Роман Волков

КЛЕЙМО ЧЕРНОБОГА

От автора

Об истории создания этой книги можно написать книгу еще более объемную, чем ту, что вы видите перед собой.

С Виолеттой Макеевой я познакомился в 2002 г. в Подмосковье, в Липках, на втором Форуме молодых писателей России. В те годы я работал лишь в соавторстве с Сергеем Чугуновым и только в жанре коротких рассказов. Я, блуждая в творческом поиске, предложил Виолетте написать вдвоем большую криминальную повесть. Она согласилась.

Однако после десятка страниц весь проект был передан в мои руки. Просто я, как честный человек, не могу не поблагодарить девушку, вместе со мной стоящую у истоков этой повести.

Виолетте за все спасибо и – счастья! А вам – интересного чтения.

PS. Действие повести происходит в конце 90-х – начале 2000-х годов.

Возможные совпадения имен, названий организаций и населенных пунктов случайны.

Предисловие

Виталий Лидучин, алтаец по происхождению, водитель третьей категории, долго топтался перед дверью Генерального директора. Контора шефа находилась не в родном поселке Виталия, где он шоферил на заводе, а в самом Питере, и Лидучин пришел сюда впервые. Наконец полураскрытую дубовую дверь поколебал неуверенный стук.

– Войдите! – раздался мужской голос из приемной.

Виталий протиснулся в дверь.

– Здрасте, а Сергей Васильевич у себя? – спросил он у молодого крепкого секретаря, сильно удивившись, увидев крепкого парня вместо грудастой школьницы.

Сергей Васильевич Булдырин – директор завода ликеро-водочных изделий «Семицвет», добыл деньги на строительство завода и все производство нечестным путем. После обычного учета в милиции по хулиганке, сразу пошел в гору: разбой, организация незаконных вооруженных формирований и бандитизм, прошел тюремные университеты, познакомился с нужными людьми, и потихоньку-полегоньку сам стал «криминальным авторитетом». Вскоре это стало немодным: сейчас даже каждый самый ничтожный баклан, насмотревшись «Бандитского Петербурга» стал рваться в депутаты. Булдырин считал это блажью. Он по старинке тихонько крышевал несколько районов, имел несколько заправок, обувной и антикварный магазины, охотничий салон, частное охранное предприятие и сыскное агентство «Бульдог».

Потом построил в пригороде огромный спиртзавод с офисом в центре города. Брать секретаршу, чтобы ее сношать на офисном столе, смысла не имело: так, по понятиям Булдырина, поступали только пошлые дебилы. Булдырин предложил работу помощника директора знакомому парню Диме, бывшему зерновому трейдеру, уже отдохнувшему пятерик за мошенничество в особо крупных размерах. Тот согласился с одним условием: не готовить боссу чай, для этого шестерок можно нанять. Шеф согласился и поставил в своем кабинете огромный самовар с хохломскими росписями.

Дима работал хорошо и качественно, даже откаты не брал, хотя ему и не возбранялось. А сам Булдырин приезжал в заводской офис по пятницам, когда и устраивал приемный день. Именно сейчас, в пятницу, в приемную директор и заглянул, сжимая грязную кепку и кучу каких-то бумажек, Лидучин.

– У себя, у себя, – ответил водителю Дима. – Вы по какому вопросу? Зерно сдавать?

– Нет, я по личному! Я на «Семицвете» работаю! Мне только он может помочь! – с надрывом выговорил водитель. – Я – Лидучин! Вот мои документы!

– Хорошо, хорошо, проходите.

Лидучин постучался в кабинет и вошел, робко вытягивая шею.

Булдырин был в оспинах, в свитере и джинсах. Он сидел не за большим директорским столом-Титаником, а за приставным, маленьким, и играл в «стрелялку» на ноутбуке.

– Привет! – он протянул Лидучину руку, вывернув ее так, чтобы отсутствие двух пальцев не бросалось в глаза. – Садись, дорогой! – у него было отличное настроение. – Слушаю!

– Я – Лидучин Виталий. Я у вас на «Семицвете» на дальняка гоняю, может, помните?

– Помню. СуперМАЗ у тебя синий, да? И табличка на лобовухе «Трезвый», да? Мы еще смеялись с пацанами…

– Да. Я знаете, у меня… – вдруг горло Виталия захолонуло, он громко сглотнул и продолжил. – Я знаю, что есть такие проблемы, что где только вы сможете помочь. У меня беда случилась. И если не вы, то мне впору идти – в Фонтанку башкой вниз.

– Ну, что случилось, говори. Если что в моих силах – помогу.

Лидучин развязал тесемочки от своей папки и высыпал перед директором кучу фотографий: и пожелтевших черно-белых, и цветных, и карточек «Поляроида». Маленькая голышка с узкими папиными глазками, школьница в строгом костюмчике, та же чернявая девчонка верхом на огромной мохнатой собаке…

– Дочка это…- Лидучин с трудом выпихивал из себя слова. – Убили дочку.

После этих слов Булдырин собрался и закурил.

– Так. С этого момента все подробно.

– Дочка моя. Катерина Витальевна Лидучина. В этом году кончала приборостроительный техникум. Пропала она 13 мая. Пошла погулять с собакой во двор. Средь бела дня прям! Часа два дня было. А потом собаку вечером во дворе соседи нашли: сидит в кустах и воет. А дочки нет. Мы и заявление подали в милицию. А нашли ее через четыре дня, в посадках грибники! В области уже! Я на опознание в морг ездил, чуть не умер: вся белая, медбрат сказал, что обескровлена, что всю кровь из нее выпустили. И без головы.

– Как без головы?

– Отрезали ей голову. Голову отрезали и вся кровь вытекла. Так и похоронили в закрытом гробу. Девственницей, хоть, слава Богу, не изнасиловали. А в милиции старлей, который допрашивал, говорит, уже второй такой случай, только так никого и не нашли! Мальчишку какого-то так же зарезали! Даже на след не вышли! Я вас прошу, найдите его! Мы с женой подумали: мы квартиру продадим, к теще переедем, машину – у меня «шестерка», и я на вас работать буду бесплатно, сколько скажете, только найдите мне его. И мне отдайте, и тому еще отцу, у которого тоже сына убили, он тоже рабочий, автослесарь в шиномонтажке. Он мне тоже помочь с деньгами обещал, только много не может: у него жена совсем разболелась, не встает даже. Вы только скажите, сколько надо!

– Вот что. – Булдырин потел свою бычью шею. – Денег мне никаких не надо, я денег тебе и сам могу дать. Мысли есть какие? Кого подозреваешь?

– Кого! Ожог у нее на плече был, как клеймо выжгли, а там – свастика. Фашист, наверное, какой-нибудь. Или скинхед. У меня ведь дед у меня в войну до Берлина дошел! Да и я сам в разведке служил на Дальнем Востоке!

– Кто дело ведет? Короче, все, что знаешь, напиши. Подробно. – Булдырин набрал номер. – Серега! Категорически приветствую. К тебе сегодня в пять придет один человек. Ему помоги, пожалуйста. Да. Дочь. Точно. Ну а я тебе что! Отморозок. Найди просто. Живым, конечно. С наказанием определимся сами. Спасибо, дорогой! – положил трубку. – Так, Виталя. Вот тебе визитка. Сергей Шнырков. Главный консультант сыскного агентства «Бульдог». Все ему расскажи. Он тебе поможет, будешь с ним работать. Все он сделает. Если что – заходи. Стой! На вот, э-э-э… ну там, если чего… – Уже когда дверь за водителем закрылась, Булдырин долго смотрел в стену, теребя бумажник. Потом он трижды размашисто перекрестился, шепча молитву, плюхнулся в кресло, и потянулся к телефону.

Этот визит и был завязкой нашей истории, в которой переплелись судьбы совсем разных людей: хороших и плохих, добрых и не очень. Все они свяжутся-перевяжутся этой самой черной змеящейся свастикой – коловоротом, выжженной на бледном девичьем плечике. Но не будем заранее щекотать нервы читателей, это нам еще предстоит – к делу!

Пенза. Полдень

Крепкий парень в черной футболке сидел на скамейке в тихом парке близ педагогического института. Рядом валялся рюкзак с тетрадками: похоже, студент готовится к зачету. Только почему он вместо того, чтобы уставиться в лекции, смотрит в бинокль на улочку, что змеится за кустами, почему на коленях у него разложена карта, и почему в руке он держит не один мобильный телефон (что уже является роскошью для провинциального студента описываемого периода) а целых два? Почему у него на голове – лыжная шапочка, ведь на дворе – июнь?

Увидев, как большая группа молодежи под флагом с листком конопли стала приближаться, парень позвонил по телефону и жестким баритоном приказал:

– Крепкий! Пошел! Поднимайся со своей группой через пятый корпус института, обогнешь спортплощадку, выбежишь у зубной поликлиники «Элегия». Будь на связи. Как будешь у больших елей – скажешь. У общаги будет стоять группа врагов, атакуй сразу. Отступаешь вверх, к лесу.

– Понял, Первый, приступаем!

Сразу по другой трубке. – Резвый! Беги со своей группой вниз, у ворот поверни налево, у общаги будет стоять группа врагов, атакуй сразу. Будь на связи. Когда будешь у ворот – скажешь. Отступаешь вниз, на улицу Дворянскую, к остановке «Институт». Не забудьте маски! – Операция началась.

Предысторией этой акции, явилось открытое письмо, которое написали представители Объединения иностранных студентов Губернатору Пензенской области:

«Уважаемый Владимир Фомич!

В Пензе участились случаи проявления национализма, разжигания межнациональной вражды, тяжких преступлений, совершаемых на этой почве: нападения на иностранных граждан, избиения торговцев "нерусской внешности". Дурману нацизма подвержены представители молодежи города – молодые люди от 14 до 30 лет. Приобщение молодых людей к преступной националистической деятельности начинается с изображения расистских и оскорбительных надписей на стенах наших домов и гаражей, а заканчивается тяжкими преступлениями против личности. К сожалению, многие представители власти и правоохранительных органов идут поводу у нацистов. Так, некоторые несознательные представители МВД объявили в отношении лиц неславянской внешности «настоящую охоту на ведьм», инкриминируя им «реализацию и хранение наркотиков»!

Только жесткие и направленные действия могут противостоять националистам и фашистам. Предлагаем:

Дать указание администрации Пензы оказывать содействие движению общественности города "Пенза против расистских надписей!" для ликвидации националистических граффити и возбуждения уголовных дел в отношении их авторов;

Ввести в вузах города преподавание на родных языках иностранных студентов,

Предоставить льготы иностранным торговцам, и снять обвинение с незаконно обвиненных «торговцев наркотиками». Ограничить паспортный режим в отношении иностранных студентов как противоречащий свободе прав человека и демократии.

Ужесточить контроль и наказания в отношении так называемых русских националистов, в особенности фашиствующих группировок «скинхедов».

Бездействие может стоить нам очень дорого.

Подписали: Сообщество иностранных студентов, Союз российских предпринимателей Азербайджана, землячество Северного Кавказа «Сепаратист», Молодежная демократическая антифашистская партия, Корпорация правозащитников «Исраэль», Церковь «Дивный спаситель», «Ищущие вместе», молодежное отделение партии «Демократическая свобода» и другие организации».

И вот счастливые иностранные студенты возвращались с успешно проведенного митинга в свое общежитие, бережно скручивая плакаты и транспаранты. Предложение хватать всех русских нацистов и сажать их в тюрьму по ст. 282 УК РФ – «Возбуждение межнациональной розни» было подписано демонстрантами единогласно и легло на стол губернатору отдельным проектом.

Русские нацисты носят тяжелые ботинки, бритые черепа, и государственные символы России на одежде. Поэтому две группа бегущих парней в ярких костюмах, одна – по территории института, другая – по больничной улочке, наводили у прохожих мысли только об одном: студенты факультета физвоспитания сдают зачет.

В безлюдном скверике Первый держал перед собой два телефона с включенной громкой связью. Но команды не потребовалось: на иммигрантов ураганом налетела небольшая группа спортивных парней в масках, и как только те успели что-то сообразить и вступить в драку, со спины на них набросилась другая группа.

Первый бросил карту и телефоны в рюкзак, натянул его на плечи, развернул шапочку на голове, превратив ее в маску с прорезями для глаз и рта и, перемахнув через забор, бросился к куче-мале. Спортсменов в масках было меньше, чем иммигрантов, человек тридцать против пятидесяти, но сработал эффект неожиданности. Когда же Первый, подобно надеже-бойцу, ворвался в самый центр драки, направо и налево раздавая тяжелые удары, перевес оказался полностью на стороне атакующих. Повергнув чужаков в пыль, разорвав плакаты и расшвыряв листовки, обе группы так же слаженно бросились в разные стороны. Скрывшись из виду, они сняли маски и пустились врассыпную. Рядом с Первым бежал Крепкий, в миру – Горох, по паспорту – Денис.

– Гвидон, все четко! – Радовался Горох. – Ты – реально молодец!

– Вы все – молодцы, – отвечал Первый, известный сотрудникам РУБОП и ФСБ как Гвидон. – Все, пока. Мне через час к Владе домой нужно приехать. – Они остановились.

– Гвидон, ты извини, конечно, не мое дело, но… Она же совсем молодая…

– Самый раз. У нас будет отличная русская семья, можешь не сомневаться. Только года через три. Ну, пока. Слава России!

– Слава России!

В это же время Влада стояла перед дверью директора школы.

– Влада Семеновна Кострова, пожалуйста!

Влада из вежливости постучалась и вошла. Под портретом Путина сидела директор школы, слева от нее – завуч, справа – еще одна завуч. Классный руководитель – Зинаид Иванович – стоял у окна и стряхивал с плеч перхоть. Когда Влада уселась на предложенный стул, сведя лопатки, директриса – Кошелка, нажабившись, произнесла:

– Ну, – (непонятно, какой знак разумнее поставить после этого емкого слова: вопросительный или еще какой. Ограничимся запятой, которая и показывает всю эту неясность).

– Влада Семеновна Кострова, – Зинаид глянул в свои записи, – аттестат получает с одними пятерками. Поведение и прилежание достойное. Я рекомендую Владу Семеновну к зачислению в десятый класс. Семья у нее благополучная, отец – майор милиции в отставке.

– Влада Семеновна, нас всех очень радуют ваши успехи и желание продолжать обучение, – веско сказала Кошелка, и завучи многозначительно закивали.

– А то могли бы, по мальчикам, по барам, замуж выйти и жить припеваючи! А? Не задумывались?

– Не задумывалась.

– Ну, смотрите. А то сейчас ведь учение-то сами знаете в какой почести. Э-э-эх… Ко мне вот недавно восьмиклассники подходили, бандиты эти, говорят, что за день три моих месячных оклада зарабатывают. (Понятно, что это – вранье. Ни один школьник, даже закоренелые преступники Стас, Дыркин или Жора Слон, несмотря на то, что их фотки висят на самом видном месте в РОВД, не стали бы подходить к директору и гнать подобную ересь).

– Дело вот в чем, Влада. Как ты знаешь, наша школа со следующего учебного года становится гимназией. Финансировать нас больше никто не будет. Из ваших трех классов будет сформирован один.

– Ну и соответственно, – директор и завучи дополняли друг друга елейными голосами, – для того, чтобы вы полноправно продолжили обучение в течение двух оставшихся лет…

– Нет, погодите, Татьяна Витальевна, еще вот что. Влада, в школе, то есть в гимназии уже, будут построены конюшня и бассейн. Вы будете посещать клубы парашютистов и снайперов при РОСТО, кружки картинга, шахмат и греко-римской борьбы совершенно бесплатно!

– Кроме того, нами будут заключены договоры со строительным и политехническим вузами, так что после сдачи Единого Государственного Экзамена вы поступите на самые престижные специальности города абсолютно безо всяких проблем.

Директор, завучи и скорбно молчащий Зинаид ужасно напомнили Владе героев рекламных роликов. Что ж, теперь школа перестала быть тем местом, где просто учат детей. Для того чтобы задощатить провалившийся пол в спортзале, покрасить протекшие стены и потолок, нужны были деньги, а Президент не вышлет их в конверте. Их нужно было заработать, и учителя (как и все в России) ловко влились в бизнес – иначе школа умрет.

– Короче, для того, чтобы продолжить обучение, нам нужно заключить небольшой договорчик. Вот образец, я вам его даю, пусть дома родители посмотрят. Вы должны будете заплатить всего двадцать девять тысяч рублей…

– Кстати, намного меньше, чем в обычных гимназиях!

– Причем оплата может осуществляться и в рассрочку!…

– …в течение первого полугодия. Мы даем вам на размышление неделю, ну а потом ждем с подписанным договором.

– Если ваши папа и мама договор не подпишут…

– Но мы, конечно, знаем, Владочка, что подпишут! Ведь здесь так будет здорово!

– То, не обижайтесь, но вам придется сменить место учебы.

У Татьяны Ивановны, завуча по воспитательной работе на локтях были заметные потертости. Денег для нового костюма не хватало, потому что мужу на заводе оторвало руку, а с пенсией его обманули, и кроме него приходилось кормить еще и двоих детей. Старшая дочь – Машенька – очень любила играть в учителя. Она садилась вместе с мамой за большой стол и проверяла тетрадки у Мишки, Заи и Дракоши, ставила им оценки, а потом отчитывала их, если контрольные были написаны неважно.

– Спасибо, мы подумаем.

– Ждем вас в тот понедельник в восемь утра с подписанным договором.

– До свидания.

– Давайте дальше, Зинаид Иванович.

Влада вышла, а классный опять высунулся в дверь и произнес:

– Евгений Петрович Кочанкин, пожалуйста.

Не отвечая ни на чьи вопросы, ибо они повторялись уже двенадцатый раз, девушка быстро сбежала вниз по лестнице, попила из фонтанчика, и выбежала вон из школы. Она уже миновала перекресток, как позади нее тяжело и безвозвратно ухнули тяжелые двери. В унисон с этим грохнул хлопок и прорвал воздух женский крик.

– Балуются, – подумала Влада. Средь бела дня в их городке не стреляли. Нужно было спешить домой.

Придя, она раздраженно открыла дверь и, бряцая, повесила ключи на фарфорового деда Щукаря. Дома с утра ничего не изменилось: матери так же не было, руководила практикой в своей школе, а отец так же глубокомысленно глядел на стену с фотографиями.

Семен Костров, майор МВД в отставке, ушел на пенсию всего два года назад. До этого он был замнач угрозыска области. Вся грудь в крестах, вся грудь в шрамах. Иногда в почтовый ящик приходили угрозы от обиженной братвы:

«Ты Семка смотри тебе жить, у тебя жена, дочь молодая вся в соку, а ты Чику подставил, ты смотри, как бы тебе ушко доченки в ящичке почтовом не обнаружить, да поздно будет…», иногда благодарственные письма из зоны:

«…Семен Иванович, большое вам спасибо! Я, сявка мелкий, думал, что вы меня под шконки загнали, а сейчас понял, что никогда больше на путь прежний не встану…».

Прямо при Владе отец один как-то врукопашку расшвырял троих пьяных хулиганов за грязные посягательства, а последнему, вынувшему нож, прыгнув ножницами, сломал руку, а нож изъял и отдал дочери, как наказ: не доверять людям и всегда стараться победить врагов.

После увольнения из органов отец неожиданно начал пить без повода и в одиночку (возможность заглядывать в рюмочку вечером в кабинете с сослуживцами он потерял). Помотавшись по работам, он устроился охранником на спиртзавод (сутки через трое), где зарплата была ничтожная, но зато – реальная возможность разживаться спиртусом. Через два года он запил окончательно и бесповоротно, превращаясь в бражника. Жена – учитель географии в школе – сперва боролась всеми средствами, написанными в газетах, рассказанных в телевизоре и подругами, но Семен не покорился, а лишь окреп в этой брани. Потом в семье было объявлено не мир, не война – равнодушие. Владу родители любили, но для нее это уже не имело значения. Когда мать, которая, купая ее в младенчестве в ванне, щекотила под мышками пластмассовой уточкой, теперь орала мужу:

– Опять нажрался, алкаш! Алкоголик! Ух, как же я тебя ненавижу!

А отец, что раньше вместе с дочерью прыгал с забора в сугробы и кидался в мальчишек снежками, сейчас отвечал жене:

– Помолчи, штоль, Катя! Надоели все! Мне уж шестой десяток, а все учат!

Ныне Семен достиг той удивительной стадии, когда уже не нужен ни телевизор, ни радио. Можно просто сидеть и смотреть на настенные фотографии. Вот ты в школе – на катке. Вот ты на выпускном, в новеньком, первый раз одеванном костюме, с большим воздушным шаром, у которого нарисованы глаза и хитрая улыбка. Вот – армия, на присяге перед красным флагом, в голубом берете, с автоматом. Вот ты на первом курсе, в колхозе на картошке – в стеганой фуфайке, с юношескими гордыми усами. Вот ты на выпускном, фотография всего курса. Вот ты в Первомайском РОВД. Вот ты в детской комнате милиции – старший инспектор, старлей. Вот Академия МВД. Вот ты в РУБОПе. Вот Железнодорожный угрозыск. Вот городской угрозыск, капитан. Вот ты с женой в роддоме – Влада маленькая, как красная куколка. Вот областной угрозыск. Владка в первый класс пошла. Майор, замначальника. Проводы. Проходная завода. А теперь можно сначала. Или с середины, вспоминая каждый миг и деталь каждого этапа.

Влада брякнулась на кровать. Денег, разумеется, таких семья не найдет, да и не стоит овчинка выделки. Ну а что дальше? Так же кончится другая школа. Только в приемной комиссии института заявят сумму раз в сто больше, которую смогут найти дети даже не всех богатых родителей. Ну и? На завод? Или по барам-по мальчикам?

Мальчикам… Во Владиной небольшой жизни было только двое парней: Егор по прозвищу Мякина, длинноволосый брюнет с козлиной бородкой и Всеволод Гвидон, сероглазый блондин, постриженный наголо, с мускулистыми татуированными руками… Егора она сама вычеркнула из жизни. А вот Сева неожиданно пропал сам…

Вдруг дверь растворилась, прервав мысли девушки, в комнату вошел отец. Он четко проступал к дочкиной кровати, и неопытный глаз и не заподозрил бы, что он хоть чуточку нетрезв. Однако Влада сразу догадалась об обратном, мелкие штрихи сразу бросались в глаза. В придачу, Семен все же не сдержался и резко шатнулся, да так, что чуть не грохнулся, пришлось быстро схватиться за стол и сесть на краешек кровати. Он еще не дошел до такой кондиции, когда вместо слов изо рта у него вылетали перепутанные буквы, и нужно было объясняться жестами. Говорил пока он внятно, только с небольшими запинками, замедлениями и убыстрениями, словно пластинка, которую ушлый диджей то притормозит жирным пальцем, то завинтит, ускоряя обеими руками.

– Ну, чего скуксилась? В школе что ли чего? А?

– В школе, в школе!

– В десятый-то берут что ли? Или не берут? А? Да чего молчишь-то?

– Берут! Только тридцать тысяч нужно платить! А у меня на моей книжке только десять накопилось!

Отец даже глазом не моргнул. На книжке этих денег не было уже пару недель. Семен снял их, пытаясь хоть немного подправить финансовое положение семьи, и стал участником первой ступени финансовой пирамиды ООО ”Золотой Хеопс”, с офисом в ДК Дзержинского, весьма солидной организации, (понятно, что в Дзержик всякую шушеру и на порог не пустят). Возвратить деньги можно было лишь через год, но зато уже увеличенные в три раза.

– Не хватит! – ответил он, будучи уверен, что даже если бы деньги были, их все равно не хватило бы.

– Да я знаю. Что делать-то? – Владе стало вдруг так горько и противно, что она съежилась и захныкала, дрыгая плечами.- Куда я теперь пойду? На завод? Лаборанткой? В рогачку?

Отец неуклюже перевернул ее на спину.

– А как же Сашок?

– Какой еще Сашок?

– Сашок? Товстыко. Со шрамом вот таким, – он чувствительно царапнул ее через все лицо нестриженным ногтем.

– Что еще за Сашок?

Она, впрочем, припоминала дядю Сашу Товстыко. Тот работал с отцом в угрозыске, и катал Владу на маленьком ослике. Потом он куда-то исчез.

– Он сейчас под Лугой живет. А работает в технаре начальником охраны. Так он тебя туда безо всякого устроит.

– Что еще за Луга?

– А под Питером. Далековато, правда, ну так…

– Пап, а это вообще реально?

Отец выплыл в соседнюю комнату, где-то лазил в шкафу, потом помахал красненьким блокнотом «Участнику комсомольской конференции»:

– Смотри! – Он закрыл поплотнее дверь, и начал звонить по телефону.

Несмотря на то, что дверь была закрыта очень крепко, его черные матюги вскоре услышал, наверное, весь дом.

– Сашок! Здорово, бродяга! – Вскоре нематные слова стали слышны очень плохо. Наконец отец опять вошел с невыразительной улыбкой.

– Готовь аттестат, четыре фотографии три на четыре, и справку, что здорова. Он тебя ждет в августе. Все сделает.

– Пап, что, правда, что ли?!

– Сукой буду.

– А с чего это он решил помочь?

– Да должок за ним небольшой.

– А что за техникум?

– Сельскохозяйственный. На бухгалтера три года учишься, а потом – хочешь на производство, хочешь в институт Питерский на второй курс. Без вступительных экзаменов.

– Пап, но я не хочу в сельхоз! Какой из меня сельхозник? Тем более бухгалтер!

– А куда ж ты хочешь?

– Ну, не знаю, на журналиста или на рекламщика, чтоб хоть интересно было.

Расслабившись от неожиданной удачи, Влада решила, что отец сейчас вспомнит еще кого-нибудь и вынет из шкафа другой блокнот. Но этого не произошло. Сашок Товстыко был единственным другом отца, который, уйдя из органов, мог ей хоть чем-нибудь помочь. Только в сельхоз.

Когда мать узнала про Товстыко, она сперва раскричалась, что тот – алкоголик еще хлеще отца, что ничего у них не получится. Даже позвонила в Лугу. Невидимый спаситель каким-то образом смог уговорить ее, и все вскоре было решено. Немаловажную роль сыграло то, что Товстыко бросил пить и работал директором охранного предприятия. По истечении недели Влада свыклась с тем, что ей придется стать бухгалтером в сельском хозяйстве. Тем более что это на самом деле очень высокооплачиваемая должность. После питерского университета ты ведь не обязательно работать в колхозе, по колено в говне, это не Пенза. Можно работать на комбинатах, крупных торговых корпорациях и в экспортных концернах.

Влада подала заявление и забрала документы из своей школы. Заняло это всего несколько дней. Все было решено и кончено. Ничто не могло уже остановить ее от стремления все изменить. Дом, родители, школа? Если что разве Сева? Всеволод? Но куда он пропал?…

Санкт-Петербург. Утро

– Как бы потактичней сказать, чтобы она свалила, – спящая девушка и не думала просыпаться, – эгоистка! Я ж ее предупреждал! – Разозлился. – Эй, детка, вставай. Мне к экзаменам надо готовиться.

Девушка подняла сонное удивленное лицо, три секунды смотрела на него, потом снова рухнула на кровать и повернулась на бок.

– Эу, ты вставать будешь?

– Костя, милый, какие экзамены? Ты же сын декана. – Парень положил руки за голову и вытянулся с шипением и удовольствием, расслабился. Это правда. Отец – декан, и Костя будет учиться, даже если на вступительном экзамене перепутает Куликовскую и Сталинградскую битву.

– Все равно пора вставать, слышишь, эй, Вера! – В ответ девушка выгнулась и прижалась голыми ягодицами к Косте. Он снова начал возбуждаться и хотел было обнять Веру, но тут зазвонил мобильник. Одной рукой он прижал трубку к уху, а другой разминал у Веры тугие острососочные грудки, на которые он клюнул вчера ночью на клубной вечеринке.

– Костя, я знаю, что ты не один. Как-нибудь реши эту проблему! Отец тебя хочет видеть.

– Хорошо, мам, – вырубил телефон. – Эй, Вера, все, быстрей собирайся и уходи, сейчас отец придет!

– Ну и что? – лукаво протянула Вера и приподнялась на локтях и откинула одеяло.

– Короче, все, давай, быстрей, уходи!

– А мне еще надо душ принять!…

– Дома примешь! Понимаешь, у меня проблемы будут, если тебя отец увидит!

Вера недовольно вздохнула и начала оглядываться в поисках своей одежды. Костя нащупал под кроватью тряпочный ком, зацепил его, и передал Вере. Она пыталась высвободить из него трусики, запуталась в колготках.

– Слушай, ну быстрей, что ты копаешься! – Вера, одеваясь, мрачно сопела. Костя натянул джинсы, вывел подругу в коридор, открыл входную дверь, вышел вслед за ней в подъезд, там придержал ее, чмокнул в щеку, пробурчал:

– Ты была самой лучшей, – Вера вырвалась, и убежала вниз по лестнице, гулко цокая каблучками, даже не оглянувшись. Костя почувствовал облегчение и неприятный осадок от выпроваживания Веры почти одновременно.

– Ну, как спалось будущей надежде социологии? – мама преувеличенно бодрым голосом обратилась к Косте. На кухне уже завтракал отец, поглядывая в телевизор. Встав ему за спину, мама недовольно покачала головой. Костя поморщился:

– Хорошо, спасибо, мам. Доброе утро, пап.

– Доброе. Ты не затягивай с завтраком и никуда не собирайся, я жду тебя в кабинете. Ты, кстати, во сколько вчера пришел?

– Нет, ты только посмотри, что делают, – мама кивнула в сторону телевизора. Все на несколько секунд замерли, следя за новостным сюжетом о беспорядках, учиненных группой бритоголовых парней.

– Это скины, мам, – Костя не переставал восхищаться мамой, которая успевала общаться с папой, общаться с Костей так, чтобы это слышал папа, и с Костей так, чтобы папа не слышал – в основном жестами и мимикой, и еще вовремя перевести внимание отца с щекотливой темы. Ну, так не зря она 20 лет в городской администрации проработала!

– Володя, а это что, фашисты? – мама спросила и замерла, глядя на папу. Костя почувствовал, что он спасен.

– Соловцев скоро защищается по радикальному национализму. Диссертация так себе, но о скинхедах кое-то есть. У меня в кабинете автореферат лежит, если интересно, я дам тебе почитать. Это молодежная организация крайне экстремистского националистического толка, очень модная, между прочим. От итальянских фашистов и гитлеровских нацистов отличаются, конечно. Там еще английские фанаты, итальянские тиффози… Нет, тебе, конечно нужно ознакомиться. И чем там ваши в комитете по молодежной политике занимаются? – Тут он посмотрел на сына – Константин! У меня к тебе в последнее время накопилось множество претензий. Но я не буду обсуждать их за столом. Жду тебя в кабинете, – и вышел из кухни.

Мама села напротив Кости, посмотрела на тарелку с круассанами, встала, налила себе кофе и снова села.

– Знаешь, Костя, я, конечно, все понимаю, но не мог бы ты выпроваживать своих девиц пораньше. Неужели так трудно вызвать ей такси после…ну, после всего?

– Ну, неудобно, мам.

– Что значит, неудобно, перед ними неудобно, а перед нами? Ты представляешь, как мы с отцом себя чувствуем, когда просыпаемся в одном доме с девицей непонятного происхождения?

– Почему непонятного? Из служащих она, – Костя улыбнулся и вдруг испугался, – а что, папа знает?

– Дошутишься у меня. Нет, отец не знает, но может узнать, он же неглупый человек. – Мама взяла круассан. Потом положила обратно. – Костя, ты, надеюсь, пользуешься всем, чем надо?

– Ма, да, ну перестань, не хочу я об этом говорить. А ты не знаешь, мамулечка, зачем я отцу понадобился?

– Ничего страшного, как раз наоборот.

– Спасибо, ма, за завтрак.

– Пожалуйста, золотко мое.

Костя пошел к себе в комнату, а Галина Геннадьевна с сомнением посмотрела на последнюю, сиротливо лежащую на тарелке булочку, вздохнула, тихонько сказала:

– Ну, не пропадать же, – и быстро ее уничтожила.

Костя мучительно курил в приоткрытое окно у себя в комнате. Блин, до чего не хочется идти к отцу! Ну что за испытание. Такой отличный день, солнышко, зелень, ветер такой свежий с залива. Надо Вере позвонить, хорошая ведь ночь-то была. Все испортил, зануда. Сейчас опять с нотациями. Черт, лучше к отцу, на ковер, чем в армию! Костя немного задержался перед зеркалом, выпятив грудь, выдвинув вперед челюсть, сказал себе «значит, надежда социологии», усмехнулся и вышел.

Александр Иванович сидел за письменным столом в кабинете, курил.

– Садись.

Костя сел к торцу огромного письменного стола с зеленым сукном на столешнице, подсвечниками, пресс-папье, чернильным прибором и другими вещами, которыми люди давно уже не пользуются. С этой стороны сидеть было неудобно: ноги упирались в стол, и Костя ненавидел это место с самого детства, когда корчился как подсудимый на скамье. Отец некоторое время постучал по клавишам, потом закрыл и выключил свой ноутбук. Встал из-за стола, начал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину. «Прямо как на своих лекциях! Еще кафедры и стола президиума не хватает», – начал злиться Костя.

– Как я тебе уже сказал, у меня к тебе накопилось множество претензий. Основные из них касаются твоей будущей профессии. Ты так и не сообщил мне, куда ты собираешься поступать, и почему ты не оформляешь документы. Вообще-то сроки во всех вузах на дневные отделения уже прижимают. Или, может, ты хочешь пойти служить в армию, или, наконец, может, ты надумал жениться? Кстати, у Ивана Георгиевича сын решил поступить в Псковское десантное училище. Вполне патриотичное решение. Может и тебя туда устроить?

Костя чуть не выронил пресс-папье из горного хрусталя, которое вертел в руках.

– Пап, а я разве не к тебе, то есть, не на социологический пойду?

– А ты разве высказывал такое желание? А, может, ты готовился? Или спрашивал у меня совета, консультации?

– Пап, я спрашиваю, спрашиваю. Пап, на какое отделение мне лучше пойти?

– Ты имеешь в виду специализацию?

– Да, специализацию.

– Для этого тебе нужно не только сдать экзамены, но еще и доучиться до третьего курса. Твоя безответственность меня раздражает! Но я не могу расстраивать твою маму, у которой при слове «армия» сразу поднимается давление, и поэтому, только поэтому, учти, документы твои я уже сдал в приемную комиссию! Это же позор, позор! Что ты молчишь?

– Я слушаю, пап.

Отец подошел к столу, взял пачку листов и протянул Косте.

– Это твои билеты к экзамену. Потрудись выучить. Я сам буду проверять. Не хватало еще, чтобы ты опозорил меня перед приемной комиссией. Не забывай, ты – Мазуркевич! Сын Александра Мазуркевича, первого человека на факультете социологии и далеко не последнего в университете!

– Я это помню, пап, – Костя взял листы, просмотрел. Двадцать седьмой билет по истории Отечества: «Русская Правда», «Русско-Японская война», «Беловежское соглашение и распад СССР». Задачи по математике с решениями, темы по английскому, сочинение «Образ Сони Мармеладовой в романе Достоевского «Преступление и наказание». – Спасибо, папа, большое. Я все выучу. Я все сделаю. Я тебя не разочарую, пап.

– Я очень на это надеюсь. Знаешь, Константин, все родители хотят того, чтобы их дети пошли дальше и добились большего, чем они сами. И я этого хочу. Поэтому помогаю тебе на первых порах, даю тебе старт, так сказать. Но и буду требовать с тебя, и учить чего-то добиваться в этой жизни. Do you understand me?

– Yes, I do, папа.

– Ну, так вперед, за работу. Стой, куда побежал! Еще кое-что. – Обрадованный было Костя насторожился. – Я о твоей личной жизни. Хочешь со мной поговорить на эту тему.

– Папа…

– Нет, я не вмешиваюсь. Я только боюсь, как бы ты не наделал ошибок, в твоем возрасте это очень легко сделать. Зато как потом тяжело за них расплачиваются…

– Пап, – Костя вложил в это слово столько укоризны, что отец тут же замахал руками, показывая, что Костя свободен. – Спасибо, пап.

Войдя в свою комнату, Костя с разбегу бросился на кровать: «Yes, yes, спасибо тебе Господи!» Невозможно себе представить, что пока все будут париться с подготовкой к вступительным экзаменам или собирать армейские котомки, он будет рыскать по городским пляжам в поисках фигуристых студенток! Что это, выучить уже готовые ответы на отобранные вопросы? Тьфу! Он уже фактически студент. И будущее «безоблачно и чисто». Костя представил себя на факультете, в аудитории, потом за столом в отцовском рабочем кабинете. А почему бы ему тоже не стать деканом? Всю жизнь в окружении юных социологинь, готовых ради него, светоча науки, на все. Интересно, а отец пользуется этим? Костя взял свой мобильник и набрал номер лучшего приятеля Лехи Булдырина, который тоже был уже пристроен на юридический факультет и свободен, как несмышленая птаха.

– Леха, я бы сейчас какой-нибудь матрешке покрутил сосочки, а ты?

– Какие проблемы, подгребай ко мне.

– Я буду около часа, ОК?

– Давай прямо сейчас.

– У меня еще дела, буду в час.

– Без базара, жду.

Теперь нужно было дождаться отъезда отца, чтобы не напрашиваться на лишние вопросы, заехать к матери на работу и взять ее машину. Глядя на себя в зеркало после душа, Костя чувствовал, как возносится под облака: жизнь была хороша, а обещала стать еще лучше. Он огладил бритвой пушистые щеки, брызнул Armani Mania на шею, уложил волосы феном – хорошо хоть он имел отдельную от родителей ванную, которую занимал утром по полтора часа, вернулся в комнату, распахнул платяной шкаф и застыл перед ним в обычном сомнении: а чтобы такое сегодня надеть? Лучше всего подойдут нежная тишотка и льняные брюки, тоненькие носочки и кремовые летние туфли. Среди своих друзей Костя имел самый разнообразный и дорогой гардероб, внимательно следил за новыми тенденциями в одежде, и даже, о, страшная тайна! – регулярно знакомился с обзором мужской моды на сайте gaytusovka.ru. Даже при мысли о том, что это узнают друзья, Костя сразу покрывался ледяным потом.

Солнцезащитные очки, футляр для ключей и бумажник – и вот он у зеркала, во всей своей красе. Одна тридцатилетняя кинозвезда (надо думать, она знала в этом толк) сказала ему, что у него самый «покупаемый» мужской экстерьер – черные волосы, брови, ресницы и яркие голубые глаза. Она называла его маленьким красавчиком и подарила очки, через которые он сейчас любуется собой. Только вот нос подкачал – он был немного длинноват, и в придачу сломанный вниз, с горбинкой. Ее Костя заработал, когда в далеком детстве вместе с Лехой, который жил тогда с ним в одном доме, прыгал с качелей. Костя побил все рекорды, даже перелетел песочницу, но приземлился лицом в бетонную стену. Нос в итоге приобрел какие-то семитские черты, особенно если свет падал сверху. В анфас лицо было очень красивым и сексуальным, а вот в профиль – не очень. Правда, отец божился, что род у них, хоть и многие нации собрал, еврейской крови не содержал. Да и в сущности, никого это особенно не волновало. До поры до времени…

Конечно, Косте не помешали бы более рельефные мышцы – девушкам это очень нравится. Но юная надежда социологии не мог представить себя ворочающим железо в спортзале. Спорт в любом виде, кроме, пожалуй, бильярда и боулинга, вызывал у Кости отвращение, и казался занятием для тупых плебеев. При вопросах, каким видом спорта он занимается, парень, если того позволяли правила приличия, отвечал – «шоппингом и сексингом».

Сейчас он заберет у матери машину, они с Лехой поваляются на песочке, и приступят к другому любимому Костей занятию – «клаббингу». Костя обожал ночные клубы и сутки, которые не закончились в каком-нибудь клубешнике, считал потерянными.

Он вышел на улицу и манерно вытянул правую руку. Машины долго не желали останавливаться, пока наконец желтенькое такси не тормознуло, лихо скрипнув тормозами. На высокого крепкого мужчину, уткнувшего нос в воротник спортивной кофты, что не спускал с не глаз, Костя легкомысленно не обратил внимания. А усач так же неприметно отошел в тень и начал что-то говорить по миниатюрной рации.

На такси он поехал на Исаакиевскую площадь. Костя внимательно выхватывал из толпы женские фигурки и оценивал их, мылено удаляя одежду и ставя в различные интересные позы. Он думал об этом почти про всех симпатичных женщин до сорока лет, и оказывалось, что все его любимые занятия сводятся к одному: шоппинг нужен для того, чтобы выглядеть модно и привлекать красавиц, клаббинг – для того, чтобы там с девками знакомиться, и «цеплять», ну, и все всегда заканчивалось сексингом, и не было его жизни по-другому, и не настанет время, когда будет по-другому.

Он вышел из такси у здания Администрации. Мать уже знала о том, что он одолжить машину – значит, домой она поедет на такси. Костя кивнул охраннику стоянки и направился к раковично-перламутровой «десятке». Мама, мудрый политик, всегда ездила только на отечественных автомобилях. Зато весь тюнинг стоил дороже иного «Ягуара». Правительственные номера защищали Костю от любопытства сотрудников ППС, и не позволяли интересоваться тем, если у водителя права и трезв ли он. А вот папа ездил только с шофером. Косте была непонятна эта «непритязательность» предков, потому что в семейном гараже стоял великолепный серебряный Volvo S80, покидающий свое место только во время семейных поездок на дачу или в Финляндию. В глубине души Костя надеялся, что машина предназначена ему – осталось только дождаться совершеннолетия.

Он выехал с нагретой Исаакиевской площади, слепящей игрой солнца на куполе собора, свернул в прохладу Малой Морской, и отправился за Лехой. Леха жил в спальном районе с отцом – криминальным авторитетом и мачехой-моделью. Мать дождалась отца из зоны, но вдруг развелась, уехала во Владимир и приняла монашеский постриг. Леха с Костей иногда приезжали к ней в гости в монастырь и всегда удивлялись, как она там расцвела.

На седьмом этаже обычного безликого многоэтажного дома спального микрорайона с убогим серым двором и грязной помойкой, Лехин отец, в миру Сергей Васильевич Булдырин, он же Буль, выкупил все четыре квартиры и превратил их в одну, с бильярдом, фонтаном, баром и складом продуктов первой необходимости. Выход из лифта на этом этаже был заделан металлическими листами, и попасть в квартиру можно было только по лестнице, преодолев, как в компьютерной игре, несколько уровней защиты. По рассказам Лехи, отцу принадлежали в городе еще 7-8 квартир, в некоторых из которых он ни разу не был, а в каких-то жил неделями, сосланный отцом пережидать «шухер». Сергей Васильевич «поступил» сына в Государственный Университет на юридический, в надежде, что Алексей сможет стать легальным преуспевающим коммерсантом, а не «месить дерьмо руками» – как он отзывался о собственной деятельности. А для этого необходимо изучить все хитрости юриспруденции. Леха не без оснований полагал, что отец передаст ему сыскное агентство, когда придет время.

Дверь Косте открыла двадцатилетняя жена Лехиного отца. На ней были надеты голубые спортивные шорты и белый верх от купальника.

– Привет, проходи. Хорошо выглядишь. Дверь захлопнул? Что на тебе за штанишки? Симпатичные какие, – она открыла кодовый замок следующей двери.

– Спасибо. Да так, из Лондона привезли.

– Научил бы хоть Леху прилично одеваться, а то он одет как бомж, – третья, последняя дверь, ведущая в квартиру, была открыта.

Пока Костя шел за Лузитой (как она сама говорила, это ее модельный псевдоним) по коридору, через холл, в гостиную, он, не отрываясь смотрел на ее гладкие, загорелые ноги. И зачем она живет с рябым бандюгой, у которого нос сломан и нету двух пальцев на левой руке. Нет, зачем живет – понятное дело, из-за денег, но неужели ей не хочется иногда отдохнуть с молодым парнем вроде Кости или того же Лехи? Когда Костя увидел Лузиту в первый раз, он поинтересовался у Лехи, как тот существует с такой девушкой в одном доме и не пытается с ней переспать.

– Нужно быть последним пидором, чтобы пытаться у бати женщину отбить – это раз, а потом, я ей не нужен – это два. Ты ей тоже не нужен, не надейся. Ее отец из такой заморочки вытащил, что она теперь на него молится. Если бы не он – сидела бы на параше. – После этих слов Лузита приобрела в глазах Кости совсем уж загадочный ореол.

Костя застал Леху за его обычным занятием – щелканьем пульта телевизора. Лузита исчезла где-то в недрах квартиры. Леха встал, пожал Косте руку, приобнял его и похлопал по спине. От этого ритуала Костю каждый раз передергивало, но что делать! Таков этикет в Лехиной среде.

– Мы сегодня с тобой едем в закрытый клуб. «Абсент-клуб», слышал о таком? – Леха снова пухнулся на диван, и взялся за пульт, – от, смотри, ну дают! Слышал? Туда просто так не пускают.

– Слышал, но не был, – Костю обидело, что Леха обскакал его, знатока клубной жизни.

– Лузиту выпросил, она договорилась. Будем трескать абсент и клеить самых красивых телок города. Туда, кстати, в галстуках не пускают. Ты – молодец, догадался. Некоторым кренделям приходится снимать на входе и сдавать секьюрити. Жрать хочешь? Я чего-то проголодался. Эй, Лузита, принеси нам бутерброды и чай! Да поживее!

– Чего? А пенделя тебе не принести? – Лузита, судя по голосу, была недалеко – пыхтела на каком-нибудь тренажере, которых в этом доме было больше, чем стульев.

– Ну, мамочка, пожалуйста, сыночка твой голодненький!

Спустя секунду разъяренная Лузита налетела на Леху, и стала колотить его:

– Я тебе сколько раз говорила не называть меня мамочкой! Какая я тебе мамочка – мне 20 лет! – Лузита вцепилась в Леху и своими крепкими руками, колотила его в плечи, спину, он корчился, изображая боль, и подмигивал Косте. – И в горничные я тебе не нанималась.

– Ты же жена моего папочки, значит моя мамочка, а мамочки должны ухаживать за своими детьми, вот спроси у Кости, правда, Костян? – Леха высвободился, стащил брыкающуюся Лузиту с дивана, взвалил на плечо и понес из комнаты, – Сейчас я тебе покажу, где место женщины в этом доме.

– Весело тут у вас, – сказал Костя опустевшему дивану и снова почувствовал приступ колющей зависти.

Он вскоре вернулся, пихая впереди себя сервировочный столик, с тарелкой полной огромных бутербродов, бутылкой колы, и стаканами.

– К скольки поедем? – Костя уже начинал тяготиться бездельем.

– После десяти, я думаю, – отозвался жующий Леха.

– Лех, а что мы до десяти делать будем, может, пойдем, прошвырнемся, потусим где-нибудь ближе к месту?

– Не-а, неохота, давай лучше пивка выпьем. Да я бы еще не отказался харю подавить часок-другой – сегодня, – Леха широко зевнул, – лег в 6 утр а.

– С кем баловался?

– С ДВД, – Леха добавил к зевкам еще потягивания, съехал со спинки дивана, развернулся, взял лежащую на полу подушку, с размаху закинул ее себе под голову. Через короткое время Леха уснул, ослабил хватку, и телевизионный пульт выпал из его руки и ударился о паркет.

Костя пожалел, что приехал так рано. Билеты, опять же, учить надо. От скуки он решил устроить экскурсию по дому и после непонятных хитрых поворотов, напоминающих игру в Doom или Castle оf Wolfenstein, уткнулся в какую-то огромную серую дверь. В играх страж подобных комнат обычно говорил, что нужен ключ. Эта тоже наверняка была закрыта. Уже разворачиваясь, Костя пихнул крюковатую ручку, и дверь неожиданно отворилась. Внутри был кабинет. Но в отличие от отцовского, этот больше напоминал кабинет «кума»-опера в тюрьме, как их показывают в соответствующих кинолентах. Полки книг, так привычные для декана, отсутствовали, вместо аккуратных шкафов с горкой слонопотамился серый сейф с четырьмя замками разных типов. Костя просунулся в щель. В углу стоял доспех рыцаря, надетый на вешалку: шлем-ведро, панцирь с красным вытянутым крестом, кольчуга, огромный двуручный меч, тонкий кинжал и выгнутая сабля. Это могло заинтересовать даже бабку-склеротичку, и Костя пропихнулся чуть глубже. На стене висела еще одна сабля, уже побитая благородной «настоящей» гнилью (доспех, конечно, был фальшивым, но все равно – прикольно!), ее перекрещивал какой-то мушкет. В углу скромно стояло помповое ружье, небрежно завернутое в промасленную бумагу.

Вот только стол со всеми причиндалами почти не отличался от отцовского: такой же колоссальный, как черный айсберг. На нем были и большая золотая кошка с подозрительными глазами (вряд ли Лехин батя ополоумел до того, чтобы в кошку вставлять бриллианты), и пресс-папье с металлической биркой и готической надписью IRIDIUM, телефоны, чернильница, песочные часы, и прочая чепуха из такого же сплава. Костя приподнял пресс-папье за кольцо и чуть не охнул: оно было очень тяжелое, словно заколдованное.

Под ним лежали кодаковские фотографии рубашками вверх. Тут уж, наверное, ни один человек не отказался бы о любопытства аккуратно перевернуть верхнюю, пытаясь не залапать отпечатками пальцев. Костя ожидал увидеть там голую Лузиту в коже и с шипами, и его естество уже начало наливаться жаром. Однако на фото было запечатлено нечто совсем неожиданное и непонятное.

Качество было очень убогим. Посередь густого леса на траве перед сухим деревом лежало в позе эмбриона существо (человек) с мешком на плечах, все юыло улито какой-то жидкостью, очень похожею на кровь. Следующая фотка была еще безобразной: аллюминиевый стол, а на нем – голый синий человек без головы. Последние фотографии заставили Костю сморщиться, и брезгливо бросить всю пачку на стол.

Он ругнулся, поместил фотографии в изначальную позу, и так же прикрыл их тяжеленным прессом.

– Как бы за такие фотки чеплан не отрубили. – Он подмигнул безголовому меченосцу, притворил дверь и пошел в сторону храпа, к Лехе, пытаясь выкинуть из головы только что увиденное.

Санкт-Петербург. Вечер

Поздним вечером десятиклассник Марат Ибоходжиев возвращался домой из Кавказского Бизнес-клуба. Жил он на Петровской стороне, в светло-красном небоскребе. Район хоть и считается элитным, но обычных питерских закоулков, арок и подворотен избежать не удалось и здесь. Идти до дома можно было в обход, но гораздо быстрее срезать часть пути и идти через стройку.

Марат не был похож на чеченца: мама была русской, наоборот, смешение кровей дало ему мужественную красоту, которой он не пользовался, и острый ум, который он как раз собирался использовать на всю катушку. Как раз в момент размышления о кривых спроса и предложения, от стены прорабского вагончика отделился крепкий усатый мужчина в куртке футбольного фаната и преградил юноше дорогу. Вокруг никого не было. Здесь по вечерам всегда было пустынно.

– Марат? – спросил он, пряча руки за спиной.

– Да. А чем, собственно говоря, дело? Кто вы?

– А я – Палач. Слыхал про таких?

– Это… это кто головы отрубает?…

– Совершенно верно, – мужчина улыбнулся и вынул из-за спины длинную шашку. – И вот этой самой саблей через несколько минут я тебя тоже обезглавлю. Поэтому я бы тебе посоветовал чуть-чуть опустить голову. Тогда больно не будет. – И он, как лихой казак, крутнул оружие в руке. И тихонько, с улыбкой и легким притопом спел. – Полно вам, снежочки, на талой земле лежать, полно вам, казаченьки, горе горевать!

Марат отшагнул, но было понятно, что отступление бессмысленно. Спортивный Палач за доли секунды догонит нескладного и толстенького беглеца. Кроме того, место для нападения было подобрано идеально. Пустырь был повсюду завален кучами строительного мусора, сквозь который быстро не проберешься. Конечно, не надо было здесь ходить, но Марат всегда сокращал дорогу. Значит, Палач следил за ним уже давно.

– За что… Почему меня… Я же никому ничего плохого не делал… – пробормотал парень, безуспешно поглядывая по сторонам.

– Маратик, какая тебе уже разница? Слишком большие силы стоят здесь. Жаль, что между ними оказался именно ты. Но от тебя уже ничего не зависит.

– Не надо, пожалуйста… ведь я… ведь я ничего еще в жизни не видел! Я только начал жить!

Палач хмыкнул.

– И что же? Зачем тебе оставлять жизнь? Для чего?

– Я поступлю в Финансовую Академию! Я…

– Ты будешь использовать знания, данные тебе моей страной, для того чтобы ее грабить! Ты будешь жить в особняках элитных районов, пока весь народ идет в нищету! Ты родишь от русской девушки таких же чеченцев, как и ты, и он так же будут грабить мою некогда великую Родину! Ты будешь платить проценты от своего заработка в чеченское землячество, кормить кровавые джамааты, как и твой отец, и деньги пойдут на вербовку шахидов и арабских эмиссаров! Извини, Маратик, я не могу оставить тебе жизнь. Она никому не нужна. Нагибай голову, пожалуйста. Больно совсем не будет, я обещаю. Нас уже ждут наши друзья. Скорее.

Самое страшнее, что все эти слова были правдой. Марат бессмысленно смотрел на кровавый шприц, валявшийся под его ногами. В голове крутились обрывки фраз отца «помни, ты гордый чеченец!», «помни, ты гордый чеченец!» Он безропотно согнулся и наклонил голову. Молитвы он не знал, никогда их не учил. Вместо славлений Пророка, в голове крутились только слова «помни, ты гордый чеченец».

Мужчина не соврал: голова отделилась от тела Марата мгновенно, вместе с жизнью. А Палач вынул телефон, и, заворачивая тело в пакет, сделал два звонка, сказав одни и те же слова: «Дело сделано, Мокшан» и «Дело сделано, Доцент».

Но не надо думать, что все убийства прошли бесследно мимо строгих очей правоохранительных органов. Начиная с того момента, как дежурный зарегистрировал сбивчивый звонок об обнаружении трупа, все дело пошло под самый строгий контроль ФСБ. Но решение о ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий было, в общем-то, сразу ясно. Никаких правозащитных воплей.

У всех не выходила из памяти история злодейского убийства таджикской девочки, случившейся год назад. Цыган-гастрарбайтер (в прессе его почему-то назвали таджиком) заявил в милицию, о том, что когда он возвращался с прелестной малюткой домой, на них набросилась банда подростков в униформе скинхедов, схватила девочку и с криками «Россия для русских!» истыкала ее длинными ножами. Сам отец чудом спасся, ибо, не теряя времени, пустился наутек. Волна правозащитного гнева поднялась до небес!

Одна из демократических партий даже усыпала подворотню цветами и написала на стене «Защитите наших детей!» Не было ни одной газетенки, не написавшей разгромной статьи, укоряющей ослепшие власти. Про русских детей, что гибнут тысячами каждый день, как-то позабыли. Да никто никогда и не вспоминал о них. Таджикскую девочку вскоре стали называть не иначе как «Таджикская девочка (ТМ)» – с кавычками и символом товарного знака. Наконец от руководителей страны и города поступил приказ: растоптать фашистскую гадину. Для людей в погонах это вылилось в страшную головную боль: был проведен обход всех школ, училищ и вузов города, были допрошены и внесены в базу все парни с короткой стрижкой, многие из которых и слыхом не слыхивали о скинхедах.

Чем все кончилось? Уж точно не фашистским заговором. Папа-таджик снимал квартиру в центре Петербурга не только на получку грузчика, приходилось приторговывать наркотишкой. Чтобы его самого не задержали, герой использовал в качестве курьера малолетнюю дочку: по закону, дети, пойманные хоть с тонной героина, ответственности не подлежат. Конкурирующие наркокартели натравили на папика бригаду подростков, которые и зарезали девочку. При расследовании выяснилось, что убийцы к скинхедам отношения не имеют. Скорее имеют отношение к высшим чинам МВД города, так как являлись их детьми. Вся шумиха свернулась так же быстро, как и началась. Изредка какой-нибудь туповатый журналист заикался про то, что в стране, раздавившей фашизм, недобитые нацисты режут таджикских девочек, но скоро злодеев швырнут на скамью подсудимых. Ну, так это только потому, что он скачал из Интернета новости полугодичной давности. Бывает.

Про убийства, изнасилования, избиения и унижения русских мальчишек и девчонок гостями-инородцами так же молчали. Но стоит задержать милиции пьяного кавказского космонавта, обкуренного негра-рэппера, сразу поднимается небывалый шум об угнетении и фашизме. Слава богу, что народ уже молниеносно угадывает журналистские бредни и со смехом перелистывает газетную страницу.

Новое преступление с фашистским подтекстом было посерьезней «дела таджикской девочки». Здесь была налицо серийность, особая жестокость и цинизм, четкая подготовленность и планирование преступлений. Президент отдал приказы в предельно жесткой форме. Ни слова об убийствах в прессу не попало. Начальник УВД области сказал прямо: «если хоть один писака хоть строчку черкнет, следующим без головы найдут его». Была сформирована оперативно-следственная бригада, куда и вошел петербуржец Владимир Слепов, капитан уголовного розыска. Несмотря на молодость, у него был серьезный опыт раскрытия тяжких преступлений, несколько ранений и столько же правительственных наград. Владимир отлично проявил себя в «деле таджикской девочки» – он как раз и отвечал за создание базы по всем скинхедам города и проводил рейды по учебным заведениям. Понятно, что сейчас ему предстояло то же самое. И это нисколько ему не нравилось.

Итак, капитан Слепов ознакомился с материалами дела.

Первая жертва – ученик 5 класса Рафаэль Музафяров, сын автослесаря Наримана Музафярова и бухгалтера Румии Музафяровой. Обезглавленное тело с клеймом в виде свастики обнаружено лыжниками 12 января в посадках в 5 км. от ст. Гатчина. Согласно свидетельских показаний мальчик отправился в школу, присутствовал на 5 уроках до 13-10, после чего со своим товарищем Колей Ветровым отправился домой. Родителей дома не было. У Рафаэля было хорошее настроение, он собирался поесть и смотреть японские мультфильмы, которые отец привез ему из командировки. Мальчики расстались в трех кварталах от дома Рафаэля, после чего его никто не видел. Врагов у погибшего, равно как и у его родителей не было.

Вторая жертва – Екатерина Витальевна Лидучина, студентка-пятикурсница приборостроительного техникума. Отец – водитель-дальнобойщик, мать – кладовщица. Вышла из дома погулять с собакой 13 мая в полдень. Обезглавленное тело с таким же клеймом было обнаружено в посадках в 14 км. от ст. Луга. Парень, с которым встречалась Катерина, Максим Воротников – студент приборостроительного института – на момент совершения преступления находился в Тамбове у дедушки. Отношения с убитой у Воротникова были хорошие, по окончании института собирались жениться. Врагов у девушки не было, как и у остальных членов семьи. Сокурсницы и соседи никакой информации, полезной следствию, не дали.

Третья жертва – шестнадцатилетний десятиклассник Марат, сын Казбека Ибаходжиева, директора ресторана «Тринадцать с половиной», воспитывался без матери. Марат возвращался домой из Клуба Юных менеджеров 5 июля в 21-20. Последним его видел вахтер Клуба. Обезглавленное тело с идентичным клеймом было обнаружено гастрарбайтерами на стройке недалеко от дома Марата. Юноша был замкнутым, друзей у него не было, девушками не интересовался. Посвящал свободное время изучению экономических дисциплин, готовился к поступлению в Финансовую Академию. Одноклассники, одноклубники и соседи никакой информации, полезной следствию, не дали. В делах отца Марат участия не принимал, в мечеть не ходил, по убеждениям был атеистом. Отец погибшего не смог назвать конкурентов либо личных врагов, могущих таким образом ему отомстить.

В ходе расследования были выработаны основные версии:

1. Преступники – группировка скинхедов либо иные ультраправые группировки, убивающие молодых людей с ярко выраженной неславянской внешностью. На это указывает выжженная на руках жертв свастика.

2. Преступники – секта сатанистов либо иные деструктивные секты, совершающие убийства в ритуальных целях. На это указывают отрезанные головы, вероятное орудие убийства – длинный острый рубяще-режущий предмет типа сабли или меча.

3. Преступники – маньяк или несколько маньяков, лица, страдающие психическим расстройством. Мотивы – ксенофобия, ненависть к лицам неславянской внешности либо иная мания.

4. Преступники – личные враги погибших либо их родственников, причем убийства остальных подростков совершено для запутывания правоохранительных органов.

Работать по первой, основной версии предстояло как раз Владимиру. Опыт по делу «таджикской девочки», видимо, будет его преследовать до пенсии. До пенсии, он будет, согбенный седой полковник (а может, и генерал), ездить на служебной «Волге» по школам и в кабинете директора допрашивать бритых лопоухих мальчишек с ладошками, измазанными синей пастой. Самое страшное, что из всех тысяч допрошенных им скинхедов настоящих преступников со злыми циничными глазами Владимир увидел не более пяти. Тем более они и так уже состояли на учете в детской комнате милиции. Все остальные парнишки просто устали жить так, как мы все живем. Истосковались по словам «русская честь», «русская гордость», «русская слава», «русский народ»… И часто приходя домой с допросов, по черному напивался капитан милиции Слепов, и снова и снова плакала его жена на кухне, а он мучительно ворочался на кровати, боролся с тошнотой, и глухо стонал сквозь гадкое забытье.

Сперва Владимир решил посетить техникум, в котором училась Катя Лидучина. Согласно имеющимся данным, бритоголовых здесь было только трое, и те отличались только одеждой, и принадлежали к группировке фанатов «Спартака», к идеям нацизма относились равнодушно. Директриса вспомнила Владимира, и сразу сказала:

– Владимир Петрович, у нас новенький в сентябре появился, как раз по вашей части. Виктор Ежов.

– Что? – обрадовался Слепов. – Скинхед?

– Ну да. В одежде этой черной ходил, в ботинках высоких. Подрался с дагестанцами сразу, как учится начал.

– С какими еще дагестанцами?

– Ну у нас ребята учатся из Дагестана. Дегестанцы. Человек пять, на третьем курсе. Ну вот, он с ними и подрался.

– С пятерыми сразу?

– Владимир Петрович, я этого не знаю. Я там не присутствовала. Знаю, что драка была, куча-мала. Я сразу всем шестерым по выговору влепила, а Ежову запретила в этой форме черной ходить. Так и сказала: данной мне властью запрещаю носить тебе черную или военную форму. И ботинки эти. И все – как бабушка отходила. Голову, правда, бреет наголо, но тут уж я бессильна.

– А с Лидучиной он не был знаком?

– Тоже не могу вам ответить. В принципе, почему бы и нет?

– Вы не могли бы мне его вызвать, пообщаться?

– У нас как раз сейчас практика идет. Так что вы его прямо сейчас увидите.

Через десять минут в кабинет директора вошел высокий парень в синем балахоне Lonsdale, голубых подвернутых джинсах и высоких черных борцовках. Директриса указала Ежову на Владимира, представила его как капитана уголовного розыска и удалилась, тихонько затворив дверь.

– Присаживайся, Виктор. – Парень сел, стараясь выглядеть независимо и с достоинством. – Что, недостает информации?

– Это еще почему?

– Ты знаешь, что английская фирма Lonsdale часть своей прибыли жертвует на борьбу с фашизмом? Скурвились, в общем. А ты до сих пор их шмотье носишь.

– Не знаю, – буркнул парень. – Наши все носят.

– Ну хорошо, хоть не «Обидас» вьетнамский, – слово «вьетнамский» Владимир произнес с нескрываемым презрением, – продвинутые парни давно носят «Thor Steinar». Руны там нарисованы.

– А, знаю эту контору. Ну она дорогая больно.

– Понятно дело. Зато настоящая. Ты-то свой балахончик на блошином рынке у хачей приобрел?

– Я у хачей не покупаю. У русских купил, да, на рынке. Нет у меня денег фирменную одежду покупать. И так сам на себя еле зарабатываю. Мать на двух работах корячится.

– Знаю, Витя, знаю. Ну, ничего. Заработаешь еще. И мать оденешь.

Парень приподнял голову и подозрительно посмотрел на Владимира.

– Заработаешь. Если только не совершишь глупость. Посмотри-ка сюда. Знаешь эту девушку?

Витя несколько секунд покрутил фотографии и швырнул их на стол.

– У нас учится. На третьем курсе. Училась, то есть. Товарищ капитан, да знаю я все. Весь технарь гудит. Я ее не знал, и с ней ни разу даже не разговаривал.

– Очень хорошо, Витя. Но ты, конечно, понимаешь, почему, когда я пришел сюда, чтобы попытаться нащупать ниточку, вызвали на ковер именно тебя. И понимаешь, какие я тебе сейчас буду задавать вопросы. И почему.

– Понмаю. Потому что я – русский, потому что я этим горжусь, потому что я ненавижу тех, кто пытается унизить мой народ.

– А девочка унизила русский народ? Ей надо было отрезать голову? Тем более она же – не иммигрант. Она же в Питере родилась и выросла. И отец ее – коренной житель России, алтаец. Он не за длинным рублем сюда приехал, а армии отслужил здесь тридцать лет. Надо было?

Парень задумался, а потом выпалил:

– Не надо! Я не согласен с теми, кто это сделал.

– А мне кажется, что у тебя другие мысли на этот счет. Ты на похороны ходил?

– Ходил. Весь технарь наш ходил, кого собрали. Нет, мне, правда, жалко ее. И родителей жалко.

– А парни твои что по этому поводу сказали? – вопрос был коварный, но задумавшийся Виктор это не понял, и ответил:

– Да тоже не одобрили.

– Ты, Витя, скажи мне, где ты был тринадцатого мая.

Парень глянул на настенный календарь.

– У меня экзамен был. Я до пяти вечера здесь сидел. Это вся группа подтвердит.

– Хорошо. И вот еще что, Витя. Надо мне будет с парнями из твоей фирмы (группировка футбольных хулиганов) потолковать.

– Я сдавать никого не буду.

– А не надо никого сдавать. Я только по поводу этого убийства поговорю. Даю слово офицера. Ты должен мне помочь. Не забывай, что русские с детьми и женщинами не должны воевать.

Допрос всех друзей Виктора Ежова результатов не дал. Начали поступать протоколы допросов молодых скинхедов из других школ, техникумов и вузов города. Внимательно изучив их, Владимир откладывал в сторону. Никаких зацепок пока не было.

– Видимо, одним городом мы не ограничимся, – подумал оперативник. – Придется допрашивать область.

Пенза. Полдень

Где-то полтора года назад, как раз когда отец ушел из органов и начал пить, Влада стала выходить в свет. Одноклассники водили ее на дискотеки, вечеринки и тусовки, и она вроде бы была «как все», то есть «нормальная», только чего-то ей не хватало. Словно дышала сквозь пыльную подушку. Как у всех, был у нее и парень, Егор Мякитин, из соседней школы. Обычный.

Тусовалась вся молодежь в скверике Пушкина или у кинотеатра «Москва», ну и уж очень редко, на площади Ленина.

Здесь собирались все подряд, иногда приходили и гопники, и неформалы, и так – не пойми не разбери, кто. Все уживались мирно, ссоры возникали только на бытовой, а не на идеологической почве. Времяпровождение было обычное для молодежи: каждый кичился своим отличием от окружающих. Металлисты, рэпперы и прочие, кто отличался от прочих слушаемой музыкой, рассуждали о творчестве любимых групп: какая команда распалась, кто какой выпустил новый альбом, какой концерт у кого техничнее, где более качественно вызвучены гитары, и у кого интереснее виниловые скрэтчи. Почти каждодневно, когда состав присутствующих определялся, имеющие деньги и желание сбрасывались на какое-нибудь зелье. Пили пиво, аптечный спирт из фанфуриков, дешевое вино-бормоту, десятирублевый самогон. Иногда брали план, марихуану или гашиш. Отдельные спецы нюхали трихлор или «Момент».

Влада и Егор продружили уже пару месяцев. Он уже предпринимал ненастойчивые попытки при поцелуях засовывать ей руки под майку и под бюстгальтер и аккуратно поглаживать сморщившиеся от стыда соски, либо класть ее ладонь себе в развилку ног, где прощупывалось что-тотолстое и твердое. Это не пугало Владу, но и не притягивало, как следовало бы. Вместо должной разгорающейся страсти, чувство к Егору, и без того нитевидное, стало угасать. Она полагала, что стерпится-слюбится, но получалось совсем наоборот. Ее стало бесить, что он ругается при ней матом, что он много курит и сплевывает сквозь зубы нечистой слюной, и что на носу у него, на самой пипке, растут маленькие черные волосики.

День, который сильно изменил ее жизнь, был очень жарким. Они тусовались во дворе у приборостроительного техникума. Их было человек двенадцать, пили по кругу теплое ”Сурское золотистое”, отдающее прокислым одеколоном, и закусывали печеньками. Владе было тепло и скучно. Егор курил ”Ленинград”, цыкая сквозь зубы. Вдруг толстый Хомяк сказал:

– Васер! Скины идут! – и тут гомон умолк.

– Сиди тихо, – сказал Егор, делая вид, что ничего не происходит. Скинхедов было шестеро, каждому лет по шестнадцать – самый жестокий и бесшабашный возраст. Из-под закатанных камуфляжных шаровар лыбились разбитые солдатские говнодавы с белыми шнурками. Все были крепко пьяные и уже сжимали в руках кто блестящие цепи, кто солдатские кожаные ремни с гигантской паяной пряжкой, а кто нож-бабочку.

– На месте всем сидеть, – крикнул самый высокий, в дутой черной куртке-бомбере на голое тело. Он же без лишних предупреждений опоясал цепью по ногам Диму Кучерявого и тот шлепнулся на асфальт, корчась и обнимая горящее ушибленное место.

– Вот так, полежи. Короче, на, кто здесь слушает черный рэп?

Рэпперов, на их счастье, сегодня не было. Скинхед в бейсболке с изображением британского флага придирчиво осмотрел всех притихших неформалов и, размахивая нодом-бабочкой, ткнул пальцем в щеку Тараса.

– Ты что, пидор?

– Нет, я не пидор.

– А чего в ухо серьгу запихал? Пошли со мной махаться!

– Не буду.

– Сцышь?

– Не, просто не хочу.

– Значит, ты – пидор!

Тут Егор, который знал почти весь город, сказал, пытаясь привстать:

– Боксер, ну чего вы докопались? Сидим спокойно, никто нас не видит.

– А ты вообще молчи, Мякина.

– Так ну, чего, пошли драться! Ниферы!

– Вы чего, а? Наркоманы херовы! Пидоры!

Егор решил предпринять еще одну попытку унять скинов:

– Бес, Змей, да ладно, что ли вам! Давай вина сейчас попьем!

– Мы и так попьем, – и Змей, крепыш со спущенными красными подтяжками, пихнул Егора ногой в плечо, и он, не удержавшись, сполз с лавки и упал на спину, расплескав вино из бутылки, что протягивал скинам. Тут самый пьяный из хулиганов, Бес, закрутил своим ремнем над головой и заорал:

– Мочи пидоров! – Все порскнули в разные стороны. Егор схватил Владу за руку, пытаясь вытащить ее из-под неожиданной атаки, но получил страшный удар ногой под ребра, и, отступив, выбежал со двора, вслед за другими счастливчиками. На лавке, перепуганные и получившие по паре ударов, остались человек пять, в их числе и Влада. Ее не тронули, только забрызгал колготки черной юшкой из носа Никита Батон.

– Чего ж ваши дружки-то удрали? А?

– Ну и чего мы с вами будем делать, пидорки? – Скины почувствовали вкус крови, и звериный инстинкт насилия разбушевался, зажег им очи. Боксер коротким крюком сбил с лавки Батона и пнул его в лицо.

– А с тобой что? – щуплый бритоголовый, шатаясь, указал пальцем на Владу. Все захохотали. Она почуяла, что еще секунда, и случится что-тоужасное. За мгновенье вспыхнули у нее в голове и отец, и уроки самбо, и школьные разборки центраковских авторитетов.

– Кто из вас самый крутой? – спросила она.

– Чего?

– Кто крутой самый, говорю! Я с ним махаться буду.

– Ты чего, сдурела, что ли!

– Вы зассали, что ль? Только без палок! А то потом на разборах не отмажетесь, что с девчонкой на голых руках справиться не могли. Ну, ты что ль Боксер? Пошли, поскачем! Только – сам на сам, чтоб шавки твои меня со спины не рюхнули.

– Да не буду я с девкой драться!

– Да ты конишь! Не Боксер ты, а баба!

– Ну, давай! Только потом не реви! Я так тебя, ладошками!

Он швырнул в сторону цепь, и она блестящим ужом понеслась по земле. Влада вскочила перед Боксером во фронтальную стойку, чуть соприкасаясь кулаками перед лицом. Идея была, конечно, сумасшедшая: ей не одолеть здорового скинхеда, но другого выхода не было, иначе на нее бы напали всей кодлой и, может быть, изнасиловали.

Их окружили пошатывающимся кольцом, бой начался. Боксер со смехом пару раз взмахнул по-медвежьи руками. Влада увернулась и боковым зрением увидела, как оставшиеся неформалы потихоньку бежали с поля брани. Еще несколько взмахов Боксера прошли мимо цели, это его задело, и он, изловчившись, наотмашь засадил Владе по щеке. Она пошатнулась и чуть не слетела с ног.

– Добьем? – заревел разъярившийся Боксер. Он собрался завершающим ударом с косача повалить девушку и уже замахнулся до хруста в суставах… Чуть потерявшаяся Влада с ужасом почувствовала, что сейчас увернуться не успеет, и уже приготовилась принять добивающий удар хотя бы не в голову, а в плечо.

– А ну-ка, остынь, – удара не было. Она выпрямилась. Боксера перехватил за локоть невесть откуда появившийся другой скинхед, но взрослый, лет двадцати пяти. – Стой, девочка, не бойся. Так, вы меня, надеюсь, знаете? – Застывшие скины закивали.

– Да, Гвидон.

– Так, а вы кто? Вы из чьей бригады? Чего застыли, кто командир ваш?

– Мы с Колпаковской бригады, – громко сглатывая, ответил Боксер. Нападавшие были перепуганы. Влада слышала про Всеволода Гвидона, который, будучи раньше металлистом, лет в шестнадцать разочаровался в неформальном движении, обрился наголо и стал первым скином в городе. Все бригады бритоголовых, вся идеология и иерархия – его детища. Все командиры бригад подчинялись только ему. Он был в тесном контакте и с московскими организациями «Кровь и Честь», «Moscow Hammerskins», и даже с настоящими германскими нацистами. Состоял на учете РУБОП и ФСБ.

Сейчас он стоял посреди круга, пытаясь охватить каждого в поле зрения. Он был в черной майке, в защитных штанах с рунической эмблемой, и в высоких ботинках – не солдатских, а настоящих – «Grinders», с носами, обитыми титаном. На руке, от локтя и выше, извивалась татуировка. Пряжка на ремне была немецкая, трофейная, с орлом и свастикой.

– А белые шнурки кто это вам пожаловал? Такой знак отличия дают только настоящим бойцам. Что-тоя ни на одной акции вас не видал.

– Мы… это…

– Вы, я вижу, только и можете, что неформалов гонять, да с девчонками драться! Да еще бухать! Почему пьяные?!

– Мы день рождения…

– Почему с девчонкой дрался!?

– Она сама предложила, честно, Гвидон, сама!

Тут Гвидон схватил Боксера за грудки и оторвал от земли.

– А почему, суки, с цепями и ножами в открытую?! Из-за таких гондонов, как вы, вся движуха наша страдает! Модно быть скином, давай в скины! Колпак ваш – лох! Он уже месяц на собрание не ходил, и на рукопашку он не ходит, и в тир! Мама не пускает! И вы – такие же, даже не знаете про это! Почему врали?!

– Гвидон, прости! Мы будем заниматься!

Тут Всеволод применил свой самый ужасный прием: взял Боксера ”на баш”, с размаху клюнул ему лбом в лицо. Тот вырубился, мягко опадая вниз. Гвидон бросил полуобмякшее тело оторопевшим лже-скинам и пригрозил:

– Если увижу на нашем прикиде – искалечу. Вы меня знаете. – Те бросились бежать, волоча под мышки поверженного Боксера. – А неожиданный спаситель обернулся к Владе и мягко сказал:

– Ну что, девочка, напугали они тебя? Ты уж извини их, ладно?

– Не называй меня девочкой, – совершенно не к месту ответила Влада.

– Ну не мальчиком же! – и Гвидон захохотал, широко и раскатисто. – Напугалась?

– Да. Немножко.

– А ты правда ему сама драться предложила?

– Сама.

– Хм. А зачем? Ты что, драться умеешь?

– Чуть-чуть. Главное – не бояться. Ну а чего мне терять: что так бы они меня все отметелили, а так – хоть один.

– Вот молодец, а! Как тебя звать? Меня – Сева, Гвидоном называют.

– Влада.

– Влада… Красивое русское имя. Идем, Влада, я тебя провожу, а то уж темнеть стало. А то скажешь: вот кавалер, от чмошников спас и бросил. На тебе платочек, вытри, у тебя кровь и тени размазались.

Гвидон взял ее под ручку, и они направились к выходу из дворика. Выходя, Влада увидела, как из подворотни выбежала куча неформалов, ведомая Егором (он видно, собирал народ для ее спасения). Только это уже не имело никакого значения. С Мякиной она больше никогда не виделась.

Долго болтали перед подъездом. Наконец Всеволод произнес:

– Если чего, вдруг понадобится моя помощь, – звони, у меня мобильный. Дай запишу. В любое время. Если меня не будет – я в разъездах часто – потом звони. – Затем он посадил ее в лифт.

Гвидону было двадцать семь. Он работал на заводе «Пензтяжпром» замначальником отдела снабжения. У него был даже служебный сотовый телефон, и Влада впервые увидела маленький чудесный аппарат не в магазине, не по телевизору, и не у тупоголовых буржуев, а у обычного парня родом с Рабочей, который в детстве жевал гудрон, называя его «ковбойской жевачкой».

Всеволод Ведонцев был высок, плотного телосложения, с лукавыми добрыми глазами. Майка чуть натягивалась от начинающего появляться пивного брюшка. Руки у него были исполинские, с грубой кожей и ровными красивыми ногтями. На руке извивалась кельтская вязь, а плечевую свастику на другой обрамляли три викинга с усами, напоминающими клыки у моржа. Позже Сева объяснил ей, что это не викинги, а русы – первые русские воины, а татуировки делали известные мастера – Макс Бокарев в Пензе и Ангел в Москве.

Она, может быть, не позвонила бы Гвидону из гордости, лишь целый месяц, лежа в постели, каждую ночь мечтала о нем, огромном, в надутом бомбере, обнимающего ее широкими руками с разбитыми костяшками кулаков. Да и телефон его, написанный на автобусном билете, она сразу куда-то потеряла. Прошла неделя. Егор куда-то пропал из ее поля зрения, и она радовалась, что он ей не звонил и не оправдывался в своем позорном предательстве. На тусовки ходить она тоже перестала.

Случилось все незагаданно. Было шестого мая, четверг. Она шла со школы домой, как обычно, мимо пристроя-столовой, через маленький дворик. Чуть поодаль, между двумя поднебесными вязами, лежало бревно, превращенное многолетним ерзаньем задниц школяров в лавку. На ней сидели Жора Слон, Дыркин и Стас Кондраков. Они, не скрываясь, курили план из длиннющей беломорины-«пионерки».

– Стой.

Останавливаться было нельзя, лучше сделать вид, что не услышала. Если встанешь, и вступишь в разговор, из него просто уже не вынырнешь и не убежишь. Нужно очень быстро пройти мимо, сосредоточенно глядя в спасительную подворотню.

– Стой. А то завалю щас нахер, – и что-тоочень громко щелкнуло, как-то по двойному: щук-щелк!

– Не стреляй, Жор! Она подойдет. – Влада повернулась. Жора Слон, уродливый блондин, который вечно щурился и выплевывал из себя грязные слова и гадость, направил на нее серый матовый пистолет. По тому, как подергивалась его рука, было понятно, что был ствол тяжелый, не игрушечный.

– Иди сюда, – и тут что-товзорвалось, из ствола метра, наверное, на два, шарахнуло пламя, и земля рядом со Владой разлетелась в разные стороны пыльным фонтаном. В стеклах соседнего дома еще долго дребезжало, а Влада на мерзлых ногах уже стояла перед бревном, чувствуя, что дрожит. Дырочка ствола, равно как и кукольно-стеклянные глаза Жоры, Дыркина и Стаса смотрели на нее, не мигая. Из дыркинского рта текли слюни с белыми пузырьками.

– Ты, вот что. Трусы сними. Потом юбку задери. Потом развернись жопой к нам и раком встань. Я тебя волыной этой там почешу и пойдешь. Давай-ка, родная. Раз-раз и все. Драть тебя не будем. Настрой не тот.

Меж ногами у Влады словно раздавили хрустальное яйцо: стало остро и ледяно.

– Ты за базар свой отвечаешь? – спросили ее губы, а сама Влада будто куда-то вышла, и сидя на скамейке рядом с Дыркиным, глядела на девичий манекен, что-тоневнятно бормочущий.

Жора не гоношился. Он толковище знал и веско ответил:

– А что ты мне хочешь предъявить? Если не предъявишь, отстрелю два пальца.

– Тебе никто права не давал меня срамить.

– Давал. Тебе никто права не давал сопротивляться. И никто за тебя, цыпа, не подымется, даже если мы тебя здесь втроем отымеем зараз, в три смычка.

– А за тебя подымется?

– Брат встанет, и три кента его.

– И за меня подымется.

– Чего? Дуван будем дуванить? Стрелковаться? – в глазах Жоры что-тоожило и тотчас же погасло, – на трубу, – он вынул из сумки гигантский телефон, раскрыл его, точно книжку, – звони. Если через полчас твой чел на стрелу не приедет, отфачим тебя вдесятером, пока под нами не подохнешь, и вон там, на пустыре уложим. Вон, видишь, там сортир разобранный? Камень привяжем и утопим. Я тебе реально говорю.

Взять Жору на понта, как того малолетнего скина, не вышло. Жора общался с бандосами своего мелкого уровня уже давно, а где-то год назад его старший брат, что недавно откинулся с зоны, потихоньку начал его приобщать к делам взрослым, серьезным. Он очень серьезно относился к таким ритуалам, как базар, стрелка, понятия. И самым страшным было то, что он был укурен до полуобморока и ничего не соображал.

Звонить Владе было некуда. Отца звать на стрелку резону не было: он наверняка уже был пьян до такой степени, что не то, что ходить, так и говорить не мог. Как раз на эту неделю у него выпал какой-то удивительный период, и пил он, не приходя в сознание.

Егор Мякина? Он уже проявил себя как «защитник», и было ясно, что он струсит. Хотя, конечно, можно было предложить ему себя в обмен на спасение, но тут уж ясно, что ничего хорошего из этой затеи бы не вышло.

Гвидон? Он же обещал помочь, а такой человек, как видно слов на ветер не бросает. Только билет с выцарапанным телефоном потерялся, то ли он сама его выкинула, то ли случайно вылетел.

– Ты слышь, что ли, меня? Звони или не звони, мне похеру. Сейчас полпятого. Ладно, полчаса тебе накину, полшестого за школой, где спортплощадка будем ждать тебя или чела твоего. То есть смотри: я пацанов своих подтягиваю, – он говорил вяло, глядя в сторону, – если не придете – посадим тебя на реальный балабос, а потом крантец. Все, давай, пошло время.

Неожиданно что-тоозарило дрожащую Владу, и она стала тыкать ногтями в резиновые кнопки:

– Справочная «ноль девять». Ждите ответа. Двадцать вторая, добрый день.

– Завод «Пензтяжпром», отдел снабжения.

– Тридцать три, ноль девять, двадцать пять.

– Спасибо. – И сразу набрать эти цифры.

– Снабжение.

– Здравствуйте, а можно пригласить Всеволода? – Она обрела какую-то уверенность, и казалось, что все это было глупой шуткой, которую нарочно подстроил сам Сева, чтобы они все-таки встретились.

– Севу? А он, по-моему, опять в Питер уехал. Сейчас, повисите секундочку. – Влада на самом деле повисла на крюке воздуха. – Тань, слышь, Севка в Питере? Да? А я что-тоне видал. Крикни, пусть возьмет городской. Сейчас он возьмет.

– Да, – отрывисто говорит Сева.

– Сева?

– Я. – Так же отрывисто. Никуда он не придет.

– Сева, это Влада.

– А, привет, как у тебя?

– Сева, помнишь, ты сказал, что поможешь, что…

– Что у тебя с голосом? Что-тослучилось?

– Меня хотят убить.

– Так. Куда мне прийти?

– Севочка, ты придешь?

– Куда? Только быстро говори. И успокойся. Я приду прямо сейчас.

– Моя школа знаешь где?

– Это напротив технаря кулинарного? Красная такая?

– Да! Там стрелку забили, а у меня никого нет, вообще…

– Во сколько стрелка? – Владу стало трясти, и она начала заикаться.

– В полшестого. Только Севочка, пожалуйста, приди, а то меня зарежут! У него пистолет!

– Успокойся. Сходи в кафе, там «Чайка» рядом, кофе попей, мороженого покушай. Я выхожу.

Влада брезгливо передала телефон Жоре и стала отступать.

– Слышь, что ли, дело сделано. Если хоть на минуту опоздаете на стрелу, или вообще не придете, – он провел большим пальцем по горлу.

Бедная Влада целый час ошивалась вокруг школы. Придет ли Сева? Что будет потом? Она никогда, естественно, не была на стрелках, да и видела их только по телевизору, в дешевых уродских кинофильмах. Что-топодсказывало ей, что там будет пустая беседа с соблюдением каких-то идиотских ритуалов. Если человек не знает этот ритуал, или в чем-то ошибется, то его сторона проиграла. Но Сева, конечно, знает все тонкости от и до.

Минут за десять до назначенного срока на спортплощадку выехала плохо вымытая «Волга». Из нее вылезли четверо: сам Жора, его брат, Слон-старший (небритый, начинающий лысеть пигмей) и еще двое каких-то толстых здоровяков. Последние были в ярчайших спортивных костюмах, солнечных очках и с барсетками. Тот, что вел машину, держал в руке сотовый телефон, в таком положении, как бедуин, ищущий в пустыне воду, держит свои ветки: бережно и на вытянутой руке, демонстрируя всему миру. Жорин брат снял свою спортивную кофту, чтобы стало видно синюшные тюремные наколки. Они стали поглядывать на часы, возбужденно хохоча и тыча пальцем на Владу, которую сквозь решетчатый забор было отлично видно.

Севы не было.

Санкт-Петербург. Ночь.

– Слушай, а где я там парковаться буду? Может, бросим тачку да такси возьмем?

– Не, Костян, на Караванной сто пудов приткнемся. Ну, вон туда заруливай, и не кони.

– Блин, я так не хочу опять пьяным ехать. Вмажусь куда-нибудь, – Костя вышел из машины и щелкнул брелком сигнализации, машина подмигнула и затихла. Он с тревогой и любовью глянул на автомобиль, и пошел за Лехой, который успел уже отойти на сотню метров.

– Костян, – Леха остановился и ждал Костю, – если бы у меня была бы тачка с такими номерами, я бы… Да чего там… Прикинь, ну что мы с тетками, такси ловить будем? Их надо в машину и по домам, пока тепленькие.

– Я больше к себе домой не повезу. Мать наезжает.

– Тогда в гостиницу.

– Ага, в «Европу».

– Слушай, какого-нибудь ЛДМа по горло хватит, ты, что, не жениться собираешься? Все, пришли. – Леха вдавил палец в домофон возле неприметной двери.

– Здравствуйте, – отозвался мужской голос.

– Здравствуйте, – ответили Леха и Костя.

– Номер Вашей клубной карты, пожалуйста.

– 478АМ.

– Увядшие нарциссы…, – голос многозначительно замолчал.

– Стынут в пурпурном бокале, – отозвался Леха.

– Вас двое?

– Да.

– Проходите.

Костя и Леха открыли дверь и зашли в сумрачное помещение, напоминающее операционную, склад и курилку одновременно. Пройдя дотошного секьюрити, через длинные коридоры с вентиляционными трубами под потолком, они пришли к двери с электрическим замком, через которую попали, собственно в клуб. Полумрак, мягкие портьеры, много диванчиков, в дальнем углу тощий негр пилит хаус на диджейском аппарате.

– Ну что, абсент пить будем? – плюхнувшись на диванчик, Леха подозвал официанта. Высокий гибкий мальчик с подведенными глазами застыл у их столика.

– Какой у Вас есть абсент?

– Наиболее популярны у нас Hill's, Xenta. Есть еще…

– Несите Hill’s.

– Леха, е-мое, какие тут девки, ты только посмотри.

– Ну, так, это тебе не в сраном «Метро» прыщавых студенток лимонадом угощать. Нравятся вон те?

– Которая в комбинезоне, особенно. Как с витрины.

– Щас мы их позовем.

– А пойдут?

– А как же! – Леха кивком пригласил двух стоящих рядом и постукивающих острыми носками сапожек в такт музыке девушек. Те переглянулись и медленно, покачивая бедрами, направились к ребятам. Высокая, приглянувшаяся Косте, была в черном обтягивающем комбинезоне с золотой вышивкой вокруг глубокого декольте. Длинные черные волосы были идеально вытянуты, убраны с лица и заколоты, на руке болтались браслеты. Когда девушка подошла ближе, Костя увидел, что ее кожа мерцает огоньками, а на правом предплечье вытатуирован иероглиф. Вторая, блондинка, была одета в джинсы, которые начинались ниже косточек таза, и короткий полупрозрачный топ, сквозь который просвечивали соски.

– Привет, девчонки, садитесь, можно Вас угостить? – Костя засуетился, освобождая гостьям удобное место на диванчике.

– Привет, ребятки. Что, выпускной в школе отмечаете? – блондинка слегка нервничала и постоянно оглядывала зал, как будто кого-то искала.

– Ну, девочки, достоинства мужчины определяется не его возрастом, – девушки с интересом обернулись к Лехе, он сделал многозначительную паузу, подмигнул, в это время вынул из кармана толстую пачку купюр, сложенных пополам и бросил ее на стол, – а толщиной его лопатника. Гуляем, девоньки, ни в чем себе не отказывайте. Давайте знакомиться, что ли. Меня зовут Алексей, а это – мой друг Константин. Будущий профессор.

– А вас как зовут? – Костя начал чувствовать себя униженным, оттого, что Леха так ловко привлек женское внимание. Уже несколько минут он мучительно соображал, чем бы ему козырнуть, но никак не мог ничего толкового придумать.

– Меня зовут Катрин, – ответила брюнетка.

– А меня Мирабель, – отозвалась блондинка.

– Девчонки, а это ваши настоящие имена? – искренне поинтересовался Костя. В ответ все захохотали, а у Кости вытянулось лицо. Что он такого спросил?

– Нет, Константин, это их сценические псевдонимы, – Леха стукнул ладонью по столу, – Дэмьен! – потянулся к девушкам, – Так, что заказываем?

– Закажите нам «Текилу-бум», а мы пока пойдем, попудрим носики, – промурлыкала Мирабель и легким взмахом подбородка позвала Катрин с собой. Девушки томно выплыли из-за стола и отправились в сторону.

Подошел официант.

– Демьен, две «Текилы-бум», и наш абсент, ты не забыл?

– Будете пить одновременно с дамами?

– Пожалуй, да, – поклонившись, официант ушел, а Леха вальяжно откинулся на спинку дивана и стал гордо созерцать окрестности.

– Леха, ты только не говори им, что мне 17 лет. Я скажу, что мне 20.

– Без базара. Не хочешь поплясать?

– Пока нет, кондиция еще не та. Только брюнетка, как ее там, Катрин, чур, моя.

– Да, без проблем, кентуха, этого добра здесь… А вообще, ты в своем прикиде круто сюда вписался.

– Да, – Костя задрав голову, оглядывал зал, – а музыка здесь классная.

– Виниловая, диджей хороший, Лузитин корефан, между прочим.

– А она здесь часто зависала?

– Не знаю! Она где только не тусовалась.

– Вон и Демьян с абсентом. А где же наши девочки?

А в дамской комнате в это время развилась жаркая дискуссия.

– Маш, расслабься, мальчики платят. Получай удовольствие, один раз живем. Давай оттопыримся и кинем их.

– Да какого мне сдались эти малолетки! Мне 25 уже, замуж пора. Ну и что я с ним буду делать – хоть с тем, хоть с этим? Почему невезуха такая! Дай мне твою тушь.

– На. Почему невезуха? Просто раз на раз не приходится. А по мне так лучше малолетки, чем бандиты.

Про страшного огромного бритоголового мужичину, который представился им просто – Мокшан, девушки старались не вспоминать. Приказ был получен простой: следить за Костей и все максимально выяснить. Что за парнишка, чем живет, как дышит. По возможности следовало позвонить Мокшану, чтобы он его забрал для личной беседы. О такой возможности Катрин и Мирабель даже не думали. Все-таки обещанные за паренька две тысячи долларов не стоят потом пожизненных душевных страданий. А то, что Мокшан звал Костю не на чай с пирогами, было сразу видно по этому угрюмому человеку. Непонятно было, как и чем этот миленький мальчик мог насолить такому громадному быку.

– Так мы что, сваливаем от них что ли? – Катя подняла руку вверх и потрогала подмышку. – На депиляцию пора. Как время быстро летит! Только недавно ведь делала.

– У меня есть мастерица хорошая, на два месяца хватает железно. Ты про малолеток? Никуда мы не сваливаем. Ты видела, какая у него котлета бабок? Давай прямо сейчас этому Мокшану позвоним. Он нам и два штукаря бачинских обещал, и наверняка этими еще деньгами поделится, которые у пацанов.

– Маш, зарежет он его, Костю этого. И второго мальчишку замочит, как пить дать. Ты рожу его видела, Мокшана этого? Он как подошел к нам, у меня аж матка опустилась. Киллер, блин. А помнишь, он еще сказал, типа, поговорить надо, и кулаками хрустнул? У него кулак, вообще, как моя голова. Не хочу грех на душу брать. Еще и срок дадут. Я скажу этому Мокшану: не получилось познакомиться, мальчишки с другими матрешками сидели. Давай я лучше звякну Рахиму с Алым-баем. Старый проверенный вариант. Они нас встретят на улице, пацанятам пару раз по голове дадут и все бабло нам достанется.

– Нам! Нам, во-первых, придется под этими чуреками скакать до утра. А во-вторых, еще вопрос, сколько нам денег достанется.

– Сколько бы не досталось – все равно больше, чем ничего. И ты зря, они обычно много отдают. Ну а что скакать придется – что, боишься краешек обломить?

– А бедных пацанов тебе не жалко?

– Фигли их жалеть, лавандос не сами заработали. Пусть делятся.

– Блин, Машка, давай пока никому звонить не будем. Посмотрим по обстоятельствам! Если что – позвонить мы в любой момент успеем. Смотри, какой я себе блеск надыбала. В Гостинке, на распродаже.

– Ага. Кать, ты не понимаешь. Я с этими шпиндиками в постель не лягу. Молоко еще на губах не обсохло. Знаешь, как пропуск в этот клуб пробивала? Лучше не рассказывать. Думала, закрытое место, солидные мужчины. И что? Одни гомики. Надо, короче, рвать когти в Москву. В этом городе личную жизнь не устроишь.

– Пойдем, нельзя такой случай упускать, а то здесь девки быстро тему просекут. Звонить пока не будем. Короче, решили?

– Решили.

Компания, наконец, воссоединилась, и официант принес напитки. К каждому полагался свой ритуал. Сначала обслужили девушек. Официант смешал в двух бокалах текилу с газированным напитком, прикрыл каждый бердекелем, взял их в руки, два раза резко стукнул стаканами о стол «бум, бум», смесь запенилась, и девушки быстро, пока не осела пена, выпили текилу под вялые аплодисменты Лехи и Кости. Абсент принесли в шотах, отдельно коричневый сахар и трубочки. Официант добавил сахар в абсент, поджег, и пока напиток горел, Костя и Леха высасывали его через трубочку, стараясь делать это вальяжно и по-богемному. И понеслось…

– Там по крупному гуляют, знаешь, Витя? – официант зашел в кабинет дежурного менеджера по залу. – Хочешь кофейку?

– Нет, ничего не хочу, – молодой худой парень со светлыми жидкими волосами, перекинутыми набок, как у Лукашенко, отозвался, не отрывая глаз от монитора. – Хочу домой. Выпить полстакана виски, съесть полкурицы гриль, потом рухнуть в постель и всю ночь обнимать тебя за твою хорошенькую попку.

– Ммм…- Дэмьен попятился назад, менеджер его легонько подтолкнул на зеленое кресло, и тот рухнул на холодную кожу, вскинув руки и ноги.

– Ути-пути, мой маленький… Рано, малыш, укладываться. До конца смены еще 7 часов. Так что там за кутеж? – до кабинета доносились только приглушенные звуки музыки, и гулкие шаги по коридорам.

– Два пацана. Лет по 18. С бабками. Катрин и Мирабель их потрошат. – Официант попытался встать, но менеджер мягко пихнул его, и тот опять провалился в кожаную мякоть.

– Кто пустил малолеток?

– Там вроде Макс сегодня на ресепшне. Но один парнишка – родственник Лузиты.

– Не той ли самой Лузиты? – Витя опустил голову и уставился на официанта.

– Той самой, – юноша вжался в кресло, поскольку взгляд менеджера превращался в масляный.

Витя потянулся со словами:

– Ну-у, тогда нужно за ребятами присмотреть. Чтобы волосок с них не упал, – он растягивал гласные, пытаясь придать голосу лукавость, и, подойдя к Дэмьену вплотную, притянул его голову к своему животу, погладил юношу по густым волосам, взял его лицо в руки, наклонился, прикрыл глаза и содеял долгий, медленный поцелуй… После чего Витя, касаясь губами уха, шепнул: «Гуляй», потрепал юношу по щеке и вернулся к своему рабочему месту, давая понять, что тот свободен.

Дэмьен покинул кабинет менеджера и широкими шагами миновал окутанный трубами коридор, вытирая губы и приговаривая: «Пидор, драный пидор».

Когда он вернулся в зал, пирушка была в самом разгаре. Официант сердито кивнул Мирабель, в миру Марии Смирновой и знаками попросил подойти к нему.

– Витя их трогать не разрешает. Так что давай, поскорее закругляйтесь, как будто я не успел.

– Спасибо, Сашок! Слушай, отвлеки Витьку хоть нанемного! Я в долгу не останусь, ты меня знаешь!

Саша-Дэмьен, поджав губки, протянул руку ладонью вверх и добавил:

– Не жмоться. Ты все равно сегодня больше лэве поднимешь, чем мне сейчас пожертвуешь. – Мирабель сунула ему широкую еврокупюру и быстро вернулась в компанию. Оценила ситуацию. Ребята были уже в хорошей кондиции, осталось лишить их остатка сознания. Мирабель тихонько шепнула Катрин, что план с грабежом отменяется окончательно, придется действовать своими силами.

– Ребята! А давайте-ка устроим турнир! Настоящий мужчина должен уметь пить. Конечно, если он – настоящий мужчина.

– Мы умеем, – весомо ответил Леха.

– Нет, давайте проверим! Того, кто из вас больше выпьет абсента, я и Катрин поцелую.

– В щечку, – добавила Катрин.

– Э, нет! – привстал Костя. – По-настоящему целовать!

– Хорошо. По-настоящему. Дэмьен, еще бутылочку!

«Петушиные бои» были уже в самом разгаре. Парни попались. Их столик постепенно собрал вокруг себя людей, словно эта публика и не претендовала на богемный статус. Все хлопали в ладоши, покрикивали, подбадривали, отпускали шуточки, как будто дело происходило в третьесортной пивнушке.

Вскоре Дэмьен по долгу службы еще раз побывал у менеджера. Он находился у него минут сорок и вернулся красный, странно переставляя ноги, указывая пальцем на часы.

Маша кивнула Кате и обе они, почти одновременно, положили под столом ладони на бедра Лехи и Кости. Легко поглаживая, и забираясь все выше, девушки нашептывали заманчивые обещания, будоражащие воображение: «я хочу целовать тебя…», «я вылижу тебя…» и даже совсем неприличные слова для описания совсем уж неприличных действий.

Костя поплыл мгновенно, не прошло и пяти минут, как он уже слюнявил шею Катрин и теребил вышивку ее декольте. Расплатившись, все четверо вынырнули на улицу.

– Мы на машине. – Костя уверенно, как ему казалось, пошагал к своему авто.

– Какая машина! Мальчики вы что! До первого фонаря на Невском!

– Спокуха, я поведу, – Леха пытался выудить из себя немного уверенного, трезвого взгляда, чтобы ему поверили.

– Если не до первого столба, тогда до первого поста, дальше не поедем, – Мирабель уже начала злиться, – завтра тачку заберете.

– У меня федеральные номера, посты мне по барабану, – Костя чувствовал тело Катрин через тонкую ткань ее комбинезона, и был готов ехать куда угодно.

– Хорошо, где вы ее поставили?

– На Караванной.

– Идем.

Девушки вывели парней под локотки на нужную улицу, и у Кости отлегло от сердца, когда он выудил взглядом свою новехонькую «десятку» в ряду иномарок, которыми можно заполнить дорогой выставочный павильон.

– Вот она, моя девочка, – Костя с первого раза нажал кнопку сигнализационного брелока, сел за руль и на нейтральной скорости скатился с парковки.

– Куда едем? – Катрин села впереди рядом с Костей и низко наклонилась, чтобы пощелкать кнопки магнитолы, оголив загорелую грудь,.

– Кировский район, – отозвалась с заднего сиденья возившаяся с Лехой Мирабель.

– Не близко, – Костя на секунду подумал, не вернуться ли ему вместе с Катрин домой. Но тут она так ласково на него посмотрела, что он был готов ехать во все спальные районы сразу, уже только оттого, что их название произошло от слова «спать».

Они довольно быстро попали на Московский проспект, пролетели его с ветерком, углубились в Ленинский, и, следуя указаниям Мирабель, стали сворачивать на маленькие улочки, названия которых Костя даже не знал. Наконец она попросила их притормозить около круглосуточного супермаркета.

– Ну что, ребята, девушек вином будете угощать? Вина французского, красного полусладкого – нам, водки – вам, нам – фрукты, вам – мясо, ну, что я объясняю? Что, первый раз девочек катаете, что ли?

Леха с Костей вышли из машины, и направились в универсам. Несмотря на полночь, в магазине было много народу. Они взяли тележку, загрузились, подкатили к кассе, и, позвякивая бутылками, выложили свои покупки на резиновую ленту транспортера. Расплатившись, уложили еду и бутылки в два больших пакета, и уже подошли к выходу, как Костя вспомнил, что забыл купить сигареты.

– Да забей, у ларька тормознем, – Леха уже становился вялым и сонным.

– Чего триста раз тормозить, подожди, я быстро.

Костя снова прошел через входной турникет, направился прямо к кассе и попросил кассира продать ему две пачки «Парламента». Женщина-кассир пристально посмотрела на Костю, вытащила из вертикальной витрины сигареты, пробила, и медленно спросила:

– А что в пакетике?

– Ой, да это я только что оплатил вон в той кассе! Просто сигареты забыл купить, вот и вернулся. Я только что с другом все оплатил. Вон он стоит. – Костя кивнул в сторону покачивающейся фигуры.

– Покажите чек.

– А там кассирша, по-моему, в пакет его положила. Или в урну что ли?

– Покажите этот чек, а то мне придется вызвать охрану.

– Да сейчас покажу, – Костя начал выкладывать в огороженный вольер для оплаченных продуктов содержимое своего пакета. Чека нигде не было. – Значит, он у друга, мы вместе покупали… Леха, Леха, иди сюда!

Но Леха его не слышал. В нос вдруг поплыл невесть откуда здесь взявшийся запах бензина, желудок сжался до размеров кулака, и пища, обильно сдобренная абсентом, не успевшим впитаться в кровь, устремилась ко рту. Парень выбежал на улицу и встал под навес для тележек, рухнул на четвереньки, и его начало рвать.

Катрин и Мирабель уже ехали в такси к центру и хихикая, пересчитывали деньги, вытянутые у Лехи в машине.

– Как много! Ты что, все у него взяла?

– Нет, что я – дура? Чуть больше половины. Клуб «Абсент» – недешевое удовольствие, знаете ли. И хачи пусть сегодня отдыхают! И волки сыты, и овцы сыты! А Мокшан сам пусть этого козленка ловит!

Девушки смеялись, и предвкушали праздник: они собрались отметить так легко завоеванную победу в маленьком плавучем ресторане.

Костя тем временем уже сидел в комнатушке начальника охраны. Хмель от ужаса холодными волнами отходил от разума.

– Обычно администрация идет навстречу, и предлагает недобросовестным покупателям оплатить украденное в трехкратном размере. В противном случае мы вызываем милицию и они заводят дело по статье «Кража». – Говорил крепкий мужчина с седоватыми усами и бэджем «ЧОП «Гладиатор». Старцев Григорий Сергеевич».

– У меня на улице друг, у него деньги и чек. Я же вам говорил, Григорий Сергеевич.

– Вашего друга уже ищут. Если все обстоит так, как вы говорите, мы вас отпустим, всего лишь порекомендуем быть внимательнее. А пока ответьте на несколько вопросов, мне нужно заполнить протокол.

– Какой протокол, я же не в милиции! Я хочу позвонить маме, она работает в администрации! Приедет и вам тут все разнесет, – Костя почувствовал, что может разреветься.

– Молодой человек, я полагаю, что милицию мне следует вызвать сейчас, и когда вы окажетесь в обезьяннике, посмотрим, кому чего разнесут.

В это время Леха вылез из укрытия, шатаясь как на палубе при качке, дошел до Костиной машины, рухнул на заднее сиденье, горьким ртом произнес: «Поехали, братва», и уснул. Под его храп из машины выдрали магнитолу, сняли резину, дворники, зеркала, меховые накидки с сидений, вытащили из моторного отсека аккумулятор, из багажника трос, запаску, ящик с инструментами и пожелали Лехе спокойной ночи.

Молодой охранник рассматривал вещественные доказательства, и думал, нужно ли в поисках чека рыться в пакете, покрытым зловонной рвотой. Он зашел в магазин, поднялся в кабинет начальника охраны и в ответ на умоляющий и полный надежды взгляд Кости, буркнул: «Там никого нет», – и вернулся на свой пост.

– Это какая-то ошибка! Я имею право сделать звонок! Вы… не имеете права!

Начальник охраны начал злиться. Он, бывший опер отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, ушедший из Конторы «за правду», ненавидел таких маменькиных сынков, которые считают, что им все дозволено: красть, ширяться, убивать, насиловать. Все они потом только и могут гундосить: дайте я позвоню, мама приедет!

Костя, увидев как усач в черной форме замешкался, ошибочно принял это за испуг и решил ковать железо, пока оно горячо. Он вскочил со стула и завопил:

– Дайте мне позвонить!

Начальник охраны мгновенно ударил его поддых. Костя даже не подозревал, что такое может случиться, скрючился и грохнулся мимо стула на пол. В голову сверкнула мысль: сейчас изобьет до смерти. Старцев же аккуратно поднял парня и плюхнул его на жесткое сиденье. Вспомнились молодые годы, беседа потекла в привычном русле.

– Что ж ты, Костенька, на пол-то упал? Нехорошо. Ну, понимаю, выпимши, так поосторожнее как-нибудь надо. Попочкой-то не крути. Вот, так, аккуратно. Ну что, продолжаем разговор?

Костя задыхался. Из глаз текли слезы. Очень хотелось в туалет.

– Пожалуйста, не бейте меня…

– Да кто ж тебя бил? Сам упал, понял? Итак, Костенька, на трёху упер, червонец верни и гуляй на все четыре стороны. Все вещи из карманов на стол! Быстро!

По-девчачьи, с завываниями, всхлипывая, Костя извлек из карманов бумажник, телефон-раскладушку, платочек, футляр с ключами, смятую пачку с последней сигаретой, зажигалку Zippo и кожаный блокнотик. Старцев брезгливо расшвырял указательным пальцем ненужные предметы и вытряс из бумажника деньги. Получилось приблизительно две тысячи рублей, сто пятьдесят долларов, и ворох смятых десяток, полтинников и мелочи. Прикинув в уме, начальник охраны, подсчитал, что до требуемой суммы штрафа денег не хватает.

– Ну что, Костенька, на нары? Или под нары? – Он взял телефон, и, набрав «02», сказал: – Супермаркет «Седьмое небо». Начальник охраны Старцев. Мною задержан преступник, совершивший кражу. – Затем он сказал адрес универмага. Тут Костя обхватил голову и заревел.

Мама успела-таки раньше милиции. Хотя в тот момент, когда плачущий Костя звонил ей на мобильный, была на другом конце города, а до отделения милиции можно было дойти пешком за десять минут. Первым сюрпризом для Галины Геннадьевны стала ее любимая машина, стоявшая у магазина растерзанная, наполненная стойким запахом перегара и Костиным другом в бессознательном состоянии. Она быстро проглотила шок, собралась, и вошла в магазин зло и уверенно. Оглядываясь в поисках того, кто мог бы ей показать, где кабинет администратора, в углу, на возвышении, она увидела клетку со стулом внутри, на которой висел большой плакат с текстом: «Вор ждет милицию». В клетке на стуле сидел ее Костя, закрыв лицо руками.

Всю обратную дорогу в такси Костя проревел, уткнувшись в мамино плечо. Обслюнявил ей любимую голубую блузку с вышивкой «ришелье», помял пиджак. Так было хорошо ему оттого, что прислонился к ее большой груди, обнял, почувствовал поддержку и защиту. Галина Геннадьевна ела шоколадные батончики и сосредоточенно думала, как рассказать о произошедшем мужу. Пока он знал только о том, что все завершилось благополучно – без ненужных подробностей. С присущим ей организаторским талантом Галина Геннадьевна вызвала эвакуатор для своей машины, вместе с водителем перенесла Леху в такси и договорилась об его транспортировке. До этого она в жесткой форме посоветовала начальнику охраны не ссориться с городской администрацией, потребовала восстановить кассовый чек по времени покупки, а в ожидании вызванного такси, купила и съела несколько шоколадок.

Галина Генадьевна смотрела в окно несущейся по ночному городу машины и раздумывала над судьбой сына. Не готов он к выходу во взрослую жизнь – слишком наивен, эмоционален, легко поддается не самому лучшему влиянию. Мальчику был бы нужен хороший пример настоящего мужского поведения, а не протирания английского сукна в кабинете. Жаль, он мало общался со свекром – настоящим боевым полковником. «Бедный мальчик», – она поглаживала сына влажным от пота, слипшимся волосам и вспоминала, первые дни его жизни, когда все вокруг восхищались его темными, пуховыми волосиками и прочили ему шикарную шевелюру – в маму. Вспомнила, как он маленьким заболел ангиной, оттого что в середине осени муж, пока она была на работе, открыл в доме все окна – он писал кандидатскую диссертацию, и надеялся, что свежий воздух принесет ему свежих мыслей, а про Костю забыл. Тогда она сына фактически спасла. Честно говоря, она готова делать это всю оставшуюся жизнь, бесконечно. И в самой глубине души даже немножко рада, что он такой недотепа. И что он по-прежнему так в ней нуждается.

И какая-то странная, злая ненависть к мужу вдруг содрогнула ее сердце.

Дверь открыл отец – всклокоченный в махровом халате, с очками и газетой в руках.

– Ну что, явился? Подлец! Какой же ты подлец!

– Володя, не сейчас. Завтра, все завтра. – Мама произнесла это очень значительно, давая понять, что есть объективные причины, по которым разбирательство с Костей должно быть отложено. – Костя – ты в свою комнату, спокойной ночи, до завтра.

– Спасибо, мама, – Костя постарался вложить в эти слова всю благодарность, и еще преданно заглянул ей в глаза.

– Галя, это все ты, ты его распустила! Машина, шмотки, развлечения. Теперь он еще и вор. Немедленно нужно…

– Володя, успокойся, хватит кричать. Это недоразумение. Я потребовала восстановить кассовый чек. Ничего они не украли. Это его дружок – оболтус Алексей, вышел на улицу и вынес чек. А Костя вернулся за сигаретами с пакетом. Ему и попало.

– А почему он не вернулся за Костей?

– Ему стало плохо.

– Нажрался?

– Да. Но заметь, не наш Костя. Алексей, кажется, его постарше.

– Но, судя по всему, не умнее.

– Володя, я прошу тебя, я так устала от высокой концентрации ума в нашем доме! Хоть бы кто-нибудь, кроме меня, еще что-нибудь делал!

– Что они забыли в магазине в Кировском районе в такое время?

– Они возвращались с вечеринки, были у Костиных с Лешей одноклассников с прошлой школы. Ты же понимаешь, люди проучились вместе пять лет и вдруг – расстались. Скучают. Встретились, рассматривали школьные фотографии, вспоминали свое детство, немного выпили. А папа Леши попросил его купить на обратном пути домой продуктов, вот они и зашли в магазин.

– Что с машиной?

– Ну… все нормально.

– Почему вы не на ней?

– Так я давно уже хотела ее в автосервис…масло поменять, проверить, то се.

– Вызывать ночью за бешеные деньги эвакуатор, чтобы отвезти машину в автомастерскую, и все это лишь для профилактики?!

– Володя, хватит, не могла я вести машину сама, очень перенервничала, мне легче было эвакуатор вызвать, чем искать кого-то. Если бы в нашем доме был мужчина, он бы сам помог сыну, вместо того чтобы читать мне нотации.

– Ну, ладно. Галь, я предлагаю немедленно отправить Костю под Лугу к отцу. Мы серьезно рискуем. У него плохое окружение и слишком много свободного времени, а мозгов не хватает.

– Я думала об этом. Только причина другая. Мужского воспитания ему не хватает, а с мозгами у него все в порядке.

– Галя, алкоголь и девушки это еще не самое страшное! А вдруг наркотики? У нас недавно был доклад на кафедре по наркомании. Знаешь, сколько процентов молодых людей Костиного возраста употребляют наркотики?

– Даже знать не хочу. Мне завтра на работу и надо выспаться.

– Меня эта цифра просто шокировала. Он стал неуправляем. У нас нет возможности контролировать его все время. А там такая возможность есть. Давай закрутим гайки хотя бы до начала учебы. Потом он будет на моих глазах.

– Не знаю. Мне кажется, ты все преувеличиваешь: неужели в его возрасте ты не пробовал водку впервые? Даже я и то помню: как раз в семнадцать лет пошли с девчонками в лес, я у отца стащила бутылку «Егерской» и мы напились до чертиков. А если насчет наркотиков, то я все же думаю, что наш с тобой сын достаточно благоразумен, чтобы не глотать эту дрянь.

Александр Иванович вскочил, потом опять сел. Пауза затянулась. Наконец, он взлохматил волосы, встал и громко произнес:

– Хорошо! Не хотел тебя расстраивать, но видно, придется. Уж лучше ты расстроишься от моей истории, чем от того, что с сыном что-топроизойдет. Помнишь Казбека Магомедовича? Директора ресторана «Тринадцать с половиной»? Мы туда еще ходили в прошлом году с Григорянами?

– Ну.

– Мы же с ним теннис иногда играем. А он целую неделю уже в клуб не приходил. Я спросил: в чем дело, может, что случилось? А у него сыну семнадцать лет как раз, как Косте. Так убили его! Без всякого выкупа, божьим днем! Убили и голову отрезали, так и похоронили без головы! А ты говоришь!

– Господи, что ты такое говоришь! А кто же…

– Неизвестно кто! Палачи! Так их называют. Ищут, а у нас милиция известно как работает. Говорят, как раз – неонацисты. Он обратился в сыскное агентство «Бульдог», ну это, очень известное, денег заплатил какое-то чудовищное количество. И самое страшное, что это уже не первое убийство подростков! И никого пока не нашли, и неизвестно, сколько это еще продолжаться будет. И ведь он на чеченца не похож, он русый был. Как-то, говорят, по фамилии вычислили.

Галина Геннадьевна долго молчала. Она слышала подобные истории, но считала их необоснованными слухами и «утками» желтых газет. Так, значит, это все правда… Тем более фамилия на «евич» и сломанный нос «еврейской» горбинкой вносили сына в группу риска.

– Галя. Галя! Ты, я вижу, еще сомневаешься? Ну, тогда смотри. Обрати внимание, я не хотел говорить. Еще и ходил вокруг да около. Но если не понимаешь, не веришь мне – пожалуйста! Сама, так скажем, напросилась! Я сегодня утром обнаружил в почтовом ящике вот эту гадость, – он вытащил из кармана халата свернутую вчетверо бумажку. Когда Галина Геннадьевна ее развернула, то вздрогнула. На листочке не было ничего кроме печати – оттиска сделанного синими чернилами. Это была свастика сантиметров семи в диаметре, испещренная непонятными значками.

– Что это?

– Насколько я понял, секта этих убийц, своим жертвам выжигает клеймо. Вот это же самое, в виде свастики. Я не знаю, случайно ли они это нам подбросили, или нарочно, или вообще не Палачи, а так, скинхеды маленькие балуются, но факт остается фактом. В милицию я сообщать не буду – как бы хуже не вышло. Я думаю, под Лугой его никто не найдет.

– Тогда, конечно, ты прав. Давай, прямо завтра. Только Косте не нужно ничего про этих… Палачей говорить… Не помнишь, мясо еще осталось?

– Почти целый противень.

– Хорошо, я сейчас перекушу и пойду спать.

– Спокойной ночи, дорогая.

– Спокойной, спокойной.

А утро было кошмарным.

Когда Леха позвонил, Костя лежал у себя в комнате с огуречной маске на лице. После вчерашнего происшествия он очень плохо выглядел. Лицо было отекшее, от слез веки опухли и закрыли глаза, оставив только узенькие щелочки. На брюках обнаружилось грязное пятно: видно, в клетке для воров последний раз сидели давненько. Костя старался держать телефон на расстоянии от щеки, чтобы не испачкать его в маске.

– У меня полная труба. Я из комнаты не выхожу, жду, пока отец свалит. А ты?

– А я что? Меня водила привез, а я уже малек оклемался к тому времени, батяня открыл, дал мне пенделя и отправил спать. Круто вчера, а? Бабла просрали… Я вообще пустой домой вернулся. Лажа, короче, этот «Абсент», я за такой прайс могу в «Астории» целый месяц жрать.

– Ты пока дрых, машину разули, знаешь?

– Как! Вот я значит, вырубился… Что сняли?

– Все! Что снимается.

– Прости, братан. Если б я был трезвый, я б не допустил. Что предки?

– Говорю, боюсь из комнаты выходить. Меня вчера пока не трогали. Жду казни. А куда, кстати, бабы смылись?

– Смылись, и слава богу! А то тебе к похмелюге добавился бы еще и трипачок. Я вот думаю, не они ли у меня бабки сперли? Что-тоочень уж дорогой клуб получается.

– Ты что. Мы же им, вроде понравились. А выжрали мы в клубе сколько, вспомни!

– Думаешь?

– Уверен.

– Ладно. А что, сегодня куда пойдем?

– Блин, я сегодня, наверное, не смогу.

– А че?

– Ну че-че, с предками разборки, нужно хоть некоторое время побыть хорошим мальчиком!

– Ну, как знаешь. Если прорвешься – труби по мобиле. Я, наверное, тогда сегодня по Неве покатаюсь. Давай. И не пуха тебе!

– К черту, до связи.

Александр Иванович ночью пообещал жене дождаться ее возвращения с работы, чтобы начать воспитательную работу с сыном, хотя руки у него чесались еще с утра. Он несколько раз заглядывал к Косте, высокомерно и язвительно отпускал какие-то замечания. Костя начал готовиться к экзаменам, но был не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме мыслей о предстоящей взбучке. Стал приходить настоящий ужас от предощущения того, чем все это может закончиться. Начал вспоминаться сюжет вчерашнего вечера, и мог только сжиматься от стыда и страха в ответ на каждую всплывавшую в его памяти деталь.

Комната была покинута только в ответ на мамино приглашение к ужину. Косте кусок в горло не лез и поэтому он вяло катал горочек вилкой по фарфоровой тарелке. После ужина и чая отец пришел в более благодушное расположение духа, и Костя мысленно поблагодарил мать за мудрость.

– Константин. Я не буду читать тебе мораль. Ты достаточно взрослый для того, чтобы осознать всю низость твоего вчерашнего падения. Всю глубину унижений, через которые ты заставил пройти нас, твоих родителей. Я уже не поднимаю вопрос о материальных убытках, которые ты нанес семье.

Костя опускал голову все ниже, рискуя испачкать кончик носа горчицей. Отец говорил вдохновенно, как будто произносил хорошо выученную лекцию с кафедры.

– Поэтому, Константин, мы не можем больше тебе доверять. Поскольку мы не в состоянии обеспечить за тобой достаточное наблюдение – знаешь ли, мы занятые люди – а на тебя самого положиться тоже не представляется возможным, – мы решили отправить тебя под Лугу, к дедушке.

– Зачем? – Костя надеялся на неприятную процедуру выслушивания нотаций с последующими клятвами больше так никогда не делать, но практических воспитательных мер он не ожидал. Он искал мамин взгляд, но она отстраненно смотрела в окно и вяло жевала печенье.

– Затем, что там за тобой будет осуществляться всестороннее наблюдение, ты будешь устроен на работу, – отец сделал значительную паузу, торжествующе глядя Косте в глаза, – на работу в учебное хозяйство совхоз-техникума Лужского района. Чтобы там, познав жизнь простого рабочего человека; поняв цену каждой сотни рублей, множества которых мы лишились после твоей вчерашней выходки, рядом с человеком жестких моральных принципов; ты научился, наконец, ценить те возможности и блага, которые предоставляют тебе родители. – Отец встал и заходил по кухне. Он говорил крещендо, каждое слово звучало громче предыдущего и произносилось с более рельефными интонациями, – Да, научился ценить (громче), те возможности и блага (еще громче), которые достаются нам не просто так (кульминация с поднятым вверх пальцем, долгая пауза, и почти шепотом, на глубоком выдохе), – а ценой тяжелого труда.

Спектакль будто отнял у отца все силы, и он тяжело опустился на стул и откинулся на спинку. В воздухе повисли беззвучные аплодисменты. Костя последний раз попытался найти мамины глаза, чтобы вложить в них мольбу о пощаде, но она их прятала.

– Иди Костя, к себе. Начинай потихоньку собирать вещи. Завтра придется поехать. Я буду тебя навещать. Там воздух хороший, тишина, красота, я бы сама с удовольствием уехала, но работа. Работа в тепличном хозяйстве это, конечно, не научная деятельность, но тоже довольно познавательно, интересно. Пойми, мы заботимся о твоем же благе. Боимся, как бы не пошел по неверному пути и не испортил себе судьбу. Кроме того, в городе появились какие-то маньяки, и мы, наконец, боимся просто за твою жизнь.

– Мам, да зачем нужна такая жизнь? У деда, в деревне под Лугой, в теплице, разве это жизнь? Это растительное существование как у помидоров, – Костя пытался давить на маму, изображал скорбь и несчастие на лице, но она избегала на него смотреть, медленно грызя печенье.

Отец после своего триумфа потерял интерес к происходящему, поблагодарил за ужин и отправился в кабинет, где весьма довольный собой, насвистывая «Гимн коммунистической молодежи» (почему-то он ему вспомнился), принялся раскладывать пасьянс на ноутбуке, в ожидании вечерних новостей.

Костя остался с мамой наедине.

– Мам, ты можешь меня спасти? Мама прости меня, пожалуйста, я больше не буду! Спаси меня от Луги!

Мама первый раз за все время разговора посмотрела на Костю и медленно покачала головой в разные стороны.

Костя понял, что все пропало.

Санкт-Петербург. Раннее утро.

У капитана милиции Владимира Слепова было непонятное настроение. Бывает так, словно что-топредчувствуешь, только неясно что, хорошее или плохое. Ему удалось выбить служебный УАЗик с шофером для путешествия по области. В воскресенье он ложился спать со смутным ощущением, что что-тодолжно случиться. И уже утром в понедельник, еще только-только рассвело, а он уже проснулся и приподнялся на локте над смятой подушкой и ворохом волос жены. До подъема было еще около десяти минут, глаза еще дремали, но весь мозг был натянут, как бельевая веревка.

Телефон казалось бы, еще не начал звонить, как Владимир ловко поймал его за хвост и приложил к уху.

– Слепов слушает, – шепотом, конечно. Алену ни к чему будить.

– Вовчик, это Храмов тебя беспокоит.

– Чего?

– Короче, я ж дежурный сегодня. И сейчас на происшествие еду. Я думал, тебе бы тоже не помешало поприсутствовать. По твоему делу ребятишки идут. Недалеко от твоего дома, на Обуховской Обороны, там где универмаг, знаешь?

– Ну, знаю. А кто, чего?

– Скины твои двух негров в заложники взяли. Американцев.

Владимир уже начал одеваться, прижав трубку плечом.

– Короче, они в подземном переходе напали на двух негров. А негры оказались боксеры, на соревнования приехали, ну и вломили тем. Народ сбежался, ППС-ники. А у скинов ствол, ну им деваться некуда, приставили к неграм, мол, всем разойдись. Скоро начальник подъедет наш. Консул, наверное, будет.

– Бегу, бегу, спасибо, Леха. Скажи, чтобы штурм без меня не начинали, – он уже протирал глаза в ванной, полностью одетый.

– Какой штурм? Переговоры будут. Хотя спецназ уже тут. Заложники-то – американцы. Я договорился с Санычем, чтобы ты переговоры вел, как шарящий в скиновском вопросе. Только скорее дуй, а то он сам будет говорить.

До злополучного перехода было в самом деле недалеко. Но спокойную, уверенную суету было видно издалека. Оба спуска в переход были оцеплены. На тротуаре стояло несколько черных иномарок – начальство уже поспело. Деловитые ОМОНовцы с «калашами» отправляли прохожих в обход, чуть подальше из автобуса выглядывали бойцы СОБР – значит, приказ о штурме еще не отдавали. Снайпер в черном подшлемнике рассматривал схему перехода на капоте милицейской «девятки», командир спецназа Черкасов громко на него матерился. Лешка Храмов, допрашивал очередного свидетеля – носатую тетку лет пятидесяти. Вдалеке толстый майор прогонял журналистов, по-бабьи вереща. Владимир показал удостоверение ОМОНовцам и подошел к начальнику криминальной милиции Сан Санычу Никодимову. Тот сразу махнул рукой: веди переговоры, ты у нас специалист.

Вскоре подошел и Храмов:

– Ну что, Вовчик, тебе и карты в руки. Согласно показаний свидетелей, два скинхеда захватили в заложники двух же граждан США.

– Требования не выдвигали?

– Говорят, будем беседовать только с главным командиром.

Подошел замначальника милиции области Кононов. Поздоровались.

– Так, Слепов, ну что, с богом. Представишься начальником международного отдела МВД. Что угодно делай, только освободи этих негритосов. Сейчас консул США приедет. Позорище, конечно. Давай, время.

Владимир снял подплечную кобуру и отдал ее Храмову. От громкоговорителя отказался – и так будет слышно, да еще и эхо наверняка жути нагонит. Не надо подавлять преступников увеличенным голосом – разозлятся. Он спустился на ступеньки и громко крикнул:

– Граждане! Я – капитан Владимир Слепов, начальник международного отдела МВД. Спускаюсь к вам для переговоров! С поднятыми руками и без оружия!

Тишина. Он медленно сшагнул вниз по ступенькам. Лестница поворачивала вглубь перехода, где уже не было видно ни ОМОН ни СОБР, только заложники и преступники. Владимир набрал воздуху и оглянулся. Сан Саныч кивнул, давай, мол, хорошо все.

В середине тоннеля были навалены коробки и баулы – видно, преступники собрали все лотки неудачливых торговцев.

– Иди сюда, капитан, – ответил низкий голос из баррикады, – только без ерунды всякой, сам понимаешь. И руки вверх подними, повыше.

Владимир вытянул руки и подошел, так что стало видно говорящего. На полу лицом вниз лежали два молодых жилистых негра в спортивных, видно, командных, куртках. У того, кто покрепче, весь затылок был в спекшейся крови. Руки у них были спутаны за спиной скотчем и притянуты к ногам «ласточкой». Рядом с ними, закопанные в груду коробок, на раскладных стульчиках сидели террористы с лицами, перевязанными цветными тряпками. В руках у каждого был автомат АКС-74У, приставленный к затылку заложников. Даже одного взгляда хватило Владимиру, чтобы понять, что никакие это не скинхеды. Одеты они были в легкие кожаные куртки, узкие черные брюки в белую полоску и ботинки с длинными носами. Такие же носы торчали и под платками на лицах. Один и вправду был пострижен коротко, а у второго ясно выглядывали из-под натянутой на глаза бейсболки черные кудри. Стало понятно, что глупая свидетельница перепутала скинов с кавказцами! Вот до чего доводят обильное смотрение телевизора и безмозглое следование стереотипам: если напали на негра – то только скинхеды!

– Чего вы хотите? – спросил Владимир, с интересом глянув в дырку дула выставленного на него автомата.

– Мы, капитан, случайно это все устроили, – медленно ответил бритый. Говорил он по-русски чисто, но акцент все равно ощущался, – негры всё виноваты! – И оба террориста звонко рассмеялись.

– Пустите американцев, – устало молвил Владимир, – вы что, не понимаете, куда вляпались? Сейчас спецназ ЦРУ прилетит. Что вы хотите?

Второй террорист прогаркал хрипло:

– А мы и ваше ГРУ имели, и их ЦРУ так же отымеем! – и оба опять рассмеялись.

– Короче, капитан, ничего нам не надо! Все у нас есть. Просто моему брату шапка понравилась, – второй кавказец тыкнул в бейсболку с надписью “USA Boxing Association” на голове у товарища, – а эта обезьяна отдавать не хотела, – он пихнул рослого негра ногой, – да еще и в драку полезли. Ну и получили, сами виноваты. Тут тебе не Америка, понял? – и он еще раз ударил негра по ребрам. – А тут менты сбежались, пистолеты вынули. Как-то дальше уж само получилось.

– Какие ваши условия? – повторил Владимир. Поднятые руки стали затекать, и он согнул их в локтях и чуть-чуть опустил.

– Я говорю, ничего нам не надо. Это наша земля! У нас и так все есть! Правильно? – Владимир хмыкнул. – Отпустите нас, только и всего. А мы этих черножопых отпустим.

– Хорошо, – сразу ответил Слепов, – идите. Я сейчас скажу своим наверху, и идите.

– Мы, капитан, ходить не любим. Мотоцикл нам нужен. Ваш ментовской мотоцикл. Мы отдадим потом, нам чужого не надо. И негритоса одного с собой возьмем, прокатим немного. Потом тоже отпустим. Хорошо?

– Это все?

– А два бронежилета и два шлема – сейчас принеси.

– И еще, – добавил второй кавказец, – полчаса тебе даем, не успеешь, начнем от них куски резать и на улицу швырять, понял?

– Понял.

– Ну и давай, беги скорей.

Слепов осторожно вышел из тоннеля, и его сразу облепили все присутствующие. Переварив услышанное, замнач УВД сказал:

– Штурмуем. Причем прямо сейчас, пока они расслабились, и пока у них броников нет. Слепов, ты выходишь опять на переговоры, а с другого выхода снайпер открывает огонь. Вот и все.

– Товарищ полковник, – возразил Владимир, – не видно их оттуда. В коробки они закопались. Они простреливаются, только если прямо напротив них стоять. Я бы может, сам попробовал…

– Нет, Слепов, я тебе доверить это не могу.

Тут подошел Черкасов, командир СОБРа. Он совсем не был похож на киношных рейнджеров: был невысокий, если не сказать – маленький, остроносый, с тонкими пальцами, мутными серыми глазами и точками щетины и оспин. Напоминал он скорее укуренного хулигана из грязного подъезда.

– А если так попробовать, товарищ полковник? Дадим им броники самые легкие – единички, они сядут на мотоцикл, мы их из СВД как иголкой прошьем.

– Слушай, капитан, они же негра между собой посадят. Вы же его тоже прострелите.

Черкасов и глазом не моргнул.

– Возможен и такой исход. Лес рубят – щепки летят. Что ж мы, из-за негра какого-то, террористов должны отпускать? Да еще и не факт, что мы его зацепим.

– Черкасов, я у всех на виду, на улице, это делать не позволю. Со всех погоны снимут. И под суд пойдем. Не пойдет. Так – двадцать минут нам осталось.

Между тем к выходу из перехода уже подогнали новенький милицейский мотоцикл. Черкасов предложил другой вариант:

– Давайте, мои ребята войдут в переход и ликвидируют террористов. Если потеряем обоих заложников – куда деваться?

– Черкасов, не пойдет. Будут служебное расследование вести, выяснят, что можно было бы их отпустить.

– Давайте я сам туда войду! В цивильный костюм оденусь, скажу – что я консул. Язык я знаю, наплести на русском смогу с акцентом.

Замнач замолчал, оглядывая невыразительную фигурку Черкасова. Полковник не был штабной крысой, он умел принимать сложные решения и отвечать за них, до хрипоты защищая своих людей. За этого его и любили. Он сам тысячи раз выходил один на один с вооруженным преступником, и знал этот ужасный восхитительный азарт, когда смотришь в глумливые глаза человека-зверя, и знаешь, что ты победишь. Идея переодевания Черкасова в консула вроде казалась беспроигрышной и, несмотря на ее абсурдность, самой правильной.

– За заложников отвечаешь головой. – Сказал Кононов. Решился.

– Ни волосок не упадет.

– Так, Слепов, иди в переход, говори, что приезжает консул, чтобы двоих отпустили, время тяни.

Владимир спустился по ступенькам и передал это террористам.

– А, консул-монсул, нам без разницы. У тебя, капитан, десять минут осталось.

– Да все, пригнали уже мотоцикл, бронежилеты тоже готовы. У нас одна просьба: отпустите двоих заложников!

– Ты что? Дураков ищешь?

– Господин консул хочет сам стать заложником, только чтобы вы отпустили молодых ребят! – сымпровизировал Владимир. Террористы замолчали. Наконец один из них сказал:

– Молодец америкашка, слушай, а? Вот вам, русским, далеко до такого. Вы только о своей заднице печетесь. Только не надо нам этих фокусов. Ничего мы не сделаем этому пацану! Вы нас не тронете – и мы его не тронем.

– Консул хочет сам с вами поговорить! Он хочет вам что-топредложить!

– Да пусть идет! Только один, и руки за головой! – Когда Владимир поднялся, он увидел, как из ближайшего универмага резвой трусцой бежит Черкасов. Видимо, милиция, по приказу Кононова реквизировала дорогой бутик: на спецназовце был надет отличный костюм-тройка, мягкие белые мокасины и золотые дымчатые очки. Прошло еще минут пять, пока все было отрепетировано. Технический отдел принес удостоверение консула, неотличимое от настоящего.

– Так, Вовчик, – сказал Черкасов, – с этой секунды я – не капитан МВД. Я – консул США. Мистер Джеймс Кейнард Фолбрайт. И ты должен в это поверить и этим жить. Веришь? – Слепов поверил. Ему в руки вложили два тяжелых бронежилета. – Ну, пошли.

Они гулко спустились по щербатым ступенькам в переход. Там лже-консул оттолкнул Слепова и широкими спортивными шажками подошел к груде коробок. Руки он поднял высоко, так, что полы пиджака некрасиво растопорщились, в руке сжимал пластиковую карточку.

– Здравствуйте, господа, – сказал он с мягким, почти неуловимым акцентом. А может, и не было акцента, просто интонация была какая-то не русская. – Я – консул Соединенных Штатов Америки в Санкт-Петербурге мистер Джеймс Кейнард Фолбрайт. Вот мое удостоверение, – он положил пластиковую карточку на коробки перед собой. – Вы можете называть меня Джон.

Террористы спокойно глядели на него, не поднимая стволов от затылков заложников. Затем взяли карточку с надписями на английском и рассмотрели ее, сравнили белозубую фотографию с оригиналом. Консул был спортивным, но не перекачанным: три раза в неделю – фитнесс и каждодневные пробежки по утрам. Следят за собой американцы, не то что обожравшиеся русские!

Наконец тот кавказец, который был без ворованной бейсболки, протянул:

– А, здорово, Джонни. Что ты хочешь, дорогой?

– Господа, мне понятна ваша ненависть к российской тирании. Я всегда поддерживал борцов за свободу, за демократию. Я не думаю, что из-за российской профашистской диктатуры должны страдать американцы, такие же свободолюбивые, как и вы, – и он с грустным выражением лица указал на распластанных негров. Один из них попытался приподнять окровавленную голову и прохрипел:

– Mister consul…We’re…- но получил тычок стволом по ребрам. Консул же ласково ответил соплеменнику:

– Don’t be afraid. We’ll make everything to save you. – И продолжил:

– Господа, я прошу вас освободить граждан США. Нашим парням нужно срочно оказать медицинскую помощь. Я лично гарантирую вам вашу безопасность. Или вы мне не верите?

– Э, нет, брат консул, – ответил террорист, – тебе-то мы, может, и поверим, а вот им, – он ткнул пальцем во Владимира, – им мы никогда доверять не будем.

– Капитан, – с презрением обратился консул к Владимиру, – выдайте господам бронированные жилеты!

– На пол положи, – добавил второй кавказец, – вы уйдете – мы сами их наденем. А тебе консул, один ответ: иди и проси у русских, чтобы не шутили. Ничего мы твоим пацанам не сделаем, если они нас не тронут. Не надо это нам. Сядем на мотоцикл и уедем.

– Господа, я прошу вас освободить моих парней. Я сам готов стать вашим заложником. Тем более это будет еще одной гарантией вашей безопасности. В меня они побоятся стрелять – это сразу вызовет ответные действия моей страны.

Террористы ничего не ответили. Предложение действительно было заманчивым.

– Я расцениваю ваше молчание как согласие, – слегка улыбнулся консул, – я не сомневался в вашем кавказском благородстве, о котором ходят легенды. Капитан, подержите мой пиджак, – и он небрежным жестом расстегнул пуговицы и кинул свой песочный с искрой пиджак Слепову. Один из террористов проследил за ним взглядом и чуть приподнял оружие от спины заложника. Второй террорист отвел автомат в сторону коробок еще давно, когда тянулся за удостоверением консула.

Черкасов, почти не двигаясь, одним резким и протяжным ударом ноги выбивает оба автомата из рук кавказцев, и оружия катятся по полу с противным скрежетом. Так же быстро он бьет левого террориста кулаком под скулу, по сонной артерии, со страшной силой, с оттягом. Поверженный злоумышленник тюкается затылком о стену и падает в груду коробок, заставляя их медленно и неуклюже осыпаться. Второй кавказец, роняя коробки с другой стороны, кувыркается перекатом и ловко встает в боксерскую пружинистую стойку у стенки, с его колен каплями падает грязь.

– Вот суки… – хрипит он. Он приперт к стенке, с одной стороны стоит Слепов, с другой – Черкасов в белой рубашке, жилетке и галстуке, а средь рассыпавшихся коробок лежат заложники и бронежилеты. – Ненавижу вас… – он что-тодобавляет на горловом языке. И Черкасов, неторопливо отвечает ему на таком же языке, и добавляет по-русски:

– Конец тебе.

– Всем головы не отрубите, суки! – кричит кавказец. – На всех на нас ваших Палачей не хватит!

– Стой, стой… – заговорил Слепов. – Что ты знаешь про них? Откуда? Я обещаю, что мы тебя не тронем! Спустится милиция, тебя будут судить по закону! Помоги следствию, я ищу Палачей!

Кавказец оскалился.

– Наши тоже ищут ваших русских Палачей. И когда найдут, смерть им будет лучшей наградой. А узнали наши воины только одно: это большая группа, и люди у них по всей России. Но основной удар они решили здесь нанести. Знаем, как главного зовут: Мокшан! Только не выйдет у вас ничего! И тебе я не прощу гибель своего друга!

И тут со страшной скоростью террорист кинулся на Черкасова, стремительно нанося удары ногами и руками. Спецназовец попятился назад, и медленно ответил:

– И я тебе не прощу гибель своих друзей. – И легко разорвав в стороны быстро мелькающие руки кавказца, сильно, со всего веса, с небольшим прыжком, ударил его кулаком в левую часть груди. Террорист еще несколько раз вяло махнул руками, схватил ртом воздух, и упал на пол. Черкасов кивнул головой и закончил:

– В сердечную мышцу нужно бить вовремя, в момент сокращения. – И громко закричал: – Операция завершена!!!

Сверху стали спускаться люди, а спецназовец промолвил Слепову:

– Кстати, Вован, наслышан о твоем «деле Палачей». Я тебе могу с одним человеком познакомить. Серьезный мужичина. Орлов Иван Олегович. Капитан ВДВ, ротный мой бывший, в Афгане воевали вместе. Впоследствии лидер РНЕ города Пскова. Он обещал посоветовать что к чему и по нацистам и по скинам. Вот тебе его визитка, можешь хоть сейчас поехать. Он на работе у себя ночует. Сейчас все оформим, как положено и езжай!

Пенза. Вечер.

И вот, когда уже стало ясно, что на переговоры с бандитами Владе придется идти самой, и она уже медленно пошла навстречу собственной гибели, в самом конце переулка показался бегущий Сева. Только Влада его увидела, она сразу поняла, что их дело – швах. В отличие от гопников, прикинутых в традиционные бандитские одежды, на Севе были:

А) желтые очки. В них глаза отдыхают, когда долго сидишь за компьютером,

Б) защитного цвета широкий пиджак в мелкую клеточку,

В) серая футболка. Она наверняка была очень дорогой, но выглядела старой и застиранной, в чем, собственно, вся ее крутость и заключалась,

Г) ужасные потертые штаны тоже защитного цвета, только светлее, чем пиджак,

Д) неизменные ботинки «Гриндерс»,

Е) детская пластмассовая папочка с ручкой,

Ж) этого недостаточно? Черная кепка с квадратным козырьком и с изображением солнышка.

Сева был похож на неформала-переростка, он был нисколько не страшен. Жорина «крыша», увидев его, в полном составе громко расхохоталась. А он, еще этого не слыша, подбежал к Владе и сунул ей свою малышовую папочку и очки.

– Чуть не опоздал. От меня, знаешь, вообще не уедешь. Ну, быстро, рассказывай, что там у вас вышло.

– Сева, ты извини, что так получилось. Я… не надо ничего. Я подумала, что ты из-за меня будешь рисковать… У них пистолет…

– Вот что. Я сам приехал, и сам за себя отвечаю. Ты мне сейчас расскажи, что было, только правду. А потом иди домой. Или жди меня на Фонтане. Тебе нечего здесь смотреть. Я хочу тебе помочь и поэтому пришел.

– Сева…

– Все. Вопрос о моем участии решен. Теперь рассказывай. У тебя три минуты.

Влада скомкано пробормотала, что произошло. Потом Сева сказал:

– Хорошо. Иди в центр. Я приду минут через тридцать, – и пошел к «Волге». Потом вернулся и сунул Владе шапочку.

Влада, хоть и понимала, что лучше ей, в самом деле, пойти в центр, но что-тоее удержало. Вдруг Севе понадобится помощь? Ведь он на самом деле пошел за нее, можно без ложного пафоса сказать, на возможную смерть! Она даже была уверена, что если на него вдруг направят пистолет, то она выбежит и скажет: нет, он здесь не причем! Широкие развесистые кусты за красным гаражом скрыли ее, но разборщикам было не до того, чтобы озираться по сторонам.

Сева подошел к четверке, усевшейся на капот машины, с распахнутыми руками, и сказал:

– Здорово! Всеволод меня зовут.

И тут выскочил перед ним маленьким задиристым петушком Жорин брат – Кеша Ахунский, или Слон-старший. Он, и это было видно, хотел взять чужака на испуг, растопырил тонкие болезненные пальцы и, плюясь, тыкнулся, извернув голову, прямо Севе в лицо:

– Ты че, нах, приперся-то, петух, пидорас, а? Да мы тебя, нах, щас прямо здесь отпетушим… – и вдруг его и без того визгливый голос сорвался на писк. Слова прекратились, только что-тошипело. Он привстал на цыпочки, не отводя своего лица от противника. Они медленно двигали головами, словно целовались. Жора и двое толстяков оторопели. Им стало понятно, что Сева, укусил наглеца за нос и крепко держал его зубами. Тут Гвидон ловко повернул голову, и Кеша шлепнулся на задницу, из глаз его текли слезы, а на носу красовалась розочка следа от зубов и струилась нечистая кровь. Он всхлипывал и кряхтел.

– Извините, пацаны, – молвил Сева, сплевывая розовой слюной, – он мне носом в рот залез. Нельзя же так, шалунишка! – и тут он весело захохотал, словно ожидая, что все тоже начнут беззаботно заливаться.

– Я тебя сейчас завалю прям здесь! – заорал Жора и кинулся к машине, где видимо, лежал пистолет, ожидая, что его остановят. Конопельный угар прошел, и он начал догадываться, что неправ по понятиям, в сущности, он.

– Э, ребята, – лениво отозвался Гвидон, – вы психованные, что ли все? Или телевизера обсмотрелись?

– Остынь, Жора. Или вообще в машине сиди, – недовольно сказал Толстяк в красном костюме. – Поговорить надо.

– Давай поговорим.

– Короче… – начал толстяк в синем, но Сева его прервал.

– Короче – хер сорочий. Ваш малолетка к моей девушке приставал (и у Влады, слышащей это, ошалело забилось сердце). Поэтому с вас – червонец в рублях. Скажите спасибо, что я еще за эту сявку поднарную вам счет не открыл, – он тыкнул пальцем в лоб Кеше.

– Чё? – раскрыл рот Красный толстяк.

– В очо. По вашей бедности, раз даже одеться не можете нормально – так и быть, даю отсрочку, вернете бабосы через неделю.

Всего этого явно не ожидали защитники Жоры. Они привыкли ломать базар растопыренными пальцами, фразами типа «ты что, хочешь меня обидеть» или «а ты чего так дерзко со мной разговариваешь» или «ты что, хочешь мне что-топредъявить».

– Тема не прокатывает, – наконец оклемался Синий Толстяк, – ты…

– Чего? Ты чего так со мной дерзко разговариваешь? – конечно, Сева знал все эти приколы. Увидя соперников, он решил использовать их же приемы против них. – Чего ты на меня так смотришь. А?

– На! – ответил Красный толстяк и, выставив перед собой кулаки, затанцевал короткими прыжками перед Севой, а Синий толстяк лениво (он тоже вернулся, наконец, к своему образу) вымолвил:

– Вали его, Ноготь!

Ноготь быстро, по-боксерски наскочил на Севу, и начал всаживать ему в бока чудовищной силы удары. Сева же неспешно, даже не пытаясь отбиваться, высоко шагнул прямо на толстяка, будто бы желая оттолкнуться от его коленки, совершить замысловатое сальто. Но сальто не вышло – Красный подломился в нижнем сочленении и опустился на четвереньки.

– Бл…дь! – заорал пострадавший. Он кое-как приподнялся, тонкие губы осквернились оскалом. Театральные прыжки исчезли, осталось только животное, желающее убить другого. – Давай все чвакнем козла! – и все: оба толстяка и восставший Кеша бросились с трех сторон на Гвидона. Жора сидел в машине и во все глаза смотрел на невиданную стрелку.

Со стороны даже не было похоже на драку. Все было очень, очень просто. Крайне коротко и резко Сева (а был он, как вы помните, в Гриндерсах, с носком, обтянутым титановым стаканом) пнул Красного под второе колено, и тот сразу скорчился, как червяк, опадая на землю. Но это еще не свершилось, как Сева другой ногой так же неизящно лягнул Кешу в пах, и уголовник изумленно отшатнулся. Оставшийся Синий красиво прыгнул на Гвидона, одна нога вперед, другая назад, рука победно, по-самурайски, поднята над головой, с триумфным криком «Ки-я-я!». Сева же опять-таки, по-колхозному отпрыгнул в сторону и, обхватив голову летящего соперника, не обращая внимания на пару ударов, запрокинул его назад и тюкнул об асфальт затылком. Тот сразу перестал двигаться. Еще один скок – поднимающийся Красный толстяк – толчок ногой в плечо – и он валится на «Волгу» по-киношному растопырив руки. Все это заняло не более двух ударов сердца.

Пришедший в себя Кеша вынимает из кармана нож-бабочку, вертит ее, собирает в клинок и с надсаду бьет в Севу – вот тут все замедляется – Сева высоко отскакивает вбок и с размаху, с разгона от пяток до головы, как молотобоец, ударяет кулаком в висок. Хлопок! Кеша вскидывается всем телом, как трепетная лань, скручивается дрелью и падает противоположно удару, вперед. Добивать его уже не нужно, из его головы, как из худого мешка, отовсюду льется бордовая юшка.

Жора в машине с открытым ртом копается в барсетке и вынимает черный, нереально большой пистолет. А Сева не видит! Он глядит на свои ботинки, испачканные краской со спортивных костюмов. И тут Влада высовывается из своего укрытия и голосит не «Сева» или «Севочка», а четко и конкретно «Сзади ствол!!». И тут все превращается в кино. Жора открывает дверцу машины, начинает вылезать оттуда, оружие уже направляется на Севу, но тот как-то непонятно изгибается. Грохот! В разные стороны летят радужным веером осколки стекла, трепещет искореженная дверца, Жора шлепается в машину, оружие беспомощно выпадает из его рук и звякает на асфальте. Сева так же неприметно прячет свой огромный «Маузер» и грациозно, распахивая фалды пиджака, запрыгивает на капот. «Волга» покачивается, и Сева с маху, в прыжке, извернув ногу, хлыщет в лобовое стекло, оно лопается вдребезги. Сева приседает на корточки, засовывает руки в оконную дыру, хватает Жору за грудки и выволакивает наружу. Треснул на шве спортивный костюм. Жорино лицо иссечено веснушками кровавых осколков, он трясется, изо рта льются слюни и бессвязное бормотание, на штанах увеличивается мокрое пятно.

– Ты – жалкая сморщенная сука, – говорит брезгливо Сева, держа Жору на вытянутых руках, машина приплясывает на колесах. – В пятницу ты принесешь Владе букет роз и десять тысяч рублей в маленьком конвертике.

– Да, – бормочет Жора, изгибая шею.

– А завтра извинишься, встав на колени.

– Да…

– А это – чтоб не забыл! – Сева быстро (вот в чем дело – в быстроте) отпускает Жору и швыряет на землю. Тот падает с высоты капота и грузно, плашмя, распластывается в куче свежей земли. – Забудешь – голову отрублю! – Сева прыгает в сторону, и, вытираясь платочком, идет в сторону гаража, к Владе. – Я же говорил: гуляй! Зачем смотрела? Теперь ночью расстраиваться будешь.

– Спасибо, Севочка.

– Тебе спасибо. Если бы не ты, то…

– Прекрати! Ты спас меня, и если бы не ты, то не знаю, что и было бы. Только скажи, почему ты мне поверил? Вдруг я бы тебя обманывала…

Сева покачал головой и обнял ее.

– Все будет хорошо.

И Влада заплакала, глядя через крепкое плечо Севы на разбитую машину и четверых гопников, медленно начинающих подниматься из грязи.

С тех пор Влада и Сева не расставались. Он учил ее всему, что знал.

– Влада, мне просто на самом деле больно даже не то, что моя Родина перестала быть самой сильной. Она стала самой парашной, и все это понимают. Знаешь, был раньше такой народ у нас – вантарцы. Где была граница с буртасами, только на севере. У них холод был постоянный, леса да болота. Ну не в том дело. Они жили в землянках, и нужник у них был в этих же землянках, и скот – там же. Может быть, гаже народца нигде на земле и не было. Зато бог их был – Вантар. Богиня – Ванта. Они поклонялись сами себе. Когда надо было человеку молиться – он матери своей молился. Или жене. И считали они себя богами. И ничего им было не надо – кроме своего счастья. Я и нам того же хочу. А то сейчас мало того, что чтим себя за говно, так и молимся даже не вражьим идолам, а самим врагам: ниггерам, чуркам да жидам! А Родина, Русь – где она? Забыли!

– Сева, ты так говоришь…

– Как?

– Как будто тебя по телевизору показывают.

– Мне такие ассоциации безразличны. Ты же знаешь, я, правда, люблю свою страну и свой народ, и постараюсь все сделать, чтобы хоть что-тоздесь улучшить.

– Я все это понимаю.

– Да нет, нет! Ты понимаешь, конечно, но не чувствуешь! Вот рэпперов мои парни бьют, зачем, думаешь? Иначе те никогда не поймут, что ниггерская культура губит нашу. Пусть она останется их культурой, негров в Африке. Пусть они слушают свой гангста-рэп в своих черных кварталах! А мы-то при чем? Мы их не угнетали, в рабство не продавали. Россия всегда негров жалела и помогала. Только дружба дружбой, а табачок – врозь. Пусть живут в своей Африке. Пусть иногда в гости к нам приезжают, Кремль посмотреть, а мы к ним – на сафари. Но жить тут и потомство свое гадкое плодить не надо, девчонкам головы дурить. Не надо устанавливать моду на негров! Наша задача – объяснить, что черным быть не модно!

Я вот как считаю – всех русских людей можно разделить на два пути, – он вытянул свои крепкие руки, – путем открытой борьбы следую я. Там на разных ступенях стоят борцы разного уровня. Скины, футбольные хулиганы, командиры их – на первой ступени. Писатели, журналисты, издатели, музыканты, чьи идеи услышат тысячи – на второй ступени. Лидеры партий, депутаты, отстаивающие интересы Русского народа – на третьей ступени. Чуть повыше их – предприниматели, которые своими капиталами делают то же самое. И наверху – настоящие вожди, правители, президенты, приказа которых достаточно, чтобы взять дерзкий народ и за сутки вывезти за Северный круг.

– А что за второй путь?

– Путь скрытой борьбы. Здесь стоят обычные русские люди. На первой ступени – лишь те, кому не нравится, что его страна вдруг превращается в Азербайджан. На второй – те, кто может открыто возразить хаму-иноземцу. А на самом верху – Герои, родившие и воспитавшие четверых русских детей. И я начал понимать, Владочка, что победит наша страна не усилиями скинов, крушащих палатки хачей. Победит она когда каждая семья просто родит и воспитает четверых русских детей… Конечно, это тяжелей, чем прошибить череп негру, тяжелей, чем малевать свастику на синагоге… Но победим мы только так… И самый наш страшный враг, которого во что бы то ни стало надо одолеть – это мы сами, наше пьянство, наша лень, наша трусость. И когда мы победим этого врага, то все прочие разбегутся сами как мерзкие тараканы.

Кончено, есть и третий путь. Пассивный. Смотреть «Аншлаг», умиляться таджиками-дворниками, жрать водку и прочее… Но этот путь приведет к смерти не только тебя, но и всю страну, всю нацию.

– Сева, ты меня любишь?

– Понял, понял, девочка моя. Да не бойся, так, нашло что-то. Люблю.

– Больше всех на свете?

– Больше всех на свете.

– А ты же мне совсем недавно говорил, что ты Россию любишь больше всего, даже больше жизни, и что если надо будет, то жизнь за нее отдашь, не раздумывая!

– Говорил и так. И еще скажу, и сделаю. Не понимаю, к чему ты клонишь.

– И так ты говорил, и этак! Так кого же ты больше любишь: меня или Россию?!

– Влада, ты что?

– Нет, ответь! Для меня это важно!

– Ты что, ревнуешь меня к моей Родине?

– Пусть так.

– А к маме ты меня не ревнуешь? А к Земле или к Солнцу? Ты вообще понимаешь, что ты говоришь?

– Нет, ты опять философией занимаешься. Ответь на то, что я тебя спросила. Вдруг надо будет тебе выбрать: я или Россия. Кого ты выберешь?

– Ты понимаешь, что это все равно, что выбирать между сыном или дочерью, или даже матерью или отцом. Кого больше любишь? Кого первого убить? Не буду я отвечать. Вопрос задан некорректно.

– Нет, корректно! Корректно! Если вдруг, ну вдруг, надо будет выбрать! Только честно.

– Такого не будет, не доставай меня!

– Нет, ну вдруг, чисто теоретически!

– Хорошо. Я выберу Россию. Я ей нужнее.

Влада не обиделась. После этого она даже стала любить Севу еще больше, несмотря на его частые командировки как по работе, так и по своим, как он говорил «партийным мероприятиям». Понравился Сева и родителям девушки. Особенно отцу: тот увидел в камуфлированном парне, отслужившем, как и он сам, в ВДВ, что-тознакомое, и они долго сидели с ним на кухне и философствовали за батареей пивных бутылок.

И вот теперь, когда до переезда в северную столицу, осталось меньше месяца, она волновалась больше всего не из-за переезда или неизвестности: расстаться с родным городом ей было не так уж и жалко. Переживала она только из-за того, что Сева мог и не согласиться поехать с ней. Как раз и должно было выясниться: нужна ли она ему на самом деле? Она валялась на диване, катаясь с одного бока на другой, и мучаясь: когда сказать Севе, как? Какие лучше подобрать слова? И куда вообще Сева пропал?

Вдруг ее размышления прервал отец. Он, пошатываясь, вошел в комнату и многозначительно швырнул на диван газету со статьей, неаккуратно обведенной черным фломастером:

– Во! Смотри, совсем уже срам потеряли. В наше время такого не было.

«Московский комсомолец в Пензе.

Цыгане-извращенцы.

Как стало известно “МК”, насильники трое суток мучили жертву под крышкой люка.

Четырех насильников-цыган, в течение трех дней издевавшихся над молодой русской девушкой, повязали в среду на Центральном рынке оперативники Железнодорожного ОВД. Похитив свою жертву в районе поселка Черный Овражек, насильники удерживали ее в плену в канализационном коллекторе и насиловали, пока счастливая случайность не помогла несчастной сбежать.

16-летняя жительница Пензы Юля А., как каждая любая девушка нашего города, очень любила танцевать. И как у каждой девушки нашего города, ее самой сокровенной мечтой было посетить ”Фараон” – лучшую ночную дискотеку! И вот, наконец, долгожданный билет куплен, и Юля вместе со своей лучшей подружкой Катей П. вместе отправились на данс-пол в своих самых лучших нарядах. Парти продолжалось до полночи, вели красочное шоу специально приглашенные для этого московские ди-джеи Янкель и Удод.

Уже когда на часах стрелки достигли отметки ”три ночи”, девушки стали собираться домой. Денег осталось мало: откуда могут взяться большие деньги у простых школьниц с рабочего района? Решено было идти пешком, тем более что через цыганский поселок, где идти совсем не долго – минут пятнадцать и ты – дома. Позвонив домой по таксофону, и предупредив родителей, что они возвращаются, девушки вышли из клуба и отправились по ярко освещенной фонарями аллее. Откуда им было знать, что через мгновение их судьбы разминутся, как в прямом, так и в переносном смысле?

– Эй, Катюха, давай подбросим! – Закричал выпивший парень из оранжевой «восьмерки». – Все равно в одну сторону едем!

– Это кто? – спросила Юля у подруги.

– А, это Валерка, сосед. Нет, Валер, я с подругой.

– Ну и чего ж, все уместимся. Полезай, в тесноте, да не в обиде. – Подойдя к машине, девушки с изумлением увидели, что там уже сидит восемь человек.

– Да вы что! Мы не уместимся, вы сами там еле сидите!

– Давай-давай, уместимся!

– А ГАИ?

– Мы дворами поедем, там нет никого.

После долгих попыток Катя уместилась, но когда Юля кое-как влезла на колени скрючившемуся парню, стало ясно, что дверь с их стороны просто не закроется. Кате ничего не оставалось делать, как пойти пешком: деньги на такси она решила сэкономить.

И вот, когда девушка проходила по поселку Черный Овражек, чудом уцелевшему в спальном районе города, в соответствии со своим названием, погрязшему в ночной тьме, и до Проспекта Ветеранов, ярко освещенного фонарями, оставалось, казалось, несколько шагов, она вдруг услышала грубый окрик. Откуда было знать бедной Юле, что во дворе последней избы на корточках сидели двое цыган: Роман К. и Тахир Н., недавно освободившиеся из мест лишения свободы, где отбывали срок за незаконное хранение и распространение наркотиков. Они увидели спешащую в лучах месяца девушку, и их одурманенные мозги охватила животная похоть.

Не сговариваясь, оба обколотых переростка бросились к фигурке, уже выходящей из дебрей цыганского поселка. Подонки еще ни разу не прикасались к чистенькой русоволосой девушке. Словно обезумевшие самцы, набросились они на несчастную Юлю, заткнули ей рот грубыми немытыми ладонями и оттащили в темноту за дом, где только что балдели после дозы ханки.

Сломав юной даме нос, цыгане затащили ее в канализационный коллектор на улице Огарева. Как оказалось, под чугунной крышкой люка канализации кроме похитителей прятался еще один их приятель-цыган, так же, как и они, безработный, находящийся в федеральном розыске. Трое суток негодяи поочередно насиловали девушку. Утром они уходили на поиски очередной дозы, вечером возвращались и подкармливали обессиленную жертву гречневой кашей и котлетами.

Спастись девушке из плена помогла счастливая случайность. Просто один из случайно проезжавших по улице на машине таксистов вдруг почувствовал сильное желание облегчиться. Пристроившись по малой нужде у заборчика неподалеку от вентиляционного отверстия канализации, мужчина услышал доносящиеся из-под земли стоны. Это жертва насильников, услышав шаги у себя над головой, принялась молить о помощи. Ориентируясь по звукам, мужчина дошел до тяжелой крышки люка и помог выбраться девушке на поверхность (как оказалось, насильники могли не сторожить пленницу, поскольку приподнять чугунную крышку ей было не под силу). Родители освобожденной обратилась с заявлением об изнасиловании в ближайший отдел милиции, и оперативники повязали всех трех негодяев на Центральном рынке у ювелирного магазина.

Сейчас здоровье Юли идет на поправку».

– Ты смотри! – добавил отец, когда Влада брезгливо отшвырнула газету. – Если уж и у нас такой беспредел начался, то что в Питере будет! Ты поосторожней там… – и он, неумело пытаясь приласкать дочь, потрепал ее своей тяжелой рукой по плечу.

Санкт-Петербург. Вечер, затем утро.

– Костян, привет! У меня для тебя две новости: одна хорошая, а другая – очень хорошая. С какой начать – с первой или второй?

– Какая уж теперь разница… – горько ответил Костя.

– Ладно, новость первая. Я бате рассказал про тачку твою. Он уже договорился, матушке твоей все вернут, что сняли. Чурки какие-то сработали, нарки молодые. Их наказали уже. Кроме только мехов, их уже толкнули и концов не нашли.

– Здорово! Спасибо!

– Ну ты чего, братан! Я ж получается, просрал тачку, как лошпен! Мне знаешь, от этого так хреново было…Ну, теперь все ОК!

– Спасибо.

– Что-то ты плохо радуешься? Уж не заболел?

– У меня тут такое, Леха…

– Ладно, сейчас расскажешь, но сначала слушай вторую новость. Мне Лузита сказала, что меня точно телки обчистили, не такие в Абсенте цены запредельные. Ну, я их нашел, телок-то вчерашних. Так они сегодня отрабатывают! Так что ждем тебя, а то мне двоих много. Вот, послушай…

В трубке раздался игривый девичий визг, а потом довольное хихиканье.

– Это я твою Катринку ущипнул за ширинку! Ха-ха-ха! Ну что, ты выезжаешь?

– Я тебе перезвоню, Лех, сейчас, через пять минут.

– Ну, жду, а че перезванивать, лови тачку и к нам, на кораблик. Я тебе сейчас объяс…

– Леха, сейчас перезвоню.

– Ну, давай.

Костю охватила паника. Что делать? Нужно срочно что-то придумать. Такой шанс он упустить не может. Там Катрин, Катрин! Вспомнил, как Леха сказал «они сегодня отрабатывают» и почувствовал мурашки по всему телу. Он должен, должен найти выход. Сбежать из дома? Куда? Костя внутренне метался от одной нелепой идеи к другой, в конце концов выдохся, обмяк, и, скорбя, смирился. Выход был один-единственный. Сидеть дома, учить английскую грамматику, ехать на лето к деду в сраную деревню, хорошо себя там вести, вырастить тонну этих сраных помидоров в этом сраном питомнике, вернуться в Питер студентом, отлично учиться, и может быть, тогда, он снова сможет рассчитывать хотя бы на частичное восстановление своих бывших привилегий. Как же много у него было! Почему он этого не ценил? Почему так дерьмово распоряжался? Все это из-за баб. Да, именно они покалечили его только начавшуюся жизнь. Разбили вдребезги. Он должен, должен сегодня вырваться из дома. Можно выскользнуть незаметно, а потом позвонить и объяснить. Можно вообще не звонить, придти утром и…будь что будет! Все равно его отправляют в ссылку, все равно лето испорчено, так хоть ухватить последнее сладкое мгновение. Чтобы было что вспоминать, окучивая рассаду и вылавливая вредителей вместе с тетками в синих рабочих халатах 60-го размера.

Костя быстро оделся, но долго прислушивался к звукам, доносящимся с кухни и коридора. Так…тишина. Но она обманчива, лучше выждать еще, подстраховаться. Точно: шаги на кухню, хлопающая дверца холодильника, шаги обратно. Ага, это мама взяла что-топожевать. До следующего ее похода на кухню у него есть минимум минут двадцать. Нужно немедленно этим воспользоваться – отец после ужина почти не покидает своего кабинета. Костя немного подождал, и прокрался на цыпочках в темноту коридора. До входной двери было несколько метров, он, оглушаемый грохотом сердца, пробрался до внутренней двери, открыл первый замок, второй, цепочку, распахнул первую дверь, медленно повернул ручку замка металлической двери, только хотел ее приоткрыть, как почувствовал сопротивление и чуть не закричал от неожиданности. Он выглянул и увидел отца, уверенно копошащегося с ключами.

– Так… Ты что, куда-то собрался?

Костя затрепетал.

– Я слышал, кто-то у двери возится, хотел проверить!

Отец придирчиво осмотрел его с ног до головы. Костина версия не внушала доверия, и он благоразумно закрыл дверь, отобрал у сына ключи и прошествовал к себе в комнату, на ходу выговаривая:

– Поскольку машина у нас, так сказать, «на техосмотре», а Volvo я гробить по деревенским ухабам не собираюсь, тебе, мой драгоценный юноша, предстоит путешествие в Лугу на ином виде наземного транспорта. Я специально купил в ларьке расписание. Вот, дарю, пользуйся. Кто рано встает – тому Бог подает. И завтра ровно в 10:20 вам предстоит стоять с сумкой на остановке. Так что можешь собирать вещи.

Дико расстроенный Костя бросился себе в комнату к телефону.

– Леха, я не приеду.

– Чё такое?

– Я под домашним арестом. Завтра уже с ранья уезжаю. Хотел сейчас смыться, да сорвалось. Отец перехватил меня на пороге. Представляешь?

– Куда едешь?

– К деду.

– А куда?

– В Лужский район.

– Так это ж рядышком. Не в Сибирь же. Мы тебя навестим! И Катринку с собой привезу, мы с ней теперь скорешились. Правда, Катрин? Стой-ка, помедленней, во-во. – Леха завозился, до Кости донеслись женские голоса, смех, музыка.

– Спасибо, Леха. Ты… ты – настоящий друган. Катрин передавай от меня привет…

– Да забей ты, Костян, какие наши годы? Ну, давай, а то у меня зарядка садится. Обнимаю.

– До связи.

Костя отодвинул занавеску и закурил, стряхивая огоньки пепла в темноту. Все, жизнь пошла прахом. Ну почему его отец тоже не бандит? Словишь пару затрещин и хорошего матерка, а потом – получай бабки и гуляй от души! Как он завидует Лехе! Обнимает сейчас красавиц. Впереди у него целая ночь сказочных удовольствий. Сразу с двумя. Почему такая несправедливость? За что приходится страдать? За что пропадает его молодое крепкое тело и жгучий темперамент? Костя прислонился лбом к прохладному стеклу: «Ах, жизнь, как ты горька!» – глубоко затянулся, выкинул окурок в форточку, задернул шторы и с ненавистью посмотрел на раскиданные по кровати учебники по английскому языку.

Однако Костя, так завидующий своему другу, видимо, сглазил его счастье и безделье. Когда наутро вылизанный Леха милостиво отпустил девушек из своего логова, к нему в комнату пришел отец.

– Опростался? – спросил он, лениво отхлебывая пиво из огромной глиняной кружки.

– Три раза! – довольно ответил сын, обессилено распластавшись на огромной кровати.

– Это хорошо. Ладно, одевайся, идем в зал. Нужно потолковать.

Леха быстро натянул трусы, шорты и майку, и отправился за отцом. Когда они уселись за стол, Сергей Васильевич налил сыну пиво и начал:

– Короче, сын. Пора взрослеть. Если хочешь так и продолжать ни хера не делать до седых мудей, только жрать и баб мацать, то ты очень ошибаешься. Я и так тебе достаточно дал порезвиться, но теперь мне нужна реальная помощь. Как раз первая твоя проверочка к серьезному делу.

– Пап, – взволнованно завопил Леха, – да я давно тебя хотел попросить мне что-нибудь…

– Отлично! Мы с тобой говорили про сыскное агентство, но, сам понимаешь, не все сразу. Твои мечты сбылись. Начнешь с маленького. Мне нужно на пока уехать из России. Не знаю на сколько: там очень серьезное дельце заваривается. В Бразилии. Но это неважно. Смысл такой, что такое же важное дельце остается у меня здесь, меня попросили его сделать целых три очень хороших человека, и если оно будет не выполнено, то мне будет лучше из Бразилии не возвращаться. И сын, я бы очень не хотел, чтобы мою просьбу ты провалил. Я тогда пойму, что к серьезным делам ты неспособен, будешь вон быков с ларьками контролировать.

– А что за дельце?

– Ну, слушай внимательно. Короче, у нас в Питере завелись отморозки. Или отморозок. Детям неславянской внешности, он, в общем, отрубает голову и сливает кровь. И у всех на плече выжигает клеймо со свастикой. Понял, нет?

– Скины! Это же скинхеды, да? – Булдырин-старший пожал плечами.

Леха разинул рот, а отец пожал пальцами, закурил и продолжил:

– Всего ими было убито уже трое подростков, и третьим был Марат, сын Ибаходжиева, директора ресторана «Тринадцать с половиной», важного человека в одной диаспоре, о которой тебе знать не обязательно.

И вот тут я и тебе расскажу подробнее. В газеты ничего не пошло, там за дело взялись чекисты, сразу кислород перекрыли. Только родители первых детей были простые работяги, а вот у Марата отец – очень известный человек. И горцы решили сами восстановить справедливость, тем более, что от ментов с чекистами толку никакого. Чехи тоже, конечно, подумали на скинов. И сразу решили разобраться и всех скинов положить. Но тут, сам понимаешь, взрослые солидные люди, они же не будут за стадионом стенка на стенку мочиться? А перестрелять всех, у кого башка бритая, тоже побоялись, потому что так и впрямь война может начаться. Решили застрелковаться, перетереть.

Вызвали троих главных скиновских авторитетов на серьезную беседу. Те согласились – забились в каком-то закрытом клубаке, где на входе шмонают, чтоб мочилова не было. Ну вот пришли трое скинов, уж лет за тридцать, главного зовут Медведь. А от чеченов назначили разводящим Рамазана Точеного. И правильно сделали: умнейший человек! Просто умнейший, ему уже около семидесяти, а шаробан варит как у ста быков молодых. Сели они друг против друга, стали общаться. А Рамазан, еще когда вором не стал, в морской пехоте служил. Не положено, конечно, но его все равно потом короновали. И он, представляешь, на пиджачок орденские планки нацепил. Сели они за стол, друг против друга, все путем. Рамазан говорит: мои предки, мол, здесь жили еще с Александра III, в Дикой Дивизии служили, а сам две медали «За отвагу» имею. Так что для России пострадал немало. Скины говорят: ну, за эту мазу спорить не будем. Предположим. Тоже нормальные попались, взрослые уже мужики, тоже срока мотали, с понятиями, закон старый знают.

– Пап! А ты тоже там был? Откуда все знаешь-то?

– Не было там меня. Я и на скина не тяну, и на чичика. Потом скажу, ты слушай, не встревай.

Леха быстро закивал и Буль продолжил:

– Ну, Рамазан потом говорит: я все понимаю, и разборки, и когда ваши бойцы молодые там отбуцают кого десять на одного, ладно. Или наши орлы ваших подрежут чуточку. Мы за такую ерунду подыматься не будем, пусть молодые тешатся, сами молодые были. А то, что ваши дурачки кричат: иноземцев вон, или наши кто ляпнет: джихад неверным, это все – ерунда. Мы – одна страна, мы деньги зарабатываем, детей растим. И вы тоже. Те говорят: мы – Россия, вы – Чечня, так что спорный вопрос, ну и дальше что.

А Рамазан потом вынимает фотки Марата маленького, живого еще, с игрушками, бросил на стол, а потом его же, только когда в морге уже без головы голого фотографировали. И говорит: а это, ребята, беспредел. И это ни отец мальчонки зарезанного – Казбек Банкомат, никто из наших не простит. Наши молодые, кто погорячей, хотели вообще всех на ножи ставить, да старейшины не дали. А у нас закон такой: старших уважать и слушаться. Русским, кстати, есть чему поучиться. А мы войны не хотим: и так еле-еле мир еще держится. Только виновных вы нам выдайте, кто мальчика зарезал. Исполнителей, бригадиров, и кто команду дал. А если – нет, то уж извиняйте. Наши все за стволы возьмутся.

Скины говорят: а с чего взяли, что наших ребят дело? В Питере по десять убийств в день происходит! Рамазан и показал фотку, где свастика выжжена, кто еще говорит, кроме ваших? Те думали, думали, говорят: нет, соколики, не можем поверить, что это наши. Если бы наши, то мы бы первые узнали. Тем более, почерк не наш. И за то, чтобы всех наших на пики садить, это уже перебор. Пики-то у самих найдутся. Если кого наших тронете, мы в ответку сами бойню начнем. Тут Рамазан говорит: не хотим мы войны. На месяц мы наших джигитов уговорили, чтоб вы беспредельщиков выдали, а нет – резня начнется. Дал тем инфу, где-как, и разошлись.

А Рамазан понимает, что скины скинами, а искать нужно реально, и пошел ко мне в сыскное агентство. Передал нам со Шнырковым все материалы, и говорит: месяц сроку! На расходы грошей дал. Но это еще не все. Вторая девочка, что так же убили, дочка шоферюги моего с завода. Он тоже меня попросил разобраться: куда ему еще идти? Я обещал, помогу.

И тут-то, сына, начинается самое интересное. Шнырков – везде пролезет, он и в операх служил, и на шконках в СИЗО парился, все он знает. Пошел в мусорскую, потрещал с кем надо, к чекистам, собрал всю макулатуру, протоколы допросов. Только так ничего толкового и не нарыл. Заслал своих молодых ребят к скинам, втереться в доверие, поспрашивать. А те их сразу раскусили, думали, те – наседки ментовские, отпинали за все дела, одному три ребра сломали, другому нос и челюсть. Взяли Шнырковские бойцы парочку скинхедов пообщаться с пристрастием, да опять без толку: не знают они ничего. На том расследование и встало. Осталось только три недели. У скинов этих оказалось самостоятельных бригад штук сто, это известных, да неизвестных еще столько же. Я уж сам пожалел, что за это дело мы взялись, только отступать уже поздняк. Да к тому же, сегодня ночью я улетаю.

– Папа, а я-то что должен сделать?

– Завтра с утра пойдешь к Шнырю в наше сыскное агентство «Бульдог». Для тебя он – Сергей Петрович Шнырков. Он тебе выдаст все материалы по этому делу, все фотографии, ответит на все вопросы. Сведет с ментами или чекистами, потрещишь тоже с ними. Как раз недели через три я вернусь. И ты мне должен будешь ответить: где искать. Хотя, конечно, можешь ни хера не делать, все деньги просрать, и потом мне фуфло какое-нибудь впарить. Но и я потом про тебя буду думать соответственно.

– А если просто у меня ничего не выйдет? У ментов же и у Шныркова не вышло ничего, а они и поумнее меня и поопытнее, и средств у них больше чем у меня!

– Выйдет, сына, выйдет. Я даю тебе шанс. Пора тебе подыматься понемногу. Меня-то так в твои годы никто не учил, таких возможностей мазовых никто не давал. Сам с волыной ходил на трассу дальняков бомбить. А у тебя все легально, все по закону, ты – штатный сотрудник сыскного агентства, удостоверение тебе дадут. И кстати, не вздумай закон нарушить. Хватит, параши нанюхались. Делай что хочешь, средств у тебя неограниченно, деньги – в сейфе, и кредитки я тебе оставлю. Помощи проси у кого хочешь, и как хочешь. Не забывай, что твой отец – для кого-то Булдырев, а для кого-то – Буль. Если дело провалишь – я буду в тебе очень разочарован. И кстати, твоя молодость тебе поможет: ее нет ни у чекистов, ни у Шныря.

Буль швырнул перед сыном на стол конверт с фотографиями и, поднимаясь, добавил:

– Самое главное: дело, которое ты должен сделать – важное и правильное. И по красному закону правильное и по нашим понятиям – тоже. Я думаю, это тебя подстегнет. – И ушел в свою комнату, собираться к дальнему путешествию.

Леша вывалил фотографии на стол и оторопел: это были фотографии убитых парней и девушек, голых и без голов. И у каждого на плече змеилась выжженная искривленная свастика.

Пенза. Вечер.

Наконец Влада решилась. Нужно было встретиться с Севой и все ему рассказать. Тем более, что они и так не виделись уже давно, целую неделю. Такое в принципе и раньше случалось: из-за командировок Сева возвращался домой под утро, а потом, поспав несколько часов, опять уезжал куда-то под Питер. Но сейчас он ей даже не разу не позвонил, ничего не сказал…

Влада долго звонила на домашний, но трубку никто не брал. Было уже поздно, и в это время обязательно кто-то должен был находиться дома. Она звонила еще и еще, пока, наконец, в трубке не стало всхлипывать озеро коротких гудков. Мобильный тоже молчал.

– Странно, он мог забухать, хотя ничего, кроме пива не пил. Но он же – мужчина, а с ними это иногда случается. Что же он мне не позвонит. Командировки командировками, но молчит-то он почему? Главное, чтобы… а, нет! Сева любит только ее, и никогда ни на кого и ни на что не променяет. Он уже не раз это доказывал. Так разве она променяет своего Севу на безоблачную жизнь в Питере? Разве эта жизнь будет счастлива, без него? Конечно, она не уедет просто так. Она обустроится в у дяд Саши под Лугой, а Сева там работу сразу найдет, тем более друзей и контактов у него там очень много. Он неоднократно говорил, что хоть его специальность – снабженец – звучит не так пафосно, как, например, девелопер, или копирайтер, однако на ней зиждется любое производство. Сева переедет в Питер, станет снимать квартиру, она переедет к нему и они поженятся.

Жизнь снова стала ясной и радужной. Она разделась, легла в кровать и спокойно заснула.

На другой день она продиктовала Севе на телефон SMS-сообщение «Жизнь прекрасна. Все будет хорошо! Люблю тебя. Влада» и с легким сердцем пошла в школу. Был четверг, а по четвергам в шесть вечера за кинотеатром «Луч» проходила планерка у командиров скиновских отрядов. Собирались шесть бригадиров и Гвидон. Здесь ставили задачи на будущую неделю, обменивались литературой, новостями из Интернета (доступ был всего у нескольких самых продвинутых парней).

Сева безжалостно относился к опаздывающим и прогульщикам. Он считал что собрание – дело важное, нужна дисциплина. Именно поэтому он категорически запрещал Владе приходить на место встречи: из за дисциплины. Сейчас она решила, что другого выхода нет и явившись к нужному месту минут за пятнадцать до времени Икс, встала чуть поодаль, спрятавшись за мохнатыми синими елками.

К ее изумлению, к шести никто не подошел. Не было никого и через пятнадцать минут, и через двадцать. Что такое? Ведь сегодня точно был четверг! День воинов!

Влада слышала, как Гвидон говорил своим бойцам:

Ни снег, ни дождь, ничего не может нам помешать собраться в четверг в восемнадцать ноль-ноль. Если заболел один человек – придут шесть. Заболели трое – придут четверо. Заболели пятеро – придет один.

– А если все заболеют?

– Я не болею никогда. Человеку, у которого есть цель в жизни, болеть некогда.

– Ну а если? Ну вдруг, например?

– То есть?

– Ну не заболеешь, а там…Ну если?

– Что за вопрос? Тогда, понятно, не придет никто.

Наконец, совсем запутанная, Влада вышла из-за елок и осмотрелась. Место перенесли? Нет, она об этом бы узнала. Неожиданно где-то вдалеке на лавочке она увидела знакомое лицо. Это был один из командиров бригады Рабочего района бригады – Купер. Только узнать его было очень трудно. Привычный дешевый бомбер, джинсы или камуфляж, отсутствовали. Он был одет, как обычный гопник – дешевый спортивный костюм, потрепанные кроссовки-«фестивалки», уродские солнечные очки как у шерифа. Влада подошла, он ее увидел, но не подал никакого знака.

– Сядь тихо сюда, – сквозь зубы прогудел Купер, – на самый край лавки.

Она села.

– Что-то случилось? Где Гвидон? Где все?

– Тихо!! Тихо говори! Все шхерятся. Я на всякий случай пришел.

– Где Сева?!

– Тихо! Забрали Гвидона.

Влада по-детски раскрыла рот. Купер, глядя мимо, продолжал:

– Я знаю, он тебе вообще ничего не рассказывал. Так что слушай. В общем, помнишь, девчонку изнасиловали на Ламповом? Цыгане?

– Ну так их же посадили, в газете писали!

– Ничего их не посадили. Тихо только говори. Слушай, – хотя в поле видимости никого не было, Купер говорил скрипящим шепотом, – цыгане эти скинулись всем кагалом и адвоката из Москвы наняли. Он только на суд приезжал, утром приехал, вечером, после суда уехал. Известный какой-то пидорас, он, по-моему, там террористов защищал или там еще кого-то, не знаю. Короче, дали им каждому по три года условно и прямо из зала суда освободили.

А девочка эта, Юля, ей же все переломали. И снаружи и внутри. Родители ее все продали из квартиры. В квартире только осталась койка, где она лежала, и счетчик. Они сами на полу спали, на ковриках. Все, короче, на лечение ушло. И они, в общем, сами пошли к цыганскому барону ихнему, мол, говорят, так и так, вы раз так, хоть денег нам дайте на лечение, даже говорят, на колени вставали, просили. А я откуда это знаю: нам Гвидон поручил им помогать. Мы там за продуктами им ходили, на даче все делали, вот. Сами бы и хоть хотели помочь, а хули: самим впору помогай, денег нет ни у кого. Так, в общем, по хозяйству им все делали и продукты давали. И за Юлей этой ухаживали.

Ну вот, просили они, а тот барон заржал и нахер их выгнал, не дал, в общем, ничего. Да и эти цыгане, которые ее изнасиловали, они даже никакие не крутые были, так, обычные. За наркоту отсидели. Они даже не уехали никуда, так там и остались жить, на Ламповом. А девочка эта, Юля, мы фотки смотрели, она очень красивая была. А потом ее наголо обстригли, когда голову зашивали, и кормить стали через трубочку, она как скелет стала. Ну вот. И как-то, месяц где-то назад она, уж не знаю как, но, в общем, нарочно, наверное, с койки своей дернулась ночью и вылетела на пол. Головй стукнулась. Там все трубочки из нее вылетели, и пока скорую родители звонили, она умерла, в общем. Вот.

– А я почему об этом ничего не знаю? – у Влады из глаз текли струйки слез.

– Да не говорил тебе Гвидон ничего. Незачем, мол, ей и без того проблем хватает, говорил. Ну вот. И парни наши решили цыган этих наказать, ну, кто ее изнасиловал. Гвидону только ничего не говорили, потому что он запретил, вы, мол, не готовы еще, говорил. И, короче, с Колобковской бригады четверо пошли в этот поселок ночью. А выследили мы их еще давно, только Гвидон нам запрещал чего делать. Ну вот, подкараулили их рядом с домом, ночью прямо, часа в три. Те убитые были в хлам. Не было, хорошо, никого, свидетелей не было. Так вот, щщи (лица) им разбили, выволокли на лужайку между домами. Взяли колун и, короче, бошки им отрубили. А потом нет, чтобы их зарыть куда, а положили аккуратненько, головы в сторонку, а на пуза пришпилили таблички: «насильники». И еще кельтский крест нарисовали. Ну, с утра те цыгане как узнали, сразу в мусорскую, а те, чай, тоже не дураки, сразу вышли на наших. А Гвидон как узнал, наорал, Черному по морде дал, пропал куда-то на трое суток, а потом и пошел сам в ментовку. Пришел, короче, и вину всю на себя взял. А его же знают все менты, он им и втулил, что это он сам все сделал, а ребята, мол, его защищали. Ну, их всех и выпустили под подписку: они-то сразу в отказ пошли, а Гвидон сознался. Ну, это мне парни так сказали: так, типа, все и вышло. Я и не знаю, может, не совсем так все было, но что-то типа этого.

– Зачем?

– Да там знаешь, он сам как говорил. У Сереги Босого отца нет, в Чечне убили, мать только и две сестренки маленьких. У Компота Вити, наоборот, брат старший – наркоман, сидит, и он один у родителей, те на него только что не молятся, он их кормит. Да и свадьбу хотел делать осенью. У Баннова Никиты жена беременная. Коля Черный уже нянчит… А у Гвидона родители умерли, он всех нас старше, ему же двадцать семь. Он говорил: у меня нет никого…

– А я! Как это нет никого!

– Он сказал, что ты все знаешь. Сказал, что поймешь, мол, что вы с ним договаривались…

– Ни о чем мы не договаривались!! И у него есть я, а у меня – он!

– Тихо. Расследуют дело.

Весть об аресте Севы просто раздавила Владу. Она сперва хотела это скрыть, но, догадавшись, что это все равно вскоре станет достоянием общественности, рассказала родителям. Они долго плакали вдвоем с мамой, а отец, непривычно трезвый, на другой день собрался в милицию. Он надел свой серый шерстяной костюм, перешитый из парадного милицейского (на боках брюк даже можно было разглядеть остатки красного канта), прицепил колодки медалей и значок выпускника Академии МВД. Пришел он после обеда, выпивши, но не сильно и, раздеваясь, сказал:

– Тухлое для тебя дело, дочка. Лет пятнадцать ему дадут. А могут и двадцать пять. А могут и пожизненное. Там сама посуди: там две статьи сразу, убийство с отягчающими, и возбуждение межнациональной розни. А если там еще и скажут кому надо, то будет еще и терроризм, плюс вооруженные бандформирования плюс там еще Бог знает чего. Но это все вроде не будет, убийство только.

– Но он же ничего не делал!

– Да знаю я! Там дело ведет Димка Капустян, я его знаю как облупленного. Я уж не знаю, как там Севка твой договорился с ним или правда отмазал всех своих, но, в общем, по делу проходит он один. Ну а скорей всего, опера просто ему навстречу пошли. Потому что, если бы цыган тех все-таки посадили за изнасилование, ничего бы этого не было. Тут уж чего говорить: Закон не справился. В который раз мой Закон, за который я жизнь отдавал – опять обосрался! Вот парень и страдает теперь, хоть и сделал то, где государство на жопу село. Да и охота, что ли, дело раскручивать: есть один подследственный, и то хорошо.

– Папа, а его могут оправдать?

– Да ты что!

– А условно дать? Как тем цыганам?

– Цыганам? Ну ты скажешь! Их, во-первых, защищал сам Касимовский! Из Москвы приехал! Во вторых, цыгане те сразу по цыганскому своему радио клич кинули, там все таборы на общак сбросились, сразу раз-раз-раз и все решилось. У Севки-то таких друзей, понятно, нету.

– А у него кто адвокат?

– Он отказался. Буду, говорит, как революционер Петр Алексеев, сам себя защищать. Такое, мол, последнее слово скажу, чтоб народ хоть воспрял немного.

– А можно с ним встретиться?

– Да ты что! Я и просить даже не буду, да и тебе не позволю. Еще не хватало! Еще чтобы за тобой потом наружку установили!

– А ты можешь узнать, когда у него суд будет?

– До суда еще долго. Там еще месяца два будут дело вести. У всех следаков еще по тыще дел параллельно идут.

– Пап, а можно хотя бы письмо ему написать?

– Маляву вообще-то не положено передавать. Но я думаю, что тут я договорюсь. Только учти, что письмо твое прочитают еще несколько человек. Так что не пиши ничего такого, что повредит тебе или ему. И много тоже не пиши. Коротенькую записку.

Влада долго и неумело пыталась сотворить письмо Севе, чуть не плача, выбрасывала неудавшиеся черновики. Написать о том, что она любит его, одно дело SMS-кой на личный телефон, а совсем другое – открыто, да еще так, чтобы с текстом ознакомилось сто человек, начиная от отца и кончая конвоиром. Наконец, решившись, она передала отцу конечный вариант:

«Сева! Родной мой! Не мне судить, правильно ли ты поступил. Знай: я всегда буду любить тебя и думать о тебе. Как ты? Держись. Мне предлагают ехать в Питер учиться в техникум. А тебя со мной нет. Что мне делать? Я готова поехать к тебе куда угодно, хотя бы и в Сибирь. Твоя навеки Влада».

Отец хмыкнул и произнес, плюхнувшись на диван:

– Просто жена декабриста. Соня Мармеладова. На каторгу тоже за ним поедешь?

Влада промолчала.

– Голимая романтика получается, да? Заключенный революционер, царские сатрапы, псы режима, юная невеста непокоренного героя… Во что вы играете? Это не Петропавловская крепость с роялями! Там нары! Зеки бритые все в портачках, камеры забиты, шмотье вонючее сушится, под шконками обиженных петушат!

– Сева ни во что не играл. Он мне так говорил: идет война, а я – воин.

– Не знаю. – Отец задумчиво поскреб щетину. – Во что мы превратились…

Через день он принес ответ от Севы.

«Здравствуй, моя ласточка! Здесь все хорошо, сокамерники нормальные. Следователь порядочный, все будет хорошо. Пойми: я не мог поступить иначе. Я верю в это, я живу так. Мы расстанемся надолго, может, и навсегда. Езжай в Питер, учись, устраивайся на хорошую работу, выходи замуж за порядочного русского парня, рожай детей. Будет сын – назови Севой. Тогда я буду счастлив. Не забывай то, чему я тебя учил. Ездить ко мне не надо: это расстроит и меня и тебя. Я тебя никогда не забуду. Прощай. Не жди меня. Но уверен, когда-нибудь мы увидимся. Пусть и в глубине сибирских руд. Твой навсегда Всеволод».

Влада долго плакала, а потом, утром пошла на вокзал и купила билет «Пенза – Санкт-Петербург». Александр Товстыко позвонил сам и сообщил, что встретит ее, устроит в техникум, и предоставит жилье в своем доме. Влада долго собирала вещи, прощалась со всеми друзьями и родственниками.

В воскресенье она покинула город.

Ленинградская область, Лужский район, посёлок Степановка. Утро.

Костя ехал в автобусе очень долго, даже успевал несколько раз заснуть и проснуться. Несмотря на утро, стало сильно припекать, а окна открыть народ не решился: ветер крутил маленькие ураганчики пыли, на полях жгли стерню, дым клубился по земле, пытаясь забраться во все щели небольшого рейсового автобуса. Народу было много, и взгляд усатого незнакомца, уткнувшегося в воротник темной олимпийки, буравивший Косте затылок, вызвал у него лишь странное беспокойство. Он несколько раз оглядывался, но, не увидев ничего подозрительного, опять начинал клевать носом, тыкаясь в сумку с одеждой и тетрадками.

Наконец парень выпрыгнул на остановку и сразу ощутил запах раскаленной на солнце пыли. Ступая по гравию, он пересек железнодорожные пути и направился в сторону дедушкиного дома. Дорога шла через заброшенное поле, опушку с порослью кустов и отрезок деревни. Прямо посередине пыльной дороги расположился десяток гусей. Вели они себя довольно мирно и не обращали на прохожих никакого внимания. Очень комично выглядел гусь, сидящий в красном пластмассовом тазу. Гусь возился, хлопал широкими крыльями и изгибал шею, пытаясь усесться поудобнее. Но у глупой птицы ничего не получалось, наверно, пушистая гузка была великовата для такой посудины. Тем не менее, своего места длинношеий покидать не хотел. Костя был равнодушен к флоре и фауне, но, глядя на глупого гуся, все равно тихонько засмеялся. Настроение немного стало улучшаться. Да и пути назад уже не было.

Продуктовый магазин, деревообрабатывающий комбинат, который сколько ни помнил Костя, никогда не работал – все осталось позади. Парень вышел на широкую дорогу и сразу увидел двухэтажный дом деда за аккуратным заборчиком. Удивительно даже, столько времени прошло, а почти ничего не изменилось. Около крылечка такая же зеленая веранда из вьюна, тот же палисадник со свеклой, луком и календулой. Только забор стал коричневым, а раньше он внизу был в середине синий, а сверху – белый. Деревянные зайцы на калитке были такие же белые, а морковки у них в лапах – такие же красные.

Костя прошел во двор через веранду. Входная дверь была закрыта на засов, но не заперта. Значит, дед где-то рядом. Наверное, во дворе возится. Костя поставил сумку в сенях и пошел на двор, который находился за домом. Он прошел мимо курятника, миновал сарай, в котором раньше жили козы, обогнул летний душ и увидел своего деда – Ивана Сергеевича. Жилистый старичок в выцветшей гимнастерке со следами отпоротых погон чистил у кроликов кормушку. Костя отметил, что щеки деда, как всегда, гладко выбриты, а серебристо-черные волосы аккуратно зачесаны назад.

– Здорово, дед.

– О! Здравствуй, здравствуй! – Дед расплылся в улыбке, обнажая белые вставные зубы, вытер суковатые руки о висевшую на клетке тряпку, и они поздоровались, – как добрался? Есть хочешь? Тебе, я вижу, это не повредит! Ну, ничего, у меня поживешь, станешь чудо-богатырем! Пойдем, накормлю!

– Дед, спасибо, не суетись, я сыт.

– Пойдем, пойдем. Здесь все натуральное. Никаких консервантов, красителей и другой там гадости! Как в рекламе! Я только что молоко парное принес, с утренней дойки.

Он пошел вперед, и Косте ничего не оставалось, как идти за дедом. Они прошли в дом, Иван Сергеевич указал внуку на стол, накрытый чистой скатертью, вынул из холодильника кувшин молока, сыр, зелень, копченое мясо, ягоды, от груди порезал мягкий каравай большими кусками, поставил все это перед Костей. Тот еще немного поломался, но потом принялся за еду. Дед между тем неторопливо завел беседу.

– Наслышан о твоих подвигах, наслышан.

Костя возмущенно с набитым ртом замахал руками, мол, хватит, надоело уже. Иван Сергеевич покивал головой и продолжил.

– Сослан в ссылку, герой нашего времени.

Костя решил, что уж лучше один раз перетерпеть поток нравоучений, чем страдать каждый день и стал стоически молчать, тщательно пережевывая пищу.

– Ну что, указания по твоему воспитанию от твоих родителей я уже получил. Труд делает человека свободным. Да, внучек?

Это высказывание, как нельзя подходило к данной ситуации. Тем более, некстати вспомнил Костя, начертано оно было на входе в концлагерь. Он вспыхнул: ну сколько же можно! В конце концов, не такой уж он и грех совершил, чтобы так страдать. Ведь преступление должно соизмеряться с наказанием.

– Долго я у тебя буду батрачить? – буркнул он.

– Столько, сколько нужно. – Старик поскреб аккуратные седые усики. – Будем исправлять тебя трудом. А исправлять придется много. Мужика из тебя надо делать.

Это совсем уж оскорбило Костю.

– Как это? А я, по-твоему, кто?

– Ты еще мальчишка. И так случилось, что в свое время я служил Родине, вместо того, чтобы заниматься воспитанием твоего отца. Занималась им твоя бабушка, профессиональный учитель, царство ей небесное. Вот из-за этого он и получился в нее. Вот из-за этого, из-за педагогического, а не армейского воспитания, теперь и все твои беды. Но ничего. Все будет хорошо.

Костя понял, что попал по полной программе. Мало того, что он должен корпеть на каторге, так еще произойдет ломка его морально-этического облика.

А дед нисколько не собирался успокаиваться. Поскрябав усики, он продолжил:

– Как ты думаешь, сколько мне лет, Костя?

Вопрос был провокационный. Костя, конечно, не помнил, и дед прекрасно об этом знал.

– Семьдесят три! – выпалил Костя, не сомневаясь, что ошибся.

– Семьдесят восемь. Но это неважно. Костя, как ты думаешь, во сколько лет ты умрешь?

Костя опешил, и после долгой паузы, во время которой дед безотрывно смотрел ему в глаза, ответил:

– Откуда я знаю? Вот, может, сейчас косточкой от вишни подавлюсь, задохнусь и умру.

Дед усмехнулся.

– Случайностей в жизни не бывает. Это отговорки трусов и неумех. Ешь аккуратнее, вот и не подавишься! А если хочешь дожить не до моих лет, а хотя бы до семидесяти, придется изменить свой образ жизни. И я тебе в этом помогу.

Завтра встанем рано, сделаем зарядку. Потом побежим до озера. Вода, хоть Ильин день прошел, еще очень теплая. Поплаваем, опять пробежимся до дома. Позавтракаем, и пойдешь на трудовой фронт: в теплицы. Я с директором договорился, чтобы он тебе девчачью работу не давал, саженцы унавоживать. Поставят тебя на нормальные мужские работы: вспашка, боронование. Потом вас в столовой покормят, в главном корпусе, потом полчасика погуляешь – и опять на работу. Часа в четыре домой придешь, здесь мы с тобой пополдничаем, по хозяйству маленько позанимаемся, дрова порубим для бани, заборчик доделать надо. Потом – на речку или в бане паримся, ужинаем, и пожалуйста – приступай к обучению. Хочешь у себя в комнате, а можешь на веранде или во дворе, я там лампочку уже пристроил. Ну а пока можешь обустраиваться, будешь вон в той комнате жить, там чисто, светло. Сегодня моральная подготовка к новому распорядку, можешь пока учить свои билеты, а с завтрашнего дня начинаем.

Костя плюхнулся на койку в выделенной ему комнате. Может в этом и есть суровая сермяжная правда? Стану настоящим мужчиной (вспомнилось, как мать ругала отца за то, что он своими руками ничего сделать не может). Он представил себя этаким могучим исполином с грубыми мускулистыми руками, добрыми глазами и интеллигентными чертами лица. Мужчины такого уважают и немного побаиваются, а женщины вокруг вьются стаями. Ладно, пусть будет так. Костя взялся за учебники, и штудировал до самой ночи, прерываясь на обед и ужин.

Утром после зарядки, водных процедур и легкого завтрака, он отправился к теплицам сельскохозяйственного техникума, совершенно не замечая бритого усача, что сидел вдалеке на скамеечке.

Санкт-Петербург. Утро.

Поезд подъезжал к Московскому вокзалу. Влада уже стояла в тамбуре, сжимая коленками свой чемодан-шкаф на колесиках. Она, не отрываясь, смотрела в окно и молча восхищалась развитием цивилизации. Ее потрясали высокие дома, мосты, широкие дороги и машины, красивые машины! Сейчас она ступит на эту удивительную землю! Поезд медленно скользил по перрону. Влада всматривалась в незнакомые лица, пытаясь увидеть лицо со шрамом. Вот и приехала. Она кое-как вытащила чемодан. Народа было много, но дядю Сашу видно не было.

– Девушка, такси?

– Спасибо, не надо, – смутилась она. И вдруг ее передернуло: а вдруг Товстыко перепутал время и неизвестно когда придет? А может он вообще ждет ее не сегодня?

– Влада? – На нее смотрел огромных размеров человечище. Все лицо по диагонали пересекал глубокий шрам.

– Да. Александр Игнатьевич?

– Зови меня дядя Саша. Чемодан твой? – Влада кивнула, – пошли к машине.

Товстыко взял чемодан, и они пошли через весь вокзал к стоянке.

– Отец как поживает? – спросил дядя Саша после того, как они сели в красную спортивную «Мазду» и тронулись.

– Нормально. Работает.- Влада во все глаза смотрела на город, вертя головой в разные стороны.

– Хорошо. А ты, значит, решила в техникум поступать. Что ж, поможем, чем сможем! Я перед Семеном в большом долгу. Да не крутись ты так, голова отвалится! – он тихо хохотнул. – Вот документы сдадим, обустроишься у меня и съездим в город. Я тебе все покажу! Езде сходим! И в Исакий, и в Казанский, и в музеи во все! И в ресторан тебя даже свожу. А может, хочешь в какой-нибудь клуб в боулинг шары погонять?

– Я не знаю… Мне все интересно!

– Ладно. Времени теперь у нас будет много. Везде успеем.

Влада кивнула головой. И всю дорогу мечтала, как она гуляет по Питеру, ест разные вкусности в кафе, играет в боулинг. А подругам сколько она всего расскажет, когда вернется. У нее ведь в городе нет боулинга! Хотя, правда, есть городки и лапта, которых здесь точно не найдешь…

Ехали они довольно долго. Позади остались небоскребы и новостройки. С каждым километром дома становились все ниже и ниже. Местность очень напоминала родную Пензенскую область, только полей практически не было. Но Влада знала, что это не одно и то же. Ведь она рядом с Питером!

Наконец они свернули с главной дороги. Дядя Саша сбавил скорость, и вскоре Влада увидела, что они подъезжают к серому кирпичному трехэтажному зданию. На торце здания красным кирпичом был выложен рисунок – большой колос, от которого отвалилось несколько больших зерен. Машина завернула за угол и мягко притормозила у входа с большим козырьком над дверью.

– Вот и приехали, – нарушил молчание дядя Саша, – пошли. Не забудь документы.

Они вышли из машины и направились к зданию. «Совхоз-техникум» – прочитала Влада на бордовой табличке с гербом, которая висела рядом с дверью. Товстыко и сильно оробевшая Влада прошли до конца коридора, отделанного белыми поблеклыми панелями и поднялись по лестнице на второй этаж. Здесь потолок был побелен, а стены покрашены желтой краской – наверное, денег на ремонт хватило только на первый этаж. Хотя, может быть, к первому сентября и здесь отремонтируют.

На двери висела надпись «Приемная комиссия». Дядя Саша без стука зашел.

– Привет, Валентина Николаевна. Вот, как обещал, абитуриентку вам привел. Как набор в этом году?

– Ой, Саша, Саша! Лучше не спрашивайте. С каждым годом все меньше и меньше. Все стараются в городе высшее образование получить. У нас-то только сельские могут учится, кто живет рядышком, общежитие-то так мы никогда и не построим. А из самого Питера-то кто ж к нам поедет? А у вас, если еще кандидатуры есть, приводите. С удовольствием примем. Давайте документы. Посмотрим, – она обратилась к Владе.

Влада протянула документы и жутко разволновалась, когда Валентина Николаевна их изучала, а потом, сурово молча, заполняла какие-то бланки.

– Очень хороший аттестат, – она вернула Владе документы, – такие у нас не часто встречаются. Что ж, можно поздравить. С этими оценками мы вас зачислим без экзаменов. Пройдете только сейчас собеседование у директора, он как раз на месте.

У Влады аж дух перехватило. Она и не думала, что будет все настолько просто.

– Спасибо! Большое спасибо! – Она не могла скрыть свою радость.

Пожилая женщина улыбнулась.

– Пожалуйста! Как с директором поговоришь, Федор Дмитричем, ко мне спустишься, оформим документы на зачисление.

После недолгой беседы с добродушным коротышкой, который задавал вопросы типа «кем родители работают», «почему решила пойти в техникум сельскохозяйственного профиля» и «какие книжки читаешь», Федор Дмитрич размашисто завизировал Владино заявление, и она, окрыленная, опять спустилась в приемную комиссию.

– Все! Можно тебя поздравить! – неискренне сказала кадровичка. – С понедельника у нас начинается отработка в теплицах, в девять утра ждем тебя в рабочей одежде вон там, за спортплощадкой. Там как раз все первокурсники будут, заодно и познакомишься. Так уж у нас принято: кто постарше – в учебном корпусе к первому сентября готовятся, стекла моют, столы расставляют, или методички сортируют, а кто только поступил – в теплице, ну и участки нужно вскопать. Умеешь?

Влада с доброй грустью вспомнила семью, дачу, картошку, а потом – и Севу, и чувствуя, что вот-вот заплачет, кивнула.

– Общежития-то у нас нет, ты одна будешь иногородняя. Жить-то есть где?

За Владу ответил Товстыко:

– У меня она будет жить. Благо, места полно.

– Саша! – умилилась приемщица. – Так что ж, это твоя родственница?

– И так можно сказать. Мы с ее отцом – Семеном Костровым – почти кровные братья. – И он провел по своему шраму от брови до нижней челюсти.

Вечером они сидели на кухне в крепком кирпичном доме дяди Саши, вместе с его невысокой расторопной женой тетей Галей, пили чай с тортом, и Товстыко неторопливо и обстоятельно рассказывал о себе.

– Правильно, считаю, сделали, что переехали. Вышло то как: я после травмы в больнице долго провалялся, зрение у меня упало очень. Из розыска меня бы по любому перевели, а еще хуже, перевели бы на склад или в тире сидеть. А тут как раз знакомый один, с Питера, Егор Марченко, мы работали с ним по одной группировке, написал, что из органов его попросили: полез куда не надо, и он основал охранное предприятие – ЧОП «Панцер». Ну я с ним связался, и он меня и пригласил замом, и квартиру подыскал. Мы, недолго думая, и переехали со всей семьей. А потом Марченко в Голландию уехал, а я директором стал. Да и контора наша к тому времени разрослась. А техникум мы охраняем, и ребята мои кражу очень крупную предотвратили. Ну и директор мне обещал любую помощь. Вот так все и вышло. А Светка, дочка наша, замуж вышла за москвича, уехала – нам совсем скучно теперь, живи, сколько хочешь!

Влада наконец решила задать вопрос, который мучил ее столько времени:

– Дядя Саша, только мне папа так и не объяснил про какой-то «должок», говорит, вы все расскажете.

Товстыко засмеялся:

– Да чего там! Как в боевике все вышло! Колхозном! Молодые еще были, старлеи, мне двадцать шесть, Семену где-то столько же. – Было видно, что дяде Саше ужасно нравится рассказывать милицейские байки, как и отцу, кстати. – А к нам в Пензу тогда приехал известный писатель, как же его звали? Федоренко, что ли? Помню, что Виктор Григорьевич, а фамилию что-то подзабы, помню – хохляцкая какая-то. Ну вот, его и ухлопали на Урицкой, там знаешь, где бараки за мостом? Непонятно тогда было, зачем он туда поперся! А там живут вор на воре! Ну что, пошли мы по квартирам, опрашивать, кто чего видел. А там такое еще местечко, что в любую квартиру заходи с ордером и хоть всех арестовывай. И вот в одной хазе мне в голову лопату метнули. А Семен же десантник, реакция у него получше была, чем у меня, он как-то мне ноги подбил, я и упал. Лопата мне по касательной прошла, а в дверь вот на столько воткнулась, – Товстыко развел ладони, – Я в кровище весь! Ну мы там всех повязали, а меня потом в больницу. Оказалось, нерв поврежден в глазу, зрение потом стало падать. Ну а Семену я сразу сказал, что он захочет, все для него сделаю. Ну а тебе с учебой помочь, тем более дочке – это ерунда, я бы и так помог. Скажем так: это службишка, не служба, служба впереди будет. Я тебе потом с работой помогу, так что учись хорошо.

– А писателя-то кто убил?

– А его вообще другие зарубили. Из другого дома. Он пошел речку смотреть, искал туалет во дворах и нарвался. Топор нашли на помойке потом, ну и ходили по всем спрашивали: где ваш топор? А этот – не ваш ли? Не соседский ли? Вообще то дело скучное было. Оперработа знаешь на что похожа? Дают тебе два тома «Войны и мира» и говорят, подсчитай-ка, сколько раз здесь встречаются слова «переворот», например, «оловянный» и «опять». Вот ты и считаешь: «опять» употребляется тридцать пять тысяч раз, «оловянный» – десять, а «переворот» – вообще ни разу. Только тут не книжку читаешь, а людей. Да и люди-то, по правде сказать, не особенно. Но это тогда казалось, что правильное дело делаю, что в говне копаюсь, извините за грубость. А для кого? Все эти травмы, психику сломанные, запои все, для кого это все? Правильно я сделал, что ушел. – Но в глазах Товстыко читалось что-то такое, что говорило, кричало: нет, нет, неправильно!

Утром Влада отправилась на сельхозпрактику к теплицам.

Пенза. Начало рабочего дня

Читая периодику и художественную литературу, где были ярко описаны губернаторы-рецидивисты, мафиози и наркобароны, больше всего негодовал Губернатор Пензенской области Владимир Фомич Бондарев. Сам он был обычный хозяйственник, бывший председатель колхоза крепкий производственник и талантливый управленец. Он хорошо разбирался в настоящей, а не газетной политике и экономике. Ну а что он был связан с татарской диаспорой и чуть-чуть еврейской – это политика! Что в центре города мечеть построил – за все платить приходится. Что он немножко контролировал ювелирные магазины и был избран лучшим предпринимателем области – это экономика! Что решил ввозить в область гастайбайтеров со Средней Азии – а что делать, если свои работать не хотят?

Ну а что домик большой с флигелем для слуг: неужели губернатор должен ютиться в однокомнатной хрущевке? А на работу – на троллейбусе? Так не бывает, родные. Вы не живете в коттедже, но и не работаете с шести утра до полночи. Каждому – свое! Хочешь ездить на «Мерсе» – работай! Хочешь спиваться в разваленной избе – пожалуйста, бухай! А тут не такой и мёд: даже в сортир и то с охраной! А что с бандитами приходится общаться – что ж от них, под кровать, что ли, прятаться? Это работа такая! Что матери в деревню асфальт с газом провел, так что ж ее, в дом престарелых отдавать?

Владимир Фомич не очень жаловал газетчиков. Когда на выборах оппозиционные проститутки пера облили его грязью как только можно, после своей победы он постарался, чтобы хамские газеты были закрыты «по собственному желанию». Этим конечно, нельзя погубить подлых журналистов, которые сразу перешли в другие издания и изредка продолжали плеваться ядовитой слюной. С огромным неудовольствием губернатор перелистывал страницы пензенских органов печати: «Гитлеровцы поднимают голову», «Озверевший нацист совершает бесчеловечное убийство», «Пенза становится фашистской столицей России». Как следствие этой шумихи, в приемную Бондарева позвонил очень влиятельный московский чиновник.

– Чего там у тебя происходит, Владимир Фомич?

– Да газетчики совсем с ума спятили!

– Ты мне это брось! Ты что ж не знаешь, что в стране происходит! В Питере вон девочку таджикскую убили восьмилетнюю, а у тебя вообще троих цыган сразу. Да еще и ритуально, головы поотрубали! Скоро уже Хрустальные ночи начнутся. А Президент только-только говорил об этом. В общем, я слышал, что к вам комиссия от ООН собирается с расследованием, со всеми вытекающими последствиями. Думай, мотай на ус. Подкузьмил ты нам. Президент в мире только начал доказывать, что мы развитое государство, демократия у нас, а тут – на тебе! Штурмовые бригады! Германия тридцать третьего!

Этот разговор просто взбесил губернатора. Он вызвал к себе начальника отдела по связям с общественностью, устроил ему глобальную выволочку и потребовал, чтобы все фашистские сплетни из газет исчезли навеки. Сразу же он попросил соединить с начальником УВД области генерал-майором Куликовым.

– Ты, блин, Владимир Иванович, вообще, что ли, не понимаешь ни хера? – Бондарев в устной речи обильно употреблял простые народные обороты, которые здесь сглажены максимально. – Сейчас приедут ООН-овцы, блин… И что будет? Меня первого высушат, за то, что из города рассадник фашизма устроил, так тебя, а тебя – за то, что попустительствовал и не вел профилактику. А уж коммунисты обоссутся от радости, блин.

– Владим Фомич, да я же как думал: наоборот! УВД области разоблачило гидру, отрубило фашистские щупальца… Мне ребята из пресс-центра уже пару вариантов статеек принесли… Как раз Президент решил войну объявить скинхедам, и мы вроде вовремя обезвредили…

– Ты, блин, статейки эти сраные в попу запихай своим писакам долбанутым. Заколебали уже, блин. Ты, блин, прежде чем чего решить на уровне страны, сперва со мной посоветуйся. Кобздец, блин! Уж от тебя никак не ожидал, Владимир Иванович. Давай-ка из этого поджога рейхстага делай обычное бытовое убийство. Как – сам решай, блин. Этот мудак бритоголовый все равно сядет, что так, что этак. Правосудие в любом случае восторжествует, блин. Дела нахрен переписывай, но чтобы ни хрена никакой нацистской организации у меня в городе не оказалось. Потом сам с ними разберешься, отдельно, блин. И чтобы в газеты вообще ни хера ничего не попало. Понял? Прокурору я сейчас тоже пропистон вставлю. Все, работайте.

– Понял. Слушаюсь. Сделаем.

Некоторое время спустя после этой беседы Всеволода Ведонцева вызвали к следователю по особо важным делам Дмитрию Александровичу Капустяну. Капустян был крепким сероглазым блондином, земляком Ломоносова. У его деда, артиллериста Капустина, во фронтовом госпитале перепутали фамилию, отчего она приобрела смешной армянский оттенок.

– Ну, чего, Сева, речь защитную приготовил?

– Приготовил.

– Придется переделывать. Нынче вышла для тебя хорошая весть. Отныне статья 282 под названием «Возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды» часть 2-я с тебя снимается. Пойдешь только по 105 «Убийство». Но это еще не все. В статье 105 мы убираем часть вторую пункт «л», который звучит как «убийство по мотиву национальной, религиозной ненависти или вражды либо кровной мести». Доволен? Пойдешь только по убийству двух и более лиц.

Всеволод спокойно выслушал это известие и ответил:

– А мне-то какая разница? Это же все равно особо тяжкое преступление. От восьми до двадцати либо пожизненное заключение. А про национальную ненависть все равно бы ничего не вышло у вас доказать. Нет у меня никакой расовой ненависти, есть здоровый патриотизм и любовь к своему народу. А что за расовая ненависть – я вообще не знаю что это такое. А кровная месть? Если считать, что в венах всех русских людей течет одна кровь, то я с погибшей от рук цыганских фашистов девушкой Юлей, конечно одной крови. Но в суде, я полагаю, таких фольклористов не будет. Обидно только, Дмитрий Александрович, что вы из меня, простого русского парня, фашиста какого-то делаете. У меня ведь дед на войне погиб под Курском.

– Ну вот и все. Мы прозрели, и поняли, что ты никакой не фашист. А раз людей порешил, цыгане они или нет, все равно нужно понести наказание. Правильно?

– Правильно, да не совсем. Эти ваши так называемые люди, были именно цыганами. Более того, у них в доме находился наркопритон. И они обесчестили и убили русскую девушку. И если бы не я, простой рабочий, то кто бы выполнил функции наказания? Государство им пособие по безработице платит, оказывает социальную поддержку как беженцам. Вы, в принципе, можете вещи своими именами называть. Боитесь, что у начальства штаны на заднице задымятся, когда дело всплывет. Хотите дело перекроить, допросы переделать, а убийство мое превратить в бытовуху. Не выйдет. Я знал, конечно, что русских травят, то до такой степени – даже поверить не мог. Вот где фашизм! Геноцид! Не выйдет, капитан. Все обо всем узнают: и про шинки наркомановские, и про то, что убийцы русских девочек на воле живут. И про предложение ваше тоже противозаконное, извините уж, все узнают.

Следователь ухмыльнулся.

– Хорошо говоришь. Но все же ты зря. При предлагаемом раскладе, тем более, если судья на твою сторону встанет, реально можешь получить лет восемь. Тем более, плюс все хвалебные отзывы о тебе с детского садика, школы, института, армии и работы.

– А то что я на постоянном учете ФСБ и РУБОПа как раз по пропаганде межнациональной розни?

– Все это уберем. Бумаженцию твою дурацкую со свастиками – потеряем. Будешь обычный гражданин. Шел домой ночью… Вобщем, придумаешь что-нибудь! Вот тебе ручка, пиши. – Капустян закурил. – Тем более явка с повинной! Может и тебе вообще условно дадут. – Засмеялся, откашливаясь от дыма, попавшего не в то горло. – Ну и разумеется, дело потом в суд пойдет, твоих друзей бритых мы искать не будем. Как хотел один пойти, так и пойдешь.

Вскоре Сева передал следователю исписанный листок.

Из показаний подследственного следовало, что у него было плохое настроение, в связи с тем, что его на планерке на заводе очень сильно ругал директор и грозил увольнением. Находясь в состоянии стресса, близкого к панике, Сева купил несколько бутылок пива и до ночи просидел в сквере за остановкой «Овражек». Уже за полночь он понял, что нужно возвращаться домой, но так как денег не осталось, пришлось идти пешком. Когда он проходил через поселок Черный Овражек, его в грубой форме окликнули трое неизвестных. Было темно, лиц он не видел. Он не отреагировал, тогда неизвестные догнали его, окружили и начали наносить удары по корпусу и лицу. У одного из них был топор, которым неизвестный грозился Севу зарубить. Сева, пользуясь тем, что был чемпионом по рукопашному бою Свердловского гарнизона, сумел обезоружить нападавшего и завладел топором. Тогда один из нападавших вытащил пистолет системы «Тульский Токарева», направил в голову Севы, но, находясь в состоянии наркотического опьянения, выстрелить не успел. Тогда Сева, опасаясь за свою жизнь, используя специальную подготовку, и находясь в состоянии сильного душевного волнения, стал наносить нападавшим удары лезвием топора. Когда он опомнился, то увидел, что убил всех троих, да еще и аккуратно сложил трупы и отрубленные головы. Решив, что крики будут услышаны, и сейчас подоспеют друзья убитых, он схватил топор с пистолетом и побежал по направлению к центру города. Ему удалось поймать попутную машину (ВАЗ-2106 вишневого цвета, за рулем находился пожилой молчаливый мужчина) и доехать до Центрального рынка бесплатно. Там, на Бакунинском мосту, он бросил топор в реку, а пистолет, завернутый в пакет, спрятал под бетонное ограждение моста, где он и должен находится на данный момент. После чего отправился домой. Но так как его стала мучить совесть за убийство трех людей, то через два дня после убийства он сдался в руки правосудия.

Капустян прочел текст и, усмехаясь, сказал:

– Ну ты, братец, наглец! Надо же так дело повернуть! Ну а про топор – ври, ври, да не завирайся! Это же твой топор! Да и нельзя в драке такие раны нанести! Там же четко все экспертиза показала: топором сзади голову отсек с одного удара, цыгане при этом находились в положении лежа, мордой в землю.

– А вы как хотели? На других условиях я показания менять не буду.

– А пистолет?

– Пистолет есть. На самом деле под мостом лежит. «ТТ», не знаю, откуда он у цыган взялся. Цыгане, народ-то дикий!

– Зачем ты его под мост-то запихал?

– А куда? Домой под подушку? Сразу бы при обыске нашли. А тут лежит – и никто бы не нашел. Но уж раз пошло такое признание, ствол забирайте.

– А про директора-то как ты упомнил?

– Да он нас, снабженцев, всегда ругает. Кстати, это все подтвердят.

– Ну, ладно. Отдыхай пока, а я опус твой начальнику покажу. Если примут его в такой редакции, можешь считать, что отсидишь года три-четыре. – Капустян вызвал конвоира.

Начальнику опус не понравился. Он сразу заявил, что такое изменение дела превратится в дело на них самих. В конце концов, решили сделать так: случайную драку убрали. Сева решил отомстить убийцам за смерть девушки Юля, с которой несколько раз встречался. Но месть должна была сводиться не более чем к избиению цыган, кроме того, Сева собирался прикрепить на дверь их дома обличающий листок «Я насиловал русских девочек». Крест в кругу нарисовал для устрашения, ибо слышал, что это символ скинхедов, о которых он сам знал только по телевизору. Завязалась драка с использованием сопротивлявшимися цыганами топора и ствола, Сева вырубил цыган и повалил на землю. Находящийся в состоянии аффекта, он отрубил им головы топором, приклеил табличку на живот самому мерзкому и бежал. Остальное – по сценарию. Начальник следственного отдела Грищенко позвонил прокурору и доложил, что через неделю дело с необходимыми правками будет передано в суд, и получил похвалу.

– Завтра поедете на место преступления, снимете следственный эксперимент как следует. Потом снимете изъятие пистолета. С водолазами найдете топор. Ну все, благодарю за службу.

– Служу России, – невесело ответил Капустян, и пошагал к себе в кабинет, где опять вызвал Севу и приказал ему переписать признание согласно нового сценария.

Ленинградская область, Лужский район, посёлок Степановка. Утро.

Косте вовремя пришло в голову, что отработки должны кишмя кишеть молодыми студентками техникума. Житель северной столицы должен непременно разбить сердца наивных селянок могучим интеллектом и броской привлекательностью. Поскольку нравы пейзанок на порядок ниже избалованных горожанок, то ссылка могла обратиться в развлечение. Секс в душистых стогах сена, с утопанием в распущенные русые косы! Что может быть романтичнее и трогательней! Костя одел свой светло-серый спортивный костюм Puma. Высокие борцовки Everlast были великолепны, но в грязи их действительно можно было испортить. Красные кеды Cappo, были, конечно, тоже ничего, но совсем не подходили к серому костюму. Провертевшись перед зеркалом, Костя решил, что придется все же идти в кедах. Он нагелил волосы и сбрызнулся легким спортивным ароматом Hugo Boss’а. Все!

Когда он подошел к теплицам, небритый мужчина лет тридцати уже проводил перекличку и регистрировал собравшихся в журнале. Почти все рекруты были совсем молоденькие девушки в одинаковых спортивных костюмах и белых дерматиновых кроссовках. Костя сразу искупался в волне восхищенных взглядов, оханий и вопросов. Действительно, на фоне малочисленных обсмоктанных парней Костя выглядел Аполлоном и Крезом одновременно. Потом мужик-гауляйтер еще и спросил:

– А вы откуда, такой красавчик? С экономического факультета? – Костя ответил:

– Нет, я в Питере учусь, на социологии. Здесь решил подработать. Я – Мазуркевич, вам что, про меня не сказали? – Костя отвечал емко и с достоинством.

– Да, да, вольнонаемный! Есть такое дело! А меня зовут Никанор Иванович Носков, я преподаватель ОБЖ, – и он, чуть склонив голову, зафиксировал Костину явку карандашиком. Это скромное признание вознесло Костин имидж выше облака ходячего. Главное, не переборщить, подумал он. Нужно быть попроще, и тогда люди к тебе потянутся. Костю вместе с группой девушек численностью десять человек (как он, к своему удовольствию, отметил, весьма многие хотели оказаться среди них, но повезло не каждой) отправили на вспашку участка. Носков выдал каждому по лопате, очертил веревочками делянку.

– Ребятишки, вот как вскопаете, можете и идти, я проверю вечером и по галочке вам поставлю. Морковку здесь посадим с агрономами. Если что, агрономы с третьего курса подойдут, подскажут. – И он неторопливо пошел выдавать задания прочим командам. Костя взял копательный инструмент второй раз в жизни после рытья ямок детским совочком, и копка давалась сперва не совсем хорошо. Но, незаметно подглядев, как это делают претендентки на знакомство, он вскоре вошел в ритм и начел их немного обгонять. Скорость давалась снижением качества разбитых комков, но Костю это, разумеется, не заботило. Решив, наконец, что коллектив созрел, парень начал:

– Девчонки, а вы с каких факультетов?

– С зооинженерного.

Такая чудо-профессия у Кости ассоциировалась с доярками и скотниками, но он с глубокомысленным видом кивнул, мол, здорово!

– А вы, правда, в Петербурге самом живете?

– Правда. Да что мы на «вы»? Меня Костя зовут.

Беседа пошла в нужном русле. Некоторые девчонки знали Костиного деда, из чего стало ясно, что они живут в Степановке. Самая симпатичная из них, рыженькая Мила больше всех задавала вопрос, с неприкрытым кокетством, и когда Костя посмотрел на нее в упор, она, нисколько не стесняясь, состроила ему глазки. Парень ответил ей тем же. Ура! Все складывалось как нельзя более удачно! Вроде, сегодня вечером будет чем заняться вместо учения. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Костя постепенно перестроился в ряд рядом с Милой. Прочие девчонки смотрели на счастливицу с завистью, особенно когда вскользь были упомянуты профессии мамы и папы, каникулы в Лондоне и путешествия в Финляндию. Девушки, не смея говорить о родителях-колхозниках и о своих вояжах под Беднодемьяновск или на Зубову Поляну, мялись и стеснялись.

Когда близился обед, и Костя уже собирался установить плотный контакт с Милой в рабочей столовой, из-за теплиц заорали:

– Эй, зоофак! – и к ним приблизился наголо обритый чернявый парень с тетрадочкой. – Так, у вас морковь будет, да?

– Морковка! – Костя интимно подмигнул Миле и провел себе ладонью по ширинке, как Майкл Джексон. Все девчонки прыснули, а Мила покачала головой и чуть заметно метнула язычком по ярко накрашенным губкам. Костина морковка мгновенно стала наливаться кровью. Только тут его крепко толкнули в плечо, так что подбородок стукнулся о черенок с громким зубным клацаньем.

Только тут Костя оторвал взгляд от Милы и увидел, что парень был одет в дутую спортивную куртку на голое тело, светлые широкие джинсы, поддерживаемые широкими красными подтяжками, и тяжелые ботинки с копьями грязи. Это же скинхед! – догадался он. Кулаки, которые будущий агроном потирал с ухмылкой, были исколоты расплывшимися синими татуировками.

– Охренительно умный, да? Экономист, да? – бритоголовый ощерился и обнародовал отсутствие переднего верхнего зуба. – Даже зуб не может вставить, – подумал Костя, – лох.

– Чего замолча-то? – ухмыльнулся скинхед. Если прикинуть, он был ровесником Кости, только считал того первокурсником техникума, потому что сам был по-крестьянски крепче и выше.

– Я в Питере учусь. В университете, – мягко и корректно ответил Костя, так что девчонки опять захихикали.

– А, городской, блин! А хули сюда приехал? Заработать решил? Мы здесь с голоду пухнем, последний скот режем, а тебе и того мало, решил еще из технаря последнее вытянуть? Все степухи наши, да? – он открыл тетрадочку. – Это ты – Мазуркевич?

– Ну, я, – с достоинством ответил Костя. Сразу вспомнилась фраза отца: «помни, ты – сын самого Мазуркевича!» Словно в дешевых боевиках, когда голос сэнсея побуждает поверженного героя восстать и одолеть ошалевших врагов. Однако, агроном в армейских бутсах нисколько не затрепетал.

– Внук Ваньки Мазуркевича? Еврейчик? Мало жиды нашей крови попили!

Костя растерялся. Его интересовали, конечно, корни происхождения необычной фамилии, но отец всегда отмахивался, и говорил, что будь они евреями, то не парились бы в этой стране, а давно нежились под израильским солнцем. Тем более, что Ивана Сергеевича, который был старше агронома в семь раз, назвали Ванькой. Костя решил так и ответить:

– Если бы я был еврей, то…

– Кого ты лечишь, жиденок! Вон какой чистенький, гладенький! Ручки, как у бабы! И носяра – вон какой! – парень ощерился и все паховое содержимое Кости испуганно сжалось, опережая события.

– Слушай… – только и успел он молвить, как парень с широким размахом бросил свой исколотый кулачище прямо Косте в нос. Бедный Костя еле успел увернуться и завизжал, выставляя перед собой лопату:

– Я не еврей! – скинхед небрежно вырвал сельхозинвентарь из трясущихся рук и утверждающе произнес:

– Еврей! – и с эханьем вогнал свой кулак Косте в живот. Сразу согнуло так, что земля предательски приблизилась. Но скинхед, схватив парня за плечи, разогнул, и оценивающе оглядев, с таким же размахом ударил локтем в нижнюю часть лица. В голове гулко заиграло вступление к передаче «Спокойной ночи, малыши», закрутились непонятные картинки и, когда карусель прекратила крутиться, Костя обнаружил себя валяющимся на спине в только что вскопанной грядке. Из носа и губ лилась огненная кровь, из глаз – слезы. Только бы это все кончилось – плавало в затуманенной голове.

– Я у вас отобью охоту наших баб кадрить, – и бритый сильно ударил ногой в лежащего Костю. Тот еле успел увернуться. Удар пришелся в плечо. Рука сразу отнялась. Девчонки отнеслись к зрелищу совершенно спокойно, видно, для них это было не в диковинку. Какая-то тихонько повизгивала. Только Мила подошла сзади к агроному и сказала ему:

– Рустам, кончай. Ничего он ко мне не клеился. Просто разговаривали.

– Отойди нахрен! Я его щас сам кончу! Теперь я с ним поговорю! По-мужски! – Он отпихнул Милу и, схватив распластанного Костю за грудки, легко поднял его, как тряпичный манекен. Ноги у Кости подкашивались и, если бы Рустам не держал его за ворот, он бы упал. Кровь залила спортивную кофту. Неподалеку из теплицы вышли люди и пошли в сторону экзекуции. Но на их помощь рассчитывать не приходилось. Теперь антисемиты будут травить до смерти…

– Мы вас, блин, Мазуркевичей, давили и давить будем! – и бритоголовый еще раз вогнал кулак в челюсть Косте. – Костя упал и на несколько секунд ушел из жизни. Очнулся он еще от страшного удара в подреберье. Агроном бил его ногами, приговаривая:

– Вот, жидок какой умненький! Мазуркевич! Явился, не запылился! – неожиданно удары прекратились.

– Стой, – раздался женский голос. Костя с трудом поднял голову, перемазанную в сгустках крови и земле. Скинхеда держала за плечо девушка.

– Чего?

– Он не еврей. У евреев другая форма мочки уха и хрящей носа. Не читал Ганса Гюнтера? А Авдеева не читал? А Тихомирова? А сайт «Велесова Слобода» – изучил?

– Чего? Жид он! Мазуркевич.

– Мазуркевич – западнославянская фамилия. Польская или белорусская.

– Точно! – нелепо оправдываясь, разбитыми губами проорал Костя. – У меня предок поляк… – Тут он неожиданно вспомнил о давнем своем предке – рыцаре Анжее, поступившему на цареву службу, про которого ему рассказывал отец.

– Ну и что? – отпихивал спасительницу Рус. – Польский жид.

– Мазуркевич – типичная славянская фамилия. Корень – не еврейский. Ты ошибся, друг.

– Да не друг я тебе! – заорал скинхед и пихнул девушку. – Иди нахер отсюда, хули не в свой базар лезешь!

– Это мой базар. Это моя страна. И базар совсем не твой, потому что ты сам – не русский, а говоришь от имени русского народа. И еще вырядился скином. В свою землю езжай и там права качай, а здесь славян калечить не надо.

Это был нокаутирующий удар. Чернобровый парень открыл рот и по-детски спрятал руки за спину. Только тут Костя разглядел, что нос бритоголового напоминал сливу, да и слишком было жесткой растительности на всем его теле.

– В чьем ты мобе? – спросила девушка, наступая на агронома, что был ее на голову выше. Костя понял, что спасение рядом и встал на четвереньки, собираясь удрать. Но голова слишком кружилась. – Ни в чьем?

– Каком еще мобе? Я – пацан, а ты…

– Пацаны да потцены – еврейские слова. У нас, у русских, – парни. А наколки твои гелиевой ручкой сделаны. И штаны у тебя рэпаковские. И базара ты не знаешь нашего. Никакой ты не скинхед. Иди. – Влада (а это была она) была подкована Севой лучше некуда. Человек, употребляющий словечки еврейского преступного мира («потц» на идише означало маленький половой член), скинхедом быть не мог. А избитого голубоглазого мальчишку было жалко.

Но Рус не собирался сдаваться, проиграв состязание по идеологии. У него остался последний, самый главный аргумент – сила.

– Да пошла ты на… – и он с силой пихнул девушку. Костя зажмурился. Но Влада спокойно увернувшись, пропустила руки атакующего мимо себя и нанесла ему удар сжатой ладонью в висок. Этот удар из репертуара славяно-горицкой борьбы назывался «пощечина» Сева долгие месяцы ставил ей на лапе и груше в спортивном зале. И сейчас она нанесла его безупречно, всем весом, с проносом и подрезанием, мягко перекачнувшись на ногах. Рус закатил глаза и упал вперед, в сторону, противоположную удару. Девчонки, стоявшие в стороне, восхищенно ахнули.

– Вставай, славянин, – сказала Косте спасительница и помогла ему подняться, поддерживая за рукав. Только тут он внимательно ее рассмотрел. Выглядела она внушительно. Черный берет, черные штаны с карманами и армейские полуботинки (подарок бати со склада обмундирования). Солнцезащитные очки. Не по размеру большая черная майка, наверное, мужская, на которой был нарисован бритоголовый воин с мечом под огромной восьмиконечной свастикой и славянской вязью «Слава России». Ладони девушки были обмотаны красными боксерскими эластичными бинтами. Из-под берета выбивалась длинная русая коса. Костя промямлил:

– Спасибо, – размазывая по лицу грязь и кровь. – Девушка приподняла очки, глаза у нее были зеленые-зеленые, как весенняя листва. – Я – Костя, из Питера. Спасибо, я что-тотак растерялся…

– Ничего, – девушка усмехнулась, – меня Влада зовут. Я из Пензы сама. Иди умойся, вон там колонка есть. – И ушла к своим теплицам, словно ничего и не было. Пока агроном только начал ворочаться на земле, Костя перебежками добрался до колонки, затаившейся в кустах, и долго смывал следы своего позора. Костюм был безнадежно испорчен, кровь удалялась плохо. Вдруг он понял, что окончательно и навсегда влюбился во Владу.

Она была очень красивая, но это – не самое главное. Она была настоящая! В отличие от самого Кости, который выглядел как сопляк, слюнтяй и маменькин сынок. Кем, он, кстати, на самом деле и являлся. Что, может опять позвонить маме? Мама приедет, сыночку пожалеет, а плохому агроному по попке а-та-таньки сделает? Что же он натворил! Ведь теперь и Владу тоже ждет опасность. Рустам может позвать своих деревенских дружков, и тогда ей тоже не поздоровится! Как же ей помочь? Да уж, тут себе сначала нужно помочь!

Но Влада была такая красивая… Здесь стыдно было даже подумать о том, что такую красоту можно лапать, не то что трахать. Да и в ней было величие прежде человека, а не матрешки-подстилки с надоевшими сиськами. Эта самая рыжая Мила просто рядом не стояла! Да и все бывшие Костины секс-партнерши были просто ничтожествами по сравнению с Владой, Владочкой. И как такие необыкновенные девушки появляются в таких неизвестных городках, как Пенза? Ну а как он ей теперь может понравиться? Валялся на пузе, как щенок, а его агроном еще охаживал по ребрам. Насмарку пошли и моднявые красные кеды, и спортивный костюм за $400. Да ей это и не интересно. Ей-то как раз интересен человек, а он здесь блеснул! Хотя она же к нему подошла? Костя готов был умереть за Владу, сердце его жалобно сжималось. Вот она, настоящая любовь: навеки, до свадьбы, детей, и свадьбы внуков!

Костя сидел в глубине кустов до вечера, дожидаясь, пока все разойдутся и вернулся домой вечером поздно, было еще светло, но сознание и дух его были чернее ночи. Он угрюмо разделся, зашвырнул плохо вымытые кеды далеко в угол и, нарочно громко топая, прошагал к себе в комнату и плюхнулся на койку так, что бедные пружины застонали. Дед, непонятно почему, молчал, хотя, судя по ботинкам, он был дома. Костя немножко поплакал, неожиданно поняв правоту Ивана Сергеевича по поводу «неармейского воспитания». Ничего, ничего! Буду делать зарядку, нарублю всю дровешницу и накерню этому носатому агроному по его агрономической башке! Защищу Владу от деревенской шпаны и заслужу ее любовь! Наконец валяться ему надоело, да еще и сильно хотелось есть: обед в техникуме он прогулял, просидев в зарослях на берегу реки. Он еще раз поглядел в зеркало: нос распух, челюсть посинела. Ничего! Если тональным кремом замазать – вообще незаметно будет. В коридоре пахло сигаретным дымом. Странно, дед же не курит.

Картина, которую Костя увидел в кухне, его потрясла. Иван Сергеевич сидел за столом, курил «Приму», стряхивая пепел в банку из-под шпрот. Перед ним стояла почти пустая бутылка водки и алюминиевая кружка. Хлеб и колбасу дед резал огромным кинжалом. Глаз у него заплыл и налился багрово-синим.

– Дед, кто так тебя? – ошарашенно спросил Костя.

– Ничего, внук. Садись. – Парень плюхнулся на табуретку. – Местные хулиганы. Этническая мафия. Абу. Толстый, бритый, в золоте. Хлеб отобрали, в футбол играть, когда я в магазин ходил. Человек шесть.

Костя вдруг представил, как дед, аккуратный, причесанный, в пиджачке с орденскими планками и зеленой армейской рубашке возвращается из магазина с пакетиком, его окружают чернявые носачи, пинают булку ногами, а потом хлещут деда по лицу. Парню стало тошно.

– Не то чтобы мне обидно, что в глаз дали, – медленно сказал дед, выпуская клубы вонючего дыма, – обидно, что годы ушли. Кабы мне хотя бы лет двадцать сбросить – всех бы положил! – он со злобой воткнул кинжал в стол. – Ты не знаешь, почему мы так живем? А я знаю. Я назову тебе фамилии. И все знают эти фамилии. Но никто их не трогает! Раньше никто бы не посмел даже подумать о том, чтобы оскорбить ветерана, полковника в отставке! А сейчас – пожалуйста. Почему так, внучек?

Костя молчал.

– Потому что мы сами обосрались. Мы хотим, чтобы царь изменил мир. А должен ты изменить его сам. Если ты не можешь это сделать, то зачем ты здесь, на этой земле? Умри, вот и все, что ты можешь сделать, чтобы жить стало лучше. А я только и могу, что напиться и болтать со своим внуком о том, как несправедлива жизнь. – И Иван Сергеевич махнул еще стакан водки. – Иди спать. Завтра в семь подъем. Зарядка. Распорядок дня еще никто не отменял. – Дед встал, и нечетко вышагивая, побрел в туалет во двор. Костя полистал учебники, разделся и плюхнулся в кровать. Ярко слепила луна. Не спалось. Парень долго и мучительно думал о Владе, о своем мерзком поведении и о месте в жизни. Минут через пятнадцать дед поднялся по лестнице и опрокинул ведро, громко матерясь. Потом он с громкими глотками пил воду на кухне, протопал в свою комнату и грохнулся на диван, скрипя пружинами.

Утром дед разбудил Костю, словно вчера и не вылакал пузырь водки местного разлива. Фингал его опух и налился багровой синевой. Костя выглядел не намного лучше, челюсть надулась, как после укуса пчелы, нос стал похож на чукотский. Они сделали зарядку, добежали до озера, искупались в прохладной воде. Потом добежали до дома, вымылись в теплом душе и позавтракали. Когда дед пошел кормить кроликов, Костя внимательно рассмотрел кинжал, торчащий из стола, и не без труда его вытащил. Темно-вишневая рукоятка с инкрустированным орлом Третьего рейха, на лезвии выгравировано готическим шрифтом «Alles fur Deutschland». Потрогав острое, как ребро бумаги, лезвие, и сунув в ножны, висевшие на цепочке на шкафу, Костя на всякий случай сунул кинжал в рюкзак. Теперь на сердце стало поспокойнее, и рекрут опять побрел к теплицам.

Девушки на участке встретили его спокойно, словно он вчера и не валялся перед ними в грязи, как жаба. Парень весь день сосредоточенно копал очередной участок, не глядя даже на Милу. Агроном не появлялся, видимо, расстроенный своим позорным нокаутом. Влады тоже видно не было, а с изукрашенным лицом Костя заходить в теплицу не хотел. Только в столовой он увидел девушку за соседним столом, в черной майке, на спине ее был изображен неизвестный бело-желто-черный флаг. К вечеру ладони у Кости взбухли, и из мозолей стала течь какая-то светлая густая жидкость. Когда делянка распушилась вспаханной почвой, к парнику, с шумом разбрасывая пыль, подъехала черная «Волга». Из ее недр вывалилось шесть человек, и двое парней, в одном из которых можно было узнать Рустама, раскоряченной походочкой ввалились в парник и через несколько минут вывели оттуда Владу, крепко держа за локти. Остальные парни ее окружили.

– Что стоишь-то, кавалер? – вдруг с усмешкой сказала Мила. – Иди защищай девку-то. Покалечат сейчас, там Хайдар с Равилем, они злые.

Страх перемешался у Кости с любовью, но когда у машины послышался грубый мужской окрик, он схватил рюкзак и, на ходу вынимая кинжал, бросился к теплице.

– Отпустите ее! – срываясь на визг, закричал он, выставив перед собой кортик, как мушкетер на дуэли. Парни расступились, стало видно прижатую к стеклянной стене Владу и здоровяка с огромным носом, в майке, из-под которой на горле торчала черная мочалка волос. Небритые атлеты несколько раз смерили длину лезвия, дрожащего в Костиной руке и сочли его внушительным: кого-нибудь да порежет.

– Тебе чего надо, парнишка? – медленно и вязко промямлил носач.

– Отпустите эту девушку! Я за себя не отвечаю! – И тут из теплицы высунулся мужик-гауляйтор.

– Ну еще и Никанор приперся… Ладно, пацаны, поехали! – Носач нехотя сел в машину, туда же утрамбовались остальные, следуя его невыразительному кивку. Владу грубо толкнули, и она стояла рядом с Костей, поправляя волосы. Машина чуть отъехала, но остановилась, опустилось дочерна затонированное стекло, и здоровяк, высунув в щель свою тыкву-нос, так же ватно вымолвил:

– Ты – труп, парнишка. И сучка эта – тоже. – Многозначительно провел себе большим пальцем по шее, и «Волга» умчалась прочь, обдав все до небес гарью и пылью.

– Спасибо, – улыбнулась Влада, бросив взгляд на Костю. – Ну, что теперь будешь делать, мой прекрасный спаситель? Нож убери. – Костя сунул кинжал в ножны, не попав с первого раза. Услышав, как его назвали, он стоял с открытым ртом, медленно думая, что же, в самом деле, делать. Понятно было, что машина далеко не уехала. Она поджидает Владу и теперь еще и Костю возле зарослей акации. На самом деле, что же делать? Понятно, что абреки не испугались кортика, а просто не хотели шум поднимать. Единственный возможный спаситель – дед, и тот теперь наверняка совсем не котируется со своим фингалом. Но зато он сам спас Владу, как в своих самых несбыточных мечтах. Только что из этого выйдет?

– Ну что, пойдем другим путем? Через болота? – Влада указала в другую сторону. – Ты где живешь?

– Да здесь, в Степановке. Но я сам из Питера, здесь у дедушки живу. А ты?

– Я с другой стороны от Луги. Пять станций на автобусе. На остановку мне нужно. Там они, наверное, меня и ждут. Я же пешком не дойду до дома. Остановка тут одна, а попутки почти не ходят.

И тут Костю осенило.

– Идем. – Сказал он.

Пенза. Утро

С утра бригада вместе с Всеволодом выехала на следственный эксперимент. В УАЗик много народу уместиться не могло: за рулем – капитан Воробьев из криминальной милиции, огромный невеселый мужичище со сломанными ушами – сгибался крючком, чтобы не биться о потолок. Капустян сидел рядом с ним и готовил к съемкам видеокамеру. Сзади скреб подбородок крепкий молодой конвоир в милицейской форме с лычками старшего сержанта. Посередине сидел Сева в черной джинсовой рубахе навыпуск, синих спортивных штанах и баскетбольных кроссовках. Справа от него равнодушно глядел в окно судмедэксперт – Андрюха Головачев.

– Гражданин следователь, вы только с водолазами топор искать совсем зря затеяли. Я, по-моему, мешок с моста сильно запулил, перебросил реку, он не в воду попал, а на берег. А там же тоже частные кварталы, топор быстренько умыкнули.

Капустян кивнул, а в душе подивился Севиной находчивости.

Наконец они приехали к цыганскому кварталу. Быстренько нашли понятых – прохожих, Капустян начал снимать, эксперимент начался. Сева, медленно выговаривая слова, указывал руками в наручниках.

– Вот здесь я шел, один цыган стоял вон там, рядом с лавочкой. Я подошел вот сюда где-то, узнал его, мне Юля описала, как он выглядит. Дом тоже его был. Я сразу крикнул ему: помнишь русскую девчонку? и ударил в лицо с левой несильно. Он закричал. – Тут Сева остановился. – Гражданин следователь, я так не могу показывать, у меня же руки в наручниках.

Капустян вопросительно глянул на огромного Воробьева и, увидев его согласие, сказал конвоиру:

– Бодров, снимите с подследственного наручники. Только оружие приготовьте и держите его на прицеле и если хоть одна провокация, сразу стреляйте на поражение. Нет человека – нету проблемы. – Понятые опасливо отшагнули назад.

Конвоир снял с Севы наручники, и тот, почти не обратив на это внимания, продолжил:

– Тут он потянул ко мне руки, к горлу, открылся, и я ударил его в голову прямым правым. В челюсть, по-моему, но мог попасть и в висок. Сильно, со всего веса.

Воробьев встал на место цыгана (специальную куклу, которая использовалась для следственных экспериментов, недавно случайно разрубили пополам колуном, и поэтому решили действовать по старинке, с живыми людьми) и Сева несколько раз с разных позиций воспроизвел свой удар.

– Тот упал и вырубился. Я ударил его ногой по ребрам, вот так. И вон с той стороны на меня побежали двое. У одного в руках был топор. Я еще раз пнул лежащего, и побежал от этих двоих вот сюда. – Вся бригада перешла к небольшой полянке между домами. – Тут они меня стали догонять.

– Минутку, – прервал Воробьев. – Ведонцев, вы – крепкий парень, бывший десантник. Как же вас удалось догнать двум неспортивным мужчинам, которые тем более, как вы утверждаете, находились в состоянии наркотического опьянения?

– Я не собирался от них убегать. Сразу было видно, как они шатаются, и я решил, что мне удастся с ними справится. Холодного оружия я не боялся. Я завернул за угол, где меня стало не видно, и резко сбавил темп. Они этого не ожидали, и когда выбежали из-за угла, тот, кто бежал справа, опустил топор. Я этим сразу воспользовался и ударил его ногой в грудь с полупрыжка вот так. – Сева показал удар на воздухе: опер на сей раз быть манекеном не захотел. – Он упал. Я ему, наверное, ребро сломал, сильно ударил. Второй сразу подобрал топор и замахнулся на меня вот так. – Мрачный Воробьев опять изобразил цыгана, имитируя замах муляжом топора, который предоставил судмедэксперт. Сева долго и тщательно демонстрировал перед камерой, как он ловко поднырнул под удар, провел подсечку, заломав руку с оружием. Выхватил топор, ударил по шее упавшему. Первый поднимается и получает ногой в лицо, падает. Из-за забора выбегает третий с пистолетом, направляет в голову Севе. Сева делает нырок, припадая к земле, проходит вперед, атакует стрелявшего пыром ноги в пах, тот падает на четвереньки и получает топором по шее. Первый, не поднимая головы, тянется к оружию, и Сева, подскочив, так же отделяет ему топором голову от тела. Капустян снимал, восхищенно улыбаясь. Судмедэксперт Андрюха, кивал, сверяясь со своими записями. Потом он спросил:

– Один вопрос. Какие ботинки на тебе были? – прекрасно зная о титановых носах ботинок «Гриндерс».

– Вот эти же кроссовки, – не задумываясь, ответил Сева. – Ну приблизительно так, может чего перепутал.

– Да нет, характеры травм почти точно воспроизвел. – Капустян выключил камеру.

– Отлично – добавил Воробьев, – все четко получается. Поехали, оружие изымем, и по домам. – Они упаковались в УАЗ, подследственного заранее приковали левой рукой к конвоиру и поехали в сторону центра. Вскоре они остановились на высоком каменном мосту над Сурой. Оставив Севу в машине вместе с конвоиром и экспертом, Капустян и Медведев установили ограждение, перекрыли проход и проезд, поставили по краям моста сотрудников ППС, и выловили из прохожих двух понятых: толстенного мужика с портфелем и симпатичную девушку-студентку. Севу вывели из машины, Капустян начал съемку.

Понятые, смотрите внимательно. Подследственный, что вы сделали с орудием убийства – топором?

– Я сразу положил его в пакет, у меня пакет с собой был. Белый такой, «Marlboro» на нем было написано. Я где-то на этом месте взял его за ручки, раскрутил и забросил в сторону берега. Он и упал вон на тот берег, где лужайка. – Сева это продемонстрировал.

Воробьев тихонько сказал:

– Ну, мы его целый год будем искать. Давай по стволу сначала отработаем, а потом посмотрим топор, вдруг повезет.

– Подследственный, куда вы спрятали пистолет?

– Я его положил за бетонную ограду моста, рядом с двенадцатым столбом, если считать от мечети. На столбе было написано маркером «ПГСХА – круче всех».

Воробьев громко вслух отсчитал столбы, показывая пальцем. Все вместе подошли к нужному столбу. На нем действительно красовалась надпись, восхваляющая сельскохозяйственную академию. Скованные Сева и Бодров стояли рядом

– Этот столб, подследственный?

– Этот, этот. Вон, видите надпись? Вот за оградой, там в глубине, внизу, кирпичи вылетели. Там лежит в целлофан и газетку завернутый. Обойма в нем.

– Понятые, внимание. – Понятые вытянули шеи. Воробьев опустился на колени и засунул руку под мост. – Нет там ничего.

– Нет, гражданин следователь, надо на живот лечь. Снимите мне наручники, я вытащу.

– Может, тебе еще что снять? Ты хоть сам понял, что сказал? – хмыкнул Воробьев и лег на живот. – Что-тоничего нету. Дима, подойди, сними покрупней. Понятые, смотрим. – Капустян подошел к ограде и перегнулся, глядя в окуляр камеры. Понятые перевесились через перила. Воробьев еще глубже засунул руку в кирпичную нишу. Конвоир и судмедэксперт устремили взоры к лежащему Воробьеву. Сева выскользнул руку из наручника, резко прыгнул в сторону, мгновенно перевалился через перила и, пролетев метров пять, шлепнулся в воду. И сразу нырнул.

– Товарищ капитан! – заорал конвоир Бодров, подбегая с пистолетом к ограде.

– Стреляй! Стреляй! Уйдет! – завопил Воробьев, у которого рука вдруг застряла и не пролезала назад через небольшую щель. Девушка-понятая громко завизжала. Капустян, отставив руку с камерой, полез левой в кобуру, ничего не вышло, он сунул камеру эксперту.

– Стой! Стрелять буду! – Бодров, перевесившись через перила, выстрелил два раза. Сева, извиваясь под грязной водой, как дельфин, заплыл под мост и пропал из виду. Капустян побежал на другую сторону моста, на ходу извлекая пистолет, Воробьев, с помощью толстого мужчины освободился из бетонного плена и бросился к следователю на подмогу, снимая «Макаров» с предохранителя. Оба перевесились через ограду. Но Севы видно не было: весь берег был покрыт густыми зарослями ивы и камыша. Воробьев и Капустян наудачу послали по несколько неприцельных выстрелов в кусты, но было ясно, что Сева ушел. Конвоир, чуть не плача, показал согнутую скрепку, которая торчала в раскрытом браслете. О том, что некоторые умельцы умели отмыкать наручники любыми подручными средствами, было конечно, известно. Конвоир не был обязан обыскивать подследственного, лазить ему в рот и в уши. Капустян отвратительно выругался.

– Теперь уж губер обрадуется!

– Ничего, Димок. – Воробьев моментально успокоился и взял операцию в свои руки. – Бодров! Быстро беги к кустам на берегу, возьми ППС-ника с собой. Сумел упустить, сумей и найти. – Перепуганный конвоир бросился с моста. – А Воробьев залез в машину и взял рацию. – Первый, это четвертый. У нас побег. Подследственный бежал в сторону Горбатого переулка. Срочно всем передайте, всех на ноги поднимите. Выезды из города перекройте. Вокзалы. Самое главное – восточное направление. Самарскую трассу. Он, видимо, на восток рвется. Объявить в розыск. Всем передать фотографии. К Бакунинскому мосту всех, кого можно. Конец связи. Второй, я четвертый. У нас побег…

– Черт, а разводка какая отличная с пистолетом-то, – усмехнулся Капустян, – как детей в песочнице обманул.

Внутреннее расследование накажет конвоира строгим выговором с занесением в личное дело: он действовал строго по инструкции, а копперфильдовские способности Севы предусмотреть не смог. Никто не узнал про то что, после командировки в Чечне у старшего сержанта Бодрова изменилось отношение к черным, что с Севой, как оказалось они рядом проходили срочную службу, и что в девочку Юлю он был влюблен, когда в детстве они жили рядом в семейном общежитии.

Ленинградская область, Лужский район, посёлок Степановка. Ближе к вечеру

Они подходили к остановке: Костя спереди, крепко сжимая рукоятку кортика в кармане, Влада со странным неженским спокойствием чуть поодаль. Причем именно от нее шли волны силы и уверенности, что, конечно, не могло порадовать парня. За разбитым и изрисованным скелетом остановки прекрасно было видно «Волгу» с распахнутыми окнами, из которых струился табачный дым, а попсовые песни на нерусском слышали, наверное, на самой высокой горе Кавказа.

Один из горцев, голый по пояс и весь забитый синими татуировками, сидел на капоте. Он как раз и закричал, громко вытягивая гласные:

– Идут! – и добавил что-тодлинное, тараторное и растяжное на непонятном языке, а потом «Волга» медленно подъехала вплотную к Косте с Владой, прямо с полуголым седоком, чуть не коснувшись бампером Костиных коленей. Это выглядело жутковато. Костя отскочил и глянул на часы. 15:03.

– Упс! – громко крикнул голый, и соскочил с капота. – Ждали-не ждали, нас увидали! И из машины вылезли остальные три абрека. Их носатый предводитель, Хайдар, подошел к ребятам и плюхнулся на многострадальный капот, так что машина заходила ходуном, остальные расположились рядом.

– Ну что, борзой, – медленно проговорил Хайдар, – как расплачиваться будешь?

– А за что я должен расплачиваться? Это вы на девушку напали!

– Эта сучка брата моего младшего ударила! С ней потом поговорю!

– Брат твой, – вышла вперед Влада, – моего друга ударил.

– Молчи! – заорал Хайдар, брызгая фонтаном слюней, – я сказал, с тебя потом спросим! У нас женщины молчат и в разговор не лезут!!

– А мне наплевать, что там у вас, – ответила Влада, – мы, слава Богу, сейчас у нас находимся.

– Ну хорошо, – кивнул Хайдар, – иди в машину. Сейчас всех нас обслужишь, тогда оба целые домой пойдете. – И трое стоящих сзади оскалились и сделали шаг вперед.

– Еще шаг, и я за себя не отвечаю, – крикнул Костя и резко выкинул из кармана руку с кортиком.

– Ой-ой-ой! Страшный мальчишка! – захохотал Хайдар. И у стоящих сзади в руках появились кривая опасная бритва, кастет с шипами и огромный стартовый пистолет. – Кинжал свой давай. – Костя отшагнул, и тогда Хайдар опять заорал до хрипоты в гортани: – Кинжал свой давай сюда, бл…! – и он спрыгнул с капота и подошел вплотную с растопыренной пятерней. – Или ты, может, подраться хочешь?

– Да чего ты с этим лохом разговариваешь? – вдруг загоготал носач в пестром спортивном костюме. – Тащи бабу сюда, а он пусть в окошко смотрит. Видишь, он аж язык проглотил, обоссался со страху. – Хайдар перенес свой взгляд на Владу и так же медленно протянул к ней руку. – Иди-ка сюда, курица.

– Ты меня только мертвой возьмешь, – спокойно ответила Влада, не вынимая рук из карманов своих широких армейских штанов. Хайдар засмеялся.

– Да без базара. Я тебя успею и тепленькой поиметь, – и только попытался сделать еще один шаг, как между ним и Владой выпрыгнул Костя, сжимая в оттопыренной руку свой кортик.

– Давай драться, – закричал он, – не подходи к ней!

15:07.

– Упс! – хихикнул Хайдар. И вытащил из ножен огромный десантский штык-нож, с пилочкой, отверстием посередине лезвия и брезентовым темляком. – Что ты сказал, мальчик? Драться? Да я тебя сейчас на куски разрежу! – он резко махнул ногой в огромном кроссовке, и Костин кортик жалобно отлетел в сторону и плюхнулся на обочину, завертевшись волчком и подняв столбик пыли. А потом Хайдар еще раз скакнул по-петушиному и полоснул ножом где-то слева. Костя отпрянул и упал на одно колено, обнимая онемевшую до плеча руку. Рукав спортивной куртки приспустился вниз рваной улыбкой, обнажив резаную прореху у плеча. Из неглубокой раны потекла кровь. Хайдар приготовился прыгнуть сверху и размазать поверженного по земле.

– Отойди от него, – так же спокойно, даже безразлично вдруг сказала Влада и подошла к Хайдару.

– Вот и умница. Иди в машину. Пацаны, откиньте сиденья. Становись-ка рачком, не бойся.

– Потрахать меня хочешь? – равнодушно спросила Влада.

– Хочу, – осклабился Хайдар. – И пацаны все хотят. И сама, наверное, хочешь.

– У тебя это точно не получится.

– Это еще почему?

– Не думаю, что без глаз ты сможешь меня трахнуть.

– Почему без глаз?

– Потому что у тебя их не будет, – и Влада вынула из карманов руки, из которых с щелчками выросли лезвия выкидных ножей. – Выбирай: с правого или левого начинать?

– Ты чего, сучка, охерела? Сюда иди! – он протянул лапищу, но Влада грациозно увернулась, а рукав красно-желтой кофты превратился в рубленую лапшу. У Хайдара округлились глаза. – Ну все!

– Правый или левый? – усмехнулась Влада и встала в венгерскую позицию клинкового боя.

– Аслан, дай-ка биту сюда, – Хайдару в руку вложили двуручную бейсбольную биту. – Я тебе сейчас зубы повышибаю, чтобы лишнего не говорила.

И только он взмахнул битой, только поднялся на ноги Костя, только приготовилась броситься врагу под ноги Влада, только, выставив свое оружие, стали окружать их в кольцо остальные абреки, как суровую деревенскую тишину вдруг прорезал автомобильный гудок, грубый и напористый. А потом и второй, в терцию с ним, а потом третий, в унисон с первым.

И когда стало видно из-за облаков два огромнейших, как танки, черных джипа, во всей оснастке и со слепящими фарами, то растерянно открыли рты татары, улыбнулась Влада, а Костя радостно закричал:

– Что, съели? Сейчас вас самих раком поставят! Становись в очередь!

Резко затормозили джипы перед жалкой и бессмысленной «Волгой». Распахнулась дверца и выскочил Леха, в шортах и шлепках на босу ногу. Его затрапезный вид дачника скрашивала огромная золотая цепура с образком Николая Угодника, выполненным на заказ из белого и червонного золота. Поверх цепы обжимал горло истертый кожаный гайтан с тусклым алюминиевым крестиком. За поясом торчал пистолет, и не пневматический, и не травматический, а самая настоящая «Беретта». Вся картина в секунду пролетела перед Лехиными глазами, которые тотчас же стали наливаться кровью.

– Костя, прости, брат. Сам понимаешь – нужно учитывать разницу показаний часов. – Петрович, сделай радио погромче! – невидимый Петрович не заставил себя долго ждать и вскоре о том, что в Санкт-Петербурге только что стукнуло три часа, узнала не только Казань, но и Саудовская Аравия. Костя с ужасом понял, что его часы спешили, и это чуть не стоило ему здоровья, а может, и жизни! Именно потому и вышло, что Леха опоздал на злополучные десять минут.

– Кто главный-то у вас, пацаны? – обратился Леха к татарам. – Ты, что ли, пидор? – Он ткнул пальцем в Хайдара.

– Ну, я. И я не…

– Головка от х…- Он опять повернулся к своему джипу. – Петрович, я его щас завалю прям здесь, а его кентов сосать заставлю. Рассуди по понятиям. – Петрович подошел к Лехе. Это был крепкий блондин с тонкими чертами лица и длинными крепкими руками. Несмотря на небандитскую внешность, он выглядел по-настоящему пугающе. Именно такие как он отдают приказы на уничтожение не десятков, и не сотен, а целых народов и государств.

– Отделение! Стройся! Научим ребятишек! – отрывисто крикнул он, и из машин вылетели еще два огромных бойца в черных майках. Дальше все свершилось быстро и слаженно. Бойцы Лехи бросилось на врага, Петрович самым первым высоко прыгнул и резко разбросил в воздухе тренированные ноги, сшибая с ног двоих противников. Гигантский крепыш со сломанными ушами схватил Хайдара одной рукой за грудки, а второй – за пах, с диким ревом поднял его высоко над собой, и с силой швырнул на землю, с хрустом костей поднимая столб пыли. Второй здоровяк с расплющенным носом нанес врагу ужасающую серию ударов, способных остановить грузовик, да так, что бедняга перевернулся в воздухе и только потом шлепнулся в подсыхающую лужу.

Уже лежащие абреки были обезоружены и основательно добиты ногами. Петрович же деловито сел в опустевшую «Волгу», отогнал ее в кювет, покопался у бензобака, и когда поднялся на дорогу, машина оглушительно взорвалась, высоко подняв в небо столб огня, копоти и сажи.

Костя подобрал кинжал, бережно вложил его в ножны и подошел к своему спасителю.

– Леха, спасибо.

– Да брось ты, брателло! Мне не в тягость. Тем более… ну ладно, потом тогда потрещим. – Они подошли к поверженным татарам.

– Короче, – нравоучительно сказал Леха, – этот парень – мой друг. Кто еще хоть посмотрит косо в его сторону, об этом очень пожалеет.

Хайдар приподнялся с земли на локте, утер разбитые губы и процедил с хрипом (видно, после ужасного броска ребра были сломаны):

– А ты сам то кто такой?

– Я – Буль-младший, – величественно ответил Леха.

– Не слышал. Ну, встретимся еще, – процедил Хайдар, сплевывая липкую кровь, – и за нами тоже люди стоят. Смотри, как бы тебе с дружком без головы не оказаться, – и он медленно провел себе большим пальцем по горлу. Лехины глаза расширились, и не успел он броситься на врага, как его мягко оттер в сторону Петрович, одновременно сильным ударом ноги расшибший Хайдару челюсть.

– Алексей, ты друзей пока отвези домой, вот тебе ключи. Я с юношей сам побеседую. И про ребят без голов, и про тех, кто за этим стоит. Приезжай потом сюда.

– Петрович, ты слышал, что он сказал, а? Я сейчас…

– Давай, давай, Алексей. Я сам пообщаюсь. Девушке на мои техники допроса смотреть необязательно. Да и тебе не надо. И вы, ребятишки, ползите. Я с вашим командиром один на один покалякаю. – Он за шкирки поднял искалеченных горцев, и угрюмые здоровяки, словно коров, погнали их по дороге к деревне. Рядом с машинами остался улыбчивый Петрович и распластанный Хайдар.

Леха, нехотя пошел к джипу и кивнул Косте с Владой, которая все это время стояла в сторонке. Они резко тронулись с места, оставив Петровича дознаваться до истины. Подумав, что Влады ему уже стесняться нечего, Костя сказал:

– Леха, а ты мне еще одно дело поможешь сделать?

– Да без базара. Что надо?

– Там азербайджанцы деда моего вчера избили.

– Деда Ваню?

– Да.

– Совсем уже охерели. А ты знаешь, кто? Сейчас разберемся.

– Представляю примерно. Абу там есть один. Но я знаю, где они живут.

– Ладно, погнали. Только Костян, я ведь тебя тоже хотел одну мазу попросить. Ничего, что подружка твоя слушает?

– Леха, да я что угодно! – растроганно вскрикнул Костя. – А Влада – нет, не волнуйся, ей можешь доверять, так же, как и мне!

– Короче, такая фишка. Только слово дайте, что все между нами останется. – Леха вынул из бардачка бумажный пакет с фотографиями из морга, и вкратце рассказал про дело Палачей все, что ему было известно. Костя побледнел. Влада смотрела сзади через сиденья.

– Слушай, а то что там этот Хайдар про голову сказал, это он, что серьезно, получается? Тем более, у меня и фамилия на «евич» кончается, и нос такой, загнутый…

– Да не сцы, братуха. Сейчас Петрович с ними все обтолкует. Только я думаю, никак они не связаны. Это так уж, совпадение такое. Я к чему говорю-то, тут твое аналитическое мышление нужно. Я не вкуриваю тему. Я, наверное, правда, только ларьки могу контролировать. Ну чего, я походил, там к одним подошел, к другим, в ментовку даже ходил. Ничего. Поможешь, Костян?

– Леха, ну какие могут быть разговоры? Конечно! Я все исследую, и что в моих силах, все сделаю. И Влада нам тоже поможет, она тем более в этих делах сильно разбирается!

– Да? – Леха удивленно глянул на Владу в зеркало заднего вида.

– Я много общалась со скинами. В теме, – кивнула Влада, спокойно перебирая фотографии. – И уже кое-какие соображения у меня появились.

– О, здорово! – обрадовался Леха. – Ну, спасибо, родная, за мной не заржавеет! – Давай щас тогда поговорим с азерами, а потом к Петровичу вернемся, ему тоже нужно все рассказать.

Влада кивнула, а Костя дернул Леху за рукав:

– А вот здесь черный квартал. Вон дом красный, там этот Абу живет.

Но у двухэтажного коттеджа собралась толпа степановцев. Похоже, почти половина села оказалась здесь. Влада осталась в машине, задумчиво рассматривая документы из папки, а парни спешились и подошли к толпе. Костя спросил у русской старушки в чистеньком платочке:

– А что случилось, бабушка?

– Да зарезали Абу этого проклятущего.

– Как? Кто?

– Да кто ж его знает! Вчера вечером и зарезали.

– А хоть что говорят-то? – Старушка оказалась словоохотливой, да и обсуждать историю смерти Абу, которого ненавидел весь поселок, ей было как бальзам по сердцу.

– Да что говорят-то?

– Что говорят. Тетя Клава из соседнего дома видала. Ночью вчера шел Абу этот вроде домой-то себе, его остановил какой-то парнишка. Сухонький, вроде, в форме военной пятнистой. А лица-то не видала, темно было. На шаг отошли сюда к воротам, где света нет. Только стали говорить, Абу кинжал вынул, прыгнул на того, маленького, а у паренька тоже нож: он раз, раз! давай его полосовать! Крест-накрест того изрезал и прямо в живот! И еще так быстро-быстро: раз-раз! Абу-то и замахнуться толком не успел! Да быстро так, говорят: раз-раз раз и все! Обе ноги пропорол, живот, глотку, и ухо еще отрезал. Это, мол, теперь в рай ихний, мусульманский, не возьмут без уха-то, вот как. Говорят, Абу-то и крикнуть не успел! Вот как! А я уж и не знаю, кто это был, можа и не наш, а только спасибо ему, дай ему Бог доброго здоровья. Совсем уж этот Абу в грош никого не ставил: ни детей, ни стариков. А парней сколько отлупил с шайкой со своей и девчонок изнасиловал!

Костя слушал с широко раскрытым ртом.

– Леха, слушай, подвези меня, пожалуйста до деда! – закричал он другу. – Он здесь недалеко живет! Я ему скажу, что случилось, а потом поедем к Петровичу твоему, ладно?

Леха сразу согласился, и они в мгновение ока оказались у домика деда. Влада, сидя на сиденье, безмолвно изучала тетрадь с записками и вклеенными цветными ксерокопиями фотографий. Оставив ее с Лехой в машине, Костя вприпрыжку вбежал во дворик и бросился к дому, но перешел на шаг, увидев «Форд» с питерскими номерами. Парень тихонько вошел в дом, и на кухне воткнул нож в стол, туда же, откуда он его и вытащил утром, потом поднялся на второй этаж, но вдруг услышал, как дед с кем-то громко спорит, и остановился посреди своей комнаты. У собеседника деда был заметный кавказский акцент.

– Иван Сергеевич, вы совсем не хотите помочь следствию. – Следователь! – перепугался Костя. Неужели уже узнали о взрыве татарской «Волги»? Или вдруг Петрович запытал Хайдара до смерти? Парню пришлось подкрасться к двери и вслушаться в разговор.

– Вас вчера ударил Абу Адзияров?

– Да так, пихнул маленько, – у деда неожиданно появился говор дремучих крестьян, этаких хитрецов, которые только с виду простаки. – Пихнул, и пихнул, товарищ следователь, бывает! Пусть молодежь резвится! Я молодым-то когда был, тоже всем старикам на селе зубы пересчитал! Дело-то такое!

– Перестаньте паясничать! Я вижу, у вас синяк под глазом, он сильно вас ударил.

– Ну, ударил, я ж на него претензий не держу.

– Иван Сергеевич! Судмедэкспертиза уже показала: характер ранений у Адзиярова таков, что можно утверждать – нанес их человек, знакомый с техникой диверсионного ножевого боя.

– Это что ж за зверь такой?

– Иван Сергеевич! У меня есть информация: в деревне говорят, что вы служили в элитных спецподразделениях Советского Союза!

– Да ба-а-а! – совсем по-стариковски ахнул дед. – Кто ж вам такое сказал-то? В деревне что ль наплели? А нет у вас информации, что Абу ваш любимый двоих парней наших степановских до смерти избил, а дело за недостатком улик закрыли? А что девчонку пятнадцатилетнюю в подвале неделю держал, и ее весь джамаат ихний перетрахал, и тоже дело закрыли, за отсутствием состава преступления? Нет такой информации?

– Я задал вам вопрос, а ответа еще не услышал.

– Вон чего! Ну понятно, что-то мы не хотим слышать, а про что-то всему миру разнесем! Вот вам ответ: я в связи служил! В связи! Кто еб…тся в пыль и грязь – наша доблестная связь! Вот смотрите (дед зашуршал в шкафу и бросил папку со своими документами на стол) все здесь все сказано. Не верите – пишите запросы в Министерство Обороны, ФСБ, ФСК – куда хотите! Да и что вы мелете! Пьяный я был вчера, на ногах не стоял! Да и что, уже другого обвинить не можете? Восьмидесятилетнего дедку? Да я Абу вашему до плеча не доставал!

– Хорошо, – после минутной паузы, потраченной на изучение документов, наконец, сказал следователь, – я вижу, с вами каши не сваришь. Подпишите здесь. И здесь. Пишите «С моих слов записано верно». Я должен поговорить с вашим внуком, где он?

– В соседней комнате. Костя, войди сюда! – Костя вошел, недоумевая, как же дед мог услышать, что он здесь. Следователь в самом деле оказался кавказцем, уже с проседью, и с золотым передним зубом. Иван Сергеевич глянул на внука и сказал:

– Так, ответь на вопросы следователя, капитана Халикова. Говори только то, что ты видел и в чем на сто процентов уверен.

– Когда вы вернулись домой? – спросил Халиков, записывая вопрос на желтоватом бланке. – Что делал ваш дед?

– Примерно в десять вечера, – ответил Костя. – Дед…

– Ну, ну, отвечайте.

– Дед был пьяный. Он на кухне пил водку. Мы минут пять поговорили и пошли спать.

– Дед никуда не выходил?

– Нет, не выходил.

Следователь махнул рукой, попросил Костю подписаться под протоколом и вышел. Когда машина выехала со двора, дед горестно кивнул.

– Вот так, внучек! Совсем уже одурели! В диверсанты меня записали!

Костя смотрел на него с вытаращенными глазами. Слова следователя муравьями копошились у него в голове. Дед – диверсант? Хладнокровный убийца? Да ведь не мог же он, в самом деле, вечером, выйдя во двор, не мотаться в туалете, а, накинув плащ-палатку, добраться до коттеджа Абу и располосовать его, как свинью! А потом вернуться домой, и лечь спать, как ни в чем не бывало.

– Дед! – но ведь и папа и мама мне всегда говорили, что ты – связист! Что разрабатывал секретные методы правительственной связи! Это – правда?

– Правда.

– А почему этот следователь сказал, что ты – диверсант?

– А! – Дед махнул рукой. – Ну, было дело, может, пару раз и сболтнул в деревне, что в разведку ходил. Знаешь как – для поднятия собственного престижа. И это мне сначала на руку играло. Уважительней относились. А тут на тебе: чуть в тюрьму не поволокли.

– Дед, а откуда у тебя этот кинжал? – Костя показал пальцем в сторону кухни, где маленьким памятником в столе торчал клинок.

– А… Да в училище я выиграл. Там нам за несколько дней одну штуку надо было сделать. Поспорил с капитаном, что схему соберу без чертежей. Важная схема была. Он ножик этот поставил, а я часы отцовские. Ну и все довольны остались, капитан майором стал, а я – старшим сержантом. Эх, давно было это…Теперь ножом этим немецким мясо режу.

– Дед, а кто же Абу то зарезал?

– Откуда я знаю? Свои, видно, были. Не забивай себе голову, внук. Одно неприятно, что бы не случилось, всегда мы страдаем, черные людишки.

Дед побрел к себе в комнату, а Костя, так ничего и не понимая, пошел к машине, где его ждали Леха и Влада.

Пенза. Полдень

Выстрелы прозвучали оглушительно, речной песок продрал ладони. Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла. Эти строки, написанные Севиным земляком – Лермонтовым, как колеса паровоза, ритмично крутились в голове беглеца под стук сердца и хрип дыхания. Он вылетел из воды на четвереньках, прорвался сквозь кусты и бросился бежать вдоль дороги, скрываясь за редкими тополями и разбрасывая во все стороны струи воды. Время пошло на секунды. Сева, миновав глубокий поворот, расслабленно встал у обочины и выкинул в сторону руку с оттопыренными пальцами. Машин было мало, но Фортуна сегодня не дремала: сразу же плавно притормозил старенький «Москвич». Сева плюхнулся на сиденье и промямлил:

– Отец, мне до Ахун (восточный район города), э-э-э, до леса подбрось. Сотка устроит тебя?

Водитель, седенький старичок, закивал, и толчками тронул свой экипаж вперед.

– Ты, отец, это… Прости только, я тебе салон, э-э-э, залью маленько. Видишь, мокрый я весь. Пацаны меня сейчас, козлы, в речку столкнули. Понимаешь, нет?

Старик кивнул.

– Такая короче, фигня. Пацаны мои, стояли на набережной, я Гошу толкнул Толстого, а эти два барана меня взяли, и пихнули со всей дури. Типа, говорят, не знали, что я в воду упаду. Вообще, блин, скажи, отец! Офигела молодежь!

Старик кивал, вцепившись в истертую баранку. Когда уже стал виден сине-зеленый океан сосен, Севино сердце сбавило обороты.

– Вон, братан, вторая пятиэтажка, ага. Которая к лесу поближе. Вот здесь тогда встань, ага.

Водитель притормозил и скрипучим голосом произнес:

– Горазд же ты брехать, парень. Что ж думаешь, если старый, значит – дурак?

Сева напрягся, внешне только больше размякнув:

– Э-э-э, не понял, братуха.

– Все ты понял. Что ж, думаешь, я выстрелы не слыхал, что ли? Лягавых на мосту не видел? А руки-то чем у тебя натерты, не кандалами? А?

Сева предпринял последнюю попытку:

– Какие лягавые, какой мост? Ты что, бредишь, что ли, отец?

– Не лепи горбатого. Видал я тебя, как ты в речку ласточкой сиганул.

Сева на несколько секунд растерялся. А потом улыбнулся.

– Твоя правда, отец. И денег у меня нет, тебе за провоз отдать, ты уж прости меня. Потом отдам, обещаю.

Старик довольно хмыкнул.

– То-то. За что ж страдал-то, родимый?

– За русских, отец. Цыган я порешил, что девочку изнасиловали. Слышал, может, про злодея – русского фашиста? Я это.

Старик молчал, отвернувшись в сторону.

– Отец? Чего молчишь-то? Прости уж, бежать мне надо. А деньги отдам. Потом, обещаю.

Старик обернулся, мутные глаза его были полны слез.

– Сынок, – прошептал он, – сынок, да я… – Он рванул из-под сиденья пакет, полный мятой мелочи и вывалил Севе на колени. – Бери, бери все, тебе сейчас нужнее. Бери, сынок и беги скорей, скоро волки нагрянут…Я ведь и Юлечку-то знал… И отца ее… Как тебе еще помочь, родной?

Сева аккуратно перевалил деньги обратно в истертый пакет.

– Спасибо, батя. Не надо. Скажи, как тебя найти, чтоб долг отдать? Или хоть так в гости загляну?

Старик махнул рукой.

– Беги, беги, родной.

Сева низко, как мог, поклонился и бросился в лес. Он сразу углубился в посадки, рванул по узким тропинкам, стараясь не терять силы. Все здесь было ему знакомо, здесь он бегал в юности на лыжах, сдавал эстафету в институте, собирал грибы, и ходил с друзьями в поход – праздновать многочисленные дни рождения. Бежать надо было еще долго. Уже подняли по тревоге курсантов школы милиции, уже прыгают в машины кинологи с собаками, уже перекрывают дороги. Будем надеяться, что до вертолетов дело не дойдет. Бежать надо было еще около трех часов.

После поворота на Заречный досчитать до шестой вышки ЛЭП и углубиться в лес. У двух сосен, растущих из одного корня, повернуть налево. Отсчитать около ста шагов. А дальше просто – дальше чуть заметные метки красной краской. Раз, два, три. Вот она, большая сосна, прямо у подножия стоит нетронутая пустая бутылка из-под пива. Считаем тридцать мелких шажков длиной в стопу. Отлично. Даже пробка из-под пива лежит на месте. Чуть разрыхлить дерн – и вот она, саперная лопатка! А дальше копать, копать, пока штык не воткнется в мякоть чемодана, обмотанного целлофаном! Открывается просто – все цело! Сработал весь план, который весь был построен только на авось! Нет, нет, рано еще переводить дух!

Десятки вооруженных людей только начинали прочесывать лес, а на самарской трассе уже голосовал молодой усатый лейтенантик в новенькой форме с небольшим чемоданчиком. Он смело бросился наперерез корявому ЗИЛу, с выставленным удостоверением личности офицера в красной обложке.

– Ты чего, ошалел, под колеса бросаться? – заорал лохматый водитель, высунувшись в окно.

– Извини, друг, – тонко запищал лейтенантик. – От наших я отстал, по тревоге всех подняли, а меня в части не было! Подбрось, пожалуйста, сотку дам! А то комбат меня живьем сожрет!

– Ну, садись, – сразу подобрел усач, – у бабы что ль был?

Лейтеха не ответил, но по густому румянцу, залившему его щеки, водила понял, что угодил в цель.

– Бабы, это, сам знаешь – дело такое, – заключил он, – погубят они нас. Я помню, тоже сколько раз на губу из-за них попадал…Я только это, до Золотаревки – дальше не могу, сам понимаешь.

– Да хоть так, дружище, я там доберусь как-нибудь. – Лейтенант сунул в лапищу водиле сторублевку. Хорошо, что карманы не перепутал: в одном лежали российские сотни, а другом – уже тысячи долларов – стоимость проданной квартиры. От Золотаревки до самарской трассы совсем рукой подать.

А к капитану милиции Сергею Воробьеву, начальнику штаба по розыску сбежавшего из-под стражи Ведонцева, доставили свидетеля, сухонького седого старичка.

– Лысый такой, небритый, в кофте синей, мокрый весь, – описывал старик, бешено жестикулируя. – Деньги у меня все отобрал, подлец этакий! Все, что заработал! Товарищ капитан, что ж такое? Кто же мне кровные мои отдаст?

– Отдадим, батя, отдадим, – подпевал своей ликующей душе капитан. – Ну, вот тебе карта, показывай, куда ты его вез? – И проследил за сморщенным пальцем. – Так. Вот сучонок, все карты нам перепутал. Мы то по-другому думали… Хитер, ничего не скажешь. Посиди пока, отец. – Он поднял трубку. – Шестобоев, ситуация меняется в корне. Тут свидетель говорит, наш удалец машину у него угнал. Заставил в другой конец города везти и отпустил. Потом – пешком, без машины, машину деду оставил. Ну да, кто же знал-то? Давай своим бойцам отбой и тащи всех в Арбековский лес (западный район города). Оставь немного для страховки. Он, видать, не на восток, а на запад решил махнуть, на Москву или на Тамбов. Ну, в Москве его точно не найдешь. Отставить разговоры. Выполняйте. А тебе, отец, спасибо, поймаем – лично деньги отдам. До свиданья, проводят тебя. – Мешковатый сержант распахнул дверь, поддерживая под локоток посетителя.

Вдалеке бабахнул гром. Воробьев усмехнулся и выглянул во двор сквозь пыльное, давно не мытое стекло. Небо стремительно чернело.

– Везет, везет парню. Если дождь пойдет, собаки его точно не найдут. Уйдет.

Старик, ступая по коврам коридоров с золотопогонными портретами, что-то бормотал себе под нос, совсем не слышимое:

– Не нужны, не нужны мне деньги ваши…

И только когда отошел за километр от ненавистного белого здания, рванул на груди ворот, так что сверкнули четыре вождя, выколотые пережженной резиной на груди, и завопил в небо:

– Врешь! Не возьмешь наших!!

А Сева уже смотрел на мокрый асфальт, блестящий под фарами дальнего света, и на миллионы иголок дождя. Огромный 30-тонный Супер-МАЗ, словно крылатый танк, несся по шоссе на север, обгоняя указатели и оставляя далеко позади деревеньки и городки. Водитель включил свою самодельную магнитолу с единственной кассетой. Эту запись, похоже, слушали все дальнобойщики России, и Сева, проколесивший экспедитором не одну трассу, тихонько начал подпевать:

– Это не я имею машину, это она имеет меня…

Водитель, молодой еще парень, добродушно усмехнулся:

– Сами далёко, товарищ лейтенант?

– В Самару! – с гордостью ответил офицер. – Матушка там меня ждет… Уж пять… Да, пять лет и пять месяцев как меня не видела. Я ж сам куйбышевский.

Было уже темно. Это радовало. Успел! Еще когда он решил идти сдаться в милицию, чтобы ценой своей зачеркнутой судьбы спасти судьбы четверых совсем молодых еще парней, своих младших товарищей и учеников, веры в спасение не было. Но в самый последний момент все же он решил попробовать рискнуть. И хотя на побег особой надежды не было, в душе все равно проблескивала какая-то искорка везения. Перед арестом он продал квартиру русским беженцам из Узбекистана, а все деньги, дедовский подарочный «Маузер», несколько париков, накладных усов и комплектов одежды спрятал далеко в лесу.

До Самары его довезут к завтрашнему утру. А дальше куда? Махнуть до Москвы? Через Польшу в Германию? В белые поселения ЮАР? В Америку? На берега туманного Альбиона? Там знакомые есть, и они должны помочь хотя бы на первое время. А может в самом деле, начать другую жизнь в глуши сибирской деревеньки… Или в Питер, к Владе, навстречу собственной гибели?

Шоссе на подъезде к посёлку Степановка Лужского района. Три часа по полудни.

После удачно проведенной операции, и устного поощрения (жаль, что не денежного – его наверняка получит кто-нибудь постарше чином), капитан Слепов отправился в Управление, сел в служебную машину с шофером Ленькой и поехал в Лугу. Вид за окно был величественный, редкие поля колосились золотом. Лето выдалось необычно жаркое, Владимир даже открыл окошко и «наслаждался» Веркой Сердючкой из Ленькиной фонотеки.

Когда до Луги оставалось минут тридцать езды, невдалеке оглушительно прогрохотал взрыв, и когда Слепов высунулся из окна, то увидел опускающийся столб копоти.

– Ленька! Ну-ка поворачивай, – и капитан указал на осаживающийся дым. Когда машина развернулась, то стало видно, как от места взрыва неспешно покатил гигантский джип, а два не менее больших автотанка остались стоять на дороге.

– Товарищ капитан, – перепугался Ленька, – надо бы подкрепление вызвать.

И хотя Ленька был абсолютно прав, Владимир его не послушал, видно утренний бой стократно возвысил кураж капитана. Он извлек пистолет из кобуры, снял его с предохранителя, и другой рукой вынул удостоверение. Вскоре УАЗик поравнялся с джипами, и стало ясно видно, что на земле лежит один человек, а другой склонился над ним на корточках. Были люди в джипах – за тонированными стеклами не было видно, хотя и так уже было ясно, что человек на пять еще смело можно рассчитывать. Ленька бибикнул, и человек на корточках оглянулся вполоборота.

– Уголовный розыск! – крикнул Владимир и высунул в окно распахнутое удостоверение. – Руки вверх! Что здесь происходит?

Человек поднял руки и сказал:

– Да у парнишки машина бабахнула. Оказываю первую медицинскую помощь.

Слепов поступил опять опрометчиво: вышел из машины с пистолетом наголо. Все было похоже на истину, у парня на земле лицо было разбито и покрыто грязью, из остова машины в овраге еще валил дым. Тут незнакомец медленно, не опуская рук, повернулся и удивленно спросил:

– Вовка, ты что ль?

И Слепов, вглядываясь в человека, кивнул. Он тоже узнал своего бывшего сослуживца – Сергея Шныркова, с которым они работали в соседних кабинетах. В самый разгар демократических преобразований Шнырков вышел на след организации, запустившей щупальца почти во все госучреждения, и, безусловно, если бы довел дело до конца, полетела бы с плеч не одна высокопоставленная голова.

Однако, дело быстренько замяли, для чего отдали под суд самого Шныркова по обвинению в куче должностных преступлений, процентов девяносто из которых он точно не совершал. Сергея жалели все: от уборщицы до начальника отдела, но помочь, увы, никак не могли. И ждала бы Шныркова красная зона, если бы не спас его совсем неожиданно криминальный авторитет Буль. Вроде бы когда-то Шнырков достойно повел себя по отношению к Булю, и тот не забыл добра. Что он сделал, неизвестно: может, подкупил судей, может, запугал свидетелей, но обвинения вскоре сняли за недостатком улик, попросили прощения за причиненные неудобства и даже предложили повышение. Но Шнырков не просто отказался: выставил всем ребятам, кто его поддерживал, два ящика французской водки, начальнику отдела подарил портрет Дзержинского в полный рост, который тот лет пят безрезультатно выпрашивал, и швырнул на стол удостоверение с табельным оружием.

Вскоре он стал правой рукой Буля, заслужил авторитет в криминальном мире и получил во владение первое в городе сыскное агентство «Бульдог», сразу загремевшее серьезной славой после раскрытия громких заказных убийств.

Слепов и Шнырков поздоровались и отошли в сторону.

– Что с пацаном?

– Да машина взорвалась. Слышал?

– Хватит врать, Серега. Ты его ухайдакал?

– Володя, давай без этих ментовских глупостей. – Он подошел к парню. – Эй, как там тебя? Нормально у тебя все?

– Нормально, – буркнул тот, – я домой можно пойду? Я претензий ни к кому не имею.

– Какие разговоры, дорогой! Беги, конечно! Лицо зеленкой смажь – очень помогает.

Парень поднялся, и еле волоча ноги, поковылял без оглядки в сторону деревни. Слепов строго посмотрел на Шныркова.

– Если ты скажешь, что сюда приехал полюбоваться красотой суровой северной природы, извини, Серега, но я тобой по-другому буду говорить. Не люблю, знаешь, когда мне свои же в глаза врут.

– Представь себе, Володя. Любуюсь красотой. Иногда, знаешь, так хочется бросить все к чертовой матери, ехать и любоваться питерским краем. Вот ребят своих тоже взял, – он кивнул на джипы, – пусть прочищают фибры души.

– Врешь ты, Серега. Ты ищешь Палачей. В первый раз тело нашли неподалеку отсюда. Да и знаю я, что «Бульдог» ваш тоже это дело ведет.

– Может да, а может, и нет. Вы ведь мне тоже не помогаете, информацией не делитесь.

– Сергей, мы же одну работу делаем! Ты что-тознаешь, расскажи, прошу по-человечески! Я тоже с тобой сведениями поделюсь!

– И какими же? Что тут бритые малолетки не замешаны? Это я и без тебя знаю. А тебе известно, что вон в той деревне азерского бандита вчера зарезали?

– Не знаю…

– Уже выехала туда опергруппа. Только почему-то в ней одни азеры. Как так может быть? Что в РОВД уже русских оперов нет, что ли? Неладно что-тов Датском королевстве, Володя. Ну, скажи, что знаешь, я тоже в долгу не останусь. Хоть и знаю я и побольше твоего.

Владимир почти не раздумывал. Он знал, что у Шныркова наверняка есть нужная информация.

– Не знал ничего этот малолетка. На понт хотел взять, уродец. Я его и не трогал почти, рядом сел – он аж обоссался со страху. Ну а в Питере… Опросил я скинов по городу. Без толку все. Говорил с одним дядькой, бывшим лидером Псковского РНЕ. Он говорит мне: вообще не там вы ищете. У скинов не та тактика, не та организация. Они больше спонтанно действуют, в режиме партизанской войны. А уж чтобы клеймо изготавливать, головы мечом отрубать – это смешно просто. Так что мое направление – выстрел в небо. А чеченцы, они сами расследование ведут, сказали, что Палачи эти – серьезная организация, люди у нее по всей России, но первый удар решили нанести в северной столице. И самое главное – сказали, что звать главного человека Мокшан. Я, правда, особенно им не доверяю. Хорошо, хоть не сказали – Путин. По базе посмотрел – нет такого.

– Ну, вот по поводу именно первого удара я не уверен. Я вот читал по сводкам, что в Поволжье абсолютно сходная картина была. И тоже, кстати, скины там руку приложили.

– Где?

– В Пензе, в Поволжье. Тоже головы цыганам отрубили. Более того, виновный сдался с повинной. Вроде бы мстил за девушку, над которой те цыгане надругались. Я звонил туда знакомым ребятам, говорят – скинхед это, причем какой-то серьезный, основа движа. Всеволод Ведонцев зовут. – Шнырков вынул из папки и протянул Слепову цветную копию фотографии бритого светлоглазого крепыша. – Так знаешь, что самое интересное?

– Что? – Спросил Владимир, чувствуя, что рот у него неприлично широко раскрыт.

– Неделю назад он бежал. Во время проведения следственного эксперимента. Его скоро в федеральный розыск объявят, но видать, парень серьезный. Связи у него по всей планете, скорее всего, его не найдут вообще никогда.

Но дело вот в чем. Прикинул я, что волне мог он и с Палачами быть связан. В Питер он часто ездил, это все показали. А я потом на работу к нему позвонил, на завод, все его командировки, когда он сюда ездил, совпали с убийствами. Опытом обменивался, в общем. Во время обыска ничего у него не нашли: матерый подпольщик попался. Но несколько заграничных и иногородних телефонов у него нарыли. Пробили – ну там ерунда всякая, а самый интересный – Питерский телефон. Наш то есть – Центр изучения славянской культуры. Походил я в этом центре, повертелся, Лешку – младшего помощника своего – отправил, а толку нет. Чую, есть там что-то, а что – понять не могу. Да и предъявить нечего. Жаль упустили этого Ведонцева, вот где у веревочки хвостик-то.

Ну и самое главное, что очень хорошо срастается. Мокшан, – усмехнулся Шнырков, – это городок под Пензой. Речка там Мокша, и городок так называется. Я уж изучил там все. Не слишком ли много совпадений? Ну а больше я и сам не знаю. Одно только чую: не так здесь все просто, как кажется. О, вот и мой юный друг, Буль-младший идет. Подрастающее поколение. Принимает, кстати, посильное участие в деле Палача. Даже засланным казачком к скинам ходил, только ничего и не нашел. Познакомить?

Однако из машины помимо Лехи выбежали еще и Костя с Владой.

– Что еще за детсад? – удивился Слепов.

– Да друзья Лешкины. Местные. Не знаю только, зачем он их сюда притащил.

Леха сунулся в приоткрытое окно со стороны Шныркова и затараторил:

– Петрович, мы тут с ребятами подумали и поняли кое-что. Сейчас расскажем. Познакомьтесь – это Костя и Влада. Они нам помогать будут.

– Алексей! – Шнырков с укором глянул на Леху, словно безмолвно говоря «ну что ты из серьезного расследования делаешь «Тимура и его команду»? Еще бы всей деревне рассказал, что мы делаем и что знаем!» Но Леха так же безмолвно отвечал «Что хочу, то и делаю. Не забудь, что батя сказал про мое участие в этом деле!» Шнырков усмехнулся («Вот звереныш растет!») и сказал вслух:

– Ладно, говорите. Это капитан Слепов из уголовного розыска. Он тоже послушает.

Все пятеро разместились у капота джипа над кучей фотографий, и Влада взяла слово:

– Я, конечно, не знаю, может, вы это уже все давно знаете… Я просто насчет этого самого клейма думала. Что оно означает? Вы ведь говорили со специалистами по геральдике?

Слепов покачал головой:

– Нет, тут и так понятно. Свастика Гитлеровской Германии. Древнеарийский солярный символ. Мы все ж таки тоже не лаптем щи хлебаем.

– И поэтому первые на подозрении – неонацисты?

– Ну а кто же еще?

Влада показала на фотографию, где крупно был зафиксирован ожог от клейма. А вот, видите, здесь видно значки такие? Прямо на луче свастики?

– Это руны, – со знанием дела ответил Владимир, чувствуя какое-то странное озарение, – древнегерманские и скандинавские символы. Меня это тоже заинтересовало. Носили показывать разным специалистам из университета. Но нам там ответили, что это – чушь. Что мало того, что это вообще ничего не означает, но и что некоторых рун – значков этих самых – в природе просто не существует. То есть выходит, что несколько рун действительно реальные, некоторые – неправильно написанные, но тоже реальные, а некоторые – просто рунообразные значки. Что здесь написано, дай-ка… Тафобон…Раимиовт… какой-то…То есть Палач либо сам их придумал, либо это просто стилизация под древнюю Германию. Потому мы и решили, что это скорее всего малолетки – решили приобщиться к Третьему Рейху. А поскольку ничего не знают, наобум на своем клейме значки вырезали – похоже и ладно!

Влада прокашлялась, все на нее смотрели.

– У Гитлера свастика, – начала она, – была повернута направо, по часовой стрелке.

– Правильно, по ходу Солнца, – согласился Шнырков. – И здесь точно так же. Еще один факт в пользу нацистов.

Влада кивнула.

– Просто если свастика повернута направо, значит она посвящена Солнцу. А если влево, то наоборот, правильно? – Тут Влада подняла фотографию и перевернула ее. – Видите на просвет? В зеркальном отражении у нас получается ночная свастика. И если внимательно присмотреться, – она направила снимок прямо на солнце, – то руны тоже становятся понятны.

– Ну-ка… – Слепов взял в руки фотографию долго смотрел на просвет.

– Ничего не понимаю. Я ж не специалист по мертвым языкам. Ты-то что здесь увидела? Бими… Боми… это вообще не знаю, что за крючок…

– Да вы не по латыни читайте! Не по-немецки! Русский это! Древнерусский точнее! Он просто написан этими значками! Видите?

Надпись в зеркальном виде гласила по-русски «ВОIМIАЧЪРНОБЪГА».

– Твердый знак не читается или читается как безударная гласная, пробелов между словами нет. – Торжествующе заключила Влада. – И получаем «Во имя Чернобога»!

– Что за чертовщина? А что за лапки спереди и сзади?

– Это руна зла. Не помню, как называется. Символ Чернобога – славянского бога разрушения, хаоса и ночи.

Владимир хмыкнул, водя пальцем по фотографии.

– Получается, – сказал он, – что Палач даже не удосужился правильно свою надпись на клейме выбить.

– Выбил обычно, без отражения, чтоб самому было понятно, – добавил Шнырков. – А ты, э-э-э, Влада, откуда это все знаешь?

– Меня этому научил один очень умный и очень интересный человек.

Тут сердце Кости обвалилось с таким шумом, что было даже удивительно, что на него никто не посмотрел.

– А как бы нам пообщаться с этим умным и интересным? – спросил Слепов, крутя в руках фотографию.

– Я думаю, что никто и никогда уже не сможет пообщаться с этим человеком, – ответила Влада с откровенной грустью в голосе. Несмотря на эту грусть, сердце Кости сразу вспарило так высоко, что стукнуло ему в горло. Он даже тихонько коснулся Влады чуть повыше локтя – мол, не расстраивайся, все пройдет, я же с тобой. И – о чудо! – Влада не отодвинула руку! Правда, это прикосновение было таким незаметным… Но скорее всего, она его заметила!

– Ну и что мы теперь поимели? – раздраженно спросил Слепов. – Да ничего. Только наоборот, круг поисков расширился. Теперь помимо всего прочего, в него включаются и еще одни сектанты? Неоязычники? Мы-то только сатанистов разбирали – теперь еще одни на нашу голову свалились…

Влада продолжила:

– Я, конечно, не уверена, но я знаю в Питере про одну такую общину. Называется «Навий Свет». И община эта как раз изучает культы черных ночных богов у славян. Чернобога и Мары, то есть, вот. Это известная организация, она книги издает по культуре славянской. И находятся они на базе… Вот, я не помню как называется. Кто-то из моих друзей, не помню кто, ездил к ним на базу, книги у них закупал на продажу.

– Не на базе ли Центра Славянской Культуры они находятся? – и оба сыщика многозначительно переглянулись.

– Да-да, что-тотипа этого.

Неожиданно что-тоекнуло в сердце у Влады. Как-то много совпадений сразу всплыли в один миг. И община «Навий Свет», чьи книги по славянской культуре Сева привозил и раздавал всем молодым соратникам для просвещения. И отрубленные головы. И эти участившиеся в последнее время командировки в Питер. И даже то, что на самом деле совсем неизвестно, за что именно Севу посадили. Быть может – спасение четверых молодых скинов – жалкая сказочка, чтобы не травмировать психику Влады? И как бы она этими своими мудрыми расследованиями не навредила Севе. Ведь всем этим знаниям научил ее он. Хорошо же она отплатит за это своему учителю! Своему любимому человеку!

Но к счастью, сыщики не стали допытываться, кто же научил Владу всем этим премудростям. Они сразу отошли в сторону и тихо заговорили, размахивая руками. Минут через пять Шнырков подошел и дал распоряжения:

– Так, ребята. Всем вам огромное спасибо, а в особенности – тебе, красавица. Теперь все встанет на свои места. Давайте я вас отвезу по домам, а нас с тобой, Алексей, ждут великие дела.

– Мы тоже хотим великие дела, – протянул Костя.

– Для вас они на сегодня закончились. Впрочем и для тебя, Алексей, видимо, тоже. Мы уж теперь с капитаном Слеповым сами разберемся с этим «Светом» по старой памяти. А вам, ребята, еще раз – спасибо! – и по домам. Давайте я вас подброшу. Алексей, по коням. Садись к моим бойцам.

– Я пешком дойду, – отказался Костя. Он решил зайти в магазин, купить бутылочку пива и спокойно обдумать происходящее на скамейке у берега реки: он чувствовал, что его начинало трясти от избытка впечатлений, и страшно не хотелось, чтобы это увидела Влада.

Леха попрощался с Костей, чуть приобняв его и похлопав по спине, пожали руки Слепов и Шнырков. И даже Влада подошла, и ласково коснулась его чуть повыше локтя, что дало просто дикий заряд. Вскоре машины умчались вдаль, и парень побежал по полю к деревне, даже не догадываясь о том, какая опасность там его подстерегает.

Влада же чувствовала себя запутанной. Она ехала в джипе, глядела скозь бритые затылки на красоту суровой северной природы и думала. Вся эта история была и интересной, и страшной. Костя был с одной стороны неплохим парнем, а с другой – и пальца Севиного не стоил. Но ведь она же не в монастырь приехала! И Сева не был бы против знакомства с этим Костей. Ей нужно общаться с ровесниками, заводить друзей! Пусть не любить, но просто – друзей! Не умирать же в тоске за пяльцами!

Так что все она делает правильно. И разоблачает тех, кто дискредитирует те идеи, за которые боролся Сева. Не должны страдать невинные! Русский народ беспощаден к врагам, но великодушен к слабым! А убить дочь алтайца – нарочно ли, по незнанию ли – это преступление. И совершивший его должен понести кару.

Влада точно бы промолчала, если бы убиты были наркоторговцы или насильники, но девчонки, ее ровесники… Она все сделала правильно.

И Сева бы ее поддержал. Наверное.

Там же, через двадцать минут.

Костя, выпив баночку «Невского», привел свои мысли в чувство. Конфликты были разрешены. Теперь ему, равно как и дедушке, бояться некого. Более того, отношения с Владой вышли на следующий уровень! Он доказал, что может себя вести как настоящий мужчина, и она с благодарностью это приняла. Да… Влада – вот это девушка!…

Костя прошел через поле, нырнул в зеленую дырку в кустах и мечтательно задумался, проходя через редкую лесную опушку. Только дорогу ему преградил крепкий усатый мужчина с длинным рюкзаком за плечами, вроде тех, в которых носят спиннинги или разобранные палатки.

– Здравствуй, Костенька, – сказал мужчина.

– Здрасте, – ответил Костя, улыбнувшись. Настроение у него было прекрасное.

– Далеко ты от нас убежал, да только зачем? – Мужчина тоже широко улыбнулся в ответ.

– Не понял, – насторожился парень. Хотя добродушный весельчак и не предвещал ничего плохого, в паху заныл холодок страха.

– А чего ж тут понимать-то, родненький? Тебе папинька твой почтенный про нас рассказал? Про Палачей? Мы же письмо тебе написали, в почтовый ящик бросили. Не ты почту вынимал? – и мужчина вынул из заплечного рюкзака сверкающую на солнце саблю.

– А меня-то почему… Я же не кавказец, не китаец! Я русский! – затараторил Костя. – А что нос у меня с кривинкой, так это он сломанный, я в детстве с качелей упал! И фамилия у меня не еврейская, а польская – Мазуркевич! У меня предок был Анжей Мазуркевич, шляхтич Речи Посполитой, он России служил, это от него фамилия!

– Все это понятно, Костя. Я тебя за нерусскость и не собираюсь убивать.

– А… зачем тогда сабля?

– Я тебя, Костенька, совсем по другим причинам собираюсь убить. И по каким – знать тебе не обязательно. Уж очень серьезные силы здесь замешаны. А ты – цветочек, который в смерч попал. Смерч и не заметит, что сорвал. Но сворачивать ради тебя он тоже не будет.

Тут у Палача затрещал телефон. Он ловко выхватил трубку.

– Да. Здорово, начальничек. Представь себе. Передо мной стоит Костенька… Поздно. Поздно, Доцент. В газетах прочитаешь. Сам виноват, старый Бульдог. Пока. Без головы его увидишь. – И швырнул трубку в карман.

Костя обездвижел от ужаса.

– Но мне тебя нисколько не жалко. После твоей смерти, ранней, не спорю, страна ничегошеньки не потеряет.

– Потеряет, – шепотом пробормотал Костя.

– И что же она потеряет? Липового социолога с купленным дипломом? Общество смертельно болеет, как ты поможешь ему своими кабинетными диссертациями?

Костя пытался что-то ответить, но сказать, в общем-то, было нечего. Палач совершенно точно воспроизвел его мысли и мечты.

– Или беда в том, что страна лишится развратника-альфонса, неспособного на нормальное потомство? Верочку-то помнишь, красавицу? В понедельник ты ее выпроводил, а? Уж как она плакала-то, Костя! Таблеток наглоталась в тот же день. Еле в реанимации откачали.

– Я больше не буду!! – завопил Костя. – Я встретил девушку, Владу, я люблю ее по-настоящему! У нас будет семья, дети!

– Нет, Костя, чудес не бывает! Ты так же будешь ей изменять, волочиться за юбками, и даже слезы жены и детей тебя не остановят. Пусть лучше эта бедная девушка найдет себе кого-нибудь попорядочней. Человека, который бы о ней заботился в реальной жизни, а не на словах.

– Я по-настоящему…

– Поздно, Костя. Вся прожитая тобой жизнь бесполезна, и я не верю, что именно сегодня, после нашего с тобой общения что-то изменится. – У Палача были серые глаза, холодные и большие. – Больно совсем не будет, я обещаю. Чик! – и все. Ты не бойся, Костенька, так надо. Давай, давай, дорогой. На коленку лучше опустись и голову наклони. Ну-ка…

Костя, зачарованный размеренным голосом и добрым взглядом незнакомца, чуть было не бухнулся на колено, но в последний момент оцепенение прошло. В голове заметались беспорядочные мысли «бежать», «куда», «кричать»… Палач почувствовал это, и начал наступать, поигрывая саблей.

– Вот это ты зря, Костя. От судьбы не убежишь. Давай-ка, голову наклони, больно не будет. – И тихонько, завораживающе, запел. – Полно вам, снежочки на талой земле лежать, полно вам, казаченьки, горе горевать…

И уже в тот миг, когда Костя, как ягненок на заклании, хотел опустить голову, обнажая шею, сзади и-за кустов кто-то закричал:

– А ну что вы там делаете?

– Да так, разговариваем, – ответил Палач, приподнимая саблю на излет.

– А ну-ка отойди от него, говорун, а то сейчас живо милицию вызову!

Костя пробудился от оцепенения, и только попытался ретироваться, как Палач подошел к нему вплотную, быстро сунув саблю в заплечный мешок.

– Видишь как, Костя, выходит. Значит, придется тебе ехать к нашему поволжскому другу Мокшану с головой на плечах. Там тебе ее он и снимет. Любит он это дело. – И усач быстро прыгнул на Костю и сильно надавил ему на болезненные точки на голове, спине и горле. – Вот так. Сейчас мы тебя на автомобильчике быстренько довезем.

Из Костиного тела словно вдруг вытащили все кости, он обмяк, и даже язык отказался повиноваться, словно после укола в кабинете у дантиста. Убийца ловко обхватил парня под локоть и потащил прочь.

– Я кому сказал, ну-ка брось его! – Опять раздался спасительный голос из-за кустов.

– Да пьяный напился, – с улыбкой отвечал Палач, не останавливаясь ни на секунду, – пьяный напился! Я его до дома сейчас доволоку!

– Дом его в другой стороне! – и из кустов вышел Костин дедушка. – Я его сам отведу. Пусти-ка его, парень и иди своей дорогой.

– Иван Сергеевич! – ухмыльнулся мужчина, продолжая держать Костю. – Жаль, жаль. Вы же, по моим подсчетам, попозже прийти были должны. На почту-то путь неближний.

– Да я и не пошел за пенсией, – удивленно ответил дед. – Деньги вроде есть, думаю, потом схожу.

– Вот это отклонение от распорядка и будет стоить не только Костиной жизни, но и вашей. Видит Бог, вас я не хотел убивать. Но теперь уж деваться некуда.

– Кто вы такой? – струхнул дед.

– Палач, – с улыбкой ответил убийца, отбросил размякшего Костю, и резко выхватил саблю из своего мешка. Дед отступил на несколько шагов и уперся спиной в кустарник. Палач, приподнимая оружие, быстро пошел к нему. Тут Костино сознание расслабилось так же, как и тело, и он выключился.

Санкт-Петербург. Шесть часов вечера

Быстро добравшись до Центра славянской культуры, Слепов и Шнырков, на свою удачу, получили список всех организаций, входящих в Центр, где среди различных клубов боевого исторического фехтования и русского рукопашного боя, скромно значилась община «Навий свет». Верховода общины Навосвет, в миру Тихон Вадимович Окороков был застигнут в кузнице голым по пояс, в кожаном прожженном фартуке, с татуированными руками, тускло блестевшими от корявых шрамов. Он ковал длинный двуручный меч, но был похож не на угрюмого колдуна-кузнеца, а скорее на веселого попа, гнома, или Юрия Куклачева.

– Добрый вечер, уголовный розыск, – Слепов сунул в нос рыжему бородачу распахнутое удостоверение, а Шнырков подмигнул и сделал двумя пальцами к виску жест Капитана Галактика.

– Здравствуйте, здравствуйте, – вдруг так обрадовался нежданным гостям Навосвет, словно сто лет их ждал, не мог дождаться, – что вас привело в мои скромные покои? Чайку, может быть? У меня особый, на заговоренных травах. – И сразу же метнулся в другую комнату, к огромному трехведерному самовару с вязаной курицей сверху. Уже с большими чашками ароматнейшего чая сыщики показали фотографию Всеволода Ведонцева. Навосвет сразу опознал вдумчивого собеседника из города Пенза, часто покупавшего новую литературу, диски и плакаты. Пару месяцев назад Гвидон куда-то пропал, не звонил и не писал. Так что о нем сказать ничего не может.

Нетактичный Шнырков сразу в лоб спросил:

– А не показался ли вам Ведонцев способным на тяжкое преступление?

– Навряд ли. Он вообще мне показался незлым парнем. Он сильный такой, здоровый, а такие люди обычно бывают очень добрыми.

Слепов показал на просвет фотографию клейма.

– Ну а на этот счет что вы скажете?

– Надпись, стилизована под рунический алфавит. Гласит «Во имя Чернобога», – пошевелив губами, не сразу ответил Навосвет.

– Это клеймо не вы делали?

– Нет.

– Насколько нам известно, чернобожьих общин в Питере, кроме вашей, нет.

– Может быть. Я не знаю таких, во всяком случае. Это не значит, что их не существует. Может три каких-нибудь экс-сатаниста и основали общину.

– Человек, пользовавший это клеймо – серийный убийца. Не факт, что вам знаком кузнец, который клеймо изготавливал, но такая вероятность все-таки имеется. – Слепов бросил верховоде еще кипу фотографий. – Вот что творится во имя Чернобога. Вот чего вы добились своими сборищами, обрядами ночными!

Навосвет ухмыльнулся.

– Точно так же можно обвинять папу Римского во всех преступлениях психов с крестиками на шеях. В природе нет ни зла не добра. Зло и добро – в головах человеческих. Согласитесь же, слишком добрый человек – блаженный, а слишком злой – садист. И то, и другое плохо. Поэтому наша задача – помочь восстановить утерянное равновесие, сбалансировать доброе и злое начала. Чернобог – это не библейский Сатана. Это не бог маньяков и насильников. Ночь, сон, тень, смерть – это не значит зло. Это часть равновесия, коловращения. Кстати, у нас всегда на пирах славили и темных богов, и домовые, лешие, это не значит – зло. Это тьма, а она многогранна и многолика. Славянский Инь и Янь – это борьба двух соколов: Белобога и Чернобога. Чернобог – это не зло.

– А это – зло? – Шнырков тыкнул пальцем в фото обезглавленной девушки.

– Зло, конечно. А то, что на клейме этом написано, еще ничего не значит. Могла бы быть «Во имя Президента» или «Во имя Иисуса». Психов-то полно.

– Если бы тут про Президента было бы написано, мы бы к вам не пришли, можете не сомневаться. А написано было именно про Чернобога, и все говорит о том, что вы можете нам помочь с поиском убийц. Скорее всего, вы с ними знакомы.

Навосвет развел руками.

– А как я вам помогу? Списка общинников у меня нет.

– Однако же постарайтесь их написать. Причем немедленно. Мы подождем. Пишите всех, и как их можно найти.

– Но во всех моих ребятах я стопроцентно уверен! Ведь есть же те люди, с которыми я незнаком абсолютно! У нас ведь есть открытые праздники, туда прийти может кто угодно. И люди разные постоянно ходят. Или книги наши тоже народу очень много покупает. Тираж книг – три тысячи. Как я всех этих людей вам напишу? На форуме на нашем в Интернете сотни людей со всего мира, все интересуются, вопросы задают. Так что здесь я вам никак не помогу.

Ситуация, действительно, оказалась не такой уж и простой. Но Шнырков опять решил пройти напролом.

– Список ваших близких знакомых и общинников, полагаю, человек двадцать не превысит. Далее, список людей, которые у вас покупали книги по почте, тоже я думаю, вы предъявить в состоянии. Ну и на фотографии ваших праздников тоже бы взглянуть не помешало. Вот и все, делов-то на пять минут.

– Поймите, дело очень серьезное, – добавил Слепов, – дело до гражданской войны может раздуться. Мы, конечно, можем и в официальном порядке, вас к себе пригласить…

– Как скажете, – Навосвет сел за старенький компьютер, покрытый рушником, и начал открывать нужные файлы, – среди моих друзей убийц и психов нет.

Все стены кузницы были, словно в оружейной палате, увешаны кольчугами, щитами, мечами и топорами…Тут Владимира словно кольнуло, и сердце стало тревожно трепыхаться. Включилось особое, затылочное чутье.

– Вы же сами куете сабли и мечи?

– Кую. Это ж не преступление. Этим многие в наших кругах занимаются. Что, сабельку решили заказать? Как обер-полицмейстер?

– А вы ваших заказчиков не регистрируете никак?

– А чего их мне регистрировать? Получаю заказ, делаю, деньги получаю и привет. Хотя я записываю в тетрадку, конечно, что и кому делать, размеры там, материалы…

И Навосвет принес из кузни толстую тетрадь. Сыщики мельком ее пролистали: да, тут работы на полдня. Надо, наверное, ее забрать, криминалистам показать. И тут бородач, замер и приподнял палец вверх. У Слепова так и кольнуло сердце: вот оно!

– Точно, вспомнил я. Заказывали у меня саблю, и просили как раз на ней выбить «Во имя Чернобога». Давно просто было – из головы напрочь вылетело. Год где-то назад. И просил сделать типа клеймо на рукоятке чтоб было, на яблоке, вот здесь. Тип один, из скинхедов. Но не такой пионерчик в казуальных шмотках дорогих, как карланы или модники носят, а видать, настоящий, олдовый, пороху нюхнувший.

– Ну? Вы можете его описать?

– Да один раз я только его видел, и то минут пять. Не вспомню, убейте меня – не вспомню. Взрослый уж, это точно, ну и одет как все они – светлые джинсы, темная майка, башка бритая, усы с бородкой. Или без усов что ль… Здоровый очень, вот это точно, на плече – татуха.

– Вам все равно придется проехать к нам. Посмотрите фотографии, фоторобот сделаем, может и вспомните. Вот я вам адрес напишу и кого спросить, поедете прямо сейчас.

– Хорошо, надо – так надо, – кивнул Навосвет.

– А с саблей-то что?

– Так я отказался. Не получилось бы у меня печать такую сделать, гравировку на лезвии – запросто. А вот с печатью с этой геморроя много, некогда мне было над ней сидеть. Я так и сказал: пусть у других делает. Тем более, саблю он просил боевую, с заточкой, уж явно не для того, чтоб на стенку повесить. А на фехтовальщика он как-то не похож был. Я и побоялся, скажу честно. Можно было бы печать такую сделать, только подумал, зарежет кого-нибудь, так ведь и мне потом достанется. Во как! Как в воду глядел!

– А звали то его как?

– Да не помню я. Звали его как-то странно… Не помню. Не имя обычное было, а погоняло. И какое-то, знаете не стандартное скиновское, типа Партиец там, Фюрер, НС Варриор, а бессмысленное какое-то.

– Ну постарайтесь вспомнить!

– Уж год прошло… Хотя… – Навосвет быстро начал листать страницы своей потертой тетради. Сыщики ждали. – А, вот, смотрите-ка. Записал. И телефон есть. Мокшан его звали. Как мороженое у нас, знаете, Мокшан. Вот – телефон он оставил.

Оба сыщика кивнули. Мокшан – не только мороженое. Это еще и городок в Пензенской области. Телефон они переписали, и Слепов сразу же позвонил в Управление, и передал номер для установления личности таинственного любителя холодного оружия. Все сведения о нем пообещали дать через пару часов.

– Да, и еще, продолжил Навосвет, – я спросил его, сабля зачем нужна. Ну, сами понимаете, это специфика производства. Если для исторического фехтования – там центровать по-особому надо, по-настоящему. И уточнять – сабля азиатская или европейская, и век какой. Если для казачков липовых шашку, на парадах их клоунских сверкать, там центровка особенная не нужна, зато форму четко держать надо. А он мне ответил: мол, для коллекции доценту одному. На стенку вешать. Только обязательно, чтобы обоюдоострая боевая заточка и центровка. Мол, доцент любит, чтоб все было по-настоящему. Разбирается, то есть, как чего. Я думаю, как же, доценту. Овчинка выделки не стоит. Вот, и отказался. Да он и мне и ответил: ну ладно, мол, я тогда сам выточу. Ну, это у нас сейчас не проблема. Конечно, выточить это одно, а я все-таки кую. А выточить саблю на станке-то – вообще плевое дело. Я еще подумал – ну и точи сам, и печать свою делай, я в это дело впутываться не буду. И доцент этот обойдется.

– Доцент… – пробормотал Владимир.

Неожиданно телефон Слепова громко заиграл «Полет валькирий». Звонил начальник криминальной милиции Сан Саныч Никодимов. Это было что-тоиз ряда вон выходящее. Он мог позвонить на мобильный, если случилось что-то серьезное.

– Здорово, добрый молодец. Был ли сегодня ты в Лужском районе, село Степановка?

– Три часа как оттуда. Напал на след, товарищ полковник. Работа ведется, сегодня к вечеру представлю подробный отчет о проделанной работе.

– Напал на след? Ну и что за след такой?

– Все подозрения падают на пензенского скинхеда Всеволода Ведонцева. То есть версия, по которой я работал, по скинхедам, оказалась самой верной. Более того, неделю назад он бежал из-под стражи и уже объявлен всероссийский розыск.

– Ну, умничка. Поступил анонимный звонок. В Степановке твоей два часа назад Палач напал на парня.

У Слепова широко открылся рот.

– Что молчишь? А? Шементом дуй туда! Бригада уже выехала! Я сказал, чтобы труп не забирали, полюбуйся. Сергеев, начальник оперативно-следственной группы вашей, тоже поехал.

И швырнул трубку.

Ленинградская область, Лужский район, посёлок Степановка. Приблизительно в то же время.

Палач остановился за несколько шагов от Ивана Сергеевича и брызнул ему в глаза солнечным зайчиком от сабли.

– Жаль, жаль. Я действительно не хотел вас убивать, это никому не было нужно. Я потому так и рассчитал, чтобы когда вы сюда пришли, мы с Костей уже были далеко. Но теперь сами понимаете – придется мне и вас собой забрать.

– Почему именно мы?

– Так же возопил Христос к Отцу своему. И не дождался ответа. Не дождетесь и вы. Так надо! Простите. И прощайте. – И Палач молниеносно рубанул саблей сплеча. Старик, чуть двинувшись, наклонился и поднырнул под удар. Не веря своим глазам, убийца взмахнул отножным ударом, снизу вверх. Но Иван Сергеевич так же расчетливо пригнулся в другую сторону, и клинок опять пролетел мимо.

– Тебя тренировали мои ученики, щенок! – улыбнулся дедушка. И плюнул в глаза Палачу густым шлепком слюны. Тот сморщился, зажмурился и суетливо рубанул саблей воздух.

И молниеносно вытащил Иван Сергеевич из задних кармашков два небольших ножичка, чуть больше ладони. Левой рукой сильно метнул первый – и он по рукоятку погрузился в живот убийцы. Тот отшагнул, а старик кубарем, мягким кувырком через плечо, бросился под ноги ошалевшему Палачу, резанул его по руке, по ребрам и, оказавшись уже за спиной, несколько раз сильно ткнул в почки.

Ножи были маленькие, но очень острые, из специального сплава, 80 единиц прочности, кровь начала течь из расходящихся ран густыми вишневыми потоками. Плоть мясными ошметками на глазах расползалась вширь и вглубь. Палач выронил саблю и бросился на старика выставив вперед голые кулаки. Вот она, яростная техника штурмового боя! Нельзя против него устоять, все он сметет, разворотит на своем пути! Четыре удара в секунду: левая нога в прыжке в грудь, правая нога в живот, левая нога в голень и одновременно: правая рука наотмашь, левая прямой, правая двойкой в печень и голову! Нельзя ни увернуться, ни отступить! Только контрнаступление, только прямая атака на атаку, удар на удар! И дедушка бесстрастно рванулся вперед, вытянув вперед вооруженную руку и вобрав голову в плечи, продрался сквозь шторм ударов, взрезая врагу кисти и предплечья, и, наконец, извернув правую руку, так что локоть был направлен вверх, а большой палец вправо, вонзил ножичек противнику сбоку в кадык. И сразу опять легко кувыркнулся в сторону.

Палач по инерции сделал несколько последних свирепых ударов, скрючился и упал на землю. Иван Сергеевич подбежал к внуку, растер ему уши и сильно нажал между ребер туда, где находилось сердце. Костя открыл глаза. Дедушка подмигнул ему, и вернулся к хрипящему противнику. И улыбаясь, смотрел ему в глаза, пока взгляд Палача не ушел в небеса и не остекленел. Иван Сергеевич же сделал несколько звонков в милицию по своему старинному сотовому телефону и опять подошел к ошалевшему Косте, у которого жизнь медленно стала возвращаться в омертвевшие конечности.

– Деда… а что здесь было? Это ты его убил?

Дед кивнул.

– А как? – тут догадка сразу озарила Костю. – Значит, ты все-таки служил в спецназе?

Дед опять кивнул и добавил:

– Можно сказать, и сейчас служу. Я почти во всех спецподразделениях города инструктирую бойцов по рукопашному бою. Школу я очень хорошую прошел, сейчас так не готовят.

– А почему у тебя в документах написано: войска связи?

– Да раньше это не афишировалось. Никто и не знал, что существует такая организация как ГРУ. Это сейчас про нее во всех газетах трубят и интервью у разведчиков берут. А раньше про СМЕРШ толком ничего знали, боялись только. А были и еще совсем секретные организации, о которых тебе знать не обязательно. Так что пусть я останусь связистом. Сейчас опергруппа подъедет, я уж скажу им об этом, но я думаю, дальше них эта информация не пойдет. Генерал сам мне только что обещал.

Тут еще одна страшная мысль посетила Костю. Значит, выходит, своего обидчика Абу убил именно дед. Да еще и мастерски это скрыл! То есть тогда вечером, дед не побрел пьяной походкой в туалет, а, накинув плащ-палатку, добежал до азербайджанского квартала, располосовал Абу на запчасти и вернулся домой, как ни в чем не бывало!

Но парень ничего не сказал о своих размышлениях деду. Пусть все будет именно так, как услышал следователь. Пусть будет так: пьяный дед вышел во двор, а зарезали бандита соплеменники. Да и откуда у престарелого связиста такие навыки обращения с холодным оружием?

Костя впал в какой то тяжелый ступор. Приехали незнакомые люди в серой форме и в гражданском, ходили, осматривали все вокруг, задавали вопросы… Примчались уже знакомые Слепов и Шнырков… Костя вяло рассказал им все, что говорил Палач, не забыл и фразу «сейчас поедем к нашему поволжскому другу Мокшану».

Дед здоровался с операми, хлопал по плечу, с кем-то обнялся, ему уважительно трясли руку. Вместе с ними переворачивал окровавленную тушу Палача.

– Да смотри сам – по наколкам. Служил боец в десантуре, это и так ясно. Разведчик. Воевал. Где точно, понять не могу, но видимо, или в Чечне или в Абхазии. Ну, это уж вы сами.

– Как же вы его, Иван Сергеевич, так расписали-то? Он же боец!

– Какой он боец? Я таких бойцов зубами на клочья рвал! Боец против овец! Да и сноровку потерял. Я-то каждый день сам занимаюсь, и три раза в неделю с вашими ребятами тренировки провожу…

– Иван Сергеевич, а вы дежурному не звонили? По 02? – спросил Слепов.

– Нет, я сразу генералу позвонил. Потом еще начальнику криминальной милиции тоже на всякий случай. А что? Почему вы спрашиваете?

– Просто мне Сан Саныч сказал, что поступил анонимный звонок. С мобильного телефона с антиопределителем номера. То есть, следовательно, номер звонившего установлен не был. И сказали о том, что в поселке Степановка произошло убийство. Замешана банда Палачей.

– У меня АОН не активизирован, – удивленно ответил дед, – да и не звонил я дежурному. Сразу на мобильные генералу позвонил и Сан Санычу вашему. И я все подробно рассказал, где с шоссе съезжать, как через кусты проходить.

– Про это он мне тоже сказал. Только кто же тогда дежурному-то позвонил?

У Палача сняли отпечатки пальцев, извлекли из кармана куртки мобильный телефон-раскладушку. В адресной книге было совсем немного номеров, причем сразу было выявлено последнее звено в цепочке.

Мокшан. Простые восемь цифр мобильного телефона оператора МТС должны были поставить точку на этом деле. Телефон был тот же самый, что и в тетради Навосвета. Все стало вставать на свои места.

Тут подал голос и Костя, уже нетвердо стоявший на ногах.

– Он только это… Забыл я совсем, что в начале было. Палачу еще кто-то звонил на мобильный. Он при мне разговаривал. Доцент какой-то. Палач его начальником назвал. Сказал: из газет узнаешь.

Слепов и Шнырков сразу посерьезнели.

Последний входящий номер был заблокирован антиопределителем номера.

Доцент.

Санкт-Петербург. Вечер

Все остальное происходило очень быстро, в машине у начальника оперативно-следственной бригады Сергеева, по пути в Питер. Джип Шныркова умчался далеко вперед: как он ни хотел принять участие в захвате, ему отказали. Сабли ушли прочь. В дело вступила техника, профессионализм и опыт. Все трое сыщиков прозванивали все свои каналы, так, что телефоны жгли уши; кроме того, Шнырков дал Сергееву и Слепову свою рацию, чтобы держать с ними связь из его машины.

По базе МВД были выявлены все Доценты и все Мокшаны. Список был сброшен на электронную почту, и внимательно изучен в ноутбуке прямо в машине. Доцентов оказалось четырнадцать по всей России. Большинство из них мало подходили под предполагаемый портрет командира Палачей. Семь человек находилось в местах лишения свободы, остальные проходили по таким статьям как кража, грабеж и хулиганство, и жили не в Петербурге. Тем не менее, был отдан приказ, чтобы с ними пообщались местные оперативники, но было ясно, что это – выстрел в пустоту. Единственный петербуржец, грабитель и убийца, Доцент, он же Спинницкий, он же Овсищер, он же Дорошенко, был убит год назад в пьяной разборке в кабаке на Невском. Правда, Шныркову в голову пришли кое-какие воспоминания по поводу еще одного Доцента, но он сразу их отбросил как полную нелепицу.

Мокшан в общей базе МВД зарегистрирован не был, как еще раньше установил Владимир, однако, Шнырков нашел это имя в своих секретных наработках по питерским скинам. Один из допрашиваемых показал следующее:

– Есть еще какой-то закрытый моб, про него никто не знает. Основа там – Мокшан. Вот это говорили, вообще зверь. В Чечне воевал. Он, говорили, хачей на куски режет, на бутерброд кладет и жрать их заставляет. У него хачи, говорят, семью вырезали, и он им мстит теперь. Наши хотели эту движуху разыскать, а как найдешь-то? Он со своими бойцами даже жертв не оставляет, всех просто на куски режет. Потому о нем и не знает никто.

Вскоре стала поступать информация от технарей.

Тело Палача было опознано по отпечаткам пальцев. Это оказался Григорий Ильич Червонный. Место рождения – Новочеркасск, год рождения – 1974. Образование среднее специальное (токарь-фрезеровщик). Прошел службу в Вооруженных силах (ВДВ, батальон разведки), старший сержант. Участвовал в боевых действиях по восстановлению конституционного режима в республике Чечня. Ранен. Контужен. После увольнения в запас работал в ЧОП «Бульдог» г. Санкт-Петербурга. Активный соратник РНЕ. Судим за вымогательство, отбывал в колонии общего режима два года. После освобождения в поле зрения правоохранительных органов не появлялся.

– А я ведь знаю его, – после минутной паузы подал из рации голос Шнырков. Собственно, этого все и ожидали, потому что и частное охранное предприятие «Бульдог» и сыскное агентство «Бульдог» принадлежало криминальному авторитету Булю, в миру Булдыреву. А так как Шнырков являлся замом по безопасности Буля, то ясно, что Червонного тот не мог не знать.

– Мы же набирали в ЧОП к себе, кто отслужил и повоевал. Ребята сами меня находили. Парни все безбашенные, но мы им все равно помогали. Работу давали. И этого Червонного я помню. Казачок – вот как мы его звали. Усы подкрученные у него тогда были, и чуб со лба свисал, а башка бритая. Шашка была. Больной, разумеется во всю голову. Я знал, у него в Чечне семья жила, и их всех поубивали. Он всех кавказцев ненавидел. В РНЕ потом вступил, ходил в этой форме черной, литературу их раздавал, газетку «Русский порядок», на выборах потом за «Спас» агитировал… Ну мы и не против были, главное, чтоб работе не мешало. Тем более адаптационный период после войны, все такое. У меня то же самое после Афгана было. И ночью кричал, и друзей убитых видел… пройдет, главное – делом заняться. Учиться поступал в институт на заочный, только его после первой же сессии и выперли. Война все знания, которые были в голове, напрочь вышибла.

Но дело не в этом. И потом казачок этот решил, так сказать, собственный проект открыть. Пришел к каким-то азерам, торговцам, и сказал: платите штуку грина в месяц, а то я ваших очаровательных детишек на кусочки порежу. И саблю свою продемонстрировал. И фотографии всех детей их, четыре человека. А разведчик он был, кстати, от Бога, тут ничего не скажешь. Все организовал – комар носа не подточит. Так они ему и платили где-то полгода. Как Буль узнал об этом – не знаю, у него система разведки, так сказать, тоже прилично поставлена. Страшно он разозлился, мне тоже тогда досталось. Хотел Казачка самого на куски порезать, за то, что крысятничает, да еще и не по понятиям. Но я уж удержал его. Говорю, ты теперь – законный предприниматель, не дело. Он умыл руки, не хотел с ментами связываться, я сам лично позвонил своим знакомым в МВД, и его и зацапали. Суд был, посадили. Больше я его и не видел.

– А что за Мокшан? Доцент?

– Этих я не знаю. Я с этим Червонным-то и не общался почти. Под Булем бойцов двести тридцать два человека. Я всех близко знать не могу, а друзей их и подавно.

Вскоре пришел отчет от других технарей, когда машин уже въезжал в Петербург.

Телефон Доцента определить не удалось. Почему-то антиопределитель номера сработал так, что лучшие криминалисты и специалисты телефонных сетей развели руками. Адрес же Мокшана был установлен. Номер был зарегистрирован на имя Иванова Ивана Ивановича, прописанного по адресу: 2-й проезд Свердлова, д. 2, кв. 35. Ехать до этого старенького дома было совсем недалеко.

– Надо бы прямо сейчас подлеца брать, – задумчиво произнес Сергеев, – уйдет ведь. А вот подкрепление навряд ли так быстро подъедет.

– Я сейчас Черкасову позвоню. Этот монстр один всей спецгруппы стоит, – сказал Слепов. После освобождения заложников в переходе он подружился с командиром СОБРа.

Идея со спецоперацией по аресту матерого убийцы без группы спецназа, да еще и без ордера была очень опасной. Но Сергеев был настоящим подполковником, не кабинетным. Он умел принимать решения, и он знал, что победителей не судят. Да даже если и судят, разве это будет стоить больше чем задержанный убийца и спасенные дети? Он позвонил начальнику криминальной милиции Сан Санычу Никодимову и обрисовал ситуацию. Старый сыскарь слышно заулыбался в трубку и потер руки.

– Делайте что хотите, только чтобы этот Мокшан сидел в камере живым. Ордер, можешь считать, у тебя уже есть. Всю ответственность за проведение спецоперации официально беру на себя лично. Руки у тебя развязаны. Я сейчас же отдаю команду, чтобы бойцы СОБР подъехали по вашему адресу, но тут ты прав, это время займет. Ждать их или рискнуть – решай сам. Удачи вам!

Одновременно Слепов позвонил Черкасову. Тот ответил сразу:

– Выезжаю.

Проезд Свердлова был на другом конце города, и «восьмерка» Сергеева добиралась до него двадцать минут. К нужному дому они подъехали почти одновременно вместе со спортивной «Маздой» Черкасова.

Сергеев говорил кратко и отрывисто.

– Неизвестно, находится ли преступник по указанному адресу. Фамилию, имя-отчество, он, видимо, изменил. Наша задача – арестовать человека, живущего в тридцать пятой квартире и выяснить, почему когда он подключался к стандарту GSM, от при покупке SIM-карты указал тот же самый адрес, на который зарегистрирован телефон Мокшана, изготовителя сабли с клеймом Чернобога и сообщника кровавого убийцы. Ну что, Василий, – он указал на Черкасова, – принимай командование операцией.

– Товарищ подполковник, – ответил тот, – ваша задача – на улице контролировать выход из подъезда. Мы справимся. Отойдите от здания подальше, никого сюда не пускайте. Может он из окон стрелять начнет – неизвестно.

Сергеев кивнул. Под пули лезть ему не хотелось, он уже свое отлазил. Группа вошла в подъезд пятиэтажной хрущевки. Некрасивый белесый Черкасов прикрыл глаза и с шумом начал раздувать ноздри. Когда все девять человек поднялись на четвертый этаж и встали перед дверью тридцать пятой квартиры, командир СОБР хищно улыбнулся, оскалив неровные зубы цвета ряженки.

– Наш зайчик здесь, – тихо сказал Черкасов, – я его чую. Но он не боится. Пора входить.

Он извлек отмычки, повозился со старым замком и бесшумно открыл дверь. Было очень тихо. Черкасов показал знаками: я иду первым, вы меня прикрываете. Он чуть присел и тихонько проскользнул в квартиру. Слепов след в след устремился за ним. Света не было, ничего не было видно.

Неожиданно тот, кто таился в глубине комнаты, громко запел:

– Полно вам, снежочки, на талой земле лежать! Полно вам, казаченьки, горе горевать!

Огромный силуэт сидел на подоконнике, спиной к стеклу. В поднятой руке его было что-тозажато. Черкасов сразу почуял: граната. Ф-1. И уже без чеки. В другой руке был зажат пистолет Стечкина, направленный на вошедших.

– Входите, гости дорогие, – заговорил силуэт. – Стол накрыт. Сейчас пировать будем.

Санкт-Петербург. Вечер.

Шнырков, проведя еще несколько встреч, явился в дом шефа и вкратце рассказал Лехе о том, что Костю чуть не обезглавили, и что главный Палач был убит. Для конспирации, чтобы не рассекретить Ивана Сергеевича, во всех протоколах записали, что Палача застрелил капитан милиции Слепов, проезжавший неподалеку от поселка Степановка и услышавший Костины крики. Шнырков так все и поведал, пока даже не зная, как закончится спецоперация по аресту Мокшана. Но он знал, что если захватом будет руководить Черкасов – то все кончится благополучно, и дело можно будет считать раскрытым. Тем более уже было предельно ясно, кто же такой – вездесущий Доцент.

Леха был очень рад, и нисколько этого не скрывал. Во-первых, все таки его друг остался жив. Во-вторых, один из беспредельщиков был убит, а другой почти пойман. И в этом, как ни крути, была и Лехина заслуга, пусть и маленькая. Он предъявит бате двух отморозков: задание выполнено. Правда, было бы неплохо вычислить смотрящего бригады палачей, Доцента. Но на крайняк, это уж пусть сам батя делает.

Когда Леха уселся на модное кожаное кресло рядом со Шнырковым, тот произнес тихим, но уверенным голосом:

– Ну, а теперь я могу рассказать всю картину. Не претендую на истину в последней инстанции, но, скорее всего, все было именно так, как я думаю. Возможно, пока мы здесь сидим, на преступников уже надевают наручники. Или мешки на них застегивают.

– Ну да, – кивнул Леха, почесывая свою огромную выбритую голову, – только не ясно, чего, зачем…

– Итак, главный Палач – бывший десантник-разведчик, застрелен капитаном милиции Слеповым. – Шнырков и глазом не моргнул, вспомнив истинные особенности смерти маньяка. – Его друг и соучастник – некий Мокшан, скинхед, с которым они, скорее всего, познакомились в армии. Но понятно, что управляет ими кто-то другой, которого зовут Доцентом. Он обладает огромной властью в криминальном мире, если смог подчинить таких монстров, как Мокшан и Палач. Ему выгодна война между славянскими и кавказскими группировками: его уважают и там и там, он в войне участия принимать не будет, а в выигрыше останется, кто бы не победил.

Леха задумчиво кивал лобастой головой.

– Кроме того, – продолжал Шнырков, – у него стоит антиопределитель номера в телефоне. Он считает, что кому надо – его голос узнают, а случайным людям он просто не звонит. Не понял еще?

– Неа, – простодушно ответил Леха,- ясности что-то нету.

– А мне все ясно. Ты прости меня, пожалуйста, но главный Палач, который больше известен под прозвищем Доцент, а еще больше как Буль или Бульдог – твой отец.

– Извини, Петрович, я что-то не вкуриваю, – ни секунды не медля, ответил Леха, – ты поподробнее эту мазу растолковать не можешь? Это все так, но таких людей-то сотни, которым это выгодно. Почему ты батю-то моего подозреваешь? Ну а про АОН – это вообще несерьезно.

– Уж очень много фактов, которые говорят против него.

– Ну и какие?

– Ну, на самом деле отметем такие мелкие фактики, как АОН и непонятная командировка в Бразилию. Совсем она не вовремя. Есть и другие факты.

– Ну, – Леха взрослел прямо на глазах. Секунду назад это был молодой гопник, а сейчас уже взрослый рассудительный мужчина.

– Твоего отца лет двадцать назад звали именно Доцент. Когда он сам еще со стволом на трассах стоял. В честь фильма, «Джентльмены удачи», помнишь? – Буль в самом деле был немного похож на героя Евгения Леонова, только был раза в три больше. Леха с грустью кивнул. – Когда старых друзей: Кота, Сергуню, Алкаша и других – убили или пересажали, это прозвище забылось. Его стали называть по фамилии: Булдырев – Буль. Они и звучит вроде посерьезнее.

– Погоди, погоди. А ты то это откуда знаешь? Ты ж с батей начал работать никак не двадцать лет назад, вы, по-моему, лет семь назад только познакомились, тогда и «Бульдог» открыли.

– Об этом мне рассказала та, кто твоему отцу достаточно близок, чтобы это знать.

– Мама? Хотя нет. Лузита, что ли?

Шнырков кивнул.

– Стукачка, блин, – свесил голову Леха.

– Ну почему стукачка-то? Она ж не знала, что эта информация может значить. Что же тут такого? Но когда Палач, перед тем как напасть на Костю, говорил с ним по телефону, он назвал его все-таки новым погонялом: Бульдог. Причем, сам Буль-то видать, не хотел, чтобы Палач на друга твоего нападал. Почему он так сделать решил – нам неизвестно. Видно, решил поберечь твои дружеские чувства.

– Может быть… Да Костян бате моему стабильно нравился… Он мне всегда его в пример ставил, – Леха совсем сник.

– И еще. Леша, ты заходил в кабинет к своему отцу?

– Не-а. Батя мне запретил строго-настрого.

– И ты не послушался, не заглядывал? Даже из интереса?

– Он мне рассказал сказку про Синюю Бороду. Не знаешь?

– Нет, что-то не припомню.

– Как там баба одна вышла замуж за герцога Синяя Борода, и он ей сказал: вот мой замок, вот все ключи, что хочешь – делай, только не заходи в эту комнатку. Вот ключ от нее, беленький. Ну девка, ясное дело, только муж за порог, сразу туда поперлась. Открыла дверь, а там головы отрубленные всех его бывших жен! Штук двадцать! Он со страху ключ уронила и в крови перепачкала. Ну, Синяя Борода ее сразу по ключу этому вычислил и в ту же комнатку по запчастям отправил. И батя мне намекнул, сынок, я тебя очень прошу, не ходи туда, если не хочешь себе проблем, мол, меньше знаешь – крепче спишь. Я туда и не заглядывал.

– Ни разу?

– Не-а. Ну, батя если попросил, зачем его подставлять-то? Мне что, взападлуху, что ли?

– А я вот туда заглянул. Неладное почуял. Да и Лузита мне сказала, что нашла там кое-чего. И как ты думаешь, что она там нашла?

– Головы детей отрубленные, – уныло догадался Леха.

– Фотографии голов. Почти правильно, – грустно кивнул Шнырков. – Фотографии отрубленных голов, которые, понятно, могли быть только у того, кто эти головы рубил, ведь их так и не нашли, головы эти самые. Но это еще не все. Нашел я еще в сейфе и саблю, которую Мокшан заказывал у кузнеца и так и сказал: Доценту на стену. Ключ под ножкой лежал

– И куда ты это все дел? Саблю, фотки?

– Меня твой батя от смерти спас. И от тюрьмы. Я это не забуду. Что сделал? Унес из квартиры и в Неву выкинул. Фотки сжег.

– Спасибо. Но зачем тогда батя меня решил к этому расследованию пристроить? Вот этого я не могу понять.

– Здесь вроде тоже все понятно. Возможно, он думал, что ты не справишься – и тогда так и не узнаешь темную сторону нелегального бизнеса. Ну а если узнаешь – то решай, готов ты работать вот так, по локоть в крови. О том, что деньги здесь замешаны огромные – это ясно, батя твой за интерес не работает.

– А ты как же, Петрович?

– Я против этого. Но я свой выбор уже семь лет назад сделал. И отступать мне некуда. А ты должен решить. И возможно, зависит от твоего выбора и решения – вернется ли твой отец из Бразилии.

– Да и я все решил. Надо все это дело замять. Нашли этих Палачей, и слава Богу. Нет Доцента никакого – или ошибка, блин, или удрал он. Но мясорубка эта должна прекратиться. Хватит.

Шнырков пожал Лехе руку.

– Достойный ответ, парень. Но есть одно «но». Об этом всем знаем уже не только мы с тобой.

– А кто еще?

– Еще знает Костя, Лузита и капитан Слепов. Так что кончиться все равно для твоего отца все может очень неважно.

Леха хмыкнул.

– Ладно, про мента разговор особый. А Костя – что он знает? Про фотки не знает? Про саблю с печатью знает?

Шнырков понял, что дальше хитрить бессмысленно и решил все рассказать, удивляясь неожиданной толковости Лехи.

– Костя твой, когда в гостях у тебя был, случайно зашел в кабинет твоего отца, и фотки голов отрубленных увидел. И саблю тоже. Ты спал в это время.

– Это ерунда. Фотки ж могли быть не именно тех детей, убитых? Правильно ведь? Просто фотки отрубленных голов. И кстати, батя же – Президент детективного агентства, так что он материалы готовил. Да и сабля тоже не та самая. У меня батя ж собирает оружие. Сабля и сабля. Да и не будет Костян никому рассказывать! Он свой парень! Молчал же до этого.

Шнырков кивнул.

– Лузита тоже будет молчать.

– В этом я не сомневаюсь, – согласился Шнырков, – а вот Слепов…

– Нечего тут думать. Он успел ход делу дать?

– Нет, скорее всего. Он если это сделает, то завтра утром.

Леха улыбнулся своей простодушной улыбкой.

– Ну, так все просто же выходит. Значит, надо его или убить, или купить. Причем сегодня. А что проще?

– Я для того тебе все и рассказал. Ты теперь – хранитель Булевских капиталов. Я знаю, он тебе ключи от второго вашего сейфа, с деньгами оставил. Так что решай.

– А сколько надо денег?

– Много.

– Может, проще тогда все-таки его убить?

Шнырков долго скреб затылок и наконец сказал:

– Я такое решение принять не могу. Убивать я Вовку не хочу. И не буду.

Леха встал.

– Я, Петрович, тебе даю сто тысяч евро. Я решение принял. Мне жизнь бати моего дороже всех денег. Я бы все отдал, но как бы жадность фраера не сгубила. Будет больше просить – сам понимаешь. Изволь или сам его завалить, или пацанов подключи. Но завтра чтоб все решено было! А нет – я сам застрелю Слепова этого! Я за батю все сделаю, без базара лишнего! По настоящему!

Шнырков улыбнулся горькой улыбкой. У него не было сына. Жена ушла от него к небогатому тощему татарину, когда Шнырков служил в Чечне.

Санкт-Петербург. Вечер.

– Привет, – широко, радостно и искренне, словно встретил старого друга, улыбнулся сидящему на подоконнике Черкасов, – я без оружия. Поболтаем?

– Нет желания. Червонного арестовали?

– Убили.

– Я так и почувствовал. Уводи своих бойцов. Может и поболтаем. Снайперов выставил?

– Нет еще. Скоро подъедут.

– Зря. У меня здесь много оружия. В руках, как видишь, граната. Отпущу – кобздец будет. Взрывчатки здесь полно. Весь дом поляжет.

– Да не будут они стрелять. – Черкасов обернулся к своим специалистам, уже сжимавшим в обеих руках пистолеты. – Парни, покиньте комнату. Я сам здесь разберусь. – Они вышли и прикрыли дверь. – Все, мы одни. Я – майор Черкасов. Командир спецотряда быстрого реагирования при МВД области. Это – Владимир Слепов, оперуполномоченный, который и нашел тебя. А ты кто?

– Я простой русский парнишка.

– Ты – Мокшан?

– Можете называть меня и так.

– Где воевал, боец?

– Чечня. Я – старший сержант десантно-штурмовой бригады ВДВ.

– Старший сержант, я воевал не только в Чечне. Я тоже ненавижу кавказцев. Я знаю самую грязь войны. Я находил трупы своих друзей с ожерельем из ушей, с половыми органами, засунутыми в рот. Я плакал на похоронах с их матерями и младшими сестрами. Я проводил допросы с пристрастием. Я сам жег бороды, выдавливал глаза пальцами и уже мертвым вырезал гирлянды вонючих кишок. Но я никогда не убивал беззащитных детей, даже если это дети врага. Вот потому я здесь. Я хочу арестовать тебя, и несмотря на то что, получил приказ взять тебя живым, я убью тебя, если ты будешь сопротивляться. Потому что позоришь нас, позоришь нашу войну, и нас – русских воинов. И никакие гранаты тебе не помогут.

– Ты – Всеволод Ведонцев? – спросил Слепов. – Из Пензы?

– Не знаю никакого Всеволода. Меня зовут Иван Иванович Иванов. Имя, правда, по происхождению еврейское, но оно все рано с Русью ассоциируется. Да и родом я из Мокшана Пензенской области. Ну и, друзья мои? Что теперь собираетесь делать?

– Арестовать тебя.

– Не выйдет. И я думаю, объяснять почему, не надо.

– Сам понимаешь, бежать у тебя тоже никак не получится.

– Бежать не получится. Можно взорвать здесь все к чертям, чтобы надолго молва говорила, как русские парни погибают.

– А что, России или русскому народу легче жить станет от этого? – Черкасов облокотился на стенку.

– Какой русский народ? Нет такого больше. Умер русский народ. Сперва – на бумаге. Есть только россияне, граждане России. Граждане Россиянии. Мордва есть, осетины есть, даже юкагиры есть, целых триста человек, а русских – нет. Все говорят: да вы что! Какие еще такие русские? Они же все намешаны-перемешаны. Там столько намешалось наций! У татар не намешалось, у удмуртов не намешалось, а у русских – намешалось, и потому их нет. А скоро наш народ и в реале погибнет. Ведь сколько сейчас русских мрет! Холокост еврейский отдыхает! Три миллиона в год русских людей! Кто нам компенсацию платить будет?

– Так зачем же ты все это делал? Зачем детей резал? Вот застрелим мы тебя сейчас, ты нас гранатой подорвешь, и что? В итоге три русских человека погибнут. Три ребенка наших осиротеют. А если бы ты нашел работу хорошую, женился, пятерых детей бы родил… Вот она, польза-то где!

– Правильно это, конечно. Но кто будет мстить? Кто будет их детей резать, как они наших режут? У Червонного, когда он в Грозном жил, всю семью чеченцы вырезали. Всех: маму, папу, жену, двух ребятишек. Он как раз в разъездах был. Он как раз после этого, и пошел воевать. Мы там и встретились. А у меня, не в Чечне! У нас, в Поволжье, таджики-гастрарбайтеры сестренку мою изнасиловали пятилетнюю, она умерла потом. И ничего им не было! Народ помял их маленько, а потом милиция отбила, и отпустили, депортировали, говорят. Я в армии как раз был. Жалко, не успел. – Он засмеялся низким грудным голосом. – Эх, как бы я их… Они бы у меня умирали долго, целый год… Кто будет мстить? Кто будет взрывать дома, как они взрывают наши? Кто будет заворачивать их трупы в свиные шкуры за то, что они распинают наших ребят?

– Нельзя победить жестокостью жестокость!

– Можно. Только так ее и можно победить. Не надо только байки рассказывать про демократию и толерантность, а то я сблюю. Уж у вас-то я полагаю, посерьезнее взгляды на жизнь, не только из телевизора.

– Ты не понимаешь! – закричал Слепов. – Не изменишь ты так ничего! В городе все кавказские группировки, тейпы, джамааты, общины, бандитские бригады все уже ножи точат! Они же наших резать начнут, всех подряд, без разбора! Ты можешь развязать гражданскую войну! Почти развязал!

– Я знаю. Пусть. Пусть кровь всю дрянь смоет. Уже началась гражданская война. И давно идет. Только безответная эта война, в одни ворота. И нас, русских на этой войне убивают. Идет геноцид. И я просто хочу, чтобы русский народ понял: идет война! Пора воевать! – И он тихонько спел: – Слышишь, крестьянин, война начинается, бросай свою соху, в поход собирайся. Я – вестник этой войны. Как Гаврила Прынцып из Сараево. Тоже простой парнишка был. Просто пока война тайная. А будет явной.

– Нет никакой войны, парень, – четко сказал Черкасов. – Нет, и не будет. Никогда не будет. И мы здесь для того, чтобы ее не допустить.

– Вы наивны. Рекомендую не смотреть в телевизор. Посмотрите в окно. Поезжайте по России, поглядите на мертвые деревни. Поплачьте, так же как и я плакал. Все вам станет ясно.

– Ты добьешься того, что от народа вообще ничего не останется. Мы пытаемся хоть как-то удержать, сохранить мир, а ты рушишь его сам, ради народа, который будет гибнуть!

– Ладно. Вы еще, извините уж, не доросли до этого спора. Дорастете. Еще лет пять, поймете. Лекции я вам читать не буду. Я даже может, и пошел бы с вами в тюрьму: я в любой момент могу или язык себе откусить или череп разбить о стену. Просто знаю, представят меня журналисты тупоголовым неандертальцем, и сами же мои русские братья будут плевать в меня. Я знаю, что дело мое не умрет, пусть нет меня и Червонного, но остались люди, которые сделают все так, как нужно.

– Ты хочешь устроить сейчас бойню?

– Посмотрим. Вы бы конечно хотели, чтобы я ответил на ваши вопросы, как в голливудских шедеврах, а потом сдался, и вы бы меня как Емельку Пугачева, на цепях волочили? А может, все-таки устроим бойню? Умрем все вместе, и вы даже не увидите моего лица? А может, я – ваш брат, который двадцать лет назад потерялся? По родинке сейчас друг друга узнаем. У вас нет братьев?

Сыщики помотали головами. По времени выходило, что подъехала штурмовая группа. Наверняка в окнах или на крыше дома напротив уже расположились снайперы. Слепов все же решил спросить, не боясь стать похожим на голливудского детектива:

– А кто такой Доцент?

– Узнали уже? Доцент – это очень умный человек, настоящий славянин, ариец, нордик. Он весь этот движ с Палачами и организовал. Но, врать не буду, не видел его. Он только с Червонным общался, а мне письма передавал. Пишет отлично, аж слеза прошибает. Короче, так и быть, расскажу я вам, в самом деле, как все было. В самом деле, захотелось мне стать киношным злодеем. Только слушайте внимательно, и не перебивайте.

Я с Червонным в Чечне познакомился, в горах, на войне. У нас и еще у одного парнишки, с Сахалина, увольнительная была, и мы пошли в аул «план» или гашишискать. Водка их резиновая уже надоела. И чечененок, шкет один маленький, нам сказал, вон в том доме все вам будет. Шинок там, шмалью, мол, торгуют. Ну мы зашли – а там!… Человек десять чехов, с саблями, со стволами, бородатые. Негр один с пулеметом. Флаги зеленые висят. Говорят нам: оружие бросайте. Мы даже автоматы в руки взять не успели, так и висели на ремнях. Не ожидали. Аул-то мирный был. Сняли автоматы с нас. Главный их эмир говорит: ну что, кто откуда, солдатики? Просто так вам, может, головушки отпилим? Или кто выкуп за вас заплатит?

Я – с Поволжья, Шурик этот длинный – с Южно-Сахалинска, а Червонный – с Грозного. Терский казак потомственный, гребневский. С чубом, с усами. Те ржать стали, мол, давненько они казаков не видели, думали, те только в ансамбле песни и пляски остались. То говорит: а я вам сейчас и спою. И затянул свою любимую: полно вам, снежочки, на талой земле лежать! Полно вам, казаченьки, горе горевать! И пляшет, руками размахивает. Чехи улыбаются, вот, думают, какой дурачок! А Гринька хвать у одного их них саблю из ножен! И как начал махать, как мельница! И поет во весь голос, и притопывает! Наша с вами служба – чужа дальня сторона! Всех, всех в капусту изрубил! Десять человек! И поет, главное дело, крутится, и притоптывает! Вот такие вот куски только остались! – Мокшан ненамного развел в стороны руки. – С тех пор я всегда и был с ним.

И он меня всему учил. Только он когда в тюрьме был, я с язычниками начал общаться, он тоже познакомил. Природа, Родина, народ! Вот и все! Ничего больше не надо! И теперь я так чист, так свободен! Жаль, только мало я сделал, да ничего! За мной идут сотни, тысячи храбрецов, и они вычистят, спасут нашу бедную истерзанную Россию, и снова она воссияет на зависть и изумление другим народам!

– А Костю Мазуркевича зачем зарезать хотели? Он же славянин типичнейший. – Тихонько спросил Слепов. – Детям зачем головы рубили? Вояки, блин. На взрослых смелости не хватило?

– Я выполнял приказ, – улыбаясь, ответил Мокшан, – за меня думали другие, и я рад этому. Про Костю не знаю – Червонный сказал – надо, значит – надо. Я просто знаю, что убивая десять хачовских детей, я спасал сто тысяч детей русских. А это того стоит, согласитесь? Ведь кто-то должен делать и такую работу. Кто-то должен и Чернобогу помогать мир вращать. Потому я и печать эту сделал, клеймо это самое «Во имя Чернобога». Задом наперед которое. Чтобы все сакрально было. Вот так. А остальное знать вам совершенно необязательно.

И он с нечеловеческой скоростью выстрелил себе в рот. Выстрел расколол голову Мокшана, снегопадом посыпался хрусталь осколков. Тело, вдребезги снеся оконное стекло, вывалилось на улицу и рухнуло вниз с третьего этажа. Снизу раздался громкий шлепок, а через секунду ночь разорвал оглушительный взрыв.

Черкасов выглянул в зияющее окно. Никого не задело. Все, к счастью, стояли за укрытиями. От тела Мокшана почти ничего не осталось.

Санкт-Петербург. Поздний вечер.

Владимир Слепов вернулся в район поздно. У него сильно тряслись руки. Черкасов и Сергеев отказались с ним немного выпить для снятия стресса. Пришлось одному зайти в свой любимый кабак «Морячок», поздороваться с барменом Шуриком, выпить 100 грамм водки и две кружки пива, съесть четыре сосиски и выкурить полпачки дешевых сигарет. Поскольку это была единственная трапеза за сегодня, Владимир несколько спьянел.

Уже собираясь домой, он столкнулся со Шнырковым, который ждал его на улице, на скамеечке.

– Леха? А ты как меня нашел… – и Владимир замолчал. То, что так просто его можно найти – в кабаке «Морячок», конечно, как-то обидно выходило.

– Да ничего. Ищите и обрящете, стучите, и вам откроют. Пошли – в одно местечко интересное тебя свожу. Не торопишься?

Торопиться Слепову было некуда. Дома ждала жена, наверняка плакала, но пожар в груди уже полыхал, и Владимир безропотно сел в машину к Шныркову.

Ресторан был не самым роскошным, но очень уютным. Столик был уже накрыт. Слепов в один присест осушил двухпинтовую глиняную кружку черного пива и сразу почувствовал в голове крылатую легкость, которую так долго не мог поймать. Закусил маленьким сиреневым осьминогом.

– Да, – сказал он, – день сегодня выдался… – И начал медленно потягивать пиво из второй кружки.

– Володь, – выпустив клубок дыма, как бы и не к месту спросил Шнырков, – а ты пить бросить не собираешься?

– Да хотел я… И с Аленкой всегда собачимся из-за этого… Да как тут бросишь пить с такой работой? С ума спятишь! Вон как Крючок! – у майора Крючкова, действительно была магния преследования, с которой он в итоге и загремел в психбольницу. Кроме того, и Владимир об этом промолчал, его разгорающаяся страсть к выпивке была причиной, по которой его жена не хотела детей.

– А что не уволишься?

– Да куда я уволюсь…

– Вот уж можно подумать, некуда? Да хоть ко мне, к примеру.

– Да не хочу я, Леха. Люблю я свою работу. Втянулся как-то. Хоть и устал… Страшно устал… Я ведь и бухаю-то отчего…

– Отчего?

– А то ты сам не знаешь! Не помнишь? В говне же возишься с утра до ночи! В крови, в грязи… так вот иногда посмотришь со стороны на все это, и страшно, Леха! Страшно становится! А выпьешь, вроде бы и ничего… А хочется ведь иногда бросить все к чертовой матери, и уехать куда-нибудь далеко-далеко…детей завести… бухать бросить нафиг…

– Ну вот уедешь и что делать будешь? Ты ж сыщик. Ты ж зачахнешь!

На это Слепов, уже немного покачивающийся, звонко хлопнул себя кулаком по предплечью левой руки.

– Хрена! Хрена я зачахну! Поедем в Крым… Мы с Аленкой туда в медовый месяц ездили… давно-то как, Господи, а… Давно-то как, Леха… Поселок там есть маленький, под Судаком. Там завод шампанских вин, рощи можжевеловые – для здоровья очень полезно… воздух чистый-чистый, аж голва кружится… Горы… Эх, красотища какая!

– Ну, а что тебе мешает, Володь? Брось все, увольняйся и езжай туда!

– Леха, мы тогда еще молодые были с Аленкой… Катамаран, помню, снимали, возьмем вина, фруктов, и уплываем на три часа. А там красотища, бухты, гроты… С катамаранов прыгали, плавали в открытом море, трахались прямо в воде, в волнах качались, потом залезали наверх, вино пили… – у Слепова глаза налились слезами, – а сейчас уж забыл когда даже целовал ее…

– Володька, ну кто виноват, кто? Бросай нахер все, езжай туда!

– Да что я там… Ну квартиру продам, хватит там на такую же квартиру в хрущевке… Никуда я не поеду… так… мечты… пьяные…

– Да, Володя, вот иногда хорошо ведь так помечтать… Вот смотри: домик рядом с морем, прямо из окна море видно. Двухэтажный, дворик большой. Винограда очень много, будете вино делать: для себя и на продажу. Сарайчик, птичник, чтобы и курочка была, и яички свеженькие. Можно и свинку завести, и гусей – чтоб на Новый Год стол хороший был. Рядышком, через плетень такой невысокий, и за деревьями – второй домик, для приезжих, чтоб снимали и для гостей всяких… друзей будешь со всей России приглашать!

Елена Слепова ждала мужа часам к одиннадцати. Но он не вернулся и к полуночи. Телефон отвечал лишь непонятное: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Заснуть не получалось. Она вылезла из кровати, накинула халат и села на табуретку в кухне перед окном. Немножко поплакала. Постепенно грусть и печаль сменила злоба. «Ну, вот сейчас он придет… Наверняка, пьяный опять в хламину. Завтра же уходить надо. Уходить к маме, к подругам, к черту, куда угодно, только не губить себе жизнь». Но через полчаса на место злобы пришел страх. А может, правда – на задании? В засаде? Или, не дай Бог, убили уже, вот телефон и молчит? И как только Алена взяла в руки трубку, чтобы позвонить начальнику мужа, как в замке завозился ключ. Владимир вошел, слегка покачиваясь, снял ботинки, тяжело проступал в кухню и встал перед женой. Она молчала. Слепов пытался что-то сказать, но ничего кроме причмокивания из его уст не исходило: не то он не мог подобрать нужных слов, не то боялся, что пьяное заплетание языка все испортит. Алена молчала. Наконец, Владимир прошептал:

– Всё. Всё. Аленушка. Всё теперь, – и он вынул из-за спины красный спортивный баул и, чиркнув молнией, с маху швырнул его на пол. Из раскрытого жерла вразноброс полетели пачки евро, и стало видно, что сумка была наполнена внабивку. Алена вскочила, а Владимир рухнул на колени, с хрустом подломив ногу, обнял ее колени, и громко некрасиво зарыдал, вздрагивая всей грудью.

Санкт-Петербург. Утро.

О покушении на сына родители Кости узнали на другой день. Дома была страшная размолвка, мать и отец прекращали разговаривать, казалось навсегда, но эта мертвая тишина снова и снова нарушалась криками Галины Сергеевны. Позвонили даже в милицию Владимиру Слепову, чтобы выразить ему благодарность за спасение мальчика, но того на работе, к сожалению, не оказалось.

Костя сидел в кровати, закутанный одеялами, с тремя подушками под спиной и пил чай. Вся эта заговорческая картина напомнила ему старые рассказы про пионеров. Конечно, это здорово, когда придуманные пионеры совершают подвиги, а другие пионеры читают эти байки. А ведь наверняка, когда смерть касалась живых людей своей безболезненной саблей, когда последний сон холодом костенил кровь, не так уж было им весело… Никто не знает, как плакал Павлик Морозов, как кусала губы Ульяна Громова, как недоуменно смотрел в небо из шахты Володя Дубинин… Никто не знает это теперь, и сносят плакаты и мемориальные доски так же бессмысленно, как и раньше, когда называли в их честь пионерские дружины. Все это бессмысленно…

И все это нелепое расследование так же напоминает проказы юных тимуровцев, крутящих на чердаке штурвал, который игрушечный, но точно как настоящий. Настоящая – только смерть, а Костя теперь знал, что это такое. Правда, с каждой минутой, чем больше солнце заглядывало в его комнату, все теплее и яснее становилось на душе. Костя вспоминал, как улыбается Влада, как она сердится, как она изящно стояла с двумя ножами на пыльной дороге…

Родители выехали ранним утром. Галина Сергеевна, хотя прекрасно понимала, что муж хотел спасти сына (для чего и отправил его под Лугу); и в том, что именно здесь Костю и настигла опасность, виноват только Палач и никто больше. Более того, останься сын в городе, где вероятность, что именно там он не был бы убит? Страшно подумать.

И хотя Александр Иванович совсем не заслужил этого, но поток непрерывного давления из уст Галины Сергеевны не прекращался ни на секунду. Муж ничего не отвечал, только тихо крутил руль, вжав голову в плечи. И в глазах его вспыхивали странные огненные искры. Если бы жена вдруг повернулась в его сторону и увидела их, то наверняка лавина ругательств бы сразу остановилась. Но взор Галины Сергеевны был устремлен к горизонту, и чем ближе машина подъезжала к дому свекра, тем громче и яростней сыпались обвинения на Александра Ивановича, тем сильней вжимал он голову в плечи, и тем жарче разгорались огненные точки в его глазах.

Родители быстро подняли сына, собрали его вещи, попрощались с дедом и помчались в Питер. Мама всю дорогу сидела с сыном на заднем сидении, крепко обняв его, словно не хотела выпускать, и не говорила ни слова. По щекам ее струились слезы.

– Отвези меня на работу, – сказала она мужу максимально сухим и презрительным голосом, словно барыня, бросающая приказ юродивому конюху. – Потом – Костю домой. Я думаю, надо мне нанимать охранника, если мужчины у нас дома нет. Я всегда все одна делаю.

Даже когда мать покинула машину, Александр Иванович не вымолвил ни слова. Уже дома он все-таки сказал сыну, когда они сели за кухонным столом:

– Костя, прости меня. Я очень виноват перед тобой. Ты даже не представляешь, насколько сильно.

– Папа! – неожиданно у Кости проснулась какая-то детская любовь к отцу, чистая и большая. – Ни в чем ты не виноват! Наоборот, я чувствую, что стал настоящим мужчиной!

Пауза.

– По моей вине тебя чуть не убили. Все таки никакая работа не стоит жизни сына, даже несмотря на то, что в последнее время мы как-то разладились.

– Папа! Ну что ты, в самом деле… – Косте тут совсем уже стало жалко отца. Если сначала у него и были мысли, что если бы отец не отправил его в ссылку, ничего бы не случилось, то сейчас они исчезли окончательно. Ведь все кончилось хорошо, и кроме ощущения силы и мужества (ведь не каждый может сказать, что ему удалось посмотреть в глаза собственной смерти) Костя еще познакомился с самой прекрасной девушкой в мире – Владой!

– В общем, так, сынок, – Александр Иванович встал, и Костя вдруг увидел, что отец постарел. У него потускнел его профессорский лоск, и он стал похож на представителя гнилой интеллигенции из карикатур: с взъерошенными волосами с проседью, бородой и усами, в красной вязаной жилетке, из-под которой был виден галстук и небольшое брюшко. – Мы с тобой, может, и знаем, что не такой уж я плохой. Но маме нашей это неизвестно. И я… – Он опять сел.

– Папа, – улыбнулся Костя, – у мамы просто стресс! Все у вас будет нормально, я с ней поговорю!

– Нет, Константин, не будет. Не будет у нас ничего нормального! Не понимаю, чем я так плох? – Он вскочил, и тут к нему вернулось какое то подобие былой уверенности. – Я – не мужик? Все ведь дал! И ей и тебе! Все есть! Дом – как полная чаша! И ведь и на работу даже ее по моему знакомству устроили! Все, все, позабыла! Мужик ей нужен? Ну, пусть ищет себе мужика! – и отец несильно стукнул кулаком по столу. Все это было так на него непохоже, что Костя вздрогнул.

– Папа, да ты что?

– То! Хватит! Я решил уйти. Ты уже взрослый, в институт, я надеюсь, поступишь. Ну, а для Гали, как выясняется, я что есть, что нет, так что отсутствия моего она все равно не заметит. – Отец горько усмехнулся. Костя сидел с открытым ртом. Все эти неожиданные превращения – отца, деда да и собственные – крепко выбивали из колеи. Внезапное осознание того, что он вдруг останется без отца, повергло Костю в ужас.

– Папа, да как же… Как же мы без тебя… – Костя даже не видел, как со стола стекает чайная лужа и капает ему на коленки.

– Тебе пора взрослеть. Правильно дедушка говорит. Ну, а мама – ты сам ясно видишь, что у меня с ней происходит. Так жить больше нельзя. Я ведь не какой-нибудь алкоголик или псих. Я нормальный мужчина! И мой возраст – это расцвет жизни, а не начало ее угасания! Я слышу, что про меня мои студентки шепчут! – Отец опять сел и перевел дух. – Итак, я все оставляю вам. Все деньги на счете, вещи, книги, все-все-все. Мне ничего не надо. Мне предложили место ректора в одном небольшом городке за Уралом. Это единственный краевой вуз, так что должность – значительная. Уважаемая. Дают жилье – домик двухэтажный в лесу. Кирпичный. Я там был пару лет назад и город мне очень понравился. Тихий, спокойный. Тепло там всегда, и сырости этой мерзкой нет. Дожди редко, климат спокойный. Все, сын. Прощай. Может быть, мы и увидимся. – Он встал, взял свой небольшой чемоданчик на колесиках и пошел к выходу. Потом остановился и добавил:

– Я ведь люблю тебя, сынок. И маму тоже. Но так надо. Так больше нельзя. Пойду. У меня поезд. – Костя вскочил, бросился к нему, обнял. Александр Иванович никогда не был щедр на ласки и проявления чувств. Он несколько секунд похлопал сына по спине, а потом мягко отстранил. – Мне пора идти. – Открыл дверь, вышел. Потом подумал, вынул из кармана ключи, вернулся, аккуратно положил их на полочку и вышел.

Костя смотрел в окно, как отец, сутулясь, вышел на улицу, поймал такси и тыкнул пальцем в направлении Московского вокзала. Потом поднял голову, улыбнулся, помахал сыну рукой и сел в машину. Косте показалось, что в карих глазах Александра Ивановича что-то блестело, хотя понятно, что блестеть там было совершенно нечему.

– Вот и все, – сказал парень. Кончилось детство. Начиналась взрослая жизнь. Только вместо ожидаемой радости и свободы это вдруг взвалило на душу неприподъемные пыльные мешки.

Оказывается, все это время он держал в руке телефон. Костя с содроганием набрал номер, который уже успел выучить наизусть. Возьмет? Не возьмет?

– Да.

– Добрый день, а можно Владу? Это Костя.

– Здравствуйте, сейчас поищем…

Потянулись бескончаемые секунды ожидания.

– Привет, Костя. Хорошо, что позвонил.

10 490 м над уровнем моря. Рейс "Санкт-Петербург – Рейкьявик". За полночь

Все северяне – холодные и флегматичные, а уж исландцы в этом отношении превосходят всех на голову. Господин Свен Тьодалв, первый класс, место 15, хоть был и не коренным исландцем, но уж его бесстрастной физиономии многие могли бы позавидовать. Он сидел, словно лом проглотил, и с колоссальной быстротой щелкал на клавиатуре огромного ноутбука, изредка отрывая руки, то для того чтобы почесать подбородок с двухдневной щетиной, то поскрести короткий рыжий ежик на затылке.

А между тем в груди у Свена клокотал пожар эмоций, как хороших, так и не очень. Самое главное: сумма всех денег на всех счетах превысила пять миллионов долларов. А это значило, что наконец-то можно было расслабиться и кинуть якорь в Рейкьявике. А если приплюсовать отличный контракт, по которому Свену пойдут доходы от малюсенькой нефтяной вышки в Северном море, то любой другой давно бы плясал и прыгал до потолка. И самое главное: после финальной операции завершился проект с добрыми ребятами из малоизвестной правительственной организации США. Они сами сказали: вы выполнили все что могли, можете скрыться в любой точке земного шара, мы обещаем вам всестороннюю помощь. Свен выбрал Исландию: он редко там бывал, но менять ни на что ее не хотел.

Российский паспорт на имя Николая Сергеева, главного проектного менеджера крупнейшей российской нефтеперерабатывающей компании, был уничтожен, Николай Сергеев исчез, словно и не было его никогда. Зато из небытия, из ничего, в Шереметьевском туалете вдруг родился исландец Тьодалв, который уже истосковался в негостеприимной России по родным вулканам Реькявика.

Да, долго же он работал с весельчаками Томом и Джеймсом… Сотрудничать они предложили лет восемь назад, на одном из семинаров в Нью-Йорке, когда он еще не был Свеном. И просьба-то была пустяковая. Взять одну бумажечку, документик, да и не положить куда надо. А за это обещали серьезную помощь в продвижении по службе.

И Свену, в ту пору еще зеленому парню, действительно помогли! Причем такие люди, о которых и подумать то подобное было страшно! Карьерный рост пошел в гору. А в придачу появились и деньги. А в те времена не каждый мог этим похвастаться.

Со временем и задания стали давать посложней, но и поинтересней. Они уже стали затягивать. Свен, привыкший протирать штаны на неинтересной работе, с радостью включился в опасный политический бизнес. Надо было писать провокаторские статьи в газетах и на Интернет-форумах различных стран. Это давалось легко. Выдавать себя за того, кем он не являлся, Свену очень нравилось.

За выполнение стали платить уже совсем хорошо. Приглашали в отпуск в самые роскошные вояжи. Подарили великолепный автомобиль, а потом еще один. Открыли несколько в швейцарском банке. Свен, обретший отличные связи, и обладавший в ту пору бесценной информацией, купил за бесценок полсотни разорившихся колхозов, скотобаз и элеваторов, и, оказавшись в нужное время в нужном месте, продал это все за фантастические деньги европейскому агрохолдингу. Потом нанял брокеров и начал спекулировать нефтью, зерном и элитной недвижимостью.

Потом Свен получил свое самое главное задание, значительно изменившее его жизнь. На одной из встреч с веселыми американцами у него спросили:

– Дружище, а ты как к национализму относишься?

– Никак, – усмехнулся Свен (тогда он еще не был Свеном). – Отец у меня воевал, до Берлина дошел. Я, как и все в нашей стране, фашистов не люблю.

– Придется им стать, – захохотал Джеймс, – мы сейчас на это делаем очень большую ставку.

– Причем не просто стать фашистом, – добавил Том, многозначительно вытягивая указательный палец, – а самым настоящим фюрером.

Свен немного растерялся.

– Какой из меня фюрер? Я же это…

– Ничего-ничего. Над этим проектом такие умищи поработали! Тебе ничего делать даже не придется. Только инструкции выполняй, и все само сделается.

– Будешь не таким фюрером, который на митингах глотку рвет, – успокаивал Том, – ты ж сам не такой. У тебя другой имидж будет.

– Ты будешь невидимый! – подхватил Джеймс. – Никто не будет знать, кто ты, как тебя звать! Все команды будешь виртуально, по телефону давать!

– И армия у тебя будет маленькая. Несколько человек. Но вы с ними перевернете весь мир!

– Проект очень важный. И он будет очень щедро оплачен.

Свену дали диск со всей библиотекой националистической и патриотической идеологии, начиная от Вед, римских фашин и Велесовой Книги. Все это Свен должен был вызубрить, осознать и полюбить всей душой. Что он и сделал за несколько месяцев, ибо был очень способный и настойчивый.

Первое задание было основой всего проекта. Свен даже не ожидал, что ему удастся так блестяще все провернуть. Он, в гриме, парике, баками и усами, делавшими его похожими на прусского офицера или бульдога, со старомодной тростью, сидел на скамеечке в парке. Микроскопический наушник был спрятан в глубину ушной раковины.

– Вот он, – прошептал наушник, – идет слева.

Слева шел уверенной походкой скинхед. Уже взрослый, с темно-русыми баками, усами, в куртке и штанах защитного цвета. Когда он почти поравнялся со скамейкой Свена, из темноты выскочили человек десять кавказцев, набросились на него сзади, повалили грязь и начали жестоко быть ногами, целясь в голову.

– Пошел, – шепнул наушник.

Свен неторопливо поднялся со скамейки и изо всей силы огрел своей тростью первого нападавшего. Кавказец грохнулся на четвереньки. Свен с наслаждением ударил его ногой в голову и резко тыкнул тростью следующего здоровяка, который так же безропотно шлепнулся в грязь, нелепо кувыркнувшись. Скинхед увидел, что ему помогают, сбросил с себя нападавших, и через минуту яростной атаки кавказцы бросились наутек, волоча за собой раненых.

– Благодарю, – утираясь, вымолвил скинхед, с изумлением глядя на немолодого мужчину, спасшего его, возможно, от смерти. Он протянул спасителю руку, совсем уже поразился, когда седоватый дядька, напоминавший германского доцента или профессора, не стиснул его ладонь, а обхватил предплечье – «вена в вену», по-славянски.

– Это мой долг, брат, – ответил доцент. В этот миг Свену не нужен был наушник. В нем вдруг ожил таинственный фюрер, ожил и уверенно встал на свои крепкие ноги. – Слава России!

– Слава России! – и скинхед с еще большим изумлением посмотрел на избавителя. – Ты… Вы…

– На ты. На Руси на «ты» обращались даже к царям. Николай.

– Григорий, – так же обескуражено ответил скинхед, – спасибо еще раз… Давай я пивом вас…тебя угощу. Здесь рядом бар отличный есть. Наш бар. – И отметил, что защитные брюки Николая стягивает ремень с пряжкой офицера СС, а в лацкане пиджака красуется партийный значок НСДАП, явно не вырезанный из консервной банки.

То, что произошло далее, превзошло все ожидания аналитиков. Григорий Червонный согласился с ультрарадикальным предложением Свена уже через семь встреч. Вскоре он предложил еще более стройную концепцию уничтожения детей неславянской внешности и представил своего сослуживца Мокшана, который с радостью согласился стать одним из Палачей. Мокшан был похож на Ванюшу-дурачка, такой же огромный, русый и туговатый. Он сразу влюбился в идею террористических провокаций, воодушевленный необыкновенными идеями Доцента (так для конспирации стали величать Свена). Червонного Мокшан слушался беспрекословно, и несмотря на флегматичность, был он когда надо, стремительным, жестоким и хладнокровным.

За каждое убийство Свен пообещал выдавать убийцам деньги от могущественного Белого Европейского Союза. По пять тысяч евро.

Мокшан сам выковырял из огненной стали клеймо Чернобога, которое должно было окончательно запутать следствие, и акция началась. Первым был убит Рафаэль Музафяров, чернявый татарчонок. Григорий сам его выследил, определил маршрут, вместе с Мокшаном мальчика поймали, отвезли в багажнике в гатчинские посадки, где ночью отрубили голову шашкой. Мокшан выжег на плече у еще агонизирующего тела свастику с рунами, раскалив клеймо на спиртовке.

Следующими по такой же схеме были убиты подростки Людучина и Ибаходжиев. На очереди были еще несколько человек, были просчитаны маршруты, и точно вычислено время нападения, когда вокруг не будет не души.

Но Свен, равно как и Том с Джеймсом просчитались. Дважды.

Почему-то, все кошмарные убийства не вызвали ожидаемого резонанса. Если смерть таджикской девочки в Питере или воронежского негра повергла весь мир в состояние шока, и кричали о ней все кому ни лень, то информация о Палачах дальше стен ФСБ не выходила. То ли опытные чекисты почувствовали, что дело серьезное и может привести к гражданской войне, то ли надоели Президенту выходки либеральных правозащитников, которые всегда защищают не того, кого нужно.

Не помогли ни гранты, ни денежные подачки, ни работа провокаторов. СМИ молчали. Молчали молодежные партии и антифашистские красные бригады. Специалистам ФСБ удалось пресечь конфликт в зародыше, сразу заподозрив серьезную проблему. Раз – и неизвестные хакеры взломали дюжину чересчур говорливых Интернет-форумов и сайтов. Два – и захлебнулся рвотой в постели известный правозащитник Адольф Барщ, хотя вроде и редко выпивал. Три – и арестовали всю верхушку молодежной антифашистской организации «Радуга», обнаружив на их базе склад незарегистрированного оружия.

Но остался еще один вариант, беспроигрышный. Месть землячеств. Агенты уже донесли, что чеченская группировка поклялась начать войну, если через месяц преступники не будут разысканы. Подключили помимо милиции и своих боевиков, даже детективное агентство «Бульдог»!

Свена так разозлило дурацкое название агентства, что он решил самостоятельно, на всякий случай, разузнать поподробнее, что это за контора. С помощью Червонного и Мокшана он вскоре выяснил все: и о Булдыреве – Президенте детективного агентства и о Лузите, его молоденькой жене, и Алексее, глуповатом сыне, и о Косте Мазуркевиче – дружке Лехи, и о Шныркове – бывшем опере, директоре «Бульдога».

Самым слабым звеном в цепочке, что нагло хотела опутать Свена, без сомненья, была Лузита, в миру Елена Андриенко, красивейшая модель, приехавшая покорять северную столицу, покорившая сердца не всегда достойных джентльменов, и в ночь своего девятнадцатилетия оказавшаяся в постели красавца-мулата. Глотка у красавчика была перерезана от уха до уха опасной бритвой Zinger, а вокруг валялись пакетики героина, несколько пистолетов, винтовок и коробок с патронами. На счастье с ног до головы залитой кровью девочки, ей хватило мозгов позвонить Булю – страшному бандиту, с которым они случайно пересеклись в ресторане. Булдырев приехал быстро и так же быстро все уладил. Лузита сама предложила стать его женой, и жили они относительно хорошо. Только выход в свет для девушки отныне был почти закрыт, и ей этого очень не хватало.

Свен «случайно» встретился с Лузитой в супермаркете. Завербовать ее было делом техники. Любая девушка клюнет на обожание седовласого интеллигента, с его старомодными роскошными подарками и ухаживаниями. Он так резко отличался от Буля, который мог себе позволить и рыгнуть за столом, и грызть семечки, сплевывая их в кулак, и обоссаться в постели по пьяни. А если ей еще и предложить полную свободу – бегство в любую страну мира? А взамен – не требовать ничего… Неужели остались в наше время такие мужчины?

И, казалось бы, все должно быть прекрасно, но главный промах случился чуть позже.

Как раз вечером Свен встретился с Томом и Джеймсом в английском пабе. Они всегда организовывали там брифинги: много народу, громко играет музыка, ничего не слышно, приходилось шептать друг другу в ухо. Все на виду – возможность слежки полностью исключена, тем более, что обычно один из веселых американцев общался со Свеном, а второй стоял на стреме и внимательно следил, чтобы не было филеров. Как раз обсудили новый проект – убийство дочери депутата Законодательного собрания Санкт-Петербурга Араика Тер-Саркисянца, очаровательной толстушки Согик. Все было на сей раз спланировано более чем тщательно. Жертва из очередной диаспоры, армянской должна была взорвать почему-то удерживающуюся во мгле спокойствия Россию.

Даже если и тут не получится, есть еще козырной туз – азербайджанская и китайская диаспоры. Но этого пока остерегались даже яйцеголовые аналитики из таинственных звездно-полосатых штабов. Червонный уже выследил хохотушку Согик, было обозначено место убийства – детский садик, где девочка гуляла с Зимцерлом, щенком шар-пея. За эту работу Свен запросил пятьсот тысяч долларов на свой новый счет в швейцарском банке. Деньги перечислили при нем на ноутбуке в режиме он-лайн, а двадцать тысяч баков были выданы наличными – червонец ребятам за исполнение, и червонец на операционные расходы, которые наконец-то плеснут море бензина на тлеющую душу России…

После удачной встречи Свен отправился на работу. К его удивлению, перед его кабинетом сидел скромный посетитель – этакий ходок-пилигрим, с выбритым затылком и залихватскими усами.

– Неплохо устроился, старый бульдог, – сказал Червонный и подмигнул сначала Свену, а потом его секретарше, – Сонечка, два чая, пожалуйста. Мне послаще, – и нагло пошел в кабинет, – прошу.

– Григорий, в чем дело? – Свен попытался перевоплотиться в образ прусского старичка с бульдожьими бакенбардами, хотя уже стало понятно, что было поздно.

– Знаешь, когда я тебя раскусил? – спросил Гриша. – С твоими дружками Томом и Джеймсом?

Свен понял, что валять дурачка уже бессмысленно.

– Когда? – робко спросил он.

– Сразу я тебя раскусил. Сразу, как только в глаза твои глянул. Как только голос твой лживый профессорский услышал. Нюх у меня, понимаешь? Нюх, чутье. Я казак, я смерть обманывал. А ты, пиджачок, решил обмануть меня? С психологами своими сраными? Накося! – и он смачно, с соплями, харкнул на ковер. – Это я тебя обманул. Я даже не хотел этой войны сначала. Я просто чурок ненавидел. Ненавижу. Резать я их хотел, пытать, клейма жечь, в кишках душить. Мстить. Детей, женщин, мужчин, собак их, котят, рыбок аквариумных. Чтобы плакали, как я. Только еще страшнее. А война? Да пусть будет. Она и так идет. Я привык к войне. Война вернет русским мужчинам мужество, а женщинам – женственность. Война откроет людям глаза и заставит рожать. И пусть я делал это с другими своими заклятыми врагами – вами – значит, так тому и быть.

Свен вжался в кресло. Червонный извлек из ножен длинный кинжал и небрежно им жестикулировал.

– А вот с денежками нехорошо получается. Ты за голову чертенка пол-лима получишь, а мы с Мокшаном по пятаку? Давай-ка, родной, и нам два нолика к гонорару припиши. И за три прошлых трупика, и за каждый будущий.

– Гриша, ты что? Это нереально… Я расскажу об этом моему руководству… Они сразу не ответят.

– Спаси Христос! Денежки-то свои со счета сними да на мой переведи, вот и вся недолга. Не надо никого просить.

Свен почувствовал, как кружится голова и холодеют руки.

– Пугать тебя как-то некрасиво, – продолжал Григорий, – но, увы, должен оставаться злодеем до конца. Так что буду пугать. Есть у меня три козыря. Первый, там и запись есть, и все что надо, – он бросил на стол фотографию Свена, где тот хохочет с Томом и Джеймсом в пабе, с визиткой какого-то опера ФСБ, пришпиленной скрепкой, – второй, – рядом появилась фотография Кости Мазуркевича, где кровавым маркером была отделена голова от плеч и полыхала грубо нарисованная свастика на плече. – Достаточно этого?

– А мальчишка-то тут причем? Он же не чурка.

– Не чурка. Пусть будет. Он сынок одного плохого дядечки. Этот синьор – мой третий козырь – тоже не чурка, но клянусь своей треуголкой, с ним обязательно случится несчастье, если мои требования не будут выполнены, – и на стол легла третья фотография, где в полный был запечатлен сам Свен, расчерченный по статям, как туша коровы опытным мясником. Сверк! и фотография эта, уже разрезанная по диагонали, мелькает в пальцах Григория. – Пойду, пожалуй. Неделю тебе сроку. Сам выбирай – или продолжим работать по новой таксе, или это… Знаешь, голубчик, Мокшан когда людишек резать начинает, мне самому страшно делается. Я ухожу всегда. Пока! – И он выскользнул из кабинета, нарочно толкнув секретаршу так, что она уронила поднос и разбила чашки и сахарницу.

С этого момента Свен понял, что пора остановиться. Пора свертывать свою не совсем удачную деятельность и делать ноги из этой страны, пока они не отделились от тела вместе с головой. До этого ему нравилось закалять свой отточенный ум, и, в общем-то, наплевать было и на страну, и на работу и на все остальное. Но именно когда две половинки фотографии закружились между грубых пальцев Червонного, словно карты у хитрого фокусника, стало ясно: пора прекращать. Неожиданно вышедший из-под контроля Гриша с паре с Мокшаном, мог натворить что угодно, несмотря на его обещания.

Свен сразу связался с Томом и Джеймсом. Они нисколько не растерялись. Было понятно, что они сразу были готовы к такому варианту развития событий, и были немного огорчены, что сработал самый неудачный вариант. Ответили просто, с ласковым сочувствием:

– Не волнуйся, дружище. Казачок блефует. Просто твердо откажи ему и ничего не бойся. Он врет – ничего он не сделает! Он же боится потерять те деньги, что мы ему даем! Продолжаем действовать по плану.

Тогда Свен понял, что дело в самом деле плохо. Его решили просто слить, вместе с Червонным и Мокшаном. Оставалось одно – действовать в одиночку. Он тоже ожидал, что когда-нибудь это случится и давно приготовил все пути отхода самостоятельно.

Костя был отправлен в деревню, но проклятый Червонный снова проявил потрясающий талант разведчика. Он выследил мальчишку и наверняка, все бы кончилось очень плохо. Но Фортуна была на стороне Свена.

Он сразу позвонил «02» и сказал, что маньяк совершит нападение в селе Степановка, Лужский район – именно там находился в ссылке у деда Костя.

Ну и самое главное. Он связался с Лузитой, которую к этому времени уже купил с потрохами. Гламурная красотка уже поняла, что нисколько не любила корявого уродливого Булдырева. Окончательное предложение свободы и прочного финансового благополучия сразу все решили. Обнаружилась и еще одна забавная деталь: Булдырева звали не только Булем или Бульдогом, но и Доцентом – в юности, в момент популярности фильма «Джентельмена удачи». Поскольку следствие уже разнюхало, что Червонный называл главаря банды Палачей (то есть Свена) именно «доцентом» – из-за работы в университете и «старым бульдогом», из-за седых накладных бакенбардов, не воспользоваться таким совпадением было глупо.

Свен передал девчонке фотографии безголовых детей и одну из Гришкиных сабель. Все это сразу же было положено в кабинет Буля и показано начальнику сыскного агентства Шныркову. В том, что это сработает, Свен даже не сомневался. Так и вышло. Сын Буля чересчур любил своего отца, чтобы не замять всю катавасию.

Червонный был убит при захвате. Мокшан подорвался на гранате – об этом Свену сообщил свой человек из милиции. После этого позвонили усовестившиеся Том с Джеймсом. Они признались, что Свен – отличный специалист, и они очень рады, что он сам разрулил это весьма непросто дело. И что они с удовольствием выполняют свое обещание – Свену открыта любая страна мира и все услуги по перемене внешности. Свен (который тогда был не Свеном) выбрал Исландию, получил паспорта на имя Николая Сергеева (который, он по оформлении всех условностей, выкинул) и Свена Тьодальва и еще кучу документов, подтверждающих, что его ждет маленький домик недалеко от Рейкьявика.

И вот сейчас господин Тьодальв оторвался от лэптопа и глянул в окно. Там было черным-черно, словно стекла заклеили черной бумагой. Но что-то неприятно болело в центре сердца. Там в мокром Петербурге осталась толстеющая жена, с которой он прожил двадцать лет… там остался сын, который сказал: папа, благодаря тебе, я стал настоящим мужчиной. Остался институт, кафедра… Осталась позади Россия. А впереди была новая жизнь. Лучшая.

Вместо эпилога

Новостная полоса «Движения Против Нелегальной Иммиграции».

Сегодня три обкуренных малолетних чеченца изнасиловали дочь председателя колхоза «Красный сибиряк». Задержанные нелюди уже отпущены подкупленными сотрудниками правоохранительных органов. Руководствуемое местным православным священником о. Иоанном местное население не выдержало такого оскорбления и сожгло поселок нелегалов дотла. Двенадцать человек, включая мужественного священника, доставлены в отделения милиции. Что тут говорить…

Телеканал НТВ. Передача «События».

Репортаж, снятый с эфира главным редактором.

Корр. Погром. Это позорное слово звучит на всех языках мира одинаково. Это именно то достижение, которое русский язык принес наряду с такими идиомами как «спутник» и «колхоз». Сегодня это непереводимое слово в очередной раз облетит все газеты мира. Сегодня русские погромщики сожгли дотла мирный чеченский поселок.

Смена кадра. Догорающие остовы домиков.

Плачущий ребенок (размазывая грязь по лицу, с сильным акцентом). Ой, чего ж мы теперь будем делать…

Корр. Как тебя зовут?

Ребенок. Казбек.

Корр. И где жить теперь будешь?

Плач.

Корр. А папка твой где?

Ребенок. И мне и папке жить теперь негде! Все сожгли, все сожгли!

Корр. Пятьдесят четыре семьи остались без крова. В сибирской деревне жители, возглавляемые местным православным священником, запалили чеченский поселок с четырех сторон.

Смена кадра. Рыдающая женщина в хиджабе обнимает трех ревущих ребятишек.

Корр. А кто поджег то?

Женщина. Да местные все! И поп этот впереди шел, с иконой!

Корр. А почему?

Женщина. Не хотят, чтобы мы тут жили больше, говорят, убирайтесь!

Корр. Вот такое объяснение погрому. Что еще можно придумать…

Смена кадра. Комментарий специалиста. Аркадий Шадаревич. (Председатель Еврейского российского центра защиты прав этнических и сексуальных меньшинств). Наше движение уже давно обеспокоено нацистскими продвижениями в России. Мы давно бьем в набат, призывая все народы России одуматься и осмотреться, и, наконец-то понять всю глубину бездны, куда его толкает сумасшествие фашизма. Но этот случай уже выходит за рамки понимания. Нами подготовлено обращение в Генеральную прокуратуру и Патриархат Русской Православной церкви. Это вопиющее преступление не должно остаться безнаказанным.

Корр. Что же говорит по этому поводу вожак опричников?

Смена кадра. Священник лет тридцати с голубыми глазами, светлыми волосами и бородой. Высокого роста, мускулистый. В руке держит посох.

Корр. Отец Иоанн, нам непонятны ваши поступки. Ведь сказано: возлюби ближнего своего как самого себя, и еще: если ударили по левой щеке – подставь правую.

О.Иоанн. А еще сказано: не мир я принес, но меч. И еще: Мне отмщение и Аз воздам. А еще – Я – Господь гнева. Не превращайте идеи христианства в толстовскую ересь.

Корр. Почему вы, православный священник, вместо того, чтобы учить свою паству миру и любви, зовете ее к топору? Кто дал вам право говорить от имени Бога?

О. Иоанн. Русская православная церковь. Это не я говорю от имени Бога. Это Бог говорит моими устами.

Смена кадра.

Плачущий перемазанный чеченский ребенок. Мамочка, я есть хочу! Мамочка, я пить хочу!

Смена кадра. О. Иоанн. Увы, христианство и православие в частности, превращено в идеи рабства и покорности. Забыты бесстрашные воины, с улыбками идущие на смерть, расчетливые и зажиточные купцы-меценаты, суровые и милостивые судьи, дворяне, ученые, композиторы… Сейчас образ православного один – полупьяный мужичок с кашей в бороде. И изменить наш народ должны мы, служители Церкви. Не только словами, но делами. Ведь русский народ пытаются исправить все кому ни лень, но получается только портить. А мы его вылечим. И лечение не всегда бывает приятным. Терпение лопнуло. Так (показывая рукой на тлеющие руины) – лечится мой народ. Так он выпрямляет спину. Так он срывает цепи и вновь становится Русским народом

Смена кадра.

Корр. Местные жители утверждают, что причиной погрома было изнасилование чеченцами русской женщины. Погорельцы не отрицают случившегося. Им непонятно одно:

Чеченка. Ну почему за четверых мы все должны страдать? Почему?

Смена кадра.

Корр. Отец Иоанн, скажите, у вас есть семья? Жена, дети? Как они относятся, к тому, что их отец – самый настоящий черносотенец?

О. Иоанн (широко улыбается). Да, у меня есть жена и четверо детей, которых я очень люблю. Жена, кстати, сама разыскала меня, каким то удивительным образом. Мы были разлучены, и она, следуя только великой любви, необъяснимой интуиции, и Господнему провидению, даже не зная, где меня искать, приехала в эту глушь аж из Санкт-Петербурга. Вот как она к этому относится. Она всегда со мной, а я – всегда с ней. И с моим народом.

Корр. Неужели вы думаете, что вам удастся победить, используя такие варварские методы в наш век демократии и толерантности?

О. Иоанн. Русский народ просыпается. Я уверен в нашей победе. И знаете почему?

Корр. Почему?

О. Иоанн. Потому что с нами – Бог.

Об авторе

Волков Роман Валериевич родился в Пензе. Закончил пензенскую сельскохозяйственную Академию и Высшие литературные курсы при московском Литературном институте им. Горького. Работал дворником, переводчиком, ревизором-консультантом в РУБОП и следственном управлении области, снабженцем на комбикормовом заводе, литературным редактором, копирайтером.

Участник Форумов молодых писателей в Липках и Переделкино. Член Союза писателей. Имеет ряд публикаций.

Content

Роман Волков
КЛЕЙМО ЧЕРНОБОГА

От автора

Предисловие

Пенза. Полдень

Санкт-Петербург. Утро

Санкт-Петербург. Вечер

Пенза. Полдень

Санкт-Петербург. Ночь.

Санкт-Петербург. Раннее утро.

Пенза. Вечер.

Санкт-Петербург. Вечер, затем утро.

Пенза. Вечер.

Ленинградская область, Лужский район, посёлок Степановка. Утро.

Санкт-Петербург. Утро.

Пенза. Начало рабочего дня

Ленинградская область, Лужский район, посёлок Степановка. Утро.

Пенза. Утро

Ленинградская область, Лужский район, посёлок Степановка. Ближе к вечеру

15:07.

Пенза. Полдень

Шоссе на подъезде к посёлку Степановка Лужского района. Три часа по полудни.

Там же, через двадцать минут.

Санкт-Петербург. Шесть часов вечера

Ленинградская область, Лужский район, посёлок Степановка. Приблизительно в то же время.

Санкт-Петербург. Вечер

Санкт-Петербург. Вечер.

Санкт-Петербург. Вечер.

Санкт-Петербург. Поздний вечер.

Санкт-Петербург. Утро.

10 490 м над уровнем моря. Рейс "Санкт-Петербург – Рейкьявик". За полночь

Вместо эпилога