Михаил Зайцев

Час Дракона

Часть первая

Крапленый джокер

Глава 1

Я – гладиатор

…Земля была бурого цвета, цвета засохшего ржаного хлеба. С корявого клена, хилого и тонкого, как больной подросток, порыв зябкого осеннего ветра сорвал красно-желтый листок, подбросил его вверх, покрутил в сером, набухающем дождем небе и плавно опустил в грязную, дымящуюся пасть свежевырытой могилы.

Через несколько мгновений суровые, в меру пьяные могильщики опустят тело моего двоюродного брата на почти двухметровую глубину. Свежеструганые доски гроба сомнут, расплющат мертвый кленовый лист.

Но пока гроб еще открыт. Брат лежит чистый и серьезный, в черном парадном костюме.

Я раньше никогда не видел его в костюме, даже на фотографиях. По-моему, брат не любил пиджаков. Обычно он ходил в свободного покроя пуловерах, зимой в свитерах, летом в рубашках. Хотя при его работе, в общем-то, полагалось ходить именно в таких строгих темных костюмах. А может быть, это совсем не обязательно? Не знаю. О жизни средней руки клерков, чиновников городского хозяйства, я привык судить по фильмам 70 – 80-х годов. Чем вообще конкретно занимался мой брат? Даже этого толком не знаю.

Кажется, он отвечал в этом маленьком заштатном городишке то ли за водопровод, то ли за газ. Во всяком случае, о чем-то подобном говорил в прощальном слове толстый, синюшно выбритый пожилой господин – мэр города или один из его замов. Я так и не понял, кто есть кто в скорбной стайке ответственных работников, исправно пришедших сказать последнее «прости» своему безвременно ушедшему коллеге.

– У него было больное, но доброе сердце… он себя не жалел, весь отдавался работе… даже семьи не завел к сорока годам… первыми уходят лучшие…

И т. д. и т. п.

Все, пора прощаться. Сейчас крышку гроба забьют блестящими новенькими гвоздями, и я больше никогда не увижу Федора Храмова, сгоревшего в борьбе за горячую воду в зимний период. Или за бесперебойную подачу газа в квартиры граждан? Вот черт! Надо же, заклинило в такую минуту. Газ или водопровод? Не помню, хоть режь меня!

– ТЕЛЕФОН, ИДИОТ! – Брат сел в гробу и посмотрел на меня с нескрываемой укоризной. – Телефон! Я отвечал за телефонизацию, болван!

…Телефон звонил, отчаянно надрываясь как минимум минут пять. Я вскочил с постели. В глазах еще стоял, точнее, сидел усопший родственник. Я несколько раз сильно тряхнул взлохмаченной головой, прогоняя сон, и наконец соизволил снять трубку с беснующегося аппарата.

– Алло, Ступин, это я, Коля Малышев! Сема, ты где был? Я тебе все утро звоню, сейчас уже полдвенадцатого, а ровно в три часа…

– Слушай, Коль, ты, часом, не забыл, что я ездил хоронить брата?

– Ну…

– Баранки гну! Прилетел сегодня в пять утра, домой добрался к семи. Спать лег в полдевятого. Дурак, что вообще не отключил этот долбаный телефонный аппарат! Я же вам говорил, засранцам: оттуда до Москвы добраться – легче на Северный полюс слетать. Объяснил на пальцах, блин: в день приезда меня лучше не трогать, а ты…

– Ну извини, но только…

– А ты меня не перебивай. Раз уж дозвонился, то дослушай по крайней мере, что я о тебе думаю! Ты, Коля…

– Я – сволочь, гад, змей подколодный, пряник лысый, свинья волосатая, жертва аборта и кандидат в спидоносы. Доволен? Теперь – ты меня не перебивай. Все я про твои напряги помню и, кабы не экстраординарные обстоятельства, хрен бы стал звонить. Но, Семушка, покуда тебя два дня не было, тут случился маленький ай-яй-яй. Слушай внимательно и вникай. Вчера на нас основательно наехал некто Скелет…

– Подожди, а как же Матрос со своими пацанами?

– Я просил не перебивать. Буквально в день твоего отъезда, ближе к вечеру, к помещению, арендованному охранной фирмой «Питон», подъехал автобус с двумя десятками бравых омоновцев. По утверждению очевидцев, руководитель вышеупомянутой фирмы Матросов Сергей Иваныч, он же Серега Матрос, неоднократно привлекавшийся, но ни разу не отбывавший, через три часа покинул свой офис с печалью на лице и стальными браслетами на запястьях – и сел-таки наконец, для начала, в омоновский автобус. Следом за ним, уже в другой автобус, втиснулась вся матросовская бригада. Все тридцать шесть хорошо тебе известных бритоголовых головорезов.

– Красиво излагаешь.

– У тебя научился. Слушай дальше. Весь следующий день мы только тем и занимались, что рвали на себе волосы. Особенно тяжело пришлось Мишке Коробову. И не столько потому, что он лыс, как бильярдный шар, а потому, что в утро злополучного для «Питона» дня Мишутка лично передал господину Матросу причитавшуюся трехмесячную дань за якобы охрану нашего краснознаменного спортивно-оздоровительного клуба восточных единоборств «Дао»…

– Хватит ерничать, Николай. Я все понял. Один рэкетмен сел, назавтра возник другой. Денег, естественно, нет. Мало того, до конца не ясно, действительно ли этот Скелет принял от Матроса район или желает срубить по-быстрому «капусту», пока не появится настоящий хозяин. Так?

– Ну, ты прозорливец, Семен Андреич! Снимаю шляпу. Не понимаю только, на фига ты у нас ведешь рукопашный бой? Тебе бы директором вместо Коробова. Тем более что рукопашный бой в перечень восточных единоборств вообще не вписывается.

– Ладно, мастер Шаолиня, хорош базарить. Насколько я помню, в твоей первой фразе мелькнуло что-то про три часа?

– Ну и память у вас, Семен Андре…

– Я сказал «хорош»! В конце концов я не из круиза вернулся, а с похорон, и шутить, знаешь ли, сегодня не расположен.

– Извини, Сем, я не со зла все секу. Я просто хотел тебя немного отвлечь, если честно. Сам недавно бабку хоронил, понимаю, как тебе…

– Все, спасибо. Оценил. Теперь давай наконец по делу. Итак, сегодня в три часа Скелет забил «стрелку», правильно?

– В десятку! Веселый Роджер прибудет в пятнадцать ноль-ноль. Все тренировки на сегодня уже отменили. На «стрелку» приду я, естественно, Коробов, каратисты Вася с Пашей и, хотелось бы, ты.

– А Петьку-культуриста не зовете?

– Ты еще Оленьку-бухгалтершу вспомни! Петька же псих. Нам чего, драка нужна? Нужно потрепаться, потянуть время, недельку-две, понюхать, поспрошать. Если Скелет – авторитет в натуре, придется платить. Если фуфло – пошлем подальше. Может, Матрос еще отмажется, кто знает.

– Хорошо. Кончаем базар. Пойду ополоснусь в душе, приму на грудь пол-литра кофея и еду к вам. Пока.

Я поспешил положить трубку, чтобы не ввязаться в очередной виток разговора. На часах двенадцать с минутами. Пока помоюсь, пока перекушу да переоденусь, пока выведу из гаража свою старушку «копейку» – в родной клуб «Дао» успею впритык. И то если в пробку не попаду.

Снова вспомнился покойный брат. Федор, мягко говоря, не одобрял мое увлечение спортивно-оздоровительной работой с населением.

Тренерством я занимаюсь уже пять лет. До этого я был инженером, а дальше можно и не рассказывать. Стандартная схема: перебои с зарплатой, потом закрытие предприятия «у целом», поиск работы по специальности, потом поиск вообще хоть какой-то работы. Затем одна, вторая, третья работа – и наконец счастливая встреча в метро с Колей Малышевым, знакомым по прошлой жизни.

Во времена оны я, молодой специалист, сидел за кульманом в конструкторском бюро, а этажом ниже юноша Николай ксерил чертежи. Сошлись мы случайно. Вместе ходили в ДНД. Помните? Добровольная народная дружина. Раз в месяц гуляешь с красной повязкой на рукаве по улицам любимого города с шести до одиннадцати (реально – с шести до восьми) вечера, потом получаешь три дня отгулов к отпуску.

Задача дружинника проста, понятна и прямолинейна, как памятник Гагарину на одноименной площади: ни во что не ввязывайся. Если уж невтерпеж, можешь приволочь в опорный пункт любого из попавшихся на дороге мертвецки пьяных мужиков.

Как-то раз невтерпеж стало Николаю. Пожалел алкаша. На улице мороз, пурга, а бедный поклонник Бахуса, полуприпорошенный снежной крупой, замерзает, лежа на скамейке, аки ямщик из песни. Кинулся Малышев его поднимать, а тот возьми и достань из-за пазухи увесистый такой топорик.

Как выяснилось позже, новоявленный Раскольников трудился раздельщиком туш на мясокомбинате, откуда и прихватил после плодотворной (в смысле количества выпитого плодово-ягодного) смены казенный инвентарь с целью серьезного вечернего разговора с тещей. Думаю, раздельщик спросонья перепутал тещу с Николаем. Если бы я вовремя не перехватил занесенный для удара топор за отполированное мозолистой рукой хозяина древко – то… страшно подумать, что. До сих пор бы мне работать продавцом газет на переходе в метро «Октябрьская».

На другой день после инцидента с топором благодарный Николай потащил меня в ресторан – праздновать, как он выразился, свой второй день рожденья. И, будучи уже в изрядном подпитии, начал приставать: как, мол, у меня так ловко получилось обезоружить взбесившегося некрофила-тореадора. Вроде и стоял я в пяти шагах, почти спиной, и руки держал в карманах, и вдруг раз! – мужик уже лежит слева, а топор еще летит вправо.

Я честно признался – три года отслужил в десанте, приврал, что воевал в Анголе, и посоветовал Малышеву брать с меня пример, а именно: не злоупотреблять алкоголем вкупе с никотином – и заниматься спортом.

Коля скептически осмотрел свою тщедушную фигуру, бледно отражавшуюся в мутном ресторанном зеркале, – и выразил сомнения на предмет «заниматься спортом».

Тогда я рассказал ему о карате. О тщедушном коротышке – основателе стиля «Сетокан». О том, что главное – не природные качества, а боевой дух и филигранная техника. О том, что…

В общем, о том, о чем сегодня может прочитать двухчасовую лекцию каждый второй двенадцатилетний пацан.

Надо заметить, что на дворе стоял 1978 год, и про искусство «пустой руки» широкие массы знали в основном по фильму «Гений дзюдо». Естественно, Николай слушал раскрыв рот. Разве мог я тогда предположить, что мои разглагольствования за ресторанным столиком в корне изменят жизнь этого человека?

Однако вскоре Николай Малышев начал фанатично тренироваться, но не в подпольной секции карате у сенсея-самоучки, нет! Неведомо как Коля отыскал безобидного с виду вьетнамского студента, на деле оказавшегося настоящим, без дураков, мастером кунг-фу.

Учил ли вьетнамец Колю истинному искусству боя или морочил голову показной красивостью? Как вам сказать… Судите сами – к чему заезжему иностранцу готовить из восторженного юнца профессионального убийцу? Однако через пару лет тренировок Николай окончательно порвал с ксероксом, устроился куда-то сторожем и тренировался, тренировался, тренировался…

Неудивительно, что в период перестроечного расцвета восточных единоборств Малышев оказался почетным членом множества новоявленных федераций и ассоциаций. Потом ажиотаж схлынул, и Коля с еще несколькими приспешниками осел в скромном спортивно-оздоровительном клубе «Дао», куда не преминул пригласить меня «зайти как-нибудь на минутку» во время нашей исторической встречи в метро.

Я с благодарностью принял приглашение, в тот же вечер кинул в сумку кроссовки да старый спортивный костюм и поехал по наскоро записанному на обрывке «Московского комсомольца» адресу.

Малышевский клуб мне понравился с первого взгляда. Одноэтажное кирпичное строение во дворе, сильно смахивающее на жилконтору времен хрущевской оттепели. Кругом тополя, кусты сирени. Двор старый, большой, до домов топать и топать через полузаброшенную детскую площадку, а подъезд к клубу, можно сказать, шикарный – справа и слева уютные заборчики двух детских садиков, заасфальтированная площадка-тупик, гарантия того, что близживущие частники не поставят сюда свои автомобили: далековато от домов и не видно из-за зелени – мечта угонщика.

Здание оказалось действительно жилконторой, коммунальные службы занимали весь первый этаж. А вот в подвальчике (узкая крутая лестница вниз, отдельный вход) отыскался вполне прилично оборудованный спортзал, пара раздевалок и кабинетик-кроха с табличкой: «Администрация. Клуб „Дао“.

При моем появлении Малышев несколько растерялся. Признался, что не ждал так скоро, и, не зная, чем меня занять, предложил посмотреть тренировку. Я поблагодарил, но попросился не посмотреть, а поучаствовать. Коля, пряча глаза, объяснил, что, дескать, сейчас занимается «продвинутая группа».

Я прикинулся веником и снова стал проситься, сетуя на неразмятые старые кости, игриво напоминая про случай с топором и последующую просветительскую беседу в ресторане – между делом переодеваясь в костюм лыжника-ветерана.

В общем, Николаю ничего не оставалось, как сдаться под напором моей тупой наглости и отправить меня в задние ряды учеников.

Разминку я просачковал, во время отработки базовой техники смылся в уборную и возник снова к моменту работы с партнером.

Разбились на пары. Мой партнер наносит серию ударов, как учили. По идее, я должен пасть поверженным. Либо, в лучшем случае, заблокировать атаку. Но все получается не так, как задумано. Падаю не я, падает партнер – и, что интересно, на первом же атакующем движении. Элементарно: он бьет меня правой в корпус, я отвечаю тоже правой в корпус. Он начинает свой удар раньше меня, а я свой раньше заканчиваю.

Пробуем еще раз, еще раз, еще. Партнер у меня, судя по всему, парень неплохой, тренируется не первый год и растянут классно. То ногой норовит залепить в ухо, но моя нога быстрее. То локтем, и опять я быстрее. То… стоп! После очередного – кажется, десятого – падения наши игры властным окриком прекращает Николай Павлович Малышев.

Мастер уверенно подходит ко мне и, желая показать нерадивому ученику, как надо делать лоха в лыжном костюме, очень красиво и изящно, как в кино, прыгает с места и норовит угодить мне в лоб сразу двумя немытыми пятками. Я успеваю отклониться, схватить его за лодыжки и мягко подстраховать расслабленной ногой, не дав грохнуться затылком о деревянный пол. Все.

Тренировка закончена. Ученики скромно переодеваются и уходят домой. А посрамленный мастер до двух часов ночи мучит меня всякими приемчиками и набивает себе шишки. Я же свеж и бодр. Ни одного синяка, ни одной царапины.

С двух ночи до четырех утра Коля пристрастно меня допрашивает: где и кто меня научил так драться. Ну, ради Будды, расскажи!

Полпятого я раскалываюсь. Служил в десанте, воевал в Анголе, был у нас комбат-батяня. Батяня-комбат учил, как руками (голыми) калечить солдат (вражеских).

Коля снова предлагает поспарринговать, часто и больно падает. Я щедро демонстрирую свою технику. Объясняю все предельно просто. Главное – быть чуть быстрее, самую малость расторопней противника. Николай пытается повторить за мной. Теоретически у него все получается, а вот на практике – опять падения на пол, синяки и шишки.

В десять утра, покидая гостеприимный зал, как бы между прочим прошусь на работу. Преданный, восхищенный взгляд Малышева – взгляд средневекового лучника, которому дали пострелять из гранатомета, – не оставляет сомнений: я принят.

Затем было сначала осторожное, а потом задушевное знакомство с формальным директором клуба Михаилом Коробовым, бывшим боксером, а ныне обладателем черного пояса какого-то малоизвестного стиля карате… братание с его учениками, по совместительству тренерами детской группы Васей и Пашей… дружба с культуристом Петром по кличке Первый, инструктором вольной монгольской борьбы (кого только не встретишь в столицах!) и бурная ночь с приходящей бухгалтершей Олечкой…

Как только Николай выправил мне через знакомую федерацию корочки инструктора у-шу, я приступил к тренировкам. Смешно, но за пять лет моей практики ни одну из проверяющих нас комиссий не смутило то, что инструктор гимнастики у-шу ведет секцию рукопашного боя.

Брат Федор посетил мою тренировку лишь однажды. Полтора часа проскучал в углу на скамеечке, а когда мои ученики подались восвояси, подошел ко мне и сказал:

– Знаешь, Сема, тебе уже под сорок, а, ей-богу, как ребенок! Ну чем ты занимаешься, подумай! Демонстрируешь прыщавым подросткам и толстым дядькам освобождение от захватов, да? Учишь экзальтированных дамочек бить коленкой в пах хулигану? Как будто найдется такой хулиган, который на них позарится.

– Знаешь, Федь, – ответил я несколько смущенно, – мне за это деньги платят. Жить-то надо.

– Это понятно, я не о том. Конечно, солидному мужику в твои годы более подобает мять ягодицей теплое начальственное кресло, но – как сложилось, так и сложилось. Не судьба, значит. Я про то, что боец-то ты неплохой. Поверь, я в этом деле кое-чего соображаю, три года спецназа за плечами. А твои так называемые ученики обращаются с тобой как с парикмахером. Семен Андреич, это хочу, того не хочу… Тьфу, смотреть тошно. И Семен Андреич приплясывает перед ними. Ах, вы этого не желаете? И не надо, извольте, другой приемчик покажу. Противно: мечешь бисер перед свиньями.

– Кто платит оркестру, тот заказывает музыку. Банально, конечно, но такова се ля ви.

– Ты прав, братик. Но уж если ты решил зарабатывать на жизнь кулаками, то… – Федор сделал многозначительную паузу, – имеются такие оркестры, в которых солисту за пару красивых нот платят пару тысяч баксов.

– Ты про криминал?

– Избави бог. Есть в Москве один такой элитарный спортклуб «Атлетик». Тамошний директор Сергей Дмитриевич Акулов, в простонародье Акула, придумал о-о-очень забавный бизнес…

В тот же вечер Федор познакомил меня с Акуловым. Маленький, юркий, подвижный, как юла, Сергей Дмитриевич задолго до официального признания практиковал под крышей своего шикарного клуба (бассейн, качалка, солярий) то, что сегодня называется боями без правил.

Бои проходили подпольно. Нет, не из-за особой жестокости. Просто Акулов устроил маленький тотализатор. Все было обставлено чинно и благородно. Бойцы выступали под красивыми псевдонимами, словно породистые рысаки. Чем больше побед, тем больше платят за каждый выход. За победу в финале – отдельная плата. Никакого шельмования, никаких подтасовок. Публика собиралась солидная, поднаторевшая в аферах государственного масштаба и, как следствие, крайне подозрительная относительно какой-либо, пусть малейшей, нечестности по отношению к себе.

Меня Акулов рассматривал довольно долго и с откровенным скепсисом. Староват я был, по его мнению, для гладиаторских игрищ.

Помог Федор. Шепнул Сергею Дмитриевичу на ушко пару цифр – и я был допущен в святая святых, на ристалище.

Помню, я был немало удивлен, что мой братец, мелкий чиновник из захолустного региона, вхож в «высшие эшелоны финансовой олигархии». Так, кажется, газетчики именуют златозубых, лоснящихся благополучием мужчин, скрывающих под бриллиантовыми кольцами синие наколки-перстни. Завсегдатаи зубодробильной рулетки обращались с Федором как с равным. Мне с арены это было прекрасно видно…

В тот вечер я удостоился звучного псевдонима Бультерьер. И заработал за полтора часа мордобоя пять тысяч долларов, аплодисменты зрителей и в придачу постоянный ангажемент в акуловском заведении.

Бои Акулов проводил не часто. Раз в квартал. Посему я решил совмещать кровавые баталии с работой в качестве скромного тренера в клубе «Дао». Тем более волей-неволей приходилось постоянно держать форму. Естественно, коллег по спортивно-оздоровительной деятельности в денежную изнанку своей жизни я посвящать не стал. Ссадины и кровоподтеки после боев всегда можно было списать на случайную травму от чрезмерно старательного ученика.

Так и жил последние годы: при работе, при деньгах, причем при хороших деньгах – спасибо Федору Храмову, моему двоюродному брату, которого я вчера похоронил.

На часах 14.05. Я хорошо выбрит, сыт, одет и готов ехать на «стрелку» со Скелетом. Жаль, что не выспался. По иронии судьбы, именно сегодня вечером в акуловском заведении очередные «танцы». Нужно не забыть взять с собой черное кимоно.

Это Акулов придумал для меня такой сценический костюм: черное кимоно, черные штаны, черный пояс и морда бультерьера, шитая блестящими «золотыми» нитками на спине. Он же, Акулов, придумал для меня и еще троих ветеранов титул «бессмертный». Вряд ли сам сочинил. Наверное, содрал идею с телепередачи «Что? Где? Когда?».

Ежели «бессмертный» выступает против новичка-гладиатора – ставки, конечно, идут по мизеру. Исход заранее ясен. Но если двоих «бессмертных» стравливают друг с другом – вот тут начинается настоящая игра.

Интересно, что-то будет сегодня вечером? Хорошо бы выйти в финал. Деньги ох как нужны, поиздержался я изрядно, практически до нуля. Покойный братец оказался должен каждому второму чинуше из своего окружения. Долги, само собой, пришлось отдавать мне.

Ну все, пора бежать, напоследок подхожу к зеркалу, поправляю волосы. Из зазеркалья на меня смотрит невыспавшимися глазами среднестатистический худощавый блондин не первой молодости, обычная такая, ничем не примечательная физиономия.

Аккуратно закрываю дверь на все замки и, не дожидаясь лифта, сбегаю по лестнице. В дырочках почтового ящика что-то белеет. Газет и журналов я не выписываю. Наверно, это очередные рекламные листки.

Кручу ключиком, дергаю металлическую дверцу. В моем почтовом ящике лежит открытка. Простенькая почтовая карточка. С одной стороны печатными буквами написан мой адрес, с другой выведено всего одно слово: «СОГЛАШАЙСЯ».

Почерк я узнаю в ту же секунду. Характерная, с закорючкой, буква «с», знакомая галочка над «и кратким». Почерк брата Федора, тело которого, упакованное в деревянный ящик, вчера на моих глазах засыпали землей.

На открытке нет никаких почтовых штемпелей. Следовательно, ее кто-то опустил, придя специально для этого сегодня утром.

Возвращаясь ночью из аэропорта, я, твердо помню, бросил взгляд в сторону почтового ящика. Там было пусто.

Что меня меньше всего удивило, так это манера изложения. То есть полное ее отсутствие. Брат любил подобные штучки. Не раз и не два я получал телеграммы с одним-единственным словом: «Приеду», «Поздравляю»… Были и открытки, точно такие же почтовые карточки, только с множеством марок и штемпелей. Одно слово на открытке от Федора – это норма. «Добрался», «Спасибо», «Позвони». Констатация факта, реже – руководство к действию.

Я невольно остановился возле галереи почтовых ящиков, привалился плечом к шершавой облупившейся стенке и надолго задумался.

Разные мистические умозаключения я отбросил сразу. Точнее, постарался перевести их на физический уровень, чтобы они не мешали общей канве рассуждений.

Допустим даже, Федор восстал из гроба, тронутой тлением рукой надписал открытку, сел в самолет или на помело – и утром, а может быть, и десять минут назад, бросил послание в почтовый ящик. Что это меняет? Абсолютно ничего! Мне предложено «согласиться». С кем? С чем? Не ясно. Однако предложено в такой форме, что не откажешься. Не каждый же день получаешь распоряжения с того света.

Значит, сегодня меня кто-то спросит: «Хочешь?» – и я буду обязан сказать «да». Во всяком случае, так рассчитывает отправитель. Если я скажу «нет» – занавес опустится, спектакль не состоится. Или состоится, но уже без меня.

Если я соглашусь, как предложено (приказано?), – я сыграю некую предначертанную мне неизвестным режиссером роль и впишусь в заранее заготовленный сценарий.

Возможно, другой на моем месте поступил бы благоразумно. Сказал «нет». Сам Федор, к примеру. Но пославший открытку слишком хорошо меня знает. Понимает, зараза, что авантюрист и сорвиголова, пошляк, циник, балагур и бабник Сема Ступин мгновенно заглотит крючок, согласится на раз. Вот тут-то у меня есть козырек. Он или они УВЕРЕНЫ, ЧТО ХОРОШО МЕНЯ ЗНАЮТ. Убеждены, что МОГУТ МЕНЯ ПРОСЧИТАТЬ.

Существует еще один пикантный момент. Есть у меня привычка – хорошая ли, плохая ли, но привычка. Я страсть как не люблю держать дома всяческие семейные документы, фотографии, бумаги. Все, кроме, естественно, самого насущного (свидетельство о рождении, диплом и т. п.), мгновенно уничтожаю, предаю огню. И в первую очередь почтовые отправления родственников. Прочитал, спалил. Нечего копиться макулатуре по ящикам письменного стола.

Напрашивается очевидный вывод: мои московские друзья, тот же Коля Малышев, никак не могут подделать залихватский почерк двоюродного брата. Хотя и этот вариант с чистым сердцем отбрасывать нельзя. Что я, в конце концов, знаю о своих коллегах, кроме того, что они хотят, чтобы я о них знал?.. Однако, вероятнее всего, что указание «соглашайся» исходит из окружения Федора. Или же от нашего общего родственника. На похоронах были почти все братики, сестрички, тети, дяди. Целая орава. Многим покойный помог деньгами. Однако честь отдать его собственные посмертные долги, как нечто само собой разумеющееся, выпала именно мне. Наверно, потому, что я столичный житель, к тому же при работе. Забавно. А может, не было у Федора никакого инфаркта миокарда? Мало ли какие причины способны загнать человека в гроб…

Тряхнув взбаламученной головой, я решительно отлепился от стенки и побрел к выходу из подъезда. Мозг услужливо подбросил еще пару версий, замешанных на аббревиатурах ФСБ, МВД, ГРУ.

Увлеченный своими невеселыми размышлениями, я вышел из дома, добрался до гаража, вывел машину – и с ужасом услышал шипящий, леденящий душу звук. Так и есть: колесо спустило. Теперь – сто процентов – к урочному часу не успею на «стрелку».

Мелькнула еще одна вполне безумная мысль: Скелет! Скелет все подстроил, чтобы мы – я, Николай и приспешники – согласились платить ему рэкетирскую дань. А колесо зачем прокололось? Неужто для демонстрации мистического Скелетова могущества? Да, воистину от трагического до комического один шаг. Сначала висельник рассказывает анекдот, потом шагает с табуретки. В хохоте зрителей тонет изящное ми-бемоль хрустнувших шейных позвонков.

Однако шутки шутками, а придется топать назад в квартиру. Во-первых, нужно сжечь поганую открыточку, во-вторых, достать из кладовки «запаску», то бишь запасное колесо, а в-третьих, переложить свои шмотки в другую спортивную сумку…

К зданию клуба я подъехал ровно в 15.20. Бросилась в глаза незнакомая иномарка у входа, черный «БМВ». Передняя дверь открыта. Облокотившись на руль, сидит наголо бритый водитель. Рядом топчутся два типа характерной наружности.

Урок я узнаю сразу. Проведенные в Сибири детство и юность научили. Мы с матерью после смерти отца жили у деда на заимке. Там-то я и увидел в первый раз мелкую зэковскую шелупонь – и узнал, что такое Страх. Настоящий Страх с большой буквы.

Я припарковался шагах в пяти от «бээмвэхи». Урки тут же закончили базар и не спеша двинулись в мою сторону. Тот, кто написал открытку, считает, что хорошо меня просчитал. Ладно, сейчас, для разминки, устрою маленький нелогизм.

Уголовники – люди серьезные. Драка с уголовниками на улице – совсем не то, что спортивный, пусть даже полуспортивный поединок. Соперник в боях без правил не полоснет бритвой, не ткнет заточкой, да и в глаз пальцем вряд ли ударит.

Не знаю, правда или вранье, но мне рассказывали байку про знаменитого Попенченко, боксера-легенду конца пятидесятых – начала шестидесятых годов. Якобы его избила, чуть ли не убила обычная ленинградская шпана. Дали сзади по голове, Попенченко отключился, после чего его неподвижное чемпионское тело неумело, но долго пинали ногами в тяжелых башмаках фабрики «Скороход».

Урки замерли в полутора шагах. Встали грамотно. Один прямо напротив, другой сбоку-слева, почти за спиной. Водила замер чуть поодаль, шагах в трех. Тот, что напротив, глядя мне в лицо, глаза в глаза, не разжимая губ, длинно сплюнул. Противная желтая харкотина повисла на моих джинсах. Я невольно улыбнулся. История повторяется дважды, повезет, если второй раз она повторится в виде фарса.

…Дед откинул засов. Тяжелая, примерзшая за ночь дверь скрипуче распахнулась – и в сени, дыша паром, ввалились трое мужиков, одетых в запушенные инеем телогрейки. Маленький мальчик забился в самый дальний угол, возле ведра с питьевой водой, подернутой тоненькой корочкой льда. В сенях было холодно, но мальчик не ощущал холода, хоть и был почти раздет. Дед не разрешал надевать ничего, кроме рубашки и трусов, даже в самые лютые морозы. Но все равно мальчика била мелкая дрожь.

Мальчик боялся. Он давно перестал бояться всего, что связано с тайгой, хотя поначалу пугался жутко. Но потом привык. Привык к страху – и страх ушел. Теперь он мог спокойно переночевать в лесу. Где-нибудь на ветке, чтобы не бояться… нет, по-другому: НЕ ОПАСАТЬСЯ зверей. Страх – враг, чувство опасности – совсем другое. Это чувство помогло ему выжить.

Было время, мальчик боялся деда. Дед мог ни с того ни с сего столкнуть в глубокий овраг, в колючие кусты, спихнуть в воду, кинуть в мальчика камень. Но и дед вскоре стал не страшен. Опасен, но не страшен. Как катание на велосипеде. Потерять равновесие опасно, но страха перед падением нет. А уж если упал – больно, конечно, но снова тянет в седло, потому что кататься ИНТЕРЕСНО. Мальчику было с дедом интересно. Очень интересно: что тот еще придумает, какую пакость? Он даже любил деда по-своему, любят же юные натуралисты ядовитых змей.

Но сейчас мальчик боялся. Пришли ЛЮДИ. Плохие люди. Перед тем как пойти открывать, дед объяснил, что они пришли к его матери. Они хотят сделать ей плохо. Зачем? От этого им будет хорошо.

Мальчик ничего не понял. Он был слишком мал и совсем не знал людей. Собственно, из людей он знал и понимал только мать и деда. Чужих мальчик боялся. Но дед велел идти с ним в сени, смотреть и слушать. Мальчик повиновался. Он просто не умел возражать деду. Не был знаком с таким понятием, как отказ. Слово деда – закон. Скажи завтра дед: «Полезай в печку, в огонь» – и мальчик полез бы.

– Ну че, чурка старая, – громко заорал один из пришельцев. – Где тут у тебя баба прячется? Показывай. Желаю отыметь ее во все дыры.

– Не ссы, чухонец, – прохрипел второй, – и тебя политурой угостим, у нас на химии политуры много, а баб мало, секешь?

Третий молча зыркал по сторонам. К ужасу мальчика, он его заметил, улыбнулся, продемонстрировав черные редкие зубы, и поманил узловатым пальцем.

– А ну-ка, малый, иди сюда, гладкий мой. Я таких, как ты, люблю, розовеньких…

Мальчику очень хотелось закрыть глаза, но велено было смотреть.

Дед был маленького росточка, по плечо самому низкому из незваных гостей. Еще дед был узкоглазым. Мама и он, мальчик, совсем не походили на деда. Почему, ребенок не знал. Понял только, что его папа, который на самом деле не его папа, а «второй мамин муж», был дедушкиным сыном. Папу мальчик не помнил.

– Ну че в сенях стоим? Отвали-ка, чурка, на хрен, а то зашибу!

Внезапно дед схватил говорящего пальцами за оттопыренную губу. Крепко схватил. Как будто поймал в ладонь надоедливо жужжащую муху. Схватил и резко дернул вниз, выставив вперед жиденькое острое колено. Как только схваченная губа встретилась с коленом, дед отпустил свою жертву. Первый еще не успел упасть на пол, а ладошки деда уже звонко щелкнули по ушам второго – в то же время согнутая нога распрямилась и кованый каблук дедушкиного кирзача ударил по валенку третьему мужику, туда, где должны быть пальцы.

Мальчик невольно моргнул. Затем моргнул специально. Мальчик не верил своим глазам. Трое страшных лежали на полу у ног маленького тщедушного старичка.

Вот один, опершись руками об пол, пытается подняться, дед почти нехотя наступает ему на руку, как таракана давит. Трещат суставы. Второй, упавший навзничь, резко вскакивает, достает из кармана телогрейки нож. Дед бьет его ладонью по руке – нож улетает в сторону. Еще одно короткое движение ладонью – удар по носу, – и нападающий вылетает на улицу. Третий на четвереньках ползет к двери, дед не спеша достает откуда-то из-за пазухи знакомый мальчику револьвер. Стреляет, сбивает с уползающего шапку.

Через минуту от троицы не осталось и следа. Они убежали. Мальчик поражен. ОНИ УБЕЖАЛИ… Три страшных человека. Хотя нет, уже не страшных. Мальчику уже их ЖАЛКО.

– Я сломал пальцы на руке, я сломал пальцы на ноге, я сломал нос, зачем? – спрашивает дедушка.

Мальчик молчит, он не знает.

– Если бы я просто побил, они бы пришли еще, тогда пришлось бы убивать. Я сделал им вред, но вред, который я сделал, – пустяк по сравнению со смертью. Я спас их от них же самих. Спас тебя, себя, твою мать. Я сделал мало, но многого добился. Я взял твой страх и подарил его – им. Они долго будут помнить мой подарок, ты тоже…

– Че лыбишься, петушок? – Урка смотрел на меня колючим, презрительным взглядом. – Те по кайфу, когда на тя харкают?

– Да ты че! – улыбнулся я еще шире. – Кому ж это по кайфу? Неприятно, конечно, но стерплю пока. Я вообще-то к Скелету на «стрелку» приехал. Он там, внизу? – Я кивнул в сторону железной двери, ведущей в подвал, в недра родного клуба.

– Обшмонай его, Монах, и нехай хиляет, – подал голос второй уголовник, сбоку-слева.

– Пушка, перо, вонючка есть? – спросил мой первый собеседник.

– Не-а, ни пистолета, ни ножа, ни газового баллона, ничего нет. Можешь проверить. – Я поднял руки – не высоко, а так, что ладони оказались на уровне лица.

Оба урки слаженно и быстро обшлепали мою одежду.

– Чисто. – Второй уголовник, тот, что находился сбоку, сразу же расслабился и, шаркая ногами по асфальту, поплелся к черному «БМВ». Стоящий чуть поодаль шофер не спеша последовал его примеру.

– Я не въезжаю, сучонок, чего ты все лыбишься? – Монах продолжал стоять у меня на пути.

– Смешно мне, Монах, вот и улыбаюсь. Обшмонали вы меня, конечно, капитально, а оружия не нашли.

– Не понял. – Монах напрягся, схватил отворот моей куртки татуированной пятерней. Я замер в позе «руки вверх, ладони пустые». – Шуткуешь, фофан! Какое еще оружие?

Монах дернул меня за отворот куртки. Мои пальцы почти касались его лица. Сейчас он ударит меня лбом по носу. Старый, но безотказный прием.

– Погоди драться, – я чуть отстранился. – Не видишь, сдаюсь я и оружие свое держу на виду. Разуй глаза, вот мое оружие. Видишь, какой у меня пальчик? – Мой указательный палец описал возле багровеющей небритой физиономии сложную кривую. – Пальчик длинный, твердый, чем не оружие?

Монах открыл вонючий рот. Он хотел что-то сказать, что-то исключительно нелицеприятное, но я решил прекратить дискуссию и сильным, резким движением вогнал свой указательный палец в ноздрю уголовнику.

Вообще-то я человек небрезгливый, но, положа руку на сердце, признаюсь – мне было неприятно. Ковыряться в носу само по себе дурной тон, а уж совать пальцы в чужие носовые отверстия и подавно. Одна отрада – Монаху было еще неприятнее, к тому же ему было очень больно. Настолько больно, что он через пару секунд потерял сознание вследствие болевого шока.

Один – ноль.

Следующие в очереди – те двое у машины. Ага, уже не у машины. Уже бегут ко мне. Среагировали они, надо отдать им должное, быстро и расторопно. Не успел Монах живописно застыть, уткнувшись окровавленной рожей в мои ботинки, рядом оказался второй уголовник.

Махнул перед моей физиономией рукой. Ладонь открыта, меж плотно сжатых пальцев прячется лезвие бритвы. «Жиллетт» – лучше для мужчины нет! Перехватываю кисть, фиксирую. Носком ботинка бью в колено, подтягиваю ногу, второй удар – каблуком в пах. Два – ноль.

Шофер чуть притормозил, осадил прыть, замер в полутора шагах в позиции борца вольного стиля. Ноги широко расставлены, корпус почти параллельно земле, руки в стороны.

Делаю маленький шажок навстречу. Нервишки у водителя не выдерживают, и он бросается вперед, в бой. Пытается взять меня «на колган». То бишь боднуть головой в живот.

Я читал в одной умной книжке, что подобный маневр – один из первых приемов кунг-фу, описанных китайскими мастерами столько-то тысяч лет назад. Правда, в то время бойцы делали ставку на специальный шлем, увенчанный острыми бычьими рогами. Должно быть, шлем страховал нападающего и от встречных ударов. Шофер, само собой, без шлема, и поэтому мое вовремя выставленное колено отправляет его в глубокий нокаут. Три – ноль. Чистая победа.

Напоследок обшариваю поверженные тела. У Монаха за поясом обнаруживается пистолет «ТТ» китайского производства, в магазине четыре патрона. Самое то, что нужно для предстоящего разговора со Скелетом.

Я снимаю пистолет с предохранителя, передергиваю затвор, загоняя патрон в патронник, и с оружием в руке направляюсь к дверям родного клуба.

Спускаясь по узкой крутой лестнице в полуподвальчик, слышу знакомый голос Миши Коробова:

– Хорошо, мы согласны, платить будем. Единственное, о чем прошу, отсрочьте первый… э-э-э, как бы выразиться поточнее, э-э-э… взнос! Да, взнос. Отсрочьте первый взнос на неделю.

– Который тут Скелет? – С этой ковбойской фразой, держа пистолет перед собой, я решительно выхожу на публику.

Скелета срисовал мгновенно. Тощий, длинный пахан по-хозяйски топтался в центре зала. Рядом еще один визитер. Судя по всему, телохранитель. Здоровый бугай. Такому, должно быть, подкову согнуть – раз плюнуть.

Мои сослуживцы сидят на скамеечке возле шведской стенки. Я так понимаю, Скелет настоятельно предложил им сесть и, прохаживаясь, будто школьный учитель перед нерадивыми учениками, прочитал краткую лекцию на тему экономики. Отличник Михаил Коробов смысл лекции уловил и поспешил сделать надлежащие выводы в устной форме. Но тут появился я со своей наглой репликой.

– А это что за фраер? – Скелет удивленно повернулся ко мне.

Бугай-телохранитель сунул руку за пазуху.

Я выстрелил. Телохранитель схватился за плечо.

Хлопок выстрела прогремел под низкими сводами спортзала подобно взрыву авиационной бомбы, несказанно удивив всех собравшихся, особенно раненого телохранителя.

Неудивительно. Бугай привык к полному подчинению быдла. Быдло – это мы все, во всяком случае, большая часть населения, и я в том числе. Мы бессловесны и покорны. Мы – овцы. Нас надо стричь. Пускай мы и малость оголодавшие овцы, с редкой, плешивой шкурой, но пока есть еще слабый подшерсток, сгодится и он, а потом можно содрать кожу. Овцы все стерпят, на то они и скот. А если скот вдруг оказывает сопротивление – вывод один: он взбесился, заболел, его необходимо срочно забить на мясо в назидание остальному стаду.

– Да я тебя, падла… – раненый телохранитель, морщась от боли, двинулся на меня.

Я выстрелил второй раз. Прострелил второе плечо. Бугай замер на месте, побледнел и гулко рухнул на пол.

– Стой смирно, Скелет, – я направил пистолет на дернувшегося было уголовника, – стой и слушай. Они будут тебе платить. А я нет, понял?

Скелет молчал, но его взгляд был красноречивей любых слов. Как он меня ненавидел!

– Подними эту падаль, – я ткнул стволом в сторону телохранителя, – и вали отсюда.

– Ты чьих будешь, сокол? – процедил Скелет, не двигаясь с места.

В обычном мире среди обычных людей определение «сокол» – синоним таких понятий, как «герой», «бесстрашный», «гордый». Для уголовников «сокол» – прежде всего птица, то есть пидор. Еще пидоров называют Манечками.

Я выстрелил в третий раз. Пуля чиркнула Скелету по тощей ляжке, оставив рваную красную полоску.

– Я буду сам по себе, Манечка! Быстро делай, что говорю, следующий раз отстрелю яйца.

– Отмороженный, – констатировал Скелет, поморщившись.

Понятие «отмороженный» позволяло блатному авторитету сохранить лицо. Что взять с отморозка? Можно пока и подчиниться, а потом замочить. Пренепременно замочить, вопрос чести.

– Ребятки, быстро, помогите дяде вынести на воздух раненого друга, а я пойду, у меня еще дела.

Я вышел из зала, пятясь, ни на секунду не теряя с прицела Скелета. Завернул за угол и быстро помчался по лестнице.

Слава богу, никто из моих друзей не успел подать реплику! Крайне важно, чтобы Скелет со товарищи воспринимал меня отдельно от остальных тружеников спортивно-оздоровительного заведения. Они хорошие, они ни при чем. Они согласны платить. Враг только я.

Не сомневаюсь, ребята перевяжут бандитские раны. Еще и посочувствуют увечным, меня поматерят. Парадокс, но овцы всегда чуточку мазохисты. Им выжигают клеймо, а они преданно смотрят в глаза мучителю. Самое смешное – не получи я сегодня открытку, тоже пришел бы покорно на «стрелку» и послушно подставил шею под ярмо, руководствуясь принципом «не мною правила заведены, не мне их ломать».

Похоже, безобидная открыточка с одним-единственным словом в корне изменит мою жизнь. С того момента, как я взял ее в руки, какая-то часть сознания, отдельный участок мозга постоянно просчитывает возможные варианты, отрабатывает гипотезы, строит умозаключения. Постоянно, чем бы я ни занимался. За рулем машины, во время драки, стрельбы – компьютер за лобной костью ищет решение замысловатой головоломки с запашком свежевырытой могилы.

Кое-что я уже начал понимать. Мозаика постепенно складывается. И картинка получается скверная.

Я не спеша вел машину по знакомым переулкам. Домой ехать нельзя: того и гляди заявится в гости Скелет. И еще нужно пистолет выбросить, хотя бы вон в тот канализационный люк с открытой крышкой.

На часах 15.40. Умудрился поссориться с урками за неполных пятнадцать минут – и уже минут семь кручу баранку. Ничто не достается так быстро и дешево и не ценится потом так дорого, как враги. А в моей нынешней ситуации один хороший, матерый новый враг полезнее десятка добрых старых друзей.

15.42, к Акулову ехать рано. Гладиаторские игрища у меня начнутся ровно в 21.30. В запасе как минимум пять часов. Прекрасно было бы пару часов соснуть в теплой постельке. Вполне могу себе позволить. Есть такая постелька в двадцати минутах езды. Очень уютная постелька в исключительно гостеприимной квартирке. Хозяйку зовут Виктория. Виктория Александровна Могилатова.

В детские и юношеские годы одногодки величали ее Могилой. Кличка сама собой напрашивалась, от фамилии, но имела второй смысл. Виктория была удивительно сексапильна, могила для мужиков. Такой она осталась и по сей день. Больше того, к своим тридцати приобрела еще больше шарма.

Видел я ее фотографии десятилетней давности. Фигура – та же, прическа, но – взгляд другой. С годами Виктория научилась пользоваться своим взглядом с неописуемым эффектом. Сколько оттенков, сколько намеков, тонов и полутонов! Это что-то! Молодой самурай делает мечом вроде бы те же самые движения, что и его наставник, но даже не посвященный в хитросплетения фехтовальной техники сразу же почувствует разницу между просто специалистом и истинным мастером.

Виктория Могилатова на исходе второго десятка сражала мужчину одним движением томных век.

Мы познакомились в клубе «Атлетик». Я блистал на арене боев без правил. Вика восседала с мужем – старым, крючконосым, но фантастически богатым – в первых рядах зрителей.

Она та-а-ак на меня смотрела, что я чуть было не проиграл схватку сопляку самбисту.

По окончании убийственных забав нас представили. С муженьком под руку Могила явилась ко мне в раздевалку. Оказывается, она на меня поставила. Много поставила и выиграла еще больше. Довольный муженек потрепал меня ласково по щеке. Через неделю он умер. Инфаркт. И я тут совершенно ни при чем. Через две недели Вика заявилась ко мне домой. Вся в черном, живое воплощение траура и печали. Места обитания гладиаторов Сергей Дмитриевич Акулов не сообщал никому и ни за что, но Вика умудрилась узнать мой адрес легко и непринужденно. Один взгляд, трепет ресниц…

Тем памятным вечером Виктория Александровна меня изнасиловала. Соитие госпожи из сословия патрициев – и голодного раба. Больше в моей берлоге Могила не появлялась, но я получил высочайшее соизволение «заезжать иногда».

Не хочется хвастаться, исключительно ради правды-матки сообщаю: кое-чего в женской природе я понимаю, особенно в анатомии. Есть на теле у представительниц слабого пола определенные точки, не имеющие никакого отношения к пресловутым эрогенным зонам. Умелое воздействие на них в определенные дни и часы лунного цикла дает поразительные эффекты.

К Вике я заезжал именно в такие дни и часы. В результате месяцев через шесть мы поменялись ролями. Я стал патрицием-властелином, она – добровольной рабыней.

Своим новым высоким положением я пользовался исключительно ради удовлетворения животных инстинктов, в социальные же аспекты жизни богатой вдовы не вмешивался. Таким образом, за несколько лет нашего тесного общения Могила еще дважды побывала замужем – но скоротечно, между делом. Эпизодические мужья, не вылезающие из заграниц, абсолютно не мешали нашим регулярным встречам.

Поэтому и сегодня, подъезжая к элитарному Викиному дому, я даже не удосужился предварительно позвонить. Уверен, Могила будет рада меня видеть. И не только видеть, ведь сегодня полнолуние!

Черт побери, до чего же интересно протекает моя жизнь за последние сутки! Послание от усопшего брата, уголовник по кличке Скелет, женщина-вамп по прозвищу Могила. Ни дать ни взять фильм ужасов!

Вика открыла после первого звонка, будто ждала под дверью. Черный шелковый халатик на голое тело, легкий макияж, тщательно уложенные волосы.

– Я слышала, у тебя брат умер!

Подошла, обняла, прижалась щекой. Само сочувствие. Женщина-скорбь.

– Я его помню. Такой черноволосый, глаза чуть раскосые. Совсем на тебя не похож.

Вопрос или утверждение? Скорее вопрос.

– Мы сводные братья. Моя матушка вышла замуж за его отца, когда мне исполнился год. Познакомились и через неделю поженились.

– Ты не рассказывал, что у тебя был отчим.

– Я тебе много чего не рассказывал. Пойдем в спальню.

– Ты хочешь…

– Еще как! И хорошо бы нам поспать часок, договорились?

Но сон мне предстояло еще заслужить. Отработать по формуле – сон за секс.

Виктория изящно подошла к великолепному сексодрому под парчовым балдахином а-ля Людовик Четырнадцатый. Передернула плечиками. Халатик упал к ее ногам.

Хороша, стерва! Вроде бы фигура не идеал, но тянет к ней, как кобеля к течной суке. Посмотрела мне прямо в глаза. Ведьма! Я лихорадочно разделся. Плоть требовала разрядки. Прах к праху, плоть к плоти.

– О-о! Да вы, сударь, оказывается, не тот, за кого себя выдаете.

Виктория села на кровать, облизала губы кончиком розового языка.

– В каком смысле, мадам?

Я шагнул к ней. Положил руки на голову, прижал ее блудливое лицо к своему животу.

– Вы не человек, вы, сударь, единорог!

Мягкий язычок проворно побежал в нужном направлении. Я расслабился, закрыл глаза.

Партнерша мягко, но настойчиво повалила меня на розовые кружевные простыни, ненавязчиво намекнула движением тела – работай. Сон за секс.

Покорная моим рукам, Виктория приняла нужную позу, с точки зрения любителя-эротомана совсем невыгодную для страсти. Такой позиции нет ни в «Кама-сутре», ни в прочих подобных псевдоэзотерических пособиях. Искусству любви, господа, не выучишься по немецким видеофильмам и бульварным книжонкам. Тантра-йога – это не просто трах до самозабвения, до потери контроля над собой, до выхода в астрал, единения с Абсолютом. Тантра-йога – закрытое учение, отшлифованное веками практики, тысячелетиями проб и ошибок.

Мои пальцы скользят по ее телу, ищут и находят нужные точки на запястьях, на щиколотках, под лопаткой. Я нашептываю ей в ухо мантру Кали, богини смерти, ибо любовь есть смерть разума. Толчком войдя в нее, я замираю в ожидании момента для одного-единственного движения, способного свести женщину с ума, убить или доставить ей нечеловеческое, дьявольское наслаждение. Интуитивно я чувствую нужное мгновение, выгибаю спину и сразу же расслабляюсь. Лишняя пара секунд может стоить моей подруге доброго десятка лет жизни.

По телу Виктории побежала мелкая дрожь, сменившаяся мощными конвульсиями, с ее губ срывается звериный вопль счастья. Женщина предельно напряглась и наконец обмякла, будто тряпичная кукла.

Засыпая, я пробегаю пальцами по ее животу. Снова крик, еще одна порция блаженства. Выражаясь грубым языком циников-медиков – остаточные явления. Через пару минут мадам Могилатова кончит еще раз, уже самопроизвольно, но к тому времени я буду спать. Надеюсь, без сновидений…

Проснулся в восемь, как по будильнику. Вика на кухне. Приятный запах свежесваренного кофе.

– Вставай, соня, – заглянула в спальню, – пора на работу, крушить черепа и ломать коленные чашечки. Кстати, для разминки не желаете ли чашечку кофейку?

Встаю, одеваюсь, выхожу на кухню.

– Откуда тебе известно, что сегодня вечером у меня «танцы»?

– «Танцы» с волками? Как романтично! Акулов вчера заходил, деньги клянчил.

– Дала?

– Даю я только тебе, и то не деньги. Презренный металл из рук дамы ты, моралист доморощенный, брать отказываешься.

– Не съезжай с темы. Что-то раньше Акулов к тебе в дом не захаживал.

– Ревнуешь?

– Ревную!

– А когда я у него в клубе на шейпинге попой кручу, не ревнуешь?

– В клубе, помимо твоей, крутится еще с полсотни попок, однако в гости директор клуба пришел почему-то к тебе одной.

– Попка попке рознь!

– Логично по-женски. Не понимаю только, к чему он проинформировал вас, миледи, на предмет сегодняшнего побоища. Знает о нашей пылкой любви и крепкой дружбе?

– Ни фига он не знает. У него с долгами напряженка. Просил перезанять. Клялся, что сегодня отдаст. Ожидаются, дескать, крупные ставки. Битва двух «бессмертных». Грифон против Бультерьера.

– Спасибо за информацию.

– Не стоит благодарности, мистер Бультерьер.

– Что вы, что вы, принцесса. Мы, собаки, существа благородные, в долгу не привыкли оставаться в отличие от акул. Кстати, не желаете поставить пару тысяч баксов на Бультерьера?

– Иди к черту! Может быть, я волнуюсь. Лягнет Грифон моего Бульку лапкой по детородному органу, что буду делать?

– Восстановительно-оральную терапию.

– Пошляк!

Вот так мило болтая, мы тихо, по-семейному пили кофе на кухне. А часики тик-тик-тикали.

Пора прощаться. Никакого предложения я от дамы сердца (сердца ли?) не получил. Оно и понятно. «Соглашайся» на почтовой карточке к Вике отношение если и имеет, то косвенное. Между тем день на исходе, и, кроме как в клубе «Атлетик», больше негде предложить Семену Андреевичу Ступину согласиться на… на что? Скоро узнаю.

– Викуша, детка, мне пора. Ты не против, если я сегодня после мужских забав переночую у тебя?

– Когда я была против, милый?

– Молодец, девочка. Обещаю щедро расплатиться за постой – натурой. Сольемся в экстазе и побезумствуем. Нет, не сейчас! Проводи лучше до дверей. Чмокни в щеку, пожелай удачи. Нет, я же сказал, только в щеку.

В машину я сел, благоухая элитарной дамской парфюмерией. Через пару кварталов напоролся на гаишника. Хозяин дороги учуял тонкий запах. Оскалился в улыбке и, жестом фокусника принимая от меня десятидолларовую бумажку, пробурчал:

– Помаду со щеки сотри, лихач!

«Новорусский» клуб «Атлетик» встретил меня, как всегда, радушно. Служебная стоянка, черный ход «для своих» возле мусорного бака, слабо освещенный коридор, весь уставленный ящиками со стеклотарой. Изнанка красивой жизни.

Те, кто платит, подъезжают на «мерсах» к сверкающему неоном входу и давят ворс ковров стильной подметкой эксклюзивного башмака. Те, кому платят, паркуют «жигуль» на задворках и месят грязь ботинками с кривыми набойками из «Металлоремонта».

– Семен, дорогой! А я уже занервничал, вот-вот начнем! – Навстречу выбежал Сергей Дмитриевич Акулов. – Да, чуть не забыл, выражаю свои соболезнования по поводу кончины.

– Спасибо, – перебил я довольно бесцеремонно.

– Понял. Живые должны жить. – Акулов чуть помялся и продолжил: – Тогда по делу. Сегодня пять схваток… Первые две отборочные, затем с их победителями работаешь ты и Грифон. Потом финал. Ты как, в форме?

– Будете стравливать нас с Грифоном? – ответил я вопросом на вопрос, чуть отстранив Акулова плечом и намереваясь зайти в раздевалку.

Акулов осторожненько встал между мной и дверью, отечески приобнял и зашептал в ухо:

– Да ты его сделаешь! Я не сомневаюсь. Знаешь, сколько получишь? За все про все десять штук! Только просьбочка у меня одна…

Акулов замялся, воровато зыркнул глазками по сторонам и продолжил:

– Сделай его основательно, ну, сломай ему что-нибудь или кровь пусти…

– Это за какие же грехи вы так Грифа не полюбили, Сергей Дмитрич?

Не могу сказать, чтобы я был особенно удивлен, просто было интересно.

– Понимаешь, Семен Андреич, – еще тише зашептал в самое ухо Акулов, – в прошлый раз один очень влиятельный клиент поставил против Грифона солидную сумму и проиграл…

– Ладно мне впаривать-то! Небось поставил пару штук «на травму» и надеешься сорвать куш. Так, Акула?

– Тише! Тише говори! – Акулов засуетился, оттаскивая меня в глубину коридорчика. – Семен, ну я прошу тебя…

– Что, совсем хреновые дела?

– Долги, Сема, долги проклятые! Я тебе отстегну еще треху за работу, хорошо? Соглашайся, Семен!

После слова «соглашайся» меня передернуло. Неужели? Нет! Бред, пустое совпадение. Или…

– Не хочешь калечить, не надо! – продолжал бубнить Акулов, по-своему истолковав мое секундное замешательство. – Тогда выруби его с первого удара. Сможешь?

– Пять штук.

– Договорились! – Акулов неожиданно быстро согласился с в общем-то довольно наглой цифрой, но тут же поправился: – Вырубишь сразу, на круг кину пятнашку. Не получится – плачу семь. По рукам?

– По рукам, по ногам, по почкам, по голове… Ладно, СОГЛАСЕН! Теперь можно идти переодеваться?

– Давай, Сема, иди, иди, дорогой, ни пуха. Само собой, Гриф не в курсе наших с тобой планов. Ну, ты понимаешь.

– Еще бы. Еще как понимаю! Иначе бы не согласился. Я не камикадзе.

– Я и сам, если честно, трясусь маленько. Но обстоятельства… Первый и последний раз, Сема, для меня…

Уклонившись от дружеских объятий, я двинулся в раздевалку. Вырубить Грифона с первого удара… Ха! Как будто Гриф – мальчик сопливый.

В принципе участники боев не должны встречаться друг с другом. Даже переодеваемся мы каждый в своей комнатушке. Никаких секундантов, никаких посредников.

Одно время Акулов пытался даже надеть на бойцов маски, но быстро отказался от этой идеи. Во-первых, захотят найти нужного человека, опознают по фигуре. Во-вторых, в маске работать неудобно. Да и кто кого будет искать? Сговор между участниками? Вряд ли. Хлопотно, просчитывается на раз. Махинации с тотализатором? Не та публика.

Наш зритель скорее развлекается на боях, чем делает деньги. Это как игра в преферанс по копеечке. Для Семена Ступина пятнадцать тысяч баксов – сумма, за которую он с радостью рискнет здоровьем и даже жизнью. А для какого-нибудь Сидора Матрасыча из «Нефтегазинтернэшнл» пятнашка – мелочь на карманные расходы.

Однако Сидоры Матрасычи и могут, и умеют обижаться, ежели поймают воришку, залезающего в карман с мелочишкой. Все участники и устроители это прекрасно понимали и старались не нарушать раз и навсегда установленного неписаного правила.

По моим наблюдениям, неписаные правила вообще редко нарушаются где бы то ни было.

Легко могу себе представить, что бы произошло, если бы Сидор Матрасыч вдруг узнал, что его дурачат по-крупному. Ох, кровушки бы было!

Все нюансы-финансы я понял еще в свой первый визит к Акулову, о чем уже упоминал. Но нет правил без исключений. Или лучше так: не было бы исключений – не было бы правил… в боях без правил. Каламбур!

Вопреки всему мы как-то совершенно случайно столкнулись с Грифоном на улице. Узнали друг друга мгновенно. Молча пожали руки, потоптались рядышком – и рванули в кабачок пивка попить.

К чести нашей, весь вечер держали приличную дистанцию. Я его звал не иначе как Грифон, иногда чуть фамильярно – Гриф. Он обращался ко мне – Бультерьер, реже – Буль. Никаких подробностей о личной жизни и настоящих фамилиях. Обычный мужской треп о машинах, о ценах, о бабах – без уточнений и подробностей.

Единственное, что было спрошено и сказано по делу, – это тема «где ты учился драться». Я привычно наплел про десант и Анголу. Грифон же подробно, как по писаному, рассказал свою правдивую историю. Рос, мол, хилым парнем, пошел заниматься боксом. Его побили на первой же тренировке по всем правилам. Он затаил злобу и продолжил занятия, но поставил перед собой не совсем стандартную задачу. Гриф не столько хотел научиться классическому боксу, сколько искал в нем «дырки».

Довольно скоро он понял, что боксеры абсолютно не обращают внимания на ноги. Пару месяцев втихаря учился обрабатывать каблуками колени, изобретал свою оригинальную технику, руководствуясь единственным критерием – эффективностью.

Между тем на ринге Грифона продолжали избивать. Не столь азартно, как в первый раз, но с завидной регулярностью.

И однажды после тренировки, в тихом дворике, Гриф сполна рассчитался со своими обидчиками. Двоим поломал ноги, одному отшиб гениталии.

Больше боксом он не занимался. Больше он вообще ничем не занимался, кроме как поисками уязвимых мест в разнообразных боевых системах. Хаживал на тренировки карате, кунг-фу, самбо, таэквондо и т. д. и т. п.

Стоит сказать еще, что был Гриф примерно моих лет, чуть помладше. Невысокий, кряжистый и поразительно сильный. С трудом верилось, что когда-то этот человек-медведь слыл хилым юношей…

Я уже успел облачиться в черное кимоно и пару раз махнуть руками для разминки, как раздался вежливый стук в дверь.

– Вы позволите?

На пороге стоял Аркадий Михайлович. Завсегдатай боев, мой ярый поклонник и обожатель. Говорил же я про исключения из правил! Именно таким исключением и был мой гость.

– А я на вас поставил, – улыбнулся визитер. – Многие говорят, Грифон сделает Бультерьера, но я тверд в своих симпатиях.

– Уважаемый Аркадий Михайлович, – как можно мягче сказал я, – вы же знаете, правила не позволяют участникам поединков контактировать со зрителями.

– А ну их, правила! И вообще, мое предложение остается в силе. Визитка у вас есть. Звоните в любое время.

– Мы уже говорили на эту тему…

– Соглашайтесь, Буль, не пожалеете!

Что? СОГЛАШАТЬСЯ? Неужели открытка – дело холеных наманикюренных рук Аркадия Михайловича? Между прочим, вполне возможно! Насколько я в курсе, мой поклонник не только «голубой», но и страшно обеспеченный, а следовательно, вполне способный удовлетворить любой свой каприз, не считаясь с любыми затратами. Гнусно осознавать, что я являюсь чьим-то извращенным капризом.

Эх, господа, кабы узнала широкая общественность, какое количество слабо замаскированных представителей сексуальных меньшинств обитает на самом верху политического и финансового Олимпа – вот был бы скандальчик! Воистину Москва – третий Рим.

Вопрос из учебника истории: почему Антоний сделал столь головокружительную карьеру? Ответ: потому что его толкали в зад самые влиятельные мужи Римской империи…

И еще, памятуя недавнюю встречу со Скелетом, очень хотелось бы знать, как древнеримские уголовники относились к мужеложству. Ну да Зевс с ними, с историческими изысканиями. Пора подумать и о своем месте в истории. А истории со мной последние сутки происходят презабавнейшие…

Везет тебе, Ступин. «Новая русская» дама по имени Виктория на тебя запала. «Новый русский» петух тебя возжелал. В пору менять псевдоним Бультерьер на прозвище Казанова.

Неожиданно в дверной проем влезла озабоченная акуловская физиономия.

– Аркадий Михайлович! – притворно сердито возмутился Акулов. – Дорогой! Ну нельзя же так, мы же уже не раз дискутировали с вами по этому поводу, есть же правила!

– Ах, опять какие-то правила! – театрально закатил глаза игривый петушок. – Уже нельзя и удачи пожелать приятному человеку…

– Бультерьер, на выход. – Акулов нехорошо, с подозрением зыркнул в мою сторону. – Пора работать!

– Иду, иду, – пробурчал я. – Ну-ка расступитесь, освободите проход… мужчины.

От комического до трагического один шаг. Меня ждала арена гладиаторских боев. Москва – третий Рим…

…Бои происходили в специально оборудованном зале. Раньше здесь скорее всего была волейбольная площадка, а теперь вместо давешних трибун выстроили невысокий подиум, уставили его мягкими креслами. И столиками, заваленными снедью. Оборудовали нечто отдаленно напоминающее боксерский ринг, огражденный вместо канатов стальной сеткой. Сколько раз я царапал об эту сетку спину? Пятнадцать, двадцать, больше? Уже не помню.

В финал, как и ожидалось, мы с Грифоном вышли легко и непринужденно. Я на первой же минуте отправил в нокаут не в меру буйного каратеку прямым в челюсть.

Гриф поймал шею своего противника «в замок» и мощно впечатал физиономией в дощатый настил. Публика вяло поаплодировала и приготовилась лицезреть битву титанов.

Букмекеры проворно сновали по залу, принимали ставки. Шуршали зеленые купюры, откупоривались дорогие бутылки, щелкали зажигалки, но, как только главные участники шоу вышли на арену боевых действий, все звуки притихли, будто перед грозой.

В наступившей тягостной тишине гулко прогудел гонг. НАЧАЛИ!

Грифон принял классическую оборонительную стойку. Вес тела на правой, опорной ноге, свободная нога чуть выставлена вперед, легко касается носком пола. Руки согнуты в локтях, правая прикрывает солнечное сплетение, левая контролирует подбородок.

Одет он был в борцовское трико, ярко-синее в красную полоску, выгодно подчеркивающее его мускулистую атлетическую фигуру.

Я остался стоять, как и стоял до гонга. Ноги прямые, на ширине плеч, руки свободно висят вдоль тела. Позиция, нормальная для комплекса утренней гимнастики, но парадоксальная для боевых искусств. Я откровенно провоцирую противника на атаку.

За все годы боев я впервые веду себя подобным образом. Как правило, атакую первым под звуки гонга, и Гриф это прекрасно знает, отсюда и его оборонительная стойка.

Коротким прыжком Гриф приблизился ко мне на дистанцию удара ноги – и замер. Я не шелохнулся. Затылком почувствовал прокатившийся волной по залу шепоток.

Удивлены господа. Противник попытался поймать мой взгляд. Не удалось. Глаза у меня опущены. Фиксирую Грифона исключительно боковым зрением.

Гриф дернулся всем телом. Резко и неожиданно. Ложный выпад, проверка моей реакции. Кулак пролетает сантиметрах в двадцати от лица, и Гриф отпрыгивает на безопасное расстояние.

Я недвижим как статуя. Подходи и бей куда хочешь. Видишь, весь открыт! Толково принять удар на корпус в таком положении невозможно, уйти вовремя с линии атаки – тоже. Ну что же ты, друг? Атакуй!

Соперник атаковал. Неуловимое движение ступней – и натренированное закаленное тело летит в мою сторону, как пушечный снаряд. Заученно вильнуло бедро, выстрелила вперед рука, кисть сжата в кулак.

Я не реагирую, стою как пугало. Как манекен.

В последнюю долю секунды Грифон не выдерживает. Его кулак уже коснулся моей груди, осталось довернуть и довести плечом, но вместо этого противник расслабляет руку, готовясь к защите.

У меня получилось! Гриф попался!

Расчет мой прост и рискован: не может столь опытный мастер, как Грифон, даже теоретически допустить возможность, что его не менее опытный противник, то есть я, покорно подставится под удар. Подсознательно он постоянно ждет невероятно хитрой контратаки. В моем абсурдном бездействии ищет логику и, не найдя ее, ломается, инстинктивно защищается.

Мастера сгубило мастерство… Пацан с двухлетним стажем занятий боксом или карате не мудрствуя лукаво рубанул бы мне от души – и победил наглеца, а специалист Грифон сам себя перехитрил.

Я ловлю невероятно короткое мгновение, когда Гриф расслаблен, – и взрываюсь, как пружина. Из моей позиции ничего мало-мальски технически грамотного сделать невозможно, но этого и не требуется. Главное – его внезапной слабости противопоставить молниеносное напряжение. «Попасть своим выдохом в его вдох» – как говорят дзюдоисты.

По инерции Гриф налетает на мое мгновенно окаменевшее тело. Встречное движение – мой локоть попадает ему в ребро, кулак в челюсть, колено в бедро, лоб в лоб. Будто морская волна налетела на утес.

Зал синхронно ахнул. Наверное, со стороны показалось, что Грифон напоролся на оголенные провода под напряжением вольт четыреста. Моего противника отбросило метра на полтора, и он растянулся на полу в нелепой позе оглушенного человека.

Прибежал штатный врач Сергей Сергеевич, отличный специалист на завидном окладе, а я медленно пошел в раздевалку.

Зрители о нас сразу же забыли. Они подсчитывали доходы и потери, звонко чокались бокалами. Кто-то кого-то поздравлял, кто-то кому-то соболезновал.

За Грифа я был спокоен: через пару минут очнется. Серьезных травм у него нет, ну а синяки пройдут. Как утверждает монгольская поговорка – «бойца украшают шрамы, а борца синяки».

Я не спеша переоделся, ожидая Акулова с вожделенной валютой. Сергей Дмитрич появился чуть позже обычного.

– Поздравляю, Семен. Филигранная работа! А сейчас еще одна просьба…

– Деньги, – грубо перебил я.

– Да, да, конечно. – Акулов вытащил из-за пазухи пачку. – Пересчитывать будешь?

– Я тебе верю, кровосос.

– Нет, ты лучше пересчитай. Здесь ровно на две штуки больше оговоренной суммы.

– С чегой-то вдруг такая щедрость?

– Один человек очень хочет с тобой пообщаться. Минут несколько. И заранее оплачивает разговор по международному тарифу, чтобы ты, гордец, вдруг не заупрямился.

– Неужели «голубенький» Аркадий Михайлович?

– Нет, не он. Совсем другой персонаж. Насколько я могу догадываться, тебе хотят сделать интересное предложение. Предложить работу. И две штуки – это задаток.

Ну, наконец-то! Честно скажу, немного от сердца отлегло. Аркадий Михайлович ни при чем, и «интересное предложение», с которым мне настоятельно рекомендовано согласиться, к мужским нежностям отношения не имеет.

Кстати, с чего это вдруг я решил, что открыточку мне подбросил тот, кто будет мне делать предложение? Ведь первая мыслишка, когда получил послание, была в корне иной.

Гражданин Икс предлагает, гражданин Игрек желает, чтобы я согласился. Причем Икс может и не знать о существовании Игрека. Хотя не исключен вариант, что Икс и Игрек – одно лицо.

Тьфу! Совсем запутался. Нет, блин, все-таки как все чертовски хорошо просчитано. Конечно же, я «соглашусь». Как бы я ни ерепенился, банальное человеческое любопытство возьмет верх. Соглашусь, а там посмотрим. Есть у меня козыри в рукаве, то-то кто-то удивится.

И, если уже быть до конца честным с самим собой, я почти разгадал загадку. Решил формулу с бесконечным числом неизвестных и одним покойником, но только мозг никак не хочет соглашаться с полученным результатом. Надеется серое вещество, что произошла ошибка.

Но для подтверждения ошибочности – опять-таки придется согласиться. Замкнутый круг!

– Ну, Буль, давай. Прячь денежки и пошли со мной.

Голос Акулова прервал мои размышления.

– Далеко идти?

– Этажом выше, в мой кабинет.

Мы вышли. У порога раздевалки столкнулись с доктором Сергеем Сергеевичем. Эскулап вел под руку ощутимо прихрамывающего Грифона.

Заметив меня, Гриф улыбнулся краешком разбитой губы и негромко произнес:

– Спасибо за науку, Буль.

Акулов недовольно крякнул, подхватил, в свою очередь, под руку меня – и прибавил шагу.

Я успел ободряюще кивнуть Грифону. Мы друг друга поняли, мастер всегда поймет мастера. Гриф был искренне мне благодарен, без подтекста и намека на месть. Впредь Грифон не повторит допущенной ошибки.

Около дверей своего кабинета Акулов остановился.

– Заходи один. И повежливее, Сема, я тебя прошу.

– Не боись, Акула, за две тыщи баксов расшаркаюсь по полной программе.

Я вошел со словами:

– Добрый вечер. Простите, не знаю, как вас величать.

На мягком кожаном диванчике подле уютного журнального столика сидел молодцеватый рослый господин, отдаленно напоминающий Пал Палыча Знаменского из архаического телесериала.

– Зовите меня Пал Палыч.

Ого! Товарищ с юмором. Знает о своем сходстве и не иначе относится к нему с хорошей долей иронии.

– Позволите сесть в кресло, Пал Палыч?

– Будьте любезны, Семен Андреич… Странно у нас начинается диалог, словно в Дворянском собрании.

– Работодатель мой, месье Акулов, велели быть вежливым.

– Понятно. Однако давайте оставим лицедейство до лучших времен и поговорим о деле.

– Я вас слушаю.

– Хочу предложить вам одну аккордную работенку. Не особо простую, зато денежную.

– Поконкретнее можно? Насчет «денежной» – задаток я взял, но, если что, могу и вернуть.

– Конечно! Один миллион долларов.

– Шутить изволите? Две тыщи задатка и девятьсот девяносто восемь потом?

– Мы же договорились оставить лицедейство, правда? Я вам предлагаю миллион.

– Я должен убить президента?

– Давайте все же вести разговор в серьезном тоне.

– Простите, но подобные суммы мною с трудом воспринимаются серьезно.

– Понимаю вас, но тут важна точка зрения. Вообразите, что я приду с подобной суммой в конверте на прием к министру почти любого департамента. Меня же на смех поднимут.

– Да, согласен. Газетки иногда почитываю. Министр вас с подобной взяткой вряд ли воспримет всерьез.

– Ну вот, видите! А для вас миллион – это состояние. Правда?

– Истинная правда, Пал Палыч.

– Вот и хорошо. Не скрою, нам нужен рукопашник вашего уровня. Возможно, придется помахать кулаками, но не это главное. Если вы согласитесь, придется поставить жирный крест на предыдущей жизни. В Москву вы больше не вернетесь. Вас ожидает Запад, миллион долларов и почти полная безопасность.

– Про «почти полную безопасность» можно подробнее.

– Можно, но после. Я и так с вами откровенен, Семен Андреич, на грани допустимого. К тому же деньги и Запад с почти полной безопасностью вас ожидают далеко не сразу. Сначала придется пройти маленький конкурс, своеобразный экзамен. Сережа Акулов вас рьяно рекомендовал как отменного специалиста, да и сам я сегодня удостоился лицезреть ваши подвиги и справочки про вас заранее удосужился навести. Но упомянутый мною экзамен может закончиться для вас, уважаемый, и летальным исходом. Я просто обязан это сказать.

– В чем же меня будут экзаменовать?

– Не волнуйтесь. Ничего особенного сверх того, что вы проделали сегодня вечером на потеху публике, от вас не потребуется. Да, и кстати – Акулов знает только то, что мне требуется отменный рукопашник. Две тысячи якобы задатка придуманы специально для него. Думаю, Акулов воображает нечто из серии «рогатый, богатый, но скупой и трусливый муж мечтает увидеть соперника с разбитым носом».

– Ха, «лимон» баксов – и вдруг не договоримся!

– Миллион и новая биография, не забывайте.

– Помню. Один вопрос. Про экзамен я понял. Допустим, я его прошел, что после?

– Работа. Простите, но об этом я вам сейчас ничего не скажу. Кроме того, что работа займет не более полутора часов плюс полгода подготовительный период.

– Ясно. И если я сейчас соглашусь, то?..

– То из этого кабинета мы выйдем вместе, никаких посторонних контактов, сядем в мою машину – и для вас начнется другая жизнь. Подчеркиваю: сколь долгой она будет, зависит только от вас.

– Ну а если я пройду экзамен, выполню работу – и после вы меня шлепнете?

– Ваше последующее благополучие, правда, несколько стесненное – заметьте, НЕСКОЛЬКО, – вписывается в наши планы. Более того, если вы перестанете существовать во время или после выполнения работы, мы понесем колоссальные убытки. И хватит об этом, я и так чересчур болтлив.

– А если мы выйдем отсюда и вы меня…

– Я похож на маньяка? Если бы мне нужны были люди, скажем, для садистских забав или охоты на человека, то кругом полно бомжей. Если же я псих-гурман, помешанный на, скажем, боях без правил ДО СМЕРТИ, то, простите, могу подобрать бойца помоложе и повыносливее вас. Нам нужен человек именно вашего возраста, именно с вашими способностями и биографией. Поверьте, не ради пустых забав. Впрочем, можете мне не поверить и отказаться.

– Времени на размышление у меня, конечно же, нет?

– Я в вас заинтересован, но не настолько, чтобы уламывать до утра. Вы хороши, но не уникальны, милейший. Ваш сегодняшний соперник, например, соответствует моим требованиям не менее, если, простите, не более, чем вы! Надеюсь, две тысячи, заплаченные за беседу, гарантируют ваше молчание касательно ее содержания. Заметьте, если вы расскажете про миллион, то, во-первых, вам никто не поверит, во-вторых, поползут слухи, и их источнику, то есть вам, гарантированы очень серьезные неприятности. Ну что, будем прощаться?

– Дайте подумать хоть минуту.

– Хорошо. Одна минута.

Я откинулся в кресле, прикрыл глаза. Надеюсь, Пал Палыч заметил, как я нервничаю, хотя внутренне я был абсолютно спокоен и даже рад.

Кончились загадки, ребусы, формулы. Начинается БОЛЬШАЯ ИГРА. Мне, пешке, предложено пройти в ферзи. Гроссмейстер искренне считает меня пешкой.

Вот будет сюрприз, когда я сделаю самостоятельный ход конем.

– Итак, Семен Андреич, минута прошла. Ваш ответ.

– СОГЛАСЕН.

Глава 2

Я – заключенный

Озеро сверкало в лунном свете неровными фантасмагорическими кляксами. Глубокая осень. Где-то на воде уже забрезжили рваные края тончайшего предутреннего ледяного глянца на матово-черной, обманчиво недвижимой студенистой массе.

Озеро было не сказать чтобы очень большое, но для Подмосковья необычное. Почти идеальный эллипс, вытянувшийся не менее чем на два километра. От берега до берега в самом узком месте метров пятьсот-шестьсот. Кругом лес, в темноте кажущийся непроходимо-густым. Грунтовая дорога, по которой меня везут, похоже, единственная соединяющая артерия между обжитыми местами и чуть виднеющимся в предрассветных сумерках кирпичным зданием.

Машина, фордовский микроавтобус, идет, включив ближний свет. Похоже, шофер прекрасно знает дорогу. В просторной кабине, кроме меня и Пал Палыча, никого нет. За весь путь никто не проронил ни слова.

Дорога вильнула у самой воды, пошла берегом, чуть отклонилась. Впереди – темный силуэт железных ворот, каменная стена, кокетливо полуприкрытая сверху витками колючей проволоки.

Мы мягко притормозили. Перед воротами возникли две фигуры в пятнистом камуфляже, гулко звякнул металл о металл, и створки скрипуче разошлись в стороны.

Микроавтобус въехал во двор – просторный, но неухоженный, с полузатоптанными клумбами, перед массивным четырехэтажным зданием из серого кирпича.

Скорее всего мы на территории средней руки подмосковного санатория, а судя по снующим по двору людям в камуфляже, санаторий на сегодняшний день используется не по своему прямому назначению. И эта метаморфоза произошла недавно. Колючая проволока и железные ворота бросаются в глаза, как инородные тела. Над всеми постройками еще витает аура тихого, чинного отдыха трудящихся электролампового или текстильного комбината.

К машине подскочили два амбала с короткоствольными автоматами наперевес, дверца открылась, и мне жестом предложили выйти. Я захватил свою спортивную сумку и, позевывая, выбрался из микроавтобуса.

– Пошли, – один из амбалов ткнул меня автоматным стволом в спину.

– Айда, – согласился я и проследовал под конвоем к парадным дубовым дверям некогда оздоровительного заведения.

В просторном холле меня встретил низкорослый широкоплечий человек при густой черной бороде и опять же в камуфляже. Рядом с ним стояла очередная пара амбалов, только были они наголо обриты и не в пример моим провожатым осанисты и жилисты. Я с первого взгляда понял: эта троица – настоящие профи. Остальные, во дворе и у ворот, – так, ерунда. Вооруженные статисты.

– Будешь обращаться ко мне «Сержант», понял? – гаркнул бородач.

– Так точно, Сержант, – я театрально щелкнул каблуками. Сержант-бородач поморщился.

– Гной, проводи новичка в каптерку.

Один из лысых недвусмысленно махнул рукой:

– Следуй за мной.

Ничего себе кличка: Гной. И ведь не обижается.

Из холла в обе стороны расходился широкий, с множеством дверей, коридор. Вообще в архитектурные особенности санатория я врубился сразу. Все стандартно – на каждом этаже холл, коридор и двери номеров, в концах коридоров широкие пролеты лестниц, одноэтажная пристройка в торце здания – столовая, рядом с ней примостился актовый зал с непременной будкой киномеханика. Сколько здесь выпито водки отдыхающими в былые времена, какие страсти здесь бушевали в пресловутые «дни здоровья»… а сколько детей зачато, и не сосчитаешь. Короче, как я уже говорил, люди здесь отдыхали «тихо» и «чинно», по-русски.

Как я и думал, в конце коридора нас ожидала лестница, только пошли мы не вверх, а вниз, в подвал. И сразу же уперлись в тесный закуточек с тремя дверями. На одной – табличка «Электрощитовая», на другой – многозначительный квадратик с номером 3, на третьей – надпись мелом: «Тир».

Мы прошли в дверь с номером и оказались в тесной комнатухе, меж ворохами сваленной на полу разномастной мужской одежды.

За низеньким обшарпанным письменным столом сидел пожилой дяденька в белом халате, рядом топтались четверо камуфляжных статистов.

– Раздевайся, – негромко велел Гной.

Я снял с плеча сумку, скинул куртку. Один из статистов тут же подхватил мои вещи, швырнул их в общий ворох и уточнил:

– Совсем раздевайся.

Сначала я хотел было возмутиться – в сумке все-таки лежали деньги, и немалые, но передумал и послушно разделся до плавок. Раз добровольно сунулся в чужой монастырь – изволь принимать его устав.

– Руки в замок, на затылок! – Гной ткнул мне в спину пистолетный ствол, и я подчинился.

Неожиданно тело пронзила резкая, обескураживающая боль. С запозданием понял: Гной ударил меня коленом по почке. Тут же подскочили статисты, повисли на руках, вцепились в волосы, один держал ноги.

– Доктор, приступайте! – Гной обратился к дяденьке в белом халате. Тот проворно выскочил из-за стола, подошел ко мне и, зажав удивительно сильными пальцами мой нос, тонким голоском с интонациями профессионального эскулапа ласково распорядился:

– Откройте рот, милейший. Прекрасно! Язык высуньте, пошевелите им, чтобы доктор видел всю полость рта. Молодцом! Во рту мы ничего не прячем, теперь снимите с него трусики, раздвиньте ягодицы…

Осмотр продолжался минут двадцать. Меня общупали буквально по миллиметру. Потом влили в рот какую-то гадость, подтолкнули к невесть откуда взявшемуся тазику. Меня вырвало.

Доктор с живым интересом исследовал рвотные массы, в то время как мне ставили клизму.

Испражнился я в тот же тазик. Не обнаружив ничего интересного в шлаках, врач довольно воскликнул:

– Все, осмотр закончен, можете…

Окончания фразы я не услышал. Аккуратный удар по шее выключил сознание.

Очнулся я, лежа на грязном дощатом полу. Я был совершенно голый. Рядом валялся пронзительно-белый адидасовский спортивный костюм. Куртка и штаны.

Я сел, огляделся. Просторное помещение без окон, по стенкам петляют ржавые трубы. Лампы дневного света на потолке. Подвал. Чуть поодаль от меня, на полу, сидят люди в белых спортивных костюмах. Автоматически сосчитал – двенадцать. Вокруг статисты в камуфляже, с автоматами наперевес.

– Тринадцатый, одевайся!

Голос Сержанта звучал откуда-то сзади. Я не стал оборачиваться, поднял с пола спортивную форму. На спине моей адидасовской куртки – красные, наспех намалеванные цифры: единица и тройка.

– Тринадцатый, топай к остальным! Слушаем меня все! Встать лицом ко мне, выстроиться в шеренгу, быстро. Вы, все тринадцать, отныне и навсегда мои игрушки, и я буду делать с вами все, что пожелаю, ясно? Ваша задача – беспрекословно меня слушаться и, главное, молчать в тряпочку, покуда я сам не разрешу разинуть пасть. Понятно? У кого есть вопросы?

Я стоял в конце неровного строя. Голова сильно кружилась, меня пошатывало. Рядом стоял усатый мужик примерно моих лет, чуть пониже меня ростом. Он шагнул вперед.

– У меня вопрос.

– Слушаю внимательно. – Сержант сделал несколько шагов и остановился напротив усатого.

– А не пошел бы ты в жопу, Сержант?

Сержант нахмурился, меряя усатого взглядом.

– Смелый, да?

Усатый ничего не ответил, только усмехнулся. Стоящие в шеренге зашевелились. Кто-то довольно громко хмыкнул – и тут Сержант щелкнул пальцами.

Выстрел почти слился со щелчком. Стрелял Гной. Почти не целясь, с пояса.

Усатый, все еще продолжая улыбаться, опрокинулся на спину. Из ровной дырочки точно на переносице толчками забила густая бурая кровь. Я лишний раз убедился, что поговорку про устав и монастырь придумал очень умный человек.

– Еще смелые есть? – спросил Сержант затихший строй. – Жаль, но, видимо, остались одни трусы. Послушные, покорные трусы. Я прав?

Сержант подчеркнуто медленно достал из ножен на поясе широкий, остро заточенный охотничий нож. Поигрывая им, прошелся вдоль строя и остановился подле сутулого, низкорослого мужчины с бледным, осунувшимся лицом.

– Номер!

– Что? – не понял сутулый.

– Твой номер, спрашиваю! – Сержант приставил острие ножа к горлу сутулого.

– Номер семь.

– Номер Семь, ты трус?

– Что?

Похоже, после смерти усатого Номер Семь пребывал в состоянии легкого шока.

Острие ножа чуть надавило на горло, еще миллиметр – и кожа не выдержит натяжения.

– Повторяю вопрос: Номер Семь, ты трус?

– Да… – еле слышно выдохнул Седьмой.

Заученным, хорошо поставленным движением Сержант схватил сутулого за волосы, запрокинул его голову и полоснул лезвием по шее.

Седьмой почти не хрипел, оседая к ногам убийцы. Пятки Седьмого еще выбивали об пол предсмертную дробь, когда Сержант совершенно спокойно продолжил:

– Я не люблю смелых и трусливых. Еще я не люблю идиотов, готовых броситься на меня в надежде на… в надежде не знаю на что. Таких, например, как Номер…

Сержант окинул нас взглядом, явно подыскивая очередную жертву.

– Ладно, расслабьтесь. Хватит пока жмуриков, хотя их-то я как раз люблю. Строй! Бегом на улицу. Живо! Малейшее непослушание карается смертью, надеюсь, уже уяснили. Ну, живо, дерьмо!

Я в числе оставшихся одиннадцати облаченных в белые одежды, немолодых уже мужчин молча и покорно двинулся к дверям.

Во время экзекуции я заметил, как изменились лица многочисленных камуфляжных статистов, – и лишний раз убедился: они всего лишь статисты. Ребята в пятнистой форме переживали смерть усатого и сутулого, пожалуй, даже более эмоционально, чем стоявшие в строю рядом с обреченными. Спокойны были лишь Сержант, Гной и второй бритый, двойник Гноя. Впрочем, уверен: если надо будет, любой из безликой камуфляжной массы без сожаления влепит мне пулю в затылок. Представление, устроенное Сержантом, отчасти было рассчитано и на них. Сержант доходчиво продемонстрировал расстановку сил: люди в белом – не люди, их можно резать, руководствуясь логикой безумца-садиста, то есть без всякой логики.

Но! Должна все-таки быть какая-то логика во всем происходящем! Пал Палыч говорил про экзамен, значит, это и есть экзамен. Тот, кто найдет в происходящем логику и смысл, тот пройдет пресловутый конкурс. Чем-то весь разыгранный кровавый спектакль напоминает мрачную пародию на коаны дзэн-буддизма.

Есть два направления дзэн-буддизма. Первое предполагает длительное, годами, сидение на коленях, постоянную медитацию в ожидании сатори – просветления.

Адепты второго направления могут вести внешне мирской образ жизни и лишь иногда наведываться к Наставнику, который задает им своеобразные загадки, по-японски – коаны. Бывает, что коаны – не просто словесные головоломки. Наставник создает для ученика определенные жизненные ситуации, и «разгадать» их под силу далеко не каждому. Иногда подобная практика кончается смертью, причем необязательно ученика…

Загадки-коаны парадоксальны для традиционно мыслящего человека. Чтобы их решить, необходимо проникнуться совершенно другой логикой. Логикой дрен. И однажды, решив очередной коан, ощутить просветление – натори…

Классический пример коана: «Как звучит хлопок одной ладони?»

– Быстрее, быстрее, – Сержант ритмично хлопал в ладоши, – быстро побежали вокруг здания! В темпе! Еще быстрее!

Нестройной толпой мы бежали, подгоняемые Сержантом. Через пару кругов его сменил Гной, затем Жаба – так Сержант назвал второго бритоголового приближенного, всех остальных вооруженных надзирателей он звал Иванами.

Между прочим, господин Гиляровский в своем знаменитом произведении «Москва и москвичи» сообщает – Иванами в старину величали разбойников-душегубов.

Совершенно некстати почему-то вдруг вспомнилась поп-группа дебилов-переростков «Иванушки интернэшнл»…

И еще я вспомнил, как в былые времена, когда еще имело смысл сдавать бутылки, – ибо на полученную выручку можно было купить не только спички, как это заведено в эпоху демократии, а вполне приличный продуктовый набор, – неоднократно наблюдал некоего приемщика стеклотары, который всех без исключения клиентов именовал «черноглазыми». В том числе и дам безусловно нордической наружности…

…Зачем нас гоняют вокруг санатория? С одной стороны, вроде бы все очевидно. Хотят вымотать физически. Но можно было бы с тем же успехом заставить попыхтеть, и не выходя из подвала. Сто приседаний, сто отжиманий и так далее. Так нет же! Бегаем на свежем воздухе, смотрим по сторонам, знакомимся, красиво выражаясь, с топонимикой, то бишь с привязкой объектов на местности. Между прочим, удручающее знакомство. С трех сторон стена, где-то ближе, где-то дальше за деревьями. Стена невысока, но колючек поверх нее накручено от души. Единственное неогороженное пространство – берег озера.

Однако неогороженное не значит неохраняемое. Вдоль берега натянут толстый стальной провод, к нему пристегнута карабином длиннющая цепь, на цепи собачка. Милый такой песик размером с теленка. Собака кавказской национальности, то бишь кавказская овчарка. Псина не лает, не рвется с цепи, лежит и смотрит на нас умными холодными глазами. Очевидно, собака прекрасно дрессирована и вверенный ей объект будет защищать, не жалея клыков.

Нельзя забывать и о студеной водичке. Кто его знает, какая там глубина и что там на дне? Гипотетический беглец или лазутчик двинется скорее всего к месту, где стена соприкасается с водой, и попытается обойти стену, промочив ноги. Я бы, например, не преминул кинуть в соблазнительном месте парочку мотков колючей проволоки. Прямо в воду.

– Темп, темп, мразь! Шестой, почему отстал?! Темп, сволочь!

Примерно такими вот возгласами Сержант встречал нас после каждого круга, возле центрального входа в санаторий. Здесь же менялись его подручные. Один круг бежит Гной, следующий – Жаба, затем опять Гной. Жаба подгонял отстающих разнообразными ударами ног по заднице. Гной бил кулаком в спину.

После примерно двадцати минут бега подопытные кролики в белых адидасовских спортивных костюмах начали уставать. Я бежал в середине группы и, несмотря на приличный темп, сразу же вошел в нужный ритм. Поэтому почти не чувствовал утомления мышц, да и дышал вполне сносно. Я вообще умею переносить длительные физические нагрузки. Это не так уж сложно, если ты знаком с упражнением из арсенала тибетской йоги под названием «Всадник».

Правда, для того чтобы стать настоящим «всадником», требуются годы тренировок. Истинные «всадники» обитают исключительно в Тибете. Знаменитые тибетские скороходы способны бежать сутками, причем с очень приличной скоростью. До них мне, конечно же, как до Тибета, но и я умею правильно дышать, умею нагружать только те группы мышц, которые сию минуту необходимы. А самое главное – умею оседлать свое тело, отделить сознание от физического плана и смотреть на себя как бы со стороны, будто кино с самим собой в главной роли.

На словах это очень просто, на практике ужасно сложно. Особенно если ты не один и твоя главная цель – ничем не отличаться от спотыкающихся и сопящих рядом.

Мелькнула хулиганская мыслишка – а что, если рвануть сейчас на опережение и сделать всех круга на три? Как это понравится господину Сержанту? Пристрелит или зарежет?

М-да, вчерашний черный юмор плавно превращается в серый. Как в том анекдоте: сегодня думаешь, что все так плохо потому, что полоса такая идет, черная, потом пойдет белая, а завтра выясняется, что вчерашняя полоса и была белая. Эх, что-то будет завтра, если завтра вообще наступит.

– Ну что, козлы, сдохли? – орал Сержант. – Еще круг, быстро. Последний на финише получит пулю в затылок.

Все побежали быстрее, я тоже. Топали нестройной толпой. Номер Пятый впереди прибавил скорость, оторвался от группы шагов на десять. Остальные тоже поднажали, но Пятерку не догнали. Сзади раздался крик, сменившийся звуком падающего тела. Я оглянулся и увидел, как Второй Номер поспешно поднимается с земли. Не повезло. Финиш уже близко, метрах в ста. Не успеет.

Мы финишировали почти одновременно, за исключением Пятого, обогнавшего остальных на добрых двадцать метров, и Второго, отставшего метров на пятнадцать.

Второй бежал из последних сил. Бедняга при падении подвернул ногу, и теперь каждый новый шаг давался ему с видимым трудом. Второй старался не смотреть на Сержанта, лишь изредка бросал в его сторону короткие, колючие взгляды затравленного волка.

Когда Второму до воображаемой финишной черты осталось несколько метров, Сержант неспешно принялся расстегивать кобуру.

И тут Второй прыгнул. Пролетев ласточкой, покрыл добрую половину расстояния, отделяющего его от Сержанта, умело приземлился на руки, выполнил кувырок и, сильно оттолкнувшись здоровой ногой от земли, всем телом налетел на бородатого палача.

Сержант воспринял неожиданную атаку с завидным хладнокровием. Как только Второй бросился в его сторону, Сержант прекратил возню с кобурой, чуть согнул ноги в коленях, опустил руки и развернул корпус к нападающему. Сержант мог отойти в сторону, пропустить Второго мимо себя или контратаковать встречным ударом, но он предпочел более сложный вариант. В тот момент, когда Второй как торпеда врезался в грудь Сержанта, бородатый, гася удар, удивительно плавно и мягко прогнулся всем телом, почти что встал на мостик – и одновременно резко взмахнул руками. Раскрытые ладони звонко шлепнули по животу Двойки.

Подброшенное, словно взрывной волной, неестественно изогнувшееся тело Второго несколько раз перевернулось в воздухе и с омерзительным хрустом ломающегося позвоночника упало далеко позади Сержанта.

Я внутренне присвистнул. Никогда не ожидал, что встречу человека, мастерски владеющего стилем кунг-фу с поэтичным названием «Ветер в камышах». Про этот стиль и знают-то единицы.

Период расцвета стиля «Ветер в камышах» пришелся на середину шестнадцатого века. Если для северокитайских школ боевых искусств характерна жесткость, а для южнокитайских – мягкость, то «Ветер в камышах» удачно вписался точно посередине.

Движение, выполненное Сержантом, называется «сломанный тростник», в буквальном переводе «порыв ветра сгибает тростник, и он ломается». Роль порыва ветра исполнил Номер Второй, резко вскинутые ладони Сержанта символизировали сломанный тростник. Впрочем, название приема можно трактовать и по-другому. Порыв ветра – удар ладонями, сломанный позвоночник – хрустнувшая тростинка. Вряд ли кто-нибудь, кроме меня, понял, что позвоночник Второго сломался еще в воздухе.

Да, непрост Сержант, ох непрост!

– Пулю в затылок он не получит, – усмехнулся Сержант, переведя дыхание и даже не оглянувшись на искалеченного Второго. – Приберегу патрон для другой игрушки. Эй, кто-нибудь из Иванов, уберите сломанного Буратино!

Двое камуфляжных из массовки подошли к телу Второго, подхватили его за ноги и поволокли через двор. Второй застонал. Он был в беспамятстве, но еще дышал.

– Слушай мою команду, мразь! – продолжил Сержант. – Стройсь живо – и марш за мной в подвал. Там вас ждет очередной аттракциончик.

Мы послушной вереницей пошли вслед за бородатым Сержантом. Гной и Жаба пристроились сзади, по бокам топали Иваны с автоматами.

Неспешно пройдя по коридору первого этажа, вся процессия спустилась в уже знакомый закуток с тремя дверями. Нас ввели в помещение, на двери которого мелом было написано «Тир». Это был тот же подвал, где состоялось знакомство Сержанта с его игрушками, то есть со мной и сотоварищами, и откуда нас потом повели бегать. Здесь погибли первые двое. Признаться, я сначала подумал, что, пока проходили бега, мертвые тела двух первых жертв из подвала убрали, но я ошибся.

Первое, что я увидел, войдя в «тир», были два обнаженных трупа у дальней стены. Их аккуратно усадили подле труб парового отопления и зафиксировали в таком положении с помощью проволоки и веревок.

– Сейчас будем метать ножи, – объявил Сержант. – Выходите на рубеж по двое, получаете финки и кидаете их, метясь жмурику в пузо. Советую не мазать.

Рубеж располагался в пяти шагах от трупов. К счастью, я не оказался в первой паре. Чтобы попасть в подобную цель с такого расстояния незнакомым, чужим для руки лезвием, нужно очень хорошо уметь обращаться с холодным оружием. Я владею техникой ножа более чем хорошо, но совершенно не испытываю желания блистать мастерством на общем фоне. Предпочитаю до поры оставаться среднестатистической игрушкой и выдавать примерно те же результаты, что и остальные.

Первая пара, Номер Три и Номер Восемь, получили финки. Сержант предусмотрительно отошел в сторону. Жаба и Гной достали пистолеты, у обоих оказались «ТТ», и, расположившись сзади Тройки с Восьмеркой, старательно взяли их на прицел. С боков страховали Иваны с автоматами.

Всего предлагалось каждому сделать по пять бросков, но, помимо чисто технических сложностей, было в этом задании нечто изощренно-издевательское. И дело не в том, что ножи должны втыкаться в обнаженное, не успевшее закоченеть мертвое тело. Мы, подопытные кролики, ребята тертые, набирали нас не из числа благородных девиц и рефлексирующих интеллигентов. Дело в том, что каждый из нас, вольно или невольно, легко мог представить себя в качестве мишени с обнаженным пузом. Еще и часа не прошло с момента первого построения, а уже три трупа. Я просто физически ощущал, как в стоящих рядом облаченных в белое людях медленно, но верно закипает адреналин. Каждый готов был взорваться в любую секунду – и сделать все, чтобы подороже продать свою жизнь. Пять финских ножей, один в руках, четыре на полу возле ног, чистейшей воды провокация.

Логика подсказывала: ты обречен, действуй!

Но та же логика шептала: нет, не ты, они! Они изначально были обречены, весь разыгранный спектакль – специально для тебя, единственного, избранного, неповторимого. Их, не тебя, должны были убить и убили. Зачем? А в кого бы ты стал метать ножи?

– Давайте, в темпе, швыряйте! – рявкнул Сержант. – Или хотите присоединиться к друзьям-мишеням?

Первые два броска не попали в цель. Нож Восьмого чиркнул по ребрам трупа и, гулко стукнувшись об отопительную трубу, отлетел далеко в сторону. Финка Третьего вообще ударилась о безжизненный живот рукояткой.

Со второй попытки Восьмой попал. Лезвие наполовину вошло в податливую плоть. Кровь у мертвеца еще не успела свернуться, тонкая струйка потекла от клинка к паху.

Один из Иванов, зажав ладонями рот, побежал к выходу, другой блеванул себе под ноги и сдавленно заматерился.

– Вычту из премиальных за уборку помещения! – заорал Сержант. – Чистоплюи, суки! Кто еще раз запачкает пол, сразу переводится в похоронную команду, ясно? Будете жмуриков в котельной жечь. Говорят, когда их в печку кидают, они начинают шевелиться…

Первая пара «отстрелялась». Восьмой вогнал в труп три финки, Третий – одну.

Иваны живо подобрали с пола не попавшее в цель оружие. Ножи в безжизненных телах трогать не стали. Сержант тем временем достал из нагрудного кармана фломастер-маркер и написал на щеке у Третьего цифру 1, а на лбу у Восьмого цифру 3. Цифры соответствовали количеству попаданий. И Третий, и Восьмой номера перенесли эту процедуру абсолютно равнодушно.

Если бы этим двум мужикам вчера вечером сказали, что через неполных двенадцать часов они, как покорная скотина, позволят жлобу в камуфляжной форме рисовать корявые знаки у себя на лицах, – уверен, и Восьмой, и Третий лишь хмыкнули бы презрительно: мол, пусть попробует. Сейчас же они были глубоко подавлены, если не сказать раздавлены. Каждый по-своему, конечно. Третий просто впал в ступор, и ему было уже все по фигу. Третий сосредоточенно размышлял, почти не замечая ничего вокруг и уж во всяком случае такую мелочь нынешней действительности, как маркер-фломастер: адреналин в крови у Восьмого продолжал закипать, а вот Тройка уже перегорел. Потух Номер Три, сломался.

Опущу отвратительные подробности дальнейшего метания, замечу лишь еще раз, что попасть ножом в мягкую, окровавленную мишень, из которой уже торчат несколько клинков, – задачка непростая.

В основном на лицах моих товарищей по несчастью появлялись цифры 1 и 2. Только Номер Пятый заработал четверку на щеку, ну а я удовлетворился демократическими двумя баллами.

По окончании «аттракциончика» нас снова погнали на улицу и гоняли кругами с полчаса. На сей раз обошлось без трупов.

Мужики хмуро топтали землю. Рядом со мной бежал Номер Восьмой. Он постоянно матерился, возмущался себе под нос да злобно зыркал по сторонам. Несколько раз Восьмой пытался встретиться со мной глазами. Безуспешно.

После пробежки нас опять загнали в подвал. Трупы были убраны, рвотные массы и кровь смыты.

– Итак, козлы, объявляю дальнейший распорядок дня. – Сержант застыл посреди зала. Руки за спиной, по бокам Гной и Жаба, сзади автоматчики-Иваны. – Через полчасика пойдете жрать. Кормежку вам будут давать раз в день, а нагрузки будут увеличиваться каждый час. Надеюсь, завтра начнете дохнуть самостоятельно, без моей помощи. Кто будет выступать, тому, так уж и быть, помогу отбросить копыта. Вас, скотов, сюда силком никто не тянул, сами пришли, по своей воле. Помните это. И еще, насчет жратвы. Ням-ням будут не все. Ну-ка быстренько разбились на пары по принципу четный с нечетным. Быстро, я сказал!

Или предыдущее душегубство было действительно спланировано, или так уж получилось, но мы четко разделились на пять пар. Мне достался Номер Четыре. Седой широкоплечий мужик с непроницаемым лицом и цифрой 3 под глазом.

Зашевелились Иваны. Втащили в подвал брезентовый куль, бросили его у стены, развернули. Внутри оказались обрезки стальных труб, стальная цепь с приваренной массивной гайкой на конце, деревянная дубина, утыканная гвоздями, ледоруб, гирька от весов на резинке.

– Четные номера подходят и выбирают себе оружие, – продолжал Сержант. – Нечетные будут драться голыми руками. Любое агрессивное движение против охраны немедленно карается смертью. Жрать будет один из пары. Кто, надеюсь, понятно… Да, чуть не забыл, убивать спарринг-партнера необязательно, калечить – сколько угодно.

Иваны выстроились цепью вдоль длинной подвальной стены, ощетинились автоматами. За их спинами остался проход шириной в шаг, по которому прогуливались Сержант, Гной и Жаба. Вся троица достала пистолеты, щелкнули затворы. Я услышал, как Сержант негромко распорядился перевести автоматы на одиночный огонь.

Для пяти пар осталось маловато места, мы будем друг другу мешать, но, видимо, так и задумывалось.

Мой оппонент, седовласый Номер Четыре, выбрал метровый обрезок стальной трубы и, приноравливаясь, покручивал его в руках. Я заметил, что Четвертый держит трубу, словно сжимает в руках автомат. Скорее всего когда-то он служил в десанте и его учили работать по стандартной схеме: удар прикладом, удар цевьем, удар стволом.

Между тем Сержант давал последние инструкции:

– Кто ухайдакает своего противника, сразу вставайте, прижавшись к стеночке. Ухайдаканным можно отползать от центра, не мешая другим. Чужое оружие с полу не поднимать, цирк не устраивать. Увижу, кто притворяется, комедию ломает – пристрелю сразу! А сейчас встали друг против друга и ждем моей команды. Как хлопну в ладоши, так и погнали…

Четвертый Номер замер в шаге от меня и чуть слышно прошептал:

– Прости, брат…

– И ты меня, – прошептал я в ответ.

Сержант хлопает в ладоши. Начали! Четвертый резво пинает меня торцом трубы в грудь. Я разворачиваюсь боком, классическое перемещение «тай-собаки», в переводе с японского – «открытая дверь». Оружие проваливается в пустоту. Сзади свистит цепочка с гайкой. Еле успеваю нагнуться. Это старается Десятый Номер. Молодец, Десятка, на всех ему плевать, подумаешь, заденет кого-то ненароком, главное, забьет своего партнера, Номер Пять, и хорошо! Пожрать дадут.

Четвертый пользуется моим вынужденным замешательством и лупит трубой под ребра. Короткий быстрый взмах. Так подрезают вражеского солдата примкнутым к стволу штык-ножом. Обидно, но приходится прыгать. Не хотел я показухи, мечтал нейтрализовать Четвертого скромно, как бы нечаянно, не получается.

Делаю фляк – заднее сальто. Ухожу от удара. Четвертый пытается достать резким выпадом. Падаю на спину, свернувшись калачиком. Колени касаются подбородка. На полу выстреливаю ногами вперед и вверх. Мои пятки попадают в живот Четвертому, он роняет трубу, сгибается. Я его достал. Вскидываю ноги еще выше, почти встаю на лопатки. Стопами захватываю шею противника, фиксирую – и резко поворачиваюсь на живот. Четвертый падает. Крепче сжимаю колени. Один, два, три… все. Он без сознания, пора ослаблять захват, а то окочурится. Прошло ровно семнадцать секунд с начала схватки. Я честно заработал обед.

Среди нечетных, кроме меня, победил еще Номер Пятый. Он перехватил цепь у Десятого, крутанул и попал гайкой в висок противнику. Десятый умер на месте.

Серьезно пострадал Третий. Двенадцатый сломал ему ледорубом ключицу. Остальные отделались страшными, но всего лишь синяками да плюс несколькими минутами отключки в позе «носом в пол».

Мертвое тело Десятого и полуживого Третьего Иваны поспешно вынесли из подвала. Я ожидал, что Сержант добьет Тройку, однако этого, как ни странно, не произошло, и вскоре я понял почему. Экзекутору было не до искалеченного Номера Три. Он, сволочь, с нехорошим блеском в глазах и гаденькой улыбочкой уставился на меня, как удав на кролика.

– Ну-ка, Номер Тринадцать, два шага вперед. – Сержант снова был в центре, верные Гной с Жабой рядом. – Лихо ты кувыркаешься, Номер Тринадцать. Где научился?

– В балетном техникуме, – ответил я, улыбаясь как можно более подобострастно.

Получилось смешно. Сержант невольно хмыкнул в бороду, спросил игриво:

– Что, Номер Тринадцать, шутки шутишь?

А что мне оставалось делать? Рассказать, что отменно владею техникой тайхэн-дзютцу, то есть искусством перемещения в пространстве? Показать, как я умею прыгать, бесшумно ходить, лазать по деревьям и стенам? Поведать Сержанту, что в раздел тайхэн-дзютцу также входит освобождение от кандалов и веревок? Единственное, что мне оставалось, раз уж засветился, так это нагло выпендриваться. Косить под крутого клоуна.

– Вот что, Тринадцатый. Хотя это и не входило в мои первоначальные планы, но устроим-ка мы перед обедом маленький спектакль с тобой в главной роли.

Сержант задумчиво почесал щеку.

– Партнером Тринадцатому будет Номер Пятый. Пятерка бегал лучше всех, ножики кидал справно и дерется неплохо. Насейчас Пятый у нас фаворит. Давай, Пятерка, накостыляй Тринадцатому, и я полюблю тебя окончательно и бесповоротно. Быстро в центр! Жесткий спарринг. Пятый против Тринадцатого. Начинайте, не томите!

Пятый с непроницаемым лицом, вразвалочку выходит в центр. Кланяется Сержанту, но не из подобострастия. Привычка к церемониальным поклонам у него забита в подкорку. Дураку видно: Пятерка – классный каратека. Как минимум второй дан.

Пятый чинно оборачивается ко мне. Еще один поклон.

Я вместо ответного вежливого кивка бью ему пяткой по коленке. Не попадаю. Пятерка уверен – он успел убрать колено. Но это не так. Если бы я действительно хотел, то непременно бы попал.

Пятый проводит классический маваши-тоби-гири – дуговой удар ногой в прыжке по верхнему уровню. Ухожу вниз, пытаюсь поймать бьющую ногу. Неудачно.

Пятый приземляется, использует инерцию вращения и бьет меня ногой по затылку – уро-маваши. Я пропускаю удар.

Теперь самое сложное. Если не смогу филигранно сработать, мне конец. Выкладываюсь на сто процентов. Время для меня замедляется, все движения Пятого воспринимаются будто в замедленной съемке.

Ороговевшая желтая пятка касается моего затылка. Удар, способный разнести в пыль кирпичную кладку. Двигаюсь вместе с пяткой. Со стороны должно казаться, что Пятый меня достал. Главное, не опережать движение его ноги, не отрываться, следовать миллиметр в миллиметр.

Кажется, получилось. Как и подобает пропустившему мастерский уро-маваши, падаю ничком на пол. Будет добивать или нет?

Будет. Спиной чувствую. Пятый опустился на колено, удар кулаком по почке. Мощнейший каратешный цки. Делаю резкий, но бесшумный выдох, мысленно представляю, что выдыхаю не как положено, через нос, а пропускаю воздух и вместе с ним энергию-прану через почку, навстречу тренированному кулаку. Все равно больно ужасно. Ощущение примерно такое же, как удар пулей в бронежилет. Больно, но не смертельно.

Конвульсивно дергаюсь и замираю обмякшим манекеном.

Когда я говорю о боли в рукопашном поединке, невольно приходится лукавить. На самом деле во время схватки не чувствуешь никакой боли. Мозг, как бездушный компьютер, лишь отмечает, фиксирует: «Сломано ребро» или «Перебит нос». Болевые импульсы в теле, конечно, есть, но описать их невозможно. Профессионалы меня поймут, дилетантам нет смысла напрягать воображение. Бесполезно, это надо пережить.

Больше ударов не должно быть. Ипон, чистая победа. В карате предусмотрен один добивающий удар. Мастера татами привыкли получать дополнительные баллы за «чистоту» и «красоту». Эх, ребята, дурят вас японцы, ой дурят!

– Молодец, Пятерка! – Голос Сержанта сверху, справа, гулкие шаги возле уха. Кованый ботинок переворачивает мое тело. – Ну чего, сдох, акробат?

Изрыгаю из себя стон, открываю слезящиеся глаза.

– Надо же! Живучка какая…

Сажусь, моргаю глазами, мелко трясу головой и хрипло прошу:

– Водички бы попить, Сержант…

– Ага, и пожрать! – Сержант смеется. – Ладно, топай к остальным. Если сможешь доковылять до столовой, подарю тебе жизнь. Будем считать, у меня начался сентиментальный период. Вставай, вставай, козел, и марш быстро!

Хватаюсь руками то за почку, то за затылок, иду на нетвердых ногах. Видите – контузило меня. Верите?

Кажется, верят. Отлично! Теперь будут думать: дескать, с перепугу в экстазе получился у мужичка чересчур мастерский приемчик, даже для профи-гладиатора уж слишком мастерский, а потом спекся живчик, не устоял супротив каратмена-супермена. Опустили гладиатора, и поделом! Скромнее надо быть, Семен Андреич. Раскрыть все свои таланты у вас еще будет время.

В столовой открылась страшная тайна цифр на лицах. Оказывается, каждая цифра обозначала количество условных единиц. За условные единицы можно было «купить» еду. Юмористы хреновы! Не поленились даже меню написать.

Четверо счастливцев молча жевали. Остальным, вместе со мной, велено было смотреть и «завидовать». Больше всех сумел «купить» Номер Пятый. Его обед состоял из стакана воды, куска хлеба, кусочка сахара и двух квадратиков печенья.

Про остальных, менее обеспеченных, и говорить нечего. Хотя даже жалкая ржаная горбушка, безусловно, лучше, чем ничего.

Отобедав, привычно, почти рутинно, двинулись в подвал.

– Подведем промежуточные итоги.

Сержант говорит несколько мягче обычного. Может быть, он просто устал изображать маньяка-садиста?

– Лидер первой половины дня, безусловный фаворит и мой любимчик – Номер Пятый. Попрошу героя подойти ближе.

Пятый уверенно шагнул к Сержанту. Остановился. Руки в кулаках, собран, подтянут. На лице философское безразличие буддийского монаха.

– За отличные показатели Номер Пятый получает право на отдых… вечный отдых!

Сержант щелкнул пальцами.

Никто, в том числе и я, не заметил, когда Жаба успел достать пистолет. Выстрел, как это уже было однажды, слился с щелчком пальцев Сержанта.

Пятый упал. Вместо правого глаза у него на лице зияла буро-красная дыра.

Не пропусти я уро-маваши по затылку, лежал бы сейчас на полу с пулей в черепе.

– Господин Сержант! – В подвал вбежал один из Иванов с трубкой сотового телефона в руке. – Вас, срочно!

– Слушаю. – Сержант прижал трубку к уху. – Да, понял, сейчас выезжаю.

Закончив короткий разговор, Сержант окинул нас взглядом исподлобья.

– Повезло скотам! Гной и Жаба едут со мной. Иван! Отведи скотину в стойло. Объявляю тихий час. Пусть передохнут, ночка им предстоит длинная и веселая!

Сержант резко развернулся на каблуках и почти выбежал из подвала. Гной и Жаба потрусили следом.

Добрая дюжина Иванов с автоматами погнали нас, скотину бессловесную, из подвала на четвертый этаж.

В конце длинного коридора с многочисленными дверями номеров, возле лестницы, стояли архаичный дубовый стол и два продавленных кресла.

Иван со связкой ключей в руках принялся открывать номера, заталкивать внутрь каждого по одному «скоту», после чего дверь снова запиралась. Маленькая деталь: замки в номерах были переставлены изнутри наружу – так, чтобы дверь можно было открыть только из коридора. Причем переставлены замки небрежно, наспех. Шурупы забивались молотком. Я засек – запор коряво входил в неаккуратную, выдолбленную стамеской щель.

В свою очередь заперли и меня.

Я огляделся. Стандартный третьесортный номер. Кровать с голым матрасом, девственно пустая тумбочка, простецкий деревянный стул. Сортира нет, удобства в конце коридора.

Подошел к окну без занавесок. Прекрасный вид на озеро. Четверо Иванов дразнят овчарку. Истоптанная грязная земля с буро-серыми ошметками травы прямо под окном. А вдалеке, за озером – лес, свобода!

Я плюхнулся на матрас и расслабился, отдыхая каждой косточкой, всеми до единой мышцами, сплетениями и сухожилиями. За что мне такой подарок? Не может быть, чтобы просто так, на халяву. Дают время повеситься? Удавиться резинкой от штанов на спинке кровати? Рассчитывают на прыжок в окно, резкий уход в пике с высоты четвертого этажа? Ладно, шутки в сторону! Будем рассуждать логически. Попробуем решить коан и сдать экзамен на «хорошо».

Иногда очень плохо быть лучшим из лучших, еще хуже – наивно демонстрировать свое превосходство.

Что происходит с отличником, исправно выполняющим все задания, мне только что показали. Награда – пуля.

К тому же смешно тестировать нас на физическом уровне. Что есть, то есть. Всем претендентам на миллион долларов далеко за тридцать. Поздно тренироваться, учиться, переучиваться. Другое дело – тест на психическую устойчивость. Не раз я видел в своей жизни, как здоровенные бугаи, эдакие Илюши Муромцы, бьются в истерике и рыдают, как дети.

Между прочим, знакомый психолог рассказывал, что именно богатыри-красавцы, косая сажень в плечах, кулаки пудовые и прочее, первые ломаются в критической ситуации. Привыкли, понимаешь, с детства к непобедимости. В школе их хулиганы на переменках не били, в армии деды уважали и так далее.

Ну да я отвлекся, к тому же среди подопытных былинные богатыри не наблюдаются. Кровь и жестокость почти все восприняли спокойно, как данность. Шок поначалу был и у меня тоже, не скрою, но адаптировались и я, и остальные быстро.

Очень примитивно играет свою роль Сержант. В том, что он имеет садистские наклонности, сомневаться не приходится, как и в высоком профессионализме касательно обращения с оружием и техники боя голыми руками.

Однако Сержант временами с перебором корчит из себя этакого голливудского злодея, антигероя дешевого кинобоевика. И так ведь, по жизни, сволочь порядочная, мог бы и не лицедействовать.

Вопрос первый: зачем он это делает?

Ответ: роль заштатного злодея предусматривает изрядную тупость последнего. Только полный идиот мог погнать нас на пробежку по территории. Мы же не слепые – Иванов сосчитали, стенки и ворота рассмотрели, собачку опять-таки одну и на цепи приметили. И фордовский микроавтобус подле клумбы взяли на заметку. Не кто иной, как Сержант, подчеркнуто демонстративно показал свое презрение к Иванам: это лишь лохи с автоматами. Ни больше ни меньше.

А весь этот шизоидный бред со столовой? Зарабатываешь себе на хлеб втыканием ножей в трупы друзей по несчастью, какая глупость!..

Да и прочие «аттракциончики» не блещут остроумием.

Вопрос для дебила: к чему нас пытаются сподвигнуть?

Ответ дебила: к побегу, к чему же еще! Все очевидно. Смерть отличника Номер Пять ставит последнюю точку. Высоких результатов от вас не ждут. Вас, ребята, хотят разозлить, и только.

Единственное, что смущает, – уж слишком все очевидно. Сержант, Гной, Жаба якобы уехали, Иваны – противники несерьезные. Достаточно одного положить – и ты вооружен. Кончать Иванов можно без зазрения совести, по принципу «вы начали первые». Куда бежать, тоже очевидно: к воротам, другого пути как бы и нет… Слишком! Слишком, черт побери, все очевидно, с перебором.

А где, интересно, Пал Палыч? Привез меня и ушел пешком? И доктора я больше не видел. Кстати, предварительный обыск полностью ложится в заданную схему. Шмонали, как в тюрьме. Воля и неволя, побег и тюрьма – понятия одного круга. Белые костюмы – из той же оперы, хорошие мишени, почти полосатые робы.

Думаю, Пал Палыч и Айболит спрятались за кулисами, чтобы не смущать, не портить общую примитивно-лобовую драматургию.

Ну так что, значит, бежать?

Вопрос на засыпку: возможно ли это?

Ответ: на первый взгляд да. Руки-ноги свободны, номер-камера заперт на смешной замочек. Один удар по двери, довольно слабый, между прочим, и ты в коридоре. Там, не таясь, гомонят… раз, два… три… пять Иванов. Вооружившись стулом, заботливо поставленным возле койки, есть шанс затеять кучу малу, завладеть оружием – и вперед, с песней, дальше, к воротам, потом в лес – и ищи-свищи ветра в поле. Пардон, в чаще.

Все прекрасно, но есть одно маленькое «но»: весь план превосходно, с большой долей вероятности, реализуется в случае, если действуешь не в одиночку…

Мои размышления прервал тихий стук в стенку.

– Тринадцатый! Слышишь меня?

Громкий шепот соседа, Номера Восемь, из-за тонкой переборки, отделяющей номера, меня ничуть не удивил. Комнаты обставили стандартно, Восьмой просчитал местоположение моей кровати, прикинул, где надлежит лежать моей потной голове, и сейчас, сложив руки «домиком», прижав их к стенке, пытается «докричаться».

Я тоже смастерил из ладоней домик, приставил его к стене и пробасил в ответ:

– Слышу!

– Тише, Тринадцатый! Надо линять отсюда, ты как?

– Вдвоем будем линять?

– Нет, я поговорил с Четвертым, он мой второй сосед. Четвертый передал дальше по цепочке. Все согласны.

Отчего же, интересно, Восьмой разговаривает со мной в последнюю очередь? Провокация? Вряд ли. Усложняете, Семен Андреич. Если и есть провокатор, то он один-одинешенек. И к тому же ничего уже не попишешь. Мужики всем скопом решили делать ноги. Ваша позиция, милейший, следовать за коллективом. Во всяком случае, до сих пор вы изо всех сил старались не выделяться. Может быть, пора кончать со стадным чувством? Пожалуй, что пора. Но не сразу, памятуя о возможной подсадной утке.

– Хорошо, Восьмой, линяем.

– Тогда слушай. Твоя дверь крайняя от лестницы. Ты первый вламываешься в коридор, стулом делаешь ближайшего Ивана, двигаешься все время вдоль стенки, чтобы мне не мешать. Я с задержкой в пару секунд появлюсь, потом остальные. Попробуй продержаться хотя бы секунд десять.

Понятно, я крайний. Здорово придумано! Я отвлеку на себя возможный огонь, дружки тем временем атакуют врага табуретками. Позвольте представиться: камикадзе Номер Тринадцать.

– Ты чего молчишь, Тринадцатый?

– Думаю.

– Струхнул?

– Есть немного. Ну да хрен с вами, пойду первым. Авось прорвемся. Потом-то куда дергаем?

– К воротам и в лес. Пехом, машины на месте скорее всего нет. Сержант-то уехал. Ну как, согласен?

– Лады.

– Тогда давай не тяни. Неизвестно, сколько у нас времени в запасе до возвращения этой бородатой суки. Считай в уме до двухсот и вперед. Я пока остальным дам команду «на старт». Удачи, братишка!

Вот и появился в нашей группе командир. Лидер, так сказать. Служил, наверное, раньше Восьмой где-то в «горячей точке», офицерил, привык командовать. И не нужны уже ему обещанные баксы. Он снова в строю, себя спасает, выводит взвод из окружения. Принял решение пожертвовать Номером Тринадцать, значит, так тому и быть. Эх, братцы, попади я с вами в этот поганый гадючник случайно, не было б вопросов. Забыли вы, ребятки, что отреклись от прошлого, от друзей, любимых женщин, родственников и по собственной воле приехали сюда сдавать экзамен на миллионера, не зная даже, какую пакость за обещанный «лимон» придется сделать. Вы заранее на все согласны, осточертела вам нищета, необустроенность внутри несчастной, загнанной в угол страны. Все обрыдло, понимаю. И не осуждаю, я вам не судья. Только уж извините, я вам не «братишка». Так уж сложилось, я сам по себе. Тем более что я-то как раз подписался на эту авантюру не ради обещанного миллиона…

…Сто три, сто четыре, сто пять… отламываю от стула ножку, стараюсь делать это очень тихо… сто двадцать, сто двадцать один… подхожу к двери, прислушиваюсь… сто двадцать пять, сто двадцать шесть… Иваны в конце коридора, подле канцелярского стола. Двое, должно быть, сидят в креслах… сто тридцать… кто-нибудь обязательно облокотился о стол… сто пятьдесят три… вряд ли автоматы готовы к бою.. сто шестьдесят восемь… могу успеть… сто восемьдесят один… но спешить не буду… сто девяносто семь, сто девяносто восемь… Пора!

Бью в дверь плечом. Замок ломается легко до смешного. Выпрыгиваю в коридор. Левая рука вооружена стреноженным стулом. Отломанная ножка в правой спрятана за спиной.

Иванов я посчитал правильно. Пятеро. Действительно, двое в креслах. Один сидит на столе, свесив ноги. Еще один подпирает стену, и еще один стоит ко мне спиной. Автоматы у сидящих небрежно валяются на коленях, у остальных болтаются на плечах. Бросаю стул в того, что стоит ко мне спиной. Попадаю. Иван теряет равновесие и валится на стол, мешает другому Ивану (тому, что сидел на столешнице) взять меня на прицел.

Самым расторопным оказывается Иван возле стены. Еще чуть-чуть – и он прошьет меня очередью. Швыряю припасенную ножку стула. Расторопный Ваня, забыв про автомат, хватается руками за лицо. Ножка перебила ему переносицу, секунды на четыре он лишится зрения, из глаз польются слезы, гарантирую, проверено на практике. Времени прошло – вагон, шутя мог бы положить всех. Жалко, что нельзя, а то очень уж хочется. Как полный придурок, отскакиваю к стене вместо того, чтобы нападать. Ну, наконец-то. Иван в кресле стреляет. Снайпер, япона мать! Задел своего, угодил пулей в плечо Ванюше с перебитым носом. Не зря подобных кретинов прозвали «быками». Только на мясокомбинате им и место, лобастеньким.

Невольно ощущаю себя тореадором. Ну, стреляй же, гад! Видишь, торчу тополем в степи. Стреляй!.. Молодчина, парень. Умеешь жать на курок. Герой! Попадать не умеешь, ну и ладно, зато я умею притворяться. Пули прошли в метре над головой – и я упал. Меня «убили». Детская игра в войну продолжается без Семена Андреича. Хрустит дверь под натиском Номера Восемь. Стул Восьмерки летит в гущу быков, его хозяин прыгает следом.

Хлопает дверь Четвертого. Четвертый кидается в общую свалку, на руку мне наступил! Хорошо, нас в свое время разули, а то сломал бы пальцы мимоходом.

Хлопают двери, фыркают автоматы, бегут в атаку неудавшиеся миллионеры. Один я лежу убитый… Ну вот, все и закончилось, хвала Всевышнему!

– Отлично, орлы! – Голос Третьего полон юношеского задора. – Потери минимальные, оружие есть, за мной на лестницу, рассредоточились…

Удаляющийся топот голых пяток по ступенькам, можно оживать. Воровато приоткрываю глаза. Быки мертвы. В отличие от меня не понарошку. Троих придушили, двоих пристрелили. Сами виноваты, не надо было в свое время косить от армии, а если уж закосил, нечего баловаться с автоматическим оружием, коли не умеешь.

Жду контрольные две минуты. Вскакиваю, возвращаюсь в свой номер, осторожно выглядываю в окно.

Четверо Иванов все еще дразнят овчарку. Увлекательное, должно быть, занятие, по уму. Четыре танкиста и собака, мать их…

Ага! С другой стороны здания послышались выстрелы. Овчарка забыта, все четверо гуськом побежали за угол. Красиво бегут, черти! Первогодок-салабон в полрожка снимет со ста метров.

Все, двор внизу пуст. Одинокий пес навострил уши, не выдержал, залаял.

Я запрыгиваю на подоконник, щелкаю шпингалетами, открываю окно. Попутно снимаю с себя белые одежды. Отбрасываю их за спину. Делаю шаг на карниз. Босые ноги неприятно холодит ржавый металл. Подо мной пропасть глубиной в четыре этажа, внизу мерзлая земля. Надо прыгать. Мне страшно.

…Подросток застыл на самом краю крутого, почти вертикального каменного откоса. Стальной лентой далеко внизу блестела река. Солнечные блики лениво играли на тихой, тягучей массе воды. Беззаботно щебетали птицы. Шустрая белка мелькнула в изумрудной зелени векового кедра. На небе ни облачка. Солнце в зените. Хорошо…

Подростку очень не хотелось умирать в такой день и в такой час. Вот если бы шел дождь и смеркалось, тогда ладно. Тогда к утру кто-нибудь из обитателей тайги точно перетащит тело с открытого пространства в колючие заросли подлеска. И не придется лежать на виду у глупых пичуг и любопытных белок.

Подросток стыдился смерти, как иные стыдятся наготы. Мертвым он будет абсолютно беззащитен. Любой сможет подойти и посмеяться, поиздеваться над ним. А второй попытки уже не будет…

– Ты боишься прыгать?

Бесцветный голос деда за спиной подталкивал вперед, в пустоту, отнимая последние секунды жизни. Подросток не мог придумать для себя большего унижения, чем демонстрация собственной слабости перед дедом.

– Ты слишком гордый, – сказал дед. – Тебе стыдно умирать.

Дед, как всегда, читал его мысли.

– Ты боишься страха. Боишься признаться в собственной слабости. Трусость не позволяет тебе ослушаться моего приказа и отказаться от прыжка. Ты боишься выглядеть трусом. Я прав?

Подросток замер. Кажется, от удивления он даже забыл, что надо дышать. В глазах побежали серые мухи. Впервые за всю его короткую жизнь дед обратился с вопросом. Раньше дед только приказывал. Мнение мальчика, его мысли и переживания никогда до этого момента не интересовали деда.

– Что, удивлен? – Дед подошел ближе. – Я знаю, ты меня ненавидишь. Если бы было по-другому, ты бы не дожил до сегодняшнего дня. Ненависть – бездонный источник силы. Ненависть порождает гордость. Я всегда смеялся над твоими неудачами, и ты научился не бояться неудач. Они для тебя теперь лишь ступень к успеху. Я добился своего: страх и боль не смогут тебя остановить.

Помнишь, однажды я приказал тебе забраться на дерево со связанными за спиной руками и ты упорно полз вверх, падал, поднимался и снова полз. Помнишь, ты чуть не сломал шею? Я в последний момент поймал тебя, опустил на землю и залез на верхушку, сцепив пальцы за спиной. Помнишь, как ты заплакал, убежал в лес, а вернувшись через две недели, залез на то же дерево – как и я, без помощи рук, но не головой, а ногами вверх? Не забыл последующее наказание? Я наказал тебя за то, что ты ослушался моего приказа, нарушил мою волю. Я ведь ничего не говорил про то, что лезть надо головой вниз! Сутки ты сидел в выгребной яме по уши в коровьем дерьме, и тогда ты решил убить меня.

Подросток повернулся лицом к деду. Их глаза встретились. Узкие по-восточному, с седыми ресницами, глаза деда – и голубые, почти детские, глаза его приемного внука.

– Да, я знаю, не удивляйся. Ты хотел меня убить. Ночью, когда я спал, ты подошел с ножом в руках. Ты стоял подле меня час, то поднимая нож для удара, то опуская его. Поверь, мальчик, если бы ты ударил, я не стал бы защищаться. Обучая кого-то, мы берем на себя ответственность за него. Я лепил тебя, зная, что настанет переломный момент – и ты либо убьешь меня, либо решишь унизить еще больше, чем я унижал тебя. Первый путь – путь слабого, второй – дорога воина. Ты решил победить меня, но по молодости лет не понял, что для этого прежде всего придется победить себя! Когда ты ушел той ночью, я плакал от счастья. Я учил тебя правильно, мальчик, и я был достоин жить дальше!

В душе подростка происходили сложные, незнакомые катаклизмы. Отчего-то защипало в горле. Силуэт деда раздвоился и поплыл. По щекам подростка катились слезы. Он внезапно понял, что любит этого старого узкоглазого человека. Новое знание пронзало все естество с неизведанной ранее силой.

– Ну вот, мальчик… – дед притянул его к себе, обнял, – ты только что испытал сатори! Пойдем…

– А как же прыжок?

Вопрос мальчика прозвучал почти жалобно.

– Прыжок? Рановато тебе прыгать, внук.

Внук… Внук! Никогда дед не называл его внуком!

– Да, рановато. Будем считать, ты закончил период обучения дзюнан-тайсо. Теперь твое тело готово воспринять тайхэн-дзютцу. Прыжки со скал – лишь малая доля этого искусства. Ты крепок, как камень. Но если камень ударится о скалу, он рассыплется в пыль. Тебе, внук, предстоит научиться быть подобным воде. Изменчивым, податливым и неуловимым для демонов смерти. Ты сам станешь одним из демонов мрака. Что, непонятно? Или непривычно? Конечно, непривычно! Разболтался старый дед. Мелет и мелет языком, да? Привыкай, внук, с этого дня мы будем много и подолгу с тобой разговаривать…

Старик и подросток шли прочь от обрыва над рекой, ни на секунду не прекращая оживленной беседы. Мальчик… хотя нет, уже не мальчик, что-то неуловимо изменилось в облике подростка, превратив его в юношу, молодого мужчину.

Рыжая белка глупо таращилась с ветки кедра. Два существа, обычно такие настороженные и пахнущие опасностью, топчут сухие ветки, будто новорожденные лосята, да лопочут, как неразумные птенцы. Не дано было понять белке, что эти двое действительно только что родились друг для друга и просто радуются миру вокруг, как любой новорожденный.

Мой страх отступает назад, на подоконник, а я прыгаю.

Головой вниз, руками вперед. Крутая дуга в воздухе. Раскрытые ладони встречаются с карнизом окошка этажом ниже. Амортизируя удар, сгибаю локти, гнусь в позвоночнике. Моя задача – прилипнуть хоть на секунду к опоре, зависнуть, задержать падение. Принцип прост: лучше плохо прыгать с третьего этажа, чем хорошо с четвертого.

Получилось лучше, чем рассчитывал. Клубочком, так, что колени уперлись в лоб. Завис на две (целые две!) секунды. О том, чтобы зафиксироваться в столь неустойчивом положении, и речи быть не может. Главное – не дать карт-бланш Его Величеству ускорению свободного падения.

Не надо спешить, но и медлить нельзя. Великий Гете утверждал: человек не умеет летать лишь потому, что не успевает в нужный момент времени правильно расположить свое тело в пространстве. В чем-то классик немецкой поэзии, безусловно, прав. Успеть сложно. Отсчет идет на сотые доли секунды. Летать я, к сожалению, не умею, но тело располагаю правильно, а главное, в ту единственную, почти неуловимую, искомую долю секунды.

Скатываюсь колобком с карниза, ногами отталкиваюсь от стены вперед и, главное, вверх. По траектории пушечного ядра приближаюсь к земле. Распластавшись в воздухе птицей, снова сворачиваюсь клубком, вращаюсь в полете, гашу скорость. С землей встречаюсь, вытянувшись дугой, в позиции «садящегося в гнездо журавля».

И третий раз превращаюсь в колобка. Энергия удара преобразуется в силу, кувыркающую меня по жухлой траве. Она тащит меня метров пять. Крепко достается лопаткам, еле-еле выдерживает копчик, на лбу растет, неправдоподобно быстро, огромнейшая шишка, но – я жив и кости целы.

Будто хрупкая галька в морском прибое, покрутился, повертелся и мягко лег на бережок. Вставать ужасно не хочется. Эйфория победы над пространством предательски пьянит.

Кстати, байки о смертельно пьяных людях, благополучно падающих с огромной высоты без всякого ущерба для здоровья, не врут. Пьяный не успевает испугаться и напрячь тело перед неминуемым ударом о землю. Попробуйте бросить в окно с высоты хотя бы второго этажа камень, а потом комок пластилина – и вы все поймете. Если перед экспериментом в пластилин еще и спичек напихать, то станет ясно, в чем заключается искусство расслабления при прыжках с большой высоты. В живом теле роль спичек выполняют кости. Ну-ка попробуйте бросить пластилиновый комок так, чтобы спички не сломались и не повылезали наружу!

Только что я был максимально расслаблен, и опять приходится напрягаться. Впереди лает пес. Обидно, если загрызет после всего пережитого. А ведь может, собака!

Бегу к озеру. Псина выскочила навстречу, цепь максимально натянута, прыжка на грудь можно не опасаться. Хороший, дрессированный пес, но инстинкты берут свое. Между нами два шага, овчар встал на дыбы, почти душит себя ошейником. Кавказские овчарки гораздо опаснее немецких. Кавказцы в недалеком прошлом защищали овечьи стада от волков. Немцев же изначально натаскивали на людей. Голодная волчья стая – противники гораздо более серьезные, нежели неуклюжие людишки с их нежным горлом и сахарными косточками запястий.

Делаю ложное движение вправо. Кавказец «купился», дернулся. Ох как ему мешает цепь! Пес заваливается на бок, не мешкая вскакивает, но я уже обошел его с левой стороны и выиграл разрыв длиной в шаг. К счастью, мне знакомо древнее искусство хэнсо-дзютцу, включающее в себя психологию и этнологию, науку о поведении животных.

Далее мы прыгаем синхронно. Зверь мне на загривок, я – вперед-вправо. Он быстрее, я умнее. Лапа чиркнула по голени, не страшно. Главное, необходимый для следующих маневров разрыв увеличился еще на полшага. Пес снова прыгает в тот момент, когда мои руки только касаются земли. Кувыркаюсь ногами вперед и, чуть ощутив спиной землю, перекатываюсь вбок, немного назад.

Проигрываю шаг разрыва, зато опять обманываю собаку. Псина злобно рычит. Отлично, приятель, ты начинаешь злиться! Неожиданно бросаюсь навстречу собаке.

Пес инстинктивно припадает на задние лапы, разевает пасть, а я резво откатываюсь акробатическим колесом назад. Не дождешься ты, мохнатый, от меня жестоких парализующих ударов. Очень я люблю животных. И еще – если найдут тебя хозяева поверженным, сразу сообразят, в какую сторону побежал Номер Тринадцатый.

Не уверен, что они поверят в возможность выбранного мною варианта ухода, но проверять на всякий случай начнут и жизнь мою, без того многотрудную, усложнят еще более.

Слышишь, собака, за домом стрельба. Мы с тобой здесь танцуем, а они крошат друг друга из автоматов. Сильно я подозреваю, псина, что перестрелка не затянется надолго. Слишком просто мои «братишки» завладели оружием. И уж совсем фантастика начнется, ежели они так же просто вырвутся на волю. Так в жизни не бывает, собачка.

Короче, клыкастенький, прыгай не прыгай, бесполезно. Я от пули дедушки Сержанта ушел, а от тебя-то, песик, и подавно уйду…

Под аккомпанемент истошного лая я плавно, почти без брызг, ныряю в прозрачные, зеленовато-сизые воды озера. Сразу же шарахнуло по затылку холодом. Если температура воды и превышает ноль градусов, то не намного. По всем законам физиологии после пары минут купания в такой водице просто обязаны начаться судороги. Чтобы переплыть на другой берег озера, придется отмахать с полкилометра. За пару минут никак не получится.

Нет сомнений, выбранный мною путь побега устроители местного концлагеря, что называется, «не брали в голову». Собачка, как я уже говорил, скорее всего страховала крайние точки, те, где стена вплотную подступает к воде. Можно предположить, что вдоль берега, за стеной, оставлена засада (хотя и это вряд ли). Но в том, что на другой, дальней, стороне озера все чисто, – я уверен стопроцентно. Даже если безумец-пловец, чемпион Олимпийских игр родом с моря Лаптевых и предпримет отчаянную попытку покрыть леденящую кровь дистанцию вольным стилем баттерфляй, то его без труда засечет самый близорукий из охранников-Иванов. Фора в полторы минуты (именно столько времени прошло с момента моего прыжка из окна до момента моего нырка в озеро) не в счет. Я просто удачно вписался в нужный временной отрезок, воспользовался стрельбой, суматохой и стал на девяносто секунд невидимкой для сорока (как минимум) пар глаз. Искушенный японец назвал бы данный феномен интон-дзютцу, что означает искусство незаметно преодолевать преграды…

Вспомните еще про пса. Он, бедный, сейчас лает, надрывается погромче любой сирены сигнализации.

Подвожу итог: всем, кроме меня, озеро изначально казалось непреодолимым препятствием.

Да, я в силах пребывать долгое время в ледяной воде! Прошу не путать меня с пресловутыми «моржами». Про купание в прорубях я знаю не больше досужих граждан, иногда заглядывающих в телевизор. Зато я знаю очень много о ямабуси с Японских островов, горных отшельниках периода мрачного Средневековья.

Самураи отшельников не уважали. Объявили их вне закона и преследовали по статье «за использование колдовства и черной магии». Между тем колдовства в практике ямабуси было неизмеримо меньше, чем в арсенале сегодняшнего самого захудалого «народного целителя». Горные мудрецы в основном занимались вопросами самосовершенствования. Однако в оправдание кровожадных самураев отмечу, что проблемы общения с миром горных духов – ками занимали ямабуси в не меньшей степени. На стыке упомянутых увлечений родился «путь огня и воды» (хакудо).

Ямабуси поклонялись духам с помощью огня, топтали голыми пятками раскаленные угли священных костров. Не менее рьяно они отдавались и поклонению посредством воды. Один из вариантов подобного поклонения назывался «мисоги» и предполагал длительное, до часа, пребывание в ледяной воде. А под водой ямабуси могли находиться до двадцати минут!

Чтобы вынести подобные испытания, мало зазубрить нужные заклинания (хотя их роль в успехе всего предприятия огромна, особенно правильно произносимые ритм и размер). Нужно еще иметь здоровое, подготовленное годами специальных упражнений тело и железную, тренированную психику. В общем, «в здоровом, тренированном теле – здоровый, закаленный дух». Просто, как все гениальное, до банальности…

…Шесть лет я практиковал «путь огня и воды», и сейчас, на трехметровой глубине, я был абсолютно спокоен и уверен в своих силах. Я плыл неизвестным для европейцев стилем «болотная черепаха», медленно повторяя про себя мантру «трех сокровищ» – духа, тела и разума.

Вынырнуть мне пришлось лишь дважды. Первый раз, чтобы набрать в легкие свежую порцию воздуха. Я перевернулся под водой на спину, медленно всплыл, так, что лишь нос оказался над поверхностью воды, и с наслаждением втянул в себя живительный эфир. Пахло лесом, половина пути позади.

Второй раз я вынырнул, чтобы осмотреть приближающийся берег. На долгих пятнадцать секунд моя голова поднялась над водой. Лес в основном лиственный, редкий. Людей поблизости нет, старое кострище на берегу – годичной давности. Плакучая ива чуть левее низко склонилась у самой воды – здесь и буду выходить.

Я подплыл вплотную к берегу. Глубина не больше тридцати сантиметров, живот чуть не касается мягкого липкого ила, над головой жухлые ивовые ветви.

Из воды я выскочил прыжком, в темпе преодолел прибрежное редколесье и наконец расслабился.

Если вдруг с того берега наблюдают в бинокль, толком рассмотреть меня не успели. Вода немного взбаламучена, но в одном месте. Обычно человек, топающий по мелководью, оставляет длинный след, взвесь ила в воде, я сумел этого избежать. Перестраховываюсь на всякий случай.

В лесу я нашел достаточно поганую лужу, вывалялся в грязи, как поросенок. Маскировка так себе, сойдет на первое время. Главное, как можно быстрее и дальше уйти.

Не мешкая двинулся «шагом росомахи». Верхняя часть туловища расслаблена, плечи сутулые. Заваливаешься вперед и, влекомый собственным весом, шустро переступаешь ногами, при этом старательно косолапя. Так можно идти много часов подряд без малейших признаков усталости.

Я знал, что вырвался, ни секунды не сомневался, что скроюсь от любой погони – если она будет, что очень сомнительно. Довольный собой, я не обратил особого внимания на первые признаки тошноты, списал их на остаточные реакции изрядно поработавшего тела. И продолжал шагать в хорошем темпе, все дальше и дальше удаляясь от зловещего «дома отдыха».

Последовавшее примерно через час после спазмов в желудке головокружение меня озадачило. Попробовал кое-какие дыхательные упражнения, стало только хуже. Неожиданно расфокусировалось зрение, мелко затряслись руки. Странно обессиленный, я упал. За несколько секунд до потери сознания я понял все, догадался, но – поздно. Сознание провалилось в черное бездонное небытие.

Глава 3

Я – воин

Под веками плясали веселые искорки. Красные угольки внутри черепной коробки обжигали полушария мозга. Горело все тело, каждая клеточка, все до единой мышцы и кости.

Но я мог слышать.

– Доктор, как он?

– Пульс уже в норме. Кризис миновал.

– Если он отдаст концы, доктор, я распоряжусь содрать с вас кожу живьем.

– Простите, милейший. Вколоть DX-17 пациентам – идея не моя… Смотрите, он открыл глаза!

Ну, открыл я глаза. Дальше что? Расплывчатые силуэты, неясные очертания, и все…

– Как вы думаете, он нас видит?

– Сомневаюсь. Однако симптом замечательный. Где иголки? Вот, реагирует на раздражитель. Мышцы, видите, сокращаются…

– Да перестаньте вы его колоть! Мне не нужны медицинские эксперименты. Я хочу…

– Все понимаю! Извините, это необходимый тест. Можно вкалывать пациенту B-6… Позвольте… Прекрасно. Я закончил. Через час клиент полностью придет в себя, гарантирую…

Угольки в голове медленно угасали. Пожар в теле остывал. Я почувствовал, что засыпаю, голоса смешались, все исчезло…

– Ну! Ну! Дружочек, открывай глазки, ну! Вот, молодцом.

Я открыл глаза. Незнакомый тесный кабинет. У окна, в кресле, Пал Палыч. Перед ним письменный стол с зеленым сукном, на столе тусклая старомодная лампа под тряпичным абажуром. На окне решетка, за окном ночь. В свете уличного фонаря кусок знакомого пейзажа: железные ворота, микроавтобус, стена с колючкой наверху.

Я сижу на стуле с противоположной от Пал Палыча стороны стола. У ног валяется моя спортивно-походная сумка. С ней я приехал. Сумку расстегнули, достали парадное черное кимоно с золотым бультерьером – и напялили на меня, пока я был без сознания. Кажется, меня еще и помыли. Пахну шампунем. Руки за спиной скованы наручниками, ноги босы.

– Ну какой же молодец!

Передо мной доктор. Гадкий старикашка легонько лупит по щекам сухими, провонявшими лекарствами ладонями. Изловчившись, хватаю его зубами за палец.

– А-а-ай! Отда-ай! А-ах… он чуть не откусил мне палец!

Пал Палыч смеется по-доброму.

– Значит, Семен Андреич окончательно пришел в себя! Идите, доктор, залейте укус йодом и… сделайте укольчик от бешенства. Спасибо, Семен Андреич, повеселили…

Докторишка бегом выскакивает из кабинета, забыв на полу свой саквояж с разнообразными врачебными причиндалами.

Мы остаемся вдвоем. Я и Пал Палыч.

– Простите великодушно, Семен Андреич, за браслеты на ваших запястьях. Скоро их снимут.

– Хотелось бы верить.

Мой голос хрипит. Во рту сухо, будто с похмелья.

– Не верить мне у вас нет оснований. Я играю честно.

– Знаете, Пал Палыч, ваши игры в подвалах и на свежем воздухе мне порядком поднадоели. Кабы не наручники…

– Именно поэтому они пока на вас, – перебил Пал Палыч. – Но оставим обиды! Экзамен вы сдали блестяще. Дабы впредь между нами не возникало недомолвок, позвольте объяснить вам все по порядку…

Пал Палыч запнулся на полуслове.

– Если вы до сих пор, конечно, желаете заработать свой миллион долларов.

– Желаю, если за этот миллион не придется больше играть в гестапо.

– Вы шутите, это хорошо. Что ж, прежде всего объясню вам, в чем заключался экзамен.

Пал Палыч достал снизу, с пола, бутылку минеральной воды, варварски откупорил ее о край стола, взял с подоконника стакан, наполнил и вкусно проглотил булькающую микроскопическими пузырьками жидкость.

– Итак, Семен Андреич, повторяю, сами не ведая того, вы блестяще выдержали экзамен. Признаться, мы не рассчитывали, что так повезет с первого раза. К заезду, помимо вашей, готово еще пять групп претендентов общим числом более пятидесяти человек…

– Простите, – перебил я, – двое убитых в первый же час…

– Да. Подставки. Они были обречены. Пара хилых, алчных и наглых тел на заклание, в острастку остальным. Последующие трупы – сплошь дозволенная импровизация господина Сержанта. Всю группу ненавязчиво провоцировали к побегу. Нас интересовало: как каждый отдельный индивид решит данную непростую задачу? Между прочим, один из группы так и не решился бежать, остался в своей комнате. Остальные легко поддались на провокацию.

– Извините, опять перебиваю. Номер Восемь – провокатор?

– А вы разве не поняли?

– Была такая версия, но…

– Но обхитрили вы его замечательно, – довольно ухмыльнулся Пал Палыч. – Наш фискал пребывал в полной уверенности, будто бы вас пристрелили.

– Приличные стрелки непременно бы пристрелили, – уточнил я.

– Тут вы правы. Основная масса охранников – пушечное мясо. Мы хотели создать лишь иллюзорный перевес сил. Это во-первых. Во-вторых, нас интересовал человек, самостоятельно и оригинально мыслящий. Таким оказались вы. Единственный, кто не поддался на соблазн прорваться группой. Ну и, в-третьих, наконец, согласитесь, коробочка была достаточно плотно закрыта. До сих пор не пойму, как вы из нее вырвались.

– Под коробочкой вы, Пал Палыч, разумеете наше нынешнее местопребывание?

– Именно так, Семен Андреич.

– Рассказывать, как я убежал, обязательно?

– Совсем нет. Меня интересует не процесс, а результат. У вас хватило ума, смекалки и сил улизнуть, вот что главное. Вы, Семен Андреич, гениальный эгоист с крепкими мускулами и поразительной выносливостью.

– Однако я сижу здесь в этих браслетах. Побег в конечном итоге не удался.

– После шутовского обыска Гной вас нейтрализовал. В бесчувственное тело доктор вколол некий препарат, который и выключил вас через определенное, достаточно продолжительное, время. Подобной процедуре подверглись все соискатели. Мы не имели права на риск и прекрасно понимали: когда выявится искомый гений, он уйдет так, что отыскать его впоследствии будет крайне проблематично. Группа кинологов дежурила неподалеку в деревушке. Ваше тело собачки искали более четырех часов. Пришлось прочесать по радиусу всю округу. Надо сказать, вы ушли на два километра дальше максимальных расчетных точек. Браво.

– Я должен был догадаться!

– Оставим прошлое, поговорим о том, что вам предстоит.

Пал Палыч наполнил стакан минералкой до краев, отхлебнул.

– Изложу суть максимально кратко. Все в мельчайших деталях проработаете после, время есть.

Пал Палыч не спеша достал из кармана пиджака зажигалку «Зиппо» и пачку «Беломора». Красиво, со знанием дела закурил и продолжил:

– В общем, так. В центре России есть один засекреченный заводик. На нем еще с хрущевских времен собирают определенные узлы для ракет. На упомянутом заводике работает милейшая женщина, фотографию покажу чуть позже. Ровно два года назад она овдовела. Год ходила в трауре, потом в отпуск съездила погостить к сестре, в Москву. Там вы, согласно легенде, и познакомились. Нашу героиню захлестнула буря противоречивых чувств, все заводские подруги в курсе, она зачастила в Москву, используя все мыслимые и немыслимые возможности, как-то: отгулы, фальшивые больничные и прочее… Простите, не предложил закурить.

– Спасибо, не курю.

– Придется научиться. Упомянутая мною вдова много рассказывала подружкам о своем суженом. Согласно рассказам, ему около сорока лет, невысок, спортивен, курит сигареты с фильтром, не пьет. Смекаете? Под указанные характеристики подошел бы любой из экзаменуемых.

– Не уверен насчет роста…

– Баскетболистов среди вас не было, правда?

– Согласен, врите дальше.

– Дальше – просто. В Москве у вас все чисто, можно под лупой проверять. При этом вы настолько влюблены во вдовушку, что готовы послать столицу к такой-то матери и переехать на постоянное место жительства нашей героини. Боитесь же вы лишь безработицы. Однако, на счастье, начальник отдела кадров секретного заводика – особа женского пола и давняя подружка вдовушки, даром что подполковник.

– Я все понял, хватит. Женюсь, переезжаю, устраиваюсь на работу. Потом?

– Диверсия. Взрыв подготовленной к транспортировке единицы продукции. Откровенный терроризм, побег за границу и гонорар размером в миллион долларов. Вопросы есть?

– Множество.

– По деталям?

– Нет, по сути.

– Хорошо, я…

– Простите, опять перебиваю. Есть еще одна маленькая просьба. Водички бы попить.

– Это легко… Михалыч!

Последнее слово мой собеседник произнес чуть громче обычного. Дверь в кабинетик мгновенно открылась. На пороге стоял Сержант.

– Михалыч, будь любезен, угости Семена Андреича минералкой.

Сержант-Михалыч принял из рук Пал Палыча полуопустошенную бутылку, подошел ко мне, зараза, так, чтобы страховаться от возможных ударов моих свободных ног.

– Не обессудь, Андреич, придется сосать из горла, – усмехнулся Сержант.

Я молча кивнул и присосался к вожделенному горлышку. Два хороших глотка окончательно вернули меня к жизни.

Михалыч молча ушел, прихватив пустую бутылку. Прежде чем дверь за ним захлопнулась, я успел заметить в коридоре чью-то тень. Гной или Жаба? Должно быть, оба толкутся в тесном предбаннике. Запомню, сделаю выводы.

– Уважаемый Семен Андреевич, – продолжил беседу Пал Палыч. – Поймите, люди, которых я в данном случае представляю, хотят видеть в вас не наемника, а соратника. Если хотите, друга. На кону огромные деньги. Россия-матушка и без нас с вами вот-вот уйдет с мирового рынка так называемых космических услуг. Все началось с неудачного запуска коммерческого израильского спутника. Может, слышали?

– Припоминаю. Сразу после развала Союза, да?

– Правильно. Дебют Плесецка. Телевидение и пресса, уже свободная к тому времени, алчущая скандалов и сенсаций, наделали тогда много шума. Далее, вся планета смаковала бедственное положение Байконура. Затем еще серия неудачных запусков. Срыв полета на Марс, памятные неприятности на орбитальной станции «Мир» весной – осенью 97-го и в следующем, 98-м году, наконец, последние события…

– Понимаю. Остался один последний жирный штрих.

– Именно! Наглый теракт, как в Буденновске. Благополучный побег террориста за кордон и его там нелегальное пребывание.

– Я не понял, зачем нужна заграница? Логично спрятать террориста в России и держать его там как пугало, как источник постоянной угрозы.

– Тут вы не правы. На Западе террорист станет объектом охоты местных спецслужб. Не в пример российским, прекрасно скоординированных и оснащенных…

– И они его сразу же поймают!

– В том-то и фокус, что нет! Террорист объявит себя, встретится, скажем, с брюссельскими журналистами – и исчезнет. Пойдут слухи о его смерти. Террорист снова объявится, как чертик из коробки, и так будет происходить всякий раз, когда нам будет необходимо. Наглость и безнаказанность преступника не получится списать на извечное российское разгильдяйство. Согласитесь, комфортабельная нора где-нибудь на южных островах, миллион на развлечения, плюс наша заинтересованность и помощь – достойная награда за преданность и понимание чужих проблем.

– Согласен, но позвольте спросить об идеологии террора. Не просто же так, за здорово живешь, некий псих окрысился на мирный космос, причем исключительно российский.

– Подоплека – дело десятое. Чем глупее, тем лучше. Ну, например, «мой деверь погиб при испытаниях „Бурана“, и я буду мстить!» или «требую шесть триллионов отступных, иначе хана Плесецку»…

– Пал Палыч, все это шито белыми нитками. Мощная организация за спиной безумца боевика просчитывается на раз.

– Ну и пусть! Доказать ничего невозможно. Конкретных имен я сам не знаю. Просчитывать можно вечно, конкурентов у российской космонавтики более чем достаточно. Мало того, возможно, весь спектакль и затевают вообще ради того, чтобы опорочить подозрениями некоего российского конкурента. Нам-то с вами что за дело? Платят хорошо, исправно и пусть себе тешатся пресс-конференциями… У нас лично, хвала дьяволу, конкурентов нет – и слава богу!

Ошибаетесь, милейший Пал Палыч. Есть и у вас лично конкуренты. Вы о них либо не знаете, либо притворяетесь, что не знаете. Ваши конкуренты (или враги?) вчера утром бросили мне в почтовый ящик открытку, не вы же ее написали, право слово! Вы, Пал Палыч, пудрите мне мозги грядущей безбедной жизнью на теплом острове, а тот, кто сочинил открытку, мечтает, чтобы я «согласился».

Сначала – что касается вас, Пал Палыч. Верю: непорочного и солидного новоявленного мужа бывшая вдовушка сможет устроить на родной секретный завод. Для этого действительно нужна чистая биография. Кандидаты в террористы отбирались прежде всего исходя из прошлой праведной жизни. Верю.

Почему нужен именно сорокалетний? Элементарно: к нынешним молодым ветераны отделов кадров секретных объектов относятся настороженно. Могу их понять.

Знаю: лихого мужика о сорока годах, никак не проявившего свою лихость в криминальном плане, найти весьма сложно. Основной круг поиска – бывшие спортсмены и военные. Настоящих боевиков, способных в одиночку провернуть пусть даже прекрасно спланированный теракт, среди них отыщется не так уж много. Если смотреть под таким углом – пресловутый экзамен вполне оправдан.

Не верю, ни на грош не верю в байки о миллионе долларов и побеге на Запад. Придумано достаточно складно, но второпях. Да, я недурно говорю по-английски, неплохо знаю немецкий. А если бы победил другой кандидат? Что, все соискатели – полиглоты? Не верю. Косить, например, во Франции или в той же Бельгии под глухонемого? Не получится, и любая помощь самой влиятельной организации не спасет, памятуя, что у спецслужб ушки на макушке. Кое-какое время удастся продержаться. Достаточно ограниченное. Потом непременно сцапают. Сказка про долгую, беззаботную жизнь в капиталистическом раю, она и есть сказка, не более того.

Итог – меня хотят и могут внедрить на секретный завод, где я должен осуществить террористический акт. Вероятно, при этом придется бить морды и стрелять либо отстреливаться как можно больше, пока не шлепнут – или пока не рванет все к чертям собачьим. Хочу ли я становиться террористом? Конечно же, нет, однозначно.

И тут выплывает на свет загадочная открытка.

Написавший открытку ненавязчиво убеждает: «ты хочешь». Меня, доверчивого, банально вербуют. Предлагают роль двойного агента. Я работаю на Пал Палыча и одновременно на… кого? На того, кто написал открытку. Почерк покойного брата. Лично присутствовал на похоронах…

Удивительно складно все получается! Два режиссера. Сценарий и контрсценарий. Посредине – я, послушный и покорный. Заинтригованный со всех концов авантюрист.

Согласно сценарию Пал Палыча я превращаюсь в ужас космонавтики. Следуя контрсценарию, я притворяюсь, что превратился в ужас космонавтики, и жду, когда же поступят следующие распоряжения, написанные почерком брата.

Логично предположить, что контрсценарий предполагает в нужный момент поломать планы Пал Палыча.

Предотвратить теракт? Зачем такие сложности, можно действовать проще. Раз уж известен основной сценарий, выяснить детали типа где, чего и как, дело плевое, вопрос техники, рутина. Я – пешка, в подобной игре фигура совсем не обязательная…

Ну что, Семен Андреич? Запутались? Гордиев узел, да? Пора, Семен Андреич! Минимум информации вы получили, худо-бедно в курсе дела. Пришло время перевоплощений. Настал час сюрпризцев для высоколобых сценаристов и хитрых контрсценаристов. Мудрецы с обеих сторон дали маху. Обе стороны держат меня за «шестерку» в рукаве и не догадываются, что я – джокер, бьющий любую карту вне зависимости от масти и старшинства!

– Семен Андреич! О чем задумались? – спросил Пал Палыч, раскуривая очередную папиросу. – Не стесняйтесь, спрашивайте. Я отвечу на ваши вопросы в меру дозволенной мне компетентности. Для этого я здесь перед вами и сижу.

– Последний вопрос, Пал Палыч. А вдруг я получу миллион и убегу не только от хваленых западных спецслужб, но и от вас. Что тогда?

– Ну вы хватили, Семен Андреич! Не далее как несколько часов назад вы уже пытались убежать, и… – Пал Палыч сделал многозначительную паузу. – И – убежали, но… – снова пауза. – Чисто номинально. Фактически же вы сидите напротив меня с руками, скованными за спиной наручниками. Неужели подобный опыт вас ничему не научил? В одиночку, хороший вы мой, с системой не справиться! Вы же, при всем моем уважении, не Бэтмен, в конце концов, не человек-паук и не супермен. И мы с вами обитаем не на съемочной площадке, а в реальном мире, где все подчинено грубым материалистическим законам и нет места для чудес…

– Но есть место для фокусов. – Я вытянул перед собой руки. Наручники с запястий исчезли. – Ловкость рук и никакой мистики, наивный мой Пал Палыч!

Глаза Пал Палыча удивленно округляются. Не даю ему по-настоящему опомниться, бью указательным пальцем в кадык, заботливо подхватываю безвольное тело, аккуратно, без шума, опускаю истекающую слюной голову на столешницу и при этом довольно громко продолжаю нести откровенную чушь:

– Давайте рассмотрим чисто гипотетический вариант, Пал Палыч. За кордоном я похищаю документы, удостоверяющие личность добропорядочного гражданина, допустим, Франции. Нет, не перебивайте, дайте мне выговориться. Итак…

Мой бредовый монолог адресован Сержанту, притаившемуся, как я выяснил, за дверью. Пусть думает, что беседа течет своим чередом, а я тем временем успею подготовить следующий ход.

Продолжая вещать, бесшумно встаю со стула. У ног моя спортивная сумка и забытый доктором саквояж.

Сначала обследую саквояж. Очень быстро и тщательно. Нахожу две интересные вещицы. Флакон со спиртом и скальпель. Находки водружаю на стол.

Приступаю к манипуляциям со своей сумочкой. Совсем не случайно я вчера, после получения зловещей открытки, переложил свои пожитки именно в эту сумочку.

Заученным движением выдавливаю запакованный в дерматин прямоугольник. Производители укладывают на дно спортивных сумок подобные твердые плоские днища, чтобы придать изделию должную форму. Как такую штуковину обозвать? Ну, допустим, каркас.

Разрываю дерматин, обтягивающий каркас, освобождаю два тонких листа пластмассы. Между ними – сложенный особым образом черный матерчатый пояс со множеством кармашков. В кармашках у меня припасены всякие полезные штучки. Повязываю пояс поверх кимоно. Попутно замечаю – из сумки исчезли доллары. Кучка денег, заработанных вчера в честном поединке на арене гладиаторских боев, плюс две тысячи от Пал Палыча испарились без тени следа. А он мне тут еще про миллион впаривал!

Отстегиваю карабины, которыми к сумке крепится лямка-ремешок. У моей сумки ремешок массивный, толстый и мягкий, с поролоновой подкладкой, чтоб не резало плечо. Надрываю поролон в нужном месте и вытаскиваю изящный металлический грузик конической формы, вслед за которым тянется прочная стальная цепочка. На другом конце полутораметровой цепочки еще один конусообразный грузик.

В ремешке была спрятана кусари – боевая цепь, проверенное и надежное оружие.

Обматываю цепь вокруг пояса. Сюрпризы, скрытые в сумке, почти исчерпали себя. Остался последний.

Докторским скальпелем надрезаю сумку справа-сбоку. На пол вываливается запаянный целлофановый пакетик с белым порошком внутри. Чуть надрезаю пакетик и прячу его под батарею, в самый дальний угол, противоположный от окна. Через полчаса белый порошок самовоспламенится. С помощью подобных пакетов, только не в пример больше моего, в ныне далеком 1978 году подожгли столичную гостиницу «Россия». Воспламенившись, белый порошок обеспечивает температуру около двух тысяч градусов по Цельсию. Стенка подле батареи, там, где я спрятал пакетик, деревянная. Стало быть, гореть будет отлично.

Между тем мой монолог постепенно иссякает. Самое время разговорчивому Пал Палычу бросить мне в ответ пару незамысловатых фраз. Но Пал Палыч мертв, а Сержант-Михалыч за дверью не круглый идиот и вот-вот догадается заглянуть, проверить, чем же вызвано столь долгое молчание хозяина.

– Короче, Пал Палыч, при желании удрать от вас – я смогу. Ну, что же вы молчите?

Я щедро орошаю спиртом из докторской склянки давно не стиранные занавески на зарешеченном окне. Отступаю к двери, оставляя за собой влажную дорожку, благоухающую этилом. Со стола заимствую зажигалку «Зиппо». Замираю на корточках у стены, возле дверного косяка. В левой руке зажигалка, в правой скальпель.

Щелчок крышкой «Зиппо».

Ребристое колесико чиркнуло, высекая пламя, вспыхнул разлитый на полу спирт. Огненная дорожка метнулась к занавескам. Мягкое движение левой кистью – и зажигалка, пролетев два метра, звонко разбила лампу на столе. Полумрак. Фонарь за окном. Объятая пламенем занавеска.

Дверь шумно хлопает, чуть не слетев с петель. В комнату врывается Гной. Притаившись на корточках у стенки, я вижу его в странном ракурсе. Вблизи моего лица – локоть правой руки, вооруженной пистолетом. Палец на спусковом крючке напряжен. После хорошо освещенного предбанника причудливая игра огня в кабинете на миг дезориентировала и Гноя, и тех, кто за его спиной.

Хочу отдать должное Сержанту с Жабой: ребята вместо того, чтобы толкаться в кабинетной тесноте, отступили, страхуют Гноя. Профессионалы, грамотно работают.

В моем распоряжении не более полутора секунд.

Скальпель входит Гною под ребра легко, без всякого сопротивления. Никогда не надо брезговать бронежилетом!

Бью я сильно, рассчитывая не столько на остроту инструмента, сколько на мощность удара. Гной опрокидывается на спину. Ноги в кабинете, голова за порогом, рука с пистолетом возле моих босых пяток.

Хватаю пистолет, неудобно сгибаю вооруженную кисть и не глядя стреляю в дверной проем. Опустошаю всю обойму. Слышу сдавленное «ах-х»: попал, задел Жабу.

Подсознательно жду ответных выстрелов, но вместо них в кабинет влетает небольшой тяжелый предмет. Стукнувшись о стенку, предмет глухо катится по полу. Граната!

Если бы было время рассуждать, я, наверное, подумал бы следующее: «Ай да Сержант! Молниеносно просчитал ситуацию, понял, что нет уже на этом свете Пал Палыча, сообразил, что со мной лучше в дуэли не играть, наплевал на последующие разборки со своими нанимателями и… на окне – решетки, в кабинете – граната, выход – под прицелом. Ни одного шанса выжить у меня нет!»

Юноша сидел на коленях. Спина прямая, руки перед грудью, пальцы переплетены в замысловатой комбинации под названием «учи-дзиси».

Глаза у юноши были пусты, мысленно он отождествлял себя с непобедимым демоном Тэнгу. Губы беззвучно шептали заклинание-дзюмон: «Он дзи рэ та ра ши…»

Старик сидел рядом. Тягучий голос старца вливался в сознание юноши, порождая зыбкие образы и корректируя упорную работу духа.

– Девять слогов, девять ступеней могущества… Надлежащим образом сложив пальцы, произнося соответствующий фигуре пальцев дзюмон и надлежащим образом соединившись с Нэнрике – высшим существом, – ты обретаешь могущество…

– Есть пять ступеней Вселенной, путь первоэлементов всего сущего: чи, суи, ка, фу, ку. Земля, вода, огонь, воздух, пустота. И есть девять ступеней могущества: рин, хэй, то, ша, кай, дзин, рэцу, сай, дзэн…

Ступень рин даст тебе уверенность в себе.

Ступень хэй направит твою энергию в нужное русло.

Ступень то позволит познать скрытую суть окружающего тебя пространства.

Ступень ша, на которой ты сейчас находишься, позволяет тебе действовать за пределами возможностей обычного человека.

Ты реагируешь на опасность быстрее, чем осмысливаешь все. Твои движения столь стремительны, что глаз не способен уловить их. Твои действия всегда единственно правильны.

Проникнись своими ощущениями и запомни их. Сейчас ты сидишь правильно, правильно сплел пальцы, правильно дышишь и правильно повторяешь дзюмон. Но придет время – и некогда будет переплетать пальцы. Тогда сразу же к тебе придут те ощущения, которые ты сейчас испытываешь. Не твой мозг, но твой дух без промедления перенесет тебя на ступень ша, и ты победишь там, где невозможно победить. Останешься в живых там, где смерть неизбежна, сделаешь невероятное для человека, но обычное и простое для демона ночи…

Старик и юноша сидели на краю поляны, затерявшейся в бескрайних просторах тайги. Посреди поляны стояло ветхое полуистлевшее строение, некогда служившее пристанищем одиноких охотников. Трухлявый сруб-пятистенок, прохудившаяся крыша, пустые глазницы окон.

Старик неспешно поднялся с земли, отряхнул колени и прошагал к изуродованной временем избенке. В кармане холщовых штанов старик отыскал спички и потрепанный газетный листок. Неторопливо закрепил в щели между бревнами клочок газеты и аккуратно его поджег.

Юноша продолжал сидеть на коленях. Комары и мошкара безжалостно облепили молодое неподвижное лицо, лезли в глаза, в ноздри. Юноша не реагировал.

Вернулся старик. Удовлетворенно полюбовался объятой пламенем избушкой. Сухое дерево пылало, весело и задорно пощелкивая.

Старик подобрал с земли гладкий белый булыжник, размахнулся и бросил его в огонь.

Узловатая крепкая рука легла на плечо юноши.

– Ты видел, я бросил камень? Принеси мне его!

На лице юноши не отразилось никаких чувств. Ни удивления, ни страха, ни покорности судьбе. Та же спокойная отрешенность. Неподвижная маска, столь не вяжущаяся с молодыми, еще детскими чертами.

Юноша прыжком встал на ноги. Мелко семеня, подбежал к гигантскому костру и без колебаний бросился в пламя.

Одна из стен рухнула. Сноп искр взметнулся высоко в небо. Сизый дым с желто-красными вкраплениями огненных язычков скрыл очертания полыхающего строения.

Старик молча ждал.

Юноша вынырнул из клубов дыма. Одежда на нем горела, тлели остатки волос на голове, но лицо осталось тем же. Безразличная маска демона ночи, ворона-оборотня Тэнгу.

В руке юноша сжимал почерневший от копоти камень.

Стукнувшись о стенку, граната катится по полу кабинета. К тому времени меня уже в кабинете нет. Я выпрыгнул в предбанник синхронно с ударом гранаты о стену.

Предбанник оказался второй, смежной с кабинетом, комнатой тех же скромных размеров. Из нее можно было попасть в коридор. Именно туда я и стремился.

Сержант не знал, не мог знать о белом порошке в целлофановом пакете. А ведь при взрыве гранаты порошок сдетонирует…

Сержант стоял справа от двери в коридор, рядом с ним полулежал раненый Жаба.

Правая рука Сержанта вытянута вперед, пальцы растопырены. Он только что метнул гранату и, естественно, не ожидая от меня столь мгновенной реакции, не успел выстрелить с левой.

В отчаянном броске я пролетел мимо Михалыча, телом вышиб дверь, выкатился в коридор – и тут грохнуло.

Я прыгнул как можно дальше, свернулся калачиком, стараясь занимать поменьше места.

Успел руками прикрыть голову и почувствовал спиной, как рушатся позади меня стены. Подчиняясь бессознательному импульсу, я откатился в сторону. Потолочная балка рухнула, раздробив доски пола в том месте, где я только что был.

Я прекрасно знал, в какой части коридора нахожусь. Вид из кабинетного окна дал мне точные ориентиры. Еще один отчаянный рывок – и я, опережая град камней, слетел вниз по лесенке, ведущей в подвал.

Три до боли знакомые двери. Докторский кабинет, электрощитовая и дверь с пометкой «Тир».

В первую очередь мне нужна электрощитовая. Замок не выдерживает удара ноги, и я внутри. Распределительный щиток, рубильники, кнопки, счетчик. Действую быстро, не размышляя. Дергаю общий рубильник. Тусклая лампочка под потолком гаснет. Здание и территория обесточены.

Мрак окутал коридоры санатория, огороженный стеной двор и все прилегающие постройки. Вот теперь-то мы и повоюем, господа пособники космических террористов! Воин ночи готов к поединку, трепещите… Демон Тэнгу проснулся.

Бесшумно покидаю электрощитовую. Лесенку, ведущую вверх, на первый этаж, завалило обломками взорванных стен. Пламя бушует. Слышу топот ног по коридорам, крики во дворе. За дверью своего кабинета чертыхается эскулап. В потемках ищет выход, отыскал наконец, возник на пороге.

– Что происходит? – вопит доктор, с ужасом глядя на пожар и разрушения.

– Война, доктор, – отвечаю я из темноты. – Война и смерть.

– Кто здесь? Спасите меня! Спаси-ите!!!

Я молча исчезаю за дверью с надписью мелом «Тир» – и закрываю за собой тяжелый засов. Доктор в ловушке, он бессилен перед наступающим пожаром. Он обречен.

Я не изверг и не садист. Эскулап сам выбирал судьбу, когда нарушил клятву «не навреди». Я консервативен и очень серьезно отношусь к любым клятвам.

Окутанный чернотой, пропахший потом и кровью подвал. В трубах журчит вода, под ногами скрипят плохо пригнанные доски.

Прохожу подвальный зал из конца в конец. Вторая дверь. Она должна вывести в закуток – точную копию того, где была электрощитовая. Дверь обита железом, заперта на врезной замок.

Достаю из кармана на поясе связку отмычек. Секунда – замки открыты, и я уже под лестницей.

Восемь лестничных пролетов с первого до четвертого этажа.

Бегу вверх, навстречу топот ног, тяжелое дыхание. Двое одетых в камуфляж автоматчиков. Мы встречаемся на лестничной площадке второго этажа.

К встрече я готов. Из поясного кармана в мою левую ладонь перекочевали три стальные спицы – сякэны. В правой руке – цепочка-кусари.

Первый автоматчик падает на колени, схватившись руками за шею. Сякэны глубоко вошли в небритое горло, пробили гортань и изуродовали голосовые связки. Первый умрет тихо – метать сякэны я умею.

Рассекая воздух, свистит кусари. Стальные звенья цепочки переплетают автоматный ствол второго камуфляжного амбала. Резко дергаю, вырываю автомат из рук противника.

Бью свободной рукой, открытой ладонью снизу вверх, по неприятельскому носу. Сломанные носовые хрящи впиваются в серое вещество под лобовой костью. Быстрая, безболезненная, а главное, бесшумная смерть. Звук упавшего тела не в счет, он сливается с шумом пожара, тонет в грохоте рухнувших перекрытий.

– Эй, вы там! Где вы, а?

Кричат сверху, с пролета между третьим и четвертым этажами. Судя по шарканью ног и цокоту каблуков, там не менее пяти человек.

– Сюда, быстрей! – кричу в ответ, подхватываю с пола автомат и отступаю в глубь коридора второго этажа. В другой стороне коридора, у дальней от меня лестницы, вовсю полыхает пожар. Следовательно, нападение оттуда исключено. Это радует. Силуэты пяти, нет, семи охранников появляются на лестничной площадке. Иван в авангарде светит себе под ноги карманным фонариком. Желтый луч скользит по двум мертвецам в камуфляжной форме.

– Мать твою так…

Иван с фонариком замирает на месте, сзади на него налетают коллеги. Стреляю. Длинная очередь по сгрудившейся массе тел. Промазать невозможно. Семеро Иванов дружно отправляются догонять своих друзей по дороге в ад.

Сейчас на шум выстрелов прибегут остальные. Сколько их там, на этажах?

Бросаю автомат поверх груды трупов и спешу спрятаться за дверью ближайшего номера.

Дверь заперта, но отмычка уже в моей руке. Сверху на лестнице беспорядочная стрельба. Крики ниже этажом. Переполошились ребята.

Закрываю за собой дверь, щелкаю «собачкой» замка. Коридорчик в номере узенький, как раз то что надо. Ногами упираюсь в одну стенку, руками в другую. Лезу вверх, как альпинист. Под потолком замираю.

В коридоре шум, суета, беготня. Ищут меня. По их понятиям, деваться мне некуда. Одну лестницу заблокировал пожар, по другой снизу и сверху прибежали Иваны. Мышеловка.

– Заперто тут! – крик возле двери моего номера.

– Ломай! Все двери ломайте, он здесь!

Кто это командует? Знакомый голос…

– Прежде чем ломать, по дверям длинную очередь, ясно? Выполнять!

Да это же Номер Восемь! Командир, так его растак. Слуга царю, отец солдатам!

Автоматные пули в щепки разнесли фанерную дверь. Удары прикладом снесли то, что от нее еще оставалось.

Я прилип к потолку. В коридорчик влетел Иван. Парень скорее всего большой любитель боевиков. Ишь как мечется из угла в угол, точно в кино. Прыгнет, замрет, бабахнет из автомата короткой очередью и снова прыгнет. Красиво.

– Ну что там? – голос Восьмого из коридора.

– Пусто! – Киногерой расслабился, расхлябанной походочкой рейнджера шагает прочь из номера. Автомат на плече, в зубах спичка. Сильвестр Сталлоне, да и только.

– Ушел, гад! У других тоже пусто, – подал реплику Восьмой.

– Я тута подежурю, шеф, на этаже, возьму вход с лестницы на мушку. Скажите, чтобы парни на второй этаж не совались, буду стрелять во все, что движется. Лады?

Новоявленный Сталлоне прямо подо мной. Русая макушка с малюсенькой лысинкой.

– Лады! Рэмбо остается, трое вниз, шестеро наверх, остальные за мной. Бегом!

Они бежали мимо оккупированного мною номера по темному коридору, и никто не заметил, как дергается в тесном дверном проеме и судорожно бьется в тесном коридорчике мускулистый Сильвестр, пытаясь скинуть с шеи стальную петлю цепочки-кусари. Его предсмертные хрипы потонули в гомоне общей суматохи.

Последний Иван исчез за поворотом на лестничную площадку, я мягко спрыгнул.

Сильвестр – десятый, не считая Жабы, Гноя, доктора и Сержанта. Еще пятерых при побеге порешили несостоявшиеся террористы-миллионеры. Знаю точно, сам видел. Итого – минус пятнадцать.

Каким знаком это обернется в конечном счете – неизвестно, но в промежуточном – это, безусловно, плюс. По крайней мере для меня… В задачке спрашивается: сколько всего охранников было на объекте?

Больше сорока, но меньше шестидесяти.

Пал Палыч говорил о кинологах с собаками. Слышу, как лает знакомый мне кавказец. Других собачек не слышно. Значит, если и были кинологи, то уехали.

Шестьдесят отнять пятнадцать – сорок пять.

Что предпримет командир-Восьмой? Скорее всего оцепит здание санатория и мелкими группами прочешет этаж за этажом. Пожар, между прочим, набирает силу. Тушить его некогда, да и некому. Минимум через час огонь охватит все здание. По логике Восьмого, я так и так обязан буду покинуть негостеприимный санаторий. Зачем же тогда прочесывать этажи? Понятно, зачем! Нельзя давать мне время опомниться, меня надо гнать, как зверя, провоцировать на глупости, тогда, возможно, удастся захватить живьем или полуживьем. Будет чем отчитываться перед начальством. Должно же быть начальство у собравшихся здесь головорезов? Должно! И начальство это должно быть очень крутое. Поди объясни ему, что один (один!) человек сжег санаторий и положил кучу народу. Не поверит начальство, не станет разбираться. Снимет голову «стрелочнику», и дело с концом. Хорошо еще, если перед снятием головы не спустит кожу чулком.

Будь жив Сержант, он бы плюнул на дальнейшие разборки, как уже сделал это однажды, и велел бы закидать санаторий и прилегающую территорию противотанковыми гранатами, а поверху залить напалмом.

Соображал Сержант, да нет его. Сгорел на работе. В буквальном смысле.

Погибший Рэмбо одолжил мне автомат, два запасных рожка, десантный нож и пару гранат.

Я снова на лестнице. Трупы где лежали, там и лежат. Только оружие исчезло. На первом этаже тихо. Шумят на третьем и четвертом – вышибают двери номеров, шарят по комнатам. На первом этаже, несомненно, засада. Такая же, как и на втором, – с малюсенькой поправкой: Иваны на первом этаже еще живы. Пока.

Бесшумно ступая, бегу вверх по лестнице.

В коридоре третьего этажа трое. Каламбур: трое на третьем. Смешно будет, если на четвертом четверо. Маловато вас, ребята, к чему бы это?.. Ну да я отвлекся.

Итак, на третьем – трое.

Один с автоматом наперевес и мощным фонарем в руке. Пристроился возле лестничной площадки. Он вроде как обеспечивает освещение и прикрытие. Двое других шарят по коридорам, ищут.

Никаких контрольных очередей, вообще никакой стрельбы. В ходу исключительно автоматные приклады и отборный мат.

Я наконец понял замысел командира-Восьмого. Иваны на этажах – смертники. Их удел – обнаружить меня и героически погибнуть под канонаду взрывов и свист пуль. Главное, погибать погромче, чтобы услышали.

Резерв – не засада, а именно резерв – на первом этаже. Он обязан среагировать и подавить меня если не умением, то числом и огневым превосходством.

Вообще Восьмой – молодец. До Сержанта ему далеко, но все равно молодец! Оперативно взял на себя командование, заставил статистов-дилетантов действовать по своей схеме, не лишенной определенной тактической изюминки и стратегической логики.

Прокол Восьмого лишь в том, что он исходит из мнения обо мне как о дичи, а о себе – как об охотнике. На самом деле все совсем наоборот…

Подкрадываюсь сзади к Ивану с фонарем. Автомат у меня перекинут за плечо, руки свободны. Замираю, жду.

Пара амбалов шустрят возле очередного номера, долбят по безвинной фанере прикладами.

Во дают! Косяк вышибли. Сила есть, ума не надо. Дружно, парой, ввалились в номер, идиоты!

Нежно прикрываю Ивану-часовому рот ладошкой и скручиваю ему шею. Шейные позвонки – хрупкая штука. Парень ничего не понял. Погиб на посту, необычайно легко и безболезненно для негодяя.

Подхватываю фонарь, призраком скольжу по коридору. Парочка идиотов, матерясь крайне неинтеллигентно, покидает обследованный номер. Свет фонаря слепит им глаза. Десантный нож в сердце ближнему, пятка в висок – дальнему.

Минус восемнадцать. Идем дальше! Берем выше!

На лестничной площадке третьего этажа делаю «растяжку»: гранату, позаимствованную у Рэмбо, фиксирую на ремне трупа-часового. Тонкую прочную проволоку (есть у меня в поясном кармашке такая) привязываю одним концом к кольцу гранаты, другим – к лестничным перилам.

Бегом на четвертый этаж. Схожая диспозиция: человек с фонарем, питекантропы с автоматами-дубинами, щепки от фанеры, зияющие провалы пустых номеров.

Почти в точности повторяю свои действия, произведенные на этаже-предшественнике… Только на этот раз роль десантного ножа выполняет сякэн – остро заточенная спица из поясного кармана.

Минус двадцать один. Очко.

С пола подбираю автомат часового. Очень быстро достаю из карманов у себя на поясе скотч и проволоку, мастерю сложную, замысловатую конструкцию. Через минуту автомат надежно примотан липкой лентой к перилам лестницы, на спусковом крючке – петелька из проволоки.

Бегу вниз, тяну за собой проволоку.

– Эй, вы там! Чего притихли?

Кричат снизу. Гулкое эхо многократно прогоняет слово «притихли» по многоступенчатым пролетам.

Я уже в коридоре второго этажа, возле лестницы. Дергаю проволоку. На четвертом застрекотал автомат.

Резерв устремился на звук стрельбы. Грохот каблуков по ступеням, лязгание затворов.

Снимаю с плеча «калашников», щелкаю предохранителем. Иваны табуном проносятся мимо меня, притаившегося в коридоре второго этажа, возле лестницы. Пролетом выше срабатывает «растяжка».

Взрыв!

Выскакиваю на оперативный простор. Кладу длинными очередями отставших и чудом уцелевших охранников. На ходу сменив магазин, врываюсь на первый этаж. Противник празднует труса. Стреляю в спины улепетывающих со всех ног Иванов и снова вверх по лестнице.

Минус тридцать два.

Второй этаж, крайний по коридору номер. Раскуроченная пулями дверь, выбитое стекло. Прыгаю с разбега в окно. Сальто в воздухе, приземляюсь на ноги, кувырок – и, мелко перебирая ногами, вперед, влево, к темной массе деревьев.

Замираю за широким стволом векового дуба, осторожно выглядываю.

Ушел чисто. Оцепление, как я и предполагал, выставлено, но быкам далеко до профессиональных военных. Сбились в кучки, мечутся вокруг санатория. Инициативу проявляют.

Человек десять обступили центральный вход. Еще десяток бегут к парадному крыльцу с другой стороны здания, сейчас повернут за угол. Мне хорошо видно, я затаился чуть наискосок от торца.

Перевожу автомат на одиночные выстрелы. Прицеливаюсь в голову одного из Иванов возле центрального входа. Стреляю. Иван падает, его недалекие друзья трусливо приседают, автоматы вскинуты, готовые к бою, и нервы на пределе.

Тут они видят темные силуэты, появившиеся из-за угла, – и, естественно, находится кретин, нажимающий на курок.

Короткая перестрелка. Свои стреляют в своих.

Пользуясь моментом, перебежками огибаю санаторий. Пожар в дальнем крыле разгорелся нешуточный. Половина здания в огне.

Меня интересует другая половина, а именно – котельная, вход в которую я приметил во время дневных кроссов.

Перепрыгиваю пологую горку угля, ползком добираюсь до порога. Котельная пуста. С момента взрыва в кабинете Пал Палыча прошло буквально не более тридцати минут. Именно полчаса назад кочегар плюнул на свои обязанности. Топка остыть еще не успела. В углу, на угольной куче – трупы в белых адидасовских костюмах. Мои недавние приятели. Из топки смердит горелым мясом. Ужасно противно. Хочется поскорее наверх, на воздух.

Метаю последнюю гранату в жерло печи, кольцо не срываю. Поджарится, сама рванет.

Прощаюсь с гостеприимной котельной. Десять секунд – и я вновь возле облюбованного дубового ствола.

Любуюсь сценой выяснения отношений между быками. Пока опомнились, что палят по своим, положили четверых. Плюс мой провокационный выстрел – итого минус тридцать семь.

Восьмой орет громче всех. Пробует, бедолага, восстановить дисциплину.

Никакого оцепления уже нет. Кажется, все, кто еще жив, столпились у центрального входа. Быки дерут горло, пытаясь решить две извечные российские проблемы: «кто виноват» и «что делать».

Беру Восьмого на мушку.

Взрыв! Котельной больше нет. Стреляю в унисон со взрывом. Нет больше и командира – Восьмого. Среди Иванов начинается паника. Взрыв котельной и одновременная смерть Восьмого окончательно сбили быков с толку. Им уже кажется, что кругом десятки врагов! Сотни врагов! Тысячи! Охота забыта напрочь, ноги бы унести.

Спокойно, не торопясь, исключительно прицельными-одиночными, довожу свою бухгалтерию до отметки минус сорок восемь. Осталось самое большое двенадцать.

Опрометью мчусь к воротам. Так и есть. Шестеро уцелевших быков усаживаются в микроавтобус, еще один возится со створками ворот. Бегут, крысы. Это последние, я обсчитался. Не двенадцать осталось, а семеро. Великолепная семерка, семеро смелых.

Стреляю семь раз, один раз мажу. Восьмой пулей кладу последнего.

Все, я победил. Минус пятьдесят пять Иванов. Если посчитать Пал Палыча с приближенными, всего – минус шестьдесят. Таков итог. Конечный?

Еще раз обследую территорию. Никого, одни мертвецы. Санаторий горит. Лает кавказская овчарка на привязи.

Не переживай, пес! Скоро сюда обязательно кто-нибудь приедет. Этакое пламя видно километров за тридцать. Заинтересуются люди – милиция, пожарные. То-то их ждет сюрприз!

Хозяев санатория жалко. Висит ведь у кого-нибудь на балансе дом отдыха трудящихся, хорошо еще, если почесались застраховаться от пожара.

В общем, потерпи, собака, если не милиционеры, то уж журналисты точно тебя освободят, не бросят погибать на цепи подле пепелища. А мне пора, прощай…

Я проверил – ключ зажигания в замке. Оттащил подальше от машины трупы. Открыл ворота. И вдруг остро почувствовал опасность.

Я не знал, откуда она исходит, но ощущал ее всем естеством, всей своей сутью.

Подчиняясь инстинктам, я упал на землю. И вовремя! Полуметром выше свистнули пули. Автоматная очередь.

Я откатился под прикрытие автомобильного колеса. Еще одна очередь, отстреливаться нечем. Свой автомат я потерял, когда падал. Ремешок слетел с плеча. Железяка шмякнулась в одну сторону, я в другую.

– Эй, герой! Выходи! Не бойся, больше стрелять не буду.

Неужели? Выглядываю из-за колеса. Так и есть: Сержант.

Одежда у Сержанта сильно обгорела. Сморщилась черной коркой кожа на лице. Правый глаз вытек. Руки сплошь в волдырях ожогов. В общем, видок не ахти…

– Выходи, не бойся! – Сержант отшвырнул свой автомат. – Я ходячий жмурик, понимаешь? Вколол себе какую-то жутко засекреченную гадость из аптечки покойного доктора, малость отлежался, вот и держусь пока. Ты ведь тоже жмурик, как и я. Думаешь, тебе простят роту покойничков? Надеешься слинять, супермен? Зря! Хотя кто знает, может, и повезет тебе… Ты, Тринадцатый, лучший солдат, какого мне когда-либо доводилось видеть. Окажи мне честь перед смертью, давай сразимся без всяких огнестрельных и режущих штучек. Только ты и я, один на один, без дураков!

– Дураки все сдохли, – я не таясь встал, вышел навстречу Сержанту. – Ты, Сержант, сволочь, но ты мужчина, и я не вправе тебе отказывать.

Я развязал пояс, усеянный кармашками, отшвырнул прочь кусари.

– Скажи, Сержант, откуда ты знаешь стиль «тростник на ветру»?

– Двенадцать лет я прослужил в Лаосе.

– Ты офицер?

– Был им когда-то, потом продался. Очень жрать хотелось. Ладно, не тяни, иди сюда…

– Ты ранен, приятель. Может, согласишься, чтобы я дал тебе фору? Нож возьмешь, например.

– Я сволочь, конечно, ты прав. Я презираю всех этих вонючих мелких людишек, давить их для меня было наслаждением. Но с тобой я буду драться честно. Уж извини…

– Договорились, Сержант. Ну что ж, начнем, пожалуй, наши танцы?

– Начинай первым, земляк, не тяни…

Нападать всегда непросто. Атака не в пример сложнее обороны. Данный нехитрый постулат подтвердит любой спортсмен-единоборец.

Я могу обучить эффективной защите за шесть месяцев. (При условии, что ученик умеет правильно стоять, то есть занимался, скажем, карате не менее двух лет.) Грамотно контратаковать мой воспитанник научится через год после освоения блоков и уходов.

Эффективно атаковать он сможет лет через пять, не раньше.

Сержант меня просчитал, распознал во мне специалиста экстра-класса. Он ждал изощренную атаку. Ложные выпады, отвлекающие пассы. Замысловатые передвижения. Сержант по-своему повторял ошибку Грифона. Мастер, несомненный мастер, Сержант ожидал нападения, достойного его мастерства.

Я же действовал вульгарно просто. Из стойки дзюмонзи-но камаэ – «позиции огня» без всяких сложных финтов и подготовок нанес банальный прямой удар ногой. «Мая-гири», выражаясь по-каратешному.

Нога сгибается в колене, выносится вперед и резко распрямляется. Все! Поскольку упомянуто карате, отмечу: мая-гири новички разучивают месяце на втором-третьем после начала тренировок. Самый простой и доступный удар ногой. Учитывая, что бил я «по среднему уровню», то есть в живот, атаки проще невозможно придумать. Не спешите ухмыляться, друзья!

Я рассказал про то, КАКОЙ удар я провел, но не рассказал, КАК я его провел. От начала движения до момента контакта ноги с животом противника прошло менее одной четвертой доли секунды.

Доказано: если в течение одной секунды произвести четыре удара, человеческий глаз не в силах их зафиксировать, как не в силах уловить полет пули. Удар за четверть секунды – удар-невидимка…

Прямой удар ногой – один из самых мощных и сокрушительных. При хорошо поставленной технике тренированная пятка легко пробивает кирпичную кладку. Добавьте к вышесказанному энергетический импульс. Пресловутую силу ци, выплескивающуюся из точки дань-тянь, что на четыре пальца ниже пупка. И вы поймете – КАК я ударил.

Все ингредиенты – скорость, сила, энергия – слились в одном-единственном, простейшем мая-гири. Недаром существуют стили кунг-фу из одного движения, отработанного до полного, абсолютного совершенства. Моя пятка пробила брюшину соперника, молотом прошла через хитросплетения его внутренних органов и, словно сухую ветку, сломала позвоночник врагу.

Последнее, что ощутил Сержант, – чувство крайнего унижения. Это чувство я прочитал в его помутневшем зрачке перед тем, как остекленел хрусталик.

Да, я унизил его, намеренно презрев высшую технику боя и в то же время продемонстрировав вершины мастерства на примере, самом примитивном из всех возможных. Так я отомстил за всех замученных и убитых Сержантом. За всех тех «жалких людишек», которых он от всей души презирал с высоты своего черного совершенства.

Я подошел к машине. Открыл дверцу, отыскал подле сиденья водителя клочок ветоши и тщательно вытер пятку правой ноги. Подобрал с земли свой пояс и цепочку. Оглянулся последний раз.

Прощай, санаторий. Еще раз привет тебе, псина. Извините, ребята, честное слово, вы сами виноваты.

Мотор завелся с пол-оборота. Микроавтобус, подпрыгивая на колдобинах, помчал меня прочь из царства смерти.

За окном автобуса мелькнула черная тень. Мне показалось, будто ворон-оборотень Тэнгу, опережая машину, мчится вперед, в Москву, навстречу новым поединкам, новой крови и новой судьбе.

Глава 4

Я – беглец

В воздухе таяла предрассветная дымка. Близость большого города ощущалась, как близость океана.

Машин на шоссе было мало. Иногда встречался дальнобойщик, просидевший ночь за баранкой в последнем рывке к вожделенной столице. Парочка «жигулят» проехала навстречу. Водители за рулем, позевывая, не спешили разгонять своих стальных коней на пустынной серой ленте шоссе. Слишком отчетливо еще помнил затылок мягкую подушку, а желудок ленился переваривать наспех схваченный бутерброд вперемешку с чашкой предутреннего крепкого кофе.

Я гнал микроавтобус, балансируя между ста двадцатью и ста шестьюдесятью километрами в час. Я мог себе позволить роскошь скорости вовсе не потому, что «какой же русский» и т. д. Просто, на мое счастье, в бардачке обнаружилась пухлая пачка стодолларовых купюр.

Тысяча семьсот баксов на мелкие дорожные расходы. Редкий в столь ранний (или поздний?) час гаишник рутинно принимал от меня очередной стольник и понуро махал полосатой палкой, не произнося ни слова. Стража дорог ничуть не смущал мой более чем странный вид, а именно – черное кимоно на голое тело. Пират шоссе видывал и не такое.

Забавно: будь за рулем не я, а кто-нибудь другой – все равно те же баксы из бардачка достались бы тем же гаишникам. Машина как бы сама за себя расплачивалась.

Город возник внезапно. Ощетинился частоколом панельных столбиков-двенадцатиэтажек, дыхнул перегаром смога и нехотя поглотил меня, одного из миллионов автокентавров. В бардачке осталось тысяча двести «зеленых». Для иных целое состояние, для других жалкая мелочишка.

Пора переодеваться. Кимоно на босу ногу в городе выглядит чересчур экстравагантно. Вы не пробовали покупать одежду в пять утра?

Я припарковался в стандартно-безликом дворе возле длиннющего жилого дома. Этакая Великая Китайская стена с окошками. Из домины-монстра нет-нет да и выходили один-два мрачных жителя. Ранние пташки спешат на работу.

Респектабельностью подобный народ не блещет. Трудящиеся побогаче еще нежатся в теплых постельках, а совсем уж преуспевающие, пожалуй, еще и не ложились.

Мимо моего микроавтобуса деловито дефилирует стайка мужичков. По всему видно, друг с дружкой незнакомых. Объединяет их лишь общий маршрут к станции метрополитена.

– Эй, мужики! – открываю дверцу. Голые пятки наружу, грудь нараспашку. – Мужики, на минуточку!

Стайка работяг замерла. Вид полуголого оболтуса в фордовском микроавтобусе того стоил.

– Мужики, тута такое дело, блин! Шофер я, блин! Приехал к бабе на хозяйской тачке, блин! Покатал ее, блин! Потом к ней, блин, пошли. Ейный мужик, блин, спортсмен, зараза! Она, сука, меня в евонные шмотки, блин, нарядила, а тута он, блин, вернулся, ну я, блин, еле успел смотаться, блин. Он, блин, каратист, блин!

Для собравшейся публики я пек блины достаточно складно. Поверили.

– Ну и че тебе надо? – спросил небритый детина с окурком сигареты, прилипшим к нижней губе.

– Мне ж, блин, к шефу нельзя ехать в таком виде! Уволит, блин! Во! – Я показал извлеченные из бардачка две сотенные бумажки. – Двести долларей, блин. Все, что есть, братки! Выручайте, продайте какую ни на есть одежонку поприличней, а, блин!

– Выручим! – На передний план выскочил маленький шустрый человечек. – У меня в дому шмотья немерено. Жди тута, ща принесу. Бабки давай!

– Не, принесешь, тогда дам.

– Догомонились! Жди…

Человечек шустро побежал к своей парадной. Остальные еще потоптались, покурили, да и пошли дальше, своим светлым путем.

Минут через десять я сидел за рулем угнанного «Форда», одетый в засаленный темно-синий плащ, размера на три меньше моего, в тесную желтую рубашку без двух пуговиц, галстук по моде 1973 года, с гигантским узлом, джинсы-варенки по щиколотку, писк весны – лета-85, и антикварные «фирменные» кеды китайского производства, растоптанные до полной безразмерности. Носков, к сожалению, не было.

– Красавец, – констатировал коротышка. – Кеды жалко. «Два мяча», фирма. Сейчас такие не купишь.

– За двести баксов купишь, – ответил я, прогревая мотор.

– Земляк! А может, меня до метро подкинешь? Все же, как ни крути, из-за тебя на работу опоздал, прораб башку оторвет!

– Извини, браток, спешу.

– Вот так зараза! Сделаешь человеку добро, а он…

Окончания гневной тирады я не услышал. Стесненный «секонд-хендом», я отчаянно крутил руль, вписываясь в тесноту дворовых дорожек.

Мой мини-слалом завершился в соседнем дворе. Здесь я безжалостно бросил железного коня, оставив в замке зажигания ключ с брелоком в виде черепа. Надеюсь, машину угонят достаточно оперативно. Кимоно было мною безжалостно порвано и брошено в мусорный бак близлежащей помойки.

Поймать мотор удалось лишь после того, как я догадался снять ядовито-зеленый галстук, поплотнее закутаться в плащ, скрыв от любопытных взоров канареечную рубаху и вооружив вскинутую в голосующем жесте руку стодолларовой банкнотой.

Водитель обшарпанного «Москвича» любезно согласился подбросить меня за сто долларов к дому госпожи Могилатовой. Купюрами более скромных достоинств, к вящей радости городского извозчика, я не располагал.

Дом Виктории Александровны Могилатовой даже с большой натяжкой невозможно сравнить с длиннющей многоквартирной громадиной, в которой обитал хозяин синего плаща и желтой рубашки.

Хотя оба сооружения и возводились примерно в одно и то же время, по схожим типовым проектам, но отличались они, как подлинник шишкинских «мишек» отличается от конфетного фантика с той же картинкой.

Девять этажей могилатовской башни притаились в тихом центре. Газоны, прилегающие к памятнику жилищной архитектуры эпохи позднего застоя, были заботливо ограждены, прополоты и дразнились клумбами. Раздражало отсутствие поблизости благоухающей помойки, и уж совсем выводила из себя чопорная чистота подъезда.

– Ты куда? – Бдительный консьерж в загончике возле лифта смерил меня презрительно-величавым взглядом. – Сюда нельзя, вали давай!

То, что я проник в подъезд, исправно набрав шестизначный (!) код, консьержа ничуть не смутило. Был он высок, могуч и носил, естественно, камуфляжную форму.

О великий Будда! Как мне надоели могучие, коротко стриженные особи в пятнистых костюмах!

– Послушай, парень, зачем ты вырядился в походно-полевую форму? Ты же в подъезде сидишь, а не на газонах прячешься. Объясни, будь другом.

Консьерж напрягся.

– Не понял…

– И не надо! Каждый одевается в соответствии со своим вкусом. Тебя, стражник почтовых ящиков, смущает мой плащик цвета южного неба и рубашечка цвета спелых бананов, так, да?

– Не понял я…

– Расслабься. Меня, как я только что объяснил, тоже смущает и, прости за откровенность, раздражает твой камуфляж, но…

– Слушай, ты! – Консьерж грубо вклинился в мой пространный монолог. – Закрой хавальник и вали отсюда, понял?

– Ну зачем же так грубо, дружок. А вдруг я тут живу?

– Такие, как ты, здесь не живут!

– Померли все, что ли?

– Не понял я…

Парнишка не на шутку завелся, засопел, полез за пазуху. Что там у него? Пистолет?

Так и есть, газовая пукалка.

– Убери ствол, родной. Насчет «померли» – это я сострил. На самом деле именно такие, как я, здесь и живут.

Жестом фокусника я развернул перед побагровевшей рожей веер стодолларовых бумажек.

– И живут не просто так, а с красивейшими женщинами. Позвони-ка быстренько Викуше Могилатовой в тридцать седьмую квартирку и доложи: пришел, дескать, Бультерьер.

Парень замешкался.

– Исполнять! – заорал я дурным голосом. – Быстро, лакей! Уволю! В дворники разжалую! Ты, блин, новенький, как я погляжу. Санек, твой сменщик, не гнушается мне двери открывать и лифт вызывать, а ты, блин…

Про Санька я говорил чистую правду. Гостевать у Могилы приходилось нечасто, однако некоторых привратников помню и знаю, как и они меня.

Парень убрал пистолет, схватился за облезлый телефон и, сверясь со списком жильцов, набрал номер квартиры 37.

– Там автоответчик…

– Ладно, пойду в дверь звонить. А что касается прикида – внешность, она обманчива, дружок, запомни! Может, я с карнавала возвращаюсь и костюмчик мой называется «жертва перестройки».

Лифт, поскрипывая, домчал меня на нужный этаж. Заветная дверь открылась после десяти минут непрерывного прозвона.

Могилатова нарисовалась на пороге растрепанная, абсолютно без косметики, совершенно без одежды и без тени всякого смущения.

– Ты?!

– Я! Пройти можно?

– Что с тобой?!

– Сейчас все расскажу. Пойдем на кухню, кофе хочу.

Руки у меня мелко дрожали, лицо осунулось. Глаза дергались нервным тиком. Вообще я стал кардинально другим человеком, нисколько не похожим на нагловато-уверенного господинчика, минуту назад развлекавшегося с консьержем.

Кофе пришелся как нельзя кстати. Я выдул кофейник и съел под это дело полбатона колбасы с батоном хлеба. Хорошо!

Могила, облачившись в белоснежный махровый халатик, сидела напротив и терпеливо ждала.

– Извини, я все жру. Это у меня нервное. Я влип, Вика. Мне кранты.

– Можешь объяснить толком?

– Не могу. Не могу и не хочу тебя впутывать. Одно прошу – помоги. Мне нужно переодеться. Осталось у тебя от прежних мужей чего поприличней?

– Сейчас посмотрю.

Могила выпорхнула из кухни, в комнате захлопали створки шкафов.

– Семен! Иди сюда.

На диване в гостиной лежала груда мужской одежды.

– Выбирай.

И было из чего! «Армани», «Валентино», вовсе неведомое австрийское и новозеландское…

Я поспешил преобразиться из «жертвы перестройки» в «нового русского». Сборный костюмчик сидел как влитой. Бордовый пиджак, темно-коричневые брюки, кремовая сорочка, галстук за двести баксов. Отыскались и ботинки, чуть маловатые, правда. Неразрешимой по-прежнему осталась лишь проблема носков.

– Спасибо, радость моя! Теперь я пойду…

– Нет! Так просто ты не уйдешь. Изволь объяснить, что произошло. Мы, в конце концов, не чужие!

– Ах вот как… Ну ладно. Меня, детка, подставили, и я хочу ответить тем же. В этой голове, – я постучал себя по лбу, – лежит информация про некую похотливую вдовушку. Если я успею пересказать кому надо историю безутешной вдовы, возможно, останусь жив. Если нет… то нет. К сожалению, я плохо себе представляю, кому надо рассказывать сию историю. И вообще, что и как дальше делать…

– Я ничего не понимаю, Семен!

– Я сам ни хрена толком не понимаю. А понять очень хочется… Пока решил «уйти на дно», отсидеться пару недель в подполье. Есть одна квартирка, о которой никто из моих друзей-знакомых не знает. Там и затаюсь…

– Зачем же ты ко мне пришел?

– Во-первых, переодеться. Во-вторых – денег попросить. Дашь?

– Сколько тебе?

– Сколько не жалко.

– Пять штук хватит?

– Хватит. Только, если можно, часть валютой, часть деревянными.

– Не поняла.

– Объясняю. С документами у меня хреново. Паспорт… сгорел. Пойду в обменник баксы менять и…

– Послушай! – Могилатова вдруг необычайно оживилась. – Я могу сделать тебе ксиву!

– Каким образом? – заинтересовался я.

– У меня есть… ну, в общем, один знакомый. Друг покойного мужа. Ты же знаешь, супружник мой со всякими знавался… В общем, он, знакомый, хвастался как-то, что может сделать любые чистые документы…

– Ты не представляешь, как меня выручишь!

– Не перебивай. Понадобится твоя фотография.

– Это будет.

– Ну тогда все! Беги фотографируйся, а я пока позвоню…

– Стоп, Викуша, так не пойдет. И без того я тебя подставил, приперевшись сюда. Пока за мной «хвостов» нет, но я уверен – через пару часов меня обложат по всем правилам. Везде, где я бывал, будут ждать. Кстати, если кто спросит, не отпирайся, говори, приходил, требовал денег, переоделся. Можешь сказать, что я тебе угрожал, бил…

– А как же с паспортом?

– Позвонишь мне на квартиру…

– Домой?

– Дура!.. Извини. Нет, не домой, конечно. На ту квартиру, где я буду отсиживаться. Позвонишь, и чего-нибудь придумаем.

– Диктуй телефон.

– Нет. Телефон ты должна заучить наизусть. Запоминай…

Я несколько раз произнес семь цифр, заставил Могилатову повторить и успокоился. Запомнила.

Пришла пора прощаться. Вика подошла, положила руки мне на плечи и нежно поцеловала в губы.

– Все ужасно…

– Спасибо тебе, детка, – прошептал я в ответ. – Честное слово, не ожидал. Ты меня спасаешь, я совсем не рассчитывал и не знаю, смогу ли хоть как-то отблагодарить.

– Да брось ты, Бультерьер! Пойми, я, может быть, и выгляжу как избалованная шлюха, но ведь, в сущности, я обычная баба! – Могилатова всхлипнула. – Все. Иди.

Отстранилась от меня, заговорила резко, громко:

– Возьми деньги. Черт, где моя сумочка? Вот! На. Здесь около четырех тысяч рублями. И вот. – Вика полезла в шкаф, порылась на полочке с бельем. – Вот пять тысяч баксов. Все! Я позвоню…

Уже в дверях мы еще раз поцеловались. На прощание.

– Учти, Вика, я с вашим консьержем побеседовал довольно по-хамски. На всякий случай минут через пять спустись, устрой истерику на предмет, почему он, предварительно тебе не дозвонившись, меня пропустил. Можешь поплакать.

– Это запросто, – грустно улыбнулась Виктория.

– Я серьезно. Дело говорю, слушай! Если потом будут разборки, конфликт с консьержем сыграет на тебя.

– Хорошо, Бультерьер, устрою истерику… Ну все, иди, не мучай меня больше. Прощай.

– Прощай, детка. И… спасибо тебе за все.

Лифт вызывать я не стал, спустился бегом по лестнице. Здоровяк-консьерж оглядел меня уважительно-удивленно.

– Ну что, дружище, как мой новый прикид? – улыбнулся я. – Между нами, зря ты не дозвонился госпоже Могилатовой. На самом-то деле я приходил, чтобы ее ограбить. Не веришь?

Консьерж промычал нечто неопределенное типа «шутить изволите, барин» и смущенно заулыбался.

Тут я ему и врезал кулаком в подбородок.

Существует миф о некоем мастерском боксерском ударе по кончику подбородка. Точное несильное касание под нужным углом – и человек теряет сознание.

Ну так вот, со всей ответственностью заявляю: к мифологии вышеупомянутый удар не имеет никакого отношения. Есть такой удар. И лучшее тому доказательство – несчастный консьерж с его безвольно упавшей на грудь глупой бычьей головой.

У консьержа я реквизировал газовый пистолет системы «вальтер», все личные деньги (чтоб злее был) и наручники с комплектом ключей к ним.

Впрочем, наручники я не совсем чтобы реквизировал. Я оставил одно кольцо на запястье консьержа, другое на трубе отопления. Парень очухается минутки через три, надеюсь, вызовет милицию. Если сам не вызовет, то его хозяева из охранной фирмы, стерегущей сей престижный домик, непременно перестрахуются, выкажут рвение.

А для пущего драматизма вскоре должна появиться госпожа Могилатова, бьющаяся в истерике, как ей и велено.

Что ж, хочется верить, что милиция меня просчитает быстро и начнет искать. Последнее будет происходить из ряда вон вяло, однако это лучше, чем никак. Очень надеюсь, славные органы внутренних дел все же хоть чем-то сумеют досадить другим бравым сыскарям, коллегам покойного Пал Палыча.

Успели, интересно, пособники космических террористов обложить мое жилье согласно прописке? Если еще нет, то через пару часов сделают это непременно. Было бы здорово, явись менты по тому же адресу. Ну, если не менты, то ребятки из вышеупомянутой охранной фирмы хотя бы. Газовый пистолет как-никак зарегистрирован. Его вернуть бы надо. Да и за борзость в отношении своего сотрудника не грех бы меня наказать.

И уж кто точно меня пасет возле родного дома, так это Скелет. Само собой, не самолично, «шестерок» выставил с заточками, велел мочить моментально – и ждет.

Ну-ну, жди меня, родной, скоро я объявлюсь. Необычайно живой, здоровый и злой.

Ой! Чуть не забыл! Есть же еще ребята, опустившие в почтовый ящик судьбоносную открытку! Они ведь тоже меня пасут! Итого при хорошем раскладе набирается пять заинтересованных во встрече с Семеном Андреевичем контор. Нормальный ход!..

…Как должен чувствовать себя прилично одетый мужчина, оказавшийся холодным осенним утром в центре города без теплого пальто? Неуютно. И очень приметно. Если только мужчина без машины.

Я тормознул вполне приличную черную «Волгу». После недолгих торгов с шофером мы сошлись на том, что за сто долларов он полностью в моем распоряжении вплоть до двенадцати часов дня.

Первым делом я возжелал позвонить по телефону. Шофер добыл для меня горсть жетонов и высадил поблизости от уличного таксофона. Как он уверял, работающего.

Акулов взял трубку после второго гудка.

– Алло, слушаю.

– Что ж ты, сука, меня подставил?

– Кто говорит?

– Бультерьер.

– Сема, в чем дело, я…

– Молчи, сука, и слушай! Ты, рыба, не жилец, понял?

– Семен, я…

– Я сказал «молчи». Ты не жилец, если сейчас же толково не расскажешь все о Пал Палыче, понял?

– Клянусь, ничего о нем не знаю, Сема!

– Тогда извини, Акула, ты труп.

– Но, Сема, падлой буду, не врубаюсь, чего ты на меня наехал, в натуре!

– Ай как мы заговорили! Ай как по фене заботали складно! Под авторитет косишь, гнида.

– Остынь, Сема! Сам должен понимать – в одних делах я авторитет, в других – «шестерка». Если ты вляпался, расскажи, во что. Смогу – помогу, не смогу – режь меня, может, и полегчает тебе от этого, а может, и нет.

– Гут! Я тебе все расскажу, Акула, только учти, ты сам согласился слушать. Соображаешь, о чем я?

– Не пугай пуганого. Трави, я весь твой.

– О’кей, Акула, слушай…

Я конспективно рассказал Акулову о вдове с секретного объекта, о террористической акции и о миллионе долларов. Не вдаваясь в подробности, поведал о своем побеге, умудрился обойти тему «живых и мертвых». Как я ушел и почему – для Акулова осталось загадкой. Убежал, и все.

Акулов слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он, выдержав паузу, спросил устало:

– Ты понимаешь, что спас мне жизнь?

– Нет, не понимаю.

– Пацан! При любом раскладе меня должны убрать, раз все так серьезно. Хотя бы потому, что я знакомил тебя с этим Пал Палычем. Грохнут на всякий случай, долго ли…

– Резонно, Акула, я почти что тебе верю.

– Да брось ты! Верит он, мать вашу, видите ли, почти! Нам с тобой, Семен Андреич, нужно срочно встретиться и крепко подумать, как выпутываться будем. Ты где сейчас?

– Далековато, на окраине.

– Немедленно приезжай в клуб. Я там буду через час, не позже.

– Немедленно не получится. Нужно смотаться в одно место.

– Не вздумай домой соваться!

– Не мальчик, понимаю. Но то место, куда я еду, чистое. У меня там кое-какие делишки…

– Брось, Сема! Не рискуй. Если с деньгами или документами напряги – я помогу, обещаю.

– Я все понял, Акула. Жди в клубе, буду звонить.

– Но ты приедешь?

– Жди, я позвоню.

Я повесил трубку, вернулся к поджидающей меня черной «Волге».

– Долго вы, – констатировал шофер, заводя мотор. – Куда теперь?

– В ближайшую парикмахерскую.

Увлекательный у нас с Акуловым разговор получился! Будто и не Акула, а другой человек со мной говорил. Лексика другая, манера строить предложения, даже тембр голоса непривычный. Прекрасный актер Акулов, загубленный талант. Константин Сергеич Станиславский на моем месте непременно разрыдался бы, восклицая сквозь слезы: «Верю! Верю!»

«Волга» припарковалась возле неказистой, заштатной парикмахерской.

В «Салоне причесок» я оказался первым посетителем. Зевающая полная дама с бородавкой на носу вымыла мою потную голову, коротко подстригла и, главное, начисто выбрила ощетинившиеся щеки, шею и подбородок.

После парикмахерской я распорядился отвезти меня к ЦУМу. До открытия универмага оставалось еще сорок минут. Я уединился в прозрачной полусфере таксофона и набрал номер Кольки Малышева.

– Да, слушаю, – ответила трубка голосом Николая.

– Привет, мастер!

– Семен!!! Ну, знаешь! Ты знаешь, знаешь, ты кто?

– Хорош психовать, Николай. Мне нужен выход на Скелета.

Однако мне пришлось все-таки выслушать десятиминутный монолог, изобилующий эпитетами и сравнениями. Николай обзывал меня столь витиевато, что я, признаться откровенно, даже позавидовал его фантазии, образному мышлению и знанию как русского, так и зарубежного фольклора.

Спустив пары, Коля на диво складно и коротко описал события, последовавшие за моим показательным выступлением в окрестностях и под сводами родного спортивно-оздоровительного клуба «Дао».

Урки приходили в себя довольно долго. Были они подавленны и злы. Каждый обещал совершить со мной развратные действия, а господин Скелет заявил, что готов добровольно стать жертвой изнасилования негодными средствами в случае, если самолично меня не изрежет ломтями в течение ближайших нескольких дней.

Впрямую на моих друзьях уголовники отыгрываться не стали. Тем более коллеги честно признались: дескать, сами не понимают, чего это вдруг на Семена Андреича нашло.

Однако господин Скелет потребовал у господина Коробова, директора клуба, мой домашний адрес и получил его. После чего включил Мише Коробову счетчик: каждый день моей со Скелетом разлуки стоит отныне клубу «Дао» одну тысячу американских долларов. Скелет уверен, что подобный материальный стимул подтолкнет сотрудников клуба на поиски Семена Ступина. Обнаружившему меня пинкертону надлежит немедленно связаться со Скелетом, позвонив ему на личный сотовый телефон.

Номер прилагается.

Во, дожили! Сотовые телефоны у прожженных зэков, каково! Представляете, лежит на нарах какой-нибудь Доцент и названивает в соседний барак некоему Косому. Комедия!

– Не дергайся, Коля, я сегодня же позвоню Скелету и закрою проблему.

– Алло, Семен! Ты чего?

– Але, але, я говорю, давай отбой поискам, сам отыщусь.

– Ты чего, сволочь, думаешь, мы тебя ищем, чтобы заложить?

– Что ты, Коля, и в мыслях нет! Хотя больше вам, как ни крути, ничего не остается.

– Гад ты, Сема!

– Не спорю. Ладно, спасибо за телефончик Скелета и пока.

– Погоди, не вешай трубку!

– Ну?

– Объяснить ничего не хочешь?

– Нет!

– И черт с тобой! Думаешь, я не врубаюсь? Я сразу понял, что вы со Скелетом уже где-то по жизни пересекались, да? Ты ему мстишь, да? За что?

– Отставить, Малышев. Мимо. Все на самом деле не так, и не строй из себя комиссара Мегрэ понапрасну.

– Не хочешь говорить – не надо. Помощь нужна?

– Спасибо, нет.

– Ну скажи хоть, как сам-то?

– Знаешь, как в том анекдоте про бомжа-самоубийцу, слышал?

– Не-а.

– Решил бомж повеситься в привокзальном туалете. Соорудил удавку, сунул башку в петлю, вдруг видит: бутылка портвейна недопитая в углу стоит. Вылез бомжара из петли, хлебнул портвейна и только по новой вешаться собрался, глядь – окурочек лежит, тлеет. Подобрал бомж окурок, курит и думает: «И чегой-то я вешаться собрался, жизнь-то налаживается…»

Николай заржал на другом конце провода, и я со спокойным сердцем повесил трубку. Мне пора, ЦУМ уже минут пять как открылся.

В универмаге я пробыл долго. Купил изящную дорожную сумку и упаковал разнообразными дамскими вещами. В сумке спрятались черные колготки в крупную сеточку, полусапожки дамские осенние тридцать девятого размера (большего не было), блузка-размахайка для полных, юбка миди, тоже не для худеньких, манто женское неопределенного формата, блондинистый паричок а-ля Мэрилин Монро, пара лайковых девичьих перчаток, бюстгальтер четвертого размера, набор косметики «Орифлейм», газовый шарфик и веселенький женский кошелечек.

Больше всего я стыдился приобретать бюстгальтер.

Спасла девушка-продавщица.

– Мужчина, вы жене покупаете?

– Не совсем…

– Тогда кому?

– Ну не себе же, девушка! Дочке хочу приятное сделать. К нам в Уренгой таких лифчиков не завозили.

Покосившись на мои голые щиколотки, продавщица впарила мне самый дорогой, изобилующий кружевами бюстгальтер.

В отделе для мужчин я оттянулся: купил приличный плащ стального цвета, ботинки своего размера и (счастье скитальца!) пару носков. Между прочим, с носками я снова чуть не пролетел: выскреб на их покупку практически последние российские рубли.

С сумкой через плечо, в новом плаще, ботинках и носках, я плюхнулся на заднее сиденье зафрахтованной до полудня «Волги».

– Шеф, гони в Ясенево!

– Куда там?

– Гостиница «Узкое».

Мотор взревел, я откинулся на сиденье и задремал.

Десантник говорил и говорил без умолку. Старик, напротив, внимательно его слушал. Десантник рассказывал о службе, о прыжках с парашютом, о новых видах оружия, о методах подготовки. Да мало ли о чем может рассказать солдат срочной службы.

Парня отпустили из части всего на несколько дней, похоронить мать. Она умерла тихо. Угасла, как свеча, после тяжелейшего воспаления легких. Даже дед ничего не сумел поделать. Ни травы, ни лекарства не помогли. Видать, пробил ее час. Судьба. Карма.

Молодой человек изо всех сил старался отвлечься от грустных мыслей и все говорил, говорил. А дед слушал. Дед все понимал и многое прощал.

– …Очень сложно приходится на занятиях по рукопашному бою. Инструктор из сверхсрочников, изгаляется как может. Один раз при всех меня избил. Я еле сдержался. Он начал по почкам лупить, я вижу все его «дырки» и… В общем, тяжело прикидываться полным неумехой, жутко трудно имитировать инстинкты обычного человека…

– Ты «имитируешь» – вот в чем твоя ошибка, – промолвил старик.

Молодой человек моментально замолчал, внимательно слушая.

– Ты не должен имитировать других, ты должен сам стать другим, понимаешь?

– Кажется, да.

– Вот именно, кажется. Тебе только кажется, что ты понимаешь.

Старик замолчал надолго, потом заговорил вновь:

– Искусство перевоплощения в другого человека называется гисо-дзюцу, оно является частью шичи-хо-дэ, методов достижения невидимости. Следует наработать для себя несколько масок и менять их в зависимости от обстоятельств. Скажи, как ты понимаешь принцип «мугэй-но-мумэй» – «ни приметы, ни имени»?

– Я так понимаю: нужно быть серой, неприметной, неинтересной личностью. Человеком, с которым другим скучно. Таким, о котором сразу же забываешь, который совершенно никому не нужен. Идеально, чтобы и внешность, и одежда, и жилище полностью соответствовали образу. В армии я и пытаюсь стать незаметным, слиться с толпой. Вот только инструктор по рукопашке, черт, задал мне трепку – и теперь я поневоле в центре внимания. Взъелся он на меня ни с того ни с сего…

– Он почувствовал фальшь! Подсознательно понял, что ты другой, и теперь не отстанет.

– Ну и что мне делать? Набить ему морду? А может, еще и весь взвод раскатать вместе с офицерами?

– Почему нет?

– Да потому, что я сразу же стану «основным». Вопросы начнутся: «Где научился?» Что я отвечу?

– Дерево лучше всего прятать в лесу. Сочини сказку про сибирского отшельника-китайца. Подробно, с малейшими деталями расскажи, как он учил тебя во время летних каникул отбиваться от соседских мальчишек-хулиганов.

– То есть ты предлагаешь…

– Да! Твой новый образ будет иметь присущие твоей личности качества, но не будет истинным лицом. Белый гриб и ложный белый гриб – суть разные грибы. И помидор красный, и яблоко красное. Кухонный нож отличается от боевого. Понимаешь?

– Немного.

– Я рад, – дед улыбнулся. – Если в тебе видят силача – стань им и отыграй образ в соответствии с общепризнанными канонами – туповатый, прямолинейный, бесхитростный, бабник и так далее.

– Дед, представляешь, если бы нас сейчас подслушивали? – улыбнулся в ответ деду молодой человек. – В тайге на заимке сидит якут – не якут, чукча – не чукча, в общем, старый узкоглазый пень, а напротив – солдатик-первогодок. И беседуют они, как два московских интеллигента на кухне.

– А представляешь, если бы еще и библиотеку мою в хате отыскали! – засмеялся дед. – Точно в психушку упрятали бы! Или нет! Не в психушку, в кутузку.

Дед смеялся, смеялся и внук.

– Почему в кутузку-то?

– Решили бы, что я диссидентов прячу, кто еще в наше время читает Ницше и Толстого вперемежку со справочниками по электротехнике и трудами по психологии.

Смех постепенно сошел на нет, и старик продолжил:

– Помимо нескольких образов для жизни ты должен наработать ряд масок-однодневок. Например, очень просто стать на время алкоголиком. Но! Никаких импровизаций! Пару месяцев потрись возле алкашей, научись их манере говорить, раскисать после первой рюмки. Побудь в их шкуре.

Дед задумался на минуту.

– Неплоха маска женщины…

– Женщины?!

– Да, женщины. Как еще лучше сделаться невидимым и незаметным? Не раствориться же в воздухе на самом деле! Единственный путь – спрятаться. И лучше всего – не примитивно «под кустом». Там тебя могут обнаружить, понимаешь? Идеально – спрятаться под маской. Нет большей обманки, чем превратиться в женщину. Двигаться, как женщина, говорить, как она, даже думать, как женщина…

– Но для этого нужно столько учиться!

– Вот именно: «учиться». Не я тебя должен учить! Ты должен учиться сам.

– Значит… – молодой человек посмотрел деду в глаза. – Значит, я…

– Да! Ты почти всему у меня научился. Теперь я буду учить тебя учиться. Понял?

– Понял, дед…

– Не грусти, внук. Всем трудно становиться большими. Ноша самостоятельности многих раздавила. Мне еще придется рассказать тебе множество разных вещей, но…

– Но это будут уже не знания, а информация, так?

– Ты понял. Я горжусь тобой, внук!

…Возле гостиницы «Узкое» я расплатился с шофером и отпустил машину. Дальше мой путь лежал через лесной массив, имеющий место быть между двумя спальными районами – Ясеневом и Коньковом.

Я бодро шагал между редких деревьев, время от времени встречаясь с равнодушными собачниками и их любопытными четвероногими питомцами. Я искал места, где можно уединиться на полчасика, и наконец залез в такую чащобу, что хоть кино снимай про белорусских партизан.

Ровно через сорок две минуты я снова шагал собачьими тропами. Но это был уже не я, точнее, другой я.

Семен Андреевич временно перестал существовать, ему на смену пришла Светлана Андреевна.

Да, я стал женщиной! Я был одет, как женщина, я двигался, как женщина, я думал, как женщина. Гардероб из ЦУМа пришелся как нельзя впору, вот только туфельки слегка подкачали.

Зато манто выглядело на моих хрупких плечах удивительно элегантно, и паричок мне был к лицу, а газовый шарфик скрыл предательски выпирающий кадык.

Может быть, я чуточку, самую крохотулечку переборщил… ой, простите, переборщила с косметикой, ну да ладно, мне можно. Я особа эмансипированная и раскрепощенная. Может быть, я вообще лесбиянка-проститутка, откуда вы знаете? Вот и сумка моя дорожная набита мужскими вещами, на утеху клиенткам, и кошелечек в руках полон «зелени», а на голом теле спрятан хитрый поясок со всякими разными колющими и режущими предметами в дюжине кармашков – атрибуты профессиональной мазохистки, не иначе…

На окраине Конькова я стрельнула сигаретку у прыщавого подростка. Юноша проводил меня сальным взглядом. Нормально. Тест сдан.

Плавно покачивая бедрами, я подошла к заветному дому и сразу же срисовала «наружку». Три детины в белом «Ауди», чуть поодаль – еще двое на лавочке возле подъезда.

Не густо. Сразу видно: мою «чистую» квартиру обложили достаточно грязно, второпях.

На меня никто не обратил внимания, даже обидно. Я спокойно зашла в подъезд, вызвала лифт и в тесной кабинке взмыла на высоту семнадцатого этажа.

Вот и знакомая дверь скромно блестит потрепанным дерматином. Рядом матово отливает синей масляной краской сейфовая дверь соседа.

Я знаю, что соседа нет дома. Сосед работает «челноком». На Коньковском вещевом рынке у него откуплено место, там постоянно стоит племянник, а сам господин «челнок» вечно торчит то в Польше, то в Турции. За массивной сейфовой дверью спрятаны не только скромные апартаменты коробейника, но и все его сбережения, нажитые непосильным трудом.

Сосед очень боится воров. Общий балкон с моей «чистой» квартиркой оснащен чуть ли не пуленепробиваемыми стеклами. Балконная дверь не уступает входной по прочности, на окнах стальные жалюзи.

Естественно, квартира под охраной милиции. Само собой, сигнализация предельно дорогая и надежная. А ментам из родного отделения сосед продает шмотки по себестоимости. За это блюстители обещали приглядывать за его жилищем и, ежели чего, не оплошать.

Я достаю из кошелька отмычку и уверенно подхожу к соседской двери-сейфу. В спину мне упираются шесть пар глаз. Три ухаря курят на лестничном пролете этажом ниже, еще трое дымят на пол-этажа выше.

Ребята напряжены, ждут объект, Семена Андреевича, но к Светлане Андреевне в принципе равнодушны. Конспираторы хреновы! Хоть бы пошутили с девушкой за-ради правды жизни, так нет – стоят и пялятся молча, будто воды в рот набрали.

Хитрая дверца открывается легко. Я, нервно тряхнув головой, шагаю за порог – и тут, о ужас, блондинистый парик падает на пол.

Топтуны все просекли мгновенно. Я еле успела, простите… еле успел захлопнуть дверь. Все подряд замки запирать не стал. Только цепочку накинул и щелкнул простеньким французским скобяным изделием.

Есть у них отмычка? Хочется верить. Ну а если и нет – не беда, плечом вышибут дверцу, даром что сейфовая.

Через полторы минуты я через балконную дверь (открыл отмычкой, а после аккуратненько закрыл) проник на общую с соседом территорию, гордо именуемую в народе лоджией, и оттуда наконец-таки попал в вожделенную «чистую» квартиру.

На цыпочках подкравшись к дверному «глазку», я с удовольствием вошел в роль стороннего наблюдателя разгоревшейся вскоре драмы.

Менты, хвала им и честь, прибыли минут через семь. Сейфовая соседская дверь к тому времени держалась на одной цепочке.

Стражи правопорядка поначалу обомлели от представшей перед их неподкупными очами картины наглого взлома частной собственности. Но быстро взяли себя в руки, благо автоматы наперевес, и – галочка в отчете «О борьбе с бандитизмом», почитай, срублена.

Один из придурков-взломщиков попытался вытащить пистолет, поплатились все. Длиннющая очередь из автомата модели «кедр» прошила нижние конечности бандитов где-то в районе коленок.

Дальше я смотреть не стал. Сейчас вызовут еще группу в помощь, которая не нужна, но машин понаедет пруд пруди. Примчатся следователь, «Скорая», может быть, репортеры с телекамерами. Группа пасущей меня во дворе «наружки», безусловно, вынуждена будет ретироваться. Оперативники начнут обзванивать соседей пострадавшего «челнока», но меня нет дома, извините.

Покуда за дверью шумели и матерились, пока кутерьма со взломщиками не приняла более организованный характер, я не спеша принял душ. Затем переоделся в мужскую одежду.

Не ту, что одолжил у Могилатовой, нет. Была в этой квартире и другая одежонка, как раз по мне: скромная, удобная. Помимо одежды, был еще припрятан мобильный телефончик. Изящная такая трубочка в ящике кухонного стола.

Удобно устроившись в мягком кресле, я откупорил оказавшуюся в холодильнике бутылку пепси и поспешил воспользоваться услугами сотовой связи, благо никакой телефонный определитель больше не в состоянии отыскать меня в этом безумном городе.

Акулов ответил сразу же, снял трубку после первого гудка.

– Алло, спортивный клуб «Атлетик» слушает.

– Акула, кранты! Финиш, блин…

Я говорил голосом раздавленного обстоятельствами человека. Вдобавок я дышал, как стайер на финише.

– Семен, ты?

– Я! Слушай и не перебивай! Я пошел в то место, адрес которого знала только Могилатова! Я сдуру дал ей телефон, она и вычислила, сучара! Я пришел, а тут налетели сначала какие-то жлобы, потом сразу менты! Ушел чудом. Ты понимаешь, Акула, Вика ведет очень странную игру, я вообще не врубаюсь, почему она в игре. Навела на меня бандюков и попыталась всех вместе, и меня, и их, сдать ментам. Ты что-нибудь понимаешь? Я – нет!

– Семен, нам срочно надо встретиться!

– Хорошо, но срочно опять не получится, боюсь, за мной «хвост».

– Менты?

– А хрен его поймет! Может, мне вообще мерещится, нервы стали ни к черту…

– Запоминай адрес. – Акулов скороговоркой выпалил название тихой улочки в Марьиной Роще и объяснил, где это, дав подробные ориентиры. – Я буду в белом «мерсе», встречаемся в…

– В восемь вечера, – перебил я и повесил трубку.

Переведя дыхание и отхлебнув пепси, я сделал еще один телефонный звонок. На этот раз трубка ответила после двенадцатого гудка.

– Ну…

– Баранки гну! – Мой голос звучал чуть насмешливо, с хрипотцой и вальяжностью уличного хама.

– Это кто?

– Конь в пальто! Хе… я это, Скелет, я, усек?

– Борзо базаришь, пидор!

– А ты слушай, слушай, сучок, разинь уши, пасть заткни и не вякай, только слушай.

– Ты под кем ходишь, козлина? Тя чо, Матрос на меня направил или ты сам такой глупый?

– Я сказал, заткнись и не перебивай, а то трубку повешу!

– Ну, трави, сучий потрох, слушаю.

– Сегодня нарисуешься на «стрелке», понял?

– С радостью нарисуюсь. Где «стрелка», когда?

– В восемь вечера, а где, узнаешь потом, я перезвоню. Жди и будь готов, отбой!

И еще я сделал несколько звонков. Парочку на телевидение, троечку в различные газетные издания. Всем говорил разное.

Телевидению поведал о подмосковном санатории за колючей проволокой: мол, проезжал рядом ночью, слышал взрывы, стрельбу, видел пламя пожара.

Газетчикам рассказал о нападении на охранника-консьержа в престижном доме.

Всем вместе о подозрительной деятельности под крышей клуба «Атлетик» – наврал, что возле него в скверике собираются сутенеры малолетних проституток.

Будем надеяться, средства массовой информации отреагируют и шакалы пера полезут проверять, вынюхивать, выслеживать. То есть появятся лишние тараканы в банке, чего я, собственно, и добиваюсь.

Итак, пора подвести некоторые предварительные итоги.

То, что Акулов играет за команду покойного Пал Палыча, очевидно. А вот то, что Вика в игре, – действительно неожиданно. Конечно, я нечто подобное подозревал с самого начала, причем чисто интуитивно, и проверку в конспиративной квартире устроил не просто так.

Между прочим, и телефончик я дал Могилатовой не этой вот квартирки, и даже не квартиры соседа-«челнока». Телефончик я ей назвал соседа-алкоголика, дверь которого аккурат напротив моей, и номер сего колоритного абонента отличается от искомого двумя последними цифрами.

Но маскарад с переодеванием я учинил отнюдь не ради госпожи Могилатовой. Я страховался на случай нечаянной встречи с авторами загадочной открытки. Может быть, они и сейчас где-то рядом, даже скорее всего, однако меня не засекли.

Да и жлобы от Могилатовой спутали им все карты. Крайне удобно получилось, почти идеально! Не думаю, что Могила ведет свою игру. Более чем вероятно, она в той же компании, что и Акулов, но особняком, с краешку.

Кто из них – кто, просчитать невозможно и пытаться не стоит. Главное, посеять щедрой рукой семена паники и подозрительности. Побольше неразберихи и суеты. У меня есть неоценимое преимущество – мои противники и в мыслях не могут допустить, будто бы я в одиночку разбомбил подмосковный санаторий-концлагерь.

Пусть ищут предателя в своей среде, грешат на спецслужбы и строят самые замысловатые версии, времени окончательно запутаться у них хватит.

А я пока отдохну, расслаблюсь.

Все, программа-минимум выполнена, теперь можно и поспать. Притомился я что-то за последние дни.

Ага! В дверь звонят. Милиционеры пошли по квартирам. Хватит трезвонить, неужели непонятно, нет меня.

Хоть в этой квартирке и более чем скромная обстановка, но все для отдыха имеется. Два кресла, кушетка, журнальный столик, шкаф с одеждой, книжные полки.

Уже лежа на жестком матрасе, я вытащил из ряда книжек скромный покетбук с броским заголовком: «НИНДЗЮТЦУ, воины-тени». Кто это у нас написал-то? Американец. Забавная книжонка. Смотри-ка, кое-чего у заокеанского автора очень-таки правильно написано. А вот остальное – вранье.

Ну да ладно, после почитаю, повнимательнее, а сейчас – спать, спокойно спать под охраной родной милиции за порогом.

Приятно сознавать, что присутствие ментов надежно гарантирует на некоторое время от неожиданных визитов и нежеланных гостей. Спокойной ночи, то есть – спокойного дня. Моя милиция меня бережет, спасибо ей…

Я спал четыре часа. Мне снился покойный брат. Снился совершенно реальный факт нашей с ним биографии – тот день, год назад, когда он дал мне ключи от этой квартиры.

– Сема, об этой хате никто не знает. Я купил ее так, на всякий случай, были деньги – вложил в недвижимость.

– На кого оформлена квартира?

– На одну бабульку. Очень удобно. И ты живешь недалече. Вот и захаживай иногда, за свет, газ плати. Только, прошу, не засвети берлогу. Для соседей ты – внук бабульки, хорошо?

– Договорились.

Вот такой сон-воспоминание. К чему снятся покойники? К перемене погоды! Когда я открыл глаза, северный порывистый ветер метал в оконные стекла микроскопические капельки мерзкого осеннего дождичка.

Я встал, потянулся, стряхнул с себя сонливость, прошлепал в угол комнаты, присел на корточки и, помогая себе кое-чем из любимого режуще-колющего арсенала, отодрал две крайние паркетные половицы рядом с плинтусом.

Этот тайник я сделал давно, в свое первое посещение оставленной на мое попечение жилплощади. Вот он наконец и пригодился.

Из тайника я извлек паспорт со своей фотографией на имя Бойко Станислава Петровича, пистолет Макарова с разрешением на его ношение, оформленное опять же на господина Бойко, и замаскированную под плейер гранату – шедевр неизвестного мастера-кустаря, приобретенный мною по случаю аж за две тысячи баксов. Плейер, между прочим, не только умел взрываться, но и прекрасно работал по своему основному назначению – проигрывал кассеты. И даже записывал.

Следует сказать, что человек с фамилией Бойко действительно существует. Сей мелкий бизнесмен представляет в столице интересы некой занюханной фирмочки из Красноярска.

Станислав Петрович не женат, детей нет, мама и папа давно ушли в лучший мир. По роду своей деятельности Бойко постоянно мотается между Москвой и Красноярском, причем в родных пенатах бывает крайне редко, а в златоглавой предпочитает снимать для проживания частную жилплощадь.

Откуда я все это знаю?

Было дело – кутили со Славкой две недели напролет. Он мне тогда все про себя рассказал, про Красноярск, фамилии и адреса тамошних друзей, своих боссов и девок, их привычки, повадки… короче, вполне достаточно, чтобы я при желании смог выдержать легкий милицейский допрос на предмет уточнения личности не как Семен Андреевич Ступин, а как Станислав Петрович Бойко. Хмельной человек с большой радостью разболтает вам все о своей жизни, только надо уметь спрашивать и слушать.

Вряд ли красноярский бизнесмен меня запомнил и, уж конечно, заявил о пропаже паспорта и оружия, как только проспался.

А может, и не заявил. В пьяном бреду Стас проболтался, что фирма, на которую он пашет, – прикрытие. На самом деле он, сэр Бойко, зарабатывает, перевозя мелкие партии «дури», то бишь наркотиков. Кто знает, где он сейчас. Может, сел, а может, уже и мертв. Да хоть и жив-здоров, меня устраивает любой расклад.

Что ж, побуду пару деньков господином Бойко, а там посмотрим.

С огромным сожалением я спрятал в тайник пояс с кармашками, газовую пушку охранника-консьержа и цепочку-кусари. При себе оставил только набор отмычек. Туда же, в тайник, впихнул всю одолженную и приобретенную сегодня одежду и аксессуары. И в новом, преображенном виде покинул гостеприимную квартиру, закрыв замок с помощью отмычки.

Милиции на лестничной площадке уже не было. Соседскую дверь опечатали, кровь смыли. Майоры и капитаны Пронины ушли недавно, вон в углу горстка окурков, совсем свежая.

Я бодро спускался по лестнице, наплевав на лифт. В правом внутреннем кармане китайской кожаной куртки брякала трубка сотового телефона, в левом пребывали документы и пистолет. На голове кепка, на ногах джинсы и кроссовки, на поясе плейер. Пачка долларов в нагрудном кармашке клетчатой фланелевой рубахи аккуратно упакована в полиэтиленовый непромокаемый пакет.

Человек из толпы, завсегдатай метрополитена, знаток автобусных маршрутов и вещевых рынков. Один из миллионов. Неприметный, примелькавшийся серый тип, Стасик Бойко, спешил по своим делам, не вызывая абсолютно никакого интереса у многочисленных встречных сограждан.

Заимев наконец паспорт, я без труда обменял в ближайшем сбербанке стодолларовую купюру на пачку родных российских ассигнаций.

Затем, пользуясь исключительно муниципальным транспортом, я добрался до центра и занял наблюдательную позицию недалеко от ресторана…

Впрочем, нет, название ресторана я раскрывать не буду. Кому надо, те его и так знают, остальным это будет, конечно, интересно, но бесполезно. К тому же меньше знаешь – дольше живешь. А примечательна сия ресторация тем, что в ней собираются гомосексуалисты самого высокого пошиба.

Кого тут только не встретишь! Политики, бизнесмены, телеведущие, артисты! Голова кругом! Среди своих это место кличут «Содом» – простенько и со вкусом.

Интересно то, что случайный посетитель ни за что не догадается об истинной ориентации ресторана, как не догадается и телезритель, замученный рекламой этого благословенного Ганимедом уголка порока.

Аркадия Михайловича, моего тайного (хотя скорее даже не тайного, а явного) поклонника, того самого завсегдатая боев без правил, что влюблен в гладиатора Бультерьера, я ждал минут пятнадцать.

О том, что Аркаша каждый вечер, примерно в одно и то же время, заезжает поужинать в «Содом», знали все мало-мальски знакомые с ним люди. Аркадий Михайлович имел слабость «грузить» всех встречных и поперечных подробнейшей информацией о распорядке своего дня, о своих привычках и прихотях.

Наконец он появился, вылез из черного лимузина в окружении четырех хорошеньких телохранителей. Сияющий лоском и сытостью мандарин вразвалочку двинулся к ресторанному подъезду.

Я поспешил ему наперерез: руки в карманах, кепка на затылке, глаза смотрят под ноги, воротник куртки поднят – человеку холодно и неуютно под дождем, он спешит куда-то, думает о чем-то своем, ничего вокруг не замечает.

– Ба! Какая встреча! Мистер Бультерьер, можно вас на минуточку?

Я растерянно остановился, оглянулся.

– Ой, Аркадий Михалыч… Здрасьте.

– Куда спешите, уважаемый Семен Андреич?

– Да так, в общем-то, никуда…

– Может, не откажете испить в моем обществе рюмашку коньяку в этом захолустном кабачишке?

– Да я, собственно, одет неподобающим образом для «кабачишки».

– Плевать! Мне на условности плевать, а значит, плевать и всем халдеям во главе с метрдотелем и вместе с посетителями. Пойдемте скорее, здесь неуютно и сыро, а там благостно и тепло. Ну?

– Пошли…

В ресторанный зал я умудрился впереться прямо в своей китайской куртке. Гардеробщику оставил лишь кепку. Я смущался и краснел изо всех сил. Завсегдатаи бросали вслед Аркадию Михайловичу понимающие взгляды. А он, проказник, нежно приобняв меня за плечи, прямиком отправился в отдельный кабинет. Телохранители учтиво остались в общем зале.

Нашу с Аркашей беседу в полумраке и уединении я описывать не буду – прежде всего по соображениям морально-этического характера. Отмечу только, что мой обожатель был дерзок в шутках, но рукам, к счастью, воли не давал. Я же смущался, как красна девица, и слегка, самую чуточку закашивал под «голубого».

Дважды я выходил в туалет. Оба раза с большим трудом отговорил Аркашу меня сопровождать.

В первое свое посещение сортира, в 19 часов 10 минут, я, воспользовавшись услугами сотовой телефонной связи, позвонил Скелету и назвал место «стрелки». Еще я сообщил номера акуловского «Мерседеса»: дескать, в нем я и приеду.

Времени у Скелета оставалось в обрез, разведку местности произвести он не успеет. Значит, поедет усиленным составом и обвешается с ног до головы оружием. Скелет не дурак и прекрасно сечет, что я его подставляю.

Как я это делаю, он не понимает. Никто бы на его месте не понял. Но Скелету приходится держать фасон перед своими гопниками. Так что на «стрелку» он приедет непременно. Не говоря уж об Акулове.

Второй раз я посетил сортир в 19.45. Из тесной кабинки набрал 02 и сообщил дежурной девушке, что через 15 минут в Марьиной Роще состоится кровавая разборка двух бандитских группировок.

Даже если девушка мне не поверила, на сигнал все равно отреагирует, и менты из близлежащего отделения обязательно прибудут.

От всей души жаль, но я могу так никогда и не узнать, что же произойдет в Марьиной Роще в 20.00. Что кутерьма будет нешуточная – это точно. Но очень возможно, обойдется и без стрельбы.

Вероятно, вообще действие ограничится потерей изрядного количества нервных клеток у всех участников – и все. Съедутся позыркать друг на друга глазами, менты мигалками поискрят – и потом разъедутся восвояси. Впрочем, если кто-либо из встречающихся сторон все же перестарается, «стрелка» автоматически превратится в перестрелку. Однако и такой вариант меня вполне устроит.

Как уже раньше было сказано – чем больше неразберихи, тем лучше. Да и отвлечь некоторые силы противника, хоть на полчасика перебросить их в другой конец города, подальше от моего, Семена Андреича, местожительства согласно прописке, тоже не помешает.

Все, что я делал сегодня, все мои попытки столкнуть лбами самые разнообразные действующие лица и втянуть в игрища новых персонажей, честное слово, было сплошной импровизацией.

Представьте себе, что вы спасаетесь от погони, бежите вверх по склону, усыпанному каменными глыбами. И вот вы на вершине, враг отстал.

Как вы будете действовать? Логично устроить большой обвал. Для этого вы будете швырять вниз первые попавшиеся под руку камни, правильно? Конечно, да! Не станете же вы подбирать какой-нибудь особый булыжник и скрупулезно рассчитывать траекторию его падения. Мол, заденет ли он во-он тот кусок сланца? И куда потом полетит сланец? Увлечет ли он за собой мелкие камушки или нет? И поднимется ли пыль? И еще множество вопросов, не имеющих точного ответа.

На самом деле не нужно ничего рассчитывать. Нужно просто бросить побольше камней, и, по теории вероятностей, один из них непременно угодит в глыбу сланца, а другой, рассыпавшись на тысячу мелких кусочков, превратится в пыль.

Главное здесь – бросать в нужную сторону и следить, чтобы ненароком самому не погибнуть в хаосе камнепада. Для этого необходимо постоянно быть сверху. И конечно же, нужно точно знать, когда и куда бежать с достигнутой вершины. Ведь пока вы на вершине, вы на виду, а пока вы на виду, вас будут изо всех сил пытаться достать – и непременно достанут рано или поздно…

Вернувшись из уборной, я резко засобирался домой. Аркадий Михайлович, сама любезность, вызвался подбросить меня на своем шикарном лимузине.

Я не возражал. Ради возвращения домой в обществе Аркаши и, главное, в сопровождении его телохранителей я и затеял весь этот цирк с «голубыми» нежностями.

К моему дому мы подъехали в 20.35.

– Вы не против, ежели я на минутку зайду? – спросил Аркадий Михайлович дрогнувшим голосом. – Очень интересно посмотреть, как живет такой симпатичный мужчина.

– Он живет одиноко и невесело, – ответил я тихо и вкрадчиво.

– Так я зайду? – прошептал Аркадий Михайлович.

– Да, – сказал я еле слышно и многозначительно опустил ресницы.

Вышколенные телохранители первыми выбрались из машины. Один трусцой побежал к парадному, остальные взяли нас «в коробочку» и повели следом.

Я знал, что сейчас случится. Я был готов.

Первый телохранитель юркнул в подъезд, мы чуть приотстали – и тут раздался выстрел. Глухой щелчок, будто стреляли из пневматического оружия. Именно так звучит выстрел пистолета с глушителем.

Сквозь стекло подъездной двери я увидел, как падает телохранитель в авангарде нашей процессии, – и сразу же включился. Последующие события произошли в считаные секунды.

Второй выстрел сзади. Аркадий Михайлович хватается за плечо. Я падаю на колени. Кувырок. Ногами открываю дверь подъезда, перекатываюсь через тело мертвого телохранителя на пороге второй подъездной двери и стреляю. Пистолет из внутреннего кармана куртки давно уже в моей руке. Возле почтовых ящиков оседает на бетонные ступеньки неизвестный киллер.

На улице застрекотал автомат. По звуку – израильский «узи». В ответ бабахнули пистолетные выстрелы – это телохранители Аркаши.

Еще одна очередь из «калашникова», я уже на крылечке возле дома. Выскочил из подъезда как пуля, на ходу положил двумя выстрелами человека с израильским автоматом.

В нас палят из желтых «Жигулей»-«девятки». Стекла опущены, наружу торчит ствол «АКМ».

Тот с «узи» стоял слева, возле соседнего подъезда. По науке, должен быть еще один, справа.

В два прыжка я оказался подле Аркашиного лимузина, рванул на себя дверцу, влетел в салон. Сзади-справа утробно ухнуло помповое ружье. Я распластался на полу, в узком промежутке между передним сиденьем и педалями управления. Посыпалось заднее стекло, надрывно звякнуло лобовое, дождь осколков обрушился на капот.

Открываю дверь возле водителя. Бедолаге-шоферу напрочь снесло полчерепа. Выталкиваю труп, хватаюсь за липкий от крови руль. Поворот ключа зажигания, вдавленная до предела педаль газа – и я уже мчусь, петляя между припаркованными возле дома машинами.

Сзади стреляют. Мимо. Охотникам сильно мешают Аркашины телохранители, двое из которых еще живы и не переставая ведут огонь из пистолетов.

Кто они, охотники, не суть важно. Я уже говорил, что просчитать моих нынешних недругов не берусь. Слишком их много, и в этом моя заслуга. Иногда один лютый враг полезнее сотни хороших друзей. Вот такая у меня сегодня философия!

Я гнал машину наперекор всем правилам дорожного движения. Приходилось сильно щуриться. Ветер хлестал по лицу мелкими дождевыми каплями. Я вел автомобиль почти вслепую, почти по наитию. Другие водители шарахались от моего раздолбанного лимузина и были правы.

Минут через пятнадцать бешеной езды сзади пристроились два гаишных «Мерседеса» и один желто-синий «козел».

К счастью, на Ленинском проспекте не было пробки. Я промчался поперек магистрали и, развернувшись возле цирка, выскочил к Ленгорам. Здесь я выжал из лимузина все, на что он был способен.

Трасса шла почти прямо, и я сумел, попеременно держа руль то правой, то левой рукой, стянуть с плеч кожаную китайскую куртенку и зашвырнуть ее под заднее сиденье, а после отстегнуть от пояса плейер и выполнить ряд нехитрых манипуляций, активизирующих взрыватель.

Теперь достаточно нажать кнопку перемотки – и через семь секунд бабахнет не хуже противотанковой гранаты.

Пистолет я засунул в бардачок. Плейер зажал в зубах, вцепился изо всех сил в руль – и выехал наконец на Бережковскую набережную.

Навстречу мчался еще один гаишный автомобиль.

Кто сказал, что у нас плохо работает дорожная милиция? Вон как меня обложили, как в учебнике, и посторонних машин рядом не видно, и на горизонте путь перегорожен длиннющим фургоном. Отлично работают, приятно смотреть.

Встречный автогаишник шел мне точно в лоб. Надеется, что я приторможу. Смелый парень, ничего не скажешь.

Когда между мной и встречной машиной оставалось всего метров семь-восемь, гаишник не выдержал, вильнул вправо. Я тоже вильнул вправо. Вполне оправданное, правдоподобное действие. Только я вильнул резко и круто, так что мой лимузин перескочил через парапет, отделяющий проезжую часть от пешеходной полосы, врезался носом в ажурную решетку набережной, сорвал ее с бетонных столбиков-креплений – и ухнул многопудовой массой в грязные воды Москвы-реки.

В последний момент перед ударом о воду я бросил руль и уперся руками в автомобильную крышу, напряг ноги и представил себя в образе этакой пружины-распорки. Чудом, но удар я самортизировал, ничего себе не поломал, а когда мой стальной конь уходил под воду, я завалился на бок, сумел поменять положение тела и устоять под потоком хлынувшей в салон воды.

Теперь нужно действовать максимально быстро. Машина по инерции продолжает движение вперед, уже под водой, ее заваливает, переворачивает вверх колесами. Я отталкиваюсь ногами, расслабляю руки и покидаю салон, благо ветрового стекла давно уж нет.

В зубах у меня плейер-граната. Одной рукой цепляюсь за борт машины, другой нажимаю кнопку перемотки и отправляю плейер в глубину салона.

Под водой ни черта не видно. Действую на ощупь. Как только выпускаю плейер из руки, группируюсь и сильно отталкиваюсь ногами от металлического бока лимузина.

Плыву как можно быстрее, в уме считаю секунды. Сейчас! Открываю под водой рот и выныриваю на поверхность секунда в секунду со взрывом.

Успел. Меня почти не оглушило. Ну, если только совсем чуть-чуть.

Ныряю снова, легкие полны воздуха, я плыву под водой уверенно и спокойно. Плыву против течения, подальше от места аварии.

Хорошо, если бы куртка с документами на имя Бойко в кармане осталась в салоне затонувшего лимузина. Еще один ложный ход, лишняя путаница для следствия. Ну а если куртку унесет течением, то пистолет, надеюсь, они найдут и регистрационный номер просчитают.

Хотя вообще-то с личностью покойного особо разбираться менты не станут. Ведь я отныне покойник, друзья мои. И в этом нет сомнений, хоть тела и не найдут. На полном ходу навернуться с набережной в реку, еще и взрыв потом – после такого не живут. Унесла быстрая водичка утопленничка, так и напишут в протоколах. А еще добавят: мол, наверняка неизвестного происхождения взрыв покойничка разорвал на мелкие кусочки.

Нету больше на этом свете Семена Андреевича Ступина, зачем-то притворявшегося в последний день жизни Стасиком Бойко.

Скелет успокоится, моих друзей в покое оставит, и то хорошо.

И космические террористы меня искать уже не станут, тоже славненько. Эх, как хорошо и спокойно быть покойником, честное слово! Это я вам как знающий человек говорю…

Я проплыл под водой более трех километров. Моя голова лишь трижды появлялась на поверхности, чтобы набрать воздуха. Каждый раз хватало двух секунд.

На набережную я выбрался уже за метромостом. Вокруг было безлюдно, что неудивительно – погода сегодня вечером из ряда вон отвратительная.

Бегом преодолев узкое асфальтовое пространство между водой и редкими деревьями, я рухнул в пожухлую траву и позволил себе две минуты отдыха.

Ста двадцати секунд мне вполне хватило, чтобы полностью восстановить силы. Я поднялся и резво побежал вверх по склону, петляя между деревьями.

Вот и пешеходная дорожка. Одинокий прохожий под зонтиком. Какая удача, парень почти моего роста! Не иначе, припозднившийся с занятий студент МГУ. Повезло. Неслышно ступая, подкрадываюсь сзади. Правой рукой зажимаю парнишке рот, большим пальцем левой надавливаю на нужную точку.

Зонтик падает. Везунчик-студиозус обмяк, повис у меня на руках. Оттаскиваю его с дороги подальше в кусты, снимаю с безвольного тела красно-желтую пижонскую куртку. Моя жертва благополучно придет в себя через несколько минут. Никаких последствий, никакого вреда для здоровья.

Из нагрудного кармана своей фланелевой рубашки вынимаю полиэтиленовый пакетик с долларами. Отсчитываю десять купюр, по сто долларов каждая. Вкладываю деньги в руку парню и напяливаю на себя его теплую куртку. Подумав, снимаю с головы парнишки вязаную шапочку, натягиваю на свои мокрые волосы.

Когда ограбленный очнется, первым делом обнаружит у себя в пятерне тысячу баксов. Удивится очень, нет сомнения. Потом друзьям будет рассказывать, но в милицию жаловаться не пойдет, это точно! Перестраховываюсь, конечно, но очень мне нежелательно, чтобы милиционеры связали ограбление на Воробьевых горах с аварией на Бережковской набережной. Анекдоты про тупых ментов придумывают те, кто ни разу не сталкивался по жизни с «правильными операми» и, как следствие, ни разу не попадал в «серьезную разработку».

В кроссовках неприятно чавкает вода. Мокрые джинсы прилипли к телу. Однако длинная, до колен, куртка и почти сухая шерстяная шапочка на голове придают мне вид не мокрого, а только промокшего человека. Этого я и добивался.

На улице Косыгина, или как там она сейчас называется, торможу частника.

– Мастер, в Коньково поедем?

– Ты чего, в луже валялся? Ты ж мне весь салон загадишь! Не поедем, отойди от машины.

– А за сто баксов поедем?

– За сто баксов поедем! Садись. Чего стоишь, как неродной?

Глава 5

Я – покойник

Во дворе, возле дома, было удивительно пусто. Оно и понятно – погода отвратительная. Хороший собачник в такую мразь если и выведет четвероногого друга, то исключительно пописать, ни о каких длительных прогулках не может быть и речи.

В подъезде тоже царила тишина, лишь ветер со свистом проникал в щели дверей парадного. Лифт, натужно поскрипывая, поднял меня на требуемый этаж и нехотя разлепил свои обшарпанные створки.

Рядом с опечатанной дверью соседа-«челнока» совсем чисто. Уборщица постаралась. Сработал стереотип подневольного человека: раз сюда начальство ходит – необходимо выказать рвение и расторопность. Жалко бабушку-уборщицу. Для нее любой сопливый мент уже начальство.

Я подошел к двери другого своего соседа, принципиального алкоголика, проживающего напротив. Послушал.

Тишина. Этому никакое уличное ненастье нипочем, и время сейчас как раз его: скоро полночь, последние островки выпивки вот-вот закроются до утра. Останутся, конечно, никогда не засыпающие оазисы алкоголя, но их плоды моему соседушке не по карману.

Дверь своей конспиративной квартиры я привычно открыл отмычкой, не таясь, зашел в комнату. В кресле, возле окна – черный мужской силуэт. Тихий голос, почти шепот:

– Ну, здравствуй.

– Здравствуй, – ответил я, удивившись самую малость.

Я ждал этой встречи, но надеялся, что на месте Федора окажется другой, незнакомый мне человек.

– Прости, но я весь мокрый. Очень в душ хочется.

– Иди, я подожду.

– Кофе свари пока.

– Хорошо, сварю.

Через десять минут я, одетый в длинный махровый халат, сидел в темной комнате, откинувшись на спинку кресла, и с удовольствием пил кофе с солью – фирменный напиток моего покойного брата Федора Храмова.

– Ты не удивился, увидев меня здесь? – спросил Федор из кресла напротив.

– Немножко, – ответил я честно.

– А вот я последние сутки нахожусь в крайней степени удивления.

– Из-за меня?

– Угадал.

– Про то, что я теперь покойничек не хуже тебя, уже знаешь?

– Нет, расскажи.

Я коротко поведал историю о гонках по Бережковской набережной и о взорвавшемся под водой лимузине. Про свой рекордсменский заплыв и про ограбление студента я скромно умолчал.

– Здорово, – сказал Федор. – Два брата-покойника сидят и пьют кофе. Впечатляет.

– Послушай, братишка, а не пора ли раскрыть карты?

– Давно пора, братец. Начинай.

– Нет уж! Ты первый.

– Это еще почему?

– Вопрос риторический. Я, что ли, все ЭТО затеял?

– Хорошо, слушай и не перебивай. Договорились?

– О’кей, братик.

– И ничему не удивляйся, все вопросы после, да?

– Лады.

Федор задумался на минуту и проговорил:

– Начать придется издалека. Ты знаешь, кто такие ниндзя? Ну! Ну, чего ты молчишь?

– Ты просил не перебивать, вот я и молчу.

– Хм… Резонно. Ты, наверное, думаешь, что ниндзя – это каратисты в черных балахонах, лазающие по крышам японских пагод и нью-йоркских небоскребов и отстреливающиеся металлическими звездочками от вооруженных вполне современным оружием негодяев? Образ средневекового супермена – первое, что приходит тебе на ум. Ты и миллионы подобных тебе в жизни не поверят, что настоящие ниндзя затратили колоссальные средства, дабы полуфантастические существа из кинобоевиков прочно ассоциировались в массовом сознании с понятием «ниндзютцу»…

– Есть еще ниндзя-черепашки.

– А вот теперь ты перебиваешь, когда не просят!

– Не обижайся! Пошутил, не выдержал, уж больно высокопарные речи с неподдельной патетикой в голосе приходится выслушивать.

– Мне замолчать?

– Федя, братан, ну ладно тебе дуться. Ври дальше, я буду нем как ры… как ниндзя.

– Шут гороховый! – Федор помолчал и продолжил: – Мы с тобой сводные братья, ты знаешь. Родной брат моего отца женился на женщине с ребенком. Этим ребенком был ты. У моего отца было много братьев, а у моего деда было много внуков. Не напрягай память, деда ты все равно не вспомнишь. Деда ты не знал. Я сам видел его всего лишь несколько раз. Меня учил и тренировал мой отец…

Федор запнулся на минуту. Я молчал, и он заговорил снова:

– Мой дед был ниндзя. Он поселился в этой стране по заданию своего клана. Его целью было ассимилироваться в России и основать… как бы это сформулировать поточнее… основать филиал организации. Кланы ниндзя всегда строились по принципу семейственности. Можно провести параллели с «Козой Нострой», но наша организация старше сицилийской на пару веков. Ты всего этого не знал, потому как ты чужой нам по крови, понимаешь?

Я молчал. Внимательно смотрел на Федора и молчал. Мне было очень грустно, потому что я понял его намерения. А ведь он мог пойти и по другому пути. Но он решил меня убить.

Жаль. Я всегда любил брата. Мы были похожи. Не внешне, конечно. Нас одинаково воспитывали, по одной и той же схеме. Мы одинаково строили фразы, очень похоже двигались, выводили одни и те же логические заключения. Мы принадлежали одной системе. Разница между нами только в одном – я стал ниндзя, а Федор считал себя ниндзя, но им не был…

Я отхлебнул кофе и в потемках неловко поставил чашку на журнальный столик, так, что ложечка, скатившись с блюдца, упала на пол.

Федор, не переставая вещать исключительно серьезно и несколько напыщенно, машинально нагнулся, поднял ложечку и положил ее на столешницу.

– Ниндзя всегда были изгоями. Когда-то очень давно они выпали из социальных структур, и единственной задачей для них стало – выжить. Ниндзя испокон веков жили по принципу «цель оправдывает средства». То, что вы называете ложью, предательством, подлостью, для нас, ниндзя, – пустые слова. Ради процветания клана можно и нужно идти на все, нет никаких норм и ограничений.

Мои предки разработали методики тренировки духа и тела, противопоставили обществу свои моральные принципы и устои. Они зарабатывали на жизнь, став наемниками. Выполняли сложнейшие, подчас невозможные поручения. За более высокую плату ниндзя не задумываясь продаст своего нынешнего нанимателя, предаст его, убьет, уничтожит. Под платой я понимаю не только деньги. Главное – это клан. Если клану выгодно предательство – следует его совершить. Между прочим, ниндзя занимались не только диверсионной работой. Политика, коррупция, интриги – все было и есть в сфере наших интересов…

Полная луна показалась меж рваных краев гонимых ветром облаков. Серебряный свет госпожи ночи окутал фигуру брата. Бледное сияющее пятно на скуластой щеке. О Будда, как он похож на своего деда!

Мужчина сидел подле постели умирающего старика.

– Помни, внук, твой удел – безвестность и тень. Никто не должен знать, кто ты, никто, кроме обреченных принять смерть от твоей руки, не узнает в тебе Великого Воина. Помни это, внук! Ты, чужой мне по крови, унаследовал дух моих предков. Будь же достоин!..

Старик закашлял. Мужчина нагнулся к изголовью кровати, взял в руки его седую голову и поймал взгляд гаснущих глаз. Старик сплел пальцы. Мужчина шептал что-то одними губами и, казалось, передавал частичку своей жизни угасающему старцу.

Кашель прекратился. Старик снова заговорил, чуть громче:

– Спасибо, внук… у нас есть еще немного времени… слушай внимательно. У тебя есть брат, Федор, мой родной внук. Он не знает о тебе ничего, кроме того, что ты есть на свете… Его я тоже учил… начал учить… Он плохо, но умеет сражаться, владеет искусством интриги и ремеслом составления ядов… Я недолго его учил… Я прекратил его учить, когда понял, что это опасно. Опасно для него… Федор – человек со слабой душой… Один ты научился у меня всему. Ты один, и ты одинок… Мне жаль тебя, внук… Прошу, будь достоин Искусства! Действуй согласно законам Вселенной, живи…

Старик замолчал. Глаза его остекленели, дыхание остановилось.

– Живи в мире и гармонии, – произнес мужчина, и тут случилось невероятное.

– Да! – ответило бездыханное, коченеющее тело.

Казалось, это звонкое, пронзительное «да» произнесла душа старца, вырвавшаяся наконец из оков бренной оболочки.

Я сидел и думал о своем, Федора слушал вполуха. А братец все разглагольствовал на темы этики и морали. Периодически Федор бросал быстрые, косые взгляды мне за плечо, туда, где на стене исправно тикали старые ходики на батарейках, мейд ин УССР.

– Хватит, Федя, – наконец перебил я сводного брата. – Мне надоело слушать историко-этнографический экскурс. Трави дальше либо про баб, либо по делу. Я устал.

Федор замолчал. Обиделся.

– Не пойму я, Семен, откуда у тебя этот постоянный шутовской тон, бесконечное ерничество и вовсе уж неуместная ирония?

– Знаешь, Федя, лет несколько тому назад друг Коля познакомил меня со своим тренером, мастером кунг-фу из Вьетнама. Абориген Меконга рассказал забавную штуковину: когда адепты его родного стиля кунг-фу дерутся, они улыбаются. Я попробовал спарринговать и улыбаться, получилось здорово. Потом я подумал: а ведь вся-то наша жизнь есть борьба. И начал улыбаться налево и направо, постоянно. Как видишь, помогает, сижу вот перед тобой живой, здоровый.

Федор нехорошо глянул на меня, выдержал паузу и только после этого продолжил свой рассказ:

– Я получил задание из штаб-квартиры в Японии: требовалось заменить пару чипов в электронной начинке ракетоносителя. В общем-то, пустяк, но тут возникла конкурирующая сила. Умолчу о ее природе, сейчас это неважно. Конкуренты хотели устроить теракт на объекте. Вся эта каша заварилась шесть лет назад, и речь шла о находящейся в стадии разработки ступени ракетоносителя.

Видишь ли, новая ступень значительно дешевле западных аналогов. Нанять космического извозчика, работающего на ее базе, будет ощутимо дешевле. Демпинг цен на услуги, понимаешь? Наш клан получил заказ от разработчиков электроники. Мы должны были создать иллюзию технической ошибки при испытательном запуске. Цель простая: получить заказ на транзисторно-резисторную дребедень, отсечь отечественного производителя. Конкуренты пошли дальше. Их целью стало…

– Я знаю, – остановил я Федора. – Рассказывай дальше и покороче, если можешь. Что-то голова разболелась.

– Короче, я узнал, что конкуренты каким-то боком связаны с Акуловым. Тут, очень кстати, ты увлекся профессиональным мордобоем. Дальше – просто. Я пристроил тебя в клуб к Акуле и наблюдал. Потом выяснил, что Сергей Дмитрич, помимо прочего, отбирает основных исполнителей теракта. Ты подходил идеально. Кстати, связь с Акуловым его боссы держали через Могилатову. Вику я перекупил. Девушка хитра, умна и жадна до денег. Через нее я получал информацию, почти из первых рук. Конечно, Могила непосредственно с заказчиком не общалась и была лишь звеном в цепочке, но звеном золотым.

Между прочим, помимо тебя, не менее идеально соответствовал роли террориста господин Грифон. Акулов именно ему отдавал предпочтение. Но мадам Могилатова накануне твоего поединка с Грифоном поставила через своих друзей на Грифа достаточно кругленькую сумму.

Алчный Акулов, к тому же испытывающий, моими стараниями, ощутимые финансовые трудности, естественно, заглотил крючок, сделал на тебя ставку, и в результате ты очень постарался и победил. Автоматически ты стал единственным соискателем завидной террористической доли. Согласись, рекомендовать Пал Палычу бойца, которому суждено быть побитым, как-то не с руки. Что ты морщишься, голова болит?

– Да, что-то нехорошо. Не обращай внимания, продолжай.

– Мне было важно, чтобы тебя отобрали в группу кандидатов-исполнителей. Просчитать и отследить всех остальных было крайне тяжело. Я надеялся, что именно ты выдержишь экзамен…

– А если и не я, то, отслеживая мою персону, ты спокойно узнаешь, где располагается база абитуриентов, и, используя банальную оптику, поимеешь фото всех кандидатов. Думаю, Викуша прицепила мне к одежде радиомаячок во время нашей предпоследней встречи. Ехал я с Пал Палычем и сигналил, как первый космический спутник: пи-пи-пи… С Грифоном подобный номер мог бы и не пройти. Что ты о нем знаешь? Ничего! А вдруг он – подсадка, замаскировавшийся мент или того хуже – фээсбэшник? А я парень свой, простой и понятный, весь как на ладони. Прости, перебил. Обещаю впредь только слушать.

– Нечего больше слушать, я почти все рассказал. Мелкие детали тебя, надеюсь, не интересуют?

– Одна очень интересует. Как тебе удалось так классно разыграть собственные смерть и погребение? Я, честное слово, поверил. Как и зачем?

– А как фокусник в цирке перепиливает свою ассистентку, ты у него никогда не интересовался? Зачем – другой вопрос. Во-первых, все равно после проведения операции мне пришлось бы исчезнуть. Во-вторых, мне было крайне важно, чтобы ты «согласился». И в-третьих, у покойника развязаны руки. Его никто не ищет, за ним не следят.

– Прости, Федор, я правильно понял? Ты рассчитывал использовать террориста в своих целях? Проще говоря, заставить его не взрывать объект, а заменить микрочипы?

– Да.

– А вдруг я или кто-то другой из выбранных на роль исполнителя не согласился бы, что тогда?

– Есть меры воздействия, поверь мне.

– Верю. И последний вопрос. Как обстоят дела сейчас? Я имею в виду положение на космическо-строительном объекте. Уверен, у тебя есть и там осведомители.

– После твоих сегодняшних похождений, Сеня, наши конкуренты запсиховали и пару часов назад попытались устроить импровизированный взрыв. Я думаю, ретивый болван на месте, попка вроде тутошнего Акулова, проявил инициативу.

– И?..

– И в итоге полное фиаско! Фээсбэшники взяли какую-то бабу с взрывным устройством. Обложили все вокруг капитально, не подкопаешься. Боюсь, я сорвал не только операцию конкурентов, но и свою тоже. И все из-за тебя!

– Я не напрашивался.

– Ладно, проехали. Я тебе все рассказал честно, даже то, о чем обязан был молчать. Теперь я хочу услышать твой рассказ. Все подробно. Кто разнес подмосковный санаторий? Кто такой Скелет? Почему он убил Акулова сегодня вечером во время бойни в Марьиной Роще? Каким образом менты оказались в нужное время в нужном месте и благополучно задержали банду Скелета? Как так получилось, что Могилатова ударилась в бега?.. Мы, естественно, за тобой следили, но ты, братец, проявил такую прыть, что даже я запутался окончательно. Рассказывай все, что знаешь. Все, что с тобой произошло за последние сутки. Мне крайне важно знать мельчайшие подробности. Может быть, не все потеряно, время еще есть.

Федор замолчал, внимательно посмотрел на меня, скользнув мимоходом по циферблату часов за моей спиной.

За окном блеснула молния. Последняя гроза в этом году. Скоро зима. Люблю зиму. Люблю зиму и снег, на котором отчетливо виден каждый след.

– Ну, Семен, что же ты молчишь, время идет.

– Сейчас один час сорок две минуты.

Федор автоматически посмотрел на часы за моей спиной.

– Ты заметил, Федя, у меня нет наручных часов и глаз на затылке. Единственный хронометр сзади.

– При чем тут…

– При том! Если к тебе придет человек и представится экстрасенсом, проверить его способности элементарно просто. Спроси его, который час. Определит экстрасенс время, не глядя на часы, – значит, он действительно обладает экстраординарными способностями, а нет…

– Стоп! Семен, кончай молоть чушь! Я хочу, чтобы ты…

– Не ори. И не бойся, время еще есть. Голова у меня болит не потому, что я выпил кофе с ядом. Ведь ты, Федя, подсыпал мне яд в кофе, правда?

Федор окаменел. Вместо лица – гипсовая маска, руки непроизвольно сжались в кулаки.

– Этот яд, с привкусом соли, в дословном переводе с японского называется «укус красной змеи». Он имеет одну характерную особенность – не срабатывает, если предварительно глотнуть стаканчик спирта. В остальном он идеален. Никакая экспертиза не способна выявить «красную змею» в крови трупа. Так-то вот. Перед нашей беседой я принимал душ. На полочке в ванной стоит флакончик спирта, не заметил? Ненавижу прижигать ранки после бритья одеколоном и очень не прочь глотнуть спиртяги после купания в холодной воде…

Федор молчал. Его окаменевшее тело, застывшее мгновение назад, оставалось неподвижно-напряженным.

– Ты должен был запомнить все характеристики «укуса красной змеи», Федор, и должен знать, что «красную змею» нейтрализует алкоголь. Дедушка не мог тебе этого не рассказать.

– Ты… – Федор оплыл как свеча, почти упал в кресло. Безвольные руки, свесившись с подлокотников, мелко дрожали.

– Да, Федор. Я ниндзя. Бред, который ты нес мне сейчас, я, естественно, всерьез не воспринимаю, уж извини. Мог бы сочинить и более правдоподобную историю. Действительность, полагаю, гораздо прозаичнее. Жизнь – штука корявая. Верю, что ты вляпался по самые уши в грязную аферу, возжелав приумножить свои сбережения. В это верю. Но зачем же, Федя, меня убивать, а? Брат, зачем деда покойного впутывать в свои фантастические байки о кланах и конкурентах? Зачем пыжиться и корчить из себя этакого восточного Робин Гуда? Если хочешь знать, я сразу тебя вычислил, как только получил эту проклятую открытку. Но я отказывался верить очевидным фактам. Сочинял бредовые версии, пытался сам себя обмануть…

– Ты не можешь меня понять! У нас с тобой разная кровь!..

Федор сжался в кресле. Он готовился к броску, к бою, к смерти.

– Национальность как костюм, который дан нам при рождении, однажды и навсегда, – спокойно ответил я. – Важно, что под костюмом. Расслабься, Федор! Ни к чему бросаться на меня с кулаками. Я умею не только определять время, не глядя на стрелки часов. Я обладаю еще массой полезных навыков.

Я продолжал говорить, мне нужно было удержать его в кресле еще по крайней мере пару минут. Время бежало быстро.

– Ты мне не соперник, Федор. Ты самоубийца, труп. Я поменял чашечки с кофе, когда ты нагнулся, чтобы поднять упавшую со стола ложечку. Я ведь тоже кое-чего смыслю по части фокусов, братец. Кстати, голова не болит?

Яд, приготовленный по древнему рецепту, начинает действовать постепенно.

Сначала наступает паралич конечностей.

Федор, готовый к атаке, дернулся, будто от укуса настоящей змеи, адреналин в крови сыграл свою роль, ускорил процесс. Руки Федора отказывались слушаться, ноги отнялись. Но говорить он еще мог.

– Про тебя знают! Ты обречен. Завтра же на тебя начнется охота. Сотни охотников обложат тебя флажками и буду травить, как волка!

– Уймись, Федя. Я сумею проскочить под флажками. Дедушка научил меня, как это делается…

Федор захрипел, содрогнулся всем телом. Он хотел еще что-то сказать, но не успел. Федор умер.

Молния сверкнула за окном. В ее отблеске на оконном стекле четко отразился циферблат часов за моей спиной. Ровно два часа ночи. Час Змеи.

Под утро я навсегда покинул эту квартиру и этот дом.

Что же касается теперь уже дважды покойного брата Федора… До поры он останется в им же приобретенной квартире. Скоро сюда нагрянет его команда – пусть поработает как похоронная.

Я не стал вызывать лифт. Спустился по лестнице пешком, размялся. На улице сразу заметил за собой слежку, поднял воротник плаща и быстрым шагом пошел в сторону метро.

Я больше не был Семеном Ступиным. Семен Андреевич умер, погиб в автомобильной катастрофе. Как меня зовут теперь? Еще не знаю, время покажет…

Если бы у меня были наручные часы, они бы показывали 5.32. Часов у меня не было. Ни наручных, ни карманных. Однако я знал, что сейчас 5.32, ни минутой больше или меньше.

Часть вторая

Крысиный король

Глава 1

Я – бомж

Дед стоял на краю обрыва, широко расставив ноги. Его руки обманчиво нелепо разведены в стороны, кисти расслаблены, пальцы растопырены. Хара-но-камаэ, «позиция воздуха». Стойка ожидания, так похожая на положение футбольного вратаря, застывшего в ожидании удара форварда. Тщедушное тело старого японца было абсолютно неподвижно, бусинки глаз смотрели сквозь меня, уголки губ чуть заметно улыбались.

Осторожно ступая босыми ногами по нескошенной высокой траве, я приблизился на несколько шагов и замер в положении дзюмондзи, «позиции огня». Дед никак не отреагировал на мое перемещение, ни взглядом, ни жестом. Казалось, ему вообще на меня наплевать. Стоит себе и слушает журчание ручейка за спиной, маленьким водопадиком падающего с пятиметровой высоты в прозрачные воды безымянной сибирской речушки.

Боковым зрением я заметил справа от себя на земле толстую, длинную сучковатую палку. Стараясь не выдать своих намерений, плавно шагнул в сторону, поближе к палке-дубине, сделал руками серию замысловатых пассов, согнул колени и подхватил палку с земли. Тяжелая, килограммов восемь-десять, на конце маленькая рогулька – отличное оружие.

Ощущение холодного, чуть скользкого от утренней росы дерева придавало уверенность. Я выпрямился, крутанул палку над головой и приблизился к старичку японцу на несколько шагов.

В воздухе блеснула сталь. Когда он успел достать сюрикэн? Металлический восьмигранник летел прямо мне в лицо, точно в глаз. Спасли инстинкты. Не природные, а благоприобретенные годами тренировок. Нормальная реакция – отклониться, уйти в сторону от летящего в лицо предмета, но я-то знаю – за первым сюрикэном последует второй, потом третий и один из девяти обязательно достигнет цели, а цель – это я.

Падаю на колени, кувырок вперед. Деревянная рогулька глубоко вонзается в рыхлую землю. Использую палку как рычаг, точно так же, как прыгун с шестом использует свой спортивный снаряд. И вот только что я был на земле, а через мгновение уже в воздухе. Двойное сальто, и я за спиной у деда, на самом краешке обрыва. Под пятками проседает песок, пальцы ног в пустоте.

Резкая, острая боль – дед бьет меня локтем по спине, я теряю равновесие и падаю лицом вперед, вниз с обрыва, но прежде успеваю обхватить старика обеими ногами. Мои колени плотно сжимают худые бока, стопы переплелись. Мы падаем вместе.

В минуты боя время течет поразительно медленно. Сколько длится наш полет? Одну секунду, не больше, а я успеваю заметить резвящихся на мелководье рыбешек и подумать о том, что возле берега глубина сантиметров двадцать-тридцать, никак не больше.

Приземляюсь на руки, разжимаю колени, выгибаюсь дугой. Сальто не получилось. Ладони слишком глубоко увязли в мягком податливом иле. Падаю спиной в воду, туча брызг, больно и обидно, но сейчас не до сантиментов. Как можно быстрее переворачиваюсь на живот, подтягиваю колени к груди, вскакиваю. Дед стоит по щиколотку в воде, спиной ко мне. Надо же! Старик умудрился приземлиться на ноги, даже рубахи не замочил. Перед глазами в опасной близости коротко стриженный затылок деда. Не мудрствуя лукаво, дедушка шагнул назад, дернул головой и ударил меня темечком в переносицу. Хороший удар, слезы в три ручья, звон в ушах. Очень хочется потерять сознание, но нельзя, к сожалению, – дед уже поворачивается ко мне, его кулак неправдоподобно быстро приближается к моему горлу. Между средним и безымянным пальцами торчит шип зажатого в ладони сюрикэна.

На этот раз меня спасают согнутые в коленях ноги. Невелика мудрость: все, что согнуто, можно разогнуть, и наоборот. Главное, вовремя. Отталкиваюсь ногами от хляби земной, одновременно гнусь в поясе, буквально складываюсь пополам, тянусь головой к животу. Получилось! Кулак прошел над головой, и я отпрыгнул метра на два. Задницей плюхнулся в воду. Не очень изящно, зато живой, здоровый. Здесь уже поглубже, примерно по пояс. Группируюсь, ухожу на дно. Вода холодная, прозрачная – благодать! Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и плыву. Моя цель – противоположный берег, пологий и каменистый. Дедушка, конечно же, понимает мой нехитрый маневр и, естественно, достигнет бережка раньше, чем я, но там его ждет маленький неприятный сюрприз, так сказать, моя «домашняя заготовка». Не спеша плыву под водой. Само собой, не по прямой, прямолинейные действия с моим дедом не проходят. Плыву, отдыхаю и жду.

Сквозь толщу воды слышу, как на пологом бережку гулко бабахнуло. Не зря я всю предыдущую ночь мастерил растяжку, маскировал тонкую леску в прибрежных камешках и налаживал взрыватель. Однако пора выныривать.

Вынырнул. С удовольствием наблюдаю, как дед лежит, запутавшийся в сетях. Целую неделю я экспериментировал, развешивал сети то на стоящей поодаль сосне, то на березках поближе, рассчитывал траекторию полета, экспериментировал, пробовал, ошибался и в итоге соорудил нечто напоминающее миномет разового действия. Ржавый обрубок водопроводной трубы, в нем сложенная особым образом рыболовная сеть с грузилами по периметру, прокладка и пороховой заряд. Я намеренно даю несколько неверное описание, извините, но получившаяся хлопушка мое личное ноу-хау. Главное – она сработала. Дедушка не заметил растяжку, зацепил ногой леску, порох бабахнул и вытолкнул из трубы грузила, а те, в свою очередь, расправили сетку, и она, родимая, точненько накрыла моего горячо любимого дедулю.

Я выбрался из воды чуть-чуть, самую малость, замешкавшись. Я праздновал победу. Не спеша вышел на берег и с блаженной улыбкой идиота на мокром лице подошел к копошащемуся, запутавшемуся в сетях телу. То, что это не тело, я заметил, лишь подойдя практически вплотную. У меня под ногами лежало соломенное чучело, одетое в знакомую стираную-перестираную дедушкину черную рубашку и его извечные ватные штаны.

– Я дергаю за веревочки – и соломенный болванчик дергается как живой, правда, забавно? – Голос деда звучал откуда-то сзади. Я резко обернулся, потерял равновесие и упал. Ноги мои оплетала толстая, прочная веревка.

Дед стоял по пояс в воде в точно такой же черной рубашке, как и на чучеле.

– А ты думал, у меня одна-единственная рубашка! – рассмеялся старичок. – Ведь именно привычная одежда ввела тебя в заблуждение, правда, внук? Ха-ха! Ну и потешил ты меня, парень! Наблюдал я за твоими приготовлениями, не скрою, с огромным интересом. Ты уходил по ночам, думал, я сплю, и мастерил этот… «сетеметатель», по-моему, правильное слово, да? Ты работал девять дней подряд, я считал. Ну а чучело я сделал за полчаса, спрятал его тут на берегу в кустах и ждал сегодняшней нашей тренировки, дождаться не мог. В моей жизни было так мало веселого. Спасибо внуку, развлек деда на старости лет!

В руках у деда было две веревки. Одна тянулась к чучелу, другая заканчивалась петлей, стиснувшей мои босые ноги. Весело хохоча, дедушка дергал то за одну, то за другую веревку.

– Пойми, внук, бой никогда нельзя спланировать заранее. Тебе очень хотелось одолеть меня. Ты знаешь, это нелегко, и тогда ты решил применить хитрость. Одобряю. Ты знал, что сегодня утром мы будем тренироваться, как обычно, на нашей любимой полянке, ты воспользовался знанием места, это похвально, но дальше ты перемудрил. Твой план был слишком многоступенчатый и запутанный. Тебе надо было сделать так, чтобы я первым переплыл реку и вышел на этот берег. Это получилось только потому, что я тебе подыграл…

Я попытался освободиться от веревок, переплетавших мои щиколотки, и встать, но дед резко дернул, и я невольно вскрикнул от боли.

– Лежи и слушай! – Голос деда стал грубым и резким.

– Я сказал – лежать! Ты мой позор! Я учу тебя, своего приемного внука, практически с рождения и никак не могу научить! Много лет назад, покидая Острова, я думал, что найду в этой стране достойного преемника, которому смогу передать свое Искусство. Я радовался, когда мой родной сын женился на русской женщине с ребенком. Чужой по крови, ты был мне дороже родных внуков. Осмотрев тебя, младенца, я понял – ты подходишь! Ради тебя я поселился здесь, в тайге, в глуши, ради того, чтобы жить с тобой, учить тебя, научить… И что я вижу? Мой внук, мой преемник лежит связанный и беспомощный рядом с пучком соломы, который он – ниндзя – перепутал с живым человеком! Слабак, ты будешь драться или, может быть, лучше мне сразу же убить тебя, зарезать, как послушную, глупую, жирную свинью?

– Да! Я буду драться!!! – заревел я, изогнувшись и вцепившись челюстями в оплетавшую ноги веревку. Я докажу тебе, старый пень, что я ниндзя! Я воин! Я непобедим!

Веревка была жесткой и влажной, зубы мои хрустнули. О Будда! Нет ничего страшнее зубной боли!!!

Я проснулся от страшной зубной боли. Пятый верхний слева мучил меня уже две недели. Раньше, в прежней жизни, я бы давно уже его удалил к чертовой матери. Но, к величайшему сожалению, на сегодняшний день тепленькие, чистенькие кабинеты дантистов для меня недостижимы, как мечта.

Крякнув от очередной болевой атаки в челюсть, я сел, продрал глаза. Раннее утро. В подвале еще темно. Трубы чуть теплые. Я зябко завернулся в свое мерзкое пальтишко, нашарил в кармане водочную бутылку. Еще капелька на дне должна остаться. Жадно припал губами к горлышку. Ух ты! Даже не капелька, а целых полглотка. Водка неприятно обожгла гортань. Я попытался прополоскать рот в надежде, что это нехитрое лечение хоть чуть-чуть да облегчит мои стоматологические страдания. А в голове все крутился сегодняшний сон. Собственно, это был не совсем сон. Все, что мне привиделось, действительно имело место быть, правда, довольно давно и очень далеко от моего нынешнего места обитания. И все это происходило почти в точности, как во сне, за исключением последних дедушкиных монологов. На самом деле, помнится, как только я обнаружил, что вижу куклу, а ноги у меня связаны, сразу же схватил близлежащий камешек, благо их там на берегу видимо-невидимо, и точным броском выбил из рук деда другой конец спутавшей мои лодыжки веревки. А потом мы долго смеялись вместе, сохли на берегу и ради баловства сбивали камнями шишки с кедра, соревнуясь в точности и меткости.

– Эй, Десант, ты уже чего? Проснулся?

Голос в глубине подвала, шевеление. Из кромешной темени в призрачный полусвет вползло нечто грязное и смердящее, это нечто последние месяцы было моим единственным другом, хотя понятие «друг» в данной ситуации, пожалуй что, неприемлемо. У подобных мне нынешнему друзей нет, есть попутчики по жизни, подельники, врагов море, а друзей нет и быть не может.

– Закурить нету? – спросило нечто по кличке Борода.

Борода у моего утреннего собеседника с одноименной кличкой действительно была замечательная – седая лопата до пупа. Благодаря ей, бороде, мой подельник периодически косил под отставшего от поезда обворованного попа. Иногда, правда, очень редко, ему верили полуслепые старушки, давали малую толику денег, которые лжепоп тут же пропивал.

– Ну, так есть закурить?

Он каждое утро начинал с этого вопроса. Раньше я ему отвечал, потом надоело.

– А если закурить нету, то пошли, Десант.

Десант – это моя кличка. Имена в нашей среде редкость. Если и встречаются, то непременно в связке с точными и короткими определениями их обладателей. Например: Дуся Бухая, Колька Одноногий, Петька Сифон…

Я молча поднялся и вслед за Бородой поплелся к выходу. Подвальная дверь, послушно скрипнув, выпустила нас на заплеванную лестницу. Следующая дверь, «парадная», открыла перед нами вид на помойку подле каменного полуразвалившегося забора, исписанного короткими детскими изречениями про то, что «рэп – это кал», а «Спартак» – чемпион».

– Двинули на Плешку? А, Десант, рискнем?

– Лады, дернули. Уж весна на дворе, вряд ли про меня там еще помнят…

Мы шли переулками к метро. Скоро оно откроется, и, может быть, нам удастся пройти без жетона. Очень может быть, что нас брезгливо не заметят. Хотя, возможно, и заметят, и еще как заметят. Молодые безусые менты любят иногда привечать нас дубинкой по лбу или каблуком по заду. Ну да ничего, мы привычные.

Мы шли, готовые и безразличные ко всему. Две растрепанные фигуры в утреннем тумане, два призрака Большого Города, два вонючих, в прямом смысле этого слова, бомжа.

Еще совсем недавно, прошлой осенью, я был вполне приличным, почти что преуспевающим обывателем среднего возраста по имени Семен, по фамилии Ступин, по отчеству Андреевич. Была у меня и квартира, пусть небольшая, но своя, и машина, пусть плохонькая, но ездила. Работал я инструктором рукопашного боя в скромном спортивно-оздоровительном клубе, подрабатывал гладиатором, то бишь участвовал в так называемых боях без правил. Как инструктор получал не много, как гладиатор зарабатывал очень даже ничего. Жил себе я жил, никого не трогал, да вот незадача – злые дяди размечтались попользовать гладиатора Семена Андреевича Ступина в качестве террориста. И так они меня убедительно уговаривали, так интриговали, такие деньги сулили, что я, честное слово, обиделся. Не терплю, когда меня держат за придурка. В общем, дал я себя уговорить, а потом всех, кто меня уговаривал, вместе с их многочисленными приспешниками и наймитами взял да и наказал. Устроил маленькую войну, в итоге которой потери противника составили человек двести без малого, а я лишился всего-навсего своей биографии. Номинально Семен Андреевич Ступин умер. Погиб на глазах у нескольких десятков милиционеров. Грохнулся на машине с Бережковской набережной в воды Москвы-реки и утонул. Между тем фактически Семен Андреевич, то бишь я, и сейчас живее всех живых, и цель моя ближайшая проста и незамысловата, как обелиск. Очень мне хочется как можно скорей зажить прежней, нормальной человеческой жизнью. Снова иметь квартиру, работу, друзей, любимую девушку… Разумеется, придется начинать с нуля, под чужой фамилией, с чужим прошлым. Но прежде всего нужно выжить.

Погиб-то я, конечно, погиб, причем, как выше было отмечено, погиб принародно, вот только труп мой, к сожалению, не найден, а это настораживает. И негодяев, которым я сорвал прекрасно спланированный далеко за рубежами СНГ террористический акт, и господ из ФСБ (еще бы, какой-то безвестный Ступин С. А. сорвал прекрасно спланированный террористический акт). Ну и до кучи, в милицейском ведомстве я прохожу, наверное, сразу статьям по десяти. Ищут меня, нутром чую, ищут! Причем все сразу, очень упорно и скрупулезно. Но не там ищут. Из Москвы я не бежал, пластической операции не делал, в подполье не скрываюсь. Просто ушел на дно. Опустился, в социальном смысле этого слова. Красиво выражаясь – деклассировался. И существую максимально открыто, по возможности честно, во всем своем нынешнем мерзопакостном виде. Я не мылся уже месяца четыре. Оброс, извините, завшивел, благоухаю ядреной смесью аммиака и перегара. Мой бутик – помойка, мой обеденный стол – урна, мое жилище – подвал, чердак, коллектор. И еще – изо рта у меня пахнет гнилым больным зубом, а на щеке растет чирей, наверное, от грязи. Ну кому из облеченных властью господ придет в голову брать, например, отпечатки пальцев у подобного мне типа. Даже у помешавшегося на дешевом детективном чтиве выпускника милицейской учебки я не вызову подозрений, только презрение и брезгливость. И криминальные элементы я не интересую, для них я «чмо», недочеловек. Об меня западло пачкать ножик, на меня жалко тратить пулю.

Помимо прочего, статус бомжа – отличный плацдарм для будущей новой добропорядочной жизни под чужой личиной. Московские бездомные давно уже приняли меня за своего. Спросить какого-нибудь Вальку Ханурика с Белорусского вокзала или Битюка с Павелецкого, как долго они знают Десанта, и вам ответят – лет пять, не меньше. Я вписался в московскую клоаку органично и естественно. Я не ряжусь под нищего, не лицедействую. Я живу точно так же, как и они. Я стал своим. Своим в доску. Пью все, что горит, запойно и с удовольствием. Забыл, что такое брезгливость. Не обращаю внимания на оскорбления и презрительные взгляды прохожих. Иногда выхожу на паперть, стою с протянутой рукой, прошу милостыню.

Прокол в образе случился лишь однажды, примерно три месяца назад, в середине января.

Было холодно, шел снег, и уже два дня мы с Бородой голодали, а главное, не выпивали. Как сейчас помню, подходит к нам на задворках Ленинградского вокзала мелких размеров бандит. Все как надо – кожанка, бритый затылок, медная цепочка под золото на шее. Пацан еще, лет двадцати, не больше.

– Заработать хотите? – спросил бандюшонок.

– Чего робить треба? – откликнулся Борода.

Иногда он ни с того ни с сего переходил на украинскую мову. Дурная привычка. Из-за нее Борода однажды схлопотал в челюсть от бывшего матроса-черноморца, ныне сержанта милиции. Логика элементарная: вы, хохлы, наш Черноморский флот хотите присвоить, ну так и получай за это по рогам!

– Вагон треба разгрузить, бригаду собираю. – Бандит достал из кармана пачку сигарет, закурил, предложил нам.

Меня такая щедрость сразу же насторожила, а Борода обрадовался. Бедняга давно жил только сегодняшним днем, и не днем даже, а часом. Чего-либо планировать или предвидеть он окончательно разучился. Сейчас хорошо, и ладно, вечером помру, и хрен с ним…

– Сколько платишь? – вмешался я в разговор.

– По литру на рыло за час работы, только срочно!

Я напрягся еще больше, но виду не подал. Что-то тут не то, однако соглашаться придется. Не может бомж отказываться от литра за час.

– Где вагон-то? Куда идти, хлопчик? – оживился Борода.

– Пошли за мной, мужики, покажу.

Мы долго плутали по путям. В дороге к нам присоединилась еще одна компания из похожих персонажей – бандит и двое бомжей. Потом еще шестеро бездомных и двое бандитов. А когда мы дошли до места – закуток среди свалки железнодорожных вагонов, – я насчитал двадцать оборванцев и восемь хозяев.

В железнодорожном закоулке нас ожидал крытый автофургон с надписью «Хлеб» на борту.

– Давайте, братки, тихо и без шума полезайте в машину, – скомандовал широкоплечий рыхлый бандюга с золотыми передними зубами.

– Так ведь говорили – вагон разгружать… – вяло запротестовал Борода.

Остальные бездомные тоже почуяли наконец неладное, зашумели.

– Быстро в машину! – Золотозубый выхватил из-под полы куртки пистолет.

Газовый, отметил я про себя, не страшно.

Мне-то не страшно, а вот соплеменники перепугались, стайкой потянулись к фургону.

– А ты чего ждешь? – Бандюга больно ткнул меня рукояткой пистолета в спину.

– А я не полезу, – спокойно ответил я.

– Еще как полезешь! – ухмыльнулся «начальник» золотозубым ртом и замахнулся для следующего удара рукояткой в челюсть.

От удара я ушел, чуть присев. Кулак с пистолетом просвистел над головой. Удивиться мой обидчик не успел. Боец под шкурой бомжа проснулся после долгой дремы и уже делал свое привычное кровавое дело, рутинную работу профессионального костолома.

Золотозубого я свалил ударом в пах. Очень удобно: приседаешь на корточки, уходишь от удара в голову и синхронно выбрасываешь вперед сжатую в кулак руку. Есть, правда, одна тонкость. Нужно не просто присесть, а мгновенно расслабить ноги, так чтобы тело рухнуло вниз под собственной тяжестью. Тогда все получится, как доктор прописал.

У меня получилось. Бандюга позабыл про пистолет, согнулся в три погибели, прижал растопыренные пальцы к травмированным гениталиям. Рожу при этом скорчил презабавнейшую.

Сказал «а», говори «б», начал драку, дерись. Кстати, и в этой простецкой формуле присутствует один крайне важный нюанс – драться в общепринятом значении не нужно. Нужно бить! Разить врага наповал. Никаких компромиссов, однозначно, как в шахматной головоломке: «Белые начинают и выигрывают». В два хода.

Из глубокого приседа я выпрыгнул вверх, выбросил вперед ногу и вывел из строя еще одного бандита. Удар каблуком в подбородок – штука чувствительная. Пока мои противники не опомнились, я успел уложить еще двоих. Один получил ребром ладони по шее, другой временно потерял способность видеть – мои грязные длинные ногти чиркнули по его вылупленным поросячьим глазкам, словно тупое бритвенное лезвие.

А что бомжи? А ничего! Замерли подле автомашины, стоят, разинув пасти, моргают, как дети неразумные.

Нельзя вам, братья, садиться в эту машину. В ней смерть, я это чувствую, я это знаю! Много долгих лет старичок японец учил меня чувствовать опасность, ощущать приближение старухи с косой так же, как обычные люди чувствуют голод и жажду.

Бандитов осталось пятеро. Мой опытный глаз сразу же подметил – двое из них не бойцы, зато остальные – тертые калачи. Сразу же отступили подальше от меня. Правильно делают, им нужна свобода маневра, в куче я их быстренько уделаю.

Двоих зазевавшихся лопушков я достал просто, изящно, без излишеств. Прямой в переносицу, дуговой в висок – и готово. А вот те трое, которые тертые да бывалые, чуть было не достали меня. Взяли в круг, попытались отвлечь с фронта и атаковать с тыла. Я ответил ударом ноги «лягающая лошадь» и связкой из двух ударов руками под названием «ласточки ловят комаров». И все было кончено. Бой длился секунд тридцать. Как правило, настоящая уличная драка столько времени и занимает, не больше.

Из кабины автофургона высунулась голова в серой милицейской фуражке.

– Атас! Менты! – заорал я, чтоб хоть как-то расшевелить живописную кучку бомжей. – Линяйте отсюда! Облава!

Подействовало. Оборванцы кинулись врассыпную. Бороду я насилу догнал аж возле Казанского вокзала.

– Откуда приемы знаешь? – спросил Борода после того, как отдышался.

– В десанте служил, – ответил я.

И с тех пор ко мне прилипла кличка Десант. Заметьте, не Десантник, а именно Десант. Отверженные привыкли экономить на всем, даже на окончании имен собственных.

Рассказанная мною история с мордобоем произошла зимой. Сейчас уже весна, но к площади у трех вокзалов мы с Бородой едем впервые после того памятного случая. До сегодняшнего дня мы опасались, что нас ненароком узнают побитые бандюки. Как выяснилось в дальнейшем, опасались не зря.

На станцию метро «Комсомольская» мы прибыли ровно в шесть ноль-ноль. Платформа, несмотря на ранний час, забита народом. Весна на носу, пора навещать продрогшие за зиму приусадебные участки. Прекрасно! В толпе проще прошмыгнуть мимо ментов. Мы нездешние, непривычные, у нас могут быть неприятности.

Эскалатор вытянул нас на привокзальную площадь. Предстоял обязательный ритуал обхода территории, поиск старых знакомых, установление новых контактов. Мы должны открыто о себе заявить и получить молчаливое согласие на соискание разовой работы или объектов в привокзальном буфете. Жаль, в переход с протянутой рукой не пустят, слишком место людное и хлебное. Попрошайки подозрительно хорошо организованы, разбиты на группы и подчиняются так называемому «графу», реже – «графине». Графу платят после трудового дня «пятку», пятую часть «заработанных» денег. Граф улаживает конфликты с милицией, помогает с ночлегом, заботится о еде. (Как и во времена крепостного права, графы взымают подать с подданных всех мастей и специализаций. Платят дань и «лакомки» – попрошайки возле супермаркетов, и «подорожники» – пираньи автомобильных пробок, и «смертники» – завсегдатаи кладбищ.) Нам с Бородой иногда удавалось диким образом попопрошайничать день, другой. Потом нас прогоняли. Просились на постоянную работу, но «в штат» нас не взяли. Мы слишком дурно пахнем, и актеры из нас никудышные, разжалобить не умеем.

Курсируя по Плешке между Ленинградским, Казанским и Ярославским вокзалами, я нашел семь жирных окурков. Один еще тлел. Я жадно затянулся. Никотин успокоил зубную боль, мне стало хорошо. Еще бы выпить…

– Эй ты!

Я оглянулся. Бомжиха. Толстая, старая, обвешанная целлофановыми пакетами.

– Кто будете? – спросила бомжиха.

– Тебе чего надо, бабуля? – отозвался я.

– Дело есть.

– Што за дело, мама? – навострил уши Борода.

– Меня тут обижает один, дадите ему в харю – чернила с меня.

– Обманешь, – усомнился я, хотя выпить хотелось очень. После вчерашнего череп раскалывался, да еще зуб этот треклятый…

– Нате задаток, – бомжиха достала из полиэтиленового пакета с фотографией обнаженной красотки початую бутыль портвейна.

– Отойдемте в сторонку, мама, – заулыбался Борода, – дай-ка батл. Глоток мне, полтора тебе, как больному. О’кей, Десант? Ин вино веритас! Андэстенд?

Борода – бомж из интеллигентов. Таких, как он, много, я привык. Иногда, правда, отдельные высказывания Бороды повергают меня в шок. Вчера, к примеру, он в пьяном виде принялся довольно складно рассуждать о неэвклидовой геометрии. Борода клянется, что раньше был секретным физиком-ядерщиком. Скорее всего врет, хотя, кто знает, недаром же до сих пор в ходу поговорка: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Будь ты хоть физик-ядерщик, хоть дворник, а хоть и министр юстиции…

Портвейн меня воскресил. Сбил зубную боль, прояснил разум, согрел тело.

– Ну, бабка, кого и где наказывать будем? – Я был готов к подвигам.

– Пошли, сынки, за мной.

Мы поспешили. Я сразу же решил предоставить Бороде почетное право врезать по харе бабушкиному обидчику. Ну а сам в дело вступлю, только если жареным запахнет.

Вслед за бабкой мы с Бородой попетляли закоулками Казанского вокзала, вышли на воздух и браво зашагали по мокрому асфальту пустой платформы.

Тут я услышал шаги сзади. Быстрые, уверенные шаги, слаженный топот трех пар мужских ног. Оглянулся.

Здрасьте, приехали! Бандюки! Неужели в здешних пенатах до сих пор помнят мое зимнее показательное выступление? А ведь помнят!

– Стой смирно! – Самый рослый из бандитов откинул полу черной кожаной куртки, выхватил из кобуры под мышкой пистолет. Не газовый, боевой. – Бородатый пусть канает, а ты с нами пойдешь. Бабка, держи!

Бандит вытащил из кармана скомканные в бумажный шарик деньги, швырнул бомжихе.

– Руки вытяни впереди себя и не дергайся, стреляю без предупреждения.

Я подчинился. Здесь, на платформе, очень не хотелось устраивать цирк. Если сразу не убили, значит, и мне спешить некуда, успею еще мазуриков по носам пощелкать.

Тупое пистолетное рыло смотрело на меня с расстояния пяти шагов, а еще два не менее тупых человеческих рыла подошли вплотную и украсили мои немытые запястья парой никелированных браслетов.

Москва. Конец XX века. Центр города. Трое разбойников заковывают в наручники нищего бродягу. И никому до этого дела нету…

– Пошли!

Ладно, пойдем. Что, опять по шпалам в недра привокзального хозяйства? Точно, угадал! У господ бандитов воображение не блещет изощренностью. Они были, есть и будут в плену штампов.

– Ты, урод, замочил Зуба и думал, с рук сойдет?

Пистолет уткнулся мне в спину, и его хозяин продолжил учить меня жизни.

– Мы знали, что найдем тебя, урод! Всю местную шушеру на уши поставили. Если бы ты на Плешку сунулся, а они нам не стукнули, мы бы их самих, каждого, на куски, понял?

Я все понял. Зуб, наверное, – это тот, с золотыми зубами. Неужели околел после моего довольно слабого тычка в пах? Не повезло парню, я ведь его убивать не хотел. Теряю форму. Вот к чему приводят алкоголизм и табакокурение.

Маленький кирпичный домик. Два этажа, четыре окна на фасаде и железная дверь. В прошлой жизни, в былые времена, возвращаясь в любимый город после летнего отдыха, в пяти минутах езды до перрона, когда пассажиры с чемоданами толпятся в проходе, я любил смотреть в вагонное окно, наблюдать за переплетением рельсов и дивиться на такие вот домики-грибки, форпосты огромных столичных вокзалов. Мне всегда было интересно, что это за сооружения, зачем они? Наконец-то я удовлетворю свое любопытство.

Железная дверь отворилась, меня втолкнули внутрь. Темная узкая лестница на второй этаж, под лестницей свалка орудий производства дорожных рабочих, слева еще одна дверь, деревянная, за ней крохотный, почти кукольный кабинетик. Пожелтевшие плакаты эпохи раннего застоя на растрескавшейся штукатурке. Колченогий стол завален бумагами, поверх них черный, допотопный телефон, рядом валяется фуражка с железнодорожной символикой на кокарде. Хозяина фуражки поблизости не наблюдается. Вместо него грубо струганный табурет оседлал дяденька примерно моих лет, в белой рубашке без галстука под едко-зеленым пиджаком, с модным мобильным телефоном в холеной руке.

– Поймали, значит… – изрек дяденька, с интересом меня разглядывая, – попался, значит… Долго ловили…

Безоружные конвоиры стиснули меня с боков, вооруженный приставил сзади пистолет к затылку.

– Ну что, значит, попался или нас тебе тоже не слабо раскидать, как Зубову команду, а?

Феноменально! ФСБ – серьезная государственная контора, международная мафия, милиция, в конце концов, не смогли поймать Семена Ступина, а какая-то мелкая бандитская шелупонь, шутя, походя, отловила бомжа по кличке Десант. Ведь сколько времени прошло!

Зимой я подрался, весной меня поймали. Невероятно! Что-то тут не так. Может быть, я ошибаюсь? Может быть, передо мной не мелкая бандитская гопота? А кто тогда? Черт его знает! Поживем – увидим.

– Ну что, слабо, значит?

Искусство ниндзютцу отличается от прочих боевых искусств и дисциплин прежде всего тем, что его адепты умеют решать, казалось бы, абсолютно неразрешимые с точки зрения здравой логики задачи.

Резко дергаю головой, ухожу с «директрисы огня». Правого конвоира бью каблуком лыжного ботинка по коленке. Левого – головой в нос. Вооруженного бандита сзади, не оборачиваясь, схватил скованными наручниками руками за запястье, нащупал пальцем болевую точку сюко на внешней стороне кисти, надавил. Пистолет упал на пол, следом свалился его владелец. Воздействие на точку сюко парализует ноги. Удар пяткой довершил дело. Нокаут.

Для порядка добавил левому локтем по затылку и правому другим локтем под ребра, уложил ребят. Осмотрелся. Все. Полный ажур.

– Неслабо, – улыбнулся я открыто и искренне.

К моему немалому удивлению, дядька в белой рубашке и зеленом пиджаке остался абсолютно спокойным и даже несколько безразличным.

– Знаю, что неслабо. Поэтому ты и здесь. Мимо Плешки ни один бомжара не пройдет. Мы тебя ждали и дождались. Капкан сработал к взаимному удовольствию.

– Не понял я…

– Не понял, значит. А я объясню. Ты, братец, нам нужен. Я вижу, ты человек немолодой и должен помнить телепередачу «Алло, мы ищем таланты». Это про нас. Ты, братец, в бегах. Это понятно, в школу ходить не надо. Учитывая твои таланты, думаю, мочканул ты кого-то в Мухосранске и дернул в золотоглавую прятаться. Типичный случай. Я прав?

– В чем-то прав, а вообще…

– Детали опустим, – перебил белорубашечник. – Нюансы твоей поганой биографии меня не интересуют. Главное, кто ты есть сейчас, что ты умеешь и как твои умения приспособить в дело. То, что ты не мент, не агент на задании, для меня очевидно. По виду бомжуешь уже годика два. Я прав?

– Слушай, дядя, не понял я, кто ты такой есть-то? И почему я тебя не убиваю, а слушаю стою, тоже не знаю.

– Ну зачем же тебе, братец, убивать свое светлое будущее? Вы, бомжары, ощущаете, как от меня исходит запах вашего будущего благополучия. Пахнет дорогим табаком, молодым женским телом, вкусной жратвой. Догадываешься, кто я? Я – Господь Бог, ибо сказано: «Придет он к нищим и обездоленным».

– Не понял?

– Мозги пропил, вот и не понял! Скажу проще: я – начальник отдела кадров. В наше время рыночной экономики кадры решают все. Среди вас, бомжей, порой можно отловить таких интересных индивидуумов, что самому не верится. Отловишь, помоешь, кого необходимо закодируешь от алкоголизма и пристроишь в дело. Дашь человеку шанс начать жизнь заново. Главное, что у моих крестников с нравственностью все в порядке, запросто идут на любые работы. Недавно вот химика одного выловил. Доктор наук в прошлом, светило. Кинули его, дурачка, с квартирой, он запил с горя, с работы погнали, он, братишка, забомжевал. Совсем человек был конченый, а сейчас в тепле и уюте вполне профессионально синтезирует наркоту. Здоровый, счастливый, располнел.

– Но я в прошлом…

– Стоп! Конкретно твое прошлое меня не интересует. Ты же не доктор наук, правда? Считай, что сегодня ты заново родился, братишка. Даже если числился в розыске – твое дело. Для нас же лучше. Будешь жопу рвать, только бы к ментам не загреметь. А поймают, про нас будешь молчать или в первый же день в камере сдохнешь. Хотя кто тебя, такого замухрышку, может ловить? Мухосранские милиционеры? Хотели бы – давно бы поймали… Выходит – никому ты, кроме нас, не нужен, братишка.

– Никому, – поспешил я согласиться.

– Вот-вот, начинаешь соображать! – одобрительно кивнул мой собеседник. – В общем, сделаем так: сейчас тебя отвезут в одно место, на хату. Помоют, подстригут, и будешь лечиться от пьянства и отъедаться. Потом пойдешь в бригаду к Бате. Батя Зуба недолюбливал, а ты, братишка, Зуба замочил, значит, поладите. Будешь для начала рядовым бойцом, дальше все от тебя зависит. Наручники сам снять сможешь?

– Смогу.

– Вот и прекрасно! Ключ в кармане у того типа, что хрипит на полу слева… Как бы тебя окрестить, братишка? Слушай, кличка Стальной тебе нравится?

– Стальной?

– Ну да! Ты же, как я погляжу, только с виду такой хлипкий и несчастный, а когда людей бьешь, будто весь из стали. Стальной Кулак! Красиво, правда?

– Кулаков всех во время продразверстки еще в начале века извели…

– Не умничай! Стальной Кулак – это красиво… И последнее. Запомни, братик, начнешь по новой бухать запойно или ширяться – пеняй на себя!

История, как известно, имеет неприятное свойство повторяться. В моей жизни уже случалась встреча со «специалистом по кадрам». В результате, после многих перипетий со стрельбой и мордобоем, я превратился в завшивевшего бомжа, хотя сулили мне миллион долларов и спокойную жизнь на преуспевающем Западе. Сейчас мне ничего подобного не обещают, и это обнадеживает.

Глава 2

Я – бандит

– Граждане пассажиры! Храни вас боже! Приехал в Москву делать операцию, денег не хватает, подайте кто сколько сможет. Спасибо, храни вас боженька!

– Эгей, убогий, ходи сюда! Почему я тебя не знаю? Кто на Кольцевой работать разрешил?

– Моя графиня с Дирижером договаривалась.

– Какой такой Дирижер? Не знаю я никакого Дирижера. На Кольцевой Батя банкует.

– Пошли выйдем на «Новослободской», там всегда двое ихних дежурят. Промеж себя и разберитесь.

– Стальной, ты слышал? Мы где едем? Ништяк, как раз «Новослободская». Выходим, убогий, показывай.

– Вона они на скамеечке сидят.

– Это которые?

– Вона те, лысый и усатый, они под Дирижером ходят.

– Срисовал. За мной, Стальной! Не жуй сопли! А ты, убогий, тута жди. Мы быстро.

Для сладкой парочки на скамейке мы явились полной неожиданностью. Сели с двух сторон, поприжали ребят, они и глазом моргнуть не успели.

– Мы Батины, – представился Серый, – я Серега, а вот он – Стальной, слыхали?

– Не понял базара, пацаны, – процедил сквозь зубы Лысый. – Борзые, да? Рогов давно не ломали?

– Ништяк, поехали наверх, пободаемся. Стальной, приглядывай, чтоб не сдернули.

К скамеечке подошел дежурный милиционер. Вежливо спросил у Усатого:

– Иван Олегович, я нужен?

– Пока нет, Коля, иди гуляй. Вот с козликами побазарим на воздухе, потом будешь нужен, вызовешь для них «Скорую помощь».

Милиционер понятливо кивнул и молча ретировался, а мы, все четверо, постреливая друг в дружку глазами, пошли к выходу.

На ступеньках эскалатора Усатый спросил:

– Чьи хоть вы будете, такие борзые?

– Батины мы, я ж уже говорил! – обиделся Серега. – Батя всю Кольцевую держит.

– И давно? – прищурился Лысый.

– Кольцевая всегда была за Батей.

– Ну вы борзые!

– Пошли, пошли, вона туда, на стройку. Стальной, не отставай!

Наша дружная компания поспешила спрятаться от взглядов досужих прохожих за деревянным забором, окружившим очередную грандиозную московскую новостройку. Здесь никто на нас не обратит внимания. Местные работяги привыкли к постоянным разборкам на своей территории и воспринимают их философски, то есть с полным безразличием.

– В общем, слушайте сказку, пацаны, – начал Серега откровенную беседу. – Раньше Кольцевую держал Гарик, потом ваш основной Гарика потеснил, теперь вы держите, но и Гарик, и вы держите только ларечников с газетчиками и шмар, а мы всегда держали убогих, выезжаете? Нищета за нами!

– Кто так решил? – спросил Усатый.

– Всегда так было, скажи, Стальной!

– Ку-ку! – Обогнув забор, на территорию стройки вошла группа мордоворотов числом человек этак десять.

– Кто тут на наших наезжает?

Центровой новоприбывших зло уставился на нас с Серегой.

– Мент стукнул, тот, что в метро подходил, – шепнул я Сереге.

– Вы чего шепчетесь там, отморозки? – Центровой подошел к нам вплотную. – Оружие с собой носите?

– Нет, ни к чему нам, – ответил я.

– Верю на слово. Пошли-ка за мной, на машине прокатимся, тут недалеко.

Пока мы шли к поджидающей нас на улице колонне подержанных иномарок, Лысый отвесил Серому смачный пендель. Серега молчал, будто язык проглотил.

Меня посадили в голубую «Тойоту», на заднее сиденье, зажали с боков парой благоухающих дорогим мужским парфюмом амбалов. Куда сел Серега, не знаю. Я не оглядывался.

Кортеж иностранной рухляди минут за сорок домчал нас до Сокольников. Тут все вышли и толпой двинули под сень деревьев. Меня снова объединили с Серегой. Шли мы с ним бок о бок в глубину лесопарка, прекрасно понимая, что, вполне возможно, сейчас нас будут кончать.

– Все, козлики, пришли. Тут, на этой полянке, и потолкуем, – сказал Центровой, останавливаясь.

Глухомань, насколько это возможно в Сокольниках. Город шумит вдалеке, вокруг безлюдно. Еще бы! Любой прогуливающийся по парку прохожий, завидев толпу молчаливо бредущих жлобов, сразу же поспешит поближе к цивилизации. И менты в том числе, что они, не люди, что ли? Им тоже пожить охота, как и нам с Серегой.

– Пацаны, позвоните вашему главному, пусть он с нашим Батей свяжется… – залепетал Серега и тут же схлопотал по шее от Лысого. Замолчал.

– Ребята сказали, тебя Стальным зовут. Это правда? – Центровой с интересом меня разглядывал, полностью игнорируя личность моего напарника.

– Стальной Кулак меня зовут.

– Ух ты, как страшно, – рассмеялся Центровой. Был он росточку среднего, как и я, но заметно выделялся среди табуна окружавших его быков.

Все в нем, и стать, и выправка, выдавало бывшего спортсмена. Скорее всего боксера. Спину горбил характерно, нос, если внимательно присмотреться, видно, что был сломан, на верхней губе маленький шрамик.

– Слушай, Стальной Кулак, а почему у тебя такое страшное имя, можешь сказать?

– Могу. Дрался я в этой жизни много и успешно, вот и назвали люди.

– Каратист, что ли?

– Верно, каратист. А если правильно говорить, то каратека. Черный пояс.

В глазах у Центрового блеснула злая искорка. Ура! Я выбрал правильный психологический ход. Настоящие боксеры-спортсмены в большинстве своем каратистов не жалуют и никогда не упускают случая набить им морду. Каратеки в нашей (да и не в нашей тоже, чего греха таить!) стране на девяносто процентов сплошные пижоны, все больше философствуют, а тренируются так себе. Их спортивно-оздоровительная физкультура не идет ни в какое сравнение с серьезной подготовкой боксеров-профи. А посему исход схватки боксер – каратека почти всегда предрешен.

– Пацаны, давайте по понятиям разберемся… – снова попытался взять слово Серый, но получил от Усатого ногой в живот, согнулся и тоскливо замолчал.

– Слушай, Кулак, – продолжил Центровой, – давай с тобой подеремся. Один на один. Я против тебя. Кто победит, за тем и Кольцевая.

– Я бы с радостью, но я вопросов, за кем что числится, не решаю. Я человек маленький.

– Скажи лучше честно, что зассал.

– Нет, отчего же сразу зассал? Хочешь, давай подеремся. Если моя возьмет, ты… Хотя ты уже не сможешь… Кто-нибудь из твоих позвонит вашему основному, и пусть они решают вместе с нашим Батей, как дальше жить. Договорились?

– Догомонились!

– Землячок, а не получится так, что я тебя завалю, а мальчики твои за это на меня сильно осерчают?

– Не писай, Кулак! Западло им честную сделку ломать.

– Очень хорошо! Значит, договорились: как только ты скопытишься, меня и моего друга сразу же отпускают, да?

– Да-да! Хватит языком чесать, давай начнем.

А погода стояла великолепная! Лето в самом разгаре, солнышко в зените, птички поют, травка зеленеет…

Пленившие нас с Серегой ребятки шустро очистили полянку от сучковатых веток, бутылочных осколков и прочего мелкого мусора, после чего вольготно рассеялись по краям, развалились на мягкой траве, закурили.

Я и мой спарринг-партнер вышли на середину. Я остался в чем был: кроссовки, джинсы, футболка. Центровой же рубаху снял и, голый по пояс, разминался, поигрывая мускулами.

– Ну начали, что ли? – предложил я.

– Давай, – кивнул боксер, принимая характерную стойку.

Давай так давай! Встаю в «позицию воздуха». Ноги широко расставлены, руки разведены в стороны, ладони открыты. Вот он я – весь перед тобой, бей – не хочу. И он ударил. Нокаутирующий апперкот в подбородок. Не меняю позы, отклоняюсь назад, кулак пролетает мимо. Следующий боксерский удар – прямой в солнечное сплетение. Простой смертный от такого тычка сразу же докажет, что он действительно смертен. Я – другое дело. Принимаю удар на грудь, одновременно бью обоими растопыренными ладошками по лопоухим ушам своего противника. Не очень сильно. Так, чтобы оглушить, а не убить. Он подобного финта не ожидает. Он уверен в своем прямом с правой, привык, что боксерский мешок после подобного удара отлетает далеко вперед, так что можно успеть до его возвращения сделать пару вздохов, помнит, как коллеги-спортсмены, получив от него коронный прямой в корпус, падали на канаты, но я-то не боксерский мешок и не спортсмен! К тому же стою я не просто так, а в «позиции воздуха»…

Фокус прост: я не подставлялся под удар, а как бы сам ударил своей грудью летящий навстречу кулак. Ладошками по ушам тоже надо бить умеючи. Нужно собрать ладонь лодочкой и во время контакта с целью резко растопырить пальцы – эффект будет в прямом смысле потрясающим…

Моего противника слегка пошатывало. Наверное, сейчас у него пред глазами летали черные мухи, а в ушах жужжали комары.

– Вот почему меня называют Стальной, – изрек я, обращаясь к притихшей публике. Вышел из боевой стойки, демонстративно повернулся к противнику спиной. Оглушенный боксер бросился на меня, честно признаюсь, неожиданно. Оклемался на удивление быстро, молодец! Но я успел почувствовать затылком его движение. Помог третий глаз.

В Гималаях третьим глазом называется область в районе переносицы, там, где, согласно учению йогов, находится чакра аджна. Мой дед учил меня, что третий глаз расположен у человека на затылке. Якобы раньше у людей там действительно был самый настоящий глаз, но в процессе эволюции он исчез, однако остались рудиментарные нервные окончания и их можно развить, научиться «видеть» затылком. Я учился долго, упорно и очень старательно. Как известно, и зайца можно научить играть на барабане, если учить правильно. Меня учили правильно…

Я развернулся на пятках, выбросил вперед руку. Предплечьем блокировал удар в лицо и послал свой кулак точно в нос противнику.

Когда я отдернул руку, носа у Центрового уже не было. Вместо носа посередине физиономии красовалась огромная красная клякса с белыми вкраплениями раздробленных хрящиков.

– А вот поэтому меня называют Стальной Кулак!.. Чего вы сидите? Вашему шефу срочно нужно в больницу, а вы разлеглись тут на травке, рты пораскрывали!.. Пошли, Серега, нам с тобой тоже пора…

Соратники побитого боксера деловито засуетились. На нас с Серым старательно не обращали внимания. Я их понимаю. С одной стороны, гнусно чувствовать свою команду побежденной, с другой – страшно. Меня боятся. Выстрелить в спину западло, а драться на равных слабо.

– Чего притих, Серега?

– Мне говорили, что ты крутой, Тихий рассказывал, но я не въехал. Прости, Стальной, я тебя не за того держал, наезжал не по делу…

– Не шестери, Серый! Я не крутой. Крутые – это те, кто в авторитете, а я рядовой боец, такой же, как и ты.

– Ну да! «Такой же»! А то я не видел, как ты ихнего бугра разукрасил. Как в кино. Тихий нес, будто ты у него на глазах десяток бакланов положил, теперь верю.

– Не десяток, а всего лишь троих. К девке пристали, трахнуть хотели. Мы с Тихим мимо шли, одного я, наверное, пришил, он на меня с пером кинулся, его же перышко я ему в глаз и вставил.

– Страшный ты, Стальной, – как-то по-детски потупившись, очень тихо произнес напарник Сергей. И куда только подевалась его обычная хамоватость? – Зверюга ты…

– Я не страшный, я справедливый. А то, что зверюга я, это точно подмечено. С волками жить – по-волчьи выть. Слыхал такую поговорку?

За приятной беседой я и не заметил, как мы вышли из лесопарковой зоны. Еще полчаса назад Серый бы распорядился: «Стальной, давай тачку лови!» Теперь сам побежал тормозить частника. Служит, собака.

Не люблю я бандитов. Гонору полные штаны, а как пуганешь, сразу же готовы подметки лизать. Пугать только нужно уметь. Особенно мне противны бандиты из моего ближайшего окружения. Знаете, кто такой крысиный король? Это крыса, которая выжила, закрывшись в бочке вместе с другими крысами. Сожрала себе подобных и выжила. Мы все, те, кто под Батей, крысиные короли. Нас выдернули из каши грязных нищих тел и поставили командирами над вчерашними братьями по несчастью. Ох, с каким наслаждением я бы разодрал глотку тому, кто на вершине этой пирамиды, неведомому и недосягаемому Императору Дна!

Рассуждая без эмоций, как математик над формулой, должен признать – идея создать империю бомжей гениальна. Большинство бандитских группировок нищую Москву просто не замечают, брезгуют. Конкуренция нулевая, власть абсолютная. Недовольных подданных можно карать без всяких проволочек, не опасаясь ни мести соплеменников, ни соответствующих государственных органов. Полная, беспредельная власть над никому не нужными, включая их владельцев, телами.

Кстати, не так давно под нашим бандитским патронажем оказалась группа религиозных деятелей, опять же сорганизованная из бывших бомжей. Сдается мне, что хозяева мира оборванцев не остановились на всевластии телесном и возжелали властвовать еще и над душами своих подданных.

– Стальной! Я тачку поймал, поехали.

– Поехали, Сережа.

– У тебя бабки есть?

– Немного, но на тачку хватит.

Денег я практически не видел. Получал мелочь на карманные расходы. Мог купить себе жвачку, сигареты, жетоны на метро. Заплатить частному извозчику – почти предел моих финансовых возможностей. Зато нас бесплатно и хорошо кормили, раз в неделю разрешали выпить, но в меру, и опохмелка на следующий день категорически запрещалась. Вместе с нами в качестве секс-обслуги, а по совместительству уборщицы и поварихи, жили молодые ядреные девки, естественно, бывшие бомжихи. В общем, коммуна, от каждого по возможностям, каждому по потребностям. Первобытный коммунизм в действии.

Сам собой возникал законный вопрос: «А что дальше?» Ну отмыли бомжа, подлечили, отпахал на благодетелей болезный какое-то время и чего? А ничего! По моим наблюдениям, коммунары работали года два, никак не более. Потом они погибали при очередной разборке. Всегда можно найти для бойца задание, которое прямехонько приведет его на кладбище, точнее, к неприметной яме в подмосковном лесу, без холмика и без креста. Были и отдельные особо одаренные счастливцы, сделавшие карьеру. Наш бригадир Батя тому пример.

Подозреваю, раньше Батя был военным. Атмосфера житья в казарме ему по вкусу. Перед начальством трепетен, для «подчиненных» – отец родной. И другой жизни ему не нужно, он счастлив сегодня, ему хорошо. Скорее всего бандитов-долгожителей выбирал в первую очередь, по психологическому принципу. Отсеивали таких, как Батя, – исполнительных, благодарных, истинно покорных и покладистых. Всех прочих пользовали и устраняли. Мельница селекции работала безостановочно. Ряды рекрутов пополнялись ежедневно. Медленно, но верно росло число «бессмертных» – отборных, беззаветно преданных гвардии.

Помимо воинов, есть в Империи и другие касты. Лично встречался «по работе» со сталкерами столичных помоек и свалок. Образованные люди, между прочим, искусствоведы-эксперты. Знавался я и с дамой-стилистом. (Раньше ее звали Машкой Триппер, а теперь она ведает экспортом девочек-сироток в заграничные бордели.) Лично присутствовал при сделке, когда одного отмытого и откормленного механика по автомобилям продавали рабом в автосервис в Ташкент. Представители иных сословий проживут дольше, но я воин, я обречен, и это замечательно!

Погиб Семен Ступин, его искали, но не нашли. Исчез бомж Десант, преобразился в бандита по кличке Стальной Кулак. Канет в Лету Кулак, и воскреснет обыватель Игорь Игоревич Козловский, благо паспорт сего гражданина России с моими фотопортретами на нужных страничках давно припас еще Сема Ступин, и дожидается документ своего часа в надежном тайнике рядом с увесистой пачкой американских банкнот и кое-каким полезным скарбом. Сомневаюсь, чтобы какая-либо спецслужба, государственная или мафиозная, смогла отследить цепочку Ступин – Десант – Стальной. И морально, и физически, и ситуационно я созрел для новой жизни, осталось дождаться подходящего момента для очередной героической гибели…

– Правильно, внучек! Все правильно ты рассчитал. – Дедушка присел рядом, заглянул мне в глаза. – Я тоже после того, как покинул Острова, несколько раз сбрасывал шкуру. Умирал от тифа в лагере на Колыме, был похоронен в вечной мерзлоте вместе с двумя десятками настоящих покойников. Потом в Карелии утонул в болоте. Там я жил узбеком, да вот незадача – приехал поохотиться в карельские леса настоящий узбек, партийный бонза. Мне пришлось утонуть, и мой сын остался сиротой. Потом я сгорел в Ростове, после этого подорвался на мине при переходе советско-китайской границы. Как видишь, я прошел сквозь пять стихий, прежде чем нашел тебя…

– Эй, Стальной, – Серый аккуратно тряс меня за плечо, – просыпайся, приехали.

Я открыл глаза. Еще секунду видел перед собой лицо деда, потом оно стаяло, слилось с серой стеной хрущевской пятиэтажки.

Расплатившись, мы вышли из машины, привычно направились в знакомое, пропахшее кошками парадное, поднялись на пятый этаж. Вот и наша дверь. Официально тут прописан неведомый мне пенсионер. Мы квартиру снимаем. Подолгу на одном месте мы не живем. Меняем квартиры как перчатки. Иногда, как сейчас, существуем в тесноте, а бывает, жируем в хоромах.

Ключей у нас с Серегой не было. Позвонили, дверь открыл «дневальный». Сегодня дежурил Тихий.

– Где Батя? – с порога начал Серый. – Срочно нужен, нас чуть не пришили.

– Нету Бати дома, – ответил Тихий шепотом. У него было больное горло, и громко разговаривать он не мог. Отсюда и кличка.

– Позвони ему на сотовый, доложись.

Серый побежал в кухню звонить, а я прошел в единственную комнату. Не комната – сплошные кровати. Нас тут помещалось аж семеро быков плюс три телки.

– Стальной, трахнуться хочешь? – На раскладушке возле окна дремлет Оленька, эта всегда готова.

– Жрать хочу, курить хочу, трахаться лень.

– Сейчас накормлю. – Ольга потянулась, встала и абсолютно нагая пошлепала на кухню. Фигурка у нее – финиш. Вот только руки все в ранах. Кололась раньше, теперь только трахается.

Через пятнадцать минут мы с Серым трескали на кухне пельмени, запивали пивом. По случаю жаркого лета пиво разрешалось в умеренных дозах. Не пил только Тихий. Он был в полной завязке, закодированный. Капля любого пойла могла его убить. Тихий пришел к нам из бригады Лома. Там все были трезвенники, оттягивались исключительно посредством девочек. Месяц назад всю бригаду Лома замели менты, один Тихий ушел и был направлен к нам для дальнейшего прохождения разбойничьей службы.

После обеда я сел смотреть видак, пиратскую копию отечественного фильма «Брат-2». Отличный фильм, великолепная пародия на бандитское житье-бытье.

Серега, ничуть меня не стесняясь, трахал на соседней койке Ольгу. Пришли из супермаркета Галя с Мариной. Галя готовила ужин, Марина прибиралась. Тихий развлекался игрой в тетрис. Тихий на тетрисе малость двинутый. В общем, обычные серые будни солдат Армии Дна на отдыхе.

Батя и остальные пришли к вечеру. Поужинали, потом Батя прогнал всех из кухни. Нас с Серегой попросил остаться и подробно еще раз рассказать про дневной инцидент. Серый уже ввел Батю в курс дела по телефону и теперь живописно смаковал детали.

Батя слушал внимательно. Большой пузатый мужик лет пятидесяти, ему действительно очень подходит кличка Батя. Лицо добродушное, нос картошкой – миляга. Если бы сам не видел, никогда бы не поверил, что добродушный Батя может хладнокровно, с улыбкой расстрелять нарушившего его приказ подчиненного.

– Вот чего… – изрек Батя, дослушав до конца. – …Я после твоего, Серый, дневного телефонного доклада сделал звоночек и выяснил одну неприятность. Стальной ихнего бугра замочил. Сова, так звали покойника, скончался по дороге в больницу. Череп ты ему расколол, Стальной.

– Стальной по понятиям махался. Разве ж он виноват, что этот ихний таким хлюпиком оказался?

– А ты за Стального не заступайся, не шестери. Я на Кулака баллонов не гоню. Только завтра вам, ребята, в метро нельзя. Поедете с бригадой Антона работать, с утра машина придет.

– Есть! А кто такой Антон?

– Антон, Серега, бригадир вроде меня. Он недавно троих своих прикопал, теперь нуждается в людях.

– А чего делать будем, не знаешь, Бать?

– Не интересовался. Антон вам все сам объяснит. Я не пойму – ты что, Серый, боишься?

– Не, что ты! Я к тому, что если стрелять придется, так я не умею.

– Не боись, стрелять не придется… Ладно, пошли спать, завтра вставать рано.

Сегодня была моя очередь спать с Галей. Я ее совсем не хотел, но нужно держать понт, жить в образе. Ведь кто такой Стальной Кулак? В меру туповатое, очень сильное животное, угрюмое, неразборчивое и похотливое. Таков мой имидж на сегодняшний день.

Галка лежала подо мной бревном, удовольствие минимальное. Туда-сюда, сюда-туда, раскладушка монотонно скрипит, справа Батя храпит, слева Серый елозит на Ольге. Воняет мужским и женским потом, жирные комарики норовят пристроиться на моих голых ягодицах – порнография!

Ночью мне снова снился дедушка. Он метал в меня ножи, а я их ловил за лезвия. Обычно дед еще при этом клал мне на плечи коромысло с двумя под завязку полными ведрами и строго следил, чтобы не пролилась ни одна капля. Во сне никаких ведер не было, поэтому ловить ножи было легко и приятно.

Будильник затараторил в пять часов утра. Батя приоткрыл один глаз и распорядился:

– Стальной с Серегой, на выход, машина в полшестого подъедет. Галка с Ольгой, ко мне. Ольга рядышком, Галка в ноги, быстро!

Наскоро одевшись, побрившись, помывшись и хлебнув кофею, мы с Серегой вышли на улицу. Еще шести нет, а уже припекает, что-то последние годы в Москве летом, как в Африке. Неужели действительно климат на планете меняется в натуре?

Смешно! Я даже мыслю как бандит, и мои внутренние монологи в последнее время пестрят словосочетаниями «по типу того» и «в натуре», а уж блатные и полублатные словечки просто родными стали. Вжился в образ на зависть последователям системы Станиславского.

Ровно в половине шестого утра рядом с нами затормозил крытый фургон с надписью «Хлеб» на борту. Узнал я его сразу же. Тот самый фургончик, куда меня полгода назад пытались загрузить в компании других бомжей с Ленинградского вокзала.

В кабине рядом с шофером сидит милицейский капитан.

– Вы Серый и Стальной? – Мент широко улыбнулся, подмигнул.

– Ну мы… – удивленно уставился на милиционера Сергей.

– Полезайте в кузов! Шустренько, опаздываем!

Мы обошли фургон сзади, постучали в запертые железные створки-двери. Нам открыли, протянули руку.

В фургоне вдоль стен-бортов сидели трое мужиков примерно нашего неопределенно-среднего возраста.

– Я Антон, – представился худощавый коротышка. – Оружие есть?

– Не носим, – зло буркнул Серега.

– Зря. На охоту едем, пистоли не помешали бы.

– Кого будем стрелять? – спросил я.

– Не стрелять, ловить. Бомжей будем ловить. Сегодня заказали взять четыре штуки, поздоровее и поживее.

– А на хрена они нужны? – спросил Серый с неподдельным любопытством.

– Не твоего ума дело! – огрызнулся Антон.

– Ладно тебе, Антон, не напрягай ребят, – лениво вмешался в беседу сидевший рядом с Антоном мужичонка. – Мы, ребята, часто их ловим. Сегодняшних повезем за город в собачий питомник. На них будут собак притравливать, охранных.

Фургон подскочил на выбоине. Все дружно заматерились.

– Скоро, блин, приедем, – констатировал Антон. – Я эту кочку помню. До Плешки осталось минут семь езды. У вас, ребята, с документами порядок?

– У меня удостоверение, что грузчиком работаю в мебельном магазине. У Стального справка беженца из Казахстана.

– Хлипкие бумажки, – сморщился Антон. – У наших всех паспорта… Ладно, посидите в машине, потом бомжар вязать поможете. Там в углу найдете веревку и пластырь…

Автомобиль дернулся и остановился.

– Все, мы пошли. – Антон демонстративно достал из кармана мятых брюк газовый «вальтер», засунул пистолет за пояс под полу брезентовой ветровки. – Без оружия нельзя. Бывает, некоторые просекают, в чем дело, и сопротивляются. Зимой вон Зуба один замочил…

Трое разбойников выпрыгнули из машины. Мы остались вдвоем в приятном полумраке.

– Как думаешь, Стальной, на хрена мент в кабине?

– Если тормознут гаишники, в фургон не полезут, мент отбрешется. Или если Антон пальнет с перепугу, мент опять же отмажет.

– А-а… Складно придумано.

– Трус ты, Сережа.

– Не был бы трусом, давно бы в земле гнил.

– А что, любишь жизнь?

– Не то чтобы люблю, привык…

Скучали в одиночестве мы недолго. Через полчаса вернулся Антон со товарищи и с четырьмя немытыми оборванцами. Бомжей повязали в пять минут. Они почти не сопротивлялись. Один попробовал шуметь, получил от Антона кулаком в живот и захлебнулся криком, остальные вообще воспринимали происходящее с философским безразличием на небритых бледных лицах. Помню, я читал про то, как отбирают лошадей для скачек. Хлещут бедного конягу кнутом и смотрят: сломается, значит, негоден, дергается, бунтует – то, что надо. Боятся лошадки кнута, а страх ведет к повышению адреналина в крови. Адреналин либо заставляет сопротивляться, бороться до самого конца, до последнего вздоха, либо туманит мозг, вводит в состояние ступора. Это чисто индивидуальная особенность каждого живого организма. Одни – жертвы, другие – воины.

– Все, поехали. – Антон стукнул кулаком по обитой дюралем стенке, отделяющей нас от кабины водителя. – Путь неблизкий, за город пилить, потом еще разгружать их…

Ехали долго, много курили, старались перебить характерный запах от сваленных на полу тел. Серега мой заскучал. Дымил не переставая, папиросу за папиросой. Примерял, наверное, на себя участь пленников. Закончить жизнь в компании разъяренных псов-людоедов – перспектива та еще…

Я же лениво рассматривал Антона и его банду. Точнее, блестящие желтые цепи на толстых шеях. Интересно, что начальство при всем своем финансовом аскетизме не поскупилось на бандитскую бижутерию. Конечно, цепуги не золотые, но свою знаковую функцию выполняют, сигналят ментам и обывателям – не подходи, перед тобой бандит, бойся его, трепещи. В нашей бригаде побрякушки не котировались. Батя украшений не признавал. Армейская косточка глубоко сидела в его простецкой натуре и активно протестовала против любого гражданского антуража.

Машину потряхивало. Город остался позади, едем по грунтовке. Я приподнялся, заглянул в маленькое самодельное неуставное окошечко-иллюминатор на фургонном боку – источник света и свежего воздуха. Вокруг за окошком зеленый частокол леса, почти дремучего.

Вдруг ни с того ни с сего машина резко затормозила. Я чуть не свалился на Серегу, что сидел рядом. Хлопнула дверь водительской кабины, в окошке мелькнула серая фуражка.

– Антон! Отопри! – Мент-экспедитор колотил кулаком в задний борт фургона.

Я был рядом и не мешкая откинул внутренний засов. Обе створки заднего борта разом распахнулись. Яркий дневной свет слепил привыкшие к полумраку глаза.

– Чрезвычайное происшествие! – крикнул мент за бортом, активно жестикулируя серой рукой с трубкой спутникового телефона в кулаке. Коррумпированный служитель правопорядка пребывал в состоянии крайнего возбуждения. – Папа звонил! Они в шести километрах к северу от нас, на них напали! Наши держат пока оборону, отстреливаются. Всем, кто рядом, приказано прибыть на подмогу!

Милиционер высказался и галопом побежал обратно в кабину. Через секунду машина сорвалась с места, будто на старте «Формулы-1». Задние незапертые створки захлопнулись, снова открылись и снова хлопнули, словно оконные рамы в бурю.

– Антон, кроме твоего пугача, оружие есть еще? – прокричал я сквозь грохот незапертых дверей и гул мотора.

– Нету! Только ножи…

Братцы-разбойнички засуетились, насколько это было возможно, сидя в кузове прыгающего по ухабам взбесившегося грузовика. Автодорожные неудобства мешали сосредоточиться на предстоящих боевых действиях, отвлекали, вселяли ложный оптимизм.

– Все в кайф, братья! – заорал раскрасневшийся, как после бани, Антон. – Поможем, и Папа нас поднимет! В авторитет войдем!

Как известно, в России две беды. Обе я имел счастье наблюдать лично на данном историческом этапе своей многотрудной жизни: под колесами убегает в неведомую даль раздолбанная дорога, а напротив радуется предстоящему кровавому делу законченный раздолбай. Гармония по-русски, почти идиллия!

– Стальной! Там будут стрелять? – Серега искал взглядом мои глаза. Перепугался парень, того и гляди бухнется в обморок от избытка адреналина в организме.

– Нет, Серый. Стрелять не будут, будут цветочки собирать…

– А мы как стрелять будем, у нас же пушек нету?.. – Серега проигнорировал мою глупую шутку. Ему вообще не нужны были мои ответы, он беседовал сам с собой, бредил.

– Из пальца будем стрелять, Сережа! Вот на том свете над нами после посмеются ангелы!.. Или черти, скоро увидим.

Я был в восторге. Пребывал в состоянии приятного пьянящего возбуждения. Судьба подарила мне шанс! Лучшей возможности уйти со сцены, героически погибнуть на глазах множества заинтересованных и знаменитых зрителей просто невозможно представить. Пройдет каких-нибудь жалких полчаса – и я свободен! Стальной Кулак сделался достоянием истории, и в бандитских скрижалях зафиксируют его честную смерть на поле брани, точно так же, как девять месяцев назад зафиксировали в милицейских протоколах кончину Семена Ступина.

Первые одиночные выстрелы заставили шофера свернуть с дороги. Автомобиль спешил на звук стрельбы, словно мартовский кот на крики течной кошки. Фургон мчался по необычному для Подмосковья сосновому редколесью. Жалко, киношникам неведомо это место, могли бы экономить на командировках в Прибалтику. Чуточку воображения – и за ближайшем поворотом можно увидеть свинцовую гладь Балтийского моря. Водитель у нас был отменный. Крутил слалом между сосновых стволов с лихостью мастера спорта международного класса. Не водитель – шофер! Разница огромадная, ее вам растолкует любой шофер, если вы с таковым повстречаетесь и не оскорбите виртуоза баранки позорным обращением «водитель».

Совсем рядом, чуть впереди, затрещала автоматная очередь. Машина вильнула. Тупой звук удара, сдавленный крик, и я с удовольствием наблюдаю, как сзади за нами уткнулся носом в сухие сосновые иглы мертвый автоматчик в черном комбинезоне.

– Бомжам веревки разрежьте, – командует Антон, – пусть бегут, отвлекают на себя внимание.

Стратег, мать его! Гуманист хренов! Небось думает: «Дам людям шанс выжить». Между тем связанные в фургоне бездомные имеют гораздо больше шансов выжить, чем бегущие под пулями.

Еще один автоматчик. Сзади справа. Шофер его не заметил. Черный комбинезон отделяется от рыжеватого соснового ствола, вороненый ствол «калашникова» выплевывает порцию свинца вслед машине. Не попал. Деревья хоть и редкие, но защищают. Стволы принимают на себя пули, спасают нас от преждевременной гибели.

Сдается мне, мы прорываемся через окружение. В центре круга, образованного вооруженными людьми в черном, должен окопаться Папа. Кто он, этот Папа? Очередной офицер Империи нищих или сам Император? Не знаю. Да и знать не хочу. Я не Дон Кихот. Я не сражаюсь с ветряными мельницами. Представится случай, с удовольствием прикончу Императора, но его трон тут же займет другой диктатор. Можно бороться с Системой, но победить ее герою-одиночке не под силу.

Автофургон подпрыгнул на кочке, вильнул носом и замер как вкопанный. Мы, пассажиры, дружно повалились на грязные доски пола.

Я первым выпрыгнул из машины, сразу же отскочил, укрылся за толстым сосновым стволом и огляделся по сторонам.

Редколесье кончилось, впереди ярко-зеленый мох, утыканный низкорослыми кривыми деревцами. Матово блестят на солнце перламутровые лужицы. Болото. Справа от меня, метрах в сорока, два громадных черных джипа, рядом с ними рассыпалась по земле горстка людей. Отчетливо вижу пятерых с оружием на изготовку – двое с короткоствольными компактными автоматами, у остальных пистолеты. Все ясно. Папу со свитой гнали в лес, зная, что болото их остановит. Цель акции отнюдь не тотальное уничтожение, Папу вознамерились взять живьем. План просчитан отменно, на пятерку с плюсом. Здесь, в глуши, можно не спеша поиграть в тактику и стратегию. Внезапное появление на игровом поле автофургона «Хлеб» – чистая случайность, досадная, но поправимая.

«Наши» выбирались из машины долго и неумело. Когда почти все сгрудились серой массой подле заднего борта, заработал вражеский автоматчик. Упали четверо бомжей, схватился за простреленное горло Антон.

– Бегом! Туда, к своим! – заорал милицейский капитан. Только сейчас капитан узрел наконец черные джипы и поспешил взять под свое крыло уцелевшую часть нашего маленького отряда.

Все побежали, и я побежал. Неслись толпой, табуном, послушно повторяли маневры лидера-капитана.

Снова заработал автомат. Рухнул рядом Серега. Пора бы и мне погибнуть, пришло время.

Слева аккуратная воронка, до половины наполненная гнилой водой под покровом зеленой болотной растительности. Падаю в воду. Без брызг и всплесков. Скатываюсь по краю воронки, подныриваю под зеленую пленку на поверхности, надежно фиксирую тело под водой, благо можно зацепиться ногами за кстати обнаруженный топляк, и аккуратно высовываю на воздух нижнюю часть лица.

По-японски это называется «кицунэ-гакур» – «лицо в ряске» – один из так называемых «способов использования воды». Метод маскировки, при котором ниндзя полностью скрывается под водой, оставляя на поверхности лишь рот и нос, обложенный болотной ряской.

Теперь меня с двух шагов не заметить. Было дело, играли мы с моим дедушкой в прятки. Во время этих поучительных игрищ на свежем воздухе я и освоил метод, которым сегодня не преминул воспользоваться.

Теперь основная моя задача – ждать. Скорее всего ждать придется долго. Когда там, «на земле», настреляются вволю и угомонятся, выберусь из воды, броском уйду километров на десять в глубь леса, подальше от места кровавых разборок, и затаюсь до ночи. Просохну, отдохну, и все! Я свободен!

Трупы погибших никто пересчитывать не будет. Сам работал в похоронной команде, знаю.

Примерно полчаса или около того вокруг было достаточно спокойно. Стреляли далеко справа, и я в своем укрытии оказался вне зоны боевых действий. Но вскоре ситуация в корне изменилась. Выстрелы гремели все ближе и ближе, мое чуткое ухо улавливало уже не только свист пуль и вопли раненых. Я слышал совсем рядом шорох листьев под ногами бойцов, их негромкие, напряженные голоса, клацанье затворов. По злой иронии судьбы, я оказался в эпицентре перестрелки. Решающий штурм осажденной стороны происходил буквально над моей мокрой головой, и все бы ничего, да вот незадача – обороняющиеся пустили в дело свой последний резерв – гранаты.

Первая граната рванула шагах в десяти от моего подводного убежища. Сдавленные стоны раненых, потом хруст веток под толстыми подошвами тяжелых башмаков, шум свалившегося на землю тела, плеск воды, и миниатюрная волна накрыла мою полупритопленную физиономию. Некто из уцелевших после взрыва залег на краю облюбованной мною воронки. Использует поросший мхом край ямы как бруствер. Грязные ноги утопил по щиколотку в воду буквально в трех-пяти сантиметрах от моего лица. Как я ни старался, все же хлебнул затхлой болотной водицы. Чудом сдержал кашель.

Следующий взрыв грянул далеко от меня. Вторая граната предназначалась противоположному краю кольца блокады.

Под ухом затараторил «калашников». Мой сосед по яме открыл огонь. Бил по «нашим» короткими, прицельными очередями. И тут я почувствовал всплеск вязкой болотной жижи. Нечто тяжелое залетело в яму. Не нужно блистать эрудицией, чтобы догадаться – в воронку забросили гранату.

Я среагировал мгновенно. Оттолкнулся ногами от зыбкого дна, вложил в это движение максимум сил и энергии. В детстве дед заставлял меня прыгать вверх с кучи песка. Первый год тренировок вообще ничего не получалось, в конце обучения я запросто выпрыгивал на пару метров вверх, и не просто так, а с грузом на плечах. Никаких секретов и фокусов, просто десять лет практики. Терпение и труд все перетрут.

Однажды я познакомился в пивном баре с дядькой, запросто гнущим медные пятаки, будто бы они сделаны из фольги. На вопрос пьющей пиво публики, как он этому научился, силач ответил: «Бери больше, неси дальше». От себя могу добавить: «…и как можно чаще, но под присмотром опытного инструктора».

Я пробкой выскочил из воды, успел упасть на землю, откатиться за одинокий сосновый ствол.

Граната взорвалась.

Вверх взметнулась туча брызг, зеленая болотная вода вперемешку с кровью и мелкими частями тела автоматчика.

Затылком, третьим глазом, чувствую опасность. Подпрыгиваю, отталкиваюсь пятками от сосны. Кручу сальто в душном, жарком воздухе. Свинец уродует мокрую кору дерева. Мокрую от воды, пропитавшей мою футболку. Секунду назад толстый ствол спас меня от осколков и теперь получил как бы в наказание порцию свинца.

В полете разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, приземляюсь на ноги. Автоматчик в черном комбинезоне передо мной на расстоянии вытянутой руки. Морда потная, удивленная. Привык парень наблюдать подобные моим финты исключительно на экране телевизора в дешевых гонконговских боевиках, где псевдониндзя влетают в кадр, оттолкнувшись от невидимой подкидной доски.

Еще один прыжок. Сдвоенный удар ногами в лицо автоматчику, приземляюсь на спину. Самортизировал локтями, оттолкнулся ладонями и встал на ноги. Парень в черном комбинезоне лежит передо мной со сломанной шеей. Забираю у покойника автомат. Теперь я вооружен, впрочем, и раньше, строго говоря, я не был безоружным. Любая часть моего тела умеет мгновенно превращаться в оружие. И любое оружие, попавшее в мои умелые руки, тут же становится частью тела в полном соответствии с принципом «кэм-тай-ити-йо» – «оружие и тело едины».

Глаз замечает впереди черные спины, указательный палец давит на спуск, заостренные свинцовые цилиндрики со свистом рассекают воздух, люди в черных комбинезонах корчатся в предсмертных судорогах. Неужели им не было жарко в своих балахонах? Оделись единообразно, чтобы в пылу боя не перепутать своих и чужих, про то, что лето на дворе, не подумали. Ничего, скоро остынут, закоченеют… Мне их не жалко, нет! Не я первый начал. Я попал в экстремальную ситуацию и веду себя соответствующе. Эмоции здесь неуместны. Нет плохих и хороших, есть те, что останутся жить, и те, которые останутся лежать на земле с остекленевшими глазами…

Как выяснилось, я оказался за линией оцепления, и моя огневая поддержка дала осажденным шанс вырваться из круга черных комбинезонов. Я расстрелял весь магазин одной непрерывной очередью. «Черные» не таились. У «наших» кончились патроны. Граната, вспугнувшая меня, была последней.

Я уложил девятерых «черных» и теперь наблюдал, как три перепачканные, растрепанные фигуры стремглав мчались в мою сторону. Рывок, достойный олимпийцев-легкоатлетов. «Наши» спешат вырваться из окружения. Впереди давешний милицейский капитан, следом двое незнакомцев.

Один – здоровенный двухметровый лось в когда-то белоснежном пижонском летнем костюме, на толстой шее неизменная золотая цепуга, другой – маленький, лысоватый, одет скромно: серые брючки, парусиновые туфли да неопределенного цвета рубашка с короткими рукавами.

Бегуны совсем рядом. Мент глядит на меня шальными глазами, узнает, пытается улыбнуться, сказать что-то типа того, что я молоток, но сил у него на слова не хватает. Милиционер показывает мне оттопыренный большой палец и налетает на меня, обнимает, виснет на плечах. Ни дать ни взять – «встреча на Эльбе», соитие Первого и Второго фронтов. Рядом тормозит Здоровяк, с ходу выдыхает вопрос: «Ты кто?..» На большее сил у него не хватает. Здоровяк жадно хватает ртом воздух, его широкая грудь ходит ходуном в бешеном ритме.

Третий участник забега падает рядом на колени, задыхается, захлебывается хриплым кашлем курильщика со стажем.

Интересно, чему они радуются? Вокруг-то еще полно стрелков. Минута-другая – и организуется погоня. А если «черные» замешкаются, я убью этих троих. В мои далеко идущие планы спасение соратников-бандитов никак не вписывается.

– Где остальные? – спросил Здоровяк, малость отдышавшись.

– Какие остальные? – удивился я.

– Да он не из гвардии, он Батин! – воскликнул радостный мент и наконец-то выпустил меня из своих дружеских объятий.

– Эгей! – громкий оклик сзади.

Оглядываемся дружно, всем квартетом. Из глубины леса, со стороны, свободной от противника, к нам спешит живописная группа. Человек двадцать, может, больше. По лесу ходить обучены, перемещаются плавно, почти бесшумно. Все вооружены миниатюрными изящными «узи», все голые по пояс. Разделись для того же, для чего противник обрядился в черные комбинезоны, – чтобы отличить своих от чужих.

– Наши! – радостно пискнул тщедушный обладатель залысин.

– Мы сумели связаться с гвардией, – объясняет мне мент. – Но если бы не ты, друг, нам конец! Патроны и гранаты кончились, бежать некуда…

Вот так! Лопухнулся я, как наипоследнейший салажонок. Ослабил бдительность и проморгал свою столь вожделенную свободу. Я, конечно же, слышал, как сзади кто-то тихо, крадучись приближается. Стоял я спиной к дереву, пули в затылок не опасался. Пребывал в полной уверенности, что на подходе резерв «черных», и наметил уже путь для бегства. Думал, сейчас отправлю к праотцам своих «друзей» и растворюсь в лесу. Очень хорошо придумал – одного, допустим, Здоровяка, бью так, чтобы он перед смертью поорал погромче. Жестоко, но отвлекающий фактор прекрасный. Люди в черном не стали бы выяснять, кто и зачем пустил кровь беглецам, приняли бы свершившийся факт как данность. Теперь же, на глазах у «своих», ничего не выйдет.

Гвардейцы перешли на бег и поравнялись с нами ровно через минуту. Половина, не останавливаясь, побежала дальше, остальные взяли нас в кольцо. Снова блокада, на этот раз с целью охраны.

– Как Папа? – спросил командир бандитской гвардии, тот самый, что кричал «эгей».

– В норме, – ответил Здоровяк и заботливо склонился над все еще коленопреклоненным коротышкой. – Папа, вы в норме?

– Живой, – прохрипел коротышка с залысинами.

– Вставайте, Папа, я помогу…

Ну вот и довелось мне лицезреть Императора нищих.

Это безусловно он – Император. Не генерал, не министр Империи, а ее Властелин, Владыка. Так подсказывает мое шестое чувство, оно меня редко подводило, и я привык ему верить.

Под охраной десяти полуголых мужиков наша компания ветеранов сегодняшнего вооруженного конфликта покинула театр боевых действий. На осиротевшую сцену вышли новые актеры, более пригодные для игры с одетыми в черное партнерами.

Марш-бросок в щадящем темпе длиною в два километра – и мы на дороге. Стандартный российский лесной тракт, каких тысячи. Милая сердцу пастораль так и просится на полотно живописца. Справа сосенки, слева березки, между ними песчаная колея и десять черных автомашин марки «Волга» рядышком стоят, в затылок друг другу.

Папа, Здоровяк и мент расслабились. Уверены, что на сегодня страсти-мордасти для них кончились. Один я начеку. Не нравится мне, как командир гвардейцев-коммандос переглянулся с парочкой-троечкой подчиненных. Я утроил бдительность, и, как оказалось, не зря.

Четверо из наших охранников внезапно открыли огонь. Палили в своих коллег, практически в упор. На очереди мы, безоружные в центре круга, очевидно, как дважды два! Не уверен насчет дальнейшей судьбы Папы и остальных, однако я точно пойду в расход.

Ближе всех ко мне стоит командир-перевертыш. Прыгаю прямо на него. Ногой выбиваю из руки палача «узи», хватаю командира обеими руками за шею, рывок на себя, мах бедром, и я уже твердо стою на земле, прикрытый полуголым телом, словно живым щитом.

Гвардейцы растерялись. Произошло непредвиденное, бойцы не знают, что дальше делать. Секундная задержка стоит им жизни.

Нельзя думать в бою! Некогда прикидывать, выбирать меньшее из зол, нужно действовать, реагировать на изменение ситуации мгновенно, рефлекторно.

Именно так реагирует Здоровяк. Его пудовый кулак сбивает с ног одного зазевавшегося гвардейца, бьет в грудь другому. Гвардеец номер два успевает выстрелить, пуля жалит Здоровяка в бок. Поздно! Удар достиг цели, гвардеец падает.

Чуть подпрыгнув, Здоровяк обрушивается на поверженного, мощное колено ломает ребра противнику, руки ищут и находят «узи». Я же тем временем ломаю шею командиру и толкаю его на последнего невредимого пока гвардейца.

Мертвый командир получает от своего подчиненного порцию свинца в живот. А я уже рядом, и ребро моей ладони быстрее его мысли. Парень умирает стоя. Я расколол ему череп.

Наконец-то пришел в себя мент, бросился на того гвардейца, что опрокинут первым ударом Здоровяка. Милицейский капитан менее ловок, но удачлив, он напарывается носом на инстинктивно выставленную руку и в то же время, совершенно случайно, попадает противнику носком ботинка в промежность. На помощь менту приходит Здоровяк. Короткой очередью из «узи» добивает последнего живого гвардейца.

Хронометраж последних событий: предатели расстреливают верных Папе людей – четыре секунды, расправа с предателями – восемь секунд. Итого – двенадцать секунд.

За это время героини телеэкрана не успевают прорекламировать свои чудесные прокладки, зато пятеро бандитов успели угробить пятерых братков и позорно погибнуть следом за ними. Не перестаю удивляться скоротечности нашей бренной жизни и смерти. Воистину: «Не думай о секундах свысока…»

Однако хватит философствовать. Может быть, сейчас замочить до кучи оставшихся бандитов вместе с их Папой и уйти? Нет, нельзя. Совсем рядом вереница машин, в каждой из них по шоферу. Они, похоже, «за нас». Ишь, как переполошились. Услышали стрельбу, прибежали. Суетятся вокруг, Здоровяку рану перевязывают. (Рана, кстати, пустяковая. Пуля чиркнула по ребрам. Крови на рубль, вреда на копейку.) Десятерых шоферов мне уложить слабо – не успею. С минуты на минуту могут вернуться бандиты-гвардейцы, посланные на отстрел бандитов в черных комбинезонах. И совершенно непонятно: они-то за кого? Запутался я совсем в этих бандитских разборках! Глупостей боюсь наделать. Дед говорил: «Не знаешь, где водоворот, – плыви по течению». Так и поступлю.

– Суки все! – неожиданно высоким голосом завизжал Папа.

Только что Папа пребывал в состоянии глубокой апатии ко всему происходящему, Император вошел в ступор еще там, на болоте, и надо же – прорвало! Шок сменился истерикой.

– Никому не верю! Ты можешь машину вести? – это он Здоровяку. – Не можешь? А ты? – это уже мне. – Можешь?

Я никак не прореагировал, но Папу сей факт не смутил, и я получил короткий однозначный приказ:

– Пошли в машину! Только ты и я! Больше никому не верю!

– Папа, мы же его почти не знаем… – Здоровяк подозрительно покосился в мою сторону.

– А эту суку продажную ты хорошо знал? – Папа пнул ногой безжизненное тело командира гвардейцев. – Хорошо?! Ну, отвечай!

Здоровяк опустил глаза. Папа зло сплюнул сквозь зубы, демонстративно повернулся к Здоровяку спиной и деловито зашагал вдоль колонны автомашин.

– Делай, как он сказал, – обращаясь ко мне, велел Здоровяк. – Поедете вдвоем в головной машине. Мы следом. И гляди у меня, акробат, если с Папой что случится, я тебя из-под земли достану!

Я понятливо кивнул и кинулся догонять отца народов, населяющих московское дно. В затылок мне с нескрываемой ненавистью смотрела маленькая толпа бандитов. Для них я новоявленный фаворит, они завидуют и ненавидят. Малейший повод, случайная промашка с моей стороны, и я покойник.

Папа ждал меня, сидя в салоне «Волги». Он немного остыл, успокоился. Когда я сел рядом, недовольно покосился на мои все еще мокрые одежды.

– Как зовут-то тебя, супермен?

– Стальной.

– С сегодняшнего дня, Стальной, ты мой личный телохранитель, поздравляю!

– Спасибо.

– Не за что, заслужил.

Глава 3

Я – телохранитель

Темно-вишневый «жигуленок» пошел на обгон и пристроился перед носом моей «волжанки». Сбоку борт в борт с «Волгой» шла «копейка», сзади – сестра-«Волга» цвета «мокрый асфальт».

Правый поворот. Кручу баранку, сворачиваю в переулок. Папа на соседнем сиденье бубнит под нос проклятия и угрозы. Словесный понос у него начался на подъезде к Москве, после того, как вереницу автомобилей с нашей во главе обстреляли из гранатомета.

В засаде с гранатометами ждали приспешники гвардейцев-предателей. Это очевидно. Не получили ребята условного сигнала от командира и задействовали резервный план за номером три. План номер раз, назовем его «Черный комбинезон», в силу стечения ряда обстоятельств сорвал я, план номер два – «Гвардейцы-перевертыши» – я сорвал, дабы спасти свою шкуру, план номер три – «Гранатомет» – сорвался по глупости. Нужно было целиться не в хвост автоколонны (Зачем? Не понимаю…), а бить перед ней, заставить машины затормозить и дальше разобраться не спеша.

– Это все Мурзик, падла, – нудно тараторит Папа под ухом. – Два года, сука, был моей правой рукой, падлюка. Власть взять решил, сучонок. Гвардию он сам собирал, падла, они его слушаются. Всех, мерзавец, вербовать побоялся, приближенных своих подговорил, каких-то идиотов в черных трико нанял, думал, проскочит. Ни фига! Живым меня не взять! А мертвый я им не нужен! Вся база данных у меня в компьютере, а код доступа никто не знает, один я. Выпытать хотели, суки…

Я гнал «Волгу» по переулкам на пределе допустимой скорости. Этот старый московский район я знал достаточно хорошо. Петлял по переулкам осмысленно, знал, что рано или поздно уйду от погони.

Средств связи в нашем автомобиле по странной случайности не оказалось. Как вы, наверное, помните, уезжали мы из негостеприимного леса в истерике. Папа не позаботился о личном оружии, а мне под прицелом ненавидящих взглядов завистников-мафиози и вовсе просить взаймы чего-либо стреляющее было не с руки. Так что по части боезапаса тоже хреново, в смысле – абсолютный нуль.

В отрыв от основной группы мы ушли сразу же после обстрела, на хвост нам сели уже в городе. Как нас отыскали в мешанине московских автомобилей? Элементарно! Заговорщики озаботились оборудовать «Волгу» радиомаяком. Я это сразу же понял, как только почувствовал себя магнитом, притягивающим всякий мусор. Хвала Будде, что не мусоров.

Можно, конечно, послать все к черту, бросить Папу и смыться. Можно, но не нужно. Не желаю проводить остаток жизни в роли снежного человека в гималайской глухомани. Уж слишком мне запомнилась прощальная реплика Здоровяка. Искать начнут, шум поднимут, и те, кто меня уже ищет, ушки навострят, идентифицируют драчуна по кличке Стальной с костоломом Сеней Ступиным, тогда все, кранты.

Очень нестандартная ситуация – моя жизнь, мое будущее, все сейчас зависит от благополучия плюгавчика Папы. Впервые в жизни вынужден спасать мерзавца, которому не так давно мечтал перегрызть глотку. Превратности судьбы, мать их…

Сестричка-«волжанка» поотстала, еще один поворот, и она исчезла. Для страховки заезжаю во двор серой двухэтажки. Выскакиваю из автомобиля, силой вытаскиваю за собой Папу. Ладошкой зажимаю Папе рот и, пристально глядя мафиози в глаза, даю установку:

– Хочешь выжить – молчи и беспрекословно выполняй мои приказы. Понял?

Папа кивнул.

– Тогда побежали!

Мы побежали. Вдоль серой стены, в проходное парадное, галопом через улицу и снова дворами.

– У тебя деньги есть? – спросил я на ходу.

– Да, много! Я тебя озолочу, если вытащишь…

– Ты не понял, с собой деньги есть?

Папа, смешно подпрыгивая, сунул руку в карман мятых брюк и извлек оттуда пухлый бумажник крокодиловой кожи.

– Отлично. – Я выхватил у Папы бумажник. – За мной!

Мы перешли на шаг. Минуту назад я приметил недалеко за углом скромный магазинчик одежды под многообещающей вывеской «Бутик. Эксклюзивная мода» и теперь спешил приобщиться к дарам высокой моды.

– Видок у нас не очень, – объяснил я Папе, – необходимо переодеться, сменить, так сказать, имидж.

Стеклянные двери приюта модников и модниц распахнулись перед нами широко и радушно. Внутри магазина играл магнитофон, тихо и ненавязчиво звучала песня из американского кинофильма «Красотка». Я взглянул в гигантское зеркало напротив двери и почувствовал себя в роли главной героини вышеупомянутого фильма (если не видели это кино – рекомендую). Моя темная футболка, пропитанная болотной водой и вдоволь повалявшаяся вместе со мной в лесу под соснами, представляла из себя поистине эксклюзивный экземпляр авангардной моды. На порвавшихся по шву джинсах алело пятно чужой крови. Кроссовки отливали всеми цветами радуги с преобладанием темных тонов. Папа выглядел не лучше. К тому же рубашка у него расстегнулась вследствие утери пуговиц, и на хилой груди инородным телом блестел изящный золотой медальончик с бриллиантом. О наших прическах я вообще не говорю. Неудивительно, что магазинный секьюрити сразу же заинтересовался нашими персонами.

– Вы простите… – начал было охранник.

– На! – Я извлек из Папиного бумажника стодолларовую купюру, небрежно сунул ее в нагрудный карманчик белоснежной рубашки охранника. Секьюрити молча поклонился.

– Девушка, можно вас? – Папа призывно замахал руками скучающей продавщице. Кроме нас, покупателей в магазине не наблюдалось. Обслуга в зале маялась от безделья, однако нас игнорировала.

– Отставить барские замашки! – прошептал я Папе в ухо. – Сами подойдем.

Подошли. Я кашлянул, девица соизволила повернуть ко мне хорошенькую головку и с удивлением увидела пачку долларов в моей грязной пятерне.

– Дочка, нам с приятелем срочно необходимо переодеться. Доллары менять некогда, в примерочной вертеться некогда, подбери чего попроще наших размеров и быстро, работаешь за интерес. Поняла?

Она поняла. Молодежь нынче пошла сообразительная. Через двадцать минут мы покинули гостеприимный магазин. Всего за две тысячи долларов я стал счастливым обладателем хлопчатобумажной синей футболки, легких летних брюк и открытых сандалий. На поясе у меня висела сумка-кенгуру, в ней Папин бумажник и расческа. Глава мафии нищих скрыл залысины под бейсболкой. Кумачовый блузон без пуговиц был ему великоват, но, к сожалению, более скромных размеров в бутике не нашлось. Черные джинсы «Кельвин Кляйн» Папе пришлось подвернуть чуть ли не до колена. А вот нога у него оказалась здоровенная, аж сорок третьего размера, и проблемы с обувью не возникло.

На выходе я еще раз осчастливил охранника, поменял пятидесятидолларовую купюру на два жетона для метро.

Топтунов я заметил сразу же. Стеклянные двери бутика не успели закрыться, а я уже срисовал четырех амбалов на углу. Черт побери! Как? Каким образом нас снова засекли? И тут до меня дошло. Какой же я дурак! Как же я раньше не сообразил! Если смогли поставить радиомаяк на машину из Папиного автопарка, что мешало прицепить «клопа» к Папиной одежде? На кону гигантские деньги, в ход идут все доступные средства, а такая мелочь, как радиоклеймо, на объект захвата вешается элементарно просто. Смешно было бы, если бы о радиометке не позаботились. Но где же может быть спрятан маячок? В шмотках? Вряд ли. Их можно снять, жара стимулирует к переодеванию и переобуванию.

Солнечный зайчик слепил мой левый глаз. Я повернул голову. Свет отражался от золотого медальона на груди у Папы в глубоком вырезе модного блузона. И как я сразу не догадался! Играет против Папы, как я понял, его приближенный, а в последнее время стало модно обсуждать деловые вопросы в бане. В сауну с кулоном на груди не попрешь – обжигает, приходится снимать, оставлять в предбаннике. Поставить в кулон «клопа» для умельца дело плевое, секундное. Умельцев в среде экс-бомжей пруд пруди. Отсюда вывод: «Граждане, посещая баню, будьте бдительны! В парилке прячутся скрытые камеры, на выходе окопались снайперы! Проклятая любовь к легкому пару губит всех без разбора, от министров до мафиози». В пору писать диссертацию на тему «Роль бани в криминальной российской революции»!

Амбалы неспешно двинулись в нашу сторону. Путь направо закрыт. Один я бы прорвался, с Папой – исключено. Что делать? Бежать налево? Там глухой тупик. Назад в бутик нельзя. Черного хода в магазине нет, я заметил. Мышеловка! Единственное, что осталось, – нырнуть в магазинчик «Сувениры» напротив.

Возможно, повезет, и в «Сувенирах» обнаружится запасной выход, проскочим сквозь стенку мышеловки, а там чего-нибудь придумаем…

– Быстро за мной, Папаша, в магазин сувениров, понял? Башкой по сторонам не верти, когда начнется, падай на пол.

– Чего начнется?

– Еще не знаю…

Владельцы сувенирной лавки не позаботились обзавестись кондиционером. В отличие от магазина мод тут было душно и знойно. Торговый зал маленький, из покупателей только мы с Папой. Кому еще в такую жару могут понадобиться сувениры? Матрешки пылились на стеллажах вдоль стен, под стеклом прилавка плавился на солнце черный лак палехских шкатулок. Среди мелочей а-ля русс инородным телом выглядел сувенирный японский меч в расписанных драконами ножнах. Паршивая копия тати – придворной сабли самурая. Практически та же самая катана, только имеющая более пышное декоративное убранство. Масштаб грубой подделки один к одному, то есть длина игрушки порядка метра.

Катана – самый распространенный вид клинкового оружия в средневековой Японии. Около 710 года нашей, европейской, эры, на островах сформировался стиль меча с односторонней заточкой лезвия с ручкой для захвата двумя руками. Амакуни, первый японский фехтовальщик, ставший человеком-легендой, осознал, что прямой китайский меч, заимствованный японцами у могучего континентального соседа, недостаточно гибок и прочен. Амакуни ввел в обращение меч с изогнутым, так называемым сабельным, лезвием. Такой меч был более удобен для рубящих ударов с коня.

Ниндзя, конечно, умели скакать верхом, но специфика действий в условиях скрытных передвижений исключала джигитовку, вследствие чего меч ниндзя остался прямым. Естественно, это совсем не значило, что ниндзя игнорировали катану. Воин тени никогда не знает, какое оружие вложит судьба в его руку, и умеет обращаться с любым клинком, в том числе и сувенирным.

– Парень, в твоем «шопе» запасной выход есть? – спросил я у одинокого продавца за прилавком.

– Я вас не понял, простите.

Двести долларов из портмоне многозначительно упали на стеклянный прилавок перед продавцом.

– Повторяю вопрос: черный ход есть?

– Нет, – ответил продавец и потянулся к деньгам, нахал.

– Держи, торговец, еще три сотни и быстро давай сюда тати!

– Кого?

– Вон ту японскую мечугу за сто пятьдесят условных единиц. Быстрее, не зли меня.

Я принял из рук торговца тати в тот момент, когда звякнул колокольчик подле входной двери и возвестил, что в магазин вошли новые посетители. Мельхиоровый поднос на торговой полке напротив отразил четыре расплывчатые фигуры. Кретины-амбалы не стали дожидаться подмоги, решили сами взять Папу, мечтают о славе и почестях, выслуживаются перед своим боссом. Ну-ну…

Поворачиваясь к противнику лицом, делаю короткий шаг навстречу. Меч держу правой рукой за рукоятку, левой – за ножны. Рукояткой к себе, так, что тупой конец ножен смотрит точно в лицо ближайшему амбалу.

– На пол! – командую Папе, и мой подзащитный послушно падает на брюхо.

Выхватываю меч и одновременно бросаю ножны в лицо противника. По-японски этот прием называется «сайа-атэ». Исключительно рациональный прием. Правая рука, сжимающая рукоятку, уходит назад, «заряжается» для удара. Левая, после броска, готова к блокировке контратаки, ежели таковая последует.

Достаточно тяжелые ножны попадают тупым концом с массивным набалдашником точно в лицо ближайшему амбалу. Делаю длинный выпад, лезвием сувенирного оружия прокалываю толстую шею ушибленного бандита. Выдергиваю клинок, припадаю на одно колено и снова делаю выпад. Сувари-цуки – тычок снизу вверх в промежность. Цель – гениталии следующего в очереди на тот свет амбала. Получается не столько укол, сколько удар, но удар точный и сильный. Смертельный.

Встаю в стойку «рюсу-но камаэ» – позиция «водяного дракона». Меч отведен назад к опорной ноге, кончик лезвия касается пола, режущая кромка клинка обращена вверх. Идеальная позиция для нанесения широких маховых ударов по диагонали – как сверху, так и снизу.

Клинок свистит в воздухе и бьет по шее третьего амбала. Будь в моей руке настоящее боевое оружие, голова противника слетела бы с плеч, но вместо этого ломается хрупкая никелированная сталь японского сувенира. Однако амбалу хватило – падает на пол уже трупом. А в моей руке остается рукоятка, увенчанная коротким трехсантиметровым обрубком лезвия.

Остался последний живой противник. Безликое большое тело, сытое и потное. Можно, конечно же, поумничать, пофилософствовать: дескать, у бедняги не было выбора, жизнь заставила его стать преступником. Мол, перед нами «жертва социальных катаклизмов», а я, убийца, мерзавец, человеконенавистник, не оставляю несчастному шанса на то, чтобы исправиться. Бред! Во-первых, я не жесток, я рационален, и убиваю я не добропорядочных обывателей, а бандитов. Во-вторых, они сами подписали себе смертный приговор, встав на кровавый путь криминала. Человек тем и отличается от животного, что наделен правом выбора. Вот у поистине несчастных бездомных собак нет выбора, они обречены на жуткое полуголодное существование. Когда-то человек отучил дикого предка нынешней собаки от самостоятельности, накрепко привязал к себе, сделал зависимым, и теперь брошенные человеком потомки гордых и независимых животных сотнями слоняются по улицам городов, не имея ни одного шанса выжить, разве что кто пожалеет. Мне их жалко, до слез, до щемящей боли под левой лопаткой. А вот сытого, тупого бандюгу мне не жалко нисколечко. Возможно, я не прав, но что делать, не подставлять же лоб под пулю.

Амбал успевает выхватить из спортивной сумки, что болтается у него на плече, фирменный «гвардейский» «узи». Нажать на спуск не успевает. Я уже рядом. Левая рука бьет по израильской скорострельной игрушке. «Узи» улетает далеко в угол. Правая рука с рукояткой японской игрушки бьет снизу вверх, в небритый подбородок. Осколок лезвия оставляет красную полоску на щеке, от подбородка до уха.

– Уходим, Папа! – крикнул я распластавшемуся на полу мафиози. – В темпе, шевелись!

Папа из положения «низкого старта» рванул к дверям, споткнулся о мертвое тело, упал. Я помог ему подняться, попутно через плечо проинструктировал парнишку-продавца:

– Запомни, купец, будут спрашивать, говори, что я двухметрового роста, одноглазый и лысый, а мой попутчик и вовсе негр, понял?

– А-а-а-га… – Продавец склонился в глубоком поклоне. Сейчас у него начнется рвота. Неудивительно. Я бы тоже с удовольствием блеванул от всех сегодняшних приключений, жаль, на это времени нету.

Я выволок наконец Папу на улицу, подхватил его под руку и поволок за собой вдоль стен раскаленных полуденным солнцем домов.

– Слышь, Папаша, снимай-ка с шейки медальончик и давай сюда.

– Зачем?

– Надо. Как, ты говоришь, зовут этого, ребятишек которого я уже устал мочить, ну, того, который заговорщик?

– Мурзик.

– Хорошее имя, красивое. Ты в баню с ним часто ходил? В сауну?

– А ты откуда знаешь?

– Догадался. Ну, давай медальон, не тяни.

Папа снял через голову цепочку, протянул мне медальон-маячок. Как раз проезжал редкий гость центральных московских улиц – старенький грузовичок, груженный кучей песка. Я размахнулся и забросил медальон в кузов.

– Ты чего, он знаешь сколько стоит?!

– Не суетись, Папа! Я знаю. Он мог стоить нам жизни. Не понял? Хорошо, объясню…

По дороге до метро я читал мафиози лекцию о современных методах слежки. Слушатель попался на редкость сообразительный и понятливый.

– Стальной, если выпутаемся, я тебя озолочу! – заверил Папа после того, как я закончил свой ликбез.

– Ты уже говорил…

– Нет, правда, сукой буду, озолочу.

– Ты, кстати, не в обиде, что я тебе тыкаю? На брудершафт мы не пили, к тому же ты ПАПА, а я кто? Мелкий фраер, рядовой боец.

– Что ты, Стальной! Командуй, не стесняйся. Я тебе так благодарен! Я ведь по природе своей аналитик, управленец. Драться не умею совершенно. Стрелять учился, но только время зря потратил. Я интеллигент до корней волос.

– Откуда тогда у тебя такой приблатненный сленг, интеллигент?

– Так ведь с кем общаюсь? С мразью, с чернью!

– Я тоже чернь?

– Нет, ты не быдло. Ты гений своего рода. Я таких еще не встречал. И речь твоя сразу выдает интеллигентного человека.

Вот тебе раз! Я стараюсь, коверкаю слова, ломаю фразы – и нате вам: речь интеллигента.

– Но ведь ты же знаешь, я, как и все твои приемные сыночки, родом из бомжей.

– Ну и что? Я раньше тоже был знаешь кем? Бухгалтером в тресте столовых!

– Кончаем треп, на горизонте метрополитен. Говори, куда поедем.

– Нужно добраться до Медведкова. Там поймаем такси и через час приедем туда, откуда я выехал сегодня утром. Мурзик туповат, в исходной точке маршрута меня не ждет… Вот зараза, и своим нельзя позвонить…

– Почему?

– Потому что не знаю точно, кто сейчас свой, а кто чужой.

– Логично мыслишь, аналитик. Держи жетон, значит – до «Медведкова», пересадка на «Проспекте Мира», до проспекта по Кольцу…

В метро Папа постоянно озирался. Не бывал, видать, под землей со времен службы в тресте столовых.

Летом, да еще жарким, в московской подземке народу немного. Спокойно можно сесть даже в час пик. Мы же ехали днем, и я с удовольствием развалился посередине вагонного диванчика.

Мышцы ныли, болели костяшки правого кулака, зудела спина. Регулярно тренироваться последнее время я не имел возможности, и вот, пожалуйста, дает себя знать возраст. Малоприятный «зрелый возраст». Переходный период от юности к старости. Мудрые индийские старцы запрещают человеку начинать практиковать йогу в зрелом возрасте. Заниматься йогой можно начинать либо в детстве, либо в старости. Китайские мудрецы, мастера у-шу, полагают, что в середине жизни следует отказаться от физических упражнений и сосредоточиться на дыхательной гимнастике. Ниндзя в зрелости, если доживают до нее, оставляют диверсионную работу и переходят в клан тактиков, совмещая чин стратега с титулом мастера-наставника. Я же вынужден продолжать активные игрища на свежем воздухе. Сам себе и генерал, и офицер, и солдат. У меня нет ученика. Я – одиночка. На Востоке говорят: «Когда ученик готов, появляется учитель». В применении к моей скромной персоне, видимо, все наоборот: «Когда будет готов учитель, появится ученик». Наверное, я еще не готов, не дозрел.

Мою дремоту в жестком кресле пассажира метрополитена прервал грубой толчок в плечо. Я разлепил уставшие глаза, рядом стоял смутно знакомый молодой жлоб с бритой головой.

– Просыпайся, деловой, и ручонками, гляди, не дергай, не то мой кореш твоего друга на пику посадит.

Папа сидел справа, рядом со мной. Еще правее сидел недобрый молодец в черной футболке с белым крестом. Крестоносец улыбнулся мне, продемонстрировал зажатое в кулаке шило и вернул его на прежнее место – прижал острие к тощему Папиному животу.

Хреново, крестоносец сидит далековато от меня, просто так не достанешь, успеет, гаденыш, всадить пику в Папин аппендикс. Хреново.

– Выходим на следующей, – бритоголовый жлоб наклонился к моему уху, – на «Новослободской».

Я наконец вспомнил, где я его видел. Парень присутствовал вчера во время моего боя со спортсменом-боксером. Он был одним из членов проигравшей команды.

Когда мы вышли на «Новослободской» и я увидел две знакомые рожи, все на той же скамейке, Лысого и Усатого, мои догадки относительно причины наезда подтвердились.

– Какая встреча! – съехидничал Усатый. – Давно не общались, соскучился небось?

– Че за базар, пацаны? – распустил я пальцы веером. – Вчера все по понятиям было! Сомневаетесь, устроим правилок. Дешевые понты я не люблю, ясно?

– Спокуха, деловой! – гаркнул мне в ухо Бритоголовый. – Будешь ершиться, твоему корешу абзац. Щас пойдем на хату, побазарим. Не бзди, деловой, за просто так резать не будем. Должок за Сову отдашь по понятиям.

Из вагона метропоезда нас с Папой вывели через разные двери, и сейчас мой «кореш» хлопал глазами на значительном расстоянии от нас с Бритоголовым. Крестоносец прилип к Папе сбоку. Одной рукой обнял мафиози за плечи, другая в кармане.

Вот смеху бы было, узнай бандюки, кого они взяли в заложники. К сожалению, приходится хранить тайну относительно Папиной личности. Нынче мой Император конкурирует с их Начальником. Две мафиозные семьи не поделили нищих на Кольцевой линии Московского метрополитена. Грядет очередная война. Пока пленных берут, вот только зачем? Может быть, чтобы отправить противной стороне бандероль с отрезанной буйной головушкой пленного бойца? Слышал, последнее время это вошло в моду у столичных бандитов.

В полном молчании я покидал самое красивое в мире Московское метро. На улице мы с Папой так же, как и под землей, могли поддерживать лишь визуальный контакт, и то нечасто. Папу держали шагах в двадцати от меня, и его низкорослая фигурка то и дело терялась в редкой толпе прохожих. Бандиты довольно оперативно организовали две тачки. Мне было предложено занять место в потрепанном «Мерседесе» (какая честь!), Папу посадили в ушастый «Запорожец».

Ехали недолго. Минут десять. Припарковались подле громадного серого домины в стиле «петербургская трущоба», причем «Запорожец» продолжал держать дистанцию.

Пленившие меня справедливо полагали, что мне «западло друга подставлять». Они были правы. Пока Папа у них в заложниках, я вынужден вести себя паинькой.

Под присмотром Бритоголового и Усатого я вошел в парадную. Там меня уже ждали. У меня такое впечатление, что мобильная связь специально придумана для облегчения бандитской жизни. В живот уперся ствол обреза, в шею лезвие ножа. «Эх, братцы-разбойнички, да кабы не заложник, я бы вас со всем вашим бандитским вооружением уделал в шесть секунд!» Мелькнула шальная мыслишка воспользоваться теснотой подъезда, уложить группу встречающих и подождать в засаде, пока поведут Папу. Вовремя одумался, боковым зрением заметил, что двери парадной нараспашку и Крестоносец с Папой в обнимку внимательно за мной наблюдает с безопасного расстояния.

Делать нечего, бреду по лестнице вверх к предусмотрительно открытой двери квартиры номер пятьдесят на третьем этаже.

Ввели в квартиру, шесть шагов по просторному коридору, и я в «зале». В углу, вплотную к стене, стоит шикарный кожаный диван, возле окна громадный обеденный стол с остатками дорогих яств и множеством бутылок, а прямо посередине многометровой комнаты, под люстрой, фирменный столик для занятий армреслингом.

Испокон веков в России «тягались на руках», мерились силой, упершись локтями в стол и сцепив кисти. И вот, лет десять назад, оказалось, что борьба на руках не просто забава, а вид спорта, нареченный за океаном армреслингом.

Вместе с колой и жвачкой в страну приехали специальные столики для армреслинга, похожие на допотопные школьные парты. С обеих сторон столешницы – две намертво приваренные к ней скамейки для спортсменов. На столе торчит пара штырей, чтобы хвататься за них свободными от борьбы руками, вот, пожалуй, и все премудрости.

Меня отконвоировали прямиком к заморскому столику. Усадили на широкую лавку, наручниками пристегнули руку к торчавшему из столешницы стальному штырю. Дело в том, что штырь с моей стороны стола оказался несколько модернизированным. К его основанию было приварено массивное металлическое кольцо, как раз в него бандиты и продели один из браслетов наручников, другой браслет сковал мое левое запястье. Таким образом, мы со столом составили одно целое, единый монолит железа и плоти. Неожиданно я ощутил себя галерным рабом, прикованным цепью к веслу. Неприятное ощущение, сразу хочется бунтовать, поднимать восстание и бороться за права угнетенных.

Еще в бытность мою гладиатором, участником боев без правил, я отыскал в жизни сегодняшней столицы множество параллелей с эпохой упадка Древнего Рима. Судите сами: мужеложство в среде патрициев процветает (внимательней смотрите телевизор, убедитесь сами). Любой плебей может по телефону заказать гетеру на дом, о «новых русских» в римских банях я уже говорил, а про то, что «Спартак» – чемпион», вы и сами знаете. Зачем, думаете, бандиты приковали меня к столу? Помучить хотят? Просто так убивать неинтересно. Хлеба у них полно, им подавай зрелищ!

Я размышлял на вечные темы и наблюдал, как комната постепенно наполняется народом. Привели Папу, пристегнули наручниками к батарее под подоконником, рядом с громадой обеденного стола. Вошли еще какие-то незнакомые небритые личности, сели на диван. Всем места не хватило, из коридора притащили стулья. Рассаживаются напротив меня, как в театре, и галдят, будто перед спектаклем. Сведущие зрители рассказывают новоприбывшим, кто я такой и как меня взяли, а те понятливо, многозначительно кивают и ждут, когда же наконец начнется представление.

В комнату вошел молодой парень, удивительно приличный на вид, аккуратно подстриженный, в очках. Бандиты примолкли, а парнишка не спеша подошел ко мне, опустился на скамеечку с другой стороны стола и вежливо представился:

– Добрый день. Меня зовут Дирижер. Я друг убитого вами вчера человека…

– Все по понятиям было! – перебил я. – Он сам драться захотел. Я не виноват, что у меня рука тяжелая!

– А я вас и не виню. Наоборот, я хочу доказать всем, что у вас действительно тяжелая рука, а то многие говорят про какой-то кастет…

– Не было кастетов! – Я разыгрывал истерику, брызгал слюной, визжал. Пусть поверят, что я испугался, почувствуют свою силу. – Падлой буду, кастетов не было!!!

– Тихи, тихо! Без нервов, пожалуйста. Сам я вчера вас не видел, но почему-то верю, что действительно не было кастетов…

– Падлой буду!

– Конечно, будешь, дорогой. Куда ж ты денешься!

Смех в зале. Симпатичное лицо Дирижера расплывается в доброй улыбке. Встречал я уже таких милых мальчиков-бандитов. Отсутствие накачанных бицепсов подобные типы компенсируют показной жестокостью, подчас граничащей с садизмом.

– Слушай, что будет. – Дирижер перешел на «ты», говорил ласково, как с ребенком. – Сейчас приведут Борю. Он человек от рождения очень сильный. Сумеешь побороть его на руках, докажешь свою невиновность. А чтобы тебе жизнь медом не казалась, мы привяжем к твоей правой, «рабочей», клешне веревку, перекинем ее через рожок люстры и к другому концу присобачим банку с серной кислотой. Чем ниже Боря нагнет твою руку, тем выше поднимется банка, а если он тебя победит, прижмет клешню к столу, банка перевернется и свалится на твою дурную голову. Сообразил?

– Но, позвольте, если он победит вашего Борю, банка все равно перевернется!

Последнюю реплику подал прикованный к батарее, не в меру сообразительный Папа. Про него давно забыли и теперь таращились на пленника с немалым удивлением.

– Что, хочешь помочь дружку? – спросил Дирижер у Папы. – Может, сядешь на его место?

– Нет, я в том смысле, что вашего Борю тоже обрызгает кислотой, – дал задний ход Папа. – Вы об этом не подумали…

– А ты Борьку не жалей, ты себя пожалей. Боря не переносит боли, проверено. От боли он звереет, и ему необходим объект для разрядки. Догадываешься, что за объект я имею в виду?

Папа догадался, что было сразу видно по его стремительно побледневшему лицу.

Снова дружный смех, веселые приготовления к уморительному спектаклю. Суета и неразбериха перед премьерой.

Четверо наваливаются мне на плечи, пятый тащит из коридора лестницу-стремянку. Дом старый, потолки трехметровые, до люстры просто так не дотянуться. Дирижер опутывает мое правое запястье толстой бельевой веревкой. Подсобник на стремянке перебрасывает свободный конец веревки через блестящую завитушку люстры и мастерит петлю. Принесли стеклянную литровую банку с этикеткой «Шампиньоны». Вопреки ярлыку, в банке держали отнюдь не грибочки. Дирижер артистично плеснул из банки на пол. Паркет зашипел, как живой.

Веревочная петля захлестнула баночное горло. Проверили натяг. Все нормально. Пока моя рука стоит на столе в строго вертикальном положении, банка смотрит мне в макушку. Если рука смещается вправо или влево, веревка подтягивает банку вверх. Есть риск, что стеклянный край упрется в медный завиток люстры и банка застрянет. Тогда наклонится люстра, и вместо обильного кислотного душа мне на плечи прольется жидкий ручеек. Меня это вряд ли спасет, зато публику повеселит.

– Готово! – Дирижер окинул придирчивым взглядом незамысловатую конструкцию. – Все по местам. К стенкам ближе отодвиньтесь, брызнуть может… Ну, начнем, пожалуй. Паша! Паша Криворучко, к тебе обращаюсь! Давай веди сюда Борю.

Бандит по имени Паша исчез в недрах квартиры. На минуту наступила гнетущая тишина, сменившаяся бурными овациями, ознаменовавшими приход Бори.

Я человек хладнокровный, но, увидев Борю, я испытал легкий шок.

Боря был дебилом в медицинском смысле этого понятия. Кажется, у врачей это заболевание называется «олигофрения в стадии дебильности», хотя я могу и ошибаться. Говоря проще, Боря был умственно отсталым от рождения. Биологически сейчас ему, наверное, лет тридцать. Гигантское, ну просто фантастически огромное тело. Таких мастодонтов мне еще не приходилось встречать. Представляете баскетболиста с мышечной массой Арнольда Шварценеггера? Трудно себе представить. А между тем этот кошмар стоял сейчас передо мной. Ручищи толщиной с мою ногу, бугры мышц, будто апельсины под кожей. Неправдоподобно большой торс венчала голова величиной со спелый арбуз с оттопыренными лопухами ушей и завитками рыжих волос. Но больше всего впечатляло лицо. Личико ребенка, почти младенца, было настолько неуместно, настолько не соответствовало всему остальному, что невольно охватывал ужас. Открытый, наивный взгляд выдавал почти полное отсутствие мозговой деятельности. От красных, толстых губ по подбородку ручейком текла слюна. Вздернутый, недоразвитый носик простуженно хлюпал.

– Боря! Садись за стол! – четко, с расстановкой сказал Дирижер.

– Да-ашь ко-онфе-ету?.. – спросил Боря и улыбнулся неподражаемой улыбкой малыша. Говорил он плохо, растягивая слова и морщась.

– Дам, садись!

Боря, ведомый бандитом Пашей, неловко устроился за столом для армреслинга напротив меня.

– Боря, сейчас будем играть! – прокричал в ухо великану Дирижер.

– Игра-ать! – обрадовался Боря. Струйка слюны уплотнилась, достигла необъятной груди, потекла по животу.

Примечательно, что гигант был не одет. Сомневаюсь, что вообще возможно подобрать ему одежду. Таких размеров промышленность не выпускает. Просторные семейные трусы, единственное, что прикрывало плоть, обтягивали Борину необъятную задницу подобно облегающему спортивному трико. Между тем из ткани, пошедшей на изготовление Бориного исподнего, мне, например, запросто можно было бы пошить просторную рубаху-размахайку.

– Боря! Смотри! – Дирижер вытащил из кармана маленькую коробочку, открыл ее и высыпал на стол справа от Бори горстку канцелярских кнопок. – Помнишь эту игру?

– Больно бу-удет… – захныкал Боря.

– Если он твою руку на кнопки положит, тебе будет больно.

– Не хочу больно, хо-очу ко-онфе-ету!

– Если ты его положишь, дам конфету! Ну! Борис, ты же знаешь эту игру!

– О-он о-один?

– Да, сегодня будешь бороться с одним. Ну, что ты смотришь, куда ты уставился? А, понял. Ты смотришь на стол, удивлен, что с его стороны ничего не лежит.

– Ему больно не будет. Не-ечестно!

– Борька привык бороться сразу с двумя-тремя противниками и так, чтобы класть их руки на что-нибудь острое, – специально для меня пояснил Дирижер и опять заговорил с дебилом: – Ему будет очень больно, Боря, я тебе обещаю! Ну, я же тебя никогда не обманывал! Ведь нет? Давай, Борис, начинай игру.

– Дирижер, а если, в натуре, на Борьку кислотой капнет, он бушевать не начнет? – напрягся один из зрителей.

– Не бойся. Ты новенький, Борьку еще не успел изучить. Он боли не выносит, сразу плакать начинает. Проплачется и требует выдать кого-нибудь себе на растерзание. Он считает, что так будет честно. Отмудохает свою жертву, получит конфету и успокаивается… Ну, Боря! Давай! Бери его за руку, смелее!

Моя пятерня утонула в ладони великана. Дирижер отскочил подальше от стола. Тихий треп зрителей мгновенно утих, и установилась та глухая, настороженная тишина, про которую принято говорить: «Слышно, как муха пролетела».

Исход встречи был очевиден для всех, кроме меня. Мне совсем не улыбалось принимать кислотный душ.

План предстоящих действий у меня созрел уже давно, как только над головой повисла банка с кислотой. Лет несколько тому назад я познакомился с бразильцем, мастером капоэйры. Я вел секцию рукопашного боя в спортивно-оздоровительном клубе «Дао», и наш директор, Миха Коробов, приволок в клуб бразильского чемпиона для обмена опытом. Капоэйра – это такое оригинальное боевое искусство, созданное в восемнадцатом веке чернокожими рабами, вывезенными из Африки испанскими конкистадорами для подневольного труда на плантациях сахарного тростника.

Бразильский чемпион владел капоэйрой в совершенстве и, не скупясь, демонстрировал нам свое искусство. Меня особенно заинтересовала техника нанесения ударов ногами, опираясь на руки, называется банданейра – «сажание бананов».

Темнокожий гость согласился обучить меня нескольким приемам из арсенала банданейры и был немало удивлен талантами своего ученика. Через два часа занятий я «сажал бананы» вполне прилично. Новая техника мне понравилась, я взял ее на вооружение и несколько месяцев надоедал бразильцу просьбами «покажите еще», таскался к нему в гостиницу, как на работу. И вот пришел час «сажать бананы». Приемы, изобретенные рабами-африканцами, должны помочь и мне, прикованному цепью к столу пыток.

Браслет наручника оставлял моей левой руке некоторую минимальную степень свободы. Я уперся левой ладонью в столешницу. Изловчился и большим пальцем правой руки нащупал на Борином запястье точку с длинным названием «сотоякудзава». Надавил сильно и резко, как учили. Борю передернуло. Я знал, что он испытал резкую боль и заработал травму сустава. Помимо прочего, умелое воздействие на точку сотоякудзава парализовало противника минуты на две.

Итак, моя правая рука с веревочной петлей на запястье свободна, левая ладонь уперлась в стол. Я подпрыгнул и выполнил стойку на одной руке. Ноги обращены к потолку, свободная, правая, рука вытянута вдоль тела. Бандиты правильно рассчитывали – если тянуть вниз, веревка перетянет банку через перекладину люстры, но не подумали о том, что если я подниму руку вверх, то банка под собственной тяжестью опустится.

«Стою» на руке вниз головой. Смотрю на свои ноги. Вижу потолок, люстру и треклятую банку с этикеткой «Шампиньоны» возле своих пяток. Выполняю движение, которое бразильцы называют «снять банан» – шлепок пяткой по донышку банки, не сильно, но точно.

Веревка качнулась далеко вперед, банка наклонилась и выплеснула свое содержимое на головы зрителям. Не даю маятнику со стеклянным грузом возвратиться обратно, бью обутой в сандалию ногой. Второй удар уже не из арсенала угнетенных африканцев. Его придумали на Востоке. Китайские мастера выбивали этим ударом зубы у ядовитых змей. Правда, китайцам было проще, они при этом стояли на земле, а не балансировали на одной руке. Но, несмотря на неудобную стойку, моя нога быстра и точна. Банка разбивается вдребезги, а я успеваю отдернуть стопу, и ни одна капля кислоты на меня не попадает. Все! На другом конце веревки осталась лишь безобидная веревочная петля. Подтягиваю колени к животу, сгибаю опорную руку и сажусь верхом на стол, сижу неудобно, на корточках, занимаюсь сковавшим запястье браслетом наручников. Время есть: в стане врага паника и суматоха, да еще парализованный Боря ревет белугой – несколько обжигающих кислотных капель упало на его широкую спину, хотя я честно старался, чтобы этого не случилось. Никаких других чувств, кроме жалости, к дебилу я не испытывал.

Левую кисть я освободил быстро, секунд за пятнадцать, и теперь она нестерпимо ныла. Когда смещаешь суставы, спешить нельзя.

Я спрыгнул со стола, с грехом пополам распутал веревочные узлы на правом запястье и приготовился к бою. Но драться мне не пришлось.

От жидкого кислотного дождика никто из бандитов особенно не пострадал. Однако началась паника, что неудивительно. Мои акробатические упражнения шокировали зрителей. Нашелся идиот, пальнувший из пистолета. Стрелял, не целясь, в мою сторону, на что рассчитывал, неизвестно. Полагаю, ни на что не рассчитывал. Выстрелил чисто автоматически и попал! Не в меня, в Борю.

Помнится, Дирижер говорил: мол, если Борису сделать больно, он сначала плачет, потом звереет. Так и произошло без обычных в подобных случаях долгих пауз. Пуля царапнула бычий бок монстра, устроенный мной микропаралич мгновенно прошел. Боль от укола канцелярской кнопки не идет ни в какое сравнение с болью от пулевого ранения, травмированного сустава и кислотного душа. Адреналин в Борином могучем организме на этот раз не накапливался долгими слезоточивыми минутами, а сразу же хлынул в кровь и гейзером забурлил в венах великана. Боря с необычайным проворством выпрыгнул из-за стола, развернулся ко мне спиной (хвала Будде!) и ледоколом врезался в толчею бандитских тел. Пудовые кулаки замелькали над стрижеными головами, рев монстра перекрыл все прочие звуки.

Пользуясь моментом, я подскочил к Папе. Схватил с обеденного стола давно примеченный перочинный нож и занялся Папиными оковами. Наручники я вскрыл в одно касание, недаром долгими зимними вечерами дедушка учил меня «понимать замки».

Я схватил онемевшего мафиози за руку, как малое дитя, и поволок к выходу. Бежали не только мы с Папой. Те из бандитов, кто попроворнее да посообразительнее, тоже рванули прочь из комнаты, подальше от бушующего великана. Вместе с недавними врагами мы выскочили в коридор. На нас с Папой никто не обратил внимания. Так же и хищники в джунглях, спасаясь от лесного пожара, не обращают внимания на бегущих рядом травоядных.

Лишь перед самым выходом из негостеприимной квартиры я услышал удивленный окрик:

– А вы куда?

Оглянулся и насилу узнал Дирижера. Волосы растрепаны, очки потеряны, на щеке ярко-красная царапина.

С превеликим удовольствием я впечатал свой «стальной» кулак в переносицу садисту-затейнику.

– Ну что? И сейчас у меня кастет? – спросил я риторически у рухнувшего на пол Дирижера.

– Быстрее! Пожалуйста! – взмолился Папа.

Мафиози времени даром не терял, честь ему и хвала. Самостоятельно справился с дверными запорами и тянул меня за руку прочь из бандитского притона в спасительную прохладу лестничной площадки.

– О’кей, Папаша, побежали!

Мы перешли на шаг в двух кварталах от злополучного дома. Папа тяжело дышал, я тоже с жадностью хватал ртом душный летний воздух. Сердце бешено колотилось, напоминая, что я пусть и не совсем обычный, но все же человек и ничто человеческое мне не чуждо, в том числе и усталость.

Хреновые дела! Не так давно я спокойно выдерживал и более насыщенные препятствиями марафоны. Нужно срочно за себя браться, восстанавливать пошатнувшееся здоровье, но для начала нужно выжить.

– Хреноватые дела, Папа, – сказал я, продышавшись. – Кошелек твой разбойники отобрали. Мы – банкроты, а жетоны на метро денег стоят.

– У нас очень мало времени! – глубокомысленно изрек крестный отец. – Нас непременно начнут ловить!

– Опомнись, профессор Мориарти! Нас с тобой уже давно ловят.

– Вытащи меня, пожалуйста. Озолочу!

– Ты повторяешься, Папа. Про «озолочу» я уже слышал. Сейчас меня другое интересует. Ты, любезный, случайно по молодости в художественной самодеятельности не участвовал?

– Нет.

– Жаль. Потому что сейчас ты будешь разыгрывать роль пьющего человека, вчера просадившего последний грош на проклятую алкогольную отраву. Будешь приставать к прохожим, просить хоть сколько-нибудь на опохмелку. Ври чего хочешь, рассказывай, что жена ушла, с горя пьешь или что с работы выгнали. Нам с тобой жизненно необходимо разжиться мелочью на метро, и как можно скорее. Я, в свою очередь, тоже буду «работать». Чтобы удвоить наши усилия, разделимся. Ты побирайся на этой стороне улицы, я перейду на другую. Далеко не уходи, я должен тебя видеть, мало ли что…

Следующая сцена сильно смахивала на хрестоматийный эпизод из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова. Папа, подобно Кисе Воробьянинову, пытался разжалобить мирно прогуливающихся обывателей. Я же, как Остап Бендер, прохожих откровенно «обувал», просил денег на приобретение телефонного жетона, выбирал девушек посимпатичнее, взывал к их чувству сострадания, врал, что «должен срочно позвонить любимой, а деньги дома забыл».

Меня никто не слушал, от меня отмахивались, как от надоедливой мухи, мне не верили. Папа, напротив, показал себя молодцом. Уже через пять минут он призывно махал с другой стороны улицы: дескать, «улов» есть и на метро хватит. Поразительно! И ведь одет мужик не бедно, и рожа холеная, а милостыню выпросил, оправдал свой высокий титул Короля нищих!

Часы у входа в метрополитен показывали цифру «пятнадцать». Я на ногах уже десять часов, и пережито столько, что другому хватило бы на всю жизнь. Хотя другой на моем месте вряд ли бы пережил эти сумасшедшие десять часов.

До Медведкова на этот раз мы доехали без порядком надоевших уже приключений.

Отсюда до Папиного логова час езды на машине. Оплатить проезд абсолютно нечем. Угонять машину, напрягать ментов не в наших интересах. Остается одно – захватить автомобиль вместе с шофером. Попросить подвезти и объявить бедолаге-извозчику, что денег нет, а ехать все равно придется, куда укажем. Не нравился мне этот вариант, но делать нечего. Хожу, приглядываюсь к припаркованным авто, ищу подходящую жертву. Папа плетется сзади, как собачка. Он послушен, покладист и готов безоговорочно исполнять мои приказы. Понимает, что, пока мы бежим, он полностью в моей власти. Что-то будет, когда мы наконец добежим? Как там у классика про «барский гнев и барскую любовь»? Не помню как, но помню, что от первого и от второго классик предостерегал.

– Простите, кошелек не вы потеряли?

Мы с Папой как по команде синхронно поворачиваемся кругом.

– Вот, кошелек на земле валялся, мужское портмоне, не ваше случайно? – Молодой парень с кошельком-портмоне в руках смотрит на нас честными голубыми глазами.

Классическая уличная афера. К вам обращается неизвестный, заявляет, что он только что нашел кошелек, и призывает в свидетели. Вместе вы исследуете нутро находки, там обнаруживается крупная сумма денег. Аферисту важно, чтобы вы взяли кошелек в руки, и, когда это происходит, откуда ни возьмись появляются крепкие, накачанные ребята. Вас окружают. Один из крутых ребят с ходу узнает свой кошелек, пересчитывает купюры и заявляет, что исчезло, скажем, сто долларов. Подозрения падают на вашу персону. Далее несколько вариантов. Либо вы сами отдаете якобы украденные вами деньги, либо вас вынуждают поделиться своими кровными под угрозой физической расправы.

На нас с Папой аферисты положили глаз не случайно. Усталые, с озабоченными лицами, я и мой спутник ничем не походили на крутых, и соответствующих аксессуаров, как-то: цепей, перстней-гаек и татуировок – у нас не наблюдалось. Между тем относительно приличная, новенькая одежда от «Эксклюзивной моды» выдавала в нас людей достаточно обеспеченных и в меру интеллигентных.

– Ой! Наш кошелек! – обрадовался я излишне шумно. – Спасибо, парень! Ну-ка давай его сюда! Вот это да! Все деньги на месте! Тебе, парень, за честность полагается премия! На, держи двадцать баксов!

Подручные афериста не заставили себя долго ждать. Мгновенно материализовались возле нас, обступили со всех сторон, затараторили на разные голоса:

– Мужик, а ты уверен, что это твой лопатник?

– Старый, не борзей, не твоя ж кожа! Верни в зад!

– Ты что, дядя, глухой? Отдай чужое, хуже будет…

Стайка сопляков лет семнадцати. Молодая бандитская поросль. Кидалы, даже молодые, умеют выбирать подходящие места для своих незамысловатых операций. Появление милицейского патруля или вмешательство сердобольных прохожих исключено. Уверены, сопляки, в собственной силе и безнаказанности, меня не боятся совершенно, за руки хватают, тянутся к бумажнику.

Я не затруднил себя ни лишней болтовней, ни лишними телодвижениями. Ударил того, что ближе стоял. Без замаха, кулаком вниз живота. Добавил локтем по затылку, упасть не дал, поддел коленом снизу. Схватил за волосы, развернул спиной к себе и наподдал пяткой по заднице. Бил я несильно, но больно, так, чтобы гаденыш запомнил и сделал соответствующие выводы.

– Так чей, вы говорите, бумажник, сынки? – спросил я вкрадчиво молодых шакалов после окончания показательной экзекуции.

Один дуралей замахнулся и сразу же получил ладошкой по носу. Остальные были умнее, бросились наутек, не дожидаясь продолжения моей короткой, но убедительной воспитательной беседы на языке жестов. Надеюсь, они меня запомнят и следующий раз хорошенько подумают, прежде чем приставать к скромно одетым приличным гражданам.

– Поздравляю, Папа! Мы снова при деньгах.

– Какой кошмар! Хулиганья развелось – шагу ступить некуда!.. А тебя, Стальной, я…

– Знаю, озолотишь. Если живы останемся, в чем я, к сожалению, пока что не уверен на все сто процентов… Ладно, пошли тачку ловить, может, и пронесет…

В портмоне оказалась вполне приличная сумма – двести пятьдесят баксов. Угрюмый шоферюга за баранкой «жигуля» последней модели согласился в обмен на сто американских долларов вывезти нас за город.

Ехали молча. Слушали «Русское радио». Папа заметно нервничал, стрельнул у шофера «беломорину», выкурил ее в три затяжки. Куда мы едем, я приблизительно представлял. Папа успел объяснить, пока тачку ловили. Мы договорились покинуть машину, не доезжая пару километров до загородного дома мафиози. Что делать дальше – решим на месте.

День шел на убыль, жара постепенно спадала. Ехать было комфортно и приятно. Организм отдыхал, мозг автоматически просчитывал дальнейшие ходы и контрходы. Я вполглаза следил за дорогой и дремал, а когда Папа распорядился: «Шеф, тормози здесь», откровенно говоря, с трудом заставил себя покинуть уютное мягкое кресло.

Мы вышли на перекрестке, посреди леса, на пересечении приличной асфальтированной дороги и богатого колдобинами песчаного тракта. Я расплатился с молчаливым шофером и пошел вслед за Папой по узкой, еле приметной лесной тропинке.

– Можно и по дороге, – объяснил Папа, – но так короче.

Шли недолго. Лес впереди начал редеть, и наконец мы очутились на опушке. Полого уходил из-под ног поросший высокой некошеной травой склон. Ярко блестела на солнце вода в искусственном идеально круглом пруду далеко внизу. Вокруг озерца стояли прочные, добротные, изобилующие архитектурными излишествами трехэтажные дома-замки. Домов было немного, я насчитал всего шесть.

Сказочный поселок окружала ажурная металлическая ограда. Попасть внутрь огороженной территории можно было лишь через один-единственный проход, своеобразный контрольно-пропускной пункт. КПП перегородил шлагбаумом песчаную дорогу, сбегавшую по склону из леса. Других подъездов к поселку не наблюдалось, со всех сторон маленькую долину окружал пушистый частокол елок и сосен.

– Что это? – спросил я у Папы. – Дачи «новых русских»?

– Нет, это все мое.

– Весь поселок?

– Ага. Два года назад купил землю, построился…

– Зачем тебе сразу шесть домов?

– Чтобы никто не знал, в каком из них я сегодня буду ночевать, в каком – завтра.

– Если ты такой перестраховщик, почему же ограда вокруг поселка настолько несерьезная, что плакать хочется?

– На ночь через нее пропускают ток…

– Понял, вопрос снимается.

– …И еще круглые сутки в лесу дежурят патрули.

– Хреново дежурят, если ни они нас, ни мы их не заметили.

– Патрули формируют из гвардейцев.

– Тогда понятно… Кстати, ты сам придумал обозвать своих отборных головорезов «гвардейцами»?

– Нет, Мурзик, сука, сочинил название, падла, предатель!

– Тише, Папа, не горячись. Присмотрись получше, повнимательнее, людей Мурзика на территории не видать? Или его машины, или еще какие признаки?

– Нет, не вижу. Вообще никого не вижу, будто вымерли все.

– Ну как же? А вот там, на КПП? И там в окне голова торчит. А вот «мерс» белый на улице, рядом джип и «Волга».

– Черт их знает, фигуры вроде знакомые, мои вроде людишки.

– Сколько человек обычно в поселке?

– Как когда. Прислуга, охрана, гости… Прислуги человек десять, точную цифру не знаю, экономка всем заведует. Еще девушки есть, ну, для этого…

– Понял, дальше!

– …Внутренняя охрана – человек двадцать в подчинении у Самсона…

– Кто такой Самсон?

– Ты его видел сегодня утром. Мой личный телохранитель, здоровый такой. Кстати, меня сегодня утром сопровождала большая часть охранников, подчиненных лично Самсону… Всех, гады, перестреляли…

– Следовательно, сейчас в поселке из охраны человек пять-десять, не больше, плюс десяток слуг. Похоже на правду. А машины там чьи?

– «Мерседес» точно Самсона. Когда утром выезжали, «Мерседеса» тут не было. Я хорошо помню!

– Где обычно Самсон держит свой «мерс»?

– В гараже, рядом с городской квартирой.

– Понятно! Одно из двух. Или твой телохранитель добрался до города, пересел в свой «мерс» и рванул сюда, или нас ждет засада гвардейцев Мурзика, а «Мерседес» поставили как наживку: дескать, все о’кей, в поселке свои.

– Ну и что нам делать?

– Тебе – ничего. Лежи на траве, загорай, а я схожу на разведку. Ограда сейчас под током?

– Вряд ли. Днем обычно ток выключают.

– Сегодня день необычный. Придется КПП штурмовать. Ты не очень обидишься, если я грубо обойдусь с твоими ребятишками на воротах?

– Плевал я на них, мочи, не жалей.

– Зачем же сразу мочить? Постараюсь сработать аккуратно… И последний вопрос – собаки на территории есть?

– Нет, собак я не переношу, у меня от них аллергия.

– Ну, прощевай, тогда, Папаша, не поминай лихом… Не скучай, я скоро вернусь. Целоваться на прощанье не будем, адью, Папа, я пошел. И не говори мне, пожалуйста, опять, что ты меня озолотишь, не надо!

Я полз, с головой погрузившись в высокую сочную траву, используя технику ши пу, так называемое «змеиное ползание». Тело прижато вплотную к земле, руки и ноги двигаются в унисон. Правая рука, правая нога вперед, левая нога, левая рука вперед. И снова движение правыми конечностями, и опять им на смену приходят левые. Главное, поймать нужный ритм, держать темп и не сбиваться с такта.

Расстояние от опушки леса до КПП я ползком преодолел быстрее, чем иной мой ровесник бегом. Затаился на минуту, скрытый травой, прислушался. В каменной будке, около опущенного шлагбаума, беседовали двое. Слов я не разобрал, количество говорящих определил по тембру голосов. Будка большая. Скорее даже не будка, а маленький одноэтажный домик. Одно окошко смотрит на дорогу, из другого можно видеть охраняемую территорию. Окна узкие и длинные, как бойницы. Со стороны дороги строение имеет дверь, чуть сзади, за домиком, заметны распахнутые настежь раздвижные металлические ворота. Если ворота закрыть, будка охраны окажется отрезанной от остального поселка. Очень предусмотрительно! Захват передового форпоста не влечет за собой стратегических осложнений. Воротами управляют изнутри. Вон из того, например, дома. Стоит рядом, окна второго этажа тоже больше напоминают бойницы. Обзор прекрасный, обстрел в случае чего тоже.

Дверь домика-будки открылась, на порог вышел средних лет мужчина в шортах и майке. Безоружен. В одной руке держит зажигалку, в другой сигарету. Прикуривает. Пора!

Броском преодолеваю расстояние, отделяющее меня от охранника. Налетаю на него корпусом, выполняю классическую аси-рау – нижнюю подсечку, которую знатоки привыкли называть «железной метлой». Охранник падает в дорожную пыль, а я перемещаюсь внутрь домишки-форпоста. В помещении еще один тип среднего возраста. Сидит на узкой кушетке рядом со столом. На столе два пистолета-автомата типа «узи», бинокль и телефонный аппарат. Охранник вскакивает мне навстречу, я несильно бью его ладонью в грудь, усаживаю обратно на диван. Хватаю со стола «узи», целюсь точно в лоб разине. Первый охранник зашевелился в пыли, неловко встал на ноги. Беру со стола свободной рукой второй «узи», направляю ствол в сторону мужика на улице, отдаю короткую недвусмысленную команду:

– Быстро вошел внутрь и сел рядом с напарником! Исполнять! Стреляю без предупреждения!

Входит. Садится на кушетку. Весь в пыли. Лицо сковала гримаса ужаса, на лбу растет огромная шишка.

– Быстро, не задумываясь, отвечайте на мои вопросы. Секунда промедления, и я стреляю! Ясно?

Оба понятливо кивнули.

– Мурзик здесь?

Опять утвердительные кивки.

– Сколько у него людей?

Никакого движения, сидят и смотрят, глазами хлопают.

– Я задал вопрос! Быстро отвечать! Сколько у него людей?

– Один он, – хрипло выдавил из себя запачканный песком охранник.

– И не весь… – зло прошептал ушибленный в грудь.

– Не понял, как это «не весь»?

– Голову его, отрезанную, Самсон час назад привез…

– Я могу отсюда связаться с Самсоном?

– Да, по телефону.

– Подробнее!

– Цифру «два» нужно набрать…

– Быстро закрыли глаза! Оба! Кто будет подсматривать, сразу получит пулю! Ясно?

Им ясно. Зажмурились, сидят смирно, послушно. Кладу на стол одну из израильских трещоток, освободившейся рукой снимаю телефонную трубку, набираю двойку. Длинные гудки, потом знакомый голос:

– Слушаю!

– Самсон, ты?

– Кто говорит?

– Стальной на проводе. Помнишь, сегодня утром я уехал вместе с Папой?

– Где Папа?! Если с ним что-нибудь случилось, я тебя, мразь…

– Не пугай! Выходи на дорогу – и увидишь Папу. Только не один выходи, а вместе с тем, что осталось от Мурзика, усек?

Я вырвал витой провод из телефонного аппарата, осиротевшей трубкой стукнул сначала одного, потом другого охранника по темени. Пусть полежат немного в беспамятстве, и мне, и им спокойнее. Прихватив со стола бинокль, я выскочил на улицу и стремглав помчался в сторону леса. Через десять секунд, двадцать ударов сердца, упал в траву и оставшееся расстояние до опушки преодолел ползком.

Папа послушно ждал меня там, где было велено. Лежал пузом на травке, разглядывал свои владения. Меня заметил издалека, занервничал, заерзал…

– Ну, что там?

– Не гони лошадей, Папа! У нас теперь есть автомат и бинокль. Живем!

– В поселке Мурзик, да?! Мурзик? Ну, скажи!

– Не психуй. Вот, возьми бинокль и внимательно смотри на дорогу. Что видишь?

– Вижу Самсона. Вышел за ворота, остановился… У него что-то в руках, не разгляжу…

– Поправь резкость.

– Ага… Теперь вижу! У него в руках голова… Голова Мурзика!!!

Папа отшвырнул прочь бинокль, вскочил на ноги и побежал. Он вприпрыжку мчался вниз по склону, смешно размахивая руками.

Самсон заметил бегущую фигурку, узнал хозяина и, как верный пес, бросился ему навстречу. Правой пятерней Самсон держал за волосы человеческую голову и на бегу размахивал ею, будто сигнальным флагом.

Они встретились посередине поля. Самсон попытался поймать Папу в свои медвежьи объятия, но мафиози грубо оттолкнул его, потянулся ручонками к голове Мурзика, схватил ее и жадно поцеловал в синие губы.

– Как я рад, Мурзик, видеть твою отрезанную башку! – орал Папа. – Как я рад! Как я счастлив!!!

Глава 4

Я – крутой

– Ну, ты и крут, Стальной! – вынес вердикт Самсон, после того как я закончил краткий пересказ нашей с Папой маленькой одиссеи.

– Не круче тебя, Самсон. Расскажи, не томи, как сам-то сумел разделаться с Мурзиком?

Наша с Самсоном беседа происходила в сауне, в той самой, где Мурзик вставил в Папин медальон радиомаяк. Парилку я уже посетил, в бассейне поплескался и теперь нежился в джакузи, лениво посасывая отменное баварское пиво из зеленой запотевшей бутылки.

Самсон принялся рассказывать. Говорил он долго и путано, постоянно поминая неизвестные мне личности и виртуозно матерясь в кульминационных моментах своего рассказа. В конце концов я окончательно потерял нить повествования, уяснил для себя лишь то, что народу под Папой ходит уйма и весь народ за отца родного готов хоть в огонь, хоть в воду, а те, кто был против, те, которые коварно вынашивали план дворцового переворота, расплатились за свое предательство жизнью, причем умирали они долго и в муках.

– …А башку Мурзику я лично пилой отрезал еще живому, – хвастался Самсон. – Наши смотреть не могли, блевали, а я пилил!

– Молодец, – похвалил я. А что еще я мог сказать?

– Слышь, Стальной, у меня к тебе базар есть. На наши четыре глаза. Секешь момент?

Самсон стал вдруг озабочен и деловит. Смотрел на меня выжидательно и серьезно.

– Говори, слушаю внимательно.

– В общем, так… После сегодняшнего Папа тебя приблизит, войдешь в авторитет, но я ведь тоже башку Мурзику отвинтил, правда?

– Ах вот ты о чем. Не хочешь терять место личного телохранителя?

– Я, Стальной, с Папой уже пять лет…

– Понимаю.

– Я за Папу кому угодно голову откушу!

– Видел, верю.

– Ну так и что?

– Хочешь узнать, как будем делить место у трона? Никак! Я тебя, Самсон, подсиживать не собираюсь. Я человек простой. Была бы крыша над головой да парочка интересных друзей, больше мне ничего не нужно.

Про свои сокровенные чаяния я говорил искренне, от чистого сердца, и Самсон не мог этого не почувствовать.

– Ты человек, Стальной! Уважаю. Давай на брудершафт выпьем!

– Извини, я не гомик. С мужиками не целуюсь.

– Заметано! – Самсон хлопнул в ладоши, крикнул громко: – Девки! На выход!

На краю моей ванны как по мановению волшебной палочки возникли три обнаженные нимфы. Блондинка, брюнетка и рыжая. Фигуры фотомоделей, личики ангельские, губы призывно приоткрыты.

– Выбирай, Стальной, которую хочешь. А можешь всех трех сразу, не слабо?

– Слабо. Сейчас который час?

– Полдесятого.

– В десять Папа велел явиться на праздничный ужин.

– Точно! А я и забыл! Девки, марш отсюда, у нас дела…

В предбаннике я обнаружил новую чистую одежду, точно по моему размеру. Здесь было все, от носков до черного парадного пиджака и галстука-бабочки.

– Одевайся, Стальной, не стесняйся. Парадный ужин как-никак! Пока Папу врачи смотрели, я по его приказу обзвонил основных бугров, приедут сейчас со своими орлами, специально для того, чтобы с тобой познакомиться.

– Прикалываешь?

– Ну! Шучу я так, привыкай! Кому мы с тобой нужны. У них бизнес, а мы, Стальной, так, ходячие мясорубки, правда ведь, а?

– Правда, Самсон, но без таких, как ты, весь их бизнес – сплошной пшик!

– Это точняк, Стальной!

– Бок-то твой как? Не болит?

– Фигня! Пуля чиркнула, только жир с костей сняла. Пластырем залепил и забыл.

– Все же зря ты в баню раненый приперся.

– Фигня. На мне все, как на собаке, заживает.

– Осторожней, Самсон! У Папы на собак аллергия.

– Теперь ты меня прикалываешь?

– Ага.

– Ну, значит, подружились!..

Я наскоро причесался перед большим, во всю стену, зеркалом, поправил бабочку и пошел вслед за Самсоном по крутым ступенькам винтовой лестницы вверх, на второй этаж.

Я шагал по широким коридорам особняка и с любопытством глазел по сторонам. Окон в коридоре не было, на полу – толстый ворсистый ковер, по стенам развешены электрические бра, имитирующие старинные канделябры. Дверей мало, и расположены они без какой-либо системы. Коридор часто петляет, на каждом повороте, под потолком, висит видеокамера.

– Самсон, скажи, пожалуйста, куда идет сигнал от видео?

– На центральный пульт охраны. Завтра свожу тебя на экскурсию – обалдеешь! Триста экранов, прикинь!

– Круто.

– А ты думал!

– Слушай, а электропитание в поселке автономное?

– Не-а, кабель тянули. Двадцать четыре километра!

– Солидно.

– Еще бы!

Мы остановились перед массивными дверями, инкрустированными ценными породами дерева. На часах с обеих сторон дверей стояли два негра. Я даже икнул от неожиданности. Самые натуральные негры, одетые в форму американских морских пехотинцев, правда, без оружия.

– Что, прибалдел? – засмеялся Самсон. – Папа тащится от цветных. Этих двух для него специально отлавливали. Из Нигерии в Москву наркоту возили, теперь у нас служат.

Самсон по-хозяйски открыл тяжелые створки дверей, и мы очутились в просторном помещении, отделанном под залу средневекового рыцарского замка. Комнатушка порядка пятидесяти квадратных метров. В углу лепной камин, над ним оленьи рога. Высокие готические окна, цветные витражные стекла, тяжелые бархатные гардины. На стенах развешены гобелены, рыцарские доспехи и средневековое оружие. На полу медвежьи шкуры. Посередине комнаты узкий, длинный дубовый стол без скатерти, на столе разнокалиберные бутылки, вместительные блюда с изысканными яствами. Вокруг стола шесть резных деревянных кресел, причем одно из кресел в торце стола больше похоже на трон.

– Догадался, где Папино место? – спросил Самсон.

Я догадался. Моя шутка про «место у трона» оказалась не просто досужей, расхожей фразой.

– Садись, Стальной, по правую руку от НЕГО, я сяду слева.

Расселись, помолчали. Я уставился в потолок, внимательно рассмотрел толстые мореные балки и музейную хрустальную люстру.

– Нравится тебе у нас, Стальной?

– Богато живете, Самсон.

– Не жалуемся.

– Вон та дверца рядом с камином куда ведет, на кухню?

– Как догадался?

– По запаху. Жареным мясом пахнет, я сегодня с утра ничего не ел вкусного, живот подвело.

– Чего ж раньше молчал? Я бы сделал…

Что бы сделал Самсон, поделись я своими желудочными проблемами, так и осталось загадкой. Ведущие в коридор двери распахнулись, в залу чинно и степенно вошел Папа в сопровождении двух мордоворотов. Небрежным жестом хозяина жизни Папа отослал сопровождающих обратно в коридор и вальяжно прошествовал к своему трону. Я не видел его всего несколько часов и был поражен произошедшими изменениями. Хотя нет! Видоизмененный Папа бегал со мной по Москве, а сейчас он был настоящий, обычный и обыденный для своей челяди, слуг и приближенных. И дело было вовсе не в безупречной фрачной паре и идеальном проборе на лысеющей голове. Поражали глаза – холодные, умные, змеиные. Удивляла стать аристократа – потомственного, титулованного, изысканного. Впечатляли манеры – несколько небрежные, но истинно властные, даже тембр голоса и стиль разговора оказались для меня сюрпризом.

– Рад видеть вас, господа, в согласии и дружбе, – изрек Папа, усаживаясь на трон. – Сейчас я приму нескольких важных визитеров. Будьте внимательны, возможны эксцессы.

Папа хлопнул в ладоши, и в зал гуськом вошли трое солидных мужчин, чинно расселись за столом, замерли в молчаливом ожидании.

Все трое разительно отличались друг от друга. Толстый приземистый коротышка преклонных лет устроился напротив моложавого черноволосого грузина. Рядом с грузином – высокий юноша с пышной копной белых волос на тыквообразной голове. Они были непохожи, и в то же время во всех троих было нечто общее – от них исходил неуловимый аромат власти.

Папа второй раз хлопнул в ладоши. Открылась дверца подле камина, в комнату вошел безликий официант в соответствующей униформе с серебряным подносом в руках. На подносе лежала голова Мурзика. Никто из гостей и глазом не моргнул.

– Господа, – сказал Папа. – Как вы можете убедиться, маленькое недоразумение в моей епархии улажено, и все наши предварительные договоренности остаются в силе. Не так ли?

Гости чинно закивали головами.

– Теперь я понимаю, – продолжил Папа, – почему некоторые из вас притормаживали отдельные совместные проекты. Я подтверждаю, что не претендую на чужие зоны влияния и объекты денежных инвестиций, но в совместном бизнесе остаюсь крайне заинтересован.

– Я готов продолжить переговоры, – кивнул еще раз блондин.

– Были сомнения, не скрою, но ты их развеял. Будем работать! – улыбнулся толстяк.

– Нет вопросов, – констатировал грузин.

– А вот у меня, любезный, есть к тебе пара вопросов. – Голос Папы сделался жестким. Глазки прищурились. – Твои мальчики сегодня днем приковали меня наручниками к батарее! Что хавальник разинул? Удивлен?

Это был снова знакомый мне Папа. Физически слабый человечек с глазами младшего научного сотрудника и лексикой мелкого хулигана.

Грузин вопросительно вскинул брови, хотел что-то сказать, но Папа остановил его красноречивым жестом и громко распорядился:

– Введите.

Служебная дверь рядом с камином отворилась, и два дюжих амбала ввели в зал человека со скованными наручниками руками и черным мешком на голове.

Папа махнул рукой, мешок с головы пленника был тут же снят. Я узнал его сразу. Это был Дирижер. Служба розыска и доставки Папиных обидчиков работала с завидной оперативностью.

Дирижер прищурился, яркий свет после полной темноты на мгновение его ослепил. На распухшей переносице у Дирижера красовалась белая полоска пластыря – памятка о моем «стальном кулаке».

Проморгавшись, Дирижер затравленно огляделся по сторонам. Увидел голову Мурзика на подносе, дернулся всем телом.

– На меня смотри, сволочь! – громко окликнул пленника Папа. – Узнаешь меня?

Дирижер его не узнал, зато он узнал меня. В глазах у Дирижера вспыхнул и сразу же погас злой огонек.

– Я в курсе сегодняшнего инцидента, – спокойно сказал грузин, – верните моего человека, и я его примерно накажу. Хотя в чем его вина? Вы же, господа, не представились, он же не знал, с кем имеет дело.

Папа многозначительно взглянул в лицо Самсону. Телохранитель понятливо наклонил голову, встал со своего места, подошел к Дирижеру.

Самсон сильно ударил пленника локтем в живот. Дирижер повис на руках амбалов-конвоиров. Самсон поймал ладонями его поникшую голову и резко повернул. Шейные позвонки громко хрустнули, Дирижер конвульсивно дернулся и затих, обвис мешком. Он был мертв.

– Не слишком ли много ты на себя берешь, генацвале? – Грузин остался холоден и невозмутим. – Насколько я знаю, кое-кто из друзей покойного Мурзика еще гуляет по Москве…

– Пугаешь? – ухмыльнулся Папа.

– Предупреждаю!

– Хватит собачиться! – вступил в разговор толстяк. – Ничего страшного не произошло. Попал человек в переделку, выпутался из нее и спускает пары. С каждым может случиться. Подумаешь, мочканул баклана, делов-то на пять копеек…

– Я ухожу. – Грузин встал, отодвинул кресло-стул. – Надеюсь, меня выпустят?

– Иди, – разрешил Папа. – И если встретишь друзей Мурзика, передавай привет.

Грузин молча покинул зал. Он уходил, гордо выпрямив спину, подчеркнуто не спеша. Когда за ним закрылись тяжелые двери, слово взял молодой блондин:

– Зря вы так. Гиви хоть и вырос в Москве, но имеет прочные завязки с черными. Сила за ним стоит немалая. Из-за пустяковой случайности начинать войну, по-моему, неразумно.

– Тоже мне сила! – фыркнул Папа. – Гиви на меня давно наезжает, и мальчики его гуляют по моей земле как хозяева. Думаете, выходка Мурзика меня подкосила? Думаете, я ослаб? Что, опять станете тянуть кота за хвост, пережидать?

– Нет! – твердо сказал толстяк, будто гвоздь вбил. – Слово не воробей. Я сказал, что имею с тобой дело, и точка. Завтра с утра присылай юриста, подпишем бумаги.

– Присоединяюсь, – улыбнулся блондин. – Ваши с Гиви разборки – ваши дела. Наши общие замазки – наши дела. О’кей? Имею только один вопрос. Можно?

– Слушаю, – напрягся Папа.

– Жрать нам сегодня здесь дадут или как?

Папа с толстяком заржали в две глотки. Вокруг мгновенно закружились, замелькали слуги и служки. Труп Дирижера и голову Мурзика поспешно убрали, прикатили столик с горячим. Потчевали отменной парной телятиной, которую было предложено запивать легким красным вином. Гости и хозяин усердно жевали и пили, не забывая вести непринужденную беседу.

Я с интересом слушал, как изысканная высокопарная речь сотрапезников перемежается блатным ухарским говором. Сильно подозреваю, что мои соседи по столу не брезговали брать уроки этикета и «хорошего тона». Угодив с ходу из грязи да в князи, новые хозяева жизни изо всех сил старались соответствовать высокому общественному положению, но натура брала свое, и замашки уличных гопников лезли наружу из-под наскоро наведенного аристократического лоска.

По отдельным фразам, намекам и полунамекам я легко догадался, что сфера занятий господ мафиози отнюдь не ограничивается нарушением статей Уголовного кодекса. Тот же Гиви, как оказалось, не только «держал» ларечников на станциях метрополитена, но и успешно играл на бирже, вкладывая капитал в шоу-бизнес и телевидение.

Ужин длился недолго. Через час гости, довольно рыгая, попрощались с гостеприимным хозяином и шумно удалились. За столом остались трое – я, Самсон и Папа.

– Уфф… – Папа устало откинулся на спинку кресла-трона. – Устал! Кто-нибудь, проверьте кондиционер, душно что-то стало… Ну чего, господа телохранители, переживем сегодняшнюю ночь и сможем вздохнуть совсем спокойно… Эти двое – сошки мелкие, мне не ровня, но в создавшейся политической ситуации их нейтралитет кое-чего значит… Самсон, доложись о мерах безопасности.

– Я вызвал три бригады. Нас сейчас сторожат шестьдесят бойцов и еще в лесу восемь патрульных групп по три человека. Ну и подъезды, само собой, под контролем. Не думаю, чтобы Гиви или недобитки Мурзика сунулись.

– И я не думаю. Поддержки им искать негде, уже сегодня ночью общество узнает, что я объявил Гиви войну, а слабый войны не объявляет, слабый ищет компромисса…

– Папа, да мы задавим Гиви в три дня!

– Не гоношись, Самсон! Если Гиви сегодня ночью не психанет и не попробует взять меня приступом, что, повторяю, маловероятно, завтра поутру начнутся тонкие политические игры. Пострелять, конечно, тоже придется, но в меру. Не в моих интересах добивать Гиви, я всего лишь хочу дать ему и всем остальным урок, чтобы знали, каково на меня прыгать… А вообще-то это все не вашего ума дело, господа! Поговорим лучше о Стальном… Я обещал тебя озолотить, Стальной, и я сдержу слово. С завтрашнего дня официально займешь место Самсона. Понял, Самсон? Завтра сдашь ему все дела.

Папа сделал эффектную паузу. Самсон покраснел, открыл было рот, хотел что-то сказать, но не нашел слов. Он был в шоке.

– А ты, Самсон, – продолжил Папа, – пойдешь на повышение, займешь место Мурзика.

Вселенская печаль мгновенно слетела с лица Самсона. Он оскалился в широкой улыбке-гримасе и чуть не закричал от радости:

– Папа, да я за вас… Да мы за вас всех в клочья порвем! Вы такой человек! Вы…

– Тише, успокойся. Я тебя не в санаторий определяю, а на новое место службы. Для начала займешься подбором свежих гвардейцев… Ууаааха, – Папа широко, во весь рот зевнул, – ну да ладно, господа! Устал я что-то сегодня, пойду спать. Самсон, проследи, чтобы твой преемник прошел необходимые формальности у Александра Сергеевича, и сходи проверь посты. Меня будить только в крайнем случае…

Продолжая отдавать мелкие распоряжения относительно охраны поселка и распорядка несения службы патрулей, Папа вышел из-за стола, прощально махнул нам рукой и скрылся за парадными дверями. Я успел заметить, что в коридоре его поджидали те же мордовороты, которые его сопровождали к ужину. Самсон перехватил мой заинтересованный взгляд и пояснил:

– Главный телохранитель сопровождает Папу на выездах, дома за ним ходят другие. Классные парни, я тебя завтра с ними познакомлю, ты у них теперь за старшего.

– Понял. А про какие такие формальности говорил Папа и кто такой Александр Сергеевич?

– Пошли, Александр Сергеич ждет в твоей комнате, по дороге все расскажу.

– Что, у меня уже и комната своя есть?

– Временная, гостевая. Завтра подыщем чего получше на постоянку. Ну, пошли!

Мы петляли уже знакомыми коридорами, и Самсон рассказывал мне грустную историю предстоящей встречи с Александром Сергеевичем. Самсон был возбужден, несказанно рад повышению по службе и в состоянии легкой эйфории поведал много больше того, о чем мне полагалось знать.

Оказалось, что Александр Сергеевич в прошлом занимал значительный пост в Комитете госбезопасности. К Папе он попал случайно. Сработал фильтр на Ленинградском вокзале. Бывшие комитетчики тоже спиваются, особенно если их выгоняют с работы по сокращению штатов. Под крылом у Папы, после излечения от алкогольной зависимости, Александр Сергеевич занялся проверкой личностей, подобно мне, по тем или иным причинам попадающих «в ближний круг». Он выяснял подноготную слуг, поваров, девочек из секс-обслуги и, разумеется, телохранителей. Через его руки прошли и личные дела предателей-гвардейцев, но бывший кагэбэшник не отвечал за их лояльность. В его обязанности входило установить прошлое человека, выяснить его истинную биографию.

Кадровик на Плешке говорил, что мое прошлое ему абсолютно безразлично, это было правдой. Меня вербовали в качестве пушечного мяса, боевика-однодневки. Приблизившись к трону, я, сам того не ведая, запустил иной, более строгий механизм по подбору кадров. Окажись я беглым вором-рецидивистом или грабителем со стажем, мои хозяева только рады будут столь ценному и полезному приобретению.

Но я не вор и не грабитель. И в мои далеко идущие планы совсем не входит обнародование собственной личности! Зря, что ли, я столько времени заметал следы?

Честно говоря, чего-то подобного вроде предстоящего общения с Александром Сергеевичем я и ожидал с того момента, как очутился вдвоем с Папой в черной «Волге» сегодня утром. Знал, что в случае смерти мафиози меня будут искать, и догадывался, что, если я его вытащу, так просто мне не уйти, не исчезнуть тихо и бесследно. Внутренне я был готов в любую минуту начать самые решительные действия, и теперь эта трагическая для многих минута стремительно и неотвратимо приближалась.

– Пришли. Проходи, Стальной, не стесняйся.

Самсон открыл стандартную для здешних коридоров инкрустированную дверь, и мы оказались в небольшой, но богато обставленной комнате.

Все, что необходимо для взыскательного, дорогого гостя, здесь имелось: широкая кровать, стенной шкаф, обеденный и журнальный столы, холодильник, кресла, дверь в клозет и коридор в ванную, телевизор, аудиоцентр, компьютер и так далее и тому подобное, новенькое, приятных размеров и расцветок.

В «моей» комнате нас ожидали двое. Знакомый мне по утренней перестрелке капитан милиции и невзрачный сухопарый старичок в очках.

– Знакомься, Стальной. Это Александр Сергеич, – представил старикашку Самсон. – Ну а этого ты уже знаешь.

– Добрый вечер! – Капитан не без подобострастия протянул мне руку для рукопожатия.

Александр Сергеевич поклонился, сдержанно и с достоинством. Я понял, почему к нему принято обращаться по имени-отчеству. Иначе и быть не могло. Существует категория канцелярских работников, которых язык не повернется назвать просто по имени. Клички и прозвища к ним не прилипают. Серые, неприметные мышки, чиновники среднего звена уже не Сашки – мальчики на побегушках и еще не Сергеевичи – вершители судеб. Имя и отчество для них как опознавательный знак должностного положения. Порожденные извечно непомерно раздутым российским бюрократическим аппаратом, Александры Сергеевичи, как выяснилось, оказались востребованными и нашей родной мафией. Забавно.

– Я пошел. Если чего надо, бабу или выпивку, возле кровати кнопка. Нажмешь, придет халдей и все устроит.

Самсон махнул мне на прощание и скрылся за дверью.

– У нас мало времени, – бесцветным голосом произнес Александр Сергеевич, как только мы остались втроем. – Обычная процедура требует заполнения подробной анкеты. На сегодня ограничимся отпечатками пальцев и краткой автобиографией. Возьмите со стола диктофон и коротенько наговорите на пленку данные о себе. Где родился, учился, служил, по какой статье проходил. Понятно? И еще одно. Персонально у вас велено выяснить, где и у кого вы тренировались. Имя, если знаете, фамилия инструктора, вид борьбы, если есть, спортивные звания и отличия. Поспешите, пожалуйста. Прошу вас.

– Понимаете, все дороги в поселок велено срочно перекрывать, – услужливо объяснил капитан. – Я обязан успеть выехать и отвезти ваши данные…

Милиционер запнулся.

– Куда? – поспешил я поинтересоваться.

– На уточнение. – Александр Сергеевич с укором взглянул на болтливого милицейского капитана. – Вам нечего опасаться. Мы больше вашего заинтересованы в полной секретности полученной информации. Если вам неловко надиктовывать на магнитофон в нашем присутствии, мы можем обождать в коридоре.

– Пожалуй, так будет лучше, – согласился я. – Сколько даете на… диктовку?

– Десять минут, не больше.

– Я могу всего и не вспомнить.

– Что вспомните. Остальным займемся завтра.

– А может, все на завтра перенесем, а? Я устал, спать хочу.

– Существуют определенные правила. Не нами они заведены, и не нам их нарушать. Поторопитесь, пожалуйста.

Александр Сергеевич и капитан вышли из комнаты. Я остался один на один с диктофоном. Осмотрелся по сторонам. «Глазок» видеокамеры я заметил не сразу. Он был расположен над окном. Точно посередине оконного проема, под потолком, блеснула маленькая бусинка стекла, вписанная в рисунок обоев. Полный обзор комнаты такой объектив давать не может, фиксирует исключительно пространство возле дверей. Я, имитируя задумчивость, прошелся по комнате. Других подглядывающих устройств не было. Служба безопасности посчитала, что достаточно знать, когда и кто из гостей входит и выходит из номера. Резонно. Нужно будет запомнить на будущее, где в здешних помещениях просматриваемый сектор. Между прочим, мент с Александром Сергеевичем встречали меня, точно вписавшись в зону обзора. Случайно или нет? Думаю, не случайно.

Я включил диктофон и начал рассказывать фантастическую историю о своей жизни. Говорил о том, что я пришелец из космоса, о том, что я киборг, о том, что я потомок царей Атлантиды. Нес откровенный бред, лишь бы что-нибудь говорить, и попутно обдумывал свое положение.

Пришла пора активных действий. Нестерпимо долго я плыл по течению, пришло время брать инициативу в свои руки. Что делать – мне понятно. Весь вопрос в том, как это делать.

Кто я для милицейского капитана и особиста Александра Сергеевича? Крутой мен, вытащивший Папу из более чем непростой передряги и стремительно вошедший в авторитет. Значит, и вести себя нужно как крутой, нагло и уверенно. В конце концов я всего лишь выполняю необходимые формальности. Никому и в голову не может прийти, что бывший бомж, впоследствии мелкий бандит, столь щепетильно оберегает тайну своего настоящего имени.

Я выключил диктофон и громко крикнул:

– Входите! Готово.

Они вошли. Мент забрал у меня диктофон, а Александр Сергеевич извлек из пухлой папки, которую держал до сего момента под мышкой, чистый лист бумаги и коробочку с пропитанным чернилами куском поролона.

– Пальчики, пожалуйста, – попросил Александр Сергеевич. – Все десять. Необходимы четкие отпечатки, прошу вас.

Я послушно оставил отпечатки пальцев и невоспитанно вытер руки о чистое одеяло на широкой кровати.

Рядом с журнальным столиком я давно заметил блестящий металлический чемоданчик типа «дипломат». И вот сейчас Александр Сергеевич поднял «дипломат» с пола, водрузил его на столик, открыл. Листок с отпечатками моих пальцев вместе с диктофоном Александр Сергеевич спрятал внутри, щелкнул замками, набрал шифры, передал чемоданчик в руки капитану.

Милиционер явно искал моей дружбы.

– Не беспокойтесь, – заверил меня капитан. – В чужие руки документы не попадут. Шифр знаем только мы, а если чужой попробует открыть крышку, сработает система самоуничтожения, и все, что внутри, мгновенно сгорит! Ну, до свидания…

Мент протянул мне руку для прощального рукопожатия.

– Ты сейчас на улицу? – спросил я небрежно у капитана.

– Да, меня машина ждет, пора уезжать.

– Вот на улице и попрощаемся. Я тоже выйду, подышать перед сном охота.

Александр Сергеевич и мент озадаченно переглянулись. Распоряжений о том, что я под домашним арестом, не поступало, и в то же время шляться по территории поселка мне вроде бы ни к чему. Самсон при них пожелал мне спокойной ночи.

Ну что ж, ребята, поглядим, хватит ли у вас духу перечить фавориту Императора.

– Пошли, чего встали? Я человек новый, могу заплутать в коридорах. Кстати, закурить у вас есть?

Мент поспешил угостить меня сигаретой, и мы наконец вышли в коридор.

– Ну, веди, Сусанин, – я приобнял мента за плечи. – А зажигалка есть у тебя?

На улицу мы вышли вдвоем – я и капитан. Александр Сергеевич сначала отстал немного, затем как бы невзначай, будто бы так и надо, свернул в одно из коридорных ответвлений. Я не питал иллюзий, что ему срочно понадобилось уединиться в туалете. Стучать на меня побежал, служака хренов. Ну и пусть! Что он скажет? «Стальной пошел на улицу покурить»? И что с того? Мало ли какие причуды могут обнаружиться у фаворита. Папа спит, его по поводу моего перекура тревожить не посмеют. Попробуют связаться с Самсоном? Он, помнится, проверяет сейчас патрули. Допустим, свяжутся, ну, обматерит он перестраховщиков, дальше что? Максимум неприятностей, которые мне грозят, – это негласная слежка. Но пока суд да дело, пока будут связываться, разговаривать, решать, что делать и делать ли вообще, я буду уже далеко…

Всю дорогу я старательно заговаривал менту зубы. Бубнил в ухо о том, что мне понравилось, как он сегодня утром вел себя во время перестрелки, и что за это ему полагается премия, о которой я не забуду переговорить с Папой.

Я вел себя, как и положено крутому. Мало обращал внимания на собеседника, абсолютно игнорировал все, что происходило вокруг.

Между тем мы вышли на улицу. Фонари, венчающие изящные никелированные столбики, не горели. Окна большинства домов зашторены. Режим светомаскировки меня обнадежил, я панибратски похлопал капитана по плечу и вызвался проводить его до машины. Мент не решился мне отказать, заметил только, смущаясь, что он опаздывает, и мы ускорили шаг.

По пути нам попалась группа молодцеватых юношей призывного возраста с автоматами наперевес. Шли они быстро, молча и на нас внимания не обратили, а я все говорил и говорил не переставая, прерывался лишь для того, чтобы затянуться сигаретой. Так мы дошли до машины. Черная «Волга» ожидала возле распахнутых ворот, за рулем скучал шофер, шлагбаум впереди на КПП был опущен.

– …Пришли, кажется, – продолжаю я словоизлияния, не давая милиционеру ни одного шанса вклиниться в мой пространный, бесконечный монолог, – сейчас поедем! Давай я дверцу открою. Садись сзади, и я рядышком…

Наступил ключевой момент моей авантюры. Со стороны должно казаться, что мы с самого начала собирались вместе сесть в машину. Любая заминка может стать для меня роковой.

С ювелирной точностью бью капитана в точку дзинзо, расположенную в области почек. При ударе использую лишь силу кисти. Локоть и плечо правой руки, которой я панибратски обхватил «друга» за талию, остаются неподвижными.

Хвала Будде! Наконец-то я могу замолчать. Беспрестанно молоть чушь мне уже порядком надоело. А вот капитан и рад бы подать голос, да не может – голосовые связки сковала судорога, в глазах муть, в голове хаос. Мне понятно его состояние. Однажды дедушка наказал меня за излишнюю вертлявость во время поединка ударом в точку дзинзо, и я на всю жизнь запомнил, что это такое. Больше я никогда без крайней необходимости не поворачивался к противнику спиной. Научили.

У милиционера подгибаются колени. Плотнее прихватываю его правой рукой, нагибаюсь вместе с ним, свободной рукой открываю заднюю дверцу автомашины. Помогая себе бедром, усаживаю обмякшего милиционера на заднее сиденье, влезаю следом, несколько развязно командую шоферу:

– Поехали, братишка, мы сели!

– Почему вдвоем?

– Не твоего ума дело, ехай давай!

– Ты, что ли, этот новенький, который Папу спас?

– Ну я, какие проблемы?

– Едем, нет проблем.

Приятно, когда тебя узнают незнакомые люди в нужный момент и в нужном месте. Где шоферюга мог меня видеть? Наверное, во время нашего с Папой победоносного возвращения, когда толпа счастливых подданных выбежала встречать воскресшего владыку и нового оруженосца.

Проехав метров двадцать, машина притормозила у шлагбаума.

– Открывай давай, не спи! – крикнул шофер охране на КПП.

– Почему втроем? – Из будки охраны вышел мужик с перебинтованной головой, осветил салон карманным фонариком. – А-а-а… это ты…

– Привет! Узнал? – обрадовался я. – Голова не болит? Извини, земляк, по-другому нельзя было, я за Папу отвечал. Да убери ты свой фонарь! Не жги глаза! И палку давай поднимай, некогда нам!

Меня боялись и уважали. Ушибленный мужик опрометью бросился обратно в будку, запустил подъемный механизм, и, как только шлагбаум приподнялся, шофер до отказа вдавил педаль газа в пол. Отъезд был плановый, и внешние патрули ничем себя не проявили. «Волга» попрыгала по ухабам, благополучно добралась до благоустроенной асфальтовой дороги и помчалась в сторону Москвы.

Как и мент чуть ранее, шофер искал моего дружеского расположения и спешил воспользоваться удачным моментом.

Он незатейливо рекламировал свою пропахшую бензином персону, беззастенчиво хвастался, травил шоферские байки и прозрачно намекал, что лучшей кандидатуры, чем он, на освободившееся после утреннего инцидента со стрельбой место личного водителя Папы мне ни за что не отыскать.

Шофер так увлекся саморекламой, что не заметил странного состояния милицейского капитана. А менту пора бы и очухаться. Двадцать минут уже без сознания.

– Командир, тормозни у обочины, мне отлить надо…

Машина послушно остановилась. Я выбрался на еще теплый асфальт. Ни впереди, ни сзади автотранспорта не видно. Ночь, тишина, и только мотор «Волги» исправно урчит под черным капотом.

– Командир! – позвал я. – А ну вылазь, глянь, чего у тебя с задним бампером делается…

– Чего там случилось? – Шофер спешно вылез, обошел машину. – Ничего не вижу…

Я прихватил шофера сзади за шею. Адепты рукопашного боя называют подобный прием «крестьянским захватом». Одна рука сдавливает шею спереди, предплечье другой давит на затылок. Яремная вена – исключительно уязвимая анатомическая деталь. Если ее «перекрыть», через три секунды наступает обморок, через пять – смерть.

Я досчитал в уме до трех, ослабил захват. На дороге шофера оставлять нельзя. Придется поработать грузчиком. Кряхтя от натуги, отволок тяжелое тело на десять шагов в глубь леса. Усадил шофера спиной к дереву, вытащил у него из брюк ремень, крепко привязал аса дорожных перекрестков к толстому березовому стволу. На обратном пути к машине я прикинул в уме, сколько времени понадобится водителю-карьеристу для освобождения от пут. Получалось, что свободу он обретет не раньше полудня. Это меня устраивало.

На улице похолодало, но в салоне «Волги» по-прежнему жарко и душно. Прежде всего обыскиваю милиционера. Приватизирую табельный «макаров» и бумажник с пачкой долларов, перелистываю паспорт. Меня интересует, по какому адресу прописан капитан. Найдя и запомнив адрес, аккуратно кладу паспорт обратно во внутренний карман форменного кителя. Деньги и пистолет оставляю себе. Перебираюсь за баранку, включаю дальний свет и не спеша еду. Ехал я медленно, искал, куда бы свернуть, где можно спрятаться вместе с машиной, чтобы застраховаться от ненужных дорожных встреч.

Проехав со скоростью велосипедиста два километра, я заметил наконец уходящую вбок лесную дорожку – вполне объезженную и проходимую для легкового автомобиля. Свернул, проехал еще километр и остановился, выключил фары, заглушил мотор.

Когда я вытаскивал из машины милиционера, он застонал.

– А что случилось? – спросил капитан, открывая глаза.

Он еще плохо ворочал языком, говорил невнятно. Но ничего, процесс пошел, скоро окончательно придет в себя.

– Капитан! Меня помнишь?

– Да, ты Стальной… А что случилось, а?

– Случилось то, чего ты боялся всю жизнь. Стальной – мой оперативный псевдоним, на самом деле я полковник милиции.

– Шутишь?..

– Почему «шутишь»? Что, думаешь, все в ментуре такие, как ты, – суки продажные?

Мы беседовали в полной темноте. Только звезды над головой и серп месяца. Коррумпированный страж правопорядка лежал на травке, приходил в себя после обморока, я сидел рядом на корточках.

– Стальной, я не понял…

– А тебе и не нужно ничего понимать. Будешь делать то, что я прикажу, – останешься жить, иначе…

Я несильно ударил его ладошкой по носу.

– Ты чего?.. – Мент попытался сесть. Я не разрешил, еще раз шлепнул ладошкой по носу, чуть сильнее.

– Лежать, мразь! Сейчас ты откроешь «дипломат». Да так, чтобы внутри ничего не попортилось. Усек?

Я встал, повернулся к капитану спиной, собираясь извлечь из машины блестящий хитрый чемоданчик.

Нападения я ожидал. Более того, я его провоцировал. Мент вполне пришел в сознание и не мог не воспользоваться моментом. Как только я отвернулся, капитан вскочил на ноги и схватил меня сзади за шею.

Полчаса назад я «усыпил» разговорчивого шофера с помощью «крестьянского захвата», и сейчас меня душат тем же приемом. Забавно.

Бью каблуком дорогого черного полуботинка по носку милицейских допотопных штиблет. Капитан сдавленно кричит. Когда ломаются пальцы на ноге – это очень больно, сразу обо всем забываешь. Захват на шее ослаб. Бью локтем назад, по ребрам. Когда ломаются ребра – это еще больнее, чем сломанные пальцы. Милиционер падает, катается по земле, подвывая от боли.

Достаю с заднего сиденья «дипломат», усаживаюсь на корточки рядом с милиционером, коротко командую:

– Открывай чемодан и помни о смерти.

Милиционер неловко возится трясущимися руками с замком чемоданчика, набирает шифр. Мягкий щелчок – крышка открылась.

Достаю листок со своими отпечатками пальцев, комкаю его в руке, протягиваю мятую бумагу капитану.

– Ешь!

Он послушно берет с руки бумажный шарик и пытается жевать, а я пока перематываю кассету в диктофоне на начало. Сломался мент! Смирился с действительностью. Ему сейчас на все наплевать, сознание охватила предательская апатия, безразличие ко всему происходящему.

– Слушай внимательно, капитан! Сейчас ты быстро, четко и складно расскажешь, где прячешь деньги, полученные от Папы за доблестный труд.

В глазах блеснула искорка надежды. Продавшийся мафии капитан милиции увидел во мне «своего». Ему сейчас совсем не важно, почему я убежал от Папы, главное, ясно, что мне надо – деньги.

– У меня жена, дочь… – окрепшим голосом произнес капитан.

– Деньги дома, значит, прячешь? Отлично. Расскажешь все честно – семью не трону, обещаю.

Он заговорил. Свой адрес назвал неправильно, соврал. Отлично! А то я уже начал бояться – что мне делать, если мент вдруг назовет, где действительно припрятана его заначка? Не врываться же к нему в квартиру с чулком на голове в самом деле! Между тем мент врал дальше. Шестьдесят тысяч долларов лежат якобы под паркетной доской в комнате у дочки. Интересно, занизил он сумму своих сбережений или нет? И еще ужасно интересно, сколько Папа платит чиновнику в погонах, который «пробивает» по милицейской базе отпечатки пальцев? И на кой черт им понадобилось, чтобы я наговорил на диктофон свою автобиографию? Вполне хватило бы и отпечатков пальцев. Потом можно спокойно «в домашней обстановке» сравнить мою историю жизни с теми сведениями, что хранятся в милицейском компьютере. Непонятно. Множество вопросов без ответов. Правда, вопросов чисто «академических». Некогда мне сегодня разгадывать чужие загадки, я слишком занят собой.

Милиционер замолчал. Вопросительно уставился на меня.

– Отлично, мент! Теперь назови свой номер телефона.

Он назвал.

– А теперь я включу магнитофон, и ты наговоришь на кассету следующий текст: «Дорогая, слушай не перебивая. Сейчас к нам домой приедет один человек, скажет, что от меня, ты его пусти, он пройдет в комнату дочки и…» Ну? Понял, чего говорить? Вместо слова «дорогая» назовешь жену, как ты ее обычно называешь. Уловил суть?

Он все понял. Мы оба прекрасно знали, что с мобильного телефона, который лежал в бардачке «Волги», отсюда до названного милиционером адреса не дозвониться – далеко. Раз я прошу наговорить текст на диктофон – значит, я собираюсь уехать один. А раз я собираюсь уехать один, следовательно, милиционера я в живых не оставлю.

– Не убивай меня, Стальной!

– Не буду, не бойся. На черта мне вешать на себя мертвого мента? Кто поверит, что ты обычный бандит в погонах? И так Папа будет меня искать, не хватало еще, чтобы меня мильтоны искали.

Я говорил искренне. Убивать капитана я не собирался, но совсем по другим мотивам. Мне было важно, чтобы мент смог рассказать заинтересованным лицам про то, как Стальной пытался его выпотрошить. Мне было жизненно необходимо донести до заинтересованных лиц четкую и стройную историю моего побега.

Почему я убежал? Дураку ясно – я не хотел обнародовать свою биографию. Почему крутой бандюга, шутя идущий на мокрое и к тому же вошедший в авторитет, не хочет светиться? Причин может быть сотни. Огромный простор для фантазии. Например, я мог сидеть за изнасилование, и меня опустили на зоне. Папа не потерпит рядом с собой петуха, не пожелает стать объектом для сальных шуток. Петуха просто-напросто зарежут по-тихому, и делу конец. Петушок это понял и поспешил улететь. Можно придумать и другие, более замысловатые причины: я двоюродный брат Мурзика, я внедренный в криминальную среду агент ФСБ, я разоблаченный и разыскиваемый иностранный шпион, я болен СПИДом… и так далее и тому подобное. В любом случае последовательность моих поступков должна быть очевидна для бандитов – испугался, бежал, попытался «облегчить» мента на шестьдесят косых в «зелени». Не получилось, лег на дно.

Простая и понятная схема. А что я не бандит и даже не офицер одной из спецслужб, что я ни по ту, ни по другую сторону баррикад, никому и в голову не придет. Конечно, Папа распорядится о моем розыске. Из принципа и дабы другим неповадно было. Репутацию Властелина необходимо постоянно поддерживать. Остальному криминально-мафиозному миру я неинтересен. Ну сбежал и сбежал, черт с ним, с психом, отморозком и темнилой, без него как-то спокойнее жить. Таким образом, на моем многотрудном пути к долгожданной свободе и безвестности останется лишь одно-единственное препятствие – пресловутый Папа с его непомерными амбициями и диктаторскими замашками. Серьезное препятствие, но преодолимое.

Возможно, я перемудрил и уходить в тень нужно было много раньше. Но, как говорится, что ни делается, все к лучшему. Совсем скоро я надену маску «маленького человека» – неловкого, не приспособленного к жизни недотепы. Я стану полной противоположностью крутому разбойнику по кличке Стальной Кулак, а этот мент, который сейчас смотрит на меня снизу вверх слезящимися глазами, пройдет рядом, толкнет плечом и не заметит. Ну а пока я крут, нужно соответствовать типажу.

– Давай, мент, говори, чего приказано, не зли меня! – Я сунул диктофон под нос капитану. – Будешь тянуть – точно убью!

Я боялся, что он начнет каяться, объяснять, почему назвал неправильный домашний адрес, и поэтому последнюю реплику произнес максимально жестко.

Милиционер начал говорить. Я еле успел нажать кнопку записи. К жене он обратился ласково: «Томчик мой родной» – всхлипнул и попросил принять «блондина среднего роста и нашего возраста» по первому разряду и «сделать все, что он попросит».

– А если я попрошу ее сделать минет? – спросил я, пряча диктофон в карман брюк. – Сделает?

Мент молчал. Он ожидал смерти, он не верил, что я вот так просто сяду в машину и уеду.

Когда я устроился в шоферском кресле и завел мотор, капитана затрясло. Чего он боится? Того, что я раздавлю его колесами? Я дал задний ход.

– Не-ет! Не надо-о! – истошно заорал милиционер.

Я умудрился развернуть автомобиль на узком пространстве между деревьями, орущий бандит в милицейском кителе остался позади. Уезжая, я еще долго слышал его вопли. Надеюсь, он не потеряет рассудок, но форменные брюки запачкает, это точно!

Глава 5

Я – ниндзя

До нужного мне места на Московской кольцевой дороге я добрался к половине второго ночи. Позади остались два гаишника, разбогатевшие благодаря мне на сто долларов каждый, и абсолютно бесполезный звонок по названному капитаном телефонному номеру. Я перестраховался: вдруг мент назвал номер знакомых и после поинтересуется, был звонок или нет. Хвала Будде, телефон не ответил, и я со спокойным сердцем забросил диктофон в открытый канализационный люк. Туда же бросил и капитанское табельное оружие. Пустые хлопоты отняли у меня пятнадцать драгоценных минут. Неприятно, но не смертельно.

«Волгу» я оставил на стоянке дальнобойщиков рядом с Кольцевой. Заплатил чумазому хлопцу, страдающему бессонницей шоферу из Минска, пятьдесят баксов, попросил присмотреть за машиной. Пообещал еще стольник, когда вернусь. Соврал, что спешу к знакомой телке. Позвонила, мол, сказала: «Жених неожиданно возвращается из командировки, срочно приезжай, забирай свои шмотки, а то на помойку выброшу». Живет моя отрада недалеко, пешком отсюда десять минут. Рядом с домом дамы сердца тачку ставить опасаюсь, не хочу компрометировать чужую невесту.

Минчанин охотно поверил в мою сказку, и я не спеша побрел в сторону ближайших многоэтажек.

Скопище дальнобойных фургонов окружали буйные заросли сирени. Как только я спрятался за густой зеленой стеной, сразу же свернул. Стороной обежал автостоянку и в неположенном месте пересек магистраль, опоясывающую Москву серым бетонным кольцом.

Места были знакомыми. Давным-давно скромный обыватель Семен Ступин оборудовал в лесочке рядом с Кольцевой надежный тайник. Идти мне до него, как и до воображаемой возлюбленной, десять минут, бегом – быстрее.

Искомый тайник представляет из себя старый фанерный чемодан, в котором спрятан саквояж более современной формы и туристский зеленый рюкзак. Фанерное чудовище Ступин отволок в придорожный лесок и темной ночной порой запеленал свое сокровище в целлофан, после чего закопал на полутораметровой глубине подле приметной корявой липы. Рядышком, под елкой, совсем неглубоко, предусмотрительно была прикопана саперная лопатка.

Два часа десять минут. Я завел мотор «Волги» и выехал на трассу. На заднем сиденье лежали саквояж и рюкзак, мое небогатое наследство. В саквояже дожидался своего часа паспорт на чужую фамилию, но с моей фотографией, три тысячи долларов США и комплект одежды – джинсы, полуботинки, футболка, свитер, плащ. Семен Ступин не знал, когда понадобится одежда, в какое время года, и поэтому сформировал комплект, подходящий практически к любым метеоусловиям, за исключением лютой зимы. Сейчас, хвала Будде, на дворе жаркое лето, свитер с плащом останутся в ручной поклаже, а остальное вполне сгодится. Не ходить же мне и дальше в вечернем костюме с бабочкой. За рулем «Волги» мой наряд вполне уместен, но в толпе прохожих я буду выглядеть белой вороной.

Эх, жалко, не припасено в захоронке скромного пиджачишки! Надетый поверх футболки пиджак придал бы мне вид обнищавшего научного сотрудника. Еще очки на нос, и все – прощай, бандитское прошлое, я новый человек по имени Игорь, по фамилии Козловский, рафинированный интеллигент, жертва экономических катаклизмов новейшей истории. Когда я был Семеном Ступиным, я думал о пиджаке, но он, собака, не поместился в саквояж. Встала дилемма – либо плащ, либо пиджак. Я выбрал плащ и не угадал.

Что-то я не о том думаю. Рано превращаться в гражданина Козловского, до этого придется еще раз навестить Папу. Придется его убить, иного выхода у меня нет.

Другой на моем месте, возможно, нашел бы более изящное бескровное решение проблемы. Но я – это я, со своими плюсами и минусами, со своей системой ценностей и со своими методами решения сложных жизненных ситуаций.

Без десяти три. Сворачиваю с Кольцевой, еще пятнадцать минут выжимаю из мотора все, на что он способен, затем разворачиваю «Волгу» фарами к городу, багажником к пригороду, останавливаюсь, мотор не глушу. Беру с заднего сиденья свои вещи, отношу их на обочину. Снова сажусь за руль, жму на газ и на полном ходу выпрыгиваю из автомобиля.

«Волга» проехала еще метров пятьдесят, дорога вильнула, автомашина свалилась в кювет, протаранила мелкие деревца и врезалась в толстый еловый ствол. Может быть, все было и не совсем так, а может быть, и совсем не так. Не знаю, судьба автомобиля меня больше не интересовала.

Я бежал по дороге не оглядываясь, чуть сбавил темп лишь однажды, чтобы взять в руку саквояж и забросить на плечо рюкзак.

Брошенную «Волгу» скоро найдут мои «друзья». И что подумают? Стальной допросил мента и гнал очертя голову в город. Не справился с управлением, долбанул машину, а сам, сволочь везучая, ушел. Все просто до примитива, понятно и достоверно.

Между прочим, недавно я дозаправил «Волгу» на случай, что кто-нибудь вспомнит показания приборов. Все чисто, бензина израсходовано ровно столько, сколько необходимо, чтобы доехать от Папиного логова до места аварии. Не забыл я и про километраж. Спасибо знакомому таксисту, мастеру левых рейсов эпохи застоя-застолья. За литр пива экс-расхититель социалистической собственности, ныне бандитский водила, обучил Стального Кулака, как претворять в жизнь исторический лозунг эпохи застоя-застолья: «Тот не таксист, кто со счетчиком не дружит». Стальной был угрюмым, но любознательным бандитом.

Ну да черт с ним, со Стальным. Нету больше Стального. Человек, бегущий по дороге, уже не бандюга Стальной Кулак и еще не интеллигент Игорь Козловский. Сейчас я наконец-то могу хоть недолго побыть самим собой. Я ниндзя. За моими плечами опыт и знания многих поколений. Возможно, я последний человек на земле, до конца овладевший искусством ниндзютцу. Я реликт, пережиток Средневековья. Да, я умею пользоваться современным оружием, но у меня психика древнего воина-тени. Я не презираю смерть подобно самураям, я сам – воплощение смерти. Разве может умереть смерть? Глупость! Бессмысленное сочетание слов! Мое тело можно убить, но мой дух до последнего вздоха бренной оболочки останется спокоен, ибо для него смерть – всего лишь возвращение домой, в обитель мрака.

Я не знаю своей судьбы. Но я обязан ПРОЖИТЬ свою судьбу до конца, и поэтому я обязан сделать все возможное, все, что зависит от меня, чтобы жить. Если, несмотря на все усилия, я все же погибну, то, значит, такова моя судьба…

Я прекрасно ориентировался в лесу. До Папиного поселка осталось полчаса хорошего бега. Пора останавливаться и подготовиться к предстоящей схватке.

Моя задача сложна и на первый взгляд неразрешима. Я должен проникнуть в Папину крепость никем не замеченный. Убить его, только его одного – Папу. И столь же незаметно исчезнуть. Я должен создать иллюзию, что Папа убит кем-то из своих (или человеком Гиви). Кем угодно, только не Стальным Кулаком. Стальной бежал вчера вечером, а Папу убили много позже. Никто не станет выискивать мои отпечатки пальцев, составлять фоторобот и подробное описание внешности. Смерть Императора затмит позорный побег его неблагодарного раба, и бесхозный раб наконец сможет обрести свободу.

Саквояж я спрятал под раскидистыми лапами пышной молодой елки. Разделся донага. Достал из рюкзака серую просторную куртку и широкие холщовые штаны. Синоби-седзуку. Маскировочный костюм ниндзя. Любители кинобоевиков привыкли видеть ниндзя в черных облегающих комбинезонах. На экране смотрится красиво, в жизни абсолютно неприемлемо. Одежда для диверсионных операций не должна повторять контуры человеческой фигуры, а серый цвет меньше бросается в глаза, чем черный. Свое маскировочное одеяние я сшил сам. В период ученичества дед объяснил, как рассчитать выкройку и подобрать нужную материю.

Полусумасшедшие энтузиасты какого-нибудь военно-исторического общества любителей ниндзя-черепашек, увидев мою портняжную работу, пришли бы в ужас – это не так, тут нет складочки, там нет эмблемы и т. д., и т. п. Не спорю, мой костюм отличается от музейных экспонатов, но я шил его не для того, чтобы участвовать в театрализованных постановках из жизни средневековых японцев. Я совершенно непохож на японца. Я русский человек, у меня другой генотип. Да, я пользуюсь японской терминологией. Ну и что? Весь мир восхищался русским балетом, а между тем батманы и фуэте придумали во Франции. Похожих примеров можно отыскать множество. Если не слепо копировать оригинал, а подойти к предмету творчески, можно добиться неожиданно высоких результатов. Кстати, на ту же тему: что-то я давно не видел японских дзюдоистов среди чемпионов международных соревнований по этому виду спорта…

На голову я повязал «сандзяку тэнугуа» – полотенце-респиратор, которое предприимчивые кинорежиссеры привыкли заменять масками наподобие тех, что в ходу у омоновцев.

На ноги я надел тоби – полусапожки с раздвоенным мыском. Помню, как удивился старик сапожник в мастерской по ремонту обуви, когда я спросил, сможет ли он сшить сапоги с гибкой рифленой подошвой и так, чтобы большой палец был отделен от остальных. Я тогда объяснил, что это такие особые сапожки для альпинизма.

Я достал из рюкзака ниндзя-то, меч ниндзя. Это был меч моего деда. Как он сумел его сохранить – ума не приложу. Самая ценная вещь, которая когда-либо попадала мне в руки. Я любил свой меч и знал до последней мелочи. Понимая, что теряю время, я пробежался рукой по ножнам, нащупал съемный пенал с маленьким кинжалом и отравленными иглами внутри, отыскал пальцами метательные звездочки, четырехгранные сэнбин-сюрикэны, убедился, что стилет, спрятанный в рукоятке, легко вынимается, и только после этого приладил меч на спине за плечами.

В моей куртке было устроено множество удобных карманов для переноски разной полезной утвари. Что мне может сегодня понадобиться? Наверное, не помешает взять с собой когти-тэкаги, в буквальном переводе это приспособление называется «крючья на руки» и очень помогает при лазании по стенам. Я достал из рюкзака тэкаги, подумал немного и положил обратно. Крюки, кошки, веревки, когти на руках и ногах значительно помогают при форсировании преград, но все они издают звуки при соприкосновении с камнем, деревом и черепицей, а значит, могут привлечь внимание часовых. Если бы сегодня шел дождь, гремел гром или шумел ветер, можно было бы воспользоваться тэкаги, но сегодня на удивление тихая и спокойная ночь. Придется рассчитывать только на свои пальцы, навыки и нервы.

А вот миниатюрное взрывное устройство с дистанционным радиовзрывателем я возьму обязательно. Замечательная вещица! Размером чуть больше спичечного коробка, адская машина бабахнет с таким грохотом, что любо-дорого. Разрушительная сила практически равна нулю, но звуковой эффект потрясающий плюс клубы разноцветного дыма. Великолепная игрушка. Точно такие используют в Голливуде при съемках батальных сцен. Я получил хлопушку от директора съемочной группы комедии «Русская мафия в космосе». Фильм запустили в производство в конце 97-го года. К началу 98-го киностудия окончательно разорилась, и озверевшие от безысходности деятели киноискусства продавали все, что можно продать из реквизита. Директор фильма ходил ко мне тренироваться и приволок мне голливудское чудо в качестве платы за уроки рукопашного боя. Выходит, не зря я помнил видеобоевики. Устрою сегодня Папиным холуям кинокомедию – обхохочутся!

Ну вот и все. Маскировочный костюм на теле, шарф на голове, спецобувь на ногах, меч за плечами, американская хлопушка в кармане – я готов.

Логично было бы взять с собой что-нибудь огнестрельное. Почему я этого не сделал? Объясню на примере.

Средневековый лучник в полевых условиях способен нанести врагу гораздо больший урон, чем современный солдат, вооруженный новейшим стрелковым оружием. Этот бесспорный факт охотно подтвердит любой военный историк. Однако на подготовку квалифицированного лучника уходило десять-пятнадцать лет, а научить солдата прилично стрелять можно за несколько месяцев.

А как я уже говорил, во мне слишком много от средневекового воина. И я слишком хорошо умею пользоваться традиционным оружием ниндзя для того, чтобы злоупотреблять позднейшими разработками в области средств уничтожения человеческих существ…

Рюкзак я спрятал рядом с саквояжем. Лег на землю, расслабился. Я не стал применять специальные изощренные приемы психотехники и запрещать себе думать о чем-либо ином, кроме предстоящей акции, позволил мыслям свободно скользить в пространстве сознания. Мои мысли – легкие облачка в ясном небе души. Сейчас меня заботила не столько психика, сколько физиология. Нельзя до поры задействовать резервные силы организма, слишком мало их осталось. Прошедший день измотал мое тело. Все-таки я не биоробот и скоро сутки как на ногах…

Закрыл глаза, представил себя куском ваты в теплой воде, льдинкой под жаркими лучами солнца, растворившейся в окружающей природе. Расслабление поднималось вверх теплой волной от пальцев ног к животу, от пальцев рук к плечам. Разгладились морщины на лбу, приоткрылись отяжелевшие губы. Я слушал тишину космоса и смотрел закрытыми глазами в черноту тверди земной. Все мое естество сосредоточилось в точке дань-тянь, энергетическом центре человека и, попутно, центре тяжести человеческого тела. Точка дань-тянь расположена на четыре пальца ниже пупка. Каждый чувствует ее по-своему. Я воспринимаю дань-тянь как круглую субстанцию объемом с большой спелый апельсин. Когда мой энергетический центр активируется, я чувствую примерно то же, что при скоростном спуске с крутой горы на лыжах. Ни с чем не сравнимая приятная щемяще-сладкая тяжесть внизу живота. Ощущение, близкое к оргазму.

Все свое внимание концентрирую на дань-тянь и отдаю мысленный приказ – бросить энергию из точки сосредоточения в конечности. Мгновенно вскакиваю, без пауз и заминок перехожу из состояния полного расслабления в состояние абсолютного сосредоточения.

Бегу по лесу. Стремительно и бесшумно. Мои ноги получили приказ не наступать на предательски хрустящие ветки. Они сами находят дорогу. Я почти не смотрю на землю. Непроглядная чернота ночи сменилась зыбкой предрассветной мглой. Мистики полагают, что сумерки – время, когда два мира, человеческий и потусторонний, соприкасаются. Сейчас я существо, принадлежащее сразу обоим мирам. Я смертный человек и демон смерти одновременно. Объяснить подобное мироощущение невозможно, его можно только пережить. Оно знакомо лишь мастерам единоборств и воинам. Достаточно небольшого волевого усилия – и человек перестанет существовать, останется только демон в человеческом обличье. На смену рассудку приходит интуиция. Непознанное шестое чувство полностью подчиняет себе остальные пять человеческих чувств, время течет медленнее, такие понятия, как «радость», «грусть», «страх» и «отчаяние», теряют смысл.

Я мчался по лесу. Человек, в любую секунду готовый превратиться в демона. Из глубин памяти всплыл отрывок из кодекса древних воинов-ниндзя клана Тогакурэ: «Звезды – мои глаза, ветер – мои уши… тень – моя суть… Моя сила – в моем упорстве… Моя власть – это я сам, железо – мое тело, мое решение – это мой закон!.. Мой дух – мой единственный друг… Свобода брать и отдавать жизнь – моя стратегия, использование момента – мой единственный шанс… Приспосабливаемость к обстоятельствам – мой принцип, неуловимость ветра – моя тактика, изворотливость ума – мое счастье… неуязвимость – моя крепость. Понимание сути без размышлений – мой меч!»

Первый патруль я почувствовал в километре от поселка. Человека в лесу легко почувствовать, если умеешь. В индийской йоге существует асана оленя, которая позволяет ощущать присутствие людей в радиусе двух километров. Ниндзя пользуется специальными приемами для обнаружения спрятавшегося противника только в период ученичества. С ростом мастерства эта благоприобретенная способность не требует никаких особых телодвижений и сосредоточений. Так же и начинающие гипнотизеры изощряются в замысловатых пассах и сложных речевых формулах, а их более зрелые коллеги могут подчинить человека одним движением зрачков.

Патрульные лежали рядком, спрятавшись за стволами деревьев. Цепочка из шести человек на расстоянии визуального контакта. У каждого прибор ночного видения на лбу и автомат в руках. Я смог рассмотреть экипировку патрульных, когда оказался у них за спиной, для этого мне пришлось обежать засаду и вернуться назад. Теряю время, но приобретаю информацию. Наличие у патрульных приборов ночного видения меня обрадовало – в предрассветных сумерках такие приборы скорее обуза, чем помощь. Стоят дорого, разобьешь ненароком, потом объясняйся, и непонятно – пора их уже снимать, светает вроде, или еще рано, темновато все же.

Следующую патрульную группу я повстречал на опушке. Двое балбесов помогали третьему снять с бритой головы злополучный прибор ночного видения.

Если бы я работал на поражение, эти две патрульные группы были бы уже обезврежены… Если бы да кабы… Нельзя мне сегодня гасить всех подряд, хотя бандиты и заслуживают смерти. Подмосковная бойня привлечет слишком много внимания, и компетентные органы легко идентифицируют Семена Андреевича Ступина со Стальным Кулаком. Как говаривали китайские мудрецы в похожих случаях: «Не дергай тигра за усы».

Между прочим, я нисколько не переоцениваю свои силы и возможности. При желании давно бы мог превратить Папин поселок в пепелище. Извне сражаться с засевшими в поселке бойцами непросто, но изнутри вполне комфортно. Мента и особиста Александра Сергеевича я бы положил сразу, как только меня попросили оттиснуть пальцы. Черт с ними, с камерами слежения. Самсон рассказал мне, где находится «центр управления» – в доме напротив КПП. Крутой Стальной Кулак легко мог бы найти повод для посещения «центра». До этого следовало полюбопытствовать, где хранятся боеприпасы. Думаю, «оружия массового уничтожения» у Папы припасено достаточно. И канцелярская крыса, Александр Сергеевич, перед смертью охотно рассказал бы, где искать гранаты и гранатометы. Если очень нужно, я умею заставить человека говорить. Далее все по схеме – вырубаются система слежения и средства связи, блокируются ворота, но ограждение остается под током. Устроить в поселке панику, имея достаточно гранат под рукой, я бы смог и сам бы оповестил Папу: дескать, опять предательство – половина охраны на стороне зверски убиенного Мурзика, несчастный Самсон пал от руки заговорщиков, территория заминирована… Я, единственный верный человек, манипулировал бы Папашей как хотел. Они бы сами друг друга перебили! Немного интриг, самая малость ловкости и удачи, в результате сотня трупов и сгоревшие дотла дома. Даже сейчас можно шутя устроить панику. Положить патрульных, пострелять по поселку, а потом спокойно проникнуть за ограждение и поджечь пару домиков…

К сожалению, я вынужден избрать иной план действий, в соответствии с которым все бандиты останутся живыми и здоровыми, все, кроме Папы. А если меня засекут с мечом за спиной и хлопушкой в кармане – я обречен. Убежать-то я убегу, но после недолгих размышлений и сопоставлений господа бандиты поймут, что псих в серых одеждах и Стальной Кулак – одно лицо. Далее раскрутится маховик негласного следствия, и все – крышка. Единственное, что мне останется, – обработать пальцы кислотой и сделать пластическую операцию лица. С тремя тысячами в заначке это практически невозможно. В общем, выражаясь высокопарно, у нас с Папой честная дуэль. На его стороне две сотни глаз, мимо которых я должен пробраться незамеченным, на моей стороне древнее, практически забытое искусство ниндзютцу – искусство быть невидимым…

По земле стелется предрассветный туман, капли росы влажно блестят в траве. Туман – это хорошо. Туман – это просто отлично! Туман – мой друг, такой же надежный, как и его сестра – темнота. В отличие от бойцов, охраняющих Папу, я умею видеть в темноте. Меня этому учили. Несколько месяцев я, мальчишка, сидел в подвале дедовского дома. Сначала казалось, что вокруг сплошной мрак, потом глаза привыкли, и света, пробивающегося через половицы, оказалось вполне достаточно, чтобы видеть окружающие предметы. Через несколько дней дедушка закрыл щели в половицах, снова мрак кругом, и снова через какое-то время обнаруживаешь, что закрыты не все щели и попадающего в подвал света вполне достаточно, чтобы сначала различать неясные контуры, а потом и видеть все вокруг.

Ползком я добрался до домика охраны, того самого КПП, который брал штурмом вчера вечером. Ограда вокруг поселка высока и доходит до самой земли. Везде, кроме участка подле раздвижных ворот. Здесь строители схалтурили самую малость. Секция ограждения рядом со штангой ворот чуть-чуть перекошена, в результате под ней можно пролезть, если очень постараться. Зазор между землей и металлом в самом широком месте сантиметров сорок. Обычное российское разгильдяйство. Никто не подумал о том, что преграду будут преодолевать на самом охраняемом участке. Ограда под током, рядом пост охраны, фиг с ним, ну кто сюда полезет! Я полезу. Я эту дырочку давно приметил и, пока Папа целовался с мертвой головой Мурзика, успел хорошенько запомнить каждый камешек, каждую травинку рядом с прорехой.

На КПП усиленный патруль. Шесть мужиков топчутся на дороге, курят в кулак, переговариваются шепотом. Моего знакомого с перебинтованной головой не видно. Наказали парня за то, что выпустил меня из поселка, не проконсультировавшись с начальством. Поделом.

Замираю в метре от ограды. Слышу, как в мою сторону идет один из охранников. Под ногами у него шелестит трава, хрустит песок. Обернуться не могу. Любое движение, и я выдам себя. Неужели он услышал, как я ползу? Не может быть. Я уже обогнул домик охранников. Я их не вижу и не слышу, значит, и они меня не должны засечь.

Охранник остановился в нескольких шагах от меня, шуршит одеждой. Что он делает? Зажурчала жидкая струйка. Ясно! Отошел мужик за будку помочиться, а я уже собрался его кончать. Обидно было бы сорвать операцию из-за того, что кому-то вдруг захотелось пописать. Из-за подобных пустяков, как правило, и рушатся самые амбициозные планы. И я тому живой пример. Не пожелай позавчера боксер Сова набить морду каратисту Стальному Кулаку, сейчас в поселке пировал бы Мурзик, а я спал бы в обнимку с Оленькой.

Струйка иссякла. Мужик довольно фыркает, возится со штанами. Слышу удаляющиеся быстрые шаги. Теперь можно ползти дальше. Медленно и плавно приподнимаю голову, осматриваюсь.

Передо мной три дома-замка. За ними круглое озерцо и еще три дома. По периметру внешнего ограждения со стороны поселка тянется асфальтированная дорога, достаточно широкая, чтобы на ней смогли разъехаться два автомобиля. Асфальтовая лента окружает каждый из домов и озеро посередине. Планировка поселочных магистралей напомнила мне привычную карту Москвы – вокруг озера Садовое кольцо, от него расходятся радиальные ветки и врастают в Кольцевую магистраль, опоясывающую скопище жилых строений. Не забыл здешний мэр и о зеленых насаждениях. Вокруг внешней ограды узкий травяной газончик. Дома окружают газоны более солидные и ухоженные. На каждом обязательная группа из трех «кремлевских» голубых елочек и рядом живописная россыпь гранитных валунов в прибалтийском стиле.

По дороге вдоль внешнего ограждения группами прогуливаются внутренние патрули. Отсюда мне хорошо видно две такие группы. В одной три человека, в другой – пять.

Никакой определенной схемы передвижений скорее всего нет. Ребята устали, напряжение первых часов дежурства прошло, все надоело, и очень хочется спать. Смешно, но внешне бандитские патрульные напоминают ставший привычным для Москвы милицейский вооруженный патруль. Та же размеренная походка, те же автоматы на боку, и даже темные адидасовские костюмы в полумраке могут сойти за серую милицейскую униформу.

Рядом с воротами, совсем недалеко от меня, замерли автомобили: «Мерседес», автобус «Икарус» и две «Волги». На автобусе, наверное, подвозили подкрепление местной охране, пока я парился в сауне.

Медленно проползаю под металлической ажурной решеткой, стараюсь не думать о том, что она под током. Прополз. Двое патрульных идут в мою сторону, но сейчас я вижу только их ноги, нормальному обзору мешает ряд автомобилей. Раз я их не вижу, значит, и они меня.

Крайний в ряду и самый ближний от меня автомобиль – «мерс» Самсона. Бесшумно ползу по асфальту, возле колес красавца «Мерседеса» падаю на живот, перекатываюсь под днище машины, замираю. Патрульные проходят рядом, слышу их негромкие голоса.

– Давай к озеру сходим.

– Нельзя, там и без нас народу полно.

– Жалко… Сигарету дашь?

– Нет. Кончились сигареты…

– Жалко… А времени сколько, скажешь?

– Четыре уже, скоро совсем светло будет… Курить охота, мочи нету!

– Не тереби душу…

Да, совсем скоро рассветет. Нужно торопиться. «Мерседес» припаркован возле левого угла здания, расположенного прямо напротив ворот. Еще левее домик, в котором мы вчера поздно вечером ужинали в тронном зале. Папа говорил мне, что каждый раз меняет место ночлега. В котором из шести домов он ночует сегодня? Сейчас я это узнаю.

Достаю из кармана американское взрывное устройство, кладу его рядом с колесом «Мерседеса». Лежа на асфальте, прекрасно вижу пушистые елки на газоне возле дома, давшего мне вчера кров и ужин. Двое страдающих от недостатка никотина патрульных отошли довольно далеко, можно действовать. Выползаю из-под машины и ящерицей преодолеваю открытое пространство между «Мерседесом» и декоративными деревьями. Ползу быстро и бесшумно, гладя животом сначала шершавый асфальт, потом мягкую, влажную от росы траву. Плавно, без резких движений ныряю в колючие еловые ветки. Три елочки растут совсем рядом, однако мне вполне хватает места между их косматых стволов. Удобно сажусь на корточки, достаю из кармана пульт дистанционного управления голливудской игрушкой, жму на кнопку.

Оглушительный взрыв, яркое пламя и желтый дым! Не понимаю, зачем киношникам понадобилась столь звучная хлопушка? Все равно ведь отснятый на площадке материал потом попадает к звукооператору, который в студийной обстановке производит перезапись шумов. Ну да ладно, не моего ума это дело, главное, эффект потрясающий – вокруг «подорванной» машины беготня и суета охраны. Кажется, сюда сбежались все бандиты в поселке. Эх, сейчас бы их из автомата…

Примечательно, что не сработала автомобильная сигнализация. Думаю, ее там просто нет – особый бандитский шик: не боюсь я, мол, угонщиков, меня и мое авто все знают и тронуть не посмеют.

– Быстро оцепили объект! – Это голос Самсона, его самого я не вижу, но слышу отлично. – Быстро, мудаки!!!

Что такое «объект», мне понятно без пояснений и уточнений. Объектом Самсон назвал дом, в котором Папа коротает сегодняшнюю судьбоносную для него ночь.

Человек двадцать послушно бегут к дому, рядом с которым я спрятался. Не ожидал! Выходит, Папа решил сегодня всех перехитрить. Как я понял – общеизвестно, что Папа каждую ночь проводит в одном из шести домов поселка и каждую ночь в другом. Вчера он поссорился с Гиви, ждет нападения на поселок, и что же? С точки зрения Гиви, Папа никак не может остаться на ночь в том же доме, где произошла ссора. А он остается! Мудро!

Папа хитрый, но я еще хитрее. Моя уловка с хлопушкой сработала – бандиты услужливо указали, под какой крышей искать их главаря. Я бы на месте Самсона отдал распоряжение в нештатной ситуации брать под охрану «пустышку», здание, где Папы в настоящий момент нет и быть не может, и таким образом отвлек основной удар вероятного противника от истинной цели. Но для Самсона столь тонкая стратегическая игра недоступна. Самсон пытается решить одновременно две несовместимые задачи – сберечь Папу от врагов и выслужиться перед хозяином, выказать свое служебное рвение.

– …Остальным рассредоточиться по территории, и кто-нибудь быстро мне ведро воды! – орал Самсон храбро, бегая вокруг «Мерседеса». Остальные бандиты близко к машине подходить опасались.

Я внимательно слушал крики ретивого Самсона и гомон голосов его подчиненных и при этом зорко следил за окнами взятого под охрану дома.

Папа игнорировал новомодные стеклопакеты и жалюзи, он отдавал предпочтение добротным дубовым рамам и классическим занавескам на окнах.

Одна из занавесок в окне на третьем этаже дрогнула. Из оцепленного дома наблюдали за толчеей вокруг «Мерседеса».

Топот ног, плеск воды, Самсон залил источник дыма; вонь и смрад, кашель и снова рокочущий бас Самсона:

– Дымовуху какая сука под машину кинула?!

У наблюдателя на третьем этаже не выдержали нервы. Отсутствие новых взрывов и стрельбы спровоцировало его на глупейший поступок.

Занавеска резко ушла в сторону, окно распахнулось, и я увидел знакомую озабоченную Папину физиономию.

– Что?! Что там случилось?! – заорал Папа, свесившись с подоконника.

– Папа! Закройте окно! – прокричал в ответ Самсон. – Сейчас же закройте! Вокруг могут прятаться снайперы!

Какие, к черту, снайперы? Будь рядом снайпер, он давно бы уже «снял» Папу, как только тот начал баловаться с занавеской. Пуленепробиваемые стекла? Ну и что? Можно из гранатомета стрельнуть со снайперской точностью. Просто и надежно.

Да что там гранатометчик! Сейчас и я бы мог его убить с необычайной легкостью. Ножны моего меча при желании можно использовать в качестве фукайа – духового ружья, и силы моих легких вполне хватит, чтобы отравленная игла долетела до третьего этажа и вонзилась в Папину шею. (Слишком экзотично? Плевать! Практика показывает – чем больше вопросов у следствия, тем меньше шансов у следователей найти на них ответы.) Приблизительно так я и планировал устранить мафиози. Думал – обнаружу, в каком из домов он сегодня ночует, устрою засаду, продумаю пути отхода и буду ждать. Я планировал убить Папу до полудня, а с последующим уходом можно и повременить. Днем уходить не очень удобно. Думал, отсижусь где-нибудь в тихом месте до ночи, поиграю в прятки с бандитами и под прикрытием темноты спокойно исчезну с территории поселка. Но неожиданно слепой случай поменял мои планы. Теперь я знал не только интересующий меня дом, но и этаж, а также то, что окна опрометчиво не оборудованы сигнализацией.

Между тем Папа послушно испугался и отпрянул от окна. Створки прикрыл, но не до конца. Это хорошо! Это просто замечательно! Забраться по стене до приоткрытого окна мне раз плюнуть.

От моего убежища до стены дома расстояние в пять шагов, но дом оцеплен. Сквозь еловые ветви вижу пятерых боевиков. Выстроились вдоль стены, глазеют по сторонам, автоматы сняты с предохранителей, пальцы на спусковых крючках. А на улице стремительно светлеет. Еще десять-пятнадцать минут, и станет совсем светло, как днем. Хорошо бы успеть совершить восхождение на третий этаж, пока подруга-ночь еще не окончательно сдала свои позиции.

– Я приказал рассредоточиться по территории! – шумно злился Самсон. – Найду шутника, кто дымовуху-петарду запалил, – яйца отрежу!

Поспешное шарканье множества ног по асфальту, гулкие уверенные шаги Самсона. Он идет в мою сторону, вот ступил на газон, вышагивает совсем рядом с елочками, я даже чувствую запах одеколона, которым он вчера вечером обильно обрызгал свое тело после бани.

– Оцепление! – рявкнул Самсон не останавливаясь. – Марш все за мной к крыльцу на инструктаж!

Самсон, продолжая ругаться, скрылся за углом. Ребята, что стояли вдоль стены с моей стороны дома, трусцой побежали вслед за ним «к крыльцу» – так он называл пристройку, через которую можно попасть в здание.

Использование момента – мой главный шанс! Сейчас все, кто стоял вокруг дома, сгрудились вокруг Самсона «у крыльца» за углом. Остальная бандитская братия, согласно приказу, спешит «рассредоточиться по территории», а получив приказ, боец, как правило, спешит его выполнять и не оглядывается в сторону командира. Сколько могут длиться нравоучения Самсона? Как долго «рассредоточивающиеся» бойцы будут послушно разбегаться по сторонам, затылком чувствуя суровый взгляд командира, опасаясь оглянуться и встретиться с ним глазами? Минуту, не более! Всего одна минута есть у меня в запасе, чтобы вскарабкаться по отвесной стене и исчезнуть за створками незапертого окна. Шестьдесят секунд общей истерики, жажды деятельности и страха за собственную задницу.

Выползаю из-под укрытия голубых еловых ветвей, через мгновение я уже «на стене», как говорят альпинисты. Дома в Папином поселке облицованы грубоотесанным серым гранитом, как и подобает настоящим рыцарским замкам. Хвала Будде – крестный отец отдал предпочтение архитектурному ансамблю в стиле Вальтера Скотта, а не фантазиям на тему «города будущего» а-ля новое здание «Газпрома».

Лезть вверх по стене несложно и удобно. Искусство взбираться на естественные и рукотворные преграды в ниндзютцу называется «сака-но-бори». Дедушка начал обучать меня скалолазанию, когда мне было пять лет. Сначала я учился чувству баланса. Дед укрепил толстое бревно невысоко над землей, получилось нечто наподобие знакомого всем гимнастического снаряда. Я учился ходить по бревну, поворачиваться на нем, прыгать. Постепенно дед поднимал бревно все выше и выше, а само оно становилось все тоньше. Потом бревно заменила жердь, потом туго натянутая веревка, еще позже – веревка провисшая. Параллельно дедушка учил меня висеть. Уже в шесть лет я мог пробыть в состоянии виса, уцепившись руками за ветку дерева, более десяти минут. Но до ветки, на которой нужно зависнуть, необходимо было еще и добраться. Поначалу дед выбирал толстые сучковатые стволы деревьев, затем стволы гладкие, без сучка без задоринки. И ползать по деревьям я учился не только вверх, но и вниз.

И упражнения на баланс и лазание по деревьям, и вис на руках – все это были лишь сопутствующие уроки. Основная дисциплина – скалолазание – требовала, помимо чисто физических навыков, умения управлять своей психикой и использовать так называемую внутреннюю энергию: ки – по-японски, ци – по-китайски.

Научиться пользоваться ки и «врастать» в камень можно только «на стене». Теоретически все до банальности элементарно: нужно всего лишь мысленно устремиться «в глубь камня», прилипнуть к нему всем телом, стать его частью и сконцентрировать ки в кончиках пальцев верхних и нижних конечностей, а затем перемещаться вверх или вниз, в зависимости от необходимости, по принципу – «три конечности держат тело, четвертая ищет точку опоры». Ничего сложного! На словах… На деле – годы упорных тренировок, прежде чем почувствуешь, что ты и камень – единое целое, и прежде чем пальцы сами научатся искать малейшие выступы и впадины на отвесной поверхности…

Забраться по стене до приоткрытого окна мне, как я уже говорил, раз плюнуть. Я начал тренироваться по системе «сака-но-бори», когда мне было пять лет, закончил в пятнадцать…

Внутренний хронометр исправно отсчитывает секунды. Подъем занял почти всю отпущенную благосклонной судьбой минуту. Я перевалился через подоконник в унисон с шагами внизу – ребята из оцепления занимали свои места вокруг охраняемого дома.

Плавно прикрываю за собой окно, осторожно щелкаю шпингалетом. Все – теперь окно закрыто изнутри. Кроме меня, никто не заметил, что Папа забыл закрыть окно. Будем считать, что это не я, а он позаботился о шпингалете.

Осматриваю комнату. Она оказывается очень похожей на тот гостевой номер, в котором вчера вечером я познакомился с Александром Сергеевичем. Значит, и «глазок» видеокамеры спрятан там же – прямо над моей головой, чуть выше окна. Если я ошибаюсь, через пару секунд поднимется тревога и вся операция будет провалена.

Я не ошибся. Матовая пуговка линзы там, где ей и полагается быть. Отлично! Пока я не в кадре. Прикидываю угол обзора «видеоглазка», отмечаю для себя, куда можно и куда нельзя ходить. Интересно, как я смогу подойти к двери и остаться вне поля зрения наблюдателей?.. Стоп! А кто закрыл дверь на задвижку? Папа? Он не мог – дверь закрыта с внутренней стороны. Что же получается? Или Папа прошел сквозь стену, или он до сих пор в комнате… В комнате Папы нет, следовательно…

Створка стенного шкафа чуть-чуть приоткрыта. Сам шкаф вне сектора видеообзора. Бесшумно ступая по ковру, подхожу к шкафу. Нет, внутри Папа не прячется – это и ежу ясно, однако в шкафу должен быть оборудован потайной ход в секретное помещение без окон, без дверей. Папа услышал взрыв, понервничал минуты полторы и не удержался, вылез из тайника взглянуть, что на свете делается.

Открываю шкаф. Внутри пусто. Деревянный прямоугольник с крючками на задней стенке. Крючков много – двенадцать штук. Очень хочется сразу же начать дергать за крючки: очевидно, что один из крючков запускает механизм, открывающий проход в соседнее помещение. Хотя почему один? Логично предположить, что нужно в определенной последовательности воздействовать (нажать? сдвинуть?) на несколько крючков… Мда… задачка, достойная компьютерной игры… Думай, ниндзя, думай… Придумал! Точнее – вспомнил! Папа высовывался из окна, опираясь руками на карниз. Металлический карниз не блистает чистотой, не протирали его уже давно, это видно невооруженным взглядом. К тому же сейчас раннее утро, туман, вследствие чего металл чуть-чуть влажный. Папа, безусловно, запачкал руки, а потом грязными пальцами вертел (или нажимал) крючки. Они сделаны из светлой пластмассы, на них должны остаться следы…

Залезаю в шкаф, внимательно осматриваю каждый из двенадцати пластмассовых завитков. Занятие, достойное Шерлока Холмса. Еле заметные отметины нахожу на первом, пятом и последнем, двенадцатом крючке, если вести отсчет слева направо. Закрываю глаза, кончиками пальцев касаюсь крючков с отметинами. Двенадцатый самый влажный. Третий и первый вызывают одинаковые ощущения. Полностью отдаюсь во власть интуиции. Дотрагиваюсь до третьего крючка подушечкой указательного пальца, чувствую легкое покалывание, слабое тепло. Трогаю первый крючок. То же покалывание, но менее интенсивное, тепла не чувствую. Все очень субъективно, я это понимаю, но ведь экстрасенсорика и построена на субъективных ощущениях…

Итак – двенадцатый, третий, первый. Что ж, попробуем…

Двенадцатый крючок повернулся вокруг своей оси со слабым щелчком. Следующий – номер три. Поворот, щелчок. Теперь первый…

Громкий щелчок, скрежет шестеренок, и задняя стенка шкафа отъезжает в сторону.

Я не стал дожидаться, пока замаскированная дверь полностью откроется. Как только стало возможно, втиснулся в узкую щель и сразу же упал на пол. Вовремя! Пуля прожужжала выше, ударилась о стену, срикошетила и, взвизгнув, стукнулась об пол рядом со мной.

Отталкиваюсь от пола, бросаю тело вперед, торпедой налетаю на стрелка и успеваю выбить у него из рук пистолет прежде, чем он второй раз нажмет на курок.

Короткий несильный удар большим пальцем в висок – стрелявший обмяк. Он больше не опасен. Теперь можно и осмотреться.

Небольшая комната, шесть-семь квадратных метров, не больше. Как я и предполагал, окон нет. Тусклая электрическая лампочка под потолком. Огромный железный сейф в углу, столик с прохладительными напитками и сигаретами, узкая кожаная кушетка. Вот и все убранство «секретной комнаты». На кушетке, нелепо раскинувшись, лежит Папа. Мой удар лишил его чувств. Пистолет с глушителем валяется на полу.

На стене, рядом с открытым сейчас тайным ходом, две кнопки, красная и синяя. Нажимаю на синюю. Щелчок, скрежет. Стенка хитрого шкафа возвращается в исходное положение. Мы с Папой вдвоем в замкнутом пространстве, как два жука в банке.

– Кто ты?.. – Жук-навозник очнулся.

Я размотал шарф, открыл лицо.

– Стальной?!

Заученным движением выхватываю меч из ножен.

– Говори быстро! – поднимаю меч над головой. – Говори все, что хочешь сказать. Как только мне станет неинтересно, я опущу меч. Твой труп будет очень похож на труп Мурзика. Понял меня?

– Стальной! Не убивай меня! Меня нельзя убивать! Если я умру, компьютер автоматически отправит на электронный адрес Федеральной службы безопасности и на адреса крупных газет, телевидения и прокуратуры пакет документов с информацией обо всех московских боссах. Убив меня, ты, Стальной, прямо или косвенно подставишь своих хозяев, кем бы они ни были…

– Интересно, как компьютер узнает, что ты сдох?

– Раз в месяц я должен вводить в программу одному мне известный пароль…

– Ясно! – перебил я лихорадочный Папин лепет. – Пароль ты, конечно, не скажешь или скажешь неправильно. Ломать все твои компьютеры здесь, в поселке, и в городе бесполезно. Они скорее всего объединены в сеть, и информация неоднократно сдублирована… К тому же ты, конечно, позаботился и ввел закодированную информацию в Интернет… Скажи – сведения, собранные Александром Сергеевичем, тоже…

– Да! И они тоже! Все, что известно про своих и чужих. Абсолютно все попадет куда следует!

– Предположим, я испугался, и что же мне делать? Харакири?

– Видишь сейф в углу? Подойди, открой его. Код номерного замка пятьсот двадцать четыре двести.

– Открой сам, а я пригляжу за тобой. И без глупостей!

Папа кинулся открывать сейф. Страх перед моим обнаженным клинком отступил. Папа был возбужден и уверен в себе. Давно припасенная на самый крайний случай карта, по мнению мафиози, била любые мои козыри.

Сейф покорно открылся перед своим хозяином. Полок внутри не было. На самом дне железного ящика лежал скромный черный «дипломат» и поверх него ручной фонарик, работающий на батарейках.

Папа вытащил из сейфа фонарь и «дипломат», потом, к моему немалому удивлению, встал на четвереньки и полез внутрь железного ящика.

– Папа, ты чего там делаешь?

– Сейчас, Стальной, одну секунду… – Внутри сейфа что-то звякнуло, заскрежетало. – …Вот и все, смотри!

Мафиози вылез из сейфа, и я заглянул в металлическое нутро несгораемого шкафа.

Днище сейфа исчезло, вместо него зияла пропасть уходящего вниз колодца.

– Там есть ступеньки, – объяснил Папа, – металлические скобы торчат из бетона, спускаться удобно, я пробовал. Сначала лезешь вниз, потом ползешь по трубе, освещаешь себе путь фонариком. Замаскированный выход на опушке леса. Об этом ходе никто не знает. Все эвакуационные коммуникации рыли бомжи, после чего их ликвидировали.

– Предлагаешь мне смыться?

– Да, но не пустому. Смотри сюда!

Папа схватил «дипломат», открыл крышку. В «дипломате» лежали деньги. Пачки стодолларовых купюр в банковских упаковках, поверх них синий заграничный паспорт, электробритва и зубная щетка.

– Это тебе не нужно. – Папа выбросил из «дипломата» паспорт, щетку и бритву. – Для себя готовил на экстренный случай. Бери деньги и уходи. Меня можешь связать. Ну? Чего ты ждешь? Сколько тебе обещали за мое убийство? Пятьдесят тысяч? Сто? Бери, здесь гораздо больше…

– Ты совсем сдурел, Папаша. Забыл, что вчера я мог тебя убить спокойно и неторопливо в любой момент? Зачем же я так рискую сегодня? Не подумал?

– Действительно… – Он наморщил лоб. – Ничего не понимаю. Кто твои хозяева? Что им от меня нужно? И как ты…

Папаша упорно не хотел воспринимать меня как самостоятельную личность. Все его догадки и версии строились на поиске сложного многоходового заговора «больших людей». Логическая цепочка никак не складывалась, неопределенность пугала гораздо больше, чем мой занесенный для удара меч.

– Сделаем так, – я в очередной раз перебил любознательного мафиози, – ты возьмешь «дипломат» с деньгами и полезешь первым, а я с фонарем полезу следом за тобой. Понял?

– Тебе велели взять меня живьем?

Я махнул мечом. Остро заточенное лезвие срезало прядь волос на Папиной лысеющей голове.

– Полезай быстро! Без разговоров!

Он подчинился. Сразу же стал послушным, молчаливым, готовым на все. Он шутя распоряжался чужими жизнями, но очень любил свою.

Нелепо прижав к животу «дипломат» с деньгами, Папа полез в бетонную трубу, построенную смертниками-бомжами для спасения его драгоценной шкуры. Когда плешивая голова крестного отца скрылась в шахте «эвакуационной коммуникации», я подобрал разбросанные на полу мелочи – пистолет, паспорт, зубную щетку и электробритву, рассовал их по карманам, взял в руки фонарь и последовал вслед за Императором.

Дверца сейфа захлопнулась за мной. Замки щелкнули, я не забыл поменять шифр на лицевой панели, и вряд ли теперь кто-нибудь, даже Самсон, сможет открыть сейф с двойным дном.

Спускались вниз долго, Папа не отличался особой ловкостью. Когда спуск наконец закончился, передвигаться стало значительно легче. Бетонная труба вполне позволяла идти, согнувшись в три погибели. Я освещал путь фонарем и подгонял своего поводыря острием меча.

Сюрприз ожидал меня на выходе из подземелья. Здесь опять пришлось ползти вверх, но не высоко. Тринадцать металлических перекладин – и мы уперлись в крышку люка, запертую на кодовый замок.

– Хорош бы я был, Папаша, если бы тебя послушал. Теперь я представляю, как себя чувствует мышка в мышеловке с куском бесплатного сыра в зубах. Ну чего трясешься? Давай открывай замок! Комбинацию цифр не забыл, часом?

– Девятнадцать, шестнадцать…

Папа открыл замок, поднатужился и с трудом сдвинул крышку люка. Между прочим, это было совсем не просто – сверху крышку прикрывал толстый слой дерна, – но страх перед клинком моего меча заставил хилые мускулы мафиози работать с необычной для них результативностью.

Мы выбрались наружу. Опушка леса – знакомая диспозиция. Я убрал меч в ножны, достал из складок одежды Папин пистолет.

– Давай двигай вперед! Лесом, вдоль опушки!

– Что ты собираешься…

– Молчать! Пристрелю. Иди давай…

Пока я беседовал с Папой и ползал с ним по тайным подземным ходам, на улице совсем рассвело, туман рассеялся, звонко пели птицы в ветвях деревьев, стрекотали кузнечики в траве. Наступил новый летний день, жаркий и солнечный.

Я вытащил из кармана Папин загранпаспорт, небрежно бросил его на землю. Пусть потом найдут, пусть думают, что беглец его нечаянно выронил.

Патруль я заметил первым, остановился. Папа продолжал двигаться вперед, спотыкаясь о корни деревьев. «Дипломат» с деньгами он бережно прижимал к груди, как малого ребенка, надеялся, что, пока деньги у него, я не выстрелю.

Трое патрульных бесшумно шли по лесу, нам навстречу. Еще несколько секунд – и они нас заметят.

Целюсь через Папино плечо в высокого рыжего парня. Стреляю. Глушитель полностью поглотил звук выстрела. Рыжий патрульный вскрикнул, схватился руками за живот. Остальные двое пугливо присели, выставили вперед автоматные стволы, завертели головами.

– Не стреляйте! – заорал Папа. Он увидел наконец патрульных и опрометью бросился к ним навстречу. – Не стре…

Длинная автоматная очередь. Папа замолчал, замер, покачнулся и рухнул на спину. «Дипломат» раскрылся при падении, и пачки долларов рассыпались по мертвому телу.

Лица у Папы больше не было. Пули, выпущенные из огнестрельного шедевра Калашникова, превратили Папину голову в кровавое месиво.

Бесшумно падаю на землю, бросаю пистолет рядом с трупом мафиози и быстро ползу в лес. Меня никто не заметил. Меня здесь не было.

Шутник-идиот взорвал петарду под «Мерседесом» главного телохранителя, нервы у главного охраняемого не выдержали, и он пустился в бега, прихватив с собой фальшивый паспорт и энную сумму наличных. Выбравшись из поселка через секретный подземный ход, беглец напоролся на патрульных, не признал своих, сдуру выстрелил, потом опамятовался, но было поздно…

Я бежал по лесу. Легко и с удовольствием. Я улыбался, я представлял себе, что начнется вскоре, когда сработает информационная мина, заложенная покойным в компьютерные сети. Само собой, бандиты при погонах и разбойники с бритыми затылками просто так не сдадутся. Начнутся сложные аппаратные игры и кровавые разборки. А когда дерутся слоны, никто не вспоминает о муравьях. Сопоставить два факта – исчезновение Стального Кулака и грядущий скандал – никому не придет в голову. Я уверен в этом. Роль личности в истории у нас в России всегда легкомысленно недооценивали, и это хорошо! Это просто замечательно!

Свои саквояж и рюкзак я отыскал быстро и легко. Спешно переоделся в безликие одежды Игоря Игоревича Козловского. Свои завалявшиеся в карманах трофеи – зубную щетку и электробритву – сначала хотел выбросить, а потом подумал и оставил. Вещи были новые, только из магазина, они мне еще пригодятся. Я ведь теперь вынужден экономить. Три тысячи американских долларов не такая уж великая сумма для того, кто собирается начинать жизнь с нуля и при этом не намерен нарушать закон… И еще нужно пиджак покупать. Какой же я Козловский без пиджака?

…Ровно через сорок восемь часов после Папиной трагической кончины я достал из саквояжа электробритву покойного, слез со своей законной верхней боковой полки и не спеша стал пробираться в туалет через тюки и чемоданы многочисленных соседей по железнодорожному пассажирскому вагону поезда Москва – Владивосток.

Хвала Будде, туалет был свободен. Почесывая трехдневную щетину на щеке, я включил электробритву. Безрезультатно. Японский бреющий агрегат работать не пожелал. Я чертыхнулся и ногтем большого пальца открутил на корпусе прибора никелированные винтики. Не починю, так хоть развлекусь. Валяться на полке уже надоело.

Последний винтик никак не хотел откручиваться, я нажал посильнее, надавил, повернул, и тут вагон резко дернулся. Проклятый винтик удивительно не ко времени соскочил с резьбы, звонко упал на заплеванный пол. Корпус электробритвы в моей руке распался на составные части, и вслед за непослушным винтиком на пол посыпались блестящие маленькие камешки. Внутри электробритвы не было никакого механизма. Только эти прозрачные камешки. Целая куча камешков.

На холеных шеях богатых дам бриллианты казались мне чем-то необычайным. В туалете пассажирского поезда дальнего следования сказочный ореол драгоценных минералов растаял без тени следа. Ничего особенного. Обычные прозрачные блестящие камешки…

Часть третья

Русский ниндзя

Глава 1

Я – миллионер

Она прижалась ко мне упругим стройным телом, чуть коснулась губами шеи и еле слышно прошептала в самое ухо:

– Еще…

Я повернулся на бок, положил руку ей на бедро, окунул лицо в копну непослушных густых волос цвета спелой ржи.

О Будда! Как мне было хорошо! Я слышал о том, что редко, очень редко встречается полное соответствие мужского и женского начал, абсолютная гармония, воспетая романтиками-поэтами и безжалостно проанализированная учеными. Романтики сочинили красивую легенду о двух половинках единого целого, о поиске своего второго «я» в образе очаровательной принцессы или прекрасного принца, а циники ученые наскоро набросали теорию о генетическом сопряжении, о безудержном инстинктивном влечении двух разнополых особей, в результате соития которых наиболее вероятно появление здорового и продвинутого, с точки зрения эволюции, потомства. Я знал, что такой феномен существует, но никогда не думал, что ЭТО как-то меня коснется. Черт побери, я не хочу называть ЭТО расхожими, затертыми словами из попсового шлягера, ибо ОНО меня коснулось и я в полной мере осознал, что есть категории человеческого бытия, не поддающиеся описанию.

С Кларой мы встретились случайно. Я обсуждал с ее мужем очередную деловую сделку, сидел у него в кабинете, попивал крепкий кофе, и тут вошла ОНА. Ее действительно звали Кларой. Она была родом из обрусевших поволжских немцев. Замужем за моим партнером по бизнесу уже четыре года. Успела родить своему благоверному дочку и сейчас заканчивает аспирантуру. Будущий кандидат каких-то там точных наук. Вот и все, что я узнал в ту памятную встречу три месяца назад. Все, что касается рационального восприятия действительности. Иррациональные аспекты описанию не подлежат. Все уже сотни, тысячи раз сказано, написано и опошлено до меня. И про «искру, проскочившую между ними», и про «зубную боль в сердце» и про «дым сигарет с ментолом»…

– Еще, ну, еще!.. Ах, как мне хорошо!.. Хочу от тебя сына!

Я полностью растворился в ней, потерял ощущение пространства и времени, одновременно пребывая в первобытно-животном состоянии и почти религиозном экстазе. Я могу холодно и расчетливо довести женщину до сумасшедшего исступления в постели, это я умею. Я могу получить от любой, ну почти любой женщины все, что захочу. Но сейчас я не применял никакой техники, и, честно говоря, даже если бы захотел воспользоваться своими знаниями и умениями, вряд ли бы это у меня сегодня получилось. Может быть, впервые в жизни я не контролировал ситуацию. Не помню, как я уснул, не помню, как она ушла…

Когда я проснулся, на дворе было уже светло. Я нехотя встал с роскошной, бешено дорогой кровати и поплелся в ванную. Идти было достаточно далеко – через проходную комнату в холл, потом по коридору, потом еще одна проходная комната и снова коридор. Мои шестикомнатные хоромы получились в результате объединения двух трехкомнатных квартир на двух параллельных лестницах. Очень удобно: два входа, парадный и черный, как мечталось.

В ванной комнате я залез в душевую кабину, с минуту повозился с пультом управления, установил температуру, интенсивность и степень распыления, а затем с удовольствием расслабился под обжигающе-бодрящими водяными струйками.

Год назад, став обладателем пригоршни бриллиантов, я дал себе слово, что первой моей значительной покупкой станет фирменная душевая кабина «с наворотами». Наверное, столь приземленная мечта возникла в результате того, что драгоценные камешки я совершенно случайно обнаружил в туалете пассажирского поезда дальнего следования. Камни были спрятаны в корпусе электробритвы, позаимствованной мною у одного крупного мафиози. О существовании сих сокровищ никто не знал и не знает, никто, кроме меня и вышеупомянутого мафиози, царство ему небесное…

Мокрый и горячий, я вышел из душевой кабины. Подошел к огромному, во всю стену, зеркалу и внимательно вгляделся в свое отражение. Как всегда по утрам, мое новое лицо показалось чужим и незнакомым. Первый камень, самый мелкий из бриллиантов, я реализовал по неправдоподобно низкой цене, однако денег вполне хватило на пластическую операцию и девственно-чистые документы. Теперь я зовусь Виктором Борисовичем Твороговым. Я ношу длинные волосы, собранные на затылке в косичку, у меня идеально ровные белоснежные зубы, нос с непривычной для него горбинкой и усики щеточкой. При этом я заметно помолодел – подтяжка сгладила морщины и чуть изменила форму глаз.

Если честно, видок у меня достаточно идиотский, под стать фамилии. Да и поведение мое, с точки зрения окружающих, форменный идиотизм. Так, как это делаю я, бизнесом никто не занимается. Меня постоянно кидают, и я вечно в убытке. Клара рассказывала, что за глаза ее муженек называет мою фирму «Простоквашино», а меня почтальоном Печкиным. Я не обижаюсь. Я сам этого хотел, сам к этому стремился.

По моим намеренно заниженным расчетам, денежный эквивалент буквально свалившихся мне под ноги камешков составляет астрономическую сумму. Мне на жизнь (и не на одну) хватило бы с лихвой двух-трех процентов того, чем я сейчас располагаю. Так что в средствах я не стеснен, и дело за малым – сохранить их (хотя бы часть, о приумножении не может быть и речи) и сохранить себя.

Богатому человеку сегодня в России ох как несладко живется, почти так же, как носорогу в Африке. На носорогов охотятся старатели всех мастей, и на нашего брата, «нового русского», открыта постоянная охота. Собственно, сам носорог никого, кроме зоологов, не интересует, однако всем интересен его рог, из которого якобы можно приготовить чудодейственное зелье, излечивающее импотенцию. «Новый русский» как личность тоже мало кому интересен, кроме юмористов, однако на его неизвестно каким образом нажитые капиталы постоянно присутствует прямо-таки ажиотажный спрос.

Общеизвестная народная мудрость гласит: «Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?» Умных у нас в отчизне пруд пруди, и они денно и нощно размышляют на предмет личного финансового благополучия (вместо того чтобы работать). Разбогатеть хотят все, причем быстро и желательно непомерно. Некоторые ограничиваются мечтами, лежа на диване, а иные берутся за дело. Дела последних приумножают на столах у прокуроров папки с надписями: «Дело №653. О вымогательстве», «Дело №1356. О заказном убийстве», «Дело №16567. О похищении» и т. д., и т. п.

Обретя солидный финансовый капитал, я прекрасно понимал, что запросто могу стать одним из главных действующих лиц очередного «Дела». Моя новая фамилия удивительно органично вписывалась в графу «потерпевший». К чести своей, я вовремя вспомнил короткий и однозначный афоризм: «Делиться надо!» И я стал делиться. Со всеми желающими, невзирая на ранги и должности.

Не знаю, можно ли доить носорога, но меня доили все кому не лень. Сначала мелкие рэкетиры и чиновники, потом дельцы покруче, и, наконец, я был зачислен во вполне приличное стадо, мне отвели удобное стойло под надежной крышей и установили фиксированную ежемесячную норму удоя.

Все произошло гораздо быстрее, чем я ожидал. Пара месяцев после легализации, и я уже спокойно пасусь на вполне комфортабельной лужайке под охраной и присмотром бдительных пастухов. Я спокоен и уверен в себе, я знаю, что, пока процесс дойки проистекает исправно и без задержек, меня не пустят на колбасу и с меня не спустят шкуру. Благодать!

Классно устроился: получил наследство от одного крупного мафиози и малую его долю медленно раздаю другим мафиози, рангом ниже моего благодетеля.

Как всегда, метафорически все просто, понятно и красиво, а на практике коряво, путано и замысловато. Если бы я начал подробно описывать процесс превращения пассажира общего вагона поезда Москва – Владивосток по фамилии Козловский в президента торгово-закупочной фирмы «Титаник» господина Творогова, боюсь, на это ушло бы вдвое больше бумаги, чем на рассказ об истории приватизации в России. Посему ограничусь кратким итоговым отчетом о своем нынешнем благополучии.

Живу я теперь в городе Санкт-Петербурге. Владею фирмой, квартирой и машиной. Новая биография у меня «железная». Я теперь выходец из сибирских недр, поднявшийся в годы перестройки на торговле цветными металлами и в дальнейшем сумевший провернуть пару-тройку удачных сделок с японцами на ниве спекуляции подержанными автомобилями. В Северную столицу меня занесло якобы случайно. Наивный, я попался на крючок акул бизнеса и теперь, по их мнению, медленно, но верно разоряюсь, и поэтому меня все любят и холят. Я желанный гость в любом офисе, привилегированный клиент, охотно позволяющий себя грабить вследствие врожденного скудоумия. В общем, все хорошо.

Да, все было бы хорошо, не повстречай я Клару. Каким-то неведомым женским чутьем эта женщина поняла, что под маской шута Творогова скрывается совершенно другой человек. Отчасти я сам виноват. С Кларой я просто не в силах лицедействовать, изображать из себя увальня-провинциала с дурным вкусом, медвежьими манерами и тремя мозговыми извилинами. Мой столь долгожданный, только-только обретенный покой снова под угрозой. Двойственность наших отношений, мимолетность встреч и постоянная конспиративность долго продолжаться не могут. В конце концов, я мужик, я должен что-то окончательно решить для себя и действовать. Тысяча чертей, я хочу эту женщину! Я хочу видеть ее постоянно рядом с собой, я не могу без нее!

Отражение в зеркале скорчило неприятную, тоскливую рожу. Я показал ему язык, тряхнул головой, прогоняя прочь щемящие грудь проблемы, и приступил к бритью. Брился я электробритвой такой же модели, что и та, в корпусе которой были спрятаны обогатившие меня бриллианты, – маленький каприз счастливчика, перемигивания с Судьбой.

Не скрою, фантастическое везение в моем годичной давности приключении, в финале которого я обрел свободу и богатство, изрядно меня настораживало. Как-то уж удивительно гладко все получилось, как в плохом вестерне. Почти никаких усилий с моей стороны – плыл себе по течению и плыл, а в результате вышел сухим из воды. Так в жизни не бывает. Или бывает очень редко. Жизнь имеет одну крайне неприятную особенность – за все рано или поздно приходится расплачиваться, возмездие неизбежно. Мне самому довелось быть орудием возмездия, и я знаю, что говорю, поверьте! Все имеет свою цену: удача, счастье, везение. Комедия в любой момент легко и непринужденно может обратиться в драму, а драма в трагедию. Вот сейчас, например, все в моей жизни непросто, но понятно. Сложилась определенная колючая ситуация, в которой замешана женщина, в голове давно созрело несколько конкретных планов, как разрубить гордиев узел мучающих мою душу проблем, и все вроде бы должно получиться хорошо и складно, а почему-то меня последнее время постоянно преследует предчувствие скорой катастрофы. Ощущение такое, будто рядом тикает часовая мина замедленного действия. Я строю планы, просчитываю варианты, а мина тик-так, тик-так…

В одной из многочисленных комнат зазвонил телефон. Я прислушался. У меня несколько сотовых телефонов, и все звонки настроены на определенный тембр. Каждый телефон имеет свой номер. Одни номера я даю деловым партнерам, по другим мне звонят друзья. В данную минуту звонил общий, городской телефонный аппарат. Я бросил бриться и побежал в спальню. Не успел. Мелодичная трель оборвалась, как только я схватил трубку. На жидкокристаллическом экранчике определителя высветился иногородний номер. Московский. Ясно! Звонил Толик, мой личный секретарь.

Толика я подобрал возле кабака. Подобрал в буквальном смысле. Бедняга схлопотал в челюсть от вышибалы злачного заведения и валялся на тротуаре абсолютно бесчувственной грудой мускулов. Толика побили за благородство. Вышибала пытался выставить из ресторации залетную, не «прописанную» в подвластной ему клоаке проститутку. Действовал страж ресторанной справедливости довольно грубо – схватил деваху за волосы и волоком транспортировал за порог. Толик имел несчастье (или счастье?) проходить мимо ресторации, девушку пожалел, вступился, все-таки женщина, и заработал цки чудан – незамысловатый, но эффективный удар из арсенала карате. Мне стало жалко этого простоватого, никчемного парня, борца за права женщин, я его подобрал и вскоре сделал своим секретарем.

Секретарь Толик идеально подходил для предпринимателя Творогова. Толик был прост и непосредствен, как новорожденный котенок, и при этом силен, как зрелый орангутанг. Ничего, кроме культуризма или, грамотно выражаясь, бодибилдинга, его не интересовало. Он готов был качаться с утра до вечера и непременно качался бы, если бы при этом не нужно было еще и деньги на жизнь зарабатывать. До меня промышлял Толик на Витебском вокзале носильщиком, слыл там белой вороной, ибо водки не пил и тяжеленные чемоданы таскал не торгуясь, с видимым удовольствием. Специально для Толика я оборудовал в одной из комнат качалку – расставил вдоль стен столько тренажеров, сколько поместилось. Каждое утро, ровно в десять, Толик приходил ко мне домой «на работу» и исчезал в качалке. Бывало, он проводил там весь рабочий день, но иногда я его выдергивал и отправлял с каким-либо поручением в другой город, в командировку.

Сам того не подозревая, Толик работал у меня Дедом Морозом. Раздавал под разными предлогами крупные денежные суммы моим друзьям, родственникам и коллегам из прошлой жизни. Вы думаете, это просто – облагодетельствовать человека и при этом остаться инкогнито? Ох как это трудно! Став богатым, я прежде всего захотел помочь некогда близким людям и столкнулся с кучей проблем. Ну, в самом деле, не пересылать же почтовым переводом престарелой двоюродной тетушке в Харьков десять тысяч долларов от имени неизвестного ей Виктора Творогова? Если тетку и не хватит удар на радостях, то город Харьков она точно взбаламутит. Каждый второй харьковчанин завтра же будет знать и про деньги, и про благодетеля Творогова, а мне это ни к чему. Вот и приходится выдумывать замысловатые истории, как, например, в данном случае, когда Толик поехал в Москву поправлять материальное положение моего старинного приятеля и коллеги по работе в спортивно-оздоровительном клубе «Дао» Николая Малышева.

Я знал о том, что Малышев много лет подряд безуспешно пытается издать написанные им учебники по самообороне. Еще я знал, что это теоретически невозможно. Тренером Николай был хорошим, мог объяснить все хитрости борьбы просто и доходчиво, но, как только Малышев брал в руку авторучку и садился описывать любимые приемчики, получалась полная чушь. Его сочинения пестрели терминами типа «передняя рука» и «задняя нога», словосочетаниями «верхняя часть кулака» и советами «стоять расслабленно-напряженно». Однако Малышев, несмотря ни на что, даже на откровенные советы близких друзей бросить это дело, продолжал писать учебные пособия про то, как себя защитить от хулиганов, бандитов и гангстеров. С упорством, достойным восхищения, Николай носил свои труды по многочисленным издательствам и везде получал вежливый (в лучшем случае) отказ.

Толик, в соответствии с моей задумкой, должен был предстать перед Малышевым в качестве курьера одной петербургской книгопечатной фирмы, забрать на читку Колины труды и вернуться с ними в Питер. Потом я переведу Малышеву крупную сумму денег в качестве гонорара, а его творения издам за свой счет. Приятно осознавать, что ты реализуешь заветную мечту своего старого друга, чертовски приятно!

Снова зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Але, шеф, это я, Анатолий.

– Ну как? Все в порядке? Рукописи забрал?

– Нет, шеф. Николай Павлович Малышев в больнице, в тяжелом состоянии.

– Что с ним?

– У него проникающее ранение в брюшную полость, так, кажется, называется…

Я быстро взглянул на часы. 11.02. Так… сегодня четверг… Успею!

– Толя, слушай внимательно. Я сейчас выезжаю в Москву на ЭР-200. Без двадцати пять жди меня на Ленинградском вокзале, в центре зала. Понял?

– Да, шеф.

– Тогда все, отбой!

Я оделся за несколько минут, наскоро покидал в чемодан все, что под руку попалось, плюс энную сумму в валюте, сунул за пазуху паспорт, пухлый бумажник и ринулся к дверям.

Возясь с замком, немного замешкался. Чего я еще не сделал? Ничего не забыл? Кажется, нет, хотя точно! Я не позвонил Кларе. Ее супруг сейчас за границей, дела делает, и у нас вроде как медовый месяц, договорились встречаться каждый день. Нужно позвонить, предупредить… Но что я ей скажу? Как смогу объяснить второпях причину отъезда?.. Ладно, позвоню вечером из Москвы, глядишь, в поезде что-нибудь придумаю, сочиню… О великий Будда, как мне осточертело это постоянное вынужденное вранье!

В поезде ничего не придумалось. Всю дорогу просидел, бездумно глядя в окно. Постоянно мучила навязчивая, мерзопакостная мыслишка – а что было бы, если бы я нечаянно не стал богачом-меценатом? Просто залег бы где-нибудь, тихо жил и лишь изредка вспоминал старых друзей. Может быть, лет через десять, будучи случайно в Москве, набрал знакомый малышевский телефонный номер и, услышав незнакомый голос, решил, что Николай переехал, сменил адрес, на том бы и успокоился. С другой стороны, неизвестно, что лучше: пребывать в счастливом неведении или пытаться помочь, не зная сути проблемы. То, что я сейчас мчусь в столицу к раненому другу, может еще больше усложнить жизнь и ему, и другим близким мне некогда людям. Прошло без малого два года после моих кровавых московских разборок с террористами и всего год с небольшим со дня смерти мафиозного босса по кличке Папа. Уверен, в златоглавой меня еще не забыли. Ищут – вряд ли, но помнят хорошо.

На Ленинградском вокзале, как всегда, было людно и суетно. Я уверенно шагал по перрону, украдкой осматриваясь по сторонам. Почти ничего не изменилось. Знакомые стены, знакомый гомон, знакомые… О Будда! Знакомые лица! Бородатого грязного нищего я узнал мгновенно. Да это же Борода! Мой друг и соратник в скитаниях по подвалам и помойкам! Жив, курилка!

Я было дернулся в сторону Бороды, но вовремя взял себя в руки и чинно вошел в здание вокзала. Как и было условлено, в центре зала меня ждал Толик.

– Здравствуй, Толик…

– Здра…

– Не перебивай меня! Давай пройдемся не спеша к платформам, по дороге коротенечко расскажешь все, что тебе известно о ранении Малышева. Понял?

– Понял, шеф… В общем, так, я ему позвонил, подошла женщина, спросила, кто я и чего мне надо. Я сказал, она говорит – приезжай. Я приехал, она мне открыла и дала эти, как их, ну…

– Рукописи.

– Точно. Сказала, что Коля будет очень рад, и расплакалась. Я тогда спросил: «Чего плачете?» Она и говорит: «Коля в больнице». Я говорю: «Что с ним?» Она говорит: «Ножевое проникающее ранение в брюшную полость». Ну, думаю я, надо вам позвонить. Попрощался с ней культурно и поехал на телеграф…

Толик продолжал рассказывать, как он добирался до телеграфа, пока мы не вышли из здания вокзала к платформам. Борода был еще тут, деловито обследовал переполненную мусором урну.

– …В общем, шеф, дозвонился я вам не сразу…

– Все, Толик, хватит, молчи. Видишь, там, возле урны, бородатого оборванца?

– Вижу.

– Сейчас я дам тебе денег. Много. Я хочу, чтобы ты устроил этого нищего в больницу. На лечение. Понял?

– А чем он болен?

– То, что алкоголизмом, это точно, но, наверное, еще чем-нибудь, я не знаю, я не врач. Врачам хорошо заплати, не жадничай. Можешь припугнуть эскулапов…

– Кого?

– Врачей! Намекни прозрачно: мол, за пациента головой отвечаете. Придется давать взятки ментам, не скупись. На все про все отпускаю тебе шесть часов. Ровно в полночь жди меня здесь, на этом самом месте. Все понял?

– Все, шеф!

– Тогда действуй!

Вот за что я люблю Толика, так это за послушание и полное, патологическое отсутствие любопытства. Сказано ему – занимайся бомжем, он занимается бомжем, а скажи ему, к примеру: будешь весь день кататься по Кольцевой линии Московского метрополитена и записывать в блокнотик, сколько лысых мужиков сядет в твой вагон, он будет кататься и записывать. Идеальный секретарь, незаменимый.

Оставив Толика разбираться с бомжем, я быстрым шагом, не оглядываясь, пошел в сторону метро, спеша слиться с пестрой толпой зевак – гостей столицы – и деловитых, хмурых москвичей.

Вечер, конец рабочего дня. Для одних наступает время отдыха, для других – самая работа. Притомившиеся на службе граждане в большинстве своем спешат по домам, но некоторая, незначительная, часть народонаселения только сейчас и начинает активную жизнь. Я не имею в виду любителей выпить и потанцевать, я говорю о людях, имеющих так называемое хобби. Их мало, однако они есть – актеры самодеятельных театров, коллекционеры оловянных солдатиков, активисты клубов восточных единоборств.

Помнится, родной спортклуб «Дао» по-настоящему оживал часам к девятнадцати. К этому времени заканчивались занятия в детских и юношеских группах, им на смену приходил чуть-чуть уставший телом, но бодрый душой вполне зрелый возрастной контингент – от двадцати до сорока, и директор клуба, мой хороший приятель Михаил Валерьевич Коробов, занимал свое кресло начальника в крохотном кабинете с табличкой на двери «Администрация». Формально присутствие Коробова было совсем не обязательно, однако он страшно любил потусоваться в среде единомышленников, больных нездоровым интересом к разного рода китайско-японско-русским боевым системам, охотно вмешивался в чужие тренировки, всегда был готов заменить заболевшего или сачкующего инструктора.

Я ехал в клуб «Дао» с надеждой застать там Коробова. Кто еще, кроме него, сможет мне рассказать о беде, постигшей его коллегу, сотрудника и друга Николая Малышева? (Жена? Нет, не хочу я видеть женских слез, мне нужна конкретная скупая информация.) Я понимал, что придется себя раскрыть, назваться полузабытым именем из позапрошлой жизни. Я отдавал себе отчет в том, что в принципе этого можно избежать и по большому счету я сейчас делаю глупость, но я плюнул на все логические умозаключения. Слишком долго я действовал холодно-логично, могу раз в жизни позволить себе дурь, и гори оно все ярким пламенем – мой друг в беде, нужно его спасать, некогда заботиться о своей горячо любимой персоне, хватит эгоцентризма, сыт по горло!

Прости, дедушка, ты учил меня другому. Сам не знаю почему, я сейчас нарушаю все правила твоей науки. Чувствую, что нужно поступить именно так, чувствую смерть, нависшую над людьми, которые мне небезразличны, и чувствую свою непосредственную причастность к этой угрозе.

В другое время, совершая экскурсию в прошлое, я бы непременно мучился ностальгией и необратимостью реки времени. Сейчас же я просто быстро шел знакомыми дворами к приземистому зданию, в полуподвале которого размещался клуб «Дао». Путешествуя по лабиринтам Московского метро и толкаясь в переполненном троллейбусе четвертого маршрута, я успел передумать всякое. Вспоминал свою жизнь сначала в образе Семена Ступина, затем под маской Стального Кулака, после этого краткий период существования с паспортом на имя гражданина Козловского и, наконец, недолгий отрезок благоденствия Виктора Творогова. Прощай, братишка, Стальной Кулак, счастливо и вам, товарищ Козловский, до свидания, надеюсь, скорого, господин Творогов. Сегодня я снова Семен Андреевич Ступин, пропавший без вести два года назад на исходе осени. Снова осень, правда, на этот раз ранняя, и снова Ступин идет в клуб «Дао», дабы спутать все карты и поломать все сценарии. История повторяется, зараза!

Подхожу к знакомой двери (за два года она совсем не изменилась), спускаюсь по памятным ступенькам. Просторный предбанник. Прямо – открытая дверь в спортзал. Там ведет тренировку неизвестный мне парень лет тридцати. Опытным взглядом сразу определяю – паренек (в белом кимоно и просторных черных шароварах) обучает желающих айки-до. По левую руку раздевалки, мужская и женская, по правую – кабинет Коробова. Иду к кабинету, открываю дверь без стука, захожу внутрь. Коробов сидит за столом, колдует над кучей бумаг.

– Здравствуй, Миша.

Он взглянул на меня снизу вверх. Не узнал. Сутулый мужчина в роговых очках. Раньше Михаил очков не носил. Стареет.

– Вы ко мне?

– К тебе.

– По какому вопросу?

– Ступина Семена Андреевича помнишь?

Коробов пружинисто вскочил с места. Я думал, от избытка чувств, думал – он меня узнал. Ничего подобного! Миша выпрыгнул из-за стола для того, чтобы половчее меня ударить. Хороший, полновесный тычок кулаком в глаз я пропустил совершенно неожиданно для себя. Впервые в жизни подвели инстинкты. Ко всему я был готов, только не к драке.

Я вылетел из кабинета директора, как мешок с дерьмом, больно ударился спиной об пол и по инерции проехал еще метра два. Отменный удар, браво!

Миша выбежал из кабинета следом за мной, занес ногу для того, чтобы добить меня ударом в пах.

Ну, друг, извини, этого я тебе позволить никак не могу.

Бью старого приятеля стопой в колено опорной ноги. Он теряет равновесие, падает прямо на меня. Останавливаю его падение встречным ударом – пяткой, пардон – каблуком в живот и отправляю взбесившегося администратора обратно в кабинет, как футбольный мяч в ворота.

Слева топот босых ног по полу. Поворачиваю голову. Ага! Мастер айки-до спешит на помощь начальнику. Прыжком встаю на ноги. Ну, давай, парень, покажи, чему тебя учили?

Айкидошник притормаживает, замирает в метре от меня. В айки-до количество канонизированных стоек сведено к минимуму – фактически к одной, и заимствована она из кен-дзютцу – искусства фехтования на мечах. В целом вся боевая система айки-до порочна, да простят меня айкидоисты всех полов, возрастов и цветов кожи. Путь Соединения Энергий (так звучит в одном из переводов термин «айки-до») суть результат творческого подхода основателя айки-до по имени Уэсиба по фамилии Морихей к древнему искусству айки-дзютцу – искусству «айки». Термин «айки» обозначает воздействие сильного духом человека на противника с более грубой духовной организацией с целью его (противника) контроля и доведения до состояния полной неподвижности. В начале двадцатого века юноша Уэсиба нанялся в услужение к мастеру айки-дзютцу, господину Сокаку – наставнику школы древнего самурайского клана Такеда. За свои уроки алчный Сокаку драл с учеников три шкуры. Помимо того, что Морихей выполнял в доме наставника всю грязную работу, он еще платил за каждый показанный прием от 300 до 500 иен. Немудрено, что за пять лет Уэсиба освоил всего 15 базовых захватов айки-дзютцу. Полученные знания смышленый Морихей объединил с тем, что он уже умел. (Папаша будущего отца-основателя с девяти лет обучал своего отпрыска искусству меча кен-дзютцу и искусству копья со-дзютцу.) Айки-до Уэсибы Морихея было ориентировано не столько на подготовку бойцов, сколько на гармонизацию личности с законами Вселенной. По сути, техническая сторона вопроса самого Уэсибу мало волновала. Будучи личностью, безусловно, уникальной, Морихей Уэсиба мог буквально движением пальца опрокинуть множество более физически сильных опытных бойцов. Может быть, как никто и никогда в мире, он единственный овладел скрытыми возможностями человеческого естества, неведомой многими внутренней энергией. Существуют документальные кадры, запечатлевшие, как на немощного старика Морихея нападают несколько здоровенных молодых дзюдоистов. Они его окружили, и он… исчез. Да! Исчез, точнее, телепортировался. Если рассматривать пленку по кадрику, то видно – кадр, где Великий Мастер в центре татами, сразу же, без пауз, сменяет кадр, в котором бесстрастная кинопленка запечатлела дедушку Морихея в нескольких метрах от того места, где он только что находился. Парадоксально, но факт! Мастер избежал поражения одному ему известным способом перемещения в пространстве. Достойно поклонения и восхищения! Однако, если посмотреть на эту однозначно правдивую кинохронику под другим углом, можно прийти к следующему умозаключению: арсенал приемов айки-до в данной, конкретной ситуации оказался бесполезным и О-Сенсей Уэсиба Морихей вынужден был задействовать свои экстраординарные способности, дабы не проиграть схватку. Вывод: айки-до – система самосовершенствования, где техника борьбы играет вторичную роль, роль тестирования уровня «продвинутости» ученика. А говоря просто и грубо – дерутся айкидошники на тройку с минусом, и, несмотря на весь их гонор, ни одного адепта Пути Соединения Энергий на боях без правил я лично не видел.

Парнишка-айкидошник ждал моих решительных действий. И он их дождался. Наивный, думал, сейчас эффектно поймает меня за кисть, поднырнет под руку и красиво подбросит мое послушное тело высоко в воздух. Не тут-то было!

Бью его кулаком в лицо. Широкоамплитудное, максимально удобное для него движение. Он ловко перехватывает своей «мягкой» рукой мое запястье, ныряет под бьющую руку, и тут я резво переступаю ножками. Вместо того чтобы попасть в зону недосягаемости, ко мне за спину, парень оказывается точно спиной ко мне. Шлепаю его свободной ладошкой по почке, освобождаю блокированную кисть от захвата. Ему больно: почки – нежный орган. Пользуюсь неожиданным дискомфортом противника, несколько быстрых уверенных движений, и готово – я закрутил ему ручонку за спинку, подтянул ее повыше к лопатке, заставил встать на цыпочки (иначе сломался бы сустав) и параллельно прихватил последователя Уэсибы Морихея за волосы на макушке, запрокинул его буйную головушку – пусть полюбуется трещинами на давно требующем ремонта потолке.

Как раз из кабинета выбрался Коробов. Растрепанный, злой, с бейсбольной битой в руках. В общем, вооруженный и готовый меня убить непонятно за что. Всего я ожидал, но чтобы старый приятель встречал воскресшего Сему Ступина побоями да еще с дубиной, это для меня сюрприз!

Коробов замахнулся было битой, но в последний момент перед ударом замер, постоял чуть-чуть в живописной позе молотобойца и вдруг расслабился, опустил свое оружие.

– Оставь его, Сеня. Я тебя узнал… по повадкам, – сказал Миша, как-то особенно грустно взглянув на меня. – Рожа у тебя изменилась, а повадки те же. Одно слово – Бультерьер.

Ого! Михаил Валерьевич знает мой гладиаторский псевдоним. Еще один сюрприз.

– Извини, парень, – я отпустил захваты, – не расстраивайся, со всяким может случиться.

Паренек, конфузясь, повернулся ко мне лицом, отступил на шаг, церемонно поклонился и вежливо произнес:

– Спасибо вам. Вы преподали мне урок.

Чегой-то он кривляется? А-а! Понятно. В дверях зала сгрудились ученики. Только что у них на глазах я развеял миф об исключительности любимого тренера. Не хватало еще, чтобы по моей вине контингент перестал посещать айкидошные тренировки и, как следствие, приносить в казну клуба «Дао» ежемесячный доход.

– Принимаю ваши благодарности, – ответил я, низко кланяясь. – Я президент федерации айки-до города Краматорска Семен Морихеев, черный пояс, четвертый дан. Приехал к вашему директору договориться о проведении совместного семинара в Осаке будущим летом. Как это водится у мастеров, мы с Михаилом Валерьевичем показывали друг другу приемчики, и ваш директор произвел на меня не менее неизгладимое впечатление, чем я на вас.

Многозначительно показав пальцем на свой стремительно заплывающий глаз, я скромно умолк. Контингент в дверях спортзала понимающе закивал головами (фамильярное коробовское «Сеня» и странное «я тебя узнал» остались незамеченными), финансовое положение родного спортклуба было спасено.

– Ладно, продолжайте тренировку, а мы с коллегой из Краматорска продолжим беседу о семинаре, – улыбнулся Коробов, но глаза у него остались грустными. – Прошу в мой кабинет, Семен Уэсибович.

Преподаватель айки-до вернулся в зал к своим ученикам, а мы с Мишей уединились в директорском кабинете.

Сели. Он за свой рабочий стол, я на стульчик напротив. Помолчали, посмотрели друг на друга. Потом Миша выдвинул верхний ящик стола, пару секунд в нем порылся и протянул мне старую пожелтевшую черно-белую фотографию.

Я взял фото и чуть не упал со стула. С потертой фотокарточки на меня глядел улыбающийся молодой Сеня Ступин в гимнастерке и голубом берете. Десантник Ступин был в кадре не один. Он бережно обнимал за плечи худенькую черноволосую девушку в ситцевом платьице. Да, это она – Надя. Моя подруга в годы несения срочной военной службы. К ней я заходил, получив увольнительную, к ней ходил в самоход, на ней чуть было не женился. Кстати, до сих пор сам не пойму, почему «чуть», почему просто не взял и не женился. Она мне нравилась очень. Умная, веселая, красивая. Немного провинциалка, но ей это шло. Короче, милая девушка во всех отношениях.

После дембеля, когда я обосновался в Москве, мы какое-то время переписывались. Помню, я все звал ее приехать, а она звала меня. В результате мы так больше никогда и не встретились, а переписка прекратилась сама собой, зачахла.

– А нам врал, что в Анголе служил, – прервал мой мысленный экскурс в прошлое Коробов.

– Врал, – признался я. – Откуда фото?

– Оттуда. Из городка, где вырос без отца твой родной сын.

– Не понял!

– У Надежды Петровны родился мальчик, в аккурат через девять месяцев после твоей демобилизации.

– Но я же с ней переписывался…

– Гордая женщина, наверное, тебе попалась, так полагаю. Хотя не мое это дело, в ваших отношениях копаться.

– Слушай, а как вообще это фото к тебе попало?

– Я так понимаю, что ты воскрес, узнав о ранении Малышева. Да?

– Да.

– А Малышева чуть не убили из-за твоего наследника. Ты в курсе? Скажи правду. Ты действительно ничего не знал о сыне?

– Откуда, Миша! Я вообще пока совершенно не въезжаю в тему. Ни хрена, поверь, не понимаю. О Малышеве узнал до смешного случайно… Что мне сделать, чтобы ты мне поверил? Ты не представляешь, Миша, как мне сейчас хреново, врагу не пожелаю.

– Хочешь, честно скажу, что я о тебе думаю?

– Сделай одолжение.

– Еще десять минут назад я думал о тебе только хорошее. Считал, что тебя подставили, втянули в грязную авантюру и ты либо действительно погиб, либо ушел на дно и не выныриваешь, потому как не хочешь друзьям еще больше жизнь осложнять. Но теперь, увидев твою перешитую сытую морду, я думаю, что раньше я на твой счет заблуждался.

– Десять минут назад, Миша, ты почти что все думал верно… и сейчас ты кое в чем прав. Я не так прост, как всегда хотел казаться. Ну да будет об этом… Что с Малышевым, при чем тут Надя и… мой сын?

Коробов молча исподлобья разглядывал меня, чуть раскачиваясь на стуле. Я понял, что он сейчас решает, что ему делать. Рассказать мне все как есть или… или что? Долбануть меня бейсбольной битой по башке?

– Ну хорошо… – нехотя произнес наконец Коробов. – Слушай… Начну издалека. Когда ты два года назад исчез, нас всех, кто тебя знал, таскали на допросы чуть ли не каждый божий день. То на Лубянку, то на Петровку, то сами сюда приходили. И в погонах, и штатские, всякие захаживали… Самое интересное, что не столько они от нас новое о тебе узнавали, сколько мы от них. Больше всего Николаю досталось, как твоему дружку закадычному. Его целую неделю мучили, не верили, что он не в курсе про твои приработки в клубе «Атлетик». Про то, кто убил Скелета и его людей, не мы ли, тоже допытывались. Спрашивали про какого-то Акулова, про то ли Аркадия Михайловича, то ли… не помню. Фото красивой бабы показывали и между делом оговорились, что ни в какой Анголе ты не воевал, а служил рядом, в городке Коржанске… Весь клуб гудел как улей. Даже учеников допрашивали, представляешь?.. Так продолжалось, не поверишь, почти год. Потом все поутихло. А после скандала с коррупцией в МВД и обнародованными досье на московских гангстеров нас оставили в покое. Это я про тот скандал, когда через Интернет…

– Я в курсе, Миша, газеты читаю. Продолжай, не отвлекайся от темы.

– Ишь ты! Деловой какой. Командир прямо! «Не отвлекайся от темы…»

– Извини, если обидел. Хочешь, подбей мне второй глаз, но только продолжи рассказ.

– Ладно, проехали… В общем, с месяц назад на адрес клуба пришло письмо Кольке Малышеву. В конверте вот это вот твое молодежное фото и листочек с текстом. Как в детективе, весь текст наклеен из газетных букв. Смысл – у Ступина вырос сын, мать, Надежда Петровна, родила мальца ровно через девять месяцев после дембеля Семена Андреевича. Мы, кто «мы», непонятно, его выкрали. Если желаете, чтобы ступинский пацаненок был отпущен живым, пусть кто-нибудь один привезет в Коржанск выкуп – три тысячи долларов. Ждем вас каждую пятницу ровно в полдень рядом с домом номер такой-то, улица такая-то в течение месяца. Почему писали Малышеву, я не понял…

– Все знали, что он мой друг… Извини, перебил.

– Да ладно, понимаю, сам на нервах… В общем, мы все тут с Колькой во главе пораскинули мозгами и решили, что в ментуру с этой писулькой идти нельзя. Колька был уверен, что ты живой и что тебя круто подставили, боялся еще больше тебе навредить. Кое-как наскребли три штуки и поехали в Коржанск…

– Кто поехал?

– Я и Николай, вдвоем…

Миша продолжал рассказывать, я слушал его внимательно и параллельно прокручивал в голове множество версий и вариантов, хоть как-то объясняющих все произошедшее.

Различные госорганы и мафиозные группировки к этой истории отношения не имеют. Неожиданно объявившийся Ступин-младший – лучшая наживка для поимки Ступина-старшего, это очевидно. Знай заинтересованные во мне юридические и частные лица про сына – я бы уже сейчас сидел в наручниках или лежал, изрешеченный пулями. К счастью, они не в курсе, спасибо друзьям – не подвели. А вот я их подвел, черт побери! Подвел одним фактом нашего знакомства.

Нет! Нельзя давать волю эмоциям. Нужно заставить себя мыслить логически, как компьютер. Итак, первая и самая главная странность кроется в завязке истории. Похитители требуют привезти три тысячи долларов. Почему так мало? В принципе, конечно, для среднестатистического россиянина три косых «гринов» – сумма значительная. В Коржанске на эти деньги, наверное, можно купить квартиру. Но красть человека, проливать кровь, идти под статью за такую цену нормальному уголовнику западло, а приличному бандиту лень. Что же получается? Либо действуют психи-дилетанты, либо психи-бандиты-уголовники. Получается – в любом случае противная сторона ненормальна по части психики. Проще говоря, мы имеем дело с маньяками. Или я чего-то не понял?

Пока я размышлял на темы психического здоровья, Миша в своем рассказе добрался до кульминации мрачных событий в городе Коржанске. Я узнал от него, что, приехав на место, мои друзья прежде всего хотели отыскать Надю. Естественно, они ее не нашли. Адреса Нади у них не было, прибыли они в пятницу поездом в девять утра без минут. За три часа в незнакомом городе, пусть и маленьком, указанный похитителями адрес и то с трудом отыщешь, а что говорить о женщине, фамилии которой не знаешь. Ну показали двум-трем местным фото, назвали имя-отчество, услышали: «Такую не знаем» – вот и все розыски. Осознав, что Надежда так и останется для них девушкой с фотографии и сам факт наличия ступинского сына под большим вопросом (а вдруг это блеф?), Михаил и Николай все же пошли на место встречи. Решили разобраться на месте и действовать в зависимости от ситуации. Деньги у них были с собой, но просто так отдавать их кому ни попадя они не собирались. (Логично, я бы поступил точно так же. Потребовал бы сначала подтвердить факты из зловещего письма, поговорил с женщиной по имени Надя, уяснил все для себя и далее действовал сообразно полученной информации.)

Место встречи для передачи выкупа оказалось людным перекрестком. Рядом находился винный магазин, и народ вокруг толпился соответствующий. На улице было жарко, конец лета выдался солнечным. Всех вещей у Миши с Колей – одна спортивная сумка у Малышева на шее. Важная деталь: Коробов был одет в джинсы и футболку, Николай – в брюки и рубашку. Деньги и вещи потеплее лежали в сумке, которую Коля предусмотрительно повесил себе на грудь и крепко держал двумя руками. Я специально попросил Коробова подробно описать, как они были одеты, как себя вели и прочие мелкие детали. Выслушав Мишу, я сразу понял, что похитителям (кем бы они ни были, пусть даже законченными дебилами) с первого взгляда стало ясно, где ребята прячут баксы.

Ровно в полдень к друзьям подошел средних лет алкаш. Спросил, не они ли «сыночка своего корефана шукают». Получив утвердительный ответ, алкаш потребовал, чтобы Коробов отошел за угол: мол, в письме четко велено приехать одному, а не двум фраерам. Коробов начал было спорить, но Николай уговорил его подчиниться требованиям алконавта. Миша плюнул и пошел. Коробов хотел занять наблюдательную позицию шагах в двадцати, на углу магазина вин. Шел Миша не оглядываясь и вдруг услышал сдавленный короткий возглас. Обернулся, увидел, как Малышев медленно оседает на асфальт, держась руками за живот, а алкаш убегает с сумкой в руках. Коробов рванул за алкашом, и он бы его догнал, я уверен, но тут на Михаила откуда ни возьмись навалились трое мужиков. Завязалась драка. Как выяснилось позже, Коробова пытались задержать местные милиционеры в штатском. Двоим Миша чуть не поломал ребра, третьему изрядно помял лицо и утихомирился только после предупредительного выстрела в воздух вкупе с отчаянным криком: «Сдавайся, милиция!»

Михаила сутки продержали в кутузке. Там он узнал о том, что Николая отвезли в местную больницу, в реанимацию.

Менты сначала пытались колоть Коробова на предмет перевозки наркотиков, но вскоре недоразумение с задержанием благополучно разрешилось. Немалую роль в этом сыграл звонок в столицу. На вопрос дознавателя: «Кто может подтвердить вашу личность?» – Коробов ответил семизначным числом – продиктовал московский телефонный номер знакомого милицейского полковника из ГУВД. С будущим обладателем трех больших звезд на серых погонах Михаил Коробов лет десять просидел за одной партой в престижной спецшколе с математическим уклоном. Потенциальный милиционер в цифрах и формулах постоянно путался и все контрольные работы списывал у доброго, смышленого соседа по парте. Говорят, детская дружба самая крепкая. Когда Коробова таскали на допросы «по делу Ступина», старый приятель помочь ничем не смог, кроме советов (да и чем он мог помочь), зато теперь он выложился по полной программе, тем более что Миша просил старого друга о помощи крайне редко, понимая, что существует лимит «на напряги». (Кстати, в телефонном разговоре с Москвой тема истинной цели визита моих друзей в Коржанск, к счастью, не была затронута.)

Сеанс телефонной связи коржанских ментов со столицей закончился для провинциалов плачевно. Товарищ полковник потребовал срочно освободить «честного гражданина Коробова» и пригрозил прислать из златоглавой комиссию «для выяснения безобразий». В течение следующего часа после разговора с плохо соображающим в математике полковником в захолустный Коржанск позвонили еще несколько высоких милицейских чиновников и даже один замминистра. Конечно же, Коробова мгновенно освободили. Мало того, перепуганные коржанские слуги закона дали Михаилу Валерьевичу полный отчет о причине задержания и положении дел на данном этапе.

Как оказалось, утром злополучного дня (точнее, в девять часов утра) местным милиционерам позвонил неизвестный и сообщил, что в полдень в таком-то месте состоится передача партии наркотиков от курьеров заказчику. (Я сразу отметил про себя, что Мишу и Колю встречали. Убедились в их приезде и сделали звонок, задействовали заранее разработанный план. Вопрос только в том, кто их встречал? Чей план? И еще интересно, неужели представители противоборствующей стороны контролировали все прибывающие из Москвы поезда? Или утечка информации об отъезде произошла здесь, в Москве? Блин горелый! Впечатление такое, что против моих друзей работает крутая спецслужба. Ради чего? Ради меня? Отпадает. Уже бы взяли полчаса назад, на подходе к клубу «Дао». Ради трех тысяч? Бред!) Отследить, откуда поступил звонок, милиционерам не удалось, но поступил он ни много ни мало на телефонный аппарат самого главного милицейского начальника города Коржанска. (Номер его телефона, кстати, известен далеко не всем коржанчанам.) Сообщению не очень поверили, однако приняли надлежащие меры. На всякий случай. Группа сотрудников в штатском затерлась в толчее подле винного магазина. Сойти за алкашей переодетые менты и не пытались. В маленьком городишке все друг друга знают, и пьющий народ физиономию блюстителя правопорядка срисовывает с расстояния полета пули. Группа захвата не таясь пустила слух о нечаянно полученной премии и временном перемирии с алкоголиками-дебоширами на почве совместного распития спиртных напитков. Хвала Будде, менты-захватчики были подшофе самую малость, иначе могли и пристрелить Мишу с перепугу.

Когда алкаш (позже выяснилось, что не местный и не алкаш) вполне умело пырнул Николая ножом в живот, сорвал у него с шеи сумку и бросился бежать, за ним в погоню поспешили два милицейских сержанта, молодых да резвых. Трое лейтенантов в это время дрались с Коробовым, еще один капитан суетился вокруг Малышева.

За счет фактора неожиданности преступник получил солидную фору. Путь его бегства был заранее тщательно рассчитан – в переулок, через забор и огородами к лесу. Сержанты здорово отстали от преследуемого и, сидя верхом на заборе, тяжело дыша после стометровки по ухабистому переулку, открыли беспорядочную стрельбу, метясь в быстро удаляющуюся худую спину «заказчика наркотиков». Невероятно, но они в него попали, причем дважды. Первая пуля оцарапала мужику плечо, вторая вошла точно в сердце. На опушке леса снайперов-сержантов дожидался хладный труп неизвестного гражданина. Сумки с деньгами при нем не оказалось. (Я сразу понял, в чем фокус – сообщники ждали дружка за забором. Он подбегает, перебрасывает тяжелую сумку, которую ловят приспешники и с которой они бегут в другую сторону, а основная сволочь налегке уходит огородами. Меткая стрельба сержантов случайность, не более.) Осмотр тела убитого преступника дал милиционерам лишний повод для глубокомысленных размышлений и далеко идущих выводов. Мужик оказался весь синий от татуировок, вдобавок имел изуродованные иглами вены на руках и ногах. Урка-наркоман. Существо, готовое на все ради дозы. (А что же Николай? Куда он смотрел? За плечами огромный стаж занятий единоборствами, и в итоге нож в животе от доходяги-наркомана! Пардон, чему я, собственно, так удивляюсь, у самого пухнет фингал под глазом, а я рассуждаю о чужих ошибках, идиот.)

Вот вкратце и вся история. Про истинную причину приезда Коробов ментам не рассказал. Не хотел меня впутывать. Сказал, что приехал порыбачить (на подступах к Коржанску поезд проезжает по мосту над речкой Коржанкой). Пошли с другом винца купить, тут все и случилось… Что было в сумке? Ерунда, всякая мелочь… На отсутствие у рыболовов удочек местные милиционеры, взбаламученные телефонными звонками из столицы, благоразумно не обратили внимания. Зато они помогли Коробову организовать транспортировку раненого Малышева домой, в Москву. В принципе его нельзя было трогать, но после посещения коржанской больницы Коробов решил рискнуть, и он оказался прав. У Малышева была серьезно травмирована печень, и уже в Москве выяснилось, что ему необходима серия сложнейших хирургических операций и сделать их можно только в столице.

– Скажи, пожалуйста, Миша, – перебил я Коробова, когда он начал было излагать мне свое субъективное мнение о проникающих ножевых ранениях, – там, в Коржанске, в те три часа со времени вашего приезда до поножовщины, ты ничего подозрительного или необычного не заметил? Слежки за вами, к примеру, не было? Или вдруг какой-нибудь странный тип подошел, закурить попросил или еще чего. Напрягись, вспомни.

– Сто раз уже напрягался, вспоминал, – огрызнулся Коробов. – И для следствия, и для себя. Слежки точно не было. А если и была, то я ее не заметил. Курить никто не стрелял, из фотоаппаратов нас не фотографировали, развратные дамы-шпионки не попадались. Единственное, что помню необычного, так это странного паренька возле винно-водочного. Хотя даже не знаю, может, мне померещилось, может, потом навоображал всякого. Скорее всего навоображал…

– Миш, рассказывай, что за паренек, что в нем необычного, не интригуй!

– Повторяю: скорее всего у меня после всех перипетий разыгралось воображение, и я вроде бы вспомнил, будто минуты за три, как к нам этот урка подошел, мне показалось несколько странным поведение… хотя нет, не поведение… как бы это сказать-то…

– Говори как можешь, пусть коряво и нескладно, только все, что тебе тогда показалось или после придумалось, неважно!

– …Мне показалось, что парнишка из наших, в смысле из занимающихся восточными единоборствами. Знаешь, есть такая категория ребят, у которых после года занятий у-шу или карате крыша начинает подтекать. Я их насмотрелся за свою жизнь столько, что и не сосчитаешь…

– Знаю, Миша, видел и я таких. Если тренер недоучка и компостирует ученикам мозги разными энергиями и тайнами, обязательно двое-трое в группе плывут.

– Во-во! Именно плывут. Тот, возле винного, прогуливался как-то сосредоточенно, что ли, и взгляд у него был пустой… Ну, если бы в самодеятельном театре народному актеру дали роль Брюса Ли, он, наверное, так же точно двигался и смотрел, как тот парень… Понимаешь меня?

– Да, вполне.

– Учти, я мог и ошибиться и скорее всего ошибся. Вспомнил то, чего не было… А может, и было… Толку-то с этого? Ну парень, ну съехавший, и что?

– Я все понял, Миша, спасибо… Пойду, пожалуй. Пора.

Я встал со стула, подошел к своему чемодану крокодиловой кожи. Чемодан я поставил рядом с дверью, когда вошел в кабинет, за полминуты до того, как получил в глаз.

– Вот, держи. – Я открыл чемодан, вытащил несколько пачек долларов в банковской упаковке. – Здесь десять тысяч, Малышеву на лечение.

– Сука ты, Ступин! – зло прошипел Коробов. – Я думал, ты сейчас спросишь, где Коля лежит, в какой больнице, помчишься к нему, а ты…

– А я сегодня уезжаю, – перебил я Мишу. – Еду в Коржанск. Хочу во всем сам разобраться.

Я бросил деньги на стол перед Коробовым и двинулся к выходу.

– Стой! – громко окликнул меня Коробов. – Вернись, сядь на стул.

Я подчинился. Устроился снова напротив Коробова, примостил чемодан на коленях.

– Давай быстро, Миша! Отводи душу, матери меня, унижай. Делай что хочешь, только быстро. Я должен уехать в Коржанск еще сегодня ночью. Надо спешить.

– Ступин, ответь, почему я тебе в глаз дал, когда ты ко мне вошел и представился?

А действительно – почему? Он же меня не узнал. Вошел к нему в кабинет холеный джентльмен, назвал фамилию Ступин и бац – в глаз получил. Причем потом еще Миша пытается нокаутированного джентльмена добить.

– Молчишь, Семен? – Миша улыбнулся одними губами. – Я еще не все тебе рассказал. История имеет продолжение. Позавчера мне сюда, в этот самый кабинет, позвонил неизвестный и сказал примерно следующее: «…Ублюдок вашего Ступина еще проживет две недели. Чтобы он дожил до старости, нужно приехать в Коржанск и поселиться в гостинице. В люксе на втором этаже. Гостиница в городе одна, не перепутаете. Приехать должен один человек, иначе мальчонке хана. Ментам настучите – пришлем по почте голову пленника».

– Кто звонил, Миша? – напрягся я.

– Ты дурак, да? Откуда я знаю?!

– Ты не понял. Я спрашиваю – голос какой? Молодой? Старый?

Миша задумался, потом сказал неуверенно:

– Вроде молодой… но не детский.

– Угу… Значит, когда к тебе в кабинет сегодня приперся я в костюме пижона и произнес ключевое слово «Ступин», ты решил, что это опять насчет выкупа.

– Я тебя не узнал.

– Теперь все ясно. Спасибо, Миша. – Я встал со стула. – Извини, мне действительно нужно спешить.

– Погоди, Ступин! Ты что же, меня совсем за дерьмо держишь? Я чего, должен тут сидеть и ждать, когда ко мне снова явятся менты и чекисты с вопросами, не в курсе ли я, кто разнес в щепки городок Коржанск?

– Прости, Миша. Это моя война. Ты нужен здесь. Кто, кроме тебя, проследит за Малышевым? Кто поможет его семье? Вдруг сволочи из Коржанска припрутся в гости в столицу, кто их встретит?

– По больному бьешь, сука… – поник головой Миша. – Блин! А ведь ты прав… Скажи честно, только не ври, я еще тебя увижу?

– Вряд ли, Миша. Прощай и, если можешь, не держи на меня зла.

Я резко встал со стула и быстро вышел из директорского кабинета. Бегом взбежал по крутым ступенькам. Оказавшись на улице, поспешил прочь от приземистого здания спортклуба-жилконторы. Шел не оглядываясь, боялся услышать за спиной Мишин окрик.

О Будда! Как мне было хорошо в шкуре бандита Стального Кулака! Поистине, что имеем – не храним, потерявши – плачем. Жизнь была примитивно схематична. Цель проста, как задачка по арифметике для первого класса начальной школы. Никаких переживаний, нуль эмоций. Знай себе круши черепа негодяям, трахай баб, жри вкусно, пей и спи. Сумеешь выжить – отлично. Подохнешь – никто от этого не пострадает. Я, кретин, мечтал о свободе и не понимал, что был абсолютно свободен, ибо отвечал только за одного себя. Что меня держало в этом мире? Ничего! Я имел право на смерть, теперь же у меня этого права нет. Мой друг ранен, мой сын в беде, я в долгу перед женщиной по имени Надежда, я в ответе за судьбу Клары и ее маленькой дочки, я чувствую себя наипоследней сволочью, и моя закаленная психика готова дать трещину.

До двенадцати часов еще полно времени. К сожалению, обмануть себя не получится, придется ехать на телеграф, звонить Кларе. Что я ей скажу? Не знаю…

– Жди меня здесь, – велел я водителю арендованных полчаса назад «Жигулей».

– Это будет стоить папаше Дорстету еще…

– Неважно! Заплачу, не обеднею. Жди, водила, и учти – я сегодня злой, шуточки попридержи для других пассажиров.

На телеграфе народу, как назло, было мало, и снова насмешка судьбы – я сразу же дозвонился Кларе, с первого раза. Сам себе боялся признаться, но мечтал, чтобы Клары не оказалось дома. Тогда формально я был бы чист, честно хотел позвонить, не получилось. Я презирал себя за эту мечту слабого человека, но ничего с собой поделать не мог. Подарки судьбы закончились, начались насмешки…

– Алло! Виктор, это ты? Алло! Плохо слышно!

Какой «Виктор»? Вот черт! Это же я Виктор. Для Клары я все еще Виктор Творогов, а между тем я уже несколько часов как Семен Ступин. Пара лет жизни, ушедшая на реинкарнацию Ступина в Творогова, растаяла в один момент, в одно касание.

– Да, Клара, это я.

– Откуда ты? Разве мы сегодня не встретимся?

– Нет, Клара, сегодня мы не встретимся, прости.

Зараза! Я сегодня перед всеми вынужден извиняться! И, самое поганое, все мои «прости» убийственно искренни.

– А когда мы встретимся, Витя?

Голос у Клары изменился. Она все поняла, хотя я ей ничего особенного не сказал. Мы две половинки единого целого, мы чувствуем друг друга без слов.

– Не знаю, Клара… Честно, не знаю.

– Ты только не переживай, Творогов. Делай свои дела, я буду ждать.

Я сжал кулаки до боли, до хруста суставов. Если бы она устроила мне обычную бабью разборку, мне бы стало легче. Хрен тебе, Ступин! Ты предал демона в своей душе, по тебе полоснуло лучом Света в образе Клары, и сатанинского везения больше не будет. Никогда!

– Виктор, не молчи, пожалуйста.

– Мне нечего тебе сказать, Клара.

– И не надо. Скажи только, что помнишь меня.

– По…

В трубке запикало. Заказанные две минуты разговора истекли. Часовая мина разлуки сработала исправно.

Все! Переживания сейчас для меня непозволительная роскошь. Если я хочу помочь близким моему сердцу людям, я должен стать холодной и бесстрастной машиной. Я уже успел забыть, что такое страх. За свою шкуру я никогда не боялся, ибо это нерационально. Теперь я должен, обязан заставить себя не бояться за дорогих мне людей. Этот новый страх – единственное мое уязвимое место. Можно прикрыть его щитом, панцирем, но щит легко потерять в бою, а панцирь расколоть мечом. Я ампутирую этот страх, удалю его из своего эфирного тела, как раковую опухоль. Я стану терминатором – роботом-разрушителем, бесчувственным к любой боли. И к телесной, и к душевной. Я – аппарат для убийств, запрограммированный стариком японцем. Во мне заложена уникальная программа – вирус смерти, способный расстроить любые программы противника, взломать любые защитные коды, свести с ума любого хакера. Я ничего не боюсь, даже проигрыша, и поэтому я непобедим!

Из здания телеграфа я вышел другим человеком. Нет, не так! Из здания телеграфа я вышел уже не человеком. Отныне все человеческое мне чуждо. Я – оголенный провод. Я – изворотливая гремучая змея. Я – демон мрака. Я – ниндзя. Черный ниндзя!!!

– Куда дальше поедем, барин? Ямщик готов, только бабки мечи, меченосец! – ехидно спросил водитель-частник. Чрезвычайно разговорчивый молодой паренек с серьгой в ухе. Мой сын, наверное, чуть моложе его…

Удобно устраиваюсь на заднем сиденье автомобиля, медленно протягиваю руку и аккуратно беру остроумного водилу двумя пальцами за серьгу. Феномен – если попытаться резко схватить кого-нибудь, к примеру, пальцами за кадык, человек дернется, и захвата не получится. А если вот так вот медленно и печально взять его за горло, он опомнится только после того, как глаза из орбит полезут.

Несильно тяну серьгу вниз.

– Ты че-че-го? А-а-а…

Водитель презабавно визжит. Мне приятен его крик. По нему, как по камертону, я настраиваю струны своей души на жестокость.

Мочка уха обагрилась кровью. Отпускаю сережку и говорю тихо-вкрадчиво:

– Я передумал. Я не буду тебе платить, умник. Больше того, в конце поездки отдашь мне все свои деньги. Понял?

– Ладно, ладно! Я все сделаю, как ты скажешь. Только не заводись!

– Ошибка. – Я ударил его ладошкой по щеке. – Я не завожусь. Я веду себя сообразно своей природе. Я сильный, ты слабый, и, следовательно, я банкую. Усек?

– Да-да, усек…

– Отлично. Рули на Ленинградский вокзал, хотя нет, рано, поезжай в магазин «Охотник»…

Мы ехали, и я сканировал себя. Тест я прошел. Во мне не было жалости. Я был несправедлив к молодому человеку с серьгой в ухе, но это ничуть не смущало. Робот знал, что он не испытывает к униженному и оскорбленному ничего противоестественного. Он не садист, он просто тестировал программу, проверял наличие нужных файлов.

В «Охотнике» я купил рюкзак, спортивную одежду, портативный складной спиннинг и полный костюм рыболова, от прорезиненной куртки до высоких внушительных сапог. (К магазину мы добрались много позже его закрытия. К счастью, администрация и продавцы были еще на месте, получали товар и за триста баксов сверху любезно согласились меня обслужить.) Потом мы заехали на один из столичных вокзалов, и я купил два билета до Коржанска в разные вагоны. С билетами в кармане и рыболовной утварью на коленях я распорядился рулить на Плешку.

Когда я выходил из машины возле «Охотника» и потом, когда ходил за билетами, я клал ключи от автомобиля к себе в карман. Мальчонка покорно их отдавал и в мое отсутствие не пытался найти помощь у милиции либо просто удрать. Он трепетал передо мной, как кролик перед удавом, и такое положение вещей меня вполне удовлетворяло. Значит, я еще не разучился подчинять себе людей. Еще помню принципы саймин-дзютцу – искусства ментальной мощи.

Покидая машину возле Ленинградского вокзала, я проигнорировал протянутые мне незадачливым водителем денежные купюры. Деньги мне не нужны, важен факт, что он не забыл о моем приказе и пытался отдать при прощании всю имеющуюся у него наличность.

Я не удостоил водителя даже взглядом. Молча хлопнул автомобильной дверкой и смешался с пестрой вокзальной толпой.

Толик ждал меня в условленном месте.

– Анатолий, айда. Через сорок минут у нас поезд.

– Ой, шеф, я не заметил, как вы подошли… А разве мы не в Питер едем?

– Нет, мы едем в город Коржанск.

– А где это?

– Узнаешь завтра утром, в девять, когда приедешь.

– Мы что, сейчас в метро?

– Да, пожалуй, так будет быстрее.

Прокатиться на метро я решил не случайно. Конечно, не ради скорейшего достижения конечного пункта последнего для меня сегодня московского маршрута.

В метро, под аккомпанемент электропоезда, я спокойно смогу растолковать Толику его непростую миссию.

– Шеф, вы не спросили насчет бомжа. Забыли?

– Забыл.

– С бомжем все нормально, я…

– Опустим детали, Толик. Нормально и нормально. Сейчас не до него. Слушай внимательно. Мы с тобой поедем в Коржанск на одном поезде, но в разных вагонах. Друг друга мы якобы не знаем. В Коржанске ты устроишься жить в местную гостиницу. Снимешь номер на втором этаже. Люкс. Понял? Тут такая заморочка, Толян…

Я попытался просто и ясно объяснить Толику про выкуп за похищенного сына моего друга Семена Ступина. По обыкновению Толя не задавал лишних вопросов, единственное – уточнил наш с ним способ связи.

– …Шесть тысяч баксов я тебе дам. И еще на жизнь дам, не обижу. Теперь внимательно запомни легенду. Ты, Анатолий, спортсмен-любитель, занимаешься карате в спортивно-оздоровительном клубе «Дао» под руководством Михаила Валерьевича Коробова. Деньги ты повез по просьбе Коробова, знаешь, что их нужно отдать в обмен на мальчишку, и все. Понял? Сейчас я подробно опишу тебе местонахождение клуба «Дао» и как выглядит Коробов и скажу, как себя вести в Коржанске. Слушай…

Инструктаж я закончил уже на бегущем вверх эскалаторе.

– Все понял, Толя? Если есть вопросы, быстрее спрашивай, сейчас мы разъединимся.

– Нет вопросов, вот если насчет… хотя ладно, прорвемся.

– Кончай темнить! Что тебя смущает? Говори!

– В карате, шеф, я ни ухом ни рылом. Полный профан.

– Ерунда. Вид у тебя спортивный, драться, надеюсь, не придется, должно проскочить. Все, Толя, прощай, расходимся…

Через полчаса я уже лежал на своей верхней полке и готовился отойти ко сну. Конечно, было бы логично выйти завтра, нет, уже сегодня, на одну остановку раньше Коржанска, изобразить из себя лоха-рыболова и от местных узнать об изобилующей рыбой речке Коржанке (во всяком случае, во времена моей армейской службы в ней было полно рыбы). Если бы я приехал в Коржанск днем позже Толика, да еще и на автобусе, а не столичным поездом, было бы значительно лучше. Но я боялся оставить Толю без присмотра даже на сутки. Черт его знает, против кого придется играть. Противник мне до сих пор до конца не ясен… Ладно, разберемся на месте, а сейчас я должен уснуть – еще один тест на общее состояние нервной системы.

Минуту спустя я спал. Мне снился дедушка. Мы готовились провести тренировочный поединок. Я был вооружен мечом, дед остался безоружным. Перед поединком он наставлял меня:

– Помни, внук, сражаясь с Мастером, ты либо выигрываешь, либо проигрываешь еще до того, как обнажил клинок. Во-первых, не должно быть никакой жалости – слезы тупят меч. Во-вторых, пустячная ошибка в начале схватки может обернуться полным поражением раньше, чем ты успеешь ее осознать. В-третьих…

Я решил перехитрить старика. Выхватил меч на середине его нравоучительной фразы и яростно ударил сплеча. Дай-дзендан-макко-гири – рассекающий удар сверху вниз с шагом вперед. Дед поразительно проворно повернулся на пятках, сталь просвистела в воздухе, рассекая пустоту. Я понял свою ошибку – я не принял в расчет его стойку, максимально удобную для использования техники «тай-собаки» – техники уклонов и поворотов тела, техники «открытых дверей». Твердый, как платина, кулак старого японца сбил меня с ног, желтая ороговевшая пятка с быстротой молнии опустилась мне на голову. Череп раскололся на шесть частей, словно переспелый арбуз. Я умер, погрузился в бесконечный Мрак Небытия.

Остаток ночи я провел в блаженной черноте Вечности, спокойно, без сновидений.

Глава 2

Я – cумаcшедший

Поезд прибыл в Коржанск всего с часовым опозданием. Стоянка две минуты. Я резво выскочил на платформу, потянулся, размял спину. Одет я был в дорогой спортивный костюм (фирменная куртка-ветровка со множеством удобных карманов, штаны с лампасами, футболка, бейсболка, кроссовки). Рюкзак за плечами, чемодан в руке, солнцезащитные очки на носу. В меру обеспеченный турист, любитель среднерусской природы.

В Коржанске сошло достаточно много пассажиров. Одного беглого взгляда хватило, чтобы понять – все они местные. Платформа опустела минут за пять, замешкались, задержались на ней лишь два человека – я и Толик. Мне пришлось еще потоптаться на месте, дождаться, пока Толик наконец сообразит, куда и как следует идти, дабы оказаться в здании вокзала. Потом и я направил свои стопы в сторону одноэтажного оранжевого здания с транспарантом на фасаде: «Коржанск».

Бойкие старушки наперебой предлагали яблоки в ведрах, крыжовник в литровых стеклянных банках, черешню в бумажных кулечках и еще множество разнообразных плодов среднерусской черноземной полосы.

На дворе стояло бабье лето, чудесная пора красно-желтых листьев, белых грибов и прощальных водных процедур в уже студеной, но еще ласковой речной водице. Солнышко пока припекало, тучи копили влагу для будущих проливных дождей, а ветер взял тайм-аут перед грядущими ненастьями.

Внешне я млел от прощального тепла и благодати, вертел головой по сторонам, улыбался старушкам, весело отнекивался от спелых аппетитных фруктов. Но внешне, только внешне. Внутренне я был собран и готов к любым неожиданностям.

Слежку я заметил, входя в вокзальное здание. Молодой парень, почти подросток, пристроился мне в хвост. До этого он вел на платформе торговлю семечками, а теперь вдруг свернулся, передал свои пакетики бабушке-соседке и последовал за заезжим туристом с московского поезда.

Паренек очень старался оставаться показушно безразличным к моей скромной персоне, чем себя и выдал.

В тесном помещении вокзальчика Толик безуспешно стучался в запертое окошко под вывеской «Справочная». Неподалеку от него, в уголке, читал газету еще один подросток-переросток. Согласитесь, мальчишка, углубленно изучающий «Новые известия», – картинка необычная. Почти карикатура.

Я пересек кассовый зал и вышел на привокзальную площадь с обязательной клумбой и памятником в центре. Клумба была на месте, пышно колосилась сорной травой, а вот от памятника остался один постамент и две стоящие на нем голые стройные ножки. Раньше отрезанные по колено ноги принадлежали пионеру с горном. Во времена СССР окрестности Коржанска изобиловали пионерскими лагерями, сюда на отдых свозили детей чуть ли не со всей страны.

Наша воинская часть располагалась в пяти километрах от города. Помню, как перед очередными учениями я, салага, и еще с полсотни рядовых прочесывали полигон на предмет наличия любознательных пионеров. Нашли трех мальчиков с гильзами в карманах и одну шуструю девчонку, нипочем не желавшую отдавать осколок гранаты, мотивируя отказ тем, что она, соплюшка, красный следопыт.

Сейчас военные в Коржанске редкость. Мою бывшую часть перевели в неведомую даль, казармы заброшены, и в них хозяйничает хулиганье. Об этом мне поведал всезнающий поездной проводник, пока мы с ним вдвоем скучали в тамбуре, ожидая прибытия в Коржанск. А вот рыбаки в Коржанск наезжают частенько, бывает, что, как и я, наведываются из столицы. Пожилой красноносый проводник заверил меня, что «клев будет» и я «славно порыбачу», если не «утопну спьяну»…

Я шел по местами заасфальтированным улицам Коржанска и с интересом разглядывал полузабытые пейзажи. Почти ничего не изменилось. Те же панельные пятиэтажки – подснежники хрущевской оттепели, и рядом двухэтажные кирпичные жилые домишки, творение пленных немцев, трофейная архитектура конца сороковых. Район городских застроек еще во времена выполнения мною почетного гражданского долга под знаменами непобедимой и легендарной какой-то остряк назвал «Манхэттеном». Название в народе, как ни странно, прижилось, только в другой транскрипции: Манхетен. Забавно было слышать, как одна бабуля рассказывала другой, сидя на завалинке: «Моему-то, Шурке, начальник цеха обещал двухкомнатную на Манхетене, если пить бросит».

Большая часть коржанчан трудилась на заводе имени Блюхера (в простонародье его называли просто «Блюхер») и проживала в частном секторе, в деревянных домиках с огородами и палисадниками. Деревянный Коржанск скромно окружал престижный Манхетен, снизу вверх завистливо на него поглядывая. На «Блюхере» ремонтировали сельхозтехнику близлежащих колхозов. «Блюхер» кормил и поил горожан, давал кров и обеспечивал старость. Так было раньше, как дела обстоят сейчас, не знаю.

До единственной в городе гостиницы пешком идти минут сорок. Но я не спешил, я пошел «огородами». Решил дать крюк. Заезжему рыболову это простительно.

Шел не спеша, мурлыкал под нос песенку, и вскоре Манхетен остался позади. Вокруг тишина и покой яблоневых садов за крашенными в яркие цвета заборами.

Поворачиваю за очередной угол. Впереди длиннющая немощеная улица. Народ будто весь вымер. Далеко-далеко кукольная фигурка бабуси подле колодца.

Останавливаюсь за углом, жду, когда появится мой непрошеный провожатый.

Мальчишка появился довольно быстро. Деловито свернул по моим следам и чуть не врезался в меня своим худым юношеским телом.

Не даю ему опомниться, спрашиваю грубо и зло:

– Пацан, ты зачем за мной ходишь, а?

Паренек замер, закоченел телом, но остался совершенно спокоен. На вид ему не больше двадцати. Высокий, метр восемьдесят с копейками, вихрастый блондинчик с курносым носом и голубыми детскими глазами. На щеках веснушки, на лбу свежая царапина. Обыкновенный пацан, только взгляд у него странный, шальной какой-то взгляд.

– Мне что, повторить вопрос? Зачем ты, пацан…

Парнишка резко отскочил и бросился наутек. Руководил им отнюдь не страх, а нежелание отвечать на мои вопросы. Я этого ожидал. Чемодан вылетает из моей руки и бьет беглеца по ногам. Парень падает в пыль, я мгновенно оказываюсь рядом. Хватаю его за волосы, заставляю встать на колени. Везет мне последнее время на молодых да ранних. Сначала тренер айки-до, потом автомобилист с серьгой, теперь вот продавец семечек. И всех их приходится грубо наказывать, жизни учить…

Резким, хорошо поставленным движением коленопреклоненный юнец пытается ударить меня локтем в пах. Ого! Да он совсем недурно умеет махать руками. Я встречал черных поясов карате, которые работали локтями хуже, чем этот пацан. Успеваю скрутиться, отбить локоть коленкой. Нагибаюсь к драчуну, ловлю рукой его кисть, закручиваю острый детский локоток за спину.

Ему должно быть больно, но он не кричит, не плачет. Вместо этого он высовывает язык и пытается его откусить.

Ни фига себе! Пацаненок предпочитает самоубийство разговору с дяденькой-туристом. Ведь мне можно наврать с три короба, можно визг поднять, переполошить всю округу, да мало ли как еще можно от меня отвязаться. Так нет же! Просто и однозначно – откушу себе язык и умру от потери крови. Впечатляет! И самое интересное: метод прощания с жизнью посредством откусывания языка придумали и успешно применяли на практике не кто иной, как средневековые японские ниндзя.

Самураи презирали жестокость, жили по принципу «убей, но не унижай». Допускалось единственное исключение из правил – плененный ниндзя. Как связанный по рукам и ногам ниндзя может свести счеты с жизнью, прежде чем из него не сделали свинью, то есть не отрубили руки и ноги? Очень просто! Ниндзя откусывает себе язык и оставляет своих палачей ни с чем. Вместо источника информации и объекта для пыток – быстро умирающий лазутчик с фонтаном крови изо рта…

Парень напряг челюсти, еще секунда – и добрая половина его посиневшего языка упадет в дорожную пыль.

Нет, дружок, я не дам тебе умереть. Не из жалости, не думай. Эра милосердия для меня закончилась, оборвалась короткими гудками в телефонной трубке. Я всего лишь хочу подтвердить свое право не только отнимать, но и дарить жизнь в соответствии с древним принципом «дзидзай». Мертвый ты мне бесполезен, а выживешь – расскажешь тем, кто тебя научил кусаться, о мастере ударов по точкам.

Собирая пальцы в щепоть, несколько раз не сильно бью по разным частям тела самоубийцы. Работаю с филигранной точностью. Мне нужно, чтобы он временно не смог шевелить челюстями, нужно вызвать микропаралич всего нескольких мышц, ответственных за пережевывание пищи.

Паренек дернулся и удивленно уставился на меня. Впервые в его глазах появилась искорка эмоций. У него во рту те же ощущения, как после анестезирующего укола в кабинете зубного врача, с единственной разницей – челюсти не только онемели, но и потеряли способность двигаться.

Подобным приемом ниндзя не позволяли плененным самураям свести счеты с жизнью. Ниндзя не любили плагиата и умели ему противостоять.

Юный самоубийца застыл в глупейшей позе, с высунутым языком и недоуменным взглядом. Я отпустил парня, подхватил свой дорогой чемодан и бодрым шагом пошел прочь, своей дорогой. Оглянулся всего один раз, отойдя довольно далеко. Парень все еще сидел на земле и осторожно ощупывал руками лицо.

Технически откусить себе язык проще простого, но для этого надо иметь или нечеловеческую силу воли, или безнадежно тронуться умом. Парнишка непохож на сумасшедшего, но и психическим здоровьем не блещет. От моего внимания не ускользнула его противоестественная сосредоточенность, лицо застывшее, будто маска (в данном случае термин «маска» я позаимствовал из лексикона врачей-психиатров), взгляд болезненно сосредоточен, движения скупые, жесткие. Он был вроде как заморожен до серии моих анестезирующих ударов. Потом он оттаял. Непосредственное, детское удивление прогнало с физиономии юнца личину посвященного в некие, одному ему известные, таинства.

Сразу же вспомнился рассказ Коробова о молодом человеке «из наших». Теперь я почти уверен, что Михаилу Валерьевичу не померещилось. Коржанский Брюс Ли действительно пытался смешаться с толпой алкашей (и ему это, между прочим, удалось – Коробов до сих пор не мог сам себе дать однозначный ответ на вопрос: «А был ли мальчик?»). Как и в моем случае, там, подле винного магазина, был всего лишь наблюдатель. Шпион, если хотите. Интересно, если бы Коробов тогда вычислил и поймал шпика, то что, и тот паренек предпочел бы смерть плену и попытался откусить себе язык?

Да… Этот цирковой номер с откусыванием языка нужно будет на досуге хорошенько переварить, перемолоть жерновами мозговых полушарий, пережевать…

Но не сейчас, чуть позже. Сейчас я подхожу к смутно знакомому бревенчатому дому, в котором много-много лет назад жила девушка Надя. Размышления на темы патологических личностей ничуть меня не отвлекали. Я все время шел целенаправленно, временами сверяясь с памятью, временами сворачивая на очередном перекрестке туда, куда интуиция подскажет.

Да, это он. Знакомый дом. Сюда я приходил, получив увольнительную. Сюда бегал в самоход. Ее родители, наверное, уже умерли. Надя была поздним, долгожданным ребенком. Скорее всего живет одна. Или с мужем. Есть или нет у нее сына, не суть важно. Даже если нет, я все равно рассчитаюсь с подонками за Малышева, позволю себе такую слабость.

На лавочке возле соседнего домишки сидит благообразная бабулька. Ишь, как меня рассматривает, так и грызет ее любопытство, что за мужчина такой, видать, приезжий, замедлил шаг подле Надькиного дома.

Широко улыбаясь, подхожу к пытливой старушке.

– Здравствуйте, бабушка. А что, не скажете, соседка ваша, Надежда, дома?

– И тебе здравствуй, внучек. Про соседку скажу. Нету ее дома. На работе она, на «Блюхере».

Понятливо кивнув головой и изобразив на лице расстройство, иду ва-банк:

– А сынок ее дома?

– Семка уж недели три, а то и поболе гдей-то пропадает. Мать говорит, он в Москву подался, на работу. Только я не верю. Небось опять с дружками на рыбалку пошли за дальние холмы. Непутевый, в армию бы его.

Что такое «дальние холмы», я не знаю, но выяснять не стал. Вместо этого рискнул спросить про армию:

– Почему в армию-то его не взяли? Вроде здоровый парень.

– Язва, – ответила старушка коротко.

Во как! И в провинции призывники научились косить от службы не хуже столичных разгильдяев.

– Бабуль, может, муж ее, Надежды, дома? – наглею я окончательно. Потрошу из бабушки информацию, пока не последовал неизбежный вопрос с ее стороны: «А ты вообще-то, мужчина, кем будешь?»

– Нету у ей никакого мужа и не было никогда. От солдата служивого сынка прижила… Извиняюсь, а вы кто сами будете? По виду приезжий вроде.

Ну вот. Конец диалогу. Узнал, что сын есть, что сын мой и что он скорее всего действительно похищен, а матери велено этот факт скрывать и молчать, если хочет увидеть свое чадо в добром здравии. Все, что хотел, и даже более того, узнал с поразительной легкостью. Пора прощаться.

– Я деверь брата ее двоюродной сестры по линии племянника отца. Я еще зайду, до свидания, бабушка.

– Кто?

– До свидания, говорю, еще увидимся.

Быстро ухожу, оставив старушенцию в полном недоумении. Пищи для размышления ей хватит вплоть до времени трансляции очередной серии очередного мексиканского сериала.

Пока за мной нет слежки, нужно пользоваться моментом. Отсюда до места встречи моих московских друзей с коржанскими недругами час ходьбы, если быстро идти. Навещу винный магазин и потом бегом в гостиницу. Толик и так уже остается без присмотра преступно долго.

Пресловутую торговую точку, подле которой Малышева ударили ножом в живот, я отыскал с легкостью необычайной. Не раз и не два рядовой Ступин в былые времена посещал сей храм Бахуса, надеясь разжиться бутылкой портвейна. (Внимательный россиянин давно заметил – источники алкоголя не меняют своего месторасположения годами и даже десятилетиями. Рядом с одним и тем же магазином имеет шанс загубить жизнь целая пьющая династия, от прадедов до правнуков.) Сам С. А. Ступин алкоголь не жаловал, однако с однополчанами выпивал, дабы не выделяться из окружающей его в ту пору среды.

Мимо винного магазина я прошел не задерживаясь. Меня интересовало не само место преступления, а маршрут бегства преступника. Рядом должен быть переулок-тупик, заканчивающийся забором.

Ага, вот, кажется, и искомый переулок. Да, точно, он. Вон и забор впереди, высокий и крепкий частокол заостренных досок.

Перебрасываю свою поклажу через забор, перепрыгиваю через него и сам. Неизвестные, подхватившие малышевскую сумку с деньгами, скорее всего побежали налево, в той стороне, метрах в двадцати, поворот в параллельный переулок без всяких заборов. Возможно, злоумышленники спокойно прошли мимо дерущегося с ментами Коробова, предварительно спрятав Колину сумку, допустим, в мешок из-под картошки.

А куда дальше побежал наркоман? Вон к тому лесочку. Пятисотметровая дистанция с препятствиями в виде аккуратных грядок и вспаханных-перепаханных клочков земли.

Не спеша иду к лесочку, внимательно осматриваюсь. Вся картошка с микрополей уже убрана, на грядках по соседству переплетение засохших усов клубники, следовательно, беглец гарантирован от негодования землепашцев и огородников, до весны их угодья останутся брошенными, без присмотра. Шагать приходится немного в гору, подлесок оккупировал склон пологого холма, с другой стороны которого, по идее, должна протекать речка Коржанка.

Так и есть, память меня не обманула, речная вода блестит на солнце, слепит глаза. Здесь река широка и быстротечна. Неужели наркоман-беглец намеревался преодолеть ее вплавь? Сомневаюсь… Ну и куда же дальше он собирался бежать? Вдоль берега? Глупость! Поймают в два счета. Куда же тогда?

Сначала я услышал шум работающего двигателя, потом из-за холма показалась лодка с навесным мотором. Следом еще одна и еще… Вот и ответ на мой вопрос. С другой стороны холма урку-наркомана ждала лодка или…

Останавливаюсь под сенью низкорослых, кривых березок, оборачиваюсь. Переулок, забор и поле с грядками передо мной как на ладони. Отлично просматривается и… простреливается…

Черт его знает, может, наркоман-беглец был изначала обречен на пулю в сердце? Не могу я представить подсевшего на иглу урку и мальчиков-шпионов в одной компании. Мальчонки уж чем-чем, а наркотиками не балуются. Помню, как меня курносенький локтем в пах долбанул. Чтобы иметь такой удар, нужно постоянно тренироваться. Уж я-то знаю! Это потом, когда придет мастерство, долбить ежедневно по груше станет совсем не обязательно, а в период юношеского ученичества будь любезен минимум два часа в день отработать на снарядах. Коля Малышев однажды провел эксперимент на парочке юношей из своей секции – запретил им временно ежедневную отработку ударов. Экспериментальным путем Малышев выяснил, что удар (настоящий, резкий и сильный, опасный для противника удар) ученики «потеряли» уже через полгода. Недаром тренеры карате постоянно твердят своим воспитанникам: «Практику карате-дзютцу можно сравнить с плаванием против течения. Как только перестаете ежедневно работать конечностями – сразу же снесет дальше того места, откуда начинали заплыв…»

Отсюда, с опушки, так удобно не спеша поймать в перекрестье прицела бегущего по открытому пространству человека и плавно спустить курок. Потом три минуты хорошего бега вниз по склону, петляя между деревьями, прыжок в лодку, и меньше чем через минуту моторка уже свернет за холм, потеряется из виду.

Хорошая версия, нужно будет ее запомнить. Единственное, что не вяжется, так это смехотворно смешная сумма, вокруг которой все закручено. Об этом я уже думал однажды и продолжаю периодически думать. Хотя очень может быть, я просто зажрался. Как говорится, у кого суп жидкий, у кого бриллианты мелкие…

Вопросы, версии, загадки… Однако пора двигать на Манхетен, в гостиницу.

Вприпрыжку спускаясь с холма, я с немалым удивлением отметил, что ровно сутки назад в это же самое время Виктор Борисович Творогов сиживал в удобном «самолетном» кресле скоростного экспресса и наблюдал убегающие вдаль за окном окрестности города Санкт-Петербурга. Всего-навсего двадцать четыре часа назад я был в смятении чувств, предчувствий и знаков судьбы. Теперь же я холоден и бесстрастен. Даже узнав о том, что являюсь отцом мальчика по имени Семен, я ощутил лишь отдаленное эхо нормальных человеческих переживаний, будто меня это все не касается, будто я вполглаза смотрю «мыльную оперу» по телевизору и вяло сочувствую героям.

К гостинице я подошел изрядно вспотевший. Пекло ненормально, как летом. Или я, петербуржец, позабыл, каково осенью в средней России? В любом случае прохлада гостиничного холла меня порадовала. Поправив темные очки на носу (светить фингалом под глазом мне ни к чему), я бодро подошел к хорошенькой девушке за стойкой администратора.

– Здравствуйте, милая девушка. Поселите в одноместный номер заезжего и уставшего после дальней дороги рыболова?

Девица смущенно улыбнулась, я ей понравился.

– Паспорт давайте… На каком этаже вас разместить?

– На самом верхнем можно? Поближе к звездам.

– Угу, можно, на третьем все номера свободны. И вообще сейчас приезжих мало. Люкс хотите?

– Очень хочу.

– Угу, гражданин… – она открыла паспорт, – Творогов… Ай! Ну надо же, такое совпадение!

– Вы о чем, милая девушка?

– У вас прописка петербургская?

– Точно! И что?

– У нас уже сегодня поселился один ленингра… то есть петербуржец, на втором этаже. Надо же, какое совпадение!

Блин! Я об этом и не подумал, кретин! Конспиратор хренов.

– Вот, возьмите ключ. Ваш номер в конце коридора. Люкс. Учтите, платить нужно…

– Неважно, я богатый.

– Ах вот как! – Девушка захихикала. – Может, тогда вечером в ресторан пригласите?

При желании ее можно трахнуть прямо здесь и сейчас. Желания не было.

– Может, и приглашу… Скажите, милая девушка, в каком номере живет мой земляк? Хочу зайти, проведать земляка, вдруг знакомый.

– В двадцать шестом. А у вас тридцать шестой.

– У него что, тоже люкс?

– Ну! Впервые за два месяца у нас сняли сразу два люкса. Ваш земляк тоже богатенький. Дал мне двадцать долларов на чай.

Нравится мне современная молодежь. Уважаю ее, молодежь, за непосредственность и прямолинейность. Молодцы, ребята, так держать!

– Вот, милая девушка, возьмите…

– Ой! Так много!

– Для меня пустяк, а вам и на чай хватит, и на пирожные к чаю, и на чайник. Будьте любезны, паспорт мой отдайте… Спасибо за доброту. До встречи.

Под прицелом томных девичьих глаз я пересек просторный холл и побрел по лестнице. Добрел до третьего этажа, нашел свой номер.

Просторный номер, две комнаты, совмещенный санузел, балкон. Шикарная обстановка по меркам 1976 года. Стенка, диван, цветной телевизор «Радуга», на стене в «золотой» раме под стеклом репродукция Шишкина (вы будете смеяться, но действительно «Утро в сосновом лесу»). И таких люксов аж по две штуки на этаж! Ясно, что хоть один всегда будет свободен, похитители детей и это учли…

Бросаю на диван свои вещи – чемодан и рюкзак – и выхожу из номера. Запираю дверь, бегу этажом ниже. Мне не терпится навестить Толика.

Вот и его дверь, номер двадцать шесть. Стучусь.

– Откройте, пожалуйста! Я ваш земляк, живу этажом выше.

Глухие шаги за дверью, скрип задвижки. Толик возникает на пороге. Огромный, мускулистый, обнаженный, в плавках на крутых чреслах и тапочках на босу ногу.

– Шеф, вы? А как же…

Ладонью затыкаю ему рот, вталкиваю Толика в комнату.

– Тихо, ты, болван! Дверь закрой. Молодец. Теперь пошли в спальню. Наши с тобой планы немного изменились. Мы теперь нечаянно встретившиеся земляки в чужом далеком городе. Вся предварительно оговоренная конспирация отменяется. Сейчас по-быстрому разработаем новую схему взаимодействия.

– Понял, шеф. Можно я сяду?

Я только сейчас, здесь, в спальне, заметил, что у Толика посинела и распухла правая нога ниже колена.

– Кто тебя по ноге ударил, Толик?

Толя тяжело сел на свежезастеленную кровать, с облегчением вытянул травмированную ногу.

– Психи какие-то ко мне на улице пристали, шеф.

– Я же велел тебе никуда не выходить из номера!

– Я и не выходил! По дороге сюда, в гостиницу, наехали. Два пацана. Дай, говорят, закурить. Я, говорю, некурящий. Один мне сразу кулаком в пузо. Я размахнулся, хотел говнюку по шее съездить, тут мне другой ботинком бац по ноге, и оба убежали, а я, как мудак, на одной ножке прыгаю…

– Сколько лет тем пацанам было? Хотя бы примерно?

– Я ж говорю – говнюки, годков по семнадцать обоим.

– Понял. Сочувствую и ущерб тебе компенсирую. Теперь скажи: куда баксы спрятал?

– Те шесть тонн, что вы дали, я в вентиляцию пихнул. В ванной есть вентиляционное окно. Я решетку с него аккуратно перочинным ножиком открутил, «капусту» в газету завернул и суровыми нитками перевязал. Отпустил нитки с метр, привязал ее конец к решетке, ну, к одному прутику, спустил пакет в вентиляцию, решетку обратно привинтил. Теперь, если надо, вывинчиваешь решетку и…

– Я понял, Толик. Молодец, хорошо придумал. Пойду сам взгляну, проверю, не возражаешь?

– Нет, шеф, как можно?

Я сходил в ванную комнату, проверил тайник. Вентиляционное окошко закрыто пластмассовой коричневой решеткой. Узелка нитки, на другом конце которой в вентиляционной трубе болтается пакет с деньгами, практически не видно. Очень хорошо. Действительно Толик молодец. Наверное, дома у себя сбережения прячет подобным образом. Немного сложновато, но надежнее, чем в постельном белье, или в банке с крупой… или в коммерческом банке.

– Значит, так, Анатолий, – напутствовал я секретаря, вернувшись в спальню. – Я живу в номере над тобой. Мой балкон точно над твоим. Когда к тебе придут визитеры…

– Кто?

– Представители похитителей. Ты с ними поговори, выходи на балкон и пошуми там, я сразу же к тебе спущусь…

– Как пошуметь?

– Как хочешь. Пой, кашляй, чихай…

– Понял, шеф.

– Деньги попросят показать, скажи, что они на вокзале в камере хранения. Ты что-нибудь в камере хранения оставил?

– А то как же, шеф? Все сделал, как вы велели. Поставил свою сумку в ячейку номер восемь. Шифр – номер телефона ресторана «Невский». Все сделал, как вы говорили. Осмотрелся, проверил, чтобы, когда шифр набираю, никто не подглядел.

– Молодец… Постарайся договориться с похитителями встретиться в центре города. Условия диктуй жестко – деньги в обмен на мальчика. И вот еще что, Толик… Если вдруг на тебя круто наедут, тогда колись сразу. Скажи гадам шифр ячейки камеры хранения. Но вместе с ними на вокзал не ходи ни в коем случае, пусть найдут пустышку в гордом одиночестве.

– Нет вопросов, шеф!

– Ну, вот и чудненько. Счастливо оставаться, калека… Ладно, ладно, сиди уж, не вставай, выход сам найду.

Простившись с Толиком в спальне, я побрел к выходу из его номера. Замок французский, это хорошо – захлопну дверь, и не придется Толику вставать лишний раз, тревожить ногу.

В полутьме передней я машинально снял черные очки, отворил дверь и… нос к носу столкнулся с толстым лысым мужиком. Мужик танком попер на меня.

– Во как! Я собрался ужо вам в двери постучать, и туточки вы ее и открыли. Ух ты, ктой-то вам такой бланш под глазом поставил?

Я чуть не насильно, грудь в грудь, вытолкнул толстяка из Толиных апартаментов, водрузил обратно на нос солнцезащитные очки, прикрыв тонированными стеклами столь позабавивший моего неожиданного собеседника синяк, хлопнул дверью двадцать шестого номера и уже в гостиничном коридоре спросил грубо:

– Чего надо, Колобок?

– Я сосед ваш из номера двадцать четыре, знакомиться пришел…

Обращение «Колобок» заметно смутило жизнерадостного толстяка с лысым черепом. Я решил развить легко достигнутый успех, отвадить соседа от Толика раз и навсегда.

– Тебе, Колобок, мой синяк под глазом понравился, да?

– Ну, я это… в смысле… – Мужик окончательно запутался, поник.

– Если нравится, скажи, не стесняйся. С удовольствием поставлю тебе под глаз такой же, хочешь?

– …Я это… того… ну… – Колобок попятился от меня. – Ну, если обидел чем, извините…

– Извиняю. И проваливай отсюда. И чтобы я тебя рядом с этой дверью больше никогда не видел. Въехал в тему, Колобок? Тогда – кругом марш!

Пузатый мужик молча выполнил команду «кругом» и, мелко семеня ножками, припустил к двери под номером двадцать четыре. Вот и славно, не хватало нам еще сложностей со скучающими соседями. Однако и мне пора в свой тридцать шестой. Сегодня остаток дня проведу в номере. Буду отдыхать после дальней дороги. А вот уже завтра придется чего-то сочинять. Нельзя же приехать на рыбалку и днями напролет не вылезать из гостиницы.

Дверь в мой люкс была приоткрыта. Наверное, пришла горничная, принесла постельное белье.

– Здравствуйте, – крикнул я с порога. – Эгей! Кто здесь? Жилец вернулся!

Я вошел, прикрыл за собой дверь и проследовал в первую из двух смежных комнат, в гостиную. Там меня дожидался незваный гость.

– Повернитесь ко мне спиной, наклонитесь и упритесь руками в стену. Ноги расставьте пошире.

Он говорил высоким писклявым голосом. Он специально коверкал голос, чтобы я после не смог его идентифицировать. Он был одет безлико-скромно. На голове у него была вязаная шапка, закрывающая лицо, с дырками для глаз и рта. У него в руке был пистолет с глушителем. Он сидел в гостиной на диване и целился в меня.

– Как мне к вам обращаться? – спросил я совершенно спокойным, бесцветным голосом.

Он выстрелил. Тихий хлопок, звон разбитого стекла за спиной. Я все понял, молча кивнул и повернулся лицом к стене. Пуля пробила голову медведицы на репродукции с полотна Шишкина. Меткий выстрел.

Расставляю ноги, упираюсь руками в стену.

– Вы приехали выкупать сына Семена Андреевича Ступина…

– Я не…

– Молчите! На перебивайте, иначе пуля изуродует ваши ягодицы. Вы приехали за сыном Ступина. Человек этажом ниже – подставка. Мы просили приехать одного человека, почему приехали двое?

Голос у него очень неприятный. Между тем он (или правильнее сказать – они?) меня переиграл. Как это ни печально, вынужден признать, что почти все мои планы и большинство заготовок с этой минуты гроша ломаного не стоят. В чем же я допустил просчет? Лопухнулся с пропиской? Да, штамп в паспорте – промах номер раз. Когда в один и тот же день приезжают двое из города на Неве – это подозрительно. Однако моего гостя ничуть не смутило, что мы прибыли не из Москвы, а из Северной столицы. Значит, промах с пропиской они проморгали, и девочка-администратор не работает на похитителей моего сына.

Вообще-то догадаться, что мы с Толиком играем в одной команде, можно, и не заглядывая в наши паспорта. Смущает не это. Смущает то, что гость беседует со мной, как со старшим нашего с Анатолием дуэта. Ведь логичнее предположить, что основное действующее лицо – Толик, а я всего лишь страхующий помощник (как раз такую дезинформацию я и хотел запустить в стан врагов). Ведь именно Толик поселился, как было велено, на злополучном втором этаже…

Спрашиваю нахально, напрямик:

– С чего вы взяли, что я главный?

– Мы шантажировали инструкторов клуба единоборств. Вы владеете искусством боя, ваш партнер – дилетант.

Отлично! Я совсем не ожидал услышать конкретный ответ на свой наглый вопрос. Хвастаться противоборствующей стороне, объяснять, какой ты умный, – по меньшей мере глупо. Но мой непрошеный гость не удержался, щегольнул сообразительностью. Он самолюбив, и я это запомню.

Вернемся, однако, к нашим баранам. Значит, нападение на Толика играло роль своеобразного теста. Вместо того чтобы ответить на хамский тычок в пузо каким-нибудь гиякоцуки или екогири, мой секретарь вознамерился попросту, по-русски, намылить шею наглецам-подросткам. Таким образом, тест на причастность к хитрым единоборствам Анатолий не прошел. Толик не виноват, виноват я. Я должен был предвидеть подобную проверку на вшивость. Промах номер два.

И промах номер три – мое виртуозное владение техникой ударов по жизненно важным точкам. Не нужно было мешать юному следопыту откусывать язык. Эка я тогда злорадствовал – пусть, мол, пацан расскажет своим о мастере боевой акопрессуры. Он и рассказал (а скорее – написал). За что боролись, на то и напоролись…

Самое умное, что я сейчас могу сделать, так это признать свое полное поражение.

– О’кей, господин шантажист, вы выиграли этот раунд. Что дальше?

– Где деньги? Где шесть тысяч долларов?

– Деньги будут, в обмен на мальчика.

– Деньги мне нужны сейчас.

– Тогда приводите мальчишку, и я отдам шесть тысяч долларов.

Он игнорировал мое предложение. Продолжил допрос, словно никакого мальчика отродясь в этом деле не было:

– В вашем чемодане я нашел три тысячи. Где еще три?

Ну конечно! Он обшмонал мои вещи. Как я мог забыть про три тысячи в чемодане? Идиот! Зажравшийся миллионер!

Внезапно меня осенило: а что, если моего сына давно уже нет в живых? Он погиб или его убили еще до приезда Коробова с Малышевым. Если сделать такое допущение, то все события сразу же становятся объяснимыми и логичными.

Хотя нет! Не все! Почему мой гость в маске и с пистолетом попросту не спер чемодан и потихоньку не слинял с тремя тоннами «гринов»?

Один раз проскочило – ограбили Колю, разжились на три штуки. Наехали на халяву, внагляк, на столичных лохов второй раз. Опять получилось. Приезжий идиот припер в чемодане еще трюльник, бросил вещи в номере и поперся с приятелем трепаться. Ну, облегчили лохов еще на треху, поимели в сумме шестеру, и пора угомониться, залечь на дно. Так нет же! Еще давай! Что это – жадность? Глупость? Принципы?

А если я не прав и мальчик еще жив?

– Еще три тысячи получишь только после того, как докажешь, что мальчишка жив и здоров.

– Я не буду ничего доказывать. У вас есть выбор из двух вариантов: или деньги на стол, или пуля в затылок.

– Деньги на вокзале, в камере хранения.

– Сейчас ты скажешь номер ячейки и…

С улицы донесся протяжный звонкий свист. Мой визитер сразу же замолчал, запнулся на полуслове. Свист повторился, еще и еще рез. Три свистка – один длинный и два коротких.

– Встретимся через три часа в лесу возле нефункционирующего пионерлагеря «Звездный». Принесешь деньги, три тысячи долларов.

Последнюю фразу он сказал, как будто бы вовсе и не пытался пять секунд назад выпытать у меня шифр ячейки камеры хранения. Очевидно, что свист был условным сигналом. Один длинный и три коротких посвиста изменили первоначальные планы человека в маске.

Я понял, что означает этот условный сигнал: Толик назвал цифры шифра, как я ему и велел. Значит, пока я трепался с Толиком, в мой номер проник вооруженный шантажист, а когда я простился с Анатолием и пошел к себе, к Толику сразу же вломились гости.

Вот зараза! На фига я отшил соседа из номера двадцать четыре! Будь в гостях у Анатолия жизнерадостный Колобок, другие визитеры вынуждены были бы дождаться его ухода. Явление Колобка могло бы сыграть роль той самой роковой случайности, которая нарушает все скрупулезно выверенные планы. Сидел бы Колобок у Толика долго, я уверен. Допросить одновременно меня и моего партнера шантажистам не удалось бы и…

А впрочем, чего сейчас гадать, что было бы. И так ясно, что все было бы лучше, чем сейчас. Судьба смилостивилась надо мной, послала мне привет в виде пузанчика Колобка, а я его безжалостно отфутболил, идиот!

– Я не знаю, где искать «Звездный», и не понимаю, что значит «в лесу».

– Где находится лагерь – спросишь. Найдешь и гуляй по лесу вокруг забора. Обманешь с деньгами, тебя убьют.

Намек ясен. Если деньги в камере хранения – беги из Коржанска, пока не пришили. Если денег в камере хранения не будет (а их там не будет), неси баксы в лес, иначе хана, убьем, так просто не отстанем.

Какая наглость! Тема похищенного мальчика больше вообще не фигурирует. Угрожают не смертью похищенного сына Ступина, а лично МНЕ. Ведь кто я для похитителей – коллега Коробова, может быть, друг Семена Ступина, а может быть…

Стоп! Как же я раньше не сообразил! Изначально коржанские шантажисты требовали выкуп с друзей Ступина. Никто не настаивал на личном приезде Семена Андреевича в город Коржанск. Спрашивается, откуда они знали, что Семен Андреевич Ступин пропал без вести? Ответ нужно искать в городе Москве, в клубе восточных единоборств «Дао».

– Пупок не надорвешь, пока меня убивать будешь, а, дружок?

Он самолюбив, я про это помню и на это рассчитываю.

– Если попросишь, могу убить прямо здесь! – Голос дрогнул. Он злится. – Ну, чего же ты замолчал? Жить хочется? Тогда будь вежливым и…

Я не даю ему договорить. Мгновенно расслабляю мышцы ног, падаю на колени. Он стреляет, пуля свистит в трех сантиметрах от моей головы. Чуть выше, чуть правее.

Выполняю кувырок влево, попутно рука находит на полу осколок стекла. Того стекла, которое еще недавно защищало от мух репродукцию шишкинского шедевра.

Еще один выстрел. В месте попадания пули паркетный пол ощетинился щепками. Возьми стрелок немного левее, и вместо щепок паркет обагрила бы моя кровушка.

Разворачиваюсь в кувырке на сто восемьдесят градусов. Короткое движение кистью, и острый стеклянный осколок, со свистом преодолев расстояние в добрых четыре метра, вонзается в вооруженную пистолетом руку моего самолюбивого гостя. Осколок попадает в запястье и остается торчать занозой.

Стрелок в маске сдавленно кричит. Пистолет выпадает из раненой конечности. Прыгаю из глубокого приседа в сторону моей жертвы. Мгновение полета, и я на ногах рядом с диваном. Носком кроссовки отбрасываю пистолет подальше в угол комнаты, плюхаюсь на диван рядом с гостем. Хватаю пятерней мизинец его травмированной стеклом руки, выкручиваю палец.

– Больно!

Он больше не коверкает голос. Кричит нормально, как и положено мужику в возрасте… Сейчас узнаем, в каком возрасте.

Свободной рукой сдергиваю с головы шантажиста шерстяную шапочку с дырками для глаз. Ага! Лет тридцать пять мужику. Совсем взрослый мальчик. Ну что? Будем откусывать язык? Нет, похоже, не будем.

– Ты, кажется, обещал меня убить? – спрашиваю я ласково. – Ну, давай, убивай.

– Палец отпусти, слома-а-а-ешь!

– Верни три тысячи, которые ты украл.

– Они не у меня! Ой, больно как!.. Деньги уже унесли… Ой! Палец! Отпусти!

– А может, мне милицию вызвать, как ты считаешь? Пожалуешься на жестокое обращение с твоим пальчиком, меня осудят. Хорошая идея?

Его лицо искажала гримаса боли, но он все равно сумел улыбнуться.

– Вызывай милицию… – выдавил он из себя. – Давай… У-у! Больно!

Почему он не боится ментов? Блефует? Или его подельники заранее позаботились на предмет вовлечения в конфликт органов, приготовили для меня какую-то ловушку? Не знаю, как они, а вот я насчет милиции блефовал. В деле «О похищении сына без вести пропавшего гражданина Ступина» гражданину Творогову фигурировать никак нельзя. И лучше всего, чтобы не было никакого «Дела о похищении», лучше я сам, без ментов, во всем разберусь.

– Ладно, милый мой мазила, стрелок ты мой двоечник, убьешь меня в пионерлагере «Звездный». Договорились?

– У-у… палец!

– Не боись, палец не сломаю. Но только обещай мне, что убьешь меня не из пистолета, хорошо?

Он промычал сквозь зубы подобие слова «да».

– Блестяще! Я удовлетворен. Надеюсь на рукопашный поединок. Ты как? Не против?

Если я еще с минуту его помучаю, может свалиться в обморок. Я ведь не просто так, по-рабоче-крестьянски, пальчики ломаю, меня сей науке дедушка обучал на случай, если вдруг понадобится превратить болезненно гордого человека в человека сговорчивого и покладистого. Мой дед в свое время мог бы сделать блестящую карьеру под крылом у Лаврентия Павловича Берии, если бы пожелал…

Свободной рукой выдергиваю застрявший в запястье у жертвы осколок стекла. Острым концом осколка черчу на лбу шантажиста незамысловатые знаки: кровавые крестик с наклоном, палочку с перекладиной и букву «и краткое». Получается матерное слово.

Я знаю, он самолюбив, и он не одиночка. И я спешу воспользоваться своими знаниями. Я хочу его смертельно оскорбить, я мечтаю стать его личным врагом, я алчу его ненависти. Мне не нужна пуля в спину, мне нужно, чтобы он возжелал меня захватить в плен и приговорить к долгому мучительному умиранию под пытками. Я надеюсь, очень надеюсь, что он ради сохранения лица будет мечтать замучить меня на глазах у своих приспешников. Он должен, обязан желать публичной мести. И поэтому я оставлю на лбу своего потенциального палача унизительное клеймо в виде похабного слова из трех букв.

– Извини, буковки у тебя на лбу коряво получились. Знаешь анекдот: чукча не писатель – чукча читатель… Ладно, не сверкай глазами, не прожигай меня взглядом… Иди уже. До встречи через три часа возле пионерлагеря с космическим названием… Знал бы ты, как мне космос надоел… Ну, чего ты сидишь? Ах, прости! Я твой мизинчик забыл отпустить. Извини, не обижайся, хорошо?

Отпускаю его мизинец, он вскакивает с дивана, будто я не палец отпустил, а привел в действие тугую пружину. Я ничуть не опасался того, что он сейчас кинется на меня с кулаками. Он меня боится. (А вот подросток-следопыт в отличие от своего более зрелого товарища меня совсем не боялся и кусал язык с отрешенным выражением безразличия на лице. Странно – вроде бы оба из одной компании и в то же время такие разные люди. Странно…)

Черт побери! Лишь бы мне увидеть сына! Только бы оказаться рядом, а там посмотрим, кто кого убьет, распределим роли, кто плохой, а кто хороший, кто жертва, а кто палач…

Выпотрошенные чемодан и рюкзак я отыскал в спальне. Мои вещи были разбросаны по полу. Кроме денег, ничего не пропало. Очень быстро и оперативно я подошел к пустому чемодану, сел рядом с ним на корточки и вскрыл двойное дно. В чемодане у меня было припрятано кое-какое оружие. Не церемонясь, я запихнул все свои игрушки в рюкзак, швырнул в вещмешок подвернувшиеся под руку шмотки, закинул рюкзак за спину и пошел к выходу.

В гостиной я подобрал пистолет, сунул его за пояс. Нет, так не пойдет. Моя ветровка слишком тонкая, рукоятка пистолета просвечивает сквозь дорогую японскую синтетику. И в карман куртки пистолет не положешь. Все, что в карманах, просвечивается, как на рентгене. Не куртка, а мечта таможенника. Самолюбивый шантажист сразу же увидел, что в карманах я не прячу пачки долларов, поэтому не стал меня обыскивать. Еще один мой просчет, на этот раз в выборе одежды. Полез бы шарить по моим карманам, я бы его сразу… Эх, мечты, мечты…

Я сунул пистолет в рюкзак и вышел из номера. Запер дверь, автоматически хотел поправить очки на носу. Но очков не было. Они сломались пополам во время моих акробатических упражнений на гостиничном паркете. Плохо. Теперь буду ходить, светить фингалом под глазом.

В первую очередь я должен навестить Толика. Интересно, почему он не вышел на балкон пошуметь, как ему было велено? В том, что Толю посетили гости из одной компании с моим визитером, я не сомневался.

Дверь в номер двадцать шесть оказалась закрытой. Я постучал. Все тихо. Чертыхнувшись, вынул из кармана джинсов ключи от питерской квартиры с брелоком. С виду – невинный брелок в виде пластмассового параллелепипеда, но, если надавить пальцем на нужное место брелочка, из него выскакивает отмычка, как лезвие из ножа-выкидухи.

Открываю отмычкой замок двадцать шестого номера, вхожу, прикрываю за собой дверь. Прислушался. Все тихо. Чересчур тихо.

– Толик! Откликнись, это я!

Тишина. Прохожу в комнаты. Толик лежит в гостиной. Руки безвольно раскинуты в стороны. На щеке огромный кровоподтек, остекленевшие глаза смотрят в потолок, что ненормально, поскольку лежит Толик на животе.

Ему сломали шею. Кровоподтек – след от удара ногой. Сильный удар, мастерский, отличный след для уголовного розыска, прямое указание на мастера единоборств. Кто еще, кроме меня, из постояльцев гостиницы имеет отношение к единоборствам? Никто. Я один посланец клуба «Дао». И я могу хоть до завтра рассказывать в милиции про то, что приехал выкупать похищенного мальчика. Все равно в ответ услышу: «А зачем мужика из двадцать шестого замочил?» Если бы убийцы еще узнали и о моем конфликте с Колобком, они бы хлопали в ладоши от счастья. Мужик с фингалом под глазом вышел из номера, где только что совершил убийство, ясно, что после драки с потерпевшим (откуда иначе у него синяк на роже?), и сразу же напоролся на свидетеля. Не повезло гражданину Творогову, зато следствию подфартило.

Да, господа, я в дерьме по самые гланды. Я, конечно, не мог догадаться, что означает условный посвист – один длинный, два коротких, но обязан был предположить разные ситуации. Вместо этого я успокоился на версии, что Толик назвал шифр ячейки камеры хранения и все. Почему после сигнала шантажистов не последовало звуковых сигналов в виде шума на балконе от моего секретаря, я, идиот, не подумал. Теперь понятна злорадная улыбка моего гостя по поводу идеи с вызовом милиционеров. Ну и что с того, что я его обезоружил и пальчик заломал? То, что он вломился ко мне в номер, – еще нужно доказать. Это только в детективах, и то только в западных, прозорливые следователи ломают голову над очевидными с первого взгляда преступлениями. Курят свои трубки, играют на скрипках и глубокомысленно бурчат: «Что-то здесь не так». Карающий меч нашего, отечественного, правосудия должен работать как хорошо отлаженный механизм. У нас нет места трубкам и скрипкам, у нас вместо них план раскрытия преступлений.

Здорово меня подставили. Просто и красиво превратили охотника в дичь. Один звонок в милицию, и в лесу, возле заброшенного пионерлагеря «Звездный», ментов будет больше, чем деревьев. Между прочим, тот же почерк, что и в случае с Малышевым.

Все эти невеселые мысли пронеслись по мозговым извилинам с быстротой скорого поезда ЭР-200. Сутки тому назад я все еще сидел в кресле экспресса Санкт-Петербург – Москва и думал о вечном. Сейчас же у меня воз и маленькая тележка насущных, прозаических проблем…

Перешагиваю через труп Толика, иду в ванную. Решетка вентиляции на месте, значит, и деньги до сих пор в вентиляционной трубе.

Забираюсь с ногами на унитаз, грубо выламываю решетку, тяну за нитку… есть! Вот они – денежки. Слабая надежда ценой в шесть тысяч американских долларов, что через три… нет, уже через два часа двадцать восемь минут в лесу подле «Звездного» меня будут ждать шантажисты, а не милиционеры. Помножим шесть тысяч на слово из трех букв, что украшает череп самолюбивого похитителя детей, и получим почти стопроцентную гарантию невовлечения в конфликт представителей государства. Это хорошо… Как там, в старом анекдоте? «Больной перед смертью потел?» – «Да, потел». – «Это хорошо!» Прямо про меня анекдот. Чувствую, попотеть сегодня еще представится случай.

Сую сверток с деньгами в рюкзак и покидаю люкс с трупом на полу, задержавшись еще лишь на минуту для того, чтобы отыскать и забрать с собой паспорт покойного Толика. Цепляю на морду самую обольстительную улыбку из своего арсенала и иду вниз, в холл.

Девушка-администратор все еще на своем месте, еще не сменилась, хоть в этом повезло.

– Здравствуйте еще раз, милая девушка!

– А, это вы… Ой, чтой-то у вас под глазом?

– Искал черный ход, поскользнулся, упал. Очнулся – гипс.

Девица захихикала.

– Зачем вам черный ход?

– Хотел купить вам букет цветов и гордо войти с ним через парадные двери.

– Шутите?

– Нет, правда! Есть здесь черный ход?

– Если хотите, я вас туда провожу. – Она томно прикрыла глаза. – Там прохладно и темно. Пошли прямо сейчас?

Нет, подруга, тискать тебя под лестницей я не собираюсь. А черный ход, наверное, действительно есть. Ведь как-то проникли шантажисты в гостиницу. Или они прошли внаглую мимо тебя, красавица моя? Может, это известные в городе люди? Кристально честные люди, про которых подумать плохо и то грешно?

«Эх, жалко, нету у меня времени все выяснить» – так я подумал, вслух же сказал следующее:

– Принцесса, мы, безусловно, в свое время совершим совместный вояж в подвал сего замка. Сей же час вашего верного рыцаря взволновал вопрос, что за фон-барон поселился в келье номер двадцать шесть? Вообразите, принцесса, я к нему, как к земляку, знакомиться пришел, а он меня кулачищем в глаз. Конфуз! Желаю знать имя и фамилию своего обидчика, дабы вызвать его на дуэль.

– Ой! Правда? – Девушка изобразила на личике крайнее сочувствие. – Жилец из двадцать шестого вас ударил?

– Представьте себе! Я пришел, постучался, говорю, мол, я тоже, как и вы, из Питера, а он мне по фейсу. По-моему, он пьяный.

– Сейчас, – девушка раскрыла регистрационный журнал. – Вот, нашла. Анатолий Геннадьевич Тищенко…

– Дайте-ка я сам посмотрю!

Я взял из ее рук журнал, сделал вид, что читаю листок с фамилией и паспортными данными Толика. Мои координаты были записаны чуть ниже. Этот листочек мне непременно нужно изъять. Если не получится, то лучше самому явиться в ментуру с повинной.

Неловко роняю регистрационный журнал на пол.

– Вот черт! Извините, мадемуазель, я такой неловкий…

Нагибаюсь, предоставляю девушке возможность любоваться моей стройной спиной и быстро комкаю в кулаке интересующий меня листок. Шуршание бумаги глушу утробным кашлем профессионального курильщика.

Разогнулся. В левой руке журнал в закрытом виде. В правом кулаке спряталась вырванная страничка.

– Мы так давно знакомы, а я не знаю, как вас зовут, принцесса.

Смотрю ей прямо в глаза, не мигая. Она отвела взгляд, жеманно отобрала у меня журнал, небрежно бросила его на столик администратора, подалась вперед всем своим тугим стройным девичьим телом.

Нас разделяла стойка. Деревянный барьер между женщиной, которая хочет, и мужчиной, который может.

– Меня зовут Надежда.

Имя прозвучало будто выстрел, и мне стоило немалого труда сохранить на лице невозмутимое выражение.

«Еще один знак судьбы», – сразу же возникла провокационная мыслишка.

– Я запомню ваше имя, девушка. На всю жизнь. Обещаю.

У нее на столе зазвонил телефон.

– Подождите минутку… – Девушка нахмурилась, сняла трубку.

– Да, слушаю. Але. Нет, это не мэрия… Чего? Нет, говорю…

– После закончим, – подмигнул я девушке. – Чао-какао!

Я поспешил сделать девушке ручкой и покинуть наконец негостеприимную гостиницу со сговорчивой администраторшей при входе.

Бегом пересекаю улицу, скрываюсь за углом ближайшей пятиэтажки. Успеть бы уйти подальше, пока девица не обнаружила вырванную страницу. Не хочу думать о том, что она потом сделает (поднимется в номер к Толику? Навестит мой номер?). Бесполезно гадать. И так ясно, что к вечеру я буду объявлен в розыск. Как может звучать ориентировка? Примерно так: «Длинноволосый блондин средних лет. Предположительно, Творогов Виктор Борисович, то ли еще как. Постоянно прописан в городе на Неве. Точный адрес неизвестен. Носит усы. Имеет нос с горбинкой и ровные белые зубы. Одет так-то и так-то. Особые приметы: фингал под глазом. Разыскивается по подозрению в убийстве и за странное поведение со стрельбой по репродукциям в арендованном подозреваемым люксе».

Недалеко отсюда должен быть самый крупный в городе универмаг, если он еще жив. Шагом спортсмена-скорохода иду к универмагу. Ищу дорогу на волне своих армейских воспоминаний.

Кажется, вот здесь нужно свернуть налево. Правильно! Вот он – универмаг. Совсем не изменился. Старый приятель, источник дешевых сухарей «мечта солдата» и чистых конвертов. Прежде чем войти в коржанский торговый центр, рву на мелкие кусочки листок из регистрационного гостиничного журнала. Клочки бумаги аккуратно выбрасываю в урну и устремляюсь за покупками.

Выбор в универмаге богат и разнообразен, да вот я, к сожалению, нынче беден. В кармане джинсов осталась сущая мелочь (шесть тысяч долларов, завернутых в газету, не в счет). Я беден, но неприхотлив. Покупаю новые солнцезащитные очки, пачку разовых бритвенных станков, ножницы (все в одном отделе) и спешно покидаю торговые площади.

На выходе из универмага меня угораздило столкнуться с милицейским патрулем. Повезло: милиционеры равнодушно прошли мимо, на меня не взглянули, меня не запомнили. Следовательно, продавщицу, отпустившую парикмахерский набор, через пару часов не станут допрашивать и я спокойно могу менять надоевшую уже внешность Вити Творогова.

Для изменения внешности необходимо уединиться. В маленьком городе это сделать сложно. Хвала Будде, рядовой Ступин много лет назад вдоволь набегался по улицам Коржанска от военных патрулей. Я помню, что лучше всего прятаться на товарной железнодорожной станции.

Направив стопы в ту сторону, откуда доносятся перестук вагонных колес и гудки электровозов, я попутно решил проверить, нет ли за мной слежки. Возле гостиницы я никого не заметил, но я спешил и вполне мог проморгать «хвост».

Я решил немного попетлять по городу, благо время есть в запасе. Дело в том, что я примерно представлял, где находится пионерлагерь «Звездный». Наша часть располагалась много дальше, но в той же стороне. Нужно будет еще, конечно, уточнить у местных, вдруг я что-то путаю, однако вряд ли память меня подводит. От товарной станции до «Звездного» можно добраться за полчаса.

Бездумно шататься по городу мне не хотелось. Я решил еще раз пройти мимо дома, в котором вырос мой сын. Тем более я сегодня там уже был, а когда проверяешь наличие слежки, лучше это делать на знакомом маршруте. Надеюсь, моя утренняя собеседница – разговорчивая бабушка уже заняла место подле телеэкрана. Близится время мексиканских слезоточивых сериалов.

Как только каменный Манхетен остался позади и взгляду открылась панорама на одноэтажный садово-огороднический Коржанск, я сразу же заметил черные клубы дыма.

Пожар. Горит дом в частном секторе. И, тысяча чертей, я знаю, чей это дом!

Смена на «Блюхере» начинается рано. В семь утра. В режиме завода живет и работает весь город. Надежда вернулась домой после рабочего дня и аккуратно зажгла плиту. В привозном газовом баллоне оказалась прореха. Как следствие – взрыв и пожар. Может быть, инсценировка пожара совершенно иная, я не знаю. Я уверен в одном – это не несчастный случай, это убийство! Мать не заявит о пропаже сына, не расскажет подробности, не поделится сомнениями и подозрениями. Мальчика вяло поищут и объявят «пропавшим без вести». Даже если всплывет письмо, выклеенное из газетных букв, то письмо, которое показывал мне Коробов, дело о пропавшем мальчике не перерастет в дело об убийстве его матери.

Те, с кем я столкнулся, работают чисто, ни свидетелей, ни улик не оставляют. Кто же они, черт побери? Есть у меня одна догадка, но она настолько безумна, что невольно бросает в дрожь.

На улице, возле Надиного дома, толпился народ. Суетились пожарные. Знакомая мне бабка голосила во весь голос, поминала несчастную сгоревшую Надю и Семку-сироту.

Я шел параллельной улицей, все видел сквозь частокол забора, все слышал. Позже бабка вспомнит, как утром заходил странный приезжий в темных очках, расскажет об этом всем соседям и опишет мой портрет в милиции.

Полчаса назад я думал, что мое положение – хуже некуда. Я ошибался. Смерть Нади вывела из строя последние целые предохранители в схеме терминатора. Я знаю, что не могу сейчас позволить себе угрызения совести и прочие человеческие чувства, но ничего не могу с собой поделать. Мне хочется плакать, и одновременно бешеная, яростная злоба туманит сознание.

Инстинктивно, шестым чувством, ощущаю чей-то внимательный взгляд. Логично действуют, сволочи. Расставили вокруг места пожара наблюдателей, вот один меня и засек.

Иду как ни в чем не бывало, а внутри все дрожит. Давно мне не было так худо. Кажется, начинаю терять над собой контроль.

Ага! Прекрасно – сзади пристроился «хвост». Боюсь оглядываться, могу спугнуть ненароком.

Крики пожарных, гомон любопытных, плач и ругань, все остается позади. Кругом никого. Горящий дом, словно магнит, собрал вокруг себя весь окрестный народ. По пустынной улице идем лишь мы двое – я и тот, кто за мной шпионит.

Как он меня узнал? Очень просто: мою внешность описал человек с похабным кровоточащим словом на лбу. Учитывая, что с момента нашего прощания в гостиничном номере прошло до смешного мало времени, должен признать, система связи у НИХ отлажена на зависть четко.

Утренний трюк со следившим за мной мальчиком второй раз не пройдет. Не получится просто свернуть за угол и дождаться соглядатая. Если меня узнали, значит, знают и то, что я опасен. Единственное, в чем я уверен, – ОНИ даже не подозревают, НАСКОЛЬКО Я ОПАСЕН.

Когда-то меня прозвали Бультерьером, а бультерьеры, как известно, не кусают, бультерьеры откусывают. И горе тому, кто попадется на пути разъяренного бультерьера.

Осторожно оглядываюсь по сторонам. Задействую, помимо зрения, все доступные мне органы чувств, их у меня немного больше, чем у обычного человека. Ничего не изменилось, как и минуту назад, лишь мы двое, я – дичь и он – охотник, месим ногами придорожную пыль.

Делаю несколько глубоких вдохов, насыщаю легкие кислородом, напрягаю мускулы, сжимаю их, спрессовываю, будто резиновые жгуты, концентрируюсь на точке дань-тянь…

Все. Я готов. Пора!

Резко поворачиваюсь лицом к преследователю, нас с ним разделяет расстояние не менее сорока метров. Взрываюсь, расслабляю мышцы, всем телом устремляюсь вперед, навстречу идущему за мной человеку…

Дедушка учил меня бегу долго и тщательно. Подростком я ежедневно преодолевал обязательную многокилометровую марафонскую дистанцию. Бегал и налегке, и с грузом, и по открытой, и по пересеченной местности.

Искусству тайхэн-дзютцу – перемещению в пространстве – дед уделял особое внимание, считал, что без совершенного овладения техникой ходьбы, бега, прыжков и лазания невозможно стать настоящим воином. Дед, как всегда, был прав. Приобретенные навыки впоследствии не раз, не два и не три спасали мне жизнь.

Марафон я освоил довольно быстро. Сейчас уже и не помню первые годы тренировок, что неудивительно: я был тогда слишком мал, и в памяти остались больше переживания и ассоциации, чем конкретные события.

А вот спринтерские дистанции мне всегда давались с трудом. Лишь к пятнадцати годам я научился пробегать стометровку с дедовской фетровой шляпой на груди, удерживаемой лишь потоком встречного воздуха.

Проклятая широкополая шляпа много лет подряд никак не хотела до конца дистанции покорно лежать на детском худощавом теле, все время падала под ноги, иногда за несколько шагов до финиша. Как мне хотелось придержать шляпу рукой! И как за это сердился на меня дед! Обзывал меня никчемным, никудышным учеником, наказывал, увеличивал нагрузки, и все равно шляпа падала в пыль, и следом за ней падал в изнеможении я.

Зато как я был горд, когда в день своего пятнадцатилетия пробежал сто метров (и даже чуть больше) так, что встречный поток воздуха весь этот, казавшийся мне бесконечным, путь удерживал злополучную шляпу точно посередине грудной клетки. Помню, как попутный ветер-предатель свистит в ушах, а я бегу, бегу на одном дыхании, и глаза режет от скорости, дух захватывает…

Сейчас я, конечно, так бегать уже не умею. Постарел, погрузнел, раздался в плечах. Однако если бы в молодости я не освоил искусство спринтерского бега, то к своим сорока с гаком вообще бы забыл, что означает бежать быстро…

Те сорок метров, что разделяли меня и соглядатая, я преодолел быстро. По-настоящему быстро! Дед мог бы мною гордиться, будь он жив и наблюдай он мой рывок.

На этот раз за мной шпионил уже не мальчик. Шпиону больше тридцати. Он широк в плечах и хорошо развит. У него черные вьющиеся волосы, большие красивые глаза и массивная нижняя челюсть.

Я не ошибся. Это не случайный прохожий, маршрут которого ненароком совпал с моим путем следования.

Я бежал быстро, но он успел занять оборонительную стойку. Выставленная чуть вперед нога расслаблена, локти прижаты к телу. Сжатая в кулак правая рука возле солнечного сплетения. Открытая ладонь готова блокировать мой удар. В глазах пустота, на губах ухмылка. Уверен в себе, сволочь!

Вихрем налетаю на черноволосого бойца. Предплечьем сбиваю его «выстреливший» в меня правый кулак, локтем бью в массивную челюсть, коленом во впалый живот. Сбиваю его с ног, падаю сверху, тараню лбом переносицу, ломаю кулаком ребра. После такой атаки не живут…

Я понимаю, что сделал глупость, дал волю эмоциям и еще больше усложнил свое и без того сложное положение. Труп моей жертвы найдут очень скоро. Обязательно отыщется и свидетель, который запомнил прогуливающегося недалеко от места пожара длинноволосого блондина в черных очках.

Этот труп менты тоже запишут на мой счет, как и труп Толика, которого я не убивал.

Я понимаю, я все понимаю, но гибель Надежды, матери моего ребенка, выбила меня из проторенной, привычной колеи, затуманила мой рассудок, и я попросту сорвал злость на первом подвернувшемся под руку бойце из стана моих врагов.

Примитивная месть не принесла мне столь желанного успокоения, напротив, я еще больше разозлился. На этот раз на себя. Если и дальше буду действовать в том же духе – испорчу все окончательно.

А может, и хрен с ним со всем? Может, так и надо! Пойду прямо сейчас, отыщу заброшенный пионерлагерь и отведу душу. За всех отомщу. За Надю, за Кольку Малышева, за Толика, за сына. Но вдруг мой сын еще жив? Что тогда? Начать убивать всех подряд из банды похитителей – и тогда уж точно подписать сыну смертный приговор? Нет, так дело не пойдет! Срочно нужно разобраться с самим собой, взять себя в руки, заставить себя действовать рационально. Поврежденная схема терминатора нуждается в спешной починке, а его программа – в коррекции. И как можно быстрее!

Мне везет. Улица до сих пор пустынна. Злоупотреблять везением преступно. Вскакиваю на ноги, оттолкнувшись от агонизирующего тела врага. Быстро бегу, еще быстрее, чем перед своей смертоносной атакой, спешу повернуть за угол на ближайшем перекрестке, снова бегу, опять поворачиваю и, только когда замечаю впереди мирно гуляющих граждан, перехожу на шаг. Отсюда уже не видно черного дыма пожарища и не слышно шума возбужденной толпы. Все прочие звуки заглушают паровозные гудки и нестройный перестук вагонных колес.

Изо всех сил стараясь остаться внешне спокойным, ускоряю шаг, и десять минут спустя я уже шагаю по шпалам. Вокруг множество товарных вагонов, совсем новых и полусгнивших. В рыжей от масла траве ржавеют гигантские цилиндры цистерн. Пахнет горелой резиной, оглушительно свистят старинные паровозы. То там, то тут деловито снуют небритые мужики и толстые тетки в грязных оранжевых накидках.

Запрыгиваю в пустой товарный вагон. Три шага по затхлому сену, и я спрятался от мира. Теперь можно дать волю разрывающим грудь чувствам.

Я думал, что разрыдаюсь, упаду лицом в вонючее прошлогоднее сено и заплачу, как ребенок. Но вместо этого я засмеялся и сам удивился своему сатанинскому смеху, сам его испугался.

Кажется, друг Ступин, у тебя поехала крыша. Комплекс вины сдвинул шарики за ролики. Так дальше нельзя! Злоба тебе не подруга. Злоба работает на врага, она поселилась в тебе как шпионка и готовит диверсию. Ты обязан во что бы то ни стало прогнать ее, иначе хана!

Я сел на колени. Выпрямил спину, закрыл глаза. Я увидел себя со стороны. Увидел, как я умираю, как разлагается моя плоть, как обнажается череп в оскале. Я чувствовал запах тления. Я видел червей в смердящем мясе. И я понимал, что никто не виноват в моей смерти, равно как и в смерти Нади, и во всех других смертях, которые были и которые грядут. Я знал, что не существует таких понятий, как «справедливость» и «несправедливость». Вообще не существует никаких понятий, вообще ничего не существует. Мир вокруг нас – лишь иллюзия. Так учил Будда.

Глаза мои открылись сами собой. Без напряжения, без внутреннего приказа. Я был абсолютно спокоен. Я воспринимал действительность без эмоций, такой, какая она есть на самом деле. Я понял все свои прежние ошибки и просчеты, я осознал и принял их как данность. Я готов, и да будет что будет…

Усы я сбрил, что называется, всухую. Было неприятно, но не больно. Стричь волосы самому себе, да еще без зеркала, сложно, но я справился. Подкоротил локоны самую малость, боялся перестараться и превратиться в престарелого панка с соответствующей прической.

Из вещей, что я прихватил впопыхах, покидая гостиницу, пригодилась лишь грубая куртка рыболова. Ее я надел поверх тонкой ветровки. В одном из карманов ветровки я предварительно спрятал пакет с долларами, в другом – комплект метательных звездочек-сюрикэнов.

Ну вот, я почти готов. Еще несколько последних штрихов, парочка «домашних заготовок» – и можно трогаться в путь. Не так давно моя заготовка с камерой хранения сработала, надеюсь, и сейчас я не зря хлопочу.

Из вагона я вышел если и не другим, то порядком изменившимся человеком. Походка моя тоже изменилась. Теперь я ковылял вразвалочку. Так ходят по суше бывалые моряки, привыкшие к корабельной качке.

Моя первоочередная задача – уточнить расположение пионерского лагеря «Звездный». Вот как раз верхом на рельсе сидит пожилой дорожный рабочий, перекуривает. Подойду к нему, спрошу.

– Здорово, отец. Не подскажешь, как к «Звездному», к пионерлагерю, покороче пройти?

– А тебе, сынок, зачем туда? – Щурится от дыма, меня разглядывает. – Там сплошная разруха. Почитай, который год лагерь закрыли.

– Я за грибами. Братан в том году три лукошка белых там нарезал.

– У тебя, как я погляжу, лукошка-то нету.

Наблюдательный, однако, старикан попался.

– У меня, дед, целлофановые пакеты в рюкзаке.

– А-а-а-а, понятно. А почему очки черные нацепил, будто ты шпион иностранный?

– Глаза больные. Конъюнктивит. Слыхал о такой болезни?

– Бог миловал… Ты, я вижу, не местный…

– Извини, отец, что перебиваю, только давай так: или ты мне отвечаешь на вопрос, или я еще кого поищу, поспрошаю.

– Да не кипятись ты! Ишь взбеленился. Не видишь разве, курю я, отдыхаю. Скучно, охота языком почесать. А что до «Звездного», так это тебе надо идти сначала прямо-прямо, потом, как увидишь кладбище, возьми левее…

Дед подробно рассказал мне, где и почему лучше свернуть, как можно было бы срезать путь и отчего этого лучше не делать. Я покорно слушал. Мой взрыв гнева, как реакция на излишнее любопытство старика, был ненастоящим. Я лицедействовал. На самом деле, будь такая возможность, я с удовольствием сел бы рядышком на рельсу, поговорил со старичком рабочим за жизнь, подробно, не торопясь. Мне было хорошо рядом с ним. Чем-то неуловимым он напоминал мне моего деда, не родного, но самого близкого человека. Не пойму, чем. Может быть, взглядом мудрого, много повидавшего на своем веку человека, но и к старости не утратившего искорку детского, ребячьего любопытства в глазах.

– …Там будет развилка, свернешь влево, и аккурат через полкилометра упрешься в ворота пионерлагеря. Ты молодой, отсель дотуда в полчаса дойдешь.

– Спасибо, отец… Пойду, пожалуй. Счастливо тебе.

– И тебе, сынок, счастливо. Удачи!

– Спасибо. Удача мне пригодится. Прощай, не поминай лихом.

Глава 3

Я – мастер

В лесу я чувствую себя значительно лучше, чем в городе. Я вырос в тайге, деревья мне братья, кусты, мхи и травы мои друзья. Я умею понимать лес, знаю все его загадки и в трудную минуту могу попросить у него помощи.

Лес густо окружал с трех сторон то, что раньше называлось пионерлагерем «Звездный». С четвертой стороны к покосившимся воротам «Звездного» тянулась песчаная лента дороги, и деревья вокруг стояли редко, зато вовсю разросся папоротник, вымахал выше человеческого роста.

Я вразвалочку шел по дороге и слушал птичье щебетанье, стрекотанье кузнечиков, шорох ветра в листве. Нестройный лесной оркестр сигнализировал мне – рядом есть люди, они спрятались, выжидают, их много. Они вокруг, со всех сторон.

Трудно объяснить, как, но лесные шорохи говорили мне не только о наличии людей, они еще сообщали характеристики затаившихся бойцов. Слушая лес, я узнал о том, что эти люди считают себя большими мастерами по части маскировки. Они не просто прячутся, они священнодействуют, они, как малые дети, которые играют в индейцев и в момент игры свято верят, что действительно являются последними из могикан.

Милиционеры так засады не устраивают. Люди в сером действуют более прямолинейно и более эффективно. Они бы не стали рассредоточиваться по одному среди деревьев, пытаясь объять необъятное. Две вооруженные группы по краям дороги и еще несколько групп в лесу, по периметру забора вокруг лагеря – более чем достаточно, чтобы меня взять.

Подхожу к скособоченным железным воротам с красными звездами. Ворота закрыты на огромный ржавый амбарный замок. Пустая, никому не нужная формальность. Щель под воротами такая, что под них можно запросто подлезть и даже пройти гусиным шагом. Забор вокруг лагеря тоже чисто символический. Неизвестно, чего в заборе больше – досок или дырок. Умиляет ржавая колючая проволока по верху остроконечных досок ограды. Пионерские лагеря у нас строились по образу и подобию концентрационных. Те же бараки, плац, административные здания, хозблок, забор. Единственное, чего не хватает, так это вышек для часовых.

Советские табачные фабрики в любой момент могли переориентировать производство гильз для папирос на производство гильз для стрелкового оружия. Также и любой пионерлагерь в полдня можно было переоборудовать в лагерь для военнопленных. (Кто сказал, что это плохо? По-моему, это очень дальновидно и рационально.)

Мне было велено прогуливаться по лесу, вдоль лагерного забора. Ладно, буду послушным, потопчу мох, подышу свежим воздухом.

А воздух здесь прекрасный! Разве можно его сравнить с затхлой атмосферой мегаполиса под названием Москва? Между тем не далее как вчера вечером, в это же самое время, я сидел в директорском кабинете Михаила Коробова, и мне было плевать, каким воздухом я дышу. Как много всего случилось за одни сутки! В течение прошедших двадцати четырех часов я успел дважды сойти с ума. Сначала вообразил себя этакой безжалостной машиной для убийств, компьютером без комплексов, сомнений и угрызений совести. Потом, когда сгорела схема компьютера, не выдержала перепадов нервного напряжения, меня охватило яростное безумие благородного мстителя с пылающим взглядом и пламенным сердцем. И только пережив две эти крайности, я наконец снова смог обрести себя. Сейчас по лесу прогуливается не терминатор и не Робин Гуд. Вокруг пионерского лагеря совершает обход Мастер, человек, способный на сочувствие и переживание, но не стремящийся переделать этот мир, а воспринимающий его таким, какой он есть на самом деле, без прикрас и иллюзий. Роль Мастера в событиях предопределена изначально. Ему нужно лишь ПРИСУТСТВОВАТЬ И ОСТАВАТЬСЯ самим собой. Это как в шахматах – стоит в патовой ситуации выставить на доску ферзя, и все сразу меняется. На Востоке это называется «принципом недеяния»…

Сзади, за спиной, хрустнула ветка. Я обернулся. В трех метрах от меня стоял человек, одетый во все черное. Плотно облегающий капюшон скрывает лицо, оставляя для глаз продолговатое овальное отверстие. На ногах полусапожки с раздвоенным мыском. За плечами ножны, в руках длинный, прямой, остро отточенный меч.

Ниндзя. Такой, каким он представляется после просмотра изрядного количества соответствующих кинобоевиков. Так я и знал! Моя безумная догадка получила реальное подтверждение, и на многие вопросы сразу же отыскались ответы.

С соседней сосны спрыгнул еще один ниндзя. Обнажил такой же, как у товарища, самодельный меч. И сразу же еще один черный человек выскочил из кустов папоротника, и еще, и еще…

Они окружили меня со всех строн. Мальчики в карнавальных костюмах, с нездоровым блеском в глазах.

Я спокойно стоял и ожидал продолжения спектакля.

Ждать пришлось недолго. Меньше чем через минуту толпа ряженых подростков расступилась. В кольцо черных тел вошел ниндзя, одетый во все красное. Из-под красного капюшона на меня взглянули знакомые глаза супермена, которого я сегодня днем заклеймил неприличным, непечатным словом. В его взгляде присутствовали одновременно ненависть и восторг. Он с нетерпением предвкушал сладость возмездия и в то же время сознательно оттягивал блаженную минуту своего торжества над моим поверженным телом. Для него я был уже мертвецом, к счастью, пока еще способным чувствовать боль.

Верно угадываю момент, не даю супермену с клеймом под красным капюшоном заговорить. Театрально припадаю на одно колено и красивым жестом вываливаю из рюкзака все его содержимое.

На зеленый мягкий мох бесшумно падают сначала несколько деталей моей одежды, затем чужой пистолет с глушителем, а следом за ними целый набор разнообразного холодного оружия: цепочка-кусари с гирькой на конце, кастет-тэкко в виде шипастой металлической пластины с прорезью для захвата ладонью, какутэ – стальные когти, общим числом десять штук, по одному на каждый палец, синоби-тан то – нож с тридцатисантиметровым лезвием специальной заточки и так далее, и тому подобное.

Замечаю, что среди общей кучи средневековых орудий убийства наибольшее впечатление производят банальные нунчаки (если правильно, то нужно говорить «нунчаку», но у меня как-то язык не поворачивается выговаривать правильно, привык к сленгу московских каратменов и ничего с собой поделать не могу). Две короткие палки, соединенные цепочкой, завоевали бешеную популярность после триумфального шествия по экранам кинотеатров фильмов с участием Ли Сяо Луна – Маленького Дракона, более известного под псевдонимом Брюс Ли.

Если честно, то ниндзя нунчаками (еще раз извиняюсь за сленг) не пользовались. Нунчаки (в буквальном переводе – «две палки») – скрытое оружие крестьян в эпоху тотальных запретов на ношение настоящего боевого оружия. По сути, это цеп для обмолачивания риса, которым можно при желании еще и супостату по голове врезать. Лично я таскаю с собой сельскохозяйственную утварь японских землепашцев в качестве спортивного снаряда, тренажера для развития ловкости рук и цепкости пальцев. Эффектные восьмерки, которые со свистом в воздухе выписывал нунчаками Брюс Ли, имеют лишь эстетическую ценность. На самом деле, если уж драться «двумя палками», то совсем не так.

Между тем пауза затянулась. Мои погремушки шокировали собравшихся вокруг коржанских ниндзя. Они ожидали от меня чего угодно, но только не сдачи маленького оружейного арсенала. Впрочем, вскоре они опомнятся. Я ведь числюсь у них как член столичного клуба восточных единоборств «Дао». Чего уж такого из ряда вон выходящего в том, что увлеченный восточной борьбой мужик таскает с собой соответствующие аксессуары?

Не даю им опомниться. Глубокомысленно произношу нарочито серьезным торжественным голосом:

– Я, ниндзя, чунин из клана Тогакурэ, приветствую вас, братья. Я пришел с чистым сердцем и мирными помыслами. Если я в чем-то провинился перед вами, поймите меня – я всего лишь чунин, исполняющий волю своего дзэнина.

Критический момент. Все зависит от того, насколько глубоки познания в этнографии окруживших меня людей. Давным-давно, в пору своего расцвета, ниндзя объединялись в школы и кланы. Структура организаций имела четкую иерархию. Во главе клана стоял дзэнин (этот термин можно перевести как «руководитель, главный»). Дзэнин был один, он принимал принципиально важные стратегические решения, нес ответственность за правильный выбор союзников в вооруженных конфликтах. Непосредственно дзэнину подчинялись чунины – офицеры клана, а под началом чунинов находились рядовые воины – генины.

Если я правильно понимаю ситуацию, то мальчишки вокруг меня относятся к рангу генинов, а их более зрелый командир должен быть в чине чунина.

Я понимаю растерянность и замешательство вожака в красном. После подобных речей меня так просто убивать нельзя. Придется мне подыгрывать, иначе малолетние подчиненные утратят веру в своего лидера и начнут сомневаться: а взаправду ли он «красный ниндзя»? (Знать бы еще, почему он одет в абсурдный красный балахон, было бы совсем хорошо.)

– Я… – начал было говорить вожак малолетних ниндзя и запнулся.

– Я хотел бы удостоиться чести и предстать перед вашим дзэнином, брат.

Хвала Будде! По глазам вижу – он разбирается в терминологии (а значит, и его подчиненные тоже) и сейчас соображает, как мне ответить и что предпринять.

Мои напыщенные речи – сплошной бред. Я почти не задумываюсь об их содержании. Главное сейчас – попасть в унисон с атмосферой патологического идиотизма ситуации.

Вокруг больные дети, это понятно, я должен притвориться таким же больным, прикинуться своим, обескуражить блестящей игрой на их родном поле по известным только им одним правилам. Моя неожиданная компетентность должна сработать.

– Жди меня здесь, – клейменый ниндзя разрешился наконец вполне осмысленной фразой. – А вы стерегите его. – Это он мальчишкам с саблями. – Я скоро вернусь.

Отдав распоряжения, он сверкнул глазами и побежал в сторону забора, окружавшего пионерский лагерь.

Стараясь не делать резких движений, я сел на укрытую мхом землю, переплел ноги, как это делают йоги, принимая асану «лотос», выпрямил спину, прикрыл глаза. Пальцы рук я сложил в наиболее замысловатую фигуру из набора специальных комбинаций кунзи-ин и замер, будто каменное изваяние.

Из-под полуприкрытых век я видел интерес в глазах окруживших меня мальчишек, но также я видел и их страх, и презрение, и недоверие.

Наверное, я при желании мог бы их всех убить за несколько минут, но это не было бы избиением невинных младенцев. Если понадобится, они будут сражаться с полной самоотдачей и бесстрашием, так, как умеют сражаться только герои и фанатики.

Невольно вспомнился рассказ Коли Малышева про то, как он в 1989 году ездил в составе какой-то спортивной делегации на фестиваль у-шу в город Киев.

В ту пору у-шу цвела буйным цветом. Под ширмой у-шу (этот термин тогда трактовался как «китайская гимнастика») возрождались ранее запрещенные секции карате, кунг-фу, таэквондо и так далее, и тому подобное. Мастеров – море. Занимающихся – океан. В Киев съехалась целая толпа любителей, профессионалов и сочувствующих, но Николаю запомнилась лишь группа черноволосых жителей Закавказья из безвестного маленького (ну прямо как Коржанск!) городка.

Кавказцы одевались исключительно в китайские национальные одежды, кушали только палочками и не расставались с потрепанными книжками-цитатниками философа Конфуция. Любопытный, как ворона, Малышев сумел влезть к кавказским неокитайцам в доверие и узнал, что они из «школы Орла». Их шифу (в переводе с китайского – отец) обучался стилю Орла, разумеется, в Китае. Он для них бог и властелин. Далекий горный городишко живет по законам школы (сейчас бы сказали – «под крышей»), и каждый мальчишка мечтает стать Орлом. Горные Орлы тренируются самоотверженнее шаолиньских монахов, блюдут субординацию и дисциплину и ежегодно проходят очередной «обряд посвящения», сдают экзамены на степени мастерства.

После каждого успешно сданного экзамена экзаменаторы украшают тело ученика очередным знаком отличия в виде затейливой татуировки. Чем больше татуировок – тем выше ступень в иерархии школы. Коля рассказывал – большинство из Орлов просто синие, вся грудь, спина, руки – все в татуировках.

Со времен киевского фестиваля у-шу много воды утекло, и я бы совсем не удивился, доведись мне узнать, что тамошний шифу в настоящий момент объявил себя снизошедшим на землю Буддой или Шивой.

Восточные единоборства – лакомый кусочек для разного рода жуликов-пророков. А уж из ниндзютцу при желании запросто можно сделать некое подобие религиозного учения, этакий синтез сатанизма и синтоизма. (Как говаривал отец-основатель «науки о душевном здоровье» – дианетики, а до того писатель-фантаст Лафайерт Рон Хаббард: «Если кто-то действительно хочет сделать миллион долларов, то лучший путь – основать собственную религию».)

Немного наглости, чуть-чуть авантюризма, черный пояс карате, пара прочитанных книжек на интересующую тему, и вперед – можно объявлять себя дзэнином, искать единомышленников на роль чунинов и спокойно туманить мозги романтически настроенным малолеткам, а со временем повязать их кровью, полностью себе подчинить, поработить.

Лидерам Белого Братства, Аум Сенрикё и прочим лжемессиям значительно сложнее вербовать приспешников, чем самозванцу-дзэнину. Вышеупомянутые лидеры тоталитарных сект тратили огромные деньги на рекламу, а ниндзютцу – уже раскрученный товар. Одних фильмов про ниндзя любой подросток с ходу перечислит несколько десятков. Множество юных созданий с уже вполне сформировавшейся мускулатурой, но еще совсем детским мозгом искренне верят киноэкрану и мечтают стать ниндзя, а спрос в наше безжалостное время, как известно, рождает вполне конкретные предложения…

Красный ниндзя вернулся через сорок минут. Коротко распорядился:

– Все вещи – обратно в рюкзак. Завяжите пленнику глаза, наденьте наручники и ведите его в додзе.

Додзе – японское слово. Значит оно место, где постигают Путь. «Додзе» в Японии принято называть тренировочный зал. В начале классической тренировки, например, карате, занимающиеся выполняют короткий ритуал – серию поклонов-приветствий: инструктору, проводящему тренировку, отцу-основателю школы, друг другу и додзе («священному додзе, в котором мы совершенствуемся»). При входе в зал для тренировки и выходе из него также необходимо кланяться, выражать свое уважение к додзе.

Я практически не встречал у нас в стране представителей других направлений восточных единоборств, которые так же трепетно относятся к понятию «додзе», как адепты карате.

– Вставай, пошли…

Встаю. На глазах повязка, руки за спиной, на запястьях наручники. Что ж, все это мне уже знакомо.

Идем на территорию бывшего пионерского лагеря. Я хорошо ориентируюсь в пространстве. Местность я успел осмотреть и теперь не заблужусь среди построек «Звездного». Сразу понимаю – мы идем к зданию столовой, к самому большому помещению пионерлагеря. Идем толпой. Впереди мужчина в красном, вокруг молодые люди в черном.

Дошли до столовой. Еле слышный скрип двери. Петли, однако, хорошо смазали, о них заботятся.

– Входи. Стой. Жди.

Вхожу, стою, жду. Двери за спиной закрылись. Копошение на полу справа. Что-то отодвинули, что-то сдвинули. Не к месту вспомнилась вошедшая в народ фраза из кинофильма «Белое солнце пустыни»: «Здесь должен быть подземный ход!»

– Полезай вниз по лестнице. Не упади.

Ах как трогательно! Какая забота о моем теле! Забавно, однако. Подземные ходы на моем жизненном пути уже встречались.

Ощупываю стопой пол перед собой. Вот оно – квадрат пустоты и перекладины лестницы вниз. Спускаться, держа руки за спиной, нелегко. Но я же ниндзя. Я должен справиться, за мной наблюдают, нельзя разочаровывать зрителей. Назвался груздем – полезай в кузов.

Лезу вниз, балансирую на лестничных перекладинах. Я справился – не упал. Под ногой твердая поверхность. Слабый запах пота щекочет нос. Вокруг обширное замкнутое пространство. Ясно – мы пришли, это додзе. Ладно, буду вежливым, буду соблюдать уставы чужого монастыря.

Выполняю церемонный поклон, говорю громко:

– Ос! Приветствую додзе, священное место, где познается Путь…

Молчание. Шаги за спиной, скрип досок пола.

Легкий толчок в спину, знакомый голос Красного:

– Иди!

Иду.

– Стой!

Останавливаюсь. Чужие пальцы развязывают узел у меня на затылке. Повязка падает с глаз.

Подвал. Большой просторный подвал, переоборудованный в спортзал. Источник света – керосиновые лампы вдоль стен. В их неярком свете блестит дерматин боксерских мешков. Мешков маловато – всего четыре, по одному мешку в каждом углу. Вдоль стен справа и слева стоят в ряд, навытяжку, подростки в черных комбинезонах с капюшонами, скрывающими лица. Рядом с боксерскими мешками по углам помещения люди в разноцветных костюмах. С автоматами Калашникова в руках. Сзади, за спиной, в левом углу мужик в синем балахоне, в правом – мужчина в коричневом. Впереди тоже двое цветных – слева оранжевый, справа – фиолетовый. Все четыре автоматных ствола смотрят на меня.

Впереди у стены установлена шелковая ширма в псевдояпонском стиле. Где вы, пятидесятые годы, когда подобные ширмы отгораживали девичьи кровати в рабочих общежитиях? Пятидесятые отгремели рок-н-роллом, а ширма, вот потеха, пригодилась. Намалеванные на шелке тигры создают необходимый восточный колорит.

Рядом с ширмой, сбоку, стоит еще один ниндзя – в белых одеждах.

Старый знакомый, красный ниндзя, отошел к стене у меня за спиной.

Выходит, ошибся я насчет подземного хода. Это был не подземный ход, а вход в подземелье. Скучно, господа. И подобные зловещие подвалы я тоже повидал на своем веку. Единственное новое ощущение трудно передать словами. Однако попробую.

Представьте себе больничную палату сумасшедшего дома, в которую врачи собрали всех безумных, называющих себя Наполеонами. А теперь представьте, что в эту палату входит настоящий Наполеон Бонапарт…

Кто же здесь за главного? Рискну предположить, что это Белый. Церемонно кланяюсь Белому, вежливо произношу:

– Я принес деньги. Шесть тысяч долларов в обмен на похищенного.

Тишина. Белый никак не прореагировал. Хотя нет. Вот он встрепенулся и ушел за ширму. Голос из-за ширмы:

– Дзэнин спрашивает: что означают твои слова про клан Тогакурэ?

Ага! Все понятно! Как же я мог забыть? По идее, дзэнина должны знать в лицо только чунины. Рядовые бойцы (генины) не удостаиваются чести лично лицезреть руководителя, вот он и спрятался за ширмой, а для пущей конспирации (чтобы и голоса его никто лишний не узнал) слова дзэнина озвучивает Белый подручный.

– Я не вправе сказать более, чем я сказал.

Действительно, что я могу еще сказать про клан Тогакурэ? Пересказать его историю? Нести бредятину, подобную той, что вешал мне лапшой на уши покойный братишка Федя Храмов? Лучше отделаться таинственным и многозначительным: «Я не вправе». Это загадочно, это интригует, и любой из тех, что находится сейчас в зале, волен трактовать мое многозначительное заявление сообразно со степенью своего сумасшествия.

– Ты ниндзя?

Голос Белого принял угрожающий оттенок.

– Да, я ниндзя, – отвечаю торжественным тоном.

– Генин?

– Чунин.

– Каков цвет твоего ги?

Что значит «ги»? Вспомнил – московские каратеки-полиглоты так называют одежду для занятий боевыми искусствами. Что мне ответить? Ниндзя отродясь не наряжались в разноцветные маскхалаты. Градуировка по цвету – местное изобретение. Конечно, коржанский дзэнин распустил слух: дескать, цветные одежды – великая тайна истинных ниндзя. Значит, меня сейчас проверяют на принадлежность к «истинным». Попробую не ударить в грязь лицом.

Если предположить, что здешние чунины – бывшие сенсеи карате, то логична версия с аналогами цветных каратешных поясов и разноцветных ги.

Как там, в карате, величаются разряды? Кажется – кю. Восьмому кю соответствует белый пояс, седьмому – желтый и так далее, вплоть до коричневого. Черный пояс это уже не кю, это дан (в спортивных федерациях поиметь дан означает получить звание мастера спорта).

Концы с концами и сходятся, и одновременно не сходятся. Цвета – плагиат из классики карате, их значение – фантазия дзэнина из города Коржанска.

Организаторы секты ниндзя (или правильнее сказать – банды?) ощущали дефицит в символике и атрибутах и разрешили эту маленькую проблему попросту – чего не знали, то сочинили и объявили плоды своего творчества «истинными секретными таинствами».

Опошленные кинобоевиками понятия «белый ниндзя» и «черный ниндзя» здесь совершенно ни при чем. В кино белый ниндзя – хороший, черный – злодей. Почему так повелось? Объясню. В древних трактатах по искусству шпионажа есть такие понятия, как «шпионы жизни» и «шпионы смерти». Досужие сценаристы обозвали их, соответственно, белыми и черными. Между тем шпионы смерти – это ниндзя, сознательно жертвующий собой ради достижения высшей цели.

– Мое ги красного цвета, – отвечаю я уверенным голосом.

А почему бы и нет? Тот мужик с клеймом на лбу одет во все красное. Будем считать, что мы одного уровня. И мне спокойнее, и ему не так обидно.

Выслушав и переварив мой ответ, дзэнин за ширмой задал вопрос голосом своего Белого глашатая:

– Зачем ты оскорбил моего посланника?

Имеется в виду, как я понял, похабное словечко, вырезанное осколком стекла на лбу у посланника. Отвечаю на этот раз абсолютно честно, лишь самую малость покривив душой:

– Тогда я не знал, что он мой брат – ниндзя. Я думал, он просто бандит…

На самом деле я уже тогда начал обо всем догадываться, и даже еще раньше, сразу же после того, как мальчик-шпион пытался покончить с собой.

– …Я боялся, что принесу деньги в лес, и бандиты меня убьют без всяких разговоров. Оскорбив члена банды, я надеялся вызвать у него желание низменной мести. Надеялся спровоцировать бандита на поединок. Вы, братья ниндзя, понимаете – исход подобного поединка предрешен. Ниндзя не умеют проигрывать. Не так ли, уважаемый оякатасама?

Оякатасама – японское слово, означающее «глава клана», синоним слову «дзэнин».

Главарю за ширмой слово «оякатасама» явно незнакомо. Оно его озадачивает, в нашем диалоге возникает пауза.

Нагло осматриваюсь по сторонам. Получаю множество информации для размышления, спешно ее анализирую.

По правую руку вдоль стены восемнадцать подростков, по левую – шестнадцать. Возраст – от четырнадцати до двадцати – двадцати трех. Две трети подростков смотрят пустыми, безумными глазами. Разыгрывающийся здесь фарс они воспринимают совершенно серьезно. В принципе довести человека до состояния так называемого зомби элементарно просто. Методика провокации психических расстройств давно уже апробирована алчными лидерами тоталитарных сект и их приспешниками. Поменьше сна, побольше медитаций (сидения в позе лотоса и сосредоточения на процессе дыхания), обожествление наставника – гуру, формирование новой системы ценностей, в которой преданность – главное достоинство, и т. д., и т. п. Но далеко не все подростки из присутствующих здесь прошли полный курс промывки мозгов. Во многих глазах я вижу вполне осмысленное выражение. Кто-то из мальчишек боится, кому-то интересно. А вот в глазах тридцатипятилетних (ориентировочно) мужчин в цветных комбинезонах легко читается неприкрытая циничная усмешка. Мол, мы все понимаем. Здорово ты, фрукт столичный, извернулся. Ломаешь комедию нам под стать. Врубился, падла, как мы пацанов охмуряем, въехал в тему и гоношишься, думаешь, самый хитрый.

Голос Белого прерывает мои размышления:

– Ты принес деньги?

– Да. Я уже говорил.

– Бросай их сюда, мне.

Так сказано, будто забыли про наручники на моих запястьях. Издеваются, ждут, что я сам напомню про браслеты и напорюсь на вопрос: «Если ты ниндзя, неужели ты не можешь освободиться от оков?» Сами небось освоили какой-нибудь фокус с игрушечными наручниками из набора иллюзиониста-шарлатана и не раз демонстрировали его доверчивым пацанам. Теперь хотят меня разоблачить на глазах юной публики.

Спокойно опускаю руки по швам. Наручники с глухим стуком падают на пол.

Так и есть. Пацаны подобное уже видали. С их стороны никакой особой реакции, а вот зрачки у разноцветных сенсеев удивленно расширились.

Белый вышел из-за ширмы. А ну как баксы у меня были бы не в пакете, а россыпью? Пришлось бы тебе, любезный, подойти поближе и забрать купюры из моих умелых опасных рук. К сожалению, баксы завернуты в газету и перевязаны ниткой.

Лезу в карман за деньгами. Автоматные стволы оживают, прицелы корректируются. Что ж вы, братцы? Как детей зомбировать, так вы ниндзя, а как со взрослыми дело иметь – сразу же пушки наголо, будто простые бандиты?

Что ни говори, а бандюк остается бандюком и во фраке миллионера, и в рубище нищего, и в карнавальном цветастом костюме японского ниндзя.

Бросаю пакет с баксами Белому. Он ловит и перебрасывает за ширму.

– Оружие в карманах есть? – спрашивает Белый.

– Есть, – отвечаю я.

Ха! Такого ответа он не ожидал (и никто не ожидал). Купились на сдачу арсенала в лесу. Между тем обидеться на меня и прошить автоматной очередью нельзя. Я честно признался, я хороший.

Белый уходит за ширму посоветоваться. Уже оттуда, из-за ширмы, отдает распоряжение:

– Обезоруживайся!

Хм… «Обезоруживайся»… Какое интересное слово! Следует понимать: попробуй, мужик, сдать оружие так, чтобы не возникло повода тебя пристрелить. Изловчись, а мы, будь уверен, при малейшей возможности в тебя, родной, стрельнем.

Медленно лезу рукой в карман за сюрикэнами. Плавно вытаскиваю руку из-за пазухи. Ладонь открыта, звездочки-сюрикэны зажаты между пальцев.

Ну очень медленно (даже чересчур) вытягиваю руку вперед. Ладошка смотрит вниз, металлические многоугольники расположены вертикально – по три сюрикэна между каждым (не считая большого) пальцем.

Расслабляю тело, «пускаю волну» от стопы левой ноги к ладони вытянутой вперед правой руки. Я сознательно работаю на публику, точнее, на безумных мальчиков. Чем больше замусоренные мозги паствы уверуют в мою принадлежность к ниндзя, тем сложнее будет пастырям-умникам отыскать повод для моего убийства.

Пантомима с волной очень эффектна. Все тело неподвижно, извиваются только лишь отдельные участки, по которым «бежит волна». Цирковой номер под названием «мужчина-змея».

Волна доходит до кисти правой руки, задает импульс пальцам, и девять сюрикэнов синхронно взлетают вверх, будто сами собой.

Металлические многоугольники, плавно вращаясь, втыкаются в деревянный дощатый потолок. Хорошо воткнулись, ровненько, как по линейке.

Ну, чего, мальчишки? Показывали вам ваши цветные наставники похожие фокусы? По глазам вашим восторженным видно, что не показывали.

– Я обезоружился и теперь надеюсь увидеть похищенного юношу.

– Ты удостоен ги красного цвета?

Отвечать вопросом на вопрос – дурной тон. Не слушать собеседника – в одних случаях симптом шизофрении, в других – следствие плохого воспитания. Видимо, устав здешнего монастыря подобные тонкости и деликатности игнорирует. Ладно, я с самого начала играю по их правилам. Отвечу.

– Да, я уже говорил.

– Если ты, как говорил, удостоен ги цвета крови, значит, ты прошел испытание деревом?

Полный бред! Что еще за «испытание деревом»? Впервые о таком слышу. Наверное, опять местное изобретение. Ясно, что вопрос Белого – ловушка, ну да делать нечего, придется ломать комедию до конца.

– Да, я выдержал это испытание.

Если сейчас спросят, в чем оно заключается, я не смогу ответить…

– Дзэнин просит тебя показать свое искусство.

Какое искусство? О чем это он? По идее сейчас меня должны были попросить еще раз пройти загадочное «испытание деревом», и во время этого испытания я должен погибнуть. Пацанам тогда можно будет просто и наглядно объяснить: «Видали? Ихний красный ниндзя слабее нашего оказался! Не сдюжил».

Мягкие шаги по полу, и вплотную ко мне подходит старый знакомый в красном. В руках у Красного мои нунчаки.

– У тебя, брат, хорошие нунчаки, – говорит Красный шепотом мне в ухо, делая упор на слове «брат», – из хорошего, старого бука. Пройти «испытание деревом» означает у нас выжить после пяти ударов палкой. Бук – тоже дерево, поэтому я буду бить тебя нунчаками. Приготовься показать свое искусство «держать удар».

Здорово они придумали «испытание деревом». Палкой можно по-разному ударить. Можно эффектно с замахом, показушно сильно и совсем безопасно для здоровья того, кого бьешь. А можно и по-другому. Внешне скромно, но смертельно…

Чтобы получить краповый берет, знак принадлежности к «элите», молодые десантники пробегают двадцатикилометровый кросс с кучей препятствий, а потом должны выдержать рукопашную схватку со свежими и бодрыми старослужащими. После утомительного кросса ни о каком серьезном спарринге не может быть и речи. Не нравится молодой десантник дедам – его в рукопашке все равно уделают, будь он хоть чемпионом карате, хоть кем, и не видеть парню крапового берета. Так же здесь, очень похоже, тот же принцип…

Красный придвинулся еще ближе (провоцирует меня, гад), подмигнул злорадно и прошептал совсем-совсем тихо:

– Усы для конспирации сбрил, а?

– Нет, – ответил я тоже шепотом. – Попался под руку острый осколок стекла, дай, думаю, побреюсь.

Мой собеседник побагровел. Это выглядело забавно: мужик в красном с красной рожей. Еще бы клеймо на лбу обнажить, картина получилась бы загляденье! А вообще-то я рад его злости, ею он прогоняет свой страх. Пройдет злость, и страх снова вернется, но уже более сильный, и это хорошо.

– Разденься до пояса! – громко командует Красный.

Послушно раздеваюсь и понятливо подмигиваю судьбе. И это в моей жизни уже было! Подвал, экзамен, садист в униформе…

– По голове бить не дам, – говорю я Красному спокойным тихим голосом.

– Бить буду по туловищу, – «успокаивает» меня экзекутор.

Сейчас многое зависит от того, насколько хорошо он знает секреты «двух палок».

Красный отошел от меня на несколько шагов, подбросил в воздух нунчаки, поймал их на лету и начал в бешеном темпе вращать палками в воздухе. Красиво. Совсем как в фильмах Брюса Ли.

Встаю в «позицию воздуха». Отхожу от канонической стойки лишь в одном – разведенные в стороны руки сгибаю в локтях, так, чтобы кончики пальцев «смотрели» в потолок, дабы палачу было сподручней колотить по обнаженному торсу.

Подбадривая себя отрывистыми, яростными вскриками (опять же как Брюс Ли), Красный крутанул нунчаки над головой и нанес первый удар. Сверху вниз, наискосок, по ребрам.

Хвала Будде! Он не умеет драться нунчаками! То есть он думает, что умеет, считает себя мастером, обучен выписывать восьмерки в воздухе, перехватывать палки за спиной и еще множеству подобных трюков. Но он не знает главного: в финальной стадии удара, когда оружие соприкасается с целью, обе скрепленные цепочкой палки должны превратиться как бы в одну, вытянуться идеально прямой линией. Вот и все «секреты» нунчак. Других нет. Красный же бьет с захлестом, эффектно, болезненно, но терпимо.

Однако и тот удар, что пришелся на мои ребра, способен запросто покалечить неподготовленного человека. К счастью, я владею техникой, которая в Китае называется «железной рубашкой». Мой мышечный корсет развит десятилетиями упорных упражнений, энергия из точки дань-тянь быстрее мысли течет навстречу удару, а короткий выдох сквозь полусжатые губы привычно помогает погасить болевые ощущения.

Зрелищем моего искалеченного, переломанного тела, корчащегося на полу в судорогах, тебе, браток, насладиться не удастся! Твое незнание и мой опыт оставляют надежду лишь на синяки и царапины.

Второй хлесткий удар Красный нанес, зайдя сбоку. Бил по почкам. Промазал, разозлился и ударил еще раз. Попал. И снова больно, но терпеть можно. Дыхание не перехватило, в глазах светло, значит, особого вреда нет. Кровоподтеки и ссадины не в счет.

Четвертым ударом он поцарапал кожу у меня на груди. По опыту знаю – царапина будет заживать долго, почти так же долго, как шрамы на лбу у Красного.

И тут он решился раскроить мне череп, ударить меня по голове! Мы так не договаривались! Что делать? Убить его на месте? А потом сразу же начать «работу» – прикрывшись трупом Красного, рвануть навстречу одному из автоматчиков, в другого метнуть нунчаки, воспользоваться тем, что еще два автомата начнут стрельбу и, безусловно, уложат добрую половину пацанов в черных балахонах… А вдруг один из этих мальчиков с глазами зомби мой сын?

Рискую. Остаюсь абсолютно неподвижен. Однажды подобный риск уже принес мне победу. Профессиональный боец по кличке Грифон испугался моего нелогичного поведения, не выдержал «войны нервов» и в результате проиграл. Красный, естественно, помнит, что я предупредил его: дескать, не дам бить по голове, на это он и рассчитывает. Уверен, что автоматные пули быстрее моих кулаков. Решил, гад, нарушить свои же правила и спровоцировать меня. Не выйдет!

Тридцатисантиметровая буковая дубинка со свистом приближается к моей макушке. Рубящий удар сплеча, будто в руке у Красного не нунчаки, а меч. Чтобы такой удар стал смертельным, бойцу нужно максимально расслабить руку в начальном движении и мысленно рассечь противника пополам.

Хвала Будде, Красный повторяет ошибку Грифона. В последний момент сгибает колени, напрягает кисть. Я же, в свою очередь, мешаю дереву стукнуть меня по макушке. Еле заметным движением шеи в то неуловимое мгновение, когда палка уже коснулась волос, чуть-чуть поворачиваю голову набок. (Уверен, мои микроманевры никто не заметил.) Японский цеп, скользнув по голове, царапает ухо, бьет по плечу, отскакивает…

Красный смотрит на меня с ужасом. Мы привыкли ставить себя на место других. Красный на моем месте вел бы себя иначе.

– Ты сумасшедший! – шепчет Красный.

– Я был им. Теперь уже нет, – отвечаю я тоже шепотом, после чего спрашиваю громко: – Доволен ли дзэнин демонстрацией моего искусства?

Тишина. Я выиграл. Завоевал в безумных глазах мальчишек авторитет. Еще немного, и приезжий чунин затмит местных сенсеев. Нужно ковать железо, пока оно горячо.

– Я выполнил все ваши требования. Ответил на все вопросы, на которые был вправе отвечать, и теперь хотел бы увидеть того, ради которого я здесь.

Белый ответил без промедления. Очевидно, те сорок минут, что я в лесу дожидался возвращения Красного, не прошли даром. Властители юных душ продумали варианты нашего общения. (Невольно подумалось – вот бы мафиози по кличке Папа таких подручных, вот бы ребята развернулись!)

– Ты его увидишь, – сказал Белый. – Но вначале дзэнин просит тебя об одной маленькой услуге…

Белый многозначительно замолчал, и его молчание послужило командой одному из задрапированных в черное мальчиков в ряду возле стены.

Черная фигура вышла из строя. Уверенным шагом юноша подошел ко мне. Остановился в трех шагах. Быстрым, заученным движением разделся до плавок. Это был тот самый парень, который пытался откусить себе язык.

– Ты помешал ему выполнить приказ, – произнес Белый. – Помоги ему смыть позор поражения и совершить сипоку.

Какие сволочи! Офицера в красном опускают, рисуют на его лбу матерное слово – и ничего, проехали! А несчастный пацан вынужден отвечать за то, что ему помешали совершить самоубийство!

Сипоку и харакири – синонимы. Ритуальное вспарывание живота – прерогатива самураев. Ниндзя относились к понятиям чести несколько иначе. Но чему я удивляюсь? Что общего у собравшихся здесь людей с ниндзя? Что общего у Наполеона Бонапарта, императора Франции, и пациента «желтого дома», заявляющего, что он Наполеон?

Мальчик встал передо мной на колени. Еще один мальчик в черном вышел из строя, подошел к коленопреклоненному товарищу, положил на пол рядом с ним короткий острый нож и к моим ногам – самодельный меч.

Убить себя, вспоров живот, технически не так легко, как может показаться. Поэтому, в то время как один самурай вонзал в живот клинок, другой синхронно отрубал ему голову. (О Будда! И отрубленные головы я уже сподобился лицезреть, и это уже было в моей жизни!)

Отбросим эмоции. Проанализируем ситуацию. Я голый по пояс, рядом голый мальчик. Я отрубаю ему голову самодельным мечом и… Допустим, мои действия фиксирует скрытая видеокамера, потом отснятая видеокассета вместо похищенного пацана уезжает в Москву. Любуйтесь, уважаемый мистер Коробов! Ваш посланец оказался сумасшедшим убийцей. Что делать Коробову? Вопрос без ответа.

– Чунин не виноват в своем поражении, – вещаю я ровным, безразличным голосом. – Всему виной мое мастерство. Если дзэнин пожелает, я могу совершить обряд синкэн-гата. Передать этому юноше «духовный меч». Мне понадобится всего десять минут, по истечении которых чунин родится заново, другим человеком. Он обретет новые силы и сможет победить в открытой схватке любого из ваших генинов. Если он проиграет в схватке, то умрет, как и подобает, в бою, и это будет не только его смерть, но и мое поражение. В этом случае я буду просить вас убить меня…

Я бросил противнику перчатку, которую невозможно проигнорировать. Слишком велик соблазн! Ведь все равно им придется меня убивать, как ни крути, а так через десять минут меня можно кончить по моей же просьбе. Пастыри не то что не упадут, они даже еще более поднимутся в глазах своей паствы.

Ну?! Почему Белый тянет с ответом? Не знает, что такое синкэн-гата, передача «духовного меча»? Синкэн-гата – один из методов передачи знаний, заключающийся в сообщении ученику лишь малого количества информации, очень важной и емкой, на основе которой преемник «духовного меча» вырабатывает свой путь выживания в бою. Синкэн-гата требует много больше времени, чем десять минут. Я блефую. Мой «духовный меч» останется при мне, но приговоренный к смерти мальчик сослужит мне службу и первоначальные планы руководителей секты я поломаю!

– У тебя есть десять минут, о которых ты просил, – говорит Белый.

Время пошло. Ассистент в черном забирает меч, что лежит у моих ног, и нож рядом с приговоренным к смерти мальчишкой. Я делаю несколько шагов и усаживаюсь на колени напротив своего ученика, так, чтобы мои речи слышал только он.

Помню, я сетовал на судьбу: дескать, у меня нет ученика. Шалунья Судьба услышала меня и показала мне язык. Распухший от укусов язык полоумного мальчика…

– Слушай меня внимательно, ученик. Ты знаешь, чем отличается Мастер от Учителя?

Мальчик отрицательно мотает головой.

– Учитель дает знания, Мастер изменяет сознание. Смотри мне в глаза. Смотри и слушай мой шепот… Твое дыхание замедляется, тело охватывает приятное тепло, вокруг пустота, есть только мои глаза и мой голос…

С глубокой, дикой древности и до наших «просвещенных» времен гипноз был и остается загадкой. Ниндзя не стремились ее разгадать, они воспринимали гипноз как естественную способность человека, очень полезную в жизни демонов ночи и, следовательно, необходимую в освоении.

У моего деда была неплохая библиотека. Дедушка поощрял мою тягу к чтению и невзначай подсовывал мне разные полезные книжки. Из книг я узнал, что первый обличитель шарлатанов-магнетизеров, английский врач Джеймс Брэд, живший на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков, с удивлением обнаружил, что лично им разработанные приемы самогипноза совершенно аналогичны тому, что практикуют индийские йоги вот уже более трех тысяч лет. Еще из одной интересной букинистической книжки под названием «Идеализм как физиологический фактор», изданной в 1908 году русским врачом Александром Яроцким, я узнал про то, что пациенты доктора Яроцкого гораздо лучше излечивались от желудочных болезней (на них специализировался автор), если фанатично верили в то, что они обязательно выздоровеют. Я был поражен не меньше, чем Джеймс Брэд! Это же тот же принцип манипуляции сознанием людей, который мне так долго и путано объяснял дедушка!..

– Ты должен верить мне, ученик! Все получится. Я поручился за успех своей жизнью. Ты помнишь, как я заморозил твою челюсть, ты видел, как я умею метать сюрикэны и держать удар! Ты понимаешь – я самый Великий Мастер, которого тебе доводилось видеть. Ты мечтал стать Мастером, готов был расстаться с жизнью ради своей мечты, и сейчас твое желание осуществится…

Я снова играл на поле противников. Они много часов калечили сознание мальчишки, и я лишь завершаю их работу, вношу некоторую коррекцию.

– Сейчас я скажу тебе на ухо, ученик, магическую мантру, молитву, которую будешь знать только ты. Ты один. Единственный во всем мире. Произнеся мантру про себя во время схватки, ты разбудишь дремлющую глубоко в тебе внутреннюю энергию и превратишься в демона с телом человека…

Он бы и не смог ничего произнести вслух. Язык его распух от покусов и, наверное, очень болел.

Идею с индивидуальной мантрой – молитвой я цинично украл у предприимчивого американца индийского происхождения. Могу ошибаться, но, кажется, звали его Махариши Махишь Йоги. Сколотив состояние на доверчивости американцев, вышеупомянутый гуру на заре перестройки приехал в Москву, и за вполне умеренную плату его эмиссары сообщали всем желающим индивидуальную мантру, якобы излечивающую и просветляющую. Оцените: каждому заплатившему индивидуальную мантру! Один мой приятель явился на рекламную презентацию американизированных йогов и спросил напрямик, откуда взялось такое бешеное количество мантр? Его вопрос выслушали и вместо ответа попросили зайти после презентации для индивидуальной беседы. Он зашел, его тут же, как шибко умного, стали вербовать в ряды инструкторов-йогов Махариши.

Я наклонился к мальчику и тихо прошептал первое пришедшее в голову сочетание слогов, короткое, непонятное и простое. Потом, сделав ради понта несколько сложных пассов руками, вывел пацана из гипнотического состояния. Мальчонка сморгнул и взглянул на меня преданными собачьими глазами.

Я взглянул на других ребятишек. А ведь мое священнодействие произвело впечатление! Ишь как глазенки сверкают. В среде больных восточными единоборствами давно ходят легенды о мастерах, «просветляющих» учеников за рекордно короткое время. Сам слышал про некую группу из пяти человек, якобы тренировавшуюся у некоего китайца. Молва гласит: после последней тренировки, перед отъездом на родину, китаеза всех из спортзала выгнал, а одного мужика попросил остаться и полчаса беседовал с ним с глазу на глаз. После тот мужик стал Мастером, а остальные так и остались недоучками. Подобные вышеприведенной легенды рождаются от элементарной лени и нежелания тренироваться. Чисто русское устное народное творчество, современный вариант сказки про Емелю. Конечно, можно сделать из человека, владеющего базовыми знаниями, приличного бойца довольно быстро, но не по «щучьему велению» и не за десять минут…

– Десять минут истекло! – громко объявил голос Белого.

– Мне их хватило! – столь же громко ответил я.

Разноцветные апостолы, все, кроме Белого, покинули свои углы и с автоматами наперевес подошли вплотную ко мне, жестом предложили прогуляться к противоположной от ширмы стене тренировочного зала. Очень хорошо, рядом лестница наверх, вдруг я захочу выйти, подышать свежим воздухом.

Я встал, прижавшись спиной к холодной шершавой стенке. Стволы автоматов Синего и Коричневого, устроившихся по бокам, щекотали мне ребра. Остальные сектанты руководящего звена стояли поодаль, так, чтобы держать меня на мушке и одновременно не мешать любоваться зрелищем обнаженного юноши с торжественно-просветленной физиономией, оставшегося сидеть на коленях в центре зала.

– Сейчас ты увидишь того, ради которого ты здесь! – С этими словами из-за ширмы появился Белый. В его руках было два меча. – Выйди!

На команду «выйди» откликнулся мальчишка в черном комбинезоне, такой же, как и все здесь, ничем не выделяющийся. Парень шагнул из общего строя, коротко поклонился Белому. Вот он какой, оказывается, мой сын…

– Вот он, – произнес Белый, обращаясь ко мне, – смотри! Сейчас он, тот, кого ты считал похищенным, будет сражаться с тем, кому ты передал «духовный меч», но схватка будет происходить не на воображаемых, а на настоящих боевых мечах.

Этого я одновременно боялся и ожидал. Мой сын – зомби. Существо без сердца и мозга. Послушная игрушка в чужих руках! Осталось убить меня, приказать умереть сыну, и все, дело сделано, концы спрятаны. Не было похищения и шантажа – все чисто. В пассиве несколько трупов, в активе кучка баксов. Вооруженные пока что только мечами-самоделками, подростки наглядно убедятся, что возмездие далеко не всегда настигает преступников…

Белый повел головой в сторону моего сына. Мальчик выхватил из ножен самодельный меч и встал в экзотическую позицию, отдаленно напоминающую «рюсу-но камаэ» – позицию «водяного дракона».

– Начинать по моей отмашке! – распорядился Белый, поигрывая одним из своих двух мечей. – Эй ты, принявший «духовный меч», лови теперь настоящее оружие!

Мой ученик прыжком вскочил на ноги, развернулся лицом к Белому и замер в ожидании. Он был спокоен и уверен в своей победе, на издевательский тон Белого не обратил никакого внимания. Он был учеником Великого Мастера и верил в себя.

«Лишний» меч выскользнул из руки Белого, со свистом рассекая воздух, полетел в сторону обнаженного юноши. Все невольно замерли, провожая полет полоски острой стали глазами.

Как раз такого момента я и ожидал. Надеялся, что мой «ученик» хоть на мгновение отвлечет общее внимание.

Медленно поворачиваю голову. Синий проморгал мое плавное движение, он справа, ему удобнее, чем Коричневому слева, держать автомат, его нужно нейтрализовать в первую очередь.

Языком нащупываю спрятанную за щекой хари – миниатюрную иглу, специально придуманную для плевка в глаз противнику.

Плюю. Истошный вопль. Синий роняет автомат, хватается обеими руками за лицо.

Левым локтем сбиваю ствол автомата Коричневого.

Коричневый инстинктивно нажимает на спуск, длинная очередь в пол, свист отрикошетивших пуль, чей-то крик.

Падаю на колени, сбиваю с ног Синего. Вовремя! Кто-то из сенсеев стреляет в меня, но спина Синего принимает на себя порцию свинца.

Подхватываю автомат Синего. Стреляю. Коричневый падает…

И тут неожиданно для всех, и для меня в том числе, с треском ломается деревянный люк, закрывающий путь наверх. В подвал шумно вваливается здоровенный омоновец, падает мешком, не замечая ступенек, на голове каска, на груди – бронежилет, в руках автомат.

– Всем лежать! – кричит омоновец, а следом за ним вваливается еще один головорез с автоматом, и в проеме видны уже тяжелые ботинки следующего…

Выходит, что менты давно уже взяли нас «под колпак» и несколько впопыхах ринулись на штурм исключительно потому, что услышали автоматные трели. Интересный расклад…

Выпускаю из рук автомат. Я безоружен, я весь в крови, не надо в меня стрелять, господа омоновцы!

Вокруг мгновенно началась паника. Некоторые мальчишки упали на пол, как и было велено, другие стоят в оцепенении, но нашлись и такие, которые спешно обнажают мечи.

Ниндзя-сенсеи всех цветов и оттенков обалдели больше своих подопечных. Ни один из них, судя по всему, и не собирается сопротивляться. Красный с ходу брякнулся мордой в пол. Зеленый опустил автомат, глаза в вырезе капюшона округлились, и, честное слово, на них навернулись слезы, не ровен час супермен замочит штаны своего боевого наряда. И только Белый не растерялся, змеей юркнул за ширму и затаился.

Между тем парнишка в плавках ловит брошенное ему оружие и бежит навстречу моему сыну, будто ничего экстраординарного вокруг не происходит. Мой сын замер с мечом на изготовку. Эти двое явно не в своем уме.

Знает ли мой сын, что его мать мертва? Не удивлюсь, если знает! Также не удивлюсь, если выяснится, что не кто иной, как он наблюдал за тем, как урка-наркоман вспарывал живот Николаю Малышеву. Мальчик болен, и его нужно лечить, а с теми, кто ввел ему вакцину безумия, мы сейчас потанцуем! Знать бы еще, откуда взялись омоновцы? Может быть, Миша Коробов не выдержал и раскололся? Рассказал о воскресшем Ступине из лучших побуждений, и теперь меня ловят? Или, правильнее сказать, уже поймали?

Некогда размышлять, потом разберемся. В первую очередь нужно спасать ребенка. Никогда не думал, что во мне, оказывается, так развит отцовский инстинкт.

Автомат выпал из моих рук. Сбрасываю с себя мертвое тело Синего и бегу, нет, не бегу, лечу к двум пацанам с мечами на изготовку. Так быстро я в своей жизни не бегал никогда, даже в пик формы, в пятнадцать лет.

Одиночный выстрел. У местных сенсеев автоматы настроены на стрельбу очередями, значит, стрелял милиционер. Среагировал омоновец на мой стремительный бросок. Он не виноват, я знал, что так будет, но я надеялся на промах. Редко чисто автоматический выстрел, инстинктивная реакция на неожиданное резкое движение, достигает цели.

Омоновец попал. Пуля прошла сквозь мою икроножную мышцу. Я споткнулся, упал, по инерции «проехал» несколько метров по полу, перекувырнулся через голову и очутился лежащим на спине у ног сына.

Глаза ослепило отражение света керосиновых ламп от лезвия меча. Ведомый рукой сына, меч неотвратимо опускался. Я понял, что не успею ничего сделать. Сейчас он убьет меня…

Я зажмурился и с удивлением услышал звон металла о металл. Открываю глаза… О Будда! За что?! Обнаженный мальчик в стремительном броске отводит своим оружием клинок, несущий мне успокоение, и вонзает сталь в горло моему сыну!

Закрываю глаза. Тело сына падает на меня, его щека рядом с моей, кровь из раны в горле сына теплым ручейком стекает по моей шее. Сталь пробила горло и сломала шейные позвонки. Его голова неестественно повернута, пальцы скребут пол, грудь сотрясается судорогами… Еще секунда конвульсий, и он замирает…

А ведь я так и не увидел его лица… Только безумные пустые глаза в прорези черного капюшона…

Заставляю себя поднять веки. Вижу довольную мальчишескую физиономию. Распухший язык мешает моему ученику улыбнуться. Он счастлив, только что он спас от неминуемой гибели Великого Гуру, поведавшего ему таинство магической мантры.

Еще сегодня утром я готов был убить этого малыша, сейчас же, как это ни странно, я испытывал к нему лишь жалость.

Поворачиваюсь на бок. Мертвое тело сына скатывается с меня, кровь все еще сочится из изуродованного горла.

Глубоко внутри все мое естество разрывается отчаянием и плачем, но разум остается чист и светел. Я больше не бесчувственная машина и не мститель. Я – Мастер, и я должен сделать то, что должен…

Бью улыбающегося мальчика с распухшим языком в точку покоя. Отправляю его в недолгий паралич для его же блага. Хватит с него на сегодня глупостей, пусть отдохнет. Парню и так еще предстоит отсидеть изрядное количество времени в камере, пока его не отправят на психиатрическую экспертизу. Потом его будут лечить.

Вскакиваю на ноги. Отмечаю, что подстреленная правая нога плохо меня слушается, и бегу, почти скачу на одной ноге в конец зала, к пошлой старомодной ширме.

– Стой! Буду стрелять!

Это – мне. Громкий окрик сзади сквозь грохот топочущих по полу армейских ботинок, лязг самодельных мечей о стволы автоматов и отборный яростный мат закованных в бронежилеты рыцарей порядка.

Не обращаю внимания на окрик. Некогда. Все же краешком сознания надеюсь услышать выстрел и обрести наконец покой. Выстрела не последовало, судьба не смилостивилась надо мной. Значит, так надо…

Хромаю за ширму. Вот черт! За ширмой, оказывается, дверь. Через эту дверь «священный додзе» покинули дзэнин и его холуй, которого я про себя прозвал Белым.

Толкаю дверь, она оказывается запертой на засов с другой стороны. Нужно ломать. Не обращая внимания на боль в ноге, сгибаю колени, встаю в низкую устойчивую позицию и резко, на выдохе выбрасываю вперед правый кулак. У меня не зря была когда-то кличка Стальной Кулак. Засов выдерживает, но дверь срывается с петель.

Протискиваюсь в тесное, пахнущее землей пространство. Я на дне земляного колодца. Возле одной из стен шахты колодца деревянная лестница. Ступеньки ведут наверх, в каменную темень, кажется, что они ведут в никуда, в пустоту, в небытие.

Лезу наверх, автоматически отмечаю, что вот-вот должен упереться головой в потолок, то есть в пол первого этажа бывшей лагерной столовой.

Вот и потолок. Ощупываю его рукой, ищу кромку крышки люка и не нахожу ее. Чувствую легкую воздушную тягу сбоку от себя. Так вот в чем дело! Лестница помогает подняться до уровня земли, далее запасной, секретный выход из зала (мафиози Папа сказал бы «эвакуатор») уходит в сторону. С точки зрения инженера, крайне примитивное коммуникационное решение. Вырыли канаву, заложили сверху досками, замаскировали доски дерном, и получился подземный ход. Рыли его открытым методом, по тому же принципу, что и новые ветки Московского метро. Проложить такой подземный ход можно быстро и далеко.

Покидаю лестничные перекладины, ложусь животом на мягкую сырость крытой канавы и ползу. Над головой подгнившие доски. По секретному ходу продвигаться можно только ползком.

Я умею ползать очень быстро, и, если бы не простреленная нога, я, безусловно, нагнал бы беглецов максимум через минуту. Но раненая нога меня здорово тормозит, онемела, зараза, почти до бедра, никак не желает меня слушаться. К тому же я потерял (и продолжаю терять) довольно много крови. Задержаться бы на минуту, наложить жгут…

Сзади зашумели, загомонили. Ясно – омоновцы добрались до двери за ширмой, сейчас и подземный ход отыщут.

Вот и отыскали. Слышу гулкие голоса далеко позади:

– Вась, глянь…

– Че тебе? Помоги лучше выход наверх шукать!

– Да не тряси ты лестницу, навернемся! Глянь лучше сюда! Нора вбок уходит…

– А ну посвети.

Кромешную тьму «норы» пронизывает луч мощного фонаря.

– Вась, глянь, кажись, там кто-то ползет!

– Эй! Там! В норе! – орет Вася. – Ползи взад! Стреляю!

В свете фонаря замечаю впереди, метрах в двадцати, резкий поворот подземного хода на девяносто градусов. Если не успею свернуть – мне конец. О возвращении и сдаче в плен не может быть и речи.

– Последний раз говорю: стой… тьфу ты… ползи назад, а то стреляю!

Пятнадцать метров до поворота.

– Не стреляйте! – ору я во все горло.

Двенадцать метров до поворота.

– Остановись, тогда не будем стрелять!

Восемь метров до поворота.

– Не стреляйте!

Пять метров до поворота.

– Вась, он нас дурит, давай стреляй, уйдет!

Два метра до поворота.

– Ну, мужик! Пеняй на себя! Стреляю.

Вот он, поворот, в метре от меня.

Одиночный выстрел.

– Вась, левее, в землю бьешь! Глянь, как надо…

Автоматная очередь… Но я уже успел свернуть.

– Мать твою! Васек, куда он подевался?

– Поворот там! Че варежку разинул? Ползи за ним, а я пойду доложу про нору.

– Почему я ползи? Ты и ползи.

– Я толстый, не пролезу. И к тому же у меня фонаря нет!

– Фонарь я тебе отдам…

Крики омоновцев стали неразборчивыми. Я уже уполз далеко, и чем дольше вы, ребята, будете препираться, тем меньше у вас шансов меня догнать. И тем больше шансов уйти у тех, кого действительно нужно догонять.

Чувствую впереди движение. Я их почти нагнал! Еще один поворот. Да! Вон они! Уже близко.

Еще яростнее, еще сильнее работаю локтями. Чужие ноги скребут по земле в нескольких метрах от меня. Они ползут друг за другом, иначе и невозможно. Здесь действительно очень тесно (если Вася, как говорил, толстый, может и правда застрять). С трудом могу приподняться на четвереньки, вправо и влево возможности маневра практически нет.

Кто ползет вторым номером? Кто ближайший ко мне? Напрягаю зрение. Перед носом ноги Белого. Последний раз, когда я его видел, у него в руках был меч. За ширмой меча не валялось, и далее по маршруту я его не находил. Значит, меч еще при нем. Учту.

Бросаю тело вперед, хватаю Белого обеими руками за стопу, резко поворачиваю. Есть! Перелом лодыжки.

– А-а-ай! – вопль Белого.

– Ты чего?.. – голос того, кто ползет впереди, дзэнина. Этот голос мне кажется знакомым…

Они не слышали, как я ползу, нагоняя их. Слишком спешили, сопели, кряхтели, крики омоновцев разобрать не могли, были уже далеко. Если и ожидали преследования, то от милиционеров, а те, по их расчетам, были еще очень-очень далеко. Я в расчет беглецов не входил.

Приподнимаюсь на руках, отталкиваюсь ладонями и наваливаюсь сверху на Белого. Рослый, гад, моя голова упирается ему между лопаток. Белый пытается повернуться на бок. Как я и думал, в правой руке у него меч. Вытягиваю руки вперед, пальцами нахожу шею Белого. Напрягаю пальцы. Белый хрипит. У него есть в запасе три секунды, потом он потеряет сознание, потом умрет.

Впереди отчаянное копошение. Дзэнин прибавил темп, уползает, падла, боится и правильно делает.

Белый извивается подо мной. Прошла одна отпущенная ему секунда… Вот черт! Белый изловчился, вонзил острие меча в мою раненую ногу. Лезвие порвало джинсы на коленке и давит на мою голень. Больно! А раньше казалось, что нога потеряла чувствительность. Я невольно ослабил пальцы. Белый гулко втянул воздух, вздохнул полной грудью, обрел свежие силы.

Вытягиваю шею, зубами ловлю его плечо, сжимаю челюсти. Белый хрипло воет, выпускает меч из руки, и я снова с прежней силой сдавливаю ему горло.

Раз, два, три… Белый подо мной обмяк. Четыре, пять, шесть… Аминь! Встретимся в аду.

Переваливаюсь через агонизирующее тело, ползу дальше. С правой ногой совсем плохо. На смену недавнему онемению пришла жгучая боль. Впереди вижу еще один поворот. Да, черт возьми, я его вижу хорошо и отчетливо! Кромешная тьма вокруг рассеивается. За поворотом должен быть выход на поверхность. Жалко, я не успел настигнуть дзэнина под землей. Там, наверху, мое положение сильно осложнит покалеченная нога…

Ползу за последний поворот, над головой темно-синее небо. Дзэнин убрал несколько досок «с потолка» и выбрался на свет. Он ушел всего минуту-две назад. Земля еще осыпается по краям траншеи.

Опираюсь на здоровую левую ногу, помогаю себе руками. Вот я и наверху, на земле. Однако далеко я уполз. Здание, в подвале которого оборудован спортзал, виднеется метрах в ста пятидесяти сквозь остатки ограды вокруг пионерлагеря. А впереди лес, и между березовых стволов мелькнула и исчезла сутулая спина беглеца. Снова показалось, что я его знаю. Где-то я уже видел эту спину. Где? Не помню!

Приходится давать беглецу еще одну дополнительную фору. Сажусь на землю, снимаю с раненой ноги кроссовку, выдергиваю шнурки и накладываю некое подобие жгута выше колена.

В траве рядом замечаю полутораметровую палку. Очень кстати. Подбираю палку, встаю, опираясь на нее, как на костыль, и продолжаю погоню.

Если я и сетую по поводу своего ранения, то лишь для того, чтобы дать выход вполне естественным эмоциям. Внутренне я спокоен. Случилось то, что случилось, нет смысла винить кого-то или впадать в отчаяние, нужно меняться самому вместе с ситуационными изменениями. Когда лисица попадает в капкан, она отгрызает себе лапу и скачет на трех в свое логово зализывать рану. Мне же еще рано зализывать раны. Как телесные, так и душевные…

Скачу между деревьев на одной ноге, помогаю себе костылем. Голова слегка кружится, сказывается потеря крови, физические и нервные напряги. Ничего. Я сильный, я в отличной форме. Будучи миллионером, я хорошо кушал и следил за здоровьем. Сдюжу, есть резервы.

Уже темнеет, осень как-никак. Дзэнин небось торопит заходящее солнце, полагает, что ночью легче уйти. В принципе он прав, однако ночь – мое время. Я знаю, что настигну беглеца. Иной финал невозможен, вопрос лишь в цене, и моя жизнь в обмен на его смерть – вполне достойная сделка.

Впереди, за деревьями, утробно ухнул и застрекотал мотоциклетный мотор. Убыстряю ход как могу, пру напролом через молодые сосенки. Сухие иголки липнут к потному лицу, колючие ветки царапают тело. Хвала Будде, бурелом остается позади. В ноздри лезет запах бензина, глаза слепит сизый дым. Я опоздал секунд на сорок. По узкой петляющей тропинке с ревом уносится мотоцикл. Сутулая спина седока снова кажется ужасно знакомой. Еще успеваю заметить, что мотоциклист почти совершенно лыс, и он исчезает за поворотом. Одет байкер, кажется, во вполне цивильный перепачканный костюм безлико-серого цвета. Черт меня дери! И цвет этого костюма я помню! Выходит, мы с дзэнином старые знакомые… Неплохо, однако, он придумал. Подземный ход, спрятанный в буреломе мотоцикл, тропинка поблизости, ведущая… Куда? Очевидно, что на дорогу. Не ту дорогу, по которой я пришел в пионерлагерь, другую. Пробую сориентироваться, замираю, внимательно слушаю рокот мотоциклетного мотора. Лесные тропинки, маршруты грибников, как правило, изрядно петляют. Если мне удастся угадать, в какой стороне дорога и как попасть на нее, срезав путь по лесу, есть шанс заметно скомпенсировать мотопреимущества беглеца. И уж, если есть дорога, должен же кто-нибудь по ней ездить, кроме дзэнина-мотоциклиста.

Кажется, дорога должна быть вон там, справа. Попробую поверить своим ощущениям.

И снова я скачу по лесу как кенгуру, скрипя зубами от боли в правой ноге. Гул мотоцикла постепенно тает вдали, зато мое ухо улавливает еле слышный шум автомобильного мотора. Машина едет в нужную мне сторону, я должен успеть!

Я различил сквозь переплетение веток серую ленту дороги, когда автомобиль был уже совсем рядом, мотор надрывался метрах в ста от меня. Мне повезло, лесистый склон перед самой дорогой резко уходил вниз, наверное, когда-то, очень давно, в другую геологическую эпоху, на месте нынешнего проезжего тракта протекала глубокая река с высокими берегами.

Машина показалась из-за поворота. Допотопный милицейский джип канареечного цвета с голубой полосой на борту, прозванный в народе «козлом». Все без разбору поголовье советских джипов почему-то неизменно получало это рогатое прозвище.

Ну что ж, на худой конец и козел скакун, мне выбирать не приходится, к тому же я в прошлом носил фамилию Козловский, так что все органично.

Отбрасываю палку-костыль, прыгаю и, сгруппировавшись, обхватив руками колени, качусь по склону между деревьями. Перед самой дорогой, на рубеже лесной травы и утрамбованного колесами песка, пружинисто распрямляю тело, отталкиваюсь левой ногой и после непродолжительного полета падаю грудью на землю в десяти метрах от быстро приближающегося автомобиля.

Визг тормозов, пыль и щебень из-под колес. Хвала Будде! Человек за баранкой успевает затормозить в нескольких метрах от моего распластанного тела.

Лежу неподвижно, имитирую если не смерть, то полную потерю сознания.

Щелкнул замок, открылась автомобильная дверца. Сквозь полуприкрытые веки вижу ноги вылезающего из автомобиля пассажира, того, что сидел рядом с водителем. Обут он во вполне штатские полуботинки. На нем дорогие твидовые брюки, и, судя по размерам, он велик ростом.

Ну, давай, родной, не томи! Иди скорее ко мне, и я тебя…

– Семен Андреевич Ступин? – громко спрашивает меня покинувший автомобиль человек в твидовых брюках. – Вы живы?

Неожиданный и крайне неприятный поворот событий. Значит, Миша Коробов все же раскололся. Эх, Миша, Миша…

Открываю глаза, приподнимаюсь на локте.

– Да, я жив. С кем имею честь?

– Капитан Чернышев из Москвы.

– ФСБ?

– При чем тут ФСБ? МВД, Семен Андреевич… Давайте я вам подняться помогу.

– Спасибо, я сам…

Но капитан Чернышев уже рядом и хлопочет вокруг меня.

– Слушай, Чернышев, я тут за одним гадом бегал…

– Мы так и поняли, – перебивает капитан. – Омоновский сержант доложил, что чуть вас не шлепнул, раздолбай. Пошли в машину, обопритесь на меня…

– Еще раз спасибо, сам доковыляю, не хочу вас пачкать.

Поверх твидовых брюк Чернышев носил голубую фланелевую рубашку, а поверх рубашки перевязью болталась кобура-босоножка и из-под мышки у Чернышева торчала рукоятка «стечкина».

– Садитесь на заднее сиденье, Семен Андреич, сможете пролезть?

Я забрался в кабину «козла», поздоровался с сидящим за рулем невысоким стареющим мужчиной атлетического сложения.

– Майор Дроздов, – представился водитель.

Одет Дроздов, как и Чернышев, во все штатское. Кобура с пистолетом висела у Дроздова на поясе. Майор был много старше капитана, носил аккуратную короткую бородку и уже начинал лысеть, в то время как Чернышев имел гладко выбритое лицо и пышные вьющиеся волосы.

Кроме этих двоих, в машине больше никого не было.

– Сейчас вас в больницу отвезем, – сказал майор, когда капитан уселся в кресло справа от него.

– Отставить больницу, ребята. Слушайте, чего расскажу…

Я кратко поведал о своей погоне за дзэнином и предшествующих событиях (разумеется, опустив некоторые детали). Начал рассказ с того, что с каждой секундой все увеличивается расстояние между нами и преступником на мотоцикле. Майор сразу все понял, завел мотор и до отказа вдавил педаль газа в пол. Когда я закончил рассказывать, Чернышев спросил:

– Как вы смогли войти в доверие к э… э… сектантам?

– Воспользовался методом ками-гакурэ, в переводе с японского это звучит как «прикрытие божественным духом». Один из методов внедрения к врагу, играя на его религиозных чувствах, придуман еще лет триста назад.

– Понятно, – вежливо сказал Чернышев, хотя, само собой, ничего не понял.

Вообще я был довольно откровенен, описывая случившееся со мной с того момента, как в лесу меня окружили подростки в черных комбинезонах. Скрывать что-либо не имело смысла, все равно менты очень скоро узнают детали.

– Соболезную вам, Семен Андреич, – произнес майор Дроздов. – Смерть сына… Я понимаю…

Майор замолчал, не зная, что еще сказать, и капитан поспешил перевести разговор со скользкой темы на насущные проблемы:

– Семен Андреич, там рядом с вами аптечка валяется, не стесняйтесь, воспользуйтесь.

– Благодарю. И еще, ребята, вы очень меня обяжете, если объясните, что все это значит? В смысле милиция, штурм подвала и все, что вокруг этого. Кстати, вы представляете маршрут беглеца, вдруг он свернет с дороги?

Милиционеры переглянулись. Матерые столичные сыскари, элита органов, понимают друг друга с полуслова и полувзгляда.

– Я за рулем, – сказал Дроздов. – Коллега объяснит. А насчет мотоциклиста не волнуйтесь. По этой дороге один путь – к шоссе. Я примерно представляю, куда он едет. Не волнуйтесь, догоним. Я по молодости баловался автогонками, водить умею…

– Майор однажды на горбатом «Запорожце» «Мерседес» сделал, – подхватил Чернышев. – Представляете? Моторы – ерундистика, главное, кто рулит…

– Семену Андреевичу это сейчас неинтересно, капитан.

– Ну да, я понял. Рассказываю…

– И покороче.

– Слушаюсь, товарищ майор. В общем, так… Про события с вашим другом Коробовым вы, надеюсь, знаете и можете догадываться, что его одноклассник в Москве, полковник…

– Уже генерал, – перебил майор.

– Уже?

– Я, когда сегодня днем в Москву звонил, узнал. Тебе забыл сказать.

– Круто… Извините, Семен Андреич, продолжаю. В общем, пол… генерал погнал волну, и в результате в Коржанск приехали мы с коллегой разбираться на месте. Изучили материалы дела по ранению Малышева, понюхали вокруг и узнали, что в соседнем городке случилось нечто похожее. Конкретнее, вымогательство и подставка попки на момент передачи денег. В соседнем городе попка взял деньги, ушел, а потом его нашли со стрелой от арбалета в груди. Михаил Валерьевич Коробов, к сожалению, про факт вымогательства даже не заикнулся, по понятным причинам тряхнуть Коробова как следует мы не могли, руки коротки…

Громко дала о себе знать автомобильная рация. Капитан чертыхнулся, вышел на связь, и через минуту выяснилось, что в «Звездном» неприятности. Некто «одетый в красное» сумел воспользоваться суматохой и ушел от милиционеров, сбежал.

– У Красного есть одна заметная примета, – вмешался я в переговоры Чернышева. – Передайте, что у него на лбу нацарапано одно слово.

– Какое? – спросил Чернышев.

Я сказал.

– Что, серьезно? – изумился Дроздов.

– Без шуток, – ответил я.

– Э-э-э, Семен Андреич! – обиделся майор. – Чувствую, вы что-то недоговариваете. Откуда знаете про метку на лбу?

– Капитан закончит рассказывать, и я все объясню. Договорились?

– Будем считать, что да. Сообщи нашим друзьям примету, Чернышев, и рассказывай дальше, только, умоляю, короче.

Чернышев, давясь от смеха, передал приметы, заодно сообщил, куда и зачем мы едем, сказал, что помощь не нужна, и продолжил вводить меня в курс дела:

– В соседнем городе вымогали тысячу долларов за фотографии, компрометирующие тамошнего мэра в сексуальной связи с малолетками. Мы с коллегой тряхнули мэра, все выяснили, мы умеем колоть, поверьте. Дальше – дело техники. Выяснилось, что фото сделали молоденькие участницы оргии и передали их одногодкам, дальше…

– Я просил покороче.

– Так точно, товарищ майор. Если короче, то мы очень быстро вычислили непонятную организацию наподобие молодежного бандформирования с религиозным уклоном под руководством старших товарищей. Сами понимаете, Семен Андреич, как нас путала вся эта мистика и конспирация в японском стиле…

– Сворачиваем на шоссе, – в который раз перебил Дроздов. – Марку мотоцикла опознали, Семен Андреевич?

– «Ява».

– Понятно. Продолжай, капитан.

– Удалось завербовать одного подростка. Он сначала играл в войну с удовольствием, но после первых трупов перепугался. От подростка мы узнали про аферу с вашим сыном, Семен Андреич. Простите, но идею вымогательства придумал как раз ваш сын. Ваш московский адрес он узнал, найдя старые письма, те, что вы писали его матери…

– Но я с тех пор столько московских адресов сменил!

– Ну и что? Строго говоря, этим вопросом мы вплотную не занимались. Механику поиска адреса не выясняли, но по личному опыту могу заверить, что цепочку любых адресов можно легко вычислить, если маниакально идти по следу… Простите.

Ну что ж, про то, что гражданин Ступин вот уже скоро два года, как числится без вести пропавшим, вам, господа сыскари, неизвестно, и это обнадеживает. Пока у нас с вами общие цели и задачи, рассчитываю на вашу помощь, а там посмотрим…

– Ничего, капитан. Я знаю, что мой сын был психически болен.

– В этой банде половина была психов. Мы установили личность одного, скажем так, бригадира-тренера. Он трешник по молодости отсидел в середине восьмидесятых за незаконное преподавание карате. На зоне его опустили, у него от этого случился сдвиг по фазе, и после зоны он еще года два в психушке лечился. Мозги пацанам засирал капитально. Шизу клиническую делал из мальцов…

– Семен Андреич, вы аптечку можете положить, не бойтесь, – деликатно вставил постороннюю фразу Дроздов и многозначительно посмотрел на младшего сотрудника.

– Аптечка может на пол упасть, машину-то трясет, – подыграл я майору. Мне действительно было неприятно слушать, что мой сын являлся «клиническим шизиком». Хотя «неприятно» – это не то слово.

– Ну, что было дальше, вы знаете, – продолжил Чернышев. – Зря ваши сразу все не рассказали в милиции, в смысле про вымогательство.

– Извините, Семен Андреич, – опять вклинился в разговор Дроздов. – А почему в тот первый раз не вы, а друзья привезли выкуп?

– Меня в Москве не было, – ответил я. – Деньги требовали срочно и…

– Ясно. Заканчивай, капитан.

– В основном банда состояла из коржанцев, но были и филиалы в соседних городах. Мы попробовали взять все под контроль. Городки тихие, маленькие, и это возможно. Выяснилось, что главарь шайки живет в соседнем городе…

– Куда как раз и ведет это шоссе! Смекаете, Семен Андреич?

– Смекаю.

– Я закурю, а, майор? Угоститесь сигареткой, Семен Андреич? Нет? Зря… Ну, в общем, когда сегодня днем нам сообщили про труп в гостинице, мы решили наплевать на… скажем так, на знакомство Коробова с шишкой из столицы и позвонили Михаилу Валерьевичу…

Я разговаривал как старший. Сказал про труп в гостинице, и Коробов сразу же говорит – это Ступин, в обмен на его сына у нас вымогали деньги. Собственно, ничего нового мы не узнали, про вымогательство, как вы поняли, давно сами догадывались. Долго я с Коробовым говорить не стал, спросил, напишет ли он заявление, узнал ваши приметы и побежал дальше работать… Кончай дымить, капитан, или стекло опусти.

– Опущу стекло… Про то, что убитый не вы, Семен Андреич, мы поняли, осмотрев труп. Приметы-то ваши Коробов нам сообщил, помните?.. Побеседовали с девушкой-администраторшей и, простите, дали вас в розыск. Сразу хочу задать вам, Семен Андреич, множество вопросов. Почему вы сбрили усы? Кто стрелял в вашем гостиничном номере? Откуда у вас фальшивый паспорт с питерской пропиской? Кто убит сегодня днем в гостинице? Известно ли вам про убийство одного из членов банды сегодня вечером, недалеко от места пожара, где погибла…

– Хватит, капитан. Будет время, Семен Андреич сам все объяснит. Ты же слышал, он обещал.

Спасибо, майор, не дал капитану протрепаться про смерть Нади. Бережешь мои нервы, ценю.

– Вам будет интересно, Семен Андреич, – все же не выдержал капитан, уж так ему хотелось хоть немного отыграться за всю ту суету, что свалилась сегодня на него по моей вине. – Не сбрей вы усы, вас бы давно уже задержали. Вас случайно видел один участковый возле кладбища, на выходе из города. Участковый сначала растерялся, лопух, но потом доложил о похожем на шпиона типе в черных очках.

– Я сказал: достаточно, капитан… Если бы наш информатор не сообщил, где тусуются бандиты-малолетки, вам бы полный абзац, Семен Андреич, и… И нам тоже. Генерал ждет результатов, а тут сплошные трупы. Напрасно вы, Семен Андреич, стали играть в Джеймса Бонда. Если вам рассказать, как капитан выколачивал сегодня из информатора место тусовки, вы не поверите. Парень-то хоть с нами и сотрудничал, но продолжал бояться, мы с ним до этого ювелирно работали, аккуратно, а сегодня пришлось пороть горячку… А как потом местных ментов на уши ставили – это песня! Как на объект выдвигались, как…

– Мотоцикл! Вон, гляди!

– Вижу, капитан. Держитесь, мужики, сейчас будет ралли! Выкинь сигарету, блин, достал…

Лес давно остался позади, шоссе прямой линией пересекало свежеубранное поле. В лучах пурпурного заходящего солнца неправдоподобно красиво по коричневым складкам плодоносящей земли стелился сизой, прозрачной дымкой туман. Я поймал себя на мысли, что мечтаю сейчас выйти из машины, упасть спиной на теплый чернозем и потонуть, раствориться в тумане…

Движение по шоссе, несмотря на поздний час, было оживленное, и майору Дроздову приходилось не сладко. Но, несмотря ни на что, он принципиально не сбрасывал скорость и шел на обгон очередного грузовика, будто играл в компьютерные гонки.

– Мигалку и сирену врубать? – спросил Чернышев у Дроздова.

– Не-а, дичь воем спугнешь.

– Может, скинем скорость? Неохота помирать в ДТП.

– Угомонись, капитан, мешаешь.

– У меня последний вопрос, капитан, можно?

– Можно, Семен Андреич. Отвечу, если успею… Легче, майор! Почему сирену нельзя включать? Он же нас все равно в зеркальце заметит…

– Правильно, Семен Андреич. Отвлеките его разговорами. Капитан – парень хороший, только быстрой езды не любит, чем постоянно позорит свою нацию.

– Капитан, мой последний вопрос про деньги. Как вы думаете, отчего вымогали настолько малые суммы? Относительно малые, конечно…

– Чего тут думать? И так все ясно. Репетировали они…

– Что?

– Репетировали. В Москве привыкли уже к репетициям киллеров перед большим делом. Перед тем как какого-нибудь бандита шлепнуть, обязательно подстрелят безобидного лоха, чтобы продемонстрировать заказчику крутость и способность работать чисто, уходить без следов… Майор! Ну, будь человеком! Полегче, прошу ведь… Репетиции вымогательства тоже случаются, правда, редко. Или хотели заказ получить, или…

Майор чудом ушел от столкновения лоб в лоб с катящим навстречу «КамАЗом» и изящно подрезал «Волгу» на нашей полосе. Спина мотоциклиста замаячила всего в пяти метрах от нас.

– Догнали. Капитан, скажи ему в матюгальник, чтобы тормозил.

Майор ощутимо сбавил скорость.

– Ну, слава богу… – вздохнул капитан и, широко улыбнувшись, обернулся ко мне, подмигнул. – Сейчас сделаем его, спасибо Семен Андреичу, помог нам, грешным…

Мотоциклист впереди повернул голову, взглянул на нас через плечо, и я вспомнил, где раньше его видел! Я его узнал!

Продолжая удерживать руль левой рукой, мотоциклист сунул правую за пазуху.

– Осторожно! – крикнул я, но было поздно…

Беглец выхватил из-за пазухи нечто уродливое, с двумя короткими толстыми стволами, и выстрелил.

Я нырнул под сиденье. Со странным грохотом, напоминающим треск льда на реке во время весеннего ледохода, вдребезги разлетелось ветровое стекло, и в салон автомобиля хлынул поток холодного осеннего воздуха.

Я влез обратно на сиденье, сощурился и увидел, как мотоцикл выскочил на вспаханную полосу, обошел фургон-грузовик и исчез из поля зрения.

Отчего там, в лесу, он не попробовал меня подстрелить? Обрез, полагаю, был спрятан там же, где и мотоцикл, вполне мог снять меня с хвоста одним выстрелом. Что ему помешало? Страх! Он меня боится, а на ментов ему плевать. Надеюсь, он не догадывается, что в «козле», помимо ментов, спрятался Семен Ступин. Это дает мне некоторые преимущества.

– Из обреза бил! – заорал майор, стараясь перекричать гул встречного ветра. – Я еле успел голову убрать! Из обоих стволов бил. Вместо дроби патроны снаряжены головками от гвоздей. Я такое уже видел. Держись, капитан, сейчас снова быстро поедем! Капитан! Капитан!

Капитан развалился на сиденье, будто живой. Между тем он был мертв. Голубая рубашка на груди изодрана в мелкие клочья, лоскуты материи быстро впитывают в себя кровь из великого множества мелких ранок. Голова упала на плечо, рот приоткрыт в улыбке, в глазах с застывшими зрачками отражается заходящее багряное солнце.

– Капитан! Ты чего, капитан? Ты ранен?!

– Он убит, майор. Мне очень жаль…

Визгливо пискнули тормоза, прогудела слева, обгоняя нас, «Волга» цвета «мокрый асфальт», и допотопный милицейский джип остановился.

Майор бросил руль, развернулся ко мне всем корпусом, взглянул, словно только что обнаружил пассажира на заднем сиденье. Лицо его посерело и исказилось злой, оскалившейся, сморщенной гримасой.

– Мудак! Все из-за тебя, мудила! Во что ты вперся, ублюдок! Какого…

– Молчать! – заорал я что было сил. – Прекрати истерику, баба! Посмотри на дорогу, майор. Эта сволочь на мотоцикле уходит. Что? Отпускаешь его?! Пусть уезжает, да?

– Ты, мудель, еще будешь мне… – Майор замолчал, отвернулся, нахохлился и вцепился в руль так, что побелели пальцы.

Я думал, что уже видел все, на что способен майор Дроздов за баранкой. Я ошибался. Желтый «козел» с голубой полосой рванул с места на пределе доступной для его движка скорости. Недавно обогнавшая нас «Волга» мелькнула справа, и казалось, что она дала задний ход.

Ту же иллюзию я испытал относительно грузовика, что спрятал от наших взоров мотоцикл беглеца. Когда майор пошел на обгон грузовой машины, я закрыл глаза. По встречной прямо на нас мчался ископаемый гигант «БелАЗ». Столкновение было неизбежно.

Меня кинуло вправо, швырнуло влево. Я открыл глаза. Как мы не врезались в «БелАЗ», для меня осталось загадкой.

– Вон он! – крикнул майор. – Здорово оторвался, паскуда! Ступин! Возьми у капитана под мышкой пистолет, будешь бить ему по колесам!

Я вытащил из кобуры-босоножки капитанский «стечкин», снял пистолет с предохранителя. Стрелять было еще рано, слишком велик разрыв. Одно хорошо – наконец-то между «козлом» и мотоциклом нет больше машин. Если движок не сгорит, догоним!

Лента шоссе пошла круто вверх. Движок «козла» издал странный рокочуще-надрывный звук. Наша скорость стала падать.

– Майор! Сделай что-нибудь!

– Херня, Ступин! Дотянем! Сейчас только на горку влезем…

Мотоцикл влетел на горку и пропал за линией горизонта. К счастью, до этой линии было совсем недалеко.

«Козлик» взобрался по асфальту на холм, хрипя и чихая. Перевалив через рубикон вершины, наш драндулет помчался вниз уже значительно шустрее.

– Ступин, блин, ты видишь?!

Я увидел! Шоссе уходило вниз, как и прежде, серой прямой линией, только теперь впереди, у подножия холма, асфальт трассы под прямым углом пересекала железнодорожная ветка.

– Ступин, ты паровоз видишь?!

Да, я все видел. Трудяга товарняк неотвратимо приближался. В том месте, где перекрещивались асфальт шоссе и рельсы железной дороги, торчала пеньком белая будка под красной крышей. Рядом с будкой колодезным журавлем нагнулся полосатый шлагбаум.

– Не успеем, Ступин! Метров десять не дотянем. А он успеет, проскочит!

Майор прав. Мотоцикл успеет проскочить перед самым носом поезда, а нас остановит бесконечная череда приземистых открытых платформ, груженных чем-то сыпучим. Сейчас стрелять по мотоциклисту бесполезно. Мы его нагоняем, но расстояние пока слишком велико. Могу попробовать стрельнуть, но только время потеряю. Счет идет на секунды.

– Майор, гони, сшибай шлагбаум и тормози как можно ближе к рельсам. По возможности резко тормози, понял?

– Не понял. Чего ты задумал?

– Некогда объяснять, делай, как я сказал!

Я схватил пистолет зубами, открыл дверцу автомобиля рядом с собой и полез на крышу «козла».

– Ты сумасшедший! – крикнул мне вдогонку Дроздов.

Если бы зубы не сжимали ствол «стечкина», я бы ответил, что был им совсем недавно, но излечился. Ответил бы точно так же, как и Красному чуть больше часа назад.

Раненая нога совсем не мешала, вполне хватило обеих рук и здоровой левой нижней конечности. Я зацепился здоровой ногой за болтающуюся дверь, бросил тело на крышу, подтянулся и встал на колени.

Под трель электрического звонка плавно пошел вниз шлагбаум. Мотоцикл вильнул, обогнул полосатую палку, подпрыгнул на рельсах и исчез за железной громадой товарняка. Все звуки потонули в протяжном гудке. Бедняга машинист переживал не самые приятные минуты своей жизни. Мотоциклист успел прошмыгнуть перед его носом, чуть-чуть не задев задним колесом морду железнодорожной гусеницы. Секунда, и перед глазами стробоскопом замелькали низкие платформы с горками рыхлого груза. Я снова увидел мотоциклиста. Он почти что врезался в дисциплинированно застывший с другой стороны переезда одинокий «жигуленок» и все же сумел его обойти, при этом круто наклонил мотоцикл, задел коленом асфальт, но не упал.

Между тем «козел» подо мной приближался к шлагбауму. Я сел на корточки, балансируя на левом носке, пригнул плечи, расслабился.

Майор плавно вывел машину на пустую встречную полосу. Разумно, лучше задеть палку шлагбаума, чем ломать. Я приготовился.

Удар о шлагбаум, скрежет металла, истошный поросячий визг тормозов, машину немного заносит, и она замирает грудой желтого металла в метре от мелькающих серых бортов железнодорожных платформ.

Ловлю нужную долю секунды. Отталкиваюсь левой ногой так, чтобы сила инерции работала на меня. Лечу под перестук колес, гудок машиниста и звон электрозвонка. Лечу над открытой платформой товарного поезда, груженной чем-то сыпучим.

Две с половиной секунды полета тянутся вечность, но всему приходит конец, даже вечности. Возникает странное ощущение, словно не я падаю на асфальт, а шоссе обрушилось на меня. Вытягиваю руки, ловлю ладонями летящую навстречу шершавую серую субстанцию. Локти сгибаются, как только пальцы почувствовали холодок камня. Разжимаю челюсти, пистолет падает на твердь асфальта. Прижимаю подбородок к груди, колени упираются в лоб. Качусь по асфальту.

Первое, что увидел, когда все перед глазами перестало крутиться, – открывающуюся дверь «жигуленка» и вытянутую морду его водителя, молодого, бритого «под ноль» парня.

– Во дает! – философски заметил водитель «жигуля». – Жить надоело?

Я прыжком вскочил на ноги, вскрикнул невольно от боли в правой и поскакал к валяющемуся на асфальте пистолету.

– Мужик, ты чего? – удивился еще больше владелец «Жигулей», когда я выразительно повел стволом «стечкина», ловя на мушку его бритую голову.

– Некогда трепаться, вылезай из машины!

– Мужик, не психуй! Я уже вылез. Бери машину, только не стреляй, я к невесте еду.

– Привет ей от меня…

На одной ноге скачу к машине. Бритый шарахается в сторону. Передняя левая дверца распахнута, мотор тихо урчит. Падаю в еще теплое, нагретое чужим задом кресло.

– За машину не бойся, – кричу жениху, подав «жигуль» назад и готовясь развернуть его в нужном мне направлении, – я из милиции.

– Все, кабздец машине…

Интересная у него реакция на слово «милиция».

Управляться одной ногой с двумя педалями тяжеловато. Ну да ничего. Педаль тормоза меня пока не интересует. Жму на газ.

Мотоцикл я нагнал быстрее, чем ожидал. Через пару километров после железнодорожного переезда он сбросил скорость. Вероятно, успокоился, решил, что ушел. Проскочил перед поездом и даже не оглянулся. А к чему оглядываться? Что могут придумать менты в «козле»? Ничего. Разве что по рации с гаишниками свяжутся.

Шоссе по-прежнему пересекало поля, но их уже нельзя было назвать бескрайними. Слева виднеется темный пушистый островок леса, за ним еще один островок, потом полуостров, а дальше целый океан деревьев. Я понял, почему мотоциклист сбрасывает скорость – боится проскочить мимо еле различимого в лучах заката ответвления от основной магистрали. Неприметная грунтовая дорожка бежит наискосок через поле и теряется где-то за первым лесным островом. Майор Дроздов ошибался. Мотоциклист спешил не в соседний город, а к этой развилке, и, если бы не мой каскадерский прыжок, то он бы успел свернуть и растаять в полумраке, прежде чем наш «козлик» замаячил на горизонте.

Беглец слишком поздно сообразил, что сзади еще довольно долго в принципе никто не может за ним следовать, кроме тех двух автомонстров (автобуса и трактора), которые он обогнал после того, как товарняк остановил погоню. До вожделенной развилки оставалось всего-то метров сорок, когда я с ним поравнялся и пошел на обгон. Мотоциклист повернул голову, увидел меня, окровавленного, полуголого, за рулем «Жигулей», изумленно открыл рот… и тут я резко вывернул руль вправо.

«Жигуленок» передернуло судорогой. Звук при столкновении получился странный, казалось, все ударные инструменты невидимого симфонического оркестра разом взяли одну протяжную низкую ноту. Жму на тормоз, в общую какофонию ввожу диссонансом писк резины об асфальт.

Звон литавр, мотоцикл завалился на бок, вылетел на обочину. Ухнули барабаны – мотоциклист вылетел из седла, отскочил, как мячик, от тверди шоссе, перевернулся в воздухе и замер, распластавшись на дышащем паром черноземе вспаханного поля. Оба колеса скакуна породы «Ява» бесполезно жужжат в воздухе, а сам механический конь замер, лежа на боку, зарывшись хребтом в землю. Мотор «жигуленка», кашлянув, замолкает. Мотоциклист пытается подняться и не может, с глухим уханьем падает навзничь, обратно на вспаханную плугом землю. Заключительным аккордом хлопает дверь автомашины, и все, концерт окончен, безумие звуков завершилось. Лишь мерный холостой рокот мотора мотоцикла да перестук моих одноногих прыжков по асфальту нарушают тишину остывающих после жаркого дня полей.

Прыгать на одной ноге по земле сложнее, чем по асфальту. Один раз я чуть не падаю, но сохраняю равновесие и с горем пополам добираюсь до замершего в позе раненой птицы мотоциклиста. Он лежит на спине, раскинув руки, правая неестественно вывернута, сломалась при падении, но он жив и в сознании.

– Здравствуй, дзэнин. Хотя о чем это я, мы ведь сегодня уже виделись.

– Я хочу сделать заявление! Я сдаюсь добровольно и готов к сотрудничеству.

– Поздно, Колобок. Если бы ты сдался сегодня днем, в гостинице, когда шел убивать Толика и нечаянно столкнулся в дверях со мной, возможно, я бы тебя и не тронул, а сейчас…

– Кто ты? Мент? Фээсбэшник?

– Я Мастер, но это неважно. Скажи-ка лучше, отчего ты сам порешил Толика, почему не повесил мокруху на холуев?

– Все скажу, не убивай меня, все скажу!

У него началась истерика – он заметил пистолет в моей правой руке.

Я выстрелил в землю, рядом с его лысой головой. Терапия подействовала, он сразу же заговорил по делу:

– Я был вынужден, понимаешь? Я должен сам, в назидание остальным. В педагогике личный пример имеет огромное значение.

– Ты учитель?

– Завуч в средней школе в соседнем городе.

– Живешь по чужим документам?

– Ты уже знаешь. Откуда?

– Ни хрена я не знаю. Догадался. За что сидел?

– Совращение.

– Малолетних?

– У меня два высших образования. Я закончил два института – Литературный и ГИТИС, жил в Москве, вращался в обществе. Я тонкая, чувствительная натура, понимаешь? Я стихи писал! Печатался в журналах. Ты должен понять! Ты Набокова читал? «Лолиту»? Ну или кино хотя бы смотрел?..

– Понимаю. Жил в Москве, печатался в толстых журналах, ходил на просмотры в Дом кино… Богемная жизнь начала восьмидесятых… И, конечно же, занимался модным, запрещенным карате?

– Нет. Занимался кунг-фу в группе у Лебедева, пока его не посадили.

– Ого! Тебе повезло, Лебедев настоящий мастер. Не пойму только, как он тебя, гниду, проморгал. Лебедев обычно сволочей чуял и гнал от себя… Думаю, ты не зря окончил ГИТИС, если Лебедев лопухнулся. Да и я тоже сегодня тебя не учуял…

– Я все расскажу! Ты поймешь! Ты же интеллигентный человек! На зоне я сошелся с ребятами из Коржанска. Они вели тут подпольную секцию карате и залетели, как и Лебедев…

– Все! Остальное – детали. Картина ясна, дальше можешь не рассказывать…

– Ты не понял! Я жертва социальных катаклизмов! Я просто хотел выжить, утвердиться на теневой социальной лестнице, раз уж официальный социум был для меня закрыт несправедливым приговором. Я ведь никого не принуждал, ни тогда, в Москве, ни здесь, в Коржанске. Девушки меня любили высокой и светлой любовью, понимаешь? А здешние парни до меня были просто несчастны, большинство из неполных семей или брошены де-факто родителями. Понимаешь? Я дарил им любовь и идеалы, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Слишком мудрено говоришь для меня, сиволапого. Да и не священник я…

– Ты должен понять! Я все, абсолютно все смогу объяснить…

– Пожалуй, действительно смог бы. Нашлись бы и адвокаты, и журналисты, которые с удовольствием тебя бы выслушали. Именно этого я и боюсь. Скажем, почему ты вымогал деньги у Малышева, а не у отца похищенного мальчика?

– У него нет отца. Мы были Сеньке вместо отца, понимаешь? Тот, кто чисто биологически его зачал, пропал без вести…

– Я знаю, но откуда тебе об этом известно?

– Один из моих парней учится в Москве, в МГУ, и ходит тренироваться в клуб «Дао» к Малышеву. Еще прошлым летом он рассказывал о…

– Я догадываюсь, о чем, дальше!

– Он услышал, как тренеры в разговорах между собой поминали Коржанск, место, где служил Ступин. Мы случайно узнали, что в Коржанске растет сын Ступина, отыскали мальчика, приблизили к себе, окружили его любовью, и он сам принес фото, на котором…

– Хватит! Я все понял. Молиться будешь?

Я поднял пистолет, прицелился лежащему подле моих ног человеку между прищуренных глаз с блуждающими зрачками.

– Ты не имеешь права! Есть закон! Суд! Правила…

– У меня свои правила и свой закон!

– Ты не сможешь. Убить беззащитного человека непросто! Тебя потом совесть замучает.

– Ты же смог сегодня днем убить Толика? Пусть и не такого уж беззащитного. А насчет совести… Знаешь, Семен, тот мальчик, который умер сегодня в подвале столовой пионерлагеря «Звездный»… он был моим сыном.

Пузатый человечек с лысым черепом, такой забавный и безобидный внешне, открыл было рот, но не нашелся, что мне ответить, и лишь когда палец моей руки начал плавным движением давить на курок, он поймал мой взгляд и закричал:

– Ты сумасшедший!

– Я был им…

Выстрел. Маленькая дырочка на переносице. Струйка крови. Если Будда был прав, то в следующей жизни он будет копошиться в дерьме, пока какому-нибудь рыболову не потребуется опарыш для наживки…

…Когда рядом со мной на шоссе, чихая и кашляя, затормозил милицейский джип с майором Дроздовым за рулем и телом капитана Чернышева в кресле справа от бывшего автогонщика, я уже сидел верхом на мотоцикле.

Дроздов вышел из машины, бегом подбежал ко мне, узнал и грязно выругался:

– …мать! Машина, блин, совсем сдохла! Еле на двадцати тянет… Где этот?

– Вон там лежит с дыркой во лбу.

– Пристрелил?

– Да. Пистолет найдешь рядом с трупом.

– Правильно! Машина, блин, совсем того, но я рискнул, не стал радировать, подмогу звать, чтобы не помешали его кончить. Знаешь ли, не доверяю я судам и знаю, на что способны адвокаты… А ты за каким хером его раздел и шмотки с трупа на себя напялил? С ума сошел?.. Да и мало тебе это тряпье…

– Я сейчас уезжаю, майор.

– Куда?

– Не знаю. Поеду вон по той грунтовке к лесу, а там видно будет.

– Какой грунтовке? Не вижу ни хера в темноте… Погоди! Как это ты уезжаешь?

– На мотоцикле.

– Нет, ты точно сбрендил!

– Майор, ты когда сегодня с Москвой связывался, до или после того, как Коробову звонил?

– А это здесь при чем?

– А при том, что, когда твое начальство услышит фамилию Ступин и проверит ее по картотекам да компьютерным базам данных… в общем, сам увидишь, что будет.

– Ты что, шпион? Диверсант?

Я грустно улыбнулся. Ниндзя и есть средневековые шпионы-диверсанты.

– Угадал, майор.

– Ну и какого же государства ты шпион? – усмехнулся Дроздов. – Диверсант хренов.

– Правильнее будет сказать, что я шпион не другого государства, а другой эпохи. Диверсант средних веков.

– Ну точно – ты тронулся!

– Пусть так. У меня к тебе есть одна просьба: будь другом, дай мне полчаса, не труби сразу тревогу. Ладно?

– Послушай, Ступин, ты же взрослый мужик, должен понимать, что полчаса тебя не спасут, уедешь из Коржанского района, все равно найдут, если серьезно искать начнут.

– И все же выполнишь мою просьбу?

– Нравишься ты мне, хоть и псих.

– Да или нет?

– Ну да, да!

– Спасибо, майор, прощай!

– Езжай, увидимся на допросах.

– Сомневаюсь…

Я завел мотоцикл, развернулся и медленно поехал по обочине шоссе, зорко вглядываясь в темноту. Вот и грунтовка. Сворачиваю, еду в полной темноте. Ночь мне сестра, мы с ней друг друга понимаем. И она, и я – источники людских страхов, так принято считать, и в этом есть свой глубокий смысл.

Я сжег сегодня вечером на опушке леса, в километре пути от пионерлагеря «Звездный», паспорт Толика и документы Творогова. Обратно в Питер пути нет. Впереди меня ожидает маленький одноэтажный деревянный домик в окрестностях города Ярославля. Совсем такой же домик, как и тот, что был у Нади. Вечность тому назад, когда я преображался из недотепы Козловского в бизнесмена Творогова, в соответствии с постулатами древнего искусства йомогами-но дзютцу, искусства двух параллельных жизней, я обзавелся еще одним паспортом, помимо паспорта Творогова. Йомогами-но предполагает, что человек живет в двух разных местах одновременно и в обоих местах его знают как другую личность. Под Ярославлем меня знают как удачливого «челнока», специализирующегося на перевозке радиоэлектроники из Турции. Я подолгу пропадаю за границей, и в мое отсутствие за домом присматривает пожилая соседка. Милая, разговорчивая бабушка, очень похожая на ту, с которой я сегодня утром беседовал возле дома Надежды. Я всегда привожу старушке из дальних странствий какой-нибудь гостинец, и она всегда рада и мне, и гостинцу. В свой последний приезд я сказал бабушке, что следующий раз привезу с собой невесту, женщину по имени Клара, и дочку, не родную, но мою дочку. Теперь придется оправдываться, объяснять, почему приехал один, без гостинцев, без невесты, без дочки…

Клару я больше никогда не увижу. Я понял за прошедшие сутки, что ее жизнь вместе со мной будет похожа на жизнь рядом с миной замедленного действия с проржавевшим детонатором. Я приношу дорогим мне людям одни несчастья, все, с кем я, так или иначе, близок, платят за это слишком большую цену. У меня генетическая несовместимость с людьми этой эпохи, я случайно забрел в этот век из прошлого, я мыслю и действую по-другому (эрудиция и интеллект не в счет – это количественные, а не качественные величины), у меня иное тело, рефлексы и разум, чувствовать так же, как окружающие, для меня означает сойти с ума. Я другой, и я обречен на одиночество. Чужой всем пришелец из минувших эпох, изгой Средневековья, последний ниндзя… Нелегко будет добраться до Ярославля без документов и еще находясь в розыске, а ведь травля неизбежна. Люди этого времени боятся меня, как когда-то их предки боялись моего предка – демона-оборотня Тэнгу. Ну да ничего, шесть тысяч американских долларов, спрятанных на груди, мне помогут. Та сумма, в которую была оценена жизнь сына, поможет бежать отцу.

В который раз судьба улыбнулась мне улыбкой бультерьера! Улыбкой существа, с радостью смыкающего челюсти на шее любого, кто покусится на жизнь хозяина… О, Великий Будда! Не дай мне сойти с ума!!!

Мужчина расплатился с шофером такси по счетчику и добавил «сверху» пятнадцатикопеечную монету – «на чай!»

– Забери пятнашку, сынок, – шофер вернул монетку. – Нечего деньгами сорить. Ты, как я погляжу, не завскладом и не продавцом в мясном отделе работаешь.

– Угадал, отец, я инженер.

– Оно и видно. У меня внук инженер. Сто двадцать в месяц, зато двадцать четыре дня отпуска. Ты, наверное, как раз из отпуска едешь?

– Нет, отец. Я возвращаюсь с похорон. Деда хоронил.

– То-то, я смотрю, хмурый и неразговорчивый.

– Прощай, отец, мне еще нужно успеть привести себя в порядок и к восьми пятнадцати быть на работе.

– А у меня, считай, смена закончилась. Сейчас загоню машину в гараж и домой, на боковую.

– Завидую…

Мужчина вылез из старенькой «Волги» с шашечками на борту и побрел к подъезду блочной пятиэтажки.

На площадке первого этажа мужчина задержался. Его удивили блики белой бумаги в дырочках почтового ящика с номером его квартиры. Чтобы парторг на работе не придрался, он выписывал газету «Известия», но сегодня был понедельник, а по понедельникам газет не носят. А может быть, это и не ему вовсе корреспонденция, а очередное письмо соседям по коммуналке, привет от родственников из Свердловска? Или это письмо от девушки Нади? От нее что-то давно уже нет писем…

Мужчина открыл почтовый ящик, достал конверт с портретом космонавта Титова на лицевой стороне и в графе «Кому» прочитал свою фамилию. Почерк деда он узнал сразу. Характерное написание буквы «эс», знакомая чудная закорючка буквы «тэ». Сомнений нет – письмо от деда, с похорон которого он только что вернулся…

Бегом, через три ступеньки, мужчина поднялся к себе на пятый этаж. Дверь открывал, не боясь шума, знал, что соседи по коммуналке неделю как уехали в отпуск, в Гагры.

Через минуту он уже сидел на раскладушке в своей двенадцатиметровой комнате и распечатывал странное послание. В конверте оказался сложенный пополам листок в косую клетку из школьной тетради за две копейки. На листке рукой деда было написано всего два слова: «Прости меня». И все. Больше ничего.

Ему захотелось крикнуть: «За что, дедушка?» Но он знал, что это бесполезно. Дед задал ему последний коан, на решение которого, возможно, уйдет половина жизни…

Мужчина пожал плечами, тряхнул головой, поднялся с раскладушки и сделал два шага к подоконнику, на котором лежал коробок со спичками и стояла пепельница для друзей. Сам он не курил, но друзей в его доме, на горе соседям, бывало множество, и большинство из них баловались сигаретами. Даже некоторые девушки втайне от строгих мам не прочь были разок-другой затянуться дефицитной «Явой» явской.

Мужчина зажег спичку, и огонек пламени жадно лизнул листок в косую линейку, а потом и конверт с портретом Титова. Бумага скорчилась в пепельнице, застыла причудливой инсталляцией гонимых художников-авангардистов. Сжигать личную переписку вошло последнее время у него в привычку…

Мужчина собрался было скинуть с плеч плащ-болонью, но не стал этого делать. Часов в комнате не было, однако он знал, что сейчас ровно семь утра… До работы добираться почти полтора часа, он опаздывал.

Направившись было к выходу, хозяин двенадцатиметровой комнатушки замер на пороге, секунду подумал и нагнулся к паркетным половицам. Ловко поддев прямоугольник паркетной доски, он достал из тайника цепочку-кусари, поставил пахнущие мастикой досочки на место и сунул кусари в карман плаща. Дед учил всегда быть начеку и постоянно готовить себя… К чему? Мужчина не знал, но он верил деду и помнил его слова: «Если клинок хорошо заточить – рано или поздно на нем появится кровь».

Content

Михаил Зайцев
Час Дракона

Часть первая Крапленый джокер

Глава 1 Я – гладиатор

Глава 2 Я – заключенный

Классический пример коана: «Как звучит хлопок одной ладони?»

Глава 3 Я – воин

Глава 4 Я – беглец

Глава 5 Я – покойник

Часть вторая Крысиный король

Глава 1 Я – бомж

Глава 2 Я – бандит

Глава 3 Я – телохранитель

Глава 4 Я – крутой

Глава 5 Я – ниндзя

Часть третья Русский ниндзя

Глава 1 Я – миллионер

Глава 2 Я – cумаcшедший

Глава 3 Я – мастер