Михаил Зайцев

А-Элита

Предисловие

Вам повезло! Если вы читаете эти строки, значит, вам удалось отыскать эту уникальную КНИГУ, которая сделана из самой настоящей БУМАГИ, в полном соответствии с аналогами, каковые имели хождение в древности, на исходе второго дубля так называемой «истории человечества». Эта уникальная и по форме, и по содержанию ПОДДЕЛКА – настоящий подарок для истинных любителей старины. Наслаждайтесь!

С уважением, секретариат «Общества антропологов» при поддержке клуба «Раритет».

3017 год, стартовый дубль Эры Шестых, измерение «А»

Дубль первый

Любая операция должна проводиться минимальными силами, но с максимальными результатами.

Отто Скорцени

Глава 1

День рождения Гитлера

– Тревога!!! – заорал динамик под потолком, и казарма ожила.

Благоприобретенные за год с небольшим службы рефлексы швырнули Андрея прочь из постели. Он еще не проснулся окончательно, а руки уже одели тело, и ноги уже нырнули в сапоги. Самое досадное во время тревожных подъемов – невозможно, ну никак, даже теоретически, успеть правильно замотать портянки и уложиться в норматив. Лоскуты портянок с вечера лежали на сапогах, спадая на голенища, Андрей смял лоскуты стопами, вмял портянки в сапоги и побежал.

Когда плечо утяжелил «АКМ», а по бедру стукнул подсумок с противогазом, Андрей окончательно проснулся. Выбегая из казармы, невольно толкая сослуживцев плечами и получая ответные случайные толчки, топоча сапогами и протирая на бегу глаза, Андрей сумел-таки разглядеть часы над тумбочкой дневального: 04.05. Пять минут пятого.

– Шибче, сынки! Шибче! – драл глотку старшина, выдыхая в промозглый воздух клубы пара. – Первое отделение – в кузов! Второе, стройсь, пока ваш транспорт развернется! Первый, ехай! Ехай, твою мать!

Трясясь в кузове, рядовые и сержанты молча сбрасывали сапоги и аккуратно бинтовали голеностопы портянками. Практически их ровесник, лейтенант Саша, полгода назад окончивший военное училище, вещал нарочито бодрым голосом, то и дело срываясь на фальцет:

– Боевая тревога, парни! Фашисты рядом с нами десантировались! С диска, с огромадного, спрыгнули гады. Идут по проспекту Смирнова, как на параде, окна огнем поливают. Смертники! Нашему взводу достался участок около кинотеатра. Стрелять в крайнем случае и только поверх голов! В самом крайнем – по ногам. Задача – обложить гадов и дождаться спецназа. Спецура их попробует взять, понятно?

Грузовик прыгнул на рельсах, проехал мимо железнодорожной станции Новая Деревня, промчался вдоль набережной Черной речки, пересек проспект Смирнова, свернул на паралельную проспекту улицу Торжковскую.

Тормоза завизжали подле приземистого здания колхозного рынка.

– Вправо бежим, парни! – крикнул, первым спрыгнув на асфальт, лейтенант. – Справа от кинотеатра заляжем.

Попрыгали из крытого брезентом кузова. Побежали. Мимо рынка, между жилой шестнадцатиэтажной башней и единственным в стране кинотеатром, названным в честь экранного героя – «Максим». Бежали и прислушивались к пока далекой стрельбе. Бежали наперерез врагу по застывшей к утру слякоти газонов, рассредоточиваясь на бегу.

Не добежав пары метров до тротуара, залегли. Кто где. Пятна хаки на сером.

Андрей растянулся возле чахлого шиповника. Голая колючая веточка покачивалась возле лба, локти утонули в куче последних остатков грязного снега, приклад смял щеку.

Ленинграду в апреле еще снится зима, и холодом от почвы тянуло нешуточным. Но палец на дуге спуска мелко дрожал отнюдь не от холода. И ныло в полном с ночи мочевом пузыре. И жутко хотелось курить.

А дробь выстрелов все громче. Ленивая такая дробь, пальба вразнобой. Вот и звон разлетающихся вдребезги оконных стекол стало слышно. А вот со стоном, нехотя, осыпалась витрина мебельного магазина, что на другой стороне проспекта, наискосок.

Часть, в которой служил Андрей, дислоцировалась на территории Комендантского аэродрома, до проспекта Смирнова – полчаса пешком. Проспект и окрестности стали родными. В тот же кинотеатр «Максим», гуляя в увольнении, Андрей захаживал не раз и не два. На рынке, что остался за спиной, помнится, покупал цветы для девушки, проживающей на перпендикулярной к проспекту улице Омской. И, было дело, украдкой косился на стекла витрин магазина «Мебель», на свое и девушки с букетом отражения. На те стекла, которые фашисты только что превратили в осколки.

Андрей отлепил щеку от приклада, вытянул шею, приподнялся на локте. И увидел фашистов.

Их было немного, с десяток. Фашисты шли по самому центру проезжей части, придерживаясь белой разделительной полосы. В неоновом свете фонарей их лица казались синюшно-бледными, словно у покойников.

Впрочем, быть может, вовсе не «казались», а действительно были бледны и синюшны их ухмыляющиеся и серьезные, молодые и старые, красивые и не совсем лица. Очень может быть, ампулы с ядом давно надкушены, и совсем скоро фашисты начнут умирать один за другим. Особый шик смертников-наци – теряя сознание навсегда, синхронно израсходовать остатки боезапаса.

Андрей прищурился и разглядел подробнее сбившегося с шага, перезаряжающего старинный «Шмайсер» нациста.

Погоны у наци, занятого сменой магазина девятимиллиметрового пистолета-автомата, окантованы белыми галунами с красиво вышитыми латинскими буквами GD. Рыцарский крест на шее. Нашивка на правом рукаве – самолетик посередине позолоченной полоски с черной каймой. Связка гранат приторочена к ремню.

Заметив гроздь гранат, Андрей поежился. Пальба по окнам – пустяки, жители лягут на пол и не пострадают. Но если гад метнет в жилой дом гранаты...

– Лосев! Куда высовываешься?! Ляжь, дубина! – Громкий шепот за спиной. Андрей оглянулся, увидел смешно семенящего на корточках, сгорбленного лейтенанта. Саша передвигался «гусиным шагом» за спинами бойцов вверенного ему отделения, проверял каждого, рискуя собой. Генеральский сынок Саша не пожелал служить Советскому Союзу в тишине сибирских медвежьих углов, с отличием окончив училище, остался в тревожном и опасном Ленинграде.

– Та-та-та-та-та, – веточка шиповника, срезанная пулей, упала Андрею Лосеву на нос, заставила вздрогнуть и сморгнуть. Когда веки дернулись вниз, Саша был еще невредим, когда же, спустя ничтожно малое мгновение, глаза открылись – лейтенант Саша нелепо заваливался на бок.

Андрей резко мотнул головой, метнул злой взгляд в фашиста, успевшего перезарядить «Шмайсер», расстрелять все патроны из нового магазина одной длинной очередью, зацепить шиповник, попасть в Сашу.

Фашист с буквами GD на погонах что-то говорил остальным гадам, тыча пальцем в сторону газона, показалось – указывая точно на него, на Андрея Лосева.

«Шмайсер» болтался на впалой, чахоточной груди фашиста, одна рука с указующим перстом жестикулировала, свободной рукой смертник отцепил – уже отцепил! – от поясного ремня связку гранат.

Где же спецназ?!. Где элита?.. Где спецы, которые попытаются захватить хотя бы одного гада живьем...

В прошлом году в Глазго во время точно такого же ежегодного фашистского демарша спецы из САС взяли одного гауптшарфюрера – эсэсовец, дурак, закашлялся и случайно выплюнул капсулу с ядом. Его взяли ценою дюжины жизней элитных бойцов, а что толку? Гаупт жил на наркотиках, у него был неоперабельный рак в последней стадии. Коктейль из «сыворотки правды» и обезболивающего ему, конечно, вкололи, но эсэсовец все равно ничего на сказал, сдох, сука.

В самоубийственных «парадах» участвовали только неизлечимо больные наци. Так было всегда и везде, однако каждый раз спецслужбы устраивали охоту на самоубийц.

«Спецназ опаздывает, а у нас приказ – не стрелять на поражение. Меня засекли, и сейчас, вот прямо сейчас, вот он замахнулся, сейчас эта сволочь метнет сюда гранаты – и все! И конец! Всем ребятам конец!..» – думал Андрей Лосев, вскакивая с промозглой земли.

– Та-та-та... – Андрей выстрелил в небо. Широкий шаг, и он на тротуаре. – Та-та-та... – Лосев побежал. Прочь от газона, на котором залегли товарищи, на который упал, дай бог, всего лишь раненый лейтенант Саша.

«Только бы парни не обнаружили себя еще хотя бы секунду! Секунду мне! Одну-единственную! Пожалуйста!..» – умолял Андрей бога, в которого верят на войне даже атеисты, и бежал, убегал от газона, подставляя спину фашистам, отвлекая внимание врага с буквами GD на погонах.

За спиной беглеца грохнуло. Взметнулось к хмурому ленинградскому небу крошево бордюрного камня. Взрывная волна опрокинула Андрея. И лишь пара-тройка мелких осколков просвистела над головами его друзей, над неподвижным, раненым, но живым лейтенантом Сашей...

Андрей проснулся. Рывком сел на постели, уронив одеяло на пол. Минуту сидел неподвижно, таращился на геометрический рисунок обоев, дышал шумно, сопел носом, потом рухнул затылком на подушку, расслабился. Точнее, заставил себя расслабиться волевым усилием и закрыл глаза. Вялой рукой нашарил на прикроватной тумбочке пачку папирос и спички, поставил на голый живот пепельницу, закурил.

Два года минуло с той страшной ночи. Ровно два года. И вот уже второй раз, аккурат накануне поганой даты, память во сне воскрешает былые события с бесстрастностью кинохроникера. Второй раз он засыпает накануне дня рождения скотины Адольфа и слышит, будто тогда, наяву – «Тревога!»...

Андрей затянулся поглубже, еще, еще, кашлянул, затушил окурок, вернул пепельницу обратно на тумбочку, медленно приоткрыл глаза. Сизый дым плавал над кроватью слоями.

Где сегодня высадятся смертники? Или уже высадились? Ночью, как и два года назад, в Ленинграде? Где? На Лиговке, где осенью с фашистских дисков сбрасывали листовки? В Веселом поселке, над которым ни разу не замечали диски со свастиками? На Гражданке, куда обычно стягиваются мобильные силы ПВО накануне «парада»? Снова в городе на Неве? Или «парад» запланирован гитлеровцами в Москве, как в прошлом году? Или в Лондоне? В Нью-Йорке? В Париже? На месте взорванной фашистами-камикадзе месяц тому назад башни Эйфеля?..

Зазвонил телефон на тумбочке.

Лосев перевернулся на бок, поморщился – спина заныла, взглянул на будильник, что стоял вплотную к телефонному аппарату. Без семи шесть.

После третьего «дз-з-зы-ы» Андрей снял трубку.

– Да.

– Спишь, Шарапов?

– Моя фамилия Лосев.

– Ты чего такой серьезный? Обижаешься? Зря! Больно ты похож, Лосев, на Шарапова из телефильма. И внешне, и вообще.

– Зато вы совсем не похожи на Глеба Жеглова.

– А я знаю! Однакося внешне, только внешне, я отличаюсь от актера Высоцкого! Но вот ведь какая штука, я, как тот Глеб, – начальник убойного отдела, а ты, как тот Шарапов, – новичок в угрозыске, верно я говорю? Чего молчишь, Шарапов-Лосев?

– Товарищ майор, не было еще сообщений, где...

– Не в курсе! – перебил начальник другим, серьезным голосом, догадавшись, о чем спрашивает подчиненный. – Во всяком случае я не в курсе, а значит, вернее всего фашисты устроили «парад» на территории другого государства. Если уже устроили. В прошлом году, вспомни, они на проспекте Мира высадились только к вечеру.

– Помню...

– Отставить нюни, Андрюша! Некогда тебе, герой, нюни-то разводить – за тобой авто едет, слышь? – В голосе майора вновь появились игривые нотки. – Вместе с Панасюком подкатит прям к подъезду, слышишь? Как понял, молодой?

– Ничего не понял, – Андрей спустил ноги с кровати, нашарил тапочки и одновременно шлепнул ладошкой по пумпочке будильника, дабы предотвратить звонкую побудку – будильник должен был зазвонить ровно в шесть.

– В засаде вам с Панасюком, значится, судьба выпала посидеть. Панасюк объяснит детали. Ты, слышь, термос кофе покрепче сообрази, ладно? А то мы с Панасюком после ночного дежурства, он под утро зевать начал – ваще кошмар!

– Соображу.

– И пожрать ему сделай, лады? Поспешай, Андрюха, цигель-цигель, ай-лю-лю!

Андрей успел принять душ и побриться, одеться и обуться, приготовить два литра кофе и залить бодрящий напиток в китайский термос, нарезать бутербродов и завернуть снедь в фольгу, проверить личное оружие и оправить лямки подмышечной кобуры-«босоножки», съесть яблоко и закурить, прежде чем во дворе призывно протрубила казенная «Волга».

Услыхав зов служебного автомобиля, выглянув в окно и убедившись – да, это за рулем казенной «волжанки» шофер насилует клаксон, Андрей Лосев выматерился в сердцах и поспешил на выход.

Злой, со спортивной сумкой через плечо, с дымящей беломориной в зубах, Андрей покинул однокомнатную ведомственную жилплощадь, не дожидаясь лифта, пробежался по ступенькам, выскочил во двор.

Возле парадного дворник дядя Федя сгребал уличную слякоть в аккуратную кучу и то уважительно поглядывал в сторону черной «Волги» с буквами «ЛЕБ» на номерном знаке, то с тревогой глядел в небо, разглядывая аэростаты в утреннем сумраке.

– С добрым утром, дядь Федь, – Андрей аккуратно придержал парадную дверь, не давая ей хлопнуть.

– Хорошо б, чтоб доброе, – вздохнул дворник. – Видал, сколько «колбасок» к утру в небесах прибавилось? Скажи, Андрюша, разве ж хотя бы раз диск за аэростатный тросик зацеплялся? Батька мне рассказывал, в сороковых случалось, ихние самолеты цепляли тросики и подрывались на подвешенных к тросам минах, но то ж были самолеты, а диски, они...

– Извините, дядя Федя. Спешу.

– Ага, беги. Меня прости – старый стал, вижу, что тебя ожидают, а с разговорами лезу. Прости старика.

– Да бросьте вы, дядя Федя! Какой же вы старик? Со службы вернусь – побеседуем, договорились?

Андрей побежал к «Волге», ему навстречу открылась передняя дверца, и, едва бегун плюхнулся в кресло рядом с водителем, молодой вихрастый парень за рулем, трогая авто с места, пробубнил сварливо под курносый нос:

– Как будто генерала дожидались. Бензин вхолостую переводили, пока он с дедком лясы точил. Как будто мы такси и...

– Не «с дедком» я «лясы точил», а перекинулся парой слов с пожилым, уважаемым человеком! – строго оборвал вихрастого водителя Лосев. – Ты лучше ответь: зачем гудел, клаксон мучил? Люди спят, о них ты подумал? Ребятишки, пенсионеры, кому на работу во вторую смену! Зачем их будить? Что, трудно по лестнице подняться и в дверь позвонить?

– Не ругайся, Лосев, – примирительно пробасил с заднего сиденья толстяк Панасюк. – Моя вина, задремал я, а как тормознули, с дури, с дремы и рявкнул – гуди, мол.

– Ой, извините, Тарас Борисович! Забыл с вами поздороваться.

– Извиняю. Долго мы до тебя добирались, Андрейка, а я две ночи не спал, и на дорогах сплошные объезды. Туда-сюда, вправо-влево, все перекрыто, болтанка, как на корабле. Сморило меня, раскис совершенно – о-ох-хо-хошеньки-хо-хо... – Панасюк смачно зевнул и по-собачьи замотал лобастой головой. – Бр-р... совсем развезло, будто спьяну.

– Тарас Борисыч, – Андрей расстегнул сумку, достал термос. – Возьмите, – повернулся к Панасюку. – Черный кофе, без сахара, как вы любите.

– О!.. – Могучая пятерня Панасюка схватила термос. – От удружил, Андрейка! – Мясистые пальцы ловко открутили колпачок-чашечку, торопясь вытащили пробку из зеркального горлышка. – О, как пахнет! Амброзия! Небось майор надоумил допингом затариться?

– Он.

– Ты его, Андрейка... ох! Ох, горячий!.. Ты его, Андрейка, майора нашего, недооцениваешь. Он мужик сложный, и ты с характером. Ты, герой-комсомолец, к нам попал по протекции, и он, майор наш...

– Не будем о грустном, – перебил старшего по возрасту и по званию Лосев, смягчив сию легкую разговорную вольность слегка виноватой полуулыбкой. – Майор сказал, что нам с вами судьба коротать день в какой-то засаде, что вы объясните детали.

– Объясню, – кивнул Панасюк, заодно вроде как соглашаясь замять тему о сложностях во взаимоотношениях молодого сотрудника с матерым начальником. – Глотну разок амброзии и объясню. Ох... х-х-хороший напиток придумали индейцы Южной Америки!.. Помнишь, Андрейка, стародавнее дело об убийстве инженера Миронова?

– Это которого... – Андрей сморщил лоб.

– Предположительно непреднамеренное убийство, – помог Тарас Борисович. – Предположительно с выпившего Миронова сорвали шапку из ондатры, он побежал за похитителем, догнал, получил удар в челюсть и неудачно упал виском о болт на крышке канализационного люка. Свидетелей – ноль целых пять десятых. Подслеповатая старушка выводила Тузика, которому ночью приспичило на мороз погулять, она и обнаружила инженера с непокрытой головой и вроде бы видела удаляющиеся от места преступления следы на свежем снегу, каковых мы не обнаружили, – то ли Тузик со старушкой да с врачами «Скорой помощи» их затоптали, то ли померещилось бабушке... Едрить твою налево! Эй! Шофер-автогонщик! Куда рулишь, малой?! Нам здесь прямо!

– Поедем прямо – опять на патруль нарвемся, и снова в объезд пошлют, – огрызнулся вихрастый паренек за баранкой. – Вы своей профессией занимаетесь, я – своей. Я до армии в такси работал. Я Ленинград как свои пять пальцев знаю.

– Неужто сразу после школы и в таксисты взяли?

– Я в пятнадцать лет сдал норматив мастера спорта по авторалли.

– Ух ты! Ух, какой ты серьезный пацан, оказывается. Чего ж раньше молчал про такси и спортивные достижения?

– А чего хвастаться?

– Молодчина, сынок! Прости, коль обидел. Рули, как считаешь нужным, а мы с Андрейкой тебя разговорами развлечем.

– Я к вашим служебным разговорам не прислушиваюсь, я за дорогой слежу.

– Молодец! Следи, сынок, за маршрутом, а ты, Андрейка, внимательно слушай дальше. – Панасюк с удовольствием отхлебнул еще кофе и продолжил: – Вчера под вечер коллеги из ГБ проверяли нежилые помещения, и в Автово, куда нас с тобой сейчас везет кандидат в мастера спорта, специальную группу гэбистов водил на экскурсию участковый уполномоченный милиционер, поскольку местный знаток развалин из местного ГБ накануне заболел желудочным гриппом. Помнишь, Андрейка, осенью нас всех гоняли на прививки от гриппа?.. О! Нам с тобой уколы, выходит, помогли, а тому голубчику ни черта. – Панасюк в очередной раз хлебнул кофе, сощурился, будто кот на солнышке, облизнул толстые губы. – И, представь себе, в одном строении, предназначенном к сносу, сто раз до того проверенном-перепроверенном тем участковым, обнаружилась свежеоборудованная лежка предположительно гражданина без определенного места жительства и занятий. Сам БОМЖ и З, как ты понял, в берлоге отсутствовал. Ничего особенного на месте ночевки бродяги не отыскали. Обычный набор – пластмасса из-под политуры, пустые склянки тройного одеколона, запасы тряпья. Самая приличная вещь – ондатровая шапка. Участковому коллеги устроили выволочку за то, что на его земле прячется от ЛТП больной алкоголизмом бродяга, а наш несчастный уполномоченный полночи голову ломал – по какому делу, вспоминал, проходила ориентировка на зимнюю шапку из меха ондатры. Под утро участковый вспомнил про висяк по делу Миронова, созвонился со своим непосредственным начальством, оно с нашим, и майор решил оперативно отреагировать засадой на бомжа. Вопросы есть?

– Почему в засаду сажают вас и меня?

– Ты прав, негоже центровым операм тратить время в засаде на алкоголика, но день сегодня, сам понимаешь, особенный. Все, понимаешь, на рогах, в том числе и ребята из местного отделения. Однако к вечеру товарищи из Автово обещали разобраться с кадровой проблемой. К вечеру, в крайнем случае к ночи, местные нас с тобой сменят.

– Я о другом спрашивал: почему из всех ему подчиненных майор выбрал вас и меня?

– Ах, вот ты о чем... На-ка, спрячь термос обратно в сумку... Майор, само собой, после ночи дежурства домой сегодня не пойдет. Не тот сегодня день, чтоб расслабляться, сам знаешь. Но текущую рутину никто не отменял, засаду устраивать приходится, реагировать на сигнал. У меня, ты будешь смеяться, позавчера снова зуб прихватило. Прошлую ночь ни грамма не спал, шалфеем рот полоскал. Днем сбегал к стоматологу, вырвал его к ядреной матери. Весь день во рту ныло, только к девяти прошло. Посмотрел программу «Время», поужинал и на дежурство. Две ночи, понимаешь, без сна, какой я боец? Только и осталось – бомжа караулить.

– А я?

– А ты, Андрейка, дублером ко мне приставлен. В одиночку засады устраивать не положено. Ты, герой, не обижайся, но ты у нас в отделе самый молодой и, следовательно, самый малоопытный. Терпи, Андрейка. Еще всеми нами покомандуешь, дай срок!

– Ясно, – Андрей изо всех сил старался не обижаться. Во всяком случае не показывать виду. – Разрешите, я закурю?

– Дыми пока. В засаде, хоть она и на больного алкоголика, придется воздерживаться.

– Стекло опусти, – процедил сквозь зубы курносый водитель и забубнил чуть слышно: – Генерал какой, двое некурящих в салоне, а он, фон-барон, развалился в кресле с папироской и воздух портит...

В районе Автово аэростатов почему-то было больше, чем в центре. Андрей подчеркнуто игнорировал вихрастого брюзгу за баранкой, курил и смотрел в небо.

Правильно соображал дворник дядя Федя – реального толку от аэростатов заграждения с гулькин клюв, меж тем, вопреки всякой логике, чем их больше появлялось над головой, тем Андрею Лосеву становилось спокойнее. Создавалась иллюзия защищенности, господства в небе и скорой победы над фашистскими недобитками.

Участковый уполномоченный поджидал «Волгу» в условленном месте у светофора. Автомашина притормозила, опера выбрались из салона, и «волжанка» лихо крутанулась на зебре пешеходного перехода и умчалась, превышая допустимую скорость для транспортных средств без аббревиатуры «ЛЕБ» на номерных знаках. А оперработники в штатском, строго соблюдая формальности, предъявили милиционеру в форме служебные удостоверения. Участковый козырнул, и трое мужчин – двое в возрасте, один заметно моложе – двинулись от оживленной автотрассы в глубь новостроек.

Панасюк с участковым шли чуть впереди. Одетый по форме сотрудник милиции докладывал на ходу про шапку – дескать, ондатра вся в целлофане, в сейфе, дожидается дактилоскопии. Тарас Борисович не удержался, спросил едко: как же такое могло случиться, что берлогу бродяги раньше не обнаружили? Участковый начал оправдываться, но Панасюк только рукой махнул, мол, стыдно ему, сотруднику центрального аппарата МВД, перед коллегами из КГБ за некоторых нерадивых товарищей, скверно работающих на местах. Собеседник в долгу не остался, с деланым простодушием поинтересовался общим ходом следственно-разыскных мероприятий по убийству Миронова. Как там оно? Продвигается «Дело о непреднамеренном убийстве»? Или с зимы застыло на мертвой точке?

Старший опер с участковым обменивались колкостями, а Лосев шагал, отстав на полкорпуса от разговорчивой парочки, и курил папиросы одну за другой, насыщал организм никотином впрок.

Предназначенное на снос строение, в коем отыскалась лежка гражданина БОМЖ и З, представляло собой бывший жилой дом в три этажа с одной парадной, с дюжиной дыр – оконных проемов на обветшалом фасаде, с рыжей от ржавчины мятой крышей. Заброшенный дом стоял на отшибе, в окружении луж и лужиц, прошлогоднего сухого бурьяна и свежего мусора.

– Бардак! – походя пнул ботинком мусорную кучу участковый. – Найду, который ЖЭК сюда это сгрузил, всю контору на пятнадцать суток посажу.

– Недавно загадили, – принюхался Панасюк. – Недельки полторы назад.

– Пахнет от мусора отвратительно, – поморщился Лосев. – Запашок отпугивает юных тимуровцев, вот бомж и владеет безраздельно помещением.

– Правильно мыслишь, Андрейка, – похвалил Тарас Борисович, шурша прошлогодней травой и обходя краем примкнувшую к куче мусора лужицу.

У порога заброшенного дома участковый уполномоченный опустился на корточки.

– Вчера я тут, на видном месте, мелочь разбросал, – объяснил участковый. – Гривенник, пятак, вон – копейка валяется, – участковый собирал монеты с изувеченного трещинами асфальта. – Все деньги целы, значит, алкаш не возвращался.

– Или вернулся ночью, – выдвинул версию Лосев. – Мог заметить изменения в своей берлоге, а именно – исчезновение предназначенной для продажи ондатровой шапки, и ночью же уйти. Деньги в темноте мог и не заметить.

– Правильно мыслишь, – кивнул Панасюк.

Гуськом вошли в сумрак подъезда. Гуськом поднялись на третий этаж, свернули к перекошенной двери.

– Прошу, – участковый пнул дверную панель ногой, заскрипели, застонали дверные петли.

Первым шагнул в помещение Панасюк, за ним Лосев. Проводник остался у входа.

Коридор. Широкий, двое взрослых мужчин разойдутся, не коснувшись плечами. В паре метров от входа ответвление на кухню и к удобствам (Андрей заглянул: плиты на кухне давно нет, в удобствах лишь дырки в полу да обрубки водопроводных труб). На полпути к тупику, которым заканчивается основной коридор, пустой прямоугольник дверного проема в единственную комнату (Андрей сунул нос: окно без стекол, щербатый паркет, лоскуты обоев, завиток проволоки вместо люстры). Прямоугольник дверного косяка с отметинами от петель – источник свежего воздуха и света. В коридорном тупичке поместился, встал поперек к стенке с осыпавшейся штукатуркой драный полосатый матрац. На нем валяется неопределенно тусклого цвета зимнее пальто с облезлым кроличьим воротником, с надорванным по шву рукавом, без пуговиц. Надо полагать, пальто бомж пользовал вместо одеяла. Подушку заменял комок ветоши, в коем угадывались фрагменты бывших рубашек и тельника. У изножья лежанки нестройный ряд пустых, но все еще ощутимо благоухающих баночек да скляночек. Аромат парфюмерии и спиртосодержащих технических жидкостей перебивает застарелое амбре пота и аммиака. Особняком стоят жеваные, стоптанные, однако вполне еще годные к носке кирзовые сапоги.

– М-да... – пройдясь туда-сюда по коридору, поскрипев досками пола, Тарас Борисович без всякой брезгливости присел на матрац. – М-да, натюрморт с пейзажем. – Панасюк приподнял тугой зад, вытянул из-под себя пальто-одеяло, швырнул драповое безобразие с кроличьим воротником Лосеву. – Постели под попу, Андрейка. Садись, к стеночке прислоняйся и пошуруй в сумочке своей. Сдается мне, там у тебя не только кофий, а и покушать припасено.

– Я свободен? – спросил участковый в дверях.

– Понимаю, – кивнул в ответ Панасюк. – День сегодня особый, дел невпроворот. Понимаю. Иди, друг, но помни – мы с Андрейкой остаемся без связи. Режим полного радиомолчания сегодня, сам знаешь. Ты, друг, не поленись, будь ласка, напомни своим сослуживцам лишний раз, чтоб не забыли прислать нам смену, как только представится таковая возможность, сердечно тебя прошу.

Пообещав напомнить, прикрыв за собой кособокую дверь, участковый ушел.

– Тарас Борисович, а если мы поймаем бомжа, как мы без связи вызовем транспорт? – вскинул брови Лосев, глядя на Панасюка снизу вверх.

Сидеть на сложенном вчетверо пальто со спортивной сумкой промеж коленок не особо удобно, меж тем рядом с Тарас Борисовичем ну никак не получилось бы примоститься – уж больно толст Панасюк, усевшийся по центру лежанки, а по краям из матраца выглядывают пружины.

– Телефонные кабели функционируют. В соседние дома сбегаешь, Андрейка, попросишь у жильцов воспользоваться телефоном. – Панасюк смахнул на дощатый пол кучку цветного тряпья, поерзал задницей. Жалобно скрипнули пружины. – Только вряд ли, Андрейка, мы с тобой его поймаем.

– Думаете, патрули его сцапают? – Андрей привстал, протянул Тарасу Борисовичу бутерброд с колбасой.

– Ежели уже не сцапали, – кивнул Панасюк, принимая бутерброд, вкусно откусил кусок хлеба с маслом, накрытый кругляшками «докторской», прожевал, проглотил. – ...А может, его уже и съели.

– Кого? – не понял Андрей, занятый отвинчиванием колпачка термоса. На донышке еще плескался кофе.

– Бомжа съели, – Панасюк кусанул бутерброд, улыбнулся набитым ртом, – раж-ж н-н ш-лы-ы-ал?

– Чего?

Панасюк дожевал кусок, повторил внятно:

– Разве не слышал? В управлении фантазеры брешут – людоеды в городе завелись. – Панасюк смахнул крошку с уголка губ и заодно улыбку. – Кстати, Андрейка, ты молодой, наверное, не слыхал, как во время ленинградской блокады в городе, случалось, ели людей. И после блокады, в сытные времена, некоторые продолжили заниматься каннибализмом. Целую группу поймали убежденных каннибалов. Между прочим – солидных людей, с положением. Мне очевидец рассказывал, как обвиняемый в каннибализме директор крупного завода спросил на суде государственного обвинителя: «Вы сами-то мясо человеческое пробовали? Нет? Вот попробовали бы разок, тогда б и меня поняли»... М-да... История... – Панасюк тряхнул головой. – Бр-р-р... Отвратительная история, – Панасюк отправил в рот остатки бутерброда.

– Вы не дорассказали про сегодняшних болтунов из управления, – напомнил Лосев, разливая кофе. Тарасу Борисовичу в колпачок-чашечку, себе в раскладной пластмассовый стаканчик.

– Ерунду брешут. Будто бы опять в городе людоеды завелись. Будто ими ГБ занимается. По слухам, каннибалы стали умней и выбирают жертву среди одиноких граждан, бомжей, приезжих. Тех, которых сразу не хватятся, они ищут и жрут втихаря.

– Втихаря... – повторил задумчиво Лосев. – То есть в укромном месте. А бомжи выбирают для ночевок как раз такие, как это помещение, укромные места. Следовательно, логично предположить... Ой!.. – Андрей замер. Застыл в неудобной позе с порцией кофе в руке на отлете.

– Ты чего, Андрейка?

– Не знаю... – Лосев зябко поежился, словно ему за шиворот бросили льдинку. – Ой, расплескалось... – дрогнувшей рукой поставил миниатюрную емкость с кофе на пол и тут же забыл о ней. Вытянул шею, наклонил голову. – Слышите, Тарас Борисович?!.

Скрипнули пружины матраца, Панасюк повернулся ухом к входной двери, затаил дыхание.

Секунд тридцать оба сидели неподвижно.

– Ничего не слышу, – вновь заскрипели пружины. Ерзая задом, Панасюк осторожно улыбнулся, открыл было рот, но Лосев его опередил, заговорил первый:

– Я неверно выразился! – Андрей затравленно оглядывался по сторонам, как будто только сейчас, секунду назад, очутился в незнакомом помещении. – Я не слышу, я чувствую, как кто-то приближается, кто-то чужой, какая-то тварь.

– Шуткуешь, Андрейка? – улыбнулся шире Тарас Борисович. – Артист эстрады в тебе умирает. Максим Галкин! Не замечал раньше за тобой та...

– Тише! – Пачкая спину о штукатурку, опрокидывая термос, Андрей резко вскочил. – А теперь я и чувствую и слышу.

Теперь услышал и Панасюк: шаги внизу, у порога заброшенного дома, там, где участковый разбрасывал мелочь.

– Андрейка, – шепотом позвал Панасюк. – Чего ты распсиховался-то? Мало ли...

Закончить фразу Панасюк не сумел. Язык вдруг ни с того ни с сего отказался ворочаться во рту, в глазах все смешалось, в голове закружилось, и Тарас Борисович, стремительно бледнея, рухнул ничком на пол, к ногам Андрея Лосева.

Глава 2

Дар

Чернила закончились, будто нарочно, едва Лосев поставил последнюю точку, дописав до конца рапорт. Андрей хмыкнул, матюкнулся беззвучно, одними губами, и аккуратно спрятал золотое перо под колпачок. Дорогая ручка – «Паркер».

Андрей положил «вечное перо» на пухлую пачку писчей бумаги. Собрал исписанные листочки, подровнял.

И чего дальше? Встать, подойти к двери и постучать?

Лосев посмотрел на дверь. Заперта или нет?

Андрей переместился с краешка табуретки на середину жесткого сиденья. Табуретку привинтили к полу далековато от стола. Балансируя на табуретном ребре, писать было неудобно.

Эх, покурить бы, унять нервный озноб.

Андрей в который раз огляделся.

Глазу зацепиться особенно не за что. Стены белые, потолок белый, линолеум на полу без рисунка, окон нету, матовый плафон торчит шариком над монолитом стола, дверь точно напротив табуретки, замочная скважина целится в седока.

Дверь открылась. Шагов за дверью Андрей не слышал, она распахнулась внезапно, Лосев вздрогнул.

В комнату вошел незнакомый Лосеву полковник госбезопасности. Андрей вскочил, с трудом поместившись между табуреткой и столом, вытянулся в струнку.

– Садитесь, Лосев. Вольно. – Полковник подошел к столу, взял умеренно волосатой рукой с «командирскими» часами на запястье стопочку исписанных листиков и, забыв на время про Лосева, приступил к чтению его писанины.

Читал полковник, прогуливаясь по периметру комнаты. Мотал круги, срезая углы, и на каждом витке бросал один, а то и два прочитанных листочка обратно на стол.

Андрей сидел пеньком, ждал.

– Как прикажете понимать... вот вы пишете: «ощутил тревогу», а ниже... ниже написано: «испугался». Это синонимы?

– Никак нет. Там написано: «ощутил беспричинную тревогу». Выражение «ощутил тревогу» я не писал. А ниже написано: «испугался за жизнь старшего товарища».

– Ершистый вы, как я погляжу, молодой человек. Теперь понятно, отчего у вас возникали трения с бывшим начальством.

– Почему «бывшим»?

– Встать!!! – заорал полковник и сам остановился напротив Лосева, навис над разделяющим его и Андрея столом. – Смирно!

Полковничий рык оглушил Лосева, рефлексы катапультировали Андрея с табуретки, ноги больно ударились о край столешницы, позвоночник с хрустом выпрямился.

– Вопросы здесь задаю я! Вам понятно, Лосев?!

– Так точно!

– Вольно. Садитесь, – и полковник, абсолютно прежний, будто и не багровел только что, надрываясь в крике, продолжил тусоваться у стеночки. – А теперь я хочу услышать ваше мнение об убитом.

Андрей помедлил с ответом, правда, самую малость.

На Лосева, случалось, орали старшие по званию, однако не столь яростно, как этот полковник. Отбив зад о табуретку, выполнив приказ «садитесь», Андрей сосчитал в уме до десяти, успокоился малость и только потом ответил:

– Я считаю, что парень был болен. Его надо было посадить в психушку и лечить.

– Почему вы его застрелили? Объясните внятно, без всяких «испугался» и «беспричинно». Сумеете?

Вопросик не в бровь, а в глаз. Причем не кулаком, а шилом.

– Мне тоже, наверное, не помешает провериться у психиатра, – мужественно признался Лосев, опуская глаза, проклиная запылавшие уши, незаметно сжимая кулаки до боли в суставах. – Затрудняюсь объяснить, чего на меня нашло. Затмение какое-то, животный какой-то страх.

– Ни один сумасшедший не скажет: я сошел с ума, – назидательно изрек полковник, сопроводив назидание смутным намеком на улыбку. Но жидкая тень наметившейся было улыбки мгновенно растаяла в суровых морщинах. – Вы почувствовали нечто, ваш напарник упал, вы взяли личное оружие на изготовку, и, как только дверь скрипнула, открываясь, вы произвели выстрел. Так?

– Так точно.

– А что было дальше?

– Вы же читали рапорт.

– Опять дерзите, Лосев?

– Никак нет. Дальше я кинулся к Тарасу Борисовичу, он начал приходить в себя помаленьку, и я побежал за дверь. Парнишка лежал за дверью с пулевым отверстием во лбу. Панасюк окончательно вернулся в нормальное состояние, отобрал у меня «макаров» и осмотрел труп. Убитый держал в руке нож. В кармане убитого Тарас Борисович обнаружил... фалангу человеческого пальца... Меня вырвало. Тарас Борисыч послал меня на поиски телефона. Потом приехали наши из угрозыска и труповозка. Из управления меня увезли ваши гэбисты. Рапорт я дописывал у вас. Все.

– Вы опустили эпизод с медиками. И в рапорте, между прочим, ни слова о том, что по приезде в управление вас пользовали местные врачи-психологи. А мы вам велели, между прочим, заканчивая рапорт, описать все эпизоды, вплоть до того момента, когда вы оказались здесь, в этой комнате.

– Виноват, – Лосев опустил голову. В этой комнате, на жестком табурете, он сидел уже часа три. Странно, что мышцы совсем не устали и желудок не требовал пищи, и в мочевом пузыре терпимо, и пить совершенно не хочется. Только курить охота до жути.

– Около двух минут тому назад вы, Лосев, заявили, цитирую: «Мне тоже, наверное, не помешает провериться у психиатра». Вы кокетка, Лосев. Психологи вас добросовестно протестировали на компьютере, я смотрел распечатки. Зафиксировали стресс, серьезные отклонения в психике отсутствуют. Вы вменяемы, Лосев.

– Меня проверяли психологи, – Лосев опустил голову ниже, – а не психиатры. Выбрал цветной квадратик, кликнул мышкой. Выбрал загогулину – кликнул. Навел курсор на лишнюю геометрическую фигуру в орнаменте. Как-то все несерьезно... Меня контузило, когда в армии служил. Обошлось без последствий, и совсем недавно я прошел плановый медосмотр, но... но, чем черт не шутит.

– Что? Так охота в дурку, да?

– Я человека убил, – Лосев поднял голову. Попытался взглянуть прямо в глаза тусующемуся полковнику. Не получилось. – Я выстрелил без всяких на то объективных оснований. Ножа я не видел, я стрелял в открывающуюся дверь.

– Человека? – Опять тень улыбки чуть наметилась и стремительно исчезла с лица полковника. – Пусть так. Пускай вы безосновательно выстрелили в дверь, за которой оказался человек. Пусть. Зачем же тогда, как вы считаете, вас под конвоем доставили на Литейный? В святая святых КГБ, в «Большой дом»? С какой такой радости, как вы думаете, с вами беседую я, полковник госбезопасности Павел Стрельников?.. Молчите?.. Ну-ну... В рапорте вы складно и доходчиво описываете, как почувствовали приближение твари, правильно?.. Отвечайте, Лосев!

– Нет, неправильно. В моем рапорте нет слова «тварь».

– А в рапорте Панасюка такое слово есть и оно приписано вам, Лосев!.. Что, Лосев? Проще числить себя среди сумасшедших людей, чем признаться себе, что ты столкнулся с квиттером? Что квиттеры существуют.

– Кто?

– Гм-м... А мне докладывали, что в вашу бывшую епархию из нашей конторы просочилась информация про квиттеров.

– Про кого?

– Туго соображаете, Лосев. Про тварей, для которых люди всего лишь самый обильный пищевой ресурс на планете. Вам повезло столкнуться с подростком, находившимся в процессе трансформации в полноценного квиттера и оттого еще сохранявшим человеческий облик. Далеко не все антиподы остаются похожими на людей, и это сильно облегчает нашу работу. Убитая вами тварь в образе безобидного мальчишки учуяла человечину в укромном месте, дистанционно отключила двигательные функции у потенциальной жертвы и... Почему вы на меня так странно смотрите, Лосев?.. Ха-а, вы и меня тоже подозреваете в сумасшествии, я угадал?.. Нет, Лосев, мы с вами оба нормальные люди. Только я, увы, просто человек, а вы еще и антипат. Вы способны чувствовать антиподов. У вас дар. Нам повезло, что мы вас нашли.

Глава 3

Кузница кадров

Бывало, летом, получив увольнительную, рядовой Лосев сначала отправлялся на почту позвонить родителям в Уфу, а потом садился на трамвай и ехал до улицы Савушкина. Близ павильона станции метро «Черная речка» Андрей пересаживался на автобус, на четыреста семнадцатый. За полчаса максимум автобус № 417 доставлял праздных пассажиров до сестрорецкого курорта.

Ах, как хорошо в местечке под названием «Курорт», что в окрестностях славного городишки Сестрорецк! Сосны, волейбольные и танцплощадки, дореволюционные и новейшие корпуса санатория. Добрая бабушка покупает капризному внуку мороженое. «Хочу трубочку за пятнадцать», – хнычет упитанный карапуз, отказываясь наотрез от фруктового лакомства за семь копеек. Парень, косая сажень в плечах, предвкушая удовольствие, расплачивается у ларька «Пиво» за «большую с прицепом», отсчитывает тридцать четыре медных копейки за кружечку ноль-пять и кружку ноль-двадцать пять вкуснейшего бархатного напитка. А мимо любителя пива и бабушки с капризным внуком спешат к заливу отдыхающие с автобуса № 417. И на заезжих торопыг лениво поглядывают с белых скамеек пациенты санатория, люди самых разных возрастов, профессий и должностей, коих объединили общие болячки. И привинченный к фонарному столбу серебряный колокольчик громкоговорителя хрипит бравурно: «...фашисты считают последние дни», а ветер с залива шумит прибоем, глушит патриотический запев, но колокольчик не сдается, поет, старается: «...а в чистом поле система „Град“, и старую песню невольно подхватывает, тихо подпевает радиотрансляции рядовой в увольнении, отличник боевой и политической подготовки Андрей Лосев.

Ах, как славно в окрестностях Сестрорецка! Многовато, правда, агитационных плакатов Минздрава по обочинам тенистых аллей, однако всерьез о том, чтобы завязать с курением, не задумываешься и на красочные фото раковых опухолей особенного внимания не обращаешь. И силуэт авианосца у светлой линии горизонта не пугает, ибо к опасности воздушной атаки фашистских дисков давно привык. И не ты один, а все привыкли, свыклись, все радуются жизни назло недобитым гадам, радуются каждому спокойному дню, неделе, месяцу, году, часу...

Дойдя до зализанного волной берега, Лосев сворачивал направо. Переходил по железным мосткам впадающую в Маркизову лужу речку Сестру и долго-долго-долго шел по пескам вдоль кромки воды. Далеко от Курорта, ближе к пляжу «Ласковый», есть участок, где залив расщедрился на глубины, необычайно близкие к берегу. Всего каких-то полторы сотни шагов по мягкому илу наперекор волнам – и уже с головкой. Для Финского залива этакая близость комфортной для купальщиков глубины, поверьте, приятное исключение.

Каждый раз, спеша к исключительному участку акватории, рядовой-срочник Лосев проходил мимо пансионата «Дюны». Не знал Андрей и знать не мог, и никто из отдыхающей пляжной публики не догадывался, что на самом деле «Дюны» вовсе никакой не пансионат, а первая, подготовительная ступень конвейера, штампующего суперменов.

С виду – обычное учреждение для отдыха советских граждан по профсоюзным и прочим путевкам. Столовка, спортзал, парковка, залив – рукой подать, пляж – вплотную, заборов никаких. Ну, чуть особняком стоят «Дюны» на берегу, так и чего? Пожалуйста, сворачивайте с песка пляжей, кому охота, и гуляйте меж корпусов «Дюны», никаких запретов! Ну, детей на территории не видать, и что? Возрастные ограничения для постояльцев пансионатов дело обычное. А то, что двери корпусов открываются перед и закрываются за молодцеватыми молодые людьми в основном, так этого можно и не заметить, ибо в обслуге полно среднего, пред– и пенсионного возраста мужиков плюс совершенно древний хромой дед, истопник при котельной. Кстати, и женщины не такая уж редкость на территории «Дюны» – горничные, прачки, дворничиха, официантки, повариха, медсестры. Разумеется, в корпуса любопытного туриста не пустят, ВОХР не дремлет, а в стоящий обособленно домик администрации – милости просим. Можно даже оставить свои координаты старшему администратору в обмен на вежливое обещание, мол, с вами свяжутся, ежели появится возможность приобрести горящую путевку в «Дюны».

Гром, курсант подготовительных спецкурсов в спецучреждении под вывеской «Дюны», частенько вспоминал, как, будучи рядовым Лосевым, проходил, бывалоча, мимо лжепансионата, мечтая поскорее нырнуть в эксклюзивную глубину.

Курсанту присвоили псевдоним «Гром», хотя он ожидал, что его обзовут «Лось». Совсем недавно пластический хирург снял бинты с головы новоиспеченного курсанта. Гром еще не привык видеть в зеркале горбинку на ранее прямой переносице и улыбаться чужими тонкими губами. До сих пор не свыкся Гром и с запретом на телефонные звонки родителям, и с тем фактом, что его письма маме с папой из мнимого далека, из придуманной командировки, штудируют внимательные цензоры.

За две неполные недели в «Дюнах» курсант Гром прослушал цикл очень интересных лекций, извел в подвальном тире немереное количество патронов и разбил колено до крови на автотренажере. И треть примерно каждого дня шлялся по пляжу, кадрил прохожих девушек, старательно изображая досужего отдыхающего. Этот обязательный ежедневный цирк тоже почему-то считался частью спецпредподготовки.

Лекции – это дело, это серьезно. Погонять на автотренажере – тоже, наверное, полезно, однако более похоже на развлечение между лекциями. Пострелять ночью в тире – и полезно, и увлекательно. Но притворяться отдыхающим – просто издевательство, насмешка какая-то, неизвестно зачем и кем придуманная, и, по мнению Грома, занятие бесполезное совершенно.

«Скорей бы закончился месяц предподготовки», – думал Гром, шлепая босыми стопами по выложенной кирпичом тропинке к пляжу.

Краснокирпичная тропка виляла меж рыжих с проседью стволов вечнозеленых сосен, огибала пышные кусты сирени, не спешила вывести к песку, и Гром тоже не спешил, волочил ноги в шортах, опустил скрытые под хэбэ футболки расслабленные плечи, болтал вяло рукой с махровым полотенцем в неплотно сжатом кулаке.

Из-за куста сирени появилась, вышла навстречу девушка. Курсант автоматически выпрямил спину, расправил плечи, подобрал живот. Расхлябанности как не бывало. Красивая девушка – катализатор мужественности, половозрелый молодой организм при появлении красивой девушки реагирует практически рефлекторно.

Вчера, кажется... Нет, не кажется – именно ее Гром уже видел вчера в столовой. Девушка одиноко сидела за столиком у стеклянной стены, подчеркнуто игнорируя быстрые заинтересованные взгляды жующих салаты мужчин. Вчера ее русые волосы были стянуты в тугую косу, а светло-голубое воздушное платье, под цвет глаз, скрывало изгибы фигуры. Сейчас на девушке так называемый открытый купальник. Мужскому взгляду демострируются идеально стройные ноги, осиная талия с маленькой вмятиной пупка, твердые полушария грудей. Колышется водопад распущенных волос, взлетают к ниточкам бровей черные ресницы, веселые голубые глаза перехватывают изучающий взгляд Грома.

Курсант смутился. Переориентировал взгляд, уставился в небо над ее головой, будто его вдруг крайне озаботила погода, а именно – во-о-он то облако, подозрительно похожее на грозовое. Озабоченно, с прищуром глядя в небесные выси, курсант Гром зашагал быстрее, не забыв сместиться правее, к самому краю тропинки, уступив девушке, так сказать, кирпичную магистраль.

Девушка и курсант поравнялись. Он почувствовал запах ее тела, волос и... неожиданно острую боль в печени.

Девушка ударила курсанта острым локотком в живот резко и безжалостно. Гром удивленно охнул, а девица ловко крутанулась, оказалась у него за спиной и врезала обоими кулаками по единственной почке.

Сложная гамма ощущений, предваряющая потерю сознания вследствие болевого шока, не поддается описанию. Чтобы понять, что творилось в организме курсанта, надобно пережить нечто подобное. А лучше не надо, потому как можно и не пережить...

...Очнулся Гром в медкабинете, на низкой кушетке, обитой оранжевым дерматином, стоявшей вплотную к уныло-фисташковой стенке. Пахло лекарствами. Мухой жужжал вентилятор в углу. Блестели стекла металлического шкафа с прозрачными створками, поблескивали врачебные аксессуары на стеклянных полках. Однажды Гром уже побывал в этом кабинете – в день приезда заходил отметиться.

За белоснежным двухтумбовым столом, спиной к марлевым занавескам на зарешеченном окне сидела русоволосая девушка со светло-голубыми глазами. Волосы она собрала в пучок на затылке, загорелую кожу спрятала под складками накрахмаленного докторского халата.

– Как самочувствие? – сухо поинтересовалась русоволосая.

– Жив... ой!.. Жив-ой... – Гром попробовал перевернуться с живота на спину. Не получилось, в пояснице вспыхнули угольки боли. – Как вы меня сюда дотащили. В смысле, кто дотащил? Сколько я валялся в отключке, а?..

– Не имеет значения, – девушка выдвинула ящик стола, порылась в нем, достала и водрузила на очаровательный носик очки в толстой черепаховой оправе. – Когда вам удалили почку?

– Почку?.. – переспросил Гром. Он еще плохо соображал, в голове еще кружилось, еще подташнивало. – Когда удалили, спрашиваете? Когда в армии служил. Гранаты, целая связка, за спиной рванули. Далеко за спиной. Фашист метнул их хрено... ой, извините, слабо метнул, хилый был фриц, больной. Бордюрный камень немного помог – его разворотило здорово, а меня терпимо. Мне фантастически повезло – гранаты закатились под крепкий бордюр, в ложбинку на асфальте. Главный хирург Военно-медицинской академии поставил редкий диагноз – везунчик.

– Вас комиссовали?

– Из армии? Да, конечно, – Гром отвечал охотно, многословно и машинально. Говорил и одновременно боролся с головокружением, пересиливал тошноту. – Мне, когда комиссовали, советовали восстановиться в университете. Я в армию с третьего курса ушел, я в Свердловске учился. Три года проучился и понял – зря трачу время свое и преподавателей. Возвращаться в Свердловск я не стал, подал документы в ЛГУ на юрфак и схлопотал три балла за сочинение. А конкурс – девять абитуриентов на место. Собрался домой ехать, в Уфу, раскис, и тут мне, везунчику, снова повезло – так сложились обстоятельства, что меня взяли в МВД, в угрозыск.

– По блату?

– Раз вы... – Гром таки победил головокружение с тошнотой, поднатужился, прогоняя боль из поясницы, и перевернулся с живота на спину. – Раз вы в «Дюнах» работаете, раз вам позволено задавать вопросы, значит, я обязан отвечать. Однако... – Гром вздохнул глубоко, задержал дыхание и рывком перевел себя из лежачего в сидячее положение. – Фу-у-у... – выдохнул шумно, прислонился спиной к стенке. – Однако сильно подозреваю, что все мои ответы вам заранее известны.

– Да, я читала ваше досье. В угро вас устроил генерал ВВС, Герой Советского Союза. Вы отвлекли фашистов от товарищей по взводу и от раненого командира. Отец вашего командира счел должным принять участие в судьбе человека, который спас его единственного наследника.

– За что я генералу по гроб жизни обязан. Чтоб вы знали – отсутствие почки ничуть не мешало работе в угрозыске. Еще меня контузило взрывом – последствий никаких, у меня и справка есть. В этом году я бы обязательно поступил на юрфак, на вечернее отделение, если бы... Если бы да кабы... Короче говоря: я прекрасно жил с одной почкой.

– Ничего удивительного. Вы молоды, организм адаптировался, оставшаяся почка справляется с двойной нагрузкой, и слава богу. Но подставлять спину под удар я вам настоятельно не рекомендую.

– Разве я подставлял спину?

– Выход за спину у меня получился без всяких проблем. Ребенку бесполезно объяснять нюансы повседневных опасностей, дети приобретают опыт, набивая шишки. Вы, курсант Гром, начинаете новую жизнь. Вы, в некотором смысле, дитя малое. Думайте, учитесь на ошибках, пока не поздно, и делайте выводы.

– Вы – инструктор рукопашного боя?

– Я – ваш первый экзамен. От вас всего-то и требовалось – хоть как-то отреагировать на нападение. Между тычком в печень и атакой поясницы времени было вагон.

– Меня не предупреждали, что на подготовительном этапе будут экзамены.

– Ути-пуси, как мы щечки-то надули! – Бесстрастная до этой минуты девушка скорчила презабавную рожицу. – У-ти, гляньте-ка, маленький обиделся. Поверь тете, малыш, отныне вся твоя жизнь – один сплошной экзамен. Курить хочется крохе? Дать маленькому сигаретку-сосочку?

Ужасно неприятно быть избитым до потери сознания очаровательной девушкой. Терпимо, когда красотка говорит с тобой официально сухим тоном. И совершенно невыносимо, когда она над тобой откровенно насмехается.

А вдруг это очередной экзамен? Проверка на вспыльчивость, например?

К тому же курить охота, сил нет.

– Беломор, если можно, – попросил Гром, стараясь говорить прежним голосом и сохранить на лице прежнее выражение.

– Можно, – из верхнего ящика стола на белоснежную столешницу перекочевали пепельница, спички и пачка папирос. – Курсант Гром предпочитает «Беломорканал» фабрики Урицкого, я права?

– Так точно, – Гром вздохнул, собираясь с силами, чтобы встать с кушетки. В пояснице все еще тлели угольки боли.

– С компьютером работать приходилось? – Из нижнего ящика девушка вытащила похожий на чемоданчик портативный компьютер «Минск».

– Естественно, двадцать первый век на дворе.

– Требуется: кликнуть иконку со значком вопроса. – Девушка откинула пластмассовую крышку, наманикюренный ноготок клацкнул о клавишу, и в линзах очков на очаровательном носике отразилось мягкое зеленое свечение плазменного экрана.

– Еще один экзамен? – Гром тяжело, тяжелее, чем хотелось бы, поднялся с кушетки.

– Тест. На уровень интеллекта. – Девушка сняла очки, спрятала их в нагрудном кармашке докторского халата. Она вновь была суха и серьезна. – Даю подсказку: краткость и лаконичность зачтутся в плюс.

– Значит, надо будет чего-то писать, а не тыкать курсором в цветные квадратики, да? В таком случае я бы предпочел писать ручкой по бумаге. Я пишу быстрее, чем печатаю.

– Образцы и анализ почерка курсантов учебную часть не интересуют, – девушка встала, обошла столешницу. – Из любопытства я заглянула в заключение графологов. Курсант Гром охарактеризован как весьма мелочный и склочный субъект.

«Опять издевается! – подумал Гром, осторожно шагнув к столу. – Если тест на интеллект завалю, еще и в дебилы запишут, тогда все, тогда можно вешаться».

Их пути снова пересеклись посередине медицинского кабинета.

– Ни пуха ни пера, Гром, – пожелала девушка в то время, как курсант старательно обходил ее стороной, бочком-бочком, не спеша поворачиваться к чаровнице спиной.

– Спасибо... тетя. За соску – особенно большое. – Наконец-то они разминулись.

– Да! Чуть не забыла, – девушка взялась было за дверную ручку, помедлила у порога, повернулась к курсанту возле стола. – Привычки, вызывающие зависимость, недопустимы. Пачка на столе – прощальный подарок. С табаком придется кончать, договорились?

– А разве у меня есть выбор?

– Не-а, – и девушка упорхнула за дверь.

«Никогда не женюсь!» – твердо решил Гром, выщелкивая папиросу из «прощальной» пачки.

Он привычно смял бумажную гильзу, сунул папиросу в зубы, чиркнул спичкой о коричневый бок коробка. Спичка сломалась – плохая примета. Гром прикурил со второй попытки, устроился за столом поудобнее, подвинул компьютер поближе, кликнул на иконку с вопросительным знаком, и на экране возникло белое поле, на нем заголовок: «Главное о дисках».

– Ши-ши-ши-и... – сипло присвистнул Гром сквозь зубы и затянулся во всю мощь легких.

Ничего себе, формулировочка – «Главное о дисках»! Как раз о дисках курсантам и читали цикл лекций, засыпали информацией, откровенно говоря, по самую макушку, и поди сообрази, что считать главным, а что второстепенным.

Гром выпустил дым струйками из ноздрей, а в правом верхнем углу белого экрана возник прямоугольник с цифрами: «01.00». Что это значит? Ну конечно же, время! Один час ровно отводится на экзамен. То есть на тест. Девушка подсказала: «краткость и лаконичность зачтутся», следовательно, нет нужды колотить в экстазе по клавишам, стараясь набить за час максимальное количество знаков. Нужно сначала подумать, и хорошенько. И есть о чем, ядрена кочерыжка...

00.59. Когда впервые диски стали главной темой для всего прогрессивного (и не очень) человечества? Очевидно, утром 9 мая 1945 года, когда над Нью-Йорком завис дискообразный летательный аппарат с матово-черной свастикой на серебристой обшивке. Когда невидимый для радаров диск со свастикой уничтожил звено перехватчиков ВВС США и с небывалой скоростью скрылся в недосягаемых для авиации союзников высотах. А 10 мая в готовой отпраздновать победу над рейхом столице СССР ровно в 18 часов 00 минут по московскому времени на Ордынке с диска десантировались фашисты – участники первого парада смертников. А через несколько месяцев диск сбил американский бомбардировщик с ядерной бомбой на борту над японским городом Нагасаки. Таким образом, диски стали главной темой с 9 мая 45-го, а главной проблемой – во время войны с Японией, логично?..

– Главной проблемой... – прошептал Гром, щурясь от едкого табачного дыма.

00.57. Главная проблема в том, что по сию пору неизвестно местонахождение баз фашистских дисков, не найдено логово нацистских недобитков. Где они прячутся? Под землей? Под водой? На – ха! – Луне?..

– Или в том, что до сих пор ни одного диска не удалось захватить и ни черта достоверно не узнали про их устройство, – произнес Гром задумчиво, достал из пачки новую папиросу, прикурил от хабарика.

00.55. А это что такое? Гром затушил тлеющей хабарик о донышко фарфоровой пепельницы, нагнулся к компьютеру – в левом нижнем углу экрана возникла иконка, стилизованное изображение раскрытой книжки.

Глубоко затягиваясь, щурясь, роняя пепел на клавиатуру, Гром сместил курсор к иконке-книжке, кликнул.

Прежний заголовок исчез, возник новый: «Справка» – и под ним столбцы цифр – от единицы в начале первого столбика до сотни в конце последнего.

Гром кликнул единичку, появился текст:

«Первые документально зафиксированные сообщения о встрече с неизвестными летательными аппаратами, имевшими разнообразную форму (диска, тарелки, треугольника, сигары и т.д.), появились в 1942 г.

25 марта 1942 г. командир экипажа английского бомбардировщика в своем послеполетном рапорте доложил о том, что его самолет был атакован над немецкой территорией дискообразным летательным аппаратом...»

Прочитав полтора абзаца в начале текстового массива, Гром посмотрел ссылку на источник – В.М. Козырев, М.Е. Козырев, «Неизвестные летательные аппараты Третьего рейха». Москва. 2002 г. – и вернул на экран столбики цифирей. Стряхнул сизый столбик с кончика папиросы в пепельницу, не глядя, сместил курсор, кликнул наобум и прочел предпоследний абзац из возникших на экране:

«Идея постройки летательного аппарата в виде диска возникла еще в начале ХХ в. Известен самолет с дисковым крылом конструкции русского изобретателя А.Г. Уфимцева, так называемый сфероплан, построенный в 1909 г.».

Очередной клик, и Гром опять видит цифры под заголовком «Справки». Многое было рассказано о дисках на лекциях, упоминались и реже встречающиеся сигары, и треугольники, и прочие подозрительные объекты, и про идеи авиаконструкторов говорилось, однако только что прочитанное было для Грома новостью, об этом лектор умалчивал.

Гром кликнул номер 66, прочитал:

«Существует гипотеза, что в проектах «Haunebu» и «Vrill» предполагалось использование в качестве силовых установок электромагнитных и антигравитационных двигателей...»

– А про это уши прожужжали на лекциях, – сварливо пробормотал Гром, орудуя второпях курсором.

00.44 на таймере. «Что, если способность дисков летать, как заблагорассудится, и есть то „главное“, о чем требуется написать? Гипотезы, объясняющие, каким образом живые существа внутри дисков выдерживают запредельные нагрузки, я вроде помню. А если забыл чего, так справка за номером шестьдесят шесть поможет освежить память. Не пора ли кончать кликать? Так и так все сто позиций не успею прочитать, в лучшем случае сумею лишь бегло ознакомиться со справочными материалами, а что толку? Возможно, вообще эта сотня справок придумана для того, чтобы сбить с толку! Ведь меня не экзаменуют, меня тестируют! – подумал Гром, уверенно сместил курсор на последнюю позицию в последнем столбце, кликнул единственное трехзначное число из предложенных и дал себе слово: – Просматриваю текстовой файл номер сто и выхожу из меню справок!»

Прежде всего Гром отправил в пепельницу потухшую, скуренную на две трети папиросу. Отодвинул на край столешницы дурнопахнущий окурками фарфор, глянул на таймер – 00.43 – и только потом сосредоточил внимание на строчках, исполосовавших экран компьютера:

«Известно, что нацисты вели упорные и довольно успешные работы в области создания ядерной бомбы и других новейших видов вооружения, а также достигли удивительных технологических высот. Ряд западных исследователей считают, что это удалось немцам благодаря контактам с инопланетянами. Причем эти контакты носили отнюдь не эпизодический характер.

Серьезные исследователи и независимые эксперты вполне обоснованно считают, что в условиях, когда Германию покинули многие маститые ученые с мировыми именами и существующие много лет научные школы фактически перестали функционировать, в стране просто не могли разработать научно-технические новинки, которыми тем не менее Германия располагала...»

Гром сморгнул, помассировал кончиками пальцев уголки глаз. Текст номер сто был очень, и очень, и еще раз очень интересным. Таким интересным, что даже мысли о тестировании отошли на второй план. Однако что-то вдруг курсанту поплохело. Как-то вдруг самочувствие резко стало ухудшаться. «Впрочем, почему „вдруг“? – грустно улыбнулся Гром. – Давно ли я пришел в себя после болевого шока?»

Гром тряхнул головой, вздохнул, резко выдохнул. Выщелкнул из пачки «беломорину», прикурил. Закашлялся, раздавил папиросу в пепельнице.

00.39. Побежали вереницы строк за верхнюю границу экрана, Гром прокручивал интереснейший текст, читать который, увы, не ко времени, ибо возможные контакты нацистов с инопланетянами, безусловно, не «главное» в вопросе о дисках.

«Прочту еще один абзац наугад – и амба, хватит», – решил Гром, остановив мельтешение строк на экране. Моргнул, тряхнул потяжелевшей головой, прочел:

«Консультант Si-5 Ж.У. Перейра в 1974 г. составил каталог с классификацией гуманоидов. В 23% этих сообщений наблюдались гуманоиды нормального человеческого роста, в 60% – карлики, в 17% – похожие на роботов. В основном гуманоиды были одеты в металлизированные комбинезоны. Цвет кожи у карликов – серый. Рост не превышает 1 метра. Комплекция ребенка. Голова непропорционально большая, лишенная волосяного покрова. Глаза большие, миндалевидные. Ротовая щель. Ушные раковины отсутствуют, нос маленький, но с отчетливыми ноздревыми отверстиями. Острый подбородок. Пальцы...»

Текст расфокусировался. Что-то с компьютером?.. Гром моргнул раз, другой, встряхнул головой, посмотрел на экран – с текстом все в норме.

– Что-то с головой, – прошептал Гром, и собственный шепот ударил по барабанным перепонкам.

Сделалось зябко, быстрее заколотилось сердце.

Гром уперся локтями в столешницу, спрятал лицо в ладонях. Резко вздохнул, медленно выдохнул. Что ж такое-то, а? Так и тянет вскочить и...

И тут он вспомнил! Точнее, тело вспомнило, мышцы, требуха, позвоночник, нервные окончания, кровь, бурлящая адреналином.

Похожие, чертовски похожие ощущения физиологическое естество Андрея Лосева, нынче нареченного Громом, испытывало в заброшенном доме в районе Автово во время засады на бомжа. Вот только...

Только тогда ощущения были много острее. Тогда было больше, много больше адреналина в крови, а сейчас...

Сейчас напряг, но опасности нет. В смысле, есть как бы послевкусие опасности и готовность ее почувствовать, как будто...

Как будто идешь по минному полю с миноискателем и в наушниках обычный фон, но видишь зев воронки, останки разорванного миной тела и готов услышать писк в наушниках, но его не слышно, а все равно страшно...

Страшно захотелось чего-то. Что-то предпринять. Но что?..

Гром вышел из-за стола. От резких движений кольнуло в пострадавшей пояснице. Обругав злопамятную боль, Гром подошел к двери. Заперто.

Гром постучал костяшками пальцев о дверную панель. Прислушался. За дверью тихо.

Матерясь шопотом, Гром подошел к окну, отдернул марлю-занавеску. За стеклом, за решеткой на окне, небо, трава, сосны и угол главного корпуса лжепансионата. Разбить стекло? И орать?.. И чего, конкретно, орать?..

Андрей Лосев дал подписку о неразглашении. Про квиттеров экс-Лосеву, Грому, можно говорить только с полковником Стрельниковым... Наверное, не только, однако с кем еще, полковник не сообщил. И никаких инструкций на предмет, что делать, ежели снова почувствуешь нечто, Стрельников не давал...

Мерзкие ощущения не отпускают, нудно гложут, подталкивают к действиям.

Шаг к столу, пепельницу в кулак, шаг обратно к окну, замах, бросок.

Посыпались стекла.

Медкабинет на первом этаже. В кабинете хранятся лекарства, в том числе и наркосодержащие. И именно поэтому за окном решетка. Излишняя предосторожность, по мнению бывшего сотрудника уголовного розыска. На своем коротком оперативном веку сталкивался экс-Лосев и с ворами, и с грабителями, однако больных наркоманией видеть не приходилось и не особо верилось в байки старых товарищей про наркоманов, которые, дескать, ради зелья готовы ломиться куда угодно.

Смахнув с подоконника стеклянное крошево, умудрившись при этом не порезаться, Гром попробовал прутья решетки на прочность, выругался шепотом и заорал, что называется, благим матом:

– Кто-нибудь!.. Кто-нибудь, отзовитесь!!. Сюда!!!

Ну почему, почему в медкабинете нет телефона?!.

– Але, кто-нибудь!..

За углом вроде бы... Или послышалось?.. Нет – шаркают по траве чьи-то ноги. Ура! В зоне видимости появился старичок, тот, который служит истопником в котельной.

– Отец! Позови кого-нибудь из администрации!

– Ась?

– Кого-нибудь!!! Из администрации!!!

– Ты стекло разбил?

– Я!!! Позови кого...

– Не ори, не глухой! Ты зачем хулиганишь? Зачем стекла бьешь?

– Отец, будь человеком! Пойми, мне срочно необходимо связаться с одним полковником! Срочно! А я запертый сижу в медкабинете, я...

– Уже незапертый, – произнес за спиной знакомый голос.

Гром оглянулся – на пороге полковник Стрельников. Шагов в коридоре и щелчка дверного замка Гром, ясное дело, не услышал – драл глотку, общался с «отцом» через разбитое окно.

– А теперь снова запертый, – Стрельников, закрыв за собой дверь, сунул ключ в замочную скважину, повернул. Не спеша, но и не мешкая, подошел к окну, мягко отодвинул курсанта, облокотился о подоконник и крикнул: – Федот Савич! Привет! Все нормально, Федот Савич! Учебная тревога!

– Ась?

– Я говорю: отбой учебной тревоги!!.

– Не ори, не глухой. Отбой-то отбоем, а бой стекла – хулиганство. Я пошел в администрацию докладывать.

– За ради бога.

– Бога нет и цельного стекла на окошке больше нету. Люди старались, стекла вставляли, мыли, а у них, говорят, учебная тревога. Что ж за тревога такая, когда при ей, при учебной, стекла бьют? Что ж за порядки? Вот раньше...

Причитая, истопник-атеист скрылся за углом. Полковник задернул марлевую занавеску, и под каблуком казенного полуботинка хрустнул осколок оконного стекла. Стрельников начал мерить шагами скромные квадратные метры медицинского кабинета. Привычка такая у товарища полковника – говорить на ходу. Весьма, надо признаться, неприятная для слушателя привычка, но уже знакомая Лосеву-Грому.

– Садитесь, курсант. Сядьте за стол и успокойтесь. Сейчас недавно доставленную дохлятину опять уберут из соседнего помещения подальше, скоро вам станет лучше.

– В соседней комнате был мертвый квиттер?..

– Нет, не квиттер. Другая дохлая тварь. Вы среагировали на останки, вы полноценный антипат элитной категории «А». С чем вас и поздравляю. Мои ожидания оправдались, догадки нашли подтверждение – вы уникум, А-элита.

Грому действительно стало легче. Прежде всего морально – все было подстроено, тварь мертва, и более нет нужды искать выход из безвыходного положения. Однако и организму сделалось легче, он плавно возвращался к состоянию просто плохого самочувствия, которое предваряло взрыв мерзких ощущений.

– Это был экзамен? – Гром плюхнулся за стол, на плечи навалилась усталость. Ничуть не стесняясь полковника, курсант сгорбился, растопырил локти на столешнице. Опустил голову. На Стрельникова курсант глядел исподлобья.

– Экзамен, – подтвердил полковник. – Причем довольно жесткий. Предшествующие события – лишь прелюдия к экзамену на звание полноценного антипата. Отягощающие обстоятельства и отвлекающие маневры, фигурально выражаясь.

– Вы сказали: «другая тварь». – Гром потянулся к папиросам. – Какая «другая»? На кого я среагировал?

– На другого антипода, не важно, какого именно. Неполноценные антипаты чуют только живых антиподов, вы среагировали на мумию.

– Реакция была иной, – Гром прикурил, высыпал спички из коробка. – Не такой, как тогда, в засаде. Тогда огорошило сразу, а сегодня накатывало постепенно.

– Тот мальчик находился в процессе трансформации и ауру имел схожую с человеческой, хотя и изрядно гипертрофированную. Антиподы не люди, у них все по-другому. Аура человека – яйцо. Аура того мальчишки разбухла до размеров громадного яйца. Аура у настоящего антипода, прошедшего все стадии трансформации, совершенно другой природы. Фигурально выражаясь, скорлупа исчезает, аура растекается в пространстве и по мере удаления от тела становится все более и более жидкой. Или вот вам еще образный пример – щупальца осьминога. Вдали от туши щупальце махонькое и при этом опасное, управляемое. Если, конечно, осьминог жив. А если мертв, щупальце загнивает вместе с тушей, но воняет, само собой разумеется, гораздо слабее. Уловили суть?

Гром соврал жестом – понуро кивнул. У него заболела голова и слегка дрожали пальцы. Стряхивая в очередной раз пепел, он промахнулся мимо пустого спичечного коробка, насорил на столешнице.

– Вернемся к живым тварям, – бодро продолжал вещать полковник. – Антипат фиксирует антипода, в то время как сам выпадает из чувствительной сферы твари до момента визуального контакта. Мальчик-квиттер почуял только вооруженного Панасюка в домишке на отшибе и отключил Тараса Борисовича, собираясь, извините, им пообедать. Между тем если бы мальчик открыл дверь раньше, чем вы выстрелили, или же если бы вы его только ранили, тогда все! Тогда вам конец. Был бы конец, конечно. Вы счастливчик, молодой человек. До момента визуального контакта у антипата всегда преимущество, после – он становится приоритетной целью ментальной атаки антипода. Я понятно объясняю?

– Я все время путаюсь, – с неохотой признался Гром и затушил окурок в опустошенном спичечном коробке. – Антипаты, антиподы – очень созвучные слова. Кто придумал такие похожие термины?

– Разве суть в терминах? Вспомните поговорку: хоть горшком назови, только в печь не сажай. Согласен, слова похожие, но ничего, привыкнете. Все привыкают.

– Привыкну, – курсант закрыл в коробке хабарик «беломорины», постарался скрыть тяжелый вздох.

– И последнее, о чем я считаю нужным вам доложить, подводя черту под разговорами общего характера, – полковник взглянул на циферблат своих «командирских». – Да будет вам известно, экзамен с дохлым антиподом мы собирались провести много позже и гораздо более обстоятельно. Но пришлось его форсировать. Завтра вечером я и вы отправляемся на выполнение ответственного задания. Я – как специалист по тварям, вы – как прибор, способный их находить. Не обижайтесь, но я скажу, к сожалению, мне придется взять с собой именно вас. Не скрою, антипатов у нас достаточно, но в условно полноценных числится, увы, всего один. Он более опытен, отменно подготовлен, старше вас, орденоносец, но, увы и ах, он, я повторяю: ус-лов-но полноценный, а вы – уникум. Ваши уникальные способности более востребованы в предстоящей операции, чем его богатый опыт. К сожалению, ибо я бы предпочел, чтобы было как раз наоборот. Я рискую, задействовав вас. Увы, приходится.

Гром мотнул усталой головой, оттолкнулся локтями от столешницы, встал, выпрямил спину, прижал руки к бокам и отчеканил:

– Товарищ полковник, обещаю приложить все усилия, чтобы оправдать ваше доверие.

– Садитесь, курсант. Вольно. Иного я от вас и не ожидал. Сосредоточьтесь, я изложу вкратце суть предстоящей работы.

Полковник взял паузу, дабы курсант сосредоточился. Непростая задачка для человека, которого недавно вырубили ударом по единственной почке, дразнили «малышом», напугали запретом на курение, вынудили ломать голову у экрана компьютера, огорошили ощущениями, откровениями и в итоге доверием. В голове мешанина – личико девушки, информация о дисках, инопланетяне, анти– те и анти– эти, и еще эта чертова аура дохлого осьминога из разбитого яйца. А в пояснице ломота, во рту щиплет от выкуренного, и все остальное тело будто пропустили через мясорубку...

– Готовы, курсант? Сосредоточились?

– Так точно, – вынужденно приврал Гром, вздохнул глубоко, затаил дыхание и весь обратился в слух.

Последовавший незамедлительно монолог Стрельникова потряс курсанта до самых-самых потаенных глубин его молодой и немного наивной души.

Глава 4

Операция «Иуда»

В тот солнечный день, когда Лосев превратился в Грома и прописался в «Дюнах», уже не важно, под какой фамилией, вдалеке от теплых вод Финского залива звено «Су-39А» атаковало замеченный над зеленым морем тайги фашистский диск.

Экстраординарный инцидент: стычки с дисками вдалеке от крупных городов – большая редкость.

Мы потеряли все самолеты и пилота, который не успел катапультироваться, но на сей раз потери были ненапрасны – диск пострадал в бою и совершил вынужденную посадку в таежной глуши, в 126 км от населенного пункта Энск.

Как выяснилось позже, получивший фатальные повреждения диск дотянул-таки до желаемого квадрата, где летающее блюдце встречала группа фашистских пособников, ожидая посылку от хозяев-арийцев.

Из поврежденного транспортного блюдца (уточним – невеликого диаметра и объема) спешно эвакуировался экипаж: пара фашистов-людей и грей. Во время экстренной эвакуации раньше положенного сработала система самоликвидации диска, и в результате взрыва оба эсэсмана погибли, а грея серьезно ранило.

Оставшиеся невредимыми предатели нашей Советской Родины подчинились телепатическому приказу грея, взяли на руки затянутое в серебристый комбинезон раненое существо с большой головой, серой кожей и огромными миндалевидными глазами и понесли его, поспешили ретироваться с места катастрофы.

Грей внушил людям мысль, мол, недопустимо, чтобы его трупик был когда-нибудь кем-либо найден, и перестал подавать признаки жизни. Его еще долго несли, прежде чем решились закопать. Логично было бы взорвать труп или сжечь, однако фашистские прихвостни боялись обнаружить себя – над тайгой уже кружили вертолеты поисковиков. Место захоронения грея тщательно замаскировали. Еще какое-то время они шли группой, затем разошлись, надеясь каждый на личную удачу. Шансы на эту самую удачу были крайне малы – отряды поисковиков-десантников оцепили район, началась травля.

Одну двуногую дичь застрелил сержант-десантник и тут же лишился лычек вместе с краповым беретом за неумелый выстрел, повлекший смерть. Другой затравленный двуногий сунул в рот стволы охотничьего ружья и спустил курок. Третий канул в тайге, с вероятностью в 70% он утонул в болоте. Сквозь оцепление удалось проскользнуть лишь Антону Шубину, уроженцу города Энска.

Необходимая справка: Шубин Антон Леонидович, образование высшее, журналист-репортер энской газеты «Гудок», холост, беспартийный, несудимый. Недельный поход в тайгу журналист замотивировал как охотничью вылазку в компании приезжих друзей.

Шубин слыл знатным охотником и частенько разъезжал по стране с репортерским удостоверением в кармане. Профессионально общительный и не дурак выпить, он легко заводил знакомства со множеством самых разных личностей в городах и весях, куда заносили его судьба и редакционные задания. Время от времени то один, то другой, а то и целые компании развеселых знакомых навещали Шубина в Энске.

Просочившись сквозь оцепление, А.Л. Шубин как в воду канул (сначала и правда думали, что он утонул в каком-нибудь лесном озерце, и не подозревали, что он просочился), однако позавчера Антон Леонидович всплыл на 7-й линии Васильевского острова, возник в квартире известного органам и любимого ребятней детского писателя Кукушкина.

Однокомнатная квартира гражданина Кукушкина Аркадия Ильича, 54 лет, в прошлом дважды женатого, в настоящий момент холостого, несудимого и беспартийного, с марта 2001 года находилась «под колпаком» у госбезопасности.

А.И. Кукушкин – автор популярной сказки «Маленький великан», неоднократно переизданной у нас и шестикратно за рубежом, – являлся тайным диссидентом, или, выражаясь иначе, скрытым антисоветчиком. И, сам того не ведая, сотрудничал с британской разведкой.

Его окрутили на ежегодной книжной выставке в Москве. Соратник по перу с берегов туманного Альбиона предложил сказочнику с брегов Невы наладить дружескую переписку. Космополит Кукушкин с радостью согласился. И начался обмен депешами.

Соратник из Англии описывал будни литературной буржуазной богемы, а также интересовался настроениями советской творческой интеллигенции. Кукушкин охотно цитировал, кто да что болтал у него на кухне. А на кухне у Кукушкина чуть ли не еженощно позволяли себе предосудительно высказываться сильно пьющие мастера культуры, подчас с громкими именами, но чаще непризнанные. Письма в Лондон литератор Кукушкин строчил на английском, коим владел весьма и весьма скверно, между тем аналитики из МИ-6 кое-что для себя интересное в его посланиях находили.

Само собой, иностранные аналитики знать не знали, что каракули Кукушкина прилежно, и вдумчиво копировал специальный сотрудник КГБ, и кое-где вносил аккуратные смысловые поправки, кое-где ювелирно смещал акценты, что-то микшировал, а что-то наоборот. Копии улетали в Лондон, оригиналы копились в сейфе, на минус шестнадцатом этаже «Большого дома», что на Литейном. Болтун – он, конечно, находка для врага, а писец – уже не просто находка, а клад. Однако стараниями сотрудников с Литейного сей клад состоял сплошь из фальшивых драгоценностей.

Было дело, пивал водочку на давно требующей ремонта кухне Аркадия Кукушкина и Антон Шубин, когда приезжал по заданию редакции энского «Гудка» в город имени Ленина брать интервью у знаменитого сказочника. (Надо отметить, что Антон Леонидович антисоветские разговорчики не особенно поддерживал. Разве что над политическими анекдотами смеялся, да и то не так, чтобы очень уж искренне.)

До позавчерашнего появления у Кукушкина беглецу Шубину сопутствовала прямо-таки фантастическая удача. Однако ж не зря мистики побаиваются халявных даров фортуны, чреватых противовесом неудач. Переиначим немного расхожее словосочетание «безумное везение», сместим акценты и скажем так: «везение безумцев». И запомним – оно тоже небезгранично.

Итак, позавчера Шубин возник на вышеупомянутой кухне, жадно ел, пил взахлеб и отчаянно врал Кукушкину, мол, начальник отдела кадров энского «Гудка» накатал на него, Шубина, донос в КГБ за правдивый репортаж о принципиальном, идеологическом расколе актерской труппы московского Театра на Таганке. Шубин называл себя узником совести, вынужденным перейти на нелегальное положение, умолял дать ключи от писательской дачи в Дибунах, просил денег, краску для волос, электробритву, косметику и женское платье.

Комитетчики, дежурившие на прослушке этажом ниже, сразу заподозрили, что у субъекта из Энска что-то с головой. Дежурные оперативно связались со старшим, лихо крутанулись шестеренки безотказной государственной машины, и поступил короткий приказ: «Газы!»

Шубин продолжал молоть языком, а тем временем из вентиляционного отверстия над кухонной раковиной начал просачиваться бесцветный, лишенный запаха усыпляющий газ.

Заснули Шубин с Кукушкиным, сидя рядом за колченогим столом у окошка с видом на двор-колодец, проснулись порознь в «Большом доме» на Литейном, из окон которого, согласно старинной поговорке, Магадан виден. Проснулись в разных кабинетах и на разных этажах – Шубин на последнем подвальном, глубоко под землей, Кукушкин – под самой крышей, можно сказать, в пентхаусе.

И – о ужас! – Антон Шубин, проснувшись и оглядевшись, узрев портрет Дзержинского на белой стене, увидев человека в форме и наручники у себя на запястьях, зарыдал белугой, пуская сопли и роняя слюни, потребовал адвоката, потом прокурора, затем генералиссимуса Сталина, а в конце концов и вовсе Феликса Эдмундовича Дзержинского лично. И – кошмар! – в хриплом голосе отсутствовали издевательско-надменные интонации, он требовал товарища Дзержинского всерьез, искренне.

Вместо Дзержинского к Шубину пришел штатный психиатр. Не обращая внимания на реплики Антона о карательной психиатрии вперемешку с угрозами пожаловаться в ООН, психиатр обследовал фигуранта, вздохнул и печально покачал головой. Затем, повинуясь ответному кивку человека в форме, эскулап сделал безумцу в наручниках хитрый укольчик.

С Шубиным успели поговорить о крушении диска, он успел рассказать о телепатическом внушении грея и о похоронах странного существа в серебристом комбинезоне, успел произнести: «В „Гнилой лощине“ грея зарыли, Вова Рогов знает», после чего скончался в муках. У Антона Леонидовича, чтоб его черти в аду сожрали, оказалась редкая форма аллергии на хитрый укольчик. Везение безумцев небезгранично, помните?

Или... Черт побери! Или наоборот – подобную аллергию на «сыворотку правды» со специальными добавками для безумцев, быть может, правильнее считать редким везением предателя Шубина?

Связались с товарищами из Энска, и ровно через час фото гражданина Рогова вкупе с характеристикой легли на стол Стрельникова. Хвала случайности – в Энске оказался только один Рогов по имени Владимир. Энск – город маленький.

Рогов Владимир Маратович. Лицо одутловатое, в форме овала, нос мясистый, прямой, глаза карие, брови густые, черные волосы с проседью подстрижены под полубокс. Особых примет нет. Возраст – 47 лет. Женат, имеет дочь-школьницу. Образование среднее. Работает заместителем директора энского Дворца культуры, заведует административно-хозяйственной частью, то бишь «начальник по метелкам». Не судим, не привлекался. Кандидат в члены КПСС. Уроженец Энска. Зарегистрирован в «Клубе охотоведов». Медвежья шкура – трофей – висит дома у Владимира Маратовича на почетном месте.

А в Энске, кстати, до сих пор еще не очень-то тревожатся по поводу исчезновения группы приезжих охотников во главе с Шубиным. О падении диска и облаве никого в Энске не оповестили, кроме группы товарищей из тамошнего КГБ. А что уходил Шубин с дружками на неделю и нету их уже три, такое бывало и ранее. В законных отпусках люди гуляют. Лето, дичины прорва, закусь буквально под каждым кустом щебечет, грибы, ягоды, сытые и безобидные хищники. Изведут горе-охотники запасы спиртного, надоест приезжим таежный колорит, и двинут к городу, как говорится, усталые, но довольные. Так примерно рассуждали энские обыватели.

Но вернемся в «Большой дом», что на Литейном, и заглянем в кабинет под крышей, где томится детский писатель Кукушкин.

Прошло уже полтора с лишним часа с момента пробуждения Кукушкина и Шубина, одного в «пентхаусе», другого в подвале. Предатель из Энска успел отдать черту душу, а писатель-сказочник все сидел один-одинешенек на стуле с инвентарным номером да пялился то на портрет Юрия Владимировича Андропова, то на штатив камеры видеоконтроля над портретом.

Клиент зрел и дозрел аккурат к моменту появления в кабинете полковника Стрельникова. Даже перезрел малость – утратил прежний здоровый цвет лица, сморщился, осунулся, волосы себе растрепал, черт-те что на голове, мочалка какая-то.

«Вы бывали в Энске в гостях у Шубина?» – задал Стрельников первый вопрос.

Сказочник приезжал в Энск. Летом 2000-го. И даже выступал в энском Дворце культуры перед детворой. Выступление стараниями Шубина ему щедро оплатили. Денег хватило на грандиозный пикник на таежной опушке.

«Вам знаком этот человек?» – задал Стрельников второй вопрос и показал фото Рогова.

Ни фамилии, ни имени Кукушнин не вспомнил, но замдиректора Дворца культуры опознал. И на полянке, на пикнике – вспомнил сказочник – «начальник по метелкам» присутствовал.

«Так все складно получается, аж оторопь берет. Страшно складно», – подумал Стрельников и задал третий, последний, вопрос: «Вы хотите эмигрировать? – выдержал паузу, внес уточнения: – Слово офицера, я добьюсь, чтобы вам предоставили возможность покинуть Родину, если вы согласитесь на сотрудничество. Откажетесь – вас ждет суд». И Стрельников эффектным жестом бросил на колени задержанному пачку неотправленных писем и объяснил, что за фрукт лондонский адресат, и поведал о калиграфе из КГБ – соавторе Кукушкина по эпистолярному жанру, и про наблюдение за квартирой сказочника сказал, и про фашистскую сущность Шубина тоже все выложил.

Рассказ о пособничестве Шубина фашистским недобиткам зажег огонь в глазах писателя, заставив произнести короткое «Да!» твердо, с ударением. Скрытый антисоветчик преклонялся перед Западом, восхищался капиталистической системой с ее пресловутыми «свободами», хаял социалистический строй, недолюбливал, мягко выражаясь, коммунистов, но!.. Но национал-социализм и фашистов Аркадий Ильич Кукушкин ненавидел яро! Лютой ненавистью! Всем сердцем!

Сказавши «Да!», Кукушкин подписал соответствующие бумаги, и завтра он отправляется в Энск вместе со специалистом по антиподам Стрельниковым и курсантом-антипатом.

Легенда вкратце такая: детский писатель – английский шпион. В 2000-м он завербовал Шубина. Позавчера раненый Шубин добрался до явочной квартиры в Ленинграде, сообщил, в частности, о могиле грея в «Гнилой лощине», назвал Рогова как наилучшего кандидата в проводники к месту захоронения существа.

Вариант А: Рогов не является фашистским пособником. О «Гнилой лощине» знает, будучи просто эрудированным краеведом. В этом варианте Владимир Маратович попросту сдает английских шпионов куда следует, ему приносят извинения, после чего товарищ Рогов отправляется искать захоронение грея в составе официальной экспедиции.

Вариант Б: у Рогова рыльце в пушку. Он знает «Гнилую лощину» как местность близ квадрата, где обычно передают посылки фашистским прихвостням. Он, скорее всего, начнет торговаться, и ему предложат работать на Великобританию с перспективой сытой старости на берегах Темзы под теплым крылышком Ея Величества Королевы Дианы.

– ...и мне почему-то кажется, что вариант Б более вероятен. Конечно, Рогов начнет вопить: «Как мы найдем могилу, если она замаскирована?!» Конечно, он испугается: «Как я объясню дома и на работе срочный уход в тайгу вместе с троицей приезжих?!» И конечно, проще арестовать Рогова, а еще проще – расспросить егерей о «Гнилой лощине», но... Курсант! Вы меня не слушаете!

– Извините, товарищ полковник. Извините, но разве поверит Рогов в легенду про английских шпионов? Мы же с Англией в одной коалиции, в антифашистской! Дурацкая переписка жирующего на сказочках писаки, сбор информации о настроениях всяких там пьяниц, возомнивших себя гениями, это ладно, это я способен понять. Но их резидентура на нашей территории... Извините, зачем?

– Вы молоды и категоричны в оценках, курсант. Вы никогда не задумывались о том, как изменится мир после окончательной победы союзников над фашизмом?

– Вы намекаете на возможность открытого столкновения двух общественных систем? Кризис идеологий, обмен ядерными ударами, да? Не верю.

– Ну зачем же так сразу и обмен ударами? Войны бывают разными. А хочешь мира – готовься к войне. И никак иначе, Гром! Никак, к сожалению... Вы, сдается мне, всегда прилежно посещали политинформации, молодой человек. Я прав?

– Правы...

– И напрасно вы смутились!

– Извините, товарищ полковник, еще вопрос можно?

– Валяйте.

– Я не понял, кто такие греи? Они – инопланетяне, да?

– Запомните курсант: инопланетян не существует! И не верьте болтунам ученым. Нету внеземной жизни. Нету! Есть люди и антиподы, и все. Очевидно, греи – неизвестная нам пока раса антиподов. Квиттеров и еще кой-кого мы изучили, умеем с ними бороться, а греи – что-то принципиально новенькое. Я подчеркиваю: принципиально! И жизненно важно выяснить, что именно. Есть гипотеза, что системы управления дисков базируются на биоорганических модулях. Выдвинута версия, что диски пилотируют исключительно греи, причем биомодулями они управляют телепатически. Существует предположение, что греи – это генетически модифицированные пигмеи. Есть подозрение, что греи уничтожают прочих мутантов-антиподов, появляющихся в замкнутом сообществе фашистских недобитков. И, наконец, погребенный в тайге грей одет в комбинезон из неизвестного материала, способный к мимикрии, точно так же, как сами диски. Вам все понятно, курсант? Еще вопросы?

– Еще, если позволите.

– Спрашивайте.

– Товарищ Стрельников, откуда взялись у НАС фашистские пособники? В голове не укладывается – фашисты в НАШЕЙ стране!

– Вот и я, курсант, точно так же, как вы, недоумевал и продолжаю недоумевать – откуда? Хотя и служу в Комитете уж более двух десятков лет, а чувство брезгливого недоумения остается.

– А что за посылки доставляют диски этим сволочам поганым?

– Приезжие в гости к Шубину, я полагаю, ожидали денег и счастья личного контакта с истинными арийцами. Типа, как средневековые ведьмы мечтали о встрече с дьяволом. Конкретно, Шубин, сдается мне, ждал еще и спецсредства для шпионажа за полигоном близ Энска.

– За каким полигоном?

– С уровнем секретности «ноль». Нет худа без добра – арийцы как бы сами нам подсказывают, что давно пора утроить финансовые вливания в объект «ноль», хорошенько подстегнуть конструкторов, а охрану усилить хотя бы до уровня «два нуля восемь».

Глава 5

Полигон

Мелкий дождичек сочился из пористой, похожей на грязную губку тучи. Дождик скорее радовал, чем наоборот. Кап-кап-капельки бомбили полчища мошкары, и алчные до людской крови насекомые вынужденно прятались под мокрыми еловыми лапами и попадались в сети союзников людей – пауков. Хваленый «Москитол» нисколечко не помогал, пока грело солнышко, а разрешилась туча от водного бремени, и можно вздохнуть спокойно, без опасения подавиться назойливой мелкотой. Правда, идти под дождем стало несколько сложнее – подошвы, черт бы их побрал, то и дело проскальзывают.

Четверо путников шли, выстроившись в затылок не по росту. Впереди размеренно шагал кряжистый Рогов, за ним семенил субтильный Кукушкин, следом шел долговязый Лосев и замыкал цепочку молодцеватый Стрельников.

Да, Гром опять стал Лосевым. «Оперативный псевдоним не для чужих ушей придуман», – объяснил полковник и приказал откликаться на привычное Андрею имя собственное. Себя же Стрельников велел именовать «дядя Паша», обращаться на «ты» без церемоний и тени смущения.

Задетая плечом Рогова еловая лапа зацепилась за чехол охотничьей двустволки, изогнулась, застонала, будто живая, и, царапая рюкзак Рогова, с облегчением и свистом распрямилась, ударив растопыренными иголками по физиономии зазевавшегося сказочника.

– Чтоб тебя в лоб, кочерыжку!.. – ругнулся сказочник, сбился с шага и поскользнулся.

– Не падать! – Лосев подхватил тщедушное тельце под мышки, пихнул вперед.

Природа обделила Аркадия Кукушкина и ростом, и мускулатурой. К пятидесяти четырем годам она еще и зубы ему проредила изрядно.

– Мерси за поддержку, – оглянулся Кукушкин, блеснув золотыми мостами под редкими усиками. Улыбочка вышла вымученная, капли дождя и пота стекали с осунувшегося лица, словно слезы.

Впереди сопка. Угол подъема градусов шестьдесят, не меньше. Всем приходится пыхтеть, пригибаться к земле, припадать то на одно, то на другое колено. Лучше остальных справляется с подъемом, естественно, проводник Рогов – идет первым, да и в тайге не новичок. Тяжелее всех Лосеву – дохляк Кукушкин снял с плеча зачехленное ружье, опирается на оружие, как на костыль, и все равно Андрею приходится все чаще подхватывать писателя, не давая свалиться навзничь, толкать под задницу, помогать подняться, когда Кукушкин падает ничком.

Взобрались. Рогов сбил с коленки прилипшую к ватной штанине землю. Перевел дух Андрей. Резко вздохнул, медленно, с шипением, выдохнул дядя Паша Стрельников.

– Монблан, право слово... – тощий зад Кукушкина приземлился на трухлявом пеньке. – Эверест-тхэ-экхе-ке... – Кукушкин закашлялся, бросил ружье-костыль, с мученическим выражением морды лица освободился от лямок рюкзака, полез за пазуху, за портсигаром.

– Курить нельзя, – мотнул головой Рогов.

– Берегите лес от пожаров! – кивнул Кукушкин. – Заманал ты меня, Вовик, правилами техники безопасности. – Сказочник достал портсигар, полез в штаны за зажигалкой. – Тут бы умудриться прикурить под дождиком, а ты говоришь – курить нельзя...

– Спрячь сигаретницу, писатель, – Рогов глянул на Кукушкина, прищурив левый глаз, а правым как бы прицелившись точно промеж писательских бровей. Нехорошо глянул. – Примета у нас, у таежных, – возле полигона не курить, не выпивать, по матушке не выражаться...

– ...девок не любить, анекдоты не рассказывать, – подхватил, продолжил в тон Рогову насмешник Кукушкин, попутно нашаривая зажигалку. – Стихов не читать, о генсеке не... – рука, искавшая в кармане штанов, замерла, насмешливые глаза округлились. – ...Позволь-позволь, голубчик?!. Мы ВОЗЛЕ полигона, ты сказал?!. Какого члена собачьего мы забыли возле полигона?..

– Через полигон пойдем, напрямик, – решительно проговорил Рогов.

– А ты, Вова, брехал – в обход двинем, – напомнил дядя Паша Стрельников и вроде невзначай, вроде с ленцой обошел писательский пенек, встал так, что между ним и Роговым не осталось препятствий и расстояние сократилось до дистанции прыжка.

– Позвольте-позвольте! – вскочил Кукушкин, бесцеремонно потеснил Стрельникова, вмиг обесценив все его маневры, и попер хилой грудью на глыбу Рогова. Откуда только силы взялись. – Помню-помню! Я все помню – на карте обозначен «военный полигон». Оно мне надо?! Ломиться на охраняемый объект, оно нам надо? Откуда я знаю, чего там испытывают на полигоне? А если мины? Какого члена, хотелось бы узнать, ты притащил нас к полигону? За каким членом, мать твою в дышло, заранее маршрут рисовали?! Красный пунктир на карте далеко-далече от оранжевого прямоугольника полигона, или я не прав?! С утра по сопкам вверх-вниз, вверх-вниз и нате вам – пожалуйте бриться! Мы, извольте слышать, ВОЗЛЕ! Какого члена, я спрашиваю?! Како... о... кха-кх-х...

Кукушкин зашелся в кашле. Согнувшись, прижав ладошки ко рту, он ритмично вздрагивал, не в силах остановиться. А невозмутимый Рогов, глядя поверх трясущейся головы писателя, заговорил со Стрельниковым спокойным, ровным голосом:

– До солнца вышли и до обеда всего десять кэмэ прошли. Здешние бабы быстрее вашего писателя ходят. Я прикинул, покумекал и свернул. И правильно сделал. До темноты далеко, а мы у полигона. Напрямик через полигон – километров пятьдесят срежем.

– Намечая маршрут, про полигон мы так толком и не поговорили. Что за полигон? Не химический?

Лосев восхищался полковником. Дядя Паша Стрельников лицедействовал просто великолепно! Спрашивал с искоркой живого интереса в глазах, с ноткой должной опаски в голосе.

– К... кхе, кхе... к херам собачьим ваш полигон! Я постараюсь, войду в форму-укху-кхе... кхе... пойдем быстрее. В обход-дхе... кхе...

– Андрей, дай писателю из фляги хлебнуть.

– Хорошо, дядя Паша.

– Так что за полигон?

– На полигоне испытывают эл-а-три эс. Лучевые – автономные-самонаводящиеся-самодвижущиеся системы. Вот... – Рогов скинул рюкзак, развязал тесемки, вытащил из гущи вещей и вещиц портативный радиоприемник VEF, в футляре из искусственной кожи с лямкой, чтобы вешать на шею. – Вот смотрите – обычный радиоприемник. Такие по тридцать шесть рублей штука в любом радиомагазине продаются. В корпус этого обычного приемника вмонтирован вместо схемы подстройки частот генератор сигнала «свой». – Рогов щелкнул кнопкой. – Вот видите – светодиод подстройки мигает, генератор заработал. Держимся кучно, и для эл-а-три эс мы «свои». Батарейки новые, иностранные – «Дюрасел». На двое суток с гаком хватает. Дотемна будем идти, заночуем на полигоне, до свету встанем и завтра к обеду пройдем полигон насквозь. Пятьдесят кэмэ срежем с гарантией. Оставшиеся пятьдесят с гаком суток за двое одолеем.

– А приборчик-то ты заранее припас. Будто сразу задумал через полигон топать вопреки оговоренному маршруту. Ох и не нравится мне эта твоя запасливость, Владимир Маратович.

– Павел... не знаю, как по батюшке, вы, это, вы можете чего хотите себе на уме думать, а только без таких вот переделанных приемников я в тайгу ни ногой. Мало ли какая акция, а полигон, он обычно безлюдный, всегда можно сховаться от егерей, от мусоров, еще от кого. Бывает, и так срежешь угол за ради экономии подметок.

Рогов выдержал пристальный взгляд Стрельникова, глаз не отвел.

– Дай-ка сюда приборчик, – Стрельников шагнул к Рогову, протянул руку, словно для рукопожатия. – Пускай у меня на шее болтается, не возражаешь?

– Как скажете, – пожал плечами Рогов, шагнул в свою очередь к «дяде Паше» и вложил в его растопыренную пятерню невинный с виду радиоприбор. – Вы начальники, мой номер последний.

Щедрый глоток коньяка из фляги Лосева, похоже, помог Кукушкину справиться не только с кашлем, но и с паническим страхом перед таежным полигоном.

– Мерси, – писатель вернул фляжку Андрею и снова повернулся к Рогову. – Слушай, четвертый номер! Скажи-ка, чего делает э-эта чертова «а-три эс»?

– «Эл-а-три эс», – поправил Рогов. – Оно, Аркадий Ильич, людей жжет, оно их зеленой молнией прожигает. Полигон – та же тайга, что и здесь. Разве что сопки пониже и деревьев пожиже. Приговоренных к высшей мере зэков на полигон с вертолета спустят, они дураки, бежать, а оно их засекает, фырк в небо, полетает над полигоном, над землей зависнет и лучом жжет. Пожгут всех, приземляются и «засыпают», энергию накапливают. Они на солнечных батареях работают. Автономные они, «спать» могут и год, и больше, а засекут человека, и на взлет, и молниями сверху.

– «Оно», «они», я запутался! Оно жжет, они на батареях – ты хочешь сказать, что этих эл-а-до черта эс несколько штук на полигоне?

– Шесть образцов. Иногда восемь, бывает, какую пару изымают для техосмотра и наладки. Оно, когда летает, крутится юлой, ветки-то срезает, но, бывает, об ствол ударяется и выходит из строя.

– Однако! – Стрельников задумчиво почесал кончик носа кончиком пальца. – Я и не ожидал, что ты, Маратыч, настолько ценный кадр для Ея Величества британской разведки. Ты, Вова, прям-таки ходячая энциклопедия государственных секретов, честное слово.

– Мне особенно понравился секрет про зэков для жарки, – кивнул Кукушкин. – Да здравствует советский суд, самый гуманный суд в мире! – Кукушкин подобрал вещмешок, поднял чехол с охотничьим ружьем. – А коньяк, братцы-разведчики, это натуральная квинтэссенция солнца! Всего глоток, и я бодр, я весел, на все согласный я. – Блеснув золотым зубом, писатель закинул пожитки за хилые плечи. – Веди же нас, Харон таежный, сквозь поле смерти, через ад, кто в бога верит, мы ж в приемник, что, глянь, на лямочке висит...

Пока спускались с возвышенности, Стрельников заботливо придерживал повисший у него на шее – «на лямочке» – двуличный приемник, а Кукушкин развивал тему о пользе хорошей выпивки для повышения тонуса. Дескать, лучший бытовой транквилизатор – это алкоголь, а лучший среди алкогольных напитков – пахнущий клопами коньяк. И лучше всего, чтоб он пах французскими клопами. В крайнем случае армянскими.

Когда спустились с холмика-сопки, Кукушкина убедительно попросили заткнуться. Он не стал возмущаться или протестовать – запыхался сказочник, исходя словами и одновременно скользя кирзой по влажному глинозему.

В рыхлой, похожей на морскую губку туче наметились дыры. Дождь вконец измельчал, превратившись в морось. В призрачной и мокрой пелене пробовали летать особенно отчаянные комары, мелкий гнус смело кучковался возле умытой земли. А путники, повинуясь поводырю, шли все медленнее и медленнее, укорачивая шаг, стараясь не наступать на ломкие веточки под ногами и невольно сдерживая дыхание.

Возле просеки построение в затылок распалось, выстроились в ряд на границе леса и вырубки. Замерли, прислушиваясь, приглядываясь, изучая ландшафт.

Просека широка – метров двадцать с лишним. Пеньки да редкая зелень одиноко колосятся. Видно, что подросшую до размеров молодого деревца растительность достаточно регулярно вырубают. Охапки сухих стволиков педантично сложены в кучки. Травяной покров жалок и с проплешинами, не иначе, просеку окучивают какой-то химией. На той стороне просеки кусты с нездоровым цветом листьев. Посередине оголенного пространства с четко выверенным интервалом торчат белесые бетонные столбы. От столба к столбу, вдоль просеки, на положенной высоте тянутся провода. Типичная на первый взгляд линия электропередачи в лесу, но при более внимательном разглядывании замечаешь на каждом столбике, на макушке, растопырку – ежик антенны-«метлы».

Рогов молча указал пальцем на венчающие столбы «метелки» и после ткнул перстом в приемник, повисший поверх ветровки Стрельникова. Дядя Стрельников понимающе кивнул.

– А до меня не дошло, – встав на цыпочки, шепнул в ухо Лосеву Кукушкин. – На хрена это на столбах?

– Фиксируют сигнал «свой», – прошептал Лосев, нагнувшись к смешно оттопыренному природой уху писателя.

– И?.. – Губы писателя неприятно прикоснулись к мочке ушной раковины Лосева. – Где-то на центральном пульте зафиксировали, что прошел «свой»?

– Нет, наверное. Должно быть, сигнал делает нас невидимыми для дежурного за пультом слежения.

– Так это же глупо! Чего проще – зафиксировал «своего» и связался с ним по рации, а не ответит, тогда...

– Тихо вы! – вполголоса прикрикнул Рогов. – Идем. Быстро, цепью, со мной в ногу, кучно!

Пошли. Фактически побежали, толкаясь плечами, сохраняя физический контакт. На левом фланге – Рогов, на правом – Стрельников. Между ними как Пат и Паташонок Кукушкин с Лосевым.

Кукушкин сразу же поскользнулся, Лосев и Рогов его подхватили под локотки.

Ближе к середине просеки споткнулся о пенек Стрельников, устоял, схватившись за рюкзак Лосева, и теперь уже Кукушкин помог не упасть обоим.

– Кого мы, яп-понский бог, боимся? Медведей? У здешних мишек один глаз нормальный, в другом кинокамера?

– Заткнись, сказочник.

– Слушаюсь, дядя Паша!

Последний синхронный шаг квартета настоящих и мнимых предателей Родины по открытому пространству – и вот уже они разгребают руками переплетение кустарников.

– Ай, мама!.. – сдавленно вскрикивает Кукушкин и заканчивает тише. – Здесь колючая проволока, я палец порезал.

– Ложимся, – командует Рогов и, подавая пример, первым укладывается на бок.

Рогов ищет и находит на земле палку в кулак толщиной, в локоть длиной. Ловит торцом палки загогулины колючек на проволоке. Сообразительный Стрельников на своем фланге проделывает ту же операцию с другой палкой и другой загогулиной.

Минута, и палки-подпорки приподняли нижний ряд ощетинившейся колючками проволоки. Еще минута, и под колючками проползли все, включая сосущего раненый палец Кукушкина.

Рогов сапогом вышиб свою подпорку, Стрельников – свою. Встают, помогая друг другу. Кукушкин дует на обслюнявленный палец, остальные, грязные как черти, по мере возможностей приводят себя в относительный порядок – стирают грязь с лиц, отряхиваются.

– Лосев, найди пластырь, дай Аркаше.

– Некогда, – мотает головой Рогов. – Нехай ранку листочком покамест залепит. Пошли, – Рогов шагает, четверка привычно выстраивается в затылок за проводником в привычной очередности. – Береженых бог бережет. Отойдем подале от проплешин. Дождь несерьезный, на плешках в траве, на просеке, следы не раньше чем к вечеру замылятся. Мало ли чего, пошли от греха.

– Так за каким членом собачьим мы гурьбой топтали проплешины, когда могли бы по травке-муравке переставлять ходули след в след?

– Я просил, Аркадий Ильич, не выражайтесь.

– Помню-помню! Значит, не только возле, но и внутри полигона суеверия запрещают нецензурные выражения? К твоему сведению, голубчик, «член» – вполне литературное слово, и я...

– Аркадий! Заткнись, пожалуйста.

– О’кей, дядя Паша. Уже.

Попробовал бы писатель не заткнуться! Попытка, она, как известно, не пытка, однако при том темпе ходьбы, что задал впередсмотрящий Рогов, разговорчики в строю – занятие для мазохистов. Как разогнался маленький отряд-паровозик с локомотивом-Роговым во главе, так только и успевай пыхтеть, хватая воздух ртом, раздувая меха грудной клетки, моргая от просочившегося сквозь брови пота.

Детский писатель, надо отдать ему должное, старался вовсю. Будто бы твердо решил реабилитироваться, смыть кровью мозолей репутацию слабого звена в цепочке скороходов. Кукушкин сосредоточенно топал, ритмично пыхтел, ничего не видя перед собой, кроме размеренно покачивающегося рюкзака проводника. А Лосев все же вертел головой то и дело, рисковал сбиться с шага, потерять ритм, споткнуться.

Взгляд Лосева искал «ЛА-3С», экспериментальную боевую машину, о которой Стрельников поведал ему еще в «Дюнах», еще обращаясь к курсанту на «вы».

«И у нас, и на Западе, – вещал Стрельников, вышагивая в тесном пространстве медкабинета, – появление антиподов спровоцировало взрывной интерес к паранормальному. И у нас, и в других экономически развитых странах ставят на негласный учет сенсов, контролируют ситуацию по мере сил, не жалея средств. Текущая и наиважнейшая задача человечества – попробовать исключить шаткий субъективный фактор, каковой является ощутимой помехой в борьбе с чуждыми природными проявлениями. Автоматика равнодушна к псивоздействиям, но люди не теряют надежду научить приборы отличать выродков-антиподов от нормальных людей. Пока же машины путаются в простейшей, элементарной идентификации. На полигоне имел место случай, когда эл-а-три эс уничтожила медведя. Также имел место вопиющий прецедент, когда боевая машина абсолютно не среагировала на... впрочем, не буду забивать вам голову лишними подробностями... Кстати, лично я отношусь к тем скептикам, которые полагают, что создать полноценный эрзац А-элиты невозможно в принципе, как невозможно создать, к примеру, механических художников, искусственно имитировать талант, дар от бога...»

– Рогов! – окликнул лидера замыкающий дядя Паша Стрельников. – Пора бы привал устраивать.

Кукушкин издал неопределенно радостный звук.

«А ведь ни разу с момента перехода границы полигона не спотыкнулся пожилой писатель, – подумал Лосев. – Ведь может, если постарается, не быть обузой».

– На сопку, вниз и отдыхаем, – откликнулся Рогов.

«А ведь у Рогова голос дрожит, – отметил Лосев. – Боится эл-а-три эс? Не верит в свой же приборчик под корпусом радиоприемника? Нет, вряд ли... Дрожит от усталости? Вполне возможно – мужик в годах. Даром что опытный ходок, а годы свое берут... А старина-писатель – герой! Жалко, что антисоветчик, нравится он мне чем-то... Во как карабкается сказочник! Вот дает жару!..»

На приемлемо пологую сопку – градусов тридцать наклон – карабкался, припадая то на три, то на все четыре конечности, не один Кукушкин. И остальные пачкали колени да ладошки. А то и локти, а Лосев еще и животом приложился. Потяжелевшие рюкзаки, осточертевшие ружья безжалостно гнули к земле, к мягким и скользким мхам измотанных марш-броском в глубь полигона путников.

Но во-о-он уже и вершина сопки виднеется. Совсем-совсем близко. Еще немного, еще чуть-чуть, и можно перевалиться через каменистый гребень. А вниз уж как-нибудь. В конце концов, не зазорно и на заднице съехать.

Лидер Рогов удачно использовал в качестве ступеньки вросшую в мох гнилую корягу. Оттолкнулся от нее сапогом, трухлявая коряга переломилась, однако Рогов рывком приблизился к вершине на целый аршин и сумел ухватиться за березку, что росла всего в паре саженей от каменистого гребня.

Березовый стволик, в кулак толщиной, гибко изогнулся, с зеленых листочков обильно закапало, Рогов подтянулся, выпрямился, прижался к дереву, уперся каблуком в корень и...

И по-медвежьи неспешные ухватки проводника в единый миг сменила пружинистая лихость гимнаста – каблук кирзового сапога толкнул березовый корень, руки отпустили гибкий стволик, последнее чуть-чуть до вершины Рогов преодолел одним красивым прыжком.

Лосев видел, как грамотно упал на бок Рогов, как умело перекатился через плечо, слышал, как катится проводник Рогов по противоположному склону сопки, но не сообразил сразу, что же, черт побери, произошло?

Сообразил Стрельников. Моментально.

Замыкающий, часто-часто перебирая ногами, обогнал согбенных Лосева и Кукушкина, клещом вцепился в березу, рванул мощно и швырнул себя за камни на гребне.

Мешая друг другу, ринулись к березе и Лосев с Кукушкиным.

– Уйдет, гад! – заорал Кукушкин, наступая на размазанную по мху труху от коряги. – Паша, вали его! Стрелять надо, Паша!

Писательский сапожок детского размера заскользил по трухе и еще быстрее по влаге мхов. Силясь удержать равновесие, Кукушкин всплеснул руками, стукнулся рюкзаком о напирающего сзади Лосева, и оба кубарем полетели вниз, к подножию сопки.

С противоположной стороны сопки грянул выстрел, с этой – кувыркались, скатывались по скользким мхам скрытый антисоветчик и неофит КГБ.

С той стороны эхо приумножило грохот второго выстрела, с этой – толстый ствол седого кедра остановил скольжение двух бестолково барахтающихся тел. Черт его знает, как такое безобразие получилось, однако факт: сапожок гражданина Кукушкина намертво запутался в лямках рюкзака товарища Лосева, и под горку молодой кэгэбист с пожилым диссидентом катились, будто сиамские близнецы.

Андрей, матюгнувшись, скинул рюкзак, вскочил. Кукушкин вцепился ему в штанину.

– Смотри, парень! Вот она – машина убийства...

За минуту головокружительного спуска по сложной траектории парочку изрядно снесло – метров на десять – в сторону от взрыхленных при подъеме мхов. Андрей стоял, а Кукушкин лежал на пузе, вцепившись в штанину Лосева, возле кедра, который рос опять же в добром десятке метров от следов квартета путников к сопке. И нет ничего удивительного, что ищущий взгляд Лосева не заметил раньше, когда шли гуськом, боевую машину. Во-первых, толстяк-кедр заслонял мшистую ложбинку, во-вторых, ложбинка, в коей спряталась машина, была довольно-таки глубокой, и, наконец, раскрашивали «эл-а-три-эс» спецы по камуфляжу.

Агрегат с маркировкой «Л-А-С-С-С», честно говоря, внешне не впечатлял. Этакая ступенчатая пирамидка, высотой меньше метра, отдаленно напоминающая макет храма индейцев майя. На верхнем квадратном блоке, самом маленьком, торчит жесткая метла проводов. Из-под широкого квадратного основания высунулись разновеликие куцые опоры, выравнивающие положение пирамиды в пространстве. Телескопические и, наверное, остроконечные опоры слегка приподнимают всю конструкцию над мшистой поверхностью почвы. С кленовых листьев, с дерева, притулившегося у противоположного края мшистой ложбины, монотонно капает на уступ «второй ступени» смертоносной пирамиды. По ближней к Лосеву опоре деловито ползет жук-короед.

– Абзац, Андрюха! Молись, если в бога веруешь, – Кукушкин выпустил штанину Лосева, перевернулся на спину и неумело перекрестился двумя перстами. – Сейчас этот хренов гиперболоид подскочит, вознесется и сверху нас карающим лучом...

– Системы законсервированы, – Лосев отвернулся от пирамиды, занялся расстегиванием пуговиц на прорезиненном чехле с охотничьим ружьем. – Дядя Па... Тьфу! Товарищ полковник еще в «Дюнах»... Тьфу ты, черт!.. Короче, еще на подготовительном этапе операции наши связались с полигоном, и на всякий случай конструкторы отключили временно все системы.

– Правда?.. – Кукушкин сел, посмотрел на Лосева недоверчиво, повернул взлохмаченную голову, глянул на пирамиду с опаской. – А Рогов, помнишь, говорил, что эта дрянь работает автономно.

– Система экспериментальная, – Андрей стянул чехол с двустволки, переломил стволы. Оба патрона на месте. – Предусмотрено экстренное отключение всех систем, пока идет доводка отдельных блоков. – Андрей щелкнул стволами, взвел курки. – Нас бы минут пять как на свете не было, если бы системы находились в рабочем режиме.

– Слушай, а Рогов откуда узнал, что эту дрянь отключили?

– Ничего он не знал! – Андрей поправил охотничий патронтаж на поясе. – У него, я думаю, где-то под рукой, под одеждой, был спрятан дубликат генератора сигнала «свой». Он шел первым, имел возможность незаметно включить генератор и рвануть в отрыв.

– Слушай, а когда оно летает, чего в ней крутится? – Кукушкин глядел на пирамидку уже без всякого страха, с детским восторгом и любопытством. – Где у нее, хрен разберешь, солнечные батареи, а? И, наконец, как все-таки правильно: «оно» или «она»?

– Военная тайна, – Андрей перехватил ружье так, чтобы пальцы правой руки легко доставали курки. – Вот как мы поступим: ты, Аркадий Ильич, останешься здесь, а я пойду по следу. Мы слышали два выстрела, случись так, что оба произвел сука Рогов, – дело дрянь, поскольку в этом случае выходит, что полковник не стрелял в ответ и...

– Погоди-погоди!.. – Кукушкин резво подскочил и замер, закрыв глаза, нацелив в небо поцарапанный о колючую проволоку палец с прилипшим к царапине молодым листочком ольхи. – ...Ты слышал?

– Чего?..

– Погоди-погоди, прислушайся!.. Чу?..

Теперь и Лосев услышал далекое и протяжное: «Ау-у-у...»

Улыбнувшись, Андрей спешно прислонил ружье к стволу кедра, быстренько сложил ладошки рупором и прокричал в ответ:

– Мы-ы зде-есь! Ау-у-у!..

– Ты совсем дурак?!! – глаза Кукушкина открылись, округлились, указательный палец с листочком больно ткнул Лосева в грудь. – Замолкни, придурок! Сам только что складно рассказывал про два безответных выстрела и сам же орешь, помогаешь убийце нас обнаружить!

Андрей растерялся, но его растерянность длилась всего секунду.

– Ло-о-сев! Ау-у-у!.. – Прозвучало ближе и отчетливее. И эхо повторило: – У-у-у... – голосом Стрельникова, однозначно! Ни капли сомнений, на сей раз и Андрей, и Кукушкин опознали баритон полковника. – Лосе-е-ев!..

– Я-а зде-е-есь! – прокричал Лосев в рупор ладоней.

– Иду-у к те-е-ебе!.. Оставайся-я на-а-а ме-е-есте-е-е...

– Хо-о-ор-о-ошо-о-о!.. Я-а-а... Мы-ы! Мы жде-е-ем!..

– Ну и слава богу... – Кукушкин вздохнул с облегчение, весь как-то сразу обмяк, хрустнул коленными суставами, опускаясь на корточки, пожаловался: – Сердце колет. Годы, понимаешь, берут свое. Невроз, геморрой, мозговые явления... Лосев, будь другом, угости еще коньяком старого человека. Не ради пьянства прошу, а как лекарство...

Ладная фигура Стрельникова возникла на гребне сопки минут через десять. За эти минуты литровая фляжка Лосева с янтарным алкогольным напитком полегчала граммов на двести – двести пятьдесят. Возвращал флягу хозяину детский писатель с большой неохотой.

– Вот ктой-то с горочки спустился, – тихо пропел Кукушкин, прислонясь к кедру, вытягивая хрустящие в коленных чашечках ноги, с надменной полуулыбкой наблюдая, как товарищ полковник шагает вниз, к подножию сопки, скользя подошвами по мхам. – Ии-эх, Андрэ! Конченый я индивидуум, попомни мое слово. Столько государственных секретов насмотрелся, что одна мне дорога: на кичу, в одиночку. – Кукушкин вновь запел тихонечко: – С одесского кичмана, Тургенева романа, я вычитал хорошенький стишо-оо-ок, как хороши стервозы, как свежи были розы, они теперь истерлись в порошо-оо-ок...

Детский писатель мурлыкал блатняк под нос, Стрельников тем временем приближался, а Лосев заметил, что на рюкзаке у полковника, сбоку, имеется дырка. Да! Точно! Дырка от пули.

– Товарищ полковник, вы ранены?

– Чуть было, ха, не стрельнули Стрельникова, – широко улыбнулся полковник, делая последние шаги по скользкой круче. – Но «чуть» не считается, – дядя Паша остановился, бросил беглый взгляд на пирамидку, оценивающий на Кукушкина. – Вы, вижу, славно с горки прокатились. – Стрельников кинул Андрею ружье. – Держи, поставь рядом со своим, у дерева, – продолжая улыбаться, старший по званию стащил в плеч рюкзак, запихнул палец в огнестрельную дырку. – Счастливый выстрел для меня и, наоборот, для нашей с вами, товарищи-граждане, рации. – Стрельников вытащил палец из дырки, запустил руку по локоть в уже расстегнутый, с заранее ослабленным шнурком на горловине рюкзак. – Где ж она, несчастная... Вот она, моя спасительница! Остановила пулю, милая! – Вытащил из рюкзака замаскированную под электробритву рацию. – Лови, Лосев! Любуйся.

Андрей поймал псевдоэлектробритву и присвистнул – свинец застрял в микросхемах, пластмасса корпуса крошилась в пальцах.

– Пожалуйте бриться, хи-и... – флегматично хихикнул Кукушкин, запуская руку за пазуху. – Паша, ты фашиста достал?

– Ушел, гад. – Стрельников сел напротив Кукушкина по-турецки. – Дай, что ли, закурить, Аркадий.

– Ты же из некурящих, – тонкая рука писателя вместе с портсигаром в кулачке вылезла из-за пазухи. – Ты ж из тех, которые здоровье лелеют.

– С чего ты взял?

– Я наблюдательный, я по профессии – инженер человеческих душ.

– Сдается мне, гражданин душевный инженер, тебе вульгарно жалко курева.

– Хоть бы и так, но разве я посмею отказать гражданину начальнику?.. Лосев, а ты курить будешь?

– Можно, товарищ полковник? – Лосев тоже присел на землю, тоже по-турецки. Спиной к «ЛА-3С» в ложбинке, лицом к гражданам-товарищам.

– Кури, Андрюша, – разрешил Стрельников. Подцепил ногтями сигарету в раскрытом книжкой портсигаре, другой рукой утер пот со лба.

Закурили писательскую «Победу» с двойным фильтром. Оторвать зубами и выплюнуть желтый цилиндрик фильтра Андрей постеснялся. Курение слабой сигареты привыкшему к папиросам Лосеву удовольствие доставляло среднее. Между тем лучше уж дамский табачок, чем вообще никакой. Тогда, в «Дюнах», симпатичная девушка, как оказалось, вовсе не пошутила насчет «прощальной пачки». Андрей просил товарища полковника снять запрет на курение хотя бы на время предстоящей операции, но Стрельников не поддался на уговоры. «Вредная привычка притупляет ваш дар антипата, курсант Гром», – сказал тогда Стрельников, сделав строгое лицо.

– Экхе-е, кхе... – кашлянул Кукушкин и после следующей затяжки громче: – Хэ-э, кхе-е... легкие ни к черту... – Кукушкин вдавил на четверть скуренную сигарету в мох – ...Кхе-е... кхы-ы... Надышался тут с вами кислородом, вот легкие и отказываются дым абсорбировать... кхэ-э, кхе-е... Нуте-с, уважаемые службисты, насколько я разумею, ваше ведомство в моих скромных услугах более не нуждается? Йес?

– Ты молодец, Аркадий, – похвалил писателя полковник и освободился от тлеющей сигареты щелчком. – Сумел задавить в себе ненависть к фашистским прихвостням, общался с Роговым нормально, как и требовалось.

– Мерси за комплимент, гражданин начальник. Поелику мы остались без связи с Большой Землей, насколько я разумею, путь наш разворачивается вспять к границам полигона. Возле столбов с антеннами вырубаем «приемник», глушим сигнал «свой», и нас засекает доблестная охрана, мчится к нам на всех парах и с комфортом препровождает... – Кукушкин вздохнул – кого куда...

– Ошибаешься, Аркадий... Андрей, дай-ка и мне коньяка. От Кукушкина столь соблазнительно пахнет, к тому же я мокрый весь, как цуцик, только сопливой простуды мне еще не хватает для полного счастья... Мотай на ус, Кукушкин. И ты, Лосев, прислушайся. Еще... – Стрельников взглянул на циферблат «командирских», – ...полчаса отдыха, и продолжим движение строго на северо-восток к собственноручно Роговым обозначенной на оставшейся у нас крупномасштабной карте «Гнилой лощине». Уверен, с местоположением лощины Рогов не обманул. Не до топографического лукавства ему было, когда пачкали карту фломастерами. В нужной психокондиции находился клиент, верьте мне, знаю, о чем говорю... Лосев, не в службу, а в дружбу, налей коньяка в кружку, не привык я из горлышка. Грамм пятьдесят, пожалуй, будет вполне достаточно... Насчет того, чтобы вернуться, – идея вроде бы здравая, но лишь, говоря образно, с точки зрения примитивной арифметики. А задачи, решаемые контрразведкой, сродни высшей математике. На этапе планирования среди сотен прочих оговаривался со штабистами и вариант побега Рогова с одновременной утратой нами средств радиосвязи. За Рогова я спокоен – энские товарищи начеку плюс весь периметр области на ушах. И мы в порядке – ожидая сигнальных костров, каждую ночь в небе над тайгой будут барражировать самолеты. Костры разложим только в случае крайней необходимости или когда обнаружим искомое. Подвожу итог: продолжаем действовать как натуральные английские шпионы. Прошу поверить: кому по штату положено – все продумали, любые варианты, вплоть до самых фантастических... Вопросы?

– А вдруг у тебя, Паша, разыграется гнойный аппендицит, вплоть до полной потери сознания?

– Будем надеяться... – Стрельников взглянул на часы, – что десять ближайших минут я сохраню сознание и здравый рассудок. Десяти минут мне вполне хватит, чтобы проинструктировать вас обоих, чего и как предпринимать, ежели один или двое, образно говоря, выйдут из игры.

– Товарищ полковник.

– Чего, Андрей?

– Я налил.

– Спасибо. – Кивнув Лосеву, полковник принял из его рук алюминиевую кружку с коньяком, поднес к губам и резко запрокинул голову.

– И немедленно выпил, – констатировал Аркадий Ильич Кукушкин, грустно улыбаясь и с откровенной завистью глядя, как ритмично дергается острый кадык на жилистой шее полковника Стрельникова.

Глава 6

Настоящий полковник

– Птичка-сестричка, сколько нам еще кругов наяривать по этой гребаной «Гнилой лощине»?

Птичка, уж было совсем взгрустнувшая где-то в еловых дебрях справа, оживилась, и ее «ку» зазвучали громче, чаще, оптимистичнее.

– Один час, два... – принялся считать вслух Кукушкин, – десять... двенадцать... очко... сутки... Захлопни клюв, подлая птица! Я столько не выдержу. Командир, ведь я вам не нужен, согласись... А?.. Командир?.. Давай, слушай, сигнальные костры разведем, и пусть меня заберут, на хрен, отсюда. Я согласен на одиночную камеру без параши, но, чур, с нарами, чтоб лечь и лежать, ножки вытянув... А, командир?.. Иначе, клянусь богом, я скоро протяну ноги совсем в другом смысле. Паша, давай меня заберут, а вы оставайтесь. Подумай, командир. Когда меня будут забирать, вам харчей подкинут, на подмогу кого оставят... Командир!.. Паша, я к тебе обращаюсь, ау!

– Аркадий, заткнись, пожалуйста, – как минимум в сотый раз за сегодня произнес Стрельников равнодушно, без всякой надежды, что сказочник перестанет канючить.

– Командир, будь человеком. Я вам в обузу, разве нет? Я старый, слабый и больной. Меня девушки не любят. На поверку я очень несчастный. У меня ноги пухнут. Я никотинозависимый, а у меня сигареты кончились... Хочешь взятку? Хочешь, я расплачусь золотыми коронками? Я серьезно, хочешь?.. В натуре, зуб даю. И...

И так далее, и тому подобное. Последние два дня Кукушкин исходил словами постоянно. Он надоедал и раньше, но с перерывами. Раньше Кукушкин переставал нудить после того, как ему позволяли сделать глоток спирта. Коньяк писатель прикончил еще во время самой первой ночевки на полигоне. Не углядели – Кукушкин попросил пригубить и присосался к фляге, не оторвешь. Несколько последующих дней Кукушкина стимулировали обещаниями распечатать емкость с медицинским спиртом. Потом он так надоел, что спирт из «неприкосновенных запасов» таки распечатали. Два дня назад спирт закончился. Опять не уследили – Кукушкин всосал в себя единым махом обильные остатки девяностошестиградусной жидкости, и в ответ на упреки, мол, что ж ты, Аркадий, обещал глотнуть, как обычно, и нагло обманул, Аркадий Ильич Кукушкин заявил, дескать, таким манером решил отметить прибытие на место, точнее, на местность, именуемую «Гнилой лощиной». Два дня назад над выходкой писателя посмеялись почти с умилением. И Стрельникову, и Лосеву казалось, что самое трудное позади, что могилка грея обнаружится быстро и легко... Не тут-то было...

– ...и еще у меня паста зубная закончилась. Мне надоело завтракать кружкой каши на воде, осточертело храпеть в спальном мешке. Запах «Москитола» впитался в поры моей кожи навсегда. Кто-нибудь из вас, граждане чекисты, читал «Парфюмера» Патрика Зюскинда в переводе Эллы Венгеровой? А?.. Никто не читал?..

– Аркадий, заткнись, пожалуйста.

– Легко! Прикажи собирать дрова для сигнальных костров, и я перемолчу рыбу. Ни слова, ни слога, ни буквы от меня не услышите, чекисты-мазохисты... Лосев, ну хоть ты ему скажи, ау! Лосев, с двумя рюкзаками ты похож на двугорбого верблюда, я выгляжу арестантом перед расстрелом, а ты, Паша, вообще...

И так далее. Типичный словесный понос просидевшего полжизни на кухне интеллигента, коего злая судьба вдруг взяла да и занесла в тайгу и оставила без курева, без выпивки, без прав на волеизъявления.

Рюкзак Кукушкина, заодно со своим, нес Лосев. Как добрались до «Гнилой лощины», как начали по ней рыскать, Андрей-антипат переместился из арьергарда в авангард троицы ходоков. Шел первым, изредка поглядывая на компас, и прислушивался к ощущениям. К сожалению, ощущения были те же, что и до пересечения условных границ лощины, – тяжесть в уставших от долгой ходьбы мышцах, легкое раздражение от необходимости слушать писательскую болтовню и острое желание оправдать надежды руководства.

Ружье Кукушкина висело на плече у полковника рядом с однажды и навсегда расчехленной двустволкой. Четыре дня тому назад из этой самой двустволки полковник застрелил волка. Хороший был день – Кукушкина так напугала неожиданная встреча с серым хищником, что вплоть до сумерек он не раскрывал золотозубого рта. Даже выпить не просил, хотя четыре дня тому назад спирт еще весело плескался в пластмассовой емкости.

– ...ой, господи Иисусе, гляньте-ка – опять под ногами сплошные мухоморы. Честное пионерское, нажрусь сырых мухоморов и сдохну вам назло... Лосев! Куда ты нас привел, верблюд сохатый?! Мы тут вчера проходили, я отчетливо помню эту самую лиственницу с неприличным дуплом у зазывно раздвинутых корней. Я вчера, помните, в это самое дупло похабно помочился. Э!.. Командор! Полегче, Паша! Хорош меня в спину-то толкать, я и так еле иду, я...

«Ну как же он надоел! – мысленно пожаловался на писателя неизвестно кому Лосев и мысленно же воскликнул: – Эврика!!!»

Андрей резко остановился, растянув губы в улыбке, повернулся к Кукушкину, спросил с сочувствием:

– Устал, Аркадий Ильич?

– Как собака!.. А что? Привал?

– Угу. Отдыхай.

– Андрэ – ты человек! – Кукушкин хрустнул коленными чашечками и сел на вышеупомянутые мухоморы. Глаза писателя закрылись, он завалился навзничь и, хрустнув локтевыми суставами, сложил рученьки на груди крест-накрест. – Считайте, я умер. Но, господа, я готов воскреснуть при малейшем намеке на хлопоты, связанные с разведением сигнальных костров. Аминь.

– Товарищ полковник, давайте оставим Аркадия Ильича здесь, у приметной лиственницы с дуплом. Дадим ему сухой паек, спальник, оружие на всякий случай, а завтра за ним вернемся. Пускай отдохнет сутки Кукушкин, ладно?

– Чего?!. – «Покойник» ожил, подскочил, как будто саблезубый крот укусил его в тощую ягодицу. – Я согласен на одиночную камеру в тюряге для политических, но я против одиночества в дикой тайге! Категорически! Я не...

– Тогда заткнись, – жестко перебил писателя Лосев, круто повернулся к нему спиной и пошел в обход лиственницы.

Обогнули дерево с дуплом. Кукушкин лишь сопит в две ноздри да еле слышно матерится.

Лосев прибавил шагу, свернул к молодым сосенкам. Вчера точно, сто процентов, меж сосен-отроковиц не петляли, вчера налево повернули, к оврагу.

Кукушкин по-прежнему сопит выразительно да матерится шепотом.

Прошли зигзагом сквозь частокол сосенок, вошли в незнакомую березовую рощицу.

Писательских монологов не слыхать вот уже целых десять минут. И сопит вроде Кукушкин уже потише, и в ногу идет, старается.

– Молоток, Лосев! – похвалил Стрельников. – С меня магарыч.

– За то, что я замолчал?!. – В затылок Лосеву брызнула слюна. – Предлагаю дать орден перспективному сатрапу за то, что нащупал фобию в ранимой душе больного человека, который ему в отцы годится! За насилие над несчастной личностью, за шантаж и угрозы, за то, что...

– Аркадий, заткнись, пожалуйста. Продолжишь шуметь – клянусь партбилетом, оставим тебя один на один с волками.

– С вас, граждане начальники, станется. Нетрудно запугать бесправного и беспартийного. Обидеть слабого может каждый, и тысячу раз был прав Достоевский Федор Михалыч, когда говорил, что...

– Аркадий! Заткнись. Я сказал. Пожалуйста.

И Кукушкин заткнулся, похоже, окончательно. Нет, не так: будем надеяться, что окончательно. Или хотя бы ненадолго. Тихая матерщина под нос не считается. Или лучше так: матерщину полушепотом можно считать пробкой, заткнувшей бурный поток громогласных словоизлияний.

«Давно надо было подобрать правильный ключик к человеку, – подумал Лосев, довольный собой и особенно похвалой полковника. – А вообще-то жалко писателя. Кисель в мозгах у бедолаги. Одно слово – „диссидент“. И слово-то какое противное, похожее на название глиста. Фу, гадость!..»

Андрей поморщился, сплюнул.

– Лосев, – окликнул полковник.

– Да? – Андрей оглянулся. Плечистая фигура Стрельникова и понурая Кукушкина на миг утратили четкие очертания.

– Лосев, тебя шатает, как самочувствие?

– Самочувствие?.. – повторил вслед за полковником Лосев, задал сам себе тот же вопрос и вместо ответа шагнул к ближайшему дереву, прислонился к стволу.

Самочувствие стремительно ухудшалось. Андрея передернуло так, будто муравьи заползли за шиворот и дружно вцепились в кожу промеж лопаток. Сердце в груди забилось, застучало, словно сумасшедший дятел. Сделалось зябко, как после опрометчиво долгого купания в летний вечер.

– Товарищ полковник, кажется... – тошнота подступила к горлу, в голове закружилось, Андрей плотнее прижался к дереву. – Черт, сейчас упаду...

Стрельников прыгнул. Правым плечом во время длинного прыжка нечаянно задел Кукушкина, в последний момент правой рукой успел подхватить обмякшего Лосева, поддержать, левым кулаком погрозил разевающему золотозубый рот писателю.

– Посмей вякнуть, Кукушкин! Остатками зубов подавишься!.. Андрей, обопрись на меня. Смелее! Давай рюкзаки помогу снять.

– Я сам, – Лосев тряхнул головой, быстро и глубоко вздохнул, медленно выдохнул. – Спасибо, я сам. Уже отпустило...

Как и тогда, в «Дюнах», вслед за недомоганием (отметим в скобках – гораздо более неприятным, чуть-чуть не до потери сознания) организм напрягся, легкий озноб сменили мелкие судороги в мышцах, исчез туман в голове, прояснилось в глазах.

Лосев отпустил дерево, отстранился от Стрельникова, спешно скинул горбы рюкзаков, слегка дрожащими пальцами сдернул с плеча ремешок зачехленного ружья.

– Кукушкин! Халява закончилась – потащишь рюкзаки. Свой и Лосева. И молча!.. Андрюша, что ты делаешь? Зачем тебе оружие, Андрей? Мы ищем захоронение. Грей мертвый, опомнись, Андрюша!

– Да, я помню. Я чувствую, что он мертвый, – ответил Лосев скороговоркой, срывая чехол с двустволки. – Но мне проще с оружием. С ружьем мне спокойнее. – Чехол упал к ногам Лосева. – Сейчас, секунду... – Андрей взвел курки. – За мной!

С ружьем наперевес, опустив стволы к земле, словно вовсе не оружие в руках, а миноискатель, Лосев побежал трусцой к просвету в березовом однообразии метрах в ста примерно, впереди, чуть справа.

Стрельников трусил рядом, мельтешил ногами и все время крутил головой – то на Лосева взглянет с тревогой, то вперед с прищуром, то с неохотой оглянется на Кукушкина.

Низкорослый, субтильный Кукушкин более всего напоминал в сии судьбоносные минуты даже не подростка – ребенка, который вынужденно присмирел, едва у взрослых появились серьезные, не детского ума, проблемы.

Кукушкин бежал стометровку, сжимая кулачками лямки рюкзаков. Пузатые рюкзаки волочились за ним по земле, Аркадий Ильич, точно пони, ненароком назначенный на должность ломовой лошади, смешно фыркал, заваливался вперед хилой грудью и жадно глотал воздух.

А просвет все ближе и ближе, и вот уже за колоннадой берез отчетливо просматривается поляна.

Метров эдак полста в диаметре поляна. Почти идеально круглая и совершенно ровная. Ветер колышет жидкие, выжженные солнцем травы, а в центре лежит громадный плоский камень, похожий на постамент. Пара-тройка медных всадников, правда, впритирку, вполне поместились бы на покатой глыбине. Но низковат постамент для городских площадей, ему бы лечь у братской могилы, на мемориальном кладбище, вот где ему самое место – даже ребенок смог бы дотянуться до отполированной временем серой плиты и возложить на каменную покатость гвоздики.

В непосредственной близости от открытого пространства поляны березы не только поредели, но и помельчали. Из земли вылезли алчные щупальца корней, тощие стволики изогнулись причудливо. Грунт стал жестче, то и дело под ногами стали попадаться лысины булыжников. Бежать трусцой неудобно, того и гляди споткнешься или ногу собьешь. Андрей сменил бег на широкий шаг.

– Лосев, ты не ошибся? Почва каменистая, где здесь чего зароешь.

– Нет, товарищ полковник, не ошибся. – Вышли на поляну, остановились. Лосев повернулся в профиль к полковнику, указал железом стволов на сухую березку слева на границе жухлых трав и чахлого леса. – Под этим деревом.

Нечаянно задев Андрея локтем, Стрельников потрусил к указанной березке, с каждым мелким шажком приседая все ниже и ниже. Опустился на колени подле засохшего дерева, сбросил с плеч ружья, скинул рюкзак, припал к земле.

– Лосев – ты гений! – С аккуратностью профессионального сапера полковник сгреб к корням желтые листочки, веточки, палочки, прочий лесной сор, зачерпнул горсть мягкой, податливой земли.

– Гений болезненных ощущений, – нашел силы для шутки Лосев. Сил для улыбки уже не хватило.

Андрей небрежно бросил ружье, разрешил коленям согнуться, сел. Разрешил пояснице расслабиться, лег.

Шумно приближался к финишу отстающий Кукушкин, еле слышно возился у сухой березы деловито сосредоточенный Стрельников, а Лосев лежал на спине и глядел в небо.

«Наверное, разные типы антиподов вызывают у меня разные реакции», – думал Андрей, вглядываясь в бесконечную синеву. Его сегодняшние ощущения были отчасти сродни прежним, однако другими. Приступ дурноты тяжелее, чем в «Дюнах». Приступ активности ярче, чем в засаде с Панасюком. И в данную конкретную минуту происходит нечто новое, незнакомое. Как будто весь адреналин разом вытек из вен. Как будто сердце вот-вот остановится, как будто... Нет, не может быть... Померещилось, будто из заболоченных высей за антипатом наблюдают... Нет, страшно не было, но... как-то тяжело, что ли... Нужных слов, чтобы описать это новое состояние, Андрей так и не подобрал.

Дотащился наконец до поляны и аутсайдер Кукушкин. На самом финише, у последнего ряда деревьев, отпустил лямки рюкзака, по инерции шагнул еще раз, другой, третий, наступил на брошенное Лосевым ружье и пал наземь.

– Сатрап малолетний, – Кукушкин вздохнул с надрывом, – будь человеком... – выдохнул со стоном, – пристрели меня... – вздохнул и всхлипнул. – Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?.. Экхе-кхе-е... – и писатель закашлялся, мелко содрогаясь всеми членами, – кхэ-хэ-э... Тебе за милосердие очередное звание в кх-е-кхе... в Кэ-Гэ-Бэ дадут-тхе-хе-е...

Андрей повернул тяжелую голову, посмотрел на Кукушкина. Писатель лежал боком на ружье, раскинув ноги, вытянув руки.

– Курки взведены, осторожнее, – произнес, едва ворочая языком, Лосев, напряг мышцы шеи, повернул голову в другую сторону, посмотрел на Стрельникова.

Коленопреклоненный полковник работал быстро и сноровисто – копнет, зачерпнет ладонями горсть коричневой сыпучей земли, развернет плечи, выбросит пригоршню грунта, затем опять поворачивается к раскопу и снова черпает ладонями землю. Не человек, а живой мини-экскаватор.

Андрей закрыл глаза. Он знал, чувствовал – над мертвой тварью грунта совсем мало. Через минуту, самое долгое, пальцы Стрельникова прикоснулись к трупу.

– Экхе-е... кхэ... Загибаюсь я, отдаю концы, даю дуба... Как раз и могилка освободится... Кхе-е, хе, е... Елы-палы! Полковник-то наш – некрофил, оказывается... Кхе-е... Е-мое, этакую мерзость к грудям прижимает – тхе-е... тхе, е...

Андрей нехотя разлепил веки. Жутковатая картинка перед глазами: полковник вытаскивает из разрытой могилы существо ростом с ребенка, костлявое, безобразное. Непропорционально большая, безволосая голова трупа на плече у Стрельникова, ротовая щель существа забита землей, зеленоватая плесень вокруг дырок носовых отверстий, под выпуклыми надбровными дугами то ли сморщилась серая кожа, то ли присохла глина. Стрельников бережно поднимает легкий трупик, с серебристых складок комбинезона уродца, словно с погребального савана, посыпались струйками коричневые земляные катышки.

Андрей закрыл глаза. Шевельнулся, пытаясь отвернуться. Мышцы шеи отказались подчиняться. Ну и черт с ними. Вместо эмоций – апатия, вместо мускулов и сухожилий – мокрая вата, из ощущений – лишь тошнота. Она подступает к горлу, копится кислым во рту, копится... судорога, и Лосева вырвало.

– Кхэ-кхэ... командир! Твой младшенький блюет, слышишь? Уноси эту сдохшую дрянь подальше, слышь, командир?!. И не смей говорить, чтобы я заткнулся! Пусть парень в перспективе и отпетая кэгэбэшная гнида, но все же он человек... кхэ... кхэ... Больно смотреть на Андрюху, слышь?.. Ау! Командир! Башку-то поверни, снизойди до страданий младшего по званию... Э! Я просил повернуть калган, а ты куда смотришь? Чего в небо-то уставился? Чего ты в небе уви... Андрюха!!! Диск! Диск в небе!!! Диск летит!..

Кукушкин пихнул оцепеневшего Андрея под ребра, и, матерясь, кашляя, задыхаясь, писатель встал кое-как, враскоряку, на четвереньки, засопел, вытянул из-под себя ружье.

А Лосев только и сумел, что приподнять веки да закатить глаза. Нет, страха не было. Но уже не казалось, будто чужой взгляд сверху мерещится, Андрей ощущал чуждое, чуждое природе человеческой пристальное внимание каждой клеточкой. И, словно первые осенние снежинки, таяли остатки сил. Прежняя тяжесть превратилась в давление. Ватное тело расплющило, как будто прессом, лопнули нервы, и сонная апатия растеклась по естеству, завладела им безраздельно. Однако глаза продолжали смотреть.

Глазные яблоки закатились, Андрей увидел темное пятнышко в синеве воздушного океана. Пятнышко плавно приближалось, приобретало четкость очертаний, неопределенно темный окрас дробился на оттенки.

Краешек глаза заметил, как разъехались локти писателя, смяли жесткую траву. Не удержался на четвереньках Кукушкин, не смог поднять ружья, и его придавило к земле невидимым прессом.

Глазные яблоки переориентировали зрачки, Андрей посмотрел на Стрельникова. Полковник стоит нормально, во весь рост. Справа от командира засохшая береза, сзади него вскрытая могила, выпачканные в земле руки держат на весу мертвую тварь, прижимают к груди, словно больного ребенка. Полковник спокойно следит за посадкой диска.

Сохранившие подвижность глазные яблоки позволили и Лосеву наблюдать посадку дискообразного летательного аппарата.

Диск завис над камнем-постаментом в центре поляны, выпустил четыре телескопических отростка шасси, они коснулись покатого каменного постамента, разъехались в стороны, самортизировали, принимая на себя тяжесть диска. Острые концы шасси влипли в камень, как будто в пластилин. Диск мелко завибрировал, посередине округлого днища открылся люк. Из люка упало на камень нечто легкое и ажурное, смотанное в рулон. Покатилось, разматываясь, по пологому постаменту, скатилось на траву и застыло монолитом. И сразу же стало понятно, что это трап с удобными ступеньками, с тонкими опорами для низких полупрозрачных перил. Диск перестал вибрировать. Темная с оттенками обшивка побледнела. И диск, и опоры-шасси, и трап приобрели цвет каменной глыбы в центре поляны.

Глаза моргнули. Закрылись – Лосев видит причудливый каменный памятник, открылись, сместили положение зрачков, и Андрей наблюдает за полковником.

Стрельников по-прежнему спокоен, но заметно, что он прикладывает некоторые усилия, дабы не обращать внимания на парализованных Лосева и Кукушкина.

Ухо уловило шорох возле диска-хамелеона. Глаза среагировали рефлекторно, и Андрей узрел греев.

Два совершенно одинаковых на человеческий взгляд существа спускались по ступенькам узкого, приспособленного для них трапа. В диске никого не осталось – это Андрей почувствовал, определил своим уникальным чутьем элитарного антипата высшего класса «А».

Точные копии покойника на руках у Стрельникова передвигались без всякого изящества. Координация их движений схожа с детской: отсутствует уверенная плавность, а согласованность в работе конечностей оставляет желать лучшего. Видно, что существа чрезвычайно слабы физически, а их серые кожные покровы ассоциируются исключительно с болезнью. Зато серебристые комбинезоны тварей впечатляют. То есть уже не серебристые, комбинезоны меняют цвет, мимикрируют на манер того, как это сделал диск.

Шорох сухих листьев, такой же слабый, как шорох комбинезонов спускающихся по ступенькам греев, но глаза инстинктивно реагируют, косят и видят идущего навстречу серокожим уродам Павла Стрельникова с мертвым уродом на руках.

Глаза следят за полковником. Мозг зачем-то рассчитал, что Стрельников и уроды встретятся как раз у подножия трапа.

Глаза устали, начали слезиться. Закрылись веки. Слеза скатилась по онемевшей щеке антипата Лосева.

И вдруг...

Вдруг все кончилось! Все прошло!! Все!!! Исчезло давление!! Прошло оцепенение в мышцах! Совсем было притихшее сердце забилось часто, но ровно!! И холодок сонной апатии исчез во вспыхнувшем пожаре эмоций!!! Кончился паралич!! Вернулись силы! И громыхнуло над головой, прямо над ухом! Оглушенный выстрелом Андрей инстинктивно вздрогнул, сжался комочком, втянул голову в плечи, моргнул...

Над Лосевым стоял, широко расставив ноги, Аркадий Ильич Кукушкин. Приклад двустволки – возле щеки писателя, палец спускает второй курок.

Грохнуло второй раз, и второй убитый грей покатился по крутым ступенькам трапа вслед за убитым первым.

Кукушкин перешагнул через скорчившегося в позе эмбриона, оживающего Лосева. Аркадий Ильич кашлянул, фыркнул, пыхтя побежал к Стрельникову. На бегу отбросил ружье, споткнулся, сплюнул, закашлялся. Пожилой пони Кукушкин мчался галопом к породистому рысаку в самом расцвете лет, к Стрельникову.

А Стрельников с гримасой боли на красивом лице завороженно наблюдал, как скатываются по ступенькам трапа уроды с простреленными большими головами, как вновь становятся серебристыми комбинезоны свежих покойников. Когда же расстояние между остолбеневшим полковником и галопирующим писателем сократилось до дистанции прыжка, Стрельников прыгнул.

Полковник Стрельников пружинисто поджал колени, сумел не бросить, а бережно опустить на траву грея, оттолкнулся левой ногой, взмахнул правой и буквально взлетел на добрых полтора метра. Прямая правая маховая нога согнулась, толчковая левая распрямилась – каблук левого сапога, рассекая воздух, со свистом устремился к потной физиономии с золотыми зубами под редкой щеточкой усов.

Кашлянув громче обычного, бегун Кукушкин – раз – и оказался на корточках, и атакующий каблук просвистел над его взлохмаченной головой. Два – Аркадий Ильич завалился на спину, три – лягнул вдогон пролетевшего над ним Стрельникова.

Здорово лягнул! Дотянулся острым мыском сапожка до промежности прыгуна, врезал аккурат в так называемое срамное сплетение.

Кстати, на самом деле раз, два и три – условная разбивка на составляющие. В реальности кувырок с контратакой смотрелся единым слитным приемом, и на его выполнение Аркадий Ильич затратил чуть более полутора секунд.

Но мало этого! Кукушкин контратаковал не только молниеносно и метко, но еще и мощно – полковника развернуло в воздухе, его высокий прыжок закончился стремительно крутым пике.

Ладно скроенное полковничье тело, переориентированное в пространстве тщедушным писателем, стукнулось ребрами о земную твердь, проехалось по траве, затормозило, царапая землю подбородком. Дернулась толчковая нога, шевельнулась маховая, руки самопроизвольно потянулись к травмированной промежности, с искривленных губ сорвался слабый и жалобный стон. В ближайшие четверть часа Стрельников не то чтобы встать, пошевелиться без стона не сможет.

Ну а Кукушкин, лягнув полковника, на диво проворно вскочил и... И схватился за задницу.

– Ай-ай... ой!.. Чтоб тебя... – Согнувшись буквой «г», он массировал копчик. – Ай, как больно ударился... Годы, чтоб их, берут свое... – Аркадий Ильич с трудом выпрямился. – Слышь, командир! Хреновая у тебя спецподготовка. Кто ж, атакуя, прыгает вверх? Вперед надо скакать, дурень! Лететь низенько и бить ногой-тараном, используя преимущество в весе, ежели таковое имеется... Прыгнули бы как надо, не пришлось бы пожилому, уставшему человеку изображать из себя мартышку да по сырой земле кувыркаться. Сделал бы тебя, дурака, аккуратненько, нежно бы тебя опрокинул и со всем нашим уважением взял бы на конвоирование без особого членовредительства... Экхе-кхе... кхе... – Кукушкин ударил себя кулаком в клокочущую грудь. – Кхе... ой... Проклятый кашель совсем замучил, а теперь еще и копчик отшиб к чертям собачьим. Хоть в гроб ложись!.. Лосев! А ты чего лежишь? Отдыхаешь? Ну-ка, стенд ап! У нас с тобой дел невпроворот.

– Извини... те... извините, кто ты... То есть вы? Вы кто?..

– Я из СМЕРШа, Кукушкин Аркадий Ильич. Без дураков – я правда Кукушкин. Папу звали Ильей, мама окрестила Аркашей. В миру я детский писатель, а в штатном расписании Главного разведуправления Генерального штаба Советской армии числюсь в чине полковника... Экхе... кхе-е... Но я не только общеизвестный сказочник и самый настоящий полковник. Я еще и единственный на весь Союз антидот...

Глава 7

За неделю до конца света

Смеркалось. Весело горели сигнальные костры. У самого веселого лежал в позе отдыхающего Будды детский писатель и заодно полковник ГРУ. Аркадий Ильич с удовольствием пил чай из алюминиевой кружки, мурлыча себе под нос стародавний шлягер:

– На недельку до второго я уеду в Комарово, где тра-ля-ля, ляля-ля, где буль-буль, трах-трах, бух-бах... Знаешь, Лосев, а мне не нравится в Комарово. Местность там дюже холмистая, залив мелкий, шоссе близко к пляжу и ребята из тамошнего ПВО, защитники неба, мать их, все поголовно та-а-акие наглые, ко всем подряд дачницам кадрятся. Я Репино люблю. Там, на центральной площади, напротив бюста Ильи Ефимыча, есть архиуютное заведение общественного питания, «Елисей» называется. Сядешь культурненько под парусиновым полосатым тентом за круглый пластмассовый столик, закажешь чаю и – бульк в индийский напиток стопочку махонькую водочки-мамочки. Отопьешь глоточек, и хорошо, жить хочется. Чай с водкой – прелесть, что за смесь.

Лосев бросил полешко в огонь. К небу полетели искры, закружились красиво. Язычок пламени лизнул, продегустировал добавку, и огонь не спеша приступил к трапезе.

– На недельку до второго не поеду в Комарово. Лучше в Репино – и ближе, и тра-ля-ля-буль-буль. В «Елисее»... Лосев, куда ты смотришь, чего морду кривишь?

– Аркадий Ильич, я боюсь, что Стрельников задохнется.

Стрельникова связали и гуманно уложили рядом с собой, возле костра, чтоб дымком на него веяло, чтоб кровососущим насекомым не было чересчур вольготно на беззащитном лице пленного. Настоящий полковник Кукушкин заткнул рот фальшивому полковнику кляпом, и все бы ничего, да к вечеру у пленника захлюпало в носоглотке, разгулялся насморк.

– Не боись, Андрэ. Их благородие живучий. Ты-то как себя ощущаешь? Чуешь мертвяков-греев?

– Абсолютно не чувствую.

Трупики греев положили на глыбу-постамент, пристроили между вросшими в камень шасси диска. Серебристые комбинезоны уродливых тварей мерцали в свете разведенного ближе к центру поляны еще одного сигнального костра.

– Для меня, Андрэ, погасить всякие противные псивоздействия антиподов никакого труда не составляет. Вообще никакого. Одно мое присутствие их обезвреживает. Иное дело стать на время обычным человеком, подверженным воздействиям. Вот это трудно, этому я долго учился.

– «Антидот» в переводе на русский означает «противоядие»?

– Ага. В переводе с греческого. – Кукушкин пригубил чаю. – Хорош чифирь... А еще, милок, запомни, японский термин «йомогами-но дзютцу». Сей термин был в ходу у японских ниндзя и переводится как «искусство двух параллельных жизней». Мы со Стрельниковым – оба мастера оймогами-но, но я круче. Он правильно сравнивал контрразведчиков с математиками. Коллега Стрельников выжал максимум из заработанного загодя личного авторитета, он сочинил формулу с одним неизвестным и двумя болванами, ну а я решил в два выстрела теорему Ферма, хе-е...

Лосев вежливо улыбнулся и спросил серьезно:

– Аркадий Ильич, а Стрельников нормальный?

– В каком смысле?

– Как он вызвал диск? Как он связался с греями?

– Не он с ними, они поддерживали со Стрельниковым телепатическую связь. Они – телепаты, Пашка – ни хрена.

Пленник замычал, привлекая к себе внимание. Кукушкин проигнорировал звуковые сигналы связанного «Пашки», Андрей удостоил «дядю Пашу» лишь беглым, полным презрения взглядом.

– Аркадий Ильич, а вдруг кто-то из ихней шайки забеспокоится долгим отсутствием диска.

– Фи, Андрэ! Можешь не говорить красиво, но сделай милость, говори правильно, вульгарное «ихней» режет мое чуткое ухо.

– Я постараюсь... Аркадий Ильич, а вдруг кого-то из их шайки обеспокоит долгое отсутствие диска?

– Ха! А я на что? В дисках система связи сродни телепатической. Половина системы из железа, другая – биоорганика. Шайка-лейка наших врагов просто не почувствует диск, как ты не чуешь сейчас греев, хы-ы, геев.

– «Геев»? А это кто еще такие «геи»?

– Хе-е!.. Не важно, забудь.

– А если они отслеживали полет? Следили, все было нормально, и вдруг диск исчез, выпал из ощущений. Вдруг они подумают про антидота?

– Знай же, юноша, я – миф! Я сказка, я мечта. В антидотов никто не верит. В отличие от антипатов. Вы – редкая реальность, я – чудо, элита А-элиты... Дурацкий, хе-е, придумали комитетчики термин: «А-элита». Не дай бог, хе, угодишь в цугундер и зэчары прознают, что ты, хе-хе, типа, А-элита, Аэлита, хе-е! Прознают и определят, хе, в петушатник. Вот там, х-хе, тебе и обьяснят популярно, кто такие «геи»... Шучу... Ты прав, сынок, за диском следили... Пардон, отслеживали, как ты сначала сказал. Именно отслеживали. Диск «выпал из ощущений», как ты удачно выразился, и враги однозначно решили, что дискообразный летательный аппарат выскочил в ноль-пространство. При ноль-переходах объекты никак не фиксируются. Но более архиважный факт: при ноль-переходах довольно часто объект попадает в хроновихрь, в зону безвременья. Бегут дни на Земле-матушке, а в ноль-пространстве время остановилось, и объект возвращается в нашу реальность, в заданную точку перехода, бывает, через сутки, случается, через трое, максимум – через неделю. Спустя семь дней враги очухаются, да поздно! Пожалуйте бриться, ищи-свищи свой диск, ан нету его, у нас он, надежно спрятанный, мы победили!

– Я не понял, что такое «ноль-пространство»?

– Ха-а! А что за зверь «хроновихрь», тебе понятно, да?.. Ну-ну, Андрэ! Не обижайся. Все тебе растолкуют, потерпи. Не чета мне толкователи найдутся, ведь отныне ты наш. Радуйся – ты сотрудник СМЕРШа. Мы знаем о дисках больше всех остальных спецслужб вместе взятых. Наша контора занималась проблематикой дисков еще в начале сороковых годов прошлого века. Но никак ни разу никому не удавалось заполучить полноценный образец. У нас с тобой, Андрэ, получилось, гордись! Жалко, пришлось застрелить греев. Выбора не было – их псисвязь с диском я порушил, но кто их знает, не-мышонков, не-лягушек, а неведомых зверушек, ну, как там у них предусмотрен банальный радиодубляж псисигналов? Ма-а-ленькая потайная кнопочка. Нажал, и трах-тибидох-тибидох-так-тах, взрыв!.. Эта конкретная дискообразная штуковина, которую нам повезло поиметь, рассчитана только на греев. Типовая модель, в ней и кресла под людские ягодицы не предусмотрены. Потому и вышли из леталки греи, что по трапу Стрельников фиг бы поднялся, узковата лесенка для человека. Оба два вышли, потому что в одиночку слабо труп собрата кантовать. Да и хрен с ними! Главное – диск со всей начинкой, с целехонькой, наш! Ученые разберутся во всех нюансах, сэкономят конструкторам лет эдак двести, и начнется новая эра. С фашистами разделаемся за год-полтора. Где бы они ни прятались, найдем! А потом полетим к звездам. Без всяких терний! Ноль-переход, миг – и мы в другой галактике, представляешь? Хорошая цифра ноль, правда?.. Эх-х, выпить бы сейчас! Остаканиться, оскотиниться на радостях и покурить всласть.

Кукушкин залпом допил остывающий чай. Подмигнул Андрею.

– Ну-с, брат-аномал, чего сидишь, словно аршин поглотил? Лови момент, радуйся! Гони мысли прочь! Еще одноглазый бог Один предупреждал: «Следует мужу в меру быть умным, не мудрствуя много; ибо редка радость в сердцах, если разум велик». О том же предупреждали авторы Библии, по моему компетентному мнению, вульгарно нарушив авторское право гражданина Валгалы бога Одина на меткое высказывание.

– Мы-ы-у-м!.. – громче, чем прежде, замычал Стрельников.

Экономно расходуя веревку, Аркадий Ильич связал щиколотки, опутал запястья пленника и завершил его упаковку, затянув петлю на жилистой шее с острым кадыком. Издавать звуки с кляпом во рту (с как надо вставленным кляпом) совсем не просто, Стрельников увлекся, опрометчиво напряг мускулы, случайно дернулся, и веревочная петля затянулась под кадыком.

– Аркадий Ильич! Он сейчас точно задохнется!

– За милость к падшим агитируешь? Давай проявим. – Кукушкин согнул колено, вытащил финку из-за голенища сапожка. Согнул второе колено, сел, дотянулся до шеи Стрельникова. – Не бойся, Паша. Ты не баран, я не магометанин, горло не трону. – Аркадий Ильич перерезал веревочную петлю, оглянулся на Андрея. – Слышь, Андрюш, а давай сопливому дадим слово? Раз уж проявляем милость, так пусть она будет царской. Пусть и выговорится, и подышит. – Кукушкин зацепил кляп острием ножа, дернул, и обслюнявленный комок полетел в костер.

Пленный алчно заглотал большую порцию согретого костром воздуха, раздул меха легких и на первом же выдохе заговорил. Он говорил очень-очень быстро, однако четко и с нужными ударениями. Он говорил, а глаза его метались, внимательно и тревожно следили за реакцией Кукушкина и Лосева. Аркадий Ильич слушал вступительное слово пленника с едва заметной, чуть ироничной, слегка надменной улыбочкой, а Лосев то и дело подбирал отвисающую челюсть. Ну никак не ожидал Андрей Лосев, что его бывший командир, даже не отдышавшись как следует, в первую очередь заговорит о коммунизме. Меж тем вначале было слово «коммунизм». Оно прозвучало первым, на выдохе.

– Коммунизм – самая чистая и самая светлая мечта человечества! Более прогрессивной идеи, чем всеобщее равенство и братство, просто не существует. От каждого по способностям, каждому по потребностям – рай для сволочей и лентяев? Нет! Ведь вот в чем фокус – райская жизнь наступит тогда, и только тогда, когда и если выродятся сволочи всех рангов и мастей! Поэтому на смену культам добрых богов пришла вера в хорошего человека. Идеи коммунизма похожи на утопию, а путь в светлое завтра лежит через лабиринт с превеликим множеством ловушек и тупиков, но каковы альтернативы?! Сочные сосиски, вкусное пиво, мягкое кресло напротив телевизора для нынешних поколений буржуа и еще больше мягкого, вкусного, развлекательного в капиталистическом будущем? Плюс шипастая плеть законов над жирными загривками вместо диктатуры совести. Или религиозное государство лучше? Тиски догматов, начетничество и застой? Достойной альтернативы коммунистическим идеям не существует! Ваше общество сориентировано на ВЕЛИКИЕ идеалы, и пусть порой...

– Погоди-погоди! – перебил оратора Кукушкин. – Ты чего? За Советскую власть меня и Лосева агитируешь?

– Советская власть падет на излете двадцатого века. Вы победите в сорок пятом. Дальше сорок пятого нам не дотянуться. Исчезнут общий для мира враг, и союзники превратятся в противников. Начнется другая война – холодная. Ее вы проиграете. Представьте себе улицу Горького в Москве, и по обочинам сотни проституток из бывших Советских республик...

– Из бывших? – встрепенулся Лосев, задвигал отвисшей челюстью. – В каком смысле?

– Союз Советских Социалистических Республик распадется на страны и ханства, в большинстве своем зависимые, некоторые от Востока, некоторые от Запада. Ресурсы поделят, и в Российской Федерации, и в других бывших республиках появится горстка богатеев-миллиардеров и миллионы бездомных, беспризорных, наркоманов, преступников. Про нарушителей законов будут писать романы, слагать песни, снимать кинофильмы. Воры в законе будут разъезжать на лимузинах и жертвовать состояния церковным конфессиям. Милиционеры мало чем будут отличаться от бандитов. Расцветет пышным цветом национализм. Половые извращения станут банальной обыденностью, а идеи коммунизма вконец опошлят полоумные маргиналы и средства массовой информации. В мире начнутся религиозные войны и... Не смейся, Аркадий! Ваши сегодняшние враги – дети по сравнению с религиозными фанатиками из альтернативной истории текущего момента. «Парады» и мелкие теракты горстки сегодняшних фашистов обходятся человечеству в сотню примерно жизней ежегодно. Смешная цифра! Грядет...

– Погоди-погоди, Нострадамус хренов! – улыбка Кукушкина преобразилась в оскал. – Сто человеческих жизней – это совсем не смешно. В восемьдесят пятом во время «парада» шальная фашистская пуля убила мою жену. Одну из среднеарифметической ежегодной сотни жертв.

– На планете может погибнуть все человечество! ВЕСЬ ВИД! Из-за тебя! Из-за мальчишки Лосева! Один только эффект нуль-перехода есть опаснейший инструмент войны в руках алчных политиканов! Вас нельзя допускать к нашим технологиям, ни в коем случае!

– Хе-е, а фашистов, значит, можно?

– Нацисты не пользуются дисками самостоятельно. Они их боятся, как дикари электричества. Среди недобитков нету ученых и вообще образованных людей. Мы вступили в контакт с Гитлером в апреле сорок пятого, когда фашизм был практически побежден. Мы создали пугало фашизма! Говоря грубо, остальному человечеству есть против кого дружить! Исчезнет общий враг, и начнутся распри, и антиподы, шестая раса...

– Аркадий Ильич! – Андрей перебил пленного говоруна, хлопнул себя ладошкой по лбу и поспешил поделиться со старшим товарищем вдруг, буквально полсекунды тому назад снизошедшим на него прозрением. – Стрельников симулирует шизофрению! Работая в угрозыске, я сталкивался с подобными...

– Цыц, Андрэ! – строго цыкнул оскаленным золотым зубом Кукушкин. – Помолчи, пусть задержанный выскажется, раз уж мы дали ему такую возможность.

– Спасибо, Аркадий, – в глазах пленника зажглись слабые огоньки надежды. Или это были всего-навсего отражения сигнальных костров? – Аркадий, тебе известно о феномене хроновихря, а про зеркала времени ты знаешь? Мы будем ВЫНУЖДЕНЫ стереть с зеркал более полувека новейшей истории!

– Слушай, Паша, а не будь я антидотом, что ты сделал бы со мной и с Лосевым в этой, черт ее подери, конкретно нашей реальности? Ась?

– Списал потерю курсанта с писателем на несчастный случай в тайге.

– Благодарю за правдивый ответ, Паша. Не ожидал. Подозревал, что услышу брехню, типа: «Греи умеют стирать текущую память».

– Я говорю правду, и только правду! Память – функция от времени. Стер время – уничтожил память. В каждом из множества измерений возможен только один дубль! В вашем измерении текущий дубль – первый, то есть стартовый дубль Эры Пятых. Дубль второй чреват побочными последствиями, все более и более опасными, вроде изменений климата и возникновения новых болезней. На планете потеплеет, появятся новые вирусы и все остальное будет, как я сказал. Мы превратили футурологию в точную науку!

– Ой ли? Так уж сразу и «точную»? Окстись, Паша. Ты связан, диск захвачен. Вы просчитались.

– В текущих расчетах отсутствовала переменная «антидот».

– А постоянная «ГРУ»?

– Тоже отсутствовала. Вы нас обманули, тем самым обрекли себя и всех, весь мир на катастрофу. Через неделю, когда станет очевидным, что диск украден, отражение мироздания в зеркалах времени вздрогнет. Сейчас СОЗДАНА СИТУАЦИЯ, при которой антиподы ОБРЕЧЕНЫ! Но в новой России аномалы станут так же популярны, как эстрадные артисты. Страну Россию, огрызок великой державы, захлестнет волна мракобесия. Откроются тысячи магических салонов и курсов по экстрасенсорике, воскреснут эзотерические культы, и в открытой продаже появится море сопутствующей литературы. А ведь именно псиспособности и являются той первопричиной, которая провоцирует трансформацию человека в антипода. Мы не исключаем угрозу самой настоящей генетической революции с эпицентром в России. Борьба за спасение расы людей, разумеется, не утихнет, но надежда достучаться до здравомыслия новых русских мала, как и моя надежда образумить вас, бывшие мои товарищи. Попытайтесь понять, что я...

– Аркадий Ильич! Аркадий Ильич, прислушайтесь!.. Вертолеты! Вертолеты летят!..

– Вы обязаны понять, что я... мы вовсе не враги, мы...

– Паша, заткнись. Как профи, обученный проводить допросы, должен тебе заметить, что в твоих откровениях концы с концами не очень-то сходятся. Провалы в логике у тебя, друг мой... пардон! Враг мой Паша. Вы, шпионы, вообще горазды врать, однакося не всегда у вас это складно получается.

– Пойми ты, дурень, мы ваши друзья! Мы, я повторяю, придумали пугало фашизма вам же во благо! Диск необходимо уничтожить! Развяжите меня, я успею...

– Паша, заткнись. Пожалуйста.

– Пока не поздно, одумайтесь! Человечество этой планеты на краю пропасти! От вас двоих сейчас зависит слишком многое! Поймите это, пока не поздно! Развяжите ме...

– Поздно! – Лосев встал, запрокинул голову. Рот до ушей, в глазах чертики. – Поздно, вертолеты летят. Наши! А вам, арийцам, конец!

– Мы не арийцы! Арийцы – куклы, мы кукловоды.

– Значит, конец и куклам, и карабасам-барабасам. – Встал и Кукушкин. И тоже, задрав голову, прищурившись, поглядел в небо. – Не верю я в «зеркала времени». Извини, Паша. И наши ученые очень сомневаюсь, что тебе поверят. Академик Козырев, помнится, у нас работал, занимался физикой времени и... Вон! Вон они! Летят!.. Андрэ! Дурачок, куда ж ты побежал, чего руками-то машешь?! Тебя ж сверху не видно, дурак!.. Совсем мальчишка от радости взбесился. Слышь, Паша, не погибни моя супруга от шальной фашистской пули, глядишь, и у меня сейчас подрастал бы такой же правильный пацан, как Андрюха Лосев...

Дубль второй

Я введу вас в мрачный мир, где живая действительность превосходит всякий вымысел.

Жорж Бержье

Глава 1

Убойная бригада

– Лось!.. Лось!!! В рот тебе кило печенья! Просыпайся, харэ мучиться!

– Дум, закрой едало. Че ты Лося напрягаешь? Спит пацан, отдыхает, а ты его напрягаешь... Еще карточку... Еще одну... Себе.

– Я напрягаю?.. Блин косой! Перебор!.. Я Лося не напрягаю, я чисто по-человечески хочу братишке помочь. Ты послушай, как его колбасит. Стонет во сне, чисто больной. Ты ухи-то разинь, разява. Лось, подъем!

– Кончай орать, оратор! Сам разява. Он больше не стонет, ты его разбудил... Иду на банк. Дай карточку... Может, пацан во сне телку пялил, а ты ему весь кайф обломал, кайфолом... Верно я говорю, Лось?.. А?.. Че моргаешь?.. Еще дай... Себе.

– Туз, блин косой! Перебор... Финиш! Я больше не играю, не мой день.

– Который час, мужики? – Андрей Лосев, по кличке Лось, сел на матрасе, зевнул.

– Без пятнадцати шестнадцать. – Саша Краснов по кличке Красавчик сгреб карты в кучу, ловко собрал их в колоду. – А может, еще партейку, а? Дум?

– Не, блин косой, – мотнул лобастой головой Вадик Думарин по кличке Дум. – Не мой день. Сколько я тебе должен?

– Сотку баксов. – Красавчик аккуратно положил колоду рядом с трубкой мобильника, пригладил иссиня-черные кучерявые волосы и обнажил в улыбке идеально ровные жемчужные зубы.

– Подавись, – мощная пятерня Дума нырнула в карман турецких джинсов, вытащила пачку денег, небрежно швырнула бумажку. Бледно-зеленая бумажка, будто сорванный ветерком лист, крутанулась в воздухе и плавно опустилась между колодой карт и мобильником.

– Мужики, Ельцин звонил? – Лось потянулся к подоконнику, нащупал пачку папирос, спички, еще раз зевнул.

Матрас, на котором сидел, а до того лежал Лось, валялся под окошком, впритык к батарее. Прикуривая, Лось прислонился к теплой трубе так, чтобы грелся шрам на спине. Памятка от пули, изуродованная полоска кожи между лопаткой и поясницей, чесалась, зараза, как и всегда, по весне. В остальные времена года Лось забывал про шрам, но весной, черт бы побрал эти весны, шрам будто бы оживал.

– Не, не звонил Борис Николаевич, – Дум сунул американские деньги обратно в джинсы. – Хорошо б не сегодня на дело, блин косой, а то не мой день, реально.

– Твой, не твой, от заладил, – Красавчик изящно, двумя пальчиками прибрал выигранную купюру. – Просто ты карты не умеешь считать, а карты, по типу башлей, они счет любят. Учись, братэло, прикидывать, че в колоде остается, че вышло.

– А кто идет за «Клинским», блин косой? А самый, блин, умный!

– О’кей, схожу. Мне не в лом. Лось, на тебя брать?

– Неси.

За отсутствием холодильника пиво охлаждалось в ванне. Не было в квартире и плиты, и посуды не было, чтоб пить-есть нормально, и из мебели имелись в наличии лишь стол да пара табуреток. И еще матрасы, если, конечно, правомерно их называть мебелью.

Спали на полу, на матрасах, коротали ночи плохо по трем причинам: во-первых, не раздеваясь; во-вторых, без подушек; в-третьих, и это самая хреновая причина для Лося, Красавчика и Дума, бригадир Борис Николаевич Ельцов по кличке Папа Ельцин дюже выразительно храпел. Перебираться ночевать на кухню Папа отказывался категорически. Впрочем, и среди троицы ночных страдальцев не нашлось желающего уединиться в кухонном закутке. На кухне стояли банки с красками, склянки с лаками, закрытые, но вонючие.

В этот раз заказчики позаботились не только о чистых ксивах для всех четверых членов убойной бригады, но и создали соответствующий легенде антураж по месту временного жительства приезжего квартета. В этот приезд в Москву убойная бригада косила под шабашников-ремонтников из Украины.

– Лось, блин косой, а чего тебе снилось-то, в натуре, а, братан?

– Я уж и не помню, чего, – соврал Лось, пыхтя термоядерной папироской.

– Ты стонал, блин косой, чисто больной.

– Царапина на спине ноет, вот и стонал, – нашелся Лось и замял тему снов и сновидений.

А снился Лосю такой же, как сегодняшний, весенний день, точнее, вечер. Тот теплый, весенний вечер, когда пуля-дура царапнула по спине и перечеркнула всю предыдущую биографию.

Снилась Чечня. И они все, вчетвером – Лось, Красавчик, Дум и Папа Ельцин, – в машине у обочины. Еще не дезертиры, еще не убойная бригада киллеров, еще не скитальцы с кровавым авторитетом и смутными планами на будущее. Все еще бойцы ОМОНа – трое подчиненных и отец командир – часть отряда из Уфы, прикомандированного среди прочих отрядов наводить порядок в покоренной Ичкерии. Миротворцы, блин косой.

У них сломалась машина. Заглохла на полдороге, и абзац. Причем полный. Темнеет, и зеленка рядом, на расстоянии прицельного пистолетного выстрела. Стремно, черт подери.

Съездили, называется, в гости к медсестричкам. Попили, чтоб его, спирта со знакомым главврачом.

Настроение стремительно киснет, и вдруг – вот повезло! – по шоссейке катит цивильная тачка, а за ней засраный грузовик с открытым кузовом. А в кузове полно голобритых пацанчиков и летеха, сам чуть старше подопечных салажат.

Папа Ельцин, руки врастопырку, тормозит цивильную тачку, за ней, естественно, стопорится и грузовик с салабонами.

Папа подбегает к тачке, лыбится, ему навстречу открывается дверца, Ельцин заглядывает в салон и...

И такое уже случалось – получали задание повязать подозрительного чеха, окружали саклю тихушника ваххабита, производили адресную зачистку, в сакле находили кучу стреляющего и взрывоопасного компромата, вязали однозначно враждебную морду, а спустя недельку ту же морду видели где-нибудь на базаре, хоть и положено морде чеченской национальности по всем писаным и неписаным законам гнить в зиндане.

Зачем, вот вопрос, вязать чеха с поличным, ежели потом, один хрен, его отпустят? А затем, блин горелый, чтоб генералам жилось сытнее.

И в салоне цивильной тачки сидел да покуривал знакомый чех, сука. Его саклю, больше похожую на Дом культуры народов Востока, омоновцы из Уфы адресно зачищали недели полторы тому назад. И все было тип-топ, как обычно, и, зная, что откупится, сука чех не дергался, но вот незадача – Леха Медведев по кличке Винни Пух погиб во время штурма. По дури погиб – пальнул в персидские ковры для острастки, ради понта, и попал во что-то гремучее под полом. Оно сдетонировало, и Винни Пуха реально разорвало напополам. Сука чех, ясное дело, руки до горы и в крик, типа, без понятия он, чего там у него в подполье рвануло.

Надо было суку чеха там же и кончить. На тот же взрыв его бы и списали, запросто. Тогда! Тогда, по трезвянке, надо было его кончать, не хер было едальниками щелкать.

А теперь они ж все поддатые – и Лось, и Красавчик, и Дум, и Папа Ельцин – все бухие. Кто ж на трезвую голову да на хреновой машине поедет в гости к медсестричкам с главврачом добавлять, да еще на ночь глядя? Папа в салон цивильной тачки заглянул, срисовал суку чеха в мягком кресле рядом с крысой штабной армейской у руля и затеял гнилой базар.

А штабной Папу на хер послал грубо и громко. И, совсем дурак, дверцу на себя раз, и бамс той дверцей Ельцину по башке пьяной. Ну, Папу и сорвало с резьбы.

Ельцин крысу штабную за грудки и об асфальт, суку чеха за хибот и на воздух из теплого кресла и, пассом, Думу. Красавчик ствол задрал и рычит летехе в кузове, чтоб ни-ни, чтоб и он, и его салабоны сидели по стойке «смирно». Ну а Лось для пущего страха выхватил эфку, кольцо зубами выдрал, сплюнул и горлопанит, в том смысле, дескать, всех, на хер, подорву и себя, на хер, порешу, но суку чеха, за которого Винни Пух богу душу отдал, мы...

И тут летеха в кузове, придурок, хвать за «калаш» и длинной очередью по пьяным омоновцам.

Красавчику – чпок! – пуля в плечо, навылет. Лосю – чирк! – косо по спине, рука сама – ей-богу! – метнула гранату в кузов...

– Во, блин, подляна, – Дум цапнул пачку «Мальборо» со стола, смял ее в комок. – Фарт в картах закончился, и нормальное курево вместе с ним! Я, реально, не врубаюсь, Лось, как ты свою дрянь можешь столько смолить? Твои папиросы, блин косой, они...

Разглагольствования Дума на тему табачных изделий оборвала трель мобильника. Дум схватил трубку, прижал к уху.

– Але... Да, я... Чего?! Прям щас?.. – Дум вскочил, уронив табуретку. – Понятно, блин косой! Будь спок, Папа! Пять минут на сборы. – Дум отключил трубку, рявкнул: – Красавчик, отставить пиво! Лось, хорош дымить! У нас пять минут, Папа ждет!

Двух минут хватило, чтоб сковырнуть паркетную доску на дне пустого встроенного шкафа, достать из тайника «цацки» и распределить их.

Дум взял «ТТ» с длиннющим глушителем и безобразно крупнокалиберный обрез.

Красавчик вооружился «стечкиным», прихватил щедрый запас снаряженных обойм.

Лось сунул в брючный карман «эфку», за пояс «ПСС», сиречь «пистолет специальный самозарядный», широко известный в узких кругах под шифром «Вул».

Минуты хватило, чтобы спрятать оружие под верхней одеждой, спустя еще полторы Дум запирал дверь конспиративной квартиры, а Лось вызывал лифт. Итого, уложились в четыре с полтиной, вышли с опережением графика.

В лифте осмотрели друг дружку, благо лифт подтянулся просторный, грузовой.

Дум в плаще свободного кроя, без кушака. Под плащом специальная сбруя, чтоб держались под мышками «пушки». Нигде не морщит, ничего не выпирает, нормально.

На Красавчике кожаная куртка по колено, практически полупальто. Кобура-«босоножка» со «стечкиным» надежно спряталась под грубой свиной кожей.

Лось в кожанке покороче, но «ППС», прижатый к телу брючным ремнем, незаметен, а вот граната в кармане брюк выпирает, зараза. Пришлось перекладывать «лимонку» во внутренний карман куртки и «молнию» слегка расстегивать, чтоб не в обтяжку куртец сидел, а то торчит «эфка», словно единственная титька мифической амазонки.

– Че, ты всю дорогу «эфки» с собой таскаешь, блин косой?

– Дум, не напрягай пацана. Нравится, и таскает.

Они вышли из подъезда. Трое обычных с виду парней, на самом деле – троица опасных хищников, готовых к любым неожиданностям. Убийцы-профи, одни из лучших, если вообще не самые лучшие в СНГ.

«ТТ» пробивает почти любой бронежилет, а крупнокалиберный обрез с гарантией дырявит вообще любой броник.

«Стечкин», он и в Африке «стечкин», при стрельбе очередью много эффективнее пресловутого «узи».

«ППС» стреляет бесшумно и без всяких неудобных глушителей. Ну а таскать с собой «лимонку», оно, конечно, геморройно, однако с гранатой в кармане Лосю как-то спокойнее.

На скамеечке возле подъезда млеют в лучах молодого весеннего солнца клюшки-старушки. Продефилировали мимо бабушек, Дум впереди, Красавчик с Лосем за ним, плечом к плечу. Обогнули жилую башню, пересекли дворик с качелями и песочницей, завернули за угол пятиэтажной хрущобы и в заранее условленном месте, рядом с помойкой, срисовали Папу Ельцина за рулем пошарпаного «жигуля».

Дум с Лосем сели на задний диванчик, Красавчик уселся подле рулевого. Поехали.

– Тачка не в кайф, блин косой. Лучше, что ли, колес не нашлось?

– Не бухти, Дум. – Папа Ельцин умело выруливал на узкой полоске асфальта. – Тачка не в угоне, бумажки все в ажуре. – Папа крутанул баранку и грамотно вписался в плотный транспортный поток на оживленной магистрали. – Слушай сюда, пацаны: клиент круче тропинки к счастью. Волк-одиночка, прикормленный конторой. Где контора волчару откопала, заказчик без понятия, но, повторяю, говорят – охерительно крутой кадр. Говорят, умеет отводить глаза.

– Эт как? – смешно оттопырил нижнюю губу Дум. – По типу, как колдун, блин косой?

– Хер его знает. Сказали – караулить его у дома бесполезно. Может и так быть, что насвистели про отвод глаз. Может, и так, что у них фотки евонной нету, и всех делов. Хату его они вычислили, а самого пасти забздели, обычное дело. У нас, пацаны, расклад такой – я и Красавчик следим за секой с колес и обеспечиваем соскок, а ты, Лось, и ты, Дум, садитесь в засаду на хате у клиента. Красавчик, открой бардак, там ключи от хаты, метни их Лосю.

– Он че, клиент, типа, киллер? – Красавчик откинул крышку бардачка. – Типа, наших кровей кадр, ага?

– Ага, типа. – «Жигуль» остановился в хвосте автопробки у перекрестка, Папа смачно обматерил москалей-автолюбителей и продолжил тереть базары по делу. – Хата на втором этаже, дом кооперативный, в парадных дежурят консьержки. Соседи у клиента лохи, он с ними не контачит. В двадцать один тридцать пять клиент прилетит в Шереметьево, в двадцать три без копеек забурится на хату. В засаде вам сидеть до хера времени, но, как говорится: раньше сядешь, легче выйдешь. Мочканете его и по пожарной лестнице тикайте. Мы...

– Папа! Блин косой, реально по пожарной обезьяной сползать?!.

– Дурак ты, Дум, – усмехнулся Красавчик. – Село! В новых домах отдельно лифты, отдельно лестница на случай пожара. «Черная лестница», врубаешься?

– Где ключ-то, э? Я жду, – напомнил Лось, приопустил стеклышко в автомобильной дверце, достал папиросы.

– Нашел, – Красавчик бросил Лосю связку. – Папа Ельцин, а каким макаром заказчики дубликаты ключиков надыбали, тебе рассказали?

– Я не спрашивал. – Светофор подмигнул желтым, и Ельцин взялся за рычаг, переключающий скорости. – Не бздите, пацаны. Подстав нету, я проверял.

– Как? – спросил Лось, прикуривая.

– Мое дело. За базар отвечаю. – Пробка, а вместе с ней и «жигуль» потихонечку двинулись. – Короче, на пожарной лестнице дверь изнутри влегкую открывается. Замок – француз, так мне сказали. Крутанули колесико, выскочили, и шагом-шагом, спокойненько. Мы вас подберем. Связь, само собой, по мобиле. – Ельцин прибавил газу. Проскочили перекресток, поехали с ветерком. – Мы с Красавчиком на колесах доедем, а вас, засадники, я ща у метро выкину. Не хер вам в «Жигулях» зазря светиться в районе акции. Спуститесь в метро, садитесь в последний вагон и езжайте до станции «Ясенево». Вылезете и сразу направо, в горку, по улице Тарусская. Чапать вам минут десять, увидите кинотеатр «Ханой» и слева дом в двадцать два этажа. Вам в шестую парадную, вход со двора. Номер дома... Мать твою в лоб! Едва не позабыл! Дум, Лось, вы не пугайтесь особо, коли в Ясеневе срисуете патрули. Сегодня день рождения Гитлера, а тама, в Ясеневе, сколько-то лет назад скины рыночных азеров отметелили в честь евоного дня рождения. В этот день там всегда теперь патрули.

– Во, блин! Еще, блин, гемор до кучи!

– Не бзди, Дум, – успокоил Папа. – Скажи спасибочки, что чехов с бомбами сегодня не ловят. В этой долбаной Москве каждый день какие-то заморочки. Прорвемся. А ну-кася, напряглись, пацаны! Скоро метро, а нам еще до хера всего треба обкашлять...

Пока доехали до шеста, увенчанного красной буквой «М», дважды понапрасну жгли бензин в пробках, и времени обговорить все детали, обсудить все детальки предстоящей акции хватило с лихвой.

Папа с Красавчиком хором пожелали подельникам «ни в ухо, ни триппера», в ответ услышали стандартное «к черту» и присказку – паразитку про косой блин. «Жигуль» отъехал от шеста с буквой, Дум с Лосем спустились под землю.

В так называемое время пик пересекать столицу на метропоезде, перемещаясь по подземным норам, гораздо быстрее, чем на колесном транспорте по верху. Сорок минут всего лишь, и парочка душегубов вышла из подземки в холмистом районе Ясенево. Дум связался с моторизованными корешами, выяснилось, что «жигуль» застрял в автозаторе где-то на Ленинском проспекте. Пришлось дожидаться группу автостраховки и огневой поддержки, прогуливаясь по ясеневской окраине.

Дум купил сигарет и вместе с Лосем старательно насыщал организм никотином впрок – сидючи в засаде, им придется воздерживаться от курения. Не спеша, глотая табачный дым, прошлись по унылой Тарусской улице. В натуре засекли патруль, но, поскольку оба давно вышли из возраста, характерного для скинхедов, патрульных они не заинтересовали. Поднялись на застроенную типовыми блочными бараками возвышенность, увидели кинотеатр «Ханой» и домину слева в двадцать два этажа. Побродили окрест.

Совсем недалече от нужной домины темнеет лесок, подошли, посмотрели. Малец лет двенадцати вежливо попросил у дяденек закурить. Дали, спросили, че там, за лесочком? Малолетний курильщик сказал, что ежели пилить напрямки, то выйдешь в микрорайоне Коньково. Ништяк – ежели случится чего непредвиденное – тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, – можно линять из района акции пешими через зеленку.

Заверещала мобила – Папа Ельцин прорвался в Ясенево, подруливает к «Ханою». Переглянулись, достали из карманов перчатки. Весна давненько вступила в свои права, но, что отрадно, вечереет и холодает. Повезет, и прохожие подумают, что молодые люди напялили на руки тонкие шерстяные перчатки по застарелой зимней привычке.

Вернулись к двадцатидвухэтажной домине. У шестого подъезда и у остальных фиг припаркуешься, все забито иномарками. На первый взгляд это плохо, на второй – нормально. Папа Ельцин парканется с другой стороны дома, типа, места другого не нашлось, а с другой стороны и фонарей меньше, и стартовать проще.

В трех шагах от подъезда номер шесть Дум замандражировал. Лось еще в младших классах средней школы приметил, что нервишки у пацанов-здоровяков частенько дают сбой. Вот Илья Муромец, например, здоров был, что мамонт, а полжизни на печи провалялся по вине острого невроза на почве собственной физической неординарности.

Поднялись по ступенькам к железной двери с домофоном, вмонтированным в железный косяк. Справа ступеньки к более грубым дверям «черного хода» на пожарную лестницу. Лось глянул искоса на двери, через которые предстоит уходить после выполнения акции, и приложил сенсорный ключик к нужной ячейке домофона. Дум открыл железную дверь в парадный подъезд, дернув за ручку чересчур резко. Едва Лося не зашиб.

С понтом прошли мимо выгородки, за которой дремала бабка-консьержка, повернули к лифтам.

Препятствия номер раз и два – позади.

Лифт стоял на первом, повезло. Поднялись на этаж. Дум скрежетал зубами, лифт тросами, Лось гремел связкой ключей.

Вышли из кабинки лифта. Заранее приготовленным ключом Лось открыл деревянную дверку в коридорчик с квартирами. Хата клиента расположена удобно – аккурат рядом с другой хлипкой дверкой в коридорчик с мусоропроводом и далее на общественный балкончик, и оттуда на пожарную лестницу.

Лось брякнул ключами, хотелось покоситься на дверные «глазки» соседей, но он сдержался. А Дум не смог обуздать инстинкты, мотнул башкой туда-сюда. «Глазки» реально похожи на оптические прицелы. Неуютно, блин косой.

И вообще все это дверное изобилие уже достало. «Ненавижу двери», – подумал Лось, вставляя очередной ключ в очередную скважину.

Еле слышный скрип петель, и хочется метнуться в прихожую чужой квартиры, спрятаться от проклятых «глазков». Однако Лось перешагивает порожек хаты клиента подчеркнуто не торопясь. И Дум – молоток, браток! – сумел справиться с мандражом, заходит вальяжно, «сейфовую» дверь прикрывает за собой без подозрительной спешки.

Все препятствия преодолены, но вздыхать с облегчением рано.

Кто мешает лохам-соседям набрать ноль-два и сообщить о проникновении в квартиру подозрительной парочки? И нет стопроцентной уверенности, что хата без сигнализации.

Вздыхать рано, Лось достает «ППС», Дум вытаскивает «ТТ». Оба замирают, прислушиваются, считают секунды, минуты, удары сердец.

В прихожей достаточно светло, чтобы осмотреться и сориентироваться. Планировка обычная, советская, хата двухкомнатная. На кухню – вон туда, а по дороге ванная и сортир. Вон там большая комната, а там поменьше. В прихожей евроремонт. И в видимом пространстве тоже все клево. Шикарная квартирка.

Снаружи тихо. Сколько прошло времени? Лось досчитал до трех тысяч. Можно вздохнуть?.. Нет, рано. Слишком рано.

В прихожей висят модерновые часы. Начало восьмого. Клиент в самолете, в воздухе. Летит и не догадывается, что его ожидает и кто.

«На фига я в уме считаю, когда можно на стрелки смотреть?» – подумал Лось и бросил подсчеты, сосредоточился на длинной минутной стрелке.

Семь... десять... пятнадцать... больше двадцати минут прошло с момента проникновения в квартиру. Пожалуй, можно и вздохнуть.

Лось вздыхает.

– Пошли в залу? – шепчет Дум.

Идут на цыпочках в большую из комнат. Заходят... Ай-яй-яй, какая обстановочка! Супер! Кровать у окна – сексодром с закосом под старину тыщ за ...дцать баксов. Стеклопакеты прикрывают офигенные жалюзи с отливом. У белоснежной стенки антикварный письменный столик с выдвижными ящичками и полукресло, ну чисто из дворца. На противоположной стороне висит картина в золоченой богатой рамке, пацанка голая нарисована. Дорогая небось картина, старинная, а пацанка так себе, тоща и груди с кукиш. У стены напротив окна и сексодрома поставлен офигительный «домашний кинотеатр». Телик – плазменная панель на треноге, колонки узкие и высокие, выше Дума. И резная полочка красного дерева с DVD-дисками. И шкура белого медведя скалится с дубового паркета. И хрустальная, с медными завитушками, люстра под потолком с лепниной.

– Жирует, блин косой, – шепнул Дум, восхищаясь. – Пошли посмотрим, как там у него в другой комнате.

– На хер? – прошептал Лось, пожимая плечами. – Мы не на экскурсии. Отсюда прихожая ближе, здесь посидим. Нашим позвони.

Дум связался с корешами в «Жигулях», шепотом доложился, шепотом передал Лосю, дескать, у братков все нормально, мол, вокруг дома все в норме, никакого стрема.

Лось вздохнул с еще большим облегчением и расслабился окончательно. Улыбнулся довольный Дум. Так, как будто дело уже сделано, хрусты на кармане, клиент в морге, а убойная бригада в отрыве.

Верхнюю одежду не снимали, только расстегнулись, чтоб не сопреть. Естественно, оба остались в перчатках. С этим неудобством, как и с остальными, приходится мириться. Ничего не поделаешь – профессиональные трудности. Дум улегся на кровать, Лось сел в полукресло у антикварного столика. Дум положил на пузо «ТТ», на батистовую подушку обрез. Лось предпочел сунуть «ППС» обратно за брючный ремень. Дум лежал, балдел и смотрел, как Лось от нечего делать выдвигает ящички письменного столика.

Во всех ящиках пусто, кроме самого нижнего. В нижнем нашлись тетрадь, толстая, в дерматиновом переплете, и дешевая шариковая ручка. Тетрадка под стать столику, ее тоже, с некоторой натяжкой, можно назвать «антикварной». Такие «общие тетради» имели хождение в студенческой среде конца семидесятых годов прошлого века.

Лось открыл тетрадку, пролистнул.

– Чо за блин косой? – тихо, но уже не шепотом спросил Дум.

– Дневник, – произнес вполголоса Лось.

– Типа, с отметками?

– С записями про каждый день, начиная с... – прошелестели странички, – с двадцать пятого октября.

– Какого года?

– Прошлого, наверное. Два года сюда б не влезли.

– Дай позырить.

– Фиг, я нашел, я и почитаю.

– Блин косой, а мне, значит, дурью маяться... Давай телик включим.

– Охренел?

– Дык, мы звук вырубим. Пульт где, блин косой?.. Во, на подоконнике, за шторой. Блин, как в перчатках-то кнопки жать неудобно...

Синхронно с нажатием красной кнопки на пульте дистанционного управления телеящиком... пардон, теледоской, Дум коснулся и кнопочки под схематичным изображением динамика, перечеркнутого крест-накрест. Теледоска вспыхнула, Дум занялся переключением каналов, наткнулся на старую, добрую «Кавказскую пленницу» и отложил пульт.

Лось подивился четкости и контрастности телекартинки, досмотрел эпизод, где Шурик бежит из сумасшедшего дома, отвернулся от экрана и приступил к чтению.

Во времена оны Лось любил читать. Особенно в старших классах первые переводы Стивена Кинга. В ту пору, когда Кинга переводили избранно, не удостаивая вниманием откровенную халтуру ударника-беллетриста. Времена оны канули в Лету, Лось все реже брал в руки книги, а рукопись так вообще ему попалась впервые.

Читал Лось медленно. Почерк у автора ежедневных записок чересчур мелкий и слишком замысловатый для чтеца, привыкшего к печатному слову. Да и содержание не ахти, не «затягивает». Тугомуть какая-то, скука. Только самые первые строчки слегка интригуют.

Осилив первую страницу, Лось отложил тетрадку, повернулся к экрану. Досмотрев шедевр Гайдая в немом варианте, кино кончилось, Дум взялся за пульт и, переключая каналы, отыскал прямую трансляцию футбольного матча. «Локомотив» – «Зенит». На табло – 0:0.

Лось отвернулся. Он с детства футбол терпеть ненавидел. Попробовал читать дальше рукописный дневник. Дочитал записи, датированные двадцать вторым октября, и сделал однозначный вывод, что автором рукописи ну никак не может быть крутой киллер, которого им заказали и которого они дожидаются. Чего там случилось с героем дневника двадцать третьего, Лося интересовало постольку-поскольку. Гораздо интереснее было бы узнать, как и почему тетрадка оказалась на хате у заказанного киллера. У Лося появились кое-какие соображения на этот счет, от нечего делать он их обдумывал и машинально просматривал текст дальше. И вдруг, что называется, «вчитался». С двадцать третьего началось интересное.

Глава 2

Клиент

22 октября. Вторник

«Наверное, это глупо, но я решил написать обо всем, что со мной произошло. Пускай останется хоть какая-то улика.

Начать придется издалека.

Я родился, и вырос, и жил до недавнего времени на Чистых прудах. У нас была большая семья – папа, мама, две бабушки, моя старшая сестра и я. Мой папа был полярником, Героем Советского Союза. Трехкомнатную квартиру в центре отцу выделили еще до моего рождения. Я помню, правда, довольно смутно, как к нам домой приезжали иностранные кинодокументалисты снимать сюжет про отца для французского телевидения. Отчетливо помню бородатого профессора живописи. Художник приходил делать наброски, рисовал папу в его кабинете за рабочим столом, склонившегося над картой с белыми пятнами и со мной, с любимым сыном, на коленях. Отец заявил бородачу художнику, что без наследника позировать отказывается. Бородатый живописец выполнял заказ для Ленинградского музея Арктики и Антарктиды. Я не был в Ленинграде, теперь уже в Санкт-Петербурге, со школьных времен и не знаю, сохранилась ли картина, где изображен седовласый богатырь с маленьким сыном.

Папа умер, когда мне стукнуло пять. На следующий день после моего пятого дня рождения его увезли на «Скорой», а еще через день меня отправили погостить к папиному приятелю, полярному летчику. Мне не сказали, что отец умер. Я верил, что папа прямо из больницы отправился зимовать в Антарктиду. Я плакал, я обиделся на папу за то, что он со мной не попрощался. Мне передали от него подарок, плюшевую игрушку с меня, пятилетнего, ростом, и я успокоился.

Меня воспитывали четыре женщины – две бабушки, мама и старшая сестра. Проживи отец дольше, я был бы другим. Он запрещал поощрять мои капризы. Он бы не позволил укутывать меня шарфами и, чуть что, таскать по врачам. Я рос толстым и взбалмошным. Воспитательницы строго следили, чтобы я, не дай бог, не простудился, и в то же время умилялись, когда я, накрывшись с головой одеялом и вооружившись фонариком, читал по ночам Фенимора Купера. К восьми годам я окончательно испортил глаза, с тех пор ношу очки, у меня минус семь.

По большому блату меня устроили в одну из лучших «английских» школ Москвы. Учился я с себе подобными маменькиными сынками. В нашей школе никто не курил и не ругался матом. Малышей встречали после занятий бонны, за старшеклассниками сановные папаши присылали служебные «Волги». Во дворе я гулял только с бабушками. На все лето уезжал вместе с мамой и сестрой в Сочи. Отец оставил с избытком средств на сберегательных книжках, денег хватило, чтобы изуродовать меня чрезмерной опекой.

Я вырос жирным и неповоротливым. Я инфантилен, я слеп без очков, я постоянно потею, я трус, я классический «ботаник». Одно хорошо – я трезво себя оцениваю с тех пор, как начал лысеть. Раньше я обижался на весь мир, считал себя непонятым гением. Слава богу, пришло то время, когда до меня дошло, что я вовсе не пуп земли, я пупок, я смешон и жалок.

Я «ботаник» по жизни и по образованию. Я окончил биофак МГУ. В универе я немного перевоспитался. На первом курсе, еще до начала занятий, на картошке, я впервые в жизни напился допьяна. Состояние опьянения мне не понравилось, но я приобрел новый жизненный опыт. На четвертом курсе, на сейшене по случаю дня рождения старосты группы, я в первый раз поцеловал девушку. Она обозвала меня жирным боровом и влепила пощечину, а я назвал ее дурой. Я был самым успевающим студентом на курсе, до залысин было еще далеко, я искренне считал себя будущим нобелевским лауреатом.

Бабушки умерли одна за другой незадолго до перестройки. Папина мама умерла в возрасте девяноста шести лет в ЦКБ. Бабушка со стороны матери отдала богу душу скоропостижно, на даче. Обе бабушки ушли в один и тот же июль. Я в это время был на практике в городе Энске, собирал гербарии таежных растений. Да простят меня за цинизм их бессмертные души, но, может, и к лучшему, что бабушки не дожили до перестройки. И одна, и вторая свято верили в идеи коммунизма. Я учился на третьем курсе, когда папина мама нашла у меня томик Библии, она рыдала белугой, боялась, что меня исключат из комсомола. А у маминой мамы над кроватью вместо иконы висел портрет Сталина.

В перестроечные годы я преуспевал. Меня оставили на кафедре лаборантом, я писал кандидатскую, и научный руководитель ставил меня в пример аспирантам. Мне предложили участвовать в хозрасчетных темах, и я нормально зарабатывал. Я увлекся политикой. Я читал от корки до корки перестроечные «Огоньки», вместе с сестрой ходил на демократические митинги в Лужниках. Я видел живых Сахарова и Собчака, и мне казалось, что я причастен к Великому Перелому.

В августе 91-го я, сестра и мама, мы всей семьей, пошли защищать Белый дом. Моя сестра – женщина полная, далеко не красавица. Она работала научным сотрудником в Ленинке и всем прочим развлечениям предпочитала чтение стихов. Она обожала Гумилева, боготворила Бродского. Не знаю, что в ней нашел бравый капитан первого ранга из города Владивостока. Капитан миноносца находился в Москве в служебной командировке, его угораздило приехать как раз к первому дню путча. Недолго думая, морской волк пошел защищать демократию и в «живом кольце» вокруг Белого дома познакомился с моей старшей сестрой. У них случилась любовь с первого взгляда. Он увез сестру на Дальний Восток, на их свадьбе во Владивостоке я не присутствовал, и мама не смогла уехать. Я заболел гриппом не вовремя, температура 40 держалась несколько дней, мама дежурила возле больного и до слез за меня переживала.

Через год у моей сорокалетней сестры родилась дочка. Маму как будто подменили. Я словно перестал для нее существовать. Вся Вселенная для моей мамы сжалась до размеров маленькой внучки. Мама уехала во Владивосток навсегда, я остался один.

Перед отъездом мама разделила наследство. Мне досталась квартира со всем содержимым, а нашу дачу мама продала и вырученные деньги увезла во Владивосток сестре. Дача у нас была отменная – гектар угодий, каменный дом, рядом озеро и всего в сорока километрах от московской кольцевой автодороги.

Я с трудом привыкал к самообслуживанию, а тут, как раз вовремя, грянули гайдаровские реформы. Рубль съеживался, как шагренева кожа, рос как на дрожжах доллар. Все, кто сумел найти другую работу, ушли с кафедры. Ассигнования на науку урезали, и мою кандидатскую «заморозили». Зарплаты лаборанта не хватало, чтобы доехать до работы. Я начал лысеть и расставаться с иллюзиями.

Я продал шкуру белого медведя из кабинета отца, вслед за шкурой отнес в комиссионку папино кожаное пальто. Мне удалось выгодно продать унты отца, тулуп и часть его библиотеки. Презирая себя, продал на Арбате звезду Героя. Арбатские купцы меня обманули, подсунули фальшивые доллары. Зато в одной из частных галерей мне отвалили целую кучу денег за подлинник Айвазовского.

Человек ко всему привыкает, даже к осознанию собственного ничтожества. Я терял самоуважение и продолжал продавать нажитое семьей. У меня хватило ума врать соседям и на работе, что деньгами якобы помогает муж сестры, шлет переводы. Разговаривая по межгороду с мамой, я врал, что получил грант и зарплату мне выдают долларами. С каждым годом мы созванивались все реже и реже. Дочка сестры, моя племянница, часто болела, и мои дорогие женщины так и не смогли приехать, навестить меня в Москву. А я даже не видел племянницу ни разу живьем, только на фотографиях. Мужа сестры сократили. Он устроился в рыболовецкий флот и, естественно, больше не ездил по служебным командировкам.

Близких друзей у меня никогда не было. Я пристрастился к фэнтези. Читал запоем про героев и принцесс, драконов и гоблинов, прятался в иллюзорном мире от суровой действительности. Иногда я таскался на работу, иногда гонял чаи с такими же толстыми, как сам, тетками и ругал вместе с ними Чубайса. Я регулярно относил в скупку или в комиссионку то одно, то другое из доставшегося в наследство имущества, тем и жил. Не шиковал, но и не бедствовал. Экономично расходуя доставшиеся от предков запасы, я протянул бы еще на том же уровне лет как минимум десять, если бы не Лариса.

Описывая наши с Ларисой взаимоотношения, я не хочу ее очернить, а себя возвысить. Себе я цену знаю – я лох, я тварь дрожащая, а ей – бог судья. Я намерен излагать только сухие факты.

Лариса торговала книгами с лотка в подземном переходе к станции метро «Чистые пруды». Я регулярно покупал у нее фэнтезийные сериалы. (По моему мнению, фэнтези – литература для верующих, а фантастика – для атеистов.) Слово за слово, мы познакомились. Прошлой осенью лоток убрали и Ларису пересадили в ларек. К зиме на витрине ларька появилась бумажка с надписью: «Сниму квартиру или комнату». Я мучился ровно 13 дней, прежде чем предложил девушке снять у меня угол.

Весной мы поженились.

Все произошло удивительно быстро. Мы поехали в подмосковную Апрелевку, и проживающий там дальний Ларисин родственник уладил все документальные формальности буквально за полчаса.

Свадьбы у нас не было, но была волшебная брачная ночь.

На следующий день утром я позвонил во Владивосток, поделился своим счастьем. К вечеру первого дня медового месяца я прописал жену на свою трехкомнатную жилплощадь.

События в личной жизни с мая по июль я описывать не стану, даже как перечень фактов. Нужно либо перечислять все, либо ограничиться одной фразой. Психологи советуют исповедоваться чистому листу, если на сердце тяжко, но я мараю бумагу уже больше часа, а облегчения никакого, и посему, ограничусь одной-единственной, итоговой для нашей с Ларисой семейной жизни фразой: в августе мы оформили развод.

Друг Ларисы, господин баскетбольного роста с боксерскими кулаками по имени Артур, организовал исключительно поспешный размен жилплощади. Мне досталась однокомнатная малогабаритка в Митине, а Лариса с Артуром заселились в двухкомнатные апартаменты на Динамо.

Унизительно и смешно, но я не смог отказаться и помогал перевозить собственную мебель с Чистых прудов в сталинский дом недалеко от стадиона. Что не поместилось в их хоромы, то и уехало со мной в митинскую железобетонную хибару.

Слава тебе, господи, у меня остался подлинник Шишкина. Невзрачную картину в облупившейся рамке я берег на черный день, и вот этот день настал.

Я продал пейзаж, полученных за Шишкина денег хватило на мелкий необходимый ремонт в квартире, и на жизнь еще осталось. Я сумел нормально поговорить по телефону с сестрой, приврал немного, но в общем и целом нашел понимание. Нежданно-негаданно улучшились дела на работе. Мне предложили заняться переводами научных статей, посулив приемлемые расценки.

Я постепенно обживался, привыкал к новому и успокаивался. Вчера утром я посмотрел в зеркало и сам себе улыбнулся. За сегодня, до девяти вечера, я перевел две трети статьи об особенностях растительности в лесотундре. В девять с минутами в мою дверь постучали. Дверной звонок я так и не наладил.

Накинув поверх пижамы халат, я побежал к двери, спросил: «Кто там?» Мне ответили, что соседи снизу сказали, что я их заливаю. Дверного «глазка» у меня нет, да и будь он, все равно я не успел познакомиться со всеми новыми соседями. Я доверчиво открыл дверь, и началось светопреставление.

Ко мне в квартиру ворвались коротко стриженные молодчики. Детали их вторжения я помню смутно. Голова была как в тумане, очки мои запотели, я вспотел от страха, и меня трясло, зуб на зуб не попадал.

Бандиты затолкали меня из прихожей в комнату, они орали хором, все сразу. До меня долго и с трудом доходило, в чем, собственно, дело, а когда я начал соображать, чего им от меня надо, я пришел просто в неописуемый ужас.

Лариса поклялась этим бандитам, что передала мне 40 000 американских долларов. Якобы я ее шантажировал, якобы документы по размену трехкомнатной на Чистых прудах оформлены неправильно и я требовал «законные» отступные, угрожая судом.

До меня дошло, что Ларисин друг Артур обманул бандитов, которые ворвались ко мне в квартиру, как раз на 40 000. Как он их обманул, я так и не понял.

Бандиты требовали, чтобы я вернул их деньги. Они пообещали смерть долгую и мучительную, если я пожалуюсь на них в милицию, и быструю, легкую смерть, если я завтра к вечеру не соберу деньги.

Мне рта не дали раскрыть, слова вымолвить не позволили. Напоследок пообещали «опустить на квартиру», на эту, однокомнатную, если собранная сумма будет меньше требуемой, и еще они сказали, что «все по чесноку», я, типа, не знал, откуда у Артура деньги, получается, меня он «подставил», поэтому мне, «барыге», и отпущены сутки на «разруливание».

Они исчезли внезапно, как по мановению волшебной палочки. Хлопнула дверь в прихожей, и я пополз к тумбочке, в которой храню лекарства. Трясущейся рукой я вытянул все три ящика, вывалил на пол всю свою домашнюю аптеку. Я сунул под язык таблетку валидола, подобрал склянку с валокордином и, лежа, всю ее высосал.

Они ворвались в 21 с минутами, их набег длился не больше четверти часа, а в себя я пришел только к полуночи. Временами я плакал, размазывая сопли по лицу. Подозреваю, что, лежа на полу со склянкой валокордина, как с соской, я периодически терял сознание. Я лежал, прижав коленки к животу, прикрыв локтем голову, и мне хотелось снова стать маленьким и чтобы у меня были большие и сильные братья.

В полночь я совладал с собой, встал и пошел к телефону, разгребая босыми ногами рассыпанные по полу упаковки с таблетками.

Я передвигался по квартире как зомби. Нашел возле телефонного аппарата записную книжку. Отыскал цифры телефонного номера Ларисы и Артура. Потыкал пальцами в кнопки набора номера, послушал длинные гудки и дал отбой.

Я набирал их номер, считал длинные гудки, давал отбой и снова набирал. Так продолжалось долго, около часа.

Чтобы успокоиться, я решил хотя бы бумаге рассказать о том, что со мной случилось вечером во вторник, 25 октября. И еще я хочу оставить после себя письменный документ, я боюсь не дожить до утра, у меня болит сердце.

Зря я начал издалека. Я выдохся раньше времени, я исписался, пока добрался до сути.

Сейчас глубокая ночь с 25-го на 26-е, со вторника на среду. Поток моего сознания мутнеет. Пора заканчивать. В груди тупо ноет сердце, но тянет в сон.

Все-таки правильно, что я взялся за перо, хотя бы усну. Если я умру во сне, прошу передать эти записи в милицию.

23 октября. Среда

Я спал всего несколько часов. Я проснулся в 6 утра от головной боли. Тяжесть в затылке явно свидетельствовала о повышенном артериальном давлении. В россыпи лекарств на полу я нашел упаковку анаприлина и принял сразу 2 таблетки.

Я набрал телефонный номер бывшей жены. Хлынувший в вены адреналин вызвал дрожь в пальцах. Гормон страха вступил в борьбу с анаприлином, в результате чего сердечная мышца работала с перебоями.

Телефон в апартаментах Ларисы и Артура на Динамо не отвечал. Я набирал номер 10 раз и считал длинные гудки, каждый раз до 10.

Я оделся, я еле справился с пуговицами и «молниями», шнурки ботинок я завязал как попало, тугими, варварскими узлами.

На улице было еще темно, когда я вышел из дому. Я намеревался поехать на Динамо. Я вел себя глупо. Я действовал как сумасшедший.

Возле автобусной остановки собралась толпа, и я пошел по автобусному маршруту к метро пешком. Я позабыл о том, что можно взять такси. Неадекватное поведение становилось для меня нормой.

Я заметил подсвеченную лампочкой вывеску отделения милиции. Я помнил угрозы бандитов, но ноги сами понесли мня к отделению. Дежурный милиционер переписал в специальный журнал данные моего паспорта, но долго не мог понять, зачем я пришел. В этом я сам виноват, я говорил путано и невнятно. Дежурного нервировало мое блеяние. И все закончилось тем, что я разрыдался. Тогда меня, плачущего, отвели в кабинет на 2-м этаже. Мне принесли воды и вежливо попросили подождать.

Я ожидал незнамо чего, выпил всю воду из графина и сумел обуздать истерику. Я протер стекла очков и выцедил из опустевшего графина последние капли на носовой платок. Платком я вытер лицо. Мои непослушные пальцы пригладили остатки волос на голове. Я сморкался во влажный платок, когда в кабинет вошел мужчина средних лет, одетый в мятый костюм и с засаленным галстуком на плохо выбритой шее. Я поднял глаза, увидел морщинистое, немного одутловатое лицо, и мне вспомнилось прозвище, которое видеофанаты времен перестройки присвоили американскому киноактеру Чарльзу Бронсону – «Жеваный». Вошедший в кабинет Жеваный представился коротко, назвался «Опером».

Жеваный Опер спросил о моем самочувствии. Я его поблагодарил за воду и за этот вопрос, собрался с духом и все ему рассказал про вчерашний бандитский налет.

Когда я закончил, когда выговорился, Жеваный меня обнадежил. Опер охарактеризовал мою вчерашнюю трагедию как «типичную понтяру». Бандиты приходили вовсе не за мифическими 40 000. Доллары являются предлогом, чтобы меня «опустить на квартиру». Опер не исключал, что сам Артур и организовал «наезд на лоха».

Я воспрянул духом, мне казалось, что сейчас бывалый Жеваный Опер попросит сообщить адрес Артура и начнется профессиональная работа карательных органов. Я смотрел по ящику отдельные эпизоды телесериала «Улицы разбитых фонарей» и отождествлял Жеваного с добрым опером Лариным, с героем популярного сериала. Я ждал от Опера слов благодарности в свой адрес, похвалу за то, что я нашел в себе силы и обратился к служителям закона, но мужчина в мятом костюме совершенно неожиданно для меня заявил, что «кидалово с распальцовкой» по инициативе афериста Артура всего лишь одна из версий произошедшего.

Мужчина в засаленном галстуке поставил ногу на краешек стула, на котором я сидел. Он нагнулся ко мне, приблизил свое плохо выбритое лицо к моему потному и приступил к допросу. Из его рта дурно пахло гнилым зубом.

Он спрашивал обо всем и вразнобой. Его интересовала моя должность в МГУ и мои родители, а также источники моих доходов и еще много всякого, подчас совершенно второстепенного, с моей точки зрения.

От дурного запаха из его рта меня мутило, но я боялся отворачиваться. Глядя в холодные глаза Жеваного, я отвечал честно и подробно на все его вопросы. Я чувствовал себя кроликом, которого загипнотизировал удав. Я впал в ступор. Я не понимал, что и зачем происходит. Мои пальцы онемели, у меня пересохло в горле. Сердце билось через раз, я мечтал о внезапной смерти.

Вопросы Опера иссякли, и он сделал чудовищный вывод. Он предположил, что я, я сам, организовал вчерашнее бандитское вторжение. По его версии, я прикидываюсь жертвой, чтобы скомпрометировать Артура и таким образом отомстить Ларисе.

Голова моя пошла кругом, сердце остановилось, я закатил глаза и перестал дышать, а Жеваный Опер, совершенно игнорируя мое предобморочное состояние, предложил сделку: «Гони штуку баксов, и я завожу дело на бандюков. Идем ща к тебе на хату, отслюнявишь бабки, и я вызову наряд для засады и твоей, ботаник, персональной охраны. О’кей?» Я не помнил и не пытался вспомнить, сколько денег у меня оставалось в заначке, но я кивнул головой, я согласился.

Мы вышли из отделения милиции, Жеваный попросил меня «назвать адрес проживания», и я сказал, где существую нынче. Согласно прописке. Опер прекрасно ориентировался в топонимике микрорайона, он обрадовался, что идти нам недалеко, и предложил срезать путь, пройти через стройку. Мне было абсолютно все равно, как идти, я понуро и послушно кивнул.

Жеваный повеселел, он шагал широко и курил на ходу «Мальборо», а я плелся сзади, жалкий и безразличный ко всему на свете. Кажется, в психологии аналогичное моему состояние называется «дистресс».

Мы подошли к недостроенной многоэтажной громадине. Опер нашел дыру в заборе, я еле протиснулся между шершавыми досками. Стройка была запущенной, половина многоэтажки возвышалась над котлованом для закладки фундамента второй половины жилого улья. Я не увидел строителей и не заметил сторожей. Стройка была безжизненной, если не считать одинокой дворняги месяцев шести от роду, почти щенка.

Мой провожатый не поленился нагнуться, он подобрал осколок кирпича и бросил его в щенка, который бежал к нам, приветливо виляя хвостиком. Щенок слишком поздно сообразил, что Жеваный представляет для него опасность. Осколок кирпича попал несчастному животному в лапу. Щенок жалобно завизжал, обиженно заскулил и поскакал прочь, поджав подбитую лапу, а из-за угла недостроенного дома вышел, преградив нам дорогу, оборванец.

«Пошто песика забишаешь?» – шепеляво спросил оборванец и двинулся нам навстречу. Он пошатывался и прихрамывал, у него было бледное, заросшее нечесаной бородой лицо и широко открытые глаза безумца. Я подумал, что это либо бомж-наркоман, либо сумасшедший юродивый.

Жеваный обругал матом бомжа с безумными глазами и с ленцой нагнулся за следующим кирпичным обломком, а оборванец жутко захохотал и ускорил неровный шаг. Жеваный метнул в бомжа кусок кирпича, оборванец увернулся и побежал прямо на нас. Он бежал как-то странно, вприпрыжку, но очень быстро, лохмотья развевались за его спиной, как плащ по моде Средневековья. Он выглядел ирреально, словно оживший персонаж с полотна Брегеля.

Жеваный полез за пазуху, я думаю, за оружием. Жеваный отступил на шаг, наткнулся на меня и чуть не упал. Он – чуть, а я потерял равновесие и свалился, а хохочущий оборванец, раскинув руки в стороны, как крылья, прыгнул.

Сумасшедший оборванец сбил Жеваного с ног и сам упал сверху. Опер упал на меня, и страшный бомж подмял под себя нас обоих. Я увидел прореху в нечесаной бороде, я не сразу понял, что это разинутый рот безумца. Из этого огромного рта тоже пахло гнилью. Бородатая голова с блюдцами выпученных глаз качнулась, желтые зубы едва не впились в шею Оперу. Жеваный каким-то чудом сумел избежать укуса, и тогда зубы цвета осенней листвы полоснули по моей щеке.

Острая боль разбудила во мне древний как мир животный страх, ужас плоти, страстное желание вырваться во что бы то ни стало из объятий бородатого чудовища.

Я не помню, каким образом мне удалось вылезти из-под пресса двоих борющихся мужчин. Не помню, как я выбрался с заброшенной стройплощадки, как отыскал дорогу к дому. Помню только кровь на прижатой к щеке ладони, шарахающихся от меня прохожих и свист ветра в ушах.

Очутившись дома, я запер дверь на все замки и задвижки, кое-как, держась за стенку, добрался до кухни, где припал к водопроводному крану. Я пил холодную воду, пока меня не затошнило. Я еле успел добраться до туалета, где меня вырвало, вывернуло наизнанку. Изнеможенный, я опустился на край ванны, посмотрел на свое отражение в зеркале.

Из зазеркалья в меня вглядывался лысый толстяк с распоротой щекой. Тварь дрожащая, которой не выжить в этой действительности. А если все равно не выжить, тогда зачем продлевать мучения? Толстяк в зеркале скосил глаза, обшарил взглядом полочку над раковиной. Его взгляд наткнулся на электробритву, и слюнявые губы улыбнулись – такой бритвой не вскроешь вены, а подходящей веревки, чтобы повеситься, чтобы выдержала жирную тушу, в доме точно нету.

Видеть собственное отражение, отождествлять себя с этим отвратительным созданием в зазеркалье было невыносимо. Я смежил веки. Я вернулся на кухню. Не открывая глаз, я нашарил шпингалеты на оконной раме. Я собирался открыть окно и выпрыгнуть с шестого этажа. От вечного покоя меня отделяли стекла и грань толщиной в подоконник.

Я вцепился в шпингалеты, я закинул ногу на подоконник и потерял сознание. Я не справился даже с таким простым делом, как самоубийство.

Сознание ко мне вернулось, когда на улице было уже темно. Я лежал на кухне, на липком линолеуме, и встать мне удалось не сразу.

Я не знаю, приходили бандиты или нет. Я не мог слышать их стук в дверь, я находился в забытьи, весь день и вечер я пролежал в обмороке.

Я не знаю, приходили из милиции или еще нет. Дежурный по отделению видел, как мы ушли вместе с Жеваным. Не знаю, нашли или нет труп Жеваного, но я не сомневаюсь, что чудовище в лохмотьях его загрызло.

Теперь я знаю, что существуют градации страха. Я боюсь думать о том, что, пока я лежал без чувств, ко мне приходил и скребся под дверью человекозверь, зубы которого оставили отметины на моей щеке.

Прошу верить моим записям! Я не сумасшедший! Мне плохо, у меня жар. Температуру я не мерил, но она очень высокая, я чувствую. Я очнулся после обморока, увидел на кухонном столе вчерашние записи и сел писать. Вчера я исповедовался бумаге и в результате сумел заснуть, и сию минуту глаза мои слипаются, но, я думаю, сегодняшней ночью виной тому не столько графотерапия, сколько повышенная температура. Быть может, мне наконец-то повезет, и я умру во сне.

24 октября. Катарсис

Зигмунд Фрейд назвал «катарсисом» один из методов своей психотерапии. В сочинении Аристотеля «Поэтика» то же понятие трактуется как «очищение», в том числе и при помощи страха. Чудо очищения произошло со мной в ночь со среды на четверг, с 23-го на 24-е октября. Засыпая, я молил провидение о смерти, а проснулся совершенно другим, жаждущим жить и наслаждаться!

Проснулся я засветло. Я спал, сидя за кухонным столом в неудобной позе, подложив руку под голову, но мышцы за ночь не затекли, и самочувствие было просто прекрасным.

Кухню и свои вчерашние записи я видел скверно, что меня, куру близорукую, нисколько не удивило. Я принялся искать очки и обалдел, когда выяснилось, что стекляшки у меня на переносице. Я снял очки, и мутная пелена спала с глаз! Я видел без очков лучше, чем до сего дня сквозь искажающие действительность стеклышки!

Я заснул в верхней одежде и в уличных ботинках, но разоблачаться и переобуваться не стал, поскольку сразу по пробуждении ощутил непреодолимо острую потребность в пище. Я чуть было не сорвал с петель дверцу холодильника.

Жмурясь от удовольствия, я съел кусок сырого мяса, слопал сырой антрекот, купленный днем во вторник в отделе «Кулинария» ближайшего супермаркета. Не пойму, отчего я раньше не пробовал есть сырое мясо, это так вкусно, не передать! Я съел замороженные пельмени из запасов в морозильнике. Они мне понравились меньше, чем антрекот, но и твердые мясные комочки в замороженном тесте имели свою прелесть, они хрустели на зубах, я их грыз и запивал простоквашей. Гораздо меньше удовольствия мне доставило поглощение сырой рыбы и постного творога, а овощи и фрукты я вообще больше не воспринимал как пищу.

Я массировал булькающий, требующий дополнительного сырья для переработки живот, а мои челюсти перемалывали последний кусочек сыра, когда раздался требовательный стук в дверь, что отделяла мою убогую келью от большого мира. Мне было совершенно все равно, кто пришел, бандиты или милиция. Пусть даже притащился человекозверь в своих мерзких лохмотьях. Слизывая с губ сырые крошки, я пошел открывать.

Это пришли бандиты. Стоило мне щелкнуть последней задвижкой, как стриженые молодчики гурьбой повалили в прихожую, оттесняя меня к коридорчику в единственную комнату. Последний запирал входную дверь, а первый в это же время схватил меня за грудки и начал орать.

Не имею возможности воспроизвести его ор, я его не слушал, не вникал в смысл. Он брызгал слюной мне в лицо, теребил одежду у меня на груди, а во мне закипала дикая злоба. Я их ненавидел, этих новых хозяйчиков новой России, где интеллигент в пятом колене вынужден влачить жалкое и бесправное существование, а этим выродкам все можно и все дозволено. Мой прадед коллекционировал живопись, мой дед проектировал Днепрогэс, отец носил звезду Героя, а этих зачали пьяные свиньи, давя клопов на грязных простынях. Я прилежно учился в школе, я корпел за конспектами в университете, а эти щупали подружек на дискотеках и лакали портвейн.

Позавчера я воспринимал налетчиков как единый смертельно опасный организм, сегодня, с трудом контролируя градус собственной злости, я их всех рассмотрел подробно.

Их пятеро, всего лишь. Ближе к окну встал прыщавый мордоворот в кожаной куртке. Возле моего дивана переминается с ноги на ногу самый высокий и самый коротко остриженный. У порога комнаты стоит, прислонившись к дверному косяку, совсем молодой парень с первым пушком под оттопыренной верхней губой. Прямо под люстрой ухмыляется узкоглазый монголоид в длиннополом пальто. Лидер банды, маленького роста и горбоносый, теребит мои одежды и орет мне в лицо. Позавчера они орали все разом, если мне не изменяет и ежели меня не обманывает память.

Бандитский лидер старше всех остальных. Ему, должно быть, за тридцать. Он выбрит чище братков, и у него на шее сбоку отчетливо видна набухшая, пульсирующая жилка.

Пишу и заново переживаю момент истины, когда вздрагивающая вблизи моего лица нежная и тонкая уязвимая жилка подсказала мне, как реализовать свою злость.

Главный бандит, горбоносый крикун, встряхнул меня особенно яро, и моя перекипевшая злоба выплеснулась наружу. Я выдохнул злобу, позволяя челюстям разжаться, я обхватил руками плечи горбоносого, обнял его, прижал к себе. Я наклонил голову, я впился зубами в соблазнительную жилку, и в рот хлынуло теплое, дурманящее, солоноватое. Больше всего я жалел о том, что некогда утолить жажду, что приходится разжать челюсти и оттолкнуть от себя горбоносого.

Мне пришлось его толкнуть в сторону молодого у порога, который опомнился раньше остальных и достал из кармана черных джинсов нож с выкидным лезвием. Едва узкое лезвие выскочило из наборной рукоятки – горбоносый на него напоролся, как жертвенный баран на шампур.

Следующим опомнился и начал действовать узкоглазый в модном пальто. Он сделал длинный шаг-выпад, его плотно сжатый кулак полетел точно мне в голову.

Я увернулся от тугого кулака узкоглазого, мои челюсти поймали его запястье, я стиснул зубы и услыхал удивительно приятный хруст.

Когда я учился в МГУ, был у нас в группе рыжий студент, паренек не от мира сего. Рыжий чрезмерно увлекался Карлосом Кастанедой и экспериментировал с разными наркотиками. Экспериментатор рассказывал, что иногда «под кайфом» мозг начинает работать в ускоренном режиме и возникает иллюзия замедления времени. Рыжий сетовал, что тело не может работать в унисон с мозгом. Он мечтал когда-нибудь победить время. Он проиграл, победили наркотики. Рыжий умер, а во мне, пережившем катарсис, воплотились его мечты и без всяких «травок»! Бандиты двигались как в замедленном кино, я же все успевал и при желании мог обогнать ветер.

Я сломал челюстями запястье узкоглазому. Все мои силы, и челюстей в том числе, увеличивались прямо пропорционально моим скоростям. Обгоняя ветер, я сеял бурю.

Я схватил пальцами сломанное запястье и выворачивал руку узкоглазому, пока она дважды не хрустнула в локте и один раз в плече. Мои зубы полоснули по его шее, я двигался быстрее самых быстрых ураганов к прыщавому мордовороту возле окна.

Прыщавый тупо моргал. Подозреваю, я настолько быстро перемещался, что он вообще перестал меня видеть.

У нас на биофаке протирает штаны лаборант, увлеченный восточными единоборствами. Как-то за кружкой чая он поведал мне, что Брюс Ли умел наносить четыре удара за одну секунду. При такой частоте ударов оппонент не имел физиологической возможности видеть кулаки Брюса.

Я двигался быстрее, чем Брюс молотил кулаками. Как бильярдный шар, я стукнулся о Прыщавого, он полетел в окно, а я изменил траекторию движения.

Стекла еще только подернулись паутиной трещин, прыщавый еще парил в затхлом воздухе моей комнатушки, а я уже прикончил дылду возле дивана. Его я повалил животом на пол, оседлал и, взявшись за его уши, тыкал мордой в рассыпанные позавчера лекарства. Его голова громко стучала о паркетную доску, к кровавому месиву на месте морды прилипали кругляшки таблеток, а я смеялся, его красная в белую крапинку таблеток образина насмешила меня до коликов.

Смех вывел меня из ускоренного режима, и бабины с кинопленкой жизни завертелись с обычной скоростью 24 кадров в секунду. Разбилось оконное стекло, Прыщавый полетел вниз с 6-го этажа. Сделала последний вздох голова, которую я держал за уши, в прихожей щелкнула задвижка. Я совсем забыл о молодом безусом бандюшонке, который опомнился первым и на ножик которого напоролся главарь шайки. Молодой мерзавец убежал в прихожую, он пытается улизнуть из квартиры.

Передвигаясь обычно, даже несколько медленнее обычного, я вышел из комнаты. Бандитский недоросль справился с задвижкой, но входная дверь ему не поддавалась, отказывалась открываться. Когда бандиты ко мне вломились, последний, быть может, этот самый недоросль, закрыл задвижку, а мой французский замок закрылся автоматически. Юный придурок не сообразил крутануть колесико французского замка, он понапрасну дергал дверную ручку, зря толкал дверь плечом.

Услыхав мои неторопливые шаги у себя за спиной, бандюшонок прекратил всякие попытки вырваться. Он вжался в угол, опустился на корточки и прикрыл голову руками. Он захныкал, как маленький ребенок, и мелко затрясся. Точно так же плакал и я совсем недавно, когда был тварью дрожащей, недостойной того, чтобы жить. Мир перевернулся, мы поменялись местами, и с сего октябрьского дня не я боюсь, а меня боятся. Справедливость восторжествовала!

Я читал в какой-то книжке, сейчас не вспомню, в какой именно, как зэки вступают в половую связь со свиньями. Не думаю, что заключенным приятно видеть хрюкающее и покрытое щетиной животное во время полового акта, но эротические потребности подталкивают зэков к зоофилии и вынуждают преодолевать брезгливость.

Мне был противен и отвратителен бандитский юнга, но передвижения в ускоренном режиме отняли слишком много энергии, а инстинкты подсказывали, как восполнить потери. Инстинкты оказались сильнее брезгливости.

Деморализованный страхом юнец совсем не сопротивлялся. Жилка на его грязной шее была еще более набухшей, чем у горбоносого главаря, и бешено пульсировала. Я выпил из него все, до последней капли, я испытал поистине райскую эйфорию, и теперь мне известно, какова жизнь на вкус.

Году в 94-м или в 95-м я случайно посмотрел документальный видеофильм, посвященный процессу умирания. Кажется, он назывался «Лики смерти» или как-то по-другому, сейчас не вспомню. Там были кадры, запечатлевшие, как гурманы лакомятся мозгом живой обезьянки. Меня прежнего эти кадры потрясли и ужаснули. Собственно, только эти кадры я видел из всего фильма. Едва я их увидел, сразу выключил видеомагнитофон. Но я сегодняшний произвел переоценку ценностей, и отныне мне доступно понимание утонченности пиршества за кулисами общепринятых моральных норм и устоев.

Я чистил зубы в ванной комнате, когда послышался стук в прихожей. Я навострил уши – услышал сквозь стук-стук-стук в дверь крик-приказ: «Откройте, милиция!»

Человекосвиньи с улицы вызвали милицию по поводу выброшенного мною прыщавого или же мильтоны уже искали меня по поводу дела Жеваного Опера и мимоходом увидали разбитое окошко и прыщавого покойника, обстоятельства прихода милиционеров мне были безразличны.

Я взглянул на отражение в зеркале и залюбовался господином в полном расцвете сил. Господин в зеркале заметно похудел всего за одну ночь. А сколько было зря потрачено денег на средства для похудения вчерашним рабом из зазеркалья! Сегодняшний господин нисколько не походил на вчерашнего раба. Господин, отражающийся в зеркале, держал спину прямо, стоял твердо, гордо расправив плечи. Царапины на щеке делали его еще более привлекательным, еще больше мужественным. Впервые за многие годы я сам себе нравился и сам себя уважал. Мне было несказанно приятно отождествлять себя с отражением в зеркале.

Лицо я чисто вымыл, бурые пятнышки крови на одежде почти незаметны. Все хорошо, все прекрасно! Довольный собой, я вышел из ванной комнаты. Я заглянул в кухню, взглянул на вчерашние записи и прочитал последние строчки. Мне стало искренне жалко себя прошлого. Я спрятал тетрадь с записями за пазухой, сунул в карман дешевейшую из дешевых шариковую ручку и пошел в комнату.

Во входную дверь с лестничной площадки стучали нервно и настойчиво, а я, спокойный как никогда, шарил по карманам мертвых бандитов. Я искал их бумажники и кошельки, находил и экспроприировал бандитские денежки.

«Мы сломаем дверь!» – пообещали мильтоны на лестничной площадке, а я как раз нашел в брючном кармане горбоносого главаря пистолет.

Я не служил в армии по причине дефекта зрения (былого дефекта! Как приятно писать это слово – «былого»!), и от занятий на военной кафедре я был освобожден. Я скверно разбираюсь в оружии. Пришлось напрягать память и вспоминать школьные уроки начальной военной подготовки.

Во входную дверь сильно стукнули, наверное, ногой, а я отчасти с помощью военрука из воспоминаний, отчасти по наитию понял, где чего у пистолета, и снял оружие с предохранителя.

В дверь стукнули сильнее, с потолка в прихожей посыпалась штукатурка. Я отступил в комнату, прижался к стенке, я держал пистолет обеими руками, согнув локти, дулом к потолку.

Входная дверь сорвалась с петель, и я ввел себя в состояние ускоренного режима действий.

Я вскочил в прихожую, увидел падающую дверь, сквозь витающую в воздухе штукатурную крошку рассмотрел мильтонов на лестничной площадке и открыл беглый огонь.

Сначала я пристрелил милиционера с автоматом. Его палец слишком медленно по сравнению с моим нажимал на курок. Я попал ему в лоб. С трех шагов, которые нас разделяли, промахнуться было трудно. Его палец все-таки дожал курок, но автоматные пули прошили стенку прихожей в метре от меня.

Вторым выстрелом я убил мильтона с таким же, как и у меня, пистолетом. Выпущенная мною пуля толкнула его в грудь, и он стал заваливаться на милиционера, которого я расстрелял первым.

Упала входная дверь, придавив утолившего мою жажду, безжизненного бандюшонка, все еще оседал за порогом мильтон с автоматом, заваливался на убитого вторым выстрелом. Я прицельно израсходовал оставшиеся в обойме патроны и вырвался из взвеси оседающей штукатурки в прохладу лестничной площадки.

Ставший бесполезным пистолет я швырнул в мильтонов, которые притаились на ступеньках, что вели к лестничной площадке этажом ниже. Я двигался гораздо быстрее брошенного оружия, я перегнал вращающийся в воздухе пистолет, я мчался вплотную к перилам, а группа милиционеров в засаде прижималась к стенке.

Я вихрем преодолел все лестничные пролеты и невидимым призраком выскочил на улицу.

В нормальный временной режим я вернулся, свернув за угол своего дома. Отрадно, что моя парадная была крайней, иначе пришлось бы потратить больше половины всех энергетических резервов обновленного организма.

На дворе бушевал ветер, который я теперь умею обгонять. Ветер швырял в мое разгоряченное лицо хлопья мокрого снега. Октябрь вел себя как его старший брат ноябрь, мое же поведение было примерным. Я учтиво уступил дорогу пожилой человекосвинье, я перешел проезжую часть на зеленый сигнал светофора и скромно вытащил из кармана экспроприированную у бандитов зеленую бумажку. Стодолларовая бумажка, как финишный флажок, тормознула приличную иномарку. Пять минут объективного времени с момента моего замедления, и я уже сижу в престижной машине рядом с солидным частным извозчиком. Мильтоны на лестнице, которых я пощадил, вряд ли успели хотя бы спуститься до дверей парадной.

Я велел извозчику ехать за город, я назвал адрес нашей бывшей дачи. Мы ехали и разговаривали по-приятельски.

На подъезде к даче, которую мама продала прежде, чем навсегда покинуть Москву, есть развилка, где от шоссе ответвляется тихая лесная дорожка. Я настоятельно посоветовал водителю свернуть с асфальта шоссе на грунт дорожки, я сказал, что так мы сэкономим время в дороге. Он свернул, мы отъехали от шоссе с километр, и я попросил остановиться на минутку, сославшись на то, что хочется опорожнить мочевой пузырь. Он остановился, и я выпил его жизнь.

Едва я сел в иномарку, меня манила жилка на шее солидного извозчика. Она была видна слабо, она пряталась под кожными покровами, как сексуальная молодица под одеждами. Я поддался соблазну, я насладился и переполнил себя энергией.

Кушать, чего-то жевать мне совсем не хотелось. В желудке приятная сытость от сока чужой жизни, от ее квинтэссенции. Я поменялся с мертвым частным извозчиком верхней одеждой, забрал его кепку и деньги, в том числе и бандитские 100 долларов.

Возвращаясь к шоссе, я умыл губы хлопьями мокрого снега. Зеленая бандитская бумажка помогла поймать новую машину, я велел ехать в Москву, на Ленинградский вокзал.

На привокзальной площади пришлось распрощаться со стодолларовой купюрой. Я вышел из машины и окунулся в суету и сутолоку. Я читал в «МК», что у Ленинградского вокзала торгуют дешевыми проститутками, и решил проверить, так ли это на самом деле. Оказалось, что так.

Пару минут всего лишь потоптался возле ларьков, и ко мне подошла человекообразная свиноматка в пуховом платке, предложила «девочку» за 600 рублей. Я посулил ей премию в 50 долларов, если в дополнение к «девочке» устроит еще и отдельную квартиру на остаток сегодняшнего дня и до завтрашней ночи. Сутенерша, попросив обождать, юркнула в толпу. Я недолго стоял, вращаясь, как флюгер, подставляя спину изменчивому ветру. Баба в платке вернулась минут через семь-восемь вместе с малолетней проституткой и с ключами от отдельной квартиры. Торговка живым товаром, розовенький поросеночек с напомаженными губками и я, господин с деньгами, отправились на квартиру для разврата.

Дорогой я заглянул в магазин, купил вина для поросеночка и кусок замороженной говядины. Жевать по-прежнему не хотелось, но кто меня знает, а вдруг желудок потребует мяса. Чтобы оправдать покупку говядины, я спросил у девочки-поросеночка, умеет ли она готовить. Розовая свинка с напомаженными губками кивнула головкой.

В запущенной и пропахшей кислыми щами квартире сутенерша взяла с меня предоплату и оставила номер телефона, по которому я должен позвонить, ежели решу уйти раньше завтрашнего утра. Сутенерша предупредила, что закроет дверь снаружи и что изнутри входную дверь мне не удастся открыть.

В пропахшем щами притоне, к счастью, работал душ. Попрощавшись со свиноматкой-сутенершей, я велел девочке-поросеночку раздеться и как следует вымыться. Девочка попросила взять с собой в душ бутылку купленного мною вина, я разрешил.

Снимая с себя промокшие под ранним снегом одежды, я второй раз за сегодня вспомнил про зэков, которые вступают в половую связь с настоящими свиньями, и улыбнулся – иметь контакт с поросеночком в переносном смысле все же гораздо приятнее, чем в буквальном.

Я давно не имел самку, я дал проститутке две зеленые бумажки и попросил, чтобы она постаралась. Молодость вокзальной шлюхи вполне компенсировала издержки ее образа жизни. Она еще не успела превратиться в девочку-старушку, и даже ее зубы до сих пор миновал кариес. Я не боялся от нее заразиться венерическими заболеваниями или подхватить СПИД, инстинкты мне подсказывали, что сок жизни, дарующий мне энергию, способен одолеть любые болезни.

Самочка старалась самозабвенно. Она хрюкала, изображая экстаз, она всего меня облизала шершавым кончиком языка начиная от пальцев моих ног и заканчивая мочками ушей. Она прилежно и умело доминировала, а я не мог оторвать взгляда от ее шейки. Синие прожилки под тонкой бледно-розоватой кожицей возбуждали меня гораздо больше острых сосцов и детского лобка.

Я впервые был с самочкой значительно моложе себя, и я согласен с Набоковым – человекообразные поросята гораздо очаровательнее хрюшек постарше. Но я опытным путем убедился, что соитие с кем бы то ни было преступно даже сравнивать с наслаждением пития соков жизни.

Я с трудом удержался, чтобы не испить ее сразу. Я оставил ее на потом. Я велел ей спать и ушел на кухню, воняющую щами, дабы написать о сегодняшнем судьбоносном дне. Сейчас я закончу эпистолярное развлечение, вернусь к ней в постельку и позволю себе вкусить райское блаженство. Это станет моим новым, воистину божественным опытом, потому что, прикасаясь к ней губами, я не буду испытывать того привкуса отвращения, который имел место в случае с бандитским недорослем и водителем иномарки.

Завтра с утра я отправлюсь на Динамо. Я найду, я выслежу Ларису с Артуром, и им несдобровать! Я не стану убивать их сразу, пускай сначала отдадут деньги. Сумма в 40 000 долларов придумана не мной, но эта сумма меня вполне устроит. Я заставлю их дать мне 40 000, а после убью. Сначала Артура на глазах у Ларисы, а потом и бывшую жену, бывшую продавщицу глупых книг.

Я не знаю, где проведу следующую ночь, но я убежден, что участь жалкого бомжа мне не грозит. Я намереваюсь жить богато, долго, счастливо и ни в чем себе не отказывать.

Все! Нету мочи больше терпеть. Я долго оттягивал миг удовольствия, довольно на сегодня мемуаристики, возвращаюсь к своей свинке, в теплую постельку. Сейчас я разбужу ее и велю быть податливой, как воск, покорной, как глина. Я войду в нее и для начала нежно поцелую тонкую шейку, прильну губами к теплому розовому мрамору с голубыми прожилками. Губы почувствуют биение ее пульса, сначала я ласково прикушу ее хрупкую шейку, я медленно потяну зубами ее мраморную кожицу, я буду сдерживаться, играть с ее шеей, сколько смогу. Пишу, а сам дрожу от предвкушения счастья.

Единственное, что огорчает, – я не сообразил купить зубную щетку и пасту в ларьках у Ленинградского вокзала.

25 октября. Пятница

Я услышал, как поворачивается ключ в замке входных дверей, и проснулся.

Я отодвинулся от остывшей к утру молодой свинки, сел на ложе развратных наслаждений и накрыл одеялом посиневшего поросеночка, уже негодного к употреблению. Я укрыл прелестную покойницу с головой и расправил края одеяла, чтобы спрятать бурые пятна на подушке.

Замок открылся, и я услышал топот нескольких пар торопливых ног, а спустя секунды увидел двух мордастых мильтонов и свиноматку-сутенершу.

«Он снасильничал мою девочку!» – завизжала «мамочка», указывая на меня пальцем.

Я улыбнулся. Моим губам было немного больно, в уголках присохли коричневые корочки запекшейся крови. Я облизнул губы и спросил:

«Вы тоже хотите получить от меня сорок тысяч долларов?»

Они не поняли моего вопроса, и я сдернул одеяло с кровати. Мордастые мильтоны разинули рты, а «мамочка» завизжала так, как будто я уже вспарываю зубами ее дряблую шею.

Милиционер слева от «мамочки» потянулся к кобуре, и я...»

Лось уронил тетрадь, вскочил с полукресла. Тетрадь шлепнулась на столешницу антикварного столика, закрылась и свалилась на пол, на медвежью шкуру. Полукресло покачнулось, но устояло. А Лось побледнел и дрогнувшей рукой полез во внутренний карман кожанки.

– Лось, блин косой, ты че? – Под Думом застонала кровать. Дум рывком перевел свое мощное тело из положения лежа на боку в позицию сидя, спустив ноги на шкуру белого медведя. Пока садился, вырубил телевизор, бросил на подушку пульт, не глядя, схватил оружие. Дум глядел на Лося. Во все глаза. Оттопырив губу и разинув рот. – Ты че, в натуре, братан?..

– Надо линять, – дрожащая рука Лося вытащила из внутреннего кармана куртки гранату. Бледное лицо повернулось к Думу. – Линяем через окно.

– Дык... – Дум мельком глянул на запястье левой руки с обрезом, на часы. «ТТ» в правой лапе Дума указал цилиндром глушителя на циферблат. – Без восьми двадцать три, клиент скоро...

– Клиент близко! – перебил Лось. – Линяем, пока не...

– Ты че кричишь-то?! Сбрендил? Ты...

– Поздно! – Лось вырвал зубами кольцо «эфки», сплюнул, и сей же момент щелкнула замком «сейфовая» дверь в прихожей.

Лось шагнул к дверному проему из комнаты в прихожую, кинул в проем гранату и с криком «Линяем!!!» прыгнул к окну.

Он оттолкнулся одной ногой от укрытого медвежьей шкурой паркета, пролетел полметра, другой ногой оттолкнулся от мякоти кровати, на которой сидел истуканом Дум, и, развернувшись в полете спиной, втянув голову в плечи, врезался тараном в стеклопакеты, сорвав прикрывавшие стекла жалюзи.

Брызнули стекла, холодный ветер ворвался в комнату, Дум вышел из ступора. Головной мозг здоровяка Дума отказывался понимать происходящее, однако спинной мозг и рефлексы сработали – мощные кулаки разжались, выпуская оружие, мускулистые ноги толкнули пол, торс крутанулся, и Дум вылетел через разбитое окошко вслед за Лосем с задержкой не более одной единственной секунды.

Буф!!! Взрыв в прихожей. Уффф!!! Гулкое эхо. А стекла, разбитые Лосем, все еще сыплются с высоты второго этажа на газончик...

На первом этаже, прямо под квартирой, где только что рванула граната, в другой квартире, с другой обстановкой, доживала отпущенный природой век скромная чета заслуженных пенсионеров. Прошлой весной пенсионеры занялись обустройством газона у себя под окнами. Не пожалели времени, съездили на «дачный рынок», не поскупились на деньги, купили саженцы яблонь. Посадили яблоньки на газончике и, как положено, возле каждого саженца вкопали надежный колышек, чтоб привязать к нему слабое деревце. Пожилое семейство трогательно заботилось о посадках, особенно за них переживал суровый глава семьи.

За минуту до взрыва дедушка с первого этажа подошел к окошку проведать яблоньки. И, если понадобится, взобраться на стул, отворить форточку, чтобы поругаться с собачниками. В последнее время проклятые домашние животные повадились писать на молодые деревца. А ежели владельцы четвероногих врагов зеленых насаждений не поспешат приструнить поганых подопечных, так на этот вопиющий случай у дедушки специально телефон переставлен на подоконник. Позвонит в милицию, и держись! Такой скандал раздует старикашка, никому мало не покажется.

И вот этажом выше падает в прихожей граната, а этажом ниже бдительный озеленитель вглядывается в разбавленную светом фонарей темноту, щурится, и вдруг – звон разбитого стекла! И падает первое человеческое тело. Дед моргнул, глядь – летит второе тело. И тут как бабахнет! Дед глазами хлоп, глядь... Господи помилуй! Одно тело поломало яблоньку, а второе упало на колышек рядышком. Надежно врытый колышек выдержал, а тело – нет. Пробило колышком то тело насквозь, будто жука булавкой.

С потолка в прихожей на первом этаже сыплется штукатурка, проснулась престарелая супружница насмерть перепуганного дедушки. Держась за сердце, дед снимает телефонную трубку, прижимает ее плечом к уху. Массируя дряблую грудь в сердечной области, старец крутит допотопный телефонный диск, набирает ноль-два и шепчет в микрофон эбонитовой трубки:

– Яблоньку... яблоньку у нас поломали...

Глава 3

Фирма

Лучи солнца, невероятно жаркого для конца августа, безуспешно искали щели в жалюзи и понапрасну тратили энергию, пытаясь превратить пятнадцать квадратных метров больничной палаты люкс в подобие сауны. Кондиционер последнего поколения успешно держал оборону во вверенном ему бастионе климатического комфорта назло и вопреки всем погодным завихрениям.

Одетый в легкую пижаму, тщательно выбритый и модно подстриженный молодой человек полулежал-полусидел, положив под спину подушки, на эксклюзивно удобном ложе напротив окна с жалюзи. Молодой человек, коротая время, читал роман Стивена Кинга про появление вампиров в Новой Англии.

Молодого человека звали Андреем Николаевичем. С некоторых пор все обращались к нему исключительно «на ВЫ». Терапевты, хирурги и невропатологи с учеными степенями, а также санитарки и медсестры с фигурами фотомоделей старательно выговаривали окончание его отчества. Лишь человек-тень, представитель Фирмы (с большой буквы Фирмы!), которая оплачивала второе рождение молодого человека в прямом, переносном и прочих смыслах, произнося отчество, четко придерживался хрестоматийных правил русской устной речи и сглатывал две буквы – «ев» – в конце, говорил: Андрей Николаич. А психотерапевт, стараниями которого молодой человек избавился от никотинозависимости, называл пациента исключительно по фамилии, но в качестве приставки всегда использовал уважительное словечко «господин».

Андрей еще не успел привыкнуть к новой фамилии и тем более к тому, что он теперь «господин». Каждый раз при общении с психотерапевтом возникала иллюзия, будто бы врач обращается к кому-то другому, и этот малоприятный морок многократно усиливался, стоило увидеть в зеркале собственное лицо с непривычно тонкими губами и незнакомой горбинкой на переносице. Однако ничего не поделаешь – придется свыкнуться и с новой фамилией, и с обновленным фейсом. Ведь кончина А.Н. Лосева «от полученных в результате падения травм, несовместимых с жизнью» официально зарегистрирована патологоанатомом тюремного госпиталя. Лось скончался в муках и кремирован в том же крематории, где сгорело пробитое осиновым колом тело Вадима Думарина по кличке Дум. Лось умер, да здравствует господин Андрей Николаевич – уникум-антипат, столь нужный Фирме с большой буквы, зарегистрированной под названием «А-элита».

А что случилось с Папой Ельциным и с Красавчиком? Андрею Николаевичу известно, что клиент погиб, что кореша успешно слиняли с места проведения акции, и он наделся, что у бывших подельников все тип-топ. Но о прошлом Андрей старается вспоминать как можно реже, ибо статус господина антипата гораздо завиднее, чем доля профессионального киллера.

Спасибо, огромное спасибо госпоже Судьбе за то, что следователь удосужился записать на диктофон бред полуживого киллера Лося. И за то, что прокурорский работник подрабатывал информатором в Фирме. И, конечно же, гигантское мерси «А-элите» за то, что она есть. А-минь!

Как-то господин Андрей попытался прикинуть, сколько стоили Фирме его документальные смерть и воскрешение, лечение и текущий реабилитационный курс в частной клинике, а также услуги пластического хирурга и фарфоровые зубы, и так далее, и иже с ним. Сумма по самым грубым прикидкам получилась просто фантастическая, но только с точки зрения условно усопшего Лося, конечно. Ныне благополучно здравствующий Адрей Николаевич привыкал ценить свою уникальную персону гораздо быстрее, чем к отражению в зеркале и к чуждой фамилии. Навыки из прошлого сумбурного бытия помогали мгновенно вписываться в любую ситуацию и не морочить себе голову лишними размышлениями о далеком будущем.

Андрей Николаевич – антипат, он способен чувствовать выродков-мутантов антиподов, он – живой прибор, необычайно ценный и очень нужный Фирме. Приблизительно так, сухо и откровенно, объяснял положение дел в общем и целом представитель А-элиты, серенький и невзрачный гражданин с блеклым голосом и без всяких примет, человек-тень.

Разумеется, Андрей спрашивал, чем конкретно занимается Фирма, и человек-тень ответил: совет директоров инвестирует значительные средства во всестороннее исследование феномена антиподов с целью получения баснословных прибылей уже в самое ближайшее время. Антиподы – кладезь для прикладной науки. У них иная биология, знакомство с которой вплотную приблизило ученых, работающих на Фирму, к принципиально новому решению таких проблем, как лечение рака, болезни Альцгеймера и профилактика СПИДа.

Естественно, Фирма предпочитает не афишировать свою деятельность, и обласканный ею нужный человек обречен сгинуть в геенне огненной, ежели возникнут хотя бы малейшие сомнения на предмет его лояльности.

Рассуждения человека-тени на темы лояльности ничуть не смутили новоиспеченного господина антипода. Ради чего, в натуре, ему бодаться с фирмачами, когда они его так клево крышуют? От добра добра не ищут, а роль живого прибора проста, незамысловата и ненапряженна. Справный хозяин с ценных приборов пылинки сдувает, кто ж, покажите дурака, откажется жить окруженный заботой и балдеть от осмысления собственной значимости?

Человек-тень посещал Андрей Николаича часто, и они подолгу беседовали. На вопросы выздоравливающего касательно бытия после выписки из клиники представитель Фирмы отвечал подробно и обстоятельно, но непонятки другого характера не разъяснял. К примеру, без ответа остался вопрос: «А этот, которого я гранатой, он, типа, антипод-вампир, да?» Однако невзрачный собеседник пообещал, дескать, придет время, и Андрей Николаич познакомится с другим человеком, уполномоченным говорить обо всем, что касается антиподов.

Сегодня это время пришло. Утром, сразу после врачебного обхода, в палату люкс заглянул человек-тень и сообщил, дескать, нынешним вечером Андрей Николаич наконец-то познакомится с обещанным другим человеком. Знакомство состоится здесь же, в палате, не ранее 18.00, но и никак не позже 20.30...

Андрей дочитал до конца очередную главу из книжки про американских кровососов и посмотрел на будильник, стоявший на вполне стандартной тумбочке у изголовья эксклюзивного ложа.

Длинная стрелка около цифры «3», короткая сдвинулась на несколько делений влево от цифры «6». А в семь часов ровно должны подать ужин. Интересно, ежели уполномоченный человек придет без пяти семь, ужин отложат? Скорее всего. Кто платит, а платит Фирма, тот и банкует.

Андрей перелистнул страничку, продолжил чтение и не услышал, как отворилась дверь в его персональную палату.

– Добрый вечер, Андрей. Вы не против, если я буду звать вас запросто, Андреем? – Высокая, стройная женщина неопределенно молодого возраста, одетая в стильный брючный костюм, холеная и статная, по-хозяйски прикрыла за собой дверь и вежливо улыбнулась. – Я сяду в кресло у окна, ладно?

– Ээ-э... здрасти, – Андрей захлопнул книжку. – А вы, ваще, кто?

– Кто я? – Ее брови взлетели, сморщив высокий лоб. Она хмыкнула, опустилась в ажурное глубокое кресло, плетенное из бамбука, закинула ногу на ногу. – Разве вы не предупреждены о моем визите? – Она встряхнула головой, огладила узкой ладонью копну пышных светло-русых волос и рассмеялась звонко. – Ах-ха-а! Я поняла! – Она сцепила пальцы в замок на коленке. – Курица не птица, баба не человек! Вы – половой шовинист, мон ами. Вам сказали, что придет «человек», и вы ожидали в гости мужчину. Между тем я, простите, ваш куратор из Фирмы. Если хотите – начальник. Ах, простите, – начальница. Мое имя Надежда, и не смейте называть меня Надей. Ладно? Вы расстроены? Вам претит подчиняться женщине?

– Мне, ваще-то, по барабану, – пробурчал Андрей, отодвинулся от подушки и тоже закинул ногу на ногу.

Ее живость и напор, звонкий голос и открытый взгляд смущали Андрея. Он опрометчиво отложил книгу на тумбочку и сразу же захотел закурить папиросу, и не ради того, чтоб наполнить дымом легкие, от этого отучил психотерапевт, а чтобы руки чем-то занять. Ну не сцеплять же руки, как и она, на коленке, правда?

– Андрей, я настоятельно прошу вас изъясняться по возможности литературным языком, ладно? Вы родились в интеллигентной семье, хорошо окончили школу, при поступлении на юрфак вы не добрали всего балл, вы книжки, вижу, читаете, будьте столь любезны, говорите правильно. Я понимаю: омоновский камуфляж и последние годы вне закона наложили свой отпечаток, но вы постарайтесь, ладно?

– Угу, – Андрей кивнул. А что ему оставалось? Только кивнуть, пряча глаза, да пробурчать: – Лады... то есть ладно, постараюсь.

– Вот и отлично! А теперь о злободневном. Я уверена, у вас накопилось множество вопросов. Спрашивайте, не стесняйтесь. Я уполномочена полностью удовлетворить ваше любопытство, мон ами. Итак?

– Я врубился в тему... в том смысле, что я понял про антиподов и антипатов. Гражданин, что до вас приходил, складно разъяснял, кто есть кто, но не сказал, кем был тот, которого я в Ясеневе гранатой... Кем он был? Каким конкретно антиподом?

– Отвечать коротко или развернуто? – Она расцепила пальцы на коленке, откинулась к спинке легкого кресла, сплела на груди руки.

– Развернуто, – Андрей зыркнул на женщину исподлобья. Она глядела в потолок, и Андрей наконец-то смог рассмотреть ее поподробней.

Не то чтобы очень красивая, но породистая. Молодая, но явно старше Андрея. Костюмчик неброский, но дорогой. Босоножки со шпильками модельные, говорит и ножкой помахивает:

– Слушайте внимательно, мон ами, цитирую: «Если в мире когда-нибудь существовала основательная, доказанная история, так это о вампирах. Всего в избытке: официальных сообщений, свидетельских показаний людей с хорошей репутацией, хирургов, священников, судей. Законное свидетельство всеобъемлющее»,–  конец цитаты. Кто, по-вашему, автор столь категоричного утверждения? Не стесняйтесь, скажите первое, что приходит в голову.

– Стивен Кинг.

– Вот и не угадали! Я процитировала Жан-Жака Руссо, великого просветителя и заметного философа восемнадцатого века. Кстати, мон ами Андрэ, слово «вампир» заимствовано у сербов, а слово «упырь» впервые появилось в письменном виде здесь, в России, в одна тысяча сорок седьмом году. Летописец, характеризуя некоего русского князя, употребил определение «упырь-леший». Я не сторонница лозунгов из серии «Россия – родина слонов», между тем если забыть о Бреме Стокере, опорочившем светлую память борца с турецкими исламистами Влада Цепеша в своем скандально знаменитом сочинении, и если как следует покопаться в истории вопроса, то выходит, что антиподы-кровососы имеют не просто славянские корни, а замечены впервые именно в стране россов. И в прошлые времена, и нынче девять из десятка упырей – сумасшедшие твари, лишенные сверхспособностей. Полноценный упырь сапиенс – редкость. Он экстраординарно опасен, по психотипу он законченный эгоцентрист и прожженный циник. Особенно опасными эти твари становятся после того, как полностью осознают себя и разберутся со способностью к хронокинезу. У них, если можно так выразиться, неживая аура, как бывает у трупов. Поэтому им не дано дистанционно воздействовать на жертву, как большинству антиподов, но они умеют выпадать из привычного нам потока времени, как бы плыть против его течения, за счет чего создается эффект мгновенных перемещений в пространстве. Побочное свойство хронокинеза – замедление старения клеток, что делает упыря долгожителем. А вот знаменитые клыки вампира – это миф, выдумка киношников. Как в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году в фильме «Ужас Дракулы» Кристофер Ли, повернувшись к камере, показал свои вытянутые клыки, так и... Андрей! Что с вами?!.

Андрей поднялся с ложа, пошатнулся. Его бил озноб, лицо его побледнело, у него дрожали колени и голос:

– Оружие! У вас есть с собой оружие?!

– Андрей, милый, о чем вы? У вас галлюцинации? Вам плохо? Позвать врачей?.. Я сейчас...

– К черту! – перебил Андрей. – К черту врачей! – Он затравленно огляделся, будто впервые оказался в этом помещении. – Я чувствую что-то! Типа того, как там, на хате у клиента. Я чую антипода! Слышишь, ты? Дура! Я его чую! По-другому, чем тогда, а чую! Оружие давай, че скалишься, дура?!.

Женщина взмахнула ножкой, что лежала поверх другой ножки, вспорхнула с низкого кресла, шагнула к своему подопечному и неожиданно резко влепила Андрею пощечину.

– Это вам за «дуру», мон ами.

– Ты... – задохнулся от переизбытка эмоций Андрей. – Ты, ваще, сучка драная, врубаешься, чего я...

Остренький каблучок модельной босоножки ударил Андрея в пах, еще более резко и неожиданно, чем за пару секунд до этого ладошка по щеке.

– А это вам за «сучку», – она небрежно толкнула согнувшегося пополам Андрея наманикюренными пальчиками в плечо, заставив тем самым сделать шаг назад, споткнуться о край больничного ложа и рухнуть на подушки. – Браво, мальчик! Вы действительно уникум. – Она отступила к креслу, села, поправила волосы и снова закинула ногу за ногу. – Пока я вам зубы заговаривала, знакомый вам, мон ами, представитель Фирмы нес... то есть несет сюда к нам кое-что для вашего, милый, тестирования. Это «кое-что» вы и почуяли, браво. Вам будет предложено... – В дверь вежливо постучали. – Минуточку! – Она повысила и без того громкий голос, повернув голову к двери. – Минуточку обождите! – Она повернулась к Андрею и спросила тихо: – Как вы, мон ами?

Как?!. Во юмористка! Как в том анекдоте! Наташа Ростова и Элен Безухова спорят, чего больнее – пальчик во время вышивания нечаянно уколоть или случайно пальчиком огонька свечи коснуться. Поручик Ржевский их слушал, слушал и спрашивает: «Мадамы, а вам никогда не били веслом по яйцам?» (И надо бы уточнить специально для милых дам – шпилькой босоножки еще больнее, чем веслом. Честное слово, мужское и крепкое...)

Сука-юмористка! Она приопустила господина Андрея Николаевича и морально, и физически. Фирма купила ценный живой прибор марки «антипат» за хренову тучу лавэ, а мадам-фирмачка его, типа, проштамповала номером шесть. По типу, жируй, но помни – ты шестерка, хоть и козырная.

А он-то, господин шестой номер, губу раскатывал! Пусть он и ценный типаж, однако надо будет, и Фирма его спишет в утиль, начхав на неустойку. Гримасы, блин, капитализма, мать его ети...

– Повторяю вопрос: как вы, Андрей?

– Нормально, – Андрей заставил себя убрать руки от травмированной паховой области и прилично сесть на ложе, спустив ноги на пол.

Кто бы знал, чего это ему стоило!

– Можно звать человека, ожидающего за дверью?

– Ага, можно.

– Войдите!

В палату вошел человек-тень с подносом. На мельхиоровом столовом подносе лежали в ряд спичечные коробки с одинаковыми этикетками. Шесть штук, символичное число.

– В крайнем слева, от меня слева, коробке спрятана какая-то зараза, – устало произнес Андрей, едва человек-тень переступил порог.

– Блестяще! – Мадам лучезарно улыбнулась и захлопала в ладоши. – Браво, Андрюша! Бис! – Ладошки перестали хлопать, холеная рука сделала отмашку человеку с подносом. – Вы можете идти, дорогой.

Человек-тень покорно попятился. Его невзрачное чело осталось невозмутимым. Стараясь не шуметь, человек-поднос закрыл за собою дверь.

– В коробке находится фрагмент «кыштымского карлика», – просветила мадам, глядя на Андрея с улыбкой. – Вы могли видеть по телевизору сенсационные репортажи из города Кыштыма Челябинской области про «гуманоида Алешеньку». Вы могли прочитать в газетах о доброй бабушке Тамаре Просвириной. В тысяча девятьсот девяносто шестом году бабушка приютила карлика, он...

– Мне неинтересно про карликов и бабушек, – оборвал плавную речь хозяйки по имени Надежда особо ценный раб-антипат.

Или лучше и точнее сравнить их с парой «кинолог – служебная собака»?.. Или лучше так – опытная дрессировщица и уникальный пес А-элитной породы...

– Как вам угодно, мон ами. – Женщина встала. – Вижу, вам надо побыть одному. До завтра, Андрей. До вечера.

Она пошла к двери, цокая каблучками, он ее окликнул:

– А чего будет завтра вечером? Опять тесты с мордобоем?

Она круто развернулась на каблучках-шпильках, посмотрела на него лукаво.

– Разве? – Ее глаза смеялись. – Разве пощечина – это «мордобой»?

Андрей промолчал.

– Завтра будет работа, мон ами. Служба во благо обласкавшей вас Фирмы. Откровенно признаюсь, завтрашнее дело поручено другой паре антипат—куратор, между тем я абсолютно уверена, что после моего доклада наверх о результатах сегодняшнего тестирования завтрашнюю работу перепоручат нам с вами. Ваш реабилитационный курс в клинике близится к завершению, и врачи не станут протестовать, если я вас арендую на один вечер. О характере предстоящей работы я вас проинформирую тоже завтра, ладно?

Глава 4

Путь к себе

Надежда управляла «мерсом» уверенно и умело. Ведомое женщиной престижное авто перестраивалось из ряда в ряд, обгоняя «чайников», проскакивало перекрестки на желтый, пугая особенно ретивых пешеходов, ныряло в улочки с переулочками, огибая пробки на проспектах и улицах. Госпожа Надежда, свободно откинувшись на спинку водительского кресла, как будто играла с баранкой руля и говорила-говорила, рассказывала-растолковывала, без умолку, без остановки.

Андрей сидел в соседнем с женщиной-водителем кресле, смотрел в автомобильное оконце справа, периодически вслушивался в ученый монолог Надежды, но большую часть дорожного времени думал о своем.

«Все же лучше быть ценным служебным псом, чем жалкой дворнягой», – подумал Андрей, увидев бродячую собаку на тротуаре. Бездомная шавка, тощая и ободранная, щупала носом кучку мусора около переполненной урны. Шавку было жалко. Андрей любил собак – в отличие от людей. Будучи омоновцем, он сравнивал себя с овчаркой. Рыская по стране в стае корешей-киллеров, отождествлял себя с бультерьером. А минувшей ночью Андрею приснилось, что он спаниель, песик-нюхач, на манер тех, что в цене у таможенников...

«Реально нехило устроился мужик», – подумал Андрей, разглядывая водилу лимузина из соседнего ряда. На задних сиденьях лимузина отдыхает жирный дядька в смокинге, а баранкой заведует суровый такой, простоватый мужичок. И сразу понятно, что шоферюга де-факто раб жирного хозяина. Но рабам у жирных не так уж и хреново живется, черт побери. Давным-давно, готовясь к экзаменам на юрфак, Андрей прочитал в учебнике по истории, что в Древнем Риме было западло, ежели раб уважаемого патриция выполнял более одной функции. Были, например, такие рабы, которые только и делали, что звали хозяйских гостей к столу. И все, и абзац. Гаркнул: «Кушать подано!», и гуляй, Вася. Поди хило? Нюхачом-антипатом тоже, кстати, быть нормально. Все ништяк, короче...

«А клевый мне прикид выдали», – думал Андрей, глядя на пеструю уличную толпу. Раньше ему не доводилось носить летние костюмы. Вроде и пиджак на тебе, и брюки, а в костюме совсем не жарко, будто одет в футболку и шорты, честное слово. Нормальный прикид, и выглядит даже дороже, чем брючная пара на хозяйке.

– ...«Антипод» можно перевести как «человек с противоположными взглядами», – вещала тем временем хозяйка. – Понятие «антипатия» переводится как «чувство отвращения, неприязни», слово «антидот» означает «противоядие». Кажется, что эти термины используются совершенно бестолково, но давайте вспомним слово «шашка» и его значения. «Шашка» – это рубящее клинковое оружие, разновидность сабли. Также «шашками» называют прессованные заряды массой до килограмма и настольную игру. Или возьмем русское слово «молоток» и вспомним его сленговый синоним «молодец». Представьте, веков эдак через пять переводит историк по словарю фразу из современного нам с вами блатного шлягера: «Молоток пацан, в натуре, не торчит пацан от дури». Сумеет ли историк будущего понять, отчего пацан назван инструментом для забивания гвоздей?..

«Уже скоро приедем, – думал Андрей. – Магазин „Путь к себе“ находится в самом начале Ленинградского проспекта». Андрей разбирался в столичной топонимике очень фигово, но случайно знал, что «Ленинградка» начинается сразу за мостом, а мост в трех шагах от Белорусского вокзала, который только что промелькнул за окнами слева.

И правда, вскоре, спустя пару минут, «мерс» припарковался у бордюрного камня, недалече от арки – рукотворного туннеля в монолите мрачного и грузного дома.

Андрей вылез из машины. Пока хозяйка возилась с ключами, топтался на асфальте, оглядывался.

Он смотрел на проезжающие мимо автомобили и пытался определить, в котором прячутся люди Фирмы. Не верилось, что могущественная Фирма оставила парочку ценных сотрудников без охраны и наблюдения. Скорее всего, «мерс» всю дорогу от клиники вели опытные соглядатаи. Наверное, то одна фирменная тачка, то другая опекали «мерс» на маршруте. И, сто пудов, корректировщики опеки материли почем зря мадам Надежду за ее отвязную манеру вождения.

– Пойдемте, Андрюша, – острые каблучки босоножек мадам оставляли следы на асфальте. Август, вечер, а так жарко, что асфальт плавится. – Прибавим шагу, мон ами. Мы опаздываем. – Они вошли под сень арки. – Вы сегодня, Андрэ, как будто студент, который спешит на лекцию, – вышли в причудливо, с претензией оформленный дворик, пошли по мощенной белым тропинке к дверям магазина «Путь к себе». – Почему вы оглядываетесь, Андрей?.. Поняла! Вы думаете, что за нами пустили «хвост» наши с вами работодатели и покровители. Не утруждайтесь игрой в шпионов и ничего не бойтесь, ладно? Ситуация под контролем, и в случае опасности нам помогут, но бодигардов за нашими спинами вы не увидите ввиду их отсутствия.

– С неба, что ли, помощь свалится? – пробурчал Андрей, скривив губы в жалком подобии улыбки.

Женщина засмеялась. Звонко, искренне, как будто радуясь удачной, к месту сказанной шутке. Смеясь, она открыла дверь в магазин.

В торговом зале на первом этаже вниманию покупателей предлагались всякие разные экзотические, религиозные, оккультные и этнографические прибамбасы. С потолка свисали колокольчики, плетения с перьями, китайские фонарики, маски на ниточках. На стеллажах вдоль стен и лотках посередине зала самообслуживания теснились фигурки богов и божков, необычная посуда, магическая утварь, амулеты, украшения, благовония, статуэтки животных и фантастических существ. Первый этаж был богат ассортиментом разнообразных одежд для маргиналов, для продвинутых, сдвинутых и адептов восточных единоборств. В зале звучала нудная медитативная музыка и толкались потные покупатели с одухотворенными лицами. Андрей с Надеждой пересекли торговый зал быстрым шагом, она целеустремленно, он вертя головой.

Следом за хозяйкой Андрей поднялся по крутым лестничным ступенькам на второй этаж торгового заведения. На втором – продавались видеокассеты в довольно скудном наборе и книги, до фига и больше. Книжки по эзотерике, пособия по гаданию, по ворожбе, мистические сочинения, брошюры на тему самолечения, йоги – глаза прям-таки разбегались.

В первом, проходном, книготорговом зале имелся стол, за ним сидели серьезные покупатели, оценивали товар, листали книжки.

– Среди этой макулатуры есть издания, на самом деле выпущенные за счет ФСБ, – шепнула Надежда на ушко спутнику. – Органы финансируют супернаглых авторов мистической белиберды, дабы статистика продаж бредней современных пророков помогла при расчетах коэффициента идиотизма электората.

Андрей вслед за Надеждой просеменил мимо книжных стеллажей и алчущих печатных истин читателей. Несколько ступенек, комната с художественной литературой в жанре «магического реализма», поворот налево – и попадаешь в просторное смежное помещение, где, помимо пищи для ищущих глаз, предлагается испить чай в маленьком баре, где, помимо фолиантов, торгуют CD-дисками с фольклорной музыкой и где проводятся халявные лекции.

В импровизированном лектории все свободное пространство занято стульями. Стулья заняты желающими на халяву послушать, что будет вещать лысоватый тип в очках, лет этак сорока, с лицом рефлексирующего интеллигента и фигурой заядлого физкультурника.

Физкультурник в очках устроился в торце зала, оккупировав сразу два стула, – на один сел сам очками к аудитории, на другой – поставил ноутбук дисплеем к себе. Вероятно, лектора уже представили, он клацает компьютерными клавишами и покашливает, прочищая горло, готовясь заговорить. Надежда, узрев свободное место в средних рядах, поспешила восполнить прореху, а ее подшефному спутнику ничего другого не оставалось, кроме как топтаться возле стеллажей с музыкальными дисками. Лекция началась.

– Начну с документов, – заговорил лектор скучным голосом, глядя сквозь очки на дисплей портативного компьютера. – «Там видели мы Исполинов, сынов Энаковых от исполинского рода; и мы были в глазах наших перед ними, как саранча, такими же были мы в глазах их», это из Библии. «Потоп не причинит вреда нам. Мы слишком высокие. Ступни наши такие большие, что мы можем преграждать ими реки», это из Корана. «Гиганты были такого высокого роста, что даже самый высокий человек, стоя рядом, доставал им только до колена». Это написал в тысяча пятьсот сорок пятом году Дон Гиеза де Леон, испанский наместник в Перу. – Лектор щелкнул компьютерной клавишей. – Мне кажется, свидетельств достаточно. – Лектор выдержал паузу, рассматривая зал, и заявил, будто гвоздь вбил: – Раса гигантов – объективная реальность. – Лысеющий физкультурник поправил дужку очков на переносице. – А сейчас я вас шокирую, – аудитория напряглась. – Я видел ИХ, – блеснули нацеленные в зал очки. – Я видел гигантов собственными глазами.

По рядам слушателей пробежал легкий, как утренний бриз, шепоток.

– Мне показалось, что вы переврали отрывок из Библии, – заявила толстуха с первого ряда. – Я помню, где в Библии говорится об исполинах. Моисей привел свой народ к земле Ханаанской, где...

– Где вы их видели? – перебил толстуху подросток из задних рядов.

Бриз-шепоток усиливался, грозя перерасти в шквал вопросов, и лектор поспешил встать, жестом попросил тишины, взглянул на толстуху в первом ряду, произнес громко:

– Я зачитал собственный перевод с греческого отрывка из Библии. – Лектор разыскал взглядом подростка на задах. – Я видел ИХ в горах, молодой человек, на Урале. Местные жители ИХ обожествляют и охраняют территорию ИХ обитания. К неоязычникам местная секта не имеет ровным счетом никакого отношения, так как вплоть до восемнадцатого века христианские теологи считали, что Адам имел рост сорок метров, а Ева – тридцать. В наше время дебаты о размерах праотца и праматери, как выяснялось, становятся вновь актуальны...

– Я имею к вам вопрос! – вскочила с места та же толстуха, что сомневалась в правильности библейской цитаты. – Я имею вопрос по существу: вы считаете, исполины ниспосланы на Урал господом богом?

«Во народ дает! – подумал Андрей. – Чуваку реально не дают рассказать, как он ИХ встретил. Умничают со своими вопросами, себя выпячивают, вместо того чтоб дослушать историю чувака».

– Я сторонник теории Жан-Батиста Лемарка, – ответил верующей толстухе лектор. – В своей классической книге «Философия зоологии», изданной в тысяча девятьсот восьмом, Лемарк провозглашает, что отдельные виды животных возникают из других видов под влиянием изменений окружающей среды. По мнению Лемарка, в процессе развития играет важнейшую роль некий флюид, который постоянно обращается в любом живом теле. При определенном внутреннем толчке флюид перерождает тело в соответствии с изменением жизненных условий. А высшие животные имеют способность перевоплощаться по собственной воле. Противники великого французского мыслителя объявили его эволюционный принцип развития неверным и поспешили предать его имя забвению. Но недаром дочь гения распорядилась высечь на его могиле: «Будущее отомстит за вас, мой отец!» Мы переживаем период климактерической и духовной катастроф, мы входим в Эру Водолея, грядет шестая раса, враждебная пятой и...

И Андрей тихохонько, на цирлах, вышел из зала со стульями, миновал тамбур с литературой в жанре «магического реализма», подошел к столу в первом книжном зале, сел. Андрею надоело топтаться, слушать разную фигню про всяких там Лемарков. Про поход очкастого физкультурника на Урал он бы еще послушал, но, черт его знает, даст ли выпендрежная публика чуваку досказать интересное, может, до самого конца лекции будет мучить очкарика шизоидными вопросами.

Строго говоря, и про поход на Урал чувака-лектора Андрею слушать необязательно. Его дело – поехать после лекции на хату к чуваку и «понюхать» артефакт, привезенный поклонником теории Лемарка с Уральских гор. Андрей с Надеждой шифровались под шизиков, аналогичных тем, что засели в лекторском зале. Они, типа, из Клуба любителей неведомого, а Клуб, согласно легенде, финансирует свихнувшийся на аномальных явлениях олигарх. Сегодня утром Надежда созвонилась с лектором-путешественником и посулила сотку гринов за один взгляд на мумифицированный палец якобы размером с локоть. Про палец гиганта чувак проболтался журналисту одной желтой газетенки и по совместительству информатору Фирмы.

За стол по соседству с Андреем присел пацан, положил на столешницу иллюстрированное издание «Кама Сутры», зашелестел страничками. «Ого, какие книжки здесь есть, помимо фуфла от ФСБ!» – подумал Андрей, поднялся, пошел к стеллажам.

Лекция продолжалась еще почти час, и все эти шестьдесят без малого минут Андрей провел с толком – узнал, что такое «кошерный секс», пролистав соответствующую книжонку; выяснил, что за штука «Фэн-шуй половых отношений», заглянув в книжку с картинками о разнообразных фэншуях; прочитал главку из громадного фолианта «О тантрическом сексе», почти до конца прочитал.

– Андрэ, чем это вы так увлечены? – прошептала ему на ухо Надежда. И ведь подкралась, мать ее в лоб, совершенно бесшумно!

– Да так, ерундой, – Андрей захлопнул том о тантрических извращениях.

– Какой ерундой? О, вижу! Поставьте-ка пособие для онанистов на место, ладно? Я, конечно, могу вам его купить, но, мон ами, термин «тантра» означает «тайное». Неужели вы думаете, что тайные сексуальные знания вот так запросто переведут на русский и опубликуют массовым тиражом? Желаете порно, скажите прямо, и я позабочусь, чтоб вас обеспечили.

– Лекция закончилась?

– И да и нет. Бедненького эрудита обступили слушатели, я едва протолкнулась, чтоб шепнуть, мол, мы ожидаем уважаемого коллегу по интересам в черном «Мерседесе» с двумя нулями на номерных знаках. Пойдемте в машину, мон ами, тут такая духота. Пойдемте, ладно?

– Ладно.

По дороге к машине Надежда журила угрюмо молчаливого Андрея за то, что он смылся с лекции. Мол, пустячок, а имидж парочки из мнимого Клуба любителей неведомого ломает. Дескать, надо было слушать разинув рот, есть глазами лектора.

Когда садились в «мерс», хозяйка велела Андрею занять заднее сиденье и воздержаться от разговоров с фигурантом-лектором, который займет седалище рядом с ней, женщиной за рулем.

– А я и не собирался с ним трепаться, – пробурчал Андрей. – Не мое дело разговоры разговаривать.

– Правильно, мон ами, ваше дело нехитрое, – улыбнулась она надменно. – Между тем я на всякий случай повторяю: рот на замок, ладно? А то совсем испортите мне игру, милый вы мой помощничек...

– Зачем вы все время меня опускаете? – вырвалось у Андрея. Самопроизвольно вырвалось, и он сразу же пожалел о сказанном, но слово не воробей.

Ее реакция была неожиданной.

– Зачем? – Женщина вдруг стала серьезной, нахмурилась, в уголках ее правильно очерченных глаз залегли морщинки, четче обозначились складки от крыльев носа к уголкам рта. Она повернулась к Андрею на заднем сиденье, выдохнула слова медленно, и показалось, что говорит она вовсе не с ним, а сама с собой. – Не «зачем», а «почему». Такая формулировка куда точнее. – Она смотрела как бы сквозь Андрея. Или это ему тоже показалось? Это, быть может, и показалось, но в глазах ее очевидно читалась тоска. – Я не права, и наверняка есть смысл заменить меня на другого куратора. Я все время помню, кто вы. А ведь вы убийца, Андрей. Вы – продукт своего времени, и об этом я все время стараюсь помнить, но... – Она шумно, по-мужски, вздохнула. – Если бы вы родились на полвека раньше, возможно, были бы совсем другим. Вас сформировало сумасбродное бытие, но... Но ведь и сейчас не все ваши ровесники звереют до человекоподобного состояния. Я читала собранное на вас досье из архивов Фирмы. В Ичкерии вы зверствовали, как самый настоящий фашист. Вы...

– Я – фашист?!. – Андрей сорвался на крик, оскалился. – Дура ты блаженная! Я просто выживал. И я выжил! Я...

– Не помешал? – Автомобильная дверца распахнулась, в салон заглянула очкастая лысоватая голова.

– О нет! Конечно же, нет! – Морщинки исчезли с хорошенького женского личика, подкрашенные помадой губы приветливо улыбнулись, красивые глазки вспыхнули оптимизмом. – Мы спорили о злободневных делах Клуба. Садитесь, пожалуйста, рядом со мной. Ноутбук можно положить в бардачок. Он поместится.

– На коленях надежнее. – Лектор забрался в кресло, пристроил портативный компьютер на ляжках. – Едемте прямо, отсюда до моей берлоги рукой подать.

– Адрес назовите, пожалуйста, – женщина повернула ключ в замке зажигания.

– Угол Петровско-Разумовского проезда и Мирского переулка. Сразу за метро «Динамо» поверните направо, я подскажу, как лучше проехать.

– Вы живете в замечательном месте, поздравляю. – Женщина крутила баранку пальчиками с маникюром, нажимала ножками с педикюром на педали и прямо-таки лучилась доброжелательностью.

– Увы, я снимаю квартиру. Я недавно перебрался в Москву.

– Откуда, позвольте полюбопытствовать?

– Из Питера.

– Что так? Чем провинился перед вами город на Неве, аристократ-красавец Санкт-Петербург?

– Город Секонд-Хенд мне опротивел до отрыжки.

– Как, простите, вы его назвали? Город «Вторые руки»?

– Именно – «Вторые руки». Город с дворянского плеча еще имел некоторую прелесть, перелицованный большевиками в Ленинград, а сейчас... В граде на семи холмах, в Москве Златоглавой, давно скрылись с глаз рынки секонд-хенд, а в городе на болотах, в Питере, тряпьем завалены все окраины. По ночам тамошнее телевидение рекламирует «черное» порно в видеосалонах на Невском. Общественные сортиры в центре закрыты, потому что власти не в силах справиться с подростковым вандализмом. В говоре мигрантов на Неве больше не услышишь родного «булка»... Вот здесь направо... Да, и прямо пока езжайте... В иные годы я обожал местечко под названием «Курорт», что под Сестрорецком. Ныне там пляж загажен так, что... Вот здесь – налево. И прямо... По дороге от «Курорта» к пляжу «Ласковый» есть, пожалуй, единственное местечко, где Финский залив глубок, как настоящее море. И вот, представьте, идешь к «Ласковому» и видишь шестидесятилетнюю бабку, совершенно голую, и загорелых гомиков с бритыми промежностями, от нудистов тошнит и возникает... Здесь – налево, а сейчас направо и во двор... Ко второму парадному... Да, здесь. Замечательный московский дворик, не правда ли?

– Всецело с вами согласна, – проворковала Надежда, глуша мотор. – Дворик – чудо. Взглянешь на него, и вмиг вспоминаются черно-белые фильмы и песенки вроде: «Летите, голуби, летите...»

Напевая ретрошлягер, Надежда весело цокает каблучками по малость остывшему асфальту. Шаркает подошвами полуботинок из натурального крокодила Андрей. Твердо ставит ноги в кроссовках экс-петербуржец с ноутбуком.

Малопривлекательная, узкая дверь подъезда, оборудованная устаревшим кодовым замком, пропахшие кошками ступени к лифту и грохот опускающейся допотопной кабинки.

В лифте троим тесно. Надежда прекращает мурлыкать песенку про голубей, ньюмосквич бережно прижимает к груди ноутбук, точно любимое дитя, Андрей тупо пялится на пронумерованные кнопки. Лифт останавливается на шестом. Символично.

Простор лестничной площадки, ну, наконец-то. Под потолком патрон с огрызком битой лампочки, на стенах штукатурка, вся в трещинах.

– Компьютер подержите, если нетрудно.

– Давайте. – Андрей берет из рук очкастого физкультурника его дражайший ноутбук.

– Осторожнее держите, – очкарик гремит ключами возле допотопной, обитой линялым дерматином двери.

– Давайте сюда компьютер. – Арендатор жилья отбирает у Андрея милую его сердцу игрушку, пинает кроссовкой дверь в квартиру.

Жалостливый куплет проржавевших петель, и дверь с неохотой открывается.

– Проходите, пожалуйста, – очкарик задерживается за порогом.

– Спасибо. – Надежда дарит вежливому арендатору благодарную улыбку и заходит первой, наперекор законам бытового этикета, которые учат, что в незнакомое помещение вначале должен входить спутник дамы.

С умными тонкостями этикета Андрей незнаком, он дожидается, пока спутница перешагнет порог, и топает за ней вторым номером.

Андрей ни фига не чувствует. Абсолютно ни фига. Не ощущает антиподов, артефактов, и нет ровным счетом никакого – абсолютный ноль – предчувствия опасности за спиной.

Удар ноутбуком по затылку застает Андрея врасплох.

Сильнейший удар! Пластмассовый корпус портативного компьютера трещит почем зря, а бывший профессиональный убийца по кличке Лось мгновенно теряет сознание...

Глава 5

Крутая крыша

Андрей очнулся. Телесные ощущения возвращались постепенно, мозг машинально тестировал все системы организма, последовательно подчиняя их своей воле.

Сперва Андрей почувствовал, что лежит на жестком. Скорее всего, на полу. Да, точно, на полу – пахнет пылью, и голоса слышны как бы сверху. Два голоса. Один, знакомый – голос Надежды с тоскливыми интонациями и рваным ритмом. Другой – незнакомый мужской баритон, слегка насмешливый, с возрастной хрипотцой.

Андрей приподнял веки. Черно перед глазами. Он испугался – неужели ослеп?!. Спустя секунду сообразил, что на глазах повязка. Это, оказывается, повязка стянула голову и давит, усиливая боль в разбитом затылке.

Он шевельнул рукой. Руки связаны за спиной накрепко. Он лежит на полу, пузом кверху, голова скособочилась, прижалась щекой к полу, а торс придавил связанные руки, отсюда и боль в локтевых суставах.

А ноги?.. Ноги от пут свободны. Уже плюс. Ма-а-аленький такой плюсик, зацепочка, якорек в море страха.

Самое умное – не показывать, что очнулся. Заставить легкие работать равномерно, утихомирить сердечную дробь, забыть про боль и лежать расслабленной тряпичной куклой. И слушать чужой разговор. И делать выводы. А ни фига другого и не остается, как только прикинуться ветошью и дожидаться незнамо чего, памятуя о свободных ногах в крепких полуботинках.

– ...дражайшая вы моя Надежда Батьковна! Знаю-знаю! Я все-все знаю за вашу Фирму, про вашу ах-ха-хА-элиту. А вам известно, какое эхо вызывает ее деятельность? Анекдотическое, лапуля вы моя, эхо-хо-хо! Прошел слушок по тусовке о «людях в черном». Трагикомедия, право слово! Шушукаются подчиненные мне тусовщики, что «черные» гасят всех подряд талантливых сенсов по заданию инопланетян.

– Послушайте, вы, как вас там...

– Ильич. Обращайтесь ко мне по отчеству, оно у меня знаменитое.

– Послушайте, господин Ильич, мы вовсе не «гасим», как вы выразились, «талантливых» аномалов, мы...

– Гасите-гасите! Кто угробил прорицательницу Ксению в прошлом месяце? Ваша, лапуля вы моя, Фирма!

– Ксения демонстрировала левитацию в узком кругу приближенных фанатов. Еще месяц-два, и она бы трансформировалась в...

– В антипода, я знаю! Я ее крышевал и все за нее знаю. Дражайшая вы моя госпожа Надежда, лапуля вы моя дорогая, ежели вы до сих пор не догадались, кто я, позвольте, литературно выражаясь, раскрыть вам глаза. Я – крыша так называемого «оккультного бизнеса». Я крышую целителей, ясновидящих, магов, астрологов, парапсихологов, экстрасенсов, прорицателей и пророков и так далее и им подобных во всех городах и весях любимой Отчизны. На чудаков, которые ищут «снежных людей», на лохов с озера Лох Несс, на поисковиков НЛО мне плевать с высокой колокольни, но вы замахнулись и на мой бизнес, а это плохо. Для вас, для вашей Фирмы это очень-очень плохо, дорогая вы моя спасительница человечества. Годовой оборот подчиненной мне сферы экономики в одной только Москве достигает полутора миллиардов долларов. Вдумайтесь в эту цифру!

– Вы преувеличиваете.

– Наоборот! Я озвучил минимальный показатель за последнее десятилетие. Я... Погодите-погодите! Дошло! Вы имели в виду, что я преувеличиваю свою главенствующую роль в архидоходном бизнесе и, как следствие, страдаю манией величия, да? Опомнитесь, лапуля! Одно лишь то, что в вашей крутой Фирме обо мне слыхом не слыхивали, а я все-все про вас знаю, говорит об обратном. Я круче, дорогая госпожа. Вам трудно с этим смириться, однако ж придется. А хотите, я вас окончательно обескуражу, хотите? Я – антидот. Да-да, не смейтесь, я самый всамделишный антидот. Улыбаетесь? Смешно? Ну-ну. Обескуражить вас, что ли, вплоть до, пардон, недержания мочи, а? А, дражайшая вы моя? Извольте! Я знаю, знаю-знаю, на что вы надеетесь, госпожа Надежда. На серых уродцев, которые «слушают» ваши мозги при помощи телепатии. Греи всегда приходят... пардон, прилетают на помощь, да? Но я-то, я – антидот! Одно мое присутствие рушит всякие телепатические связи. Вы не задумывались, нет, отчего я не дожидался вас здесь, в этой квартире, а появился попозже? Оттого, лапуля, что мой скромный «Запорожец» пристроился за вашим шикмодерным «Мерседесом» у поворота с Ленинградки. Я возник, а греи вас потеряли, и, что характерно, в ту же минуту заглох радиомаячок в вашем «мерсе», и несложно догадаться, что сейчас «Мерседеса» нету возле дома, в чудесном московском дворике... К слову! Лапуля, прискорбно, конечно, что на вашей планете не родятся антипаты и тем паче антидоты, но, на мой взгляд, генетически модернизировать детишек, превращать их в греев, в ручных антиподов для борьбы с антиподами... э-э... с дикими мутантами – это все равно что для борьбы с волками растить в зоопарках стада дрессированных маугли. Я, конечно, могу ошибаться, но, сдается мне, вы, как только извели у себя всех диких выродков, столкнулись с проблемой занятости выживших в межрасовой бойне греев и решили остатки серых на тарелочках задействовать для спасения нас, сирых, так?

– Откуда вы знаете про греев?!.

– Опаньки, как ваша хорошенькая мордашка преобразилась! Только что улыбались подленькой улыбочкой Джоконды, потом начали бледнеть, забыв стереть улыбочку, вам даже шло, но теперь! Теперь вы, лапуля, похожи на фурию. Может, зря я не приказал и вас заодно связать, а? Лапуля! Не надо! Ой, не надо жечь меня взглядом! Я же честно предупреждал, что все-все знаю, что я очень-очень крутой всезнайка...Тс-с! Молчите! Знаю-знаю, все, что вы скажете: «Вы в опасности! В смысле, мы в опасности. И на вашей – то есть на нашей – планете грядет война антиподов с людьми и побоище между антиподами промеж себя за право называться шестой расой», но, лапуля, она, эта самая война, грядет не торопясь, и, верьте слову, не только пришлые доброхоты с их подручными серыми детками, изуродованными генной инженерией, радеют за человечество нашей... моей родной планеты. Мы...

– Вам с ними не справиться!!! В Средние века инквизиция предотвращала вспышки...

– Тихо!!! Тише, лапуля, на черта глотку-то драть? К чему время-то попусту тратить, а? Я же сказал, знаю все, все-все знаю, что вы можете высказать. И про спасшую нас инквизицию, и про особую зону риска в православной России, и про особый отдел КГБ, строго засекреченный еще Сталиным, и про меня, грешного. Да-да, я великий грешник, признаюсь! Я делаю деньги на опаснейшем мракобесии. Говоря откровенно, я таскаю каштаны из огня адова, из геенны огненной. Но, лапуля моя дражайшая, как и наркодельцы не желают своим детям судьбы наркоманов, так же и мне, грешнику величайшему, вовсе не улыбается войти в анналы этаким Антихристом. Я покупаю информацию, владею ею и контролирую ситуацию, верьте слову. Я активно и плодотворно сотрудничаю с заинтересованными госструктурами, и мы справимся с любыми угрозами, с любыми расами, клянусь богом! А вам придется убраться восвояси либо открыто о себе заявить, но...

– Это...

– Невозможно! Я знаю, что это безумие, а как же? Я все-все знаю. Начнется охота за вашими технологиями, народ сойдет с ума от перспектив, кто-то объявит греев богами, а иные назовут их шайтанами. Знаю-знаю, я все знаю и, ежели вы, лапуля, еще чего-то недопоняли, скажу прямо: я вас вульгарно шантажирую, имея на руках козыри осведомленности. И вас лично, и всех ваших вместе с дрессированными греями на летающей посуде, и... СТОЙ!!

Слушая голоса, Андрей – сначала неосознанно, а после специально – прислушивался и к другим звукам. Ухо улавливало едва различимый шорох одежд, еле слышные поскрипывания, бульканье в водопроводных трубах, жужжание мух. Большинство фоновых звуков представляло вторичный интерес, некоторые мозг мгновенно расшифровывал, а иные помогала идентифицировать интуиция. Помогали и сквозняки, фиксируемые кожей, и запахи, слабенькие и резкие. К тому моменту, как собеседник Надежды выкрикнул гортанное «СТОЙ!!», Андрей приблизительно представлял, где лежит, – возле открытой двери из комнаты в прихожую, параллельно плинтусу, ногами к дверному проему. С вероятностью, близкой к девяноста процентам, Надежда сидит на чем-то мягком спиной к дверям и к Андрею. Она не связана, о чем обмолвился крутой Ильич хриплым баритоном. Сам Ильич занимает сидячее место напротив женщины. Вероятнее всего, они расположились в креслах, поскольку то вроде бы кожаная обивка скрипит, а то как бы пружины под задницами вибрируют. И, самое главное, Андрей практически уверен, что в комнате присутствует еще кто-то. Этот кто-то, могучий телом (более могучим, чем у лектора-физкультурника), стоит у дверного косяка и тихонечко, на грани слышимости, сопит в две ноздри. Кто-то распределил вес пропорционально на обе ноги, однако временами вес смещается и половицы отзываются поскрипыванием.

Прозвучало: «СТОЙ!!», и Андрей услышал выстрел – некто у дверного косяка спустил пусковой пистолетный крючок, пуля вырвалась из цилиндра глушителя с узнаваемым «пфук», просвистела в душном воздухе и – «дззыы» – отрикошетила от дальней стены.

«Бууу» – упало, опрокинулось кресло Надежды, завибрировали половицы. Андрей услышал выдох Надежды, хруст суставов, шорохи брючного костюма, и все это громко, отчетливо, рельефно, а мозг услужливо выдал картинку, как женщина опрокидывается вместе с креслом, как ее спина скатывается со спинки кресла, выгибаясь калачиком, как женщина перекувыркнулась через плечо и... «цок» – цокнули каблучки, ударив по половицам, Надежда оттолкнулась от пола, ощутимое движение в воздухе и... «Кхх» – звук удара твердого о железное и сразу твердого о кость. В воображении контурный рисунок из учебника по рукопашному бою – атака в прыжке вооруженного пистолетом противника, вариант, когда одной ногой вышибается «пушка» из руки, а другой вышибается дух синхронным ударом по черепу. Вариант атаки для Мастеров с большой буквы.

И – «цо-цок» – оба каблучка стукнулись об пол, женщина встала на ноги после прыжка, и «ты-бжж» – пистолет стукнулся о паркет, поехал, цепляясь за щербатые половицы, и глухая, мягкая нота «до» от соприкосновения обезоруженного мощного тела с дверным косяком...

...Итак, еще раз – она резко опрокинулась вместе с креслом; окрик Ильича «СТОЙ!!» непонятно к кому относится, то ли к ней, то ли к человеку с пистолетом; если к стрелку, тогда Ильич имел в виду «НЕ СТРЕЛЯЙ!!»; стрелок случайно или намеренно промазал; женщина выполнила сложный кувырок с поворотом вокруг оси, подпрыгнула и уделала стрелка; сейчас она рванет на выход – подытожили мозговые извилины Андрея, расшифровав звуковой ряд за тот смехотворно малый временной промежуток, пока звучало «...Бжж» упавшего пистолета.

«Дура, – подумал Андрей, конвульсивно прогибаясь в пояснице. – Ей надо было Ильича брать в заложники, а она драпает. Дура баба...»

Андрей дернулся, будто живая рыба на сковородке, сместил себя так, чтобы ногами перегородить дверной проем, выход из комнаты. Погнал мышечную волну от бедер к плечам, крутанулся, словно брейкдансер, и лягнул обеими ногами, мечтая попасть в унисон с движениями женщины, рванувшей на выход. И попал.

Носок крепкого полуботинка на его правой стопе встретился с ее стремительно сгибающимся на бегу коленом. Повинуясь заданному себе мышечному импульсу, Андрей перевернулся со спины на живот и в заключительной фазе переворота ткнул каблуком левого полуботинка женщину в солнечное сплетение. Бывшую, теперь уже бывшую, его хозяйку отбросило к опрокинутому ею креслу. В довершение ко всему она споткнулась о мягкую спинку и упала навзничь. И тут, заглушая какофонию звуков, раздался победоносный возглас крутого насмешника Ильича:

– Ай, молодца! Ну и пацан! Умничка! С меня полбанки, сынок! Сообразительный ты мой! Мой! Считай, ты в команде, пацан! В моей, в отборной! Практически в семье!..

Дело сделано, Андрей отключился. В том смысле, что расслабился и телесно, и душевно. Он лежал, уткнувшись лбом в пол, придурковато улыбаясь, довольный собой, и терпеливо дожидался, когда ему развяжут руки, снимут повязку с глаз, обработают йодом разбитый лектором затылок и вообще окружат заботой. Он был спокоен, почти счастлив. Он знал, что все-все теперь будет ништяк. Жизнь подарила шанс, и он им воспользовался и выиграл. Он впишется в «отборную команду» Ильича, он поднимется круто...

Звучат шаги – из кухни в комнату спешат шестерки Ильича. Дураки! Надо было в прихожей затаиться на всякий случай. Звучат шаги, охи, ахи, а бывшая хозяйка антипата, женщина со сломанной бывшим рабом коленной чашечкой, твердила тем временем, как будто в бреду, одно и то же, одно и то же, с минимальными вариациями, как истязаемая диджеем виниловая пластинка:

– ...Вы сами не справитесь, если мы исчезнем... Вы с ними не справитесь, если заставите нас уйти... Вы сами не справитесь, если мы...

– Исчезнете как миленькие! Уберетесь назад, на свою родную планету, которую тоже называете «Землей» и которая отличается от нашей Земли-матушки отсутствием суши подо льдами на Южном полюсе и наличием материка, названного вами «Австралией», где водятся забавные такие зверушки, хе-е!.. Видите, лапуля, я все-все про вас знаю. Тс-с! Молчок! Знаю, вы хотите сказать, мол, я неправильно в принципе все-все понимаю. А и пусть! Один хрен, вам придется исчезнуть. Но вы не расстраивайтесь – нет охоты возвращаться в родное измерение, так ступайте в другое. В любое, кроме нашего. Ступайте на ту Землю, где и Австралия, как у вас, есть, и Антарктида, как у нас. Или на ту, где по сию пору Атлантида царит над водами. Выбор огромен, измерений тыщи, я знаю, я все-все...

– Но вы не знаете, что только в вашем измерении еще остается шанс сохранить расу людей! Вы не можете знать, что...

– Довольно, лапуля! Я устал болтать, да и время поджимает. Дел у меня сегодня полным-полно по бизнесу... Эй, обалдуи! Развяжет кто-нибудь пацана в конце-то концов?! Почему наш герой до сих пор на полу?!. Уволю идиотов! По миру пущу!..

Content

Михаил Зайцев
А-Элита

Предисловие

Дубль первый

Глава 1 День рождения Гитлера

Глава 2 Дар

Глава 3 Кузница кадров

Глава 4 Операция «Иуда»

Глава 5 Полигон

Глава 6 Настоящий полковник

Глава 7 За неделю до конца света

Дубль второй

Глава 1 Убойная бригада

Глава 2 Клиент

Глава 3 Фирма

Глава 4 Путь к себе

Глава 5 Крутая крыша