Шнейдер Наталия

Сказочки

Дело для героя

С именем ему не повезло. У всех — имена, как имена: Гхаш, Гришнаг, на худой конец — Азог, а у него — Кэлис. Поговаривали, что когда-то дама из рода Кранкхов согрешила с эльфом — оттого и повелось в этой семье давать детям странные имена. Ну, говорить-то многое говорили, да только шепотом. Потому, что сказать такое вслух кому-то из самого древнего, богатого и воинственного рода означало смерть мгновенную. Даже время на формальный вызов не стали бы тратить.

С эпохой ему тоже не повезло. Дни героических битв, когда гнали за моря злобных эльфов давно миновали. Славные, говорят, были времена — когда восстал гордый народ орков и сбросил ненавистное эльфийское иго — до сих пор о тех днях легенды слагают. Многие семьи тогда славу снискали — и Кранкхи были первыми среди прочих. Но Кэлису было мало славы его рода. Ему хотелось прославиться самому. Да только как тут прославишься — эльфы давно изгнаны, дикие звери — приручены, насекомых кусачих — и тех маги повывели. Следом за насекомыми и птицы повымирали, ну, да это никого не касалось. Проку-то с тех птиц.

Сперва Кэлис решил стать лучшим во владении оружием. К моменту совершеннолетия, он выиграл турниры во всех известных номинациях — а поскольку настоящие турниры велись до смерти противника — не то, что у неженок-людей — вскоре соперников у него не осталось. В прямом смысле. Старейшины даже хотели было сперва правила турниров поменять — а то так, глядишь, всю молодежь этот Кранкх перережет, но потом решили, что негоже менять установления предков из-за одного выскочки и объявили его почетным чемпионом на веки-вечные, что преисполнило Кэлиса законной гордостью… пока он не понял, что блеснуть на турнире больше не удастся.

Тогда он решил заняться магией. С этим дела пошли хуже. После того, как очередной эксперимент вдребезги разнес главную башню замка, причем летящие во все стороны осколки проделали в крепостных стенах дыры, в которые и дракон пролезет, отец своей родительской волей запретил чудом выжившему экспериментатору даже думать о магии. Пришлось подчиниться — нарушение родительских приказов каралось сурово и незамедлительно. И тогда решил Кэлис, что измельчал народ орков, и отправился в большой мир славы искать. Родичи, облегченно вздохнув, благословили героя, и отпустили восвояси.

Но и в большом мире места для подвига не находилось. Драконы давным-давно грели горны для кузнецов, тролли таскали поклажу купцам, волколаки несли стражу на границах — и исправно, надо сказать. Словом, тишь, да гладь, нету дел для простого искателя приключений.

И тут прошел слух, что какой-то только что очнувшийся от спячки дракон умыкнул царскую дочку. Кэлис возликовал — вот оно, дело для настоящего героя! Спасти невинную девицу из лап кровожадного чудовища — что может быть благороднее? К тому же и полцарства, обещанные освободителю тоже лишними никогда не будут. Для порядка заручившись согласием безутешного родителя, орк отправился на поиски монстра.

Искать пришлось долго. Дракон поселился в самой глубине огромной горной гряды, что гордо высилась в центре материка. Припомнив свои магические штудии, Кэлис попытался было левитировать — и трое суток просидел на голой холодной вершине одинокой скалы — магическая энергия закончилась быстрее, чем он ожидал (забыл, что доспех-то тяжеленький), а холод и голод не слишком-то способствуют ее восстановлению.

В общем, к исходу второго месяца Кэлис добрался-таки до драконьего логова. У входа в мрачную пещеру (логово чудища просто обязано быть мрачной пещерой) валялись груды костей. Преимущественно бараньих, но попадались и поросячьи.

– Эй, ты, тварь чешуйчатая! Выходи на бой, червяк-переросток! — Заорал Кэлис во всю силу легких.

Ответом было молчание

– Эй, слизень зеленый! Вылезай, тебе говорят! — снова завопил орк.

– Не-а, — раздалось из недр горы.

– Вылезай, трус!

Ответ поверг героя в ступор:

Пусть трус, путь червяк, зато жив останусь.

Пока Кэлис соображал, как же поступить дальше — ситуация явно развивалась не по правилам, из пещеры раздался новый голос:

– Это кто тут дракошу обижает? Я щас тебе покажу червяка, хулиган!

Принцесса вышла на свет. В одной руке она держала увесистую сковородку, другую вызывающе уперла в бок. У девушки были белокурые волосы, розовые щеки, голубые глаза, тонкая талия — словом, на взгляд орка, она была сущей уродиной.

– Ты кто такой? — спросила она тоном, который больше всего пошел бы валькирии. Сковородка угрожающе поднялась.

– Я это… Вас спасать, в общем… — промямлил Кэлис

– Герой! — восхитилась принцесса. — Как мило! — и бросилась ему на шею.

Озадаченный орк едва успевал уворачиваться от поцелуев.

– Значит так, — непререкаемым тоном заявила девушка, устав целоваться. Сейчас дракоша нас с гор спустит, поедем к батюшке. Положена рука принцессы и полцарства впридачу — получишь.

– Но я…

Сковородка вновь заняла угрожающую позицию:

– Что «я»? Ты тут скромничать брось. Семейная жизнь — вот настоящее дело для героя.

Жил-был Емеля…

Пятилетний сын устроился на коленях царя.

— Батюшка, расскажи сказку.

— Сказку? — государь взъерошил волосы наследника. День был тяжелый, и вечер предстоял не лучше, но сын важнее государственных дел. А все, кто считает обратное, могут провалиться в тартарары. Царь встретился глазами с женой, лукаво улыбнулся: — Ну, слушай сказку. Жил-был Емеля-дурак, ленивый-преленивый…

— Опять он на печи сидит! — мать устало бросила дрова на пол, — У всех дети как дети, а мне за что на старости лет такое наказание?

Я вздохнул. Опять начинается! Ну кто же виноват, что господь приладил мне руки не тем концом, который требуется для работы? Старшие братья давно прозвали меня «дурачком», отчаявшись научить хоть чему-то путному. Топор то и дело вырывался из рук, норовя вместо полена стукнуть по ноге, соха вместо ровной стежки оставляла в поле такие причудливые загогулины, что сбегалась посмотреть вся деревня… Посмотреть и посмеяться, разумеется. Единственное, что мне удавалось — деревянные игрушки, которые братья потом продавали на ярмарке, да сказки, которые всегда собирали с десяток ребятишек.

— Не сердись, матушка. Видишь, младшие сказку попросили.

— Сказку… А ты и рад — лишь бы с печи не слезать. Сходи хоть за водой, обормот.

При мысли о том, что сейчас придется плестись по лютому морозу к проруби, сделалось неуютно. Еще хуже стало, стоило представить, как пойду обратно с тяжеленными деревянными ведрами, а вода будет выплескиваться на штаны, обжигающими струйками спускаться в валенки. Но выбирать не приходилось: когда мать в таком настроении, ей лучше не перечить.

Вокруг проруби образовался внушительный ледяной валик. Покрутившись так и этак, едва не плюхнувшись в реку, я, наконец, смог с превеликим трудом достать ведро воды. Аккуратно пристроив его на лед, начал было возиться со вторым. Грохот и всплеск за спиной заставили подскочить. Помянув недобрым словом всех кого можно и собственную неуклюжесть впридачу, я оглянулся — и остолбенел. Подле опрокинутого ведра на льду билась здоровенная щука.

— Ух ты! Вот матушка-то обрадуется! — восхитился я. — Знатная уха выйдет!

И лишился дара речи, услышав:

— Пожалей, Емелюшка! Отпусти…

— Эт-т-то кто?

— Я, щука. Не губи…

Я лихорадочно завертел головой, пытаясь обнаружить неведомого шутника. Однако вокруг было ровное снежное пространство — не больно-то спрячешься. Оставалось поверить в чудо. Или в то, что я спятил окончательно и бесповоротно. Но в любом случае пустить эту рыбу в уху — а потом всю оставшуюся жизнь ощущать себя людоедом… Чувствуя себя круглым дураком, аккуратно спустил щуку в прорубь и услышал.

— Спасибо. Должок за мной — все твои желания выполнять буду.

Ага. Знать бы еще про те желания. Есть вообще-то, но ведь не скажешь — насмех поднимут. И правильно сделают, наверное.

— Ну, так что ты хочешь, Емеля.

А может, сказать? Помочь-то все равно больше некому. Когда-то давно дедок, живший в нашей деревне, собирал ребятню, доставал огромную книгу и читал — выдумка то была или нет, не знаю — про дальние страны, про людей в них живущих, про истории, с ними приключившиеся. И с тех пор была у меня несбыточная мечта:

— Читать хочу научиться — выпалил я. И замер, ожидая насмешки. Как когда-то смеялась матушка, услышав подобное.

— Читать? — в голосе рыбины, однако, не было иронии, лишь безмерное удивление. — Точно? Я ведь озолотить тебя могу. Книги — дело хорошее, но сыт ими не будешь. А у вас из всего хозяйства — курей десяток, да лошаденка. Хорошо ли ты подумал, Емеля?

— Подумал. Братья только о заработке и говорят. Глядишь, когда-нибудь получат, сколько им надо, а мне и сейчас хватает. А это — с детства мечта, и помочь, кроме тебя, некому.

— Странный ты… А книги-то где возьмешь. Дорогие ведь.

Возьму. Когда тот дед умер, в его доме книг целый сундук нашли. Непростой, видать, старикан был. Сжечь хотели — все равно читать никто не умел — да я не дал. Помню, как волочил этот сундук домой, под всеобщие насмешки, как потом неделю слушал матушкину ругань — мол, все люди как люди, а я опять невесть что домой приволок — только место в избе занимать — но сундук отстоял. И разглядывал страницы, испещренные причудливой вязью, по редким картинкам пытаясь понять, о чем же история.

— Ладно. — Голос рыбы стал задумчив — или это лишь казалось? — Многая знания — много печали… Но поймешь ты это не скоро. Будь по-твоему: читай свои книги, сколько душеньке угодно. Да ежели что еще захочешь, вслух свое желание скажи — сделаю. За одним исключением: чтоб полюбил тебя кто-то, сделать не смогу. Да, и убивать никого не буду, хотя не похож ты на того, кто такое попросит. Спасибо, Емелюшка…

— Эй! — запоздало удивился я. — А как ты говоришь, если у тебя языка нет?

— Есть такое слово: телепатия, — раздался смешок. — Книжки почитай, узнаешь.

Всплеск — и тишина. Я глубоко вздохнул, и начал снова прилаживаться к проруби. Как бы то ни было, воду домой все равно принести нужно.

Дома никто так и не узнал о странной рыбе. Сперва потому, что я сам не был уверен, не примерещилось ли это. Потом… Потом было не до того. За странными значками на пергаменте оказался целый мир — и куда до него было нашей деревеньке. Я отрывался от книг только тогда, когда темнота не давала разглядеть ни строчки.

— Ну вот, опять он в книжку пялится! — Матушка снова была не в духе. Вчера братья уехали на ярмарку, и она волновалась, не случится ли чего — Сходил бы хоть за дровами, все бы польза была.

Я пожал плечами, и начал собираться. Впряг в сани лошаденку. Прихватил топор. Спрятал под тулуп книжку — пока туда, да обратно еду, глядишь и прочитаю что. Март выдался еще по-зимнему морозный, и пока лошадка неспешно трусила до леса, продрог я основательно.

— Эх печку бы сюда — подумал вслух. И почти не удивился, когда через некоторое время обнаружилась печь, важно следующая за санями.

— Щука, твоя работа?

— Да, — прозвучало в голове. — Ты ведь, почитай за месяц и не попросил ничего.

— Ну, спасибо. А дрова нарубишь?

Топор взмыл в воздух и направился к ближайшему дереву. Я довольно улыбнулся, и устроился поудобней в тепле. Когда сани стали полны дров, печь не торопясь двинулась к дому. Лошадь послушно пошла за ней.

— Да что же это делается, люди добрые, — голос матери был слышен еще на околице. — Ни с того, ни с сего печка угол избы выломала, да уехала куда-то. Как зиму-то теперь доживать?

Взбудораженные соседи вились вокруг покосившегося штакетника. Я озадаченно уставился на развороченную избу — ладно хоть, крыша не обрушилась.

— Твоя работа? — В отличие от онемевших соседей, мать ничуть не удивилась тому, что сын приехал на печке, — Дочитался? Это в какой такой книжке написано, как печь из дому вытащить? А о том, как теперь избу топить, ты подумал, ирод этакий? А как теперь в той избе жить?

Я помотал головой. Нет, ну кто бы мог подумать…

— А надо было — раздался в голове знакомый голос. — А то книжки читать научился, а думать за тебя кто будет?

— Ладно, понял. Сделай как было, милая.

Печь стремительно въехала на место, бревна сами начала складываться, точно так, как были раньше. Буквально за несколько минут изба приняла прежний вид.

— Еле соседей разогнала, — мать устало опустилась на лавку. — Что же мне с тобой, непутевым делать? Теперь, считай, до смерти твоей поминать будут, как Емеля на печи приехал.

Я пожал плечами — поговорят и перестанут. Мало ли, о чем народ языком чешет. И уж подавно никто не мог представить, что пересуды дойдут до царя, а тот затребует «колдуна» пред свои очи.

— Ну что, Емеля? Неужто не перевелись в тридевятом царстве колдуны? — Голос царя был строгим, но в глазах плясали смешинки. — Расскажи-ка, с чего вдруг печки по улицам разъезжать стали?

Я вздохнул, и выложил все, как на духу. Царь рассмеялся:

— Потешил ты меня, Емеля. Горазд сказки сказывать. А еще знаешь?

Не поверил. Разумеется — я бы сам не поверил, услышь такое.

— Знаю, государь.

— Ну, так рассказывай. Хотя подожди, — царь обернулся к служанке — Кликни-ка Машу. Пусть послушает.

Марья-царевна вошла… и я напрочь забыл, о чем собирался рассказывать. Огромные серые глазищи, коса в руку толщиной, походка плавная, словно у лебедушки, плывущей по реке. Голос царя прозвучал словно издалека:

— Вот теперь рассказывай.

Я помедлил, отгоняя наваждение, и начал:

— Жил-был в Великом Новгороде купец…

Вернуться в деревню царь не позволил:

— Славные сказки у тебя, Емеля. Поживи-ка при дворе, потешь старика. Горницу тебе покажут, есть-пить дадут, коли надо чего будет — скажешь… вон, хоть Прасковье, горничной твоей она будет. Да, есть во дворце книжный чертог — там можешь читать, сколько душеньке угодно. И вот еще, — царь протянул увесистый мешочек. Это тебе награда за труды, да за беспокойство.

Я низко поклонился:

— Спасибо, царь-батюшка, за доброту. Вот только мне-то много не надо. Нельзя ли награду твою матушке передать?

— Отчего ж нельзя? Передадут. Странный ты, Емеля.

— Какой уж есть, государь.

— Ладно. Маша, проследи, чтобы гостя обиходили, как должно.

Царевна поднялась, жестом подозвала служанку и обернулась ко мне:

— Пойдем. Горницу твою покажу.

— Государыня, — смутился я окончательно, — пристало ли тебе за мужиком ходить?

Марья улыбнулась:

— Батюшка говорит: нет стыда в том, чтобы гостю услужить. А я добавлю: плох тот царь, что от народа, который его кормит, открещиваться станет.

Я прожил в царском тереме до осени. Со временем неловкость прошла — царь оказался веселым стариканом, падким до чудесных историй (когда рядом не было вельмож, разумеется), а царевна… Я не сразу понял, почему одно ее появление заставляет улыбаться во весь рот, и терять дар речи, стоило ей заговорить. А когда понял — испугался не на шутку, и стал было проситься домой, но царь не позволил. Царевна частенько заходила к отцу послушать сказки, а если по каким-то причинам не появлялась, то обязательно заглядывала в книжный чертог, где я проводил все свободное время. Марья неизменно была приветлива и весела, в беседах время летело незаметно, и я готов был прозакладывать душу, лишь бы это не кончалось. Но ничего не бывает вечным…

— Емельян Петрович, — Прасковья немилосердно толкала в плечо, — Проснись, Емельян Петрович! Марья-царевна тебя зовет!

Я разлепил непослушные веки

— Что случилось? Посреди ночи?

— Беда у нас. Царь-батюшка помер.

— Как помер? Вечером же здоров был.

— Был, — всхлипнула Прасковья, — а ночью удар случился. Нету больше государя нашего. Царевна плачет, тебя просит, страшно ей.

— А девушки где? А вельможи?

— Тело прибирают. Похороны готовят. Гонцов рассылают, чтобы всех собрать, кого надо. Потом Марью на царство венчать будут — тоже, говорят, дел невпроворот.

Маша с порога кинулась мне на шею:

— Емелюшка! Худо мне, посиди рядышком. Ты один живой во всем этом дворце проклятущем! Остальные не люди — куклы. Заходят, соболезнуют, а у самих в глазах счеты мелькают — кто теперь царицей молодой крутить будет. — Она зарыдала, — Ведь вечером весел был, а ночью худо стало, лекарь добежать не успел.

Я бережно обнял ее за плечи. Наверное, Марья вцепилась бы сейчас в любого, с кем не была связана дворцовыми церемониями. Негоже царице выказывать слабость перед подданными, но я был всего лишь гостем ее отца, деревенщиной, умеющим складно сказывать, которого утром можно будет попросить вон из дворца и забыть…

— Емелюшка… Ну почему так всегда получается: только тогда ценить начинаем, когда вернуть нельзя? Я ведь не попрощалась даже с ним. Прибежала, а он уже…

Я баюкал ее на руках, точно ребенка, пока рыдания не сменились тихими всхлипываниям. Она так и уснула, прижавшись к моему плечу, уставшая от слез и горя. Я бережно отнес ее в спальню, вернулся к себе, собрал немудреные пожитки. Зашел к царю — попрощаться. Вельможи ушли, сделав необходимое, и он покоился на ложе, в парадном одеянии, ничем не походя на того человека, что смеялся вчера над очередной побасенкой.

— Прощай, государь, — я низко поклонился. Спасибо тебе за доброту. А за дочку твою по гроб жизни молиться за тебя буду. Ты присмотри там... Мужа ей надо хорошего, чтобы за ним — как за каменной стеной. И чтобы государство в руках удержал.

Всякий знает, что умершие родители продолжают оберегать своих детей. Потому что родительская любовь, в отличие от всего остального, вечна. Даже когда мы не хотим этого замечать…

Дома все стало по-другому. Избу построили новую. Хозяйство пошло на лад. Старший брат женился, и начал жить своей семьей. Мать готова была сдувать с вернувшегося «кормильца» пылинки, и уж подавно не собиралась гонять меня с печки. Казалось, живи и радуйся, а я готов был завыть с тоски. Однажды вечером пошел к речке, сел на бережку.

— Щука, покажись. Поговорить не с кем.

Из воды показалась голова:

— Здравствуй, Емеля. Тяжко тебе?

— Тяжко. Знаю, что ничем не поможешь. Сам виноват, нечего было на царскую дочку заглядываться. Просто поговори со мной, ладно?

— Ладно. Что-то ты ничего у меня не просишь, парень.

— А ничего и не надо. Ступай себе с богом. Больше, чем сделано, уже не выйдет. Спасибо.

— Странный ты, Емеля.

Я невесело улыбнулся:

— И ты туда же. Какой уж есть.

Осень в свой черед сменилась зимой, время тянулось размеренно и однообразно. До тех пор, пока однажды у ворот не остановилась богатая карета. Я понял, что происходит что-то необычное, только услышав, как охнула матушка. Выглянул в горницу, и обомлел: посреди избы стояла Марья.

— Ты? — ничего умнее в голову не пришло.

Она смущенно улыбнулась:

— Я, Емелюшка. Проведать приехала.

Мать суетилась, собирала на стол, а я не видел ничего, кроме серых бездонных глаз.

— Как ты?

Она пожала плечами:

— Живу. Привыкаю царствовать. Батюшки не хватает.

— Знаю. Замуж тебе надо. Неужто ни один царевич не сватается?

— Сватаются, как не свататься, — Марья махнула рукой. — Да только им не я, корона нужна.

— Господи, дураки какие! — не выдержал я. — Кому та корона сдалась!

Маша иронично прищурилась:

— Так уж и не нужна? А сам ту корону примерить не хочешь?

На пару минут я лишился дара речи. С трудом отдышавшись, выговорил:

— Смеешься? Не подходит корове черкасское седло. Куда мужику корона.

— Не смеюсь, Емеля. Спрашиваю. Ума у тебя больше, чем у любого царевича, что свататься приезжали. А то что ты этой короны не хочешь — тем лучше. Будешь о стране думать, а не о власти. Ну, а я помогу, чем смогу.

— Нет, — отрезал я — Не нужна мне корона. Ничего мне не нужно, кроме…, — я осекся.

Маша лучезарно улыбнулась:

— Кроме? Так чего же ты хочешь, Емеля?

— Да ничего мне не надо, кроме тебя! — заорал я. — Хватит издеваться!

Царица улыбнулась еще шире.

— Дурак ты, Емеля! Неужели так ничего и не понял?

Серые глаза сияли. Не смея поверить, я медленно шагнул, осторожно склонился к ее губам. За спиной мать выронила крынку. Но этого уже никто не услышал.

Государь Емельян Петрович устало стянул с головы корону. День выдался отвратительный — иноземные послы могут уморить кого угодно. А вечером еще пир в их честь. Царь плюхнулся в кресло:

— Пропади оно все пропадом! Отрекусь и уеду в деревню, коров пасти.

Марья засмеялась:

— Перебьешься. Кто править-то станет, Ваня, что ли?

— Да хоть бы и Ваня, — хмыкнул Емеля. — Парень не по годам смышлен.

«Не по годам смышленый» мальчишка, устроился у отца на коленях:

— Батюшка, расскажи сказку.

— Сказку? — Царь встретился глазами с женой, лукаво улыбнулся: — Ну, слушай сказку: Жил-был Емеля — дурак, да ленивый-преленивый…

Иван-Царевич — Серый волк

Крикну я… но разве кто поможет

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи

Мы меняем души, не тела…

Н. Гумилев.

В тот кабак меня затащили приятели. Не друзья — друзей у меня никогда не было, да и не могло быть, если хорошенько подумать. Ребятам хотелось развлечься, им казалось, что нужна компания, и я согласился, благо полнолуние только что миновало и на какое-то время я мог вздохнуть спокойно. Как всегда бывает в таких местах, компания распалась, стоило ее участниками пропустить по паре стопок и приглядеть себе девиц посимпатичнее. Я в одиночестве сидел за столиком, тянул пиво из кружки, слушал дикие скрипы, которые сейчас гордо именуются музыкой, и пытался понять, чего ради я вообще сюда заявился и почему до сих пор не ушел. Все равно ведь не получится ощутить себя таким, как все — и чем старше я становлюсь, тем реже это удается.

За мой стол плюхнулась ярко накрашенная девица, дохнула густым пивным перегаром.

– Скучаешь?

– Отнюдь.

– Я давно за тобой наблюдаю. Сидишь, на девок не пялишься, не танцуешь. Ты че, голубой?

Я внутренне поморщился от этого «че». Нет, при желании я мог бы говорить на подобном жаргоне часами — в каждое время он был свой и каждый раз старики хватались за голову и вопрошали, куда катится мир. Куда-то катится, наверное…

– Я не голубой. — ответил я. — Я оборотень.

– В погонах? — она пыталась быть остроумной.

– Нет. Обычный оборотень.

Нравятся мне нынешние времена. Лет пятьсот назад за подобную фразочку бы спалили моментально. Лет пятьдесят назад — смирительная рубашка была бы гарантирована. Сейчас же молча крутят пальцем у виска и уходят. Или принимают за желание проявить оригинальность. Вот и эта девица…

– Че, правда? А прям щас перекинуться можешь?

Разумеется, смеется. Ох, девочка, убереги тебя твой господь от встречи со мной через три недели.

– Прям сейчас не могу. Народ перепугается.

Она понимающе улыбнулась. В ее глазах я обычный болтун. Пусть думает — поболтаем. Смыть с нее эту жуткую раскраску, наложить приличный макияж, была бы красавицей. А, впрочем, какая мне разница — главное, что еще какое-то время можно будет просто разговаривать и не возвращаться в пустую квартиру ждать неизвестно чего.

– Пиво будешь?

Она кивнула, я заказал. Она отхлебнула из стакана и спросила:

– А как становятся оборотнями?

Как, как… Батюшке спасибо надо сказать, до сих пор небось в гробу переворачивается. Да полюбовнице его. Гулять-то он с ней гулял, а как жениться пора настала, так и выбрал девушку из приличной семьи, да невинную, само собой. Бывшей и глядеть в свою сторону заказал. Еще и насмех поднял, с чего, мол, ты взяла, что я на девке гулящей женюсь? А баба-то к ведьме побежала. Отомстить. Чтобы жена молодая живого ребенка родить не смогла. Только ведьма-то все по-своему повернула. Грех, говорит, на душу брать не захотела, дите невинное губить. Родился у них мальчик, Ванюша. Оборотень.

Когда это случилось в первый раз, мне было лет семь. Половину кур передушил и собаку нашу задрал. А потом проснулся утром и подумал, что таких кошмаров мне не снилось никогда. Да только это был не сон. Сказки про разумных и хитрющих оборотней всего лишь сказки. Зверь — он и есть зверь. А самое страшное то, что человек потом вспоминает все, что этот зверь вытворял. Вспоминает, да только изменить уже ничего не может.

Как никто не узнал, как не сожгли — до сих пор удивляюсь. Родители уберегли. Они-то и придумали на время полнолуния меня в погреб запирать. Чтобы не натворил чего-то совсем непоправимого. Других детей у них почему-то так и не родилось. Любили, какого есть, пока не померли. От старости — хоть тут повезло.

Так и жил потом — вроде и человек, вроде и нет. И с людьми, и сам по себе. Прятался, как мог. Кое-кто, правда, знал. Маша, например, жена моя. Ну, сказки-то про Марью Моревну все слыхали. Сказки, они, конечно, на то и сказки, чтобы все переврать. Никакой царицей она не была — обычная колдунья. Да и я отродясь царевичем не был. А Кощей — был.

Где уж он мою Машу углядел, не знаю. Потом уже она рассказала, что подсылал он к ней людей, уговорить по-хорошему пытался. А как не вышло — просто умыкнул. Пока я очередное полнолуние в подвале высиживал.

Как я дознавался, что случилось, как искал — рассказывать долго. Нашел — в тереме под замком. Кощей умыкнуть-то умыкнул, да все в благородство играл — подарки, трубадуры — настоящего, видите ли чувства ему захотелось. У него, мол, времени много — колдуны куда больше простых людей живут — глядишь, и смягчится Марья.

В общем, не знаю, кто из нас большим дураком оказался. Он, когда ее под замок запер, а воспользоваться не воспользовался, или я, когда ночью в окно к ней залез. Думать надо было, почему это ни на окнах ставней, ни под окнами сторожей не оказалось. А к чему сторожа, если заклятья есть. Тревога сразу поднялась, повязали, а наутро к хозяину поволокли. Тот посмотрел на меня, усмехнулся — усмешка у него уж больно противная была:

– Муженек, значит, законный явился. Только знаешь ли, мне ваши законы не писаны. На первый раз — проваливай, покуда цел, да поблагодарить за мою доброту не забудь, а еще раз попробуешь — прикончу. Я и сейчас не тебя пожалел, а Марью — убиваться будет, душегубом объявит. А так, глядишь, отблагодарит, за человеколюбие.

Я его за доброту, конечно, благодарил. Долго и заковыристо. Да только проку-то.

Упрямства у меня, однако, всегда немерено было. Долго вокруг ходил, таился — и дождался, прилетел ко мне голубь с запиской. Где уж Маша его раздобыла, не знаю — но раздобыла. Писала, что любит и что с голубем этим ответ можно прислать. Так мы и переписывались — пока не сговорились. Раз как-то Кощей на охоту решил собраться, а как он уехал, Маша погулять в саду запросилась Мол душно ей, тяжко, сил никаких нет, если тут же не выпустят в садике погулять руки на себя наложит. Довела прислугу вконец — впрочем, по скандалам она всегда любой бабе фору могла дать. Мне иногда казалось, что она если захочет, и зверя моего до сердечного приступа довести сможет. Ну это так, к слову. В общем вынудила она прислугу, повели они ее в сад погулять — тут-то она им и показала. Кощей в свите своей колдунов не держал — вот Маша и покуражилась. Столбняк на них навела, а сама через забор — как раз я там с запасными конями дожидался.

Удирали мы во всю прыть, коней только успевали менять. Да только к утру Маша встревожилась:

– Догоняет он нас, Ванюша. Колдун он сильный и конь у него заговоренный.

– Один?

Она кивнула.

– Ну, с одним как-нибудь управлюсь. — я легкомысленно улыбнулся, но она на улыбку не ответила:

– Не знаю, Ваня. Заклятье на нем. Сильное заклятье — сталь его не берет. Ни простая, ни заговоренная. Потому и бессмертным прозвали.

– А колдовство?

– Не знаю. Женщин боевым заклятьям не учат — за такое смерть полагается.

Так оно и вышло, как она сказала. Догнал нас Кощей. Причем конь у него один был — и не скажешь, что сутки на нем во весь опор скакали. Ну, я Машу вперед послал, а сам остался — не убью, так задержу. Признаться, не больно-то я в заклятье поверил, от которого человека ни одна сталь не берет. И зря. Мечником он оказался не таким уж умелым — но сколько мой клинок цели ни достигал, оставлял лишь царапину. В первый раз увидев такое, я на секунду опешил. Кощей усмехнулся своей мерзопакостной ухмылкой:

– Говорил же я тебе, Ваня, уходи подобру-поздорову. Не бывать ей больше твоей, да и кто ты, а кто она.

– Да пошел ты… — направление я уточнять не стал, чтоб дыхание не сбить.

– Не-а. — издевательски расхохотался он. — Это ты скоро пойдешь. К пращурам прямой дорожкой.

Я сопротивлялся, пока мог. Но раз за разом видеть, как твой смертельный замах оборачивается царапиной — тут долго не продержится никто. И я все-таки пропустил удар, разваливший тело от ключицы до живота. Последнее, что я услышал, проваливаясь в темноту — дикий Машин крик и торжествующий хохот Кощея.

Очнувшись, я в первый раз за всю жизнь поблагодарил ведьму, что навела на меня порчу. Убить оборотня не так-то легко даже в человеческом обличье. Кощей, видать, правду обо мне не знал, а то бы позаботился…

Маше на глаза я однако, показался не сразу. Пожил в городе, недалеко от которого замок Кощеев стоял, сплетни пособирал. Оказалось, что Кощей никаких дополнительных мер принимать не стал — уж больно легко он нас изловил. Даже, поговаривали, заклятья с ее окна снял — все равно, мол, Марье деваться некуда — трансформами она не владела, такое единицам под силу, а по стене с третьего этажа спуститься не каждая женщина сможет (я когда к ней лез сам пару раз чуть шею не свернул). Да и к кому спускаться-то?

В общем, дождался я, когда Кощей снова на охоту соберется. Маша как меня увидела, сперва в обморок попыталась грохнуться, потом зарыдала, а потом заявила, что никуда больше убегать не будет.

– Тебе что, здесь понравилось? — не понял я. И едва успел перехватить руку, занесенную для пощечины.

– Ты… болван бесчувственный. Ты что, не понимаешь, что я чуть с ума не сошла! — она снова зарыдала. — Второй раз… Второй раз я такого видеть не хочу. Он ведь сообразит, что к чему, и тогда убьет тебя окончательно и бесповоротно.

– Не убьет, кишка тонка. — на самом деле, я вовсе не был в этом уверен.

– Не пойду — она замотала головой. — Уходи, Ваня. Лучше я всю жизнь по тебе тосковать буду, да только ты жив останешься. Глядишь, другую найдешь, детишек родите…

– Да не нужна мне другая! — заорал я, уже не заботясь, услышат меня, или нет. — Не могу я без тебя, понимаешь? Или ты сейчас со мной пойдешь, или пойду на первом попавшемся суку удавлюсь.

– Тебе это не поможет, — усмехнулась она. — Оборотня так не убить. Уходи, а то слуг кликну.

– Подожди. — я сам удивился простой мысли, пришедшей мне в голову. — Маша, а его заклятье, неуязвимость — оно только на сталь? Я слышал, абсолютных заклятий не бывает.

Она задумалась, припоминая. Среди своих Марья Моревна давно славилась тем, что взглянув на результат заклятья, могла определить его составляющие — и слабые места соответственно. Дар у нее такой был.

– Сталь, — сказала она наконец. — Вернее, не столько сталь, сколько оружие. Любое, начиная с дубины и кончая стрелами. Защита от всего, созданного человеком и предназначенного убивать.

– Человеком. — уточнил я. — Ты помнишь, что сегодня полнолуние? Поехали, Маша. Надо попробовать. А не получится — все равно без тебя… я не договорил. Никогда у меня красивые слова не получались.

Ближе к вечеру Маша снова почувствовала погоню.

– Он идет по следам? — уточнил я.

– Нет, по моей ауре.

– Если мы сейчас остановимся, когда догонит?

– К полуночи.

– Вот и отлично, — развеселился я. — Значит, мы сейчас найдем дерево поудобнее, на которое ты залезешь, а волк — нет. Прогоним коней и будем ждать.

Надо же, сейчас я действительно радовался, что я не такой. Радовался и предвкушал трансформацию не со страхом, а с каким-то странным азартом.

– Ваня, — Маша посмотрела мне в глаза. — Перед тем, как я полезу на это дерево, дай мне кинжал.

– Ты что? — испугался я.

– Если не выйдет… я тоже без тебя не смогу.

Я молча снял ножны с оружием, она сунула кинжал за пояс.

– Я люблю тебя, Ваня.

Поцелуй был долгим. Наконец, я оторвался от ее губ — с трудом, надо сказать. Может, это окажется последним нашим поцелуем.

– Я люблю тебя.

Она кивнула. Я успел помочь ей взобраться на дерево — настолько высоко, пока держали ветки — и привязаться там прежде, чем тело скрутило знакомой судорогой, а разум угас, уступая место зверю.

Кощей появился довольно быстро — зверь только успел обойти кругом дерева и убедиться, что до этой добычи ему не добраться, но, судя по запаху, приближается новая. Колдун окинул взглядом поляну, Марью на дереве и оскалившегося волчару.

– Так вот в чем дело… — начал было он, беря наизготовку меч. Закончить фразу он не успел — зверь прыгнул, уворачиваясь от взлетевшего навстречу клинка и клыки впились в горло.

Утром я открыл глаза, как всегда словно выныривая из кошмарного сна. На поляне лежал труп, обглоданный едва ли не до чистого костяка. Вспомнил, что творил этой ночью зверь и едва удержался от рвотного спазма.

– Ваня, помоги мне слезть — раздалось сверху.

Пока я помогал ей спускаться, он старательно избегала моего взгляда.

– Ты все видела? — спросил я уже на земле.

Она вздохнула:

– Видела. Когда вернемся, прикажу навесить еще пару замков на двери в подвал.

– Маша, — хрипло сказал я. — Если ты не можешь жить с таким, я пойму. Я бы, наверное, не смог.

Она помолчала, глядя в сторону.

– С волком — не могу, — сказала она наконец, а я внутренне сжался, в ожидании непоправимых слов, — Раньше я не видела такого… С волком я жить не могу, и без человека тоже жить не могу. Поехали домой, Ваня, — устало проговорила она. — Там разберемся.

– А что было потом? — спросила девушка, сидящая напротив.

Я невесело усмехнулся:

– Стали они жить-поживать, добра наживать.

– Ясно. — Она поднялась из-за стола. — Спасибо за сказку. До скорого… оборотень.

Я повертел в руках бокал, бездумно глядя в пространство. Потом… А, собственно, что потом? Вечной любви не бывает, как не бывает вечности. И вечной памяти тоже. Были и другие женщины, и другие сказки. Да только нет-нет, а вспомнится.

Конец сказки

Кощей Бессмертный скучал.

Правду молвить, последние веков пятнадцать это было его обычным состоянием. «Пойти, что ли прогуляться» — лениво подумал он и скривился, вспомнив, что не выходил из своего дворца веков пять и, значит, придется сперва расчищать завалы в лесу перед воротами. Нет, конечно, сам он давненько мог обходиться без столь примитивных методов передвижения. Но, не ровен час, телепортируешься туда, где за последнее время появилась какая-нибудь деревня — люди стали плодиться совсем безудержно — хлопот потом не оберешься. Ножками-то оно надежнее.

Он уже почти решил, что сперва выпустит дракона, чтобы тот расчистил ворота, когда в окно постучали.

— А вот и гости пожаловали,- хмыкнул Кощей. — Заходи, старая.

В распахнувшееся окошко влетела огромная ступа. Сидевшее в ней существо панически боялся весь мир. Сам Кощей тоже боялся. В давно прошедшие времена.

Гостья вылезла из своего средства передвижения, кряхтя и опираясь на помело. На секунду черный балахон распахнулся, продемонстрировав костлявую конечность.

— Ну хоть косу-то свою не доставай, — ухмыльнулся Бессмертный, — Чай, не крестьян пугать пришла.

— Да привыкла я к ней, — извиняющимся тоном проскрипела старуха, извлекая из недр ступы внушительных размеров литовку. — В таврели сыграем?

Из воздуха на небольшой столик перед ними плавно опустилась клетчатая доска, выстроились фигуры.

— Слушай, смертушка, — поинтересовался Кощей лениво делая очередной ход, — Когда ты придешь не ко мне, а за мной?

— Не дождешься, — хмыкнула старуха. — Сам заклятье составлял. Чтоб ни оружие, ни яд, ни огонь, ни вода не брали. Мало тебе было века темного эльфа, так еще и неуязвимости захотел. Получай теперь.

— И сколько тысячелетий ты будешь тыкать меня носом в эту ошибку?

— Ну, если уж так жить надоело... От магии у тебя защиты нет.

— А то не знаешь — себя заклятьем убить нельзя. — Кощей тоскливо вздохнул. — Скучно мне. Раньше хоть герои прибегали — все воплощением зла объявляли, расправиться пытались. А сейчас и те не заглядывают. Расскажи хоть, что на свете делается.

— Василиса замуж выходит.

— Царевна Светлых? — изумился Кощей.

Гостья кивнула.

— А мне, значит, отказала… Припомнить ей, что ли?

— Оставил бы ты детишек в покое. Это я тебе по доброте душевной советую.

— Ага, по доброте…

На некоторое время воцарилась тишина, прерываемая лишь стуком фигур.

— Придумал! — завопил вдруг Кощей.

— Ну, наконец-то. — Всплеснула руками старуха. — Я уж думала, не догадаешься. — Она помолчала. — А не струсишь в последний момент?

— Нет. Скучно мне, смертушка, — жалобно сказал он. — Тоскливо. К своим хочу. Проводишь?

— Ну, как знаешь. Чем смогу, помогу. Только потом, чур, пеняй на себя…

— Этим я сейчас и занимаюсь...

Вечером, по старой привычке Кощей достал кувшин вина. Пил, меланхолично глядя на закат, и вспоминал. Ведь были же времена…

Были времена, когда этим миром правили эльфы. На появившихся из ниоткуда людей вначале не обратили внимания. А потом оказалось поздно. Молодая, настырная, беспрерывно плодящаяся раса начала вытеснять старых хозяев. Светлые нашли способ открыть врата миров и попросту ушли, Темные сдаваться не пожелали. И проиграли, несмотря на всю свою магию — старшую расу просто задавили числом.

Вот в те-то незапамятные времена молодой тогда Кощей и составил заклинание, ставшее роковой ошибкой. Так он и остался последним.

Впрочем, была еще Василиса. Никто не знал, почему младшая дочь государя Светлых отказалась уходить. Никакие уговоры не помогли — царевна упорно твердила что-то про милосердие, великие знания, которые не должны пропасть втуне. Отчаявшись справиться со своенравной дочуркой, отец предоставил ей свободу воли — переход нельзя был совершить насильно. Какое-то время о ней не было ни слуху, ни духу, потом она объявилась в качестве королевны одного маленького государства. Колдуньи. И с тех пор так и правила им. Василиса Премудрая. Или Прекрасная — кому как больше нравилось.

Кощей вспомнил ее ледяную усмешку: «Даже если я когда-нибудь сойду с ума и решу выйти замуж, ты будешь последним о ком я вспомню, Темный» И это после того, как он со всей душой… просто потому, что раз уж их осталось всего двое бессмертных, надо держаться вместе… Коротка же память девичья. Гораздо короче памяти оскорбленного мужчины.

— Ладно, — сказал Кощей, одним махом осушая бокал, — Будет вам, детишки, медовый месяц.

Предстояло много работы.

Иван был не в духе. Правду молвить, последние лет пятнадцать, это было его обычным состоянием. С тех пор, как он осознал обязанности, накладываемые происхождением. Царевич, будь оно все неладно. Родился бы у нормальных людей, сидел бы сейчас, летописи разбирал, да свои составлял. А тут то пиры — послов принимай, то походы. Государственная необходимость, елки-палки. «Отречься, что ли» — иной раз с тоской думал он. И того было нельзя — единственный сын, понимать надо. Кто после смерти родителей корону примет, как не он?

Даже невесту ему батюшка выбрал. Перечить Иван и не пытался — себе дороже. Он, правда, сильно надеялся, что ему откажут — Василиса слыла весьма разборчивой невестой. Не отказала. А заглянув в огромные синие глазищи, Иван понял, что другой невесты уже и не пожелает.

Все было оговорено, полным ходом шли приготовления. И вот, накануне свадьбы, Иван снова затосковал. Списав это на обычную хандру жениха перед свадьбой он просто накушался в зюзю.

Свадьба прошла как все подобные ей — пили и веселились все, кроме жениха и невесты. А когда Иван увидел торжественную мину боярина, обосновавшегося в их спальне для того, чтобы свидетельствовать наутро о полноценном свершении брака, он едва не застонал.

— Терпи, Ванюша, — прошептала ему на ухо Василиса. — Надо.

Надо. Всю жизнь это слово преследовало его. Надо. Чтобы наутро гостям вынесли окровавленную простыню и гулянье покатилось своей чередой. Чтобы всем было весело, а сказители потом долго пели о том, как Иван-Царевич взял в жены Василису Прекрасную. И стали они жить-поживать, детей наживать…

Впрочем, додумать он не успел. С улицы послышались истошные крики. В окно просунулась огромная клыкастая голова на длинной шее, цапнула Василису поперек туловища и была такова.

— И думать об этом не смей! — топнул ногой царь. — Покойница она давно. Сожрал ее Змей Горыныч и косточек не оставил. И тебе дурную башку отгрызет, не поморщится. Брак заключен. Унаследуешь ее царство, да править станешь.

— Это нечестно, батюшка, — робко возразил было Иван.

— Ты, мальчишка, еще чести меня учить будешь? Государственные интересы — вот твоя честь. Все остальное — пустяки. О потомках своих подумай — державу крепить надо.

Опять «надо». Сколько, в конце концов слышать это «надо». И тут царевич вскипел:

— Против чести я даже по твоему приказу, батюшка, не пойду. И покудова доказательств не будет, что мертва Василиса — законная она мне жена. А значит, как муж законный защитить ее должен от любой напасти. А коли не защитил — так отыскать да вернуть.

— Влюбился ты что ли? — Изумился царь. — Ты, сын, это геройство брось. Любовь — это для дурачков, что собой владеть не умеют. Государю это не пристало

— Нет, не влюбился я. Однако долг мой того требует. Так что прощевай, батюшка — поклонился он в пояс. — Пошел я супругу свою искать.

— Прокляну! — понеслось в спину.

Иван остановился, снова поклонился в пояс

— Как твоя воля будет, батюшка. Только кому царство-то оставишь, ежели проклянешь? Не можно государство по ветру пускать.

И вышел под изумленное молчание.

Уже у себя в горнице, остыв, он понял, что сотворил изрядную глупость. Где, искать Василису? Как бороться со Змеем? Сколько себя помнил, Иван отлынивал от воинских занятий, предпочитая спрятаться в библиотеке и почитать что-нибудь интересное. Однако сознание того, что первый раз в жизни он поступил по-своему придало царевичу странную уверенность в своих силах. В конце концов, узнать, куда полетело это чудище можно просто порасспросив народ. А может, и драться с ним не придется — умыкнуть супругу по-тихому и дело с концом.

Действительность, однако, превзошла худшие его ожидания. Выследить змея было нетрудно — на первых порах. В каждой деревне самое меньшее дюжина мужиков, готова была показать, куда чудище полетело «зеленое, агромадное, и девка в зубах». Но, в конце концов, Иван уперся в дремучий лес. Решив, что вряд ли над этим лесом змей станет резко менять направление, царевич героически ринулся напролом. И концу дня обнаружил, что заблудился. Попытки определиться с направлением, как учили, по солнцу, мху на деревьях и муравейниках с треском провалились. Просто потому, что он не удосужился заметить, с какой стороны въехал в этот окаянный лес. В конце концов, Иван махнул рукой, и решил положиться на коня. Тот не подвел, к вечеру вывезя его к какой-то избе на поляне.

Изба, надо сказать, была очень странная — на огромных лапах, похожих на куриные. Но, какое-никакое, это было жилье. Собравшись с духом, Иван поднялся по лестнице, отворил скрипучую дверь и вошел. И тут же об этом пожалел. В дальнем углу с лавки навстречу ему вставала Баба-Яга. В черном балахоне и с огромной косой в руках. — Вот так так! — проскрипела старуха, — то русского духа сто лет не видать, не слыхать, то сам пришел. Дело пытаешь, аль от дела лытаешь?

Царевич сглотнул неизвестно откуда возникший комок в горле и рявкнул:

— Ты, старая, сперва добра молодца накорми-напои, в бане попарь, а потом уж расспрашивай.

— Ну что ж, добрый молодец, — усмехнулась старуха. — Пожалуй к столу, коли не брезгуешь.

К концу вечера Иван успокоился. Похоже, помрет он не сегодня. Бабка была сама любезность. Видать, скучала в лесу одна-одинешенька.

— У Кощея твоя Василисушка. У Кощея Бессмертного.

— И далеко это? — осторожно поинтересовался Иван.

— Не то, чтобы очень далеко, да идти преизрядно. Только не во дворец к нему тебе надобно. Кощей на то и бессмертный, что не убить его твоим оружием. И огнем не сжечь, и в воде не утопить.

— А как же тогда, бабушка?

— А вот слушай: смерть его на конце иглы. Игла та в яйце, яйцо — в утке, утка — в сундуке, а сундук тот на дубе высоком.

— А дуб-то где? — не утерпел царевич

— А дам я тебе клубочек волшебный. Он тебя к тому дубу и приведет. Только коня своего у меня оставь. Не проедешь ты на нем через лес — болото по пути. Коли вернешься, отдам я тебе твоего коня в целости и сохранности.

Уже через трое суток царевич проклял все на свете. Клубок катился словно настеганный, давая отдохнуть лишь раз в день. Да на ночь, от вечерней зари до утренней. Желание стать героем давно пропало, хотелось плюнуть на все и повернуть обратно, знать бы еще, куда. Так и пришлось топать вслед за этим клубочком, будь он неладен.

Клубок катился и, было ему все равно что котомка с припасами опустела. Иван уже начал всерьез задумываться, где раздобыть еды, когда в чаще столкнулся с медведицей. Руки сработали прежде разума, выхватывая меч…

— Не губи меня, Иван-царевич. Пожалей моих малых детушек.

От неожиданности Иван выронил оружие.

— Чур меня… медведь разговаривает!

— Не убивай, Иванушка. Пригожусь я тебе.

— Да ну тебя — плюнул царевич. — Чтобы я этакое чудо убил. Ступай себе.

И бросился догонять окаянный клубочек.

Через пару дней он начал сожалеть об этом решении. Котомка тяжелее не становилась, а клубок, похоже, вовсе не собирался останавливаться. Во время очередного привала, царевич решил хоть щавеля да ягод набрать, благо дни стояли летние. Обшаривая поляну, он наткнулся на гнездо, спрятанное в густой траве до того искусно, что он заметил его только едва не наступив. Он впервые видел такие большие яйца и задумался, какая же птичка должна из них вылупиться, когда сверху послышался шум. Иван поднял голову и оторопел.

— Не губи моих деточек, Иван-Царевич!

Иван окинул взглядом саженные крылья, прикинул, что примерно случится, попади этот клювик ему по голове…

— И не собираюсь. Откуда вы только все взялись, говорящие. Не иначе, чтобы меня уморить.

Пришлось-таки ограничиться ягодками. Равно как и на следующий день. А еще через день царевич вышел на берег моря. Тащиться по песку на жаре при доспехе было сущим издевательством. Он остановился снять хотя бы шлем, когда волной выбросило на берег рыбину.

Иван посмотрел на бьющую хвостом рыбу:

— Так тебя слопать или сперва приготовить?

И уже совершенно не удивился, услышав:

— Не губи, Иван-Царевич.

— Да спелись вы все, что ли, — в сердцах плюнул он, — Жрать я хочу, понимаешь!

— Пригожусь я тебе, Иван-царевич. Отпусти в сине море.

Иван глубоко вздохнул. Как ни силен был голод, хладнокровно убить существо, умоляющее о пощаде, он был не в состоянии. Почти с отвращением выкинув рыбу в прибой, он отправился дальше. И на следующий день вышел-таки к дубу, стоящему на берегу.

Дерево было не просто огромным Оно было невероятным. Первая ветка находилась на высоте по крайней мере десять Ивановых ростов. Оставалось только пожалеть, что царевич не удосужился запастись хотя бы завалящей секирой прежде, чем отправляться на поиски. Использовать же меч для рубки дерева напоминало кощунство. Выбора, впрочем, не было. Иван со вздохом вытащил меч… и застыл. Из леса вышла давешняя медведица.

Уму непостижимо, как она вскарабкалась на это дерево. И, ничтоже сумняшеся швырнула сундук вниз. Тот с грохотом рухнул на землю, разбившись в щепы. Из обломков выпорхнула утка и, как ни в чем не бывало, взвилась в небеса. И пока остолбеневший царевич соображал, доставать ли лук, или уже бесполезно, в небе появилась еще одна тень. Догнав утку, она вцепилась в нее когтями. Выпало яйцо. Вниз, вниз… и благополучно плюхнулось в море. Чтобы через несколько минут показаться у рыбы в зубах.

— Держи, царевич. Говорила же тебе — пригожусь.

Иван осторожно разбил скорлупу и медленно достал длинную стальную иглу…

Кощей с Василисой за тавлеями продолжали нескончаемый диспут.

— Ну с какой стати я должен заботиться об этих людишках, — горячился Кощей. — Эти неотесанные беспрерывно плодящиеся существа выгнали твой народ и истребили мой.

— Так в том то и дело, что надо помочь им поумнеть и научиться жить в мире с себе подобными. И тогда мой народ сможет вернуться обратно. А твой… нечего было воевать.

— И вообще, — продолжал Кощей, будто не слыша. — Ты хоть знаешь, как они меня описывают? Скелетообразный старикашка, беспрерывно скрипящий костями. С длинным крючкообразным носом к тому же Допускаю, что когда признаком красоты считается дородство, мой облик несколько не соответствует общепринятому, но старикашка…

Его прервал мелодичный звон, раздавшийся откуда-то из-под потолка.

Кощей широко улыбнулся.

— А вот и весточка. Добрался-таки Иванушка до сундучка.

— Какого сундучка? — не поняла Василиса

— Ну как же. Смерть кощеева на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в сундуке, а сундук на дубе. — Кощей откровенно веселился.

— Что ты несешь, Темный?

— А что, — ухмылялся он, — Я уж и помереть не могу, ежели захочу?

Василиса изумленно ахнула.

— Ты сам сотворил себе смерть? Артефакт может убить своего создателя, если его запустит кто-то другой. И украл меня только для того, чтобы… Отпусти меня, я успею его остановить!

Кощей покачал головой, и перестал обращать на Василису внимание. Почувствовал за спиной присутствие. Обернулся. Увидел знакомый силуэт в черном балахоне. Улыбнулся, точно долгожданной возлюбленной:

— Ну, здравствуй, старая. Заждался я.

Мачеха героя

Если муж внезапно становится идеальным — дело нечисто. Как правило, гадать о причинах приходится недолго — найдется лучшая подруга, которая все расскажет. И покажет — если представится возможность. Чтобы «раскрыть глаза» и «восстановить справедливость», сетуя на горькую женскую долю.

— Ну нельзя же так! — громкий возглас Фемиды оторвал от сонного созерцания облаков. Мы сидели под яблоней с золотыми плодами, выращенной Геей к моей свадьбе. Самое красивое место на Олимпе. Слушать сплетни совершенно не хотелось, но подруга не унималась:

— Ты прощаешь все его выходки. Снова и снова. Конечно, если жена не против, можно продолжать перебирать юбки!

Хотела бы я знать, каким образом протесты жены способны изменить ситуацию. Впрочем, можно устроить скандал, вспомнить обо всех грехах, случившихся за последние пару тысяч лет и в качестве знака примирения вытребовать… Я от души рассмеялась. Смертные в таких случаях окупаются драгоценными безделушками. А чем решит откупиться Зевс? Потребовать что ли золотую статую в свой главный храм?

— Чему ты смеешься? — похоже, подруга решила обидеться. — Ее брак трещит по швам, а она смеется!

А что еще остается? С таким мужем, как у меня, через десяток тысяч лет супружеской жизни расстанешься либо с ревностью, либо с разумом. Рассудком я предпочитаю пользоваться — вещь в хозяйстве необходимая. А если уж спасать свою семейную жизнь, так в первую очередь, от тебя, подружка. Думаешь, не знаю, кто папаша твоих очаровательных детишек?

— Я подумала: знает ли Амфитрион о своих рогах? И если знает, хватит ли у него ума понять, что интерес Громовержца к его супруге делает честь вкусу мужа?

— Ты ему расскажешь? — в глазах собеседницы мелькнула надежда на хороший скандальчик.

— Еще чего! — Возмутилась я. — Не хватало влезать в дела смертных. Пусть сами разбираются.

Фемида еще какое-то время пыталась объяснить всю неправильность моего поведения, но, так и не добившись ответа, удалилась. Пусть ее. Ничего нового — об увлечении супруга царицей Алкменой было известно давно, так же как и об ее беременности. Любопытно будет посмотреть, кто там родится.

Младенец мирно сопел в колыбели, укрытый овчиной. Рядом на ложе спала его мать. Роды были тяжелыми — ребенок оказался крупным — и измученная женщина уснула, едва успев его накормить. Повитуха аккуратно уложила малыша и вышла.

В зеркале источника я с любопытством смотрела на ребенка. Новорожденные похожи друг на друга — страшные, красные, сморщенные — и бесконечно очаровательные. Странное движение разрушило пасторальную картину — тихо шелестя чешуей к люльке подползали две огромные змеи. Таких не бывает — если только их не породит магия кого-то из богов.

Колебалась я недолго. Кто бы из обитателей Олимпа ни сотворил этих тварей, покушаться на младенца я не позволю. Хороши мы будем в глазах смертных! Я сделала шаг, привычно ощутив, как расступается вокруг пространство, и оказалась у колыбели. Вовремя — головы змей уже перевесились через край люльки. Я не стала особо мудрить — просто быстрым движением схватила их пониже пастей. Хрустнули раздавленные хребты.

Теперь можно было облегченно вздохнуть и приступить к самому главному. Любая магическая тварь несет отпечаток разума своего породителя. Эти были созданы… Фемидой? Вот это новость! Недооценила я подружку. Думала, после того, как Зевс ей пресытился, она позлилась-позлилась, да и успокоилась. По крайней мере, до сегодняшнего дня Фемиде хватало ума не пакостить исподтишка. Пожалуй, действительно придется защищать свою семейную жизнь. И сына Зевса тоже. Не хватало, чтобы ребенок стал жертвой божественной ревности. Он-то тут причем?

Я усмехнулась совершенно хулиганской мысли. Аккуратно вложила раздавленных гадов в кулачки новорожденного — пришлось, правда, дополнительно сплющить и без того многострадальных змей — иначе маленькие ручки на них не смыкались. Пусть-ка Фемида поломает голову, как новорожденный расправился с ее посланцами.

Рассказать Зевсу об этой истории я не успела. Он узнал сам — или с чьей-то подачи — и ярости его не было предела. Когда муж ворвался в мои покои, в небе повисла грозовая туча, готовая вот-вот извергнуть молнии.

— Как ты могла! — крикнул Зевс с порога — Мало того, что влезла в дела смертных, так еще и едва не убила младенца!

Я отложила свиток стихов:

— А почему тебя так обеспокоил этот ребенок?

— При чем здесь ребенок? Меня беспокоит, какое мнение сложится у смертных о богах, разнесись по свету эта история! Жена Зевса пытается убить новорожденного. Который по определению не мог ничем перед ней провиниться!

Логично. Не убийство, так попытка. Оправдываться бесполезно. Попробуем по-другому…

— Как ты думаешь, Источник может обмануть?

— Чего? — муж на секунду опешил. — Нет. Не пытайся заговаривать зубы!

— Тогда иди и посмотри сам. А потом я стану оправдываться. Если останется необходимость.

Через миг мы стояли в оливковой роще подле источника. Я бы предпочла прогуляться, но Громовержец сейчас полностью соответствовал своему прозванию — так что лучше было не связываться. Краем сознания успела уловить мысленный приказ источнику и с интересом воззрилась на поверхность воды. А любопытно это выглядело со стороны. Возможных искажений происшедшего я не боялась — потому он и источник богов, что никто — даже боги не в силах повлиять на его магию. А он показывал не только события, но и магическую их подоплеку. По мере просмотра цвет лица мужа менялся с багрового на бледный и обратно. Туча разрослась до горизонта

— Придушу! — молния с треском вонзилась в землю у наших ног — Прямо сейчас! Или как Прометея — к скале и орла спущу!

— Лучше к сыну охрану приставь. — Посоветовала я. — Хирона, к примеру. Ума недюжинного, да и в бою равных нет.

— Пожалуй… — задумчиво протянул Громовержец и спохватился: — то есть ты о чем?

Мне стало смешно:

— Милый, прошу тебя. Мое молчание совершенно не означало неведения.

— Не понимаю… — он все еще пытался казаться непричастным. Ну что ж, мало что я люблю меньше откровенного вранья. Не хотел объясниться по-хорошему, получай:

— Алкмена. Антиопа. Даная. Европа. Ио. Климена. Лаодамия. Леда. Ниоба. За точность хронологии не поручусь. А, может, сам продолжишь?

— Гера… — ошеломленно протянул муж. — Откуда ты знаешь?

— Не хочешь продолжать? Тогда это сделаю я: Деметра, Диона, Ехидна, Каллисто. Лето, Майя, Метида, Мнемозина, Персефона… Сам-то ты всех помнишь? Селена, Семела, Тайгета, Хлорида, Эгина, Электра… Хватит? — Я была в бешенстве. И дело совсем не в его пассиях — они были и будут. Но муж, проживший рядом столько времени, мог поверить, будто я — Я! — способна убить ребенка — это слишком. Пусть даже ребенка соперницы. До сих пор мне каким-то чудом удавалось сохранять относительное хладнокровие. Но сил держать лицо больше не осталось:

— Ты, мудрый и всезнающий супруг, неужели ты всерьез полагал, что все это время твоя жена ничего не видела? Ни того, что Олимп твоими стараниями превратился в публичный дом, ни твоих забав с ее подругой? Ты всерьез считаешь меня слепой дурой? Дурой, которая поймала мужа на адьюльтере и, взревновав, решила отыграться на младенце? Так соизволь уразуметь: если бы я хотела уничтожить твоих отпрысков, то занялась бы этим гораздо раньше! — с этими словами я исчезла, чувствуя, что еще немного — и наброшусь на Зевса с кулаками.

И ничуть не удивилась, обнаружив себя под яблоней с золотыми плодами.

— Гера… — Муж возник за спиной, коснулся моего плеча, — Прости.

— Ты назвал меня убийцей!

Он опешил:

— Я вообще-то подумал, что дело в… Ну, в общем…

— В том, что ты не пропустишь ни одной юбки? Это твое дело. Я считаю нужным хранить верность. Ты — нет. Это данность, которая вряд ли изменится. Так что мне все равно.

— Тебе безразлично мое поведение потому, что безразличен я? — что-то в голосе Зевса заставило оглянуться. В нем была растерянность ребенка, которому на мгновение почудилось, будто его не любят.

— Именно потому, что небезразличен, — я легко коснулась губами бородатой щеки, — можешь развлекаться, как тебе вздумается. Любовь не имеет отношения к ревности.

Он ответил — не словами, а тем, что древнее слов. Шелестели листья на яблоне, и в мире не осталось никого кроме нас…

Моя голова удобно лежала на плече мужа

— Что сделаем с Фемидой? — спросил вдруг Зевс. — Может, действительно, как с Прометеем?

— Я знаю кару похуже. Отправь ее к людям следить за справедливостью.

— Согласен, — муж нехорошо ухмыльнулся. — Отныне она — богиня правосудия.

— Бедняжка, — лицемерно вздохнула я, — целую вечность разбирать дрязги смертных…

То, что Алкид вырос донельзя избалованным, стало ясно, когда парню сравнялось пятнадцать. Из всех наук, полагавшихся мужчине его интересовали только кулачный бой и стрельба. А после того, как юноша кифарой проломил голову учителю музыки, посмевшему влепить нерадивому ученику оплеуху, желающих обучать царевича и вовсе не осталось. Наблюдавший за разбирательством Зевс, не знал, смеяться или плакать, когда Алкид заявил, что согласно закону каждый имеет право ответить ударом на удар. Не подрасчитал мальчик. Спасло его лишь то, что несчастный музыкант все-таки выжил (а каких трудов мне стоило уговорить Асклепия вмешаться!). Парня сослали пасти стада. На мой взгляд, это было неправильно, но Зевс решил, что так лучше, мол, вырастет, успокоится, поумнеет. Не спорить же с Громовержцем, на самом деле.

Алкид вырос, но не успокоился. Во владении оружием ему и впрямь не было равных, но и спеси без меры. Ну еще бы, ведь Афина не нашла ничего лучше, как рассказать «братику», кто он есть на самом деле. Я едва удержалась от того, чтобы отстегать дочурку хворостиной, как это делают смертные. Да только сказанного было не воротить. Алкид напрочь забросил любые занятия, кроме охоты. И в конце концов Зевс не выдержал:

— Нет, ты только посмотри, что натворил этот лоботряс!

Я склонилась к источнику. Вода послушно явила пасынка, сдиравшего шкуру с убиенного льва. Лев, между прочим, был последний в округе.

— Ну что с ним делать?

По моему скромному мнению — пороть нещадно, пока вся дурь не вылетит. Но мужа такой ответ не устроил.

— Тебе легко говорить. Ну не лежит у ребенка душа ни к чему, кроме воинских дел.

Я пожала плечами. Пусть разбирается со своим детищем как хочет — я и так много для него сделала. Своих проблем по горло.

— Гера, а что с тем царевичем в изгнании, которому ты покровительствуешь? — Зевс нахмурился, словно припоминая, — Ясон, кажется? Он вроде собирался в какой-то поход…

Кажется! А кто закатил скандал, решив, что мой интерес к сыну свергнутого царя продиктован не только желанием восстановить справедливость? Ну да, перенес он меня через ручей на руках. Но Ясон-то искренне считал, что помогает дряхлой старухе!

— Он собирает команду для своего корабля.

— Пусть возьмет Алкида. Может, приключений наестся по уши, поумнеет.

Поумнеет, как же! Хотя мысль неплоха — силы у парня немеряно — глядишь, и впрямь окажется полезным.

Заставить Ясона взять пасынка в команду оказалось нетрудно — достаточно было появиться бродячему поэту, который в красках расписал историю со змеями — точнее, ту версию, что поселилась среди смертных. С Алкидом тоже особых проблем не возникло — Зевс приснился ему ночью, напугал гневом богов и повелел отправляться на подвиги. Наконец, корабль был снаряжен, отплыл… и оказалось, что заботы только начинаются.

Для начала аргонавты решили заглянуть на остров Лемнос. По слухам, там не было ни одного мужчины — надо же убедиться в этом лично. Мужчин там и впрямь не нашлось, краткая, как предполагалось, остановка затянулась на два года. Наблюдая за происходящим, Зевс веселился, я злилась Надо отдать Алкиду должное — довольно скоро такие забавы ему надоели, и он вернулся сторожить корабль. Но отрывать остальных от пиров и прочих развлечений он тоже не собирался. Пришлось явиться к пасынку во сне и напугать гневом Зевса — вплоть до готовности отречься от сына. А уж тогда-то я им займусь…

Помогло. Перепуганный Алкид воплями «Тревога!» собрал товарищей у корабля и высказался. Речь его была краткой, эмоциональной и нелитературной. В основном смысл ее сводился к «погуляли — пора и честь знать». Подвиги впереди.

Подвиги оказались привлекательней рыдающих женщин. Корабль отчалил. Я облегченно перевела дух — похоже и Ясон вспомнил, ради чего он, собственно, отправился в плавание, и пасынок начал исправляться. Не тут-то было. Во время очередной стоянки Алкид решил прогуляться. Заодно и воды набрать.

Прогулка затянулась. Немудрено, если вспомнить, что весь путь от Лемноса герои увлеченно истребляли вино, в избытке загруженное на корабль — странно, что они вообще про воду вспомнили. О том, где может находиться источник, юноша имел только приблизительное представление, но это его не смущало. Не слишком уверенно держащийся на ногах пасынок продирался через лес, поминая нехорошими словами корни, тут и там торчащие из земли.

Ему повезло — впереди послышался плеск воды. Последним усилием Алкид выбрался на поляну — и открывшееся зрелище лишило его сил окончательно. Вытаращив глаза, парень рухнул наземь. Было отчего — у ручья сидела прекрасная девушка. Совершенно обнаженная. При виде ошарашенного лица Алкида она мелодично рассмеялась:

— Так это и есть сын Зевса? — ее смех сливался с журчанием воды. Одним гибким, текучим движением нимфа поднялась, склонилась над юношей. Смоляные кудри, пахнущие цветами, коснулись его лица.

— Не бойся. Мне просто интересно, на что ты способен…

— Нет, ты только посмотри на это! — Громовержец снова был в ярости. — А его, между прочим, на корабле ждут вторые сутки!

Я взглянула на картинку, возникшую в воздухе, и тут же отвернулась, густо покраснев:

— Весь в папочку. Своего не упустит. Ладно, пусть резвится — корабль уплывет без него.

В небе разрасталась иссиня-черная туча.

— Я ему устрою забавы! Воспитываешь, воспитываешь, и все без толку! Так позабавится, что век помнить будет!

Туча заполонила полнеба.

— В рабство его! Чтобы дурь выбили. Хотел подвигов — получит по полной!

— Остынь, — посоветовала я.

— Остынь?! Мало мы с ним возились? И что получили? Избалованного детинушку, которому наплевать на все, кроме собственных прихотей!

Молния испепелила растущую во дворе маслину. Громовержец перевел дух:

— Пойдет в Дельфы — спросить совета у пифии. А уж я ей подскажу. — Зевс нехорошо ухмыльнулся. — Да, кстати, не придумаешь, как ему назваться, чтобы имя свое не позорить?

Я пожала плечами:

— Запросто. Пусть зовется Гераклом.

Принцесса

Принцесса была блондинкой. В дополнение к золотистым локонам до пояса, природа наградила Айлин огромными голубыми глазами и нежным цветом лица. Ум? Разве кого-то интересует, наделена ли умом королевская дочка?

Осознав положение вещей, Айлин сперва расстроилась, потом подумала немного и решила играть по правилам. Придворные дамы щебетали о нарядах и кавалерах, потенциальные женихи слагали оды ее красоте… и испарялись, стоило Айлин похлопать глазами и выдать нечто вроде «А Вы знаете, я тут недавно прочитала «Исследования» Монкеня — ну, Вы наверняка слышали — один из этих современных философов — так вот у него очень интересные взгляды на теорию происхождения видов. Вот, например…». Способ был проверенный и выручал неоднократно. Для особо непонятливых следовало углубиться в эту теорию, сравнивая несколько философских школ — через полчаса исчезали самые стойкие.

Жизнь текла размеренно и однообразно. Днем — фехтование с братом или чтение (когда братец устраивал очередной пьяный дебош). Вечерами — балы, на которых Айлин каждый раз надеялась встретить человека, готового беседовать не только о ее «прелестных локонах» и «очаровательной улыбке» — ну, в конце концов, не могут же все окрестные принцы быть настолько необразованными. После бала — хмурый выговор отца, мол, хватит привередничать, немудрено и в девках остаться.

Так бы оно все продолжалось и дальше, не заведись в королевстве людоед.

Вначале этому никто не придал значения — ну, подумаешь, сожрет пару деревень, да и уберется восвояси. Людоед, однако, на паре деревень не остановился, отстроил себе замок (не обошлось без колдовства — иначе как объяснить, что дворец, не уступавший по размерам королевскому возник буквально за ночь) и начал всерьез претендовать на власть над окрестными провинциями.

Во дворце забеспокоились. Беспокойство превратилось в панику, когда от посланной на штурм Людоедова замка армии осталась едва ли рота. Перепуганные насмерть солдаты, заикаясь рассказывали, как этот самый людоед обратился в огнедышащее чудище и испепелил все войско. Срочно вызванный из отставки штатный драконоборец отправился биться с чудовищем и пропал без вести. И тогда, доведенный до отчаянья король объявил, что победителю чудовища достанется пол… нет, четверть царства и дочка впридачу.

Сказать, что Айлин была возмущена, означает серьезно преуменьшить. Однако истерика с битьем фамильного фарфора на отца впечатления не произвела — правила есть правила. Положена рука королевской дочери, значит так тому и быть. Еще неизвестно, много ли желающих найдется после того, как доченька всех женихов поразгоняла.

Дожидаться желающих королевна не стала. Рассудив, что не побьют людоеда — плохо, а побьют — тоже ничего хорошего, она решила взять дело в свои руки. И попросту сбежала из дворца, прихватив с собой любимую кошечку, чтобы не так скучно было.

Ездить верхом Айлин любила всегда, и после ночи бешеной скачки, она постучала в ворота замка людоеда. Плана у нее никакого не было — по представлениям принцессы, прежде чем составлять планы следовало досконально изучить ситуацию. Одно было очевидно — силой ничего не добьешься. Уже пробовали.

Вопреки ее ожиданиям, стражи в замке не было. Из открывшейся в массивных воротах дверцы на Айлин озадаченно смотрел мужчина средних лет — весьма, надо сказать, интересный мужчина. Девушка примерила на лицо выражение, которое кавалеры называли «очаровательная непосредственность» (сама она именовала его не иначе как «баран перед новыми воротами») и произнесла:

– Простите, милейший, могу я увидеть хозяина этого великолепного дворца?

Мужчина склонился в куртуазном поклоне:

– К Вашим услугам, сударыня.

– Вы? Ни фи… — Айлин поперхнулась. — Прошу простить мое удивление, сударь. Дело в том, что слухи описывают Вас прямо-таки монстром. Еще раз простите… Я совсем не ожидала, что хозяин этого замка окажется столь приятным кавалером — девушка опустила длинные ресницы. — Вы позволите мне войти? Мой конь устал, да и я, признаться, тоже.

– Да, конечно. — Хозяин посторонился. Вид у него был донельзя озадаченный. — С кем имею честь познакомиться?

– Ах, еще раз простите. Я дочь правителя этого королевства, — она присела в реверансе, припомнив, что декольте ее амазонки было прямо-таки вызывающим.

– Да что Вы? Сама прекрасная Айлин? Наслышан о Вашей красоте, но, поверьте, рассказы не передают и сотой ее части. (Айлин внутренне скривилась — начинается…) — Хозяин еще раз галантно поклонился. — Пройдемте в гостиную, сударыня. Без сомнения, у Вас какое-то важное дело — ни к чему разговаривать в дверях.

Принцесса последовала за людоедом, старательно таращась по сторонам. Впрочем, посмотреть было на что — обстановка оказалась богатой. Гостиная поражала размерами. Хозяин указал на кресло, подал бокал вина, сам устроился напротив.

– Итак, сударыня, чему обязан вашим визитом?

– Видите ли, сударь, — Айлин снова демонстративно похлопала ресницами, — Я, право, не знаю, с чего начать… Рассказы о Ваших, простите, зверствах… Деревни опустошены. Армия разгромлена… Я решила… наверное, Вы не такой жестокий человек, как о Вас говорят, раз впустили меня, не причинив зла…

– И вы решили наставить меня на путь истинный? — мужчина от души веселился. — Право, не стоит. На самом деле, слухи о моих вкусовых пристрастиях — полная чушь. Люди нужны мне, скажем так, для некоторых магических обрядов — впрочем, простите, это не для девичьих ушек. Но сейчас я набрался сил, и жертвы примут не такой массовый характер. А что до армии — Ну, Вы же понимаете, что я просто защищался.

– Да, конечно, — пролепетала королевна, — Но, поймите, мой долг как дочери правителя остановить уничтожение моих подданных.

– Ну, мы, наверное, можем договориться, — промурлыкал мужчина, накрывая ее ладонь своей.

– Наверное… — Айлин сделала вид, что не понимает, — Видите ли, мой отец обещал четверть царства и мою руку тому, кто сможет победить Вас. Но, как показали события, это едва ли возможно. Я подумала… — она снова беспомощно похлопала глазами, — если Вы на мне женитесь, то на той четверти царства, что получите, сможете делать, что хотите, но большая часть моих подданных останется в безопасности. Простите, я знаю, что девушка не должна делать подобные предложения… Но Вы понимаете, я принцесса…

– Интересно. И неожиданно, я бы сказал, — хозяин замка подвинулся ближе, — Я ценю Ваш порыв, но к чему Вам жертвовать своей свободой? Наверное, можно решить дело проще, — его рука коснулась щеки девушки.

Айлин запаниковала. Он намеревалась просто потянуть время, но, похоже, перестаралась. Пропади она пропадом, ее красота!

– А это правда, что Вы можете превращаться в дракона? — спросила она первое, что пришло в голову — лишь бы сменить тему.

– Правда, — ответил маг слегка удивленно.

– Ах, это так интересно. Только в дракона?

– Нет, конечно, — теперь тон хозяина был весьма довольным. — Вообще-то в кого угодно, но дракон — наиболее эффективный облик для самообороны.

– Правда? — она захлопала в ладоши. — Покажите!

Маг отошел в дальний угол. Айлин ждала эффектных пассов, каких-то заклятий — ничего. Просто на месте мужчины возник огромный чешуйчатый дракон.

– Мамочки! — вообще-то завизжала она от неожиданности. Ну, еще оттого, что любимая киска, испугавшись, выпустила когти, вцепившись хозяйке в плечо. Колдун, однако, понял по-своему.

– Простите, сударыня, — он вернулся в прежний облик. — Мне следовало подумать, что вы можете испугаться, и выбрать для превращения нечто более нейтральное.

– Да, пожалуй. А откуда берется масса для превращений? — не удержалась Айлин.

– Что?

– Я хотела сказать, — она постаралась, чтобы голос задрожал, — что Вы меня так напугали. А не могли бы Вы показать это еще раз, но только выбрав существо поменьше. Это правда так интересно…

– Да пожалуйста! — мужчина улыбнулся, и через миг под ноги Айлин побежала мышь.

Вот теперь девушка заверещала по-настоящему, одним прыжком сиганув в кресло:

– Муська, взять!

Ни одно живое существо не сравнится в реакции с кошкой. Тем более, с кошкой, не кормленной со вчерашнего дня…

Айлин не торопясь слезла на пол.

– Удачно, однако, все вышло. А вытребую-ка я у отца эту четверть царства. Обещал — пусть теперь отдает. Тогда уж меня точно никто под венец не загонит. А там, глядишь, и впрямь найдется умный принц. — Она погладила кошку за ухом, — Хорошая киса…

Content

Шнейдер Наталия Сказочки

Дело для героя

Жил-был Емеля…

Иван-Царевич — Серый волк

Конец сказки

Мачеха героя

Принцесса