Николай Леонов

Алексей Макеев

Одержимый

Глава 1

Телефонный звонок среди ночи – сродни трубе архангела. Изначально предполагается, что ничего хорошего ночной телефонный звонок нести не может. Тревожить операторов и тратить драгоценное время отдыха на разговоры решится только человек, у которого имеются для этого веские причины. И уж наверняка вам не станут звонить посреди ночи, чтобы сообщить, будто вы выиграли миллион, с которого не нужно платить налоги. Ведь даже если вас захотят развести, то и в том случае предпочтут сначала напугать, чтобы воспользоваться растерянностью и смятением. В этом случае страх действует вернее, чем любая иная эмоция. Ведь страх был задуман Природой, как самая надежная охранная система, чтобы спасать живому существу эту самую жизнь. И так было до тех пор, пока не начался научно-технический прогресс. Теперь страх в сочетании с техническими средствами стал оружием массового поражения, от которого невозможно защититься в принципе.

Взять, например, ночные телефонные звонки с угрозами. Они застают человека врасплох, теплого и беззащитного, как младенца. Спящий человек бессилен, наг, он наедине с темнотой и призраками ночи. Каждое слово впивается в его тело, как раскаленный гвоздь или ядовитое жало, приносящие невыносимые страдания.

Проводник железнодорожного состава Григорий Емельянович Трунин, равнодушный и ничем не примечательный человек сорока лет, испытал это на себе в полной мере.

Телефон принялся трезвонить по ночам, начиная с понедельника. Трунин как раз отдыхал после далекого рейса Москва – Хабаровск. В пятницу ему нужно было отправляться в новый вояж. Дело для Трунина привычное, но, если откровенно, надоевшее до тошноты. Когда тебе двадцать лет, убегающие вдаль рельсы рождают только романтические представления и намекают на возможное впереди счастье. Когда большая часть жизни прожита, и надеяться особенно не на что, то и двигаться никуда не хочется. И особенно не хочется устремляться в такую чертову даль, как Хабаровск или, скажем, Благовещенск. Хочется завалиться на диван с банкой пива и тупо пялиться в экран телевизора. Или поковыряться в гараже с мотором новенькой тачки, если на таковую удалось накопить денег.

Деньги были. Правдами и неправдами Трунину удалось скопить некоторую сумму (держал он ее не в Сбербанке, а в старом неработающим телевизоре, в котором специально для этой цели разобрал переключатель каналов). Тайник надежно хранил сбережения. Но никак не удавалось собраться и купить эту чертову тачку. Да и вообще на личную жизнь времени никогда не хватало. Только-только отойдешь от рейса, а уже пора собираться в новый. Даже жениться, и то не получалось.

Правда, виды кое-какие у Григория Емельяновича в этом плане имелись. Ходила к нему одна женщина, хозяйственная, внимательная и с вполне привлекательной внешностью. Имя ее Трунину тоже нравилось – Валентина. Одним словом, женись хоть завтра. А все как-то не хватало времени. Иногда Трунин отчетливо чувствовал, что упустит он в конце концов Валентину, как упустил удачу, лучшие годы жизни, возможность сделать карьеру. Все разошлось по мелочам. Все в его жизни было настолько банальным и неприметным, что даже самому Трунину было скучновато. Что уж там говорить про посторонних! Исчезни назавтра Трунин раз и навсегда, и то вряд ли кто-нибудь это заметит, настолько он был никому не интересен. Нет, конечно, приятели у него имелись, и женщина вот была – все как у людей, но ничего особенного, жизнь – сплошная рутина.

Тем более казалось совершенно невероятным, чтобы кому-то взбрело в голову звонить Трунину по ночам и угрожать ему. Зачем? Ради чего? Ясное дело, жилплощадь в Москве стоит денег, но таким образом можно пугать всю Москву по алфавиту. Квартирка у Трунина была в типовой пятиэтажке, на самой окраине, до нее у властей никак не доходили руки, даже чтобы снести – так что губы раскатывать не на что. Тут рядом таких владельцев десятки, и все спят по ночам как сурки, никто их не пугает звонками. Григорий специально узнавал. А ему звонили.

Первый звонок случился дня три назад.

Разбудил его какой-то гад часа в два ночи, когда Трунин уже видел десятый сон. И сказал очевидную глупость, едва Григорий откликнулся сонным встревоженным голосом. Сказал этот гад примерно следующее:

– Спишь, Трунин? Сны хорошие снятся? Должны бы кошмары мучить. Нет? Странно! Совесть, значит, не тревожит?

Трунина отчего-то мороз пробрал по коже, но он ответил этому типу как надо – обложил его матом с ног до головы и положил трубку. Хорошо, в эту ночь Валентина у себя ночевала, не видела, как он разволновался. А он разволновался – курил, сидел на кухне в темноте и долго не мог заснуть. Звонок в эту ночь не повторился.

Повторился он на следующую ночь. На этот раз Валентина была у него. Трунин про ночного шутника уже забыл и вообще отошел ко сну расслабленный и удовлетворенный. Засыпая, подумал: «Нет, женюсь, точно! Возьму отпуск на две недели и женюсь...»

Звонок раздался в четыре утра. Или ночи. Как кому больше нравится. Трунину это не нравилось никак.

– Значит, грехов не замаливаешь? – поинтересовался все тот же голос в трубке. – Скверно, Трунин! Я ведь не господь. Это он, говорят, четыреста девяносто грехов прощал. А я и один твой грех не прощу. Я пришел мстить, Трунин! Возмездие – дело святое. Готовься.

– Идиот! – сказал на это Григорий и бросил трубку.

– Кто это? – промурлыкала сквозь сон Валентина, сладко потягиваясь.

– Мерзавец какой-то! – ответил в сердцах Трунин и пошел курить на кухню.

Он уже начинал подумывать, не обратиться ли ему в милицию по поводу ночного хулигана, но решил подождать еще немного – вдруг тому самому надоест валять дурака.

В глубине души Григорий, однако, не считал, что таинственный мститель валяет дурака. Было в ночном звонке что-то жуткое, отчего щемило сердце и леденило кровь. Трунин пытался сообразить, в чем тут дело, но никак не мог ухватить за хвост тревожную мысль. Он припоминал своих многочисленных попутчиков, бесчисленных пассажиров, мотающихся по безграничным просторам родины. Среди них попадалось немало чудаков, но таких, чтобы могли воспылать к Трунину священной ненавистью, таких, кажется, не было. Он старался со всеми находить общий язык. Не угождать, но идти на компромисс. В мире сложно выжить, если не идешь на компромисс. Слишком много людей, которые сильнее тебя. Физически сильнее или имеют опасных друзей, большие связи, серьезные деньги. Это только в молодости кажется, будто перед тобой открыта широкая дорога, и ничто не может тебя остановить. Подобные глупости Григорий давно выбросил из головы. Жизнь научила. Поэтому врагов у него как будто не было. Трунин научился обходиться без них. Кому же, в таком случае, понадобилось трепать ему нервы и обещать по ночам скорую расправу?

Надежда, как известно, умирает последней, и Григорий до последнего надеялся, что сбрендивший шутник все-таки оставит его в покое. Но вот и сегодня посреди ночи по нервам резанул протяжный звонок, казалось, наэлектризованный тревогой и страхом.

Проще всего, конечно, было отключить на ночь телефон, выдернуть вилку, но ведь хотелось знать, чего от него кому-то нужно! Григорий и на этот раз снял трубку.

– Спишь спокойно, Трунин? – с какой-то злорадной торжественностью произнес голос. – Крепкая у тебя шкура! Но я тебя выпотрошу! Час настал. Я иду, чтобы совершить возмездие.

– Послушай, не знаю, как тебя там, – волнуясь, быстро сказал Григорий. – Может, ты по-человечески скажешь, чего тебе от меня нужно? Я тебя не знаю. Если, может быть, когда-то ненамеренно обидел тебя, так скажи – разберемся спокойно. Зачем эти крайности – совесть, возмездие? Мы же нормальные мужики, правильно? Значит, всегда можем договориться...

– Я бы не назвал твой поступок ненамеренным, – ответил незнакомец, – и обида – это неподходящее слово. Однажды ты совершил подлость, и теперь ты за нее заплатишь, как полагается платить за подлость. Меня не интересует, что думают по этому поводу нормальные мужики. Я уж точно не нормальный мужик.

– Но кто ты? – неуверенно пробормотал Трунин, беспомощно оглядываясь по сторонам.

– Не помнишь? – усмехнулся собеседник. – Или не хочешь помнить? Ну ничего, я скоро освежу твою память...

В трубке раздались гудки, а потом наступила тишина. Трунин с преувеличенной осторожностью положил на рычаг трубку, словно это была взрывчатка, и на цыпочках подошел к окошку. За затуманенным стеклом просматривалась спящая заснеженная улица, освещенная ночным фонарем. Снега было мало – городские службы работали, да и в этом году зима не баловала снегопадами. Но то, что на улице холодно и тоскливо, ощущалось. Примерно так же было сейчас на душе у Трунина.

Валентина не ночевала сегодня – сослалась на приезд какой-то тети из Рязани. Правда это или женская уловка, у Трунина не было никакого желания выяснять. Он считал, что человек имеет право на маленькие тайны, будь он хоть мужчиной, хоть женщиной. Но из-за того, что Валентины сегодня не было, Трунин чувствовал себя особенно одиноким. Ему позарез нужно было разделить с кем-то свою тревогу. Перебрав в памяти знакомых, Трунин, однако, понял, что желающих разделить его проблемы этой глухой ночью не будет. В лучшем случае его вежливо и культурно пошлют. Оставалось одно – искать сочувствия у славной милиции.

Трунин позвонил в дежурную часть и долго, путано объяснял, что с ним стряслось. К нему отнеслись настороженно и придирчиво выясняли, не пьян ли он. Потом посоветовали покрепче запереть входную дверь и не обращать внимания на глупые звонки. Приехать не то чтобы не обещали, но намекнули, что приехать в ближайшее время не смогут – большая загруженность и проблемы с транспортом.

Несмотря на такую отповедь, милиция все-таки приехала к Трунину и приехала довольно скоро. Обрадоваться ему, впрочем, не удалось, потому что прибывший наряд держался недоверчиво, милиционеры все принюхивались к Трунину – нет ли у него какой-либо стадии опьянения или вообще белой горячки, а потом убыли, попеняв ему перед отъездом за то, что отрывает людей от важных дел.

– Вот вы звоните, отвлекаете, – сказал ему строгий лейтенант, – а на другом конце, допустим, магазин вскрывают. А мы здесь.

– Я все понимаю, – с тоской отозвался Трунин. – Но мне-то как быть?

– Да не обращай внимания! – ободрил его второй милиционер. – Мужик ты или нет? Он позвонит, а ты его пошли по матери!.. Сейчас, знаешь, сколько таких шутников развелось? Если на каждый звонок выезжать, никаких кадров в милиции не хватит! Пожестче, понял? И телефон еще можно отключить. Ты же не на дежурстве, в конце концов! Отключи и спи спокойно.

Они уехали, но Григорий уже не мог спать. Правда, и телефон он отключать не стал. Не верилось ему, что дело только в этом. Нервы расшалились, поэтому Трунин отправился на кухню курить и очень пожалел, что, будучи почти равнодушным к спиртному, не запасся на такой случай поллитровкой. Сто пятьдесят ему бы сейчас не помешали.

А когда он докуривал вторую сигарету, телефон зазвонил снова.

– Моя милиция меня бережет? – насмешливо спросил тот же голос. – Бравые ребята! И вооружены до зубов. Знаешь, на меня эта демонстрация произвела большое впечатление. Жаль, что все так быстро закончилось. Или кто-то у тебя остался, Трунин? В засаде, а? С пулеметом. Признайся, устроил засаду в прихожей?

В вопросе звучала откровенная издевка. Было совершенно ясно, что неизвестный «шутник» прекрасно видел, как приехали и как уехали милиционеры – возможно, даже слышал, о чем они между собой переговаривались. А Трунин догадывался, о чем они могли переговариваться. О том, что из-за таких паникеров, как он, приходится мотаться по ночам и жечь казенный бензин. Никому это неинтересно.

И что ему было делать теперь? Второй раз звонить в милицию? Его поднимут на смех или самого обвинят в ложных звонках. Или приедут, а тут опять никого. Ментов лучше не дразнить. Они ведь тоже могут такое возмездие устроить – мало не покажется.

Однако сидеть и ждать у моря погоды тоже было глупо. Этот чертов мститель совсем не похож на шутника. Слишком затянулась эта шутка. А если учесть, что он все время находится где-то рядом и терпеливо наблюдает за тем, как приезжают и уезжают милиционеры, не обращая внимания на усталость и мороз, то картина получается и вовсе неприглядная. Что если ему и впрямь взбредет в башку вломиться к Трунину в квартиру? Шутников сейчас много, но и маньяков как собак нерезаных. Если такой зациклится на твоей смерти, то доведет дело до конца, это уж будьте уверены. Газеты каждый день сообщают о таких случаях. Вот и получается, что нужно принимать какие-то меры, чтобы обезопасить себя. В самом деле, для начала нужно проверить дверь, найти что-то похожее на оружие и попытаться вычислить этого типа – кто он такой, где прячется. Если бы удалось хотя бы приблизительно понять, откуда грозит опасность, можно было чувствовать себя увереннее, и даже в милицию обращаться было бы проще.

Трунин выбрал на кухне самый здоровенный нож, какой только имелся в его хозяйстве, и, не зажигая света, опять выглянул на улицу. Неуютная ледяная мостовая, безжизненные дома вокруг, черное небо над крышами – ничего примечательного. Если где-то среди этого пейзажа и прятался маньяк, то в глаза он явно не бросался. И тишина была какая-то не городская, точно на кладбище. От подобных сравнений у Григория мороз прошел по коже. Он еще раз проверил входную дверь и, пользуясь тем, что находился в квартире один, и его никто не мог высмеять, Трунин вдруг решил остаться в прихожей. Он притащил стул и сел на него верхом. Таким образом он мог сторожить дверь с максимальными удобствами. Теперь мимо него и мышь бы не проскользнула.

Сначала он сидел в кромешной темноте с ножом в руке, потом устал и положил нож на колени. Потом незаметно уснул, обнимая спинку стула. Было неудобно, но спокойно на душе, и Григорий погрузился в сон, крепкий как у младенца.

Ему даже приснилось что-то хорошее – странная вещь для человека, ожидающего маньяка. Трунин спал бы и дальше, до самого утра, но вдруг сквозь сновидение до его слуха донесся тихий звук, который сработал вернее любого будильника. Григорий разом очнулся и облился холодным потом. Кто-то копался в дверном замке!

Трунин схватил нож и вскочил, опрокинув стул. Грохот показался ему сравнимым с грохотом горного обвала. Сердце стучало так, что эхо отскакивало от стен. Во всяком случае, так казалось Григорию. Но того, кто пытался проникнуть в квартиру, весь этот шум, похоже, нисколько не впечатлил. Он упорно продолжал делать свое дело, и уже в следующую секунду Трунин услышал щелчок открывающегося замка. В прихожую нырнула страшная черная тень.

Обмирая от ужаса, Григорий закричал и что есть силы ткнул ножом в то место, где, по его расчетам, должна была находиться страшная тень. Нож со свистом рассек воздух, а из темноты в лицо Трунину вылетел твердый, как камень, кулак и оглушил его плотным ударом в лоб.

Искры брызнули у Григория из глаз, а потом сделалось совершенно темно. Все вокруг наполнилось каким-то ужасно далеким звоном, словно куда-то за холмы уносились одна за другой тройки с колокольчиками. Трунин был далеко не субтильного телосложения, а с учетом его не слишком подвижной работы, в последние годы он набрал еще пять килограммов лишних, но удар незнакомца был такой силы, что отбросил его через всю прихожую и вернул на кухню. Каким-то чудом после этого чудовищного удара Трунину удалось, перевернувшись через голову, опять оказаться на ногах.

Нож он, конечно, потерял и вести дальнейшую борьбу не мог. Его спасло то, что незнакомец почему-то замешкался в прихожей. Григорий только успел расслышать его сдавленный голос, произнесший что-то вроде: «Ну, Труха, гад!..», и к нему на миг вернулось сознание. Его поразило прозвище, которым его назвали. Нельзя сказать, что оно было неизвестно Трунину, но он никак не мог вспомнить, кто и когда его так называл. Все плыло у него в голове. Но кое-что Григорий сумел сделать. Он сумел вскочить на подоконник и, выворотив раму, осыпанный щепками и осколками, сиганул вниз с третьего этажа.

Удар об асфальт был так силен, что у Трунина едва не выскочили зубы. Он почувствовал дикую боль в ногах и пояснице, услышал хруст собственных костей и теперь уже окончательно потерял сознание. Естественно, он не мог видеть, как в окне на третьем этаже на краткий миг появилась и пропала черная голова. Григорий даже не видел, как из-за угла выскочила сверкающая огнями «Скорая», которая мчалась куда-то совсем по другому вызову, но бригада, сидящая в автомобиле, просто не смогла проигнорировать совершившийся на их глазах случай самоубийства.

Трунина освидетельствовали, оказали помощь и доставили в ближайший травмпункт как неизвестного с суицидальными наклонностями, требующего наблюдения психиатров. В Хабаровск он уже не уехал, зато остался жив и даже получил какое-то время на то, чтобы осознать, что же все-таки с ним случилось.

Глава 2

Директору спортивного комплекса совсем не обязательно придерживаться в одежде спортивного стиля. Но этот придерживался. Голубовато-стальной блейзер с набивной эмблемой футбольного клуба «Реал», темные зауженные брюки из тонкой шерсти, ослепительно-белые кроссовки на ногах. Директор был довольно молод, по-спортивному подвижен, но изрядно напуган, отчего подвижность эта более походила на вынужденную суетливость. Полковнику Гурову, старшему оперуполномоченному по особо важным делам, представлялось, что напуган Павел Петрович Рудников (так звали директора) не столько тем жутким убийством, что произошло во вверенном ему спортсооружении, а о возможном в связи с этим печальным событием любопытстве, которое правоохранительные органы вполне могут проявить к финансовым делам спортивного директора.

Сам-то полковник Гуров не склонен был связывать смерть тренера детской гандбольной команды Смирнова Анатолия Романовича с возможными финансовыми махинациями его шефа. Слишком вызывающим был антураж этого убийства. «Допустим, Смирнов что-то такое узнал про своего подвижного шефа, – размышлял про себя Гуров. – Взятки, сметы, левые зарплаты... Стал шантажировать или пригрозил сообщить в милицию. Допустим, Рудников испугался, разгневался, все, что угодно – но как поверить в то, что вслед за этим он повесил своего подчиненного в спортивном зале за ноги, мучил его и, наконец, прикончил изуверским способом? Этот Рудников, может быть, и плут, и нечист на руку, но расправляться с врагами на манер древних скифов? Да еще прямо на месте? Не полный же он идиот! И по глазам не видно, что идиот. Живые глаза, сметливые. Нет, в кандидаты на убийство этот живчик пусть встает в самый конец очереди. Тут что-то другое! Скажем, из древнегреческих трагедий. Потому что все, что мы тут увидели, поражает на первый взгляд своей кровожадной бессмысленностью. Так только в трагедиях бывает, где действуют некие высшие силы, а человек – лишь слепое оружие в их руках».

Полковнику Гурову неспроста пришло в голову подобное сравнение. Убийство в спортивном комплексе «Арена юных», расположенном на юго-западе Москвы, и в самом деле отличалось кое-какими странностями. В официальных сводках такие убийства характеризуются, как совершенные с особой жестокостью.

Особая жестокость в детском спортивном комплексе – вещь сама по себе неприятная, не вписывающаяся в обыденные представления о детском учреждении. Но здесь все буквально выпирало за рамки обычного. Убит был тренер, убит по непонятным мотивам, убит без свидетелей в пыльном зале, который временно не использовался для тренировок, – там частично меняли полы. Тренера подвесили за ноги на веревке, перекинув ее через закрепленное в потолке кольцо – обычно туда вешали спортивный канат – некоторое время пытали, а потом убили. Как гласило заключение экспертизы, «...скончался от закрытой черепно-мозговой травмы, сопровождавшейся отеком мозга и обильным кровоизлиянием...». То есть, грубо говоря, несчастную жертву двинули по голове чем-то вроде кувалды – точно корову на бойне. Хотя в наше время даже на бойне применяются более гуманные методы умерщвления.

Впрочем, эксперт склонялся к тому, что орудием убийства послужила отнюдь не кувалда, а полированный стержень от штанги, который убийца позаимствовал в секции тяжелой атлетики. Разумеется, отпечатков пальцев он на нем не оставил, но следы удара присутствовали недвусмысленные. Тщательный анализ вряд ли бы изменил первоначальное мнение эксперта о том, что стержень от штанги и есть орудие убийства.

Исходя из существующих обстоятельств, Гуров пришел к выводу, что преступление было заранее спланировано и тщательно исполнено. Вряд ли преступник просто так вошел в спорткомплекс, выбрал себе первую попавшуюся жертву и расправился с ней столь мудреным способом, сумев при этом остаться незамеченным. Свидетелей преступления не было. Никто из персонала не мог утверждать, что видел постороннего человека в комплексе. То есть посторонние здесь были обычным делом, но Смирнов был убит около полуночи, когда в комплексе никого практически не оставалось, а значит, явиться по его душу преступник должен был в тот момент, когда все тренирующиеся и работники расходились по домам. Но уборщики, которых опросил Гуров, не могли припомнить, чтобы рядом со Смирновым вертелся кто-то из посторонних. Хотя все утверждали, что жесткой пропускной системы в учреждении не было, и любой человек мог пройти в любой спортивный зал. Войти и выйти. После закрытия выйти было довольно сложно, потому что устройство огромных окон в залах не позволяло обычному человеку в них проникнуть, а окна в коридорах первого этажа были забраны решетками. Впрочем, каким путем преступник покинул помещение, стало довольно скоро ясно – не мудрствуя лукаво, он выпрыгнул в окно из коридора на втором этаже. Его следы обнаружил помощник и старый друг Гурова – полковник Крячко, жизнерадостный крепыш, намеренно разыгрывающий из себя рубаху-парня и настолько вжившийся в эту роль, что иногда даже сам в нее веривший.

– Лева! – сказал Станислав. – Этот гусь сиганул со второго этажа, а там высоковато.

Гуров пожал плечами.

– Это о чем-нибудь говорит? С самого начала у меня не было никаких сомнений, что убийца – физически развитый и решительный человек.

– Ага, спортсмен! – подхватил Крячко. – Это был спортивный поединок. Напоминает чем-то анекдот. Заспорили однажды два спортсмена...

– Кончай трепаться! – нахмурился Гуров. – Не самый подходящий момент, между прочим.

– А я серьезно, – сказал Крячко. – Смотри, все произошло на территории спорткомплекса, с применением спортивных снарядов, между спортивными людьми. Налицо конфликт схожих интересов. Посторонних никто вроде бы не видел. Не исключено, что у погибшего имелись враги в трудовом коллективе. И вот конфликт зашел слишком далеко. Враги задержались после работы и устроили кровавые разборки.

– В твоей версии все очень правдоподобно, – согласился Гуров, – но у меня большие сомнения относительно врагов. До сих пор никто о врагах не заикался. Это представляешь, какой накал ненависти должен существовать, чтобы человек вот так расправился с коллегой? Вряд ли такую ненависть можно было скрыть от остальных членов коллектива. Но, впрочем, можно уточнить этот факт еще раз.

Гуров снова обернулся к директору спорткомплекса, который с потерянным видом озирался по сторонам. Он был сейчас похож на человека, выброшенного волной на необитаемый остров.

– Павел Петрович, вы слышали? Мой товарищ предполагает, что в вашем коллективе мог существовать конфликт между сотрудниками. У тренера Смирнова могли существовать какие-то враги среди коллег или, может быть, среди воспитанников? Я этого тоже не исключаю. А что вам известно?

Рудников встрепенулся, с готовностью подался в сторону Гурова и энергично замотал головой.

– Нет-нет-нет! – с горячностью воскликнул он. – Чтобы в нашем здоровом, в сущности, коллективе... То есть я хочу сказать, что ничего подобного я не замечал. И никто не замечал, голову даю на отсечение! Конечно, мы здесь как маленький слепок с большого общества, и всеобщее падение нравов не могло не затронуть даже такую деликатную область, как детский спорт, но... То есть у Анатолия Романовича были свои недостатки, но...

Директор недолго колебался, а потом доверительно приблизился к уху Гурова и, привстав на цыпочки, сказал звенящим шепотом:

– У нас все знали, что Анатолий Романович, м-м-м... Ну, скажем, так – любил приложиться к бутылке. Я тоже об этом знал, каюсь. Но с другой стороны... В общем, у меня не было прямых доказательств, а обязанности свои Смирнов выполнял и прекрасно ладил со всеми. Скажу откровенно, как работник он меня до сих пор устраивал. Есть такие люди – они не теряют разума, даже крепко выпивая. Смирнов был из таких.

– Вот, значит, как! Интересная характеристика! – Гуров был откровенно изумлен. – Там в спортивном зале, где произошла трагедия, в укромном уголке были найдены бутылка водки, стакан и нехитрая закуска. Пока не проведена тщательная экспертиза, не стоит торопиться с выводами. Но судя по тому, что вы рассказали, Смирнов собирался отметить конец рабочего дня? Он пил ежедневно?

Директор сделал скорбное лицо.

– К сожалению, почти ежедневно! Сам я не видел, но мне докладывали, что он частенько задерживается в комплексе, чтобы раздавить бутылку. Не знаю, в чем тут дело. Возможно, ему просто не хотелось идти домой. Он был одинок.

– И как же, будучи ежедневно пьяным, Смирнов мог тренировать детскую команду?

– Ну-у, – директор развел руками. – Он же не с утра пил. Впрочем, никаких жалоб на него никогда не поступало. Ни со стороны сотрудников, ни со стороны детей. Нет, работу свою он выполнял прекрасно. Вот разве что человек он был мрачноватый, неразговорчивый, все в себе держал.

– А он к вам откуда пришел? Где он раньше обретался?

– Он сам играл в команде мастеров, потом окончил тренерские курсы. Биография обычная, ничего сенсационного. Насчет криминала будьте спокойны. Мы своих сотрудников проверяем. Все-таки дети, ответственность двойная!..

– Понятно-понятно, – кивнул Гуров. – Значит, никаких грехов, кроме пристрастия к зеленому змию, но кому-то очень понадобилось расправиться с господином Смирновым – тихим алкоголиком с безупречной репутацией – самым жесточайшим образом. Интересно, кому это понадобилось? Роковая случайность? Маньяк? Залетный грабитель?

– Мне понятна ваша ирония, – вздохнул Рудников. – Действительно, в ваших глазах мы все тут оказались в несколько неприятном ракурсе. Но уверяю вас, до сих пор в нашей работе не было никаких сбоев. И начальство, и родители, и дети, разумеется, – все были довольны...

– Я не сомневаюсь, – перебил Гуров. – Я просто размышляю вслух. Все-таки очень странное происшествие. Вникнув в то, что вы рассказали, я представил себе такую картину – вчера Анатолий Романович закончил тренировку, попрощался с ребятами, которые у него занимались, принял душ, переоделся, достал заветную бутылочку и удалился в этот зал, где, по-видимому, уже никого не было, а уборщики сюда не заглядывали, поскольку в зале ведется ремонт, правильно?

– Ну, наверное, – пожал плечами Рудников. – Сейчас трудно судить. Но вы нарисовали весьма правдоподобную картину. Мне говорили, что Смирнов умел находить укромные уголки, где можно было выпить в одиночестве и без помех. Он никогда не искал собутыльников. Он вообще сторонился компаний. Предпочитал общество подростков. Они его тоже уважали.

– Возможно, но нас интересует сейчас другое. Итак, Смирнов уединяется с намерением распить в тишине заветную бутылку. Но тут появляется некто, спортивный, сильный и агрессивный. Распития не происходит. Происходит расправа. Причем тщательно организованная – никто не слышал шума борьбы, да ее, судя по всему, и не было: жертва была надежно связана и подверглась издевательствам, а затем убита свирепым ударом по голове. Затем преступник покинул комплекс – видимо, когда из него уже все разошлись. Однако ни ограбления, ни каких-либо переговоров не было. Рот у мертвеца оказался залеплен скотчем. То есть я понимаю так – Смирнова ни о чем не спрашивали, и не желали слушать, что он скажет. А вот он некоторое время подвергался пыткам и выслушивал то, что ему намеревался высказать убийца. Как хотите, но по моему глубокому убеждению, все это безобразие – не простая случайность. Оно очень хорошо подготовлено и исполнено без сучка и задоринки. Кто-то имел очень большой зуб на господина Смирнова. Мотив мести здесь подходит больше всего. Скажите, а ваш тренер... Одним словом, не было ли у него, случайно, порочных наклонностей? Не хотелось бы говорить худого про покойника, но среди тех, кто работает с детьми...

– Господи! Только не это! – Рудников побледнел и по-женски прижал ладони к щекам. – Вы хотите сказать, что Смирнов был склонен к педофилии?

– Мы не должны игнорировать эту версию. Подобный мотив может подтолкнуть к убийству даже кроткого человека.

– Вы хотите сказать, что кто-то из родителей... – вид у Рудникова был ошарашенный.

– Стоп! – предостерегающе произнес Гуров. – Напрасно я все это при вас сказал. Забудьте. Увлекся. Все это должно остаться пока только у меня в голове. Это всего лишь версия, понимаете? Если у вас есть факты, подтверждающие ее...

– Нет-нет, что вы! – замахал руками Рудников. – Ни о чем подобном у нас тут и слышно не было! Насчет выпивки Смирнов был слабоват, а чтобы... Нет, этого не может быть!

– Не может, так не может, – согласился Гуров. – Тем лучше. Но тогда вопрос остается. Кому понадобилась смерть детского тренера? Если что-то вспомните, Павел Петрович, обязательно нам сообщите. Вот мой служебный телефон. Но знаете, все-таки желательно было бы переговорить с той группой, которую тренировал Смирнов. Организуйте нам на завтра встречу с детьми. По возможности, со всеми. Чтобы уже отбросить всякие сомнения.

– Я обязательно сделаю это, – пообещал расстроенный Рудников. – Просто все это так неожиданно... Но мы сегодня же обзвоним всех ребят.

Едва Гуров и Крячко отошли от директора, как их окликнул эксперт Митрохин. Это был пожилой, неулыбчивый человек с редкими, прилизанными на висках волосами и внушительным животом, который, казалось, едва удерживался застегнутым на последнюю дырочку ремнем.

– Лев Иванович, – обратился он к Гурову. – Я слышал, как вы рассуждали о мотиве мести. Не знаю, прав ли я, но хочу обратить ваше внимание вот на какой факт. Я тут выезжал на днях с бригадой по одному адресочку. «Скорая» подобрала человека, когда он выбросился из окна. Выбросился, можно сказать, прямо им под колеса. Медики расценили это как попытку самоубийства. Ну, доставили гражданина в больницу. Но он повел себя там настолько странно...

– Ну, если человек сам сигает в окошко, – заметил полковник Крячко, – то иного от него и ожидать-то не стоит.

Митрохин строго и осуждающе посмотрел на оперативника и повысил голос:

– Он не по своей воле сиганул в окошко, господин полковник! Из его сбивчивых объяснений выяснилось, что его жизни угрожали, и он выбросился в окно от безысходности. А суть в том, что несколько ночей подряд какой-то мерзавец названивал ему и предупреждал, что будет мстить.

– За что? – спросил Гуров.

– Тут история темная, – нахмурился Митрохин. – Я, Лев Иванович, в нее не вникал. Это дело ведет следователь Кружилин Роман Игнатьевич. Вы с ним поговорите. А я, собственно, хотел вот на что обратить ваше внимание. Когда мы выехали на квартиру этого чудака, то обнаружили там кое-что. Ну, во-первых, следы проникновения в квартиру постороннего. То есть кто-то открыл входной замок с применением отмычки. Инструмент у преступника был, между прочим, отличный, но следы же все равно никуда не денешь! Ну а обратил на себя внимание моток веревки, который, как я предполагаю, обронил преступник, когда события повернулись неожиданным для него образом.

– Что вы имеете в виду, Иван Иванович? То, что хозяин квартиры выбросился в окно? – уточнил Гуров. – Полагаешь, что он напугался преступника?

– А кто бы не напугался? Он до сих пор, говорят, напуган – до такой степени, что не называет никому своего имени, хотя следствию оно давно известно. Все же знают, из какого окошка он выскочил! Но ему сейчас главное, чтобы его в больнице не нашли. Но про этого, который веревку в его квартире обронил, он рассказывает настолько путано, что просто какая-то чепуха получается. Впрочем, это дело не мое, а Кружилина. Я почему обо всем этом сейчас заговорил, потому что вы про месть упомянули, и потому, что на том потерянном в квартире мотке веревки имелся заранее заготовленный беседочный узел. Понимаете? Тот преступник захватил с собой прочную веревку с заранее приготовленным узлом. Видимо, чтобы на месте не терять времени на завязывание узла. А для чего ему понадобился этот заранее заготовленный узел? Может быть, он собирался подвесить свою жертву за ноги, как это произошло в нашем случае? Обратите внимание, убийца Смирнова поступил именно таким образом...

Митрохин мог раздражать манерой излагать собственные мысли – подробной, размеренной и вызывающей что-то вроде мозговой оскомины, но в рациональности доводов отказать ему было невозможно. Гуров почесал переносицу.

– Значит, говорите, месть? А кто такой этот ваш прыгун? Что про него известно? Профессия, род занятий?

– Да не помню я, Лев Иванович! – досадливо ответил Митрохин. – Не мое это дело. Да и по правде говоря, в ту ночь вообще не я должен был дежурить. Адрес могу вам назвать, а там дальше с Кружилиным разговаривайте. Да еще с вашим Шаповаловым из убойного отдела. Он выезжал первым на это дело. Между прочим, уверен, что все это белая горячка – не более. Злой как черт. Я-то про белую горячку не согласен – у хозяина на квартире никаких следов пьянства, полный порядок, даже странно. И потом, узел-то тут при чем? Где вы видели алкашей, которые бы по гостям с веревкой ходили? У них хлеба не найдешь, не то что веревки!.. Так что ваш Шаповалов тут не прав!..

Шаповалов из убойного отдела был грубым и громогласным мужиком, который предпочитал простые решения и ясные формулировки. Запутанные дела ему старались не поручать. Брать Шаповалова под свое крыло Гуров ни за что бы не согласился, но сейчас он не стал спорить с экспертом. Ваш так ваш.

Перед тем, как покинуть комплекс, Гуров еще раз захотел взглянуть на труп убитого тренера. На неподвижном лице несчастного застыла гримаса страдания.

– В чем же ты мог провиниться, брат, что так жестоко расплатился за свою вину? – хмурясь, пробормотал себе под нос Гуров.

Глава 3

Дверь тамбура со скрежетом распахнулась, и внутрь проник морозный клубящийся воздух. Константин Чижов бесцеремонно оттеснил в сторону проводницу и выглянул наружу, стиснув ледяные поручни голыми пальцами. Ему было приятно вдыхать запах ядреной русской зимы, ощущать холодную твердость металла, жмуриться от искрящейся в лучах солнца изморози, которая заполняла все пространство над маленьким перроном.

– Эх, хорошо! – с чувством сказал он и молодецки прыгнул вниз, презрев ступеньки.

За ним с чемоданами и сумками в руках последовали сопровождающие – их было четверо. Двое, Алексей и Виктор, являлись доверенными людьми, выполнявшими функции охраны и советников. Двое были просто так, чем-то вроде носильщиков и мальчиков на побегушках.

– Ну, наконец-то! – загрохотал на перроне рокочущий командирский бас, и навстречу прибывшим по выметенному перрону зашагал приземистый, похожий на колобка военный в камуфляжном бушлате и такой же кепке, нахлобученной по самые уши. Круглая физиономия военного была красна от мороза, но он делал вид, что абсолютно его не замечает.

– Петр Семенович! – закричал в ответ Чижов, распахивая объятия. – Сколько лет, сколько зим! Страшно рад тебя видеть!

– Здравия желаю! – сказал военный. – С прибытием, Костя!

Они крепко обнялись. За бурной встречей почтительно наблюдали. Со стороны Чижова уже знакомые четверо сопровождающих, а со стороны военного – пятеро тепло одетых солдат гренадерского роста и долговязый лейтенант, который, несмотря на мороз, тоже был в кепи, потому что брал пример со своего начальника.

Мужчины разъединили объятия и, придерживая друг друга за плечи, заглянули обоюдно в глаза.

– Ну, брат, ты, я смотрю, заматерел здесь совсем! – посмеиваясь, заявил Чижов военному. – На медведя пригласил охотиться, а сам-то уже на медведя похож стал.

– Угол у нас тут такой, медвежий! – захохотал в ответ военный. – Без клыков никак нельзя. Да ты не обращай внимания. Ты тут всегда дорогой гость. Никто тебя не тронет, не дадим. Но нервишки пощиплем. На мишку-то, небось, никогда не охотился? Ничего, завтра с утреца... А сейчас пускай твои ребята отдадут багаж моим орлам – и в резиденцию! Мы тут новую построили – по европейскому образцу! Для высокого начальства. А что – к нам в медвежий угол высокое начальство любит заглядывать. Не для разносу, заметь, а чтобы культурно отдохнуть. У нас такой воздух, такая банька, такая природа – нигде больше не найдешь! И мы сейчас первым делом в баньку, потом угощение, потом культурная программа. Ха-ха-ха! Ну до чего я тебя рад видеть, Константин! Спасибо, что выбрался!

– Ну а что? Бизнес бизнесом, а о себе тоже забывать не стоит, – заметил Чижов. – Я помню, как здорово мы в последний раз поохотились. Сколько уж лет прошло? Да, а ты, небось, уже генерал, признавайся?!

Военный покрутил головой.

– Рад бы, как говорится, в рай, – сказал он с сожалением. – Нет, полковник был, полковником и остался... Должность у меня такая, что не предполагает генеральских звезд, Костя. Часть небольшая, преимуществ и приятностей много, но вот карьерного роста здесь не предвидится. Переводиться надо. Но с этим я еще годок-другой погожу... Ну так что мы стоим! По машинам!

Вся компания двинулась мимо станционного здания к машинам, которые дожидались на маленькой площади под засыпанными снегом соснами.

– Красота! – снова вздохнул Чижов, задирая голову. – М-м! Нет, не жалею, что выбрался! Будто в рай попал!..

– Это что! – засмеялся полковник. – Сейчас нашу баньку попробуешь, фирменную настоечку, прочие сопутствующие удовольствия – вот тогда и скажешь, где ты – в раю, или еще лучше... Ха-ха-ха!

– А тачка-то твоя все бегает? – сделал вид, будто удивился, Чижов, садясь в сиреневого цвета автомобиль, который был прекрасно ему знаком, потому что именно он продал это чудо техники полковнику Рыбину два с половиной года назад, сделав при этом весьма значительную скидку.

– А ты сомневаешься? – в свою очередь удивился полковник. – Тачка – зверь, не сомневайся. У нас тут, конечно, экстрим – обычное дело, но твоя голубка пока не подводила. Гололед, мороз, снегопад – ей все нипочем. Да сейчас сам убедишься!

Они уселись в машину, и полковник Рыбин повернул ключ в замке зажигания.

Они помчались, поднимая над дорогой снежную пыль. Два армейских уазика бодро поспешали за ними. Через полчаса небольшой городок исчез из поля зрения, но зато появилась затерянная в снегах, обнесенная солидной оградой воинская часть, которую возглавлял полковник Рыбин. Однако они миновали поворот дороги и помчались дальше – к синеющему впереди хвойному лесу.

– Ты ничего не перепутал? – спросил Чижов.

– Я же говорю, у нас резиденция теперь новая, – хохотнул полковник. – Договорились с местными властями, с лесным хозяйством и возвели дворец под сенью, как говорится, и вблизи жемчужных струй... Увидишь! Ну а в столице как дела? Как бизнес? Тачки хорошо берут?

– А когда их плохо брали? – сказал после короткой паузы Чижов. – Это плохие берут плохо. А я плохими не торгую, сам видишь.

В тоне его звучало откровенное самодовольство, но на душе у Чижова вдруг стало беспокойно. Потому что, по правде говоря, дела у него шли не слишком хорошо.

Нет, бизнес его процветал. Сеть дилерских агентств, которую он возглавлял, постоянно расширяла деловые контакты, неуклонно увеличивала объем продаж, доходы росли. С этим было все нормально. Но с некоторых пор личная жизнь Чижова оставляла желать лучшего. Не в том смысле, что его не любили девушки. Девушки его очень даже любили, несмотря на то что пошел ему уже пятый десяток, и у него самого дочь была девушка на выданье, и оттянуться он мог в лучших клубах и заведениях Москвы. Дело заключалось в другом – кто-то взялся портить ему кровь телефонными звонками с угрозами. Регулярно названивал – сначала по одному из служебных телефонов, потом, видимо, раздобыл личный номер. Претензии высказывал туманные, но резкие. Все время намекал на месть, которая вот-вот настигнет Чижова. Одним словом, ничего конкретного, чистое сумасшествие, но слушать это было неприятно. А самым скверным было то, что оставались неизвестными истинные намерения и личность звонившего. Кто это был, чего он хотел на самом деле? Пусть сумасшедший, пусть опасный, но если бы удалось увидеть его лицо, переживаний стало бы куда меньше. Неизвестность – вот что страшит более всего.

Чижов давно и успешно занимался бизнесом, знал в нем все ходы и выходы, давно прошел тот этап, когда нужно было буквально воевать за право зарабатывать деньги. Сто раз мог получить пулю в затылок. Однако не получил, утвердился, занял свою нишу. Теперь угроза физического устранения была для него не то, чтобы совсем неактуальна, но она потеряла прежнюю остроту. Дикие конкуренты сошли с дистанции, а нынешние предпочитали сначала договариваться. Размахивать пистолетиками было уже не так модно, как в былые годы. Откуда же вырвался этот странный мститель? Между прочим, он вообще ни о чем не собирался договариваться. Ему все было по фигу, кроме мести. Чижов попытался вычислить злоумышленника, но тот был хитер, а Чижову показалось глупым сосредотачиваться на этой сомнительной проблеме. Он решил, что все рассосется само и принял приглашение полковника Рыбина поохотиться на медведя в брянских лесах. Отдых был сейчас кстати, да и от докучливых звонков с угрозами следовало отвлечься. Разумеется, придется в ближайшем будущем делать скидку Рыбину – тот явно решил поменять тачку на более современную модель. Живет в глуши, а слабость к новым автомобилям питает сильнейшую. Кому он здесь в лесу пыль в глаза пускает?

Вот такие мысли тревожили Чижова, но вслух он их, конечно, не высказывал – болтал с Рыбиным о том о сем, не касаясь сокровенного. Ну а когда добрались до бани и праздничной закуски, разговор пошел совсем легкий. Посторонних никого не было – из военных присутствовали только два лейтенанта, которые заглядывали Рыбину в рот, носили за ним полотенце и подливали вина в бокалы. Стоило же ему чуть понизить голос, адресуясь исключительно к своему гостю, как оба молодых офицера тут же испарялись и отсиживались в темном углу, чтобы не дай бог не подслушать даже краткий обрывок не предназначенного для их ушей разговора. Из людей Чижова к столу был допущен Алексей Пьяных, человек серьезный, надежный, и вопреки своей фамилии, крепкий на голову. У него была располагающая внешность и свободные, но привлекательные манеры. Он всюду держался скромно, но с достоинством, и настроения в компании не портил. Тем более что Чижов всемерно ему доверял и чувствовал себя несколько неуютно, если Пьяных не было рядом. Даже полковник Рыбин относился к этому крепкому и сильному парню куда более уважительно, чем к собственным «орлам».

Время пролетело незаметно и весело. После хорошего ужина отправились в лес «пристрелять автоматы», потому что охоту на медведя полковник предполагал вести с помощью именно этого оружия, благо, что и самих автоматов и боеприпасов к ним хватало.

Натешившись вволю, задумали продолжить веселье, катаясь на снегоходах. Но уже начинало темнеть, катание становилось опасным, и Рыбин рассудил, что увлекаться не стоит.

– Значит, так, сейчас еще по стопочке на сон грядущий, – заявил он, обнимая Чижова за плечи, – и на боковую! Завтра егерь нас рано поднимет. Но уж повеселимся от души!

Вернулись в лесной домик, который Рыбин с гордостью называл резиденцией. Выглядело это строение, и вправду, замечательно – изящный деревянный дом в два этажа, с высокой крышей, резной балюстрадой и фигурными окнами стоял в окружении заснеженных высоченных сосен. Вела к нему через лес превосходно вычищенная дорога. Перед самым домом протекала речушка, которая сейчас замерзла. Через речушку был перекинут мосток, похожий на игрушечный, с резными перилами. Перед мостом было организовано что-то вроде КПП со шлагбаумом и часовым в армейском бушлате. У часового даже автомат на плече висел – все как положено.

За домом располагались гаражи для транспорта – кроме автомобилей, там стояли снегоходы, без которых здесь пришлось бы туго. Имелись здесь и кухня, и домик для обслуживающего персонала, все честь по чести.

Несмотря на благие намерения, засиделись Рыбин с Чижовым до полуночи. Одной стопочкой дело не обошлось, но полковник заметил, что при чистоте здешнего воздуха спиртное нейтрализуется в организме мгновенно и вреда не приносит. Выпивали в комнате Рыбина, вдвоем. Вели разговор, на этот раз более конкретный. Рыбин, действительно, закинул удочку насчет приобретения новой машины, и Чижов, на самом деле благодарный за гостеприимство и находясь в предвкушении великолепной охоты, пообещал обеспечить полковнику нечто необыкновенное.

– Сделаем тебе, Петр Семенович, тачку! – веско заявил он. – Представь – салон просторный, хоть танцуй, контурная подсветка приборов, отделка из палисандрового дерева, и при этом скидку сделаем тебе – будешь доволен!

Окончательно повеселел и Рыбин. Он энергично потер ладони и объявил:

– Ну, удружил, Костя! Сам знаешь, как я технику обожаю! Но уж и мы тебе незабываемое приключение завтра обеспечим, будь спокоен! Ты только представь себе – лес, тишина, белое безмолвие, как говорится. Ранний час. Природа еще спит. И мы – на лыжах, при оружии, нос по ветру... И вот она, берлога! Вся в снегу, только «чело» курится, это медведь дышит, представляешь? Мы подходим против ветра, будим мишку – и тут уж не зевай!.. Ха-ха-ха! Завалим медведя – повесишь у себя в офисе голову. Все обзавидуются!

Они тяпнули еще по рюмочке, еще раз по-дружески обнялись, и полковник проводил гостя в его комнату на втором этаже. Люди Чижова еще не ложились. Они почтительно дожидались хозяина в коридоре, все четверо, покуривая и беседуя о завтрашней охоте. Все были люди городские, и в охоте смыслили мало. Однако признаваться в этом никому не хотелось. Намекали, что в свое время тоже побродили с ружьишком.

– Спать, братва! – скомандовал Чижов. – Командир сказал – завтра поднимет нас ни свет ни заря...

К часу ночи угомонились все. Маленькая лесная гостиница, освещенная мягким светом многочисленных галогенных ламп, погрузилась в сон. Отправился спать в сторожку даже часовой с автоматом. Ночью тут непрошеных гостей не ждали.

Чижов, сильно отяжелевший после съеденного и выпитого, кое-как разделся и рухнул поперек широкой, застеленной великолепной периной кровати. Глаза его слипались, мягкая кровать баюкала, как колыбель, искрящийся мягкий свет за окном действовал гипнотически. Чижов заснул. Все заботы и неприятности растворились в тишине и покое, которые казались незыблемыми, как сам суровый заснеженный лес за окном.

Пробуждение его было невероятным настолько, что Чижов не сразу поверил, что это пробуждение. Ему показалось, что он попал в ночной кошмар, вызванный неумеренным возлиянием. В страшном сне из темноты ночи возник черный призрак, который приковал его к постели тяжелыми цепями и замкнул его уста колдовской печатью. Нужно было срочно просыпаться, и Чижов задергался, захрипел, закричал, попытался вскочить – и все напрасно. «Да что же это такое? – промелькнула в голове довольно ясная для кошмара мысль. – Похоже, я и в самом деле связан? Но этого не может быть! Как могло такое случиться? Что за бред?»

Но это был не бред. Подергавшись немного, Чижов начал все четче осознавать, что находится в самом плачевном положении, и происходит это, увы, не во сне, а наяву. Он понял, что запястья его и лодыжки туго стянуты веревочными путами, а рот надежно заклеен полоской скотча. Пока он спал, кто-то ловко упаковал его, точно посылку, приготовленную к отправке.

Первым делом Чижову пришла мысль о таинственных звонках с угрозами. А что если они были куда более серьезным делом, чем он пытался себе это представить? Что если он напрасно отмахнулся от этой проблемы?

Но звонки были в Москве, а она далеко. Как его могли достать тут, в медвежьем углу, в окружении друзей и вооруженных бойцов? Что происходит?

Единственное, что было доступно сейчас Чижову, это немного поднять голову и осмотреться. Тень у окна сразу бросилась ему в глаза. Человек стоял спиной к нему и рассматривал пейзаж за окном. Фигура этого человека показалась Чижову знакомой. Холодок страха медленно потек у него в животе, как будто он глотнул ледяной воды. Остатки опьянения улетучились в одно мгновение, но помочь это ему уже не могло.

Человек у окна медленно повернулся и размеренным шагом приблизился к кровати. Наклонился, внимательно посмотрел на напряженного, охваченного ужасом человека, которого он в одно мгновение обратил в своего пленника.

В комнате было темновато, но Чижов уже понял, кто перед ним. Это был сотрудник из его же фирмы, которого Алексей Пьяных захватил в поездку в качестве слуги, носильщика, курьера – без таких людей невозможно обойтись нигде. Кажется, его звали Владимиром, и работал он в фирме совсем недавно. Впрочем, раз Пьяных рассчитывал на этого парня, значит, доверял ему. Вообще-то провести Алексея было не так просто, но этому негодяю это, похоже, удалось.

Чижову очень хотелось, спросить, что все это значит, и каковы его перспективы в этой чудовищной игре. Но он начинал уже понимать, что ни его мнение, ни его вопросы тут никого не интересуют. «Что ему нужно хотя бы? – с тоской подумал Чижов. – Денег хочет? Или просто идиот? Хорошенькое дело! Приехал отдохнуть и попал в лапы маньяка. Солдаты с автоматами в пяти шагах, а я не могу даже пошевелить пальцем. А где же остальные мужики? Как этому удалось пробраться ко мне в комнату?»

Вопрос был чисто риторический. Пробраться к нему в комнату мог кто угодно – Чижов даже дверей не запирал. И уйти из своей комнаты Владимир мог, конечно, запросто – с какой стати кто-то за ним будет следить? Вообще, все происходящее было так невероятно, что ни с какой стороны не укладывалось в голове. Жаль только, что обсудить это сейчас абсолютно не с кем.

Маньяк Володя, кажется, понял направление его мыслей, потому что, закончив рассматривать беспомощного пленника, удовлетворенно хмыкнул и кивнул.

– Ну вот мы и проснулись, – очень тихо сказал он. – Чудесно. В нашем распоряжении есть часа два, господин Чижов. Потом мы разойдемся и, надо сказать, маршруты эти будут разные.

Чижову очень хотелось уточнить насчет маршрутов, но Владимир не был расположен к диалогу. Ему было необходимо выговориться самому.

– Только не думай, Чижов, что это банальное ограбление, – неожиданно переходя на «ты», сказал Владимир. – Хотя наличные у тебя из пиджака я забрал. Я не грабитель, но деньги мне всегда нужны. Накладные расходы большие. Дорога, проживание, документы, сбор информации, взятки служителям закона... Иногда, конечно, удается сделать что-то на халяву. Вот, например, поездка сюда мне ничего не стоила, это правда. Ну и до этого ты мне платил месяца три-четыре, да? Не слишком щедро, но я на большее и не претендую, я неприхотлив. Да и не в этом смысл жизни, правда, Чижов? Смысл жизни в том, чтобы чувствовать себя на коне, верно? Ну вот сейчас я на коне, а ты под копытами. Как самочувствие? Тут и слов не надо – все у тебя на лице написано. А ты здорово постарел, а? Даже, кажется, сильнее, чем я, что вообще-то странно. Знаешь, какая у меня по твоей милости была жизнь? Ну откуда тебе знать! Ты меня отправил в плавание и на следующий день забыл об этом. Для тебя всегда было главным самоутверждаться. Неважно где – на помойке, в банде, в бизнесе. Важно было быть коноводом. Иногда, чтобы заработать дешевую популярность, приходилось устраивать дешевые трюки, верно? Например, гнобить кого-то ради общей потехи... Гнусное занятие, но оно того стоило, а? Ты теперь в шоколаде – так у вас говорится?

Владимир наклонился и фамильярно похлопал беспомощного Чижова по щеке.

– Мне стоило больших трудов остаться в живых, – доверительно сообщил он. – Я сто раз мог погибнуть. Но меня хранила ненависть. Я понял, что должен выжить, чтобы наказать вас всех. Нелегко было выжить, но и вернуться было не легче – снова войти в ту же реку... Найти вас, всех десятерых... Жаль, конечно, нужно было бы оставить тебя на сладкое, но слишком многое осложняет мою миссию. Приходится пользоваться любым удобным случаем. Разберемся с тобой сегодня, а потом и остальными займемся. Ты как, не поддерживаешь старых связей? А то могу подкинуть адреса... Хотя что я говорю? Они тебе не понадобятся больше. Встретитесь в преисподней, обменяетесь впечатлениями. Ну что же, пожалуй, хватит болтать. Осталось совсем мало времени. Сейчас я буду причинять тебе боль – долгую и неотвратимую, а проще говоря, буду мучить, чтобы ты понял, что я чувствовал тогда, много лет назад. Боль! И еще беспросветное одиночество, когда знаешь, что абсолютно никто тебе не поможет, и впереди у тебя ничего нет. Я до сих пор не могу избавиться от всего этого, но я могу поделиться с тобой и прочей сволочью, которая походя испортила мне жизнь...

Чижов не видел, что держит в руке Владимир, он только увидел, как тот внезапно взмахнул рукой, опустил ее, и обжигающая боль резанула внутренности. У Чижова перехватило дыхание. «Кажется, эта сволочь уделала меня кием! – эта мысль с трудом протиснулась сквозь раздирающую кишки боль. – Захватил, наверное, в биллиардной. Я видел здесь биллиардную. Если он заглянул на кухню, то в ход может пойти вертел или чугунная сковорода? Неужели он задумал превратить меня в отбивную? Вот идиотская смерть! Но на что он все время намекал? Я не могу сосредоточиться, когда меня лупят по животу палками...»

Действительно, сосредоточиться было нелегко, особенно, когда прочный, как сталь, кий обрушился на его беззащитное тело. Он даже не мог облегчить страдания криком – рот был запечатан надежно. Он мог только извиваться на кровати и то в ограниченных пределах мешали веревки. Вообще, в сноровке, с которой Владимир связал его и обездвижил, чувствовался профессионализм.

«Кто ты такой?! – беззвучно вопил Чижов, принимая на себя все новые и новые удары. – Остановись, гад, пощади!»

Заткнутый рот сослужил неплохую, с одной стороны, службу. Позорных молений о пощаде его мучитель так и не услышал. Но с другой стороны, все складывалось именно так, как обрисовал Владимир – полная безысходность и невозможность что-либо изменить. Его забьют насмерть в двух шагах от собственных охранников и друзей. Что может быть отвратительнее и глупее? И он ничего, абсолютно ничего не может сделать, даже стонать ему удавалось с большим трудом, а силы быстро его оставляли, так быстро, что от этого делалось в два раза страшнее. Чижову всегда казалось, что, коли так случится, он выдержит и запредельные нагрузки и боль, и одиночество – все что угодно, а на деле оказалось, что хватило его совсем ненадолго. Слишком избаловали его большой город и большие деньги. Он разучился держать удар. А главное, он не сумел распознать близкую опасность и принять меры предосторожности. Такие ошибки жизнь не прощает никому. Придется теперь подыхать, как слепому котенку, которого злые дети решили забить палками.

И вдруг из коридора до его слуха донеслись встревоженные крики, которые разом уничтожили ночную тишину.

– Константин Михалыч! Вы там? Откройте! С вами все в порядке? – Чижов узнал голоса своих сотрудников.

Вслед за криками кто-то принялся ломиться в дверь. Прочная дверь не поддавалась, но трещала все более угрожающе. Обеспокоенные люди в коридоре всерьез намеревались выломать ее и должны были сделать это в самое ближайшее время.

Владимир отшвырнул кий в угол комнаты и шагнул куда-то в сторону, пропав из виду. Когда он появился, то на нем уже была куртка. Застегивая молнию, он сказал:

– Обидно! Что их всполошило? Все усилия пошли прахом, черт! Но ничего, в этом есть и своя прелесть. Твои страдания продлятся теперь чуть подольше. Но я все равно доберусь до тебя, как уже добрался до Смирнова, и как доберусь до остальных, до каждого. Я приду, чтобы отправить тебя через темную реку. Считай меня своим Хароном. Харон приходит всегда – хочешь ты этого или не хочешь.

Дверь с грохотом опрокинулась, и в комнату ворвались люди. Несмотря на боль, Чижова охватил восторг. Он понял, что неведомым силам не удалось его уничтожить, и он будет жить дальше. А угрозы – что же, теперь он приложит все силы, чтобы отвести эти угрозы. Он найдет способ.

Кто-то попытался зажечь свет. Кто-то кинулся прямо к извивающемуся на кровати Чижову. Кто-то, наоборот, быстро разобравшись в ситуации, бросился к Владимиру. Но тот вдруг поднял руку, и в комнате прогремел выстрел. Один человек упал, все прочие отшатнулись и застыли на месте. Владимир выстрелил еще раз, выбил раму в окне и бесшумно, как привидение, выпрыгнул в окно.

Не прошла и минута, а где-то позади дома взревел мотор снегохода. В затуманенном мозгу Чижова мелькнула мысль о том, что Владимир приготовился к своему преступлению гораздо тщательнее, чем это можно было себе представить. Ну что же, у него было время, чтобы продумать план действий. О том, куда они поедут с Чижовым, и что их ждет на месте, было известно за неделю. Для сообразительного человека этого времени достаточно.

В комнату ворвался полковник Рыбин в шелковой пижаме. Свет наконец загорелся. На секунду опешив от увиденного, Рыбин заревел, как медведь, и бросился к беспомощному гостю, едва ли не зубами разрывая на нем веревки.

– Мать твою! Ах, суки! – он поливал направо и налево отборным матом и оглядывался по сторонам безумными глазами. – Что сделали! Ты как, Костя? А это что?! Да тебя всего исполосовали!.. Ах, падлы! Где они? Догнать! Где солдаты? Немедленно сюда начальника караула!

В коридоре уже вовсю топали тяжелые сапоги. Вбежали бойцы в наспех напяленных полушубках. Полковник с ненавистью посмотрел на них и заорал:

– Спите?! Где офицеры?! Всех сюда! Догнать эту гадину! А этих в часть срочно – к доктору!

Кто-то уже поднимал с пола окровавленного Алексея Пьяных. Стиснув зубы, он успокаивающе мотал головой.

– Ерунда! – процедил он. – Задело немного. Сейчас я оклемаюсь...

Он действительно встал и тут же метнулся к хозяину.

– Вы как, Константин Михалыч? Это он? Это Владимир? Ах, гад! Кто мог подумать?

Рыбин сорвал с губ Чижова скотч, схватил его за плечи и впился глазами в его бледное лицо. Чижов застонал.

– Что за Владимир, мать его? – не обращая внимания на причиняемую собеседнику боль, рявкнул полковник. – Это твой, что ли? Чего он хотел? Кто он такой? Ничего, сейчас мои орлы его догонят...

В комнату вбежал один из «орлов», беспомощно развел руками.

– Товарищ полковник, – трагически воскликнул он. – Он через лес рванул на снегоходе. Наверное, к железной дороге. Или на трассу. А у нас все остальные снегоходы не заводятся. Наверное, этот хрен их испортил...

– Всех в ружье! – заорал полковник, вскакивая. – В часть звонить! Общая тревога! Мы его поймаем!

Он опять бросился к измученному Чижову.

– Держись, Костя! Мы этого подонка достанем! Ты мне объясни, кто он такой! Говорить можешь?

– Могу, – через силу ответил Чижов. – Только не знаю я, кто он такой. Он недавно у меня работает. Не знаю.

Но он уже догадывался. Только не знал, стоит ли говорить об этом вслух.

Глава 4

– Ну и куда мы с тобой приехали? – поинтересовался Гуров, когда полковник Крячко остановил свой потрепанный «Мерседес», которым очень гордился, возле мрачного, погруженного в вечерний сумрак корпуса.

Поблизости не горело ни одного огонька. Только в конце улицы ослепительной точкой выделялся укрепленный на высоком бетонном заборе прожектор. Это было как бы компенсацией за темноту во всех прочих уголках квартала. Полного мрака, впрочем, все равно не было, потому что повсюду лежали пласты сухого, сероватого снега. Снегоуборочные машины сюда явно не добирались ни разу за весь сезон.

– Диковатое местечко! – сказал Гуров, неодобрительно качая головой. – Как ты его только нашел, не понимаю! Что это такое вообще?

– Бывший цех по производству каких-то втулок для судовых двигателей, – объяснил Крячко. – Примерно так. Вообще, это совсем не важно, потому что все это производство давно остановлено, а здания подлежат сносу. Говорят, здесь будет большой торговый комплекс, в который вложат деньги голландцы и немцы.

– Это обнадеживает, – насмешливо отозвался Гуров. – Но мы с тобой что здесь забыли? Надеюсь, ты не вложил свои деньги в акции этого призрачного предприятия?

– Нет-нет, не вложил, – посмеиваясь, ответил Крячко. – Я их в другое вкладываю. А здесь у нас с тобой запланирована интересная встреча. Помнишь ведь, что сказал нам напарник Трунина, проводник железнодорожного состава Москва – Хабаровск?

Гуров помнил проводника прекрасно и слова его тоже. Поиски убийцы тренера Смирнова зашли в тупик. Тот оказался слишком расторопным. Возможно, ему везло. Но по свежим следам взять его не удалось, а дальше все остановилось. Гуров проверил связи Смирнова, пытаясь нащупать причины, которые могли бы способствовать его гибели, но ничего не нашел. Жизнь тренера оказалась на редкость бесцветной и небогатой приключениями. Денег больших у него не водилось, явных врагов не имел, с соседями ладил, женщинами не увлекался, большую часть времени проводил на работе. Единственной его слабостью было спиртное, но и тут Смирнов полностью оправдывал свою фамилию. Эксцессов, связанных с пьянством, за Смирновым не числилось. За что было его так жестоко убивать – Гуров не мог себе представить.

Пришлось прислушаться к словам эксперта Митрохина и потревожить в больнице проводника Трунина, хотя сначала Гуров отнесся к предположениям сердитого эксперта с изрядной долей скепсиса. Не такая уж редкость беседочный узел, да и веревка преступниками используется так же часто, как ломик и отмычка. Гурова, пожалуй, больше заинтересовал предполагаемый мотив мщения, который отчетливо просматривался в деле проводника Трунина и смутной тенью едва обозначался в деле, которое вели Гуров с Крячко. И что казалось Гурову самым интересным – непонятно было, за что мстили. Непонятно было Гурову, за что мстили Смирнову, но и проводнику Трунину самому было непонятно, за что мстят ему. Если верить его словам, жизнь его протекала ничуть не веселее, чем у покойного тренера. Разве что дальние поездки отчасти ее скрашивали, но и они давно превратились для Трунина в рутину. Притом человек он был неконфликтный – так он сам говорил о себе, и то же самое подтверждали его коллеги по работе.

Но все-таки один человек сказал Гурову нечто большее. Правда, сначала пришлось опросить множество проводников-железнодорожников, которые работали вместе с Труниным. Ничего необыкновенного ему не рассказали, хотя приключений на железной дороге эти люди могли припомнить немало. Однако, по их словам, выходило, что приключения приключениями, а жизнь течет своим чередом. Железная дорога накладывает на человека неизгладимый отпечаток, но в то же время приучает его к пунктуальности и порядку. Все расписано по часам и даже минутам, каждый день похож на вчерашний. Пассажиры приходят и уходят. Редко кто из них задерживается в памяти. Ко всякого рода недоразумениям и скандалам проводники привыкли и не принимают их близко к сердцу. Бывает, доходит дело и до прямых угроз, но в исполнение они приводятся редко. А Трунин – человек вообще неконфликтный, врагов старался не наживать.

И вдруг один из служащих вокзала, бывший проводник по фамилии Засекин, вспомнил:

– А знаете, – сообщил он Гурову, почесывая в затылке. – А ведь незадолго перед этим несчастьем вертелся тут один, все выспрашивал про Трунина – когда у него смена, где он живет, да как его можно увидеть. Само по себе ничего особенного, тем более, этот человек утверждал, что он родственник Григорию по жене. Дело житейское, но мне две вещи не понравились. Во-первых, я Трунина хорошо знаю, мы с ним раньше вместе работали. Он женат никогда не был. А во-вторых, человек этот не был никаким его родственником. Он меня просто забыл, а мне его однажды во время рейса показывали. Это вор. Он по поездам специализируется. Потому меня и предупреждали. Правда, в тот раз он ничего не спер, но я его личность хорошо запомнил. Нам без этого нельзя. Такие кадры должны всегда на примете быть. Все-таки мы за пассажиров и их имущество ответственность несем. Бдительность нужна. Но в тот раз обошлось. Вот только я никогда не предполагал, что этот Паук – у него кличка такая – заинтересуется Труниным, да еще представится родственником. Меня это сразу насторожило, я еще хотел на всякий пожарный с Григорием поговорить, да не получилось увидеть, а тут вон какое несчастье случилось!.. Надо бы навестить его в больнице, да все опять недосуг...

– Его пока не нужно навещать, – предупредил Гуров. – Он просил держать свое местопребывание в секрете. Не то, чтобы я вам не доверяю. Но секрет он только тогда секрет, когда для всех, правильно? Вот вы, кстати, с этим Пауком разговаривали – что ему про Трунина рассказали?

– Я ничего, – твердо ответил Засекин. – Но за других не уверен. Он наверняка не со мной одним контактировал. Что-нибудь да пронюхал. Не военная же тайна! А вскоре на Гришу и напали. Опять же у нас тут никто ничего толком не знал, пока следователь не начал работать, милиция... Тогда только мы услышали. А он, значит, говорите, прячется теперь?

– Не скажу, что прячется, – возразил Гуров. – В общем-то, лечится человек. Переломал себе руки-ноги, теперь жди, пока срастется. А инкогнито на всякий случай соблюдает, это верно. И правильно, скажу, делает. Пока не выясним, что это нападение означает, и кто его устроил, лишний раз на рожон лезть не стоит. А за то, что про Паука вспомнили, за это спасибо. Это может оказаться очень важным.

В базе данных МВД Паук, разумеется, числился, но в последнее время про него вспоминали редко. Говорили, что он то ли завязал, то ли сильно приболел, одним словом, как бы выключился из процесса добывания денег незаконным путем. Но на легальное положение он все равно не переходил, жил неизвестно чем и неизвестно где скрывался. По другим сведениям, он перешел с краж в поездах на что-то менее обременительное. Как будто бы он имел теперь какое-то отношение к «одноруким бандитам», которые выставлялись нелегально в некоторых торговых точках, – то ли охранял их, то ли владел какой-то частью подпольного игрового бизнеса. Но все это не выходило за рамки слухов, а в руки милиции Паук в последнее время не попадался. Гуров предполагал, что истина может оказаться где-то посредине, и Паук действительно занимается чем-то вроде игорного бизнеса, но не в Москве, а где-нибудь на ее окраине. Привычка ездить на поездах могла завести его далеко.

Но теперь, по словам Засекина, получалось, что Паук все-таки находится в столице, а если о нем ничего не слышно, то это просто недоработка их собственного ведомства. Гуров, однако, не стал организовывать усиленные поиски Паука, но попросил полковника Крячко предпринять кое-что в этом направлении. Как человек широкой души, больших возможностей и простых манер, Станислав легко находил общий язык с представителями любой части общества, в том числе и с некоторыми членами преступного мира. Ему частенько удавалось склонить кого-нибудь из них к сотрудничеству, а попросту говоря, сделать информатором. Такие помощники иной раз могли предоставить такую информацию, какой не содержалось ни в одной официальной базе данных.

Гуров догадывался, что полковник Крячко вывез его в этот глухой район на северо-востоке столицы не просто так, а желая преподнести сюрприз и, скорее всего, этот сюрприз касался именно Паука, потому что никаких других сюрпризов в данный момент Гуров от Станислава не ждал. Недоумевал же он больше для виду, потому что в принципе не любил сюрпризов. Можно было объяснить все с самого начала, без этого дешевого антуража. Тем более что местечко для встречи было выбрано неудачное.

– Клиент никак не пожелал встретиться ближе, – будто угадав мысли Гурова, объяснил Крячко. – Дело в том, что Паук и в самом деле сменил род занятий. То есть землю он, конечно, не пашет и фановые трубы не прочищает, но и на поездах тоже в последнее время катается редко. Он и в самом деле тяжело болел, долго лечился, едва выкарабкался и теперь как бы пересмотрел свою жизненную позицию. Мне намекнули, что он почти остепенился, в рискованные предприятия не пускается. Будто бы он занялся теперь скупкой краденого, барыгой заделался. Хату где-то снимает, точно неизвестно где. Вот один человек и пообещал показать мне эту хату. Но по некоторым обстоятельствам ближе встречаться не захотел. Заявил, что если его в компании с нами увидят, то конец всей его карьере. Это Леха-Ковер, может, припоминаешь такое погоняло? Он когда-то с ковров начинал. Помнишь, раньше ковры какой популярностью пользовались? Ну вот он за эти ковры трижды сидел, пока ума-разума не набрался. Теперь-то он прилепился к букмекерам, а это люди серьезные. Если заподозрят, что он стукач, мигом глотку перережут.

– Ясно, – сказал Гуров. – Как же ты его укалякал на переговоры?

– Да за деньги, – с легкой досадой ответил Крячко. – Он оценил свои услуги не слишком дорого – в двести зеленых.

– Каков наглец! – удивился Гуров.

– Да ты понимаешь, я ведь не сам его нашел, через десятые руки, – объяснил Крячко. – Как самородок искал, промывал сотни тонн породы. У меня на него абсолютно ничего нет. Это уж он, можно сказать, снизошел...

– Тогда почему так мало запросил, если снизошел?

– Он из принципа ничего даром не делает, а эту плату назвал символической. За такие бабки, говорит, рисковать шкурой согласен только из уважения к вашему послужному списку. Я, говорит, четко различаю, когда мент правильный, а когда...

– Ну, если тебе двух сотен не жалко, что тут скажешь! – проворчал Гуров и открыл дверцу. – Скоро урки к тебе в очередь будут выстраиваться.

– Да нет же у нас ничего на этого Леху! – воскликнул Крячко. – Хоть одна зацепка бы! Я вообще с ним раньше, можно сказать, не встречался. Один или два раза видел. Он ведь спокойно мог отказать. А нам же нужен Паук?

– А черт его знает, нужен он нам или нет, – с раздражением ответил Гуров.

Он отошел на шаг от машины и еще раз внимательно огляделся. Мрачная холодная громада цеха безмолвствовала. Мелкие снежинки тускло сверкали в ночном сумраке. Ни единой живой души в этом месте не было уже, по крайней мере, с месяц – так показалось Гурову.

Этой мыслью Гуров незамедлительно поделился с другом. Крячко почесал переносицу, зорко взглянул направо и налево, а потом высмотрел в полумраке пролом в бетонной стене.

– Предлагаю войти, – галантно сказал он Гурову. – Главный аттракцион внутри. Прошу в наше шапито.

– Ну пойдем, раз уж ты меня сюда притащил! – вздохнул Гуров. – Хотя сразу оговорюсь, твоя затея не кажется мне конструктивной. Редкая птица долетит до середины Днепра, то есть до этого глухого уголка, чтобы разжиться двумя паршивыми сотнями. Если так дело обстоит, значит, бизнес у твоего Ковра идет совсем скверно, а нас он с тобой кинет и убежит с твоими деньгами через запасной ход.

– Тебя не поймешь, – пробурчал Крячко, ныряя в темный лаз. – То я слишком щедро плачу за информацию, то оказывается, что мои две сотни паршивые. Ты мне покажи олигарха, который откажется от дармовых бабок! Две сотни за два слова – это хороший бизнес!

– Ладно, это не моя грядка, – сказал Гуров. – Ты сам все придумал, тебе и решать... Ах, ты, зараза! Тут сам черт ногу сломит! – он споткнулся о какую-то трубу и едва не упал. – И, кстати, иди вперед, а то я ничего тут не знаю.

– Можно подумать, что я тут провел свое счастливое детство! – хмыкнул Крячко, однако вперед выдвинулся. – Просто нужно быть внимательнее. Кругом вон сколько снегу нанесло – светло как днем.

Они прошли еще несколько метров и уперлись в кучу сваленных как попало труб большого диаметра. Из-за этой кучи вдруг выдвинулась темная фигура в пальто с поднятым воротником и простуженным голосом сказала:

– Начальник, ты?

– Ага, вот и Леха-Ковер! – обрадовался Крячко. – Не подвел! Молодец! Ну так что, время позднее, давай, сразу веди нас туда, где Паук живет! Как говорится, с утра выпил – весь день свободен.

– Вот именно, с утра, – гнусаво сказал Ковер, подозрительно всматриваясь в непроницаемое лицо Гурова. – А сейчас, как правильно изволили выразиться, уже вечер. Торопливость сейчас ни к чему. Тем более что не покажу я тебе, начальник, где Паук живет, не знаю.

Наступила театральная пауза, после которой Крячко бесцеремонно сгреб вора за грудки и, хорошенько встряхнув его, выдохнул ему прямо в лицо:

– Ты у нас шутник, что ли? Это не ты, случайно, по воскресеньям в «Кривом зеркале» выступаешь? Мы с товарищем любим хорошую шутку, но только не в такое время и не в таком темном месте. Так что давай перейдем к теме нашего разговора, пока я не разозлился по-настоящему!

– Погоди, начальник! – зашипел Ковер, вертя головой, как человек, у которого слишком туго затянут галстук. – Мы же ни о чем с тобой не договаривались. Я сказал: может быть. Думал, сумею узнать, а не сумел. Извини, начальник!

– Ты меня за полного идиота держишь? – изумился Крячко. – Это ты в такую даль притащился, чтобы просто передо мной извиниться? Может, ты за это извинение рассчитываешь две сотни получить?

– Не надо мне денег, – тоскливо сказал Ковер, продолжая озираться по сторонам. – В натуре, давай забудем, а? Ну, не сложилось!

– Ах, ты!..

Казалось, в следующую минуту Крячко вытряхнет душу из своего информатора. Но тут Гуров крепко взял друга за плечо и негромко сказал:

– Охолонись! Неужели ты не понимаешь, что ехал он сюда не затем, чтобы сказать «извините»? Ехал он сюда, как вы и договаривались, по делу, но в дороге с ним что-то случилось. Так ведь, Ковер?

– Может, и так, начальник, – утомленным голосом произнес Ковер, обвисая в руках Крячко, как сдутый воздушный шарик. – Жизнь, она такая – полоса белая, полоса черная.

– Ты нам теперь притчи будешь рассказывать? – сердито спросил Крячко, отпуская, однако, вора на волю. – Раз пришел – значит, выкладывай информацию. А то я тебя сейчас быстро арестую – за полтора грамма кокаина. Этого хочешь?

– Ты, начальник, наверное, думаешь, что страшнее твоего ареста ничего на свете нету, – криво усмехнулся Ковер, отряхивая пальто. – Да и не пойдешь ты на такое. Это я тебе, может, не известен, а про вас братва все знает. Не станете вы улики подбрасывать, потому что по старым принципам живете. Я вас уважаю, но, знаешь, как говорят, своя рубашка ближе к телу.

– Значит, и правда, что-то ты почуял, – заключил Гуров. – За тобой следят? Лучше сразу скажи, чтобы избежать неприятностей. А то у нас это обычное дело. Вы жеманитесь-жеманитесь, а потом ваши трупы...

Что происходит потом с трупами, Гуров объяснить не успел, потому что в этот момент откуда-то сбоку от бетонной коробки мертвого здания прозвучал скрип то ли железной проволоки, то ли слежавшегося снега, а потом размеренно хлопнули подряд два выстрела. Ковер вскрикнул и, схватившись за бок, стал крениться вправо. Полковник Крячко подхватил его под мышки и как котенка швырнул в жерло огромной трубы, возле которой они стояли. Затем он и сам нырнул туда.

Гурову в лицо брызнула ледяная крошка. Над ухом свистнула пуля. Он нырнул вниз и, спрятавшись за какой-то балкой, лихорадочно стал нащупывать под курткой и пиджаком лежавший в кобуре пистолет.

Стрелявшие на миг остановились. Они находились метрах в тридцати от Гурова и, наверное, не были уверены в положительных результатах своих усилий. Наскоро посовещавшись, а точнее, перекинувшись двумя-тремя обрывочными фразами, они рассыпались и хищным звериным шагом помчались туда, где прятался Гуров. Он наконец сумел выхватить из-под одежды оружие и сделал предупредительный выстрел в воздух.

– У него волына! – разочарованно крикнул кто-то из нападавших, и, точно услышав долгожданную команду, все они повернули назад.

Через несколько секунд вся банда могла исчезнуть в сумрачных недрах заброшенного завода.

– Лева! – прошипел откуда-то из-под руки полковник Крячко. – Наш стукач готов. Не знаю уж, что там у них за Робин Гуд, но, похоже, пуля в сердце попала. В общем, скончался Леха-Ковер, а мы остались у разбитого корыта.

– Что выросло, то выросло, – мрачно сказал Гуров. – Теперь нам с тобой главное – самим под пулю не попасть. Я это к тому, что этих брать надо во что бы то ни стало. Иначе завтра мы будем выглядеть полными дураками. Сходили, называется, на свидание!

– Я в обход! – деловито сказал Крячко, вскакивая и бросаясь вдогонку за бандитами. – А ты пока пугни их, Лева!

Он побежал куда-то в сторону, огибая сваленные в пирамиду трубы и исчез. Гуров поймал на мушку растворяющуюся в сумраке фигуру и нажал на спусковой крючок. Бабахнул выстрел. Фигура неуклюже подпрыгнула, присела и пропала из виду. Две другие бросились к ней и попытались сдвинуть ее с места. У них это получилось не сразу. Они тревожно оглядывались.

«Нападение на представителей власти, плюс убийство, скорее всего, преднамеренное – с таким букетом вам, ребята, на мой гуманизм рассчитывать нечего! – сердито подумал про себя Гуров и с осторожностью стал приближаться к беглецам. – Кто бы вы ни были, а отвечать вам придется! Обнаглели, сволочи! Хватаются за пистолет, как за коробку спичек! Но уж раз пошла такая пьянка, то режь последний огурец!»

Он уже был совсем близко от убегающих бандитов. Хотя назвать их убегающими сейчас можно было с натяжкой. Сейчас двое их них пытались сдвинуть с места третьего, который, сидя на грязном снегу, вяло отругивался и отталкивал своих спутников, потому что пуля Гурова все-таки задела его.

– Нога! Тише, говорю, нога! Ой-ей! Осторожнее, падлы!

– Какая нога, придурок! Сваливать надо! – убеждали его.

Один из убегающих, увидев, что Гуров совсем близко, запаниковал и побежал в одиночку, нырнув в здоровенную трубу, которая перегораживала половину двора. Напоследок он еще и выстрелил. Наверное, в стальной трубе он чувствовал себя в безопасности. Пуля, которую он выпустил, взвизгнула под ногами у Гурова и принялась скакать между металлических и каменных обломков, валявшихся кругом.

Другой бандит в сердцах пнул своего раненого приятеля и тоже бросился в сторону, но уже в противоположную.

– Куда, суки! Не бросайте меня! – завопил раненый, корчась на асфальте и пытаясь встать. – Да подождите же, волки, я с вами! – орал он, проявляя при этом непоследовательность: ведь он только что отказывался куда-либо идти.

Однако, несмотря на все его усилия, ноги отказывались его держать, и после нескольких безуспешных попыток устоять, бандит с руганью и воем грохнулся обратно на землю. Гуров пробежал мимо него, не обращая внимания. Этот все равно не мог далеко уйти. Нужно было догонять второго. Тот шпарил вдоль высокого забора, не смущаясь тем, что повсюду были нагромождены какие-то проржавевшие металлические узлы и трубы, о которые в любую минуту можно было переломать не только ноги, но и все остальные кости. Видимо, он знал, в каком месте есть проход в бетонной стене, и мчался сейчас к нему. Гуров оглянулся. Кроме стонущего и причитающего раненого, никого видно не было. К счастью, убегающий от Гурова человек не имел при себе огнестрельного оружия. Но у него было преимущество, которое он не собирался упускать. Бандит добежал до места, где в заборе оказалась железная калитка, рывком распахнул замерзшую скрипучую дверь и выскочил на улицу. Калитка лязгнула и закрылась перед самым носом Гурова.

Одним махом открыть ее снова не удалось, а когда Гуров вслед за бандитом выбежал на улицу, там уже никого не было. Отчаянно вертя головой, Гуров побежал в одну сторону, потом вернулся, заглянул в несколько темных углов – напрасно.

– Ушел, гадюка! – с досадой пробормотал Гуров, ударяя кулаком по твердой, как скала, стене.

Но переживать по этому поводу было некогда – будто в ответ на удар Гурова из-за забора прогремел приглушенный расстоянием выстрел. Гуров бросился обратно. Он представил себе самое скверное – беспомощного Крячко, сидящего на холодном асфальте, залитого собственной кровью...

Как это обычно бывает, страшные фантазии на деле оказались просто фантазиями. Когда Гуров вернулся на то место, откуда начал погоню, его ждали два приятных сюрприза. Раненный им в ногу бандит, заметив приближающуюся фигуру Гурова, уже издали льстиво крикнул:

– Обратите внимание, гражданин начальник, я сопротивления не оказывал! Хотя, напротив, пострадал от ментовской пули. Можно сказать, невинно. Моей вины тут вообще нету. Я просто компанию поддержать. Мне сказали, что стукач завелся и разобраться с ним надо – я и пошел. Стукачей нигде не любят, сами знаете...

Он тянул к Гурову руку, точно прокаженный, увидевший мессию. Но Гуров сейчас даже не обратил на него внимания, потому что увидел впереди силуэт друга, живого и здорового, да еще и волокущего за собой упирающегося пленника. Впрочем, упирался тот больше для проформы, желая сохранить лицо, потому что Крячко был явно сильнее и тяжелее его килограммов на двадцать пять, и к тому же уже успел надеть на бандита наручники.

– Напоследок шмальнул в меня, гад! Сморчок весенний! – с веселым негодованием сообщил Крячко. – Из трубы прямо на меня выскочил и шмальнул. Но, видать, сам так напугался, что с двух метров не попал. А я ему подножку, руку на излом, оружие на землю и самого мордой в асфальт. Главное, что улика теперь налицо – пистолетик-то я прибрал. С пальчиками, между прочим. Молодец, без перчаток работает, мороза не боится, настоящий мужик!

«Настоящий мужик», субтильного телосложения, был весьма неплохо одет и на громилу из подворотни походил мало. Но когда Гуров присмотрелся к его физиономии, то с удовлетворением понял, что в руки им попался тот, кого они, собственно, и хотели найти. Перед ним стоял Паук собственной персоной. Он был мрачен, прятал глаза и сопел.

– Ну так, – объявил Гуров. – Мы тебя искали, чтобы мирно поговорить, а ты подставился по полной программе. Человека убил, в представителей власти стрелял... Оружие, которым совершено убийство, – вот оно. Ну и что будем делать, Паук?

Поняв, что инкогнито его раскрыто, Паук не сделался разговорчивее. Он только глубоко задумался, и постепенно на лице у него все яснее обозначалось выражение глубокой досады. Похоже, он только теперь стал понимать, какого свалял дурака.

– Зачем искали-то? – наконец мрачно спросил он. – У меня с законом никаких осложнений. А насчет убийства, его еще доказать надо. Может, это самооборона была? Он меня грозился замочить. И свидетели найдутся.

– Свидетели, точно, найдутся без труда, – согласился Гуров. – Вон один сидит, а второго ты, надеюсь, сам назовешь. А то ведь совсем никаких шансов оправдаться у тебя не будет. Будет все, как я сказал. Не тешь себя пустыми надеждами.

– Ты зачем же, дурашка, Леху-Ковра пришил? – спросил Крячко, дергая Паука за воротник пальто. – Мозгов у тебя совсем нету, что ли?

– Да я что, думал, что оно вот так получится? – неожиданно зло сказал Паук. – Мне намекнули, что Ковер про меня интересуется, хотя у нас с ним никаких дел отродясь не было. Ну я и подумал, что обрезать ему язык надо. Откуда же я знал, что так оно получится? Вы бы на моем месте...

– Мы на твое место не претендуем, – усмехнулся Крячко. – Незавидное местечко. А ты бы, прежде чем делать, головой иногда думал бы. Не прикончил бы Ковра, так сейчас просто бы потолковал с нами пять минут, да домой пошел.

– Смотря о чем, – вновь мрачнея, сказал Паук.

– Ты не так давно железнодорожника одного разыскивал, – сказал Гуров. – По фамилии Трунин. Зачем?

Хмурая физиономия Паука просветлела. Этот вопрос его явно не смущал. Он не видел в нем ничего для себя опасного.

– А, так это меня один человек попросил. Мы с ним в боулинг вместе играли, пиво пили. Культурно проводили время, короче. Вот он мне и рассказал, что один мужик к его жене клинья подбивает. Ну, типа, ему часто из дома отлучаться приходится по делам, а она хвостом крутит. И вот вроде с этим хмырем. Мне, говорит, неудобно светиться, мало ли чего... Вот и попросил разузнать про его обстоятельства жизни. А чего?

– А ничего, – ответил Гуров. – Будешь нам сейчас мозги пудрить, что не знаешь, как найти этого человека? Как и где вы встречались?

– В клубе для боулинга. Но он туда уже вторую неделю не ходит, – сказал, немного подумав, Паук. – Где живет – не знаю, говорю сразу.

– Ну, Паук, держись! – тяжко вздохнув, промолвил Крячко. – Сейчас я из тебя масло жать буду. Не знает он!..

– Правда, не знаю, – быстро ответил Паук. – Но у меня есть номер его мобилы.

Глава 5

Анатолий Дмитриевич Кащеев, чиновник из отдела культуры, вернулся из столицы в Раменское около восьми часов вечера. День был воскресный, и визит Анатолия Дмитриевича в столицу носил неофициальный характер. Но вопросы он сегодня решал основополагающие, круто меняющие его судьбу и карьеру. Анатолию Дмитриевичу удалось сегодня встретиться с весьма влиятельными людьми и произвести на них самое благоприятное впечатление. Теперь вопрос о его переводе в федеральное министерство можно было считать решенным. Осталось только выполнить формальности, дождаться официального решения, но это ожидание было сладким, его можно было назвать предвкушением новой жизни. Перейти на абсолютно другой уровень существования – это не гусь чихнул. Конечно, пришлось приложить много сил, провести огромную подготовительную работу, да что там греха таить, пришлось умасливать и склонять на свою сторону массу людей, пришлось идти на всякое. Чистоплюи могут осуждать его, но по-человечески он прав. Может быть, он не сохранит ангельскую чистоту, но зато обеспечит благополучную жизнь и себе, и своим детям и внукам. Это важнее. Ангельская чистота нужна на небе, а на земле нужно кое-что попрочнее, посущественнее. Нужны деньги, возможности, перспективы, власть, недвижимость. Да мало ли о чем нужно позаботиться в этой жизни!

Анатолий Дмитриевич ездил в Москву на собственном «Вольво». Пока что у него была «Вольво», но если дело пойдет и дальше как надо, то он обязательно подумает о том, чтобы взять тачку попрестижнее. А он был уверен, что все у него будет как надо, потому что для этого существуют все предпосылки. Он еще вполне молод (сорок лет – прекрасный возраст), честолюбив, полон сил и здоровья, вот разве что животик стал слегка округляться, но в столице он над этим поработает, обязательно запишется в какой-нибудь престижный фитнес-клуб. Подтянутость сейчас в моде. Начальство предпочитает видеть рядом бодрых и активных сотрудников.

Анатолий Дмитриевич вел машину, не торопясь, блаженно улыбаясь и свободно откинувшись на спинку сиденья. В голове у него прокручивались соблазнительные картинки его блестящего будущего – солидный кабинет, большие возможности, служебные машины, дорогие рестораны, модные курорты – не сразу, конечно, но когда-то все это у него будет. Он и сейчас живет неплохо, но там, наверху, все будет в сто раз прекраснее. Перед ним откроются такие горизонты, о существовании которых простые люди и не подозревают.

А уж как будет рада жена! Подумав об этом, Анатолий Дмитриевич снова самодовольно улыбнулся. Жена у него молодая, амбициозная женщина, бизнес-вумен, в столице она сможет по-настоящему развернуться.

Он миновал пункт ГИБДД на развилке. Здесь номер его машины уже хорошо знали, и даже речи не могло быть о том, чтобы тормознуть автомобиль. Один из милиционеров даже отдал честь – узнал, значит. Мелочь, а приятно. В Москве, конечно, такого добиться намного труднее. Но уж если поставить себе такую задачу и выполнить ее, можно будет считать, что жизнь прожита не напрасно.

Анатолий Дмитриевич повернул в сторону Раменского. Огни родного города были уже совсем рядом. И тут вдруг зазвонил мобильник. Вообще-то Анатолий Дмитриевич отключал его сегодня на весь день, чтобы никакой случайный звонок не спутал его тонкие дипломатические ходы. Включил он телефон недавно, и вот уже его беспокоят. Ну что же, теперь можно и перекинуться с кем-нибудь двумя словами. Без намеков, это лишнее, но разрядиться сейчас не помешало бы. Хорошо бы, если кто-нибудь из приятелей пригласил его сейчас на бутылочку коньяку... Нет, отметить удачу нужно дома, в узком кругу. В самом деле, сейчас они с супругой сядут за стол и за рюмочкой помечтают о райской жизни, которая скоро наступит.

– Алло! – благодушно сказал Анатолий Дмитриевич, поднося трубку к уху. – Слушаю, Кащеев!

– Ну и фамилия у тебя! – неодобрительно буркнул в ухо мужской голос. – Подходящая, в общем, фамилия... Ну что, Кащеев, радуешься жизни?

Нет, Анатолий Дмитриевич уже не радовался. Настроение у него упало мгновенно. Этот голос он слышал уже не впервые. В течение последнего месяца он донимал его регулярно, возникнув неизвестно откуда и неизвестно чего добиваясь. Он нес какую-то ахинею о мести, о расплате и призывал Анатолия Дмитриевича готовиться к ней. Если честно, то Кащеев был напуган этими звонками. В наше время просто так люди не хулиганят. Достаточно посмотреть ежедневные новости – ограбления, убийства, маньяки, заказуха. Не щадят ни мэров, ни губернаторов. Отмахиваться от угроз в наше время неразумно. Анатолий Дмитриевич пошел в милицию, попросил помочь. Ему, само собой, не отказали, приняли с уважением, но по глазам должностных лиц Кащеев понял, что заниматься поисками неизвестного злоумышленника никто не будет. Ментов тоже можно было понять – у них все те же трупы, «глухари», организованная преступность, террористы, а тут какой-то придурок с телефоном, который даже денег не требует, а просто портит нервы. Посоветовали Анатолию Дмитриевичу сменить сим-карту. Он хотел последовать совету, но так и не собрался. Звонки на некоторое время прекратились, и он подумал, что телефонный хулиган отстал от него. Потом, правда, было еще два звонка – ничего конкретного, опять неясные угрозы и обещание вскоре явиться. На всякий случай Кащеев приобрел баллончик с перцовым настоем – знающие люди сказали, что при удачном попадании можно вырубить любого здоровяка. Но потом мерзавец целую неделю не звонил, и Анатолий Дмитриевич стал про него забывать. И тут – на тебе, в самую неподходящую минуту.

– Ты не отключай связь, – почти доброжелательно произнес голос. – Я тебе объясню условия нашей сегодняшней встречи. Сегодня я собираюсь встретиться с тобой. Давно следовало это сделать, но я выбирал удобный момент. Сейчас ты сделаешь так – поедешь не домой, а прямо к стадиону. И учти, если ты этого не сделаешь, то только усугубишь свое положение. Я не намерен ничего прощать, в том числе и новых ошибок. А тебя призываю встретить неизбежное, как полагается мужчине. Или ты по-прежнему из тех мужчин, которые на чужом горбу едут и лижут сильному задницу?

Кащеева этот намек резанул по сердцу. Но одновременно кое-что начало проясняться в его голове. Вон, значит, куда клонит этот подонок! Ему просто не дают покоя успехи Кащеева! Вот и объяснение. Этот шантажист – кто-то из здешних. Наверняка он даже работает, как говорится, плечом к плечу с Кащеевым. Сослуживец. Они в одной команде. Голос, правда, незнакомый, но сегодня техника так развита, что изменить голос ничего не стоит. Завидует и старается компенсировать свое разочарование тем, что портит кровь удачливому Кащееву. Вот сволочь!

– Ну вот что, неудачник! – отчетливо сказал в трубку Кащеев. – Ты можешь упражняться в остроумии сколько угодно, но ты и дальше останешься в дерьме, понятно? Тебе меня не достать, и ты это прекрасно знаешь, потому и брызгаешь ядом. Советую пойти и повеситься!

Кащеев решительно отключил телефон и с гордым видом выпрямился. Наконец-то он понял подоплеку этих мерзких угроз. Теперь они ему не страшны. Он поставил завистника на место, дал ему понять, что его усилия бесплодны. Наверняка звонки теперь прекратятся. Какой смысл пугать, если объект не боится? Пропадает все удовольствие.

Звонков, и правда, больше не было. Чуть попозже Кащеев включил мобильник, чтобы позвонить жене. Однако ни домашний телефон, ни мобильник жены не отвечали. Абонент временно недоступен. Для Анастасии вообще-то нехарактерно отключать мобильник, она всегда на связи, но мало ли какие могут быть обстоятельства. Может быть, пришли гости, или плещется в душе. Она принимает душ по десять раз в день. Такая привычка заслуживает уважения, но все-таки выглядит как-то не по-русски, считал Кащеев. Однажды он даже пошутил на эту тему, но получил от жены такую гневную отповедь, что больше ни разу не затрагивал эту скользкую, как шампунь, тему.

Кащеев уже ехал по улицам Раменского. В центре у них с женой была трехкомнатная квартира, которую он получил от муниципалитета. Но теперь там жил сын-студент. Анатолий Дмитриевич же купил себе дом в живописном зеленом уголке на окраине города и благоустроил его по-своему. Жилище в принципе было замечательное, но одна деталь портила все, так сказать, являлась ложкой дегтя в бочке меда. Дом был добротный, двухэтажный и большой – развернуться было где, но часть его, одна убогая комнатка с отдельным выходом, принадлежала упрямому и несговорчивому старику, ветерану войны, который ни в какую не хотел идти на компромисс. Юристы посоветовали Анатолию Дмитриевичу не поднимать волну, а подождать, пока проблема устранится естественным путем. Это будет самый безболезненный вариант в данном случае, объяснили ему. Вот и пришлось, стиснув зубы ждать, пока заслуженный старик отправится в мир иной. А тот не торопился, как будто на нервах играл. Кащеев понимал, что не вполне справедлив к соседу, но ведь и тот мог войти в положение, выбрать другой вариант. Нет, встал на дыбы, показал характер. Терпит все неудобства, которые Кащеевы ему причиняют. И они терпят. Ни то, ни се получается. Разве тут скажешь «мой дом – моя крепость»? Ну, ничего, теперь появилась перспектива получить привилегированное жилье в Москве. Живя там, можно будет, не нервничая, дожидаться, пока освободится площадь здесь. Потом можно будет иметь удобную резиденцию за пределами столицы – так просто, про запас. Или продать.

Кащеев подъехал к дому. Окна на втором этаже светились. Внизу было темно. Темно было и в клетушке старика. Горели только две большие лампы над входом. Дом после ремонта выглядел солидно. Анатолий Дмитриевич невольно им залюбовался. Жаль только не вполне еще удалось благоустроить территорию. Из-за этого и ворота пока не поставлены. Работы еще невпроворот. Как он управится с этим делом, если переберется в Москву? Распыляться негоже. Вероятно, все-таки придется расстаться с домом, поручить приглядывать некому. Сын пока еще не обрел необходимой крепости характера, одни танцы, да девки на уме. Даже в армии не служил, отмазали его, как полагается. В армии сейчас служить не то что не престижно, а попросту опасно. И все-таки Кащеев иной раз жалел, что его сын не прошел эту суровую мужскую школу, не узнал тягот службы, не то что Анатолий Дмитриевич... У него биография была полноценная, два года отдал Родине как положено. Хотя...

Неприятных воспоминаний Анатолий Дмитриевич избегал, поэтому о плохом думать не стал. Подъехал к гаражу и аккуратно поставил машину. Проделывая автоматически все необходимые манипуляции, он еще и еще раз вспоминал свою триумфальную поездку в столицу. Теперь Анатолий Дмитриевич почувствовал, как зверски он устал сегодня. Но дело того стоило. Сейчас он расслабится. Хряпнет стаканчик джина, который очень любил, – у него припасена бутылочка, настоящего, из самой Англии...

Предвкушая удовольствие от сытного ужина и от восторгов жены, Анатолий Дмитриевич направился к дому. Звонить он, конечно, не стал, открыл дверь собственным ключом. Просторная прихожая, украшенная по настоянию жены экзотическими растениями в стилизованных под древнюю Мексику горшочках, встретила его тишиной и теплом. Контраст с заснеженным грязноватым двором был разителен. Милый дом, как говорят англичане... На мгновение Кащееву до слез стало жалко бросать обжитый уютный дом. Но он быстро переборол в себе эту слабость. Разум должен главенствовать в жизни. Разум и воля.

Внизу везде было темно и тихо. Никто, вопреки ожиданиям Кащеева не плескался в душе. Наверху негромко работал телевизор. В этом мурлыкающем безличном звуке было тоже что-то невероятно уютное и успокаивающее. Анатолий Дмитриевич сбросил дубленку на легкое плетеное кресло, сидя на котором было так удобно надевать сапоги, и стал подниматься вверх по лестнице.

– Настя! – позвал он.

В голосе его звучали нотки, которые слух жены должен был уловить безошибочно – это были интонация победителя. Женщины улавливают такие нюансы на лету. Особенно его Анастасия. Странно, что она не выходит. Заснула, что ли?

Анатолий Дмитриевич поднялся наверх, потом из коридорчика, погруженного в приятный полумрак, шагнул в гостиную, где работал телевизор. Здесь горел яркий свет, но жены в комнате не было. Зато прямо на Кащеева двинулся поджарый и жилистый, легкий в движениях мужчина. Лица его Кащеев не рассмотрел, не успел – этот человек запечатлелся в его мозгу, как страшная, вывалившаяся из ночного мрака тень. Кащеев инстинктивно отпрянул и бросился вон из комнаты. При этом он как-то по-женски завизжал, потому что испугался не на шутку. Ему было совсем не стыдно проявлять слабость, инстинкт подсказывал ему, что в доме, кроме него и ужасного маньяка, никого больше нет – жена наверняка уже убита, и стесняться ему абсолютно некого. Нужно спасать свою жизнь как угодно – бегством, воплями о помощи, сопротивлением, лишь бы уцелеть.

Конечно, Анатолий Дмитриевич и сам был мужчиной и при равных условиях, не задумываясь, ввязался бы в драку, если бы обстоятельства к тому вынудили. Но сегодня после всех передряг, после забрезживших впереди лучезарных перспектив махать кулаками в собственной квартире, выступая против бандита, у которого наверняка в кармане нож, означало перечеркнуть все – карьеру, успех, здоровье. В конце концов, существуют специальные структуры, которые должны оберегать его от посягательств подобных субъектов. Анатолий Дмитриевич вообразил, что ему удастся изловчиться и вызвать милицию.

Он вылетел в коридор и бросился к лестнице. Незнакомец почти беззвучно, но с удивительной быстротой метнулся за ним следом и на бегу зацепил ногу Анатолия Дмитриевича. Это была классическая подсечка, и Кащеев понял это, уже когда потерявшее равновесие тело стало спускаться по высокой лестнице – но не на ногах, как положено, а на самых неожиданных местах, в основном, на ребрах. С риском переломать все кости Анатолий Дмитриевич сверзился с лестницы и почти бездыханный рухнул на пол у подножия. Он был оглушен, точно получил нокаут на ринге.

Человек, так ловко подставивший ему ножку, спокойно и размеренно спускался по ступеням. Он нисколько не торопился – видимо, и в самом деле чувствовал себя в полной безопасности.

Смысл этого спокойствия постепенно начал доходить до помутневшего мозга Кащеева. «Боже! Он сейчас меня прикончит! Да-да, это тот самый, про которого я подумал – завистник. А он не завистник. Он сумасшедший. Тот самый мститель. Я его совсем не знаю. За что он собирается мстить? Да какая разница? Нужно бежать! Настя мертва, но это не значит, что я тоже должен погибнуть. Эх, если бы выскочить на улицу! Там можно спрятаться в темном углу и позвонить в милицию. Вставай же, Кащеев! Вставай!»

Анатолий Дмитриевич попытался это сделать и удивился, до чего сильно он расшибся. Он отбил себе все внутренности. Левая половина тела онемела, а при попытке пошевелить конечностями резкая боль пронзила правую руку. Кащеев не удержался и вскрикнул от боли.

– Ну и горазд ты орать! – недовольно произнес сверху незнакомец. – Орешь как резаная свинья. Думаешь, это тебе поможет? Или просто наложил в штаны от страха?

Он остановился пятью ступенями выше и брезгливо разглядывал корчащегося внизу Анатолия Дмитриевича. Он никуда не торопился, и это пугало Кащеева особенно сильно. С усилием приподнявшись и скособочившись на полу, он посмотрел в сторону незваного гостя. По лицу Анатолия Дмитриевича текли непрошеные слезы. Он желал дать отпор чужаку, но просто был не в силах этого сейчас сделать. Обстоятельства оказались сильнее его. Оставалось только рассчитывать на великодушие этого подонка. Но какое великодушие у подонков? Анатолий Дмитриевич догадывался, каков ответ на вопрос, и потому все более терял присутствие духа. Он был готов валяться в ногах, вымаливая пощаду.

– Чего вы от меня хотите? – рыдающим голосом спросил Кащеев. – Вам, может быть, нужны деньги или драгоценности? Может быть, вы хотите взять мою машину? Она почти новая. Клянусь, я не стану вам мешать. Не стану звонить в милицию...

– Ясно, не станешь, – спокойно согласился незнакомец. – Я тебе этого не позволю. И не в деньгах дело, придурок, неужели ты этого еще не понял? Да что вы все такие тупые? Неужели вы и в самом деле ничего не помните? Вы мерзкие твари, животные, а не люди!

Он распалялся на глазах. Кащеев не ожидал, что его любезное предложение так заденет бандита, и растерялся. Он никак не мог сообразить, как теперь успокоить этого головореза. Неужели это и есть тот самый телефонный призрак, и он сейчас опять затянет непонятную волынку о мести?

Неожиданно незнакомец успокоился. Губы его перестали дергаться, голос опять сделался спокойным и уверенным. Он присел на ступеньку и, положив руки на колени, снова принялся разглядывать Анатолия Дмитриевича.

– Денег, по правде сказать, я уже немного взял, – сообщил он. – Я ведь не грабить пришел. Просто у меня большие накладные расходы, и я думаю, будет правильно, если они будут оплачены из ваших карманов, а не из моего. Я небогатый человек. Жизненные обстоятельства мои не располагали к накоплению богатств. Зато я научился выживать и убивать. Неплохо, да? И за это я должен быть вам всем благодарен, наверное – тебе в том числе. Но я не испытываю благодарности, не надейся на это. Я вас ненавижу до сих пор. Ненависть моя так же свежа, будто все это случилось вчера...

– Да о чем вы?! – застонал Анатолий Дмитриевич. – Какая ненависть? Да я вас не знаю! Вы, может быть, перепутали что-то?

Незнакомец уставился на него с неподдельным любопытством.

– Да ты что, сука, в самом деле меня не помнишь? – злым тоном спросил он. – Вот тварь! Сергей Титаев – говорит тебе что-нибудь это имя?

Наступила гробовая тишина. Новое имя неприятно резануло слух. Анатолий Дмитриевич не сразу понял, чем вызвано его беспокойство. Но потом все яснее и яснее в памяти начало всплывать что-то далекое и тяжелое...

– Ты хорошо запер дверь? – вдруг спросил человек, назвавшийся Сергеем Титаевым.

Он легко поднялся и, переступив через ноги Кащеева, сходил проверить дверь. Пока он возился с замком, Анатолий Дмитриевич попытался взять себя в руки и предпринять что-нибудь для своего спасения. Стиснув зубы, он вцепился в перила лестницы и, преодолевая боль, встал. Теперь нужно было бежать. Бежать проще всего было на кухню, где было темно, и где лежали ножи, которые можно было использовать в качестве оружия. Кащеев метнулся туда, в темноту кухни. Попутно он вспомнил, что если выбить окно на кухне, то, закричав, можно будет привлечь внимание соседа, въедливого старика, которого он до сих пор так не любил, но который теперь был едва ли не единственной его надеждой на спасение.

Он ворвался в темное помещение, ничего не видя и лихорадочно соображая, в каком месте хранится у них кухонная утварь. О блестящем своем будущем в федеральном министерстве он сейчас вообще не думал – все это будто приснилось ему во сне, который давно рассеялся. Или же то, что происходило с Анатолием Дмитриевичем сейчас, было сном, тяжким кошмаром, из которого он никак не мог вырваться? В голове у него все перемешалось.

Все же про ножи он сообразил. Они висели в пяти шагах от него, как раз поблизости от окна. Подбежать, сорвать с крючка самый большой и самый острый, одновременно разбить стекло...

Анатолий Дмитриевич неожиданно споткнулся обо что-то большое и плотное, валявшееся на пути. «Что это? Кто бросил здесь этот мешок? – промелькнуло в голове у Кащеева. – Награбленное?»

Он упал, неловко распластавшись и снова больно ударившись локтем. Невольный стон вырвался из его груди. И тотчас на кухне вспыхнул свет. Анатолий Дмитриевич, страдальчески сморщившись и жмуря глаза, приподнял голову.

Его страшный гость стоял на пороге, а между ним и Анатолием Дмитриевичем на полу лежало мертвое тело Анастасии, жены Кащеева. Тело уже остыло, и кровь, которая была на одежде жены и вокруг, уже подсохла.

Анатолий Дмитриевич выпучил глаза и попытался закричать, но захлебнулся в собственном крике. Вот теперь его объял настоящий ужас. До сих пор он надеялся, что все как-нибудь обойдется, и кто-то придет ему на помощь, но теперь, увидев труп жены, он впал в ступор. Он даже не понимал, что ему говорит его мучитель.

– Увы, мне пришлось ее прикончить, – с некоторым сожалением объяснил он. – Она слишком активно сопротивлялась и подняла жуткий крик. У меня просто не было выбора. Не мог же я допустить, чтобы сюда сбежался весь город! Вообще-то я не убиваю женщин. Тем более не имеющих отношения к чужим грехам. Но твоя жена оказалась настоящей стервой. Она чуть все не испортила. Но она не мучилась, не беспокойся. Умерла сразу. Тебе так не повезет, Кащеев. Я давно предупреждал, что явлюсь исполнить свой долг. А ты все не верил. Даже сегодня, когда я попросил приехать тебя к стадиону, ты пошел наперекор. Собственно, я так и думал – твой гонор заставил тебя поступить наперекор. Ты поехал домой, считая, что поступаешь по-своему, а на самом деле ты все делал, как хотел я. И вот теперь час расплаты настал. Тебе будет очень больно и страшно, как было больно и страшно когда-то мне. И ты не сможешь даже никому пожаловаться. Ты будешь только мечтать о том, чтобы все это скорее кончилось...

Гость перешагнул через труп женщины и направился к Анатолию Дмитриевичу. В руках у него появились веревка и никелированный кастет. Анатолий Дмитриевич быстро-быстро пополз в сторону. Потом закричал. Эхо его голоса ударилось в плотные оконные рамы (стеклопакеты, изготовленные по особому заказу, пожалуй, и выбить бы их с первого раза не получилось бы) и отскочило назад, будто резиновый мячик.

Сергей Титаев подскочил к Кащееву сзади, не слишком сильно ударил его по затылку кастетом. И сразу же принялся сноровисто, со знанием дела опутывать Анатолия Дмитриевича веревками.

Глава 6

– Мне хотелось бы лично осмотреть место, где было совершено это убийство, – заявил Гуров, внешне не выказывая никаких чувств, хотя на душе у него кошки скребли. – И желательно как можно скорее.

– Дом опечатан, но в городской прокуратуре мне пообещали, что для вас они снимут печати. Правда, там все уже приведено в относительный порядок. Все улики изъяты, трупы, естественно, в морге...

Оперуполномоченный из местного УВД торопился объяснить Гурову все детали, будто улики и трупы были изъяты по его вине.

– Это неважно, – остановил Гуров капитана. – Мне сказали, что в доме живет сосед. Было бы неплохо с ним поговорить.

– Это верно, Синицын Иван Нестерович, – подтвердил оперуполномоченный. – Ветеран войны. Прежде этот дом был на двоих хозяев. Синицын свою долю отказался продавать. Из-за этого, говорят, у них с покойным Кащеевым были серьезные трения. Но вряд ли он мог заказать соседа...

– Да уж думаю, не мог, – сердито перебил его Гуров. – Есть ли смысл что-то обсуждать сейчас, капитан? Ведь у вас здесь, насколько я понимаю, нет никакой версии? Давайте свяжемся с прокуратурой и поедем на место!

Оперуполномоченный печально посмотрел на Гурова, но ничего не сказал и взялся за телефонную трубку.

Гуров находился в отвратительном состоянии духа уже сутки. Это даже не было связано с тем, что у них с Крячко появились неприятности в связи с перестрелкой на неработающем заводе. А неприятности вышли существенные, потому что результат их усилий ни к чему не привел, несмотря на весь шум и гибель Лехи-Ковра. Телефон человека, который был известен Пауку как Толик, и который интересовался железнодорожником Труниным, был найден очень быстро, но операция захвата, проведенная рьяно и с большим энтузиазмом, закончилась конфузом – телефон «Нокия» с уже едва дышащим аккумулятором обнаружился у полупьяного бомжа Стасика, который нашел это чудо техники в помойном бачке. Звонить Стасику было абсолютно некуда, и он просто носил телефон на груди, как котенка, утешаясь время от времени затейливыми мелодиями, которые ему удавалось выжать из импортного аппарата. Вся информативная база из памяти мобильника была стерта. Правда, на звонок Гурова Стасик откликнулся и очень охотно, потому что ему не хватало общения. Но этот телефонный разговор оказался последним. Вскоре его взяли. Но Гуров и Крячко опять оказались у разбитого корыта.

Однако даже не это испортило Гурову настроение. Накануне под вечер с ним произошло странное происшествие, которое одновременно насторожило и расстроило Льва Ивановича. Перед этим они с Крячко отводили душу в маленьком, уютном кафе, где, по утверждению Крячко, подавали «исключительное» пиво. После трудовой недели накопилась усталость, и они решили, что могут слегка расслабиться. Гуров вернулся домой довольно поздно, когда на заснеженном дворе уже не было ни души. Свой верный «Пежо» Гуров решил оставить под окнами, потому что отгонять его в гараж уже не было ни сил, ни желания. Выпил Гуров совсем немного, потому что не любил испытывать судьбу, находясь за рулем, но даже от этой малости его клонило сейчас в сон.

Гуров вышел из машины, продолжая перебирать в памяти обстоятельства и факты, так или иначе связанные с делом, которым он занимался. Внимание его было сосредоточено только на этом, безлюдный двор сейчас ничем не мог Гурова заинтересовать.

Но вдруг откуда ни возьмись выскочил высокий человек в утепленной куртке, в нахлобученной по самые брови шапочке, и с пушистым шарфом, который закрывал нижнюю половину лица, и бросился к Гурову. Гуров еще не успел захлопнуть дверцу машины, но внезапное нападение отвлекло его.

Человек подскочил к нему и схватил за плечи, одновременно пытаясь выполнить подсечку. Он был очень силен, и хватка у него была борцовская. Гуров, несмотря на приличную физподготовку, едва сумел удержать равновесие. Он тут же попытался провести контрприем и бросить противника на землю. Долгое противоборство ничего хорошего ему не сулило: противник был куда моложе и техничнее его – Гуров понял это сразу.

А тут еще легкий шум за спиной продемонстрировал, что появился и второй. Кажется, он лез в машину. «Угонщики? – мелькнула мысль. – Только этого мне еще не хватало!». Он рванул на себя массивную тушу соперника, намереваясь покончить с ним поскорее. Но тот был настороже. Они вцепились друг в друга и секунду пребывали в состоянии неустойчивого равновесия. Гуров пытался рассмотреть физиономию борца, но это было практически невозможно – тот укутался на совесть. С уверенностью можно было сказать одно – физиономия у него широкая и упитанная.

Но тут же Гурову стало не до подробностей. Соперник вдруг довольно легко оторвал его от земли, и Гуров, падая, сумел сделать единственное – свалиться вместе с ним. Они упали вдвоем и принялись елозить по мерзлому асфальту.

«Если второй сейчас догадается шарахнуть меня чем-нибудь тяжелым по черепу, то все… – подумал Гуров, с трудом сдерживая натиск своего врага. – Я в коме, машина в угоне... Вот ведь попал, на ровном месте, да мордой об асфальт!»

Насчет чего-то тяжелого Гуров не угадал. Они продолжали борьбу в партере, как вдруг более мощный соперник оттолкнул его и откатился в сторону. И тут же в лицо Гурову хлынул обжигающий поток слезоточивого газа. Полковник мгновенно ослеп и задохнулся. Баллончик разрядили ему прямо в глаза, поэтому он еще долго чихал и кашлял и обливался слезами, хотя ядовитое облако давно уже рассосалось в морозном воздухе.

Наконец стало полегче. Гуров проморгался, обтер заплаканное лицо и сквозь опухшие веки посмотрел вокруг. То, что он увидел, несказанно удивило его. Он был совершенно один во дворе, и машина его благополучно стояла на месте, целая и невредимая. С нее даже зеркало не сняли.

«Неужели все это затевалось для того, чтобы выдрать магнитолу? – подумал Гуров. – Ну что же, это еще не худший вариант. Магнитолу жалко, но череп цел, а он намного дороже».

Гуров поднялся и, пошатываясь, приблизился к машине. Вокруг опять не было ни души. Если бы не помятая одежда и не слезящиеся глаза, можно было бы представить, что все это ему приснилось. И еще выдранная из приборной доски магнитола.

Но когда Гуров заглянул в салон, то с удивлением обнаружил, что магнитола на месте. Мало того, в машине вообще ничего не пропало, и более того, кое-что в ней прибавилось. Это был большой, надежно запечатанный конверт из плотной бурой бумаги. Он валялся прямо на месте водителя, так что не заметить его было невозможно. Получалось, что вся эта возня с покушением на членовредительство была затеяна только для того, чтобы передать Гурову письмо. Вернее, для того, чтобы он не попытался выяснить личность курьера. Почему-то тому очень не хотелось раскрывать инкогнито.

Гурову все это страшно не понравилось. Ничего подобного с ним давно не случалось. Что могло быть в конверте – угрозы, деньги, информация? В любом случае, способ передачи настораживал. Гуров еще раз осмотрел притихший двор, даже на всякий случай вышел на улицу – но нападавших уже и след простыл. Тогда он вернулся и забрал конверт из кабины. Заперев наконец машину, Гуров пошел домой. Конверт приятно хрустел в руках. Он был тонкий, будто пустой, и относительно возможного подкупа у Гурова зародились большие сомнения. «Если только внутри не лежит чек на предъявителя, – с мрачной иронией подумал он. – На сумму со многими нулями».

В нули верилось слабо, и действительно, ничего похожего на деньги в конверте не оказалось. Вскрыв его, Гуров обнаружил лист бумаги, на котором был напечатан список из девяти фамилий. Список включал не только фамилии, но также год рождения и, судя по всему, город, где обладатель фамилии родился, хотя в последнем случае могли быть варианты.

Весь список выглядел следующим образом:

1. Зарапин Григорий Михайлович, 1966, Москва

2. Захарчук Владимир Матвеевич, 1965, Можайск

3. Кащеев Анатолий Дмитриевич, 1965, Раменское

4. Меркулов Виктор, 1966, Калинин

5. Романов Сергей Константинович, 1966, Москва

6. Титаев Сергей, 1966, Новохоперск Воронежской области

7. Трунин Григорий Емельянович, 1966, Москва

8. Смирнов Анатолий Романович, 1966, Москва

9. Хаматов Рустам, 1966, Ленинград.

В трех случаях не были указаны отчества. География адресов в большинстве ограничивалась Москвой и Московской областью. Что означала вся эта лаконичность и таинственность, Гуров не знал, но две фамилии, которые он с ходу углядел в списке, сразу и надолго испортили ему настроение. Трунин и Смирнов – и тот и другой, похоже, были те самые. Вряд ли это могло быть простым совпадением. Но что означал этот неожиданный подарок? Подсказка, предостережение, ход некоего неведомого игрока? Гурову почему-то казалось, что ничего хорошего это означать не может.

Явившись наутро в управление, он первым делом отдал список экспертам, чтобы те попытались выяснить его происхождение, а копию пропустил через компьютер, в надежде, что всплывут остальные фамилии.

Всплыла одна фамилия. В самых последних сводках. Сотрудник Раменского муниципалитета Кащеев Анатолий Дмитриевич, 1965 года рождения, был зверски убит этой ночью в своем доме в Раменском, причем обстоятельства этого убийства во многом напоминали убийство тренера Смирнова. Присутствовала и веревка с беседочным узлом и многочисленные побои, и заклеенный скотчем рот, но что было хуже всего, вместе с Кащеевым была также убита и его жена. Дела становились совсем плохи. Гуров доложил ситуацию генералу Орлову и попросил официально направить его в Раменское. Появление загадочного списка генералу Орлову, начальнику управления, не понравилось так же, как и самому Гурову.

– Дьявольский какой-то тебе список подсунули, – сумрачно констатировал он, глядя на сидящего через стол Гурова. – Три фамилии из списка – в криминальных сводках. Не хочу каркать, но поневоле начинаешь думать, что будет с остальными... Говоришь, не запомнил тех, кто тебе его подсунул?

С Орловым Гуров и Крячко работали уже много лет, и отношения между ними давно не были чисто деловыми. Это можно было назвать суровой мужской дружбой. Доверяли они друг другу безусловно и выручали друг друга в самых тяжелых ситуациях. Нередко генерал прикрывал своих лучших сотрудников перед высоким начальством, нередко брал на себя ответственность в критических ситуациях, рисковал генеральскими погонами. Он отлично знал, что Гуров и Крячко частенько переходят рамки разумного, но в конечном итоге прощал им все вольности, поскольку придерживался мнения, что победителей не судят, а эти двое, как правило, добивались своего.

Вот и сейчас ему не очень хотелось вмешиваться в работу прокуратуры и милиции Раменского, особенно учитывая то обстоятельство, что погиб служащий муниципалитета. Расследование подобных убийств – всегда головная боль. Но фамилия Кащеева была в списке, и Орлов согласился с Гуровым, что проигнорировать этот факт они не имеют права.

– Нельзя сказать, чтобы я совсем ничего не запомнил, – сказал Гуров, отвечая на вопрос генерала. – С одним я, во всяком случае, познакомился довольно близко. Из-за него теперь придется покупать новые брюки. Мы с ним немного повозились на асфальте, а в результате на колене образовалась приличных размеров дыра. Жаль, брюки были совсем новые. А что касается его самого – то это здоровый детина, пожалуй, сантиметров на пять выше меня, то есть сантиметров сто восемьдесят пять в нем есть, весит, думаю, килограммов на десять больше, и плечевой пояс у него превосходно развит. Рожа круглая, гладкая, черт не рассмотрел. Одет обыкновенно, по-спортивному, не слишком броско, но довольно ярко и добротно. Таких молодцев в толпе на каждую сотню – десяток. Хотя встреть я его лицом к лицу, пожалуй, узнал бы.

– А что предполагаешь? Кто это мог сделать? И зачем?

– А вот это вопрос вопросов, – нахмурился Гуров. – Сам ничего не понимаю. Трое из списка пострадали, причем двое зверски убиты. Третий гибели избежал, но тоже был к ней близок. Теперь у нас вроде бы нет основания не верить его рассказу. Список вроде бы подтверждает, что опасность не плод фантазии Трунина. Что-то в его словах есть. Трое из списка... Напрашивается предположение, что остальных ожидает примерно такая же участь.

– Вот именно, напрашивается, – многозначительно поднял вверх палец генерал. – И это очень плохо, что напрашивается именно это предположение.

– Да, хорошего мало, – согласился Гуров. – Потому и нужно разобраться по свежим следам с этим убийством, – он поморщился. – Кто его составил, этот чертов список? Убийца? Зачем? Человек, который знает что-то о планах убийцы и ставит нас таким образом в известность? Но почему такая секретность и почему такая скудная информация?

– И почему такой странный выбор жертв? – проворчал генерал. – Чиновник, пьяница-тренер, проводник железнодорожного вагона... Что это за странная номенклатура? Что может объединять этих людей в глазах убийцы?

– Если ориентироваться на список, то пока только год рождения, – ответил Гуров. – Родились они примерно в одно время.

– Вот как! Год рождения! Верно, – задумался генерал. – Значит, однокашники, так? А ведь в этом что-то есть, как ты думаешь?

Гуров согласился, что, несомненно, что-то есть, но хорошо было бы точно знать, что именно.

– Нужно хорошенько прошерстить этот список, – деловито заявил генерал. – Давай, подключай Крячко и пусть он самым серьезным образом проверит все фамилии.

– Информации маловато для проверки, – вздохнул Гуров. – Уверен, что однофамильцев будет несколько десятков.

– У Станислава, я полагаю, башка на плечах имеется? – рассердился генерал. – Пусть ищет алгоритм. Теперь к нашим услугам компьютеры. Сайты, на которых однокурсники встречаются, одноклассники... В конце концов, пускай покажет список Трунину. Тот тоже в нем присутствует. Возможно, он все и прояснит. А сам дуй в Раменское. И там в доме у покойного поройся – может быть, там что-то, проясняющее этот список, обнаружится.

Отправив Крячко в больницу к Трунину, Гуров выехал в Раменское. Ночное нападение ни на минуту не выходило у него из головы. Он прикидывал так и эдак, но понять логику событий не мог. Настроение у него портилось все больше и больше.

Сосед погибшего чиновника, старик по имени Иван Нестерович, настроения Гурову не поднял. Во-первых, стоило больших трудов склонить его к беседе. Во-вторых, Иван Нестерович был откровенно рад смерти соседа и злорадствовал по этому поводу, нисколько не стесняясь.

– Этот сукин сын, карьерист, враг народа, – дрожа от ненависти, заявил он Гурову. – Сколько он из меня крови попил – это никому не ведомо. Присосался чисто вурдалак. Все ждал моей смерти, дни считал. А дождался своей. Я в религию не верю, но возмездие он свое получил, и я очень этим доволен. Можете меня осуждать. Я, между прочим, всю войну прошел – от Сталинграда до Праги. Ранен был четырежды. А все ради чего? Чтобы такие захребетники, как этот Кащеев, мягко спали и сладко ели? Это же чистый власовец был! Полицай! И фамилия у него была тоже подходящая – царь Кащей...

Выцветшие глаза старика горели торжеством. Гурову было неприятно слышать такие речи, но мысленно он сделал скидку на возраст и непростую судьбу Ивана Нестеровича и миролюбиво заметил:

– Ну, в отношении фамилии у нас у всех выбор небольшой. Какую родители дали, такую и носим. Тут уж ничего не поделаешь. Насчет того, какой человек был покойный, спорить не стану, потому что совсем его не знал. Хочу только заметить, что зря вы человека в полицаи записали. Все-таки и время другое, и обстоятельства. Понимаю, личный конфликт, но при чем здесь политические обвинения? Ну, это к слову. Меня сейчас больше интересует другое. Скажите, Иван Нестерович, вы вчера ночью ничего подозрительного не видели? Или не слышали?

– Это в отношении убийства, что ли? – презрительно скривился старик. – Ничего не видел и не слышал. Мне вообще плевать, хоть бы их всех до одного черти унесли. Только вот что я вам скажу – убил кто-то свой! Это же ясно, как белый день. Про это каждый день по телевизору галдят – коррупция, коррупция... Денежки не поделили! Хапнули, а поделить мирно не сумели.

Оперуполномоченный, который все это время был рядом с Гуровым и держался в тени, теперь наклонился к его уху и очень тихо сказал:

– Бесполезно! Он и в первый раз говорил то же самое. Кащеев был ему как кость в горле. К тому же старик глуховат. Вряд ли он скажет сейчас что-нибудь новенькое.

Но старик все-таки кое-что сказал. Он сердито посмотрел на опера, на Гурова и вдруг объявил:

– А кто приходил к нему вчера – видел! Мужик это был. Среднего роста, одет в куртку. Шапка не норковая, нет, обыкновенная лыжная шапочка. Вот лица не видел, врать не стану. Я во двор как раз выходил. Это около восьми часов вечера было. Может, чуть пораньше. Темно уже было. Я еще удивился – к этому гусю если кто и заявлялся, то непременно на дорогой машине. Такие пешком не ходят! А этот потихоньку пришел. В дверь позвонил – жена Кащеева ему отперла. Я еще подумал – может, любовник? Пока муж деньги народные хапает, жена развратничает, у них это обычное сейчас дело. Раньше бы, допустим, работай ты в исполкоме...

– Значит, жена пустила этого человека в дом? – поспешил вмешаться Гуров. – А как вам показалось, она знала этого человека?

– Да ничего мне не показалось! – сердито ответил старик. – Он ей что-то сказал – она и впустила. А я дальше смотреть не стал, домой пошел. У меня свои дела имеются, мне на эту шваль любоваться времени нету. Потом уже в доме показалось мне, будто закричали за стенкой. Но недолго кричали. Сразу и угомонились... – Иван Нестерович сердито отвернулся и добавил сварливо. – Уж, наверное, если бы знал, что так дело повернется, вызвал бы вашу милицию! Только откуда мне было знать?! Я молока выпил и спать лег. А уж утром сюда набежались...

– Кащееву стали с работы звонить, – объяснил оперуполномоченный. – Почему не явился, дома ли... Ну и жене тоже, потому что у нее в городе свой бизнес, и это было совсем не в ее правилах: бросать все на произвол судьбы... Короче, абоненты недоступны и точка. Ну, все встревожились, из администрации приехали – а дом нараспашку. Они вошли, а там трупы... В общем, потом прикинули – преступник забрал только мобильники и совсем немного денег. Причем там драгоценности были, шубы – ничего не взял. Ну и характер убийства... Следователь сразу ограбление отмел и предположил мотив мести. Вызвали сына – он в Москве учится. Тот в шоке – еще бы в один день потерять обоих родителей, – но ничего путного не вспомнил. По его словам, ни отец, ни мать никогда никого не опасались, жили спокойно...

– Слишком спокойно! – ядовито вставил старик. – Все само в рот плыло. Только незаслуженные блага, они всегда боком выходят...

– Да бросьте, Иван Нестерович! – устало сказал оперуполномоченный. – Убили же вашего соседа. Какие теперь могут быть счеты?

– Да уж теперь какие! – неожиданно согласился престарелый ветеран. – Теперь Бог ему судья, хотя я в Бога не верю. Мы воспитаны без Бога. Мы в партию верили, в Родину, в социализм... Эх!

Гуров попрощался со стариком. Вместе с оперуполномоченным они вышли во двор. В ворота как раз въезжала машина из прокуратуры.

– Сейчас посмотрите жилище, – сказал опер. – Только не знаю уж, что вы там увидите. Наши вроде все перерыли. Ни единой зацепки. Полный туман. Правда, сосед до сих пор про мужика ничего не говорил.

– Да, мужик, – задумчиво сказал Гуров. – Один, без машины, внешность неприметная, денег взял немного. Мобильники, я думаю, изъял из предосторожности. Не исключено, что он прежде звонил Кащееву. У нас уже было что-то похожее. Но, в общем, негусто. Может быть, что-то в записных книжках у Кащеева, на компьютере обнаружится? Старые письма, там, открытки... Меня интересуют некоторые фамилии.

– Возможно, вам повезет, – вежливо отозвался оперуполномоченный.

Вместе с работниками прокуратуры и понятыми Гуров довольно тщательно осмотрел дом и бумаги покойного, но ничего похожего на фамилии из списка не обнаружил. Домашний компьютер Кащеевых был связан с Интернетом, но из содержимого жесткого диска можно было легко понять, что хозяева нисколько не интересовались своими бывшими однокашниками и встреч с ними не искали. Единственное, что уяснил себе Гуров из архива Кащеева, – покойный был целиком и полностью сосредоточен на карьере, и все мысли и планы его были сосредоточены только на этом. Если он чего и опасался, то козней и интриг конкурентов по службе, но вряд ли он предполагал, что эти козни приобретут такой брутальный оттенок. Иными словами, Кащеев не ждал, что к нему в дом явятся убийцы. На это ничто не указывало, да и застигнуты хозяева дома явно были врасплох. Нет, определенно они не ждали беды. Многое могла бы прояснить информационная база мобильных телефонов, но они пропали.

«Что выросло, то выросло, – без особого энтузиазма мысленно подытожил Гуров. – Возможно, дальнейшее расследование что-то прояснит. Пока же придется довольствоваться тем, что есть. И вообще, кто может сказать, каков смысл подброшенного нам списка? Может быть, это отвлекающий маневр?»

Тем не менее он предоставил в распоряжение местного следователя копию списка, объяснив, при каких обстоятельствах тот к нему попал. После этого Гуров поехал обратно. Настроение у него было испорчено окончательно. Он чувствовал себя подопытной крысой, заблудившейся в хитроумном лабиринте.

И в этот момент позвонил полковник Крячко, который с большим оптимизмом доложил:

– Привет, Лева! Чего у тебя нового? Практически ничего? Ну а у меня кое-что есть. Ты не поверишь, прихожу я с этим списком к Трунину в больницу, показываю. Он с минуту морщит лоб, пыжится, а потом вдруг ахает и сообщает, что, кажется, знает всех перечисленных в списке людей...

– Не размазывай кашу по тарелке! – разозлился Гуров. – Не тяни душу! Кто они?

– Это, можно сказать, его однополчане, – хмыкнул Крячко. – Много лет назад они все вместе служили в одном маленьком городке у побережья Черного моря, Лева...

Глава 7

– Когда мы сможем увидеться?

Голос в трубке был наполнен манящими, вкрадчивыми интонациями, от которых у Романова всегда кружилась голова, а из пучин подсознания поднималось звериное, ничем не контролируемое желание. Справиться с ним было чрезвычайно трудно, поэтому он не любил, чтобы Екатерина звонила ему домой. Впрочем, она, разумеется, не могла знать, где он сейчас находится. Просто их роман продолжался всего лишь второй месяц, и ее влечение к нему тоже пока не остыло.

Романов на цыпочках отскочил к двери и, вытянув шею, украдкой выглянул из комнаты – кажется, жена все это время была в ванной и не могла слышать звонка. Но рисковать не стоило. Перед отъездом ему не нужно никаких скандалов, никаких нераспутанных узелков. Классическая картина – верная жена провожает верного мужа в дальнюю дорогу. Испортить такую минуту означает подложить мину под все здание семейной жизни. Неразумно, некрасиво и неэтично. Он все-таки не безголосый певец, кумир безмозглой публики, а серьезный тележурналист с репутацией настоящего мужика, притом обладающего недюжинным интеллектом и шармом. Редчайшее сочетание, уникальный имидж, так что имя и фамилия Сергей Романов вызывают неизменное уважение. Было бы самоубийством разрушить этот миф. Правда, на этот имидж, на его медальное, с твердыми чертами лицо, на насмешливые голубые глаза бабы сами слетаются как бабочки на огонь. А ведь они тоже имеют право на свое маленькое счастье. Романов по большому счету никогда не мог отказать женщине. Более того, он любил их всех, блондинок, брюнеток, рыжих, замужних и совсем юных, но...

Жена все еще была в ванной, и Романов торопливо, но с интимным придыханием сказал в трубку:

– Начальство срочно отправляет меня в командировку на Кавказ. Через неделю я вернусь – созвонимся. А сейчас, извини, я никак не могу говорить...

– Что, твоя благоверная застегивает на тебе пояс верности? – ядовито поинтересовалась Екатерина. Она была собственницей до мозга костей, как в сущности, все женщины. Невозможность заполучить Романова целиком и сразу заставляла ее быть язвительно-остроумной.

– Нет, до этого не дошло, – терпеливо ответил Романов. – Но ты же знаешь, каковы обстоятельства. Я же рыцарь без страха и упрека. Не заставляй меня мутить кристальный образ. Тысячу раз целую, пока!

Романов быстро отключил мобильник, потому что сладкая волна, вырывающаяся из подсознания, с каждой секундой набирала все большую силу, и, немного переведя дух, продолжил комплектование дорожного чемодана. Вместе со съемочной группой он ехал в дикие края, но это как раз и требовало особенно тщательной подготовки. Кроме мужественных брутальных одежд – полувоенный камуфляж, вязаные шапочки и прочее, – Романов брал с собой набор белоснежных сорочек, галстуков, белья. Мало ли какие трудности ожидают его впереди. На Кавказе женщины скованы условностями, но оттого особенно горячи. Иногда спящие вулканы взрываются. Нужно быть готовым ко всему.

Появилась жена. Она была деловита и, кажется, не слишком переживала из-за скорой разлуки.

– Ты положил таблетки от желудка? – озабоченно поинтересовалась она.

Романов едва заметно поморщился. Вот этого он в Лидии терпеть не мог. Она постоянно разрушала его имидж, счастливого, цветущего удачника, красавца и победителя. Ну и что с того, что при обследовании у него нашли крошечную язву в двенадцатиперстной кишке? Нервная работа. Язва давно залечена, и лекарства он принимает регулярно, без напоминаний. Просто ей хочется, чтобы он чувствовал себя беспомощным и зависимым от ее забот. Все они этого хотят в конечном итоге. А ему остается только терпеть. В его положении глупо что-либо менять. Стабильность и положительность – вот его марка.

– Непременно, дорогая, – дружелюбно откликнулся он, возясь с чемоданными застежками. – Таблетки в первую очередь. Там они мне очень понадобятся. Вряд ли в тех условиях удастся соблюдать диету.

– Главное, чтобы ты соблюдал там сухой закон, – отрезала жена. – Всегда, когда ты уезжаешь на Кавказ, ты возвращаешься оттуда с желтыми глазами и увеличенной печенью. Совсем не обязательно пользоваться пресловутым кавказским гостеприимством с таким усердием, с каким пользуешься ты. Все-таки уже не мальчик...

– Я еду на Кавказ работать! – Романов наконец обиделся. – В конце концов, не самая безопасная работа, между прочим. Опасность там за каждым кустом.

– Я и говорю, будь поосторожнее с кавказскими тостами, – сказала жена. – Это для тебя сейчас опаснее всего.

– Ты так считаешь? – оскорбленно спросил Сергей. – Забавно! Забавно, какой вывод ты делаешь из моих телерепортажей. Выходит, ты считаешь это увеселительной прогулкой?

– Никто не мешает тебе считать себя Хемингуэем, – улыбнулась жена. – Я просто прошу тебя не увлекаться. В твоем возрасте пора подумать и о здоровье.

– Хорошо, мне все понятно, – буркнул Романов.

Жена тоже была женщиной и хотела владеть им безраздельно, но поскольку это ей не всегда удавалось, она находила утешение в тех маленьких унижениях, которым подвергала мужа. Унижения были замаскированы под горячую заботу и вызывали у Романова такое же ощущение, что и легкая оплеуха, отпущенная в шутку. Шутка она и есть шутка – бывает ведь и такой род шуток. Главное было сдержаться, не ответить грубостью, не взорваться, не опуститься до безудержного и безобразного скандала. Суть ведь еще была и в том, что родной дядя жены являлся большой шишкой на одном из центральных телеканалов. Нет, не на том, где блистал Романов, но при случае он вполне мог подпортить ему карьеру. Речи о такой возможности между Романовым и женой никогда не заходило, но по едва заметным намекам, по едва уловимым интонациям он понимал, что зарываться не стоит. Вообще, Романов считал, что брак – это ярмо, которое необходимо тащить, раз уж впрягся. Тем более что брак его состоялся не совсем по любви. Он выбирал и выбирал сознательно – жаловаться не на кого.

Однако эти чуть замаскированные придирки могли вывести из себя кого угодно, даже такого терпеливого и талантливого человека, как Сергей Константинович Романов. В последнее время у него тоже стали пошаливать нервишки. Возможно, жена была по-своему права, но, по мнению Романова, он заслуживал снисхождения. Образ жизни, который он вел, предполагал запредельные психические нагрузки, и об этом стоило помнить. Но жена не желала этого помнить. Он помнила только то, что хотела, и это обижало. Вдумываясь в двусмысленность своего положения, Романов с каждой секундой терял самообладание. В глазах у него темнело, в груди поднималась волна первобытной ненависти, сердце стучало, кулаки сжимались. В какой-то момент он не выдержал, повернулся к жене и с диким криком, бледный и страшный, бросился на нее, с намерением вцепиться в ее горло...

От собственного крика Сергей Константинович проснулся и рывком сел на кровати. Сердце у него действительно стучало, и голова шла кругом, но ни жены, ни привычной обстановки вокруг него не было. Был погруженный в темноту убогий номер провинциальной гостиницы, отблеск тусклого фонаря за окном, раскачивающегося от ветра. Ветер жалобно свистел в щелях оконной рамы. В комнате было очень холодно. Романов, которого от ночного кошмара прошиб пот, моментально замерз и начал дрожать. Он уже сообразил, что домашний скандал всего лишь приснился ему. Он уже два дня был на Кавказе, в маленьком паршивом городишке в двух шагах от заснеженных, продуваемых всеми ветрами гор, где было пусто, холодно и очень неуютно, но руководству канала ко Дню защитника Отечества понадобился суровый репортаж о суровых буднях людей в погонах. Их группа должна была обеспечить этот репортаж. Он как ведущий, оператор Слава Кобылкин и Полина, некрасивая, энергичная девушка, которая была мастером на все руки и выполняла в их группе функции кого угодно – завхоза, квартирмейстера, ассистента, монтажера. Без нее Романов чувствовал себя как без рук. Жаль, внешность ее была совершенно не в его вкусе, иначе у них с ней была бы полная гармония.

Романов отер со лба пот и попытался унять внутреннюю дрожь. Удивительно, до чего сильна была во сне ненависть! Романову казалось, что в реальной жизни он никогда подобной ненависти к жене не испытывал. Или же испытывал? Скорее всего, испытывал, просто загонял внутрь, давал иные названия, переключал внимание, но в подсознании...

Романова взяла досада. Он чувствовал, что заснуть теперь не получится. Нервы совершенно истрепались. Ему нужен хороший, продолжительный отдых. Хватит заколачивать деньги и работать на собственный имидж, нужный только для того, чтобы снова заколачивать деньги да тешить тщеславие. Счастлив ли он на самом деле – это большой вопрос. Даже выспаться толком у него не всегда получается.

Но что делать до утра в паршивом одноместном номере, в городишке, где самым привлекательным местом является воинская часть, стоящая в полукилометре от городской черты? На этот раз все его надежды пошли прахом. Ни одного намека на веселый поворот сюжета. Одна пахота – съемки на ледяном ветру, бесконечные интервью с краснолицыми офицерами, неизбежный репортаж с бронетранспортера, бодрые солдаты в кадре, еда всухомятку...

Почему-то в этом городке невозможно было достать ни капли даже самого плохого самогона. А все, что они захватили с собой, уже было нерасчетливо выпито в дороге или раздарено. Как скоротать теперь эти тоскливые часы до рассвета, Романов не знал. Дурацкое положение! Рассказать кому-нибудь, не поверят – на Кавказе не выпить и глотка вина! Но что-то не заладилось на этот раз. Холоден и мрачен был городок, жители замкнуты и обособленны. Не было интереса к столичным гостям. На пришлых смотрели, как на врагов. Нищая жизнь ли тому причиной, суровая зима, специфические местные проблемы – Романову было недосуг разбираться. По-настоящему его не волновали ни эти люди, ни их судьбы, ни горы, из-за которых приходят то ли боевики, то ли всего лишь слухи о них. Его волновала только четкая картинка на телеэкране, и его собственное мужественное лицо, твердый суровый баритон, имитация полной осведомленности, причастности к горячим проблемам. Сергей Романов прикасается к оголенному нерву современности! Жена, в сущности, права – никакой он не Хемингуэй. Так, бледное подобие, седьмая вода ни киселе...

Романову стало горько и одиноко. Выпить захотелось дико. Он был готов пойти и разбудить своих спутников, которые спали в отдельных номерах, но не стал этого делать, потому что точно знал – это бесполезно. Романов посмотрел на часы и слегка приободрился. Оказалось, что терпеть оставалось не так много, как ему казалось, – было уже шесть утра. В принципе, можно даже подниматься. «Наш корреспондент на Кавказе Сергей Романов поднялся затемно, умылся ледяной водой из горного ручья, принюхался к ветру – отчетливо пахло близкой опасностью...»

Свою импровизацию Романов закончить не успел – в дверь неожиданно кто-то поскребся. Романов вздрогнул. Кто бы это мог быть? Кажется, до сих пор к нему никто не проявлял здесь ни малейшего интереса. Может быть, не спится кому-нибудь из его помощников. В конце концов, если Полина вдруг почувствовала себя этим утром одиноко...

Романов быстро натянул брюки, отпер дверь и устыдился своих мыслей. Перед ним стояла пожилая женщина, по местному обычаю до бровей затянутая в темный платок – дежурная по гостинице. Сколько ей лет, догадаться было невозможно. Недружелюбно глядя на полуодетого Романова, она пробурчала, что внизу его просят к телефону. До такого блага, как номера с телефоном, этот городок еще не дожил. В гостинице был один-единственный телефонный аппарат, и тот, насколько было известно Романову, работал с перебоями.

Гадая, кому он мог понадобиться в такую рань, Романов оделся и спустился в вестибюль. Начальство, жена, любовница? Для всех них было, пожалуй, рановато. Если только не случилось чего-либо ужасного, какой-нибудь катастрофы. Романов вдруг понял, что откровенно боится этого звонка. Ему не хотелось новых проблем.

Он взял холодную телефонную трубку, отвернулся от колючего взгляда дежурной и, стараясь придать голосу деловые интонации, произнес:

– Алло! Романов слушает! Кто это?

Ответ поразил его своей неожиданностью:

– Здравствуйте! Это полковник Гуров Лев Иванович из Главного управления МВД, старший оперуполномоченный по особо важным делам. Вы извините, ради Бога, что я вас так рано поднял, но дело такое, что не терпит отлагательства. Возможно, вам угрожает серьезная опасность.

– Что?! О чем вы? Это что, шутка? Откуда вы узнали этот номер? – разволновался Романов. – Да отвечайте же, черт возьми!

– Простите, Сергей Константинович, но вы слова не даете мне вставить. Вот теперь я доложу вам все по порядку. Насчет телефонного номера вы переборщили. Это, наверное, спросонья. Все-таки мы милиция, и уж телефонный номер узнать в силах. Мы связались с вашим руководством, выяснили, куда вас направили в командировку... Остальное было делом техники. А теперь о главном. Вы окончательно проснулись?

– Я в полном порядке, – сухо ответил Романов. Ему было неловко, что он так глупо спросил незнакомого полковника о телефонном номере. – Но я не понимаю...

– Сейчас все поймете. У нас есть основания полагать, что некий злоумышленник может покушаться на вашу жизнь. Вы не знаете никого, кто мог бы вам мстить за что-то?

– Это вы не знаете телевидения! – скептически усмехнулся Романов. – Там каждый второй готов перегрызть тебе глотку. Только с каких пор это стало интересовать милицию?

– Нас больше интересует не ваша профессиональная деятельность, – ответил Гуров. – В некотором смысле нас интересует ваше прошлое. Я сейчас зачитаю вам список из нескольких фамилий, а вы мне ответьте, говорят ли они вам о чем-нибудь?

– Простите, на часах шесть утра! – возмутился Романов, который вдруг почувствовал резкое беспокойство. – А вы собираетесь зачитывать мне какой-то дурацкий список. И я его должен слушать. Откуда я знаю, что это вообще не розыгрыш? Если у вас есть ко мне вопросы, то дождитесь моего возвращения в Москву, пригласите, как полагается, в управление, там и поговорим...

– Наверное, вы правы, – согласился на другом конце провода Гуров. – Мне самому заниматься спозаранку художественным чтением не очень интересно. Но дело в том, что опасность может угрожать вам именно сейчас, в данную минуту, понимаете? Будучи в командировке, вы не заметили ничего странного вокруг себя? Может быть, до этого вам кто-то угрожал, нет?

Что-то в голосе полковника убедило Романова, что с ним не шутят. Он вздохнул, потер лоб и сказал, что готов прослушать весь список.

– Надеюсь, он не слишком большой? Не думайте, что на телевидении работают люди семи пядей во лбу, – кокетливо сказал он. – Такие же простые смертные, только каждая собака норовит узнать тебя в лицо...

– Всего девять фамилий, – успокоил Гуров. – Итак, слушайте внимательно.

Он принялся читать, старательно выговаривая каждую букву.

Сначала Романов ничего не понял. Названные фамилии показались ему знакомыми, но он не сразу вспомнил, откуда их знает. Потом сообразил, и у него нехорошо заколотилось сердце. Когда полковник закончил, он с усилием проглотил комок, вставший в горле, и спросил:

– Это все? А, ну да, видимо, все... Кажется, я знаю этих людей. Вернее, когда-то знал. Давным-давно я служил в армии, – он принужденно хохотнул. – В одном маленьком городке на берегу Черного моря. Это были мои сослуживцы. Да, кажется, это их фамилии. Конечно, я мог что-то напутать – столько лет прошло...

– Похоже, не напутали, – сказал Гуров. – Вы с кем-нибудь встречались из этих людей позже? Какие между вами были отношения? Среди сослуживцев у вас были враги?

Романов вдруг почувствовал себя опустошенным, словно в его жизни произошло что-то непоправимое и страшное. Слова показались ему бессмысленными заклинаниями, которые ровным счетом ничего не означают. Он с большим трудом сдержался, чтобы не бросить трубку.

– Простите, вас плохо слышно! – соврал он. – Связь... Связь тут неважная... Поговорим в другой раз...

– Сергей Константинович! Алло! – встревожился Гуров. – Вы меня слышите? Обязательно свяжитесь с милицией, если заметите, что-то подозрительное! Я постараюсь...

Романов не стал слушать дальше и опустил трубку на рычаг. Бессмысленно оглядел залитый тусклым светом холл. Ветер за стенами гостиницы выл так сильно, что позванивали стекла в окнах. Сергею Константиновичу страшно захотелось немедленно вернуться в Москву, к себе домой, расслабиться в уютном кожаном кресле среди привычной цивилизованной обстановки. Он вдруг ощутил себя постаревшим и до предела усталым. В сущности, не так уж была не права жена со своими уколами. Пора осесть на хорошем месте, в солидном кабинете с золоченой табличкой на двери. Пусть молодые скачут по горам и мерзнут в полупустых гостиницах. Он, конечно, профессионал и закончит этот чертов репортаж, отснимет камуфляж, грозно посверкивающие стволы, присыпанные снежком горные склоны, таинственный туман за оврагом... Пусть зритель почувствует себя причастным, пусть думает, что оказался свидетелем роковых событий, мужества, раскрыл удивительные тайны. Совсем не обязательно, чтобы зритель знал, что в этом глухом углу ни черта нет, кроме нелюдимых аборигенов и злых, измордованных рутиной военных. Даже глотка самогона не найдешь. Нет, нужно поскорее разделаться с рутиной и вернуться в большой мир, туда, где горят огни и шумят рестораны. И подумать об отпуске.

Надо же, вам может угрожать опасность, сказал этот чудак-полковник. Что он имел в виду? Что вообще происходит? Для чего он вытащил из небытия этот мартиролог? Откуда? Кто он такой, этот Гуров? Масса вопросов, на которые невозможно получить ответа, не возвратившись в Москву.

Романов повернулся и стал медленно подниматься по лестнице на второй этаж. Навстречу ему спускался опухший ото сна мужик в плотной брезентовой куртке. Это был один из двух десятков строителей, которые приехали сюда из Самарской области. Что они здесь строили, Романов так и не понял, его это не очень интересовало. Просто, кроме строителей и их телевизионной группы, в гостинице не было других постояльцев. Так или иначе, со строителями они здоровались радушно, как с земляками.

Однако сейчас Романов был настолько озабочен, что прошел мимо «земляка» молча, точно сомнамбула. Тот неодобрительно покосился на него, но ничего не сказал, должно быть, и у самого настроение было не очень.

Привела Романова в чувство Полина. Она деловито выбежала из своего номера, уже одетая, с горящими глазами, как всегда излучающая энергию и оптимизм.

– Вы уже позавтракали, Сергей Константинович? – спросила она, бросая взгляд через плечо и запирая дверь большим ключом. – У меня остались бутерброды с сыром, если хотите... Правда, сыр здесь мерзкий... Но кофе, по-моему, ничего. Сварить вам кофе?

Романов смотрел на девушку, с трудом соображая, о чем идет речь. На ней была ярко-желтая куртка, модная и красивая, невыгодно оттенявшая собственную обыкновенность Полины. На фоне своей великолепной куртки она казалась совсем невзрачной – плоское сероватое личико, тусклые, неухоженные волосы. Только глаза у нее были живые и наполненные нечеловеческой энергией.

Она нахмурилась. Вид Романова ей не понравился.

– Вы в порядке? – спросила с беспокойством Полина. – Имейте в виду, через час у нас встреча с полковником Зыбиным, командиром части. Потом он уедет, а нам обязательно нужно его снять – исключительно колоритная фигура...

– Я помню, – вяло сказал Романов. – А что Слава, спит?

– Он бы хотел, – жестко ответила Полина. – Но я подняла его и прогнала умываться. Так сварить вам кофе?

– А, кофе! – до Романова наконец дошло, о чем его спрашивают. – Да, пожалуй. Я был бы тебе очень благодарен. Кофе – это то, что нужно. А завтракать я совсем не хочу... Кстати, м-м... У тебя не осталось чего-нибудь, м-м... В общем, мне необходимо выпить!

– Да что с вами такое сегодня? – сердито отозвалась Полина. – С утра выпить! Выпьете кофе, – она опять принялась отпирать дверь своего номера. – У меня остался кипяток...

– Полина, – вдруг спросил Романов, – вокруг нас не происходило ничего подозрительного эти дни? Ты ничего не заметила?

– Что же вокруг нас происходило подозрительного? – наморщила лоб Полина. – Дайте припомнить... Зам. ответственного редактора как-то подозрительно вел себя, когда я последний раз его видела. По-моему, нас собираются переместить в сетке на более ранний час. Помяните мое слово...

– Чепуха! – отрезал Романов. – Я этого не позволю. И вообще, я не об этом. Никто из посторонних про меня не спрашивал? Не интересовался? Может быть, справлялись, где и когда меня можно увидеть?

– Разумеется, вас спрашивали. Вас без конца спрашивают, – заявила Полина. – Все нужные контакты я занесла в ваш органайзер...

– Это я видел, – нетерпеливо сказал Романов. – Ты что, не понимаешь, о чем я спрашиваю? Мне нужно знать, не интересовался ли мною кто-нибудь совершенно чужой? Тебя ничего не насторожило?

Полина посмотрела на Романова, как на ребенка, но потом сделалась серьезной, задумалась и вдруг кивнула:

– А знаете, было что-то такое. Вот именно, как вы говорите – настораживающее. Спрашивал про вас один человек. По общему телефону. Мне очень его голос не понравился. Он просил ваш адрес или номер мобильного. Очень настойчиво просил. Был очень любезен, отпускал комплименты. Но вы же знаете, меня на это не возьмешь. Я отшила его, и очень резко. Больше он не звонил. Между прочим, он что-то просил вам передать...

– Что? – встрепенулся Романов.

– Да какую-то глупость, – с досадой сказала Полина. – Вы же знаете нашу экзальтированную публику. Им не хочется смотреть вас по телевизору. Им хочется быть вместе с вами в телевизоре. Этот тоже высказался в этом духе. Мол, пусть готовится, мы все равно встретимся или что-то в этом роде...

– Подожди! Ты должна вспомнить точно! – Романов схватил Полину за рукав модной куртки.

Девушка посмотрела на него с крайним удивлением.

– Вы какой-то не такой сегодня, – покачала она головой. – Может, заболели? У меня в номере просто сквозняки гуляют. С утра горло обложило... У вас не болит горло? А насчет того чокнутого не беспокойтесь. Я его надежно отшила. Практика показывает, что девяносто процентов таких сумасшедших отсеиваются сами собой. А в крайнем случае можно будет охрану предупредить...

– А здесь ты нигде не видела этого человека? – перебил ее Романов.

Полина аккуратно, но твердо высвободила свой рукав.

– Сергей Константинович, – голосом сестры милосердия произнесла она. – Вам, по-моему, отдохнуть пора. Вернемся в Москву – возьмите неделю и оттянитесь хорошенько, поезжайте куда-нибудь. Рыбалка, баня, пиво – чем там увлекаются мужчины? А то... Вы сами-то поняли, что спросили? Как я могла видеть или не видеть этого человека, когда я даже не знаю, как он выглядит!

– Да, значит, с уверенностью ничего сказать не можешь, – потухшим голосом пробормотал Романов. – Ладно, проехали. Не нужно кофе. Я что-то и в самом деле неважно себя чувствую.

Он вышел из номера, ощущая на своей спине недоуменный взгляд помощницы. Но это его сейчас не волновало. Он мысленно повторял одну за другой фамилии: «Зарапин, Захарчук, Меркулов... Как там остальных-то звали? Навскидку сейчас и не вспомнишь. Откуда все это всплыло? Вот мерзость! Неужели... Нет, не может быть! А почему, собственно, не может? Говорят же, что за все нужно платить. Вот пришел и мой час».

Романов вошел в свой номер, сел на скомканную постель и обхватил голову руками.

«Что же делать? Что делать? – ужас все больше охватывал его. – Подожди, не паникуй! Все это уже давно быльем поросло. Они явно что-то знают, но знают очень мало, скорее, догадываются. Настоящих доказательств у них просто не может быть. Или может? Главное, абсолютно не с кем посоветоваться. В таких вещах лучше никому не доверяться. Допустим, никто не докажет твоей юридической вины... Или докажет? Черт! В любом случае репутация погибнет. Что же делать?!»

Романов ощущал себя мухой, попавшей в паутину. Ему было холодно и тоскливо. Зимний ветер пел и звенел в стеклах.

Глава 8

Дорожный участок, на котором работал бульдозерист Зарапин Григорий Михайлович, 1966 года рождения, располагался довольно далеко от столицы. По информации, которую получил Гуров в строительном управлении, ехать до него нужно было около четырех часов. На деле же четыре часа превратились в шесть, и когда Гуров добрался до места, разобрался с объездами, выяснил, где проживают строители, уже начало темнеть. Все работы были уже свернуты, а бригада, в которой работал Зарапин, отправилась на отдых.

Базировались строители в большом селе под названием Клязино. Здесь имелся даже клуб, который, правда, из-за недостаточного финансирования быстро ветшал и приходил в запустение. Сельчане были вынуждены развлекать себя сами. Многие предпочитали не мудрить и налегали на самогон. Как выяснил Гуров, это занятие быстро сделалось популярным и среди заезжих строителей. По странному стечению обстоятельств в торговле самогоном Клязино проигрывало соседней деревне Сосновке, где тоже торговали зельем, но знали при этом какой-то уникальный рецепт и брали цену на треть ниже. При таких условиях даже отчаянные патриоты Клязино при удобном случае предпочитали украдкой наведываться в Сосновку да обычно, согретые гостеприимством, оставались там до утра.

То же самое произошло и с бульдозеристом Зарапиным, которого разыскивал Гуров. Утомившись на работе и вернувшись на базу, он и еще несколько товарищей недолго думая отправились в гостеприимную Сосновку.

– Баба там у него, – объяснил Гурову дорожный мастер, усталый и, казалось, навеки озабоченный человек с большими залысинами на бледном лбу. – Не может человек без бабы. Ну и стол, само собой, и дом... Все тридцать три удовольствия. А как осуждать? Торчим здесь неделями, холодные, голодные... Деньги неплохие, конечно, но, кроме денег, человеку и еще кое-что нужно, правильно?

– Я думал, дороги зимой не строят, – заметил Гуров, которому нечего было сказать против тезиса о нуждах человеческих.

– У нас новые технологии, – поморщился мастер. – И потом, мы сейчас на этом участке ведем подготовительные работы. Погода позволяет. Но, конечно, основная работа начнется весной.

– Далеко до Сосновки-то? – поинтересовался Гуров. – Дорога туда хорошая?

– Дорога прекрасная. Снега в этом году немного, а где нужно, мы сами все расчистили. Только где вы искать будете? Сосновка – деревня большая. А я вам не советчик, где квартируется Зарапин, не в курсе.

– Ничего, язык до Киева доведет, – сказал Гуров. – Что же я за милиция, если в деревне человека не найду?

– Да найдете, конечно, – согласился мастер. – Тут буквально накануне один человек тоже подъезжал, расспрашивал. Сказал, что из газеты, хочет статью написать. Про наш нелегкий труд. Ну и тоже про Зарапина спрашивал. Очень популярный стал наш Зарапин! Звезда эстрады.

– Постойте! – насторожился Гуров. – Из газеты? Спрашивал Зарапина? Что за человек? Вы его документы видели? Где он сейчас?

Мастер пожал плечами.

– Вы такие вопросы задаете... Я ведь не милиционер. Мне его документы зачем? Побазарили и разбежались. Приличный человек, среднего роста, разговаривает культурно. Машинешка у него, правда, битая, но, я думаю, эти столичные корреспонденты тоже не все богатые, а?

– А этот был столичный?

– Номер у него на тачке был московский, это точно.

– Ну а Зарапина спрашивали – про корреспондента?

– А я его еще не видел, – махнул рукой мастер. – У него тут что-то вроде отгула образовалось, так я его уже вторые сутки не вижу. Да честно говоря, не до корреспондентов мне. Это вы вот спросили, я и вспомнил. А так бы давно из головы вылетело...

– Значит, вчера приезжал журналист, спрашивал Зарапина, вы сказали, где его найти, и тот поехал его искать? И после этого вы ни корреспондента, ни Зарапина не видели, правильно я излагаю?

Гуров дотошно подчеркивал каждую деталь, потому что боялся ошибиться. Рассказ мастера ему совсем не понравился. В появление на холодной пустой и недостроенной дороге столичного корреспондента не очень верилось. Теперь корреспонденты не клюют на трудовые подвиги. А то, что этому понадобился именно Зарапин – в то самое время, когда бульдозерист понадобился Гурову, – было странным вдвойне.

Мастеру дотошность Гурова показалась излишней.

– Излагаете вы, может быть, и правильно, – вздохнул он. – Но я так вам скажу – некогда мне следить за всякой ерундой, понятно? У меня план, контракт, у меня с техникой забот полон рот. Если я еще за корреспондентами начну следить... Ну не знаю я, кто кого поехал искать! Все, что знал, рассказал, а дальше уж сами разбирайтесь.

Гуров больше не стал настаивать и поехал в Сосновку. До нее было не более пяти километров. Но прежде чем из вечернего сумрака на Гурова выплыли приземистые очертания деревянных домиков с клочьями дыма над крышами, с теплыми огоньками окон и темными покосившимися заборами, он успел еще раз вспомнить свой утренний доклад генералу Орлову. Поводом для этого была начавшаяся работа со списком и тем человеком, чья фамилия в этом списке присутствовала. Основания для доклада тоже имелись.

– Все-таки с мертвой точки мы сдвинулись, – объявил Гуров. – Совершенно определенно теперь известно, что список этот не случайный набор фамилий. Все эти люди два с лишним десятка лет назад служили в маленьком городке Архиповск. Этот населенный пункт находится у самого моря в Абхазии. Это обстоятельство обуславливает значительное неудобство в расследовании дела. Во-первых, когда мы направили запрос в министерство обороны, там не обещали скоро ответить и вообще выказали неявное, но определенное сомнение в том, что архивы сохранились. Ну это видно будет, а вот свидетельство второго человека, подтвердившего истинность списка, мы получили сегодня рано утром. Это известный всей стране тележурналист Романов. Он сейчас в командировке на Кавказе. Опасаясь, что ему может грозить опасность, особенно там, где он находится, я позвонил, как только подтвердилось, что Романов – это человек, который нам нужен. С ним все в порядке, но разговор с ним оставил у меня двойственное чувство. Мне показалось, что этот человек пытается от нас что-то скрыть. Но это пока только ощущение. Придется ждать возвращения тележурналиста.

– Неужели так сложно проверить архивы? – проворчал Орлов. – Воинская часть в маленьком городке... Я понимаю, что Абхазия, но что-то делать надо! В конце концов, давай оформим командировку – поедешь в солнечную Абхазию.

– Сейчас она не такая уж и солнечная, – улыбнулся Гуров. – Предпочел бы подождать до весны.

– Ну так раздобудь информацию здесь! – воскликнул Орлов. – Этот, как его, Трунин, который в клинике лежит, он же первым высказался насчет этого списка – почему ты не расспросил его как следует? Что за часть? Как служили? Какие отношения были между сослуживцами, в том числе и неуставные... Мужики службу всегда с удовольствием вспоминают, ну! Какие предположения – кто мог накатать этот список?

– Разумеется, разговор обо всем этом я заводил, – ответил Гуров с досадой. – Только ничего вразумительного в ответ не услышал. В общем, Трунин и в самом деле сильно поломался, когда в окно прыгал. Чувствует себя неважно, к длинным разговорам не расположен. Ну и потом, у меня сложилось впечатление, что этот тоже не слишком охотно вспоминает свое прошлое. Но это может быть иллюзией, потому что Трунин болен. Короче говоря, и в этом случае нужно ждать.

– А ты уверен, что у нас есть время?

– В том-то и дело, что нет! Потому и перебирать фамилии не имеет большого смысла. В Москве мы найдем столько Романовых и Зарапиных... Но вот с Зарапиным нам как будто повезло. В отделе кадров у нас работает Зарапин, так вот у него есть брат, имя-отчество которого такие же, как и у Зарапина из списка. И служил он действительную где-то на юге. Работает в дорожном строительстве. Я выяснил, где он сейчас. Хочу сгонять туда. Может быть, хотя бы этот прояснит ситуацию.

– А как с соображениями, откуда вообще мог появиться этот список? Придумал что-нибудь?

– Есть кое-какие интуитивные ощущения, – сказал Гуров, – но очень туманные. Единственное, что кажется мне наиболее правдоподобным, – автор этого списка входит в него. А подсунул его нам, потому что боится за свою жизнь. Возможно, он тоже получал угрозы или узнал о смерти бывших сослуживцев и решил подстраховаться.

– А что так по-дурацки? Почему не пришел по-человечески, не подал заявление?

– Думаю, у него есть причины не высовываться до поры до времени. Очень возможно, что он из криминальных кругов. Хотя в наших архивах поименованные лица не значатся.

– Вообще все это очень странно. Убивают мужиков, которые полжизни прожили, убивают по списку двадцатилетней давности, а чего хотят – не говорят, – пожал плечами генерал.

– Ну почему? В случае с Труниным упоминался мотив мести. Редкий мотив, но весомый. Тот, кто берется мстить, тот обычно вкладывает в это всю душу.

– Ага, он, скорее, из нас всю душу вытянет! – недовольно заключил генерал. – Давай, поезжай к этому родственнику нашего Зарапина и хорошенько тряхани его, если это он, конечно. А Крячко пускай здесь землю роет. Перебирать фамилии – мартышкин труд, конечно, но другого выхода, сам говоришь, нет.

Теперь Гуров думал как раз об этом. Что они могли сделать? Допустим, какой-то маньяк затеял расправу над людьми, которые некогда служили в одной части. Имея в руках список этих людей, они могли поступить тремя способами – искать самого маньяка по немногим оставленным следам и по ненадежному словесному портрету, искать драчунов, подбросивших список, и искать предполагаемых жертв – все способы смело можно было назвать поисками иголки в стоге сена.

Впрочем, не исключено, что с Зарапиным им действительно повезло. Если это тот, кто нужен, Гуров его не выпустит, пока Зарапин не выложит все, что знает и думает по поводу своей службы в черноморском городке. Вот только этот нелепый корреспондент... Очень не нравился Гурову этот почти призрачный корреспондент.

Деревня встретила его пустыми, белыми от снега улицами, лаем собак и неизвестно откуда поднявшимся ветром. Гуров провел машину мимо прятавшихся за заборами изб и остановился на маленькой площади, старательно расчищенной от снега. Здесь было два приметных здания, сложенных из кирпича – что-то вроде местного сельсовета и магазин. И то и другое было закрыто, но у входа в оба здания горели фонари, а на крыше сельсовета реял трехцветный российский флаг. Гуров понял, что на скорый успех надеяться не приходится. Деревенские жители разбрелись по своим углам. Если в Сосновке и существовала ночная жизнь, то участие в ней постороннего Гурова не предусматривалось. Он представил себе, как обходит дом за домом, подолгу стучится в ворота, отбрехивается от собак, объясняет, расспрашивает, и ему стало дурно. Но делать было нечего.

– Назвался груздем, – сердито пробурчал Гуров, выбираясь из машины. – Так будь добр, груздем и держись! Не назад же ехать, в самом деле! Всего-то сотня дворов! Где-то в одном бульдозерист Зарапин. Задачка для первоклассника. Но с какого же двора начать?

Гуров оставил машину на маленькой площади и пошел наудачу по длинной улице, внимательно рассматривая присыпанные снегом крыши, будто со стороны мог определить, под какой из них прячется бульдозерист Зарапин. Но пройдя домов пять, Гуров все же постучал в ворота и, терпеливо выдержав допрос хозяина и лай собаки, приступил к поискам. Деревенские жители, как и везде, были здесь уклончивы и не особо желали делиться с чужаками секретами. Все-таки примерно через полчаса, когда небо над деревней сделалось совсем черным, а ветер разошелся настолько, что с воем погнал по улице настоящую поземку, Гурову удалось напасть на след бульдозериста. Длинный и нескладный мужик, выходивший в сарай за дровами, объяснил, как найти избу непутевой сельчанки Аглаи, у которой частенько ночевали строители.

– Одинокая она и самогон тоже гонит, – поведал мужик. – А нашему брату этого только и надо. Ну и она не против. Это у нее так заведено. Раньше студенты приезжали – она и со студентами... Даже один доцент...

Гуров не стал выслушивать полную историю непутевой Аглаи, уточнил, как пройти к ее дому, поблагодарил и отправился на поиски.

Оказалось, что Аглая жила в самом конце деревни – дальше уже были заснеженные огороды, узкая тропка к черному лесу и замерзшая невидимая река. Адрес Гуров все-таки уточнил еще раз, завернув по дороге еще в одну избу. Хозяин показал ему жилище Аглаи, специально для этого накинув полушубок и выйдя во двор. Ошибиться теперь Гуров не мог.

В полном одиночестве он обошел двор Аглаи с трех сторон – сугробы, требующий починки забор, покосившаяся калитка без запора. Во дворе тоже кучи снега с торчащими там и сям какими-то палками. Окна в доме горели, но из-за наледи и занавесок ничего рассмотреть Гуров внутри не мог. Несмотря на яркое освещение, в домике царила тишина. Не было слышно ни голосов, ни пьяного смеха, ни звона посуды, тех звуков, которые обычно сопровождают веселую пирушку. По долгу службы Гурову не раз приходилось бывать в домах, где обитали торговцы самогоном. Большей частью там было, если не весело, то уж, по крайней мере, шумно. Здесь же все покрывала вязкая неприятная тишина, от которой ныли зубы.

Гуров вошел во двор и направился к дому. Подойдя совсем близко, он еще раз попытался заглянуть в окно, но все напрасно. Покачав головой, он поднялся на крыльцо и потянул ручку двери. Та была заперта.

Вообще-то правила хорошего тона требуют от гостя стучаться, а не ломиться в закрытую дверь. В деревне вообще нужно держать себя очень аккуратно, но сегодня был особый случай. Гурову почему-то казалось, что ему необходимо попасть в жилище Аглаи потихоньку, без лишнего шума. Он сам не знал, что ожидает там увидеть, его просто томило нехорошее предчувствие, а тишина в доме пугала.

Но дверь оказалась закрыта изнутри. «Что выросло, то выросло, – подумал Гуров и принялся уже без стеснения колотить кулаком в дверь. – Валяются, наверное, там пьяные в обнимку, и дела им нет до того, что я тут брожу среди сугробов, разыскиваю их, дембелей восемьдесят четвертого года...»

Он так лупил в дверь, что заставил проснуться всех собак в округе. Со всех сторон поднялся неистовый лай. Пожалуй, такой шум мог бы поднять и мертвого, но в доме Аглаи по-прежнему царила тишина.

«Вот так номер, – озадаченно подумал Гуров. – Что сия шарада означать может? Этого тоже настиг таинственный мститель? Но у того в обычае, кажется, заставлять жертву продолжительно мучиться. В деревне, на виду у всех не особенно развернешься. Так что, просто валяются в отрубе, надегустировавшись самогона? Так или иначе нужно что-то делать. Надеюсь, хозяйка меня простит за мою назойливость. Она, видимо, женщина добрая...»

Гуров еще раз хорошенько поколотил в дверь, а когда понял, что внутри никто не собирается откликаться, навалился на дверь плечом. Как он и предполагал, особой прочности здесь в засовах и крючках не было. Большей частью этот дом был открыт для всех желающих – зачем же было укреплять двери?

После трех хороших толчков плечом дверь начала шататься и должна была вот-вот слететь с петель. Краем глаза Гуров различил темные силуэты любопытных во дворе напротив. Должно быть, он немало удивил своей бесцеремонностью мирных деревенских жителей. Но никто из них не пытался ему воспрепятствовать. Возможно, люди считали, что это не их дело. Гурову же с каждой минутой все больше не нравился молчащий дом. Что-то в нем было не так. Полковник чувствовал это печенкой.

Он еще приналег, защелка внутри отскочила, дверь открылась, и он влетел в холодный, темный коридорчик. Следующая дверь распахнулась свободно, и Гуров увидел освещенную кухню с печью, накрытый стол – нарезанный хлеб, картошка, бутылка мутноватого самогона, опрокинутый набок стакан. Рядом на полу валялся перевернутый стул. Резко пахло разлитой сивухой. Отчего-то у Гурова побежали по спине мурашки.

Он быстро прошел из кухни в соседнюю комнату. Здесь на него сразу дохнуло холодом – окошко, выходящее на внутренний двор, было открыто. На незастеленной кровати лицом в подушки лежала женщина в разорванной ночной сорочке. У нее были русые распущенные волосы. На полной, безвольно свисающей на пол руке выделялись крупные веснушки.

Гуров подскочил ближе и перевернул тело лицом вверх. На него уставились немигающие мертвые глаза. На груди, чуть повыше выреза сорочки темнело запекшееся пулевое отверстие. Женщина была давно мертва.

Гуров не стал искать Зарапина. Он уже все понял. Сорвавшись с места, он вылез в раскрытое окно. Цепочка следов тянулась через заснеженный двор к соседнему забору. Гуров бросился по следам, уже догадываясь, что безнадежно опаздывает.

В соседнем дворе вдруг резко взревел мотор. Свистнули, кромсая лед, шины, и темный силуэт автомобиля, промчавшись через двор, врезался в закрытые ворота, снес их и, круто повернув, помчался прочь по темной улице. Все произошло так быстро, что Гуров еще не успел добежать до забора.

– Ах ты, сукин сын! Да ты посмотри, он ворота порушил! Ах, фашист! – раздались крики у соседа.

Гуров перемахнул через забор и увидел бегающего по двору полуодетого мужика без шапки. Мужик размахивал руками, беспорядочно выкрикивал ругательства и указывал на сломанные ворота.

– Он мне говорит – я поставлю у тебя тачку? Я говорю, ну, ставь свою тачку, не жалко. Тем более он сотню сразу дал. А теперь что же? За эту сотню я забор починю, что ли? Ах, сукин сын! А ты кто такой?!

– Милиция! – коротко бросил Гуров, хватая мужика за грудки. – Машина у тебя есть?

– У меня «Урал» есть, – ответил опешивший мужик.

– Заводи! – заорал Гуров. – Заводи быстро! Мне только до площади – там у меня машина стоит. Да шевелись, уйдет ведь!

Должно быть, у хозяина все перепуталось в голове. Он со страхом посмотрел на Гурова и заметался по двору, забыв, где стоит его «Урал». Наконец вспомнил и побежал открывать сарай. Через минуту он уже выкатывал оттуда большой зеленый мотоцикл с коляской. Гуров нетерпеливо оттолкнул его, намереваясь запрыгнуть в седло, но хозяин остановил его:

– Бензин-то не залит, – рассудительно заметил он. – И зажигание барахлит. Я ж до лета его трогать не собирался.

– У кого из соседей есть машина?! – Гуров был уже готов взорваться.

Мужик закатил глаза и стал думать. Гуров махнул рукой и побежал на улицу. Где-то далеко в темноте таяли в завихрениях поземки красные огоньки. Гуров все-таки побежал следом, сбрасывая на бегу с плеч дубленку. Он бежал изо всех сил, стараясь поскорее добраться до машины. Но оказалось, что торопится он напрасно.

Машина, оставленная им напротив магазина, стояла с откинутой крышкой капота, вся проводка внутри была скручена и выдрана. Похоже, беглецу хватило наблюдательности и ума, чтобы заметить подозрительную машину, и хватило хладнокровия, чтобы вывести ее из строя.

Гуров сгоряча все-таки предпринял попытку завести свою колымагу, но, разумеется, у него ничего не вышло. Он выскочил опять на снег, взбешенный до предела. Красные огни машины окончательно растаяли в снежных завихрениях. Пытаться связаться с милицией, с Москвой, объявлять план-перехват? Но Гуров даже номера машины не видел. Искать машину в деревне для погони? На это уйдет куча времени, и погоня потеряет всякий смысл. Он был готов броситься догонять преступника своим ходом, но морозный ветер, пробравшись под пиджак и рубашку, быстро охладил его пыл. Выругавшись от бессилия, Гуров побрел назад, ежась от холода.

Сброшенная им дубленка уже выстыла и была запорошена снежком. Гуров поднял ее, отряхнул и с отвращением натянул на себя. Что ждет его в избе Аглаи, Гуров уже хорошо знал, поэтому не торопился. Ему очень не хотелось находить второй труп в доме, но он знал, что этот труп там есть. Оставалось только смириться. Неведомый мститель опять натянул им всем нос. На этот раз он, кажется, не стал тянуть резину и расправился со своей жертвой, не теряя времени. Попутно отправил на тот свет свидетельницу. Жестоко, но логично, с точки зрения убийцы. «Он не проявляет сентиментальности, но зато мы практически ничего о нем не знаем, – подумал Гуров мрачно. – Даже тот, кто его видел, видел мельком и ничего конкретного сказать не может. Почти человек-невидимка. Вот и на этот раз, что удалось о нем узнать? Культурный журналист из Москвы на побитой машине. Сто рублей дал, чтобы спрятать ее в чужом дворе, а потом прикончил соседей и дал деру, растворившись в ночи. Нет, конечно, можно будет сделать слепок следа протектора, долго искать оригинал, а потом обнаружить, что автомобиль был угнан у какого-то ротозея десять дней назад и побывал в руках у половины Москвы».

Чем ближе подходил Гуров к дому Аглаи, тем большая его охватывала тревога. Он видел, что казавшаяся до этого спящей деревня внезапно ожила. Повсюду хлопали двери, отовсюду сбегались любопытные, улица гудела, как растревоженный улей. Возле сорванных машиной ворот собралась целая толпа. Охваченный недобрыми предчувствиями, Гуров сорвался на бег и, буквально продравшись через толпу зевак, ворвался в дом. Здесь уже было не менее двух десятков сельчан, охваченных ужасом и гневом. Причитала какая-то женщина. Четверка самых поддатых, а оттого самых храбрых мужиков уже разыскали труп убитого мужчины и положили его на середину кухни. Тело женщины они оставили в соседней комнате на кровати. Половина соседей стояла кольцом вокруг мертвеца на кухне, половина топталась в спальне. Гуров, злой и удрученный, попытался навести хотя бы относительный порядок, но кто-то из мужиков закричал вдруг:

– А это вот он и есть! Он их тут всех и замочил! Хватай его, ребята! Вяжем и в ментовку!

На Гурова навалились всем миром, опрокинули на пол, начали ломать руки. Он пытался объясниться, но его никто не слушал. К счастью, его не связали – не смогли найти веревки. Кто-то догадался обшарить его карманы и нашел пистолет в кобуре.

– Ну! Вот и ствол! – торжествующе заорал пьяный голос. – Он и завалил!

Но потом во внутреннем кармане обнаружилось удостоверение с государственным гербом на красных корочках, и возбуждение начало остывать так же быстро, как и возникло.

– Ексель-моксель! – оторопело произнес тот же пьяный мужик, изучая документ. – Кажись, ребята, не того повязали. Полковник это из Москвы. Оперуполномоченный. Отпускать будем?

Возражений не последовало. Толпа расступилась. Помятый и сердитый, Гуров встал, оглядел злым взглядом смущенные лица.

– Оружие! – сухо сказал он, протягивая руку.

Мужик с некоторым сожалением вернул ему кобуру. Гуров наскоро сунул ее в карман дубленки и еще раз прошелся взглядом по комнате.

– Охламоны! – сказал он. – Соображение у вас есть? Ладно вы мне бока намяли – вы же тут все следы затоптали! Улики уничтожили!

– Извиняй, гражданин начальник! – отозвался самый раскованный из мужиков. – Не нарочно ведь! Растерялся народ. У нас ведь здесь не каждый день смертоубийства. Вот и кинулись. А тут еще у Егорыча ворота снесли...

– Ладно, что выросло, то выросло, – махнул рукой Гуров. – Ну-ка, есть тут, кто знает личность погибшего?

– Да его все тут знали, – сказал все тот же мужик и печально покивал. – С дорожной бригады это, Зарапин Григорий его зовут... Ну, то есть звали, конечно.

– Ясно, – заключил Гуров хмуро. – Значит, еще один выбыл из списка.

– Чего? – удивился мужик.

– Не важно, – ответил полковник.

Глава 9

В аэропорту их никто не встречал. Настроение у Романова и без того было прескверное, а столь вопиющий факт пренебрежения со стороны руководства привел его в бешенство.

– Подонки! – с ненавистью сказал он. – Скобари! Можно подумать, что журналисты моего уровня на дороге валяются! Хотят лишиться Сергея Романова? Они его лишатся!

Полина была настроена куда более миролюбиво и деловито. Щелкая клавишами мобильника, она спокойно заметила:

– Они просто перепутали время, Сергей Константинович! Или застряли в пробке. Сейчас все выяснится.

– Да не желаю я ничего выяснять! – неожиданно взорвался Романов. – Не же-ла-ю! Надоело! Пашешь на них, как лошадь, не жалеешь здоровья, жизнью рискуешь...

– Да уж! – хмыкнул добродушный оператор Слава Кобылкин. – Как нас в последний раз угостили в солдатской столовой, так это верный риск для жизни!

– Я в остроумии состязаться не собираюсь! – отрезал Романов. – Мне все надоело. Так и передайте разлюбезному начальству. А я беру такси и уезжаю. В конце концов, это лучше, чем ждать милостей от этих подонков!

– Серега! – умоляюще сказал Кобылкин. – Не психуй! Сейчас Полинка дозвонится, и все будет. Чего ты взбеленился? Все путем!

– У тебя всю жизнь все путем! – огрызнулся Романов и, резко дернув за ручку чемодан, зашагал прочь от терминала. – Видеть вас всех не могу!

Полина недоуменно посмотрела ему вслед.

– Чего это он?

– Не знаю, – пожал плечами Кобылкин. – Он в этой командировке будто с катушек слетел. Злится, орет, а в чем причина – непонятно. Знаешь, по-моему, он переработал.

– Мы все переработали, – бесстрастно произнесла Полина. – Ему-то чего орать? Он и так на всем готовеньком. Это я кручусь как пчелка, а он только сытой рожей торгует и претензии высказывает. Тоже мне звезда – подумаешь!

– Нет, ну все-таки у него харизма!.. – миролюбиво протянул Кобылкин. – Медийное лицо, как говорится.

– Так лицо или харизма? – с неожиданной ненавистью спросила Полина.

Злыми глазами она смотрела в ту сторону, куда ушел Романов. Слава Кобылкин засмеялся.

– Ты, Полинка, тоже сегодня как будто озверину выпила! – сказал он. – Что мне с вами со всеми делать прикажешь? Я ведь, между прочим, вместе с вами в командировке был. И тоже устал. Ты, давай, звони, а то холодно! Домой хочу!

– Это хорошо, когда домой хочется, – с прежними интонациями откликнулась Полина. – Мне вот совсем не хочется. Не ждет меня там никто, понимаешь? Пустые стены. Даже тараканов нет.

Она опять принялась с остервенением давить на кнопки телефона. Но потом вдруг сунула телефон в карман куртки, вскинула на плечо походную сумку на длинной ручке и, не сказав Кобылкину ни слова, очень быстро пошла куда-то.

– Э, постой! – закричал Слава. – Вы что, все чокнулись сегодня, что ли? Ты куда?

– Я на электричку, – не оборачиваясь, крикнула в ответ Полина.

– А я как же? – с отчаянием завопил Славик.

– Как хочешь, – безжалостно отозвалась Полина.

– Ну дурдом! – потрясенно сказал Славик и принялся озабоченно оглядываться по сторонам. – Этот-то где? Может, не уехал еще? Может, прошел бзик? Неохота одному добираться. Где же он?

Но Романов в это время был уже далеко. Он очень быстро и очень удачно взял такси и теперь мчался в направлении Москвы, перебирая в уме все неприятности, свалившиеся на него за последнее время. Будучи чрезмерно возбужден, Сергей Константинович, конечно же, преувеличивал размер своих несчастий и, что еще хуже, не заметил, что настоящая беда подкралась к нему сама и подкралась так близко, что трудно было не ощутить ее смертельное ледяное дыхание. Сергей Константинович, однако, ничего не замечал. Он тупо смотрел на проносящиеся за окном такси пейзажи – серые деревья, грязный снег, черные строения, – пейзажи столь же унылые, сколь и привычные. Они не могли вырвать Романова из раздумий. Он устал, перенервничал, был обижен на весь свет, и как всякий эгоистический человек, был расположен лелеять эту обиду, находя в этом единственное утешение. Масла в огонь подливала мысль о скорой встрече с женой, которая наверняка опять не упустит возможности наступить на его любимую мозоль, и сейчас эта мысль просто страшила Сергея Константиновича. Он жаждал тишины, сочувствия и покоя.

– Знаете, – вдруг сказал он таксисту. – Я передумал. Мы не поедем по этому адресу. Домой я отправлюсь попозже, а сейчас давайте... Постойте, куда мы вообще едем? Я прекрасно знаю дорогу. Вы что, новичок или меня принимаете за идиота, любезный? Что происходит? Немедленно остановите машину!

Действительно, такси мчалось теперь вдали от оживленной трассы, и за окном проносились какие-то сиротливые, занесенные снегом просторы с чахлыми голыми березками среди сугробов. Увлеченный своими переживаниями, Сергей Константинович и не заметил, как они свернули с основной дороги и двинулись каким-то непонятным маршрутом. Он даже не мог сразу сообразить, куда ведет дорога, по которой они ехали. Перспектива блужданий на задворках его сейчас совершенно не прельщала, и Романов так взбеленился, что был готов разорвать бестолкового таксиста на куски. Но привычка загонять себя в рамки цивилизованности еще сдерживала его.

– Вы что, меня не слышите? – с легким раздражением сказал он. – Машину остановите. Я не собираюсь оплачивать ваши дерзкие фантазии. Мне известен более короткий путь. Поворачивайте!

Водитель, действительно, притормозил и как бы нехотя обернулся. Сергей Константинович, до сих пор не присматривавшийся к своему спутнику, увидел перед собой маловыразительное, но хорошо очерченное лицо, кожа которого отдавала легкой желтизной и была покрыта трехдневной щетиной. Легкая кожаная кепка, более подходящая для осеннего времени, прикрывала коротко стриженную макушку. Глаза вызывали странное ощущение – их взгляд одновременно обжигал и леденил душу. Это было так странно, что Романов на мгновение растерялся. Испугаться он, пожалуй, не успел – он еще не вполне вернулся в реальность. До последнего момента таксист был для него совершенно абстрактной фигурой, не имеющей ни лица, ни других характерных для реального человека черт. И вдруг этот таксист словно вломился из небытия. Это было похоже на кадр из фильма ужасов. И то, что предпринял таксист, тоже было ужасно, хотя Сергей Константинович плохо понял, что произошло.

В руке у таксиста что-то сверкнуло и беззвучно ударило Сергея Константиновича по черепу. Шапку он в машине снял, поэтому ударило его сильно, так, словно на голову ему упала балка. Сергей Константинович успел только услышать, как клацнули его зубы, и провалился в бездонную черную яму.

Сознание возвращалось к нему медленно, проблесками. Он видел перед глазами какой-то туманный свет, слышал странный размеренный шум, похожий на шум водопада, и снова проваливался в черноту и бесчувствие. Потом свет стал настолько ярок, что до боли начал резать глаза, и боль эта растекалась по всей голове, разрывала пополам череп. От этой боли хотелось кричать, но что-то плотное и липкое намертво сковало Романову рот. Когда он достаточно для того, чтобы соображать, пришел в себя, то понял – рот ему заклеили скотчем.

Одновременно кто-то основательно поработал над его конечностями. Сергей Константинович был связан веревками по рукам и ногам так, что едва мог пошевелиться. Хотя шевелиться ему расхотелось очень быстро – малейшее движение отзывалось дикой болью в черепной коробке. Кровь в висках пульсировала толчками, словно пробивалась через какую-то трудно преодолимую преграду.

Одним словом, Романову было сейчас очень плохо. Если бы кто-то сказал ему, что он с минуты на минуту должен умереть, Сергей Константинович поверил бы в это, не задумываясь. Но это было понимание на уровне рефлекса. Истинное положение дел Сергей Константинович оценил только с посторонней помощью. И опять это было вмешательство таксиста.

Романов постепенно приходил в себя, задыхаясь и сражаясь с пульсирующей болью, которая будто растекалась из головы по всему телу. Он ни о чем не думал и ничего не анализировал, хотя факт насилия над ним был неоспорим. Но сейчас Романову было важнее всего усмирить боль. Эта задача была совершенно фантастической, но Романову больше ничего не хотелось.

И тут рядом появился человек. Вначале послышались звуки его негромких шагов – постукивание подошв по звонкому каменному полу. Потом едва заметная тень упала сверху на Романова, и он понял, что уже не один. Подсознательно человек все равно ждет помощи от сородича, и Сергей Константинович не был исключением. Не будь у него кляпа во рту, он немедленно взмолился бы о снисхождении, надеясь получить его. Таково было, так сказать, первое движение его души. Но единственное, что он мог, это слегка повернуть голову и посмотреть на человека, стоявшего над ним.

Человек стоял напротив света. Узкая щель в бетоне, расположенная под потолком, была полна этого света, белого, морозного, как бы не имеющего никакого отношения к солнечному. Теперь Романов начал различать приметы помещения, в котором он находился. Присутствие человека словно оживило их, и они стали проступать из тумана, прежде заволакивавшего глаза Сергея Константиновича.

Это была узкая бетонная коробка с низким потолком, явно то ли новостройка, то ли, наоборот, предназначенная под снос. Никаких архитектурных излишеств, зато масса каких-то бесформенных кусков бетона, обрезков металла, арматуры и прочего строительного мусора. Голый дверной проем, прикрытый снаружи толстой покоробленной деревоплитой. Голый цементный пол, покрытый слоем пыли.

Все это Романов рассмотрел в полминуты и сосредоточился на человеке, который, в свою очередь, задумчиво разглядывал его. Еще полминуты у Романова ушло на то, чтобы сообразить – человек, стоящий рядом, таксист, который буквально навязался ему в аэропорту. Правда, уговаривать Сергея Константиновича особенно и не нужно было: он торопился уехать подальше от своих спутников, доказать им что-то – вот и доказал. Этот человек, несомненно, маньяк. Завез его куда-то, оглушил, связал... Теперь остался последний акт – убийство. Жить, судя по всему, осталось немного, а умирать уж очень не хочется...

– Ну, узнал меня, Романов? – неожиданно спросил таксист.

О, выходит, он еще должен кого-то узнавать! Измученный, с разбитой головой он должен кого-то узнать и, видимо, в чем-то повиниться. Что это за негодяй? Неужели кто-то из тех, про кого он делал обличительные репортажи? Но ведь все это уже давно быльем поросло. Те, кто пострадал от него, давно все прожевали, переварили и забыли об этом. Ни один из них не потерпел катастрофу, не лишился теплого места, не стал изгоем. И он сам давно перешел на безопасные пустышки, никого конкретно не задевающие, прославляющие мужество и стойкость, государственность и народность. Он старательно выполняет заказы руководства, и все довольны. Чем же недоволен этот фальшивый таксист? Он явно фальшивый, потому что запросил с Романова цену вдвое меньшую, чем обычно берут в таких случаях. Просто Романов был в том состоянии, когда на такие вещи не обращают внимания.

– Не узнал, – с осуждающими нотками в голосе констатировал водила. – Вижу, что не узнал. Короткая у вас у всех память. Ну да ладно, я тебе ее освежу. И память освежу и тебя освежую, – он засмеялся, точно ястреб заклекотал. – Ничего себе каламбурчик, а? Вспомним с тобой прошлое, день за днем, день за днем... Место тут тихое. Собирались тут для беженцев из бывших советских республик поселок строить с разветвленной инфраструктурой. Вот почему-то со стадиона начали. А потом планы поменялись, и все отложили до лучших времен. Я давно это место приметил. И спокойно, и крыша над головой, и все подходы издалека видно. Только мне сейчас нужно тачку отогнать. Я, видишь ли, ее позаимствовал и боюсь, как бы ее не начали искать. Такси – слишком приметная машина, согласись! Особенно в таком пустынном месте. Отгоню ее и найду что-нибудь попроще. Я недолго. У меня уже все продумано. Я всегда все продумываю. Вот узнал, когда ты с Кавказа прибываешь, и встретил тебя. Шансов, что ты сядешь ко мне в машину было немного, но они были. Конечно, если бы вы сели всей компанией, пришлось бы отложить задуманное, но мне повезло. Мне вообще везет, Романов. Но если бы ты знал, какой ценой досталось мне это везение!

Сергею Константиновичу было наплевать на чужое везение. Ему совсем не хотелось выслушивать идиотское бахвальство какого-то маньяка. Ему самому сейчас нужно было везение. И, может быть, судьба улыбалась ему в последний раз? Ведь раз этот тип собирается уехать, значит, он на какое-то время оставляет Романова одного, и тот может попытаться спастись.

«Попытаться, – это слово пульсировало в голове Сергея Константиновича вместе с болью. – Попытка не пытка. Только не в моем случае. В моем случае это будет пытка на пределе человеческой выдержки. Сколько этот гад будет отсутствовать? Полчаса? Час? Пятнадцать минут? Куда он меня привез? Здесь, действительно, никого нет? Может быть, местные жители, дети... Нет, тут наверняка никого нет. Голые бетонные стены, снег вокруг – кому это место сейчас нужно?»

Таксист будто слышал болезненные раздумья Романова. Он зло усмехнулся и предупредил:

– Не обольщайся, тебе никто не поможет. До ближайшего населенного пункта двадцать километров. Дорога тут рядом, но сюда, как ты понимаешь, никто не заедет. А даже и заедет – не станет же никто обходить все помещения. Стадион планировался большущий. Под трибунами полно раздевалок, душевых, коридоров, комнат для судей и тому подобное. Чтобы найти здесь человека, нужно знать, что он здесь находится и потратить кучу времени. Кому это надо? Тем более тут страшно холодно. Ты этого еще не заметил? Кстати, если я вдруг задержусь, ты просто замерзнешь здесь, превратишься в окоченевший труп, в болванку из застывшего мяса и свернувшейся крови. Тоже неплохо, хотя я, разумеется, предпочел бы присутствовать при твоей гибели. Много лет об этом мечтал. Ну, будем надеяться, будем надеяться... Не скучай тут, я скоро вернусь!

Он вышел, ступая почти беззвучно. Романов, который при последних словах этого негодяя сжался в комок, теперь смог чуть-чуть расслабиться и уже более осмысленно посмотрел на то, что его окружало. Ничего утешительного он, конечно же, не обнаружил. Каменная ловушка. Камера. Ледяной пол. Ледяные стены. Теперь Романов понял, что боль, разрывающая его тело, – это не только следствие удара. Это еще и холод, который постепенно, но неотвратимо сковывал и убивал его тело. Нужно было во что бы то ни стало избавиться от пут, иначе он погибнет. Водила был абсолютно прав – задержись он на час-другой, и Романов просто околеет в бетонной коробке, сдохнет, как крыса, придавленная капканом.

Снаружи послышался нежный, едва различимый звук работающего мотора. Автомобиль загудел и стал постепенно удаляться. Вскоре звук растаял в морозном воздухе, и Сергей Константинович остался один. Немного отступил страх перед неведомым убийцей, и Романов смог сосредоточиться на деле. А дело было у него сейчас одно – избавиться от веревок, которыми спеленал его таксист. Или хотя бы от скотча, сковывающего ему рот. Сергей Константинович начал потихоньку шевелиться, стараясь отползти с того места, где лежал. Его манил дверной проем и еще железяки, которые валялись около двери. Можно было попытаться перетереть об острые края веревку на руках.

Однако выполнить это намерение оказалось невероятно трудно. Замерзшее тело плохо слушалось, отзываясь дикой болью на каждое движение. Со стонами и слезами Сергей Константинович сумел перекатиться, переползти в сторону двери, одолев минут за пятнадцать сантиметров пятьдесят и окончательно выбившись из сил. Плача от бессилия и страха, он уронил голову на холодный пол и с отчаянием вспомнил, как глупо вел себя в аэропорту. Если бы он не поругался со своими, не уехал в одиночку, все было бы иначе. Но он был слишком взвинчен, весь свет ему был не мил, раздражение после командировки достигло предела. А почему? Кроме обычных факторов, прибавилось напряжение, вызванное звонком того полковника милиции. Он поднял бурю в душе Романова, извлек из глубин его подсознания то, что Романов давно и успешно пытался забыть, припугнул его и заставил ежеминутно ждать беды... Постой! Но ведь полковник предупреждал, что Романова подстерегает смертельная опасность! Значит, он не западню расставлял, а в самом деле пытался Романову помочь?! Ах, дьявол! До чего же все нелепо получилось! Вместо того, чтобы прислушаться к предостережениям, Романов стал ждать подвоха от милиции, а подвох ждал его самого и совсем в другом месте.

А ведь в кармане у него, кажется, до сих пор лежит мобильник. Если бы можно было дотянуться до него и хотя бы носом набрать 02! Увы, даже это было сейчас недостижимо. Оставалось только кричать, в надежде докричаться до полковника Гурова, которому он не поверил.

Романов попытался представить, что находится за стенами недостроенного стадиона, и вообразил себе заснеженную русскую степь. Торчащий из-под снега бурьян. Узкая дорога, теряющаяся среди белых просторов. Интересно, как далеко успели увезти его от Москвы?

А вдруг Полина и Слава Кобылкин уже хватились его и ищут? А вдруг полковник Гуров тоже включился в поиски? Он ведь сказал, что будет ждать возвращения Романова. Он намеревался с ним поговорить. Романов приехал, но исчез – этот факт не мог не встревожить Гурова. Он тут же начал поиски.

Размечтавшись, Романов почти забыл про боль и холод. Он привалился щекой к шершавому обломку бетона и закрыл глаза. Рыщущие по всем дорогам милиционеры представились ему так живо, что он улыбнулся.

Но разум еще не совсем оставил его. Сергей Константинович считал себя умным человеком и даже сейчас предпочитал смотреть на вещи трезво. Верить выдумкам, пусть даже самым соблазнительным, было сейчас не просто глупо, а смертельно опасно.

Он открыл глаза, застонал и попробовал снять скотч с лица, разорвав его об острый край обломка бетонной балки. Это оказалось совсем не тривиальной задачей. Тереться замерзшей воспаленной кожей о грязный, холодный камень было невероятно противно и больно. Но Сергей Константинович делал это, обдирая лицо до крови, свирепея от отчаяния. Он мычал, выл, содрогался в конвульсиях, но не отступал. Пожалуй, только сейчас, будучи абсолютно одиноким и беспомощным как младенец, Сергей Константинович обнаружил, что характер у него все-таки есть, настоящий мужской характер, помогающий идти наперекор судьбе. И еще он обнаружил, что все беды, имевшие место в его прошлой жизни, не стоили и выеденного яйца. Сегодня он впервые столкнулся с настоящей бедой, и она оказалась безмерной, как смерть и вечность...

Сергей Константинович не знал, сколько времени он сражался с неподатливым скотчем. Ему показалось, что прошло не меньше часа, прежде чем липкая полоска все-таки размахрилась и сползла с разбитого окровавленного рта. Камень тоже весь был забрызган кровью. Как сейчас выглядит его лицо, Сергей Константинович даже не пытался себе представить. Не в этом было сейчас дело.

Он еще не был свободен, но он уже мог кричать, звать на помощь. Но теперь его не слушались губы. Малейшая попытка издать какой-то звук кончалась болью, судорогами и кашлем.

– Я погибаю! – прошептал он, опять заливаясь слезами. – За что?! Что я тебе сделал, таксист?

На некоторое время Романов как бы впал в забытье. Холод все больше овладевал его плотью, пронизывал каждую клетку тела. Сергей Константинович начал дрожать как в лихорадке. Его трясло так, будто он лежал на вибрационном стенде. Держать голову не было сил, и она тоже мелко-мелко тряслась, ежесекундно ударяясь о цементный пол. Каждый толчок сопровождался болью. Романов решил, что он уже не поднимется.

Но отлежавшись и замерзнув до предела, он все же попытался действовать дальше. Тупо и настойчиво, извиваясь как червь, он продвигался к двери, сантиметр за сантиметром, уже даже не понимая, зачем он это делает. Теперь он вообще ни о чем не думал – ни о жизни, ни о смерти, ни о таксисте, ни о полковнике Гурове, ни о коллегах, – он просто пытался избавиться от боли, сделавшейся совершенно невыносимой. Он корчился от мерзлой пыли, роняя капли крови, и рычал, выл, плакал, жалуясь неизвестно кому.

За своими воплями Романов не сразу расслышал звук автомобильного мотора, возникший снаружи. Но все же услышал и замер, стискивая зубы. Мотор зафырчал совсем близко, потом смолк. Хлопнули дверцы. Романов, которого трясло как безумного, скорее угадал, чем расслышал этот звук по-настоящему. Тем более он не мог сказать, что ожидает его дальше. Почему-то мечта о полковнике, роющем землю в поисках тележурналиста, больше не беспокоила Романова. Он уже совсем не верил в нее, не получалось. Все было проще – таксист поменял машину, избавился от приметной, угнал что-то попроще. Круг замкнулся.

И все же Романов собрал оставшиеся силы и последним рывком еще на сантиметр подал свое тело к двери. И закричал – истошным звериным криком. Больше ему ничего не оставалось. Истратив на это весь свой «боезапас», он снова уткнулся лицом в бетон и, кажется, на какое-то время потерял сознание.

Потом в голове у него слегка прояснилось, и он услышал где-то неподалеку два грубых мужских голоса.

– Я тебе говорю, тут металла до гребаной страсти! Только вывози! И лучше всего сейчас, потому что зима, и никто сюда носа не показывает.

– Нормально! Мне нравится. Наймем пару бомжей – пускай корячутся. Завтра же подгоним грузовик и все это погрузим...

– Это еще не все. Пойдем, я тебе покажу, где основные залежи. Там все вперемешку, но если побольше мужиков нанять – разгребут...

До Романова вдруг дошло, что совсем рядом находятся люди, никакого отношения не имеющие к одержимому безумием таксисту, и это его последний шанс. Сергей Константинович закричал.

Сначала у него ничего не получалось – как во сне, когда, борясь с кошмаром, пытаешься криком отогнать призраков ночи. Но глотка тебя не слушается, изо рта не вырывается ни звука, а страх наползает, как облако ядовитого газа, и призраки все ближе...

Но потом Романов все же справился с непослушными губами и сумел выдавить из себя протяжный стон, который услышали за стеной. В неспешной деловой беседе наступил пауза, а потом один из мужчин спросил удивленно:

– Ты слышал? Чего это было?

– Наверное, собака бродячая, – предположил второй.

– Ты что, в натуре, откуда здесь собака? Здесь жрать вообще нечего! Это человек, зуб даю! – заявил первый.

– Я балдею! – потрясенно сказал его спутник. – Если собаке жрать нечего, то человек чего тут делает?

– Ты слышал, как завыл? С бодуна, наверное, мучается. С пьяных глаз забрался сюда и замерз.

– Пойдем глянем, что ли?

Романов завыл снова, и в его воплях явно прозвучали торжествующие нотки. О таком повороте событий он даже и мечтать не мог. Его идут спасать!

Но оказалось, что радоваться было рановато. Неожиданная находка совсем не воодушевила двух тепло одетых мордастых парней, которые, тяжело ступая, вошли в комнатку, где лежал замерзающий Романов. Они остановились на пороге и одновременно в унисон присвистнули.

– Ни фига себе! – потрясенно сказал он.

– Картина Репина, – подтвердил другой растерянно. – Чем это ты тут, пацан, занимаешься? Урок пения у тебя, что ли?

– Слышь, Вован, а его ведь сюда кто-то из крутых ребят поместил. Типа, бабло задолжал или еще чего намутил... Не наше это дело. Валить надо!

– Ну, Макс, ты даешь! – засомневался Вован. – Вроде живая душа все-таки. По-христиански с ним надо.

– Ты давно верующим-то стал? – озадаченно спросил Макс.

– Не важно, когда стал, – хмуро ответил Вован. – Стал, и все. Я в натуре, между прочим, крестился. Православный, как положено. А этого мы просто до ближайшей больнички довезем и коновалам сдадим. От этого нам хуже не будет.

– Ага, не будет! Забыл, что бывает с теми, кто добрые дела делает? Будешь еще локти кусать! Сам собирался металл отсюда вывозить, а как ты теперь сюда сунешься, если мы этого заберем?

– А мы если и не заберем, все равно уже не сунемся, – мрачно возразил Вован. – Это еще неизвестно, какая группировка его сюда привезла...

– Мужики! – чуть живым голосом проблеял Романов. – Меня не группировка... Меня маньяк... Помогите, мужики!

– Чего он там бормочет? – подозрительно осведомился Макс.

– Про маньяка что-то, – ответил Вован, прислушиваясь к надрывному шепоту Романова. – И вот еще денег сулит... Если увезем его отсюда.

– Хрен его знает! – зло сказал Макс. – Не нравится мне это! Неизвестно, как обернется. Пускай по две штуки баксов нам дает – тогда увезем.

– Он согласен! – с радостным удивлением сообщил Вован. – Говорит, по три даст. Короче, забираем его конкретно! Подожди, я сейчас веревки перережу...

В руке у него появился большой нож, которым он быстро перерезал путы на теле Романова. Опухшие синие руки Романова упали точно плети. Ноги его не двигались. Боль разрывала тело на мелкие кусочки. Ему хотелось, не прекращая, кричать, но сил не осталось даже на это. Раздосадованные спасители, поняв, что двигаться самостоятельно Романов не может, матерно ругаясь, кое-как взвалили его себе на плечи и потащили к выходу. К счастью, оба не могли пожаловаться на отсутствие здоровья – свою ношу они без особого труда доволокли до микроавтобуса, который дожидался их снаружи.

Сергею Константиновичу было так плохо, что он не сумел запомнить, как выглядит недостроенный стадион, который чуть не стал его мавзолеем, и правда ли, что вокруг расстилаются заснеженные степи, как он воображал. Его положили на заднее сиденье, и он тут же потерял сознание. Вован, который хотел полечить Романова коньяком из плоской фляжки и уже отвинтил пробку, только махнул рукой, хлебнул из фляжки сам и мрачно уселся впереди рядом с Максом.

– Погнали! – сказал он. – Нам его живым довезти бы! А то плакали наши баксы!

Когда они отъехали от стадиона на порядочное расстояние и уже поворачивали на шоссе, ведущее в направлении Москвы, навстречу им попалась старая «Волга» серого цвета с помятым левым крылом. Ни Вован, ни Макс не обратили внимания на эту колымагу никакого внимания. Сергей Константинович же видеть ее никак не мог, потому что без чувств трясся на заднем сиденье. Иначе, возможно, он узнал бы невыразительное лицо человека в кожаной кепочке, который сидел за рулем «Волги». Этот человек возвращался, чтобы убить его, но они разминулись.

Глава 10

Гуров вылетел самолетом до Сочи. В аэропорту его встретили два майора – милицейский и офицер пограничных войск. Всю подготовительную работу провел генерал Орлов, который, используя свои связи, сумел обеспечить Гурову режим наибольшего благоприятствования при посещении Абхазской республики. От него самого зависело только одно – обнаружить на территории приморского городка следы пребывания воинской части, в которой служили связанные какой-то недоброй памятью люди. Военный архив так и не предоставил до сегодняшнего дня никакой информации, а ждать после трагического случая с журналистом Романовым Гуров больше не мог.

– Никогда себе этого не прощу! – в сердцах заявил Гуров генералу Орлову. – Этот мерзавец все время крутится где-то у нас под ногами и, глазом не моргнув, творит свои бесчинства, а мы только заводим новые уголовные дела! Это какую же нужно иметь наглость, чтобы вот таким образом встретить в аэропорту известного человека, тележурналиста, который к тому же был не один, а с группой! А ведь мне самому нужно было встретить Романова – и все сложилось бы по-другому!

– Ну, знаешь, если бы знал, где брякнешься, то соломки заранее постелил бы! – философски заметил на это генерал Орлов. – А возле каждой потенциальной жертвы преступников непременно милиционер бы стоял. Откуда ты мог знать, что планировал преступник? Нам ведь до сих пор неизвестны даже его мотивы! Что говорит этот Романов?

– А ничего он не говорит, – махнул рукой Гуров. – Его полуживого привезли в Москву какие-то два жлоба и стали требовать с жены Романова деньги. Якобы он обещал им за свое спасение. Она увидела, в каком муж состоянии, и подняла крик. Жлобы оказались не робкого десятка и стали настаивать. Романов пришел в себя и подтвердил их претензии. Жена, сама уже на грани истерики, отдает жлобам требуемое и вызывает «Скорую». Эти двое уезжают, и естественно, никто не успевает запомнить ни их приметы, ни номер машины, ни даже марку машины. Так что мы даже не знаем теперь, откуда привезли Романова. А сам он ничего не говорит, потому что очень плох. У него тяжелое воспаление легких, обморожение конечностей и прочие радости. Единственное, что он успел сообщить жене, что его похитил какой-то таксист, и что нужно об этом рассказать полковнику Гурову. А рассказывать, собственно, и нечего. Я побеседовал с оператором и ассистенткой Романова. Они расстроены, но тоже ничего определенного сказать не могут. Когда они приехали, их не встретили, а Романов последнее время постоянно был на взводе. Ну и тут тоже психанул, бросил свою команду и решил добираться из аэропорта самостоятельно. Вот и добрался. Видимо, преступник заранее узнал дату его приезда и под видом таксиста завез куда-то.

– Почему под видом? – поправил Орлов. – Не исключено, что этот тип и в самом деле таксист. А что? Мобилен, хорошо знает город, нигде не привлекает особого внимания. Очень подходящая для преступника профессия.

– Сомневаюсь, – возразил Гуров. – В двух эпизодах этот тип приходил на своих двоих. Просто он хорошо выбирает варианты. Здесь у него талант. И кажется, что он ничего не боится.

– Почему это так?

– Потому что считает себя правым. И идет по списку. Вся штука в том, что ему этот список известен заранее, и он успел, в отличие от нас, подготовиться. Если он ищет Иванова, то знает точно, где его искать. А мы из-за этого чертова военного архива...

– Без толку ругать архив, – заключил Орлов. – Он все равно нас не слышит. Поезжай. Наверняка на месте что-нибудь обнаружишь.

Вот так Гуров и попал в приграничный район вблизи Черного моря. Море встретило его жгучим, порывистым ветром, пятиградусным морозом и действительно черными волнами, от одного взгляда на которые становилось холодно на душе. К счастью, человеческий прием оказался намного теплее. Оба офицера, встречавшие Гурова, старались показать себя с лучшей стороны и, перехватывая друг у друга инициативу, предлагали программу дня, в которой у обоих основное место отводилось отдыху, знакомству с достопримечательностями и разнообразному угощению. Расхождения возникали только в названиях гостиниц и ресторанов. Гуров был даже слегка подавлен свалившимся на него гостеприимством, но быстро опомнился.

– Ребята, я ведь не ревизор из столицы! – улыбаясь, сказал он. – И достопримечательности осматривать мне некогда. У меня в планах только одна достопримечательность. Город Архиповск. Если можете устроить мне туда экскурсию, то низкий вам поклон. Все остальное совершенно неактуально. У нас в Москве один одержимый бродит, и пока я тут по ресторанам буду заседать, он, пожалуй, еще парочку человек на тот свет отправит. Так что давайте за дело. Чем скорее, тем лучше. Перекусить, конечно, не откажусь с дороги, но без излишеств.

Майор-пограничник, фамилия которого была Дерябин, среагировал первым.

– Тогда, значит, так сделаем, – деловито объявил он. – В принципе, у нас все с абхазскими товарищами уже оговорено. Заедем сначала к нам в часть, пообедаете у нас, а я тем временем командованию доложу, и сразу же и поедем.

– Годится! – кивнул Гуров и обернулся к майору милиции, который при таком раскладе оказывался как бы не у дел. – Надеюсь, майор, ты не откажешься меня сопровождать? А то я местных реалий не знаю, мало ли... Ты сам-то в Архиповске бывал?

– У меня в Архиповске свояк живет, товарищ полковник, – деловито объявил милиционер. – Проныра страшный! То есть знает всех вдоль и поперек, и все его знают. Бандиты, милиция, контрабандисты, дантисты... Он и сам непонятно кто по профессии, но всегда при деньгах. По правде говоря, мне вроде и не к лицу такого родственника иметь, но у них там свои законы. Я ему не указ, а если что нужно выяснить на той стороне, то лучшего источника не найдешь. Меня начальство сразу к вам отрядило, как только узнали, что вам в Архиповск надо.

– Ну и отлично, – обрадовался Гуров. – Тебя как зовут-то?

– Акопов. Руслан Акопов, товарищ полковник. Можно просто Руслан.

Несмотря на то что ничего лишнего они не делали, и все было подчинено единственной цели, подготовка заняла больше времени, чем ожидал Гуров. Они пообедали в воинской части, дождались машины, погрузились и поехали через границу. На границе никаких проблем не возникло, и бородатые абхазские пограничники беспрепятственно пропустили машину с гостями из России на свою территорию. Они даже выделили на всякий случай сопровождающего, который втиснулся на заднее сиденье, поставил между колен автомат и, не произнося ни единого слова, так и ехал до самого Архиповска. У Гурова сложилось впечатление, что этот бравый служака, слегка похожий на лесного разбойника, просто решил под благовидным предлогом наведаться к родственникам. Едва автомобиль пересек городскую черту, как бородач вышел, перекинул автомат через плечо, козырнул, приложив заскорузлую ладонь к черной вязаной шапочке, которая заменяла ему форменный головной убор, и исчез.

Гуров остался в компании двух майоров и сержанта-водителя, который довольно развязно поинтересовался у Дерябина, куда теперь рулить. Офицеры провели небольшое совещание.

– Около двадцати лет назад здесь стояла некая войсковая часть, – объяснил Гуров. – Похоже, архив ее затерялся, поэтому мне хотелось бы увидеть людей, которые что-то про эту часть помнят. Не может быть, чтобы в городе никто ничего не помнил.

– Я-то уж точно не помню, – с сожалением сказал Дерябин. – Двадцать лет назад я еще только в училище собирался поступать, а про Архиповск даже слыхом не слыхивал. Ну а когда сюда попал, то тут уже никакие наши части не стояли. Да, по правде говоря, представляется немного сомнительной сама идея разместить здесь войска. Здесь ни инфраструктуры, ни порта, да ни черта тут нет! Самая настоящая дыра. Одна радость, что у моря.

– А я совсем пацаном тогда был, – мечтательно сказал Акопов. – Это сейчас я заместитель начальника городского УВД, а тогда у нас на уме только танцы-шманцы были, море, само собой, ну и девчата. Махались тогда из-за них!.. Романтика, одним словом. А про военную часть в Архиповске я тоже не помню. Может, и была такая часть, но меня она в то время не волновала. Вот когда тут буча началась, тут уж все, так сказать, наглядно было.

– Это нас как раз не интересует, – заметил Гуров. – У нас интерес узкий. Поэтому, давай, майор, вези нас к твоему свояку. По твоим словам выходит, что он человек более информированный, чем ты. С ним и потолкуем.

– Ну что же, поехали! – вздохнул Акопов и стал показывать водителю, куда ехать. – Совестно московское начальство к таким прохиндеям, как мой свояк, приглашать, а куда деваться? У них тут свои законы.

– Ты не причитай! – сказал Гуров. – Я в твои причитания не верю. Небось, каждый выходной мотаешься сюда самогонку со свояком пить! Мне сейчас никакого дела нет до ваших законов и отношений. Мне след найти нужно, ниточку, понятно?

Смущенный Акопов замолчал. Однако Гуров обратил внимание, что своему «сомнительному» родственнику майор предварительно не звонит, как это обычно принято в таких случаях, а значит, давно уже договорился о визите. Впрочем, Гурова действительно не слишком волновала деятельность неведомого ему свояка. Лишь бы он не был серийным убийцей и не растлевал малолетних. Баловство вроде контрабанды спиртного или больших партий мандаринов Гурова сейчас не смущало. В конце концов, волновать это должно было в первую очередь майора Акопова и того же Дерябина. Но непохоже было, что они сильно волновались. Даже суетливость Акопова выглядела напускной, чем-то вроде подстраховки. Вдруг приезжий останется недоволен, так Акопов всегда может сослаться на то, что предупреждал и извинялся заранее.

Свояк Акопова, которого звали Маратом, проживал на противоположном конце городка среди пышных абрикосовых садов. Но сады эти были пышными в более ласковое время года, а сейчас об этом можно было только догадываться. Пейзаж даже здесь был суровый, в серых и белых красках.

На холодном ветру в глубине двора стоял большой, прочный дом на высоком фундаменте, выложенном из крупного камня. Хозяин, полноватый, приземистый мужчина, в черных брюках и пиджаке поверх черной же водолазки, стоял на крыльце и, не обращая внимания на холод, поджидал гостей. По двору бегали две большие собаки и с десяток детей явно различной национальности. После того, как все поздоровались, Гуров полюбопытствовал, указывая на ребятишек, почтительно столпившихся неподалеку:

– Неужели все ваши?

Хозяин, в котором самом явно было намешано немало всякой крови, неторопливо и с достоинством ответил сильным, густым голосом, в котором отчетливо слышался южный акцент:

– У нас, которые тут, все дети наши. Мы тут ни от кого не отворачиваемся. Так уж заведено. Голодный – накормим. Крыши нет – приютим. Потому у нас и сирот не бывает. Закон главный не тот, что на бумаге, а тот, что в сердце.

– Хорошо сказано, – кивнул Гуров. – А я вот тут как раз из-за того, что на бумаге. Вообще профессия моя такая – сплошные бумаги. Протоколы, акты экспертизы, отчеты... А в промежутках между бумагами еще и преступников приходится ловить.

Марат в ответ на это важно покивал большой головой, как бы давая понять, что вполне оценивает сложность оперативной работы.

– Прошу в дом! – объявил он затем. – Мужчина должен работать, но он должен и отдыхать, восстанавливать силы. Кусок сочного мяса и стакан вина с дороги – что может быть лучше? Прошу вас, дорогие гости!

Мужчины вошли в дом. Здесь все было устроено так, чтобы показать прочность и основательность хозяина. По всем комнатам носился аппетитный запах жареного мяса. Обедать расположились в комнате, широкие окна которой выходили прямо на морское побережье. Видимо, летом вид отсюда был великолепный, но сейчас море выглядело сердитым и опасным, как разъяренный зверь. Впрочем, разнообразные яства, теплая компания, золотистое вино, огонь в очаге и волнующееся море за окном – все вместе это имело какую-то особенную прелесть. Видимо, хозяин учитывал это, когда планировал, где расположить столовую.

После обеда в войсковой части Гуров еще не успел проголодаться, но отнекиваться от угощения не стал. С дипломатической точки зрения это был бы полностью неверный ход. Поиски могли бы затормозиться в самом начале. На юге очень щепетильно относятся к подобным вещам.

Не обошлось, разумеется, и без цветистых тостов, которыми поочередно обменялись хозяин и гости. Однако при первой же возможности Гуров постарался перевести разговор на конкретную тему. Ему показалось, что Марат тоже не прочь побыстрее разделаться с длинными церемониями и вообще с гостями, которые на самом деле таковыми не являлись, а вообще были людьми не слишком для него удобными.

– Хороший у вас городок, – заметил Гуров. – Дай Бог ему процветать и дальше. Но меня лично не будущее сейчас интересует, а прошлое. Вы же все время здесь живете, Марат? Не припоминаете, что за воинская часть здесь стояла в прежние времена?

– Извини, дорогой, не припоминаю, – с сожалением ответил хозяин. – Видел я здесь, конечно, и солдат, и офицеров, но редко. А может быть, все дело в том, что другие времена были? Это нынче если мужчина с оружием, если солдат, то к нему относишься с повышенным вниманием. А раньше ведь если солдат, то как считалось? Самая мирная профессия на земле! Так нам говорили, разве нет? И тогда солдаты по улицам с автоматами не ходили. Пройдет сторонкой, незаметно, и все. Нет, не было здесь части, не припоминаю. Хотя, может быть, кто постарше помнит? Я ведь в те времена совсем молодой был, сам служить должен был. Не служил, правда, – у меня на иждивении больная мать была и тетка, и куча племянников... Освобождение получил, отсрочку, значит... Ну, это старая история, тебе не интересно. Хотя вот что... Военкомат у нас тут имелся. Только сейчас тех людей, что там служили, и не найдешь, наверное... Нет, есть один! Реваз Челидзе, прапорщик! Он за личные дела отвечал. И он местный. Наверняка он что-то должен знать про воинскую часть. Прямо сейчас к нему и поедем. Он уже старый совсем, слепой, у сына живет.

– А ты уверен, что с памятью у него все в порядке? – с беспокойством спросил Гуров.

– Не уверен, – спокойно ответил Марат. – Но про военных он лучше всех знает. Если не он, то я уж и не знаю, кто.

Выпили еще по чарке и поехали искать бывшего прапорщика. Реваз Челидзе оказался, действительно, старым, едва передвигающимся без посторонней помощи человеком. Он и в самом деле давно ослеп и плоховато слышал, но разума еще не потерял. Выслушав рассказ Марата и просьбу Гурова, он пожевал беззубым ртом и после долгого раздумья выдал:

– Была у нас часть. Она за городом находилась, туда, к горам ближе. Про нее мало кто знал, потому что она не похожа была на другие части. Их там всего полтора десятка человек было. Прапорщик, два офицера, да с десяток солдат. Занимали они двухэтажный дом. Они там и жили, и аппаратура у них там стояла. Они какой-то специальной связью занимались. Эта часть недолго просуществовала, всего года три, по-моему. Потом ее потихоньку расформировали. Никто и не заметил, потому что их и прежде не особенно слышно было, а потом тут в Абхазии всякие такие события начались – ну, вы знаете – и вообще никому ни до чего стало. А часть такая была.

– А дом этот сейчас можно увидеть? – спросил Гуров. – Может быть, там поблизости кто-то жил? Может быть, местные жители что-то помнят?

– Дом этот давно снесли, – заявил старик. – Да и не жил там больше никто. Я и сам-то стал забывать. Если бы не вы...

– Ну что же? Неужели никто ничего о тех солдатах не помнит?! – воскликнул Гуров. – Ну хотя бы один человек! Они ведь здесь два-три года находились. Живые люди. С девушками, наверное, знакомились. Продукты покупали, вино. В самоволку ходили. От патруля бегали...

– Да не бывало здесь никогда патрулей! – махнул рукой бывший прапорщик. – Тишина и покой были. Зачем патрули? Тем более я сейчас припоминаю, про ту часть даже в местной газетке собирались писать – в положительном смысле. Ну, как бы ударники ратного труда... Вот, между прочим, к кому вам следует обратиться. Петр Савельевич Астахов у нас такой есть. Он прежде заходил ко мне, но сейчас совсем старый, видать, стал. Так вот он в то время в газете в нашей работал. Все новости знал. Фотограф отличный. И память у него не чета моей. Вам к нему надо. Это он про военных собирался писать.

– Не написал, значит?

– Помнится, не было такой статьи. Видно, не понравилось что-то редактору. А может, секретность. Тогда ведь все возможно было. А про наш военкомат в газете дважды писали... – морщинистое лицо старика растянулось в счастливой улыбке. – В связи с перевыполнением плана и второй раз в связи с праздником Советской Армии. У нас показатели всегда хорошие были. Молодежь от армии в то время не бегала, как сейчас.

– А как же Марат? – улыбнулся Гуров. – Его-то освободили от службы?

– Марат, между прочим, на ноги всю родню поднял, – делаясь серьезным, сказал старик. – Жаль, конечно, что не прошел он суровой мужской школы, но он и на гражданке показал себя настоящим мужчиной. Честь ему за это и хвала. А если вы намекаете, что ему в нашем военкомате отсрочку за деньги дали, то тут вы ошибаетесь, уважаемый! Все по закону было.

– А я и не сомневаюсь, – заверил старика Гуров. – Настоящий мужчина он везде мужчина. Просто погоны придают этой героической фигуре законченность. Вот что я хотел сказать.

Бывший военный остался доволен таким выводом и с удовольствием дал Гурову адрес своего знакомого газетчика. Пожелав старику жить до ста лет, поехали дальше.

Погода между тем портилась. Полил противный, холодный дождь вперемешку с мокрым снегом. Спутники Гурова молчали, убаюканные сытным угощением и шумом дождя. Он тоже помалкивал, потому что командировка к Черному морю постепенно разочаровывала его. Море, конечно, выглядело внушительно, люди здесь были радушные, еда удивительно вкусной, вино просто чудесным, но главное, чего добивался Гуров, никак не давалось ему в руки. Кое-что он, конечно, выяснил, но этого было слишком мало. Это никак не проясняло подробностей относительно фамилий из рокового списка. Даже работник военкомата и тот не знал подробностей. Гуров уже начал примиряться с мыслью, что вернется домой ни с чем, и ему опять придется терзать запросами министерство обороны.

Петр Савельевич Астахов, бывший сотрудник газеты «Красная заря», журналист, действительно основательно постарел – совсем недавно ему стукнуло семьдесят пять лет – но держался на удивление бодро. Это был невысокий сухонький старичок с живыми и умными глазами и с печальными морщинами вокруг рта. Одевался он бедно, но аккуратно и даже надел для гостей галстук. Он был не на шутку взволнован. Чувствовалось, что визитами он не избалован.

Застигнутый врасплох, он долго извинялся, что не может принять гостей как следует, однако тут же принялся хлопотать, и на столе появилось домашнее вино в кувшине, зелень и свежий хлеб. Отказываться было крайне неудобно, и мужчины опять уселись обедать – в третий раз за последние три часа.

Сам Петр Савельевич ничего не ел, пригубил глоток вина, разрумянился и засыпал гостей вопросами. Он был родом из Рязанской области, но не видел родных мест уже лет тридцать.

– Теперь уж и не увижу, наверное, – печально подытожил он. – Такая вот судьба. Уж и сам не понимаю, какой я нации человек. Раньше-то вроде кругом родная земля была, а теперь нет-нет, да призадумаешься... Вы извините старика, разболтался я, а вы ведь, наверное, по делу? Правда, это удивительно, что вы ко мне обратились. Я уж полагал, что никому в этой жизни не нужен. Однако я теряюсь в догадках, чем я мог так заинтересовать московскую милицию? Интуиция мне подсказывает, что, верно, случилось что-то в здешних краях, последствия чего аукнулись только сейчас? Я не ошибаюсь?

«А голова у старика работает! – подумал с восхищением Гуров. – Пожалуй, что-то еще удастся узнать!»

Он объяснил Петру Семеновичу, что именно его интересует. Глаза старика загорелись.

– Я отлично помню эту историю! – объявил он, всплеснув руками. – Я вообще все помню. В этом моя беда и в этом счастье. Правда, я полагал, что к тому случаю после всех событий, прокатившихся по стране, никто уже никогда не вернется, а выходит, вы вот вернулись. Замечательно.

– Так что же тогда случилось? – спросил Гуров, испытывая ощущение рыбака, поплавок которого многообещающе задрожал и даже на секунду ушел под воду. – Только сначала расскажите, что вы знаете о воинской части, которая тут стояла. В целом – что это была за часть?

– А знаете, – печально усмехнулся старик. – Мне, если честно, всегда казалось, что без этой части наше министерство обороны вполне могло обойтись. Дело прошлое, и я сейчас никого не обижу, если выскажу эту свою гипотезу. По моему скромному мнению, эта часть была создана специально для того, чтобы дети из хороших семей могли спокойно и без напряжения как бы отслужить в славной Советской Армии. Как это в песне поется – отслужу два года и вернусь!

– Это как же вас понимать? – удивился Гуров. – Поясните, Петр Савельевич!

– Ну, представьте себе те времена, – сказал журналист. – Коррупции еще той не было. С армейской службой все-таки строго было. Армия еще крепкая была, серьезная. Военкоматы не дремали. Но ведь уже существовала масса людей с возможностями – директора предприятий, партработники среднего звена, военачальники средней руки. Ну вот вам конкретный пример. При мне в здешней части служил некий Рустам Хаматов. У этого отец был начальником райвоенкомата в городе Ленинграде. Рустам сам мне об этом говорил. Отец его по своим каналам к нам в город пристроил. А что? Тихо, спокойно, без приключений, служба не бей лежачего. А после срочной службы Хаматов намеревался в престижное военное училище поступать – срочникам же преимущество.

– Значит, грубо говоря, служили здесь блатные – правильно я вас понял? – уточнил Гуров.

– Абсолютно верно! Именно блатные. Не в том смысле блатные, что воровские законы исполняли, а в нашем советском смысле. Считалось, что это часть войск связи. Не знаю уж, как у них обстояли дела со связью – по-моему, этим делом у них прапорщик занимался, тот специалист был действительно. Он и горожанам всю технику чинил – телевизоры, приемники, телефоны. Когда его перевели в другое место, все так расстроились... Ну еще два офицера было. Один все вино дегустировал, другой больше по слабому полу специализировался. Но вообще-то, люди оба неплохие были. Просто, сами понимаете, дела у них тут настоящего не было.

– А солдаты?

– Ну а что солдаты? Служили себе потихоньку. Немножко зарядки, немножко строевой, немножко на кухне в наряде постояли. А в основном, то в городе кто-то гуляет, то на море плещется. Но в целом все тихо было, мирно, пока не случилось одно неприятное дело... А мне ведь уже задание дали написать статью, как плодотворно и самоотверженно служат в нашем городке солдаты – к их дембелю статья. Маленький, но дружный коллектив, мужская выручка, ну и все такое... Я статью уже написал, с фамилиями, с фотографиями, а тут р-раз!.. В общем, история такая получилась. Сначала тут вообще девять солдат было. Численный состав – девять человек. Они одновременно призывались, так что никакой дедовщины не было и в помине. Но потом, когда они все год отслужили, министерство почему-то решило расширить штат. И прислали сюда еще одного новобранца. Но почему-то уже не блатного, а самого обыкновенного паренька откуда-то из Воронежской области...

– Постойте-постойте! – воскликнул Гуров. – Не из Новохоперска ли?

– Кажется, оттуда, – кивнул старик. – Совсем зеленый был парнишка, забитый. И сложилось у меня впечатление при посещении части, что вся эта братия от скуки взялась этого паренька тиранить. То есть девять «дедов» на одного салагу, представляете? А потом, когда он уже сам год отслужил, и этим на дембель пора было уходить, и вот-вот должны были новые прийти служить, этот парнишка вдруг пропал. То есть бесследно. Ну, приезжали тут из военной прокуратуры, пограничники подключались, водолазов даже вызывали... Большой шум получился. Но пропавшего так и не нашли. О статье в газете никто уже, конечно, не заикался, дело это замяли, а служивых побыстрее отправили на дембель. Приехали новые солдаты, но пробыли здесь недолго, месяца два, что ли? Часть вскоре расформировали. Видимо, в министерстве посчитали, что лучше не искушать судьбу. А дальше понеслось – развал Союза, конфликты, ну и про те дела уже никто и не вспоминал больше.

– А вы не можете припомнить подробностей про всех, кто здесь служил? – спросил Гуров. – Домашние адреса, приметы, может быть, планы...

– Я же говорю, статью я про них написал! – сказал Петр Савельевич. – А настоящий газетчик никогда не уничтожает материалов, которые собирал, потому что знает, любая информация имеет непреходящую ценность. Вот и моя пригодилась! Пойдемте, я сейчас все найду...

Он повел Гурова в свой рабочий кабинет и принялся рыться в многочисленных толстых папках, расставленных на стеллажах. Наконец с торжествующим восклицанием он извлек одну, сдул с нее пыль и развязал тесемки.

– Вот, прошу убедиться! – провозгласил он, раскладывая перед Гуровым на столе пожелтевшие листы бумаги и фотографии. – Вся тогдашняя жизнь как на ладони. Тут у меня про всех служивых. Разные подробности тут. Они со мной откровенны были. И вот даже групповой снимок – тут они все. На обороте карандашиком помечено ху ис ху, прошу!

Гуров вгляделся в большую глянцевую фотографию, на которой были запечатлены десять бравых солдатиков в форме восьмидесятых годов прошлого века, и у него замерло сердце. На снимке они были еще молоды, но он узнал их без труда – уже погибших Зарапина, Кащеева, Смирнова и еще живых Трунина и Романова, но остальные были ему не знакомы. Только одно лицо вызывало какие-то смутные воспоминания. Он посмотрел на обороте – фамилия солдата была Чижов. Где-то Гуров слышал эту фамилию.

– А кто из этих пропал? – спросил он у Астахова.

– А вот парнишка, – печально сказал старик, тыча пальцем в самого худого и бледного паренька, прячущегося на заднем плане. – Сергей Титаев.

– Он пропал, исчез, – задумчиво проговорил Гуров, глядя куда-то в пространство. – Но он присутствует в списке. Для отвода глаз? Или же он... жив?

Глава 11

К этому поселку вблизи Твери вела самая лучшая дорога в области. К сожалению, она быстро заканчивалась. Состоятельные люди, проживавшие в поселке, удовлетворялись этими несколькими километрами идеального асфальта. На большее пока не замахивались – видимо, имелись дела поважнее.

Виктор Денисович Меркулов, адвокат по уголовным делам, адвокат успешный и процветающий, ехал в своей новенькой «Хонде» по этой великолепной дороге и мысленно в который уже раз репетировал предстоящий разговор. Ситуация в его жизни сложилась на этот день не самая, надо сказать, удачная. Он ехал просить помощи у своего собственного клиента, человека с весьма неоднозначной репутацией, Григория Алексеевича Василевского, известного больше по прозвищу Бешеный Гарик. Виктор Денисович предпочитал, чтобы клиенты зависели от него, а не он от них. Однако при его профессии о полной независимости можно было даже не мечтать, и Меркулов скрепя сердце принимал эту данность, потому что был человеком разумным.

Он, адвокат, и криминальные авторитеты, серьезные нарушители закона, были как сообщающиеся сосуды. Меркулов решал проблемы, преступники делились с ним деньгами. Иногда бывали сбои, и кто-то из клиентов начинал на Виктора Денисовича давить. Тогда приходилось обращаться за помощью, разруливать, так сказать ситуацию. До серьезных конфликтов дело, слава Богу, не доходило. Все же криминальный мир Твери в целом уважал Меркулова, понимая, что без его искусства и крючкотворства жизнь будет гораздо сложнее.

Поэтому Меркулов чувствовал себя обычно полностью в своей тарелке и практически никого и ничего в своем городе не боялся. Не боялся до последнего времени. Начиная с конца прошлой недели спокойной жизни пришел конец. О своих проблемах Меркулов решил поговорить с Бешеным Гариком.

Конечно, можно было обратиться в милицию. Но откровенно говоря, Виктора Денисовича в милиции не слишком жаловали. Это во-первых. А во-вторых, сам Меркулов не очень понимал, что происходит. Не зная всех обстоятельств и подробностей, не следует соваться в правоохранительные органы. При неясных обстоятельствах можно крупно подставиться. Ведь Виктор Денисович в своей работе и сам не всегда придерживался буквы закона. Приходилось ему и на лапу давать и лжесвидетелей использовать, и настоящих свидетелей умасливать – да мало ли что в его бурной жизни было!.. Кто и за что собрался ему теперь отомстить – вот в чем вопрос. То ли обиженный уголовник, которого Меркулов не сумел в свое время отмазать от зоны, то ли родственник погибшего, убийце которого удалось избежать наказания, – у Меркулова пока не было ответа на этот вопрос и поискать его он собирался вместе с Гариком, который при всех своих недостатках являлся в городе одним из самых могущественных людей.

Надо сказать, что уже были в прошлом те времена, когда Гарик не старался скрывать своего могущества, когда он постоянно ходил по краю пропасти и сеял вокруг страх и ненависть. С некоторых пор он круто изменил свой образ жизни и сообразил, что гораздо выгоднее вписаться в приличное общество и действовать уже если не на полностью легальной основе, то, по крайней мере, прятать свои драконовские методы подальше от людских глаз. Надо сказать, что был он человеком неглупым и новый образ жизни ему удавался, хотя избавиться от своей старой репутации ему, конечно, не удалось. От одного взгляда его неподвижных, мутноватых глаз у людей душа уходила в пятки.

Теперь он предпочитал, чтобы даже в близком кругу его называли не Гариком, а Григорием Алексеевичем, род занятий в анкетах, если случалось их заполнять, указывал неизменно один – «бизнесмен», и водил дружбу со многими людьми, занимавшими в городе солидные должности.

К Меркулову Василевский благоволил, несмотря на то что ему давно уже не приходилось напрямую пользоваться его услугами. Впрочем, он никогда не забывал ни зла, ни добра, а прежде Меркулов не однажды помогал ему выбираться из щекотливых положений. Помогал и он Меркулову. А добрые дела, которые ты для кого-то делаешь, располагают тебя к этому человеку. Виктор Денисович отлично знал это нехитрое правило, когда звонил Бешеному Гарику. Оказывая благодеяние, этот беспощадный, расчетливый человек ставил его в положение должника, и этот факт был выгоден Василевскому не только материально, но и морально. Он снисходил до Меркулова, поднимаясь в собственных глазах. Это было не слишком приятно, но получать регулярные звонки с угрозами было еще неприятнее.

С Василевским они созвонились заранее. Встреча была назначена на семь часов вечера в загородном особняке Бешеного Гарика. Вряд ли это было сделано для того, чтобы лишний раз унизить Меркулова и заставить его кататься взад-вперед. Просто в любом случае Василевский думал прежде всего о собственном удобстве.

Пригород был погружен в сумрак. Возле солидных островерхих особняков горели золотистые фонари. За высокими заборами шла полнокровная, насыщенная жизнь, но допускали в нее только избранных. Сознание этого несколько скрасило Меркулову его плохое настроение.

Меркулов позвонил у глухих стальных ворот, его рассмотрели через видеокамеру и впустили. Молчаливый широкоплечий молодой человек в дорогом костюме проводил Меркулова в кабинет, где его дожидался Василевский.

Тот был уже в домашнем халате и тапочках и выглядел добродушным, усталым главой семейства, если только не смотреть при этом ему в глаза. Василевский только что отужинал, принял коньячку и теперь расслабленно курил сигару. С Меркуловым он поздоровался как с родственником, специально поднялся с кресла, похлопал по плечу, собственноручно плеснул коньяка в бокал.

– Давно не видались, – заметил Василевский, указывая гостю на свободное кресло. – Присаживайся. Передохни. А то все вертишься, наверное, как белка в колесе? Ну, правильно, пока получается, надо вертеться, бабки делать. Потом о тебе никто не позаботится. А ты нужное дело делаешь – людей из неволи вызволяешь. Так что никого не слушай, гни свое, понял? – он строго посмотрел на Меркулова поверх бокала.

Адвокат, собственно говоря, и не предполагал бросать свою профессию. Даже намека такого себе не делал. Он не хуже Василевского понимал, что вряд ли о нем кто-то будет заботиться на старости лет. Но возражать и вносить какие-то свои предложения не стал, дожидаясь, когда хозяин соизволит спросить о главном.

А тот, не торопясь, отхлебнул из бокала, насупился и пристально посмотрел на адвоката.

– Я тебе пенять не буду, что вспоминаешь меня, только когда хвост прищемят. Все мы так делаем. Так уж устроена человеческая природа. Бог нас, значит, такими создал. И я такой, и ты, и все остальные...

Он еще долго рассуждал о несовершенстве человеческой природы, и Меркулов терпеливо слушал, поддакивал и кивал. Он уже привык, что доморощенные «крестные отцы» обожают философствовать. Тут можно было только терпеть и слушать. Поток красноречия должен иссякнуть сам, иначе он превратится в смертельный водопад. Но на этот раз Василевский оказался не столь многословен, как обычно. Внезапно прервав свои рассуждения, он снова уставился на Меркулова и резко спросил:

– Так что у тебя стряслось? Наехал кто, что ли?

Меркулов, перегнулся и аккуратно поставил бокал на столик. Потом скрестил руки на колене и проникновенно произнес, глядя в глаза Василевскому:

– Григорий Алексеевич! Ты знаешь, как я тебя уважаю. Ты не только в своем деле величина, но и в городе ты человек не из последних. К твоему слову прислушиваются в любом обществе, хоть в администрации, хоть на разборке.

– Ну, по словам это ты у нас специалист, – усмехнулся хозяин. – Как запоешь, так хоть глаза закрывай и лови кайф. Чисто Коля Басков! А я больше человек конкретный. Хотя да, ко мне прислушиваются. А кто не прислушивается, тот только вид делает, потому что все равно прислушивается, ха-ха!..

– Вот я и говорю, – продолжил Меркулов. – Тебе, может быть, достаточно будет слово сказать, а мне облегчение. Вот такая у меня ерунда получается в последнее время. Стал мне на дом названивать какой-то мерзавец. Мои телефоны ведь не секрет, сам знаешь. Это хлеб мой – телефон. Вот он и названивает. Угрожает.

– Вот оно что! – хмыкнул Василевский. – И чего хочет?

– Сам не пойму! – мрачно буркнул Меркулов. – Ничего толком не говорит. Одни намеки. Одно только я понял – мстить он мне за что-то собирается. По голосу не узнаю. Не то, чтобы я сильно испугался, но делать вид, что ничего не происходит, тоже не могу. Не то время на дворе, чтобы от таких вещей отмахиваться.

– Не то, – согласился Василевский, и взгляд его приобрел хитрое выражение. – Особенно тебе не стоит отмахиваться, а? Ты за свою жизнь многим помог, но и крови попортил много! Разным людям... Ну, про это ты лучше меня знаешь. Знаешь ведь, и кто на этот раз тебя достает, а? Знаешь ведь?!

– Клянусь, не знаю! – Меркулов приложил обе руки к сердцу. – Потому и к тебе пришел, Григорий Алексеевич! Надеюсь, что ты по своим каналам сумеешь выяснить, кто это такой, ну, и... В общем, может, поговоришь как-то с человеком? Ну, объяснишь, в конце концов, что работа у меня такая. Я ведь и в самом деле стольким помог! А что какие-то промахи бывают, так это жизнь. Без ошибок не получается. Но ведь можно же как-то договориться! Зачем сразу месть? Зачем этот закон гор? У нас тут местность ровная...

– Это ты хорошо сказал – у нас закон гор не действует, – скупо улыбнулся Василевский. – У нас законы свои. И ты их знаешь. Ты мне помог, я тебе помог. Эти законы веками существуют, и не нам их отменять... Значит, говоришь, по телефону тебе звонит? Ну а с какого номера? Теперь же это определить пара пустяков.

– А что с них толку, с номеров этих? – пожал плечами Меркулов. – Он с городских автоматов звонит. Всегда с разных. И тем более ночью. Кого я буду ночью будить?

– А ментов? – прищурился Василевский. – Моя милиция меня бережет – так вроде?

– Так-то оно так, – протянул Меркулов, отводя взгляд. – Да не совсем. Мы хотя все юристы, да по-разному юристы. И не обо всем я могу рассказать милиционеру. И он мне обо всем не расскажет – ты знаешь.

– Тоже правильно! – засмеялся Василевский. – Все ты верно говоришь, Виктор Денисыч, а вот за помощью ко мне пришел. Это что значит? Значит, не всегда тебя твой язык выручает, а? Есть моменты, которые языком не разрулишь!

«Коробит тебя, что благодаря мне ты на нарах не паришься! – зло подумал Меркулов. – Вот теперь и пыжишься, доказываешь, что и без меня король. Король-то король, но не без моей помощи тоже. Так что уж лучше бы заткнулся и переходил к делу. Все равно на меня твои сентенции не действуют. Башка-то у меня, пожалуй, получше твоего варит».

Но эти мысли за пределы его черепной коробки не вышли. Наоборот, Меркулов смущенно улыбнулся, зная, что это должно понравиться Василевскому и признался:

– Твоя правда! Потому и пришел.

– Ну и правильно сделал, – важно объявил хозяин. – Я тебя тоже уважаю. Ты наш человек, Денисыч. А твоего отморозка мы вмиг прищучим. Я не думаю, что это крупная фигура. Так, рвань какая-нибудь. Сейчас ведь многие голову поднимать стали. Ума нет, вот и поднимают. Потом, когда им эти головы поотшибают, что-то в ней проясняется, а уже поздно... В общем, ты не расстраивайся. Найдем мы этого ублюдка. А сегодня для твоего спокойствия я с тобой парочку ребят отправлю, не возражаешь? Переночуют они у тебя, а когда этот хмырь позвонит, они с ним вместо тебя поговорят. Они умеют с такими разговаривать. У него сразу желание пропадет тебе кровь портить. Он ведь позвонит сегодня, как ты думаешь?

– Он каждую ночь звонит, – хмуро сообщил Меркулов.

– Ну, значит, сегодня будет звонить в последний раз! – заявил хозяин, хлопая ладонью по кожаному подлокотнику и вставая. – Сейчас я распоряжусь, Денисыч, и все у нас будет путем!

К Меркулову Бешеный Гарик отправил двух парней – Сима и Костыля. Костыль был ничем не примечательный бугай лет двадцати семи с маленьким лбом и вечно насупленными бровями. Он имел две страсти – к сладостям и к хорошей одежде. Он всегда одевался на редкость чисто, аккуратно и по-своему изысканно, покупая пиджаки и рубашки только в самых дорогих магазинах. Правда, на его квадратной фигуре любая одежда выглядела кургузой, но тут уж поделать было ничего нельзя. Но с этим человеком хотя бы можно было общаться. Или не общаться. Любому общению он предпочитал коробку конфет или пирожное с кремом. Сим казался куда противнее. Это был худощавый, жилистый парень с ехидным выражением лица и противным голосом. В душе Меркулов предпочел бы выслушать лишний раз угрозы по телефону, чем голос Сима. Тем более что тот постоянно высмеивал всех, кто с ним общался. Уважения он не имел ни к кому, кроме своего непосредственного хозяина. Бешеный Гарик испытывал к своему слуге слабость и многое ему прощал. Меркулов сознавал, что ему предстоит нелегкая ночь, но изменить уже ничего не мог.

В большой пятикомнатной квартире Меркулова было где расположиться. Жену с двумя детьми он отправил в Москву, как только начались угрожающие звонки – не хотелось рисковать, тем более что жена давно уже сама набивалась на московский променад. Она увезла с собой кучу денег, и Меркулов с ужасом думал о том, какой грандиозный шоппинг она устроит в столице. Но жену свою он любил и ради ее безопасности был готов поступиться материальными ценностями.

Совсем иначе обстояло дело с неожиданными гостями. С одной стороны, эти люди пришли, чтобы помочь Меркулову, но с другой стороны, вели себя в его доме настолько по-хозяйски, что Виктору Денисовичу сразу же захотелось их выгнать. Костыль сразу же без спроса вытащил из холодильника банку с персиковым джемом и расхаживал с ней по квартире, с любопытством суя свой нос повсюду, громко чавкая и облизываясь. Сим тоже провел ревизию в холодильнике, однако выбрал не джем, а пиво в банке и завалился в гостиной с ногами на диван смотреть телевизор. Он курил одну сигарету за другой и стряхивал пепел на пол. Когда же Меркулов сделал ему замечание в том смысле, что покурить можно было бы и на кухне, Сим, кривя губы, ответил наглым тоном:

– Ты, господин адвокат, ничего не перепутал? Это ж ты нас к себе пригласил, а не мы тебе навязались. Я сейчас, может быть, телку бы красивую трахал вместо того, чтобы на твою постную рожу смотреть. А я нет, я тут сижу, твою драгоценную задницу охраняю. А какое мне, в сущности, дело до твоей задницы? У меня к ней интереса не имеется. Это среди адвокатов, я слыхал, распространено – нетрадиционная ориентация – а у меня воспитание правильное. Я в советскую школу ходил.

Костыль, который слушал разглагольствования приятеля с открытым ртом, на этом месте заржал, как простуженный конь, и Виктору Денисовичу захотелось их обоих убить. Но он сдержался, потому что Сим был любимчиком Гарика, и действительно в компаньоны Меркулову не навязывался. Была в его заявлении несомненная правда – Виктор Денисович сам напросился. Оставалось только терпеть.

Меркулов с ужасом представлял, что ему придется вытерпеть, если эта парочка засядет у него на всю ночь. Эти недоноски превратят его уютную квартиру в хлев. И еще неизвестно, сможет ли он заснуть в такой обстановке, а завтра у него обычный деловой день, нужно быть в форме.

К счастью, то, чего они ждали, произошло довольно скоро. Около двадцати трех часов затрезвонил телефон в кабинете Виктора Денисовича. Все трое ринулись туда разом. Меркулов с недобрым предчувствием, двое его охранников с радостным азартом – все-таки какое-то развлечение. Виктор Денисович первым схватил трубку, но Сим решительно отобрал ее у него, сверкнув злыми глазами.

– Посиди, отдохни пока! – шепнул он. – Это тебе не в суде бакланить!

Виктор Денисович подчинился, хотя ему ужасно хотелось смазать нахальному Симу по морде. Тот держался с ним так, как не позволял себе Василевский. Пришлось утешаться тем, что слуги в любом случае выглядят отвратительнее своих господ. Меркулов только сухо заметил, что звонок может быть от жены, и что сначала нужно бы ему самому во всем разобраться, но Сим даже не повернул в его сторону головы.

С хищным выражением на лице он прижал трубку к уху и довольно развязно произнес:

– Нет, это не он. Он рядом стоит. А ты со мной побазарь. Кто я такой – ты узнаешь, когда придет время. А пока заруби себе на носу, сявка, что защитник Меркулов работает на серьезных людей, и его в городе уважают, ясно? И если ты, сучонок, не забудешь, что существует такая хрень, как телефон, то я сделаю так, что ты вообще все на свете забудешь, будешь до могилы под себя срать, понятно? Мы тебя убивать не станем, не надейся! Мозги вышибем и требуху отобьем. Будешь в богадельне доживать, раз такой борзый. А теперь скажи, что ты все понял, и попроси прощения! И лучше тебе прямо сейчас сваливать из города, потому что завтра мы тебя найдем по-любому. Что ты говоришь?.. А, ну вот это другое дело! Это ты молоток! Жопу в руки и на выход с вещами – выбор у тебя один. Ну все, договорились. Живи пока!

Он положил трубку на телефон, обернулся к Меркулову и торжествующе ухмыльнулся.

– Но тут пришел Шапиро, мой защитничек-старик... – пропел он. – Все понял? Вот так вот, гражданин начальник! Это вам не судью уговаривать! Тут особенная твердость нужна. Фраерок сразу сник и пообещал никогда больше с телефоном не баловать. Думаю, слово он свое сдержит, а нет – еще раз нам стукнешь. Тогда уж мы его точно найдем и головой об стену постучим. В общем, не парься! Прими сто граммов и ложись баиньки. А мы с Костылем пойдем. В гостях хорошо, а у бабы лучше. Короче, вот тебе номер моей мобилы. Если что – звони. Я тебе скажу, что делать. Но говорю, он теперь так в штаны наложил, что ему не до тебя будет...

Пожалуй, Виктор Денисович не был настроен так же радужно, как самоуверенный Сим, но протестовать против ухода докучливых помощников не стал. Он только спросил сердито, стараясь отыграться за минуты вынужденной покорности:

– Уверен, что этот тип оставит меня в покое? Может быть, он для отвода глаз пообещал, что не будет больше звонить?

– Ну ты что, моему слову не веришь? – окрысился Сим. – Сказано тебе, обделался пацан. Больше вякать не будет. У меня с гарантией. А на крайний случай тебе телефон дали.

– Ладно, спасибо, – сказал Меркулов, уже мечтающий, чтобы гости как можно скорее исчезли. – Тебе бы к твоим талантам да еще повежливей быть, цены бы тебе не было!

– Далеко ты ушел со своей вежливостью! – презрительно усмехнулся Сим. – Ладно, бывай!

Воспрянувший духом Костыль подмигнул Меркулову, и они пошли в прихожую обуваться. Через минуту Виктор Денисович остался один. Он испытывал странное чувство. После визита шестерок Василевского хотелось тишины и одиночества. Даже мысли об опасности отошли сейчас на второй план. Он плеснул себе коньяка – после угощения у Бешеного Гарика это была уже вторая доза. Для Виктора Денисовича это было необычно, он старался ограничивать себя во вредных привычках, давно бросил курить и выпивал более чем умеренно. Коньяк вообще держал в баре для гостей, но сейчас ему требовалось расслабиться.

Спиртное подействовало быстро и благотворно. Мозг заволокло розовым туманом, кровь прилила к щекам, дыхание сделалось ровным и глубоким. Жизнь показалась Виктору Денисовичу почти прекрасной.

– А может, в самом деле, все это просто затянувшаяся шутка? Припугнули сукина сына... Может, вообще зря я запаниковал? Вот ведь и оружие в доме имеется...

Он отпер вделанный в стену сейф, достал и любовно погладил новенький увесистый револьвер «Арминий», на который у Виктора Денисовича было оформлено официальное разрешение. Применять оружие ему не приходилось, и даже мысли такой не было, но присутствие револьвера в доме как-то поднимало дух и заставляло чувствовать себя мужчиной. К тому же Меркулов, как всякий мужчина, бывший некогда мальчишкой, просто с ума сходил от вороненых стволов.

Неожиданно в прихожей послышалось пение домофона. Меркулов поднял брови. Странно. Наверное, Сим с Костылем еще не успели отъехать. Меркулов положил револьвер на дно сейфа, вышел, снял трубку. Неразборчивый голос буркнул:

– Я это! Сим. Забыл у тебя...

Что он забыл, Меркулов не разобрал. С досадой нажал на кнопку. Похоже, сегодня он от этого сброда не отделается. Чтобы не отвлекаться и не бегать взад-вперед, отпер входную дверь, ушел в комнату. Сгоряча едва не налил себе третью порцию коньяка за день, но вовремя опомнился. Не следует распускаться из-за внешних обстоятельств. Тебе может быть как угодно плохо, но если ты упустишь поводья, то упадешь в грязь и уже не поднимешься. Меркулов подумал, что пить не будет, а пойдет и лучше запрет сейф.

Скрипа входной двери он не слышал и присутствие в комнате человека угадал только по каким-то едва ощутимым признакам. То ли запахло морозом, то ли легкий шелест коснулся барабанных перепонок. Еще не осознав, что произошло, Меркулов испугался, потому что в любом случае Сим не мог появиться беззвучно, это было не в его характере, да и обстоятельства того не требовали. Или же у него были причины вернуться тихо.

Меркулов резко обернулся. Сейф он так и не успел запереть. На пороге комнаты стоял незнакомый человек в невзрачной куртке и вязаной шапочке, надвинутой на брови, и с холодным интересом разглядывал Виктора Денисовича.

– Кто вы такой?! – выкрикнул Меркулов. Выкрикнул не без труда, потому что у него перехватило дыхание. Он уже догадался, кто это.

Гость поднял руку.

– Спокойно! – с угрозой произнес он. – Все козыри у меня, адвокат. Дверь я запер. Твои кореша укатили. Я стоял у дома и прекрасно слышал, о чем они говорили, когда шли к машине. Одного из них звали Симом. Он отзывался о тебе не слишком лестно. Не буду повторять его выражений, но вообще он мне здорово помог сориентироваться. Значит, ты, адвокат, пригласил каких-то бандюганов, чтобы они обеспечили твою безопасность?

– Да, я их пригласил, – ответил Меркулов, расправляя плечи. – Более того, предупреждаю – если хотя бы волос упадет с моей головы, вас разыщут, и тогда вы, как говорится, позавидуете мертвым! Лучше проваливайте подобру-поздорову!

Незнакомец с грустным видом покачал головой.

– Я не для того столько лет до вас до всех добирался, чтобы вот так просто уйти. Даже не надейся. И не волос упадет с твоей головы. С твоей головы шкура будет сползать клочьями, а ты даже закричать как следует не сможешь. Я тебе не позволю...

– Вы сумасшедший? – спросил Меркулов. – Почему вы меня преследуете? Я вас не знаю. Вы что-то себе вообразили и теперь собираетесь мстить мне неизвестно за что...

– Да все известно, – махнул рукой гость. – И ты меня прекрасно знаешь. Просто усыпил свою совесть и живешь припеваючи. А я... Да, наверное, я сумасшедший. Все, что выпало на мою долю, не способствовало душевному здоровью. Но не будем отвлекаться. Итак, ты меня не помнишь?

– Не помню, – твердо сказал Меркулов. Сердце его заколотилось так, что едва не выскакивало из груди.

– А ты присмотрись внимательно, – посоветовал незнакомец, делая шаг в сторону адвоката. Он был абсолютно спокоен.

«Теперь или никогда, – мелькнуло в голове у Меркулова. – Это же точно одержимый какой-то! Псих! Наверняка при нем орудия убийства и пыток. Суд меня оправдает».

Виктор Денисович не собирался присматриваться к физиономии маньяка, личность этого сумасшедшего его совершенно сейчас не интересовала. Ему отчаянно хотелось уцелеть.

Меркулов быстро повернулся, сунул руку в сейф и выдернул оттуда револьвер. Он не слишком хорошо управлялся с оружием, но тут ему удалось сразу взвести курок. Закусив губу, он ткнул дуло в сторону ненавистного ему человека в дурацкой шапочке и выстрелил.

Куда попала пуля, он не успел понять, потому что его противник мгновенно тоже выхватил что-то из кармана, и в комнате грохнул второй выстрел. Меркулов почувствовал сильнейший удар под ложечку – сильнее которого он не получал в своей жизни – и у него потемнело в глазах. Все вокруг стремительно мчалось куда-то, точно подхваченное черным вихрем. «Вот, значит, как бывает...» – успел подумать адвокат и, выронив револьвер, повалился лицом в ковер.

Гость быстро подошел к нему, носком сапога повернул голову Виктора Денисовича.

– Готов! – пробормотал он с досадой. – Искренне жаль! Но таков расклад, ничего не поделаешь. К тому же он, гад, кажется, подстрелил меня. Нужно убираться отсюда. Этот отделался легко. Значит, другому будет хуже.

Он сунул в карман пистолет и, держась за простреленное плечо, быстро и бесшумно зашагал к двери.

Глава 12

– А ты знаешь, кто такой этот Константин Михайлович Чижов? – вдруг спросил полковник Крячко, когда Гуров рассказал ему о результатах своей поездки на Кавказ. – Он проходил свидетелем по одному делу, связанному с угоном иномарок. Его бывшие сотрудники сколотили банду, которая угоняла дорогие иномарки. Благо, что база данных у них была неплохая. Мы этим делом, естественно, не занимались, но шум тогда был большой, и я запомнил фамилию. К тому же я тогда прикидывал, не поменять ли мой заслуженный «Мерс» на что-нибудь новенькое, но когда увидел, как страдают владельцы дорогих тачек, тут же и передумал...

– Постой-постой! – оживился Гуров. – В самом деле! А я-то думаю, откуда мне известна эта персона? Все время крутилось что-то в мозгу. Значит, это крупный торговец машинами? Но вот что странно – его фамилия присутствует в материалах журналиста, но ее нет в списке, который нам подсунули. Зато в списке есть фамилия человека, который исчез много лет назад. Эта шарада требует немедленного решения. Я еще там на месте отправил запрос в Новохоперск Воронежской области – что им известно о судьбе гражданина Титаева. А вдруг?

– Так надо теперь во все стороны запросы рассылать, – заявил Крячко. – У нас теперь подробные данные на всех людей из списка как-никак имеются...

– Да уж, к сожалению, не во все стороны, – нахмурился Гуров. – Осталось у нас всего ничего. Хаматов из Ленинграда, Захарчук из Можайска, да Меркулов, уроженец города Калинина. Вот ты этим и займись. Причем постарайся добыть сведения поскорее. Кроме письменного запроса, связывайся по телефону, по электронной почте, как угодно, лишь бы был результат. А господина Чижова, который отчего-то не попал в список, я навещу лично. Роятся у меня в голове мысли по поводу такой странной дискриминации – вот и проверю их, как говорится, не откладывая на завтра. Только сначала доложу Петру о результатах командировки, а то неудобно начальство на голодном пайке держать... А ты действуй! А то у нас в конце концов, кроме самого списка, ничего не останется.

Генерал Орлов находился в кабинете один – он пил чай с лимоном и просматривал свежую газету. Увидев на пороге Гурова, генерал просиял и, отложив газету в сторону, поднялся и пошел ему навстречу.

– Ну как съездил? – крепко пожимая полковнику руку, спросил Орлов. – По глазам вижу, что есть результаты. Что узнал?

– Была лет двадцать назад такая почти декоративная воинская часть в маленьком городке, – сообщил Гуров. – Просуществовала недолго, быстро была расформирована, служба в ней была не бей лежачего, и служили там, в основном, сынки людей, имеющих кое-какие связи и возможности. Ну, как сказали бы тогда, руководителей среднего звена. И вот в эту теплую компанию затесался, видимо, по недосмотру или еще по какой-то причине обыкновенный парнишка из провинции. Есть подозрения, что он единственный в этой благословенной части испытал прелести дедовщины, а потом в один прекрасный день исчез вообще. Темная история.

– Но по твоему лицу вижу, что просвет в ней все-таки намечается, – сказал генерал. – Говори, что еще узнал.

– Узнал все биографические подробности рядовых, служивших в этом городке. Во-первых, полное совпадение списка с тем списком, что преподнесли нам. За исключением единственной фамилии, которой в нашем не оказалось. Чижов, московский крупный автодилер. У меня ощущение, что нет его в списке только потому, что это он список нам и подсунул. Его люди. Видимо, Чижову тоже угрожали, и он, в отличие, скажем, от Романова или Трунина, понял, в чем дело, откуда исходит опасность, и решил обратиться к нам за помощью. Но обратиться так, чтобы имя его осталось нам неизвестным. Он просто подсказывал нам направления, в которых нам следует работать. Но, к сожалению, он не помнил точных паспортных данных своих «однополчан». Что вспомнил, то и сообщил. Я сейчас поеду к нему в офис. Думаю, что глаза в глаза он не станет отпираться. А если станет, то я его так тряхану, что он месяц заикаться будет.

– Ну ты поосторожнее! – предупредил Орлов. – Эти богатенькие, сам знаешь, какие нежные. Мигом побежит с жалобой.

– Не побежит! – заявил Гуров. – А нам церемониться уже некогда. У нас в списке, кроме Романова с Труниным, в живых осталось всего трое – Хаматов из Ленинграда, Захарчук из Можайска и Меркулов из Калинина.

– Как ты сказал? – вдруг заинтересовался генерал. – Меркулов? Из Твери?

– Ну да, только, когда он родился, в 1966-м город еще назывался Калинин. А что?

– Как имя-отчество у твоего Меркулова? – пробормотал Орлов и потянулся за газетой.

– Виктор Денисович его имя-отчество, – настораживаясь, ответил Гуров. – Да в чем дело?!

Генерал нацепил на нос очки, с хрустом развернул газету и прошелся пальцем по испещренной черными полосами строк странице.

– Вот! – торжествующе провозгласил он. – Криминальные новости нашего региона. Вчера в Твери ночью в своей квартире застрелен известный адвокат Меркулов Виктор Денисович. Правоохранительные органы считают, что убийство может быть связано с профессиональной деятельностью погибшего... Ну как тебе такая новость? На ловца и зверь бежит?

Гуров с полминуты потрясенно молчал, а потом сказал упавшим голосом:

– Вот так попали, на ровном месте, да мордой об асфальт! А я Крячко дал задание запросы поскорее сделать. А мы опять опоздали! Есть, конечно, шанс, что это другой Меркулов, но мне в такое совпадение почему-то слабо верится.

– Ну почему слабо? – возразил генерал. – Насколько я помню, прежние свои жертвы убийца перед смертью истязал, а тут застрелен, и все!

– Ладно, идти надо! – решительно сказал Гуров, вставая. – Пока всех не перебили. А насчет мучений я вот что думаю. Если он поймет, что мы близко, он постарается оставшихся перещелкать и все. Может быть, он уже все понял. Так что у нас с ним теперь финишная прямая.

– Похоже на то, – согласился Орлов. – Ну так поднажми! Как полагаешь, есть у нас шансы не опозориться окончательно?

– Шансы всегда есть. Времени вот маловато, – вздохнул Гуров. – Слишком долго мы в темноте бродили. Да и сейчас не совсем ясно, кто мстит и за что мстит. Надеюсь, Чижов мне что-нибудь растолкует...

В главном офисе крупного автомобильного дилера Гурова встретили предупредительные молодые люди, которые сразу же мягко, но уверенно взяли его в оборот и стали наперебой расхваливать новые модели четырехколесных лакированных красавцев, предлагая самые выгодные кредиты и списки. Перед Гуровым веером были разложены глянцевые проспекты с заманчивыми картинками, а самый бойкий молодой человек сообщил, что Гуров хоть сию минуту может попробовать любую из предложенных моделей в деле.

– Достаточно только проехать в один из наших салонов, – проворковал он. – Доставка за наш счет.

– Молодые люди! – строго сказал Гуров. – Меня не интересуют автомобили. Меня интересует ваш начальник, Константин Михайлович Чижов. Он на месте?

Озадаченные молодые люди сразу потеряли к Гурову интерес и просто махнули в сторону двери, за которой должен был находиться их начальник. Гуров отправился туда, а бодрые продавцы дорогого товара мгновенно куда-то попрятались, как пауки, поджидающие следующую жертву.

За указанной дверью Гуров начальника не обнаружил. Там находилась всего лишь комната секретарши, весьма импозантной платиновой блондинки в платье стального цвета. Она вся была изящная, гладкая, отливающая металлом, и глядя на нее, сразу же хотелось приобрести автомобиль. Гурова она встретила любезной улыбкой и поинтересовалась, чем может ему помочь.

Гуров улыбнулся ей в ответ и сказал, что помогать пришел как раз он.

– Так и передайте Константину Михайловичу, – сказал он. – Мол, Лев Иванович Гуров пришел, чтобы помочь.

Заинтригованная металлическая девушка заморгала длинными воронеными ресницами. Широкоплечий улыбчивый мужчина с посеребренными висками не произвел на нее впечатления.

– Это очень необычно! – пропела она, вставая. – Если не возражаете, я лично передам вашу просьбу Константину Михайловичу...

Не сводя с посетителя глаз, она проскользнула в следующую дверь с явным намерением предупредить хозяина о неоднозначной ситуации. Но дальше произошло то, чего Гуров не ожидал. Из кабинета начальника вслед за блондинкой вышел крупный, круглолицый мужчина лет тридцати с небрежными манерами. Он с глубоко спрятанной насмешкой посмотрел на Гурова и сказал, сохраняя внешнюю вежливость на все сто десять процентов:

– Здравствуйте! Константин Михайлович, к сожалению, сейчас очень занят. Может быть, я смогу вам чем-то помочь?

Своей громоздкой тушей он недвусмысленно перекрывал проход в кабинет начальника, явно не собираясь никуда отступать. Секретарша тем временем порхнула опять на свое место, страшно довольная тем, что отдала странного клиента на попечение сильного пола.

Кто это был – охранник или заместитель, было пока непонятно, но Гуров стоял со здоровяком нос к носу и с каждой секундой все больше убеждался, что видел этого человека не так давно и даже имел с ним весьма тесные отношения. Настолько тесные, что после них даже остались следы на его брюках. Через пять секунд Гуров уже не сомневался – это был тот самый тип, что возил его по асфальту, пока второй подбрасывал в машину список. Дальнейшие действия Гурова проходили практически на полной импровизации.

– Опять вы со своей помощью! – с улыбкой повернулся Гуров к секретарше. – Предупредил же – это я пришел помочь. А вы опять за свое...

Он неожиданно и резко повернулся, ударив снизу охранника в челюсть и вложив в этот удар всю имеющуюся у него силу. Здоровяк, который, несомненно, узнал Гурова с самого начала и заранее ощущал свое физическое превосходство, не ожидал нападения. Удар он пропустил самым позорным образом. Кулак Гурова припечатал его снизу, точно сработавшая катапульта. Зубы парня клацнули, его тяжелое тело оторвалось от пола и рухнуло на паркет. Грохот был такой, словно уронили рояль. Приземлившись на задницу, охранник еще попытался восстановить равновесие, но только еще больше потерял его и упал назад, ударившись затылком о полированную дверь.

Грохот в приемной напугал Чижова, и он уже сам выскочил из кабинета. Зрелище, которое открылось его глазам, заставило его окаменеть – едва не плачущая секретарша, помощник в нокауте и любезно улыбающийся Гуров, по-свойски кивнувший ему вместо приветствия, – это было впечатляюще.

Секретарша все порывалась что-то сказать, но из ее горла вырывались одни всхлипы. Зато ожил нокаутированный. Он кое-как сумел сесть и виновато пробормотал, щупая челюсть:

– Я просто не ожидал, шеф... Он меня врасплох...

– Меня тоже недавно застали врасплох, – вежливо сказал Гуров. – Во дворе собственного дома, представляете?

– Константин Михайлович, вызвать милицию? – обретая, наконец, голос, пролепетала секретарша.

Чижов ожег ее мрачным взглядом, заставив замолчать, и обернулся к Гурову.

– Ну заходите! – сказал он.

Вслед за хозяином Гуров зашел в кабинет. Тот плотно закрыл дверь и указал Гурову на кресло.

– Прошу садиться. Надеюсь, меня вы по мордасам хлестать не будете? Было время, я любил помахаться, но давно уже потерял форму. Да и признаться, чувствую себя не совсем здоровым.

– А вы, похоже, не сомневаетесь, что заслуживаете оплеухи, Константин Михайлович? – с интересом сказал Гуров.

– Философски говоря, все мы ее заслуживаем, – невеселым голосом произнес Чижов. – Все без исключения.

– Вообще-то в философии я не силен, Константин Михайлович! – сказал Гуров, усаживаясь в кресло. – И пришел поговорить о конкретных вещах. Но что касается оплеух, то мое мнение такое – ваш секретарь или охранник, или черт его знает, кто он такой, получил от меня за дело. Может быть, и не слишком красиво вышло, но в следующий раз пусть подумает, прежде чем на милиционера кидаться... Кстати, как его зовут? Может быть, еще придется уголовное дело заводить.

– Не надо уголовного дела, – сказал Чижов. – Лешка это Пьяных. Верный человек. Это я его попросил передать вам записку. Он ради меня в огонь и в воду. Так что вы уж лучше со мной разбирайтесь. Все на себя возьму.

– Ну и отлично. Я тоже предпочитаю разбираться с начальством, а не со стрелочниками. А с вами, кажется, у нас разговор налаживается? Что же, это очень разумно с вашей стороны. Если мы установим взаимопонимание, то, возможно, обойдемся и без оплеух. Хотя, если откровенно, руки у меня так и чешутся. Вы хотя бы в курсе, сколько уже человек из вашего списка погибли? А ведь люди могли жить, если бы вы толком все рассказали, дали нам их адреса и прочее...

– Не мог я вам дать никаких адресов, – хмуро буркнул Чижов. – Нет их у меня. Я удивляюсь, как вы меня так быстро разыскали...

– Да почти без усилий, – ответил Гуров. – Правда, пришлось съездить в город Архиповск...

– Вы там были?! – встрепенулся Чижов и с некоторым испугом уставился на Гурова. – И что вам там сказали?

– Знаете, Константин Михайлович, давайте все-таки поменяемся ролями, – медленно произнес Гуров. – Это я пришел сюда задавать вопросы. Лучше ответьте, с какой стати вы вдруг вздумали сунуть мне этот листок с фамилиями своих сослуживцев? Откуда узнали, что вам и прочим грозит опасность? Откуда узнали про то, что я занимаюсь этим делом? Выкладывайте все!

– Про вас узнать несложно, господин полковник, если имеешь кое-какие знакомства в органах. А таковые имеются, потому что сами представляете, сколько ваших двинуло в охранные агентства да в телохранители. А список я вам подготовил на основании того, что осталось в памяти. Хотел дать хоть приблизительное направление поисков. Как видите, мое вмешательство оказалось кстати. За недоразумение извините.

– Вы всегда помогаете милиции или это был особый случай?

– Понимаю, на что вы намекаете. Мне тоже угрожали. Даже более того, меня хотели убить. Но мне повезло. Меня отбили. Вот Лешка и отбил.

– Даже так? Тогда непонятен дефект вашей памяти. Отчего-то фамилии Чижова не оказалось в списке, не обратили внимание?

– Да, я не решился вписать свою фамилию, – после короткой паузы сказал Чижов. – На то были свои причины.

– Интересно было бы послушать. Почему-то фамилию пропавшего без вести Титаева вы в список внесли, а свою забыли.

– Потому что пропавший без вести Титаев, – исподлобья глядя на Гурова, – скорее всего, и есть тот человек, который убивает ребят.

– Почему вы так решили? Есть для этого какие-то основания?

– Оснований, может быть, и нет, но больше ничего подходящего мне в голову не приходит. Только та старая история могла обернуться таким дурдомом.

– Может быть, все-таки расскажете, в чем дело? – уже с некоторым раздражением спросил Гуров. – Не размазывайте кашу по тарелке! Вам все равно придется рассказать все – не здесь, так в кабинете следователя.

– Я понимаю, но это нелегко, – серьезно сказал Чижов. – Грехи молодости – вещь неподъемная. Честно говоря, была у меня надежда, что вы успеете найти этого душегуба, не добравшись до меня. Но все вышло наоборот. Он гуляет, а я... Вообще-то я навел справки – в этом деле будет учитываться срок давности, и скорее всего, официально мне ничего не грозит. Но в моральном плане... Может пострадать мой бизнес. Да и вообще... Желтая пресса наверняка раздует эту историю, представит меня эдаким чудовищем. Ну да теперь уже ничего не исправишь! Раз уж вы на меня вышли, придется сознаваться. Только поймайте этого мстителя. При всем его благородстве ему-то срок грозит реальный и пожизненный.

– За что он вам мстит? И почему все-таки вы уверены, что мстит именно пропавший Титаев? Вы знали, куда он пропал?

– Да ничего я не знал! – с глубокой досадой ответил Чижов. – Это была злая шутка. У нас была спевшаяся команда. Как говорят теперь, мы все были продвинутые парни. Из хороших семей, со связями. Вот только от армии тогда отмазаться эта прослойка не могла так же легко, как сейчас. Но пристроить сына в хорошую часть иногда удавалось. Мы все были практически одногодки, примерно равного интеллекта и положения люди, прекрасно ладили, быстро нашли общий язык... А тут прислали этого убогого... Это был противный, скользкий тип, можете мне поверить. Стукач и гнида по складу характера. Он даже за себя постоять не мог, только угодливо улыбался. Его все возненавидели сразу же. Он не вызывал других чувств, понимаете? А мы все-таки были молодые, ума-то особого не было. Скидку на молодость сделайте, и все станет понятно... Одним словом, гоняли мы его. Дедовщина, короче.

– Может быть, назовем вещи своими именами? – жестко сказал Гуров. – Вы, старослужащие, подвергали своего товарища постоянным издевательствам, унижали, били – так?

Чижову было неприятно говорить это, но он все-таки сказал, не отводя глаз:

– Так. Ну и что? Это что, повод для того, чтобы зверски убивать? – с вызовом спросил Чижов. – Вы, как законник, кажется, должны улавливать разницу между степенью тяжести наказания за тот или иной проступок.

– Но вы-то не убиты! – воскликнул Гуров.

– Он избивал меня связанного по рукам и ногам! – запальчиво сказал Чижов. – Беспомощного спящего человека. И обещал прикончить самым мучительным способом! За свое спасение мне не вас нужно благодарить, между прочим, а счастливый случай и своих друзей!

– Друзья – это хорошо, – заметил Гуров. – Но враги больше влияют на нашу жизнь. Особенно вот такие, пришедшие из прошлого. Но я до сих пор никак не пойму одной вещи – что же произошло в конце концов с рядовым Титаевым? Официальная версия – пропал без вести. Признаться, я уже совсем решил, что ваша банда довела его до самоубийства. Но судя по нынешним событиям, он вернулся. Значит...

– Ни до чего мы его не доводили, – злым голосом сказал Чижов. – Это была просто шутка. Жестокая, согласен, но, в принципе, абсолютно безопасная... Там, где мы служили, иногда появлялись небольшие грузовые суда. Это были такие грязные закопченные ржавые посудины, которые возили вдоль побережья всякую дрянь – железный лом, дешевое вино в бочках, сушеную рыбу... По-моему, эти ребята имели проблемы с береговой охраной и с погранцами. Во всяком случае, они старались вставать на рейде поближе к вечеру и тогда же проводить погрузку. С кем они делали дела, я не знаю, но мы с этими мужиками нашли общий язык. Они нанимали нас в качестве грузчиков. Расплачивались вином, а не деньгами. Им было выгодно, и нам хорошо. Про эти ночные работы мы, естественно, помалкивали. Зачем рубить сук, на котором сидишь? Между собой мы, конечно, обсуждали, куда идут и кому предназначаются ящики и бочки, которые мы грузим. Предположения были самые фантастические, но точно мы этого так никогда и не узнали. Думали даже тайком прокрасться на судно, дождаться, пока отчалит, и посмотреть, куда оно заплывет. Но на это никто так и не решился, все-таки разум до конца не потеряли. А потом кому-то из нас однажды пришла в голову мысль – отправить в такое плавание этого малахольного Титаева. Идея пришлась всем по вкусу. Нам казалось, что ничего особенного с ним не случится. Сплавает вдоль побережья, увидит новые края, расширит свой кругозор... Так мы рассуждали тогда. Ну, понимаете, сопляки, по сути дела, о последствиях никто не задумывался. В общем, однажды мы этого придурка напоили, приволокли на берег и погрузили на это самое корыто вместе с прочим грузом. Просто запихали в подходящий ящик, на лодку, и все. Кто там считал эти ящики? А потом он пропал. И главное, этого капитана и это судно мы больше так ни разу и не увидели. Штормов вроде не было, и про кораблекрушения в этом районе мы не слышали. В общем, успокоились, но договорились помалкивать. Его же как дезертира хватились, искать начали, нас всех допрашивали. Но мы твердо держались – был здесь, а когда исчез и куда пошел, неизвестно. Замкнутый, мол, был человек, скрытный, даже в комсомоле не состоял. По-моему, погранцы для себя решили, что Титаев за кордон подался. Там потом такой слух прошел, что кое-кто на тех суденышках контрабандой промышлял и даже в Турцию ходил. В общем, мы пришли к выводу, что если и в самом деле отправили этого недалекого за границу, то нас по головке не погладят, и договорились молчать. А тут и дембель подошел, тут уж вообще не до того стало. Все разбежались. Пообещали переписываться, конечно, встречаться, но так ни разу, по-моему, никто ни с кем и не встретился. Возможно, тот случай тоже свою роль сыграл. Мы же вроде как соучастники получались, а такое вспоминать кому приятно? Тем более, когда уже взрослеешь, семью заводишь, дело свое...

Чижов старался говорить веско, уверенно, как человек, обладающий большим жизненным опытом, но взгляд, который он вдруг украдкой бросил на Гурова, ясно показывал, что Чижов боится, что он смертельно напуган.

Совесть его не тревожила, он просто не был на сто процентов уверен – распространяется ли на его преступление срок давности, и не может ли Гуров пустить в ход какие-то рычаги, чтобы Чижовым занялись судебные инстанции. Такой вариант, естественно, совершенно не устраивал бизнесмена, и дело было вовсе не в репутации, как он говорил. Дело было в том, что он опасался сбоев в работе своих дилерских контор, падения прибылей, возможных осложнений со многочисленными контролирующими организациями. Вот чего он боялся по-настоящему, а не того, что может лишиться репутации. Вряд ли и до сих пор его репутация была такой уж безупречной. Хотя под судом он не был, это точно.

Все это промелькнуло в голове Гурова в один миг, но он не стал говорить Чижову о своих мыслях. Он только сказал ему:

– Итак, если подытожить вашу исповедь, то получается, что во время службы в армии вы совместно со своими товарищами опоили человека, запихали его в ящик и отправили с неким неизвестным судном неизвестно куда. Практически подвергли этого человека смертельной опасности.

– Получается, так, – твердо сказал Чижов. – Я говорю об этом откровенно, не пытаясь себя выгородить.

– Да, после того, как я вас сам нашел, – заметил Гуров. – Нет, Константин Михайлович, вы положительно заслуживаете оплеухи. Уж извините меня за такую непосредственность, но мне странно слышать, что столько лет вы помалкивали о судьбе человека, у которого, между прочим, были родители, родственники, любимая девушка... Сделав одну подлость, вы затем совершили еще одну, теперь вы снова поступили как законченный эгоист, и все эти ваши поступки повлекли за собой тяжкие последствия. Вы мне тут сказали, что все вы были из хороших семей. Но мне представляется, что в ваших семьях далеко не все было ладно, раз все вы оказались подлецами и трусами. Что-то родители в вашем воспитании упустили, а жаль. Честно говоря, жаль мне и того, что наказания вы, по-видимому, действительно, никакого не понесете. Я мог бы предъявить иск вашему Алексею за нападение на милиционера, но не стану этого делать, отвечать должны не шестерки, а главари. К сожалению, наказать вас теперь можно только тем беззаконным способом, который выбрал неизвестный убийца. Но тут наши с ним пути расходятся. Поэтому дальше я не буду читать вам мораль, а буду задавать вопросы. Вы узнали человека, напавшего на вас? Это был Титаев?

Гуров говорил резким официальным тоном, глядя прямо в глаза Чижову, и тот, смутившись, опустил голову, мгновенно забыв те возражения, которые он мысленно подготовил.

– Я не могу утверждать, что это был Титаев, потому что этот человек не был похож на того придур... на того парня, которого мы... Ну, в общем... Может быть, какое-то незначительное сходство... И потом, он говорил о таких вещах, о которых больше никто говорить не мог. Да, пожалуй, какое-то сходство было. Теперь я припоминаю, что меня все время беспокоило его лицо. Дело в том, что этого человека взял на работу Алексей Пьяных. Да-да, он пришел наниматься в нашу фирму. Представил какую-то рекомендацию, произвел неплохое впечатление. Алексею он понравился. А я полностью доверяю ему в вопросах набора второстепенного персонала. Потом мы выехали на природу. Поохотиться. И этот тоже был там. В общем, все произошло ночью, когда все заснули. Я чудом остался жив. До сих пор вот отбитые внутренности дают о себе знать. А он ушел. Мы пытались найти его по тем данным, которые он предоставил в отдел кадров, но они, разумеется, оказались подложными. И тогда я понял, что он вернется, и мы можем с ним своими силами не справиться. Если это Титаев, то он изменился совершенно. Это уже не тот слизняк, пнуть которого ничего не стоило. Это просто какой-то... дьявол! Кстати, вам не кажется, что если эта перемена имела место, то он должен еще и спасибо нам сказать?

– Молитесь, чтобы он все-таки не успел сказать вам это спасибо, – сухо ответил Гуров.

Глава 13

– На работу к Чижову он устроился под фамилией Красильников, – рассказывал Гуров. – Владимир Игоревич Красильников, шестьдесят четвертого года рождения. Вот фотография из его личного дела. Он действительно выглядит на тот возраст, который указал в автобиографии, но я попросил наших экспертов сверить фотографии Красильникова и молодого Титаева – те заявили, что можно говорить о девяностопроцентном сходстве. На сто процентов не тянет, потому что фотографии не слишком качественные. Но они уверены, что это один и тот же человек. Да из произошедших событий такой вывод напрашивается сам собой. Не представляю, кто еще стал бы мстить этим архаровцам, кроме самого пострадавшего. Судя по всему, он выжил, но затаил такую ненависть...

– Не слишком ли велик срок для того, чтобы сохранить такую ненависть? – недоверчиво спросил генерал Орлов. – Все-таки больше двадцати лет прошло.

– А мы не знаем, что случилось с Титаевым за эти двадцать лет, – сказал Гуров. – А случилось, видимо, такое, что не позволило ему забыть обиду. Он сумел разыскать своих обидчиков и расправился с ними так согласно своим представлениям о справедливости.

– Слава Богу, не со всеми, – вставил полковник Крячко. – Иначе мы бы сейчас выглядели совсем бледно.

– Твоя правда, – сказал Гуров. – Но меня в этой истории больше всего печалит, знаете что?

– Неужели что-то печалит? – саркастически спросил Орлов.

– Очень! Ведь практически ни один из этих девяти человек по-настоящему не вспомнил о страшном поступке, который совершил в молодости. Не пошел, не покаялся, не предпринял попыток что-то исправить. Они все постарались все как можно скорее забыть. И даже когда речь пошла об их шкуре, никто из них не смог вспомнить своей вины. За исключением Чижова. Как ни странно, этот оказался наиболее совестливым. У него, по крайней мере, что-то отложилось в памяти, и он единственный, кто сориентировался в ситуации. Правда, назвал я его совестливым с огромной натяжкой. Просто не подобрал более подходящего слова.

– Хорошо, с моральным обликом этих людей все ясно, – сказал генерал. – Но мы не инженеры человеческих душ. Нам нужны факты. Ты сумел разыскать тех, кто оставался в списке? А следы Красильникова обнаружены?

– С теми, кто остался у нас в живых, дело обстоит следующим образом, – стал объяснять Гуров. – Трунин и Романов по-прежнему находятся в больнице, но охрана около них усилена. Не думаю, что сейчас им угрожает опасность. То же самое и с Чижовым. Кроме собственной охраны, которая следит за каждым приближающимся к Чижову человеком, я предоставил ему двух оперативников из нашей команды. Убийца обещал Чижову вернуться, а такие обещания волей-неволей приходится воспринимать всерьез. Однако и с этой кандидатурой сейчас все более или менее благополучно. Остаются в списке Хаматов, уроженец Ленинграда, и Захарчук из Можайска. По поводу Хаматова нам уже можно не беспокоиться. Сказать, что с ним тоже все благополучно, язык не повернется – лет семь назад он погиб в горячей точке и похоронен там же, на Кавказе. Эти данные получены из министерства обороны. То есть по крайней мере один из девяти избежал встречи со своим прошлым. Таким образом, остается один Захарчук. Мы делали запрос в Можайск, но ничего утешительного оттуда не получили. Отец гражданина Захарчука Владимира Матвеевича, 65-го года рождения, двадцать лет назад был в городе уважаемым человеком, редактировал партийную газету. Сына, однако, от армии отмазать не смог или не захотел. Тот отслужил, как получилось, вернулся домой, поступил в институт, бросил, поступил в другой. Характеристики у него самые отвратительные. Он пьянствовал, буянил, попадал в милицию. Пока был в силе отец, все ему сходило с рук, но потом в стране начались перемены, отец потерял место редактора, КПСС уже не имела силы, и все в жизни Захарчука перевернулось. Отец умер от инфаркта, сам он остался без работы и учебы, перебивался случайными заработками, сильно пил, дважды попадал под суд за мелкое хулиганство. Потом продал отцовскую квартиру и пропал. Что с ним сейчас, где он, никто не знает. Такие вот метаморфозы человеческих судеб на бурном политическом фоне.

– Так! Значит, список наш подходит к концу... – проговорил генерал Орлов, с озадаченным видом вертя в руках шариковую ручку. – Кроме тех, кто уже пострадал, у нас обнаружился еще один покойник, слава Богу, не наш, и некий кандидат в бомжи по фамилии Захарчук. Как полагаешь, этого мститель тоже будет искать?

– Думаю, этот человек не холодный рационалист, – ответил Гуров. – Это человек, одержимый идеей-фикс, по сути дела, маньяк. Поставленную задачу он будет выполнять во что бы то ни стало. Вряд ли его интересует социальное положение его жертв. Он видит в них служителей зла и карает их по своему разумению. Поэтому полагаю, что нам со Станиславом Крячко необходимо выехать в Можайск, определиться на месте. Вполне возможно, мститель тоже туда подался. Здесь ему пока ничего не светит, здесь он выдержит паузу. И Захарчук для него сейчас очень удобная мишень, до которой не так сложно добраться. Если Захарчук находится на дне социальной лестницы, то даже его смерть мало кого заинтересует.

– Я еще спросил про следы Красильникова! – напомнил Орлов.

– Да нет никаких следов! – с досадой сказал Гуров. – Устроился он на работу по подложным документам. Адрес, который сообщил в отделе кадров, – фальшивый. Между прочим, даже отпечатков пальцев его нам раздобыть так и не удалось.

– Ну что же, поезжайте! – задумчиво произнес генерал. – Раз на след не напали, значит, ройте землю дальше. Хотя лично у меня возникают сомнения, станет ли маньяк шататься по можайским задворкам, но все равно поезжайте. Только еще раз проверьте, насколько надежна охрана здесь. Если он нас перехитрит еще раз...

– Он может, – кивнул Гуров. – Этот человек очень ловок. Как он ушел в Брянской области от военных! На их собственном снегоходе, ночью, через лес! Сумел сесть на проходящий товарняк и скрыться! Он хорошо подготовился. Но мы сейчас тоже не совсем безоружны. По крайней мере, картина теперь во многом прояснилась.

– Толку от этой картины, – проворчал Орлов, – если мы все равно не знаем, где сейчас этот Красильников или Титаев. Даже имени его нынешнего не знаем!

– Да, у себя на родине он давно считается погибшим, – подтвердил Гуров. – Там вообще мало кто теперь помнит о таком человеке, Сергее Титаеве. Родители его умерли, братьев и сестер не было. Если это он вернулся, то, собственно, возвращаться ему тоже было некуда. Это обстоятельство тоже могло подогреть его ненависть. Полагаю, что осел он в Москве. Все-таки тут родилось большинство его врагов. Кроме того, здесь легче спрятаться и легче раздобыть информацию. Несомненно, этого человека нужно искать в Москве, но вряд ли есть определенное место, где он обретается. Скорее всего, он постоянно меняет места своего обитания. Сегодня прячется в одной норе – завтра в другой. Вся его жизнь подчинена единственной цели. Чем ближе он к этой цели, тем легче нам будет его поймать, но вот удовлетворения от этого успеха мы уже не получим.

– Да уж о каком удовлетворении тут говорить! – сердито воскликнул Орлов, взмахивая руками. – Побойся Бога! Нам хотя бы без новых трупов закончить дело.

– Я просто не нашел более подходящего слова, – объяснил Гуров. – Вообще, должен сказать, что такого неудовлетворения я давно не испытывал. Не уверен даже, что мне хочется поймать убийцу. Это очень необычное чувство, поверь мне!

– Да уж! Постарайся этого нигде больше не говорить, – буркнул генерал. – Проверьте еще раз, как тут организованы меры безопасности, и отправляйтесь в Можайск. Город небольшой, все там на виду, и если Красильников-Титаев туда добрался, вы его возьмете. Только не порите горячку.

– Горячку мы пороть не будем, – пообещал Гуров.

Они с Крячко, действительно, не стали спешить и тщательно проверили всех, кто уцелел после нападения убийцы. Убедившись, что меры безопасности соблюдаются неукоснительно, они, наконец, выехали в Можайск на личной машине Гурова.

На место прибыли уже к концу рабочего дня. Но Гурова это время устраивало, потому что он намеревался собрать информацию среди бывших соседей Захарчука. Такая информация могла дать то, чего не могли дать сухие строки официальных ответов. Конечно, следовало делать скидку на время. Прошло немало лет после смерти старшего Захарчука, да и после того, как его сын продал отцовскую квартиру, прошло уже лет шесть. Наверняка многие уже не помнили, кто жил в этой квартире раньше. Многие умерли, многие переехали. И все равно Гуров рассчитывал на удачу. Что бы ни случилось в жизни, рано или поздно человек приходит к родному дому, даже если тот ему уже не принадлежит. Только для того, чтобы посмотреть на него и погоревать о том, что он потерял. Наверняка и Захарчук давал о себе знать. Возможно, новые хозяева квартиры как-то связаны с ним, размышлял Гуров. Лишь бы Титаев их не опередил.

Гуров был уверен, что они имеют дело с тем самым человеком, над которым глумились много лет назад благополучные сытые ребята. Кто-то другой вряд ли мог так близко к сердцу принять эти давние события. Во всяком случае, Гуров не мог себе представить такую ситуацию. С такой одержимостью мог действовать один-единственный человек на свете. Значит, Титаеву все-таки повезло, и он остался жив. Но судя по всему, жестокая шутка, которую с ним сыграли, перевернула всю его жизнь, лишила его обычных радостей и надежд.

Возможно, в свое время улица, где стоял прежний дом Захарчука, относилась к престижному району, но теперь пятиэтажки, которые там стояли, казались серыми и тоскливыми.

Снега на тротуарах было порядочно. Похоже, дворников здесь или вообще не было, или работали они через день спустя рукава. Гуров сверился еще раз с записью в своем блокноте и решительно двинулся к двери первого подъезда ближайшей пятиэтажки, которая была распахнута настежь, несмотря на то что на улице был заметный морозец.

Вместе с Крячко они поднялись на второй этаж по обшарпанной, заплеванной лестнице. Гуров остановился перед дверью пятой квартиры и обернулся к другу.

– Вот это и была квартира Захарчуков, – сообщил он. – В армию Владимир Захарчук уходил именно отсюда. И пришел сюда. Давай-ка мы начнем поиски отсюда.

Он позвонил. Через некоторое время в прихожей что-то грохнуло, будто уронили шкаф, потом защелкали запоры, дверь отворилась, и на Гурова с Крячко уставилось плоское лицо мужчины средних лет, лысоватого и неопрятного. Он был одет в линялые брюки и майку с высохшим пятном на боку. Челюсти его механически пережевывали что-то, от него пахло водкой. За спиной у мужчины вертелся мальчишка лет десяти с выражением жгучего любопытства на лице. Еще дальше на полу валялись большие деревянные лыжи – видимо, это они только что и упали. В глубине квартиры плакал грудной ребенок.

– Ну, здорово! – равнодушно, и в то же время развязно произнес мужчина. – Дверью ошиблись, что ли? У меня, мужики, время ужина, так что быстро определяйтесь, чего надо!..

– Извините, что не вовремя, – сказал Гуров. – Но у нас важное дело. Вот мое служебное удостоверение. Хотелось задать вам несколько вопросов.

Хозяин квартиры мигом проглотил кусок и разом сник. Он с раздражением оглянулся на цепляющегося за штаны мальчишку и сказал невнятно:

– Это... Милости просим, конечно... Но если вы насчет того масла, то моей вины тут, можно сказать, и нету. Это грузчики шалят, а чуть что, сразу виноват Придонов! А я ни сном, ни духом, клянусь!

«На ловца и зверь бежит, – усмехнулся про себя Гуров. – Ненароком вышли на какое-то преступление. Расхищение капиталистической собственности. Похоже, этот Придонов в нем участвует. И уже почти сознался».

– Вы в магазине работаете или на пищекомбинате? – поинтересовался он вслух. – Впрочем, нас не это сейчас интересует, успокойтесь.

– А что же вас интересует? – еще более подозрительно спросил хозяин и замахал руками на парнишку, который все еще терся в коридоре. – Дрова убери! Слышишь, что сказал? Убери на хрен лыжи! Десять раз тебе говорить надо?.. Вот видите, оболтус? Накорми, выучи, штанов одних снашивает... Дочь еще вот старшая с мальцом у нас живет... Хахаль ей мальца заделал и в далекие края подался, а мы расхлебывай!.. Все жрать просят. А работаю я, можно сказать, один! Один работаю, а зарплата на всех. А какие теперь зарплаты – надо рассказывать? Не надо? А чего же вам надо-то?

– Может быть, мы пройдем в дом? – улыбнулся Гуров. – Там и поговорим. Присядем где-нибудь в тихом углу... У вас найдется тихий угол?

– Вот тут, где стоим, и есть самый тихий, – сказал Придонов. – Я честно говорю, начальники. Это вы еще мою бабу не видели. Вообще она бешеная. Ей когда шлея под хвост попадет...

– Не размазывай кашу по тарелке, мужик! – воскликнул рассердившийся Гуров. – К тебе из милиции пришли. По серьезному делу...

– Это к кому тут из милиции пришли?! – вдруг загремел из кухни резкий женский голос. – Достукался, паразит?! Пойдешь на парашу – ни разу на свидание не приду, не надейся!

Тут появилась полная распаренная женщина в мятом домашнем халате. Мало обращая внимание на незнакомых мужчин, она набросилась на своего мужа, обвиняя его во всех смертных грехах. В процессе разбирательства куда-то исчез мальчишка, но зато плач младенца стал в два раза громче, а мужчина на глазах начал терять равнодушный и покладистый вид и стал похож на медведя, разбуженного в своей берлоге, такого же облезлого и злого. Ноздри его раздувались все сильнее и сильнее. Гуров понял, что еще немного, и все их усилия пойдут прахом.

– Граждане, если вы сейчас же не ответите на наши вопросы добровольно, – заявил полковник железным тоном, – то я доставлю вас обоих в отдел, и там будете давать показания под протокол!

– Какие показания?! – негодующе воскликнула женщина. – У меня борщ на плите!

Она ожгла огненным взглядом оперативников, мужа и исчезла так же быстро, как и появилась. Придонов еще немного пораздувал ноздри, повыпячивал впалую грудь, глядя петухом в ту сторону, куда удалилась жена, но потом успокоился и предложил Гурову задавать свои вопросы.

– Меня интересует прежний хозяин этой квартиры, – сказал Гуров. – Захарчук Владимир Матвеевич...

– Э, нет! – заявил снисходительным тоном Придонов. – Прежний хозяин этой хаты не Захарчук, а Вардугин Виктор Ильич – вот так вот! Я у него эту квартиру покупал. Документы все в полном порядке. Показать могу.

– Не надо документы, – сказал Гуров. – У нас есть сведения, что квартира принадлежала ранее Захарчуку.

– Ясно, принадлежала. Только это до Вардугина было. Вардугин у Захарчука покупал, это точно. А я уже у Вардугина. Вы же спрашивали насчет прежнего хозяина, а не вообще... Правильно я говорю?

– Значит, вы купили эту квартиру у гражданина Вардугина? – повторил Гуров с недовольным видом. – Значит, о Захарчуке вы сказать ничего не можете?

– Оба-на! Как это я не могу сказать? Про Володьку-то? Да сколько угодно! – он вдруг осекся и с подозрением уставился на гостей. – Так вы его повязать решили, что ли? Тогда я тут ни при чем! Тогда я пас! Мне Володька плохого ничего не сделал. Я про него слова плохого не скажу.

– А нам и не надо плохого, – возразил Гуров. – Захарчуку угрожает опасность. Его нужно предупредить. Сможете его найти?

– Опасность? – недоверчиво протянул Придонов и покрутил головой. – Эх, Володька-Володька, пропащая твоя душа! Вот поверите, я мужик, а гляжу на него, и сердце кровью обливается. Такой молодец был! Красавец, спортсмен, все при нем! Папаша у него в свое время уважаемый человек был. Сам образование два раза получал. Но сгубила его эта русская болезнь, – печально заключил он. – Наша болезнь. Исконная.

– Значит, болезнь, говоришь? – спросил Гуров. – Сердце, говоришь, кровью обливается? Интересно было бы взглянуть. Ты не забыл еще, что я только что сказал? Захарчуку грозит опасность! Мы должны вмешаться и помочь ему.

– Должны вмешаться? – Придонов тупо уставился на Гурова. – Куда вмешаться? Я ничего не знаю!

Видя, что разговор становится похожим на сказку про белого бычка, в дискуссию вмешался полковник Крячко. Он вдруг пришел в движение и, одной рукой распахнув дверь, другой в одно мгновение выкинул полуодетого хозяина на лестничную площадку, где гуляли ледяные сквозняки. Придонов даже пикнуть не успел. Гуров покачал головой, опасливо оглянулся, но поскольку в квартире никто ничего не заподозрил и не проявил любопытства, тоже вышел на лестницу.

– Ты чего нам зубы заговариваешь?! – сурово спросил Крячко у ошеломленного Придонова. – Знаешь, где найти Захарчука – говори! А то я тебя живо сейчас на улицу вынесу и головой в сугроб поставлю. Мигом протрезвеешь! И весь твой вечерний расслабон насмарку. Этого хочешь?

Придонов затравленно посмотрел на него, потом на Гурова, обхватил себя руками за плечи и скукожился.

– Да ладно вам! – простонал он. – Я откуда знаю, что вы не шутите? Сроду Володька Захарчук никому не был нужен, а тут один за другим пошли! И на что вам всем этот бомжара сдался? Опасность ему грозит! Одна у него опасность – водяры опороться! Надо же, десять лет никому не нужен был, а тут косяком повалили!..

Такой резкий переход от восхищения красавцем Володькой до его категорического осуждения не очень удивил Гурова. Прихотливый образ мышления пьющих людей был ему известен давно. Гораздо больше заинтересовало его упоминание о «косяках», интересующихся гражданином Захарчуком. Если хотя бы один человек одновременно с ними интересовался этим забулдыгой, это было равноценно сигналу тревоги.

– Кто повалил косяком? – спросил Гуров, сжимая плечо Придонова железной хваткой. – Про него еще кто-то спрашивал?

– Ну! Приходил тут один, сказал, что вместе служили они с Володькой. Тот и правда, служил. Хоть и интеллигент, а два года отпахал... Да может, в квартиру зайдем? А то холодно!.. Воспаление легких схватить, как два пальца... А мне спиногрызов кормить!

– Так! Сейчас мигом одеваешься и ведешь нас к Захарчуку! – грозно сказал Гуров, подталкивая Придонова к двери. – Хоть из-под земли нам его достань!

Тон его подействовал на Придонова. Он покорно ввалился в квартиру и, дрожа и приплясывая, принялся одеваться. На минуту в прихожую опять выглянула жена и многозначительно скривила губы.

– Ну, если тебя опять посадят, идол, можешь домой больше не возвращаться! – заявила она. – Мне надоело за тебя умолять ходить!

– Уйди! – махнул рукой Придонов. – Не позорь перед людьми! Язык как помело!

Вышли на улицу. Уже совсем стемнело. Погода была невеселая – мороз и чувствительный ветер. Придонов поднял воротник своего потрепанного полушубка и сразу зашагал куда-то, низко наклонив голову. Гуров забеспокоился. Такой тип, как Придонов, смог завести их куда угодно.

– Знаешь, где обитает Захарчук? – требовательно спросил он. – Отвечаешь за свои слова?

– А чего тут знать? Тут, короче, через пять... нет, шесть дворов Тамара живет. У нее можно водярой разжиться в любое время. Ну, типа подпольная квартира. Мужики разные туда ходят. Вот она и берет иногда проверенных людей – типа охраны. Володька последнее время у нее кантовался. То есть, может, он сейчас и не там, но по крайней мере, спросить у Тамары можно.

– Ага, подпольная торговля спиртным! – сказал Гуров. – А куда же смотрит милиция?

– Меня спрашиваете? – хмуро отозвался Придонов. – Меня спрашивать бесполезно.

Он замолчал и до самого дома не проронил больше ни слова. А возле него он обернулся к оперативникам и довольно решительно заявил:

– Один пойду! Вам тут никто ничего не скажет.

Гуров рассудил, что это разумно, но предупредил, чтобы Придонов не пытался скрыться.

– Мы за тобой все равно вернемся! – предостерег он. – Не делай глупостей.

Они прождали минут пять, а потом полковник Крячко начал проявлять нетерпение.

– Слишком мы понадеялись на сознательность этого маргинала! – с досадой сказал он. – Кажется, он нам дурит мозги, Лева! Давай-ка, проверь квартиру, которую он назвал, а я обойду дом – что-то не нравится мне эта тишина!

Он вприпрыжку побежал по белому двору и скрылся за углом. Гуров поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж к двери квартиры, про которую говорил Придонов. Ничего особенного в этой двери не было, разве что дверная ручка была будто отполирована – слишком много рук слишком часто ее касались. Кнопка звонка тоже выглядела так, будто ее долго и настойчиво шлифовали дождь и ветер.

Гуров прислушался. За дверью было тихо. Он прикинул, стоит ли звонить, или лучше дождаться возвращения Крячко, как вдруг в квартире послышался грохот, женский крик и звон стекла. Теперь Гуров, уже не раздумывая, нажал на кнопку звонка. Было слышно, как внутри кто-то мечется, словно ища пятый угол. Гуров навалился плечом на хлипкую дверь, и она вдруг, затрещав, распахнулась.

Он влетел в незнакомую, скудно освещенную квартиру. Навстречу ему бросилась простоволосая некрасивая женщина, от которой разило спиртом. Она замахнулась на Гурова пустой бутылкой, но он без труда перехватил ее руку, вырвал стеклянную посудину и отшвырнул в сторону на грязную постель.

– Где Придонов?! – рявкнул он.

Женщина, в глазах которой появилось осмысленное выражение, молча показала пальцем в сторону кухни. Гуров вбежал туда. На полу в луже крови лежал их недавний знакомый. Рядом валялся столовый нож. Окно было распахнуто настежь, и по кухне гулял ветер. Гуров выглянул наружу.

Сначала никого видно не было, но потом внизу из темноты, хромая, вышел полковник Крячко. Он задрал голову к освещенному окну, увидел Гурова и крикнул:

– Ушел, гад! Представляешь, он выпрыгнул и прямо на меня! Вот досада! Я ногу подвернул. А он деру! Я за ним, но куда там! Он через забор, через другой и утек! Что будем делать?

Гуров только махнул рукой и полез в карман за мобильником, чтобы вызвать «Скорую».

Глава 14

Захарчук перелез еще через один забор, упал в слежавшийся сугроб и некоторое время лежал, раскинув руки, не в силах подняться, дыша тяжело и надсадно, как издыхающее животное. В глазах у него плавали черные и красные, как кровь, пятна. Сердце стучало с перебоями, спотыкаясь на каждом ударе.

«Совсем износился Захарчук! – подумал он про себя с каким-то странным презрительным чувством, словно не о себе думал, а о совершенно постороннем человеке. – Как мочалка стал. Как кусок дерьма. А ведь кандидат в мастера был по боксу... Штангой баловался. Бухать бы бросить – да как бросишь? Жизнь собачья!»

Он открыл глаза, облизал обветренные губы. Вокруг него горбатились полуосвещенные переулки, сараи, гаражи, снег лежал на крышах, завывал холодный ветер.

«Ладно, Захарчука и сейчас голыми руками не возьмешь! – подумал он с удовлетворением. – Этот чертов стукач Придонов! Сдал меня, сволочь! Сдал, сволочь, безжалостному убийце! Хорошо, я только успел к Тамарке зайти, даже не раздевался... Лезвие под ребра – сам в окошко. А то бы лежал сейчас сам с перерезанным горлом!..»

Захарчук ни капли не сомневался, что его ожидала именно такая судьба. К тому все шло, а он здесь был, как муха на липкой бумаге. Хотя вокруг была зима, но Захарчуку назойливо приходила в голову именно эта мысль – как муха на липкой бумаге. Или в луже портвейна. Он, бывало, подрабатывал грузчиком, и бутылки у него иной раз бились. Тогда на асфальте образовывались липкие сладкие лужи, на которые слетались мухи и осы. Да и мужики взволнованно вертели носами. Они бы сами с удовольствием превратились сейчас в мух, чтобы по уши увязнуть в разлитом вине. Он-то увяз, но не в вине, а в неприятностях.

А все началось примерно неделю назад, когда его нашли в одном из дешевых кабаков, где он чинил прохудившуюся кровлю. На ледяном ветру, с похмелюги, на голодный желудок. Но он собрался и залатал дыру, за что получил от хозяина кабака горячий обед из всех трех блюд, пол-литра крепленого вина и две бутылки пива.

Но только он уселся в самом дальнем углу зала, пропустил первый стакашек и налег на горячие щи с мясом, как в кабак ввалились трое крутых в дорогих кожаных пальто, белых шарфах и с непокрытыми головами. Видеть таких упакованных ребят в такой дыре было странно. Но им и самим было тут стремно – про это и гадать не надо было – с такой брезгливостью они оглядывались по сторонам. Однако переговорив наскоро с хозяином, они никуда не ушли, а наоборот, двинули прямо к отдыхающему Захарчуку, причем двое остались как бы охранять вход, а третий так и не останавливался, пока не оказался рядом со столиком, где сидел Захарчук.

У того мигом испортилось настроение, несмотря на то что выпитое вино уже растекалось теплой волной по организму. Он отложил ложку и угрюмо уставился на подошедшего красавца. Откуда-то холеная рожа этого человека была Захарчуку знакома. Он никак не мог вспомнить, откуда, и из-за этого совсем расстроился. Знакомые лица – это не всегда хорошо. У знакомых есть дурная привычка напоминать о долгах, про которые ты сам давно забыл.

– Чего надо? – грубо спросил Захарчук. – У меня сегодня прием закончен. Видишь, обедаю? Приходи завтра. Кстати, напомни, сколько я тебе должен. Сегодня же сниму деньги с банковского счета.

Человек со знакомым лицом не обращал внимания на его ершистый тон и рассматривал Захарчука с большим любопытством. Он так и не сел за стол, а стоял, чуть наклонясь вперед и вцепившись пальцами в спинку свободного стула.

– Ну ты даешь, Захарчук! – произнес он, рассмотрев своего визави как следует. – Память отшибло, что ли? Конечно, если такую дешевку лакать, мозги вообще расплавятся. Ты чего так опустился? Мне сказали, что ты квартиру пропил. Кантуешься, где придется, со шпаной якшаешься... Не ожидал от тебя!

– Я тоже не ожидал, – хрипло сказал Захарчук. – Такого внимания к моей скромной персоне. От такой светлой личности. Кстати, запиши где-нибудь – бабки не всем легко даются. Тебе вот повезло, а мне нет. Ну, не повезло – что теперь делать?! Кстати, фотография твоя мне как будто кого-то напоминает, а кого – никак не соображу. Подскажи! Только не рассчитывай, что должок я тебе прямо сейчас отдам. Мелких при себе не ношу, имей в виду...

– Да что ты заладил – деньги-деньги! Ничего ты мне не должен. В твоей пьяной башке перепуталось чего-то. А вот тебя кое-кто ищет, имей в виду!

Захарчук с сожалением посмотрел на остывающие щи, потом поднял колючий взгляд на чисто одетого собеседника.

– Ты, что ли, ищешь? Говорю, не припомню, где тебя видел. Вроде что-то такое...

– Ну ты и придурок! В самом деле не помнишь меня? – с горячностью сказал незнакомец, наклоняясь так, что между ним и Захарчуком осталось не более полуметра. – Я же Чижов! Костя Чижов. Рядовой Чижов. Как тебе больше нравится. Ну, вспомнил, придурок?

Захарчук всмотрелся в него с каким-то даже страхом.

– Постой! Ты хочешь сказать, ты тот самый, что ли?.. С которым мы службу тянули? Нет, в натуре, правда, что ли?

– Да посмотри внимательно, кретин! Я это!

– Ничего себе! Охренеть! Столько лет!.. Слушай, за это надо выпить! Может, возьмешь себе чего-нибудь? Ты ведь эту парашу пить не станешь, я уже понял. Но здесь можно и приличной водки взять... А как же это ты меня нашел?

– Язык до Киева доведет, – туманно объяснил Чижов. – А водки я заказывать не стану. У меня еще дел полно. А тебя я нашел по одной простой причине. Помнишь Архиповск?

– Ну, помню, – пробурчал Захарчук. – Смутно, но помню. А что?

– А Титаева помнишь?

За столом воцарилась гнетущая тишина. Они долго смотрели друг на друга неприязненным взглядом. Потом Захарчук неохотно сказал:

– Ну, допустим, помню. И что дальше?

– А дальше ничего хорошего. Он еще у тебя не появлялся?

– Он?! У меня? Ты что плетешь? Он, что, живой, что ли?

– Как Ленин. Живее всех живых, – усмехнулся Чижов. – А вот ты и дня не проживешь, если он до тебя доберется. Это уже не тот мозгляк, которого мы гнобили в свое удовольствие. Меня он, например, спеленал в один момент. Я остался в живых только чудом, хотя рядом со мной мои люди были. А тебя в твоем нынешнем положении он, как блоху, пальцем раздавит.

– Да ладно меня пугать! – недовольно сказал Захарчук. – Столько лет прошло. Может, это и не он вовсе. Откуда ему взяться? Ты хоть раз про него с тех пор слышал?

– Он меня чуть на тот свет не отправил! – зло кривя губы, бросил Чижов. – Ты совсем тупой, что ли? Он вернулся, понятно тебе?!

Захарчук опустил глаза, подрагивающей рукой взял ложку, принялся вяло возить ею в тарелке.

– Ну вернулся и вернулся, – пробормотал он. – Какое кому дело? Чего ему надо?

– Так он долги возвращает! – язвительно заметил Чижов. – Твоя идейка, между прочим, была – отправить Титаева в плавание!

– Не помню, чья была идейка! – мрачно заявил Захарчук. – Может, твоя? Все балдели, а теперь решили на меня все повесить?

– Дурак! – с глубочайшим презрением сказал Чижов и, с треском отодвинув стул, наконец сел напротив Захарчука. – Если хочешь знать, Зарапин уже убит, Кащеев убит, Меркулов убит, Смирнов убит... Троих покалечили... Чего тебе еще? Очередь за тобой.

– И чего ты от меня хочешь? – заволновался наконец Захарчук. – Ты для чего мне все это рассказал?

– А чтобы ты ушами не хлопал. Я тут кое-какие справки навел. Ты, оказывается, кое-кого из местных бандитов знаешь?

– Никого я не знаю. Какие бандиты? Я живу сам по себе, скромно, на тусовки не хожу. Вот, случайными заработками кормлюсь...

– Я вижу, – сухо сказал Чижов. – А когда-то ты орел был! Красавец. Мы все тебе завидовали. Каждое слово твое ловили. Не роди ты тогда эту оригинальную идею, никто бы до нее не додумался. Глядишь, сейчас и заботиться ни о чем не надо было бы, и ребята все живы были...

– Да пошел ты! – сказал Захарчук. – Ты не следак – дело мне шить. У тебя самого рыло в пуху. Вот ты и прискакал сюда – чтобы на меня стрелки перевести. Не получится.

– Получится, Володя! – возразил Чижов. – Ты кашу заварил, ты теперь и расхлебывай. Отсидеться в стороне не получится. Прикончит тебя Титаев. Так что или в ментовку иди, сознавайся и проси защиты, или бродяг каких-нибудь найми, чтобы замочили Титаева, как только он здесь появится. И поспеши, потому что он появится здесь со дня на день. В Москве у него пока дел нету.

Чижов встал, сунул руку в карман и вдруг швырнул на стол перед носом Захарчука пачку денег.

– Это тебе за работу, – сказал он. – Найми людей, я тебя прошу! Иначе у нас у всех, кто остался, есть шанс сыграть в ящик. Я не шутя тебе говорю. Знаешь, как выглядит смерть? У нее лицо Титаева. Только учти, от того Титаева в нем почти ничего не осталось. Ты его можешь не узнать. Так что смотри в оба. Как только услышишь, что тебя ищут, так сразу кончай этого человека, не раздумывая. Тогда, может быть, уцелеешь.

Чижов ушел, растаял в морозной дымке. Захарчук не успел даже спросить, как он теперь живет и чем занимается. Хотя, по правде сказать, не очень ему было и интересно. Он хватанул залпом стакан портвейна, запил пивом. Пухлая пачка денег подтверждала, что все происшедшее не было сном. Захарчук вороватым движением смахнул ее со стола, сунул в карман. По-настоящему ему надо благодарить этого Титаева за то, что тот появился. Теперь Захарчук богач. Таких денег он не держал в руках уже целую вечность, с тех пор, как продал квартиру. Теперь можно отожраться маленько, поправить могилку родителей на кладбище, из одежонки кое-что купить. Но сначала он хорошенько выпьет, чтобы привести в порядок нервы. Надо же, он, оказывается, зачинщик! Это он придумал отправить того ублюдка в плавание!.. А эти сволочи все в стороне как будто... Еще товарищи называются! Армейская дружба, мать их!..

В тот день и еще дня три Захарчук был почти счастлив. А потом вдруг обнаружил, что деньги кончились, и нужно снова что-то думать. Снова пришлось идти на поклон к Тамарке. В этот вечер его знобило и трясло, ему негде было ночевать, и он собирался проситься остаться на ночь у Тамарки. Но он даже не успел выклянчить у нее стакан вина, потому что вломился этот скот Придонов и заявил, что Захарчука разыскивает один человек.

У Захарчука и так в голове все смешалось, а тут этот гад, который настойчиво предлагал ему встретиться с каким-то человеком. По правде говоря, Захарчуку стало страшно. Все так тяжело наложилось на трехдневное похмелье, что нервы не выдержали. Они с Придоновым сцепились (тот тоже был на взводе). Придонов стал звать на помощь. Захарчук понял, что его караулят за дверью. Он сам не помнил, как пырнул Придонова столовым ножом. Увидев кровь, напугался не столько того, что наделал, сколько крика Тамарки и тяжких ударов во входную дверь. Выскочил в окно, едва не свернув себе шею. Но шею свернул не себе, а какому-то ухарю, который поджидал его на улице. Все сложилось так удачно, будто сама судьба сдала ему прикуп.

Он удачно избавился от преследователя, долго уходил и петлял проходными дворами и вот наконец выдохся окончательно где-то на краю города. Надо было решать, что делать дальше.

– Спокойно, Захарчук! – сказал он сам себе, поднимаясь и сползая с обледенелого сугроба. – Какие наши годы? Мы еще всех натянем!

Голос его, однако, звучал совсем не так уверенно, как хотелось бы. Щемило в груди, дыхание никак не хотело налаживаться, и круги в глазах все еще плавали, хотя и не так сильно, как десять минут назад. Захарчук похлопал себя по карманам в поисках курева, но вспомнил, что выкурил последнюю сигарету перед тем, как зайти к Тамарке.

– Ладно, загляну к Тенгизу! – решил Захарчук после некоторого раздумья. – Тенгиз меня уважает, и он реально может помочь. Конечно, плохо, что бабок у меня уже не осталось, но тут ничего не поделаешь. На нет, говорят, и суда нет. Тенгиз умный мужик, конкретный. Объясню, что есть человек, который может заплатить. Тенгиз знает ходы.

Он пошел задворками, прячась от ветра в облезлый воротник. Пока добирался до жилища Тенгиза, промерз насквозь. Сейчас он с удовольствием бы опрокинул стаканчик-другой, но вряд ли от такой персоны, как Тенгиз, следовало ожидать щедрости. Тот всегда внешне изображал из себя человека строгой нравственности. Пьянства он не одобрял. В этом вопросе они никогда не сходились. Естественно, дискуссий Захарчуку вести не приходилось – с Тенгизом он не соглашался мысленно, считая, что только пьянство приносит истинную радость.

Во дворе у Тенгиза было чисто, снег убран и сложен в сугробы возле забора. Черная овчарка на цепи, учуяв гостя, выбралась из будки и подняла предупредительный лай. Тотчас из двухэтажного деревянного дома появился высокий и широкий, как шкаф, человек – помощник Тенгиза по прозвищу Биг-Мак. Прозвище свое он получил до знакомства с Тенгизом. Тот не одобрял англоязычной экспансии и никогда бы не дал подобной клички своему человеку. Но Биг-Мак и вправду был очень большой. Просто громадный.

– Кто там? – сурово выкрикнул Биг-Мак, всматриваясь в темноту.

– Это я, Володька! – крикнул в ответ Захарчук. – Мне бы с Тенгизом поговорить. С глазу на глаз...

– Что еще за Володька? – недовольно пробурчал Биг-Мак, зажигая электрический фонарь. – Захарчук? Что еще за Захарчук? Кто такой?

Он осветил лицо гостя. Захарчук злился в душе – Биг-Мак только делал вид, что не помнит его, набивал себе цену, как они все это делают. В свое время он тоже любил показать свое превосходство над окружающими. А некоторых вообще с грязью мешал – вот как, например, Титаева. А он взял и вернулся в самый неподходящий момент.

– А, это ты! – с каким-то даже облегчением сказал Биг-Мак, хорошенько рассмотрев Захарчука. – С глазу на глаз, говоришь?.. Ну, заходи! На ловца, как говорится... – закончил он с какой-то странной интонацией.

Что он имел в виду, Захарчук не понял, но получив разрешение войти, воспрянул духом. Это был хороший знак. Раз Тенгиз согласится его выслушать, то почти наверняка поможет. Придется весь остаток жизни быть его должником, но Захарчуку к этому уже не привыкать, он уже со многим смирился.

Биг-Мак запер дверь и провел Захарчука в большую комнату, где за накрытым столом сидели несколько человек. Русского пьянства Тенгиз не одобрял, но застолье любил. Вот и сейчас среди разнообразной снеди на столе поблескивали бутылки с прозрачным золотым вином. Скатерти на столе не было, но простые доски, из которых был сколочен стол, были выдраены до блеска и казались полированными. Угощались шесть человек, если считать Биг-Мака. Но сейчас он не садился за стол, а стоял за спиной Захарчука, создавая ему определенный дискомфорт. Кроме Тенгиза, за столом находились его брат Азар, бывший гаишник Сазонов, человек крайне неприятный и жестокий, какой-то парень, скромно державшийся в тени, и еще один человек с равнодушным, невыразительным лицом, который бросил на Захарчука мимолетный взгляд и снова принялся за то дело, которым занимался до прихода гостя, а именно, стал с аппетитом жевать сдобренное специями мясо и запивать его сухим вином.

У Захарчука с голодухи слюнки потекли. А еще пуще захотелось ему выпить. Сухое он не уважал, но при сложившихся обстоятельствах был бы рад даже ему. Однако никто не предложил ему присоединиться к трапезе. Наоборот, Тенгиз с видимым недовольством поинтересовался, зачем Захарчук пришел к нему. Все прочие тут же устремили на пришлого испытующие взгляды, словно ответ его касался каждого из них.

Такое любопытство крайне не понравилось Захарчуку.

– Извини, Тенгиз! – сказал он. – Это не для чужих ушей. Я подожду, пока вы закончите ужинать...

Последние слова дались ему с большим трудом. Но набиваться на угощение было совершенно невозможно. Такого Тенгиз не потерпел бы. Да и сам Захарчук еще сохранил кое-какие остатки достоинства.

– Долго ждать придется, дорогой! – строго сказал Тенгиз. – У нас тут почти семейный вечер, а не дешевая закусочная.

– Я понимаю, – сказал Захарчук. – Я могу в коридоре.

– Обижаешь! – совсем сурово сказал Тенгиз. – Гость в доме должен сидеть за столом. Биг-Мак, дай ему стул!

Захарчук был удивлен. Он не ожидал, что гостеприимство Тенгиза распространится и на него тоже. Все-таки он был почти бомжом по социальному статусу. Да что там! Он им и был. Давно уже минули те времена, когда он мог называть себя уважаемым человеком. Нет, конечно, он хорохорился еще кое перед кем, но не перед Тенгизом, это точно. Поэтому приглашение присоединиться к застолью заставило его почувствовать к хозяину дома благодарность.

Его усадили, дали стакан вина, наложили в тарелку еды. Он принялся есть, поначалу страдая от дурноты, но потом размяк, отошел и даже принял участие в разговоре. Собственно, вопросы, которые ему задавали, были самые поверхностные, ничего не значащие. Можно сказать, разговор шел, как в лучших домах Лондона – о погоде. Один только незнакомый Захарчуку человек с невыразительным лицом вдруг поинтересовался, чем Захарчук занимается и как зарабатывает себе на жизнь.

– По-разному... – сказал Захарчук, бросая быстрый взгляд на Тенгиза и прочих. – Какая работа подвернется, той и рады. Сегодня вот крышу крыл в кабаке. Ничего, жить можно...

– У вас интеллигентное лицо, – не отставал незнакомец. – По-моему, образ жизни, который вы выбрали, не совсем ваш, а? Что, силенок не хватило в новой России подняться? Знакомая история! Пока все вокруг нянчили, был орел, а как нянчить перестали, так поплыл, как после хорошего хука, а?

Употребленный неизвестным гражданином боксерский термин покоробил Захарчука. Он напомнил ему его славные времена, когда он был силен и ловок, и мог навалять любому, кто попытался бы его вышучивать, как сейчас это делал тип с противной рожей.

Но лезть в бутылку сейчас, сидя за столом у Тенгиза, было абсолютным безумием. В лучшем случае его бы вышвырнули отсюда, переломав кости. И потом, у него на носу большие неприятности, он чуть не забыл об этом, расслабившись от вкусной пищи.

– Я, и правда, раньше жил отлично, – сказал Захарчук мирным тоном. – Тенгиз не помнит, а папаша у меня тут газету возглавлял. Уважаемый был человек. А я даже в институте учился. Потом, правда, надоело. Чего институт? Кому он нужен? У меня другое в голове было. Ну а потом, точно, начались трудные времена. Кому-то пофартило, кому-то не очень. Это жизнь. Я вообще-то не жалуюсь. С хатой я поторопился, конечно. Хотел поменьше площадь купить, а пока присматривал, цены скакнули. Я и остался ни с чем.

– Врешь ты! – безжалостно перебил его Тенгиз. – Ты потому ничего не купил, потому что деньги пропил. Не по-мужски поступил!

– Это неправда, Тенгиз! – убежденно заявил Захарчук. – Тебя дезинформировали. Дело обстояло так, как сказал я.

Он выпил два стакана вина и слегка захмелел. Он почувствовал себя лучше, и язык у него развязался. Тенгизу, однако, слова Захарчука не понравились. На его смуглом лице, на скулах, забегали желваки.

– Ты не заговаривайся, дорогой! – угрожающе тихо произнес он. – Тенгиз не врет. Это ты врешь. Что ни слово, то бессовестная ложь. А ведь за моим столом сидишь!

Захарчук растерялся, прекратил жевать и озадаченно посмотрел на Тенгиза. Ему показалось, что суровый хозяин нарочно распаляет себя против него, Захарчука. Но зачем? И почему в таком случае он пригласил его за стол? Может быть, передумал – не хочет его выслушать? Но Тенгиз мог сказать это прямо. Неясно, для чего ему весь этот цирк. По рожам остальных тоже ничего понять невозможно. Сазонов обычно лезет в любой разговор и никому не дает и рта раскрыть, но тут молчит и только жрет, изредка поглядывая по сторонам. Про молодняк и упоминать нечего: парень только слушает, что изрекают старшие. Биг-Мак тоже не горит желанием высказаться – это делает за него хозяин. Вот только у этого незнакомца наверняка есть что сказать, но пока и он примолк, только странно ухмыляется, отворачивая физиономию.

Неожиданно незнакомец встал, отряхнул ладони и в знак благодарности кивнул Тенгизу.

– Ну, спасибо за угощение! Пора мне. На улице совсем темно.

– Ну что же, раз пора, тянуть нечего. Ступай с Богом. Ровной тебе дороги. Куда же ты сейчас?

– Выбор есть, – слегка улыбнулся незнакомец. – Может, на север, а может, на юг.

Захарчук не прислушивался к странному разговору, довольный тем, что Тенгиз оставил его в покое. Под шумок он успел дернуть еще стаканчик вина, и тут Тенгиз заставил его вздрогнуть, испугав резким восклицанием:

– Биг-Мак, и ты, Владимир! Пойдемте, проводим гостя!

Захарчук посмотрел с удивлением. Такого обычая до сих пор в доме Тенгиза не водилось. Но спорить было накладно. Впереди еще предстоял нелегкий разговор с Тенгизом. Захарчук встал, потянулся за своим побитым пальтишком. Незнакомец тоже оделся. Ни Биг-Мак, ни Тенгиз этого делать не стали. Захарчук боялся, что одевается зря – как бы его тоже не проводили заодно с гостем. Но его начало сильно знобить. Похоже, он подцепил простуду, и нужно было поберечься. Еще неизвестно, где ему сегодня удастся переночевать.

Вышли на холод. Ветер заворачивал снежную пыль на верхушках сугробов. Захарчук ожидал, что все ограничится рукопожатиями на крыльце, но Тенгиз неожиданно сказал:

– У тебя где машина?

Незнакомец неопределенно кивнул. Все четверо зашагали по двору, вышли на улицу. Захарчук плелся сзади, недоумевая, с чего такие трогательные проводы, и зачем он принимает в них участие.

За углом, чуть присыпанная снегом, стояла «девятка» с затененными стеклами. Сейчас они казались замерзшими до полной непроглядности.

– Может, даст кто сигаретку? – пробормотал Захарчук оглядываясь.

На его просьбу никто не отреагировал. Незнакомец открыл багажник, потом обернулся и обменялся несколькими негромкими фразами с Тенгизом. Захарчук не слышал, о чем они говорили, да и знать не желал. Он хотел попросить курева у Биг-Мака, топтавшегося у него за спиной. Но прежде чем он успел повернуться, что-то вылетело из темноты и с ужасающим треском врезалось в его темя. Голова его вспыхнула от боли, точно головка спички, объятая пламенем. Захарчук завертелся на месте и рухнул на снежную корку, разбросав в стороны руки. Биг-Мак повертел в руках пятикилограммовую стальную спицу, которой он только что оглушил Захарчука, а потом с силой запулил ее через забор в чужой двор. Железяка канула в темноту без шума, утонув в каком-то сугробе.

– Ну и все, – сказал Тенгиз гостю. – Как ты и хотел. Быстро и без шума. И даже раньше, чем ты думал. Тебе повезло, что он сам ко мне зашел. Не пришлось искать, ждать... Забирай! Только за скорость тебе добавить нужно. Такие вещи дорого стоят!

Гость без выражения посмотрел на него, потом перевел взгляд на тело, валяющееся на снегу.

– Помоги в багажник закинуть! – обыденным тоном попросил он Биг-Мака.

Вдвоем с Биг-Маком они уложили Захарчука в машину.

– Так и не скажешь, зачем он тебе? – с усмешкой спросил Тенгиз. – Пустой человек вроде, никому не нужный. Даже самому себе не нужный. Или должен он тебе? Чего с него взять? С него хоть семь шкур спусти – никакого навара.

– Это не он мне, это я ему кое-что должен, – спокойно сказал гость. – А насчет того, чтобы доплатить за срочность исполнения, так я вот что скажу. Во-первых, срочность сама собой получилась. Тебе и напрягаться не пришлось. Так что вроде это и не твоя заслуга. А во-вторых, все я тебе отдал. Без гроша остался. Сейчас с меня тоже хоть семь шкур снимай. Пустой я.

Тенгиз покачал головой.

– Ты с виду человек расчетливый, холодный, – сказал он гостю. – А душа у тебя горячая. Заводишься сильно. Забываешь про все, да? А когда играешь, всегда нужно уметь остановиться. Без гроша в кармане из-за стола не уходят. Одни неудачники уходят.

Гость махнул пренебрежительно рукой и захлопнул багажник.

– Все мы в этом мире неудачники. Просто некоторые про это еще не знают. Спасибо за все. Бывайте!

Он сел в машину, завел мотор и выехал на присыпанную снегом мостовую. Машина, набирая скорость, помчалась прочь. Маленькие белые смерчи завивались вокруг ее колес.

Тенгиз резко обернулся к Биг-Маку.

– Ну так, теперь слушай внимательно...

Глава 15

На грязной кухне, откуда медики только что вынесли находящегося без сознания Придонова, сидели двое – капитан милиции в новеньком служебном полушубке и полковник Гуров в своей модной дубленке. Они ждали приезда следователя. Двое милиционеров в соседней комнате стерегли хозяйку нехорошей квартиры. Капитан местной милиции Зверев был не в духе. Он был простужен, неважно себя чувствовал, и его дежурству не видно было конца. А тут еще настырный полковник из Москвы, вместе с которым на голову Зверева как снежный ком свалились самые неожиданные проблемы. Думать о них совершенно не хотелось, но не думать не получалось. Тамарка-шинкарка, ножевое ранение, серийный убийца, в чужом пиру похмелье... Капитану страшно хотелось послать всех подальше и переложить заботы на плечи начальства. Но он понимал, что будить начальство в середине ночи, чтобы переложить на его плечи проблемы, сродни попытке самоубийства, и пока только мрачно сопел, молчал и слушал московского полковника, с которым ссориться было тоже нежелательно. Ссориться можно с кем угодно, кроме начальства и москвичей. А уж если москвич к тому же и начальство, пусть даже номинальное, лучше вообще прикинуться шлангом.

– Ты пойми, капитан, простую вещь! – убеждал между тем Зверева Гуров. – Мы за этим Потрошителем уже давно идем, как слепые собаки. Все чуем, все понимаем, а сказать ничего не можем. И все время он нас опережает на полшага. И вопрос стоит так – завершит ли он задуманное, или нам все-таки удастся спасти тех, кто еще жив остался? Поэтому мы просим у тебя совета и помощи. Нам бы сейчас хотя бы несколько часов тишины. Я имею в виду, что хорошо было бы, чтобы информация о том, что произошло здесь, не вышла пока наружу. Можно такое сделать? Под мою ответственность.

– Я обязан вызвать следственную группу, – с усилием произнес Зверев, устремляя на Гурова взгляд красных, воспаленных глаз. – Вы не хуже меня знаете, какие мероприятия должны быть выполнены. Меня по головке не погладят. Вы-то уедете...

– Не размазывай кашу по тарелке, капитан! – сердито оборвал его Гуров. – Я понимаю, что здесь у себя вы на все происшествия реагируете молниеносно и качественно. Только не совсем понятно, отчего это в этой обыкновенной квартире преспокойно день за днем и ночь за ночью торгуют спиртным навынос, а милиция появляется только после поножовщины, и то когда ее вызывает заезжий оперативный работник?

– Так сложилось, товарищ полковник, – хмуро сказал Зверев. – Не вызвали бы вы – другой кто вызвал. А насчет этой дуры вы намекаете, так я вас, разрешите спрошу – у вас в столице такие явления изжили уже повсеместно? Я без обид, просто ради интереса спрашиваю. Совершенно верно, кому-то выгодно, чтобы в этой отдельно взятой квартире торговали паленой водкой. И знаете, грешен, совершенно не хочу разбираться, кому это выгодно. Потому что намекнули умные люди, что стену лбом не прошибешь.

– А я что говорю? – прищурился Гуров. – Я как раз о том и толкую. Ну что бы вы сделали с этой теткой, не будь нас здесь? Ну, подержали бы ее ночь в обезьяннике. Ну слупили бы с нее отступные детишкам на молочишко. А утром все равно бы выпустили. И следствие бы по этому делу шло ни шатко ни валко. Глядишь, и не нашли бы никого, верно? А уж про спиртное и подавно бы нигде не упоминалось. Я тебе, по сути дела, то же самое предлагаю. С дамочкой сейчас проводим профилактическую беседу, и пусть живет обычной жизнью. А мы с тобой потихоньку ищем в городе Захарчука, человека без определенного места жительства и определенных занятий. Вот когда мы его найдем, тогда можно будет думать, что делать дальше. А пока не нужно никакого шума, ладно?

– Где же мы вам найдем этого бомжа? – пробурчал Зверев, приглаживая пятерней сальные, свалявшиеся волосы на голове. – Да еще ночью!

– Брось! Город маленький. Наверняка у вас все про всех знают, а уж ты, работник милиции, и подавно! – сказал Гуров. – Я, между прочим, по твоим глазам вижу, что голова у тебя работает неплохо, и ты не такой тормоз, каким прикидываешься. Голову даю на отсечение – знаешь, где может ошиваться сейчас Захарчук. Как-никак это не безродный какой-то «синяк», а человек из порядочной, в общем-то семьи. Не может быть, чтобы его судьба тебя нисколько не интересовала. И по долгу службы, наверное, приходилось сталкиваться. Или Захарчук никогда не нарушал закона?

– Ну уж не нарушал! Всякое бывало, – сказал Зверев. – Ну, ножами до сих пор не пырялся, а по мелочам было. Один раз мы его за драку взяли, другой раз чего-то в супермаркете стянул, но доказать не удалось... Но вообще он старается не попадаться. Надо отдать должное – совесть он не до конца потерял. Старается работать, если подворачивается работа. Если чего-то химичит, то с оглядкой и не наглеет. Даже непонятно, чего он сегодня раздухарился. Чтобы Захарчук за нож схватился, такого у нас никто не припомнит.

– Прекрасный портрет! – сказал Гуров. – Просто ударник труда. А про нож я тебе уже объяснял. Захарчука должны убить. И видно, кто-то его об этом предупредил. Я даже догадываюсь, кто это может быть. Но это сейчас неважно. А важно то, что Захарчук ждет теперь появления человека, который должен его прикончить. Соответственно бросается на каждую малознакомую физиономию. Придонов зашел сюда по нашей просьбе, но, видимо, не сумел внятно объяснить Захарчуку, кто его ищет. Он ведь уже был подшофе. Скверно получилось. Но что выросло, то выросло. Теперь нужно спасать то, что можно спасти. Еще раз прошу – помоги! Буквально на коленях тебя прошу!

– Да ладно вам, товарищ полковник! – смутился Зверев. – О чем речь? Все мы русские люди. Тем более если, как вы говорите, убийство готовится... Все-таки Захарчук не совсем пропащий. Хотя теперь после этого ножа ему, если не убийство, так решетка светит. А поискать его можно.

Гуров сразу поднялся, давая понять, что ловит капитана на слове и не намерен терять ни минуты.

– Говори, где будем искать!

– Идти ему особенно некуда, – принялся размышлять вслух Зверев. – Особенно по нынешней погоде. Он, видите, ночь надеялся у Тамарки провести. Вообще-то она его частенько здесь пригревала. А теперь ему назад хода нет. К бывшим знакомым не пойдет. Это уж на крайний случай. А вот пойдет он, скорее всего, к Тенгизу. Есть у нас тут один криминальный тип. По официальному статусу как бы предприниматель. Вроде бы рабочую строительную бригаду держит. На самом деле не столько строит, сколько дешевой рабочей силой торгует. Ну и, само собой, всякими сопутствующими товарами – наркотой, водкой той же, тачки перепродает – всего понемногу. Вот Захарчук в трудную минуту к нему обращается. Не то чтобы они друзья с ним, но несколько раз Захарчук у Тенгиза подрабатывал. Поручения выполнял и не всегда, я думаю, безобидные. В общем, им двоим есть о чем поговорить. Если Захарчуку грозит опасность, то ему больше некуда идти – только к Тенгизу.

Предупредив хозяйку квартиры, как ей надлежит себя вести, милиционеры отбыли на поиски Тенгиза. Гуров попросил Зверева не зажигать маячков и вообще действовать как можно тише.

– Как прикажете. Хотя нагорит мне за вашего Захарчука по первое число, – проворчал капитан, который опять начал сожалеть о случившемся. – А если сейчас у Тенгиза чего не заладится, это вообще...

– Ты как будто его боишься? – насторожился Гуров.

– Я не его боюсь, – вздохнул Зверев. – Я нашего дурдома боюсь. Раньше вот ясно было, кто бандит, а кто честный гражданин. А теперь сам черт не разберет.

– Ничего, мы разберем, капитан, – усмехнулся Гуров. – Отделим агнцев от козлищ.

В большом доме Тенгиза еще светились окна. По распоряжению Гурова машина с милиционерами объехала квартал и остановилась по другую сторону двора Тенгиза.

– Если кто-то побежит, – предупредил Гуров, – брать только живым. Операция у нас неофициальная, к сожалению. Но брать обязательно. Это тоже без вариантов. Кто отнесется к этому наплевательски, станет моим личным врагом на всю жизнь. За старшего сержант будет. Капитана я забираю с собой, так что дальше работаете на здоровой инициативе.

Когда милиционеры уехали, Гуров, Крячко и Зверев направились к воротам.

– Может, без шума? – предложил Крячко. – Махнем через забор?

– У Тенгиза во дворе собака, – сказал Зверев. – Сторожевая. Махнешь через забор, а она тебе тоже кое-что махнет.

– А, ну тогда не надо, – быстро сказал Крячко. – Я насчет собак не очень.

– Постучим, – заявил Зверев. – Тенгиз обычно на рожон не лезет. Если больших грехов за собой сейчас не чует, должен пустить безо всяких.

Постучали в ворота. Через некоторое время под негромкий собачий рык кто-то вышел на крыльцо, всмотрелся в темноту.

– Кто там?!

– Свои! – крикнул в ответ Зверев. – Открывай, Биг-Мак! – Обернувшись к Гурову, он негромко пояснил: – Кличка такая. Жирный больно, мяса много. Биг-мак, одним словом. У Тенгиза на подхвате.

Скрипя снежком, здоровенный Биг-Мак неторопливо подошел к воротам, отпер калитку.

– О-па! Вон это кто! – сказал он, узнав Зверева. – Не спится, капитан? Проблемы?

– Незваный гость хуже татарина, – сумрачно ответил Зверев. – Особенно по ночам. Но я по работе. Работа у меня, сам знаешь, собачья.

– Да, работенка... – протянул Биг-Мак, внимательно изучая лица Крячко и Гурова. – Я не завидую. А это кто же с тобой? Что-то я их в городе не видел! Издалека, ребята?

– Из Магадана, – сказал Крячко. – Тебе там никому привет передать не нужно? Или сам собираешься?

– Понятно, – кротко сказал Биг-Мак. – Узнаю большое начальство с первого слова. Только извините, ребята, я тут не хозяин. Мне сначала про вас доложить нужно. Хозяин прихворнул немного...

– Я тоже к тебе с температурой приперся! – недовольно сказал Зверев. – А насчет того, кто тут хозяин, так давай, не будем лучше заморачиваться на этой теме. А то я сразу про регистрацию вспомню, про институт прописки...

– Не надо про институт, – быстро сказал Биг-Мак. – Не надо. Глупость сморозил. Вот бывает со мной такое. Приходит хороший человек, а я вместо того, чтобы уважение ему выказать... Проходите, дорогие гости!

Он пропустил их во двор и повел к дому. По пути Гуров сделал небольшой крюк, потому что увидел, что возле гаража стоит легковая машина. Ее явно собирались загонять в гараж, но даже не успели еще открыть ворота. Видимо, что-то отвлекло водителя. Гуров мимоходом потрогал капот. Несмотря на мороз, он был еще теплый. Значит, машина только что откуда-то приехала. «Ничего особенного в этом, конечно, нет, но все же час поздний, – подумал Гуров, – а все нехорошие дела делаются преимущественно ночью. Будем держать эту машину в уме», – решил он.

В доме оперативники застали примерно ту же картину, что до них увидел Захарчук, с той лишь разницей, что бывший гаишник Сазонов уже отправился домой и поэтому не имел счастья пообщаться со своими в некотором роде коллегами. Наверное, это пошло ему на пользу, потому что капитан Зверев Сазонова знал, но очень не любил и по возможности старался причинять бывшему гаишнику разные неприятности, для чего тот, в общем-то, давал немало поводов. Но в этот вечер он напрямую не был связан с происходящими событиями, и его уход был, пожалуй, даже закономерен.

На месте оставались Тенгиз, Азар, некий парнишка, большей частью помалкивающий и, разумеется, Биг-Мак. Все они показались Гурову несколько напряженными, особенно юноша, который еще не научился хладнокровно встречать представителей закона.

Некоторое время ушло на формальные проявления вежливости. Тенгиз с деревянной улыбкой рассказал гостям, как он рад их видеть, и пригласил к столу. Правда, на столе к этому времени мало чего осталось, но никто из пришедших все равно приглашением не воспользовался.

Гуров сразу же перешел к делу.

– Не будем делать вид, что рады друг другу, – сказал он. – Но чем быстрее вы сообщите нам нужную информацию, тем быстрее мы отсюда уйдем. А интересуют нас два человека. Фамилия одного – Захарчук. Фамилия другого значения не имеет. Важно лишь то, что этот второй ищет первого. Вот такая простая задача. Что-нибудь знаете?

От внимания Гурова не ускользнул тревожный и даже напуганный взгляд, который бросил юноша на своих старших товарищей, едва лишь Гуров упомянул о Захарчуке и человеке, за ним охотящемся. Он понял, что капитан Зверев привел их куда следует, и нужно выжимать из ситуации все, что возможно.

– Что ты, дорогой! Откуда мы что знаем? – благодушно обратился к нему, между тем, хозяин дома. – Садись, покушай, выпей вина! Час поздний, пора уже забыть про дела и расслабиться.

Зверев посмотрел на Гурова и по его лицу понял, что тот не удовлетворен ответом. Тогда он пришел ему на помощь.

– Ну вот что, Тенгиз! Ты нам зубы не заговаривай! Тоже мне, охрана труда! Расслабляться потом будем. Кто на нарах, а кто... В общем, не темни! Захарчука ты знаешь. И я знаю, что ты его знаешь. Говори, когда последний раз его видел?

– Клянусь, неделю уже не видел! – торжественно заявил Тенгиз.

Его брат Азар откинулся на спинку стула и надменно сказал:

– Вообще, по-моему, вы нарушаете закон, уважаемые! Мы у себя дома, тихо сидим, ужинаем. Сами никуда не выходим, к нам никто не заходит. А с вашей стороны это получается произвол и беспредел.

– Вмешательство в частную жизнь, – добавил Тенгиз. – Но мы не хотим конфликта. Мы уважаем милицию. Милиция уважает нас. Давайте расстанемся друзьями! Мы, правда, ничего не знаем про Захарчука... Этот человек редко сюда заходит. По правде сказать, нет у меня к нему большой симпатии, и он это чувствует. Пропащий человек, без достоинства и чести.

– Насчет чести у вас здорово получилось, – заметил Гуров. – Сильно. Просто хоть в Думу избирайся. Только меня берут некоторые сомнения... Говорите, вы весь вечер здесь сидите и никуда не выходите?

В комнате воцарилась неприятная тишина, во время которой юноша опять бросил отчаянный взгляд на Тенгиза. Тот сделал вид, будто ничего не происходит, но в нем явно нарастало раздражение.

– Что ты придираешься, дорогой? Выходим – не выходим! Какое тебе дело?

– Сказано – ни мы никуда, ни к нам! – повысил голос Азар. – Ночь на дворе. А мы ночью отдыхаем.

– Тогда почему во дворе машина еще теплая? – спросил Гуров. – На улице мороз. А она теплая. Откуда только что приехали? На столе все съедено. Значит, уезжал кто-то один. Кого-то отвозил? Куда ездил?

– Э-э, много вопросов задаешь! – от волнения заговорил с сильным акцентом Азар. – Какое тебе дело? Ты следователь? Прокурор? Мы тебя вообще не знаем! Ты с улицы зашел. Ты вообще для нас посторонний!

– Он не посторонний. Он со мной пришел, – зло сказал Зверев. – И прикусите язык. Спрашивают вас, куда гоняли машину, – отвечайте!

Лицо Тенгиза стало мрачнее тучи. Он, наконец, заметил умоляющие взгляды, которые бросал на него взволнованный юноша, и резко сказал ему:

– Чего рот раскрыл? Ступай! Нечего тебе здесь слушать! Не твоего ума это дело. Делай, что говорят!

– Э, нет, пусть останется! – Гуров шагнул вперед и придержал парня, который начал подниматься со стула, за плечо. – Вы не хотите быть с нами откровенными, так я молодежь поспрашиваю. У молодежи и с памятью получше. Это мы уже не помним, что пять минут назад делали. Ну-ка, скажи, сынок, куда гоняли машину?

Парень испуганно дернулся, брякнулся обратно на стул и широко открытыми глазами уставился на Тенгиза. Тот сделал рукой какой-то знак, и мощная фигура Биг-Мака надвинулась на Гурова.

– Извини, начальник! – прогудел Биг-Мак, стараясь отодвинуть Гурова в сторону просто движением своего огромного брюха. – Детей не положено без родителей допрашивать. И без адвоката. Я это на курсах правовой безграмотности слышал. Так можно и встречный иск получить!

Со своего места с угрожающим видом стал подниматься Азар. Тенгиз тоже сделал шаг вперед и уже совсем не любезным тоном предупредил:

– Шутки кончились! Вы у меня дома. Ведите себя как гости, если хотите, чтобы вас принимали как гостей. А если хотите, чтобы вас принимали как законников, то действуйте по закону. Между прочим, у нас адвокат есть хороший.

– У нас на вас тоже кое-что есть, – сказал Зверев, не очень, правда, уверенно. – Я уже предупреждал вашего Биг-Мака, что кое у кого с регистрацией могут возникнуть проблемы.

– Угрожаешь? Тогда наш разговор закончен! – заявил Тенгиз, сверкая глазами.

Он с силой рванул на себя растерявшегося юношу, так что у того лопнула ткань на рубашке. Парень испуганно вскрикнул. Гуров попытался перехватить руку Тенгиза, но на него, точно коршун, налетел Азар. Нисколько не смущаясь, он ударил Гурова обеими руками в грудь и, брызжа слюной, стал выкрикивать ему в лицо ругательства на родном языке. Лицо у него было бледное и перекошенное от злобы. Капитан Зверев растерялся. Ему страшно не хотелось проблем в эту ночь. И еще меньше хотелось, чтобы они возникли у него наутро. У Тенгиза, действительно, имелся неплохой адвокат, который мог попортить немало крови. А ведь полковник Гуров сам только что сказал, что их вылазка носит неофициальный характер. В то же время невозможно было терпеть столь хамское отношение к человеку в мундире, которого пусть даже на Гурове сейчас не было. Максимум, что сумел сделать в таком положении Зверев, это попытаться оттеснить бешеного Азара от Гурова.

Однако для полковника Крячко никакой дилеммы не существовало. У него уже давно чесались кулаки, и он только ждал повода, чтобы пустить их в ход. Действия Азара он расценил как нападение на представителя власти и, воспользовавшись тем, что все внимание этого неприятного типа сосредоточилось на Гурове, Крячко влепил ему великолепный прямой в переносицу, вложив в этот удар всю мощь своего плотного, мускулистого тела. В комнате раздался звук, словно по коровьей туше прошлись кувалдой. Азара словно ветром сдуло. Точно шар для боулинга, он пролетел до самого порога, врезался спиной в дверь, распахнул ее и вывалился в прихожую. Было слышно, как он рухнул там на пол и затих.

Пораженный такой картиной, Биг-Мак потерял голову, заревел и бросился на Крячко.

«Ну, раз пошла такая пьянка... – подумал Гуров. – Сами напросились».

Он поставил здоровяку подножку, и тот, уже не в силах затормозить, нырнул перед Крячко вниз носом. Тот помог ему упасть как можно больнее и, навалившись сверху, быстро достал из кармана наручники. Оставшись практически в одиночестве, Тенгиз изменился в лице и, вдруг резко развернувшись, побежал в соседнюю комнату. Зверев сорвался с места и кинулся за ним.

Юноша, бледный и напуганный до смерти, в полной прострации стоял посреди комнаты, видимо, ожидая, что его тоже отправят в нокаут. Но Гуров спросил его самым мирным тоном:

– Так ты скажешь, кто у нас ездил на машине?

Парень молча кивнул, но не произнес ни слова. Вместо этого он украдкой кивнул, указывая на лежащего на полу Биг-Мака. Впрочем, этот жест ни для кого не был тайной. Биг-Мак его заметил едва ли не первым.

– Ты хоть и племянник Тенгиза, – прокряхтел он, ворочая по сторонам глазами, – а сволочь, каких мало. Трепло.

– Искренность нужно приветствовать, – назидательно заметил Гуров и снова обратился к юноше. – Ну, раз начал признаваться, то не разбегайся, парень, прыгай! Куда ездил этот грубиян?

– Тут был один, – с трудом подбирая слова, сказал парнишка. – Он сразу спрашивал, как ему найти Захарчука. Какие-то люди сказали ему, что дядя Тенгиз может найти этого человека. Он даже какие-то деньги ему за это заплатил. А потом вдруг этот Захарчук сам пришел, и они встретились.

– Что?! – воскликнул Гуров. – Захарчук был здесь?! И этот человек был здесь?! Когда это было? Куда они пошли?

– Я не знаю, – жалобно проговорил юноша. – Потом этот человек стал прощаться, а дядя сказал, что они пойдут его провожать. И Захарчуку тоже велел идти, а затем они пришли – только уже без этих двоих. А немного погодя и Биг-Мак ушел. Куртку надел и ушел. Недавно вернулся.

– Вонючий стукач, – с отвращением сказал Биг-Мак. – Тебя кто за язык тянул, паскудник? Я всегда знал, что ваша порода подлая, а теперь лишний раз убедился. За бабки я на твоего дядю пахал, а вообще он мне с самого начала не по душе был. Веришь, начальник? – последние слова он как ни в чем не бывало адресовал уже Гурову.

– Я тебе тогда поверю, когда ты расскажешь, что тут у вас сегодня происходило, – произнес Гуров.

– Да что происходило? Бес попутал, – смущенно пробормотал громила.

В этот момент капитан Зверев втолкнул в комнату злого и раздраженного Тенгиза. Под глазом у Тенгиза темнел свежий синяк, а руки его были подняты над головой. Капитан тоже был злой как черт и держал Тенгиза под прицелом пистолета.

– Товарищ полковник! У этого артиста под матрацем полкило свежей дури. Он ее практически и не скрывал. Сейчас вот только захотел перепрятать. Понятых звать?

– Сразу уж понятых, – остановил его Гуров. – А поговорить? Расскажешь нам про Захарчука, Тенгиз?

– Я расскажу, – опередил всех Биг-Мак. – Бес попутал, но после того, как я его ударил, он еще живой был, начальник!..

Глава 16

Захарчук, действительно, был жив. Но положение его было незавидным. Он это понял сразу же, как только способность соображать снова начала возвращаться к нему. Происходило это постепенно, но сопровождалось крайне неприятными ощущениями. Во-первых, у него была разбита голова, и мысли путались, и страшно тошнило. А еще Захарчуку было холодно. У него зуб на зуб не попадал. Вскоре, к своему удивлению, он понял, что кто-то облил его водой, и волосы на голове застывают ледяной коркой. Вода попала и на лицо – он чувствовал, как стекают по щекам капли. Ощущение было не из приятных. Но зато было ясно, что кто-то захотел привести его в чувство, оказать помощь. Но лучше бы он этого не делал. Захарчук вдруг понял, что не имеет никакого желания возвращаться в реальность. Он не хотел мерзнуть и испытывать боль. Стакан водки мог бы примирить Захарчука с его положением, но вода на голову – это было уже слишком.

Он никак не мог сообразить, что с ним случилось, и где он находится. Лежал Захарчук явно в помещении, на холодном полу. Какой-то призрачный свет стелился по стенам, высвечивая в темноте какие-то предметы, напоминающие мебель. Захарчук увидел окна, за которыми была глухая тьма. Место было незнакомое.

Потом, повернув голову, он увидел странную картину. Посреди комнаты стоял стол, а на столе горели свечи, распространяя вокруг тот самый призрачный свет. И еще за столом сидел человек, лицо которого показалось Захарчуку знакомым. Человек держал в руках плоскую фляжку, в которых обычно носят с собой коньяк, и время от времени прикладывался к ней с таким мирным и благодушным видом, словно он сидел в мягком кресле у камина. Захарчук соображал еще с полминуты, а потом вдруг вспомнил, что видел этого человека совсем недавно – за столом у Тенгиза. Ну да, они еще пошли его провожать, было холодно, и ужасно хотелось вернуться в тепло, выпить еще вина, а потом... Захарчук забеспокоился. Он плохо помнил, что произошло с ним в тот момент, когда он собирался попросить у Биг-Мака сигарету. Что-то сломало его в один миг. Будто кто-то швырнул в него из-за забора камень. А теперь ему, кажется, и курить совсем не хочется. Но чтобы как-то дать о себе знать, Захарчук все-таки прохрипел, силясь приподняться с ледяного пола:

– Э, друг! Не знаю, как тебя... У тебя не найдется сигаретки?

Человек поднял голову и посмотрел на него поверх своей фляжки. В глазах у него появился интерес, но он молчал и не делал никаких движений. Просто смотрел.

Захарчук, кряхтя и скрипя зубами, сумел отползти к стене и сесть, опираясь на нее спиной. Его мутило и трясло.

– Слышь, друг! А чего со мной было? – искательно спросил он немного погодя. – Где это мы сейчас?

– Что, говоришь, было? – задумчиво отозвался человек за столом. – Тебя продали, Захарчук. Друзья они тебе, не друзья, но они тебя продали. Я заплатил за твою шкуру две тысячи баксов. Многовато для бомжа, но выбора не было.

– Зачем тебе моя шкура? – удивился Захарчук и вдруг осекся. Визит Чижова всплыл в его памяти так ясно, словно это было пять минут назад.

– Постой, – ошеломленно пробормотал он. – Так ты чего?.. Ты и есть Титаев? Нет, в самом деле, ты вернулся, что ли? Ну, прикол!..

– Ты воспринимаешь это как прикол? – спросил его человек, который не стал опровергать предположения о том, что его фамилия Титаев. – Тебя это забавляет?

– Да не сказал бы, – растерянно произнес Захарчук. – Просто странно. Столько лет про тебя ничего не слышно было, а тут на тебе!

– А ты рассчитывал, что юношеская шалость так и сойдет тебе с рук?

– Ты про тот случай, что ли? Да, шутка дурацкая получилась. Молодые были, что возьмешь! Сейчас, конечно, на такое бы не пошли. Но ты, между прочим, тогда такой убогий был, что в тебя просто невозможно было не плюнуть, образно говоря. Понимаешь, когда человек жалкий, его каждый хочет пнуть. Это закон такой. Природы. Ну понятно, человек – существо разумное, но я же говорю, какой там разум у пацанов? Кровь играет, хочется показать, что ты круче всех...

– Ну и как, многим в своей жизни ты показал, что круче? – спросил Титаев. – Или только мне?

– Намекаешь, что я сейчас вроде как в дерьме? – вздохнул Захарчук. – Ну вообще-то ты прав – в дерьме. И Тенгиз тоже правильно говорил – пропил я свою квартиру. Чего уж теперь кривить душой? Вся жизнь у меня наперекосяк пошла, это верно. Но я все время думал, что выберусь.

– Выбираться из дерьма трудно, – сказал Титаев. – Много лет назад я очухался в море. Похмелье страшное. За бортом шторм. Капитан, обнаружив у себя на судне обосравшееся, облевавшееся существо, избил меня до полусмерти. У них какие-то неприятности ожидались, и я им был там совсем не нужен. Они не стали долго мудрить и просто выбросили меня за борт. Вообще-то по всем параметрам я должен был утонуть, но Бог послал мне какую-то деревяшку, за которую я цеплялся всем, чем мог. Я закусил ее зубами, я врос в нее намертво. И я выплыл! Но когда я оказался на суше, то в скором времени попал в руки каким-то ужасным людям в странной одежде. Потом выяснилось, что это было одно из курдских племен, которое находилось в состоянии партизанской войны. Сначала они хотели меня убить, но потом почему-то не убили, а приволокли в горное селение, где я очень долго был на положении раба. Выполнял самую грязную работу. Правда, там меня почти не били и неплохо кормили. А когда я немного выучил язык, меня даже стали привлекать к боевым действиям. Я плохо понимал, кто и с кем воюет, и страшно боялся погибнуть. Горы, бородатые люди, смерть поджидает за каждым камнем... Однажды мы пошли на очередную операцию. Нас атаковали. Пятерым удалось уйти. Мы потеряли друг друга. Я шел по горам, совершенно не отдавая себе отчета, где нахожусь. У меня не было воды, и я готовился к смерти...

– Слушай, извини, – перебил его Захарчук. – Но ты же понимаешь, что я ничего подобного тебе не желал, когда подговаривал ребят отправить тебя в путешествие на баркасе! Я думал, тебя высадят где-нибудь в Крыму...

– Нет, меня высадили в Турции, потом я попал в Афганистан, потом в Ливан, потом в Палестину, потом в Африку. Я все время ходил по лезвию ножа, и меня должны были сто раз убить. Я забыл обо всем на свете. У меня была только одна мысль – выжить. Ты понимаешь, что такое жить с единственной мыслью: как бы выжить? Наверное, сейчас ты это поймешь.

– А-а... А ты, правда, всех их замочил? Ну, парней, с которыми мы служили? – с болезненным интересом спросил Захарчук. – У меня тут Чижов был, предупреждал...

– Еще не всех. Но вообще собираюсь всех. Понимаешь, это единственное, что я могу для себя сделать. Ну на что мне жизнь? Я так долго за нее боялся, что теперь это чувство атрофировалось начисто. Мне уже ничего не начать сначала. Я мастер убивать, это верно. Убийствами можно заколачивать деньги, но жить с мыслями, что ты убийца... В Африке мне удалось записаться в Иностранный легион. Там я скопил кое-какой капиталец, получил документы, обзавелся кое-какими знакомствами. Там ведь и русские тоже служат. Постепенно я отошел от дел и вернулся в Россию. Мне помогли здесь устроиться, помогли с документами, с работой. Я долго разыскивал вас, собирал информацию. Мне повезло, что почти все остались на своих местах, не разбрелись далеко.

– А ты здорово изменился! – уважительно сказал Захарчук. – Ни за что бы тебя не признал. Но между прочим, если подумать, это ведь ты благодаря нам таким орлом стал! Не повернись судьба таким образом, гнил бы сейчас где-нибудь в своем Мухосранске, каким-нибудь бухгалтером работал...

– Я по вашей вине даже на похоронах матери не был, – заметил Титаев.

– Это да, – осекся Захарчук. – Это облом. Тут я у тебя даже прощения не прошу. Понимаю, что не простишь. Знаешь, что? Если уж ты собрался меня убивать, так, может, напоследок дашь выпить? Ты выполнял последнее желание тех, кого уже убил?

– Они умерли в муках, – просто ответил Титаев. – Их последним желанием было поскорее сдохнуть.

– Понятно, – коротко сказал Захарчук. – Понятно. Ну, не очень-то и хотелось. Башка трещит. Кто это меня?

– Тот, жирный, – сказал Титаев, поднимаясь. – Тебе не все равно?

Он обошел стол и остановившись возле Захарчука, швырнул ему на колени фляжку. Тот поднял ее и без особой охоты хлебнул обжигающего напитка.

– И куда ты меня привез? – спросил Захарчук немного погодя. – Прохладно тут, не топят.

– Это щитовые домики, – объяснил Титаев. – Летом тут пионерлагерь. Или как это теперь называется? Хотят вот лыжную базу на зимний сезон открыть. Но никак с финансированием не разберутся. Короче, я загодя со сторожем познакомился, на бедность ему кое-чего подкинул. Здесь нас никто не потревожит.

– А сторожа ты тоже... того?

– При чем тут сторож? – резко спросил Титаев. – Пока он мне не мешает, ни один волос не упадет с его головы.

– А если он все-таки стукнет? – с любопытством спросил Захарчук. – Тебе приходилось убивать кого-то, помимо нас, дураков?

– Постоянно, – твердо ответил Титаев. – Тот путь, что я выбрал, усеян трупами.

– Ясно, – сказал Захарчук, снова отхлебывая из фляжки. – Значит, мучить будешь?

Титаев даже не повернулся в его сторону. Он прошелся по комнате прислушался к чему-то, постоял возле окна, а потом негромко сказал:

– Сначала хотел. А потом что-то во мне надломилось. Посмотрел на тебя, жалкого и грязного, и подумал, что свою кару ты уже получил...

– Значит, отпустишь? – с надеждой спросил Захарчук. Спиртное слегка оживило его и подняло настроение.

Титаев усмехнулся.

– Ну уж, отпущу! Размечтался! Вы все умрете от моей руки – это решено. Но тебя я просто пристрелю. Тебе повезло.

– Ну ты одержимый! – покачал головой Захарчук. – Вот вбил себе в мозг – умрете и все! Сам говоришь, мне и так досталось, жалкий я, мол...

– А ты вспомни свои слова, что жалкого человека каждый хочет пнуть, – сказал Титаев.

Он вдруг опять насторожился и быстро подошел к окну. Захарчук уловил эту тревогу, и мысли вихрем помчались в его бедной голове. А вдруг? Вдруг сторож все-таки стуканул, вызвал милицию? Вдруг его спасут? Но как спасут, если у этого гостя из прошлого пистолет в кармане. Значит, нужно делать что-то самому, сопротивляться, грызть зубами, хвататься за соломинку. Титаев вдруг явственно услышал едва уловимый шум автомобильного мотора. Где-то неподалеку двигалась машина.

Шум делался громче, и Захарчук понял, что если не предпримет что-то немедленно, то старый «друг» просто расстреляет его как крысу.

Воспользовавшись тем, что Титаев сосредоточился на шуме за окном, Захарчук собрал все свои силы и, положив на пол фляжку, бесшумно встал на четвереньки и медленно пошел к столу.

Вдруг Титаев обернулся, и лицо его исказилось.

– Ах ты, сука! – глухо сказал он и сунул руку в карман.

– Помогите!! – заорал Захарчук и бросился вперед, опрокидывая на пол стол со стоящими на нем свечами. – На помощь!!

Стол с грохотом рухнул. Свечи погасли. Наступила тьма. Пистолет был уже в руке Титаева. Он не успел навернуть глушитель, но теперь это было поздно делать. Он выстрелил туда, где только что находился Захарчук. Вслед за громом выстрела в окне внезапно полыхнули отсветы автомобильных фар. Титаев увидел тень Захарчука у стены и выстрелил уже наверняка. Захарчук завопил от боли и упал. Титаев выстрелил еще раз и метнулся к двери.

– Дьявол! Кого это черт принес? – бормотал он на ходу. – Кто мог заложить? Те придурки не могли – у самих рыло в пуху. Сторожа я пришил. Взял грех на душу, чтобы не сорвалось, и на тебе... Невероятно! Добраться бы до машины, пока не поздно.

Он выскочил на крыльцо и понял, что опоздал. Совсем рядом, перекрывая путь к его машине, сияла огнями легковушка, а за ней переваливался на снежных кочках милицейский автомобиль с мигалкой. Титаев повернулся и, высоко подпрыгивая в снегу, бросился за угол щитового домика.

– Стой! – закричали сзади. – Стой, Титаев! У тебя нет шансов!

«Черта с два! – подумал он. – У меня и двадцать лет назад не было шансов. Поглядим».

Он завернул за угол, но дальше снег уже был по пояс. За оградой чернела полоска леса, но добраться до нее было не легче, чем до луны. Титаев побежал наискосок к другому дому, намереваясь обойти его и все-таки попытаться сесть в машину.

– Стой! – кричали уже отовсюду.

Его окружали. Кто-то из милиционеров дал предупредительную очередь из автомата.

– Сдавайся, Титаев! – крикнул кто-то властным голосом. – Я полковник Гуров из главного управления. Предупреждаю, что, если ты не сдашься, мы откроем огонь на поражение! Подумай об этом!

Титаев угрюмо озирался. К такой облаве он был не готов. Как его вычислили? Впрочем, это было уже неважно. «Меня будут судить? – с удивлением подумал он. – Судить меня? Того, который и так лишился всего? Какая чушь! И вообще, как все бессмысленно!.. Но уж радости я вам не доставлю, не буду отвечать на ваши идиотские вопросы...»

Он сел прямо на снег, поднес пистолет к виску и, не колеблясь, выстрелил. Голова его дернулась, брызнула кровь, и мертвое тело завалилось набок. На несколько мгновений вокруг стало тихо, словно живых в этом уголке земли вообще не осталось.

.................................................

– Итак, все закончилось, – заключил генерал Орлов, разглядывая мрачноватые лица подчиненных, которых он специально вызвал к себе в кабинет. – Чего же носы повесили? Все-таки мы сделали, что смогли, и даже этот Захарчук остался жив. Мне сейчас сообщили, что рана опасная, крови потерял много, но жить будет. Соответственно и всем оставшимся в живых ничего больше не угрожает. Проблема исчерпана. И наверху нас похвалили. Сдержанно, но похвалили. Чем вы-то недовольны?

– А я вот все думаю, имел ли он право на месть? Я все время задаю себе этот вопрос? – неожиданно сказал Гуров. – Подлые шутники, бездумная жестокая свора – они поломали ему жизнь, отобрали все, что могла дать ему судьба. Даже родителей он больше никогда не увидел. К тому же этот срок давности, отсутствие свидетелей... И вот я спрашиваю и спрашиваю себя – имел ли он право мстить?

– Имел, – быстро сказал полковник Крячко.

Его простецкое лицо приобрело такое выражение, словно он тоже был готов сию минуту отомстить кому-то за свою поломанную жизнь.

Генерал Орлов посмотрел на него и неодобрительно покачал головой.

– Служители закона, мать вашу... – вздохнул он. – А я вам так скажу. Право он, допустим, такое имел, но реализовывать его не имел права! Категорически не имел! Он ведь по пути и вовсе невинных людей прихватывал, если мешали. А когда все начнут качать права по своему разумению, то настанет вселенский хаос, а нам с вами останется только пойти и застрелиться... Как этому вашему Титаеву...

Он замолчал, сердито засопел и, вдруг подняв глаза на Гурова, сказал с какими-то жалобными интонациями:

– Плохо кончил мужик. И жил плохо и кончил как нехристь. Но я, знаете, рад. Что хорошего, попади он под суд и получи пожизненное? После того, что он на своем веку вытерпел, еще лет двадцать терпеть? Врагу не пожелаешь. Нет, тут он не ошибся, сделал правильный выбор. И давайте закончим на этом. Зачем задавать вопросы, на которые никто не знает ответа?

Content

Николай Леонов
Алексей Макеев
Одержимый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16