделябром

Твоих губ запевающих мимовстречный бульвар

Вот одни

У тебя мы Мы рядом

И тотчас твой

Смех трехцветный взвиваю

Над душою как флаг

Кто не знает

Ресниц опаленных зрачками пророчества

И сердец перекрученных неверный тик-так

Дай

И влажною тряпкою губ я как пыль щеки

Смахну этот нежный пушок

Твоих щек

Не пришли что-то рыться сегодня могильщики

Бормотнула в ответ как снежок

Свой смешок

Вот бредут

Мои губы в бреду

И победе

Как в аллее

По шее

Где сразу густы

Надменного цвета расплавленной меди

Волос подстриженные кусты

И плывут они дальше плывыо Колумба

Вдоль спины к полуострову выкруглых плеч

Там где рыжая родинка маленькой клумбой

Где другая слезинкой не успеющей стечь

И бегут осторожно как мальчишки

Воришки

Меж грудей разбежавшихся впопыхах

Впопыхах

И крадутся щекочут

Где хохочут

Подмышки

Чтоб резвиться как на склонах

Оврага на закругленных

Боках

И опять

Поднимаясь как пар над канавой

Вместе с запахом пьяных

И пряных

Духов

Заблуждаются там где как гравий

Шебаршит

Мелкой дрожью дорожка зубов

Эти губы

То грубы

Как братоубийцы раскаянье

Когда Богу об Авеле Изолгал свой рассказ

Но как они нежны когда они

Близ Иван-да-Марьи Вдруг лиловых глаз

Тишина

Только месяц поет нас

Венчая как привыкший священник

Тенором лучей

Да сквозь окна бормочет себе что-то под нос

Тверская

Лаская

Желтых кур фонарей

И вокруг

Стынет звук

Ты молчишь

И глаза лишь

Как отдушины сердца горят под луной

Господь золотопромышленник

Эту россыпь и залежь

Где нашел

Чтоб по-братски поделиться со мной

Но зачем эти веки летают как оводы

На уставшие взгляды садятся сосут

Скажи

Явилась сейчас из какого ты

Чуда на страшный мой суд

Я спросил ее просто без страха и боли

Ибо ведал вперед ответ

Значит любишь

Меня полюбила давно ли

И в ответ

Загрохотало

НЕ ЛЮБЛЮ НЕТ

Ты мой близкий

Хороший

Единственный рядом

Ты пойми

Я только дремлю

Ты мне нужен

Тебя

Мне томительно надо

И пойми

Не любя

Я люблю

Да

Я знаю

Вы прекрасно и беспомощно жалки

Притворяясь живою вы мертвое имя несли

Свое сердце на прежнем и пышном катафалке

Вы на кладбище увезли

Вы сказали мне тихо и расплакался вечер

От того что случилось ему услыхать

Если мне полюбить тебя близкого нечем

Приучи чтоб могла я любимою стать

Ты подходишь с любовью неэтоюсветной

Попытаться собрать

Воедино клочки

Так пытался коснуться безумный

И тщетно

Обрезанной поездом женской руки

И безрукая женщина горестно тщилась

Прямо в губы суя ему только рукав

У безумца губа издрожавшая билась

Пустоте припав

И долго и долго безумный шарил

Губами вокруг тьму

Пока какой-то небесный царик

Глаза не прикрыл ему

В этот миг

Лишь постиг

Не понять не могу я

Отчего ты всегда

Подставляешь висок

Чтоб холодным прильнул поцелуем

Туда

Где револьвер пиявкой

Присосаться бы мог

Успокойся же тихо ты в сердце моем чей

Но страшен тебе голодный волчий

Вой

Этот хохот

Он ярче он жутче он громче

Скрипения оси земной

Сердце бьется

И босо и голо

И несется

Тряся тишину

Как земля пространством бесполым

Отрывая по клочьям луну

Этот хохот покрылся весь пеной и раной весь

Ты сама не жива

Не мертва

Отчего же не шепчешь как другие

Под занавес

Трагические слова

Да я знаю что тот

Кто бывал на кладбище

Хороня любимого не смеется

Но что ж

Я душой как единственной рубашкой нищий

Прикрою твою небывалую дрожь

Успокоится сердце

Полное болотными огоньками

Сердце

Ты не смочишь слезами

Как платок вечера

И не станешь в тоске

Беспокойно вертеться

До шестого часа утра

Твой зрачок проблеснет

Точно флаг зорковыигрышный

Выпрямится изломанная бровь

Посмотри

Я принес в твои хрупкие пригоршни

Как хлеб твой насущный мою любовь

ЧЕТЫРЕ

Вот тянутся дни

И волочатся месяцы

Как вожжи выпущенные временем из рук

И в какие страницы поместится

Этот страх твоих медленных мук

Нет Я знаю Что с тех пор как фыркнуло звездами

Небо в пляске цыгански ночной

Такой любви не бывало создано

И мечтать боялись о любви такой

Я поднес

Как флакон едкой английской соли

Мое сердце

К лежащей без чувств и страстей

Знаю

Рядом с любовью моей

Любовь Алигьери не болей

Чем любовь к проститутке гостей

Это царство огромного отсыревшего сплина

Неужель не растопит

Мой преданный пламенный взор

Это моя гильотина

Где каждая слезинка тяжелей

И острей

Чем топор

Боже

Видишь какие пасхальные речи

Я втащил в ее длительный пост

Весь огромный свой дар

Настоящей любви человечьей

Ей принес

Как собака поджатый свой хвост

Полюбить

Отлюбить

Может всякий

И всякий

О любовь их кощунство прости

Но покорной

И черной

И слюнявой собаке

Невозможно от ног госпожи отползти

Ты Господь

Нас зовущий прописными скрижалями

Отказаться от страсти от любви и земли

Ты влекущий

Нас в кущи

Где в бездельи

В весельи

Под пальмами

Мы лениво толстеть бы могли

Ты глотающий временем

Как ртом китовьим Стаи

Мелких людишек рыбешек

Чтоб в досугах своих

Как решеткой зубов дверями рая

Отделять от могучих святых

Занимайся веселой своей

Сортировкой

Малокровные души принимай понежней

Но не смей

Даже мыслью коснуться неловко

Любимой и только моей

Если ж душу и тело как причастья приемля

Ты возьмешь во царство свое

Я оставя

Как книгу

Прочтенную землю

Тоже предстану пред лицо твое

У ключника рая

Ключи сорву с пояса

А на черта ли ты

На ворота

Английских замков насажал

И рыдая

Как пьяный вломлюсь беспокоясь

В твой усыпительный зал

Как когда-то мой прапрапрапрадед

В руки Христа гвозди вбивал

Без конца

Так наследник ворвется в небеса

И воссядет

На пол туч

Залитых красным вином зари

Оскорбляя отца

Боже

Губы мои в первый раз пронесли твое

Имя

Как носильщик тяжелый чемодан на перрон

Господи

Слышишь ли с какою великой молитвою

Богохульник отныне к тебе устремлен

Вот волочатся дни недели и месяцы

Как вожжи

Оброненные временем из рук

И в какие же строки вместится

Мой страх ее новых мук

Если кто-нибудь скажет что и это до срока

Посмеет назвать не вечной любовь мою

На него я взгляну

Как глядят на пророка

И потом как пророка

Убью

И стогорло стозевно стооко

Запою

Ты пришла

И со мною

Снизошла

Ненежданно

Бахромою

Ресниц надо мною

Звеня

Ты прости меня грешного жуткая Жанна

Что во многих доныне нашла

Ты меня

И за все за другое прости меня

И за запонку и за то что тебе темно

Кто причастен твоему обожженному имени

Тот святой и погибший давно

Встало долгое лето любви опаленной

Только листьями клена

Твой

Капот вырезной

Только где то шуменье молвы отдаленной

А над нами блаженный утомительный зной

И от этого зноя

С головою

Погрузиться

В слишком теплое озеро голубеющих глаз

И безвольно запутаться

Как в осоке

В ресницах

Прошумящих о нежности в вечереющий час

И совсем обессилев от летнего чуда

Где нет линий углов

Нету слов

И нет грез

В этих волнах купаться и вылезть оттуда

Закутаться мохнатыми простынями волос

Твое имя пришло по волне

Не тоня

Издалече

Как Христос пробирался к борту челнока

Так горите же

Губ этих тонкие свечи

Под мигающим

Пламенем языка

Ты пришла далека и близка вся

И на мне запеклась как кровь

Так славься

Коль славна славься

Собачья моя любовь

Только страшно одно

И на шею

Ты накинешь словно петлю

Если губы твои вдруг сумеют

Прошептать мне люблю

Я надменный и радостный тебя поцелую

И ослепну

Как узник увидевший яростный свет

И той не станет

Какую

Искал

Тысячу девятьсот семнадцать лет

И в огромном курьерском запевающей похоти

Мы как все

Как другие полетим

Поскользим

И не станет сжигающей в хохоте

Труп любимого сердца

Не желая расстаться с ним

1918 г.

(источник — В. Шершеневич «Листы имажиниста»,

Ярославль, «Верхне-Волжское книжное издательство», 1997 г.)

СЛЕЗЫ КУЛАК ЗАЖАТЬ

Отчаянье проехало под глаза синяком,

В этой синьке белье щек не вымою.

Даже не знаю, на свете каком

Шарить тебя, любимая!

Как тюрьму, череп судьбы раскрою ли?

Времени крикну: «Свое предсказанье осклабь!»

Неужели страшные пули

В июле

В отданную мне грудь, как рябь?!

Где ты?

Жива ли еще, губокрылая?

В разлуке кольцом горизонта с поэтом

Обручена?

Иль в могилу тело еще неостылое,

Как розовая в черный хлеб ветчина?

Гигантскими качелями строк в синеву

Молитвы наугад возношу...

О тебе какой?

О живой

Иль твоей приснопамятной гибелью,

Бесшабашный шут?!

Иль твоей приснопамятной гибелью,

Ненужной и жуткой такой,

Ты внесешься в новую библию

Великомученицей и святой;

А мне?.. Ужасом стены щек моих выбелю.

Лохмотья призраков становятся явью.

Стены до крови пробиваю башкой.

Рубанком языка молитвы выстругав.

Сотни строк написал я за здравье,

Сотни лучших за упокой.

Любимая! Как же? Где сил, чтобы вынести

Этих дней полосатый кнут.

Наконец, и мой череп не дом же терпимости,

Куда всякие мысли прут.

Вечер верстами меряет згу.

Не могу.

От скрипа ломаются зубы.

Не могу.

От истерик шатается грудь.

Неужели по улицам выпрашивать губы,

Как мальчишка окурок просит курнуть.

Солнце рыжее, пегое

По комнате бегает

Босиком.

Пустотою заскорузлое сердце вымою.

Люди! Не знаю: на свете каком

Неводом веры поймаю любимую.

О нас: о любимой плюс поэте —

Даже воробьи свистят.

Обокрали лишь двух мы на свете,

Но эти Покражу простят.

На одну

Чашку все революции мира,

На другую мою любовь и к ней

Луну,

Как медную гирю, —

И другая тяжелей!

Рвота пушек. По щекам равнин веснушками конница.

Шар земной у новых ключей.

А я прогрызаю зубами бессонницы

Густое тесто ночей.

Кошки восстаний рыжим брюхом в воздухе

И ловко на лапы четырех сел.

Но, как я, мечтал лишь об отдыхе

В Иерусалим Христа ввозивший осел.

Любимая!

Слышу: далеко винтовка —

Выключатель счастья — икнет...

Это, быть может, кто-то неловко

Лицо твое — блюдо весны —

Разобьет.

Что же дальше? Любимая!

Для полной весны

Нужно солнце, нагнущее выю,

Канитель воробьев и смола из сосны,

Да глаза твои сплошь голубые.

Значит: больше не будет весны?

Мир присел от натуги на корточки

И тянет луну, на луче, как

Бурлак.

Раскрываю я глаз моих форточки,

Чтобы в черепе бегал сквозняк.

Счастья в мире настанет так много!..

Я ж лишен

И стихов и любви.

Судьба, словно слон,

Подняла свою ногу

Надо мною. Ну, что же? Дави!

Что сулят?

— В обетованную землю выезд?

Говорят

— Сегодняшний день — вокзал.

Слон, дави! Может, кровь моя выест,

Словно серная капля, у мира глаза.

В простоквашу сгущая туманы,

На оселке

Моих строк точу топор.

Сколько раз в уголке

Я зализывал раны!

Люди! Не жаловался до сих пор.

А теперь города повзъерошу я,

Не отличишь проселка от Невского!

Каждый день превращу я в хорошую

Страницу из Достоевского!

Череп шара земного вымою —

И по кегельбану мира его легко

Моя рука.

А пока

Даже не знаю: на свете каком

Шарить тебя, любимая?!

Судьба огрызнулась.

Подол ее выпачкан

Твоим криком предсмертным...

О ком? А душа не умеет на цыпочках

Так и топает сапогом.

Небо трауром туч я закрою.

Как кукушка, гром закудахчет в простор.

На меня свой мутный зрачок с ханжою

Графин, как циклоп, упер.

Умереть?

Не умею. Ведь

Остановка сердца отменяется...

Одиночество, как лапу медведь,

Сосет меня ночью и не наедается.

Любимая! Умерла. Глаза, как конвой,

Озираются: Куда? Направо? Прямо?

Любимая!

Как же? А стихам каково

Без мамы?

С 1917-го года

В обмен на золото кудрей твоих

Все стихи тебе я отдал.

Ты смертью возвращаешь их.

Не надо! Не надо! Куда мне?!

Не смею

Твоим именем окропить тишину.

Со стихами, как с камнем

На шее,

Я в мире иду ко дну.

С душою растерзанней рытвин Галиции

Остывшую миску сердца голодным несу я.

Не смею за тебя даже молиться,

Помню: «Имени моего всуе...»

Помню: сколько раз с усопшей моею

Выступал на крестовый поход любви.

Ах, знаю, что кровь из груди была не краснее,

Не краснее,

Чем губы твои.

Знаю: пули,

Что пели от боли

В июле

Фьють... фыоть...

Вы не знали: в ее ли,

В мою ли

Вжалились грудь.

Мир, бреди наугад и пой.

Шагай, пока не устанут ноги!

Нам сегодня, кровавый, с тобой

Не по дороге!!!

Из Евангелья вырвал я начисто

О милосердьи страницы и в згу —

На черта ли эти чудачества,

Если выполнить их не могу.

Какие-то глотки святых возвещали:

«В начале

Было слово...» Ненужная весть!

Я не знаю, что было в начале,

Но в конце — только месть!

Душа обнищала... Душа босиком.

Мимо рыб молчаливых

И болтливых

Людей мимо я...

Знаю теперь, на свете каком

Неводом нежности поймаю любимую!

Эти строки с одышкой допишет рука,

Отдохнут занывшие плечи, —

И да будет обоим земля нам легка,

Как легка была первая встреча.

1919 г.

(источник — В. Шершеневич «Листы имажиниста»,

Ярославль, «Верхне-Волжское книжное издательство», 1997 г.)

Я МИНУС ВСЕ

От окна убежала пихта,

Чтоб молчать, чтоб молчать и молчать!

Я шепчу о постройках каких-то

Губами красней кирпича.

Из осоки ресниц добровольцы

Две слезы ползли и ползли.

Ах, оправьте их, девушки, в кольца,

Как последний подарок земли.

Сколько жить? 28 иль 100?

Все нашел, сколько было ошибок?

Опадает листок за листом,

Календарь отрывных улыбок.

От папирос в мундштуке никотин,

От любви только слезы длинные.

Может, в мире я очень один,

Может, лучше, коль был бы один я!

Чаще мажу я йодом зари

Воспаленных глаз моих жерла.

В пересохшей чернильнице горла

Вялой мухой елозится крик.

Я кладу в гильотину окна

Никудышную, буйную голову.

Резаком упади, луна,

Сотни лет безнадежно тяжелая!

Обо мне не будут трауры крепово виться,

Слезами жирных щек не намаслишь,

Среди мусора хроник и передовиц

Спотыкнешься глазами раз лишь.

Втиснет когти в бумагу газетный станок,

Из-под когтей брызнет кровью юмор,

И цыплята петита в курятнике гранок:

— Вадим Шершеневич умер!

И вот уж нет меры, чтоб вымерить радиус

Твоих изумленных зрачков.

Только помнишь, как шел я, радуясь,

За табором ненужных годов.

Только страшно становится вчуже,

Вот уж видишь сквозь дрогнувший молью туман.

Закачался оскаленный ужас,

И высунут язык, как подкладкой карман.

Сотни их, кто теперь в тишине польют

За катафалком слезинками пыль.

Над моею житейскою небылью

Воскреси еще страшную быль!

Диоген с фонарем человеке стонет, —

Сотни люстр зажег я и сжег их.

Все подделал ключи. Никого нет,

Кому было б со мной по дороге.

Люди, люди! Распять кто хотел,

Кто пощады безудержно требовал.

Но никто не сумел повисеть на кресте

Со мной рядом, чтобы скучно мне не было.

Женщины, помните, как в бандероль,

Вас завертывал в ласки я, широкоокий,

И крови красный алкоголь

Из жил выбрызгивался в строки, —

И плыли женщины по руслам строк

Баржами, груженными доверху,

А они вымеряли раскрытым циркулем ног:

Сколько страсти в душе у любовника?

Выбрел в поле я, выбрел в поле,

С профилем точеного карандаша!

Гладил ветер, лаская и холя,

У затона усы камыша.

Лег и плачу. И стружками стон,

Отчего не умею попроще?!

Липли мокрые лохмотья ворон

К ельным ребрам худевшей рощи.

На заводы! В стальной монастырь!

В разъяренные бельма печьи!

Но спокойно лопочут поршней глисты

На своем непонятном наречьи.

Над фабричной трубою пушок,

Льется нефть золотыми помоями.

Ах, по-своему им хорошо.

Ах, когда бы им всем да по-моему!

О Господь! Пред тобой бы я стих,

Ты такой же усталый и скверный!

Коль себя не сумел ты спасти,

Так меня-то спасешь ты наверно!

Все, что мог, рассказал я начерно,

Набело другим ты позволь,

Не смотри, что ругаюсь я матерно.

Может, в этом — сладчайшая боль.

Пусть другие молились спокойненько,

Но их вопль был камень и стынь.

А ругань моя — разбойника

Последний предсмертный аминь.

Но старик посмотрел безраздумней

И, как милостынь, вынес ответ:

— Не нужны, не нужны в раю мне

Праведники из оперетт.

Так куда же, куда же еще мне бежать?

Об кого ж я еще не ушибся?

Только небо громами не устанет ли ржать

Надо мной из разбитого гипса?!

Вижу, вижу: в простых и ржаных облаках

Васильки тонких молний синеют.

Кто-то череп несет мой в ветровых руках

Привязать его миру на шею.

Кто стреножит мне сердце в груди?

Створки губ кто свинтит навечно?

Сам себя я в издевку родил,

Сам себя и убью я, конечно!

Сердце скачет в последний по мерзлой душе,

Горизонт мыльной петли все уже.

С обручальным кольцом веревки вкруг шеи

Закачайся, оскаленный ужас!

1920 г.

(источник — В. Шершеневич «Листы имажиниста»,

Ярославль, «Верхне-Волжское книжное издательство», 1997 г.)

ЗАВЕЩАНИЕ

Сергею Есенину

Города смиренный сын, у каменной постели умирающего отца,

Преклоняю колени строф, сиротеющий малый;

И Волга глубокая слез по лицу

Катится: «Господи! Железобетонную душу помилуй!»

Все, кто не пьян маслянистою лестью,

Посмотрите: уже за углом

Опадают вывесок листья,

Не мелькнут светляками реклам.

Электрической кровью не тужатся

Вены проволок в январе,

И мигают, хромают и ежатся

Под кнутами дождя фонари.

Сам видал я вчера за Таганкою,

Как под уличный выбред и вой,

Мне проржав перегудкою звонкою,

С голодухи свалился трамвай.

На бок пал и брыкался колесами,

Грыз беззубою мордой гранит;

Над дрожащими стеклами мясами

Зачинали свой пир сто щенят.

Даже щеки прекраснейшей улицы

Покрываются плесенью трав...

Эй, поэты: кто нынче помолится

У одра городов?..

Эй, поэты! Из мощных мостовых ладоней

Всесильно выпадает крупа булыжника, и не слышен стук

Молотков у ползущих на небо зданий, —

Города в будущее шаг!

Эй, поэты! Нынче поздно нам быть беспокойным!

Разве может трубою завыть воробей?!

К городам подползает деревня с окраин,

Подбоченясь трухлявой избой.

Как медведь, вся обросшая космами рощи,

Приползла из берлоги последних годин.

Что же, город, не дымишься похабщиной резче,

Вытекая зрачками разбитых окон?!

Что ж не вьешься, как прежде, в веселом кеквоке?

Люди мрут — это падают зубы из рта.

Полукругом по площади встали и воют зеваки,

Не корона ли ужаса то?

Подошла и в косынке цветущих раздолий

Обтирает с проспектов машинную вонь.

И спадает к ногам небоскреба в печали

Крыша, надетая встарь набекрень.

О проклятая! С цветами, с лучиной, с корою

И с котомкой мужицких дум!

Лучше с городом вместе умру я,

Чем деревне ключи от поэм передам.

Чтоб повеситься, рельсы петлею скручу я,

В кузов дохлых авто я залезу, как в гроб.

Что же, город, вздымаешь горчей и горчее

К небесам пятерню ослабевшую труб?!

Инженеры, вы строили камни по планам!

Мы, поэты, построили душу столиц!

Так не вместе ль свалиться с безудержным стоном

У одра, где чудесный мертвец?!

Не слыхали мы с вами мужицких восстаний,

Это сбор был деревням в поход.

Вот ползут к нам в сельском звоне,

Словно псы, оголтелые полчища хат.

«Не уйти, не уйти нам от гибели!»

Подогнулись коленки Кремля!

Скоро станем безумною небылью

И прекрасным виденьем земли.

Поклянитесь же те, кто останется

И кого не сожрут натощак, —

Что навеки соленою конницей

Будут слезы стекать с ваших щек.

Два румянца я вижу на щеках бессонниц.

Умирающий город! Отец мой! Прими же мой стон!

На виске моем кровь — это первый румянец,

А второй — кирпичи упадающих стен.

1921 г.

(источник — В. Шершеневич «Листы имажиниста»,

Ярославль, «Верхне-Волжское книжное издательство», 1997 г.)

АНГЕЛ КАТАСТРОФ

Истинно говорю вам: года такого не будет!..

Сломлен каменный тополь колокольни святой.

Слышите: гул под землею? Это в гробе российский прадед

Потрясает изгнившей палицей своих костей.

Жизнь бродила старухой знакомой,

Мы играли ее клюкой.

Я луну посвящал любимой,

Приручал я солнце ей.

И веселое солнце — ромашкой,

Лепестки ее наземь лучи.

Как страницы волшебной книжки,

Я листал этот шепот ночей.

Я транжирил ночи и песни,

Мотовство поцелуев и слез,

И за той, что была всех прекрасней,

Словно пес, устремлялся мой глаз.

Как тигренок свирепый, но близкий,

За прутьями ресниц любовь.

Я радугу, как рыцарь подвязку,

Любимой надевал на рукав.

Было тихо, и это не плохо,

Было скучно мне, но между тем,

Оборвать если крылья у мухи,

Так и то уж гудело, как гром.

А теперь только ярмарка стона,

Как занозы к нам в уши «пли»,

Тихой кажется жизнь капитана,

Что смываем волной с корабля.

Счастлив кажется турок, что на кол

Был посажен султаном. Сидел

Бы всю жизнь на колу да охал,

Но никто никуда бы не гнал.

Казначейство звезд и химеры...

Дурацкий колпак — небосклон,

И осень стреляет в заборы

Красною дробью рябин.

Красный кашель грозы звериной,

И о Боге мяучит кот.

Как свечка в постав пред иконой,

К стенке поставлен поэт.

На кладбищах кресты — это вехи

Заблудившимся в истинах нам.

Выщипывает рука голодухи

С подбородка Поволжья село за селом.

Все мы стали волосатей и проще,

И все время бредем с похорон.

Красная роза все чаще

Цветет у виска россиян.

Пчелка свинцовая жалит

Чаще сегодня, чем встарь.

Ничего. Жернов сердца все перемелет,

Если сердце из камня теперь.

Шел молиться тебе я, разум,

Подошел, а уж ты побежден.

Не хотели ль мы быть паровозом

Всех народов, племен и стран?

Не хотели ль быть локомотивом,

Чтоб вагоны Париж и Берлин?

Оступились мы, видно, словом

Поперхнулись, теперь под уклон.

Машинист неповинен. Колеса

В быстроте завертелись с ума.

Что? Славянская робкая раса?

Иль упорство виновно само?

О, великое наше холопство!

О, души мелкорослой галдеж!

Мы бормочем теперь непотребство,

Возжелав произнесть «0тче наш».

Лишь мигают ресницами спицы,

Лишь одно нам: на дно, на дно!

Разломаться тебе, не распеться

Обручальною песней, страна!

Над душой моей переселенца

Проплывает, скривясь, прозвенев

Бубенцом дурацким солнца,

Черный ангел катастроф!

1921 г.

(источник — В. Шершеневич «Листы имажиниста»,

Ярославль, «Верхне-Волжское книжное издательство», 1997 г.)

Notes

Content

Вадим Шершеневич
ПОЭМЫ

ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

КРЕМАТОРИЙ Поэма имажиниста

РАЗ

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

СЛЕЗЫ КУЛАК ЗАЖАТЬ

Я МИНУС ВСЕ

ЗАВЕЩАНИЕ

АНГЕЛ КАТАСТРОФ

Notes