Джинн Калогридис

Огненные времена

БЛАГОДАРНОСТИ

Хотя я и считаю себя человеком, живущим за счет слов, сейчас мне ужасно их не хватает. Этот роман преследовал меня целых двенадцать лет, сначала в качестве идеи, а затем в качестве неоконченной рукописи. И вряд ли возможно выразить словами всю глубину моей благодарности тем, кто выстрадал со мной создание этой книги и/или делился со мной мудрым советом в то время, когда я в очередной раз ее переписывала.

Будет справедливо, если первые слова благодарности я посвящу человеку, который убедил меня изложить эту историю на бумаге, – моему агенту Расселу Галену. Без его поддержки и веры в мои способности эта книга никогда бы не состоялась. Я выражаю также свою благодарность моему международному агенту Дэнни Бэрору.

Я чрезвычайно обязана своему британскому редактору в издательстве «HarperCollins» – высокоталантливой Джейн Донсон, которая проявила такой энтузиазм в отношении «Огненных времен», что купила их дважды. Я выражаю признательность Дениз Рой, моему американскому редактору в издательстве «Simon & Schuster», которая оказала мне ценнейшую помощь как специалист-историк, а также моим немецким издателю и редактору – Дорис Янсен и Каролине Дрегер из «List Verlag» за их великое терпение и веру.

Особую благодарность я испытываю к первым читателям этой книги, которые уделили ей много времени и высказали ценнейшие замечания: моей двоюродной сестре Леате, потрясающей писательнице и редактору, видевшей рукопись в ее многочисленных вариантах, моей дорогой подруге Лорен Хоуи – одному из самых внимательных читателей, которых я когда-либо встречала, а также Джорджу, Беверли и Шэрон.

И наконец, я должна поблагодарить людей, которые косвенным образом тоже участвовали в создании этой книги. Это Ян и Дэвид, самые маленькие добрые поступки которых вносят в мое сознание такое умиротворение.

Моему возлюбленному

Тот еретик, кто на кострах сжигает,

Не те, кто в них горит.

У. Шекспир, «Зимняя сказка»[1]

В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение.

Первое послание Иоанна, 4.18

ПРОЛОГ

СИБИЛЛЬ

I

Ливень, оглушающий ливень.

Налетели зловещие тучи и затянули месяц, звезды и бархатную черноту неба занавесями бездонной тьмы, которую разрывают лишь молнии, освещающие горы вдалеке, и в эти мгновения я вижу шею моего несущегося галопом коня, которая сверкает, как оникс, его мокрую гриву, плещущуюся на яростном ветру, как волосы Медузы Горгоны; вижу перед собой каменистую дорогу на Каркассон, заросли шиповника и кусты розмарина, источающие пряный аромат.

Розмарин вызывает воспоминания, у шиповника есть шипы, камни тверды и грубы.

Как и ливень. При свете молнии его струи кажутся длинными, острыми, кристаллическими – не просто ливень, а град сосулек, град мелких, светящихся ледяных стрел. Они колют и обжигают, но я не обращаю внимания на физическую боль; меня переполняет жалость к моему жеребцу. Он совершенно измучен, задыхается от долгого энергичного бега; устал настолько, что, когда я наконец осаживаю его, он поворачивает голову и пытается меня укусить.

Когда же он нехотя замедляет шаг, расставляя в стороны длинные, изящные ноги, я кладу ладонь ему на холку и чувствую, как напряжены его мышцы.

Как и все животные, он очень тонко все чувствует, мой конь, хотя и не обладает внутренним зрением. Он не может ясно видеть тех, кто преследует нас, но умеет чувствовать зло, гнездящееся в чьем-либо сердце. Он дрожит, но совсем не от осеннего холода, и вопросительно выкатывает на меня огромные черные полные ужаса глаза.

Мы так долго бежали от наших врагов; почему же теперь остановились и ждем их?

– Они не обидят тебя, – ласково говорю я ему и, услышав в ответ жалобное, обиженное ржание, поглаживаю его по шее. Шкура у него холодная, мокрая от дождя и пота, но от скрытых под ней мускулов исходит тепло. – Ты хороший конь. Они отведут тебя туда, где тепло и сухо, они тебя покормят. Они будут ухаживать за тобой.

Если бы то же самое ожидало и меня!

Мне хочется плакать так же сильно и горько, как плачет этот дождь, сильно-сильно. Конь чувствует это и, встревожившись, ускоряет шаг. Я беру себя в руки и снова глажу его по шее. Мои преследователи сказали бы, что я заколдовала бедное животное, но я-то знаю, что всего лишь открыла свое сердце другому созданию, без всяких слов поделившись с ним своим спокойствием – тем спокойствием, которое надо искать глубоко в себе. Животных обмануть нельзя.

Я почти в конце своего путешествия, но богиня сказала: дальше бежать бесполезно. Сколько бы ни убегала я от тех, кто гонится за мной, это не спасет моего бедного возлюбленного. А если я сдамся, у меня останется еще один шанс, пусть призрачный, сопряженный с риском. Исхода я не могу предвидеть. Я останусь жить или умру.

Вскоре мы с конем замираем. И дождь почти прекратился. В наступившей тишине я слышу новый звук.

Звук грома. Но на небе ни молнии.

Нет, это не гром. Стук копыт. Не одной лошади, а нескольких. И мы ждем, мой конь и я, а они все ближе, ближе, ближе…

И вот из тьмы появляются четыре… семь, десять всадников, закутанных в плащи, – тех самых, кого я видела внутренним зрением в течение долгих, мрачных часов моего побега. Теперь они явились во плоти. Из-за тучи показывается тонкий серн месяца; в его свете блестит металл. Девять из преследующих меня – жандармы из Авиньона, из личной гвардии Папы. Я окружена. Они подъезжают ближе, словно затягивая петлю, и поднимают мечи.

Молодая луна – символ начала; сейчас она знаменует конец.

И я, и мой конь предельно собраны, предельно спокойны.

Недоумевая, жандармы оглядываются по сторонам: нет ли где моих защитников? Наверняка они залегли где-то тут поблизости, готовые наброситься на тех, кто догнал меня; ведь они не могли просто взять и бросить меня, хрупкую безоружную женщину, которую они считают королевой ведьм.

Увы, это не так. Хотя я пыталась убежать без них, они были так преданы мне, что вскоре нашли меня и присоединились ко мне. А когда богиня потребовала от меня сдаться – от меня, а не от них, потому что ей еще понадобится их служение, – я отослала их прочь. Сначала они отказывались покинуть меня, и Эдуар даже поклялся, что умрет первым. И тогда мне оставалось только закрыть глаза и открыть им свое сознание и сердце; тогда они услышали богиню так же четко, как ее слышала я.

Эдуар рыдал так, что казалось, сердце его разорвется на части; лица остальных были скрыты под капюшонами, но я знала, что по их щекам струятся тихие слезы. Больше не было произнесено ни слова; в словах больше не было нужды, все было ясно и без них. А потом мои храбрые рыцари ускакали прочь.

И вот теперь я смотрю, как трое прислужников врага спешиваются и, рассекая мечами поблескивающие заросли черники, продираются сквозь густую листву. Клинки свистят, и на землю сыплются ветви и листья. Другой жандарм вскарабкивается на стоящую поблизости оливу и рубит, рубит ей ветви до тех пор, пока не убеждается в том, что и на дереве никто не укрылся.

Озадаченные, они возвращаются к дороге и глядят на меня. А я по-прежнему сижу верхом – молча, спокойно. И несмотря на ночную тьму, читаю страх на лицах жандармов. Им непонятно, почему я не применяю свои чары – например, не превращаю их в свиней – и не убегаю.

И так думают все, кроме одного – десятого, человека, уверенного в том, что это задержание – его рук дело. Это кардинал Доменико Кретьен. На нем в отличие от остальных, закутанных в мрачно-черное, плащ цвета крови. Лицо у него широкое и пухлое, губы злобно сжаты, маленькие глаза прикрыты глубокими складками век. И тело такое же пухлое, мягкое. Кардинал выглядит добрым и сердечным, но это ложное впечатление.

Властным тоном он спрашивает: – Мать настоятельница Мария-Франсуаза? Это – враг. До сих пор мы лишь раз встречались с ним наяву, и все же мы старые знакомые. Мне трудно смотреть на него без презрения. Он преисполнен такой ненависти к себе, что убьет любого, кто напомнит ему о том, кто он такой на самом деле. Есть лишь одно живое существо, способное причинить моей расе больший вред, чем он, – тот, которого я должна остановить во что бы то ни стало, даже если и я сама, и мне подобные будут стерты с лица земли.

– Она самая, – ответила я на его вопрос. Усилием воли мне удается побороть ненависть, чтобы не уподобиться ему в душевной слепоте.

– Вы арестованы по обвинению в ереси, ворожбе и колдовстве, направленном против самого святого отца. Что вы можете сказать в свое оправдание?

– Лишь то, что вам лучше, чем мне, известно, в чем я виновата.

Внешне это выглядит как покорность и признание своей вины, но мой враг понимает, что это скрытый упрек, и мрачнеет, хотя и не осмеливается что-либо сказать в присутствии своих людей, понятия не имеющих о том, что здесь происходит. Да они и не поверили бы, расскажи им кто-нибудь.

– Вы последуете с нами, аббатиса.

Я не сопротивляюсь. Более того, киваю в знак согласия. Несмотря на это, меня грубо стаскивают с коня, который пятится назад и сбивает одного из жандармов с ног, чем вызывает некоторое смятение в их рядах. Наконец его усмиряют. Как я и говорила ему, он отличный конь, и жандармы это заметили. Его берут под уздцы, что-то ласково говорят ему, и животное успокаивается.

С меня между тем срывают плащ, под которым темное платье и апостольник, и связывают мне руки за спиной. Потом перекидывают меня вниз лицом через спину лошади и привязывают к седлу. Один из жандармов при этом бормочет:

– Прекрасная поза для высокородной дамы! Другой слегка ухмыляется в ответ, но никто не смеется, хотя я связана, хотя я одна против десятерых, хотя я полностью в их руках. И в наступившей тишине я ощущаю их страх.

Трудна дорога домой. Лицо мое бьется о бок лошади, а платье промокает насквозь, потому что дождь снова зарядил нещадно. От холода сводит позвоночник. Вода бежит ручьями по рукам, ногам и шее. Апостольник соскальзывает, выставляя напоказ мою стриженую голову. Дождь заливает мне уши, нос и глаза.

Я пытаюсь успокоить себя: то воля богини. Это миссия всей моей жизни, предсказанная мне с рождения.

Неся меня навстречу моей судьбе, лошадь время от времени наступает на пряную траву. От этого запаха болят и слезятся глаза.

Розмарин вызывает воспоминания.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МИШЕЛЬ

КАРКАССОН, ФРАНЦИЯ, ОКТЯБРЬ 1357 ГОДА

II

Оказавшись в широком прямоугольнике тени, отбрасываемой созидавшейся много веков и лишь недавно достроенной базилики Сен-Назэр, писец брат Мишель остановился, взглянул на то, что происходило напротив входа в собор, и тут же резко прикусил язык, чтобы болью предупредить приступ гнева.

Стоя на насыпи, рабочие заносили над головами деревянные молоты и с грохотом опускали их на четырехфутовые колья. Осеннее солнце в тот день было необычайно ярким, и от пронзаемой земли исходили жаркие волны, как будто костер уже был разожжен. Согласно традиции, колья образовывали полукруг, открытый навстречу главным вратам вознесшейся к небу готической базилики со стрельчатыми окнами, похожими на сложенные в молитве руки.

Толкая друг друга, по узким мощеным улицам к собору стекались купцы и крестьяне, дворяне и нищие, монахи и монахини в черных и коричневых рясах, и все они с искренним любопытством взирали на происходящее. При виде рабочих их мрачные, напряженные от неожиданной жары лица, жесты и речь внезапно оживали.

Двое робких купцов с пришпиленными к груди желтыми войлочными кружочками, предупреждающими всех остальных о том, что знаменитый инквизитор Бернар Ги[2] назвал «отрыжкой иудаизма», и один – неуверенно – другому:

– Сожгут ее, значит… И что, уже решено? Вдова в траурном одеянии, по виду из обедневших дворян, прищурившись от негодования, – своей служанке с продуктовой корзиной в руке:

– Хотят ее сделать мученицей. А ведь она уже святая. Просто потому, что она из Тулузы, понимаешь…

Два монаха верхом на ослах:

– Скатертью ей дорога! Пусть дьявол приберет ее к себе!

– Мы бы могли принести с собой еды. Да и детей привести, – это уже от дородной косоглазой крестьянки в белом тюрбане, улыбающейся своему угрюмому муженьку щербатым по его же милости ртом.

Невозможно было не слышать каждое слово, невозможно не чувствовать дыхание каждого, кто его произносит, – такая узкая была улица. Чувствуя, как потные тела мужчин, женщин и животных задевают его, брат Мишель положил руку на чернильницу из слоновой кости, которая была привязана к его бедру. Он боялся не столько карманников, сколько того, что в толпе чернильницу нечаянно кто-нибудь оторвет. К животу его был привязан большой черный пакет с вощеной дощечкой для письма, пером и скрученным пергаментом, поэтому он старался сохранять дистанцию в полруки между собой и своим наставником, доминиканским священником и инквизитором Шарлем Донжоном, который уверенно прокладывал путь сквозь хаос.

Усилием воли Мишель отвел глаза от рабочих и кольев, ибо этот род казни вызывал в нем неимоверный гнев.

«Я думал, что их надо спасать, а не убивать!» – крикнул он однажды при схожих обстоятельствах своему приемному отцу, главе французской инквизиции кардиналу Кретьену, разъяренный притворными заверениями гражданских властей, что казней больше не будет.

Мишель до сих пор испытывал гнев, и теперь еще больший, ведь он, как и та вдова, был уверен – приговоренная к смертной казни аббатиса и вправду святая, обвиненная по ошибке. В своем родном городе Авиньоне он сам видел, как она вылечила раненого человека простым прикосновением.

Поэтому теперь каждый удар молота Мишель воспринимал как вызов.

«Боже, пусть этот кол не понадобится, – молил он про себя, – и тот, другой…»

По всей видимости, рука закона уже была готова безжалостно обрушиться на обвиняемых в ереси.

«Никому не дали и шанса на спасение. Так им не терпится зажечь костер!» – думал Мишель.

Собственная миссия раздражала его; это был всего второй инквизиционный процесс, в котором он участвовал, но и первый еще продолжал напоминать о себе ночными кошмарами.

Тут ему хорошенько поддала коленом шедшая сзади молочница, умудрившись при этом не расплескать ни капли из кувшинов, которые она несла на плечах. Теснимый толпой, Мишель не смог разглядеть ее как следует. Но услышал тихий плеск молока в кувшинах и почувствовал по запаху, что на жаре молоко уже начало подкисать. Впереди образовался затор: люди не двигались с места, завороженные предстоящей казнью, поэтому пинком молочницы Мишеля притиснуло к спине отца Шарля, и писец поморщился, услышав, как хрустнул тонкий пергамент.

Несмотря на толчок, Шарль все же устоял на ногах. Весь его вид излучал спокойствие и достоинство. Он был невысок ростом, на целую голову ниже своего протеже, но держался прямо и уверенно; его торс под простой черной сутаной (которую он носил в том возрасте, когда духовные лица его происхождения и сана уже одеваются в яркие шелка, атлас и меха) был широк и крепок. Им с Мишелем предлагали остановиться в роскошном дворце епископа, построенном рядом с базиликой, прямо на месте древней городской крепости. Но отец Шарль нашел дипломатичный способ одновременно и принять, и отклонить это предложение, сказав, что они с Мишелем остановятся неподалеку – в доминиканском монастыре, примыкающем к базилике.

Чтобы успеть к заутрене, они поднялись задолго до зари, хотя накануне вошли в ворота Каркассона уже в сумерках, а в полночь вместе с насельниками монастыря приняли участие в службе. На рассвете разделили трапезу с братьями (ячмень и капустный супчик), а когда солнце взошло, нанесли визит епископу, который настоял, чтобы их еще раз покормили – на этот раз дорогими паштетами и колбасами.

Епископ Бернар Риго был странным, угрюмым стариком. Его розовый с легким пушком череп, чуть прикрытый скуфьей, напоминал головку новорожденного младенца, а голубые глаза так буравили собеседника, что Мишель невольно отвел взгляд в сторону – и от лица, и от тарелки епископа, на которой смешались паштеты и колбаса.

– Ради Церкви и его святейшества аббатиса Мария-Франсуаза должна послужить примером того, что злодеяние, совершенное против Папы, причем у самого его дворца, не останется безнаказанным. – Риго наклонился вперед и понизил голос, словно опасаясь того, что их могут подслушать. – Но мы должны действовать быстро – как можно быстрее и незаметнее. Здесь многие и без того возмущены ее задержанием.

Последнее было неудивительно. Население Юга, и особенно Лангедока, еще помнило резню, устроенную здесь и в соседнем городе, Тулузе. Десятки тысяч людей были убиты здесь во имя Бога и парижского короля. И не важно, что убитые были еретиками-альбигойцами, которые верили в двух богов – бога зла и бога добра, а также фратичелли, твердившими о том, что раз у Христа не было собственности, ее не должно быть и у Церкви.

Но сама мысль о том, что аббатиса будет приговорена к смерти без должного расследования и суда, была противна Мишелю. Он не осмелился произнести вслух первое, что пришло ему на ум: «Но ведь она настоящая святая, посланная Богом для проявления милосердия», – ибо это было более чем неразумным.

До ее ареста официальное отношение Церкви к матери Марии-Франсуазе было решительно скептическим, и Мишелю приходилось все время держать свои мысли при себе, чтобы избавить и себя, и своего учителя не только от неловкости, но и от подозрения.

Но не успел он произнести менее опасную фразу: «Но, ваше святейшество, можем ли мы быть уверены в ее виновности без тщательного расследования?» – как заговорил отец Шарль.

– Ваше святейшество, – заметил маленький священник с безграничным уважением, – я полностью разделяю ваши опасения. Но я могу действовать только так, как велят мне Бог и законы Церкви…

– Вы будете делать то, что приказал кардинал Кретьен, – твердо сказал Риго. – А он, позвольте вам заметить, несколько озабочен малым числом приговоров по вашим представлениям, отец, а также тем, что вы не желаете должным образом применять пытки. Аббатиса Мария-Франсуаза дает вам шанс… искупить свою вину.

– Искупить вину? – спросил Мишель, торопясь защитить учителя и забыв поэтому подладить свой тон под тон отца Шарля. – Но, ваше святейшество, не прошло и двух дней, как мы прибыли сюда от самого кардинала Кретьена, а он не отдавал подобного приказа. А если бы он хотел что-то сказать отцу Шарлю, то легко мог сделать это тогда. И кроме того, никаких разногласий между его преосвященством и отцом Шарлем вовсе нет.

Когда он заговорил, Шарль положил руку на плечо своего юного подопечного, тщетно пытаясь остановить его.

Услышав дерзкую речь Мишеля, епископ откинул голову назад и выпятил грудь, будто готовясь нанести удар:

– Мальчишка! Ты хочешь сказать, что я лжец? Но тут он понял, в чем дело, смягчился и улыбнулся:

– Ах да, ты ведь его приемный сын! Да, Мишель? Но тогда твой отец наверняка обучал тебя законам инквизиции. А он сообщил мне, что, когда аббатиса постриглась в монахини, она несомненно была христианкой. Но потом, обратившись к колдовству, она стала вероотступницей.

Со злобной поспешностью он кинул в рот кусок паштета и немного посмаковал его между языком и нёбом, прежде чем проглотить.

«Вероотступница»! Фатальное слово. Оно означало душу, которая приняла Христа лишь для того, чтобы потом отвергнуть Его, – омерзительный грех против Духа Святого, который не могут простить ни Бог, ни Церковь. После того как произносилось слово «вероотступница», казнь следовала без промедления.

Мишель ожидал, что отец Шарль тут же бросится на защиту аббатисы, но священник молчал, и это вынудило молодого монаха самому взять слово:

– Прошу вас простить меня, ваше святейшество, но как мы можем быть уверены в том, что она – вероотступница, пока мы не выслушали ее показаний?

Епископ лишь слегка повел головой и плечами, но казалось, будто он наклонился вперед. Его потускневшие от старости голубые, навыкате глаза смотрели на Мишеля с плохо скрываемой яростью.

– Ты что, хочешь, чтобы и ты, и добрый отец впали здесь в еще большую немилость? Да?

– Он этого не хочет, – поспешно вмешался отец Шарль. – Он добрая душа и просто хочет видеть, что все обратились ко Христу. Так же, впрочем, как и я, ваше святейшество.

– Благородная цель, – слегка смягчился епископ и откинулся назад, – но не всегда достижимая. Вы еще очень молоды, брат Мишель, но со временем узнаете, что встречаются души, вина которых столь велика и сердца которых наполнены такой мерзостью, что даже Бог не в силах спасти их.

– Но если бы, – робко спросил писец, избегая взгляда епископа, – но если бы было доказано, что мать Мария – не вероотступница и что все ее поступки были вдохновлены Богом, а не дьяволом?..

– В высшей степени бессмысленный вопрос! – ответил Риго, снова раздражаясь. – Она виновна, тому есть свидетели. И если я не ошибаюсь, вы – один из них.

На это брат Мишель лишь склонил голову, хотя сердце его было в полном смятении. Как мог епископ, доминиканец, обвинять аббатису в том, что она – приспешница зла? Ведь сердца доминиканцев полны особого благоговения перед Матерью Христа, подарившей розу святому Доминику. А про мать Марию говорят, что она напрямую общается со Святой Девой и является Ее представительницей на земле. И рассказы о чудесных исцелениях множатся с каждым днем.

Его святейшество явно слишком стар и введен в заблуждение. Конечно же, Кретьен никогда не говорил об аббатисе ничего подобного. Да и гонцу из Авиньона пришлось бы всю ночь скакать во весь опор, чтобы прибыть в Каркассон с письмом к Риго раньше Мишеля и Шарля.

Отец Шарль сидел рядом с Мишелем – спокойный, безмолвный, неумолимый.

На тонких голубоватых губах Риго заиграла легкая улыбка. Удивительно, но он еще сохранил все передние зубы, хотя они, правда, приобрели цвет дубовой коры.

– Я знаю, что могу доверять и вам, святой отец, и юному брату. Вы все сделаете правильно. Преступления, совершенного против святого отца, достаточно для вынесения самого сурового приговора. Но нельзя забывать об огромной популярности аббатисы в народе. Если она останется жива, пусть даже и будет отлучена от Церкви, сохранится вероятность народного восстания, а также опасность того, что мать Мария-Франсуаза может получить политическую поддержку некоторых… сбившихся с пути владык…

Мишель понимал, что епископ имеет в виду некоторых представителей высшего духовенства. В этом Риго был прав, потому что, считаясь святой, аббатиса обладала огромной политической властью – настолько огромной, что до своего задержания больше влияла на архиепископа Тулузы, чем сам епископ Каркассона. Так вот, значит, в чем дело: Риго был настолько напуган и исполнен зависти, что решительно желал смерти аббатисы.

Тут же Мишель мысленно услышал знакомые увещевания отца Шарля: «У тебя слишком горячая голова, сын мой. Ты должен научиться уважать вышестоящих. Господь поместил их выше тебя для того, чтобы ты смог научиться смирению».

Смирение! Весьма трудно помнить о пользе смирения, когда стоишь на коленях подле костра, в пламени которого корчится человек. После того как от Мишеля потребовали присутствия при сожжении первого осужденного, в следствии по делу которого он участвовал в качестве писца, Мишель еле дошел до своей кельи и его рвало до тех пор, пока в желудке совсем не осталось желчи. И потом еще целый час или более того его мучили рвотные спазмы. Тогда Кретьен подошел к нему и положил руки ему на голову, а потом, когда голова Мишеля покоилась на покрытых парчой коленях великого инквизитора, тот смачивал его лоб прохладной тряпицей и говорил:

– Это трудно, сын мой, я знаю, это очень трудно. Мишель сказал ему, что должен уйти, что такое ужасное послушание – не для него, но Кретьен мудро объяснил ему:

– Во-первых, тяжесть их смертей ложится на мои плечи. Не будь таким гордецом, Мишель, а помни: ты всего-навсего писец. Во-вторых, Господь дал нам самое трудное задание из всех, задание, которое ежедневно проверяет нас на храбрость, и если бы одним из обвиняемых был я, то я бы хотел, чтобы прислуживал мне такой преданный и заботливый человек, как ты. Ибо я знаю, что у тебя доброе сердце и что ты непрерывно молишься за грешников, и я знаю, что Господь слышит тебя. Я видел тебя рядом с приговоренным в тот момент, когда он умирал на костре, и я абсолютно уверен в том, что твои молитвы доставили его душу к Христу в час его смерти. Господь поручил тебе нести особо тяжкий крест в этой жизни – так неужели ты хочешь, чтобы твое место занял кто-нибудь безжалостный и бессердечный? Или же ты понесешь свой крест с радостью, принося тем самым величайшее добро тем, кто в нем больше всего нуждается? В тот день, когда тебя оставили младенцем у дверей Папского дворца, Мишель, Господь ниспослал мне сновидение: мне приснилось, что ты станешь величайшим из всех инквизиторов, станешь тем, кто сможет вновь объединить Церковь в одной истинной вере. Господь избрал тебя для великой миссии. Так будь храбр и молись Ему, чтобы Он дал тебе силы.

Это воспоминание слилось с другим. Мишель вспомнил, как Риго, похожий на трясущийся скелет, обтянутый кожей и облаченный в ярко-красный атлас, поднялся со своего роскошно убранного кресла и сказал: «Три дня. У вас всего три дня на то, чтобы получить от этих женщин признание и передать в руки светского суда для исполнения приговора».

– Три дня… – с изумлением выдохнул Шарль, прежде чем Мишель проговорил то же самое. Кретьен не мог отдать такого приказа!

– Этого времени вам хватит, – ровным тоном сказал епископ.

– Но, ваше святейшество, – прервал его Шарль, – в деле замешаны шесть женщин, а ведь иногда требуется несколько дней, чтобы получить хотя бы одно признание, а поскольку нас всего двое, я и отец Тома, я не…

– Этого времени хватит, – повторил Риго не терпящим возражения тоном.

Не произнеся более ни слова, он поднял руки, желая благословить монахов и давая им тем самым знак, что пора уходить.

Последовав примеру отца Шарля, Мишель отодвинул стул и встал на колени.

Неожиданно что-то сверкающее выскользнуло из пальцев старика и замерло, пролетев дюйм, два, три. Золотой крест на цепочке – нет, два креста, по одному в каждой руке. Епископ подошел сначала к Шарлю, а потом к Мишелю и с торжественно-печальным видом надел им на шею эти кресты. Каждый крест был в два раза толще большого пальца Мишеля и почти в два раза длиннее. Края его были не квадратными, а резными, зубчато-филигранными, и золотая фигура Христа была исполнена с поразительной тщательностью, так что видны были колючки на терновом венце и зрачки глаз. Над ней была выгравирована надпись: «I.N.R.I.» – «Иисус Назорей, Царь Иудейский», увенчанная шестиконечной звездой Давида – необычное дополнение. Стоило такое количество золота, должно быть, неимоверно дорого.

Дрожащей от старости рукой епископ осенил крестным знамением коленопреклоненных мужчин и сказал: – Эти кресты были освящены самим Папой. Не снимайте их во время исполнения вашей миссии, ибо аббатиса подобна коварной женщине, а эти кресты защитят вас от ее власти. – Риго уже было отвернулся, но остановился и добавил: – Такая защита вам понадобится, ибо у Кретьена повсюду шпионы и за вами будут пристально наблюдать. Вы не должны огорчить его, святой отец. Наказание за неудачу будет суровым.

К тому времени, когда аудиенция у епископа закончилась, наступила почти середина утра и в соборе совершали службу третьего часа. Когда монахи вышли из полутемного дворца, их чуть не ослепило солнце, уже начавшее нагревать камни мостовой. Некоторое время они шли молча, потом Мишель сказал:

– Святой отец, скажите мне, что я ослышался. Скажите мне, что Риго не угрожал нам наказанием в том случае, если мы обнаружим, что аббатиса невиновна.

Шарль остановился и повернулся лицом к своему писцу.

– Во-первых, Мишель, не мы обнаружим ее виновность или невиновность, а я. Я один. Поэтому ты не имеешь к этому никакого отношения.

Пристыженный, Мишель склонил голову в знак признания правоты Шарля. Шарль спросил, смягчив тон:

– Но ведь ты веришь в то, что она – святая?

Мишель заколебался.

Наконец тихо ответил:

– Да.

– Тогда я понимаю твое смятение, – ровным голосом заметил Шарль. – Но даже в этом случае не твое дело судить, виновны или нет заключенные, а мое. Ты знаешь, что и Кретьен, и я абсолютно не разделяем твоего мнения, а мы оба выше тебя по чину. Что касается епископа, то он может угрожать, сколько ему вздумается, но сегодня же вечером я отправлю кардиналу депешу, в которой упомяну о неуместных замечаниях Риго. Тебе не стоит его бояться.

Несмотря на то, что сказал отец Шарль об аббатисе, Мишель верил в то, что священник поступит так, как велит Господь, ибо всегда поступал так раньше. Мать Мария-Франсуаза была святой (и Мишель тайно молился ей). Шарль поймет это, когда встретит ее и услышит ее объяснение. Он вынесет справедливый приговор.

А Мишель будет неустанно молиться, прося Господа смягчить сердце кардинала.

Наконец движение на улице возобновилось. Молоко тихо плескалось в кувшинах и отдавало кисловатым запахом. Ускорив шаг, монахи вышли на узкую кирпичную улочку и двинулись мимо высоких, узких магазинчиков, деревянные прилавки которых выступали прямо на улицу, так что Мишель невольно задевал рукавом ароматные, свежие караваи хлеба, резко пахнущие круги сыра и только что подбитые башмаки. Вторые этажи деревянных домов, где жили торговцы со своими семьями, угрожающе выдавались вперед, иногда почти соприкасаясь с домами напротив и создавая внизу подобие крытого прохода. Услышав наверху смех, Мишель поднял голову и увидел, что жена пекаря, высунувшись из окна, шутливо хлопнула по руке свою соседку, жену виноторговца, улыбавшуюся ей из дома напротив.

Вскоре дома расступились, лавки стали реже, а улица шире. На ее пересечении с другой широкой улицей стояла тюрьма, большое каменное здание четырехугольной формы, шириной и высотой почти не уступающее собору, но совершенно невыразительное по архитектуре. Проследовав за священником мимо адвокатов и их взволнованных клиентов, Мишель поднялся по потертым, скошенным ступенькам к тяжелым деревянным дверям. У дверей стоял часовой с блестящим от пота и наморщенным от постоянной брани лбом. Когда доминиканцы приблизились, он молча указал им на одну из открытых дверей.

Мишель вошел внутрь и заморгал, пытаясь разглядеть что-либо в темноте: в длинном, узком вестибюле не было окон. Единственным источником света был тряпичный факел, прикрепленный к покрытой плесенью стене.

– Тюремщик! – позвал священник, потом достал из рукава платок и прикрыл им нос, усы и большую часть своей тонюсенькой бороды. Конечно, здесь было прохладнее, чем на улице, но при этом ничуть не приятнее: аромат розы и лаванды не мог перебить запахов человеческого кала, кровавой мочи и страдания. Так пахла любая тюрьма, и всякий раз, когда Мишель оказывался в тюрьме, на него накатывало ужасное воспоминание о свинье, которую монастырский повар не сумел зарезать сразу, и она вырвалась из его рук с наполовину перерезанным горлом и заметалась по двору, истошно визжа и оставляя за собой кровь и экскременты, а самое главное – жуткий, резкий запах, который повар назвал впоследствии запахом страха.

Пытки над людьми производили похожую вонь, висевшую в воздухе еще долго после того, как прекращались людские страдания.

Какое-то время было тихо, а потом послышались неровные шаги, сопровождаемые позвякиванием металла. Из темноты появился тюремщик – невысокий, прихрамывающий человек с толстенными ручищами и ножищами. На первый взгляд Мишелю показалось, что волосы у него на темени выбриты, как у монаха, однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что причиной его лысины являются лишь время и природа.

– О-о, святой отец! – воскликнул он, осклабившись. – Отец Шарль, не так ли? Добро пожаловать! Добро пожаловать! Как мы вас ждали! Нечасто нам оказывают честь такие образованные люди, как вы! – тараторил он.

Хотя священник не отнимал от носа платка, было видно, что выражение его лица чуть потеплело, хотя он и не улыбался: слишком уж мрачной была предстоявшая ему работа. Он лишь величественно кивнул и приглушенно ответил:

– Скажите, отец Тома и его помощник уже прибыли?

Тюремщик покачал головой.

– Здесь только палачи… А про отца Тома я ничего не слыхал.

И действительно, Тома, еще один член инквизиторского суда, должен был прибыть сюда вместе с Шарлем и Мишелем, однако задержался на несколько часов «по личному делу». Если бы это был какой-то другой священник, Мишель подумал бы, что задержать его могли разбойники на дорогах, однако он слышал кое-что об отце Тома и по тому нарочитому молчанию, что хранил по этому поводу отец Шарль, заключил, что опоздание отца Тома, скорее всего, имело отношение к его любовнице. Как любимому протеже кардинала (любимому, по мнению Мишеля, даже больше, чем собственный сын), отцу Тома оказывалось особое снисхождение.

– Тогда мы можем увидеть заключенную? – вежливо спросил Шарль у тюремщика. – Мать настоятельницу Марию-Франсуазу?

– О да! – Тюремщик выкатил глаза, темные и при этом настолько глубоко посаженные и такие узкие, что белков почти не было видно. – Великую каркассонскую шлюху, как некоторые ее называют? Но вам следует знать, что некоторые из здешних жителей до сих пор почитают ее за святую и им этот суд ох как не по душе! Но я-то не из таких, нет! – Он замолчал, а потом похотливо спросил: – А что, святой отец, правда то, что о ней говорят? Что она вытворяла в папском дворце?

От омерзения Мишель невольно скривил губы. До него тоже дошел слух о том, что аббатиса публично совершила непристойный сексуальный акт, магический акт, призванный оскорбить Папу Иннокентия. Но ничего подобного она не совершала. На самом деле она сделала нечто прямо противоположное. Всего одним прикосновением она вылечила раненого человека.

Как правильно заметил Риго, Мишель лично был свидетелем этого – и ему в первое мгновение показалось (хотя он и не говорил об этом никому), что он смотрит на саму Святую Деву, излучающую свет. Но потом этот образ померк, и Мишель понял, что перед ним обычная женщина во францисканском одеянии. И тем не менее он по-прежнему видел перед собой посланницу Бога, ибо лицо ее светилось не иначе как божественным светом.

И как могут грешники говорить о подобной святой такие мерзости?

В полумраке тюремного вестибюля Мишель заметил, что взгляд отца Шарля посуровел. Он опустил платок, и теперь его ставшее строгим царственное лицо с впалыми щеками и густыми, черными как уголь бровями было видно хорошо.

– Мы прямо сейчас взглянем на аббатису, – тихо сказал он тюремщику.

– Ну конечно, – вздохнул тот и повернулся так аккуратно, что ключи, висевшие на большом кольце у него на бедре, звякнули – вся связка одновременно.

Он медленно двинулся вперед, осторожно ступая на искалеченную ногу.

Шарль и Мишель последовали за ним и стали один за другим спускаться по чрезвычайно узкой, спиралевидной, похожей на раковину улитки каменной лестнице.

Откуда-то снизу донеслись дикие крики. Кричала женщина. Мишель автоматически заставил себя подавить острое чувство жалости и начал молиться:

– Богородице Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою, благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего… Святая Марие, Матерь Божия, молись за нас, грешных, и в час нашей смерти…

Услышав крик, отец Шарль как ястреб накинулся на тюремщика.

– Здесь есть другие заключенные, помимо францисканских сестер?

Тюремщик явно тянул с ответом, и Шарль сразу понял, что означает его молчание, и поэтому продолжал:

– Почему палачи занимаются моими арестантками? Они не имеют права действовать без моего приказа!

Мишель задыхался от гнева. Тюремщик опустил голову и стал рассматривать башмаки Шарля.

– Они прибыли из Парижа час назад, монсеньор, и потребовали, чтобы я привел монашек к ним. И я думал – я и в самом деле так думал, сеньор, – что они действуют по вашему приказанию.

– Это не так.

Тюремщик поднял голову, и неожиданно в его голосе послышались обвинительные нотки.

– Теперь я понимаю, добрый отец! Теперь я припоминаю, что они были вдрызг пьяными, когда потребовали привести монашек. Они явились сюда прямо из какой-нибудь таверны или из борделя, где, наверное, кутили всю ночь напролет…

– Немедленно отведите меня к ним! – Отец Шарль решительно и сурово взмахнул черным рукавом, делая тюремщику знак замолчать и продолжать спуск по лестнице, что тот и сделал, хотя и не слишком ретиво.

Дойдя до конца лестницы, они оказались в просторном подвале. Справа находилась большая общая камера, слева – несколько маленьких одиночных камер, а рядом – большие двойные двери, одна створка которых была приоткрыта. Воздух здесь был прохладнее, чем наверху, но при этом куда более спертым.

Багровея и пыхтя, тюремщик повел мужчин по коридору, разделявшему одиночки и общую камеру, представлявшую собой огороженное железной решеткой пространство с каменным полом, покрытым соломой. На соломе сидели, сбившись в кучку, шесть монахинь – раздетые, в одних лишь нижних рубашках, жалкие и несчастные. У всех были тонкие носы с горбинкой и нежная кожа, что говорило о том, что они происходят из благородных французских семей; остриженные волосы подчеркивали изящные изгибы шеи. Они были рождены в богатстве и роскоши и в юном возрасте отправлены в монастырь. О жизни они не знали ничего, кроме рукоделия, чтения, религиозных размышлений. Кандалов и цепей на них не было; они вообще не были связаны – возможно, это свидетельствовало о тайном сочувствии к ним со стороны тюремщика.

Когда отец Шарль и брат Мишель проходили мимо них, монахини проводили их взглядом: женщины одновременно повернули головы в их сторону. Две из сестер – одна светловолосая, другая темноволосая – плакали, шепча молитвы; у них были розовые, как у младенцев, опухшие веки. На лицах остальных застыло выражение безмолвного ужаса, которое так часто доводилось видеть Мишелю.

Тюремщик остановился у дверей в камеру пыток, откуда доносился утробный гогот. Мишель не мог долее сдерживаться. Невзирая на возможное осуждение со стороны своего господина, он рванулся вперед и распахнул дверь. И в тот же миг его взору предстало бледное тело, подвешенное на высоте около фута над полом с помощью ворота и цепей, привязанных к каждому запястью и поднимавших руки назад и вверх. Это была страппадо, то есть дыба, использовавшая собственный вес жертвы для выворачивания плечевых суставов. Это пыточное устройство было весьма действенным, уже через несколько минут применения вызывавшим смещение суставов и агонию. Но этого было мало: после прекращения пытки боль только нарастала, поэтому жертва быстро сдавалась и сознавалась в своем преступлении.

Вздернутая на дыбу женщина была без сознания. Голова ее свесилась вперед, подбородок касался ключицы. Под маленькими, похожими на створки раковины гребешка грудями резко выступали ребра, под ними тянулся плоский белый живот; над дельтой золотистых волос выступали тазовые кости. Тонкие ноги были сжаты и слегка согнуты в коленях. На каменной стене в отсвете факелов покачивался ее силуэт – силуэт женщины-мессии, распятой на невидимом кресте.

Один из палачей встал перед ней и, приподнявшись на цыпочки, схватил ее за груди. Второй, еле держась на ногах, подтаскивал к жертве какой-то ящик, одновременно неловко пытаясь снять с себя штаны.

– Опустите ее! – закричал Мишель, вбегая в камеру, и с силой и ловкостью, поразившими его самого, пинком сбил с ног палача, тащившего ящик.

Второй палач, с мутными от хмеля глазами, отпустил свою жертву и с воинственным видом повернулся к ее спасителю. Мишель был высоким парнем, но второй палач был выше его и явно сильнее. Стоя вплотную, они с ненавистью смотрели друг другу в глаза. Мишель был готов драться.

– Опустите ее! – как гром прогремел от дверей голос Шарля, в котором слышалась ярость Христа, изгоняющего менял из храма.

Палач обратил свекольного цвета лицо к священнику:

– Но нам сказали…

– Мне все равно, что вам сказали другие. Отныне вы будете слушаться только меня!

– Но вы…

Отец Шарль угрожающе вскинул руку, требуя от него замолчать.

Здравый смысл взял верх над опьянением и темпераментом, и палач, сообразив, что Шарль – противник опасный, вздохнул и взялся за ворот дыбы. Женщина упала на землю, как брошенная марионетка. Мишель подхватил ее – груду костей, обтянутых кожей, – и подождал, пока второй палач снимет цепи с ее запястий.

Здесь было не до ложной скромности. При виде ее синяков и вывороченных костей, при мысли о бесчестии, которому она подвергалась, Мишель не испытывал ни замешательства, ни неловкости – один лишь ужас. Он постарался как можно лучше прикрыть ее тело рукавами рясы и вынес ее мимо отца Шарля в коридор.

Законы инквизиции запрещали тюремщикам, палачам и инквизиторам бить или насиловать жертв, но подобные преступления совершались сплошь и рядом. Шарлю и Мишелю не раз приходилось с этим сталкиваться, равно как и с невежеством относительно прав заключенных или наглым пренебрежением ими. Установленная практика запрещала пытки без присутствия или разрешения инквизитора. «Practice Officii Inquisitionis haereticae pravitatis», изданная Бернаром Ги три десятилетия назад, была чрезвычайно конкретна в этом отношении и гарантировала обвиняемым определенные права. Одним из этих прав было предоставление возможности признать свою вину до применения пыток. Второе предполагало, что пытки должны применяться не просто так, ради мучения жертвы, а лишь с целью добиться признания.

– Я должен был бы немедленно сообщить о вас, – убийственно гневным тоном сказал священник, обращаясь к палачам. – О том, что вы виновны не только в нарушении правил, но и в преступлении, которое вы едва не совершили. Однако у меня мало времени, поэтому я даю вам законную возможность признаться самим. Посмотрим, как вы воспользуетесь ею… В противном случае я сам учиню вам допрос. Полагаю, вы представляете себе, с какой фантазией палач способен применить свое искусство на другом палаче.

С этими словами Шарль вышел в коридор и вслед за Мишелем – с помощью ключа, предоставленного тюремщиком, – вошел в общую камеру. Мишель аккуратно положил все еще не приходящую в сознание монахиню на солому. Тут же их обоих облепили блохи. Монахини, не обращая внимания на инквизиторов, обступили ее и с рыданиями и причитаниями прикрыли ее наготу грязным одеялом.

– Сестры, – торжественно обратился к ним Шарль, не заходя вглубь камеры, – приношу прощения за это нарушение закона и напоминаю, что вам будет предоставлена возможность избежать подобной судьбы.

Одна или две монахини подняли на него затуманенные глаза. Трудно было сказать, что означает мрачное выражение их лиц – искреннее раскаяние или подавленную ненависть. Остальные не отрывали взгляда от искалеченного тела, лежавшего между ними, и ни одна не заметила, как оба инквизитора удалились, а тюремщик запер камеру на замок.

Не произнося ни слова, тюремщик провел обоих священнослужителей по коридору мимо второй, пустой общей камеры и целого ряда пустых одиночек к последней камере в этом ряду. Там он остановился перед деревянной, обитой ржавыми железными полосами двери с зарешеченным окошком на уровне глаз и щелью над полом, через которую можно было подавать пищу и воду. Дверь оказалась незапертой и со скрипом распахнулась.

Мишель вошел следом за Шарлем.

Эта камера была такая же, как все остальные: сырой земляной пол, покрытый соломой, давно не опустошавшийся сосуд для испражнений, и у входа – маленький светильник из смоченной жиром тряпки, от которого распространялся не столько свет, сколько чад, покрывавший все вокруг черной гарью.

В то же время она отличалась от остальных: на полу горела отличная белая свеча в керамической подставке, отчего по стенам расходились дуги света. И воняло здесь гораздо меньше, так что Шарль даже сунул платок в рукав.

«Святое место», – тут же подумал Мишель и ему почудился слабый аромат роз.

Воспоминание о том случае, когда он последний раз видел ее – в Авиньоне, среди шумной толпы, – нахлынуло на него.

На доске, подвешенной к стене цепями, лежала женщина – на спине, отвернувшись лицом к стене. В тот миг, когда оба инквизитора проходили между женщиной и свечой, их тени упали на нее и на стену, заслонив призрачный силуэт темного дыма, кружившегося над их плечами.

Даже в полутьме Мишель сразу заметил, что ее щека, видневшаяся из-под пышной шапки коротко остриженных блестящих черных волос, раздута – возможно, кость была сломана, и что дыхание у нее короткое, прерывистое, неглубокое, как у человека со сломанными ребрами. Значит, мучители занимались ею в первую очередь. Мишель вспомнил о том, как в Авиньоне постигал науку врачевания, и тут же мысленно прописал ей ивовую кору от боли и мазь из листьев окопника, лепестков ноготков и оливкового масла – от синяков…

Отец Шарль сел на один из двух табуретов, предназначенных специально для инквизиторов. Мишель последовал его примеру и тоже сел, несколько позади священника, а затем отвязал от пояса сумку. Шарль мягко спросил:

– Мать Мария-Франсуаза?

Тело женщины слегка напряглось.

– Я отец Шарль, доминиканский священник, присланный Церковью для расследования вашего дела. А это, – он показал на своего помощника с почти отцовской гордостью, – мой писец, приемный сын кардинала Кретьена, доминиканский монах брат Мишель.

На мгновение он замолчал, словно ожидая, что аббатиса повернется к ним и ответит на представление. Но так как она не сделала этого, его голос посуровел:

– Но сначала, матушка, я должен принести извинения за плохое обращение с вами. Эти люди не имели права трогать вас до тех пор, пока вам не будет дана возможность признаться самой. Я доложу об этом.

Женщина медленно повернула к ним лицо.

Мишель едва подавил крик ужаса. Он думал, что увидит перед собой ту миниатюрную женщину в монашеском одеянии, которую он видел так недавно на площади в Авиньоне, где она исцелила одним прикосновением руки глаз стоявшего перед ней на коленях арестанта, – красивую женщину с оливковой кожей, большими глазами и изящным носиком.

Теперь аббатиса смотрела на них лишь одним здоровым темно-карим глазом; второй глаз, почти спрятанный за раздувшейся щекой, страшно отек и был залит свернувшейся кровью, натекшей из рассеченной прямо по изгибу брови. Кровь залила висок, щеку, крыло разбитого носа и стекала на лиловую верхнюю губу.

Она была очень молода, лет двадцати от роду, – слишком молода для того, чтобы успеть достичь высокого звания аббатисы и заслужить такие разноречивые оценки. И хотя в ее внешности, казалось, не было ничего выдающегося, в ее выдержке, в спокойном достоинстве перед лицом судьбы была величественная красота. За годы службы рядом с отцом Шарлем Мишель повидал бессчетное множество заключенных, и она была первая, в ком он не увидел страха.

Память снова вернула его в Авиньон, к тому мгновению, когда она оторвала взгляд от исцеленного и посмотрела прямо на него, на Мишеля. И в тот миг он понял, что она видит его насквозь, знает каждую его мысль, каждое движение его сердца. От нее исходила волна любви, предназначенной только ему, ему одному, любви такой святой, такой чистой и такой сильной, что он едва удержался на ногах, когда она захлестнула его. И он взглянул ей в глаза, и в этих глазах тоже была любовь и было понимание: Бог здесь.

И вдруг на него нахлынуло желание – столь сильное, какого он не испытывал никогда в жизни. Оно заполнило не только его чресла, но все его тело, и даже заныли кончики пальцев. Тут же его охватило чувство стыда за то, что он может испытывать похоть к такому святому созданию, и он стал молиться про себя: «Изыди, Сатана! Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие…»

При этом последние слова он обращал к аббатисе.

Напряженный от гнева голос отца Шарля вернул Мишеля к действительности.

– Они заплатят за преступление, матушка. Мы же пока, – тон священника стал несколько небрежным, – не будем терять времени. Против вас был составлен предварительный список обвинений.

Не оглядываясь на своего помощника, он протянул ему раскрытую ладонь.

Мишель очнулся, открыл сумку и развернул толстый свиток из нескольких листов пергамента. Выбрав нужный лист, он передал его отцу Шарлю. Хотя последний давно уже полагался при чтении на глаза Мишеля, он знал этот список наизусть: убийство невинных младенцев, общение с дьяволом, обучение ведьм, колдовство против отдельных лиц в Каркассоне, не говоря о самом тяжелом обвинении – колдовстве против его святейшества Папы Иннокентия…

Кроме этого последнего обвинения и имени обвиняемой, на всех пергаментах в сумке Мишеля значилось то же самое.

Шарль продолжал допрос:

– Матушка, я спрашиваю вас: признаете ли вы себя виновной в предъявленных вам обвинениях?

Внезапно здоровый глаз аббатисы затуманился, и одна слезинка скатилась по щеке.

Отец Шарль с мрачным видом показал ей пергамент, а Мишель достал чернильницу и перо.

– Документ уже готов, и вам остается лишь подписать его, – сказал священник. – Это список обвинений, который я вам зачитал.

Передавая Шарлю перо, Мишель увидел, что аббатиса смотрит не на пергамент, а на него самого. Потом она перевела взгляд на отца Шарля, и в это мгновение Мишелю удивительным и невыразимым словами образом открылось, что она плачет не от боли, причиненной ей палачами, не от позора тюрьмы и не от страха мучительной смерти.

Она плакала из жалости к ним, ее инквизиторам. Из глубочайшего сострадания к ним. И он почувствовал, как болезненно сжалось в ответ его сердце.

Она снова взглянула на Мишеля. Ее щеки сверкали слезами, смешанными с кровью, но выражение лица было спокойное. Какой невинной она выглядела – маленькая и израненная, на рваной грязно-белой подстилке. Короткие волосы и большие глаза делали ее похожей на подростка.

Никто бы не смог увидеть ее такой и не разглядеть в ней святую, не увидеть за ней Бога. Несмотря на ужасающие раны, лицо ее и открытый глаз были полны святости. Возможно, именно таким, подумал Мишель, являлся Иисус своим мучителям накануне распятия.

Он хотел повернуться к отцу Шарлю, узнать, что чувствует его наставник, но внезапно голова у него закружилась и он почувствовал, что теряет сознание…

Он не был больше собой, монахом Мишелем. Он был другим человеком, чужим, незнакомым себе самому. Он лежал навзничь и смотрел в залитое солнцем небо. Небо было таким голубым, таким спокойным, безразличным и холодным – это вместилище криков людей, которых побивают камнями, – таким тихим, спокойным было оно теперь. Но там, в небесной синеве, неслись какие-то темные вихри.

«Что это, – подумал он, – стервятники? Или приближающаяся смерть?»

Ему было все равно: он был слишком слаб, слишком спокоен, слишком опустошен.

Потом небо и стервятники исчезли, и вместо них возникло человеческое лицо – лицо женщины с большими черными глазами, темными бровями и ресницами, оливковой, загорелой кожей. Она склонилась к нему, улыбаясь. Он попытался улыбнуться в ответ, но не смог: слишком много крови вокруг – крови на металле, крови на земле, крови на языке… Но все это не имело никакого значения, ибо он видел ее. Наконец…

И несмотря на слабость, он преисполнился огромной любовью и непереносимым чувственным влечением, которого перед лицом неизбежной смерти совсем не стыдился. Такая страсть казалась святой, неотделимой от власти, изливавшейся из нее в него.

Ее голос, низкий и красивый, – голос, который он знал давным-давно, голос, который он знал всегда, но не помнил: «Бог, которого ты ищешь, – здесь. Понимаешь? Твоя жизнь здесь…»

Эти слова и идущее от них тепло охватили его таким чувством свободы, такой глубокой радостью и освобождением, что он испустил дух.

Мишель вернулся к действительности. Он был поражен тем, что произошло. Он словно видел сон, но при этом не спал, ибо он только что передал перо отцу Шарлю, словно ничего не случилось. Нет, скорее это был не сон, а последнее воспоминание умирающего – какого-то совершенно незнакомого ему человека. Он словно окунулся в это воспоминание.

Это было видение, ниспосланное ему Богом, но его значение ускользнуло от него. В то же время элемент похоти в этом видении смутил его, и он решил, что тому виной его собственная греховная природа.

Рука Мишеля инстинктивно потянулась к кресту, спрятанному у него на груди. Отец Шарль испытующе посмотрел на него и протянул перо и пергамент неподвижно лежавшей женщине.

Слезы мгновенно иссякли, и аббатиса покачала головой:

– Нет.

Удивительно, но Шарль не стал настаивать. Он опустил руки и вернул оба отвергнутых предмета Мишелю, который сунул их в сумку и вытащил восковую дощечку и палочку, использовавшиеся для записи дополнительных имен, обвинений и дополнений к признаниям.

Палочкой по воску писец написал следующее:

«В год 1357, в 22 день октября, мать Мария-Франсуаза, настоятельница францисканского монастыря в Каркассоне, официально предстала перед судом доминиканского священника отца Шарля Донжона из Авиньона и отказалась признаться в преступлениях, в которых была обвинена».

Палочка повисла в воздухе: писец ждал, что отец Шарль спросит, желает ли аббатиса признаться в других преступлениях или сделать заявление.

К изумлению Мишеля, отец Шарль сказал монахине:

– Совершенно очевидно, что вы не испытываете желания сотрудничать со следствием.

С этими словами он встал и направился к выходу. Сбитый с толку Мишель поспешно собрал свои письменные принадлежности и хотел последовать за ним.

– Но я сделаю признание, – сказала вдруг аббатиса с внезапной силой. – Только это не будет подпись под вашим документом.

Шарль резко развернулся, махнув полой темной сутаны, и посмотрел на нее. Он произнес всего два слова, но Мишель услышал в его голосе нотки разочарования:

– Так вы…

– Признаюсь, – подтвердила она, но ни в ее голосе, ни во взгляде не было ни следа раскаяния или сожаления. – Своими собственными словами и только ему.

Она показала на Мишеля.

Густые, темные брови священника резко вскинулись домиком; губы стали тонкими и побледнели. Несколько секунд он взирал на аббатису испепеляющим взором и наконец сказал:

– Неужели я должен говорить вам то, что вы и без того знаете? Что мой помощник еще не достиг сана священника и официально не может принимать ваши признания? И что я никогда не позволю ему остаться с вами наедине?

– Неужели я должна говорить вам то, что вы и без того знаете? – возразила она с совершенным бесстрашием и непочтительностью. – Что вам приказано сделать заключение о том, что я – вероотступница, и приговорить меня к смерти независимо от того, что я скажу? – На секунду она остановилась и взглядом показала на Мишеля: – Он не боится услышать правду и записать ее.

С мертвенно-бледным лицом, Шарль тяжело повернулся к Мишелю.

– Ей уже ничем не поможешь. Позови тюремщика, брат.

– Но, святой отец…

– Делай, как я сказал.

Все годы монашеского послушания и преданности отцу Шарлю потребовались Мишелю для того, чтобы подчиниться. Он выглянул в маленькое зарешеченное окошко и кликнул тюремщика – как оказалось, более громко, чем было необходимо, ибо тюремщик все это время ждал прямо за дверью. И его веселость, и та поспешность, с которой он отпер дверь, нимало не смогли скрыть смущение от того, что его застали в тот момент, когда он шпионил.

В течение всего трудного дня – а точнее, еще трех абсолютно безрезультатных допросов – подавленность отца Шарля лишь возрастала, и когда инквизиторы наконец покинули тюрьму и вышли на свежий воздух, брови его были нахмурены, а поступь – медлительна и тяжела. Вопреки своему обыкновению он не обсуждал происшедшее за день, а хранил полное молчание.

Мишель тоже молчал, столь глубоко было его разочарование в отце Шарле. Закон требовал, чтобы аббатисе было предоставлено несколько шансов сделать признание. Но Шарль уже произнес зловещие слова – слова, которые не произносил до сих пор ни разу, слова, которые звучали, как смертный приговор обвиняемой: «Ей уже ничем не поможешь».

«Я схожу с ума», – подумал Мишель, потому что мир и все, во что он верил, перевернулось с ног на голову.

Его наставник был честнейшим и благороднейшим человеком. Не было случая, чтобы отец Шарль не дал заключенному возможности высказаться и не выслушал бы его. Но сегодня он практически приговорил аббатису к смерти, не дав ей произнести ни слова. Церковь управлялась хорошими, почти святыми людьми – но сегодня Риго шантажом заставил священника пренебречь законами инквизиции.

Отец Шарль вздохнул и посмотрел вдаль. Людское движение заметно поредело: наступил час ужина. Освещенное лучами заходящего солнца лицо священника казалось страшно уставшим, почти изможденным.

– Брат Мишель, – сказал он. – Полагаю, что будет лучше, если завтра со мной пойдет другой писец.

Вот оно что! Отец Шарль собирался наутро вернуться к аббатисе и рекомендовать применение пыток. И он не хотел, чтобы его названый племянник присутствовал при совершении этого постыдного поступка.

В то же время что-то мешало молодому монаху поверить в то, что это правда.

– Но почему, отец? По какой-то причине аббатиса доверяет мне. И если мое присутствие может помочь получить признание…

– Она хочет, чтобы ты был один, Мишель. И причины, по которым она хочет этого, не имеют ничего общего с доверием. Я заметил странное выражение на твоем лице, когда ты впервые взглянул на нее сегодня утром. Ты был сам не свой. Осмелюсь я спросить, какие мысли посетили тебя?

Мишель не знал, говорить ли. Что-то подсказывало ему, что видение должно остаться тайным… но в то же время он знал, что отец Шарль хочет лишь уберечь его от беды.

Это было… как сон наяву. Я словно смотрел глазами другого человека, в другое время, в другом месте… И она – аббатиса – была там… – В его голосе появилась сила. – Это было видение, ниспосланное Богом, отец! Я почувствовал Его присутствие.

– Все эти твои разговоры о «чувствовании Бога», все эти видения говорят о том, что твой подход к религии слишком эмоционален. Бог в литургии и в требнике, а не в полетах фантазии. – Отец Шарль покачал головой и снова вздохнул, еще более печально. – Она тебя околдовала.

– Но епископ сказал, что святой отец сам благословил крест, и что он защи…

– Знаю, брат. Но факт остается фактом: она тебя околдовала. Вряд ли твой «сон наяву» был посланием Бога. – Он помолчал. – Как ты думаешь, сын мой, почему я так быстро увел тебя от нее? – Его тон стал ироничным. – Наверное, ты решил, что я просто выполняю приказы Риго?

Последняя фраза заставила Мишеля остановиться. Потом он смущенно признал:

– Если это правда, то я буду умолять вас простить меня. Я понесу любую епитимью, какую вы сочтете необходимой, святой отец, но я хочу помочь, хочу остаться рядом с вами. Я знаю, что Господь может спасти ее, и знаю, что могу быть полезен. Я знаю это.

– Мишель, сын мой. Неужели ты не можешь понять? Она – яд для тебя.

– Как вы можете знать это, святой отец? Но вы же были там, на помосте, видели ее, как и я… Разве не важно узнать правду, спасти душу, которая может оказаться невинной? Душу, которая в действительности может оказаться святой? И сегодня там, в той камере, присутствовал Бог – как и в толпе в тот день, когда приводился в исполнение мой первый приговор в Авиньоне. Неужели вы больше не узнаете Его?

Шарль отвернулся от него так резко, словно получил пощечину. Мишель сожалел о том, что задал такой болезненный вопрос, но продолжал:

– Если она и в самом деле ведьма, то почему она захотела опутать своими чарами именно меня, святой отец? Почему не вас? Я всего-навсего писец, какой ей от меня толк? Как вы уже заметили, не я решаю ее судьбу. Я могу лишь молиться за нее.

Карие глаза священника наполнились слезами. Он попытался сказать что-то, но не смог, переполненный чувствами. Наконец хрипло пробормотал:

– Я с радостью отдал бы свою жизнь, лишь бы защитить тебя от беды. Ты не позволишь старику сделать это? Не доверишься мне? Я не увижу причиненного тебе зла, не увижу, как твоя душа будет разрываться на части.

– Но никакого зла… – Мишель замолчал, вдруг осознав, о чем говорит Шарль: о том, что он хочет защитить своего воспитанника от многого – не только от возможного воздействия колдовских чар, но и от чувства вины в том случае, если преступность аббатисы будет доказана с его помощью.

Пристыженный, Мишель склонил голову:

– К сожалению, я должен возразить против этого, святой отец.

– У тебя нет иного пути, брат, кроме как подчиниться приказу своего наставника. Я начинал службу писцом, поприслуживаю же на этот раз в этой должности себе самому.

Вечер Мишель провел в уединенной молитве, но отстранение от следствия по делу аббатисы по-прежнему тревожило его. Ему хотелось верить в то, что Шарль позволит обвиняемой сказать все, что ей будет угодно, даже если это может вызвать гнев епископа, однако суровость священника к матери Марии казалась ему вполне искренней.

Мишель подумал о том, что с ним произойдет в случае казни аббатисы (будь проклят епископ!). Ему придется публично осудить эту казнь, может быть, даже написать письмо Папе. Риго, вероятно, ответит на это изгнанием Мишеля из доминиканского ордена. Мишеля это не слишком волновало, потому что Кретьен был гораздо более влиятельным, чем Риго, и смог бы защитить его от епископского гнева. Но после некоторого раздумья монах пришел к выводу, что подобное изгнание было бы для него большим облегчением. Вместо того чтобы служить Богу, наблюдая за тем, как обвиняемых приговаривают к смерти, он мог бы, наверное, присоединиться к францисканцам и бродить по деревням, читая проповеди и спасая души, прежде чем те успеют прогневить инквизицию.

Теперь же, однако, преданность требовала от него подчиниться приказу. Но вероятность того, что резкость Шарля была наигранной и что он может признать аббатису невиновной и лично ответить за это перед Риго, терзала Мишеля. Если бы случилось нечто подобное, сумел бы он защитить своего наставника?

Вот это задача: при любом раскладе кто-то должен был пострадать – и пострадать из-за него.

Раздираемый этими мыслями, он отказался от вечерней трапезы с монахами и оставался в своей келье, занятый размышлениями и молитвой.

«Боже, спаси мать Марию и сестер ее, и я сделаю все, что Ты пожелаешь. Я буду молиться не переставая, буду сечь себя еженощно, буду изнурять себя на глазах толпы, буду поститься в пустыне… Но только обрати к милосердию, Господи, сердца отца Шарля, епископа и кардинала! Помоги им увидеть, что они должны служить только Тебе…»

Пока он молился, вечерний свет, струившийся в маленькое, не прикрытое ставнями окошко кельи, постепенно стал тускнеть; наступили сумерки, а потом и полная тьма. Все это время Мишель стоял и стоял на коленях и лишь около полуночи повалился на бок и мгновенно уснул прямо на каменном полу.

Он снова был тем незнакомцем, снова смотрел глазами другого, слушал ушами другого и не мог видеть его лица, словно его собственная душа вселилась в тело другого человека, в его сердце, в его сознание.

Незнакомец ехал верхом, овеваемый утренней прохладой; его бедра и голени крепко охватывали мускулистые бока лошади, а в правой руке он сжимал тяжелое, очень тяжелое копье. Но рука его была полна молодой силы, которой было более чем достаточно, чтобы держать это оружие, и на бедре его висел меч длиной с его собственную ногу.

А на ножнах была вышита одна-единственная красная роза.

Далеко-далеко впереди бился на ветру темно-красный штандарт французского короля с тремя огненными языками, вышитыми золотом. Слева ехал одетый в латы рыцарь с закрытым забралом лицом и тронутой серебром бородой; в руках у него был флаг с изображением Девы Марии, окруженной звездами. Золотоволосый всадник, ехавший справа, был моложе рыцаря; он сурово смотрел на Мишеля, будто чего-то ожидал от него.

Обоих мужчин он знал. И знал их близко, как и они знали его. Медленно, медленно продвигались они вперед, и наконец он увидел, что они втроем были лишь каплей в море животных и людей. Царило полное молчание, нарушаемое лишь криками соколов, шуршанием конских копыт на опавших листьях, редким глухим покашливанием. Сквозь ветви полуголых деревьев он глянул вниз с вершины холма и в разреженном тумане внизу увидел изгиб реки, сверкавшей серебром в лучах восходящего солнца.

Где-то далеко резко пропели трубы.

Эта сцена вдруг померкла, и появилась она, аббатиса. Но теперь она не была ни монашкой, ни ведьмой – просто женщиной. Поразительной женщиной, одетой не в мешковину, а в нечто воздушно-белое, светящееся, как луна. С ее прекрасных плеч на спину и руки волнами спадала иссиня-черная ткань накидки. Она сидела в своей камере, на деревянной скамье, прижав колени к груди и обхватив их руками.

Мишель стоял перед нею с пером и пергаментом в руке. Он был писцом, готовым записать ее признание.

Его взволновало то, что он был с нею один на один, без отца Шарля, способного удержать его от похоти.

Но этот страх прошел, едва он взглянул в ее внимательные черные глаза и увидел в них святую любовь и желание. Она встала, не отводя от него взгляда, и пошла к нему. Ее одеяние растворилось в темноте, и она засияла перед ним – нагая.

Он не оказал никакого сопротивления, когда она взяла из его рук перо и пергамент и отбросила их в сторону. Он не возмутился, когда она обвила его своими руками и, притянув его к себе, прижала к его губам мягкие губы.

Он поцеловал ее и с не изведанной доселе дрожью сжал ладонью ее грудь. И почувствовал восторг, не омраченный ни малейшей мыслью о греховности происходящего, испытал невинную радость Адама, соединяющегося с Евой в райском саду.

И хотя он был девственником, он взял ее там, на сырой, холодной земле. Она, более мудрая, направляла его. Инстинкт охватил его как пламя, прижал его к ней, плоть к плоти, лицо к лицу. Радость и желание стали невыносимыми, и тут она коснулась пальцами его лица и прошептала: «Бог здесь, понимаешь? Бог здесь…»

Мишель проснулся в самый момент оргазма, в момент глубокого, царапающего горло вдоха – сильнейшего наслаждения, смешанного с обычным чувством вины за трепетное сокращение, выплескивание семени, новые сокращения, постепенно стихающие вместе с биением сердца.

Через секунду к нему полностью вернулось сознание. Он был монахом, находился в Каркассоне и лежал на полу кельи, предоставленной ему братьями-доминиканцами. И ему снова было неловко за дурные мысли об аббатисе, и он еще больше был озадачен приснившимся ему сном о воине.

С поспешностью, порожденной отвращением, он сел и одной рукой привел себя в порядок, промокнув выплеснувшееся семя складками широкого нижнего платья, настолько быстро, чтобы не дать себе возможность получить удовольствие от прикосновения. Неожиданно в дверь застучали.

– Да? – Мишель выпустил из руки влажную ткань и попытался успокоить дыхание.

Это не могло быть время первой молитвы. Да и колокола не звонили.

– Это брат Анд ре, – последовал ответ, шепотом, чтобы не разбудить остальных. – Можно войти?

– Конечно.

Тонкая деревянная дверь приоткрылась, и в щель шириной не более локтя бесшумно проскользнул пожилой горбатый монах. Трепещущий свет лампады освещал его лицо, оттеняя морщины вокруг рта и глаз, придававшие ему чуть ли не вампирский вид.

– Брат Мишель, – прошептал старик напряженным, таинственным голосом. – Отец Шарль серьезно болен. Он послал за тобой.

Мишель мгновенно вскочил, сорвал рясу с крючка на стене и натянул ее на себя. Воспоминание о сне тут же исчезло, уступив место беспокойству.

– Болен?

Брат Андре перекрестился и еле слышно выдохнул одно-единственное зловещее слово:

– Чума.

III

Священника уже перенесли из монашеской кельи в более удобное помещение: в комнату для гостей, обставленную мебелью, достойной украсить жилище знатного горожанина; там была настоящая кровать с периной и подушками. Рядом, на изящном резном столике горели в шестирожковом подсвечнике две свечи, отбрасывая неровный свет.

Однако отец Шарль, судя по всему, был не в состоянии оценить смену обстановки; он метался на постели, стеная, дергая руками и ногами, мотая головой из стороны в сторону. Иногда его глаза крепко закрывались, иногда широко распахивались, и тогда в них стоял ужас от какого-то жуткого видения, явившегося ему.

Рядом с кроватью сидел на табурете другой монах. Он тоже был старше Мишеля, ему уже шел четвертый десяток.

Когда сопровождавший Мишеля брат Андре удалился, доминиканец, ухаживавший за больным, встал и сделал предостерегающий жест рукой. Приглушенным голосом, словно не желая, чтобы пациент слышал его, он сказал:

– Это чума. Вы уже…

– Это не важно. – Мишель подошел к постели. – Я помогу ухаживать за ним.

Отец Шарль хрипло закашлялся. Доминиканец тут же приподнял его за плечи и приложил к его губам платок.

Аккуратно стирая с бороды и усов отца Шарля мерзко пахнущую смесь крови и мокроты, монах тихо сказал Мишелю:

– Тогда с еще более глубоким сожалением скажу тебе: это чума худшая из всех видов чумы. Это та, что селится в легких. Почти все заразившиеся ею умирают. Если Господь хочет прибрать его к себе, мы узнаем об этом дня через два. Я уже позвал священника.

Поначалу Мишель не почувствовал никакой скорби, лишь холодное, глубокое удивление. Потом вдруг вспомнил, что нужно сделать выдох, и, осознав это, испытал почти непереносимую душевную боль. Но как-то справился с нею и не заплакал. Монах, однако, заметил его состояние и сказал извиняющимся голосом:

– Вспышки все еще случаются, особенно в деревне. Виноваты воздух и эта странная внезапная жара…

– Мишель? – задыхаясь, произнес Шарль и распахнул невидящие глаза, шаря руками в темноте. – Это Мишель?

Мишель тут же кинулся к нему и сжал в ладонях горячую, влажную руку священника. Кожа и губы Шарля приобрели серый оттенок. На лбу и серебристых усах капли пота блестели, как тысяча сверкающих крошечных драгоценных камешков.

– Я здесь, святой отец, здесь. Я останусь с вами и буду молиться за вас всю ночь.

Услышав голос племянника, священник затих. Мишель повернулся к монаху и негромко сказал:

– Иди спать, брат.

Монах кивнул и вышел. Мишель сел на табурет, не выпуская руки Шарля.

– Я здесь, святой отец, – повторил он. – Я не…

– Это моя самонадеянность, верно? – задыхаясь, проговорил священник и попытался сесть. Мишель встал и ласково уложил его. – Да помилует Господь мою душу!

Он сильно закашлялся. Мишель помог ему сесть, и, придерживая священника за плечи, свободной рукой взял оставленный монахом платок и приложил его к губам больного.

Приступ кашля продолжался довольно долго. Шарль дышал тяжело, с хрипами. Когда кашель прекратился, Мишель отнял платок, окрасившийся в опасный ярко-красный цвет, и уложил больного на подушки, чтобы он мог отдышаться.

– Благословляю тебя, Мишель, – сказал отец Шарль, просветлев лицом. – Ты мне и вправду как сын…

Мишель распрямился, снял с пояса четки и встал на колени.

– Я буду молиться за вас, святой отец. Если вы в состоянии, молитесь вместе со мной. Благословенная Дева, заступись за раба своего Шарля, чтобы миновали его страдания и здоровье вернулось к нему. О, Пресвятая Матерь Божия…

– Она! – в безумии прорычал отец Шарль. – Это она сделала это со мной!

Услышав эти кощунственные слова, Мишель в ужасе перекрестился.

– Это ее работа, ты разве не видишь? – продолжал Шарль с такой яростью, что брызги слюны попали на лицо Мишеля. – Это часть ее колдовства!

Только теперь Мишель понял, что священник говорит об аббатисе, а не о Богоматери.

Как ни странно, он сохранил спокойствие и, встав с колен, ласково, но твердо уложил священника обратно на подушки.

– Не беспокойтесь, святой отец. Бог сильней дьявола. Он защитит нас и вылечит вас.

– Ни Бог, ни дьявол не имеют с этим ничего общего! – вскричал священник, напрягая мышцы и сверкая глазами. – Ты не представляешь себе, насколько она сильна или в каком отчаянии… Я был самым настоящим идиотом, когда думал, что смогу сделать так, что она не увидит… А епископ, епископ! Ты должен быть осторожен, ты не должен доверять… скорее Кретьен пожелает увидеть тебя мертвым… Я не могу удержать… О какой же я самонадеянный дурак! Можешь ли ты простить меня? Можешь?

И он заплакал, да так жалобно, что в конце концов Мишель сказал:

– Конечно же, я прощаю вас. Конечно. А теперь успокойтесь. Не надо говорить такого ни о себе, ни о добром кардинале. – И он уложил Шарля на подушки, бормоча: – Тихо, святой отец, тихо…

Наконец глаза священника закрылись, а тело расслабилось.

Внезапно тело священника свела судорога. Зловонная смесь черной крови и зеленовато-желтой желчи выплеснулась из его рта на грудь. Мишель взял тряпку, лежавшую рядом с тазиком, и тщательно промокнул эту жидкость.

Весь следующий час он сидел на табурете и утирал красную пену, появлявшуюся на губах больного. Потом пришел другой доминиканец и совершил соборование. Все это время Шарль не приходил в сознание. Когда священник вышел из комнаты, Мишель опустился на колени и начал молиться.

Утром, оказавшимся благодатно прохладным, Мишель снова направился в тюрьму, вооружившись несколькими чистыми вощеными дощечками и оставшимися без подписи признаниями. Ночь он провел на полу у постели отца Шарля, мучительно обдумывая создавшееся положение. Он был простым писцом, не имевшим права ни освобождать заключенных, ни выносить им приговор. В то же время мать Мария-Франсуаза сказала, что не признается никому, кроме него, и, хотя он был ужасно расстроен болезнью отца Шарля, существовала какая-то вероятность того, что таким образом Господь пошел ему навстречу, услышав его молитву об аббатисе.

Ибо если бы смертный приговор или освобождение аббатисы находились лишь в его, Мишеля, власти, то он, в этом можно было не сомневаться, предпочел бы освободить ее и принять на себя всю тяжесть гнева Риго.

И в этом случае отец Шарль – если, конечно, Господь Бог сочтет возможным поднять его с одра смерти – не понесет никакой ответственности за происшедшее и не будет наказан.

Поэтому, лишь только забрезжило утро, Мишель оставил смертельно-бледного, бесчувственного священника на попечение доминиканцев, и вот теперь, шатаясь от усталости, поднимался по лестнице, ведущей к дверям тюрьмы. Вдруг сзади его окликнули:

– Мишель! Брат Мишель!

Он обернулся и увидел гладко выбритого, красивого молодого человека с льняными волосами, бровями и ресницами и бледно-голубыми глазами.

– Отец Тома!

– А где же твой хозяин, верная тень? – добродушно пошутил Тома.

Мишель знал, что под этим добродушием скрывается весьма черствое сердце. Молодой священник широко улыбался. Он был одет в синюю шелковую сутану с красной атласной оторочкой (скромное одеяние в сравнении с розовой атласной сутаной с вышивкой, которую он обычно носил в известном более испорченными нравами Авиньоне). К одному из узких рукавов он прицепил маленькую веточку цветущего розмарина, сорванную с одной из бесчисленных диких изгородей, что росли в Лангедоке.

Для Мишеля Тома представлял собой худший тип священника: распущенный и неблагочестивый человечишко, более интересующийся женщинами и вином, чем Богом. Годом раньше он появился ниоткуда как один из протеже Кретьена, причем кардинал так опекал его, что ходили слухи, будто это его незаконнорожденный сын. О прошлом Тома не было известно ровным счетом ничего. Но по всему было видно, что он получил прекрасное образование, да и внешний облик подтверждал его принадлежность к французской аристократии. Сам он ничего о себе не рассказывал, а расспрашивать никто не осмеливался, ибо раздражать Тома значило навлекать на себя гнев Кретьена.

Но факт оставался фактом: несмотря на явное предпочтение, которое кардинал оказывал Тома, лишь Мишель был официально усыновлен Кретьеном и потому являлся наследником солидного состояния кардинала. И совершенно очевидно, что уже одно только это могло породить непреходящую ненависть Тома по отношению к Мишелю.

– Видите ли, – сказал Мишель, – отец Шарль болен.

Простое произнесение этих слов оживило скорбь Мишеля, ибо если Кретьен был его приемным отцом, то Шарль, помощник кардинала, был ему, конечно, дядей и самым доверенным человеком. Многочисленные обязанности Кретьена заставили его передать воспитание приемного сына сначала монахиням, а затем мудрому и терпеливому Шарлю. Ближе Шарля у Мишеля никого не было.

С лица Тома мгновенно пропала улыбка:

– Господи помилуй, надеюсь, это не чума? Знаю, была вспышка в том доминиканском монастыре, где мой писец… – Он прищурился и посмотрел на Мишеля. – Конечно! Вы с отцом Шарлем остановились именно там, так?

Мишель кивнул, и этого жеста было достаточно, чтобы Тома понял всю тяжесть положения Шарля.

– Проклятье! – пробормотал молодой священник, а потом с каким-то особым чувством спросил: – Но как ты-то сам как себя чувствуешь, брат Мишель?

– Хорошо, – твердо ответил Мишель.

– Отлично! – кивнул Тома и продолжал более небрежным тоном: – Похоже, это Божественный промысел: я лишился писца, а ты – инквизитора. – Священник сделал шаг по направлению к двери, но, увидев, что Мишель замешкался, обернулся к нему. – В чем дело, брат?

– В аббатисе, – объяснил Мишель, удивляясь тому, как легко произнес он эти слова. – Вчера она объявила, что готова сделать признание – но отличное от заранее подготовленного.

– И конечно, отец Шарль дал ей возможность сделать это, – уверенно ответил Тома.

Мишель скорбно покачал головой:

– Она сказала, что признается только мне – причем наедине. Так не подобает, я знаю. Ведь я не священник. Но ей не дали предусмотренной законом возможности…

Отец Тома вскинул светло-золотистую бровь.

– Ну и дилемма, – тихо сказал он. – Ведь и епископ, и, говоря откровенно, твой отец желают, чтобы она была приговорена как можно скорее. Если мы скажем, что она отказывается говорить, народ может воспринять это очень плохо. Все подумают, что мы обрекли ее на смерть, не проведя суда должным образом. – После короткого раздумья он продолжал: – Брат… Я слышал, что ты уже прошел обучение, необходимое для рукоположения в сан священника и инквизитора.

– Да, Кретьен настаивал на этом.

Мишель хотел сказать что-то еще, но Тома жестом остановил его. Видно было, что он крепко задумался, хотя и не сводил глаз с монаха.

– Таким образом, ты обладаешь достаточными знаниями и опытом, чтобы выслушать ее признание, если не по закону Церкви, то… – Наконец он отвлекся от своих мыслей и сказал Мишелю: – Тогда вот что мы сделаем. Мы пойдем к аббатисе вместе. Если она согласится сделать признание в моем присутствии, что ж, отлично. Если же она согласится сделать признание лишь тебе одному, я займусь другими заключенными и использую все свое влияние, чтобы ты был рукоположен сегодня же. В конце концов, я священник. Скорее мне, а не монаху пристало обратиться с этой просьбой к Риго.

– Конечно, – ответил Мишель, не обращая внимания на шпильку Тома и придав лицу выражение мрачного несогласия.

На самом деле его сердце было преисполнено благодарности. Никогда еще Господь не откликался с такой готовностью на его молитвы.

В то же время что-то беспокоило его. Неужели это правда? Неужели его приемный отец – человек, которого он всегда считал безусловно справедливым, – отдал приказ о смертном приговоре аббатисе еще до проведения настоящего расследования?

Аромат веточки розмарина на рукаве отца Тома не мог соперничать с вонью, ударившей в нос, когда они спустились в подземелье. В это утром запах был особенно мерзким, как это бывало всегда, когда начинались наиболее жестокие пытки. Это был запах крови: крови в фекалиях, в моче, в рвоте. Крови, засыхающей на коже, на одежде, на волосах.

Сегодня в подземелье было светлее – благодаря нескольким новым факелам. Возможно, была выполнена просьба парижских палачей, которым так было удобнее. Из-за высоких дверей их мрачной камеры доносились голоса и смех. Проходя мимо общей камеры, Мишель старался не поднимать глаз, но боковым зрением не мог не заметить на соломе кучу пропитанного кровью белья.

Тюремщик снова отпер одиночную камеру аббатисы, а уходя по просьбе отца Тома за табуретами, на этот раз не стал ее запирать.

На подвешенной к стене деревянной скамье сидела мать Мария-Франсуаза. Вчерашние раны выглядели сегодня еще хуже: глубокий порез, рассекший ей бровь, приобрел красновато-черный цвет. Веко под ним стало фиолетовым и так распухло, что в профиль даже перекрывало переносицу, отчего глаз превратился в темную сверкающую щелочку. Раздувшаяся верхняя губа стала красно-фиолетовой и покрылась какими-то пятнами.

Однако новых увечий со вчерашнего дня не появилось. И голос был сильным, хотя и дрожащим от гнева и скорби.

– Мои сестры! – воскликнула она, когда тюремщик принес два табурета.

Тома бесстрашно подвинул свой табурет к аббатисе и сел с самым невозмутимым видом. Мишель уселся не позади священника, а рядом с ним. Несмотря на раны аббатисы, в Мишеле с новой силой вспыхнула страсть, испытанная им во сне. Он снова увидел ее обнаженное, сияющее тело, светящиеся, как луны, груди… И она дотронулась до него, обволокла его…

Уши и щеки писца обдало внезапным жаром, но он постарался обуздать и похоть, и стыд. Пусть Сатана нападает на него, если ему так хочется; он, Мишель, будет думать только о Боге, только о священном долге, который ему предстоит выполнить.

– Мои сестры! – повторила мать Мария, и в ее голосе тоже прозвучала страсть – но страсть иная. – Два дня я слышу их крики. За что их так мучают, если единственный обвиняемый в этом преступлении – я? – Одной рукой она держалась за бок, а другой резко показала на себя. – И в то же время с момента прибытия ваших инквизиторов до меня никто и пальцем не дотронулся. Но ведь в папском дворце обнаружили меня, а не их! И это я…

– Оставьте позерство, мать Мария, – прервал ее Тома со спокойной прямотой. – Есть лишь два способа выйти из этого неприятного положения, как для вас лично, так и для ваших монахинь. Это смерть и проклятие либо признание, ведущее к вечной жизни и лишающее нас необходимости добывать сведения у соучастников ваших преступлений. К сожалению, добрый кардинал дал нам не слишком много времени. Итак, брат Мишель, – продолжал Тома, кивнув в сторону монаха, – сообщил мне, что вы не будете подписывать признание, которое было вам предложено. Это так?

Он сердито взглянула на Мишеля, а потом перевела взгляд на Тома и коротко кивнула. Вчера она казалась Мишелю такой маленькой и слабой, но теперь он видел, что она способна управлять монастырем, внушать страх епископу, давать советы самому Папе.

«Иисус, изгоняющий фарисеев из храма», – с восхищением подумал Мишель, а отец Тома тем временем продолжал:

– И что вы признаетесь только ему и никому другому.

– Да, да, я сказала это, но это не имеет никакого отношения к страданиям моих монахинь!

«Этот гнев воистину праведен, – подумал Мишель, – ибо зиждется лишь на сострадании к другим, без малейшей личной корысти».

Тома разжал губы, издав звук легкого раздражения.

– С вашими монахинями будут обращаться справедливо, согласно закону Церкви, как вы того и желаете, сестра. А теперь скажите быстро и честно: вы сделаете мне свое признание?

– Скажу еще раз: я признаюсь, но только брату Мишелю.

– Очень хорошо, – отрывисто произнес священник. – Ввиду вашего положения в Церкви я снизойду к вашей просьбе сделать свое признание брату Мишелю. Но если вы солжете или злоупотребите оказанной вам привилегией, то будете страдать вместе с вашими сестрами.

Тома встал и, шурша шелками, вышел из камеры. Мишель последовал за ним.

За дверью Тома остановился. Его рассеянный взгляд блуждал где-то далеко. Из камеры пыток по коридору разнесся взрыв хохота, но он словно не слышал его. С серьезным видом, какого писец никогда раньше за ним не замечал, он отвел Мишеля в сторонку и вполголоса сказал:

– Запиши ее признания, брат, а я сделаю так, чтобы они оказались законными в глазах Церкви. Только помни, что у нас лишь три дня и что у нас достаточно свидетельств, чтобы приговорить ее. У дворца Риго уже собрались толпы протестующих. Нам пришлось вызвать жандармов, чтобы разогнать их. Ее смерть должна последовать как можно быстрее.

Тома протянул руки. Мишель передал ему черную сумку и пояс с пером и чернильницей, оставив себе вощеные дощечки и стило. Затем белокурый священник направился в сторону общей камеры.

С глубоким вздохом и ощущением триумфа Мишель вернулся в камеру и закрыл за собой дверь.

– Матушка Мария-Франсуаза? – уважительно спросил он.

Теперь, оставшись с ней наедине, как это было во сне, Мишель тем не менее почувствовал, что увереннее может бороться с недостойными мыслями, хотя они снова и снова возвращались к нему. Он хотел только одного: помочь ей, и обращался с ней с тем почтением, которого заслуживала ее святость.

Она повернула к нему распухшее лицо и посмотрела на него с необыкновенно глубоким чувством, которого он не мог объяснить.

– Брат… – Голос ее смягчился, словно она обращалась теперь к дорогому другу. – У нас так мало времени… Я знаю, что они уготовили для меня. Ты выслушаешь мое признание? Ты запишешь его как следует, моими словами?

– Запишу, – тихо ответил он.

Чувство необычайной святости, покоя, сострадания исходило от ее существа, проникая и в него самого, и в каждый атом маленькой камеры. Как мог отец Тома не почувствовать этого? А Шарль? А Кретьен?

С благоговением Мишель взял восковую дощечку и палочку и, полный благодарности Создателю, начал писать: «В год 1357, в 23 день октября, мать Мария-Франсуаза, настоятельница францисканского монастыря в Каркассоне, официально предстала перед судом доминиканца…»

Здесь он оставил пробел, в который можно было бы потом вписать его собственное или какое-то другое имя, и продолжал: «…инквизитора, преследователя еретической греховности, назначенного апостольским престолом королевства Франции, и, поклявшись на Святом Евангелии говорить правду и ничего, кроме правды, о преступлениях ереси и колдовства, как в отношении себя лично, так и в отношении других людей, и живых, и мертвых, как свидетель, сказала и признала…»

IV

Меня зовут Мари-Сибилль де Кавакюль. Я родилась в деревне, расположенной недалеко от Тулузы, и родилась я в сорочке. Как говорила моя бабушка, чьи сильные, красивые руки помогли мне, как и сотне других младенцев, выбраться на свет, это отметило меня как человека, одаренного внутренним зрением.

Но, как считают священники и инквизиторы, это отметило меня как человека, находящегося в сговоре с дьяволом.

Я не поклоняюсь их дьяволу. Но не поклоняюсь также и их богам – Иисусу, Иегове или Духу Святому. Но я уважаю их, ибо все боги суть один. Я поклоняюсь великой матери, той, которую многие называют Дианой и чье тайное имя инквизиторы никогда не узнают.

Если это делает меня, по их определению, ведьмой – что ж, пусть так и будет. Я ведьма, так же как они – христиане и убийцы.

В моей жизни было много ужасного. Я познала голод, чуму и войну, но самым худшим страданием было то, что это оказалось ненужным – ненужным, потому что было вызвано не волей какого-либо бога, а человеческим невежеством, человеческим страхом. Очень трудно, когда тебя заставляют принять внешние атрибуты религии и поклоняться богам, перед которыми ты не благоговеешь. Но теперь уже великое множество невинных подверглось пыткам и множество сгорело заживо на кострах – и служителей богини, как бы они ее ни называли, и евреев, и даже набожных христиан, которые ненароком перешли дорогу власть имущим. Каждая женщина, которая осмеливалась использовать древнее знание трав и заклинаний, чтобы исцелять больных или принимать младенцев, и по своей глупости призналась в этом, приняла мучительную смерть. И сколько знаний пропало навеки…

Наши мучители распустили много лжи о тех, кто служит богине, поэтому все, кто слушают их, идут по неверному пути. Я поняла, что даже сами инквизиторы не подозревают, сколько ошибок они наделали. Те, кто знают правду, не осмеливаются говорить из страха перед дыбой и костром. Инквизиция заткнула рты всем.

Поэтому я и рассказываю здесь свою историю. Что-то я испытала сама, о чем-то мне было рассказано другими, что-то я видела с помощью внутреннего зрения. Я расскажу всю правду как она есть, не страшась наказания, ибо я много страдала и я знаю, какой конец ожидает меня.

Но я страшусь за служителей богини, которые идут следом за мной. Даже теперь я вижу – ее глазами, а не своими, – что языки пламени взлетают все выше и выше. Грядет самое худшее. Они забрали моего возлюбленного, того, кто был моей судьбой, и теперь я одна и осознаю с горечью, что одной лишь моей магии не хватит для того, чтобы остановить грядущее зло.

В отличие от христиан я не прошу о том, чтобы мой рассказ пережил меня в эти опасные времена и попал в надежные руки. Я уже предприняла меры, чтобы обеспечить это. И благодаря Великой Матери я знаю, что так и будет.

V

Услышав первые две фразы, Мишель потрясенно ахнул и прекратил писать: это было невозможно! Она своими собственными устами заявила, что она – ведьма, что она практикует магию! Но ведь он чувствовал в ней присутствие Бога…

«Господи, помоги мне! Я был глуп и горд, а отец Шарль и епископ – правы».

Он был в таком смятении, что хотел уже отложить палочку и дощечку, встать, выйти из камеры и больше не возвращаться. А он-то молился этой женщине, этой ведьме!

Аббатиса не сказала ничего, лишь молча ждала, пока Мишель придет в себя. Наконец он снова поднял письменные принадлежности, и она заговорила опять.

Закончив свой рассказ, она внимательно посмотрела на него, и в ее взгляде не было ничего, кроме сочувствия.

– Бедный брат Мишель, – ласково произнесла она. – Ты потрясен моими словами, и я знаю, как отчаянно жаждешь ты спасти… падшую. Более того, я знаю, какой вопрос ты хочешь мне задать.

– Правда? – спросил он осторожно, не зная, как теперь на нее реагировать.

Может, во избежание дальнейшего действия ее чар ему следует уйти и передать расследование отцу Тома? Или же он должен выполнить свой долг перед Церковью и верить в то, что епископский крест защитит его?

Неужели он был так глуп, что подумал, будто Господь услышал его молитву о спасении аббатисы? Но все сложилось так удачно с отцом Тома и…

Она печально усмехнулась:

– В этом никакого колдовства… Просто я знаю, что ты – добрая душа. Ты хочешь спросить, была ли я когда-либо христианкой. Ты хочешь убедиться в том, что я не вероотступница, чтобы ты смог спасти мою душу.

– Так вы были когда-либо христианкой?

– Никогда. Но действительность не так ужасна, как убедила тебя в этом Церковь. – Она помолчала, а потом твердо сказала: – Сначала нужно тебе рассказать историю моего рождения.

– Матушка, у нас нет времени. И вообще… – Он глубоко вздохнул, чуть не задохнувшись от боли, но чувство долга пересилило. – Буду ли я записывать ваши дальнейшие признания, целиком и полностью зависит от вашего ответа на следующий вопрос. Вы применяли черную магию против его святейшества Папы? Вы пытались каким-либо способом причинить ему зло?

– Я не могу – и не могла. Подобное просто не в моей природе. Это все равно что спрашивать у рыбы, летала ли она. Ты ведь был там, в Авиньоне, ты видел все, что я делала. Так ты выслушаешь мою историю?

– Да, – ответил он с облегчением. – Но совсем не обязательно начинать с вашего рождения.

Она посмотрела на него с искренним недоумением и чуть улыбнулась:

– Но, брат мой, как иначе смогу я доказать, что я не вероотступница, как не рассказав всю историю?

Он открыл было рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Он вдруг подумал, что, может быть, Господь действительно ответил на его молитву о ней. Услышав ее признание, он сможет попытаться привести ее ко Христу, ибо даже теперь он чувствовал, как много добра исходит от нее. Поэтому он решил остаться и поудобнее уселся на табурете.

Она внезапно помрачнела. Колеблющееся пламя свечи усугубляло жуткое впечатление от ее ран. Голос ее упал до еле слышного бормотания.

– Мы оба знаем, друг мой, что направившие тебя власти твердо намерены увидеть меня на костре, и как можно скорее. Так окажи мне эту малую милость – запиши мою историю прежде, чем я умру, чтобы в конце моего рассказа хоть что-то осталось от меня. А чтобы узнать меня, ты должен также услышать историю моего возлюбленного, рыцаря, павшего под ударами сил зла, из-за которых и я оказалась здесь. Без него у меня не осталось надежды – ни у меня, ни у моей расы, и именно в память о нем хочу я рассказать свою историю.

– Мать Мария, я не могу…

– Мы составляли одну душу, – тут же перебила она. – Я не могу говорить о себе, не рассказывая о нем.

– Вряд ли у меня хватит времени записать ваше признание, – честно сказал Мишель. – Особенно, матушка, если мы начнем с вашего рождения. Возможно, вы не расслышали, сколько времени дали нам власти: три дня, не больше. Помимо того, я должен вам также сказать, что меня не поколеблют ни ваши чары, ни ваши доводы и я неустанно буду молиться о том, чтобы ваше сердце открылось Христу и вы были бы спасены.

Услышав это, она несколько секунд внимательно смотрела на него, не произнося ни слова. Наконец кивнула.

И он начал писать.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СИБИЛЛЬ

ТУЛУЗА, АВГУСТ 1335 ГОДА

VI

Я родилась прямо в огонь.

Вот что мне рассказывали об этом.

Был конец лета. Как всегда перед грозой, стояла страшная духота. В небе уже посверкивали молнии.

Крестьяне возвращались домой, вышагивая рядом с телегами, колеса которых скрипели под тяжестью отменного урожая пшеницы. Обливаясь потом, бабушка выглянула в раскрытое окно, надеясь увидеть среди возвращавшихся своего сына, но сумерки и сгустившиеся тучи мешали ей отличить смутные силуэты косарей один от другого. И все же внутреннее зрение подсказывало ей, что мой отец скоро появится на пороге. Он был крестьянином, трудившимся в поте лица на окружавших Тулузу полях сеньора. Во Флоренции, где он родился, его звали Пьетро ди Каваскулло. Но чтобы избежать печально известных предубеждений и подозрений, столь распространенных на моей родине, в Лангедоке, он стал называть себя Пьером де Кавакюлем. А Нони упорно отказывалась откликаться на обращение grandmère[3] и не называла отца иначе как Пьетро.

Мы были не такими бедными как некоторые, хотя и беднее многих. В то время, еще не будучи избалована монастырским комфортом и не зная ничего о великолепии Авиньона, я думала, что мы богаты. У нас была кровать, но на ней – не пуховая перина, а тюфяк, набитый соломой, и у отца моего был плуг, но не было лошади. Как почти у всех в нашей деревушке, у нас был домишко с соломенной крышей и с одной-единственной комнатой, земляной пол которой был устлан соломой. В комнате был очаг, одна на всю семью кровать да обеденный стол. Дым выходил через два окошка, поэтому все вокруг было покрыто копотью. О существовании печных труб и даже о том, что я грязная, я узнала лишь тогда, когда попала в монастырь.

Так вот, в этом самом домишке прямо у очага тужилась моя мать и вдруг так истошно закричала, что Анна Магдалена тут же вернулась к своим обязанностям. Катрин из Нарбонны – так звали мою мать, и была она тогда двадцатилетней матроной. Она сползла с родильного кресла и, став на четвереньки, рычала от боли, как зверь.

«Бедное дитя», – подумала бабушка.

Родовые схватки начались до срока еще вчера, перед самым закатом, и теперь она была настолько измучена, настолько вне себя, что могла лишь выть, как дикое животное, и проклинать всех и вся, даже Бога и дитя, которое было в ней.

«А уж мужа-то и свекровку она поносит на чем свет стоит с самого начала родов», – подумала Анна Магдалена с каким-то странным удовольствием.

И присела на колени около страдающей женщины.

Катрин наклонилась вперед и, положив согнутые в локте руки на земляной пол, опустила на них бледный, покрытый испариной лоб. Слабым кулаком она несколько раз стукнула по усыпанному соломой полу. Анна Магдалена ласково приподняла золотисто-рыжую копну волнистых волос, закрывавших лицо молодой женщины, красивых и блестящих, несмотря на то что так сильно взмокли, и уложила их ей на спину. Согласно традиции, роженице нельзя заплетать волосы – примета плохая, и хотя Анна Магдалена, самая опытная повитуха во всей Тулузе, ни капельки не верила в эту примету, ее невестка в нее верила, а в родах самое главное – это уверенность роженицы.

Особенно если впервые ребенок рождался живым: Катрин могла показаться еще молодой – но только не по части вынашивания детей, ведь уже почти шесть лет она была замужем за Пьетро и шесть раз беременела. И ровно столько же раз Пьетро приходилось утешать скорбящую жену, а Анне Магдалене – уносить крохотное тельце мертворожденного ребенка и хоронить его в оливковой роще.

Шесть раз Анна Магдалена надеялась, что сбудется видение, посланное ей бона дэа, доброй богиней: родится ребенок, девочка, будущая жрица, равной которой еще не бывало, девочка, которая вырастет, станет женщиной, щедро наделенной внутренним зрением, и с помощью этого дара спасет свой народ, свою расу.

– Дочь отца, – сказала богиня, – и сын матери… Вместе спасут они свой народ от грядущей опасности. А ты будешь наставницей этой девочки.

– Опасности? – робко спросила Анна Магдалена, внезапно пораженная страхом.

Но ответа не последовало. Ей не дано было знать, поэтому она не повторила свой вопрос и не впустила в свое сердце тревогу, а одну только радость, оттого что ей позволено узнать это дитя, ее внучку, дочь ее любимого сына.

– Катрин, – сказала она сурово и потянулась за смоченной в воде тряпкой.

Когда боль у молодой женщины чуть ослабла и она наконец подняла на свекровь глаза, Анна Магдалена твердо и быстро отерла ей лицо и лоб. Несмотря на жару, молодая женщина дрожала. Ее голые руки покрылись гусиной кожей.

– Матушка, помогите мне! – вскричала она так жалостливо, что даже Анна Магдалена, давно привыкшая к воплям рожениц, была тронута. – Не понимаю, то ли я горю, то ли замерзаю!

Пожилая женщина помогла Катрин перебраться на родильное кресло, а сама поспешила к единственному в помещении столу, на котором стоял глиняный кувшин с давно остывшим травяным чаем. Вернувшись к Катрин, она поднесла кувшин к ее губам:

– Выпей это, деточка.

Охваченная внезапным подозрением, Катрин отвернулась.

– Откуда мне знать, что это не колдовское зелье?

Анна Магдалена раздраженно вздохнула. Она привыкла к частым сменам настроения и капризам рожениц, но никак не могла привыкнуть к недоверию, с которым относилась к ней Катрин на протяжении всей беременности.

– Матерь Божья, Катрин! Ты уже выпила два таких же кувшина. Это всего-навсего ивовая кора и успокоительная травка! Это снимет жар и облегчит боль. Пей же!

Последние два слова она произнесла с такой силой, что Катрин с неожиданной покорностью подчинилась и залпом выпила так много жидкости, что Анна Магдалена предупредила ее:

– Маленькими глоточками, маленькими, иначе…

Но не успела она закончить фразу («…тебя стошнит»), как Катрин срыгнула, а потом ее вырвало небольшим количеством желтой желчи. Инстинктивным, но основанным на опыте движением Анна Магдалена вовремя отняла кувшин. Рвота потекла по домотканой рубахе Катрин, запачкав серую ткань желтовато-зеленым от груди до живота.

«Не стоит и вытирать», – отрешенно подумала Анна Магдалена.

Рубаха и без того была запачкана водами, кровью, землей с пола.

Она снова заботливо отерла пот с лица Катрин, а потом сказала стонущей женщине:

– Сиди спокойно, милая. Посмотрю, как там ребенок.

Она присела на пропитанную кровью солому. Родильное кресло было устроено таким образом, что Катрин могла сидеть, расставив ноги и упираясь спиной, головой и руками. Оно было сделано из нескольких пучков сена. Один пучок поддерживал крестец, два других, вытянутых в длину, поддерживали тазовые кости. Между ними оставалось расстояние как раз в рост новорожденного младенца. Анна Магдалена просунула опытную руку под мокрую, смятую рубаху и нащупала припухший лобок.

Боли уже не прекращались. Ребенок вот-вот должен был родиться. А если бы этого не произошло, повитуха применила бы хирургические методы и, если бы понадобилось, сама вытащила младенца. Она была настолько искусна, что могла сделать это, сохранив жизнь и матери, и младенцу. С тех пор как городские цирюльники и лекари начали жаловаться на невежественных деревенских баб, якобы вмешивающихся в их работу, мало осталось повитух, у которых хватало знаний для проведения таких операций.

Но хотя она была неграмотной, в своем деле ее никак нельзя было назвать невежественной. Длинными, узкими пальцами она нащупала точно: да, ребенок опустился вниз. Головка была еще не видна, но до этого момента ждать осталось недолго. Зато ее можно было нащупать, тверденькую, прямо под припухшим лобком матери. Погладив кончиком пальца мягкое темечко ребенка, Анна Магдалена улыбнулась.

Смеясь, вытащила руки из-под рубахи, вытерла их влажной тряпкой и отбросила ее в сторону. Опустилась на колени на солому и радостно воскликнула:

– Катрин, милая, ребенок уже здесь! Здесь! Я трогала его головку… Осталось недолго…

Она чуть не совершила ужасную ошибку – чуть не сказала: ее головку. Катрин и так слишком много волнуется и много чего подозревает. Девушка знала благодаря инстинкту, который был, вероятно, подавленным даром внутреннего зрения, что ее свекровь была обучена мудрости своей расы и тайно практикует древние обряды. Христиане отрицали старую веру и внутреннее зрение, считая, что и то и другое – от дьявола.

То же можно было сказать и о Катрин. Много лет назад, когда сын Анны Магдалены влюбился в рыжеволосую красавицу, она узнала, что та обладает внутренним зрением почти столь же сильным, как у самой Анны Магдалены. Но трагедия заключалась в том, что Катрин была воспитана христианкой. Она не только научилась отрицать свой дар, но и стала бояться его.

И все же Анна Магдалена дала им разрешение жениться. Она думала: «Я буду ей матерью и приму ее как дочь, которой у меня никогда не было, и обучу ее всему, что знают мудрые».

И ей казалось, что богиня тоже благословила этот союз.

Но страх Катрин перед древней мудростью и ее собственный дар с годами не ослабли. Оказалось, что Анна Магдалена не только не может говорить с девушкой об этом предмете, но даже не может хоть в малой степени обращаться к мудрости в собственном доме, пока Катрин куда-нибудь не отлучится. И все равно Анна Магдалена любила ее, да и Катрин вроде бы платила ей тем же и доверяла свекрови все шесть лет – пока не забеременела этим ребенком. С этого момента ее недоверие лишь возрастало и в конце концов создало вокруг ее любви и привязанности преграду, пробить которую Анне Магдалене было не под силу.

Если бы пожилая женщина призналась, что с самого момента зачатия знала, что этот ребенок – девочка, Катрин могла бы помчаться к деревенскому попу и донести на свою свекровь-колдунью.

«Что ж, пускай, – подумала Анна Магдалена. – Тогда ей самой придется признаться в том, что, когда она узнала, что забеременела в седьмой раз, то пришла ко мне и попросила меня защитить ее чарами. И я использовала чары трав под родильным креслом из сена и чары слов, произнесенных над отваром. А еще я наложила магическое заклятие на весь дом. Использовала тайную магию, священную, для которой недостаточно трав и заклинаний».

Вдали раздался раскат грома. Прохладный влажный ветер хлопал деревянными ставнями по глиняным стенам. Но эти звуки вскоре были заглушены криками роженицы.

И все же повитуха отвлеклась от нее и обернулась на открытую дверь: она уже знала, что там стоит ее сын в пропитанной потом рубахе, усыпанной соринками от зерен и колосков.

Пьетро стоял с серпом в руках и не решался войти. В глазах его была крайняя изможденность. Анна Магдалена тут же вспомнила: у его тезки-отца были точно такие же вечно усталые глаза. Крестьянин должен был тянуть двойное ярмо, трудясь и на арендованных полях, и на огромных полях сеньора. Такая жизнь забирала у мужчины всю силу, мало что оставляя для семьи.

От отца у него были глаза, а от матери – внутреннее зрение. Но с тех пор как Пьетро вырос и стал работать вместе с отцом в поле, его интерес к старинной мудрости ослаб. Анна Магдалена не настаивала: ему было суждено не пользоваться своим даром, а передать его своему единственному ребенку.

Анна Магдалена устало улыбнулась, приветствуя сына. Тот вошел, положил серп и освободился от грязных сабо.

– С Катрин все хорошо. Твой ребенок сейчас родится.

Тут лицо Пьетро осветилось такой яркой улыбкой, что у Анны Магдалены перехватило дыхание. Так всегда бывало с ее сыном. Обычно он был так угрюм, что она и представить себе не могла, о чем он думает. И вдруг его лицо озаряла улыбка, словно утреннее солнышко появлялось на вершине серой горы, и у нее даже голова кружилась от этой улыбки. Он подошел к жене, протянул руку:

– Катрин, это правда? Неужели у нас наконец будет сын?

– Не знаю! – простонала она. – Это ужасно, ужасно… Я так устала, что просто умираю…

Она стиснула зубы, и лицо ее исказилось от усилия сдержать крик.

Он присел на корточки рядом с ней.

– Ох, Катрин! Пожалуйста, вопи сколько хочешь. Мне куда тяжелее видеть, как ты храбришься.

В ответ она издала столь мощный и яростный крик, что Пьетро даже отпрянул, пораженный.

Анна Магдалена направилась к очагу и положила ему целую тарелку рагу из капусты и лука-порея, а также, по особому случаю, кусок цыпленка: он заслужил, чтобы у него в животе оказалось немного мяса, – как и Катрин, после того как она разрешится от бремени. Пьетро сел за стол и подождал, пока мать подаст ему рагу с ломтем ржаного хлеба. От погасшего очага еще шло тепло, но прохладный ветерок уже проникал в открытые окна и дверь, развеивая последний дымок. Вместе с ветром пришла темнота, а потом и раскат грома, от которого Катрин дернула головой, как испуганная лань.

Анна Магдалена засветила масляную лампаду и поднесла ее к родильному креслу, где аккуратно поставила на пол, чтобы как следует видеть ребенка, когда он появится, И при этом достаточно далеко от Катрин, чтобы та в потугах ненароком ее не задела. Словно получив сигнал, Катрин начала тужиться. Пьетро, с тревогой и болью во взгляде, поднялся, подхватил тарелку и со словами: «Поем-ка я на улице» вышел в прохладную тьму и сел там.

Анна Магдалена опустилась на колени и заботливыми, ловкими пальцами еще раз проверила положение младенца. Оно было таким, как полагается, и пуповина была достаточно далеко от шеи.

– Дочка, я вижу головку! Все хорошо. Теперь собери все оставшиеся силы и вытолкни младенца наружу!

В тот момент, когда она говорила это, сильный порыв ветра ворвался в домишко, хлопнув ставнями. Анну Магдалену пронзила дрожь – не от холода, а от того зла, что оседлало ветер.

«Диана, бона дэа, защити младенца», – тут же взмолилась она и мысленно усилила невидимую ограду, опоясывавшую дом.

Но было уже слишком поздно. Что-то – воля, сознание, нечистая сила – успело ворваться в дом и усесться неподалеку. Пожилая женщина ощутила его присутствие так же реально, как и то, что ветер осушил пот на ее лице и руках. Но где это? И что это?

Не успела Анна Магдалена мысленно задать себе эти вопросы, как Катрин подняла глаза, и, когда в них отразился свет масляной лампы, они засветились тем зловещим желто-зеленым цветом, какой бывает у волка, наткнувшегося на ночной костер.

Анна Магдалена затаила дыхание.

«Это всего лишь глаза невестки, сузившиеся от боли», – уверяла она себя.

И все же здесь поселился еще один дух – отвратительный и ужасный.

Было невероятно, что он смог преодолеть все расставленные ею преграды, молитвы и заклятия и пройти за круговую защиту, окружающую дом. И все же он был здесь – злобный и наглый.

– Убирайся прочь! – приказала Анна Магдалена с чувством праведного гнева с такой силой, что у нее сорвался голос.

Злобное сияние в глазах Катрин мгновенно сменилось невинным удивлением и страданием.

– Что? – простонала девушка, и Анна Магдалена ласково ответила ей:

– Ничего, доченька. Тужься.

И сжала ее маленькие бледные ладошки своими – большими и смуглыми.

Издавая низкие, утробные звуки, Катрин так вцепилась в пальцы Анны Магдалены, что у той чуть кости не затрещали, и начала тужиться. Темечко младенца было уже хорошо видно, но вдруг Катрин перестала тужиться и взвыла:

– Не могу, не могу! Матерь Божья, помоги мне!

– Она слышит, она поможет, – быстро ответила Анна Магдалена, думая только о ребенке, который вот-вот должен был сделать свой первый вдох. – Тебе осталось потужиться всего один разок. Один разок, доченька.

И она снова взяла Катрин за руки.

– Я тебе не доченька! – вдруг как безумная закричала Катрин, и ее черты исказились. Оскал стал совершенно звериным, а глаза – узкими, дикими. – Это ты во всем виновата, старая ведьма! Ты знала, что я слишком слаба, что от этого я умру, и все же давала мне всякие зелья и опутывала меня всякими чарами, лишь бы ребенок остался во мне! Этот ребенок нужен тебе для твоих собственных нечестивых целей!

И она оттолкнула руки Анны Магдалены с такой поразительной силой, что пожилая женщина, все еще стоявшая на коленях, потеряла равновесие и тяжело рухнула на бок.

– Лампа! – с ужасом сообразила Анна Магдалена. И в то же мгновение отчаянно попыталась рвануться в сторону, но было уже поздно…

Плечом она задела лампаду, и та перевернулась, так что ароматное оливковое масло тут же вытекло на пол ручейком жидкого огня и подмочило ее черную юбку. С бьющимся сердцем Анна Магдалена с ужасом смотрела, как огонь пожирает ее подол и бежит к родильному креслу из сена, к соломенному гнездышку под ним, готовому принять ребенка.

Топая ногами, хлопая руками по ползущему огню, Катрин непрерывно кричала – от страха ли, от ярости или от боли, Анна Магдалена не смогла бы сказать наверняка, и к тому же ей было не до того – она каталась по земле, пытаясь сбить пламя, уничтожившее уже половину ее вдовьей юбки и взявшееся уже за нижнюю рубаху.

– Пьетро! – отчаянно позвала она. – Сынок! Помоги!

Между тем Катрин чудесным образом сумела выбраться из горящего кресла и теперь лежала на боку и взывала:

– Боже! Боже! Боже!

Среди черного дыма и огня возник Пьетро. В его глазах была боль, но светилась и та необычная стойкость духа, которой он обладал с детства. Анна Магдалена колотила по пропитанной маслом юбке, так что обгоревшие клочья отрывались от нее и, тлея, парили вокруг. Она кричала от жара, лизавшего ее обнажившиеся ноги и руки. Когда задымился край ее черной мантильи, она стянула ее с головы и отбросила в сторону.

Пьетро подбежал к ней и быстро и решительно закутал ее в единственное в доме шерстяное одеяло. Как только пламя погасло, он развернул одеяло и устремился к огню, угрожавшему его корчившейся на полу жене.

Не обращая внимания на ожоги, Анна Магдалена поднялась на ноги и побежала к очагу, у которого стояло ведро с водой – весь их дневной запас. Она схватила его и плеснула на яркий костер, в который превратилось родильное кресло. С резким шипением пламя стало затухать, и из его середины потянулся черный дым. Добивая последние языки огня одеялом, Пьетро крикнул:

– Матушка, ступайте к ней! Дитя уже родилось, но не издает не звука!

Катрин лежала в блаженном молчании, слышалось лишь ее тяжелое дыхание. Между ее ног тянулась длинная, окровавленная пуповина, на конце которой, соскользнув прямо на пол, лежал, сжимая красные кулачки, младенец: отлично сложенная темноволосая девочка, личико которой было накрыто последом – пропитанным кровью мешком, в котором она провела целых девять месяцев.

«Сорочка!» – вздрогнула Анна Магдалена, и ее руки, несмотря на жару, покрылись гусиной кожей: это был совершенно особый знак.

Так богиня отметила ребенка, наделенного совершенно особым внутренним зрением, совершенно особой судьбой.

Но вслух она закричала:

– Еще не посинела, видишь? Еще не посинела! – и, отшвырнув ведро, кинулась к младенцу.

В одно мгновение она достала из-за пояса кинжал, перерезала пуповину, отбросила нож, подхватила ребенка на руки и сняла с лица сорочку. Уцелевшими краями юбки отерла со спокойного личика красно-черную кровь и творожистую грязь цвета слоновой кости, потом перевернула ребенка и несколько раз шлепнула его между лопаток.

Эффект был потрясающий: ребенок закашлялся, потом сделал первый вдох и наконец заверещал изо всех сил.

– Это мальчик? Сын? – заволновалась Катрин.

– Здоровая девочка! – объявила Анна Магдалена и заплакала от счастья.

Катрин залилась слезами – от стыда ли, что ребенок не того пола, какой хотелось бы, или же от более злобного сожаления о том, что он выжил? Пьетро улыбнулся ребенку, но его радость явно была несколько приглушена разочарованием.

– Неужели только я радуюсь этому младенцу? – воскликнула Анна Магдалена. – Благодарение Господу, – а мысленно добавила: «и богине», – за эту здоровую девочку! – И поскольку это было ее правом в доме, где она выросла, она провозгласила: – Ее имя – Сибилла!

Итак, она произнесла это имя: Сибилла – чудесное языческое имя, ниспосланное ей во снах. Сибилла: мудрая женщина, жрица и пророчица, дитя самой Великой Матери.

Пытаясь сесть, Катрин протянула руки к ребенку и возразила самым угрожающим тоном:

– Мари! Мария! Ее имя – Мария, как у Непорочной Девы, и никакого другого и слышать не желаю! Тут вам не Италия с ее мудреными старинными обычаями! И живут здесь не язычники!

Анна Магдалена холодно вскинула густую черную бровь.

– Называй ее как тебе угодно, невестушка, но перед Богом и Его Матерью ее имя всегда будет – Сибилла!

– Пьер! – Катрин повернула голову и, откинув через плечо копну золотисто-рыжих волос, подняла на мужа умоляющие зеленые глаза. Даже испачканная кровью и потом, с измазанными последом ногами, она была красива, и муж ни в чем не мог бы ей отказать. – Пьер, неужели ты позволишь, чтобы наш единственный ребенок носил варварское имя? И при этом даже не французское!

Анна Магдалена выпрямилась в полный рост и грозно посмотрела на сына. Она выполняла священное поручение, а в такие минуты чувствовала, что богиня наполняет ее необычайной силой. И она знала, что Пьетро видит это в ее глазах, и знала, что ей не нужно ничего говорить, ничего делать, чтобы вышло так, как того хочет она. В любом случае Анна Магдалена знала, что сын соблюдает христианские обряды лишь для того, чтобы ублажить жену, и если уж он и почитает в глубине души какое-то божество, то это – богиня, а значит, взгляд той, что является матерью для всех, обязательно напомнит ему о его долге.

Он взглянул на нее, увидел в ее глазах послание и понял его. И в то же самое время Анна Магдалена поняла, что целиком и полностью пойти наперекор любимой жене он не сможет.

Поэтому он устало вздохнул и сказал спокойно:

– Не буду слушать, как вы, бабы, спорите. Пожар пожаром, а день сегодня счастливый. Урожай отличный, и успели собрать его до дождя. Наша доля пшеницы уже в амбаре старины Жака. Да еще и малышка у нас родилась. Пусть ее называют Мари-Сибилль, и дело с концом.

И он помог жене перебраться на кровать.

Анна Магдалена занялась своим делом, как будто зло и не входило в дом и не пыталось сделать Катрин своей союзницей. Она помогла невестке снять пропитанную родильными водами и кровью рубашку и постаралась помыть ее с помощью мокрой тряпки: было уже слишком темно, чтобы идти за водой к колодцу. Поскольку уже наступила ночь, Катрин не стала надевать новую рубашку. Видя, что по телу Катрин, несмотря на жару, бегают мурашки, Анна Магдалена прикрыла покатые плечи девушки тем, что осталось от одеяла.

Потом она обвязала толстый, мягкий живот Катрин тряпкой и привязала к ней другую тряпку, чтобы та впитывала сопровождающую роды кровь, после чего дала девушке сильный снотворный отвар, смешанный с ивовой корой. И лишь после этого помыла младенца, запеленала его и передала матери. Несмотря на свое изначальное разочарование, теперь Катрин с нежностью смотрела на дочку и, тщательно следуя советам повитухи, начала ее кормить. Тем временем Анна Магдалена расчесала и заплела ее длинные рыжие волосы. Когда малышка наелась до отвала, повитуха принесла Катрин миску с холодным рагу и остатками цыпленка, и та с аппетитом поела.

Потом и Пьетро повесил одежду на спинку кровати, и вскоре все трое – отец, мать и дитя – дружно уснули. Анна Магдалена тихонько вымела за порог все, что осталось от обуглившегося родильного кресла и сгоревшей соломы. К тому времени начался дождь. Сначала появились редкие, тяжелые капли, а потом длинные и острые, как иголки, да такие частые, что за их стеной нельзя было разглядеть оливковую рощу.

Она собрала грязные тряпки и запачканную рубашку Катрин и развесила их на ветвях невысокой оливы, чтобы дождь как следует их постирал.

Но дождь смыл не только грязь. Он смыл и опасность, угрожавшую ребенку. Зло ушло, улетело куда-то далеко (а иначе она бы и не разрешила Катрин взять ребенка), но не было уничтожено, и Анна Магдалена знала, что когда-нибудь оно вернется.

Свой долг перед сыном и невесткой она выполнила. Теперь можно было заняться и собственными ожогами. Благодаря бона дэа они были не такими ужасными, как могли бы быть. Приподняв обгорелую рубашку, Анна Магдалена увидела, что на коже не было даже волдырей – лишь участки гладкой, блестящей красной кожи, на которых выгорели все черные волоски. Кожа была не задета, а значит, можно было не бояться заражения, и хотя было слишком поздно для собирания лаванды, необходимой для успокаивающего компресса, добрая госпожа ниспослала лучшее лекарство, способное облегчить и жар, и жжение.

Анна Магдалена соскребла себе в миски остатки рагу и куриные косточки, на которых еще оставалось немного мяса, задрала юбку до бедер и села на пороге, вытянув голые ноги под прохладный дождь. Она с удовольствием поела и сидела так до тех пор, пока ноги не покрылись гусиной кожей и зубы не застучали от холода. После дневной жары эта прохлада была сущим наслаждением.

Так она сидела некоторое время, шепча молитвы и размышляя о том, что же теперь делать. Катрин каким-то образом оказалась открытой для зла, стремившегося принести вред ребенку. Как сделать так, чтобы это не повторилось?

Теперь, когда Пьетро заснул, Анна Магдалена могла бы убежать с младенцем, незаметно ускользнуть в другую деревню, в другой город и вырастить девочку сама. Это казалось наиболее безопасным выходом, и все же ее на сердце у нее было неспокойно. Может быть, убежав, она, сама того не желая, сыграла бы на руку злу?

Гроза продолжалась несколько часов. Наконец наступила тишина, прерываемая лишь нежным, тонким стрекотом сверчка и глухим, печальным уханьем совы. Катрин лежала на спине, тихо посапывая рядом с мужем. На изгибе ее локтя, приютившись между мужем и женой, спал младенец. Как обычно, Пьетро спал как убитый, лежа на боку и вжавшись щекой в тюфяк. Анна Магдалена знала, что могла бы кричать ему в ухо, и он все равно не проснулся бы до своего обычного срока – за час до рассвета. Но у Катрин сон был легким, тревожным. Конечно, она выпила снотворный настой и к тому же была измучена долгими родами, но между матерью и младенцем существует сильная связь, и она может проявиться непредсказуемо.

«Пусть так, – подумала Анна Магдалена, – я могу делать только то, что велит богиня».

Она медленно, но решительно встала с постели и повернулась к Катрин и ребенку.

Купаясь в потоке лунного света, спеленутый младенец лежал очень тихо. С самого момента родов девочка ни разу не заплакала.

«Прямо как отец», – с нежностью подумала Анна Магдалена.

Пьетро был таким спокойным, довольным малышом, что уже вскоре после родов Анна Магдалена иногда забывала, что у нее родился еще один ребенок. Краснота сошла с личика Сибиллы, теперь оно было розовым. Катрин рядом с ней выглядела бледненькой. Это просто чудо, что такая слабая женщина дала жизнь такому здоровому ребенку.

Повитуха наклонилась вперед, протянула руки и просунула ладони под внучку, стараясь не задеть руку ее матери. Дитя зашевелилось, зажмурило глазки, но не издало ни звука. Анна Магдалена улыбнулась и медленно, осторожно подняла младенца.

Катрин пошевельнулась и тихонько застонала во сне. Пожилая женщина застыла, все еще склонившись над кроватью и держа ребенка на вытянутых руках.

Прошло несколько волнующих секунд. Наконец Катрин успокоилась и снова засопела. Анна Магдалена неслышно вздохнула, прижала ребенка к груди и босиком отправилась в ночь.

– Диана, защити нас в ночи! – взмолилась она, ступая мозолистыми ногами по мокрой, холодной траве.

И внезапно стало очень светло: теперь она могла видеть каждую травинку, каждый цветочек, каждое растение, даже зайчишку, вставшего на задние лапки и нюхавшего воздух. Подняв глаза, она увидела восковую луну, выплывшую из убегающих облаков и окруженную розовато-лазоревым туманом. И тут же ее охватило сильнейшее чувство любви и осознание своего предназначения; время словно остановилось: она рождена для этого мгновения, до которого она за всю свою жизнь не сделала ничего и ничего не сделает после. Она рождена для того, чтобы идти по траве и цветам, прижимая к груди младенца.

Она поднесла ребеночка к губам и поцеловала его невероятно нежный лобик. Ребенок во сне нахмурился и стал похож на забавную обезьянку. Между бровками появилась морщинка – и тут же черты разгладились. Анна Магдалена тихо рассмеялась…

И внезапно замолчала, услышав волчий вой – неподалеку, в глубине оливковой рощи, то есть именно там, куда направила теперь богиня ее стопы. На миг – но не более – она остановилась и увидела в темноте блеск злобных глаз – тех глаз, которыми смотрела тогда на нее Катрин, глаз врага.

В ней шевельнулся страх, но она его быстро подавила.

– Принадлежите вы этому миру или нет, – обратилась она к этим созданиям, – но – во имя богини – убирайтесь прочь и держитесь подальше!

Она быстро и решительно пошла вперед, а вой и глаза мгновенно исчезли.

Ни души не встретила женщина с младенцем, пока не пришла к священной оливковой роще, посаженной римскими завоевателями, где древние деревья, высотой почти в десять метров, протягивали к небу серебристые ветви. Едва Анна Магдалена ступила под первую же раскидистую крону, как ветви и листва закрыли от нее луну, и лунный свет просачивался теперь тонкими лучиками, освещая лишь крохотные клочки влажной земли и редкой травы. Многие годы она часто приходила сюда по ночам, ведомая сначала инстинктом и приливами луны, а потом – для участия в обрядах братства. Она хорошо знала эту дорогу.

С деревьев, растущих на краю рощи, урожай был снят, но в ее глубине деревья остались неубранными: весь урожай был оставлен в честь Царицы Небесной. Анна Магдалена наступала на спелые оливки и вдыхала сильный запах, распространявшийся раздавленными ягодами. Завтра на ногах будут уличающие черновато-фиолетовые пятна, и их надо бы прятать от Катрин…

Наконец она пришла на маленькую полянку, где стояла статуя Матери (в образе Девы Марии). Вырезанная из дерева статуя была очень старая; нос почти сгнил, и краска на нем держалась с трудом, как бы ни старались ее с любовью восстанавливать ежегодно во время майского праздника. На ногах статуи были царапины и отметины, оставленные, видимо, когтями какого-то дикого зверя. Свежий венок из веточек розмарина, украшенный сверкающими дождевыми каплями, венчал ее голову, покрытую небесно-голубым покрывалом, но гирлянда из более нежных полевых цветов, что на шее, пострадала от дождя. Анна Магдалена благоговейно приблизилась к статуе и свободной рукой сняла с плеч богини мокрые оливковые листья и чуть поправила гирлянду.

Потом, стараясь не уронить ребенка и сохранить равновесие, она преклонила колени на мокрой земле и прошептала:

– Бона дэа! Она твоя, и я клянусь своей душой, что так будет всегда. Научи меня, чему я должна научить ее, и защити от сил, которые хотят отобрать ее у тебя!

И она положила дитя на подстилку из оливковых листьев и мокрых цветов у ног статуи. Достала из-за пояса кинжал и легким, как перышко, прикосновением, начертала на лбу ребенка символ Дианы. Потом склонила голову и мысленно задала следующий вопрос: «Должна ли я забрать дитя у родителей – или мы должны остаться вместе?»

Нет ответа. Анна Магдалена повторила свой вопрос и ничего не услышала. И это означало, что определенного ответа не было. Какой бы путь она ни избрала, результат будет тем же. Поэтому она некоторое время раздумывала, закрыв глаза, и наконец задала более конкретный вопрос:

– Покажи мне сильнейшее волшебное средство, которым я могу защитить ее.

Едва с ее губ сорвался этот вопрос, как Мать ответила:

– Я покажу тебе твой выбор.

И Анне Магдалене тут же пришло видение, быстрое и яркое, ярче которого она не видела в жизни, ярче того, что вызвано травами или наслаждением.

Неожиданно она оказалась уже не в лесу, а в хорошеньком домике с камином и двумя комнатами, с табуретками и большим очагом, в котором весело потрескивали дрова. Рядом с ней сидела прехорошенькая молодая женщина – Сибилла, как она поняла, и у груди Сибиллы – младенец, девочка, а у ног Анны Магдалены – маленький мальчик, сосредоточенно игравший с деревянной лошадкой. Сердце пожилой женщины залило счастьем: это ее правнуки!

И вдруг – взрыв, резкий и громкий, звук разбившегося стекла, какой Анна Магдалена слышала лишь однажды – когда невестой стояла у алтаря, а кто-то кинул камень в окно собора и вокруг рассыпались цветные осколки стекла, отражавшие солнце. Тогда, сжавшись от страха рядом со своим женихом и священником, она сочла это дурным предзнаменованием.

К тому времени в деревне ее открыто называли ведьмой, и ей пришлось отправиться в город и найти священника, который не знал ее и мог провести обряд бракосочетания. Вскоре после этого они с мужем перебрались в другую деревню.

Дурное предзнаменование почувствовала она и теперь, еще до того, как открыла глаза и снова оказалась в роще среди олив, охваченных огнем.

Действительно, из деревьев рвались языки пламени, казавшиеся неестественно яркими среди осенних, закатных, малиново-охровых оттенков листвы и при этом живыми, волнообразными, похожими на змей, спускающихся с веток к Анне Магдалене и… драгоценному младенцу. Она поползла на коленях к малютке Сибилле, но огонь оказался проворнее, спустился по стволам деревьев на сырую траву и цветы, пробежал по ним с той же живостью, с какой ветер бежит по пшеничному полю, и встал стеной между женщиной и младенцем.

Не задумываясь ни на миг, Анна Магдалена ринулась сквозь пламя – магическое пламя, она была в этом уверена, потому что это был огонь, который порождал свет, но не затрагивал ни древесные стволы, ни листву, и протянула руку вперед, резко вскрикнув от боли и глянув с изумлением на покрасневшую и покрывшуюся волдырями ладонь.

– Сибилла! – закричала она, не думая больше о том, что может разбудить кого-то в деревне, и встала на ноги.

В тот же миг огненная стена стала выше и совсем заслонила младенца, не издававшего при этом ни звука. Теперь Анна Магдалена не видела ничего, кроме огромных деревьев, охваченных огнем, но неопаляемых, словно куст Моисея.

И тут ее охватил ужас за младенца и за себя. Жар огня стал таким мощным, что она чувствовала, как волдырями покрылись ее лицо, и руки, и ноги. Но несмотря на боль и страх, она нашла в себе силы взглянуть за окруживший ее огонь, туда, в темноту, – и увидеть там мерцание глаз, наблюдающих за ней из тьмы.

И хотя глаза эти были волчьи, в них светился ум далеко не звериный, и глаза эти принадлежали фигуре еще более темной – человеческой фигуре, высокой, зловещей. Увидев эти глаза, она вспомнила звук разбитого стекла.

Зло присутствовало здесь со дня, когда она родилась. Она выросла, зная о его присутствии, зная, что вся ее жизнь – это борьба против него.

– Богиня, помоги мне! – вскричала она.

И тут же языки пламени отступили, и Анна Магдалена увидела спокойные черты деревянной статуи и почувствовала облегчение. Это не нападение зла, напомнила она себе, а видение, о котором она сама попросила богиню, для того чтобы узнать самое сильное волшебство.

Поэтому она успокоила свои мысли. Подул сильный ветер, и огонь сполз с деревьев, оставив их целыми и зелеными, и устремился по потрескивающим листьям и земле к Анне Магдалене, образовав вокруг ее ног кольцо.

Она по-прежнему чувствовала сильную боль, и какое-то время страх еще метался в ней, как птичка, ищущая спасения из клетки, но потом утих, ибо между ней и ее врагом – на том самом месте, где прежде стояла деревянная статуя, – стояла живая женщина.

Женщина с блестящими черными волосами и глазами темными, как вода в колодце, молодая и сильная, с носом, как у ее матери, и такими же губами и оливковой кожей, как у отца…

– Сибилла, – прошептала Анна Магдалена дрожащим от радости голосом.

Несмотря на то что огонь не переставал лизать ее ноги, она не чувствовала ничего, кроме любви и счастья при виде своей внучки – взрослой и прекрасной. И вдруг она с изумлением увидела, как лицо женщины прямо у нее на глазах стало вдохновенным, прозрачным, преображенным внутренним сиянием.

– Ля дэа вива, – пробормотала Анна Магдалена, – богиня жива.

Ибо никакое человеческое лицо – или деревянная статуя – не могло бы выразить такого бесконечного покоя, такой бесконечной радости, такого бесконечного сострадания.

Она знала, что ее внучке уготована великая судьба, но не знала до сих пор, что Сибилль предназначена стать избранным сосудом.

И в этот миг сердце Анны Магдалены открылось состраданию, охватившему все: охватившему огонь, охватившему боль, охватившему ту судьбу, какую уготовила для нее богиня, и охватившему даже прячущегося врага, более всех достойного сожаления.

И когда она почувствовала, что ее сострадание направляется прямо на светящиеся в отдалении глаза, глаза эти тут же стали сжиматься, сужаться, как и вся темная фигура, и вот она уже была больше не фигурой человека, а фигурой волка, потом собаки. Желто-зеленые глаза вспыхнули, а потом стали тускнеть, гаснуть.

«Страх!» – поняла Анна Магдалена.

Страх для него, что мясо для волка – кормит его, придает ему силы. И тут же она поняла, что за стена возведена вокруг сердца ее невестки и из какого вещества она построена. Несмотря на всю магию и все молитвы Анны Магдалены, именно страх Катрин сделал ее дочь уязвимой.

Внезапно Анна Магдалена пришла в себя и увидела, что стоит на коленях в темной оливковой роще и что она совершенно одна. Кругом – тишина, лишь копошатся в листве мелкие лесные создания. У ее ног мирно спит спеленутый младенец. Она печально подняла глаза на знакомую деревянную статую, на ее добрую улыбку.

– Ты не случайно показала мне все это, бона дэа. Теперь же позволь мне быть мудрой.

Она начала молиться, и ответом ей сначала было лишь уханье совы, а потом богиня сказала:

– Два пути лежат перед тобой, – и Анна Магдалена сердцем услышала ее голос, не узнать который было невозможно. – Один благополучный. Другой – полный опасности. И решать тебе. Лишь самая сильная магия способна превратить малютку в ту женщину, которой она должна стать. Лишь самая сильная магия, которая и ей одной не под силу. Поэтому из всех людей на земле я вверила ее твоим заботам. Это твоя судьба, это твое предназначение, ради которого ты родилась. Так ты примешь решение? Ради нее? Ради меня?

– Я сделаю это, – прошептала Анна Магдалена, и ее глаза наполнились слезами любви и скорби. – Сделаю. И пусть мы обе благополучно пройдем наш путь и укроемся наконец в твоих объятиях.

Некоторое время она стояла на коленях со склоненной головой, ошеломленная, сердце ее было открыто богине. Потом встала и подняла ребенка.

Они с малюткой Сибиллой будут и дальше жить с ее родителями. Для чего причинять им горе, если враг все равно последует за младенцем, куда бы он ни делся? А кроме того, Анна Магдалена знала теперь, с какой стороны попытается напасть враг.

«Я должна изо всех сил стараться не пускать в свое сердце страх. Богиня поможет мне держать его на расстоянии».

Наконец Анна Магдалена поклонилась богине и медленно пошла по оливковой роще – домой.

Катрин беспокойно металась во сне, зачарованная волнующим сновидением: плакал младенец, печальный совенок, и Катрин почувствовала шевеление в набухших грудях и внезапно появившуюся влагу. Это молоко пришло, пора ребенка кормить, ее ребеночка… Но где же он, ее ребеночек?

Вдруг она увидела, что уже не дома, не в кровати, а вокруг темнота и туман. И как бы ни вглядывалась она во тьму, она не видит ребенка, хотя и помнит, что положила его рядом с собой.

Она пытается кричать: «Мари, моя милая! Куда они унесли тебя, малютка моя?»

Но слова не могут вырваться из горла. Она не может произнести ни звука, лишь слепо тычется вокруг, беспомощная, несчастная, умирая от любви к дочке и страха за нее.

Из тумана возникает темная фигура. Катрин щурится, с напряжением вглядываясь темноту, и наконец узнает свою свекровь, одетую в темное платье, с иссиня-черными волосами, распущенными, ниспадающими до пояса.

В руках у Анны Магдалены дитя.

С радостью протянула Катрин руки к дочери. Но пожилая женщина со смехом увернулась, не отдавая девочку. И чем больше Катрин пыталась отнять девочку, тем сильнее Анна Магдалена отталкивала ее и дразнила:

– Эта малютка – моя, Катрин. Лишь благодаря мне она была зачата и выношена в твоем чреве. Это я родила ее.

– Нет, нет! – закричала Катрин. – Это мое дитя! Отдай мне мою Мари!

Сардонический смех:

– Ее имя – Сибилла!

Внезапно Катрин проснулась. Она провела рукой по грудям, с которых действительно капало молоко. С того самого момента, как она зачала это дитя, страшные сны и ужасные кошмары преследовали ее, и всегда ей снилось, что свекровь убивает ее малютку. Шесть лет она жила с Анной Магдаленой в мире и согласии и даже полюбила ее. Но теперь сама мысль о ней приводила Катрин в ужас, так что она даже подумывала о том, чтобы убежать – оставить горячо любимого мужа и убежать с ребенком. Наверняка она так бы и сделала, если бы роды так не измучили ее.

«В Авиньон!» – решила она несколько месяцев назад – но почему именно туда, не понимала.

В том городе она не знала ни единой души и даже никогда не бывала. Но то был святой город, и сама мысль об этом успокаивала ее.

В темноте она повернула лицо к мужу. Пьер спал рядом с ней, медленно, глубоко дыша.

Но ребенка между ними не было.

Потрясенная, она резко села. Ее сердце бешено колотилось. Ужасная мысль пронзила ее сознание: или она сама, или Пьер легли на ребенка, раздавили его – но нет, ничего похожего. Малютка просто исчезла. Катрин повернула голову налево, на ту сторону кровати, где обычно спала ее свекровь, и увидела, что Анны Магдалены тоже нет.

Она тут же вспомнила свой сон, и безумный ужас снова обуял ее. Катрин затрясло. Ее самые ужасные страхи подтвердились: Анна Магдалена украла ребенка.

Издав низкий крик, почти вой, она слезла с постели. Лицо ее исказилось от боли, которая пронзила ее, едва ноги коснулись пола. Сделав шаг, она зажала рукой тряпки, завязанные у нее между ног; боль была очень сильная, и Анна Магдалена предупреждала ее, что если она на следующий день будет слишком много двигаться, кровотечение возобновится.

Согнувшись и держась одной рукой за живот (с удивлением обнаружив, что он все еще большой, хотя мягкий и пустой), а другой сжимая промежность, Катрин проковыляла к своей грязной рубахе и натянула ее, а потом направилась к полуоткрытой двери.

На пороге она остановилась и выглянула наружу, силясь увидеть силуэт женщины с младенцем на руках, и позвала хриплым шепотом:

– Анна! Анна Магдалена!

Нет ответа. Светила яркая луна. Можно было различить очертания крестьянских домов с покрытыми соломой крышами и посеревшими, некогда чисто выбеленными стенами. Вдали темнела оливковая роща. А в противоположной стороне, так далеко, что казались размером с ноготь, виднелись стены Тулузы.

Вся скрючившись, поплелась она в ночь. И с каждым шагом ее тревога лишь возрастала. Пожар был плохим предзнаменованием. Она бы погибла, сгорела бы и малютка Мари тоже, если бы Пьер не спас их. С первого дня их брака Катрин старалась доверять Анне Магдалене и даже любить ее как мать, которой у нее никогда не было, потому что ее собственная умерла в родах, дав ей жизнь. И старуха, похоже, тоже заботилась о своей невестке. Однако временами Катрин ужасно боялась ее.

Анна Магдалена слишком хорошо знала старые языческие обряды, и хотя казалась преданной Деве Марии, она никогда не называла ее по имени. «Ля бона дэа, ля бона дэа» – все время обращалась к любимой святой по-итальянски. Но ведь это переводится как «добрая богиня», а деревенский священник давным-давно научил ее, что Мария не была богиней, а была лишь святой. И называть ее богиней – святотатство. Но хотя она давно уже говорила об этом Пьеру, тот ответил, что в Италии именно так принято обращаться к Деве Марии и что его мать – хорошая женщина и он ничего больше не желает слышать об этом, что бы там ни говорил священник.

А еще ее смущало то, что Анна Магдалена знала о том, что должно произойти, задолго до того, как могла об этом узнать. О, старуха пыталась скрыть эту свою способность, но Катрин помнила, как та недоверчиво улыбалась, когда забеременевшая невестка признавалась ей в своих надеждах на то, что у нее родится сын. Катрин увидела тогда странный свет в глазах старой повитухи и чуть ли не услышала ее мысли: «Мечтай о ком хочешь, но родится у тебя девочка».

Так и случилось… и Анна Магдалена назвала девочку Сибиллой.

«Может, она считает меня тупой? – подумала Катрин с неожиданной злостью. – Неужели она думает, что я не знаю, что все это значит? Что она – вещунья, колдунья… А Пьер…»

И Пьера его мать все еще называет Пьетро, хотя они уже столько лет живут во Франции! Неужели она думает, что все еще живет в Италии? Катрин никогда не бывала в той стране, но в ее представлении это была страна, где царит не закон, а дьявол и где все женщины занимаются колдовством. «Слава Богу, у нас теперь свое папство в Авиньоне, и пресвятой отец – француз…»

И как всегда, Пьер был слишком мягок с матерью и назвал дочку двойным именем: Мари-Сибилль.

Катрин замедлила шаг. Она стояла на краю луга, лицом к сжатому полю, и не знала, куда идти. Еще раз позвала она свою свекровь, и снова ответом было молчание.

Движимая какой-то невидимой силой, она повернула к оливковой роще и, превозмогая боль, то и дело останавливаясь, побрела туда.

И пока она шла, ее терзала ужасная мысль: забрав у нее ребенка, Бог наказывает ее. Она согрешила. Разве нет? Она позволила повитухе использовать заклинания, использовать колдовство, необходимое якобы для того, чтобы она, Катрин, смогла выносить здорового ребенка. Она громко зарыдала, вспомнив, как всего два дня назад видела, как Анна Магдалена засунула в основание родильного кресла пучок каких-то трав, завернутых в тряпицу.

А Бог послал священный огонь, чтобы спалить его, это кресло, и сжег юбку колдуньи, и угрожал даже самой Катрин и ее младенцу. Это было предупреждение…

«Господи! – взмолилась она, проливая беззвучные слезы. – Только верни мне мое дитя живым и здоровым, и я сделаю так, чтобы завтра же его крестили! Я не позволю этой злой бабе касаться его! Я воспитаю свою дочь правоверной христианкой…»

В ее воображении тут же всплыли все те ужасные истории, что ей доводилось слышать о ведьмах и о их шабашах, и она зарыдала пуще прежнего. Она вспомнила рассказы о том, что ведьмы воруют младенцев, четвертуют их, принося в жертву дьяволу, а потом варят то, что от них осталось, и едят как суп! О том, как ведьмы воруют младенцев из колыбелек и сосут их кровь, отчего их крошечные тельца становятся белыми, как у вампиров. О том, как, заколдовав детей, ведьмы отпускают их домой и те, когда подрастут, ночью встают и убивают родителей во имя дьявола…

Катрин вспомнила, как иногда, хотя и довольно редко, просыпалась среди ночи и обнаруживала, что Анны Магдалены нет дома. Когда однажды она спросила свекровь об этом, Анна Магдалена просто улыбнулась печально и сказала: «Старею, плохо сплю по ночам, бессонница замучила. Поэтому выхожу погулять перед сном, чтобы легче было заснуть».

А что, если все эти истории – правда?

Страх гнал ее вперед. Задыхаясь, спотыкаясь, она медленно плелась в сторону рощи. Днем эта роща считалась святым местом, осененным благословением самой Пресвятой Девы. Но по ночам редко кто осмеливался входить в нее, потому что ходили слухи, будто ночью роща становится заколдованным местом. Говорили, что по ночам там колдуют черти, оскверняют святилище Девы Марии, строят всякие козни, и если кто-нибудь их за этим застанет, они его заколдуют и он должен будет всю жизнь скитаться по роще, заблудившись в ней на веки вечные.

Боль в животе стала пульсирующей, и между ног стало мокро и липко. Голова у Катрин закружилась, и она, задыхаясь, упала на колени. Трава поплыла у нее перед глазами. Катрин закрыла глаза.

А когда открыла их, то увидела фигуру, наполовину освещенную лунным светом.

Это была Анна Магдалена, и в руках у нее был ребенок.

– Катрин! – крикнула она, а та, увидев, что ее дитя живо и здорово, издала вздох бесконечного облегчения.

– Дитя мое! – Катрин протянула руки к ребенку и тем самым совершила ошибку – голова так кружилась, что ее качнуло вперед и она ткнулась бы лицом в траву, если бы вовремя не оперлась на руки.

– Катрин! – Наконец-то Анна Магдалена опустилась на колени около нее, не выпуская младенца из рук. – Катрин, дорогая, посмотри на себя! Милая, да ты вся в крови, ты дрожишь… Зачем ты встала с постели?

Она положила ладонь на холодный лоб своей невестки. И в этом жесте, и в голосе ее чувствовались нежность и неподдельная тревога, так что молодой женщине стало стыдно за то, что она усомнилась в ней. И все же…

Катрин взглянула на ноги своей свекрови и увидела на них темно-фиолетовые пятна. Решимость оказалась сильнее головокружения. Катрин села и вырвала дочь из рук пожилой женщины.

От Анны Магдалены не ускользнуло значение ни этого взгляда, ни жеста. Она тут же принялась объяснять:

– Сон не шел ко мне, дорогая, да и малютка захныкала. Чтобы она не разбудила тебя или своего отца, я взяла ее с собой, чтобы успокоить ее…

Катрин стянула рубаху с плеча и, устроившись поудобнее, начала кормить ребенка. Старуха замолчала, потому что Катрин никак не отреагировала на ее слова. Боль в животе ослабла под воздействием приятных сокращений. Более того, странное чувство овладело ею. Наконец она подняла взгляд на Анну Магдалену и с холодной решимостью сказала:

– Завтра утром ее окрестят.

– Это невозможно, – тут же возразила Анна Магдалена. – Завтра тебе еще рано будет вставать с постели, даже если кровотечение не начнется снова. Теперь, если даже не случилось ничего серьезного, ты должна будешь лежать в постели еще неделю. По меньшей мере.

– Ее окрестят завтра утром, – спокойно повторила Катрин.

Она взглянула прямо в глаза Анны Магдалены и убедилась, что старуха поняла то, что она хотела сказать, хотя даже сама она, Катрин, до конца этого не понимала.

«Ты не получишь ее, старуха. Она моя, и я постараюсь, чтобы это было так, даже если ради этого мне придется отослать ее прочь от нас обеих».

Но в глазах Анны Магдалены светилась решимость не менее сильная, чем у Катрин, и она требовала этого ребенка для силы куда более древней и более мудрой.

Долгое мгновение женщины молча смотрели в лицо друг другу. Потом Анна Магдалена медленно поднялась на ноги и помогла встать Катрин с ребенком.

– Пойдем, детка. Обопрись на меня… Вот так… Потихонечку, потихонечку… Пойдем домой…

Катрин что-то кольнуло – это была не физическая боль, а сожаление. Она хотела любить эту женщину, доверять ей, любить как долгожданную мать. Но ради своего ребенка она не осмеливалась полюбить ее. Потому что, хотя Анна Магдалена говорила с ней ласково и в последних ее словах чувствовалась забота, Катрин поняла, что стоит за ними, сурово и непоколебимо.

«Но зовут-то ее Сибилла…»

VII

– Это история моего рождения, – сказала Сибилль. – Такой богиня открыла ее для меня. В последующие несколько лет не случилось ничего замечательного. Но в тысяча триста сороковом году инквизитор Пьер Ги, брат хорошо известного Бернара, прибыл в наш город, а с ним мне пришло и видение, первый опыт использования моего дара.

Я говорю об этом так, как это было дано мне, ибо я помню лишь один момент и расскажу именно о нем…

ТУЛУЗА, ИЮНЬ 1340 ГОДА

VIII

Площадь перед наполовину достроенным собором посреди обнесенного крепостной стеной города Тулузы была наполнена людьми и особым ощущением праздника. Анна Магдалена никогда раньше не видела, чтобы в одном месте собиралось так много людей. С того места, где она сидела, она могла видеть еще по меньшей мере целую сотню телег, прибывших из окрестных деревень, и на каждой телеге сидела куча крестьян с ребятишками. Перед рядами телег сотни людей стояли лицом к насыпи, в которую вбивались столбы. Десятки жандармов окружали насыпь и виселицу, воздвигнутую непосредственно за ней.

И здесь были не только крестьяне. И собор, и площадь были окружены затененными ложами, в которых сидели дворяне. К радости простолюдинов, после двух недель необычной для этого времени года жары это июньское утро оказалось гораздо прохладнее, чем ожидалось. Крестьянам было весело наблюдать, как дворяне дрожали в тени всякий раз, когда дул ветерок, в то время как сами они наслаждались мягким солнечным теплом. Перешептываясь, кое-кто говорил о том, что странная перемена погоды случилась благодаря колдовству, но большинство людей просто смеялись, показывая пальцем на дрожащих дворян.

Существенной частью развлечения было разглядывание благородных господ и их нарядов: мужчин в ярко-желтых, шафрановых и красных туниках, лосинах и шляпах с перьями и дам в шелковых платьях рубинового, изумрудного, сапфирового оттенков, с золотыми обручами и коронами, надетыми поверх легких вуалей и не дающими тем слететь на ветру. Катрин, сидевшая рядом с Анной Магдаленой, возбужденно наклонилась вперед и призывала пожилую женщину посмотреть то на ту знатную даму, то на другую и делала замечания то по поводу нового оттенка платья, то чуть измененного фасона лифа, то какого-нибудь замысловатого головного убора.

На устланной сеном телеге пировали два семейства: кроме семьи Пьетро здесь были и его сосед Жорж с женой Терезой и четырьмя сыновьями в возрасте от трех месяцев до пяти лет. Событие считалось праздником, а значит, и выходным днем, и все простолюдины получили освобождение от работ на полях, и всем, кто сидел сейчас на телеге Жоржа, было весело. Всем, кроме одного человека – Анны Магдалены. Она заставляла себя улыбаться, кивать, прихлебывать из общего кувшина с пивом, запивая хлеб с сыром и свежей горчицей и делая вид, что ей очень хорошо. Но на сердце у нее было тяжело.

Лишь одно чуть рассеивало ее печаль: вид ее внучки Сибилль, которая, словно воплощение здоровья, бегала и скакала вокруг телеги со старшими мальчуганами Терезы – у нее были крепкие ножки, раскрасневшиеся щечки и черная косичка за спиной.

– Сибилль! – окликнула ее Катрин. – Пора подкрепиться.

Ей не потребовалось повторять свой призыв. Девочка тут же прекратила игру и послушно подошла к краю телеги.

В свои четыре с половиной года Сибилль отлично владела собой и вела себя как взрослая. Она унаследовала спокойствие и твердость отца и совсем не была похожа на взбалмошную и вспыльчивую мать. Уже целый год ее речь не походила на детский лепет, отчего она казалась на несколько лет старше Марка, сына Терезы, который был на полгода старше ее. Но голос у нее еще был тоненький, детский.

Когда девочке было шесть месяцев, Пьетро наконец топнул ногой и сказал обеим женщинам:

– Ее зовут и не Мари, и не Сибилла. Ее имя – Сибилль, Катрин. Сибилль – славное французское имя, так звали ее бабушку. И для тебя, мама, она тоже Сибилль, а не Сибилла, потому что она француженка, а не итальянка. И если я еще хоть раз услышу, как вы спорите, женщины, я швырну вас обеих в Гаронну и выращу дочку сам.

И обе женщины честно старались использовать одно имя. И как бы то ни было, это имя закрепилось, хотя порой и Катрин проговаривалась, что полное имя у девочки другое, и обращалась к ней: «Мари», и Анна Магдалена, оставшись с внучкой наедине, иногда с удовольствием называла ее Сибиллой.

С той самой ночи, когда родилась девочка, Анна Магдалена пыталась поступать так, как в оливковой роще научила ее богиня, а именно гнать из своего сердца, а с помощью магии и из сердца Катрин все страхи, чтобы защитить девочку. Последние годы обе женщины и девочка жили душа в душу, и Анна Магдалена почти забыла о том, что зло угрожает ее внучке и вселило в сердце невестки злобное подозрение.

Пьетро помог девочке забраться в телегу. Там, к радости Анны Магдалены, Сибилль первым делом попала в объятия бабушки. Похоже, девочка любила бабушку больше всех остальных родственников, и пожилая женщина испытывала одновременно и неловкость, и счастье, чувствуя это. В свою очередь она любила внучку всем сердцем, даже больше своих сыновей, ради которых она с радостью отдала бы жизнь. Катрин наблюдала за этим с вымученной улыбкой, но не выказывала явной ревности.

Сибилль уселась бабушке на колени – осторожно, не плюхаясь со всей силы, как сделал бы обыкновенный ребенок, обвила ручонками шею Анны Магдалены, поцеловала ее и спросила:

– Почему ты такая грустная, Нони?

Удивившись, Анна Магдалена отпрянула и внимательно посмотрела на нее. Но ответить не успела. По толпе пробежал ропот. Анна Магдалена подняла голову и с бьющимся сердцем увидела на насыпи группу солдат. Восемь высоких столбов были крепко вбиты в землю.

«Бона дэа, помоги мне вынести это…»

Она прикоснулась губами к волосам Сибилль и вдохнула чистый сладковато-кислый запах разгоряченного ребенка.

По толпе словно ветерок пробежал шепот, когда вдалеке показалась движущаяся со стороны собора процессия: группа арестантов в сопровождении непомерно большого числа жандармов.

Шестеро женщин и двое мужчин, все остриженные, одетые в рубахи из мешковины – одежду кающихся грешников. Они были так избиты и истерзаны, что еле переставляли ноги, закованные в железные кандалы, позволявшие им делать лишь маленькие шажки.

Шестеро женщин и двое мужчин, безымянные жертвы огня. Но своим внутренним зрением Анна Магдалена видела каждого: дерзкую пятнадцатилетнюю девушку с покрасневшими глазами, но гордой осанкой; сморщенную старуху, такую сгорбленную и дряхлую, что под тяжестью цепей она с трудом могла двигаться; двух красивых и сильных женщин, очевидно, близких подруг, взглядами подбадривающих друг друга; седеющую женщину средних лет с суровым лицом и взглядом, словно обращенным к глубинам собственного сердца; юную мать, еще не оправившуюся от родов, с мягким животом и налитыми молоком грудями. И мужчин: старого, льющего слезы, клонящего голову, и второго – двадцатилетнего, с дикими глазами и шевелящимися губами. Это был сумасшедший, несчастный человек, который бормотал всякую чепуху о Боге и о дьяволе, а теперь должен был заплатить за это своей жизнью.

Лица у всех были в синяках. У кого была вздута щека, у кого заплыл глаз, у кого распухли губы. У обеих подруг и сумасшедшего руки были вывернуты из суставов и теперь бесполезно болтались. У пожилой женщины, чьи редкие белые волосы ежиком покрывали череп, рука была сильно раздута, явно сломана или вывихнута. Анна Магдалена тут же посочувствовала ей сердцем целительницы: ей отчаянно захотелось забрать старушку к себе домой, вправить кость одним быстрым, хотя и болезненным движением, а потом смягчить боль компрессами и особым отваром.

Но она ничем не могла помочь. Ей оставалось только сидеть и молча смотреть, как старуха медленно, спотыкаясь, идет по площади. Но вот она упала, рухнула на кандалы. Тут же к ней подбежал стражник и попытался поднять ее на ноги, но это оказалось невозможно. Тогда он просто понес ее к месту казни. Все остальные тоже приблизились к насыпи и встали перед ней.

Когда заключенные и их стражники остановились, на высокую насыпь поднялась другая группа.

«Два ворона и два павлина», – с отвращением подумала Анна Магдалена.

Она знала, впрочем, что это два инквизитора из Парижа и два викария местного архиепископа.

Старший инквизитор – человек с резкими чертами лица, густыми черными бровями и короткой стрижкой на римский манер – взошел на трибуну первым и встал лицом к толпе, намереваясь, вероятно, к ней обратиться. Другие же подошли к мягким сиденьям, приготовленным специально для них. Как и его высокий помощник, старший инквизитор был худощав и аскетичен; оба были одеты в простые черные монашеские рясы. Вдвоем они составляли резкий контраст с упитанными викариями, втиснутыми, как сосиски, в яркие пурпурные шелковые сутаны.

Коротко пропели фанфары, а затем на трибуну взошел сеньор Тулузы со своей свитой, включавшей и его единственного сына, мальчика с морковно-рыжими волосами, в небесно-голубой тунике и белых лосинах. Прижимаясь к отцовской руке, он по-совиному пялился на толпу.

Сибилль тут же соскочила с бабушкиных колен и села прямо, хмуро уставившись на мальчика. Анна Магдалена заметила это. Это было не просто детское любопытство. Неужели она знала его раньше?

Анна Магдалена и ее внучка смотрели, как гран-сеньор и его свита рассаживаются в креслах. Затем уселись вороны и павлины, за исключением старшего инквизитора. Тот замер в ожидании, точно змея, готовая наброситься на жертву.

Его помощник вышел вперед и с удивительным самообладанием начал зачитывать имена приговоренных вкупе с вменяемыми им преступлениями.

– Анн-Мари де Жоржель, за колдовство против соседей, поклонение дьяволу, присутствие на его шабаше и соитие с ним. Катрин Делор, за колдовство против соседей, поклонение дьяволу, присутствие на его шабаше и соитие с ним. Жан де Гиен, за колдовство против соседей…

Шесть раз прозвучал приговор, и всякий раз одинаково. Даже несчастную старушку, недвижно лежавшую в кандалах, обвиняли в том же. Плачущий старик, услышав свое имя, упал на колени и закричал:

– Я сознаюсь! Сознаюсь во всех преступлениях и прошу прощения у суда и Бога. Только помилуйте меня!

Инквизитор поднял руку, приказывая ему замолчать.

– Суд очень огорчен тем, – громко, но очень спокойно произнес он, – что ему не удалось выполнить его первостепенную миссию, заключающуюся в возвращении всех еретиков к Богу. Но, так или иначе, само слово «еретик» означает «выбор», и эти несчастные сделали свой выбор, отрицая Бога. Поэтому мы передали их вашим местным властям, которые и приговорили их к смертной казни за совершенные ими злодеяния. Теперь эти добрые жандармы приведут приговор в исполнение, а сеньор засвидетельствует это от имени правительства. Я призываю вас, добрые граждане Тулузы, воздержаться от проявления враждебности к осужденным. Не проклинайте их, а жалейте и молитесь о том, чтобы их пример привел вас к истинной вере. Ибо боль, которая их сейчас ожидает, является лишь бледным подобием вечной пытки, которая ожидает их через час.

Сказав это, ворон наконец уселся.

Анне Магдалене тут же показалось, что она сидит не в переполненной телеге рядом с четырехлетней внучкой, а там, на трибуне, и так близко к сеньору, что может к нему прикоснуться, нет, даже так близко, лицом к лицу, нос к носу, что может чувствовать на щеках его теплое дыхание, может видеть каждую морщинку на его лбу и между бровями, может видеть кадык, выпячивающийся при сглатывании слюны, может видеть, как ходят желваки на скулах, когда он стискивает челюсть и выдвигает гладковыбритый подбородок.

Так близко, что она может чувствовать боль у него в сердце – страшную боль, соизмеримую с ее собственной. Как и он, она знала, что все они невиновны, все до одного, и что все их признания – это ложь, порожденная тайными мечтаниями инквизиторов. И оба они знали, что некоторые из них, а особенно пятнадцатилетняя девушка, матушка Делор и седой как лунь плачущий старик, были одарены внутренним зрением и просто по глупости или по неосторожности не сумели скрыть свой дар от людей.

Анна Магдалена посмотрела на красивое, сильное лицо сеньора, глянула в его глаза и перевела взгляд на замершую внучку. Она поняла: «Ничего удивительного в том, что она уставилась на него. Ибо сеньор – один из нас».

Но тут ее внимание отвлекло иное зрелище: жандармы поволокли к столбу молодого парня, сумасшедшего. Тот сопротивлялся как мог, хотя кандалы сковывали и его ноги, и ставшие бесполезными руки. С необычайной силой, часто встречающейся у сумасшедших, он откинулся назад, а потом боднул первого, а затем и второго жандарма. Но и это было не все. Подскочил третий жандарм и нанес парню мощный удар в челюсть. У того тут же подогнулись колени. Под веселое улюлюканье толпы первые два жандарма подхватили его под руки и поволокли к столбу. Там они поставили его на колени и привязали к столбу.

Когда же они начали раскладывать вокруг него дрова и щепу, он собрал последние силы и плюнул им в лицо.

Между тем двое других жандармов подтащили ко второму столбу находившуюся без сознания старушку, кое-как поставили ее на колени и привязали к столбу. Голова ее свесилась, и можно было видеть лишь белые остриженные волосы и розовый череп под ними.

Затем к столбам привязали остальных женщин. Едва жандармы покончили с этим делом, колокола зазвонили к обедне. Видя, что все готово и все приговоренные на местах, один из жандармов достал огниво и высек искру, второй поднес к искре палку, конец которой был обмотан пропитанной смолой тряпкой. Тряпка мгновенно вспыхнула, и жандарм первым делом поднес ее к куче дров, щепы и соломы, окружавшей молодого сумасшедшего.

Анна Магдалена отвела взгляд и закрыла лицо руками. Отвести взгляд она могла, но не могла не услышать голос сумасшедшего, вскричавшего с яростным гневом:

– Будьте вы все прокляты! Гореть вам всем в аду!

Когда ветерок начал доносить запах дыма и горящей плоти, сердце Анны Магдалены дрогнуло и она забыла о решении, которого придерживалась все пять лет. Она задрожала при воспоминании о боли, которую испытала в оливковой роще в ту ночь, когда родилась внучка. И хотя то пламя было лишь видением, вызванная им физическая боль была абсолютно реальной, а еще более ужасным мучением был страх, гнездившийся в душе Анны Магдалены. С самого раннего детства, проведенного в Тоскане, она больше всего на свете боялась, что способности, данные ей богиней, когда-нибудь будут обнаружены Церковью и она окончит свои дни на костре.

И сейчас, при воспоминании о том видении, страх снова овладел ею. Она медленно растопырила пальцы, чувствуя, как взгляд волей-неволей перемещается на место казни и на тех людей, что сидели там, на трибуне: и не на сеньора и его сына, не на павлинов и даже не на главного инквизитора… а на его высокого, широколицего помощника. Со сверхъестественной ясностью она увидела его и, дрожа, наблюдала за тем, как он медленно поворачивает голову и обращает лицо к ней, а потом встречается с нею глазами. Его губы слегка искривились – это подобие улыбки явно означало триумф.

В его глазах блеснул свет – желто-зеленый, предательский. У Анны Магдалены перехватило дыхание.

Это было зло. И в тот же самый миг она поняла, как внезапное откровение, что человек, который воплощает зло, родился в тот же самый день, что и она. Ему было суждено быть ее единомышленником, ее возлюбленным и господином, вождем их расы – но самодовольство превратило его в нечто прямо противоположное тому, что задумывала богиня. Врожденную магическую силу он использовал теперь для того, чтобы выслеживать собственных соплеменников и уничтожать их. Делая это, он с каждым днем становился сильнее, отчего угрожавшая им опасность все более возрастала…

– Доменико! – прошептала она, узнав в нем того молодого человека, что швырнул камень в окно собора в знак протеста против ее бракосочетания.

Она отвергла его, потому что он предпочел восстать против богини и своего предназначения.

И вот теперь он последовал за ней во Францию. Теперь он пытается уничтожить ее внучку.

Глаза ее затуманились, и вместо молодого сумасшедшего она увидела извивающуюся на костре юную богиню Сибилль из того давешнего видения. Ее черные волосы уже сгорели, череп обуглился, и розовые губы исказились в страшном, безостановочном вое.

«Сибилль!» – вскричала про себя Анна Магдалена и услышала не слышный никому голос врага:

«Хочешь узнать, почему огонь так пугает тебя? Потому что ты всегда знала, что это твоя судьба. И потому что ты всегда знала, что это ее судьба. Вам никогда не убежать от меня…»

В ушах у нее зашумело, и Анну Магдалену словно смело с телеги шквальным порывом ветра. Открыв глаза, она увидела, что со всех сторон окружена пламенем – и не только она, но и подросшая Сибилль, и все те несчастные, что привязаны к столбам и кричат в агонии среди огня, стеной вставшего вокруг них. И когда они кричат, пар вырывается из их ртов как дым и длинной, извивающейся спиралью уходит к трибуне…

К трибуне, на которой сидит враг, вдали от огня, целый и невредимый. Он улыбается. Улыбается и с наслаждением затягивается паром, идущим от тел мучеников, как курильщик затягивается дымом.

«Я не буду кричать, – сказала себе Анна Магдалена. – Не буду подпитывать его…»

И мучительным усилием воли пожилая женщина закрыла рот и глаза.

И тут же вернулась к реальности. И увидела, что внучка больше не сидит у нее на коленях. Девочка поднялась и подошла к самому краю телеги. Она стояла как завороженная.

– Сибилль, лапочка, – быстро сказала Анна Магдалена, борясь с паникой. – Иди сюда, сядь со мной, а то упадешь.

Удивительно, но девочка не пошевелилась и не послушалась. Она стояла спиной к остальным, явно поглощенная зрелищем казни.

– Мари-Сибилль! – сердито окликнула ее Катрин, и в ее тоне удивление было смешано с негодованием. За всю свою короткую жизнь девочка ни разу не ослушалась старших и не промедлила с откликом на их просьбы. – Ты что, не слышишь бабушку? Иди сюда!

И все равно девочка не тронулась с места. Она словно застыла, напряженно распрямив спину, маленькая девочка с черной косичкой в домотканом платьице…

– Огонь, – произнесла она печальным, взрослым голосом кому-то дальнему, невидимому. – Матерь Божия, огонь…

Катрин тут же поднялась и, неловко ступая по соломе, направилась к девочке. И когда она проходила мимо Анны Магдалены, пожилая женщина увидела в глазах невестки странный зеленоватый блеск, выдававший присутствие врага.

Она бросилась вперед и схватила Катрин за локоть. Молодая женщина обернулась и оскалилась, но было уже поздно: другой рукой она уже задела дочь, и по ее жесту было неясно, хотела ли она схватить ее или же столкнуть…

Сибилль, стоявшая на кочковатой соломе, тут же потеряла равновесие и с криком упала с телеги. За ее криком последовали другие: крик Катрин, удивленный крик мула, крик Пьетро и собственный крик Анны Магдалены…

Таковы воспоминания моей бабушки, которые дошли до меня и от нее самой, и от богини. Мое собственное воспоминание об этом событии совсем другое. Помню, что я смотрела на огонь, и вдруг все небо засверкало и пошло рябью, как нагретый воздух над костром.

А потом оно вдруг начало таять, растворяться, и постепенно проявилась другая сцена, другая реальность. Я была так поражена внезапным изменением происходящего, что не осознавала своего существования отдельно от видения: я была полностью поглощена им.

Знакомая мне Тулуза уступила место какому-то огромному городу с широкой площадью, окруженной огромным, великолепным собором, белым мраморным дворцом, достойным самого короля, и другими роскошными зданиями, свидетельствовавшими о несметном богатстве, о Риме во всей его славе. Какой-то миг я любовалась этим величием, но уже в следующее мгновение оказалась словно в аду, и все прекрасные здания были охвачены пламенем.

А среди этого пламени корчились темные фигуры, и они кричали мне:

– Сестра, помоги нам! Ты одна можешь нас спасти…

Они протягивали ко мне темные руки, умоляя меня. И, думая, что я смогу их вытащить, я протянула руки к ним и тут же закричала от боли, потому что огонь обжег и меня: я чувствовала боль, как и они. К своему стыду, я отпрянула: отчаянно желая облегчить их страдания, я в то же время хотела избегнуть их сама. В тот же миг я поняла, что охвачена огнем со всех сторон, что теперь и огонь, и его истошно вопящие жертвы окружили меня.

Но тут за стеной пламени я увидела две стоящие фигуры – одну черную, а другую белую. Внезапно я почувствовала острое желание добежать до белой фигуры. Я сделала шаг в огонь, но боль тут же заставила меня закричать и вернуться туда, где я стояла.

И тут, дрожа от ужаса, я увидела, что черная фигура начала приближаться к белой. Я поняла, причем с абсолютной уверенностью, что, если тьма поглотит свет, это будет означать торжество зла. Я снова сунула руку в огонь и снова закричала, разом от боли и от отчаяния, что мой собственный страх мешает мне идти вперед.

И в то же время я поняла, что, если не брошусь в огонь и не пройду сквозь него, все будет потеряно. И я увидела, что темная фигура начинает, как змея, извиваться вокруг светлой и поглощает ее.

И тогда, прежде чем погаснуть, свет обратился к Богу – нет, к некой силе, более древней, более мудрой и более могущественной, чем сам Бог, и его мольба была услышана.

Я кинулась в огонь и тоже обратилась к этой силе.

В тот же миг меня охватил совершенно неописуемый восторг – чудесный, бесконечный. Я общалась с силой столь ошеломляюще огромной, столь далеко превосходящей жалкие возможности человека и моей собственной бедной головки постичь Всевышнего, что в ее присутствии я почувствовала себя совершенно ничтожной.

Но эта сила ничем не напоминала того Бога, о котором говорил нам наш сельский священник, Бога Отца адского пламени, вечного проклятия, заповедей и чистилища. Эта сила нисколько не заботилась о предписаниях и правилах, о мелочных обязанностях священнослужителей, о способе поклонения ей и о том, поклоняются ли ей вообще или нет. Она просто была. Она была самой жизнью. Радостной, хаотичной, всеобъемлющей. Она была чистым восторгом.

Я оказалась в пространстве без границ и без времени. А потом, словно очнувшись, увидела себя в оливковой роще на коленях перед статуей Благословенной Девы – но она была жива, она была живой женщиной, живым воплощением непередаваемой радости, которую я только что испытала. Сначала ее улыбающееся лицо было лицом моей любимой бабушки, а потом она стала мной – мной взрослой, смеющейся, протягивающей ласковые руки мне, ребенку, стоящему на коленях. А потом, когда я уйду, она будет моей дочерью, а потом дочерью моей дочери, и поколения будут сменять друг друга, а она будет оставаться такой же сияющей и юной…

Я снова потеряла сознание, а когда очнулась, то увидела лишь крытую соломой крышу нашего домика, открытое окно, а за ним – утреннее солнце на ярко-голубом небе. Свет ослепил меня, и я прикрыла глаза ладонью.

– Ты проснулась, моя Сибилла? Присядь-ка, дитятко, – сказала моя бабушка Нони. Она стояла рядом со мной с чашкой в руках. Волосы у нее все еще были цвета воронова крыла – крыла упитанного, гладкого ворона. Как и я, она была невысокого роста, стройная, но сильная, как пружинка. Как всегда, на ней было черное вдовье платье и плат. Я считала ее самой мудрой женщиной на земле, ибо она умела вправлять кости и протыкать нарывы, умела по недельной моче определять, беременна ли женщина, умела приготовлять мази и компрессы для ран и ссадин и травяные отвары для лечения лихорадки и кашля. Иногда она даже ворожила, но просила меня никогда никому об этом не рассказывать, ибо простое упоминание о ворожбе сведет на нет все ее действие.

Я провела рукой по лицу и ощутила запах гари.

– Люди, – прошептала я и заплакала. – Люди умерли. Их сожгли.

– Тс-с-с, моя маленькая, – промолвила бабушка и вытащила из моих волос застрявшую соломинку. – Их страдания уже позади. Присядь, Сибилла.

Я поняла, что нахожусь в нашем доме, что отец уже ушел в поле, а мать – на реку, набрать воды и постирать белье. И вспомнила все, что произошло накануне на городской площади. Я поняла, что бабушка думает, будто я говорю об этих несчастных.

Не успела я что-либо сказать, как Нони поднесла чашку к моим губам. Я знала, что она дает мне один из самых горьких отваров, но безропотно открыла рот – ведь я уже столько раз проигрывала эту битву и понимала, что сопротивление бесполезно, – и выпила все до дна, морщась от горечи ивовой коры, которую бабушка обожала использовать для лечения любого недуга. Тем не менее я проглотила все до последней капли. Нони поставила чашку на место, села рядом со мной на солому и положила руку мне на лоб. Почувствовав ее прикосновение, я с облегчением закрыла глаза.

Одно из самых ярких воспоминаний моего детства – это руки бабушки. Они были не мягкими, как у моей матушки, а обветренными, костлявыми, мозолистыми. Но при этом всегда были теплыми, и если я сидела спокойно, то чувствовала особое покалывающее тепло, исходившее от рук Нони. Не раз, особенно по ночам, я смотрела на ее руки – которыми она касалась матушки, когда у той была лихорадка, или меня, когда у меня случался жар, – и я видела, как они светятся внутренним золотым светом, а в воздухе вокруг них дрожит какое-то еле заметное сверкание, блестящая золотая пыль.

Меня это нисколько не удивляло. Я думала, что все так умеют, что у всех бабушек такое же целительное, золотое прикосновение.

Но в то утро я вдруг почувствовала, что Нони убрала руку, и услышала ее вздох. Открыв глаза, я увидела, что она все еще сидит рядом и выражение ее лица – самое мрачное.

– Вчера ты потеряла сознание, – сказала она, – там, на площади, где были костры. Ты упала с телеги и ударилась головой. И все это время ты то спала, то бредила. И в бреду много чего говорила. Ты помнишь, что тебе снилось?

– Мне это не снилось, Нони. Я это видела. Это было на самом деле.

Она кивнула, а потом, оглянувшись для того, чтобы удостовериться, что мы одни, тихо ответила:

– Это был особый способ видения. Иногда его называют внутренним зрением. Это дар от бона дэа, которым владеют немногие. Но моя мать владела им, а до нее – ее мать. И ты тоже владеешь этим даром. Тебе приходилось еще что-либо видеть таким способом?

– Да, – пробормотала я.

Упоминание святой матери заставило меня вспомнить радостную, смеющуюся силу, которая вселилась в статую Мадонны в моем видении.

– Иногда я вижу золотой свет, идущий от твоих рук, когда ты лечишь больных.

– Прикосновение – это мой дар. – Она улыбнулась.

– Ночью я видела сожженных людей – сожженных не там, на площади, а в моем сне.

Улыбка мгновенно сбежала с ее лица.

– Почему их сожгли, дитя?

– Не знаю. Какие-то плохие люди убили их. – И неожиданно для самой себя я добавила: – Они очень плохие люди, Нони. Они хотят, чтобы было больше костров. Они хотят сделать так, что никто больше не будет чувствовать себя в безопасности.

Она помолчала, а потом отвела взгляд и печально вздохнула. Наконец сказала:

– Сибилла, люди боятся того, чего не понимают. Очень немногие наделены зрением или целительным прикосновением, и поэтому остальные боятся нас лишь потому, что мы – другие.

– Как евреев, – произнесла я вслух.

Мне доводилось видеть евреев, купцов и ростовщиков, в смешных рогатых шапках, с желтыми войлочными нашивками на груди. От других детей я слышала, что евреи воруют христианских младенцев, распинают их на крестах и пьют их кровь и что если они не будут пить христианскую кровь, они вернутся в свое естественное обличье, превратятся в чертей с копытами и рогами. Но эти истории казались мне глупыми. У евреев, как и у нас, были дети, и они ничуть не меньше заботились о них, чем мы, и я ни разу не видела, чтобы хоть у одного из них были рога или копыта. Кроме того, когда однажды я поделилась одной из таких историй с мамой, она на меня прикрикнула, а Нони громко рассмеялась: мол, не слышала ничего нелепее.

– Да, – ответила Нони. – Как евреев. Или как прокаженных. Ты, конечно, этого не помнишь, но несколько лет назад в провинции Лангедок разразилась эпидемия. И вот тогда прокаженных обвинили в том, что они отравили колодцы. Скольких прокаженных сожгли тогда! Но этого им было мало. Они заявили, что прокаженные были в заговоре с евреями, и после этого стали охотиться на евреев и убивать их.

Я села и обвила руками колени.

– Может, те люди, которых я видела, были евреями? А может, обладателями тайного зрения?

– Возможно, – печально согласилась Нони, – Не хочу пугать тебя, дитя мое, но очень опасно говорить о дарах бона дэа тем, кто их не понимает. Твоя матушка не понимает, бедная душа, и поэтому боится. Для нас смертельно опасно говорить о таких вещах даже с ней, и уж конечно, со всеми остальными, а особенно со священником.

У меня в горле стоял комок.

– Но тогда я не хочу никакого тайного зрения, Нони. Я не хочу навлечь на тебя опасность.

Обняв ее, я уткнулась лицом ей в плечо. Она обняла меня и погладила по головке.

– Ах, моя Сибилла, прости, что говорю тебе такие тяжелые вещи. Но у тебя нет выбора. Бона дэа выбрала тебя, наделила тебя особым даром, который может помочь многим людям. Ты должна его использовать. Если ты будешь доверять богине, с тобой ничего не случится. Но если ты откажешься от своего дара, то никогда не обретешь счастья.

Тогда я рассказала ей – как могла, своим детским языком, – о том, что видела богиню, и пока бабушка слушала мой рассказ, по ее лицу было видно, что она все больше и больше гордится мной. Я не стала говорить ей об угрожавшей мне опасности, так же как и она в то время не стала рассказывать мне обо всем, что показала ей богиня.

Потом она наклонилась ко мне и прошептала:

– Открою тебе одну тайну. Перед твоим рождением бона дэа явилась ко мне во сне и сказала, что она выбрала тебя для совершенно особой миссии в этом мире. Мы принадлежим к расе – и ты, и я, – к расе тех, кто служит бона дэа. Некоторые из нас наделены особым даром, другие служат расе тем, что охраняют одаренных. Но у тебя совершенно особый дар и особая судьба. – Она помрачнела. – Ты не должна никому рассказывать о своем видении, иначе тебя сочтут сумасшедшей, а еще хуже – еретичкой, и казнят так же, как казнили вчера тех несчастных. Но помни: богиня не случайно показала тебе то, что показала. Ты никогда не должна забывать об этом, ты должна хранить это в сердце и ждать, когда она укажет тебе, что делать…

ЛЕТО, 1348 ГОД

IX

И вот все мое детство я помнила и ждала. Но внутреннее зрение не возвращалось ко мне много лет, до того самого года, который оказался самым ужасным из всех лет, что пережило человечество с самого своего создания.

О «черной смерти» говорили, что это конец света. Но я знала, что это не так. Мир может выдержать болезнь тела, но нам еще предстоит увидеть, сможет ли он пережить болезнь, что пожирает души наших преследователей.

Когда грянула чума, у нее не было имени. Да и какое название сможет точно передать этот ужас? Мы называли ее просто чумой. Слух о начале эпидемии пришел к нам с юга и с востока – сначала из Марселя, куда она пришла в январе на судах, бороздивших Средиземное море. Затем она поползла по берегу Лионского залива и в феврале пришла в Нарбонн. В марте, когда мы узнали, что она двинулась на восток от нас, к Монпелье, все в Тулузе с облегчением вздохнули, решив, что она нас помиловала.

Но в том же месяце смерть поплыла вверх по Роне к Авиньону, местожительству Папы, и люди шептались, что Бог наконец счел необходимым наказать Папу Клемента за разврат и излишества.

В апреле чума обрушилась на соседний Каркассон.

Не думаю, что мы искренно верили доходившим до нас жутким историям о болезни, от которой языки становятся черными, а под кожей образуются опухоли размером с яблоко, о прибитых к берегу кораблях с мертвыми гребцами на веслах, о монастырях в Марселе и Каркассоне, где не уцелела ни одна живая душа, о целых вымерших селеньях. Нам нравилось пересказывать друг другу эти страшные сказки, но мы никогда не принимали их близко к сердцу: они оставались для нас своего рода развлечением, как сказки о привидениях. Такие несчастья могут случаться с чужестранцами, но только не с нами. Только не с нами…

Здоровье делало нас самонадеянными, и мы не предприняли ничего для того, чтобы защитить себя, и не попытались убежать от надвигающейся напасти. Бог смеялся над нами. После окончания сева мы все весело плясали вокруг майского дерева. Мир расцвел щедрым обещанием лета, и нас просто распирало от самодовольства: мы знали, что у нас будет еда, тогда как жителей Нарбонна и Каркассона ждет голод, потому что у них не осталось достаточно людей, чтобы снять урожай.

В свое тринадцатое лето я была уже почти женщиной, и уже несколько лет Нони тайно обучала меня магии и ворожбе, когда мы с ней оставались наедине, что случалось редко, потому что моя матушка, похоже, подозревала, что между нами происходит. По этой причине мама часто брала меня с собой на мессу в деревенскую церковь, и к лету я была уже обручена с богатым крестьянином и добрым христианином Жерменом, тридцатилетним вдовцом, оставшимся после смерти жены с дочерьми, последняя из которых была старше меня. Обручение опечалило меня, и не потому, что Жермен мне не нравился, ибо он был со мной весьма мил, а потому, что я не хотела покидать Нони и прекращать уроки магии. И мне не очень хотелось расставаться с легкой жизнью и брать на себя заботу о шести девочках. Но поскольку я была к тому времени уже опытной и уважаемой повитухой, мои заработки и способности, составляя мое приданое, делали партию со мной вполне выгодной.

Поэтому тем летом мысли мои были сосредоточены на предстоящем браке, а никак не на чуме – до тех пор, пока Нони не слегла в лихорадке. Мы были в ужасе: неужели чума докатилась наконец до Тулузы?

Два дня мы с матерью поили ее отваром ивовой коры и прикладывали охлаждающие компрессы. Я была вне себя от горя и думала, что она умирает. На следующее утро после того, как заболела Нони, я увидела у нашего очага зловещий знак: мертвого кота с зажатой в лапах крысой – последней крысой, которую довелось ему сцапать.

Наш ужас несколько спал, когда Нони наконец вышла из забытья. На третий день она уже была в состоянии сидеть и немного поела, а потом улучила момент и, сжав мою руку, произнесла успокаивающе:

– Бона дэа показала мне: мое время еще не пришло.

Мы были вне себя от радости. Ее болезнь не имела ничего общего с тем, что творилось в Марселе и Нарбонне, а если и имела, то это означало, что слухи были слишком преувеличены.

На четвертый день бабушкиной болезни, когда она уже могла вставать, к нам в дверь постучал неожиданный гость. Это была кухарка, девица чуть старше меня, румяная и пухленькая, в замызганном белом фартуке и темной юбке, с рукавами, запачканными мукой.

То ли она работала в поместье сеньора, то ли явилась из города. По ее виду и голосу было видно, что она сильно переживала, несколько русых прядок выбивались из-под белого платка.

– Повитуха! – задыхаясь, крикнула она моей матери, поспешившей на стук к двери, верхняя половина которой была открыта для того, чтобы свежий утренний воздух входил в дом. – Это вы – повитуха? Вам нужно пойти со мной. Моей госпоже плохо, а я не могу найти лекаря!

Матушка оглянулась на Нони, сидевшую на постели, а потом посмотрела на меня – я сидела на табурете рядом с ней. Молодая женщина повернула голову и с недоверием посмотрела на нас. Я увидела, что в ее глазах промелькнул ужас.

– Это просто малярия, – твердо сказала мама. – И сейчас ей уже лучше. Она – повитуха. Как и моя дочь, которая пойдет с вами.

Кухарка критически окинула меня взглядом. Видя на ее лице нерешительность, Нони сказала слабым голосом:

– Моя внучка так же хорошо владеет этим ремеслом, как и я. Я учила ее шесть лет.

– А я тоже пойду с вами и буду ей помогать, – добавила мать.

Она действительно часто помогала нам с Нони, а теперь сказала это, чтобы развеять все опасения в сердце пришедшей к нам женщины.

Когда мама произнесла это, Нони наклонилась ко мне и прошептала мне на ухо:

– Будь осторожна и не скажи и не сделай ничего такого, что может возбудить у твоей матушки подозрение.

Она знала, что я часто пользовалась внутренним зрением, когда помогала роженицам.

Я кивнула, заметив, что мама кинула на нас острый взгляд. Мне показалось, что она поняла, что сказала мне Нони.

– Тогда пойдемте скорее! – вскричала кухарка, стискивая свои пухлые, мягкие руки.

Я подхватила бабушкину сумку с травами и инструментами и поспешила к двери.

За дверью стояла добротная повозка, запряженная лоснящейся, ухоженной лошадью. В повозке сидело пятеро детей. Все они плакали. Мы не стали спрашивать, чьи это дети, но они явно были не кухаркины: на девочках – парчовые платья с меховой каймой, а на мальчиках – шелковые вышитые туники.

Мы с мамой стали их обнимать и утешать.

– Дети, почему вы плачете? – ласково спросила я их. – Это из-за того, что случилось с вашей матушкой? Не беспокойтесь, мы о ней позаботимся, и скоро у вас будет сестричка или братик.

Но они вырвались из наших объятий, прижались друг к другу и не говорили ничего. Мы миновали деревенскую площадь и в полном молчании поехали через поля, мимо поместья сеньора, в обнесенный высокой стеной город.

Путешествие в город и обратно обычно занимало у нас целый день. Несколько раз в году мы ходили туда на ярмарку. Едва мы проезжали ворота, как мир вокруг словно оживал, наполняясь людьми самого разного происхождения и самой разной наружности. В деревне мы видели только простолюдинов, ничем не отличавшихся от нас самих, а здесь были и нищие батраки в лохмотьях, и благородные господа верхом на лошадях, разодетые в яркие шелка и шляпы, украшенные перьями, и купцы самого разного уровня богатства. Мы проехали центр города, миновав кузницу, мельницу, пекарню, таверну и гостиницу. Наконец мы свернули на улицу золотых дел мастеров – улицу ювелиров. Все дома здесь были похожи один на другой: четырехэтажные здания с деревянными опорами и балками, от старости наваливающиеся друг на друга, покрашенные в голубой или красный цвет, а то и просто побеленные.

Нижние этажи были заняты лавками, витрины которых выходили прямо на улицу, обычно запруженную народом, так что их владельцам приходилось постоянно следить, не стянули бы чего. Над витринами висели ярко раскрашенные вывески: подсвечник означал лавку серебряных дел мастера, три золотые пилюли – аптеку, белая рука с красными полосками – цирюльню, а вставший на дыбы единорог – золотых дел мастера.

Мы остановились перед лавкой золотых дел мастера. Кухарка слезка с повозки, привязала лошадь и, оставив хныкающих детей в повозке, помогла нам слезть и повела в дом. Сама лавка была заперта, и ставни закрыты. Это показалось мне странным, но я не встревожилась, потому что была поглощена мыслями о том, что мы как можно скорее должны оказать помощь.

Кухарка провела нас по узкой лестнице в столовую, которой темный очаг и окна, затянутые промасленным желтым пергаментом, придавали мрачный вид. Несмотря на это, комната показалась мне восхитительно чистой, потому что у очага был дымоход, благодаря чему стены оставались чистыми от копоти. И это было чудесно, потому что на стенах висели красивые гобелены, в том числе один с изображением единорога, бывшего символом ювелиров. В белой гриве единорога здесь светились нити из чистого золота. В этом доме явно жила только одна семья, хотя было так тихо, что казалось, в доме вообще никого нет.

В другом конце столовой, где стоял в разобранном виде большой стол, а на нем – пара вычурных серебряных подсвечников, находилась другая лестница, которая вела на третий этаж. Молодая кухарка остановилась и показала наверх:

– Госпожа наверху, в своей комнате. Я повернулась к ней.

– Нам нужно чистое белье и вода. Где мы можем это взять?

– Я принесу, – с неожиданной готовностью отозвалась кухарка и исчезла в дверях, ведущих в просторную кухню.

У меня в ушах до сих пор стоит стук матушкиных и моих собственных сабо по деревянным ступенькам крутой лестницы. Помню недоумение в голосе мамы, которая спросила:

– Но где же другие слуги?

Мне тоже стало не по себе, когда я сообразила, что время-то предобеденное, а значит, слуги должны быть заняты приготовлениями к обеду, однако очаг не горел и из кухни не доносилось ни звуков, ни запахов. Если те пятеро ребятишек были детьми ювелира и его супруги, то они наверняка были сейчас голодны. Почему же их оставили на улице?

Несмотря на недоумение, я чувствовала, что должна подняться наверх. Матушка продолжала следовать за мной.

На верхней площадке лестницы мы увидели дверь в хозяйскую спальню. Она была отперта, но ставни – закрыты и комната была погружена во тьму. Какое-то мгновение глаза мои привыкали к тусклому свету, единственным источником которого была открытая дверь. У ближней ко входу стены стояли два больших шкафа для платья и комод, над которым висело большое зеркало. В зеркале я увидела себя – печальную и смуглую, и матушку, красивую, но бледную, с лицом почти таким же белым, как ее плат и покрывало, накинутые поверх золотисто-рыжих кос, уложенных вокруг головы. Комод был открыт и пуст, причем явно обчищен: лишь одна разорванная нитка жемчуга свешивалась через край выдвинутого ящика. Несколько жемчужин лежали россыпью на полу. В углу комнаты стояло деревянное родильное кресло, в чем не было ничего необыкновенного, однако я сильно встревожилась, потому что оно было пусто.

Роскошная кровать с резными спинками и парчовым балдахином на четырех подпорках стояла у дальней стены. Оттуда доносились страдальческие звуки – не громкие, ничем не стесненные крики роженицы, а слабые, еле слышные стоны умирающей.

«Мы опоздали, – подумала я. – Она уже родила и теперь умирает от потери крови».

Я двинулась к женщине, но внезапно остановилась. Должно быть, почувствовала что-то в воздухе – слабый, но совершенно отчетливый тошнотворный запах, который никогда не встречался мне до этого страшного времени и ни разу не встречался мне с тех пор.

Чем бы ни был вызван этот запах, матушка тоже его почувствовала. В ту же секунду, когда я остановилась, она схватила меня и оттащила назад. Я помню этот момент с ужасной отчетливостью: мы долго стояли на пороге смерти, не зная, идти ли нам вперед или назад.

Потом, отринув страх, я оставила маму на пороге и пошла через комнату к окнам, чтобы открыть ставни. Поток света проник в комнату и осветил женщину, лежавшую на кровати.

К своим тринадцати годам я уже повидала много чего, и крики рожениц и вид крови нисколько не смущали меня. Я слышала, как женщины поносят своих мужей такими словами, какие вогнали бы в краску самого дьявола, и видела, как умирают в родах и мать, и дитя. Все это я умела сносить стоически, но вид женщины на кровати поразил меня до глубины души.

Она лежала тихо – слишком тихо, – не считая тех моментов, когда приходили схватки, вскидывавшие вверх ее большой, вздутый живот. Когда же они проходили, женщина замирала, как тряпичная кукла. Смятая куча одеял валялась у нее в ногах, а посередине кровати виднелось большое мокрое пятно. Это означало, что воды отошли прямо в постели, а ведь большинство беременных старались во что бы то ни стало этого избежать. Еще более странным было то, что никто из слуг не позаботился о том, чтобы воды не промочили перину.

Вглядевшись, мы поняли, что открывшееся нам зрелище еще более странное, чем показалось сначала. Дело в том, что женщина была полностью обнаженной. Это означало, что слуги вообще не одели ее нынешним утром. Ее голые раскинутые ноги были покрыты от бедер до ступней черными пятнами или синяками, и даже ногти на ногах были черными. Поначалу я испытала приступ гнева, подумав, что, наверное, это муж зверски избил ее, хотя ей скоро было рожать. Но когда я приблизилась к кровати и увидела ее лицо, у меня чуть колени не подогнулись от страха. Глаза ее были широко открыты, но явно ничего не видели; они были затянуты тусклой пленкой, как у умирающих. Когда-то она, возможно, была красавицей, но теперь вид у нее был самый жуткий, ибо лицо было покрыто теми же фиолетово-черными пятнами. Рот был открыт, и между окровавленных зубов виднелся темный, вздутый язык. Матушка подошла наконец ко мне и зажала нос и рот рукой, не в силах перенести запах. Мне показалось, что она сейчас упадет в обморок, и я хотела уже подхватить ее, но она справилась с собой и протянула руку к женщине:

– Мадам…

– Матушка, – мягко остановила я ее. – Она на пороге смерти и не слышит вас.

Раздался стон, потом резкий выдох, и женщина судорожно изогнула спину. Почти показалось окровавленное темечко ребенка. Над ним, на черновато-лиловом, покрытом пятнами животе я увидела большие нарывы, из которых сочился желтовато-зеленый гной.

Обычно я клала руку на живот женщины и с помощью внутреннего зрения определяла положение и самочувствие ребенка, но на этот раз страх так захлестнул меня, что я не была способна ни на что.

Мое смятение усилилось, когда я услышала изумленный вскрик матери и, проследив за взглядом ее широко раскрытых глаз, увидела на полу завернутый в саван труп – судя по размеру, мужской. Очевидно, он пролежал тут всего несколько часов, так как еще не начал разлагаться.

– Мари-Сибилль, – произнесла вдруг матушка таким властным голосом, какого я прежде от нее не слышала, – в Тулузу пришла чума. Попроси кухарку отвезти тебя домой и ни с кем не разговаривай по дороге.

– Я не могу их оставить, – сказала я, указав подбородком на мать и дитя.

– Я сама останусь, – тут же возразила мама, с отчаянной храбростью сделала несколько шагов вперед и встала рядом со мной у кровати.

Я никогда не забуду этого волнующего мгновения, хотя тогда и сердилась на маму: несмотря на все свои страхи, она так сильно любила меня, что хотела умереть вместо своей единственной дочери.

– Если уж вы остаетесь, то разыщите кухарку, – велела я. – Справьтесь у нее насчет чистого белья и воды.

В обычное время матушка надрала бы мне уши за непослушание и попытку ей приказывать, но в этот миг я была опытной повитухой, а она – нет. Она сжала губы и вышла из комнаты.

Я слышала ее шаги на лестнице, а потом на втором этаже. Но кроме ее шагов, других не было слышно. Я поняла, что мы никогда больше не увидим ни кухарку, ни детей, ни повозку.

Когда матушка вернулась с бельем и водой, женщина на постели извивалась в яростных корчах. Поначалу я подумала, что это потуги и дитя вот-вот родится, но потом ее судороги стали неестественными для роженицы. Она напряглась, потом резко дернулась, словно пыталась выброситься из постели, движением, похожим на движение пойманной рыбы, пытающейся добраться до воды. Матушка схватила ее за руки, чтобы она не упала и не поранилась. Женщина тут же зарычала, а потом с такой силой стиснула зубы, что, конечно же, прикусила свой вздутый черный язык. Я испугалась, что она вообще откусила его. Тонкая струйка темной жидкости потекла по ее подбородку.

А потом ее движения вдруг сразу прекратились и тело упало на перину. Тусклые, затуманенные глаза уставились в какую-то точку, словно далеко за потолком она увидела что-то ужасное.

Я тут же вытащила из сумки маленький нож с белой ручкой, который обычно использовала для перерезания пуповины. Но теперь я знала, что не смогу никакими усилиями вытащить ребенка из матки: самая широкая часть его головы еще не прошла. Когда я начала делать разрез, у матушки посерело лицо и над губой показались бисеринки пота, но она не пошевелилась.

Из разреза, сделанного мной во вздутом животе женщины, хлынула кровь. Я была знакома с запахом крови и родов и знала, как отвратительно пахнут человеческие внутренности. Но, разрезав живот мертвой жены ювелира, я почувствовала такой мерзкий запах, какого мне никогда прежде вдыхать не доводилось.

Я резала осторожно, медленно, пальцами свободной руки приподнимая почерневшую от чумы кожу вместе со слоем окровавленного желтого жира, и наконец добралась до ребенка внутри. Сначала мы увидели его крошечные ягодички, блестящие от темной крови и бледно-желтой творожистой смазки, а потом и его маленькую спинку. Морщась от мягкого, скользкого ощущения крови и матки, я просунула руки ему под животик, в то время как матушка раздвигала в сторону кожу. Головка ребенка застряла в родовых путях, и мне пришлось потянуть его, чтобы освободить. Это потребовало большого усилия. Затем я потянула его вверх. Ребенок вышел наружу с громким хлюпом и чуть не выскользнул из моих рук. Несмотря на страшную обстановку вокруг, я радостно улыбнулась: ведь рождение ребенка способно развеять самую тяжелую печаль – и передала мальчика маме, которая завернула его в тряпицу и начала вытирать.

Но чувство радости быстро прошло, когда мы увидели, что малыш не шевелится и, несмотря на неоднократные шлепки, не делает ни единой попытки вздохнуть. Он лежал у меня в руках недвижно, как дохлый котенок.

Матушка завернула несчастного в кухонное полотенце и положила его между грудей его мертвой матери. Потом я накрыла окровавленный труп женщины одеялами и подняла свою сумку. Мы пошли вниз.

В доме не осталось ни одной живой души. Кухарка явно сбежала, причем на повозке. Я испытывала сильный гнев на нее за то, что она покинула свою хозяйку и еще не рожденное дитя, а также за то, что привезла нас в охваченный чумой дом. При этом я понимала, что она, вероятно, была доброй женщиной, а столь дурной поступок был продиктован страхом. По крайней мере, она позаботилась о хозяйских детях и доставила к умирающей хозяйке повитух, полагая, что те позаботятся о новорожденном. Возможно, она даже надеялась на то, что у знахарки найдутся травы, которые смогут спасти ее хозяйку.

Мы с матушкой направились в аптеку, находившуюся в соседнем доме, и сказали открывшей нам дверь жене аптекаря, что в дом ее соседей пришла чума, и попросили ее позвать священника, поскольку мы были почти уверены в том, что и женщина, и дитя умерли, не получив отпущения грехов, позволивших бы им попасть на небеса. К нашему великому сожалению, женщина просто захлопнула перед нами дверь.

Нам пришлось бы весь обратный путь проделать пешком, если бы не вмешалась богиня. Матушка встретила одного из слуг, работавших в поместье сеньора, который признал в нас жену и дочь Пьера де Кавакюля и разрешил нам сесть сзади на его телегу, в которой он вез продукты для поместья. Путь в несколько миль от господского замка до нашей деревни мы проделали пешком. К тому времени, как мы пришли домой, солнце уже село, а папа заканчивал свой скромный ужин, приготовленный Нони, которая казалась полностью здоровой.

Матушка поведала им страшную историю о жутких родах и чуме, о черной коже и гноящихся волдырях. Отец выслушал ее с мрачным видом и сказал, что один из крестьян, работавших на землях сеньора, сообщил, что заболел сам господин, недавно посетивший авиньонских прелатов. Теперь все боялись, что чума пришла и в поместье, а это означало, что скоро она доберется и до нашей деревни.

Нони не проронила ни слова. Но когда мы покончили с ужином и отправились спать, она зажгла масляную лампу и сшила четыре маленьких полотняных мешочка, которые набила смесью разных трав и снабдила шнурками, с помощью которых мешочки можно было бы носить на шее как амулеты. Я лежала рядом с мамой и сквозь дремоту из-под полуприкрытых ресниц наблюдала, как ворожит бабушка.

Когда ровное посапывание матушки и храп отца убедили ее в том, что они заснули, она подошла к открытому окну и высунула мешочки с травами наружу, словно предлагая их луне. Она молчала, держа мешочки-амулеты на вытянутых руках, и вдруг я увидела, что ее руки начали светиться целительным золотистым светом, который с каждой секундой становился все ярче и ярче.

Потом она начала бормотать молитву на своем родном языке. В то время я знала лишь несколько слов по-итальянски, поэтому не могу в точности воспроизвести ее речь, но там была фраза, которую я знала хорошо: «Бона дэа, Диана, бона дэа…»

Она шептала это имя так же ласково, как любовник произносит имя возлюбленной, и в ее устах оно звучало так красиво, как никакой другой звук на свете. С каждым ее словом тучи все больше рассеивались, лунный свет все больше заливал и комнату, и мешочки с травами. Она медленно пела: «Диана… Диана…» – и с этими словами золотистое свечение словно стекало с рук Нони и проникало в мешочки, смешиваясь с лунным светом, пока наконец каждый амулет не приобрел собственное золотистое свечение. От этой красоты я даже ахнула. Думаю, Нони услышала меня, потому что с понимающим видом улыбнулась луне. Потом она разбудила меня, матушку и отца и быстро надела на нас, полусонных, эти амулеты.

– Лекарство, – сказала она. – Защита от чумы.

Но я знала, что это нечто гораздо большее. Даже матушка приняла амулет с радостью. Очевидно, жутких впечатлений этого дня было достаточно для того, чтобы усыпить ее подозрительность.

В темноте я видела, как амулет светится золотистым светом между моих девичьих грудей. В ту ночь я спала спокойно, чувствуя себя защищенной, чувствуя себя в полной безопасности, которую давало мне теплое сияние любви Нони и любви Дианы.

Через несколько дней отец был вызван в поместье для работы на землях сеньора, потому что те люди, что обычно обрабатывали господские земли, все заболели. Отец сердито заворчал, потому что его собственное поле требовало ухода, но он был должен сеньору несколько дней работы и не мог отказаться. Поэтому он оставил свое поле и отправился в поместье вместе с интендантом, который приходил за ним.

В тот же день к нам в дверь кто-то постучал. Матушка в это время ушла за водой, я вычищала очаг, а бабушка сушила недавно собранные ею в ожидании вспышки чумы травы. Услышав стук, я отставила в сторону веник и поспешила к двери, верхняя часть которой была открыта.

За дверью стоял коренастый мужчина средних лет, богато одетый в короткую вышитую рубаху с широкими рукавами, желтые панталоны, красные бархатные туфли и желтую шляпу с плюмажем. Но лицо его не слишком сочеталось с элегантной одеждой: оно было широкое, с мясистыми носом и губами и маленькими, глубоко посаженными глазами. За его спиной, привязанный к цветущему кусту сирени, стоял, тяжело дыша, красивый вороной конь.

По морщинам на лбу мужчины и по тому, как он нетерпеливо переступал с ноги на ногу, было видно, что он крайне встревожен.

– Знахарка! – почти закричал он, не высокомерно, а с неподдельным отчаянием в голосе. – Здесь живет знахарка?

– Да, монсеньор, – сказала я, изобразив нечто вроде реверанса, и открыла щеколду, собираясь впустить его внутрь.

Но тут бабушка подскочила ко мне и с невиданной силой схватила меня за плечо.

– Нет, – прошептала она мне на ухо. – Я поговорю с ним снаружи. Оставайся здесь.

Я послушалась, а Нони вышла за порог.

– Я та, кого вы ищете, – произнесла она тоном, в котором слышались и любезность, и подозрительность. – Чем могу служить вам, монсеньор?

Лицо мужчины исказилось. Он поднес огромные бледные руки к глазам и заплакал. У меня по спине пробежал холодок: я поняла, почему он пришел и почему бабушка отказалась принять его в доме. Во все глаза я глядела на Нони, и мне казалось, что я вижу, даже при свете белого дня, мягкое золотистое свечение, исходящее от сердца Нони, оттуда, где висел у нее под одеждой ее амулет.

Сотрясаясь в рыданиях, мужчина не мог произнести ни слова. Тогда бабушка мягко спросила:

– Из Марселя пришла чума, да? Почернела кожа? Появились гнойные нарывы?

Он кивнул и с трудом произнес несколько слов, перемежавшихся стонами и рыданиями. Он был богатым адвокатом, его жена и трое детей заболели, а слуги либо заболели, либо разбежались.

– Но почему вы не обратились к лекарю? – спросила Нони.

В Тулузе было шесть лекарей, один из которых обладал исключительным правом обслуживать сеньора и его семью, а пятеро остальных предлагали свои услуги богатым гражданам города. То, что этот адвокат обратился за помощью к деревенской повитухе, не могло быть ничем иным, кроме как жестом крайнего отчаяния.

– Те из врачей, кто не бежал или не заболел сам, заняты с другими больными. Прошу вас… Я богат! Я заплачу вам. Заплачу столько, сколько хотите…

Секунду бабушка обдумывала эти слова, хотя ее решимость не была поколеблена.

– Я дам вам лекарства. Но пойти с вами в город я не могу.

– Да, да! Хорошо! – согласился этот человек. – Только скорее! Боюсь, они умрут прежде, чем я успею вернуться.

– Подождите здесь, – приказала Нони.

Она вернулась в дом и собрала для него трав. Я стояла у дверей и молча, с тревогой наблюдала за ней. Она дала ему траву, отвар которой помогал от лихорадки, а также желтый, пахнущий серой порошок для лечения гнойных нарывов. Все это она положила в маленькие полотняные мешочки, вернулась к мужчине и объяснила, как использовать эти травы.

Он выслушал ее с жадным нетерпением, а потом сказал:

– Но, мадам, нет ли у вас еще каких-нибудь волшебных, магических средств? Мне надо спасти свою семью!

Услышав это, Нони отпрянула, словно ее оскорбили, и положила руку на сердце, на то место, где был спрятан амулет:

– Сеньор, я добрая христианка. Единственная магия, которой я владею, это знание лекарственных трав, которые по своей великой милости открыл для нас Господь!

Человек снова заплакал:

– Я тоже добрый христианин, но Господь по своей великой милости допустил, чтобы вся моя семья была поражена чумой. Умоляю вас, мадам! Моя жена, мои дети умирают! Сжальтесь же над нами!

И снова спрятал лицо в своих больших ладонях.

Бабушка вздохнула. Чувствуя себя неловко, оттого что такой богатый человек обращается к ней «мадам», она вернулась в дом. Стоя к мужчине спиной, она положила несколько трав в мешочек, связала его шнурком, положила на него руки и неслышно прошептала слова молитвы. Мешочек засветился слабым светом, однако совсем непохожим на сияние тех амулетов, что она сделала для нашей семьи. Потом она вернулась к тому человеку и отдала этот мешочек ему.

– Носите это на шее не снимая, – велела она ему. – Прикасайтесь к нему почаще, а прикасаясь, думайте о жене и детях как о здоровых.

– Да благословят вас Господь и Пресвятая Матерь Божья! – воскликнул мужчина и взамен вручил ей золотую монету. И Нони, и я смотрели на нее, как завороженные. Нам никогда прежде не платили золотом.

– Я не могу это взять. – Нони протянула ему монету. – За амулет вы мне не должны ничего, только за лекарственные травы. А это в три раза больше, чем плата лекаря!..

Но мужчина уже вскочил на своего прекрасного коня и галопом поскакал прочь.

В этот самый момент на пороге появилась матушка с коромыслом через плечо. Она недоуменно нахмурилась, взглянув вслед удаляющемуся всаднику, а потом перевела взгляд на Нони, которая любовалась золотой монетой, держа ее указательным и большим пальцами.

– Чума все больше свирепствует в городе, теперь уже и лекари умирают, – объяснила бабушка матушке, которая уже входила в дом.

Нони последовала за ней, и я подошла поближе и наклонилась, чтобы лучше рассмотреть монету. Позднее мы узнали, что это был настоящий золотой ливр – красивая, блестящая вещь. Нони сунула монету в рот, сильно сжала зубами и удовлетворенно улыбнулась. Мы стали богатыми.

Но наша радость, купленная чужим горем, была тут же омрачена. За нашими спинами послышался глухой звук удара, скрип дерева, плеск воды. Оглянувшись, мы увидели, что мама сидит на покрытом соломой земляном полу, ее платье мокро, а ведро перевернуто и лежит между ее колен.

Она поднесла руку к лицу и, рассеянно взглянув на нас, произнесла:

– Я пролила воду.

– Ты не ушиблась, Катрин? – спросила Нони, когда мы с ней подхватили маму под руки и помогли ей встать.

Сквозь мокрый рукав я почувствовала, какая горячая у матери рука.

– Я пролила воду, – повторила она, с каким-то отчаянием переводя взгляд с моего лица на лицо Нони, словно хотела сказать нам что-то очень важное, но не могла найти слов.

– Ничего, ничего, – успокаивала я ее, когда мы помогли ей лечь в постель. – Я возьму ведро и принесу еще.

– Сегодня холодно? – спросила матушка, и мы заметили, что ее колотит дрожь.

Стянув с нее мокрое платье, мы увидели, что слабый огонек, который шел от амулета, лежавшего между ее грудями, внезапно вспыхнул ярким пламенем, а затем погас.

Остаток дня матушка провела в постели. У нее были озноб и жар.

– Я умираю? – спрашивала она в те редкие моменты, когда приходила в себя. – Это чума?

– Нет, нет, – заверяли мы ее. – Кожа не почернела, и вонючих нарывов нет.

Это та же малярия, которой недавно переболела Нони, а значит, матушка скоро поправится.

То же самое мы сказали и отцу, когда, усталый и обессиленный, он вернулся домой почти ночью. Тем не менее он очень встревожился и попытался собственноручно покормить ее супом, однако лихорадка задела и желудок и матушка не могла есть.

Лишь на мгновение отец повеселел, когда мы показали ему великолепный золотой ливр. За ужином он рассказал нам о несчастье, обрушившемся на замок сеньора.

– Чума бродит уже среди простого народа, – сказал он, печально глядя в ячменную кашу, которую приготовила Нони. – Говорят, сенешалю осталось жить не больше одного дня. Его обязанности теперь переходят к интенданту, невежественному тупице, который понятия не имеет, чего требуют поля и как управляться с работниками. Я своими глазами видел одного человека, нанятого в соседней деревне, который потерял сознание прямо в поле. На шее у него был огромный красный пузырь.

Нони тут же сощурила глаза. Она стояла рядом с ним с большой ложкой в руке, готовая положить ему добавки; она никогда не садилась есть, пока сын не насытится. Я же сидела напротив папы и слушала его с нарастающим ужасом. Мне хотелось ему сказать, чтобы он не возвращался в поместье, не работал больше на землях сеньора, и по страху в глазах Нони я видела, что она хочет сказать то же самое. Но для крестьянина отказ от работы на господских полях равнялся преступлению, грозившему повешением; поэтому мы обе придержали языки.

И все же Нони набралась храбрости.

– Пьетро, там, у очага, чистая, мягкая солома. Ляг сегодня там, – сказала она. И когда отец взглянул на нее и в его глазах мелькнул страх, она сказала как раз с тем волнением в голосе, которое могло убедить отца: – Нет, нет, не потому, что я думаю, будто Катрин заразилась марсельской чумой. Просто если ты ляжешь рядом с ней и подхватишь малярию, ты ослабнешь и не сможешь сопротивляться заразе, что бродит по поместью.

Но отец отказался, заявив, что не оставит Катрин одну и что, возможно, тепло его тела согреет ее. Я лее легла спать у очага, рядом с Нони, которая то и дело вставала, чтобы ухаживать за матушкой. Посидев с ней часок, она возвращалась ко мне, занявшей уже к тому времени ее место, и ложилась рядом, чтобы немного подремать.

Перед рассветом я крепко заснула, но меня разбудили резкие, но при этом слабые крики. Вскочив с постели, я увидела, что матушка мечется на постели и бессознательно бьет отца по лицу, в то время как он пытается удержать ее от падения на пол. Бабушка, стоя у кровати, как могла, помогала ему.

Я с ужасом увидела, что матушка в беспамятстве с такой силой рванула шнурок, на котором висел амулет на ее шее, что тот порвался, и тогда она швырнула мешочек на пол.

Нони подняла его, но взгляд ее, брошенный на невестку, был тяжелым – словно она гневалась за то, что та сделала. Но я заверила себя, что, наверное, ошиблась. Отец, с почерневшим от горя лицом, снял амулет с себя и надел на матушку, теперь уже лежавшую спокойно. Потом он подошел ко мне и тяжело опустился на солому. Я зарылась лицом в его густую черную бороду, и мы оба заплакали.

На второй день болезни матушки из города пришла жена кузнеца. Нони приняла ее за порогом, дала ей трав и отправила восвояси, так же как она поступила с адвокатом. А потом один за другим стали приходить крестьяне из нашей деревни. Всем им Нони давала травы, пока их не осталось так мало, что едва могло хватить на нашу семью. В конце концов она закрыла дверь, оставив в верхней ее части лишь узкую щель для выхода дыма, и из-за двери кричала несчастным посетителям, где они могут сами набрать трав и как их использовать.

Однажды, в перерыве между посещениями, пока Нони возилась у очага, я решила искупать матушку, чтобы снять жар. Шея у нее была слегка вздута, но я не обратила на это особого внимания, так как это часто случается во время лихорадки. Но когда я распустила завязки на ее рубахе и хотела протереть под мышкой, то увидела там волдырь: твердое вздутие величиной с яйцо, красного цвета. Кожа вокруг него приобрела пурпурно-черный оттенок, цвет старой крови.

Я разбудила Нони и сообщила ей, что у матушки чума. Мы приготовили мазь и смазали ею волдырь под мышкой. Но потом мы обнаружили еще два волдыря в паху, и они тоже были окружены чем-то черным, проступавшим на коже. Теперь я не могла думать ни о чем, кроме как о бедной беременной женщине, которая умерла.

Под вечер, но еще засветло, из поместья вернулся отец. Увидев его, я очень удивилась. На то были две причины: во-первых, он никогда не уходил с поля до наступления темноты, а во-вторых, потому что он вернулся пешком, а ведь интендант обычно снабжал тех крестьян, что трудились на полях сеньора, повозкой.

Я сидела у матушкиной постели. Когда дверь с глухим стуком распахнулась, я обернулась. На пороге стоял отец. Некоторое время он в нерешительности застыл у входа и мял в руках свою крестьянскую шапку. Никогда не забуду, как он выглядел: красивый мужчина, могучий, широкоплечий, с иссиня-черной бородой. Он был настолько смугл, насколько матушка светлокожа.

Услышав, что он вернулся, Нони кинулась готовить ужин, который еще не был даже поставлен на очаг из-за бесконечных посетителей, да и потому, что еще было очень рано.

– Папа! – воскликнула я. – Почему ты вернулся так рано?

Поднявшись и обойдя кровать, я направилась к нему.

Он не ответил, но по-прежнему мялся у дверей, крутя шапку в больших мозолистых руках. Я сразу поняла, что что-то не так: у него были глаза растерянного, испуганного мальчика. Нони тоже это почувствовала: не разгибая спины, она оглянулась на него от очага.

Несмотря на свое смущение, папа посмотрел сначала на матушку, а потом на меня и тут же быстро зажмурился, как от боли.

– Катрин… – прошептал он, и я поняла, что он каким-то образом узнал, что в наш дом пришла чума.

Мне тут же захотелось утешить его, как будто он был ребенком, а я – родителем.

Наконец он скинул сабо и вошел (в таком отрешенном состоянии даже забыв закрыть за собой дверь), и при свете очага мы увидели на его полотняной рубахе темные пятна. Рассмотрев их получше, я в тревоге вскричала:

– Папа!

Потому что это были темные, красно-коричневые пятна цвета высохшей крови.

Он взглянул на них, словно слегка удивленный увиденным, а потом сказал, еле ворочая языком:

– Кроме меня, никто не пошел работать на господское поле. Только один крестьянин, Жак ля Кампань. Мы работали рядом. Его начало рвать кровью, и он умер рядом со мной. Я пытался позвать хоть кого-нибудь, кто мог бы помочь, но все куда-то исчезли, за исключением священника, который пришел исповедать мать сеньора.

– Она умерла? – в ужасе спросила я. Странное выражение пробежало по лицу отца, как будто он прислушивался к кому-то невидимому.

– Я очень устал, – неожиданно сказал он. Пошел к кровати и лег рядом с женой. И больше уже не встал.

Несмотря на то что с тех пор прошло много лет, память о страданиях моих родителей не потускнела со временем, и боль, как и прежде, свежа.

Отец впал в глубокое забытье, и, хотя я отдала ему свой светящийся амулет, как он прежде отдал свой матушке, он так и не выздоровел. Хотя его болезнь тоже началась с лихорадки, она приняла иное течение, чем у матушки. Волдырей ни под мышками, ни в паху не появилось. Болезнь захватила легкие, поэтому он исходил мерзкой кровавой мокротой. Через два дня он умер.

К тому времени матушка представляла собой самое жалкое зрелище. Ее бледная кожа была испещрена черными пятнами и жуткими волдырями, сочившимися гноем и кровью. Такой ужасной была эта болезнь, что еще живые люди пахли как разлагающиеся трупы.

В тот час, когда отец умер, матушка выкрикнула его имя и тут же затихла. Мы с Нони были уверены, что она вскоре последует за своим мужем.

Я чуть не обезумела от горя. Видя, что отец умирает, я побежала в деревню, чтобы найти священника, который мог бы отпустить ему грехи. Была середина дня, но деревня словно вымерла – в поле не было ни души, и не было видно ни одной женщины, которая несла бы воду из колодца, хотя скотины кругом было много. Оставшиеся без присмотра коровы бродили по нежным молодым посевам и ели все, что им вздумается, как и козы, жалобно заблеявшие при моем приближении в надежде, что я смогу их подоить.

Священника не оказалось ни в церкви, ни в домике, где он жил. Но на кладбище у церкви я увидела могильщика, копавшего очередную могилу. Я справилась у него о священнике.

– Уже помер или еще помирает, – ответил могильщик. – А может, пошел к кому, отпускает мертвым грехи. Скоро и его хоронить буду.

Его лицо и одежда были черны от грязи и пота, накопившихся за много дней. Струившиеся по моим щекам слезы нисколько не тронули его, и он говорил со мной равнодушным тоном человека бесконечно уставшего и повидавшего слишком много мертвецов. Рядом с ним было множество совсем свежих могильных холмов и три только что выкопанные ямы. Теперь он трудился над четвертой.

– До утра и эти могилки будут заполнены. Если у вас кто помер, несите их сюда сами, помочь вам некому. И лучше вам поспешить, пока есть места. – Он помолчал, а потом странно покачал головой и добавил: – Знаешь, а ведь это конец света. Священник читал нам из Библии – последнюю книгу, называется Откровение. – И он прочел по памяти: – «И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри. И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя чума;[4] и ад следовал за ним».

Страшно расстроенная, в сумерках я вернулась домой и сказала Нони, что нам придется самим нести тело папы на кладбище, помощи ждать неоткуда. Поэтому, когда отец распахнул глаза навстречу смерти, мы могли лишь благословить его сами, омыть и завернуть в белый саван. Всю ночь мы провели у его тела, оплакивая его и молясь за него, и следили, дышит ли еще матушка.

Утром же, к нашему изумлению, у матушки прошел жар, она перестала метаться и забылась глубоким сном. Поэтому мы решили заняться похоронами отца, ведь погода стояла теплая. Неподалеку жили Мари и Жорж, считавшиеся самыми богатыми из наших соседей, потому что у них были осел и крытая телега. Отправившись к ним домой, я обнаружила и телегу, и привязанного снаружи осла, и крикнула, нет ли кого дома. Верхняя часть двери была открыта, но ответом мне было гробовое молчание. Не колеблясь, я забрала и осла, и телегу, полагая, что их хозяевам они больше не понадобятся.

Потом нам с Нони пришлось осуществить печальную миссию – погрузить на телегу тело отца. Мертвые гораздо тяжелее живых, и когда я подхватила отца под мышки, а Нони подняла его ноги, я поняла, что мы не сможем поднять его тело достаточно высоко, чтобы водрузить на телегу.

И в этот ужасный момент раздался стук в нашу дверь, которая была открыта. Свесившаяся голова отца заслоняла от меня дверь, а Нони стояла к ней спиной.

– Уходите! – сквозь слезы сердито крикнула бабушка, прекратив наше медленное продвижение к двери. – В доме чума! Неужели вы не видите, что мой сын умер и у меня больше нет трав!

Красивый, глубокий голос ответил:

– Я пришел не для того, чтобы взять, а для того, чтобы помочь.

Странный свет появился в глазах Нони. Она тихонько опустила завернутые в саван ноги своего сына на пол и обернулась. Я тоже мягко опустила тело и посмотрела на того, кто стоял перед нашим порогом.

Это был высокий, изможденный человек с длинной седой бородой, вдоль которой тянулась белая лента. Большие глаза с тяжелыми веками и горбатый нос выдавали в нем еврея, даже если бы на его платье не было желтой войлочной нашивки и рогатой шапки – на голове. Для еврея было весьма необычно отправиться за город: из соображений безопасности они обычно не покидали свой квартал, и у них были свои собственные повитухи и свои лекари.

Мне тут же вспомнились истории, которые рассказывали о евреях, однако этот человек совсем не был похож на чудовище. У него были глаза старика – слезящиеся, с пожелтевшими белками, а радужки глаз – такие черные, что зрачки с ними сливались. Это были самые властные и одновременно самые ласковые глаза, которые я когда-либо видела.

Я поняла, что он принадлежит к нашей расе.

На Нони он тоже произвел впечатление, потому что она мягко ответила:

– Для чего же вы тогда приехали, господин? Здесь небезопасно: чума поразила и нас.

– Сейчас небезопасно везде, – ответил старый еврей. – И Господь оставил мне совсем мало времени.

С этими словами он вошел в дом, жестом велел мне отойти в сторону и подхватил тело отца под мышки. Каким бы странным ни казалось это теперь, через много лет, но тогда для меня было совершенно естественным поспешить к Нони и помочь ей поднять отца за ноги. Я взялась за левую ногу, Нони за правую, и с помощью незнакомца мы легко погрузили тело на телегу Жоржа.

– Монсеньор, – обратилась я к нему так, как редко кто обращался к евреям, – благодарю вас за вашу помощь.

В ответ он вытащил из-под черного плаща квадратик свернутого черного шелка и протянул мне. Я не знала, брать ли.

– Нам не нужны деньги, – быстро сказала Нони. – Вы оказали нам неоценимую помощь. К тому же сегодня, стараниями больных, я получила уже достаточно золота.

Он взглянул на нее, и выражение его лица смягчилось слабой, извиняющейся улыбкой:

– Это не монета.

Он снова протянул мне сверточек, и на этот раз, чувствуя исходящее от него тепло, я взяла его и благоговейно развернула.

Это и вправду было золото: диск из тонкого кованого металла, размером с ливр, на толстой золотой цепочке. На нем были выгравированы какие-то круги, звезды, буквы. И хотя в то время я еще не умела читать, я поняла, что это письмена языка куда более таинственного, чем мой родной французский.

Диск светился сиянием гораздо более теплым и белым, чем все то, что я видела раньше. Это было сияние звезды. Я поняла: этот еврей знал богиню и владел магией более сильной и мощной, чем та, которой учила меня Нони. Она намного превосходила целительные заклинания и чары, способные защитить от врага или уберечь урожай.

– Храни его, – сказал он. – И в опасные времена – а сейчас именно такие – носи его на себе. Великое зло рядом.

Я подняла глаза, чтобы еще раз поблагодарить его, но не успела произнести ни слова, как он добавил:

– Каркассон – безопасное место.

Нони посмотрела на него так, словно он сошел с ума:

– Мой господин, но в Каркассоне все умерли или умирают!

– Даже несмотря на это, – оборвал он ее и не прощаясь ушел так быстро и тихо, что мы с Нони были поражены и смущены его внезапным исчезновением.

Мы оглянулись по сторонам, но его и след простыл.

Не слушая моих бурных протестов, что именно она должна надеть диск, Нони взяла его у меня, надела мне на шею и аккуратно запрятала мне под платье.

– Его прислала богиня, – сказала она, имея в виду таинственного человека. – И амулет предназначен тебе, только тебе. Ради меня носи его не снимая.

Я подчинилась, ибо знала, что она права. Когда золотой диск коснулся моей кожи, я почувствовала сильное тепло и покалывание, которое меня удивило.

Наконец мы взобрались на телегу и двинулись к кладбищу. На дороге, которая вела к деревенской площади, мы увидели труп женщины.

– Не смотри! – резко приказала мне бабушка, но я уже увидела достаточно, чтобы меня чуть не стошнило: две собаки уже набросились на гниющее тело, а одна из них почти отхватила руку. Ухватившись зубами за локоть, она тянула руку, пытаясь оторвать последний кусок мяса, еще связывавший руку с плечом.

– Матерь Святая, спаси и сохрани! – прошептала Нони, и я мысленно повторила ее молитву.

Когда мы подъезжали к площади перед церковью и кладбищем, я стала замечать первые признаки жизни в опустевшей деревне: почувствовала запах дыма, а потом и увидела его черную струю и подумала, что люди, должно быть, сжигают трупы. Но потом я услышала крики, а вслед за ними – жуткие предсмертные вопли, которые мог издавать и человек, и зверь, и женщина, и мужчина.

Посередине площади горел небольшой костер, в котором угадывались очертания мужской фигуры. Сначала я не узнала его, потому что шапки на нем не было, одежда, волосы и борода были охвачены пламенем, а лицо было черно от копоти. Пытаясь убежать, он сделал шаг на край костра и упал на колени. Тут же какой-то огромный мужик вилами толкнул его в середину костра. Рядом стояли еще одна женщина и двое мужчин, у одного из которых в руке был кинжал. Все они издевались над своей обращенной в живой факел жертвой.

Бабушка закричала от гнева и направила к ним мула, почуявшего наш ужас: животное стало дрожать и фыркать.

Женщина оглянулась на нас. Юбка и фартук на ней были забрызганы черной кровью, которой кашляют умирающие, спутанные волосы выбивались из-под платка, а безумные глаза лихорадочно блестели.

– Его послал сам дьявол, чтобы отравить колодец! – закричала она нам. Глазами богини я увидела темную тень на ее груди и поняла, что чума уже сделала и ее своей будущей жертвой. – Еврей пришел сюда из города и принес чуму! Это он убил моего мужа и детушек! Все они умерли, все, все!

Мужчина с кинжалом вторил ей:

– Еврей отравил колодец, а теперь вернулся, чтобы нас всех прикончить! Это еврей принес сюда чуму из города!

Внезапно я встретилась взглядом с глазами бедной души, в муках умиравшей в пламени костра, – с этими темными, красивыми глазами, теперь преисполненными боли, – и узнала человека, приходившего в наш дом. Я вскочила на ноги и закричала, испугав мула.

В это мгновение, не в силах более терпеть боль, страдалец намеренно подался вперед и наткнулся на вилы, пронзившие ему сердце. Мужик стал с довольным видом поворачивать вилы, словно обжаривая кусок мяса, но потом устал и сбросил тело в костер.

– Именем Единого Пресвятого Бога я прокляла бы вас за ваше зло – вас и ваших потомков до тринадцатого колена, – крикнула Нони дрожащим голосом, – но нужды в этом нет! Ваши семьи уже погибли, а вы сами не протянете и до утра.

Я была в полуобморочном состоянии. Мы с Нони проехали мимо костра и въехали на кладбище. О том, что случилось потом, я почти ничего не помню, за исключением вида разверстых могил, которые были выкопаны накануне. Они были заполнены доверху разлагающимися трупами, кинутыми один на другой. Тут же зияла большая яма, на дне которой сидел рядом с воткнутой в землю лопатой мертвый могильщик, а на его коленях лежал другой мертвец, не завернутый в саван, а сброшенный в яму впопыхах. Все это казалось жутким изображением Марии, оплакивающей усопшего Христа.

Как мы спустили тело отца с телеги, я, честно говоря, совсем не помню. Должно быть, сам ужас этого воспоминания заставил меня забыть его. Подозреваю, что мы стащили его с телеги и положили поверх остальных тел. Это было ужасно, но что еще могли сделать мы или наши соседи? Мы были слишком слабы для того, чтобы засыпать тела землей, а оставаться рядом со смердящими ямами означало самим подхватить чуму.

Должно быть, мы вернулись домой, но обратный путь я не помню, потому что мир вокруг поплыл, и я впала в лихорадочное состояние, где то, что я видела своим внутренним зрением, перемежалось сном и забытьём и где не было ничего, кроме чумы и огня. Среди пламени то и дело всплывало лицо старого еврея и лица моих родных – бедного папы, матушки и даже Нони. Я снова видела тени людей, попавших в капкан огня, и слышала их крики. И снова я боролась за них, пока не устала. И когда я уже не могла больше воевать с огнем, пала на землю и отдалась пламени, я вскричала:

– Что это за зло?

И богиня ответила:

– Страх.

Внезапно я очнулась и открыла глаза. Я была дома и лежала на родительской постели. Занимался рассвет, и слабый свет проникал сквозь открытые ставни. Огонь в очаге почти погас, а рядом с ним, на покрытом соломой полу лежала Нони.

Ее фартук был весь в крови, а на голове не было вдовьего покрывала. Темные волосы закрывали ухо и толстыми косами спускались до пояса. Лицо было заостренным и серым, и она лежала так тихо, что я подумала, что она умерла от чумы, пока я спала. Я села и завыла, потому что поняла, что и в постели никого, кроме меня, нет. Матушка, должно быть, тоже умерла, и никого из нашей семьи не осталось в живых.

Нони тут же вскочила на ноги и подбежала ко мне; не стыдясь своих слез, я зарыдала от облегчения.

– Нони! Я думала, что ты умерла!

И тогда моя милая бабушка тоже расплакалась – так же, как и матушка, сидевшая, оказывается, у очага с чашкой супа в руках. Она была бледная и слабая, но она была жива! Когда Нони смогла наконец говорить, она рассказала мне, что три дня я металась в жару, на грани смерти. Она не могла в присутствии матушки прямо сказать, что, отдав свой амулет умирающему отцу, я оказалась уязвима для чумы. Я поняла это. И поняла, что спас меня тот амулет, который мне дал еврей.

Ночью я проснулась и обнаружила, что соломенный тюфяк подо мной промок от крови. Я перепугалась, что чума вернулась за мной, но Нони лишь улыбнулась.

– У тебя начались месячные, – прошептала она. – Скоро ты вступишь в братство богини.

X

После чумы жизнь стала странной смесью довольства и нищеты. Умерли и мельник, и его жена, и не осталось никого, кто бы мог смолоть муку из запасов зерна, оставшихся в амбаре старого Жака. Множество крестьян, включая моего бедного отца, умерли, и оставшиеся в живых смогли свободно пользоваться урожаем их заброшенных полей, а также садов и виноградников сеньора, которые некому было теперь сторожить.

То, что мы не взяли, просто сгнило там, где упало, так же как сгнили там, где упали, большинство несчастных, умерших последними в своих семьях. Такая судьба постигла и наших бедных соседей Жоржа и Терезу, и всех их сыновей. Несмотря на смрад разложения, доносившийся из их домика и ставший особенно невыносимым с наступлением жары, страх перед чумой удержал нас от того, чтобы войти туда.

Тем не менее мы унаследовали часть их богатства: осла и телегу, шесть свиней и несколько кур, а также все овощи, что росли в огороде у Терезы. Несмотря на отсутствие хлеба, мы питались самыми разными овощами, мясом и молоком, потому что повсюду бродили в поисках своих хозяев неприкаянные козы, овцы и коровы, и присвоить их себе мог кто угодно. Впервые я испытала удовольствие лечь спать с набитым желудком. Даже матушка немного пополнела.

И тем не менее над деревней вместе со смрадом висела скорбь. Жермен, мой суженый, умер – причем не от чумы, а от болезни, которая пришла вслед за ней. В его случае это была какая-то болезнь, наполнявшая кишки кровью. Меня переполняли печаль (потому что он был достойным человеком) и огромный стыд за то чувство облегчения, которое я испытывала. Некоторое время я носила черное платье и покрывало вдовы и в этом одеянии стала так похожа на бабушку, что даже матушка издали не могла различить нас.

Не только я – все кругом носили траур, и куда бы мы ни пошли – на рыночную площадь, на берег реки или в поле, – везде было пусто, безлюдно. Казалось, кругом обитают одни только призраки. Каждый день матушка брала меня с собой на мессу и ставила свечку за упокой отца. Она брала меня с собой, потому что тосковала по отцу. Но была и другая причина – она чувствовала, что Нони сбивает меня с истинного христианского пути, и была права.

И хотя я честно посещала ежедневную мессу, все мои молитвы были направлены Пресвятой Матери и молилась я о том, чтобы как можно скорее узнать, что я должна делать, чтобы выполнить мое предназначение. Нони начала самым серьезным образом обучать меня мудрости язычников, деревенских жителей, которые, по ее словам, тоже принадлежали к расе.

Скоро я начала понимать, что уже видела воочию большую часть той магии, которой владела Нони: как она наполняет мешочки травами и магически заряжает их с помощью простой молитвы. Однажды, как только я более или менее оправилась от болезни, мы с ней отправились в поле, чтобы раздобыть какой-нибудь еды. Матушка не пошла с нами, так как была еще слишком слаба, и поэтому бабушка могла спокойно поговорить со мной о древней науке.

Большинство трав я уже знала, потому что они служили для медицинских целей. Но теперь Нони рассказала мне об их магических свойствах. Так, лаванда использовалась в целительной магии, розмарин служил для хранения и пробуждения воспоминаний, а очанка помогала внутреннему зрению.

Однако бабушка показала мне и те два растения, которые служили только магическим целям. Они были очень опасны, и пользоваться ими можно было лишь в исключительных случаях и только хорошо обученным людям. Бабушка обещала, когда придет время, показать мне, как их использовать, – во-первых, белену, которая дает человеку возможность летать, а во-вторых…

– Вот это, – прошептала она благоговейно, когда мы обе присели у подножия древнего дуба, и залюбовалась непритязательным шишковатым грибочком, – ключ к началу.

Она всегда называла это «началом», хотя впоследствии я не раз слышала, как это называли посвящением или инициацией.

Однажды, когда матушка отдыхала в доме, а мы с Нони ползали на коленях в огороде, бабушка вдруг подняла лицо к синему, ясному небу. Проследив за ее взглядом, я тоже увидела низко над горизонтом призрак луны, совершенный круг прозрачной слоновой кости.

– Чудесная, полная луна, – с восхищением сказала Нони. – Нынче ночью мы встретимся, приготовься.

И не произнеся больше ни слова, вернулась к прополке.

Я бы непременно засыпала ее вопросами, если бы от волнения и нетерпения чуть дар речи не потеряла. Тем не менее я молча закончила работу и внешне была совершенно спокойна, хотя на самом деле мои сердце и мысли разрывались между радостью и страхом.

Вечером Нони приготовила нам на ужин жирную курицу и овощное рагу. Я принесла Нони матушкину тарелку и с удивлением увидела, как она положила в нее большую порцию овощей, с самым невозмутимым видом посыпала их каким-то порошком и размешала матушкиной ложкой. Поскольку мы с Нони стояли спиной к маме, я кинула на бабушку острый, вопросительный взгляд. Нони лишь пожала плечами и добавила к рагу куриное бедрышко.

Дрожа от предвкушения и вины, я отнесла матери ее ужин, который та съела с необыкновенным для нее аппетитом. Мы с Нони тоже поужинали – конечно, наши порции были поменьше и в них ничего не было добавлено.

Через час, еще до наступления темноты, матушка потихоньку начала посапывать. В это время мы с бабушкой молча сидели перед все еще не погасшим очагом. Еще целый час провели мы в таком положении, и каждая была погружена в свои мысли и, конечно, шептала про себя молитвы, связанные с предстоящим событием. Я прежде всего молилась о том, чтобы та жертва, которую принес еврей, отдав свою жизнь за меня, оказалась ненапрасной. А еще я молилась о том, чтобы скорее узнать, что же именно как жрица Дианы я должна буду делать.

Наконец наступила глубокая ночь. Однако лунный свет, струившийся сквозь открытые ставни, был таким ярким, что казалось, будто это не ночь, а день. Взявшись за руки, мы поднялись и вышли из дома.

Мы пошли прочь из деревни, прочь от Тулузы, темными башнями возвышавшейся вдали на фоне залитого лунным светом неба. Трава и полевые цветы мягкой прохладой стелились под нашими босыми ногами. Я нисколько не удивилась, поняв, что направляемся мы в старую оливковую рощу. Много раз доводилось мне видеть деревянную статую Девы Марии во время весенних празднеств, когда ее украшали цветами. Я сама не раз стояла вместе с другими детьми на священной земле перед образом Пресвятой Девы и протягивала ей цветы – свое приношение. Даже тогда я чувствовала, что стою на земле, посвященной Великой Матери, и позже Нони рассказала мне, что эту деревянную статую поставили на месте древнеримской каменной статуи Дианы, увенчанной короной в виде полумесяца.

Итак, мы вошли в оливковую рощу и под серебристыми изогнутыми ветвями, покрытыми зеленоватой листвой, направились к поляне, мерцавшей впереди слабым голубым сиянием и оттого сразу привлекшей мое внимание.

Наконец мы вышли на поляну, над которой раскинулся небесный шатер с луной и звездами. На поляне, внутри тонкого, мерцающего голубого шара находились три фигуры: статуя Святой Матери, украшенная гирляндой из розмарина, и двое плачущих людей, мужчина и женщина, сидящие внутри круга, начерченного ими на земле. Когда мы приблизились, они взглянули на нас – или, лучше сказать, на мою бабушку – и их залитые слезами лица неожиданно просияли от радости.

– Анна Магдалена! – вскричала женщина, а молодой человек одновременно с нею воскликнул:

– Мы думали, что ты умерла!

– Дети мои! – громко произнесла Нони, а потом, дав мне знак оставаться на месте, приблизилась к кругу и указательным пальцем вырезала отверстие в голубом сиянии, а ногой стерла часть дуги, начерченной на земле.

Потом дала мне знак войти в круг, и я тут же ей подчинилась. Сначала я, а потом она проникли в круг, а затем она запечатала отверстие и указательным пальцем восстановила целостность круга на земле. Теперь все мы находились внутри голубого шара.

После этого она крепко обняла женщину.

– Ах, Маттелина! Моя Маттелина! Неужели остались только мы?

– Только мы, – зарыдала та в ответ. Это была худенькая, как голодная птичка, женщина лет двадцати, а то и двадцати трех, у нее было детское личико, из тех, какие никогда не будут выглядеть старыми, темно-золотистые волосы, и глаза были похожего оттенка – светло-карие. – Мой Гийом умер! И мой маленький Марк меня покинул, мой маленький мужчина!

Бабушка отстранилась от нее на расстояние вытянутой руки.

– Но твоя малышка, Клотильда?

– Жива, – ответила та с тем же страданием в голосе. – Но у нее так болит животик! Есть обычную еду она не может, а молока у меня нет…

– Ах, бедняжки мои! – Нони ласково положила ладонь на затылок женщины и поцеловала ее в лоб. – Теперь мы вместе, и богиня поможет нам…

Маттелина отпрянула от нее и горько сказала:

– А где она была, когда умирали мой муж и мой сын?

– Ты говоришь как христианка, Маттелина, – с осуждением сказал молодой человек глубоким и спокойным, несмотря на недавние слезы, голосом.

Он склонился к бабушке и обнял ее с такой любовью, с таким уважением, что я тут же поняла, что Нони всегда была главой этой маленькой общины.

– Жюстен, – пробормотала она. А когда они разжали объятия, тихо спросила: – А кого ты потерял, сынок?

Кузнец Жюстен был высоким, могучим парнем и на всю деревню славился неторопливостью и невозмутимостью. Но теперь по его лицу пробежала дрожь подавленных слез, и он ответил:

– Отца. Мать. Сестру свою, Амели. Но все остальные здоровы. А еще… – Он сделал глубокий вдох, стараясь взять себя в руки, – а еще мою Бернис…

И, свесив крупную голову, зарыдал. Бабушка погладила его по руке и со слезами в голосе сказала:

– И мой Пьетро тоже умер. А где Лоретта, Клод, Матильда, Жорж и Мари, Жерар, Паскаль, Жан и Жанна-Мари?

– Увы! – заплакала Маттелина. – Нас было тринадцать, а теперь только трое.

И вдруг, неожиданно по-совиному округлив глаза, выплеснула на бабушку целый поток наполненных страхом слов:

– Священник говорит, что во всем виноваты ведьмы, которые тайно поклоняются дьяволу! Они целуют его в задницу и спят с ним! Отец Жан говорит, что они используют магию, как и мы, но их магия – злая, черная, и они занимаются тем, что насылают проклятия на простой народ. А по ночам они бродят в лесу, и я вся дрожу от страха, что когда-нибудь наткнусь на такую! А еще они крадут малюток и делают из их жира волшебные мази. Сегодня я даже заплакала, когда укладывала Клотильдочку! – На секунду она замолкла, потом вздохнула и продолжала: – Похоже, дьявол – очень могущественный бог! И если его магия так сильна, что он может наслать чуму и почти полностью уничтожить нашу маленькую общину, то он, может быть, даже сильнее, чем наша богиня…

– Хватит! – приказала Анна Магдалена, едва молодая женщина успела вымолвить последнее слово. – Вот что происходит, когда слушаешь священника, Маттелина! В тебя вселяются страх и неверие. Тридцать лет я приходила в лес по ночам и ни разу не встретила ни одного злодея. И я не желаю слушать даже предположения о том, что их дьявол, самый младший бог из четырех, может быть могущественнее, чем она, являющаяся матерью всех богов. Нет, сказка о злых ведьмах, которые якобы принесли чуму, – это то же самое безумие, что процветало здесь двадцать лет назад, когда в Лангедоке случился неурожай и наступил голод. И вот уже снова сжигают евреев! А те бегут на юг, в Испанию, – говорят, там безопаснее. – Она помолчала, а потом заговорила более суровым тоном: – Теперь мы, как община, должны быть крайне осторожны и следить за тем, как бы нас не застали за ворожбой или во время встречи здесь, в лесу. В противном случае нас объявят ведьмами и колдунами и всех сожгут. Ибо есть тут ведьмы или нет, а уж священники и жители деревни постараются их найти.

– Но если ведьм нет, – возразила Маттелина с таким отчаянием в голосе, что у меня на глаза невольно навернулись слезы, – и если магия богини – самая могущественная из всех, то почему же она не спасла наших любимых от такой ужасной смерти?

– Богиня приносит жизнь и радость. Поэтому она должна также приносить смерть и страдание. Такова цена вступления в этот мир. Как бы мы узнали одно, если бы не знали другого? – ласково спросила Анна Магдалена и, взяв молодую женщину за руку, подвела ее ближе к нам. – Посмотри: мы живы. Разве это не причина для радости? К тому же нас теперь не трое, а четверо. Это моя внучка Сибилль.

Наверное, представлять меня им было не обязательно: я знала обоих всю свою жизнь, правда, не очень близко. Хотя моей семье никогда не приходилось иметь дела с кузнецом, мы часто проходили мимо кузни на деревенской площади, где работали Жюстен и его отец. И как-то раз я видела, как Жюстен смотрел в глаза своей невесты, Бернис. А Маттелину и ее мужа я часто встречала в деревне – обычно на рынке.

И все же я чувствовала себя неловко, как чужая, потому что теперь они открылись передо мной совершенно в новом свете.

Маттелина взяла себя в руки и утерла слезы. Она подошла и легонько, будто перышком прикоснулась, поцеловала меня в обе щеки:

– Добро пожаловать в наше братство.

Жюстен сделал то же самое, хотя его поцелуи были заметно скромнее и в то же время крепче, а когда его борода коснулась моей щеки, у меня перехватило дыхание. В этот миг он взглянул мне прямо в глаза, и я сразу заметила две вещи: что эти глаза были зелеными и что я была страшно смущена волной тепла, пробежавшей по всему моему телу от живота до покрасневших щек.

Теперь я расскажу тебе нечто, что, возможно, убедит тебя в том, что я сумасшедшая. Ибо я увидела нечто, что было совершенно невероятно. И тем не менее я это ясно увидела. И вот что я скажу тебе, брат: ты тоже будешь ясно видеть такие вещи, если только сможешь вспомнить, как смотреть.

Высвободившись из объятий Жюстена, я заметила, что к Маттелине ластится огромный черный кот, на две головы выше ее и выше любого человека, которого я когда-либо встречала в жизни. Кот сидел на жирных задних лапах и, словно руки, потирал передние лапы. Несмотря на ласковое выражение, морда у него была страшная, с большими толстыми клыками, торчащими из нижней челюсти. Он низко склонялся к своей хозяйке, словно боясь, что может упустить тихо сказанное слово или неуловимую гримасу. Время от времени он начинал пропадать, так что я могла видеть сквозь него, и наконец исчез совсем. По правде говоря, я немного испугалась, не схожу ли я с ума? Или, может быть, Нони подсыпала мне в еду какую-нибудь дурман-траву? Однако весь остальной мир казался неизменным.

Я оглянулась на Нони, надеясь, что смогу шепотом сообщить ей о том, что я видела, но заметила, что рядом с ней с самым невозмутимым видом стоит тонкая тень красивого молодого человека в турецком тюрбане. Сложив прозрачные руки, он с улыбкой склонил голову, приветствуя меня. Я тихонько кивнула ему в ответ, надеясь, что никто этого не заметил.

Что касается Жюстена, то рядом с ним стоял очень симпатичный призрак, весьма похожий на его любимую Бернис в детстве.

Мне уже приходилось видеть кое-что и раньше в похожих на сон видениях, отделенных от реального мира, как я видела младенцев в животах рожениц. Но никогда мне не приходилось видеть прямо перед собой явно потусторонние создания. Это очень взволновало меня. Я взяла Нони за руку, и она, заметив мой встревоженный взгляд, дала мне знак придержать язык. Что я и сделала, стараясь до самого конца не подавать виду, что что-то происходит. Ведь ни Маттелина, ни Жюстен не замечали своих неземных гостей, да и Нони, похоже, почти ничего не видела.

Наконец Нони отпустила мою руку и махнула рукой, показывая, что мы все должны встать в круге за ее спиной. Что мы и сделали, причем я не сводила глаз с остальных, надеясь, что смогу повторить их движения.

Анна Магдалена встала лицом к северу, где за деревянной богиней и серой тенистой завесой листвы спал город Тулуза – темный и неприступный. Глубоким, утробным голосом она начала распевать какие-то слова на своем родном языке (как предположила я, ибо не понимала ни слова), сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, постепенно поднимая тональность.

Подняв лицо к небу, я увидела, что луна и звезды высветили высоко-высоко над нашими головами некую точку, которая делалась все светлее, все ярче и ярче и наконец начала двигаться… Это был деосиль. Деосиль же, объясняла мне Нони раньше, означает движение по часовой стрелке, приглашение, призывание духа. Воронка вращалась все быстрее и быстрее, постепенно снижаясь и снижаясь, и в конце концов пронзила тонкую голубую оболочку, окружавшую нас, и окутала Анну Магдалену.

Какой красивой она вдруг стала! Хотя я не могла видеть ее лица, я заметила, что ее фигура распрямилась, стала сильной, высокой, стройной, словно свет проник в глубину ее костей и приподнял ее навстречу небесам. А когда она вскинула руки, приветствуя спускающийся с небес поток света, рукава ее платья откинулись, и я увидела, что кожа на ее руках изменилась. Теперь она была не темная, выжженная солнцем, изборожденная временем, а светящаяся, лучащаяся сиянием не менее сильным, чем сияние луны. Таким сильным, что я невольно зажмурилась. А открыв глаза, не увидела перед собой призрачного силуэта турка: сияние уже совершенно затмило его.

Анна Магдалена откинула голову назад, и покрывало сползло, обнажив распущенные, спускавшиеся ниже пояса волосы – иссиня-черные, с легкой серебристой проседью. Потом она вновь распрямилась и опустила руки, а затем, указав прямо на север, высоким и тонким голосом выкрикнула какой-то приказ.

Не в силах сдержать радость, я громко засмеялась, потому что воздух вокруг стал живым, вибрирующим, словно наполненным энергией тысячи жужжащих пчел или грозовыми вихрями. В напряженном молчании, не замечая моего восторга, застыли рядом со мной Жюстен и Маттелина.

Потом Анна Магдалена – а с ней и некто гораздо величественнее – повернулась лицом на восток. А поворачиваясь, она прочертила указательным пальцем на уровне талии толстую золотистую светящуюся черту. И тогда я увидела ее лицо в профиль. До сих пор явственно помню, каким молодым и прекрасным оно тогда стало.

Еще один поворот, потом другой, и мы вновь оказались лицом к северу, но на этот раз мы были окружены мерцающим золотым кольцом. И окружавшая нас сфера, которая прежде казалась тонким голубым покрывалом, стала вдруг твердым сапфировым шаром, сверкающим золотыми искрами.

Шаром, сквозь который можно было смотреть. Вглядевшись, я изумилась: по ту сторону шара я увидела каких-то странных созданий. С каждой из четырех сторон света, к которой обращалась Нони, возвышались теперь до самого неба огромные великаны, светившиеся каждый особым цветом – мшисто-зеленым и коричневым цветом земли, мерцающе-желтым цветом солнца, красно-оранжевым цветом пламени, темно-синим цветом моря. Я назвала их великанами, но лишь двое из них, желтый и зеленый, хотя бы смутно напоминали очертаниями человеческие фигуры. Двое других – красный и синий, являлись скорее чистой энергией, столбами призматического живого света, больше напоминавшими солнце, луну или звезду, нежели человека или какое-то живое существо.

Они казались такими же бессердечными и равнодушными, какими бывают камень или смерть, но я нисколько их не боялась, потому что понимала, что они встали там как стражи, оберегающие нас, и готовы были исполнить любое наше приказание. А за ними, за пределами того яркого уютного круга, в котором мы находились, громоздилось множество темных, бесформенных существ, способных принять любую форму, и других, жаждущих присосаться как пиявки к тем, кому не хватает воли их с себя сбросить.

Но тут мое внимание отвлекла от них Нони, которая повернулась лицом к нам. Она была теперь живым воплощением той богини, чья статуя стояла за нашими спинами. Лицо ее светилось, а руки были распахнуты нам навстречу тем же приветственным жестом, который мне доводилось видеть у многих статуй, изображающих Деву Марию. Сияние, исходившее от нее, лившееся изнутри ее, слепило мне глаза, но зрелище было настолько прекрасно, что я не отводила взгляда.

Даже Жюстен и Маттелина, которые наверняка много раз уже видели перевоплощение моей бабушки в богиню, стояли рядом со мной в благоговейном оцепенении. И когда Анна Магдалена спросила:

– О чем просят мои дети? – Маттелина поклонилась с неподдельным почтением и промолвила:

– Моя доченька, моя Клотильдочка больна. Как я хочу, чтобы она поправилась!

В ответ бабушка протянула руки Маттелине, стоявшей справа от меня, и Жюстену, стоявшему слева. Те, в свою очередь, взяли за руки меня. В то же мгновение в меня словно попала искра и от них сквозь меня побежал какой-то ток, похожий на дрожь молнии перед тем, как та коснется земли. Это ощущение стало лишь возрастать, когда мы медленно пошли по кругу, образуя маленький хоровод внутри большого светлого круга. Анна Магдалена вела нас, постепенно ускоряя шаг и произнося нараспев слова, которых я не понимала, за исключением одной фразы:

– Диана, Диана, бона дэа…

Остальные стали вторить ей, и я тоже старалась подпевать, как могла. Маттелина наклонилась ко мне и медленно, четко повторила для меня слова гимна. Она объяснила мне:

– Мы пытаемся представить себе огромный белый конус, упирающийся вершиной в середину нашего круга. Когда он наберет полную мощь, мы пошлем его к моей Клотильдочке.

И тогда я тоже увидела посреди нашего круга воронку белого света, которая вращалась все быстрее и быстрее, в ритме нашего все ускоряющегося танца. И хотя ночь была прохладной, с нас уже градом катился пот, причем не от движения, а от невероятного жара, исходившего от вращающегося конуса. Тональность песнопения становилась все выше и выше, так что я уже не могла ей следовать, а она все поднималась и поднималась.

Жара, поток энергии и песнопение, вибрировавшие в каждой клеточке моего тела, довели меня до почти невыносимого восторга. К этому времени конус стал уже таким широким и высоким, что вышел за пределы нашего синего шара и поглотил нас, заслонив от меня Нони. И в этот момент я услышала, как бабушка вскричала:

– Всё!

Танец мгновенно прекратился, и все мы, сделав одновременно глубокий выдох, пошатываясь, встали рядом друг с другом. Нони, Жюстен и Маттелина воздели руки к небу, и я тут же последовала их примеру. И в тот же миг энергия потекла от нас вовне и вверх. Основанием вверх конус взмыл в ночное небо и отправился на поиск младенца Маттелины.

И он нашел девочку. Я ясно увидела, как конус пролетел над нашей маленькой деревушкой и проник в приоткрытую дверь дома, в котором на широкой, покрытой соломой кровати спал спеленутый ребенок, которому было всего несколько месяцев от роду. Младенец был бледный, болезненный, с желтоватой кожей и впалыми щечками. Под глазками у него были синяки, слишком большие для такого крохотного личика. И вот конус света охватил младенца и как бы проглотил его, словно кит Иону. Но потом он стал медленно вливаться в девочку, всасываться маленьким тельцем, отчего оно начало светиться изнутри, бледная кожа порозовела, и щечки стали похожи на румяные персики. Я увидела, что девочка тихо вздохнула и погрузилась в глубокий, дарующий здоровье сон.

Никто, кроме меня, не видел этого, но глаза у всех ярко блестели, а взволнованные лица пылали. Все мы очень устали и обливались потом. И в то же время я испытывала восторг, потому что стала свидетельницей силы богини, проявленной таким совершенно новым для меня образом.

В ту ночь это было не единственное наше чародейство. Мы наделили волшебными свойствами травы, которые Нони принесла с собой в круг, а потом съели их с мысленной мольбой о том, чтобы богиня помогла нашей деревне грядущей осенью и зимой. За этим последовали и иные мольбы и просьбы, переданные нами богине через песнопения Нони. В конце концов Анна Магдалена обошла круг и, обратившись последовательно к четырем сторонам света, отпустила одного за другим наших стражей-великанов. Я почувствовала некоторое разочарование, потому что никогда раньше не ощущала такой свободы ясновидения и такого явственного присутствия богини. Мне хотелось, чтобы наш круг никогда не кончался. И вдруг, в тот самый момент, когда солнечно-желтый великан начал исчезать, я увидела за ним мелькнувший на миг, но незыблемый, как маяк, шар белого света и тут же преисполнилась невыразимой радостью, ибо поняла: он ждет меня.

Но когда отодвинулся в сторону сапфировый великан, я заметила за ним нечто прямо противоположное – столп самой черной тьмы.

Нет, использование слов «темный» или «черный» для описания того, что я увидела, означает наполнение этих слов слишком зловещим смыслом. Ибо без мягкого, нежного спокойствия, которое приносит наступление темноты, и без украшенной блеском звезд черноты ночи мы бы возненавидели яркий дневной свет. Но то, что увидела я, не было ни тьмой, ни светом, а чем-то невыразимо жутким, означавшим полное отсутствие всего: любой жизни, любой надежды.

И это тоже ожидало меня.

У меня задрожали колени, и я чуть не упала. Между тем Нони убирала круг. Она отпустила стражей, а затем ногой стерла начертанную на земле дугу, отчего сразу исчезли и синий шар, и золотое кольцо, и все потусторонние создания.

Я спросила:

– Круг всегда бывает таким коротким?

Не успела Нони ответить, как в разговор вступила Маттелина:

– Нет. Часто он длится почти до самой зари. Но ты еще не вступила на путь и не посвящена в его тайны. Когда-нибудь, может, через год…

– Ее посвящение состоится в следующее полнолуние, – резко прервала ее Нони, которая теперь уже явно была не воплощением богини, а просто моей бабушкой.

Маттелина вскинула тонкие бесцветные брови:

– Через месяц? Но почему внучка жрицы будет ждать всего один месяц, когда мне пришлось ждать восемь месяцев, а Жюстену – девять?

– Мати! – остановил ее Жюстен, положа руку ей на плечо. – Она – жрица. Она имеет право.

Маттелина успокоилась и не произнесла больше ни слова, но по легкому изгибу ее бровей было ясно, что она не согласна.

– Вы всегда знали, что моя Сибилль вдвойне наделена даром ясновидения, – объяснила Нони. – Вся ее жизнь была подготовкой к пути. Я привела ее сюда сейчас только потому, что она уже готова. В следующее полнолуние она вступит на путь.

И ни слова больше не было произнесено в ту ночь. Когда же мы с Нони отделились от остальных и пошли домой через луг, бабушка наконец прервала молчание и сказала:

– Жюстен – славный парнишка. Он не так силен в ясновидении, как его покойная матушка, но их род принадлежит к расе.

– А род Маттелины – нет? – спросила я, чтобы проверить правильность своей догадки.

Нони вздохнула:

– Они принадлежали к расе раньше, в прошлых поколениях. Но потом неудачные браки испортили их породу. И тем не менее Маттелина тоже встала на путь.

Снова воцарилось молчание. Я чувствовала, что слова просто висят в воздухе, но не решалась их произнести. Наконец Нони заговорила:

– Деточка, тебе суждено уйти из нашего круга. Чума ослабила его, но грядут еще более страшные беды. Твой дар ясновидения гораздо сильнее моего. А через месяц и магия станет сильнее. Когда это время настанет…

– Но какая еще магия может быть в нашей деревне сильнее того, что я видела сегодня ночью?

– Эта магия в тебе, Сибилль. А твоя судьба где-то совсем в другом месте.

Она произнесла это с такой нежностью и в то же время с таким значением, что я была ошеломлена. И в то же время я поняла, что ее сердце переполняет скорбь. А поняла я это потому, что она назвала меня моим французским именем, что вообще-то в тех случаях, когда мы оставались наедине, делала крайне редко.

– Но я не понимаю…

– Со временем поймешь. Вот… – Она вынула из кармана своего черного платья маленький полотняный мешочек на веревочке и протянула мне. – В твоей жизни наступает опасная пора. И это защитит тебя от бед. Никогда прежде ты не была так уязвима, как сейчас.

Я с благодарностью взяла у нее оберег и повесила на шею. Но Нони не отняла руки. Она хотела у меня что-то спросить.

– А тот… золотой амулет… Ты ведь все еще носишь его? Да?

– Да.

Я тут же почувствовала, что очень не хочу расставаться с тем амулетом.

Уловив мое колебание, Нони нетерпеливо взмахнула рукой.

– Деточка, теперь никто не должен влиять на тебя, кроме богини. Еврейский амулет спас тебя от чумы, это правда. Но мой оберег будет хранить тебя не только в этом мире, но и в мире невидимом, который знает о том, что ты существуешь. Мне же он теперь не понадобится. Неужели ты мне не доверяешь?

Больше не сопротивляясь, я сняла с себя золотой амулет на толстой цепочке и опустила его на бабушкину ладонь.

– Я позабочусь о нем! – промолвила Нони с улыбкой.

Лишь потом я узнала, что она имела в виду.

В месяц, предшествовавший моему посвящению, у меня было достаточно времени подумать о том, что сказала Нони. Но никогда раньше богиня не казалась мне такой далекой и никогда раньше мысли мои не были столь сбивчивы и противоречивы.

«Твоя судьба где-то совсем в другом месте…»

Что за глупая мысль! С чего бы я вздумала покинуть родную деревню? Я никогда не оставлю Нони и матушку. Никогда…

Когда такие пугающие мысли посещали меня, я прогоняла их, пытаясь представить себя женой кузнеца. После того моего первого круга прошло всего несколько дней, как Жюстен явился к моей матушке и, сославшись на то, что в нашей деревне осталось мало мужчин, убедил ее в том, чтобы она отдала меня за него. Сговор произошел, и был назначен день свадьбы, которая должна была состояться в сентябре, через месяц. Жюстен преподнес мне отличную дубовую прялку своей покойной матери. Предстоящее замужество не огорчало меня, потому что Жюстен был хорош собой, молод и обладал не только славным характером, но и мускулистой грудью, наводившей меня совсем не на детские мысли. Матушка была довольна, потому что Жюстен и те из его сестер, что пережили чуму, относились к самым богатым жителям в деревне, а это означало, что в старости ей будет обеспечен хороший уход. Теперь она не говорила ни о чем, кроме предстоящей свадьбы. Но после смерти отца с ней произошла мрачная перемена: она совсем потеряла аппетит, щеки у нее впали, а в глазах поселилось подозрение.

По вечерам, когда мы сидели у очага и шили мой свадебный наряд, я с уважением выслушивала все ее советы. Она плакала, вспоминая свое собственное свадебное платье, которое сшила двадцать лет назад, когда была обручена с отцом. Но мои сердце и сознание были сосредоточены не на предстоящей свадьбе, а на грядущем вступлении на путь и на странном отдалении от меня и богини, и ясновидения.

Наконец этот день наступил. Вернее сказать, не день, а ночь – и такая ночь, когда свинцовые тучи затянули черное небо и пролились на землю сильным и теплым ливнем. Когда матушка захрапела и мы с Нони начали надевать плащи, я почувствовала, насколько натянуты мои нервы. Пальцы у меня дрожали, и я испытывала не возбуждение и предвосхищение чудесного, как предполагала, а подлинный ужас. Я не могла смотреть Нони в глаза, а она избегала моего взгляда, и когда мы вышли из дома прямо под проливной дождь, мы не сказали друг другу ни слова. Бабушка шла впереди с необычной торопливостью и решимостью, так что я, стараясь поспеть за ней, скоро вспотела, так как была в платье и плаще, а воздух был очень влажный.

Мы направлялись в оливковую рощу, вернее, я так думала, пока Нони неожиданно не свернула влево, к холмам, которые возвышались к востоку от деревни. Мы вошли в густой лес, где росли дубы и ели, и, то и дело поскальзываясь на ковре из опавших листьев, под прикрытием ветвей древних деревьев начали подниматься по пологому склону.

Вдруг из-за дерева вышел человек: высокий мужчина в маске и черном плаще, казавшийся в ночи не более чем темным силуэтом. Но я не могла ошибиться в главном: в его руке сверкнул меч.

«Жандарм! – подумала я в ужасе. – Теперь нас поймают и сожгут как ведьм!»

Я закричала и пала на колени.

– Ни шагу вперед! – приказал он.

Испытав страшное облегчение, я узнала голос Жюстена. Но его голос был одновременно не только его голосом – как не был тогда лишь голосом моей бабушки голос жрицы. Из-за его спины показалась другая фигура, пониже ростом. Я поняла, что это была Маттелина. Это были всего лишь Жюстен и Маттелина, совершающие древний ритуал, но, когда молодая женщина завязала мне глаза и я почувствовала, как острый, наподобие бритвы, меч разрезал мне лиф и чуть не проткнул кожу у меня меж грудями, меня охватил страх.

– Горе тебе, – сказал Жюстен, – если ты откроешь имя любого из твоих братьев и сестер тем, кто не принадлежит богине, или если ты когда-нибудь от нее отречешься. Ибо в таком случае на тебя падут весь ее гнев и вся ее ярость, и на тебя падут наш гнев и наша ярость, и мы найдем тебя не только в этом мире, но и в других мирах, не только в этой жизни, но и во всех последующих. Ты поняла?

– Поняла, – ответила я так слабо, что едва узнала свой собственный голос.

– Тогда поклянись своей жизнью и магией, что будешь верна богине и кругу и никогда, даже под угрозой смерти, не назовешь имена своих братьев и сестер тем, кто не принадлежит к расе!

– Жизнью и магией клянусь.

– Тогда ступай! – сказал он и убрал лезвие от моей груди.

Они поставили меня на ноги, причем отнюдь не нежно и не ласково, и потащили наверх по холму, недовольно вздрагивая, когда я наступала на упавшую шишку. Мы взбирались на самую вершину холма; те, кто поднимался вслед за мной, уже начали задыхаться. Наконец холм стал выравниваться, и меня провели по мокрым камням в какую-то пещеру – я это поняла, потому что дождь вдруг разом прекратился, а земля у меня под ногами оказалась сухой.

Меня усадили у прохладной каменной стены. Я услышала над головой голос Нони, приказавшей мне:

– Глотай!

К моим губам прижали какой-то шарик. Я взяла его в рот и начала жевать, потому что он был слишком большой, чтобы проглотить его сразу. Он оказался таким противным и горьким на вкус, что я тут же подавилась и чуть не выплюнула его. Но тут к моим губам поднесли чашу, и я услышала приказ:

– Глотай!

Я сделала глоток и, к своей радости, обнаружила, что это обыкновенный отвар из мяты. Но даже отвар не мог толком помочь: мой желудок не принимал шарика, и я прижималась спиной к холодной стене, еле сдерживая рвоту, а Нони продолжала поить и поить меня.

Наконец тошнота прошла, и я хотела уже встать и снять с глаз повязку, но не успела я это сделать, как трое моих спутников, надавив на мои руки, ноги, ребра и плечи, стали укладывать меня на землю. Действие дурмана уже началось, и я не стала сопротивляться.

– Ложись, ложись на землю, ложись навстречу богине…

Где-то далеко слышался шум дождя. Но здесь, в пещере, было слышно лишь мое дыхание.

Неожиданно я почувствовала, что кто-то развязывает мой мокрый плащ и снимает его. Потом две пары маленьких рук, женских рук, приподняли мои юбки и стали медленно, но сильно растирать мне ноги. Вскоре по ароматному запаху трав я поняла, что в мою кожу втирают какую-то мазь. Это тут же возымело свое действие: мое дыхание стало тяжелым и замедленным, мне стало легко и спокойно и безразлично, что со мной делают. С меня сняли и платье, и нижнюю рубашку, но я не стыдилась своей наготы. Мне доставляло удовольствие скольжение какой-то тряпочки по моим рукам и телу…

Где-то далеко раздался раскат грома – красивый, глубокий раскат грома. А я лежала, как зачарованная, в пещере и чувствовала, как стучит мое сердце. А в это время три пары рук медленно, ласково оглаживали мои руки и все мое тело, и все трое пели какую-то странную, нестройную мелодию. Тональность становилась все выше и выше, пока не превратилась в какое-то жужжание, похожее на глупое жужжание пчел, и я громко рассмеялась.

Касания тут же стали медленными-медленными, и я уже не различала, чьи это руки. Я ощущала себя охваченной одной общей лаской и чувствовала, что мое тел о начало сокращаться и расширяться, как тело женщины в родах, без боли, но с тем же самым ощущением борьбы и отчаянного желания наконец родить и освободиться самой…

И тут все мое тело охватил ужасный холодный огонь. Я села, затем встала на четвереньки, и меня стошнило.

И сразу я почувствовала себя лучше. Я снова села и сняла с глаз повязку. Я была совершенно одна, и в пещере было светло как днем. Ослепительно светло для глаз, так долго пребывавших в кромешной тьме. Ибо у входа в пещеру горел костер. Он был от меня довольно далеко – на таком расстоянии, на какое я могла бы бросить камень. Это было большое расстояние, но я видела с невероятной, по-настоящему сверхъестественной ясностью: костер был ярким, как солнце, и имел форму призмы, как самоцвет, и полыхал сапфировыми, рубиновыми, изумрудными языками, перемежающимися тонкими полосками меди, золота и серебра. Если вне пещеры и была ночь, я ее не видела: мне казалось, что ослепительно сияет весь мир.

Если я что и помню ясно о том мгновении, так это слепящий свет.

Я подняла руку, чтобы прикрыть глаза. Но костер пылал так великолепно, что я не могла отвести взгляд. Огонь поднимался все выше и становился все шире с каждым моим вздохом. И по мере того как он рос, краски его становились все глубже и глубже: золото, серебро и медь растворились в зловеще алом, а сапфир и изумруд – в черном.

Теперь это был темный огонь, поглощающий и безжалостный. Я съежилась, отчаянно цепляясь за холодную каменную стену, и в ужасе смотрела, как кроваво-красные язычки приближаются ко мне. Яркая искра взвилась в воздух, а потом упала мне на ногу маленьким тлеющим угольком, и я закричала от удивления и страха.

И я по-прежнему не могла отвести от огня взгляд, ибо знала, что в огне скрыты и мои видения, и моя судьба. И, подумав об этом, подвинулась ближе к огню и, уставившись в самую его сердцевину, ясно увидела: тысячи и тысячи мужчин и тысячи и тысячи женщин, родившихся тысячу лет назад и тысячу лет спустя и за все годы, что лежат между нами: мавров и евреев, христиан и язычников, прокаженных и здоровых, рабов и свободных, крестьян и купцов, благородных дам и благородных господ. И все они были объяты пламенем и вопили от боли. Многие из них обращались к богине, называя ее всеми ее именами. Те же, кто не принадлежал к расе, взывали к своим собственным богам или же просто к человеколюбию, умоляя положить конец подобной жестокости. И все они, похоже, должны были гореть в этом огне вечно.

В отчаянии выкрикнула я тайное имя богини.

И она ответила мне неожиданным потоком тепла, захлестнувшим мое сердце. И в этом не было боли – одна только радость, одна только жизнь.

И я тут же снова оказалась в пещере, далеко-далеко от костра, казавшегося теперь самым обыкновенным, ничуть не пугающим, совсем не таким ярким. Но я не могла встать, потому что теперь на мне лежал Жюстен, прижимаясь ко мне всем телом, его губы касались моих щек и шеи, левой рукой он сжимал мне грудь, а правой ласково, но уверенно гладил меня между бедер, а потом стал разводить их в стороны. Затем приподнял торс и оперся на одну руку. Я поняла, что для того, чтобы быть со мной, он тоже покинул пределы реального мира. Глаза его приобрели серо-зеленый цвет штормящего моря, зрачки были расширены и черны, как бездна.

В ту ночь он был похож на дикаря, со спутанными волосами, обнаженным телом, блестящим от мази и перепачканным землей. Мускулы на его руках и груди казались мне красивее творений любого из скульпторов. Пораженная, я подняла руку, желая прикоснуться к ним, и тихо засмеялась, когда они затрепетали от моего прикосновения. Я провела по ним кончиками пальцев – от плеча по груди к животу. Там я остановилась у темного, мягкого куста волос, откуда возник его член, гордо вздымающийся и наполненный кровью.

Я коснулась его осторожно, с невинным любопытством и неожиданным диким желанием быть им пронзенной, как вдруг услышала сердцем тихий голос: «Сейчас не время…»

Но не успела я ничего сказать, как Жюстен убрал руку с моей груди и направил член между моих ног, а затем выгнул спину и со стоном вонзился в меня.

Я испытала острую боль, тут же смешавшуюся с наслаждением. Еще один толчок, и я тоже застонала, почувствовав неизбывное желание.

Но я хотела не Жюстена. Не Жюстена… Сейчас не время.

Невероятная сила охватила меня, и совершенно легко, словно смахивая муху, я столкнула его с себя и села.

Он упал на бок, задыхаясь, и я увидела, как в одно мгновение по его лицу пробежала бесконечная череда эмоций: желание, искренняя обида, а затем печаль понимания того, что он никогда не найдет во мне свою дорогую Бернис.

Тут желание снова возобладало, и он протянул ко мне руки. Я отпрянула от него и сказала как можно более ласково:

– Нет. Ты не тот, не единственный.

– Но ты должна, – сказал он бесхитростно, как ребенок. – Ведь это и есть посвящение, начало.

– Только не для меня. – Я встала и ощутила, что руки и ноги снова полны силы, голова не кружится и я чувствую себя хорошо. Бедный Жюстен не протестовал более. Он лежал на спине неподвижно, уставившись в потолок.

Я легко побежала к выходу из пещеры, нисколько не боясь костра и лишь наслаждаясь идущим от него теплом. Опершись рукой о холодную стену, выглянула наружу.

Дождь уже прекратился, и тучи рассеялись. Свет звезд лучами спускался на землю. Огромная полупрозрачная луна, испещренная голубовато-розоватыми прожилками, светила так ярко, что я могла видеть каждую дрожащую, сверкающую каплю влаги на каждом листочке в лесу.

Богиня снова была со мной.

Я тихо засмеялась и вдруг увидела вдали, среди деревьев, маленький белый шар света. Он приближался ко мне и по мере приближения рос, а когда оказался прямо передо мной, то был и выше, и шире меня.

Это был тот самый свет, что я видела в прошлое полнолуние за пределами нашего круга, тот свет, что ждал меня. В надежде, что передо мной явится сама богиня, я опустилась на колени… но из светового шара появился старик с серебряной бородой и кудрями, спадавшими до пояса. Это был тот самый еврей, который меня спас. Сутулый, одетый так же, как при жизни, в рогатой шапке, с желтой войлочной нашивкой, пришпиленной к скромному платью торговца. Такая бесконечная любовь светилась в его темных глазах с пожелтевшими от возраста белками, что на мои глаза навернулись слезы.

– Жакоб! – приветствовала я его, радуясь тому, что знаю имя этого человека, и в то же время понимая, что всегда знала и любила его как своего учителя и наставника.

– Моя госпожа! – ответил он, к моему вящему удивлению, и, взяв мои руки в свои, поднял меня на ноги. Затем встал на колени и приложил губы к моей руке, как рыцарь, присягающий на верность своей королеве.

– Нет! – воскликнула я поспешно. – Жакоб, вы не должны стоять передо мной на коленях!

И, словно следуя приказанию, он быстро встал и махнул рукой в сторону большой белой сферы, которая между тем оставалась там, где была.

Я взглянула туда, куда он показал. И увидела внутри этого сияния еще одного человека, тоже мужчину, с волосами светло-золотистого цвета хорошо отполированной меди и утонченным, красивым лицом. Он был одет в шелка и бархат, как дворянин, и на боку у него висел огромный меч.

Я знала его – и в то же время не знала и поэтому повернулась к Жакобу и спросила:

– Кто он?

– Эдуар. Один из многих, – ответил Жакоб. – Вам еще предстоит всех нас запомнить.

Фигура внутри светящегося шара превратилась в фигуру священника, потом третьего человека, четвертого, а потом начала меняться так быстро, что у меня закружилась голова. Наконец она превратилась в фигуру древнего вождя с грубо выкованной золотой короной на голове.

– А он кто? – спросила я Жакоба.

– Человек из легенды, – ответил тот. – Его называли Медведем.

Потом показался пожилой человек с посеребренными усами и бородой, одетый в простую кольчугу рыцаря прошлого века. Поверх кольчуги на нем была просторная белая туника, на которой выделялся крест цвета крови. У него было длинное суровое лицо, густые и грозные черные брови. Вглядевшись, я увидела, что и борода, и брови, и волосы его объяты пламенем.

– Жак, – прошептала я, когда охваченное пламенем лицо рыцаря растворилось, превратившись в лицо моего дорогого еврея, – Жакоб… – Я взглянула на моего призрачного спутника и еле сдержала слезы. – Жакоб! Сколько раз вам суждено погибнуть за меня?

В ответ он только улыбнулся и кивнул на шар белого света, который все еще покачивался перед нами.

И тогда, вглядевшись в свет, я увидела его лицо, лицо моего возлюбленного, того единственного, кого я всегда любила и всегда буду любить. И едва я увидела его, меня охватило почти невыносимое желание, желание, которого я до тех пор не знала, но которое всегда было во мне. Это была физическая боль, чувственное волнение, охватившее мое тело как огонь – и оно охватывает меня даже сейчас, когда я говорю о нем. Но в еще большей степени оно было желанием моей души. Это в надежде на то, что оно исполнится, я согласилась на обручение с Гийомом, а потом и Жюстеном и дважды была разочарована. Это ради него я оттолкнула Жюстена и испытала облегчение, когда Гийом умер, это его я не перестану искать, пока не найду, в этой жизни. Ибо без него мне не жить и не выполнить свое предназначение, ибо без него и мне, и всей нашей расе суждено погибнуть в пламени костров.

– Есть время и место для чар и для заклинаний, – сказал Жакоб. – И есть время для талисманов и амулетов. – Он кинул на меня загадочный острый взгляд и добавил: – Но для того чтобы раса могла продолжить существование, вам предстоит изучить высшую форму магии. Ибо в этом поколении, моя госпожа, особое зло ожидает нас. Столь великое зло, что даже такая ясновидящая, как вы, не может знать наверняка, каков будет итог – выживем ли мы, удастся ли хоть кому-нибудь из нас избежать костра. И если мы все умрем, то тогда погибнут все люди, мужчины и женщины, ибо, оставшись без нашего направляющего влияния, они будут обречены убивать своих соседей и самих себя, пока мир не опустеет.

– Тогда научите меня этой магии, – попросила я, но он печально покачал головой.

– Если бы я мог это сделать и спасти мир! Но господин и госпожа сами должны найти и научить друг Друга…

Едва он произнес это, как меня охватило наслаждение от одной мысли о том, что когда-нибудь я все же соединюсь с моим господином, и некоторое время я не могла думать ни о чем, кроме этого, но потом услышала слова Жакоба:

– Только тогда их магия достигнет высшей точки и вершины могущества. И она должна будет достичь этого, чтобы сразиться с врагами расы и всего человечества.

С мрачным видом Жакоб снова повернулся к мерцающему шару – и, к своему ужасу, я увидела, что свет погас и шар наполнился тьмой. Нет, это было нечто более глубокое, чем тьма. Это была самая зловещая пустота, самое страшное отрицание, самая беспредельная безнадежность – тот же самый ужас, который ждал меня тогда за пределами моего первого круга.

Я заглянула внутрь и увидела лица других людей – и опять это были дворянин с мечом, священник и другие, но все – иные, не те, кого я видела среди света. Это были враги. И все же они странным образом напоминали тех, кого я видела раньше.

– Эти люди тоже принадлежат к расе! – воскликнула я в изумлении.

– Да, – ответил Жакоб очень спокойным, даже задумчивым тоном.

У меня же так тряслись колени, что мне потребовалось большое усилие, чтобы не рухнуть. Жакоб повернулся и посмотрел на меня с состраданием.

– Но почему? – спросила я, и он быстро ответил:

– Они боятся сами себя. Трагедия, моя госпожа, заключается в том, что большинство из них пытается творить добро. Но даже такая мощная сила, как любовь, может привести к злу, если ее коснется тень страха.

Он снова заглянул в ужасную пустоту. Его сочувствие придало мне сил, и я тоже стала смотреть в эту бездну, на череду проходящих передо мной лиц, и думала о том, что никогда прежде не видела ничего более скорбного.

А потом пустота…

Прости меня, брат Мишель, мне трудно говорить. Я сейчас…

Нет, нет, все в порядке. Я не буду плакать. Я не буду плакать.

Потом сфера опустела, но по-прежнему вращалась передо мной, зловещая, чего-то ждущая. И тогда еще более жуткий страх обуял меня, ибо я услышала, как Жакоб сказал:

– А это наш самый могущественный враг.

И внутри пустоты сформировалось тело мужчины – постепенно, неотчетливо, словно выступая из медленно рассеивающегося покрывала тумана. Черты лица проявились в последнюю очередь, и когда они проявились, меня охватил такой ужас, что я закричала:

– Нет! Нет! Я не могу смотреть! Не могу! – и упала на колени, и закрыла глаза руками…

Жакоб присел рядом со мной и прошептал мне в ухо:

– Вы должны, госпожа. Вы должны. Иначе мы все погибли…

И все же я не могла этого вынести. Для одной ночи кошмаров было предостаточно. Крепко прижимая ладони к глазам, я лежала, поджав под себя колени, на сырой, покрытой листьями земле. Меня колотила дрожь. Не знаю, как долго оставалась я в таком положении, но когда я наконец открыла глаза, ни Жакоба, ни пустой сферы уже не было.

И небо тоже изменилось. Глубокая ночная тьма сменилась предрассветными сумерками, и звезды стали постепенно блекнуть. Они больше не лучились невероятно прекрасным светом, хотя по-прежнему были ярче обычных, да и в лесу больше не было светло, как днем.

С удивлением я обнаружила, что ночь прошла и, значит, матушка скоро проснется. Побежав назад в пещеру, я увидела, что Жюстен ушел, а огонь погас. К счастью, мои рубашка, платье и плащ лежали там, аккуратно сложенные. Плащ оказался сухим. Я быстро оделась и побежала домой.

Мама все еще похрапывала в постели, а рядом с ней похрапывала Нони, которая словно и не была этой ночью в лесу. Я разделась и, скользнув в постель, легла рядом с ними, пытаясь успокоить дыхание.

Уже через час Нони встала, и все это время я не могла заснуть. И хотя Жакоб исчез, он словно поселился в моем сознании, и один за другим я получила ответы на все вопросы, мучившие меня со времен моего первого видения. Я вспомнила, как в последний день своей жизни он стоял у дверей нашего дома и как он сказал: «Каркассон – безопасное место».

«Господин! – вскричала тогда моя бабушка. – Но ведь в Каркассоне все либо умерли, либо умирают!»

И я поняла, лежа без сна в предрассветных сумерках, что он говорил тогда не о чуме. Он говорил о безопасности от гораздо большего зла, с которым теперь все мы столкнулись, – от костров, изобретенных нашими врагами для того, чтобы нас уничтожить.

Так что чем скорее я поспешу в Каркассон, тем скорее осуществится мое предназначение.

Мое предназначение… Нони была права. Оно ждало меня не здесь, в нашем маленьком деревенском кругу, а в другом месте. И помогать мне будут те люди, которых я видела в сверкающем шаре света. А самое главное, судьба моя связана не с Жюстеном, а с тем единственным, чье лицо мне не забыть никогда. И я должна уйти отсюда и найти его, ибо только тогда мы сможем спасти расу и разрушить величайшее зло.

Я не могла дождаться минуты, когда смогу рассказать Нони о том, что со мной произошло. И в то же время на сердце у меня лежала печаль. Как мне было сказать ей, что я должна буду оставить их с матушкой до конца ее дней и лишить ее права принять у меня роды и помочь своим правнукам появиться на свет?

Но когда Нони наконец встала, мы не сказали друг другу ни слова и молча взялись за повседневные домашние дела. Помимо всего прочего, скоро должна была проснуться матушка, и было бы довольно глупо и опасно обсуждать прошедшую ночь при ней, особенно если обсудить нужно было так много. Мы еще раньше объявили, что этим утром пойдем собирать последние летние ягоды в поместье сеньора, где осталось так мало людей, что они не могли переработать весь урожай, и потому сады были открыты для крестьян. Мы знали, что матушка, скорбящая по отцу, как всегда, останется дома. Поэтому мы с Нони были уверены, что у нас будет достаточно времени, чтобы обсудить все то, что произошло в ночь моего посвящения.

Но матушка проснулась в крайне возбужденном состоянии и сказала, что ей очень плохо. Когда же мы с Нони, взяв корзинки, собрались идти по ягоды, она с неожиданной силой схватила меня за плечо и простонала:

– Останься со мной, Мари-Сибилль! Меня одолевает какая-то страшная болезнь. Я чувствую это! Мне понадобится твоя помощь. И вообще мне будет легче, если ты будешь рядом.

Я не знала, что делать, и вопросительно посмотрела на Нони. Для меня как послушной дочери было немыслимо ослушаться матери. Но я надеялась, что бабушка скажет что-нибудь, чтобы успокоить маму, например, что мы вернемся очень быстро.

Однако Нони раздумывала лишь мгновение. А потом сказала, тихо, но очень твердо:

– Оставайся с матушкой, Сибилль. Ты, конечно, нужна ей.

Что я могла сказать? Я не могла ослушаться сразу и матери, и бабушки и нехотя поставила корзинку на пол. А бабушка ушла одна.

Уложив мать в постель, я на всякий случай приготовила ей успокоительный сбор, хотя и не заметила у нее никаких признаков лихорадки. Однако в глазах ее было странное, тревожное и почти безумное выражение. Наверное, решила я, горе вконец расстроило ее нервы, несмотря на снотворное питье, которое она пила накануне. Напоив ее успокоительным отваром, я села рядом с ней на кровати и занялась своим свадебным платьем. Я болтала о всякой ерунде, о деревенских новостях, надеясь, что это хоть как-то развлечет ее.

Но с каждым часом она становилась все более беспокойной и то и дело посматривала в открытое окно. Я пыталась проследить за ее взглядом, но видела лишь пыльную дорогу, которая вела в Тулузу и большой город на севере. Другая дорога вела на восток, к замку и виноградникам сеньора. Всякий раз, когда я поднималась, чтобы сделать что-то по дому, мама хватала меня за руку и требовала, чтобы я сидела рядом с ней.

Время близилось к полудню. Она была уже так возбуждена, что едва могла усидеть на месте.

– Что случилось, матушка? – спрашивала я снова и снова.

Но она лишь бормотала в ответ:

– Посмотрим, посмотрим… И снова глядела в окно.

Наконец она с необычайной живостью вскочила с постели и махнула мне рукой, чтобы я сделала то же самое. Опершись локтем на подоконник, она показала мне на пятно в отдалении.

– Мари-Сибилль, у тебя глаза получше. Скажи, что ты видишь.

Я вгляделась в пятно, как она и просила. И увидела вдали повозку, запряженную двумя лошадьми. Она двигалась в сторону нашей деревни, вздымая на дороге столб пыли. Когда повозка немного приблизилась, я разглядела на ней двоих мужчин.

– Кто они? – спросила матушка, чуть не задыхаясь от волнения.

Я обратила внимание на то, что они вооружены мечами и одеты в одинаковые шапки и туники.

– Жандармы, – сказала я, удивляясь, что это могло привести городских полицейских в нашу маленькую деревушку. И тут заметила, что в повозке сидит еще один человек, весь в черном. – Жандармы, а с ними священник.

Мать, стоявшая рядом со мной, так задрожала, что у нее подогнулись ноги. Я подхватила ее, не дав ей упасть. И уже почти довела ее до постели, когда она вдруг больно схватила меня за плечи и, распахнув безумные глаза, прокричала:

– Мари-Сибилль! Ты – моя дочь, только моя! И ты знаешь, что я люблю тебя больше жизни!

– Я знаю, матушка, знаю. Успокойтесь, – умоляла я, укутывая одеялом ее худые ноги, укладывая ее на подушку.

Но она не успокаивалась. Я обернулась и снова взглянула в окно, хотя мама крепко держала меня за плечи, и увидела, что повозка повернула на восток.

– Посмотрите же, матушка, – весело сказала я. – Вам не стоило так бояться – они направляются в замок сеньора. Они едут совсем не сюда.

Но мои слова не подействовали на нее.

– Я люблю тебя, Мари-Сибилль. Ты должна понять, как сильно я тебя люблю!

– Я понимаю это, матушка, и я тоже люблю вас, – ответила я, испугавшись, что она находится на грани помешательства.

Ее сотрясала дрожь, и возбуждение не спадало. Но лоб и щеки оставались прохладными. Так что я вскарабкалась на постель, села рядом с ней и снова занялась шитьем, тщетно пытаясь успокоить ее и отвлечь от того непонятного, что ее тревожило. Наконец она затихла. Но сидела с прямой спиной, не отрывала застывшего взгляда от окна и так сильно сжимала руками одеяло, что костяшки пальцев побелели.

Прошло какое-то время, и вдруг она вскрикнула. Оторвавшись от шитья, я увидела, что она по-прежнему смотрит в окно – на повозку с жандармами, уже возвращавшуюся из замка сеньора.

Я встала и подошла к окну.

– Все в порядке, матушка, вы видите? Они возвращаются в город, сюда они не заедут…

Но не успела я произнести эти слова, как на меня нахлынул ужас.

Потому что сзади в повозке сидел не один человек, а двое.

Конечно, на таком расстоянии я не могла рассмотреть лица. Но я разглядела священника, а рядом с ним еще одну фигуру в черном. И это была женщина. Но любой из нас способен узнать дорогого, любимого человека на любом расстоянии.

Не успела я в ужасе обернуться к матери, как она оказалась рядом со мной и, с удивительной силой схватив меня за запястье, рванула меня и поставила лицом к себе.

– Я сделала это только потому, что люблю тебя, Мари-Сибилль! – крикнула она. – Посмотри, что я нашла! Посмотри, что эта женщина сделала со мной!

В этот момент я была так потрясена, что ей удалось легко подтащить меня к постели. Продолжая держать меня, свободной рукой она вытащила из-под тюфяка нечто, завернутое в потертую шелковую ткань черного цвета. Швырнув это на тюфяк, она развернула ткань, и я увидела куклу, сшитую из лоскутков и набитую листьями и землей. Она явно была женского пола, о чем свидетельствовала вышивка, означающая черты лица и волосы. Вышивка была сделана черным – потому что обычно я вышивала и шила более светлой ниткой и обязательно заметила бы пропажу. На груди куклы висел на черном шнурке золотой амулет Жакоба, а на глазах у куклы была черная повязка.

Черный цвет защищает, если его носить добровольно.

Черный цвет угнетает, если его принуждают носить.

– Проклятие! – прошипела мать. – Она наложила на меня проклятие, так же как наложила проклятие на твоего бедного отца – убила его, понимаешь? Но она не может убить меня. Я – христианка, верующая в Бога, и Он спас меня. Поэтому я должна спасти тебя, так говорит отец Андре. Мари, милая, она всегда хотела сбить тебя с истинного пути и привести тебя к дьяволу! Всегда хотела! Но я ей не позволю! Удивляюсь только, почему она просто не задушила меня, пока я спала…

Я слышала слова матери, но не могла ничего сказать в ответ. Нони, моя родная Нони использовала магию для того, чтобы управлять мной!.. Это невозможно! Но доказательство лежало у меня перед глазами. И тогда на глазах у матери я сорвала с куклы золотой талисман, связывающий меня с Жакобом и теми людьми, которые служили мне до самого смертного вздоха.

А потом сорвала с глаз куклы повязку. И в тот же миг закричала от боли и любви, потому что поняла, что была готова сделать ради меня и ради расы моя бабушка.

Сжимая в руке талисман и не сказав ни слова на прощание, я покинула свою мать навсегда.

И побежала. Со всех ног помчалась по пыльной дороге в сторону великого города Тулузы. Мои легкие и ноги горели, но я продолжала бежать. Жуткие образы вставали у меня перед глазами. Я представляла себе, как мою любимую Нони пытают, как моя Нони кричит от боли и никто не может помочь ей.

Я представляла себе, как Нони корчится в огне костра, как те несчастные много лет назад корчились на главной площади Тулузы.

У меня перед глазами стояла моя Нони, решившая пожертвовать ради меня своей жизнью.

И я слышала чей-то тихий злобный голос, словно кто-то невидимый шептал мне на ухо: «Ты ведь знаешь, что ждет ее, если ты не поспешишь спасти ее. Ее сожгут, так же как когда-нибудь сожгут тебя, если ты немедленно не бросишься в тюрьму, в тюрьму в подвалах Сен-Сернен…»

Эта мысль внезапно пронзила меня страхом, и я ускорила бег, так что начала задыхаться. И вдруг в моем возбужденном сознании отчетливо прозвучал тихий голос Нони: «Доверься богине…»

И тогда на бегу я стала молиться:

– О Пресвятая Матерь Божья! Да снизойдет на меня Твоя милость. Направь меня, дай мне спасти мою бабушку любым возможным способом. Научи меня магии, которая сможет защитить ее от беды…

Я начала успокаиваться и постепенно стала осознавать, откуда идет тихий злобный голос – из той тьмы, что я видела один раз в далеком детстве, а потом еще раз, во время круга, и в третий раз – в ночь моего посвящения. Из той тьмы, что хотела поглотить свет.

– Стой! – приказал голос Жакоба.

И я сразу подчинилась, остановившись так внезапно, что даже закашлялась от поднятой пыли. И когда я еще больше открыла свое сердце богине, инстинкт подсказал мне, что я должна повернуть обратно – но не точно на юг, туда, где осталась моя родная деревня, а на юго-восток, туда, где лежал Каркассон… Там, где было безопасно. Это заставило меня сойти с дороги и углубиться в лес, где я много часов шла, продираясь между деревьев и кустарников, пока не настала ночь и наступившая темнота не вынудила меня остановиться.

Но горе долго не давало мне заснуть. Но когда я наконец задремала, то увидела сон…

Я была в городе и стояла на коленях внутри огромного собора, в котором я узнала массивную базилику Сен-Сернен, в которой не раз бывала в детстве. Ее большие западные двери были открыты навстречу лучам послеполуденного солнца. Рядом со мной находилось множество людей – так много я никогда не видела: конечно, там были монахини и монахи, но также и люди самых разных сословий, крестьяне и купцы и даже дворяне, хотя их было не так уж много. И все эти люди плакали и молились.

На алтаре стояли свечи за упокой – сотни свеч. В проходах лежали лицом вниз кающиеся – раскинув руки и соединив ноги, так что их тела образовывали форму римского креста; все они бормотали молитвы «Отче наш» и «Богородица Дево, радуйся», обращаясь к барельефу, изображавшему Христа во всем Его величии. Другие, стоя на коленях и молясь, били себя по окровавленным спинам кожаными ремнями с вбитыми в них гвоздями.

Несмотря на свое отчаяние, я испытала нечто вроде благоговейного ужаса при виде этого храма, вмещающего до пяти тысяч душ и куполом возносящегося к самому солнцу. И где-то там, внизу, в подвалах, расположенных под этой красотой и благолепием, страдала моя бабушка. Рай наверху, ад внизу.

Я отошла в сторону, подальше от алтаря, встала на колени на холодный каменный пол и снова прочла ту же молитву:

– О Пресвятая Матерь Божья! Да снизойдет на меня Твоя милость. Направь меня, дай мне спасти мою бабушку…

Снова и снова повторяла я эту молитву, пока наконец хоть немного не успокоилась. И с легким сердцем, полным любви, позволила отвести себя туда, где меня ждали.

Там было пять нефов, похожих на пещеры. Ноги сами повели меня к третьему нефу, за которым я увидела трансепт, ведущий к круглой лестнице. Ступеньки уходили вниз, в темный коридор, который заканчивался запертой деревянной дверью в три раза выше меня и в два раза шире. Как это бывает во сне, я уверенно, как привидение, прошла прямо сквозь дверь.

Внутри стоял высокий мускулистый молодой человек, года на два старше меня. У него были редкие мальчишечьи усики светло-каштанового цвета и такие же волосы. В правой руке он устрашающе сжимал короткий меч.

Не говоря ни слова, я проследовала за ним, переступила порог и оказалась в темном каменном коридоре.

В конце коридора за железной решеткой сидела моя Нони.

И она улыбалась мне так ласково и с такой неподдельной радостью, что из моих глаза полились слезы счастья, хотя я и понимала, что они уже успели подвергнуть ее пыткам и ей, конечно, было очень больно. Но как часто бывает в сновидениях, мы не всегда видим достаточно четко.

– Сибилла, – сказала она и протянула мне руку сквозь прутья решетки.

Я кинулась ей навстречу, взяла ее руку в свои ладони и села. И тут вдруг разделявшая нас решетка словно исчезла, и между нами не осталось ничего – ни расстояния, ни стен, ни даже разницы в возрасте, ни даже наших тел, в которые мы были заперты в этой жизни.

Слезы, которые я лила, стали горькими от соли и скорби.

– Но почему, Нони, почему? Почему ты лишила меня внутреннего зрения?

Все еще улыбаясь, она ответила:

– Дитя мое, зачем ты задаешь мне вопросы, на которые и без того знаешь ответ?

Это было правдой. Если бы я знала об опасности, то настояла бы на том, чтобы пойти с Нони в сад сеньора, и попыталась бы спасти ее. Я бы не разрешила ей взобраться на повозку, одной войти в эту тюрьму. И все же я продолжала настаивать:

– Но разве ты должна находиться здесь? Я могу привести сюда Жюстена и Маттелину, и мы найдем способ освободить тебя, мы найдем способ…

– Загляни в свое сердце, – сказала она и в тот же миг оказалась удивительно молодой, такой, какой она, должно быть, была в юности: с блестящими черными волосами, полными алыми губами, настоящей красавицей.

И я заплакала еще горше.

– Ах! – воскликнула Нони. – Тебе ни в коем случае нельзя ослушаться богиню. А ведь она уже сказала тебе, что должно произойти.

– Но я не перенесу, если тебя будут мучить! Наверняка, – прошептала я, – наверняка есть еще какой-то способ…

– Конечно, такой способ есть, и ты не хуже меня знаешь, куда ведет безопасный путь. Он неизбежно закончится смертью, деточка. Моей и твоей. Всех нас. Он приведет к истреблению всей нашей расы, а со временем и к уничтожению всего человечества. Как же нам жить после этого, зная, что несколько лет нашего счастья куплены такой страшной ценой?

И она положила свою теплую и твердую ладонь на мою мокрую щеку. Пойми, ее прикосновение не было сном, я действительно почувствовала его – так же реально, как чувствую сейчас боль от побоев и издевательств палача.

– Я счастлива своим выбором. Если честно, я сделала его уже в тот день, когда ты родилась, когда богиня показала мне, в чем мое предназначение и в чем твое. Тебя ждет судьба более суровая, чем моя, и сейчас ты должна научиться быть кем-то большим, чем просто человеком. – Она замолчала и отняла руку. – И ты должна найти твоего возлюбленного. Ибо только ты можешь спасти его от зла, которое ему угрожает, только ты сможешь научить его сделать то, в чем заключается ваше с ним предназначение. Соединившись, бог и богиня оказываются сильнее любой другой силы, и никакое зло не способно их одолеть. А теперь поспеши туда, куда ты идешь, – продолжала она, – и не возвращайся домой, ибо твоя несчастная матушка уже полностью в руках наших врагов и представляет для тебя опасность. Вся твоя магия уже не в силах спасти ее. С тобой, деточка, благословение богини и ее дары. В тебе они возрастут тысячекратно.

– Но я не могу оставить тебя в таких мучениях! – настаивала я, но напрасно.

Она уже покинула меня, и, проснувшись, я обнаружила, что сижу в темноте, прислонившись спиной к дереву, и колени мои усыпаны увядшими листьями.

Три дня я пробиралась по лесам, ориентируясь по солнцу и слушая подсказки собственного сердца. Говорят, что патриарх Иаков боролся с Богом, принявшим вид ангела. Что ж, в те дни и я некоторым образом боролась с богиней, сопровождая каждый свой шаг жаркой, лихорадочной молитвой. Я была похожа на просителя, цепляющегося за ногу своего благодетеля и не отпускающего ее до тех пор, пока не будет удовлетворена его просьба. Но Нони не являлась мне, и я совсем не чувствовала ее – должно быть, она применила магию, чтобы не растравлять мое горе.

Но это продолжалось только до вечера третьего дня, когда в полном изнеможении я заснула среди густой дубравы, а когда проснулась, сердце мое бешено колотилось, ибо на меня снизошло видение.

Я стояла посреди огромной площади в тени базилики Сен-Сернен. На площади была возведена насыпь, а на насыпи поставлены столбы. И к этим столбам вели закованных в цепи узников.

От ужаса у меня перехватило дыхание, но я была так потрясена, что не могла ни кричать, ни плакать.

Узников было несколько, я уверена в этом. И теперь я молю их души простить меня за то, что в тот жуткий день мое сострадание и внимание было направлено не на них. Ибо я видела только одного человека, бредущего в тяжких кандалах к последней точке своего жизненного пути: Нони.

Мою драгоценную Нони, лишенную жизни и красоты. В ее облике не осталось ничего от дородной матроны, которую я знала: теперь это была немощная старуха. Ее длинные блестящие волосы, чуть посеребренные сединой, были сострижены, и вместо них голову покрывала клочковатая шапка волос, почти полностью побелевших со времени нашей последней встречи. Почти все зубы у нее были выбиты, и щеки от этого впали, а глаза так заплыли от побоев, что она едва ли могла что-либо видеть. Не знаю даже, как я узнала ее, ибо даже тело ее полностью изменилось: ноги были согнуты, а руки повисли, как плети.

Все узники были в железных кандалах и скованы одной цепью. Охранники подгоняли их. Нони, самая слабая из всех, один раз не выдержала и упала. Охранник поднял ее на ноги, а потом так огрел по спине дубинкой, что она чуть не упала снова.

Когда ее наконец отцепили от другого узника и приказали встать на колени у столба, она опустилась с глубоким вздохом облегчения, словно большая часть ее страданий осталась позади, а то, что ждало ее впереди, было лишь чистой формальностью. Два палача ходили среди узников. Один из них подошел и к Нони. Ключом он разомкнул кандалы на одной ее ноге и придвинул ее к столбу так, что он оказался между ее голеней; после этого снова защелкнул замок. Ту же операцию произвел он и с цепями, сжимавшими ее запястья. Расстегнув кандалы, он отвел руки Нони за спину (при этом лицо ее исказилось от адской боли), а затем снова застегнул кандалы.

Это делало побег невозможным даже для сильного человека, но им этого было мало, ведь она могла потерять сознание или положить конец своим мучениям, наклонившись к огню и тем ускорив смерть. Чтобы предотвратить такой исход, палач привязал ее к столбу, несколько раз обмотав верхнюю часть ее тела веревкой. Теперь позвоночник ее был распрямлен, а это означало, что смерть наступит не сразу, а лишь после долгой агонии на костре.

Когда он покончил с этим делом, подошел второй палач и обложил мою стоящую на коленях бабушку сначала соломой и щепой, а потом дровами, чтобы костер загорелся быстро и огонь сразу стал очень жарким.

И пока он делал это, Нони начала сдавленно петь:

Диана э бона дэа,

Диана э бона дэа.

Слова были еле различимы, но, напрягшись, я услышала их. А она продолжала гордо повторять их – возможно, и как магическое заклинание, но совершенно точно и как заявление, ибо до сих пор она ни разу не имела возможности произнести эти слова публично, даже в собственном доме.

Наконец это поняла и толпа. Раздался недовольный гул. Кто-то швырнул камень, оцарапавший щеку Нони. Она улыбнулась, обнажив окровавленные десны, и слабым голосом продолжала петь:

Диана – добрая богиня, мать пресвятая!

О славься, Диана, бона дэа!

Та, что была всегда

Матерью Божьей.

Последовал второй камень, потом третий. Оба пролетели мимо. Жандармы угрожающе замахали мечами, и толпа мгновенно успокоилась, хотя кто-то продолжал еще негодовать, слыша столь нестерпимо святотатственные слова.

Но Анна Магдалена, казалось, их не замечала. Не прекращая пения, она подняла глаза к небу. И каким бы страшным ни было ее избитое лицо, оно, несмотря ни на что, светилось.

Потом она повернула голову к одному из священников, который сидя наблюдал за происходящим с ближайшей трибуны. Я пыталась разглядеть его лицо, но он был закутан в плащ и укрыт тенью.

Анна Магдалена запела, обращаясь к нему:

Диана э бона дэа,

Диана э бона дэа.

Это ты, Доменико, когда-то разбил стекло в храме.

Это ты был предательским ветром

в день рождения ребенка.

Это ты был тем вороном в хладное летнее утро.

И ты думаешь нынче, что злоба твоя победила!

Но разве не видишь?

Она лишь любви дала силы,

И любовь победила и стала сильнее, чем прежде.

Это наша победа, а не твоя, Доменико!

Лучше к Матери Божьей обрати поскорей свое сердце!

Что могу я сказать о смерти?

Нам рассказывают о святых и героях, что, пронзенные стрелами, распятые на крестах, с вырванными глазами, они не издают ни звука, но с блаженством принимают свой жребий, и их лица светятся восторгом. Теперь я могу сказать тебе, что все это – сказки, что в мучительной смерти нет ни достоинства, ни милости, ни изящества, ни красоты. Умирая, мы, смертные, визжим, как свиньи.

Кричала и моя Нони. Поначалу. Когда солома и щепа разгораются, они начинают лизать ноги осужденных. Большинство начинают кричать сразу, но Нони продолжала петь свои гимны, и ее страдальческие крики послышались только тогда, когда щепа разгорелась как следует и уже занялись дрова.

Как Жакоб когда-то, мысленно я схватилась за богиню и, вцепившись в нее ее изо всех сил, молилась каждой своей мышцей, каждой костью, каждым куском плоти: «Возьми ее боль! Возьми ее боль и отдай мне!»

В этом не было никакой магии: ни заклятий, ни чар, ни заклинаний. Только настойчивость. Настойчивость и любовь, которые вместе и являются, вероятно, самым большим волшебством, ибо мгновенно меня охватила совершенно неведомая мне доселе боль, и я с криком бросилась на землю, одновременно радуясь тому, как скоро получила я ответ на свои молитвы, и сходя с ума от боли.

Каждому из нас иногда по невежеству или случайно приходилось дотрагиваться до раскаленного котла. Палец или руку пронзает в этот миг такая боль, что человек тут же отдергивает руку, не в силах терпеть ее. И острая боль продолжается еще так долго, что дети запоминают это и никогда больше не повторяют своей ошибки. Но как мне описать ощущение погружения в огонь? Тело извивается в постоянных корчах, не в состоянии избежать боли, терпеть которую невозможно, боли, которая заслоняет собой все мысли, все эмоции, все воспоминания, и в конце концов остается уже только боль, за которой нет уже ни тебя, ни целого мира…

Мой голос присоединился к голосам остальных в этом нескончаемом хоре страдания, усилившемся, когда огонь охватил уже нижнее белье и оно полетело по воздуху клочками пепла, обнажив красную обуглившуюся кожу. Огонь пробирался по одежде к плечам, а потом по шее и подбородку устремлялся к черепу, охватывая его пламенем. Волосы сгорали мгновенно, оставляя лишь розовые скальпы, которые тотчас краснели, затем покрывались волдырями, потом чернели, а потом кожа сходила и черепа снова становились красными…

Но посреди этого невыносимого мучения я осознала вдруг, что среди воплей умирающих не слышно голоса моей бабушки. И тогда я устремила на нее свои залитые слезами глаза.

Нони превратилась в живое пламя: передо мной была не вызывающая острое сострадание головешка, а живое воплощение божества, молодая, красивая, сильная женщина, светящаяся внутренним светом, с рассыпанными по плечам волосами, охваченными огнем, окружающим голову золотым нимбом. Я поняла, что гляжу не на святую, а на саму богиню во плоти – богиню улыбающуюся и торжествующую. И слезы мучительной боли на моем лице сменились слезами радости.

Она говорила, и ее голос лился сладчайшей музыкой, которую мне доводилось когда-либо слышать. Она обращалась к врагу, который сидел и наблюдал за всем, что происходит:

Ты думаешь, что ты выиграл, Доменико.

Но волшебство заключается в том, что это наша победа…

Как долго продолжалось мое физическое мучение, я сказать не могу, потому что настал момент, когда я уже ослабла настолько, что не могла ни корчиться, ни кричать, ни шептать и почти совсем ослепла. Агония стала глубокой болью в самой сердцевине моего существа: это начали поджариваться мои внутренности.

И наконец настал тот миг, когда моя бабушка умерла, потому что сначала боль резко усилилась, а потом я ощутила, как ее душа отлетела. И я почувствовала, что в меня ворвалось странное электрическое тепло, словно она вошла в меня.

Она и кто-то другой, более великий…

Я должна признаться, что в это время совсем не понимала разумом, что именно происходит, но сердцем и душой понимала, что самопожертвование Нони ради меня, а в некотором роде и мое самопожертвование ради нее были необходимым обменом. В противном случае я бы боролась против ее смерти всем своим существом. Но в то день я ясно увидела, что умереть так, как умерла она, было большой честью, судьбой, которую она приняла с радостью, с чувством выполненного долга. Я увидела, что она умерла без боли, и ликовала, что победила.

И понимание этого заставило меня принять ее смерть, примириться с нею, и когда лучи заходящего солнца окрасили облака розовым цветом, у меня на душе стало спокойно от ощущения того, что рядом со мной и богиня, и счастливый дух Нони.

Но я человек. И когда наступила ночь, ощущение присутствия Нони и Дианы ослабло и горе навалилось на меня со всей своей тяжкой силой. Не в силах оставаться на месте, я вскочила и побежала, и бежала, пока лес не кончился и передо мной не встала гора, а за горой опять был лес, и я снова бежала и бежала, пока не упала, задыхаясь, на камни, листья, пахучую землю.

Следовать своему предназначению иногда очень горько.

Надо мной клубились черные тучи и грохотал гром, отзываясь в горах могучим эхом. И когда с неба хлынул летний ливень, я не выдержала и заплакала вместе с дождем.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МИШЕЛЬ

КАРКАССОН, ОКТЯБРЬ 1357 ГОДА

XI

После вечерней молитвы Мишель вернулся в комнату отца Шарля. У дверей его ждал отец Тома.

– Отличные новости, – сказал Тома, хотя его мрачный, угрюмый тон свидетельствовал скорее об обратном. Свет факела освещал его высокий лоб, к которому прилипли потемневшие от пота светлые локоны. – Я только что от епископа. Он дал предварительное согласие на твое рукоположение, которое, вполне вероятно, состоится уже сегодня. Соответствующее письмо уже направлено архиепископу в Тулузу. Все уже почти решено, и конечно, – добавил он с гордостью, – Кретьен даст окончательное согласие, потому что об этом прошу я.

Мишель вздохнул, но в его вздохе не было облегчения. Тома никогда не согласился бы помочь, если бы знал о намерениях Мишеля в отношении Сибилль.

«Матери Марии-Франсуазы», – тут же мысленно поправился он.

Тома кивнул головой на дверь и печально сказал:

– Мне жаль, что он чувствует себя не лучше, чем мой бедный писец. Но слава Богу, больше никто не заболел. – Он помолчал. Они оба заглянули в комнату. Бледный как полотно отец Шарль по-прежнему недвижимо лежал на подушках. – Тяжко глядеть на его страдания. Нам надо молиться, брат. Нам надо искренне молиться.

И он неловко коснулся рукой плеча Мишеля.

– По крайней мере ему не стало хуже, – сказал Мишель, хотя, безусловно, и лучше Шарлю тоже не стало.

Невозможно было догадаться, то ли он набирается сил, то ли умирает: он оставался так же мертвенно неподвижен и бледен. Лишь слабое движение грудной клетки то вверх, то вниз отличало его от трупа.

Немного помолчав, Тома повернулся к нему.

– А как аббатиса? Сегодня с ней все прошло как надо?

Мишель опустил взгляд. По правде говоря, все шло совсем не так, как надо: он был заинтригован и заворожен ее историей, особенно рассказом о ее инициации. Лишь выйдя из ее камеры, он осознал, что, по церковным меркам, это был откровенно сатанинский ритуал, – тем более, она открыто призналась в том, что ее предназначение заключалось в осуществлении сексуальной магии вместе со своим «господином».

И в то же время он был – и оставался – по-настоящему тронут рассказом о гибели ее бабушки. Он слишком хорошо знал, какие страдания пришлось вынести бедной женщине независимо от того, была она еретичкой или нет. И ему было совершенно очевидно, что Си-билль – то есть аббатиса – по-настоящему любила ее и до сих пор глубоко скорбела по ней.

Когда неожиданно вошел тюремщик и сообщил, что уже наступил вечер, а отец Тома давно ушел, Мишель быстро объяснил аббатисе сущность ее ереси и призвал ее покаяться и обратиться ко Христу. Она ответила ему молчанием.

Она долго молчала, не спуская с него своего магнетизирующего взгляда.

А потом сказала, что завтра будет говорить о своем возлюбленном. Мишель опять стал отговаривать ее, настаивая на том, что расследование касается только ее, и никого больше. Он пытался объяснить ей, что времени хватит только на одну историю.

Тогда она снова погрузилась в молчание и не произнесла больше ни одного слова.

И даже теперь, уйдя от нее, он испытал ту же странную смесь очарования и возбуждения, когда вспомнил, как она с самым невинным видом упомянула о «старом рыцаре», мелькнувшем в ее видении. Хотя она и родилась в крестьянской семье, но все же под Тулузой, а в Тулузе наверняка каждый слышал о рыцарях-тамплиерах.

«Жак», – так назвала она его.

Но ведь она наверняка слышала о казненном вожде этого ордена, о Жаке де Моле.

Из ее речей следовало, что орден все еще существует и она вступала с ним в сношение. Но это было чистой ересью, ибо тамплиеры практиковали самый порочный и ужасный вид магии. Во всяком случае, так провозгласил столетие назад король Филипп Красивый, и поэтому орден был запрещен, а де Моле, как и все те его последователи, что не успели вовремя покинуть страну, был сожжен на костре.

А еще она вплела в свою историю древнего вождя, носившего золотую корону… Медведь. Артос. Артур… В той легенде тоже была целая компания рыцарей…

В лучшем случае сумасшествие, в худшем – святотатство. И все же он ничего не мог с собой поделать: ее рассказ заворожил его…

С внезапным смущением он стал анализировать то, что услышал. Во всяком случае, из ее истории было ясно, что она была благородной женщиной и у нее было доброе сердце, не говоря о той решимости, которая заставила ее сменить жизнь крестьянки на жизнь влиятельной аббатисы. Она напоминала ему сбившегося с пути Савла, доброго человека, который всю первую половину своей жизни со всем рвением преследовал христиан.

Кто бы осмелился сказать, что ее нельзя обратить в истинную веру и что она не может стать такой же истовой служительницей Церкви, как святой Павел?

– Не могу сказать, как это прошло, – ответил он Тома, тщательно подбирая слова. – То, что аббатиса мне рассказывает, – это не столько признание, сколько сказка, рожденная безумным воображением. Но она призналась, что не является христианкой.

Он не стал упоминать о том, что намерен использовать это признание в доказательство того, что она – не вероотступница.

Отец Тома ободряюще хлопнул Мишеля по плечу:

– Продолжай свое доброе дело, Мишель. Если она почувствует, что может доверять тебе, она обязательно скажет что-то такое, что поможет осудить ее. Значит, я был прав, что верил в тебя. – Он помолчал. – А еще Риго сообщил мне, что кардинал Кретьен направляется сюда.

– Правда? – Мишель изобразил удивление таким необычным поворотом дела.

В общем-то, как глава инквизиции Кретьен мог лично следить за любым процессом. Кроме того, он был кардиналом, санкционировавшим арест матери Марии. И все-таки обычай требовал, чтобы делом занимался местный епископ – в данном случае Риго. Тома мрачно кивнул.

– Он прибудет послезавтра. Он… очень расстроен известием о том, что отец Шарль болен. А еще он хочет убедиться в том, что делом матери Марии-Франсуазы занимаются как следует. Во всяком случае, учитывая то, что волнения нарастают, Риго распорядился, чтобы казнь состоялась как можно раньше.

– Казнь… – потрясенно повторил Мишель. – Тома, неужели вы разделяете желание Риго проигнорировать требуемую процедуру расследования и приговорить узника еще до того, как его вина будет полностью доказана?

Тома презрительно поморщился:

– Ты глупее, чем я думал. Как могло случиться, что ты был воспитан Кретьеном и при этом остался совершенно наивным в отношении политической деятельности Церкви? – Он помолчал. – Ведь существует факт угрозы самому Папе, и это…

– Но это еще требуется доказать, – возразил Мишель.

Однако не успел он закончить фразу, как Тома громко воскликнул, заглушив последние слова монаха:

– Ты сделаешь так, как приказано, и признаешь ее виновной. В противном случае твое рукоположение не состоится. Ты понимаешь, что это будет означать?

Последовало долгое, тягостное молчание. Наконец Мишель опустил взгляд и произнес с фальшивой пристыженностью в голосе:

– Постараюсь закончить свою работу как можно быстрее.

Наступила уже глубокая ночь, когда пришел брат Андре. По его настоянию Мишель был вынужден перебраться в гостевую комнату, примыкавшую к комнате, в которой лежал отец Шарль. Конечно, там было намного удобнее, чем в монашеской келье. Бессонная ночь и пережитые потрясения лишили Мишеля всяких сил противиться этому удобству. Поэтому когда он упал на мягкую перьевую перину и мягкую прохладную подушку, то мгновенно заснул.

И увидел сон…

Он прижимался щекой к твердому плечу, покрытому пропахшей пылью шерстяной материей, а лицо было повернуто к загорелой шее, обвитой шнурком. И он обнимал эту шею своими руками – маленькими детскими ручонками. Он вдыхал странно знакомый запах пота, нагретых солнцем волос и лошадей. Сильные руки несли его по просторному каменному коридору, стены которого были завешены вышитыми золотом коврами.

Впереди шел слуга с мечом на боку. Неожиданно слуга остановился у высокой аркообразной деревянной, скрепленной железом двери и отодвинул тяжелую деревянную щеколду. Когда дверь распахнулась, он вошел первым, а потом дал знак человеку с ребенком на руках, что можно входить.

Там была женщина, придворная дама. Она тут же присела в поклоне, так низко склонив покрытую шелковой вуалью голову, что лица не было видно. В комнате стоял массивный стол, а вокруг него – высокие стулья. Убранство дополняли серебряные подсвечники, алые бархатные подушки и ковры, ковры…

Две открытые сводчатые двери вели в другие комнаты, но вошедших они не интересовали. Мужчина, державший на руках ребенка, обнял его покрепче и сделал шаг назад, глядя, как слуга вытаскивает из ножен меч, а затем осторожно открывает маленькую дверь, казалось, ведущую в какую-то каморку. Он нерешительно шагнул внутрь, а потом махнул рукой остальным, призывая последовать за ним.

Комната оказалась на удивление просторнее предыдущей. Стены в ней были выбелены, обшиты панелями, расписаны изящными бледными розами. Одна стена сплошь была увешена мотками толстых нитей алого, оранжево-желтого, синего и зеленого цветов. В углу стоял большой станок, на котором висел начатый ковер, изображавший женщин, снимающих с апельсинового дерева яркие плоды. Если бы не слабый запах крашеной пряжи, в комнате пахло бы чудесно: каменный пол был усыпан лавандой, мятой, розмарином и осыпавшимися лепестками алых и белых роз, стоявших в кувшинах.

А посреди всего этого сидела за прялкой женщина. Она не обернулась, когда они вошли. И никак не отреагировала на их вторжение, пока мужчина не произнес:

– Госпожа Беатрис, я принес нашего сына.

И она повернулась к ним. Ее пугающе равнодушное лицо осветилось радостью при виде сына. Она была красивой женщиной с безупречными чертами лица, как у римской статуи, и почти такой же, как у статуи, светлой и гладкой кожей. Золотистые волосы были заплетены в косы и курчавились у ушей, а глаза отливали удивительным синевато-зеленоватым светом. На ней была кремовая шерстяная рубашка, а поверх ее – шелковое платье цвета лаванды.

Не произнося ни слова, она отошла от прялки, присела и широко распахнула руки. Мальчик непроизвольно оттолкнулся от груди отца и хотел побежать к ней, но, к его разочарованию, отец продолжал крепко держать его, а слуга встал между женщиной и ее ребенком.

– Ты знаешь правило, Люк, – сказал отец. – Ты всегда должен быть рядом со мной. Понимаешь?

– Обещаю, папа, – отвечал мальчик тоненьким голоском.

Тогда отец опустил его на пол. При этом он положил руку ему на плечо, готовый в любой момент удержать малыша.

Мать мальчика склонила голову в зловещем изгибе, а потом взглянула на своего мужа сузившимися глазами, в которых мелькнуло что-то хищное, безумное. Маленькому Люку ее глаза показались похожими на кошачьи глаза в темноте.

И в тот же миг отец сказал нарочито веселым тоном:

– Люк, почему бы тебе не спеть песенку, которой дядя Эдуар обучил тебя на прошлой неделе?

Госпожа Беатрис медленно опустила руки. Ее лицо было таким несчастным, что малышу захотелось плакать. Но он тут же запел ту песню, о которой просил отец. Это была печальная песня о крестоносце, бедном пилигриме, отправляющемся в чужие края и не ведающем, что его ожидает:

Спою для своей храбрости,

Которую хочу поддержать,

Не желая ни умереть, ни сойти с ума,

Когда из дикой земли

Ни один не вернется.

И когда он запел это чистым, высоким голосом, то увидел, как выражение ее лица стало сначала очень грустным, а потом взволнованным. В конце концов, к его ужасу, она заплакала, а потом кинулась мимо слуги – к нему.

И не успела она подбежать к ребенку, как отец подхватил его на руки и сказал:

– Довольно. Твоей матушке нужно отдохнуть.

И он поспешил вон, в то время как слуга удерживал женщину. Наконец слуге удалось выскользнуть самому и закрыть дверь на щеколду, но Люк слышал, как мать со стоном произносила его имя:

– Люк, мой Люк…

Ничего другого она не говорила, но, пока отец нес Люка через комнату придворной дамы, ребенок слышал, как стон матери превратился в животный вопль:

– Люк…

И Люк плакал, потому что не мог понять, отчего жизнь не может быть более ласковой и простой, и почему мать живет отдельно, и почему он не может побежать к ней, когда она улыбается ему и открывает ему свои объятия. Он плакал и прятал лицо, уткнувшись в отцовскую шею. Отец нес его по крытому, хорошо протопленному коридору, связывавшему покои госпожи с покоями господина. Несчастье его усугублялось осознанием того, что помимо страданий жены отец озабочен чем-то еще. Беспокойство висело в воздухе, как дым, и, будучи более восприимчивым, чем взрослые, слишком доверяющие органам чувств, ребенок чутьем улавливал любое непроизнесенное слово.

И хотя никто не говорил с Люком об этом, он знал, что все находятся в предчувствии некоего предстоящего события. На отце была его лучшая мантия, надетая поверх туники шафранного цвета и скрепленная рубиновой брошью в золотой оправе. Люк тоже был одет во все лучшее: на нем была туника, уже чуть коротковатые лосины и бархатные дворянские туфли с загнутыми носками. Туфли были слегка велики.

Долгое путешествие сквозь мрачные комнаты, затем спуск по внешней лестнице. Через некоторое время маленький Люк оказался в зале с высоким потолком. Он сидел теперь за длинным столом, стоявшим на возвышении. Внизу размещалась еще пара десятков столов, за которыми пировали благородные дамы и господа, а также целая сотня рыцарей, одетых в белоснежные плащи с вышитыми на них соколами и розами. Во главе стола сидел его отец. У него были золотисто-каштановые волосы и сурово сдвинутые брови настолько темного рыжего цвета, что они казались почти черными. Люк сидел за три места справа от него.

Он едва ли не тонул в высоком деревянном кресле, но в то же время был вполне способен достать толстый кусок хлеба, служивший тарелкой, а также прохладный серебряный кубок, наполненный лучшим в замке вином с пряностями. Сделав глоток, он улыбнулся. Знакомое чувство радости шевельнулось в нем, едва он почувствовал запах еды, которая постепенно начала прибывать на стол: здесь были тушеные угри и рыба, жареная баранина, запеченная с уксусом и луком зайчатина, горох с шафраном и пюре из лука-порея с ветчиной, сливками и хлебными крошками. Сидевшая рядом с ним Нана нарезала мясо собственным ножом и положила кусок на хлеб Люка. И прошептала ему на ухо так громко, чтобы он смог услышать, несмотря на звуки арф:

– Помни, откусывать надо маленькими кусочками, а жевать – с закрытым ртом. И на этот раз помни, пожалуйста, что горох и пюре надо есть ложкой…

При звуке ее голоса, одновременно знакомого и незнакомого, он поднял глаза: перед ним была матрона, чьи черные, заплетенные в косы и уложенные короной волосы были скрыты теперь платом с длинной прозрачной белой вуалью. Плат был крепко завязан под подбородком, отчего было совсем незаметно, что подбородок у нее – двойной. Она была в лиловом платье, украшенном темно-пурпурной вышивкой.

«К черту черный цвет! – любила говорить Нана. – Всю свою юность протаскалась я во вдовьей одежде! А теперь я просто старая женщина и могу делать что захочу».

Иногда она вела себя грубовато, но сердце у нее было таким же мягким, как ее пышное тело и полная грудь. Люк, разделявший с ней кров и проводивший с ней больше времени, чем с любым из родителей, радовался тому, что она любит его больше всех на свете.

– Нана, – довольно пробормотал он, увидев свою бабушку.

Но тут его внимание отвлек другой голос.

– Нам следует подать пример, – сказал архиепископ. У него были голубые, с красными прожилками глаза, а лицо было полным и круглым. – Мы должны напомнить народу Лангедока, что отныне Церковь не потерпит никакой ереси, ни в какой форме. Полагаю, что люди хотят, чтобы им об этом напомнили. Недавно их постигли болезнь и неурожай. И им непременно нужно кого-нибудь в этом обвинить! Ведь не осмелится кто-нибудь сказать, что это Сам Господь послал нам наказание. Ересь подобна траве. Она распространяется быстро, а корни ее скрыты. Мы думали, что де Монфор поубивал всех катаров, а король Филипп Красивый – всех тамплиеров. Но они, по правде говоря, прячутся среди нас…

Вдруг за спиной Люка какой-то знакомый голос весело, почти насмешливо спросил:

– Тамплиеры? А я-то думал, что все они либо казнены, либо бежали в Шотландию.

– Дядя Эдуар! – закричал Люк, и не успела Нана схватить его за тунику, как он повернулся в кресле, чуть не опрокинув его, и оказался на руках у своего дядюшки.

– Ух! Эдуар-Люк! Наверное, на будущий год я уже не смогу поднять тебя! – сказал господин Эдуар.

Если бы мать Люка была мужчиной, она бы выглядела точь-в-точь как ее брат-близнец, Эдуар. У него были те же удивительные малахитовые глаза и правильные черты лица, но только подбородок был квадратным, брови – густыми, а золотистые волосы тронуты рыжиной цвета кованой меди.

Эдуар снова усадил племянника в кресло и повернулся к своему зятю.

Тот встал.

– Сеньор де ла Роза, – произнес Эдуар, отвесив формальный поклон. А потом, когда отец Люка с улыбкой протянул ему руку, добавил: – Поль, брат мой! Как поживаете?

– Хорошо, – ответил Поль, и они обнялись с глубоким чувством.

Потом Эдуар на миг отпрянул и испытующе заглянул в глаза зятю. Ответ, который он там искал, был явно отрицательный, потому что Поль отвел взгляд, словно защищаясь. По лицу Эдуара пробежала тень разочарования. Он тут же сел и сказал:

– Примите мои извинения, ваше святейшество. Прошу вас, продолжайте…

И архиепископ продолжил:

– Видите ли, это тамплиеры принесли дьявольскую магию из Аравии, хотя изначально предполагалось, что они будут охранять паломников и воевать с сарацинами в Святой Земле. Да, некоторые из них поначалу вели себя благородно и пожертвовали собой ради возвращения Иерусалимского храма христианам. Но дело в том… – Тут старик наклонился вперед и снизил голос до полушепота. – Кто-то из них обнаружил под храмом магические документы, написанные самим Соломоном, а вместе с ними – источник неоценимой власти. Тем, что они узнали, они поделились с евреями и ведьмами. Это часть всемирного заговора зла.

– С ведьмами? – вежливо переспросила Нана. – А я и не знала, что они обучились магии у тамплиеров! Я-то думала, что они унаследовали свою магию от язычников, живших еще до римлян.

– Какую-то часть – да, – согласился архиепископ. – Но женщины, – а большинство ведьм это женщины, – женщины непостоянны, а поскольку они непостоянны, то они переходят от одного языческого бога к другому, от одного заклятия к другому. Они с радостью впитывают магию откуда только возможно. Но источник всегда один: Люцифер. И он – их настоящее божество независимо от того, какими именами они его называют. И хотя тамплиеры предпочитали устраивать свои сатанинские оргии в чисто мужском обществе, тамплиеры и ведьмы имели и до сих пор имеют возможность… Как бы это выразить поделикатнее? Возможность взаимодействия.

Пока архиепископ говорил, отец Люка не отрывал глаз от тарелки и был поглощен едой. В конце же речи архиепископа он посмотрел ему прямо в глаза и сказал спокойным голосом, в котором не слышалось ни подтверждения, ни отрицания: – Воистину так.

Нана улыбнулась архиепископу и не ответила ничего, но Люк почувствовал, как она напряглась, и понял, что и она, и отец очень не любят этого человека. Но почему все они притворялись, что соглашаются с архиепископом, хотя на самом деле были совершенно с ним не согласны?

Но вот архиепископ неожиданно встал и пошел по огромному залу мимо участников пиршества, один за другим преклонявших перед ним колено. Поль де ла Роза шел рядом с ним. Нана и Эдуар следовали за ними на почтительном расстоянии, а Люк шел между ними, держась правой рукой за руку бабушки, а левой – за руку дяди.

От руки Эдуара исходили тепло и сила, а на лице лежал оттенок легкой печали, и Люк понял, что перед приходом сюда дядя нанес визит своей сестре Беатрис. Эдуар безмерно любил сестру и ее единственного ребенка. Зная это, Люк отвечал ему такой же горячей любовью.

Несмотря на печаль, прикосновение Эдуара всегда было одним и тем же – наполненным радостью. Не диким восторгом, а спокойным счастьем, незыблемым даже перед лицом трагедии, счастьем человека, который знает, во что он верит, и который верит во что-то чудесное и прекрасное.

Но сегодня даже эта радость была омрачена каким-то невыразимым словами ужасом – тем же ужасом, что исходил из мягкой ладони Нана. Они безупречно разыгрывали спектакль перед архиепископом и собравшимися за обедом гостями, но не могли обмануть ребенка.

Неожиданно они оказались на улице. Люк сидел перед отцом на золоченом седле, верхом на прекрасном вороном жеребце Поля. Где-то далеко впереди помощники усаживали архиепископа в великолепную четырехколесную повозку, деревянные части которой были обиты белой и золотой кожей с искусно включенными в обивку символами христианства и геральдическим знаком архиепископа – навершием его фамильного гербового щита. В качестве сиденья служил такой же белый, шитый золотом парчовый ковер и алые бархатные подушки, на которые и опустил свое слабое тело архиепископ.

Мимолетные образы: шумная городская площадь, гул тысяч голосов. Отец шепчет ему в ухо:

– Запомни навсегда все, что ты увидишь и услышишь. И пусть это в любых обстоятельствах напоминает тебе о том, что ты должен держать язык за зубами.

Подъем на деревянный помост, где их ждали четверо: два викария, монах и священник по имени Пьер Ги. Внизу помоста, на расчищенном участке посреди площади, стоят деревянные столбы, врытые в землю.

Небо – яркого голубого цвета, такого же пронзительного, как взгляд отца.

Дрожа и вцепившись в отцовскую руку, Люк смотрел на пламя костров, пламя цвета крови, пламя, которое превращало живых людей в обугленные, почерневшие головешки.

Люк отворачивал лицо в сторону, но отец, не произнося ни слова, всякий раз твердо брал мальчика за подбородок и поворачивал его лицо обратно.

Поэтому он все видел. И когда все они умерли, а жандармы кольями раскололи обуглившиеся тела на части, чтобы они догорели скорее, он вернулся с отцом и дядюшкой в замок, где их ждал скромный ужин. Он почти не мог есть, а потом его и вовсе стошнило.

Голова кружилась, и он чувствовал страшную слабость во всем теле. Свернувшись клубочком, он устроился на своем любимом месте – в кресле у окна в комнате наверху, откуда открывался вид на двор замка и на поля за его стеной. Солнце нагрело маленькую комнату, разделявшую покои госпожи и господина. И когда Люк задремал в этом кресле, он услышал спор между отцом и дядей Эдуаром:

– Но вы ничего не сказали мальчику.

– Он мой сын, Эдуар, а не ваш. И не ваших драгоценных тамплиеров.

Дядин голос стал тише, но все равно был слышен:

– Ради Бога, Поль! Что, если слуги услышат? Кроме того, названия не имеют значения. Я не в большей степени тамплиер, чем катар, мавр или христианин – может быть, един в четырех ипостасях, а может быть, я совсем не то и не другое. Правда – это правда независимо от ярлыка, который ты на нее навешиваешь. А правда заключается в том, что ваш сын…

– Мой сын, помните об этом… Вздох.

– Да, ваш сын, Поль. Ваш сын и сын Беатрис. И он не может избегнуть своей…

Папин голос, громкий от гнева:

– Вы хотите, чтобы он сошел с ума, как сошла с ума его несчастная мать? Или чтобы его зажарили, будто поросенка, как зажарили сегодня этих злосчастных идиотов?

Эдуар, спокойно:

– Без вашей помощи, брат, и без моей помощи он вполне может сойти с ума. И не имея рядом наставника, он может неосторожно продемонстрировать свой дар в присутствии опасных для него людей.

И – громче, потому что Поль что-то сказал, прерывая его:

– Да, да! Он одарен ничуть не меньше, чем его бедная мать, как бы трудно не было вам с этим согласиться.

Поль:

– Как вы можете утверждать это? Он не выразил это ни малейшим намеком…

– Вы не видели этого, потому что не желали видеть.

Последовала долгая пауза. Потом Эдуар сказал:

– Поль, отдайте мне мальчика. Позвольте мне обучить его. Здесь небезопасно, особенно в присутствии Беатрис, когда она в таком состоянии. Она служит ушами и глазами нашего врага, и чем дольше мальчик будет здесь оставаться, тем выше опасность того, что враг найдет способ через нее…

У отца неожиданно вырвалось глухое рыдание:

– Но как я могу позволить ему уехать, когда вижу, что сталось с его матерью? Скажите мне, чем заслужила она такое мучение? Я спрашиваю себя: может, это наказание, посланное ей Богом? Просто сумасшествие? Или…

– Не могу сказать, чем заслужила, – ответил Эдуар. – Но могу сказать, кем послано.

Он резко замолчал.

– Одним из нас, – сказал Эдуар.

Люк не понял, что значат эти слова, но по коже у него побежали мурашки.

– Одним из расы? Нет! Нет, это невозможно. Как мог человек столь одаренный стать таким негодяем?

– Но это случилось, Поль.

– Нет, нет. Это моя вина, повторяю! Мы оба подтолкнули ее, вы и я. Она всегда была очень чувствительной. Может быть, это вовсе не приступ. Она слишком чувствительна. И вы, как ее близнец, знаете это лучше любого другого. Я всегда делал все, что вы просили, что и вы, и она называли моим предназначением, – и посмотрите, к чему это привело! Все эти видения вкупе с магией и довели ее до сумасшествия.

Эдуар, пытаясь успокоить:

– Те, кто одарен больше других, подвержены и большему риску. Я должен был это почувствовать. Должен был понять, что собственный страх захлестнет ее. Я должен был запретить вам обоим действовать в мое отсутствие. Или по крайней мере должен был координировать день и час, когда расстояние нас разделяло. Все мы совершили ошибки – и вы, и Беа, и больше всех – я сам. Но Беа опирается лишь на свой дар. И иногда так случается, что наиболее одаренные впадают в безумие. Теперь я знаю, как мы могли предотвратить это. Чтобы подобного не случилось с мальчиком, его нужно должным образом обучить. Это его предназначение, Поль, так же как предназначением Беа было выносить его ради блага расы. Произойдет трагедия, если сейчас мы не…

Громкий звон металла, ударившегося о камень. Должно быть, отец швырнул в стену кубок с вином. Люк вздрогнул, а отец по ту сторону стены закричал:

– К черту предназначение! Не может быть большей трагедии, чем эта!

Молчание. Потом – снова голос Поля, неожиданно тихий и полный печали:

– Она – драгоценный камень, Эдуар. Она – сокровище. Любовь всей моей жизни. Как вы можете говорить мне о предназначении, когда она сидит здесь, рядом, запертая в четырех стенах? Когда ее приходится запирать, чтобы она не причинила какого-нибудь вреда себе или сыну? Когда она страдает бог знает какой ужасной формой умственной болезни? Что мне раса, когда моя Беатрис потеряна для меня?

– Отдайте мне мальчика, – твердо сказал Эдуар. – Даже если мою сестру уже нельзя спасти, мы все еще можем помочь ребенку.

Поль, грубо:

– Нет! Не просите больше, Эдуар! Я уже потерял жену. Люк – это все, что у меня осталось.

– Но сокрытие правды ничего не изменит, брат. Судьба настигнет мальчика, готов ли он к этому или нет. – Эдуар помолчал, а потом снова попытался спокойным голосом урезонить отца: – Отдайте мне мальчика.

– Нет.

– Отдайте мне мальчика. Отдайте мне мальчика… У Люка начался бред. Наверное, он кричал, потому что над ним возникло встревоженное лицо отца, потом лицо Эдуара, потом – бабушки. Он метался в бреду в постели, которую обычно делил с Нана.

И мучило его не столько невыносимое воспоминание о страдании, свидетелем которого он был сегодня, а ужас того, что он обречен стать таким, как его мать.

Это, а еще воспоминание о другом ребенке, которого он увидел, когда стоял на помосте, глядя на живые факелы: о темноволосой крестьянской девочке с толстой косой и грязными босыми ногами. Как она потеряла равновесие, стоя на краю телеги, вскрикнула… и упала, а упав, лежала неподвижно, как мертвая. Возникла небольшая суматоха. Ее родственники засуетились, подняли ее, положили опять на телегу, а потом покинули площадь с пылающими кострами, хотя толпа была такая, что быстро сделать это им не удалось.

Почему Люк вообще заметил случившееся, так и осталось тайной, ведь маленькая телега эта была лишь одной из многих в многотысячной толпе крестьян и торговцев, а он и его отец, сеньор, были отделены от простолюдинов земляной насыпью и кострами.

И тем не менее в волнообразных приступах боли, которые наваливались на него снова и снова, Люк снова и снова вспоминал этот момент, причем вспоминал так, словно он стоял рядом с ней и видел все, что случилось, с близкого расстояния: распахнутые, испуганные черные глаза, приоткрытые губы, загорелые руки, которыми она махала, пытаясь сохранить равновесие…

Потом – крик, движение назад, падение. А потом, когда толпа расступилась, – ее недвижное тело…

Люк метался в бреду, преследуемый образом крестьянской девочки. Он умирал от отчаяния, что не может спасти ее, найти ее, узнать, жива ли она. И он понял, что в отличие от всех любопытствующих, но равнодушных зевак, составлявших эту толпу, она, как и он сам, почувствовала страдание тех, кто горел в пламени костров. Она, как и он сам, до конца поняла весь ужас того, что происходило.

И он подумал: «Из всех людей она больше всех похожа на меня. И если она умерла, то и я умру тоже…»

Он спрашивал всех, склонявшихся над его постелью – отца, Эдуара, бабушку, – видел ли кто из них маленькую девочку, которая вскрикнула и упала с телеги. Но никто из них ее не видел, и каждый из них покровительственно улыбался при виде его горя и пытался развлечь его. Он был слишком мал, чтобы упрекнуть их в снисходительности, и все же она вызывала в нем ярость. Потому что он думал о том, что если бы ему удалось узнать имя этой девочки, он мог бы найти ее и убедиться в том, что она оправилась от падения и что с нею все хорошо.

Проснувшись на короткий миг среди ночи и сознанием еще не отойдя от сновидения, монах Мишель почувствовал в сердце такое глубокое удовлетворение, что на глазах у него выступили слезы:

«Сибилль! Ее зовут Сибилль…»

И почти тут же провалился в новый сон…

Год, а может, два года спустя маленький Люк проснулся в широкой постели, такой высокой, что когда он спустил с нее ноги, они оказались на опасном расстоянии от пола. Он то ли сполз, то ли спрыгнул на холодный каменный пол и вышел из детской в крытый коридор, где, несмотря на горевший камин, было холодно, потому что стояли самые суровые дни зимы. Он был спокоен, но в то же время чувствовал, что кто-то движет им, кто-то словно проник в его сердце и ласково, но неумолимо направляет его – из постели в коридор, а оттуда, мимо спящего охранника, – к входу в покои отца.

К его удивлению, дверь была полуоткрыта – настолько, чтобы в щель мог пройти ребенок. Словно кто-то нарочно подстроил приход Люка.

В комнате находился отец. Он лежал один на широкой кровати с пуховой периной, покрытой медвежьими шкурами и прекрасными шерстяными одеялами. Затухающий огонь освещал комнату слабым оранжевым светом. В одном из кресел у кровати сидел верный слуга Филипп, в другом – Нана. Оба самозабвенно, по-стариковски храпели.

Люк на цыпочках подошел к кровати и вытянул шею, чтобы получше разглядеть отца. Лицо его было пугающе бледным и осунувшимся. На лбу и в рыжевато-золотистой щетине блестели капельки пота. Лицо казалось суровым, неприступным. Лоб был нахмурен, несмотря на то что отец был без сознания.

Но вот отец Люка пошевелился и застонал – тихо, слабо, тревожно. Его мучила боль, страшная боль. Несмотря на все усилия врачей, зияющая рана на ноге привела к заражению крови, которое, как все полагали, должно было его убить.

На рыцарском турнире в честь короля ему насквозь пронзили копьем бедро. Поль был самым умелым и опытным из рыцарей на этом турнире, и король избрал его своим фаворитом. Но он бросился в сражение, как безумный.

– Похоже на то, – шептались слуги, – что он хотел умереть…

Жалость, сострадание и обожание охватили Люка так сильно, что он едва устоял на ногах. Сам не сознавая, что делает, он залез на кровать и откинул одеяла, чтобы посмотреть на раненое отцовское бедро – все в намокших повязках и раздутое вдвое. Там, где не было бинтов, кожа была туго натянутой, блестящей, фиолетовой.

Зрелище было ужасным, не говоря о запахе, в котором были смешаны запах горчицы, гниющего мяса и пота, но Люк не испытывал страха. Лишь какой-то инстинкт двигал им, когда он положил свои ручки на горячую, влажную опухоль.

И тут же испытал странное ощущение – ощущение жара и гула тысяч роящихся пчел, хлынувшего по всему его телу и побежавшего сквозь его руки в отцовскую рану. Ладошки становились все более горячими, а вибрации – все более сильными, а с ними появилось ощущение блаженства, столь глубокое, что он начал растворяться в нем и потерял ощущение времени. На самом деле ребенок оставался там до тех пор, пока нога под его ладонями не зашевелилась. Люк испуганно поднял глаза и увидел, что отец смотрит на него расширенными от изумления глазами.

– Люк, – прошептал он и медленно приподнялся на локтях. – Боже мой, Люк…

Мальчик проследил за отцовским взглядом и увидел, что перевязанная бинтами нога приобрела обычный объем. Опухоль спала, а кожа приобрела нормальный, здоровый оттенок и стала мягкой.

Ребенок захлопал в ладоши и радостно рассмеялся. В то же время смущение пересилило желание обвить ручонки вокруг шеи гран-сеньора. В это время старый слуга, Филипп, громко всхрапнул и зашевелился в кресле, словно просыпаясь. Отец Люка поднял палец и приложил к губам, а потом дал сыну знак тихонько подползти к нему и обнять его.

Что мальчик и сделал, обхватив отца за шею и прижавшись мягкой щечкой к грубой, покрытой щетиной щеке. К радости Люка, отец крепко обнял его обеими руками.

– Прости меня, сынок, – сказал Поль. Тут отцовская щека внезапно омочилась слезами. – Я причинил тебе зло, пытаясь забыть правду. В том виновата моя глубокая печаль о том, что случилось с твоей матушкой. Я надеялся, что незнание защитит тебя от твоего наследственного дара. Но теперь я вижу, что он овладеет тобой и без моей помощи, и с ней. Так пусть уж лучше с ней, сынок… Лучше уж с ней…

В полной темноте монах Мишель резко подскочил, вжимаясь руками в мягкий матрас. Его атаковали, преследовали образы, роившиеся в чужом сознании, в чужих снах. От этого его собственное сознание мутилось, и он чувствовал себя совершенно истерзанным.

– Так, – прошептал он. – Она хочет околдовать меня…

На следующее утро он отправился в тюрьму раньше, чем собирался. Когда тюремщик проводил его до камеры аббатисы, дверь неожиданно распахнулась изнутри, и оттуда появился отец Тома. Подол его темно-фиолетовой атласной сутаны шуршал по земляному полу.

– Брат Мишель – или, может, лучше сказать, святой отец? – приветствовал его Тома и улыбнулся, но что-то угрожающее мелькнуло в его улыбке.

– Что привело вас сюда в такую рань, святой отец? – спросил Мишель, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя сам вид отца Тома вызывал у него тревогу.

Может, он уже сам допросил аббатису, обнаружил, что она – еретичка и что доказательств ее вины достаточно, что, свою очередь, свидетельствовало о том, что Мишель намеренно затягивал процесс, пытаясь защитить ее?

Улыбка исчезла. С загадочным выражением на лице Тома внимательно посмотрел на Мишеля:

– Мне было любопытно взглянуть на аббатису. Конечно, она не будет говорить со мной, но ты, похоже, решил обходиться без применения пыток. – Тон его был мягким и ровным, но Мишелю все же почудилась в нем слабая угроза.

Не успел Тома задать висевший в воздухе вопрос, как Мишель твердо заявил:

– Нужды в пытках не было, святой отец. Как я уже говорил вам вчера вечером, она говорила вполне добровольно. Скоро я получу все свидетельства, какие необходимы.

– Полагаю, что так и будет, – отвечал молодой священник тем же неприятно тихим голосом. – Ибо мы считаем, что ты теперь заменяешь отца Шарля и стоишь на его позициях. Ведь ты присутствовал на аудиенции у епископа Риго. Несомненно, ты понимаешь, что мы собираемся… помешать любым неверным шагам в деле допроса аббатисы. Мы не потерпим никаких отсрочек, никаких ложных идей о милосердии…

Ничуть не изменившись в лице, Мишель медленно кивнул.

– Порицание – это наиболее разумное наказание за неверно вынесенное судебное решение.

Не успел он произнести последнее слово, как Тома быстро перебил его:

– Мы не говорим о таких мягких мерах воздействия, как порицание или лишение духовного сана, брат. Ни даже о таком более тяжком наказании, как отлучение от Церкви. Возможно, епископ Риго не пояснил со всей определенностью: Церковь считает, что все сочувствующие матери Марии-Франсуазе оказываются, как и она, в союзе с дьяволом, а потому должны нести то же наказание, что и она.

И снова Мишель никак не отреагировал на это, но перед его мысленным взором просвистел по воздуху деревянный молот и со звоном ударил по столбу, вбивая его в жирную каркассонскую землю.

– Я понимаю.

– Отлично, – сказал Тома. – И я надеюсь, что ты отнесешься к этому серьезно… Настолько серьезно, насколько серьезно относишься к собственной жизни.

Он широко, но неискренне улыбнулся на прощание и направился по коридору в сторону общей камеры. Мишель проводил его взглядом.

Он вошел в камеру. Аббатиса сидела на деревянной скамье. Лицо ее, все еще опухшее, выглядело менее раздутым, синяки потемнели. Заплывший глаз был теперь вполне виден: он был таким же темным и блестящим, как другой.

Едва тюремщик закрыл за ним дверь, Мишель горько сказал:

– Скажите, почему я не могу осудить вас прямо сейчас, матушка? Я слышал ваше признание. Вы подтверждаете, что занимались колдовством. Я давал вам возможность покаяться и получить прощение Господне. Вы отказались. Зачем мне слушать ваш дальнейший рассказ?

– Ты совсем не обязан это делать, – быстро ответила она.

– А кроме того, вы изо всех сил старались околдовать меня. Вы наслали на меня сновидения другого человека, еретика, попавшего в сети дьявола.

Он остановился, потому что вдруг осознал, что она только что сказала, и сел, застыв в смущенном молчании. Ему казалось, что и сознание, и сердце у него расколоты надвое. Как христианин, умом он понимал, что ее повествование о магии было чистой ересью, а откровенные рассказы о плотской любви – непристойностью. Но он не мог отрицать, что она волновала его – одновременно и его дух, и его чувства. Несмотря на то что она призналась в злодеяниях, он по-прежнему относился к ней как к святой, великой целительнице, посланной Богом. В то же время его обуревало страстное вожделение, равного которому он никогда не испытывал. И это вожделение было смешано с любовью чистой и святой.

– Я действительно послала тебе эти сновидения, – призналась аббатиса. – Они рассказывают историю моего возлюбленного, Люка де ля Роза. Он был не еретиком, а героем. Он лечил, а не убивал, и в конце концов пожертвовал собой ради любви. И мои страдания – ничто в сравнении с его страданиями, поэтому я хочу, чтобы рассказ о нем был доведен до конца. То, что ты не успеешь услышать днем, ты увидишь ночью во сне. – Она помолчала. – Ты не оставил мне иного выхода. – Потом ее тон снова смягчился. – У меня хороший слух. Я слышала, что сказал тебе отец Тома в коридоре. Он угрожал тебе смертью, ведь так? – Мишель не ответил, и она продолжала: – Мой бедный брат, твоя судьба связана с моей. Ничего не поделаешь. И все же позволь мне снова отказаться от покаяния. Снова и снова. Ты дал мне столько шансов, сколько позволяет закон, и тебе не надо винить себя в том, что ты должен приговорить меня. Моя судьба была предопределена задолго до того, как меня привели в эту тюрьму. Но твоя судьба – в твоих руках. Ступай и скажи отцу Тома, что ты вынес приговор.

Мишель обдумал ее слова. Логичным было бы приговорить ее. Она призналась в том, что является ведьмой, она отказалась покаяться, и теперь, следуя букве закона, он мог спасти свою жизнь. И все же… И все же он не мог отрицать того, что, несмотря на ее рассказ, каждое ее действие доказывало, что она – та самая святая, какую он и ожидал в ней увидеть. Даже теперь она заботилась о его благополучии, с кажущимся бесстрашием встречая собственную судьбу. Была ли она еретичкой или нет, но в ней было столько доброго! Но даже если б это было не так, она, как и все дети Божьи, заслуживала того, чтобы ей была дана возможность узнать Его перед смертью.

И все же он не мог избавить себя от надежды, что если бы она обратилась в христианство, Риго мог бы снизойти до помилования.

Он вздохнул и сказал как ни в чем не бывало: – Матушка, у нас нет времени для подобных споров. Прошу вас, продолжайте ваш рассказ, и побыстрее.

Губы у нее были такими распухшими, что улыбаться ей было трудно. Но по ее глазам он понял, что она улыбнулась.

И она начала говорить…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

СИБИЛЛЬ

КАРКАССОН, ОСЕНЬ 1348 ГОДА

XII

Я спала там, где упала, не укрывшись ни от дождя, ни от диких животных, и проснулась на рассвете, промокшая насквозь и дрожащая от холода. Я снова тронулась в путь, хотя мокрые юбки тяжело липли к ногам и затрудняли ходьбу. Цель моя была близка. Я чувствовала, что доберусь до нее уже сегодня.

Я брела по лесам и лугам, по пустынным полям, прошла и по пустой деревне, похожей на призрак. Там, у маленького постоялого двора, я увидела на дереве странное зрелище: мягко шуршавшее на ветру белое облачение монашки. Платье совсем затвердело. Очевидно, его долго жгло солнце, трепал ветер и вымачивал дождь. Конечно, оно было повешено тут много месяцев назад теми, кто ухаживал за той, что его носила, и кто тоже умер, как и все, все остальные.

Но платье это счастливо избежало грозы, под которую я попала накануне. Поэтому я быстро скинула свои промокшие одежды и надела на себя монашеское платье, покрывало и все остальное, радуясь не только тому, что одежда – сухая, но и тому, что в ней никто меня не узнает.

Это придало мне уверенности, к тому же теперь я могла идти по более ровной и открытой местности. В конце концов я вышла на тропу, которая вела к деревням и к городу – Каркассону, который я узнала издали по его знаменитой деревянной крепостной стене.

Несмотря на свое горе и усталость, я слабо улыбнулась, увидев его. Каркассон – место, где безопасно. Там я смогу найти пищу – ибо я была голодна как волк – и приют. Не отрывая глаз от города, я ускорила шаг и шла прямо вперед, пока чуть не наткнулась на огромную темную фигуру, возникшую на моем пути. Подняв взгляд, я увидела перед собой упитанного монаха в черной рясе, капюшон которой был оторочен белым: передо мной стоял доминиканец.

Инквизитор. Было что-то странное в его внешности, что-то, что я не могла сразу определить. И хотя я была уверена в том, что богиня со мной, я не могла побороть неожиданный приступ страха. Неужели это враг послал его за мной?

– Добрый день, сестра, – сказал он с улыбкой. – Скажите, как случилось, что вы путешествуете одна, да еще и в этой части леса?

«Если я побегу, это лишь встревожит его. Он просто монах, и он не из Тулузы. Он меня не знает», – подумала я.

Поэтому промолвила безмятежно:

– Добрый брат, я могла бы спросить у вас то же самое.

– Ага! – сказал он и надул жирные щеки так, что они почти скрыли глазки. – Но я не один.

Доказательство его слов немедленно явилось: сильные руки схватили меня за запястья и рванули назад, так что я оказалась прижата к телу другого мужчины, которого я не видела, но который был по крайней мере таким же высоким и сильным, как первый.

Я пнула его и закричала, зовя на помощь. На миг мне удалось оглянуться и увидеть, что тот, кто держал меня, тоже был в доминиканском облачении.

Вот они и поймали меня, решила я. Они посланы за мной злом, и я погибла. Но я не сдамся. Я извернулась и вцепилась зубами в мускулистое предплечье. Человек за моей спиной взвыл и выпустил мою левую руку.

Первый доминиканец тут же крепко схватил ее.

– Кошелька нет, – сказал второй, и его приятель зарычал от злости.

Но тут я услышала громкий стук копыт и скрип колес, а потом раздался женский крик:

– Прочь! Прочь, разбойники! Прочь, псы! Только, уж конечно, вы не canis Domini – не псы Господни. Я разыскала тех несчастных монахов, у которых вы украли эту одежду. Они готовы обвинить вас! Прочь, говорю!

Удар хлыста. Еще и еще!

Что-то тяжелое – камень? – ударило меня по голове, и неожиданно я стала падать на спину. Ничьи руки уже не держали меня. Только холодная земля, твердые камни – я ударилась о них так, что из меня чуть дух не вышибло. Монахи тут же скрылись из виду.

Вместо них я видела небо, ограниченное с обеих сторон высоченными стволами деревьев. Оно было ярким и голубым; сухой ветер разогнал последние облака, остававшиеся со вчерашней бури.

И вдруг чье-то лицо заслонило небесную синеву. Лицо женщины, длинное и бледное, окруженное белым апостольником, увенчанным белым покрывалом.

«Матушка», – произнес кто-то за ее спиной, и я поняла, что это была богиня.

Она была одета так же, как я, и, когда наши взгляды встретились, ее глаза были наполнены таким состраданием, что горе и отчаяние тут же захлестнули меня и я заплакала.

– Бог привел сюда нас обеих, – сказала она и, утирая мои слезы, улыбнулась.

Ее звали мать Жеральдина. В свое время я узнала, что полное ее имя – мать Жеральдина-Франсуаза, но в тот день я звала ее так, как называли ее остальные монахини. Она помогла мне забраться в просторную повозку с матерчатой крышей, защищавшей от палящего солнца. Мне хорошо запомнилась та поездка: хриплые крики ослов, грохот и тряска телеги, от которых у меня еще больше болели голова и спина, ушибленные при падении. Помню доброту женщин, предложивших мне хлеб и питье, державших мою голову на своих мягких коленях. Почти все время они шептали молитвы:

– Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с тобою, благословенна Ты в женах…

Мы ехали до наступления сумерек, потом остановились и разбили лагерь. Ночь наступила быстро. Я спала в телеге – неспокойно, то и дело просыпаясь, и помню, что мать Жеральдина почти всю ночь не отходила от меня. Монахини развели большой костер, и его колышущийся огонь окрашивал бледное лицо и белое облачение моей благодетельницы в зловещий оранжевый цвет.

На следующее утро монахини молча отправились в путь. Смутно помню, что мы приехали в просторное каменное здание, в котором пахло смертью и где меня уложили в постель, и я тут же погрузилась в глубокий сон.

Наконец я пришла в себя и полностью очнулась от сна. Надо мной стояла сестра в белом апостольнике под черным покрывалом. Нос и рот ее были закрыты повязкой. Заметив, что я проснулась, она улыбнулась одними глазами и хлопнула в ладоши, воскликнув приглушенно, сквозь ткань:

– Слава Богу и святому Франциску! Как ты себя чувствуешь, сестра?

– Лучше, – прохрипела я и из-за странной повязки, закрывавшей ее лицо, подумала, что сон еще продолжается.

Но тут же обратила внимание на специфический неприятный запах, смутно напоминавший тот, что я чувствовала в спальне жены ювелира. Запах был стойким и совершенно реальным.

Не успела я ничего спросить, как сиделка быстро вышла из комнаты, но вскоре вернулась, с энтузиазмом предложив мне чашку супа.

Она была молодой, очень милой и удивительно разговорчивой для женщины, принявшей постриг. Медленно поедая свой суп, я узнала от нее много подробностей: мы находимся в женском монастыре в Каркассоне, ее зовут сестра Мария-Мадлен, да, в соседней комнате несколько монахинь умерли, но их тела уже унесли, и несколько сестер отмывают сейчас эту комнату, так что запах скоро уйдет.

Я так долго спала и не просыпалась, сколько они меня ни будили, что они боялись, что я умру – от того удара по голове, что мне нанес один из грабителей. Мать Жеральдина, самая благочестивая и сострадательная из всех женщин, провела всю последнюю ночь в молитвах у моей постели.

Я была очень слаба, но тут до меня вдруг ясно дошло, что мне угрожает, и я подняла руки к голове, боясь, что наткнусь на свои длинные, уложенные кольцом косы. Если они уже увидели, что волосы у меня не острижены, то поняли, что никакая я не монашка. Как же я обрадовалась, когда обнаружила, что голова моя по-прежнему покрыта белым апостольником. А покрывало, аккуратно сложенное, лежало в углу.

Если сестра Мадлен и заметила волосы у меня под апостольником, она не подала виду, а вежливо спросила:

– Но как случилось, сестра, что вы оказались в лесу одна?

Конечно, совершенно неслыханно, чтобы женщина, к тому же еще и монахиня, путешествовала в одиночку. Мучительно искала я, что бы ответить, но не придумала ничего. Несколько секунд я молча глядела на нее, а потом сказала:

– Не знаю.

– Не помните? – У сестры Марии-Мадлен меж бровей появилась складочка. – Ах, бедняжка! Кто знает, что эти негодяи с вами сделали – а может, и с другими вашими сестрами! Вас били только по голове? Или, может…

Последняя мысль показалась ей столь ужасной, что она не осмелилась ее даже озвучить.

– Да, не помню, – откликнулась я, как эхо, благодарная ей за то, что она дала мне такое объяснение, какое могло извинить все.

Но оно не могло объяснить, почему у меня такие волосы. Поэтому когда она покинула меня, отправившись на вечернюю молитву, я стянула апостольник, взяла маленький нож, лежавший возле тарелки с пиявками рядом с моей лежанкой, и при мерцающем свете свечи обрезала свои волосы, которые росли нетронутыми с самого моего рождения. Обрезанные волосы я бросила в огонь. Увидев, как они свиваются кольцами, смердят паленым и исчезают, я с омерзением узнала этот ужасный запах и подумала о Нони.

На следующий день я чувствовала себя гораздо лучше, так что смогла встать и воспользоваться ночным горшком, стоявшим в углу. Но, разумеется, мне и в голову не пришло отправиться вместе с остальными монахинями на молитву в часовню: ведь это тотчас бы разоблачило мое невежество и ужасное знание латыни. Моя сиделка, Мадлен, не проводила около меня весь день. Она лишь принесла мне поесть, а потом унесла посуду.

Однажды, когда Мадлен в комнате не было, в дверях появилась аббатиса. С улыбкой она спросила:

– Можно войти?

– Конечно! – воскликнула я, собираясь встать.

Ведь она была, несомненно, благородного происхождения, а я – простая крестьянская девчонка. Но она дала мне знак сесть, и я откинулась на подушки. Аббатиса спокойно уселась у моих ног.

Что касается сестры Мадлен, то я интуитивно чувствовала, что она – искренняя девушка, которая никому не желает зла. Так подсказывало мне мое ясновидение, когда она сидела около меня. Но аббатиса…

Что лежит на сердце у аббатисы, я не могла ни почувствовать, ни увидеть – словно невидимая стена была воздвигнута вокруг нее. И это несмотря на большую любовь и доверие, которые я к ней испытывала с той ночи, когда она спасла меня. Возможно, она разоблачила меня, сказала я себе. А может быть, она или кто-то из сестер видели у меня на шее золотой амулет. Они ведь обрабатывали мне плечо. А может быть, кто-то из них видел мои длинные волосы до того, как я их обрезала.

Словно не замечая моей неловкости, аббатиса ласково сказала:

– Меня зовут мать Мария-Жеральдина-Франсуаза. А вас?

– Мари, – сказала я автоматически, а потом исправилась. – Сестра Мария… Франсуаза.

Имя «Сибилль» я произнести не осмелилась. В то же время имя «Мари», «Мария» было так распространено, что никак не могло меня выдать. В ужасе я добавила к нему вторую часть имени аббатисы, просто по ошибке.

Но она радостно распахнула глаза:

– Сестра Мария-Франсуаза! Наконец-то мы по-настоящему познакомились!

И с внезапным сильным чувством схватила мои руки – мои грубые, заскорузлые руки – своими гладкими ручками с чистыми, подровненными ногтями и поцеловала меня в щеку.

– Простите меня, дорогая сестра, – продолжала она, – что я не пришла к вам и не представилась вам раньше. Но вы были так слабы, что я подумала, мне будет лучше не приходить к вам сразу после того, как мы вынесли мертвых…

– Мертвых! – эхом откликнулась я, прервав ее. Я тут же вспомнила ужасный запах, преследовавший меня в первую ночь моего пребывания в монастыре. – Да, сестра Мария-Мадлен сказала мне, что-то кто-то умер в соседней комнате.

– Увы, не в одной лишь соседней комнате. Чума унесла более шестидесяти наших сестер-францисканок, – сказала она как о чем-то самом обыкновенном и, увидев выражение моего лица, объяснила: – Похоронить их было некому, поэтому с позволения епископа мы делаем это сами, с помощью нескольких добрых монахов-бенедиктинцев, тех, кому Господь сохранил жизнь. Так что приношу извинения за этот запах. Вскоре, когда первоочередная задача будет выполнена, мы сможем приступить ко второй: пополнению нашего монастыря. Вот почему я пришла к вам сегодня. – Она замолчала и склонила голову так низко, что я видела лишь ее веки, а не глаза. Улыбка сошла с ее лица. – Сестра Мария-Мадлен сказала мне, что вчера у вас были затруднения с памятью. Память вернулась к вам?

– Простите меня, но… нет…

– Но вы вспомнили свое имя. Может быть, вспомните и что-то еще? Например, монастырь, из которого вы ушли? Имена сестер, сопровождавших вас?

– Я… Нет… Простите.

– Наверняка вы проделали долгий путь. Правда, на вас облачение францисканской монахини. Но в эти дни нас осталось так мало… Ближайший отсюда женский монастырь находится, кажется, в Нарбонне. Но после чумы новости доходят так медленно. Не знаю даже, осталась ли там в живых хоть одна из сестер.

Тут она подняла голову, показав мне свое вытянутое лицо и серьезные, проницательные глаза. Она смотрела на меня так пристально, что я смутилась.

– Нарбонн? – Я не знала, что сказать. Если я выживу, мне надо будет изо всех сил поддерживать ложь, которую предложила мне сестра Мария-Мадлен. – Матушка, я не хочу приносить вам осложнения, но я просто не помню.

– Ах! – воскликнула она, и за ее восклицанием скрывалось, кажется, слишком многое. – Что ж, в таком случае я напишу туда и спрошу сестер, знают ли они сестру Марию-Франсуазу… Хотя в этом ордене это такое распространенное имя! Это самое меньшее, что я могу сделать для того, чтобы помочь вам найти свой дом.

Она поднялась, собираясь уходить, но, уже повернувшись ко мне спиной, вдруг остановилась и снова обернулась ко мне. Я постаралась встретить ее взгляд как можно более невозмутимо.

– Сестра… – По ее голосу и виду я поняла, что она колеблется. – Не хочу показаться слишком самонадеянной, но когда я увидела францисканскую монахиню, к тому же принявшую постриг, я не могла не поверить, что это сам Господь послал нас навстречу друг другу. У меня здесь лишь послушницы, ни одна из которых еще не дала обета. Мне нужна опытная сестра, которая помогла бы мне организовать и обучить остальных. Вы будете помогать мне, пока не найдется ваш дом? Такая молодая, еще не достигшая зрелости – и уже принявшая постриг! Совершенно очевидно, что сам Господь вмешался в вашу жизнь. Так вы останетесь с нами?

Настал мой черед колебаться. Я была неграмотна и почти ничего не знала о монахинях, кроме того, что они умеют читать, потому что видела в соборе (когда мы бывали по делам в Тулузе, матушка несколько раз водила нас всех на молитву в собор Сен-Сернен) монахинь, укутанных в длинные покрывала, которые следили глазами по маленьким книжечкам, пока одна из сестер читала вслух. В то время я не могла бы отличить цистерцианку от доминиканки или клариссы из Фонтевро. И все же у меня не было иного выбора, кроме как до поры до времени полагаться на милосердие этой доброй женщины. Богиня не напрасно привела меня сюда, и здесь я должна оставаться до тех пор, пока буду находиться в безопасности.

– Мать Жеральдина, я боюсь, – честно призналась я. – Я не знаю, кто я, почти не помню латынь. И боюсь, что забыла не только правила чтения, но и большую часть молитв. Вы были так добры ко мне… Я не могу отказать вам в том, чтобы хоть как-то отплатить за вашу милость. Но разве могу я оказаться вам сколько-нибудь полезной, если даже не могу вспомнить тех навыков, которых вы от меня ждете?

– Не бойтесь, – сказала она добрым голосом и ласково коснулась пальцами моей щеки. – Время вернет вам память. И даже если этого не произойдет, я буду помогать вам. Уже сегодня после обеда мы можем приступить к урокам. За месяц вы обучитесь грамоте. Я по-прежнему убеждена в том, что вы были посланы мне в помощь, и никак не иначе.

Я улыбнулась, испытав в этот миг какое-то облегчение. Потому что поняла, что если какое-то время пробуду здесь, выучусь читать и писать и приобрету манеры благородной дамы, инквизиторы никогда не узнают во мне ту крестьянскую девочку, которой я до сих пор была.

Если бы только я смогла и дальше обманывать монахинь насчет того, кто я есть на самом деле. Мать настоятельница казалась мне исключительно умной женщиной. В ее больших глазах я видела искреннее сострадание, но в то же время несомненную проницательность, и я была уверена в том, что когда-нибудь эта проницательность заставит ее посмотреть на меня другими глазами и разоблачить меня как обманщицу.

На следующий день я поправилась окончательно и смогла по-настоящему начать свою жизнь монахини. Она была совершенно иной, чем я когда-либо себе представляла. Я всегда слышала, что жизнь монахини состоит из ужасных лишений, постов и самобичевания, жестоких наказаний, бесконечной работы.

Возможно, так оно и было – для благородной женщины. Но для дочери крестьянина это была жизнь, приближающаяся к роскоши. У меня были собственный соломенный матрас и собственная келья, и я наслаждалась необыкновенным удобством внутренней уборной, расположенной на том же этаже, где жили сестры. Брат мой, ты был рожден в знатной семье. Ты не можешь себе представить, как прекрасно было избавиться наконец от необходимости облегчаться зимой во дворе.

Повседневный ритуал тоже был очень удобным. Пять раз в день мы встречались в храме: пели латинские песнопения, молились, слушали чтение Евангелий. Раз в день из города приезжал священник и совершал обряд святого причастия.

Оставшиеся часы были отданы личным молитвам, утренней и вечерней трапезам, работе и учебе. Мы называли эти занятия работой, хотя мне в сравнении с работой на полях или с занятием повитухи они казались отдыхом. Мы ухаживали за больными в той части огромного монастыря, что была превращена в больницу. Нам помогали несколько мирянок, овдовевших во время чумы и нашедших в монастыре пищу и кров. С тех пор как чума выкосила бедное население Каркассона, ухаживать там было уже не за кем, даже когда мать Жеральдина открыла одно из крыльев монастыря для тех прокаженных, что пережили вспышки ненависти со стороны пострадавших от чумы толп. Поэтому каждой монахине приходилось лишь несколько часов в день проводить у постели больных, и каждая из сестер трудилась одинаковое число часов.

К чему мне оказалось труднее всего привыкнуть, гак это к равенству среди сестер. Иногда я замечала за собой, что начинаю приседать в поклоне, приветствуя монахинь высокородного происхождения, и мне понадобилось некоторое время, чтобы не делать этого. Таково было правило, установленное святым Франциском, который, будучи сам сыном богатого купца, обращался со всеми как со стоящими выше его.

После полудня я проводила два часа в уединении с матерью Жеральдиной, которая учила меня грамоте – сначала французской, а затем и латыни.

Чудесная вещь – письменное слово! На первый свой урок я отправлялась с ужасом, потому что, будучи крестьянкой, я считала себя слишком тупым созданием для ученья. К своему изумлению, я быстро выучила алфавит и соответствие букв звукам и уже через неделю с небольшим могла читать вслух короткие слова. Аббатиса связывала скорость обучения с шевелением моей дремлющей памяти, и я не разубеждала ее в этом.

После горя и ужаса, которые я испытала, монастырь казался мне уютной гаванью. Регулярные ритуалы давали мне возможность общаться с богиней и в некоторой степени смягчали мою скорбь, ведь при соприкосновении с красотой мы вспоминаем все самое лучшее и прекрасное, что было в тех, кого мы утратили. Если бы ты увидел меня во время молитвы, увидел мое спокойное, невозмутимое лицо, ты подумал бы, что я такая же добрая христианка, как и все остальные.

Но если в предписанный час я вставала на колени в моей уединенной келье, делала это я только тогда, когда меня могли увидеть. И когда, как благочестивая монахиня, я перебирала четки и бормотала молитвы, моя молитва была обращена не только к Матери Иисуса, но и к матери всех людей.

Каждый день я молилась и каждый день задавала одни и те же вопросы: «В чем мое предназначение здесь? Когда найду я своего возлюбленного?»

Я знала, что найду здесь ответы на эти вопросы. Моя бабушка умерла, но она посадила семя. В безопасной и благодатной почве монастыря оно начало прорастать.

Итак, я оставалась в монастыре, живя вместе с остальными сестрами в духе послушания, бедности и благочестия, завещанном святым Франциском. Невозможно было стоять на коленях так много времени и не начать размышлять. Нельзя было, так часто наблюдая за лицами истово молящихся сестер, не поддаться такому же порыву. В монастыре я начала обретать покой. Если честно, то я никогда не считала себя малодушным и порочным созданием, ради которого кто-то должен проливать кровь. Конечно, я не могла бы поклоняться Богу, который требовал бы такого кровопролития ради спасения мира от вечного мучения или считал бы такое мучение подходящим наказанием за мелкие сексуальные прегрешения или нерегулярные посещения мессы.

Но я начала подозревать, что слово «Бог» может быть другим наименованием того, что до сих пор я знала как богиню. Я видела это на светящимся внутренним светом лице матери Жеральдины, слышала это в ее восторженном голосе, когда во время вечерней молитвы она говорила о солнечных лучах, струящихся в окна часовни, и о том, как прав был святой Франциск, когда говорил, что слава природы намного превосходит красоту любого из творений человека.

«Вся земля – это великолепный храм, – сказала она однажды, – а мы – счастливые души, которые в нем поклоняются».

Я не могла не согласиться с этим утверждением и в ту ночь легла на свою узкую кровать, убежденная в том, что богиня окружает меня, защищает меня, живет во мне.

Но однажды я увидела во сне Жакоба. Его борода и длинные смоляные кудри были охвачены огнем, а правая рука вскинута в предостерегающем жесте. Он сказал мне:

– Костры приближаются с каждым днем, моя госпожа. Костры приближаются с каждым днем.

Как-то раз, на второй год моего пребывания в монастыре, в первой половине дня я направилась, по своему обыкновению, в лазарет. Сопровождала меня сестра Габондия. Она была похожа не на женщину, а на тощую птицу. У нее было всего несколько зубов, яркие, пронзительные глаза и прорезанное глубокими морщинами лицо. Не помню ни одного случая, чтобы она улыбалась. Она была вдовой, и у нее были дети, при упоминании о которых она всякий раз кривила губы. Они отправили ее много лет назад в монастырь, но неудивительно, учитывая ее противный характер. Мне было жаль больных, за которыми она ухаживала без единого слова сочувствия, без малейшего знака сострадания. А в те дни, когда у нее было особенно скверное настроение, до меня часто доносились крики ее пациентов, настолько грубо она купала их или смазывала их болячки.

О да, я вижу, тебе неприятно само упоминание о прокаженных. Но я после стольких лет ухаживания за ними больше не испытываю перед ними того страха, что испытывала когда-то. Я тоже была в ужасе, когда мать Жеральдина впервые поручила мне заботу о них. В нашей монастырской больнице было отделение для таких прокаженных, за которыми уже не могли ухаживать их товарищи по несчастью, жившие в горах за пределами города и окружавших его деревень.

Но ни одна из монахинь, с которой я говорила на эту тему, не боялась заразиться проказой. Многие из них долгие годы ухаживали за прокаженными, и ни одна не заразилась. Вероятно, это таинственное обстоятельство объяснялось тем, что каждая из сестер, уходя из лазарета, обязательно мыла руки в тазике с чистой, постоянно сменявшейся водой, при доставке которой из колодца непременно произносилась молитва, обращенная к святому Франциску. Франциск же, помимо всего прочего, был особым защитником прокаженных. Возвращаясь домой с войны, перед тем как Бог призвал его к нищенству и бескорыстному служению, он встретил на дороге прокаженного. Несчастный страдалец прятал лицо под черным плащом, который он был обязан носить, и звенел в колокольчик, предупреждая встречных о своем приближении. Но святой Франциск преисполнился сострадания, спешился, крепко обнял страдальца и тут же оставил его – в радостном недоумении и с весьма увесистым кошельком.

Конечно, когда я впервые вошла в огромную комнату, в которой размещался лазарет, я была ужасно напугана. С детства я была воспитана в страхе перед прокаженными, которые изредка, гонимые голодом, появлялись на окраинах нашей деревни. Помню скрюченные фигуры, закутанные в рваные серые хламиды, деформированные руки и ноги, замотанные грязными тряпками, темные обезображенные лица, выглядывавшие из-под капюшонов. Помню звуки колокольчиков и хлопушек – и как матушка тащила меня за руку домой, в безопасное место, а отец с расстояния кидал им гнилые фрукты. Помню еще ужасное выражение на лице матери, когда мы пошли на речку стирать и увидели на камне человеческий палец, верхнюю часть пальца – серо-белую, обескровленную.

Первым прокаженным, которого я мыла, была молодая женщина благородного происхождения, которая сказала мне, что когда-то была красавицей. Она плакала от стыда, когда я снимала с нее серое одеяние, обозначавшее ее как нечистую, а я плакала от жалости. Лицо ее трудно было назвать человеческим: переносица совсем провалилась, а часть лица занимал начинающийся у края рта и наполовину закрывающий глаз огромный яйцеобразный пузырь, покрытый блестящей белой кожей. Она пришла, потому что потеряла чувствительность ноги, а с ней и три пальца на ноге и больше не могла самостоятельно передвигаться. И в то же время, как и все остальные прокаженные, она жила в постоянном страхе перед тем, что горожане увидят ее и сожгут как виновную в распространении чумы. Несмотря на все наши старания, она вскоре умерла, потому что зияющие раны, оставшиеся на месте отвалившихся пальцев, оказались гангренозными.

Как тихо было в огромной комнате и каким безмолвным было страдание! У многих больных были деформированы рты или челюсти, и они просто не могли говорить. Другие же молчали от стыда. Большинство из них официально уже были «похоронены», то есть объявлены умершими, и присутствовали на собственных похоронах в церкви, где не было никого, кроме их самих и священника, да и то стоявшего от них как можно дальше.

Так вот, в то утро я должна была ухаживать за одним из таких больных. Это был старый крестьянин по имени Жак, сохранивший, несмотря ни на что, острый ум и невероятно бодрый дух. Болезнь уже съела обе его ступни до лодыжек, но он медленно передвигался на собственноручно сделанных костылях и самостоятельно посещал уборную (он говорил, что лучше умрет, чем будет мочиться в постель). Это было удивительно, потому что и на руках у него остались только большие пальцы, а лицо было так обезображено, что любой другой не стал бы пускаться в такое путешествие, боясь того, что его могут увидеть. Переносица провалилась у него так глубоко, что ему пришлось вырезать гниющую плоть и хрящ, чтобы освободить ноздри для дыхания. После этого ноздри у него торчали прямо из черепа. Одно из век было разъедено полностью, отчего глазное яблоко в глазнице совсем усохло и изъязви лось.

В общем, внешность у Жака была весьма уродлива, но он провел в лазарете пять лет, и я так привыкла к нему и к другим пациентам, что уже могла не замечать их обезображенных лиц и тел и легко представляла их себе такими, какими они когда-то были. Мы с Жаком привязались друг к другу. Я воображала себе, что он – мой отец, доживший до старости, и я ухаживаю за ним, а у него, наверное, была дочь, видеть которую из-за своей болезни он больше не мог.

Каждое утро он встречал меня словами: «Доброе утро, моя дорогая сестра Мария! Милостив ли к вам Господь?»

Когда я неизменно отвечала: «Милостив» и спрашивала о том, как он себя чувствует, он обычно отвечал: «Хорошо, как никогда! Жить в таком уюте и предаваться досугу, да еще когда за тобой ухаживают такие прелестные женщины! Ах! Это куда более чудесная жизнь, чем та, о которой я когда-либо мечтал, работая в поле! Да я и представить себе не мог, что в старости буду срать в уборной, под крышей, как сам сеньор!»

И он улыбался изуродованными губами, обнажая серые, беззубые десны, и я улыбалась ему в ответ, обрабатывая его язвы.

Конечно, язвы эти были такими же ужасными, как у всех остальных. В действительности его тело было изъедено болезнью больше, чем у других. Но каким-то образом ему удавалось переживать всех. Каким-то образом ему удавалось избегать гангрены и следовавшей за ней немедленной смерти.

Но вернемся к тому утру с сестрой Габондией. Когда мы пришли в лазарет, нашей первой обязанностью было опорожнение и чистка ночных горшков под насосом в ближайшей уборной. Покончив с этим делом, мы вернулись в лазарет, чтобы подмыть тех несчастных, что были так искалечены или слабы, что не могли уже добраться до ночного горшка.

Вернувшись, я ожидала, что Жак поздоровается со мной, как обычно. Но он зловеще молчал. Тогда я направилась прямо к моему другу и, к нашему общему смущению, обнаружила, что он впервые за все время сходил под себя. Случись это с кем другим, я не испытала бы ни малейшего чувства неловкости. Но то был Жак, гордившийся тем, что приносит горшки другим. Я встревожилась и стала спрашивать его, не стало ли ему хуже, но он лишь отводил глаза, явно стыдясь своего положения, и не произнес ни слова даже после того, как я принесла чистую смену одежды и переодела его.

Это наложило отпечаток на все утро. Я ухаживала за другими больными не так весело, как обычно, а сестра Габондия выполняла свою работу, сопровождая ее обычным ворчанием.

Примерно через час, вскоре после того, как я начала обрабатывать страшную язву на ноге одной прокаженной старухи, до меня долетел звук, похожий на тихий, сдавленный кашель. Но я услышала в этом звуке бездну отчаяния.

В отделении многие стонали и кашляли постоянно. В обычное время я бы даже не заметила такой слабый шум. Но что-то заставило меня застыть с мокрой тряпкой в руке и тазиком на полу у моих колен и обернуться.

Далеко позади меня, в такой же позе, как и я – стоя на коленях на каменном полу, – обрабатывала раны Габондия. А за ней находился Жак. Он лежал на соломенном матрасе, схватившись руками за горло.

И в тот же миг я ясно увидела – увидела состраданием, которое охватывало только Жака – только его, а не меня, с моими страхами и вероятной потерей. Только Жака – храброго, любящего человека, каким он остался в обстоятельствах, сломивших многих более слабых людей. Только Жака и ту силу и доброту, которую он проявлял и к своим товарищам по несчастью, и к тем, кто за ними ухаживал.

И я ясно совершенно ясно – увидела его изъеденный проказой язык. Язык оторвался и застрял в горле.

– Сестра! – крикнула я Габондии через всю комнату. От неожиданности та выронила тряпку в таз, расплескав воду. На ее темном облачении монахини появилось еще более темное пятно. – Скорее к Жаку! Язык!

Не поднимаясь с колен, она оглянулась через плечо и, нахмурившись, посмотрела на Жака, лежавшего молча, с открытым ртом.

– Скорее! – крикнула я, бросая тряпку и вскакивая на ноги. – Он проглотил его! Он задыхается!

Габондия двигалась так медленно, а я так быстро, что мы оказались у постели Жака одновременно, хотя она была около него, а я – на другом конце комнаты.

Ближе рассмотрев пациента, Габондия всплеснула руками: наконец до нее дошло, что происходит. Я же, ведомая ясновидением, знала, что промедление смерти подобно.

Одной рукой я как можно шире раскрыла рот Жака, а потом, с мгновенной уверенностью, зная точно, что именно я обнаружу, просунула пальцы другой руки между скользких, неровных десен. Изо рта шло зловоние, но я думала только о том, чтобы крепче обхватить пальцами вздутый мясистый язык. Из горла торчал уже только самый его кончик.

Крепко его ухватив, я потянула и тянула изо всех сил, пока наконец он не выскочил наружу с хлюпающим звуком.

И вот он лежал у меня на ладони. Целое мгновение я разглядывала его – он был серый и блестящий как слизень. Сестра Габондия стояла рядом со мной, прикрыв рот рукой, и смотрела на меня с таким смятением и отвращением, что я подумала, что ее сейчас стошнит или же она грохнется в обморок.

В тот же самый миг бедный Жак с громким шумом вдохнул воздух – и зияющим ртом, и щелками, служившими ему вместо ноздрей.

А потом случилось нечто особенное.

Мною овладело чувство – как мне объяснить это? – чувство правильности того, что я делаю, чувство умиротворения, когда остается только любовь и ничего, кроме любви. По моему телу, начиная с головы, потекло нежное тепло, словно я стояла под лучами солнца. Время словно исчезло в это мгновение, и я растворилась в тепле, совершенно забыв о себе. Это было то же ощущение присутствия богини, которое я испытала после гибели Нони.

Вдруг я услышала, как сестра Габондия тихо ахнула рядом со мной, и, обернувшись, увидела, что она смотрит на предмет, лежавший на моей раскрытой ладони. Язык больше не был бледно-серым, вздутым и перекошенным – он был правильной формы, здоровый, розовый! А над моими ладонями мерцало лучистое золотое сияние, видимое даже при дневном свете.

Руки Нони! Руки, наделенные даром прикосновения. У меня не было ни малейшего сомнения, что этим мгновением я обязана ее героической смерти, ибо я почувствовала, что она стоит рядом со мной.

У меня не было ни мыслей, ни удивления, ни страха, ни смятения – только чувство, что именно нужно сделать. Вставить язык во все еще разверстый рот Жака, почувствовать в пальцах мощный, но приятный жар, задержать пальцы у корня языка, а потом тихонько их вытащить…

И время сразу побежало с прежней скоростью. Я стала осознавать, кто я и что именно только что сделала. Я была удивлена и испугана так, что не могла говорить.

Стоя на коленях, я смотрела на лежащего на матрасе Жака. Вдруг он резко сел. Его единственный здоровый глаз был полон изумления, а по-прежнему жалкое, обезображенное лицо светилось радостью. Он схватил мою руку – ту самую, на которой только что лежал его пораженный проказой язык, – и начал покрывать ее поцелуями.

Наконец он смутил меня еще больше, подняв на меня взгляд, полный обожания, и воскликнул:

– Вы исцелили меня! Вы спасли мне жизнь и вернули речь!

И тут он обратился к остальным прокаженным и громко и четко – так громко и четко, как ни разу еще с самого своего появления в лазарете, – сказал:

– Слушайте все! Эта добрая монахиня – святая! Она послана Богом, чтобы творить чудеса. Этой ночью у меня отвалился язык. Я был в отчаянии, что не смогу больше озвучить свои мысли. А когда убедился в том, что он слишком раздут и выплюнуть его я не могу, то решил: пусть он там и останется. Надеялся проглотить его, задохнуться и быстренько помереть. Но вот этот ангел, – он показал на меня драматическим жестом, – она не только поняла издалека, что со мной приключилось. Она вытащила раздутый язык из моего горла, потом сделала его опять здоровым, а потом каким-то чудом вставила его на прежнее место, и теперь я снова могу говорить! Слава Господу за то, что он послал к нам истинную святую – сестру Марию-Франсуазу!

По моему позвоночнику пробежал жар, на этот раз не приятный, а холодно-обжигающий – похожий на прикосновение сосульки к коже. Мое единение с богиней оказалось под угрозой.

Ибо я услышала тихий звук – настолько тихий, что я не должна была услышать его среди той какофонии криков и вопросов, которая поднялась после слов Жака, но от которого тем не менее волосы у меня на затылке встали дыбом.

– Магия! – прошептала сестра Габондия. – Колдовство…

Как мне описать ту особенную смесь испытываемых мной чувств? Конечно, я была очень рада тому, что мой друг Жак снова может говорить, и была глубоко благодарна Нони за ее жертву, без которой происшедшее было бы невозможным. В то же время я была не готова принять чудо, которое сама только что сотворила. На самом деле реакция сестры Габондии пробудила во мне желание отрицать случившееся.

Прокаженные, однако, были охвачены совсем другими чувствами. Все, кто мог подняться на ноги, поспешили ко мне так быстро, как позволяли их увечья, и, хватаясь за мой фартук руками, на которых недоставало половины пальцев, жалостливо умоляли меня смилостивиться и над ними, облагодетельствовать их прикосновением.

Но к этому времени самосознание уже полностью вернулось ко мне, впервые со времени смерти Нони полностью заслонив присутствие богини. И все, что я могла сделать, так это уговорить их, вместе с сестрой Габондией, разойтись по своим местам, чтобы мы могли продолжить работу.

Сделали они это с величайшей неохотой, и не было ни одного из тех, к кому я подходила, кто бы не умолял меня прикоснуться к его болячкам и исцелить их. Многие хватали меня за руку и прикладывали мою ладонь к своим язвам. Они так отчаянно жаждали исцеления, а я ничем не могла им помочь. К тому времени, как появилась сестра Мария-Мадлен и сменила меня, я едва не плакала.

С того времени, как произошел этот случай с Жаком, сестра Габондия не сказала мне ни единого слова и не бросила на меня ни единого взгляда. Когда мы ушли, она старалась держаться в нескольких шагах позади меня. Ее недоверие заставило меня подумать о побеге, ибо я знала, что она распустит сплетни и настроит всех и вся против меня и в самом скором времени я предстану сначала перед епископом, а затем и перед инквизиторами.

С этими мыслями поспешила я присоединиться к монахиням, которые в часовне пели «Opus Dei». Если бы я убежала в это время, всполошился бы весь монастырь и меня скоро поймали бы. Если бы я ушла после заката солнца и вечерней молитвы, никто не узнал бы о моем исчезновении до заутрени и следующего утра. Таким образом, у меня в запасе было бы несколько часов темноты.

Поэтому я постаралась выглядеть как ни в чем не бывало и несколько часов подряд пела в хоре с сестрами, от волнения сделав несколько ошибок. И все это время Габондия не сводила с меня глаз, хотя и отводила их всякий раз, когда я встречалась с ней взглядом.

После часовни каждая монахиня выполняла какое-нибудь послушание, и мне на этот раз пришлось расставлять миски перед вечерней трапезой. Наконец время пришло, и все мы уселись за длинным столом, склонив головы, а мать Жеральдина произнесла благодарственную молитву Господу за то, что Он даровал нам пищу.

Правила запрещали сестрам разговаривать на посторонние темы в часовне или во время общей трапезы. До того момента, когда сестры вернулись в кельи для уединенной молитвы, у Габондии было очень мало времени на то, чтобы выдвинуть против меня обвинение. Было невероятно, чтобы кто-то из властей получил тревожное известие до завтрашнего дня.

И все же, обратив лицо к собранию, я заметила странное явление: женщины, сидевшие каждый раз на одних и тех же местах, перегруппировались. Большинство из них сидели по левую сторону стола, слегка наклонившись ко мне и при этом улыбаясь. Остальные сидели справа, поджав губы и склоняясь к сестре Габондии.

Лишь мать Жеральдина сидела на своем обычном месте посередине стола. После благодарственной молитвы она встала и начала раздачу пищи из котла, висевшего над очагом. Видя, что аббатиса занята, сестра Габондия посмотрела на меня и подняла два пальца – знак защиты от дурного глаза.

Жеральдина увидела. И хотя правило запрещало говорить во время еды, за исключением самых чрезвычайных обстоятельств, аббатиса посмотрела на Габондию и резко сказала:

– Вы свободны, сестра. Я поговорю с вами позже. Сейчас отправляйтесь к себе и молите Господа простить вам то, что вы только что сделали.

Затем, с суровым, но при этом непроницаемым выражением на лице, она обернулась ко мне и добавила:

– Вы тоже свободны, сестра Мария-Франсуаза. Ступайте за мной. – И, не произнеся больше ни слова, передала половник совершенно растерявшейся Марии-Мадлен.

Я последовала за аббатисой. Колени у меня подкашивались от страха. В то же время, проведя уже много месяцев в монастыре, я доверяла матери Жеральдине, потому что она всегда хорошо со мной обращалась.

В полном молчании покинули мы трапезную, миновали кухню и вышли в коридор. К моему удивлению, аббатиса повела меня прямо в пустой храм. Там, в сумеречном полумраке, который рассеивал лишь свет свечей, горевших за упокой душ, находящихся в чистилище, она остановилась перед алтарем, перекрестилась и опустилась на колени на холодный каменный пол.

Я сделала то же самое. Разве я могла этого не сделать? Но когда я встала на колени, у меня похолодело сердце, потому что выражение ее лица оставалось непроницаемым, она была мрачна и отводила от меня взгляд. Я решила, что в любой момент на мое плечо может опуститься рука и, подняв глаза, я увижу перед собой доминиканца-стервятника в черной сутане и капюшоне с белой полосой.

Но стервятник так и не появился. Некоторое время спустя аббатиса поднялась, еще раз перекрестилась, а когда я сделала то же самое, дала знак следовать за ней.

Я послушно двинулась следом. Вскоре мы оказались в лазарете. Мать Жеральдина направилась прямиком к постели Жака и с воодушевлением произнесла:

– Дорогой Жак! Мой добрый друг! – и как будто совершая нечто совершенно естественное, опустилась на колени, сжала его беспалую руку и поцеловала ее.

– Добрая матушка! – откликнулся он, все еще восхищаясь своим чистым произношением. – И моя милая Мария, которую вы должны теперь признать настоящей святой, посланной нам Богом! Она сотворила подлинное чудо, вернув мне язык. Я умирал, матушка…

Она прервала его с каким-то странно сдержанным выражением на лице:

– Дорогой друг! Можно я посмотрю сама? Я слышу, что улучшение есть. Но если уж одна из наших сестер должна быть превознесена как святая, требуется еще и зрительное освидетельствование.

Он с радостью согласился. Окна лазарета смотрели на запад, и сквозь них проникали лучи заходящего солнца. Мать Жеральдина вручила Жаку его костыли и предоставила ему желанную возможность самому, без посторонней помощи, добраться до открытого окна. Эта картина все еще стоит у меня перед глазами: Жак, скрючившийся на своих коротких костылях, и высокая монахиня, склоняющаяся к нему, заглядывающая ему в горло. Два темных силуэта на фоне малинового заката.

Потом они вернулись ко мне, и теперь я наконец смогла лучше разглядеть аббатису. Как мне описать ее? Губы у нее были сжаты, но грудь под облачением ходила ходуном от участившегося дыхания. Она была очень взволнована, хотя и сдерживала и эмоции, и слова. Но это усиливало мою тревогу – я не могла понять, что сулит мне ее волнение – зло или добро.

– Благодарю вас, друг мой! – сказала она прокаженному.

Когда он удобно уселся на своей постели, мы направились к выходу. Жак крикнул нам вслед:

– Хвала Господу! Хвала Господу! Пусть дарует Он свое вечное благословение сестре Марии-Франсуазе!

Аббатиса молча и быстро провела меня в свою келью, самую маленькую и убогую из всех комнат в монастыре. Там не было даже лежанки. И хотя обычно монахини оставляли двери открытыми, она закрыла за нами дверь, а потом повернулась ко мне и посмотрела мне прямо в глаза.

– Значит, это правда, – сказала она – или, вернее, спросила, потому что явно ждала моего подтверждения. – Как мне сказала сестра Габондия, каким-то образом вы узнали, что Жак задыхается, вытащили из его рта язык, он стал нормальным у вас на ладони и вы вставили его ему в рот.

Как могла я отрицать это? Она видела доказательство собственными глазами и располагала двойным свидетельством того, что виновна в этом я. Да, она симпатизировала мне, и если бы речь шла только о Габондии, я бы солгала. Но я не могла обвинить в лжесвидетельстве Жака.

Поэтому я опустила глаза и сказала:

– Это правда. Но это сотворил Господь, а не я.

– Габондия утверждает, что это колдовство, – произнесла она мягко, и меня пронзила дрожь. Ничего не отвечая, я продолжала стоять с низко опущенной головой, пока она не сказала: – Таких, как она, много. В эти опасные времена лучше быть осторожной.

И тогда во мне затеплилась надежда. Подняв голову, я посмотрела на нее. Она продолжала:

– Может, вы помните, что, когда мы встретились впервые, я сказала вам, что это сам Бог сделал так, чтобы наши пути пересеклись. Неужели вы думаете, что совершенно случайно нашли посреди леса столь пригодившееся вам монашеское облачение, да еще к тому же и францисканское? А ведь это я развесила его на ветвях.

И пока в полном изумлении я пыталась осмыслить услышанное, она добавила:

– Все дело в том, что я видела сон. Мне снилось, что я нашла вас в тот момент, когда на вас напали разбойники. Мне снилось и то, что произошло сегодня.

Мое предназначение – служить вам, сестра, а ваше предназначение – идти дальше к свершению еще более великих дел.

Не дослушав ее речь до конца, я рухнула на колени, шурша монашеским облачением:

– Я не могу… Не должна… – Мой голос упал до шепота, и я закрыла глаза руками. – Я обманщица, лгунья… матушка, я не монахиня. Я даже не настоящая христианка.

Она' тихо опустилась на колени рядом со мной и взяла мою руку в свои. Она была гораздо выше меня ростом, и в это мгновение подобное обстоятельство странным образом успокоило мое сердце, словно она утешала меня, как мать, а я была ее ребенком.

– Господь больше, чем Его Церковь, – сказала она. – Он больше, чем любые человеческие доктрины, и Его величие простирается гораздо дальше того, что мы можем о Нем знать. И каким бы именем мы ни называли Его – или ее, богиню: Диана, Артемида, Геката, Исида, Святая Мария… – Она помолчала немного и наконец сказала: – Когда мы впервые встретили вас, я увидела у вас на шее печать Соломона.

Потрясенная, я уставилась на нее.

– Я имею в виду золотой амулет со звездой и еврейскими письменами. Вы ведь все еще носите его?

Не в силах произнести ни слова, я кивнула. Откуда эта христианка знала, как называется волшебный медальон, если даже я, носящая его, не имела об этом ни малейшего представления?

– Хорошо. Он оберегает вас. Он и помог вам добраться сюда.

– Но я даже не знаю, что он означает, – призналась я. – И я никогда не делала ничего подобного тому, что случилось сегодня с Жаком. И сама не знаю, почему вдруг…

– А я знаю, – ответила она. – Это способность, оставленная вам вашей бабушкой. Это следствие высшей инициации, которую вы прошли благодаря ее самопожертвованию. Моя дорогая Сибилль, вам суждено быть не обычным человеком, больше, чем человеком, и ваша бабушка великолепно выполнила свою задачу, ведя вас по этому пути. Великая власть придет к вам, а наша цель – направлять вас и научить, как ею воспользоваться…

XIII

На следующее утро уже весь монастырь знал об исцелении Жака, и если из его собственных серых и изъязвленных уст – со словами радости и восхвалений, то из уст Габондии – со страхом и злобой. Два лагеря, наметившиеся во время вечерней трапезы, еще более проявили себя во время следующей трапезы. Шестеро сестер стали ярыми сторонницами Габондии и ее подозрений. Теперь они ходили сбившись в кучку, перешептывались, сдвинув головы под черными покрывалами и бросая на меня злобные взгляды, громко молились, взывая к Божьей защите, и проклинали дьявола, когда я проходила мимо.

Но, как и сестра Габондия, я тоже была окружена собственными сторонницами. Было уже поздно отрицать свое участие в исцелении прокаженного, но я позаботилась о том, чтобы приписать чудо Господу, а не себе. Многие принимали это, но старались держаться поближе ко мне, полагая, что, если Господь один раз посетил меня, я, вероятно, по-прежнему храню часть Его сияния, в котором они и желали погреться. Некоторые, впрочем, тут же канонизировали меня в своих сердцах. Главной среди них была сестра Мария-Мадлен, которую охватило такое религиозное рвение, что она пыталась играть при мне роль святого Иоанна при Иисусе – ходила всегда так близко, что соприкасались наши подолы, брала меня за руку и подносила к своим губам и умоляла меня, глядя восторженными глазами:

– Дорогая сестра, замолвите за нас словечко перед Богом! Что говорит Он вам сегодня?

– Но я не святая! – упорствовала я. – И Бог говорит со мной так же, как с вами, – через литургию и Священное Писание.

В ту ночь я долго не могла заснуть. Я пришла сюда, чтобы позаботиться о многих моих сестрах, и особенно о моей защитнице Жеральдине, которая не говорила со мной со времени своего поразительного откровения о том, что ей предстоит стать моей наставницей. Но меня охватывал ужас при мысли о том, что вскоре обязательно обнаружится, кто она и кто я…

На следующий день, когда я вместе с сестрой Габондией отправилась исполнять свои обязанности в лазарет, на пороге неожиданно появилась сестра Мария-Мадлен, запыхавшаяся и раскрасневшаяся так, словно всю дорогу она бежала. Не обращая внимания на Габондию, сверлившую ее злобным взглядом, она окликнула меня:

– Мать Жеральдина вызывает вас к себе. Вам нужно прийти немедленно!

Как только мы вышли в коридор, Мадлен схватила меня за руку и прошептала:

– Я займу ваше место в лазарете. Но мне надо сказать вам… Сестра, – она мотнула головой, указывая на Габондию, – убедила отца Роланда рассказать о чуде епископу.

И она возбужденно пожала мою руку.

Я смотрела на нее с ужасом.

– Как? Вы имеете в виду, что оба уже знают об этом – и отец Роланд, и епископ?

– Более того, – она широко улыбнулась, – епископ уже здесь.

Здесь? Я раскрыла рот, но голова слишком кружилась, чтобы я могла произнести это слово вслух.

– Он хочет увидеть вас! Ну разве это не удивительно? Теперь мне надо идти, но потом, потом вы непременно мне все расскажете, да?

Она сложила руки на талии, так что широкие рукава полностью скрыли их, и, шурша шерстяным платьем, поспешила в лазарет.

Я же, ни жива ни мертва, сделала несколько шагов в прямо противоположном направлении, но потом ноги отказали мне, и я упала на колени, опершись рукой о стену. Я начала задыхаться: случилось как раз то, чего я боялась. Но по крайней мере никто не обвинял Жеральдину. Однако когда меня будут пытать, окажусь ли я достаточно сильной, чтобы не назвать ее имя и имена других сестер?

«Богиня, помоги мне!» – взмолилась я про себя, склонив голову под тяжестью страха.

И в этих трех словах было столько силы, отчаяния и желания, что я поняла, что они услышаны.

Несколько мгновений я оставалась в том же положении, приводя в порядок безумные мысли. Попытка побега лишь усугубит мою вину. Более того, карета епископа, лошади, слуги наверняка ожидают его у входа в монастырь.

У меня не было иного выхода, кроме как предстать перед теми, кто будет меня допрашивать. Там по крайней мере я смогу изобразить полную невинность и приписать исцеление больного христианскому Богу.

Приняв решение, я сделала глубокий вдох… А подняв голову, увидела, что мать Жеральдина и епископ стоят поодаль и смотрят на меня.

Епископ был величественным стариком с впалыми щеками и глубокими тенями под умудренными жизнью глазами, прикрытыми тяжелыми веками. Он был сгорбленным и болезненно худым, точно вся его плоть была съедена грузом ответственности, который лежал на его плечах. В тот день на нем были будничная черная сутана священника и шапочка епископа.

– Сестра Мария-Франсуаза, – сказала мать Жеральдина. Я удивилась официальности ее тона. – Вы ведь знаете епископа.

Да, я знала его. За прошедшие годы он несколько раз посещал монастырь как официальное лицо для проверки финансов и для празднования с нами годовщины нашего прибытия в Каркассон.

– Сестра, – произнес он дребезжащим от старости голосом и шагнул вперед, протягивая мне перстень для поцелуя.

Я пала перед ним на колени и поцеловала металлическое кольцо с драгоценным камнем. Когда ритуал был завершен, он взял меня за руку и помог мне встать.

– Идемте, – сказал он, и мы направились в маленький кабинет матери Жеральдины.

По его знаку мы, женщины, прошли первыми. Войдя следом за нами, он закрыл деревянную дверь и стал около нее, положа руку на одну из железных полосок, которыми была обита дверь.

Какое-то время он не говорил ничего, лишь сверлил меня взглядом. Глаза у него были умные, проницательные. А взгляд мог бы показаться восхищенным – если бы не казался мне взглядам ворона, изучающего падаль, которой он собирается поживиться.

– Расскажи мне, как исцелился прокаженный. – Тон его был мягким, даже располагающим.

Я собралась с духом и, не поднимая глаз в знак уважения к епископу, рассказала ему, что произошло: что Жак начал задыхаться и я поняла это и вытащила язык. А язык чудесным образом исцелился. Я настаивала на том, что Бог, а не я, сотворил это чудо и что я не имею ни малейшего представления о том, как это произошло. Я просто бедная монахиня, далеко не самая лучшая, и с тех пор Господь больше не считает меня подходящим проводником для своих чудес.

Все это старик выслушал в полном молчании. Чем дольше я говорила, тем больше чувствовала, что он не столько слушает меня, сколько разглядывает.

Это пугало меня куда больше, чем любое обвинение. Посреди рассказа я запнулась, забыв, что говорить дальше. Какое-то время я стояла в полной растерянности, но потом благодаря милости богини справилась с собой и довела рассказ до конца.

Но он по-прежнему молчал. Так долго, что я наконец осмелилась поднять на него глаза.

И тогда он неодобрительно проворчал:

– Но сестра Габондия утверждает, что это было колдовство, что ваши руки были окружены странным сиянием, светившим ярче дневного света. Как вы ответите на это обвинение?

Я тут же снова опустила глаза:

– Ваше святейшество, то, что я сделала, не было колдовством. Бог исцелил Жака, не я.

И тогда он открыл щеколду, впустив в комнату монахиню. И хотя она низко склонила голову и лицо ее почти полностью было скрыто апостольником и покрывалом, у меня не было сомнения, кто это.

– Ваше святейшество, – произнесла она слабым, дрожащим голосом, внушавшим настоящую жалость, опустилась на колени, поцеловала перстень на руке епископа, а потом, чуть не потеряв равновесие, самостоятельно поднялась.

– Сестра Габондия, расскажите нам, что вы видели в то утро, когда был исцелен прокаженный Жак.

Вдохновение и чувство собственной правоты так озарили лицо Габондии и разгладили морщины, вызванные гневом, что было видно, какой красавицей была она в молодости. Голосом, полным страсти и убежденности, она произнесла:

– Ваше святейшество, я ухаживала за одним из прокаженных, когда на другом конце комнаты раздался ужасный шум. Я услышала, как сестра Мария-Франсуаза закричала.

– А что именно она кричала? – спокойно спросил епископ.

– Она выкрикивала страшные проклятия, ваше святейшество. Проклинала Бога и Иисуса… И молилась дьяволу!

Я ахнула в изумлении, но никто не обратил на это внимания.

– Понимаю что это трудно для вас, сестра Габондия, но… каковы все же были ее точные слова? Это необходимо знать, если мы передадим дело в суд.

– Ох, ваше святейшество, – воскликнула она, пораженная этой просьбой, и в смятении положила руку на грудь. Но потом подчинилась и, покраснев, пробормотала: – Кажется, она сказала: «Будь проклят этот Бог» и «Будь проклят Иисус», а потом, – тут она перекрестилась, – «Дьявол, дай мне силу…». О нет! Она сказала: «Люцифер, дай мне силу!»

После этого она снова перекрестилась и снова склонила лицо, скрыв его от меня.

– А потом? – спросил епископ.

– Ох! Потом она вытащила у прокаженного язык и вставила его обратно. А руки у нее, – добавила Габондия, ускорив темп речи, – светились странным желтым светом. Обе руки. Это сияние держалось довольно долго.

– Но все это ложь, чистая ложь! – вскричала я.

– Умерь свою дерзость, девчонка! Ты должна обращаться ко мне как положено! – Епископ повернулся ко мне, грозно сдвинув брови. – Так ты теперь утверждаешь, что вовсе не исцелила прокаженного. Ведь ты сама призналась, что сделала это!

– Нет… Ваше святейшество, я лишь говорю, что никогда не проклинала Бога и уж конечно не молилась дьяволу.

Мое изумление и отчаяние лишь усилились, когда в разговор неожиданно вмешалась мать Жеральдина.

– Монсеньор, она даже не монахиня и не христианка. Она сама мне в этом призналась. Она – крестьянка, бежавшая из Тулузы, потому что ее бабушка была там обвинена в колдовстве и предана казни. – И вдруг она показала на меня пальцем, и в четкой линии ее руки, от плеча до указательного пальца, было прямое обвинение. – Спросите ее, ваше святейшество, что она носит на шее!

Я с ужасом смотрела на нее, а епископ сказал:

– Что ж, давайте посмотрим.

Что бы я выиграла, оказав сопротивление? Мне понадобилось несколько секунд, что просунуть руку за пазуху, где я нащупала согретый теплом тела металлический диск. Я потянула его наверх, вытащила из-под воротника и апостольника, покрывавшего шею. С того времени, как я покинула Тулузу, я впервые показывала мой амулет другому человеку. И вот он висел у меня на груди – яркое свидетельство моего преступления.

Воцарилось гнетущее молчание.

– Это магия, – сказал наконец епископ. – Самая зловредная магия. Сестра Габондия, вы отправитесь со мной в город. Мать Жеральдина, проводите сестру Марию-Франсуазу в ее келью и позаботьтесь о том, чтобы она оставалась там всю ночь. Я вернусь утром с ордером на арест и лично позабочусь о том, чтобы обвиняемая была доставлена в тюрьму.

Повинуясь приказу, аббатиса отвела меня в келью. Изумление и горечь от ее предательства были столь болезненны, что, пока мы шли, я не смогла произнести ни слова. Мне было невыносимо даже смотреть на нее! Она нанесла мне глубокую рану, но в тот момент еще глубже было мое смущение. У меня не было сомнения, что она принадлежала к расе. С какой любовью говорила она о самопожертвовании моей бабушки! Она знала о моем предстоящем прибытии и повесила в лесу монашеское облачение. Как, как могла она после этого так жестоко выдать меня епископу?

В то время это было за пределами моего понимания. Поэтому мы шли молча; Жеральдина не стала объяснять, почему так жестоко предала меня, и когда наконец мы подошли к моей маленькой келье, я вошла в нее без малейшего возражения. Опустилась на колени и села на пятки. И без всякого стыда или злорадства, а очень просто, словно ничего ужасного между нами не произошло, аббатиса сказала:

– Оставайтесь здесь. Пойду позову одну из сестер, чтобы посидела сегодня ночью у вашей двери.

Ее желание оставить меня одну лишь прибавило мне смущения. Неужели она доверяла мне настолько, что знала, что я не убегу? (Конечно, я бы не убежала. Во всяком случае, не убежала бы, не будучи уверенной в том, что карета епископа больше не стоит у входа.) Неужели она считала, что одной-единственной сестры будет достаточно, чтобы удержать меня? Ведь я была хоть и маленькой, но сильной, сильнее многих сестер, которые были выше меня ростом. И к тому же я владела магией.

А может, это была попытка спровоцировать меня на побег – попытка, которая быстро подтвердила бы мою вину и решила мою судьбу?

Мать Жеральдина ушла. И целый час, покуда не пришла и не устроилась на ночное дежурство у моей двери добродушная толстуха сестра Барбара, я находилась в полном смятении чувств… Потому что я слишком хорошо помнила ужас костров, которые видела и пламя которых испытала на себе ради Нони, и знала, что не смогу вынести это пламя еще раз. Все мое тело содрогалось при этом жутком воспоминании.

И я вспомнила, как Нони кричала своему мучителю, тому, кто обрек ее на смерть: «Доменико…»

«Это враг, – сказала я себе, содрогаясь. – Я попала в руки врага, в руки тех, кто уничтожит расу. Я должна бежать любой ценой».

И все же сердце шептало мне, что еще не время, еще не время покидать это место, где я чувствовала себя как дома.

И так я сидела много часов на холодном полу, пока дневной свет не сменился ночной тьмой, и тут появилась Габондия с двумя масляными лампадками. Одну она протянула сестре Барбаре, другую оставила себе. На этот раз она не кидала в мою сторону враждебных взглядов, а, напротив, старательно избегала встретиться со мной глазами. Быстро выполнив поручение, она немедленно удалилась.

Всю ночь я оставалась вполне спокойной, если не считать волн дрожи, пробегавших по всему моему телу, когда страх переполнял меня. Мое сознание словно раздвоилось: одно было нацелено на побег и караулило мгновение, когда сестра Барбара заснет, а второе требовало оставаться там, где я есть, ибо я чувствовала, что такова воля богини.

Но настало время, когда тело отказалось от дальнейших размышлений о костре и смерти, несмотря на то что сестра Барбара оставалась удивительно бодра даже в эти часы поздней ночи. Скоро настанет время молитвы, когда вся община проснется для беседы со Всевышним, а потом снова погрузится в сон. В отчаянии я решила набросить чары на мою стражницу.

Странное чувство власти овладело мной, и я сразу поняла, что точно так же, как я смогла вернуть речь Жаку, я смогу, если захочу, побороть сестру Барбару. Я ясно увидела, как сделать так, чтобы она замолчала и не была в состоянии поднять крик, и как парализовать ее члены, чтобы она не могла броситься за мной в погоню.

Целую минуту я действительно обдумывала эту возможность, а потом почувствовала непередаваемое возмущение самой этой мыслью. И в то же время ужас не давал мне остаться. Поэтому я создала шар, окутавший ее тело. А внутри шара тихо, как снег, падали искрящиеся драгоценные камни, навевая неодолимый сон. Наложить подобное сонное заклятие оказалось так просто, что я удивилась, почему всегда так беспокоилась, смогу ли ворожить, готовить зелья, чертить волшебные кольца на земле.

Через мгновение она уже безмятежно похрапывала, свесив голову и удобно упершись подбородком в грудь. Ее руки в длинных рукавах были сложены на животе. При этом она оставалась в прямой и изящной позе молящейся монахини.

Не обращая внимания на тяжесть в ногах, я встала. Мысленно я уже прошла мимо сестры Барбары, потом по коридору, затем сквозь редко используемую дверь между уборной и лазаретом – в ночь, в лес, в горы…

Но физически я не тронулась с места, просто не могла пошевелиться, ибо сердце и воля не разрешали мне это сделать, потому что я знала, чего ждет от меня богиня. Мое предназначение было здесь, в этой самой келье, в этом монастыре, в руках матери Жеральдины и епископа.

Сердясь на себя за неверное использование магии, я снова села и быстро убрала окружавший сестру Барбару шар. С легким удивлением она проснулась, поморгала глазами и огляделась по сторонам. Убедившись, что я по-прежнему нахожусь в келье, она сняла с пояса четки из фасолевых зерен и начала молиться.

На меня снизошло спокойствие. Не усталое и безнадежное смирение, охватывающее загнанного в угол, а настоящее умиротворение, такое же, какое я обрела после смерти Нони, в присутствии богини. Так я и продремала до самого утра.

Когда зазвонили колокола к заутрене и утреннее солнце заглянуло в окно, сестра Барбара вдруг посмотрела вверх, словно кто-то невидимый коснулся ее. Она встала и спокойным, безмятежным голосом сказала:

– Пойдемте, сестра.

Она провела меня в кабинет матери Жеральдины и, робко постучавшись, отворила дверь. В комнате находились аббатиса, Габондия и епископ – суровый и величественный. Как только дверь за моей спиной захлопнулась, волна страха опять пробежала по мне, но я поборола страх, вспомнив о Нони и богине.

Первой заговорила мать Жеральдина:

– Вы вели себя очень хорошо, дитя мое. Достаточно для первого урока: страх отталкивает богиню, а магия, примененная в страхе, приносит большое зло. Впрочем, настанет время, когда вы сможете управлять страхом, ибо как только он шевельнется в вашем сердце, вы погибнете. Вам предстоит многому научиться, прежде чем вы сможете обнять того, кто вам предназначен.

Я застыла, как оглушенная. И вдруг епископ вышел вперед, преклонил колено, поцеловал мне руку и произнес:

– Моя госпожа.

Как только он отошел, его место заняла Габондия.

– Моя госпожа, – сказала она с сильным чувством в голосе, – простите меня за то, что именно мне было поручено причинить вам боль.

Потом пришел черед Жеральдины, которая явно возглавляла эту маленькую группу. Она тоже торжественно поцеловала мне руку и сказала:

– Моя госпожа, с нами вы всегда будете в безопасности. Мы поклялись оберегать вас.

– Но кто вы? – спросила я в изумлении. – Язычники или христиане?

В ответ на это Жеральдина одарила меня широкой улыбкой:

– Возможно, ни то ни другое, моя госпожа. А возможно, и то и другое. И хотя мы женщины – за исключением нашего храброго епископа, – все мы, ни много ни мало, рыцари ордена тамплиеров.

Быстрым движением она вытащила из-под облачения и апостольника ожерелье, на котором висел ярко блестящий диск с еврейскими письменами и звездами: золотая печать Соломона.

– Самое важное, что вы должны теперь узнать, – сказала Жеральдина после того, как епископ и Габондия ушли и мы остались наедине в ее маленьком кабинете, – это кто вы. Наверное, что-то об этом вы все же знаете. Возможно, ваша бабушка рассказала вам об этом – так, как рассказала ей когда-то ее собственная наставница. А возможно, и не рассказала. Но конечно, и будучи ребенком, и став молодой девушкой, вы ходили к мессе и наверняка слышали от священника историю о том, что Бог создал человека. Позвольте же мне поведать вам другую историю, столь же старую, а может быть, еще более старую, чем та. Историю девочки, которая выросла и стала женщиной. Она жила у Галилейского озера, в стране, где ревут львы. Ее имя – Магдалина – означало «сторожевая башня», и те, кто знал ее маленькой девочкой, думали, что ее назвали так в честь города, из которого она пришла. Но те, кто любил ее как женщину, знали, что ее назвали так, потому что она ясно видит – и видит далеко, гораздо дальше остальных. А она знала того, кто был богом, ибо она, богиня, была ему равной. Вместе они стали матерью и отцом расы. У них было одно предназначение: помогать людям, учить состраданию, направлять тех, в ком течет их кровь и кто наделен их даром, делать то же, что и они. Но вскоре им обоим стала угрожать опасность, ибо нашлись те, кто стал завидовать их силе и их влиянию на людей. Зло подняло голову и провозгласило богохульным и нечестивым все, что было для них священным. Зло пыталось уничтожить их обоих. Моя задача – предупредить вас об этом зле, похитившем высшую магию и даже теперь использующем ее возможности для того, чтобы удерживать вас обоих от соединения и выполнения вашего общего предназначения. Моя задача – научить вас тому, как обнаруживать и совершенствовать силу, которой вы уже обладаете. Поколение за поколением повторяется то же самое: двое должны найти друг друга и соединиться в единой цели и тем самым победить зло, работающее против них. За прошедшие поколения ваш враг стал более сильным, потому что некоторые обладатели святой крови и святого дара склонились ко злу. Опасность, угрожающая вам сейчас, очень велика. Ибо теперь зло нацелено не только на уничтожение вас и вашего господина, но и на истребление всех нам подобных, чтобы те, кто останется жить на земле, остались без помощи, без надежды, в западне настоящего и будущего, наполненного лишь войнами и ненавистью.

– Так вы все здесь тамплиеры? – спросила я, все еще не оправившись от изумления.

Она улыбнулась.

– Да, моя госпожа. Конечно, мы, женщины, не носим копий и мечей. Наши битвы идут в другой сфере. Будучи женщинами, мы не могли даже принадлежать к ордену рыцарей храма Соломона. Но мужчины, вместе с нами служившие госпоже и господину, создали внутренний орден тамплиеров и были казнены за свои убеждения. Поэтому мы стали считать себя членами этого ордена, ибо служили вместе с ними. Их задача заключалась в том, чтобы охранять и обучать господина, а наша – охранять и обучать госпожу. И когда орден был официально уничтожен, а мужчины казнены или вынуждены бежать на север – все, за исключением тех, чья связь с орденом не была обнаружена, мы, женщины, остались, ибо кто заподозрит нас в принадлежности к тому внутреннему ордену? Но уже целую тысячу лет мы считаем себя просто учениками. В жилах лишь немногих из нас течет кровь, в которой силен тот или иной дар – ясновидения, прикосновения, сновидения или какой-то другой, – но большинство остальных, менее одаренных магическими способностями, верят и желают служить, чем могут. К таким относится сестра Габондия, которая отдает нам свои физические и умственные способности, а также, как вы могли, наверное, заметить, свой особый талант притворства.

– Но я ничем не отличаюсь от вас, – возразила я. – Вы знаете богиню лучше, чем я, и вы более могущественны, чем я. Вы знали, что я иду к вам, а я не была даже уверена в том, предали вы меня или нет.

И она ответила – печальным и даже мрачным тоном:

– Это не так, моя госпожа. Я не владею и толикой вашего могущества – точнее говоря, могущества богини. Неужели вы до сих пор не понимаете, что произошло со смертью вашей бабушки? В чем заключалась ваша высшая инициация?

При воспоминании о бабушке у меня на глаза навернулись слезы, но я сдержала их.

– Я знаю, что почувствовала присутствие богини гораздо сильнее, чем раньше. И знаю, что получила дар прикосновения.

– Вы получили гораздо больше. Жеральдина замолчала. Потом слегка наклонила голову, так что ее черное зимнее покрывало закрыло прямую, четкую линию ее щеки и изящно опустилось на ее резкий, квадратный подбородок. Она не отрывала от меня глаз. И в то же время она смотрела мимо моего физического тела – на что-то глубокое и прекрасное. Выражение ее лица смягчилось. Внезапно она напомнила мне статую Марии в оливковой роще.

– За все время существования нашей расы это произошло впервые. Верите вы в это или нет – ведь вам еще предстоит самой открыть это в себе, – но вы, моя дорогая сестра Мария, стали живым воплощением богини.

XIV

В последующие несколько лет мать Жеральдина объяснила мне многие вещи. Она рассказала, что существуют два способа инициации, то есть получения доброй или злой магической силы, а именно смерть и любовь. Последнюю все, владеющие обычной магией, понимают как репродуктивный акт. Она признала, что и сам по себе физический акт является, конечно, некоторой ступенью инициации, но достижение высшей силы лежит в акте сострадания, которое означает отказ от себя самого, и в этом смысле физический союз господина и госпожи действительно приводил в предыдущих поколениях к достижению высочайших уровней могущества. (Простите, что я говорю так откровенно, брат. Я вовсе не пыталась вогнать вас в краску.)

То, что Нони сделала для меня, было сочетанием самоотверженной любви и добровольного подчинения смерти. Благодаря этому моя инициация оказалась усиленной вдвое. Это было сделано для того, объяснила Жеральдина, чтобы впоследствии я могла найти своего возлюбленного и усилить уже его инициацию.

Однако для этого и я, и мой господин должны сначала пройти особое обучение и подготовку. Это связано с тем, что в нашем поколении опасность особенно велика. А без этого, по ее словам, я исключительно уязвима для нападения врага.

Обучение началось в круге с другими сестрами по расе… Круг этот очень был похож на тот, в котором я побывала вместе с Нони. Сначала Жеральдина призвала свет на том же языке, что и Нони когда-то, – на еврейском, объяснила мне потом Жеральдина (а я раньше думала, на итальянском), ибо в те дни, когда тамплиеры были вынуждены бежать ради сохранения своей жизни, многие из них нашли приют у ведьм-язычниц, и они обучили друг друга тому, что знали. И здесь гоже были разноцветные существа-великаны – архангелы Рафаил, Михаил, Гавриил и Уриил, и здесь были звезды и шар.

Ритуал происходил глубоко в подвале, в укрытии, существовавшем там с тех далеких времен, когда на Каркассон часто нападали захватчики. Это было маленькое убежище, спрятанное под землей, с холодным земляным полом, окруженное стенами из грубо обтесанного камня, без единого оконца или какой-то хоть малой щелочки, сквозь которую мог бы проникать свет. У нас не было с собой ни инструментов, ни каких-то магических предметов: лишь масляная лампада да наши сердца. И Жеральдина даже не стала очерчивать на земляном полу настоящий круг. Но присутствие невидимого было необыкновенно сильным, явственным. И я чувствовала, что в темноте мы видим лучше.

Здесь, в этой крохотной комнатке, под защитой аббатисы и своих сестер – и под защитой многих других, разбросанных по городам и весям, но присутствовавших незримо, не телом, а духом, – я делала первые шаги в овладении умением фокусировать свое внутреннее зрение.

– Думайте о своем враге, – пробормотала Жеральдина во время того первого круга, едва мы все оказались внутри мерцающего сине-золотого шара.

Она подошла и соединила свою руку с моей, другую мою руку взяла Мария-Мадлен, которую взяла за руку сестра Барбара, а Барбару – сестра Друзилла, а Друзиллу – сестра Лусинда…

Нас было шестеро в ту ночь, и всех шестерых я благословляю, ибо не будь их, враг непременно вычислил бы меня. Но с помощью добрых монахинь я оставалась для него невидимой и неведомой, я была в полной безопасности.

– Думайте о враге сердцем, – продолжала Жеральдина, – и постепенно его образ проявится…

У меня перехватило дыхание при одной лишь мысли об этом. Конечно же, эти женщины, да и я вместе с ними, ошибались, осмеливаясь думать обо мне как о богине, как о достойном сосуде, вмещающем ее силу. Я была просто человеком – слабым, встревоженным, испуганным человеком…

Мадлен сжала мою руку и, обернувшись, я увидела при свете лампады ее профиль: покатый лоб, спокойный изгиб закрытого века, длинные ресницы на золотистой дуге щеки. Она была сама безмятежность. И я почувствовала, что такое же умиротворение нисходит и на меня, почувствовала прикосновение собственных ресниц к щекам, почувствовала, как уходит страх.

И услышала крик Нони: «Доменико… Это ты был коварным ветром в день рождения ребенка…»

И тут же пришло видение.

Силуэт высокого, грузного человека. Он стоит перед алтарем – ониксовым кубом. На его полированной поверхности – две свечи, белая и черная, белый голубь в маленькой деревянной клетке, солонка и золотая кадильница. Из кадильницы кольцами поднимается дым, и за его толстым, миррой пахнущим покрывалом скачут в зыбком мареве языческие боги на фресках. Тут белокожая Венера совокупляется с Марсом, и золотые волны ее волос окутывают их обоих. Там смертная женщина Леда лежит в тени, отбрасываемой огромными крыльями божества, явившегося к ней в виде лебедя.

Над головой мужчины – купол, выложенный сверкающими золотыми звездами и астрологическими знаками. На мраморном полу – блестящий мозаичный орнамент, представляющий собой магический круг с символами огня, воды, земли и воздуха.

Каждый из четырех сегментов украшен золотым подсвечником в рост человека и в половину его ширины. Восточный, стоящий сразу за алтарем, имеет замысловатую форму орла, южный – льва. Западный и северный представляют человека и быка. В каждом из этих необычных подсвечников мерцает высокая тонкая свеча. Эти четыре свечи, а также свечи на алтаре и освещают все помещение.

– Женщина, увенчанная солнцем, – шепчет колдун, – стоящая на луне, увенчанная двенадцатью звездами. У нее начались роды, и она кричит…

Он делает шаг к алтарю и открывает маленькую деревянную клетку. Голубь сжимается от страха, когда человек просовывает туда руку, и смотрит на него розовым и лишенным всякого выражения глазом. Когда рука оказывается у него на спине, голубь пытается встать и взъерошивает перья, демонстрируя свою неприязнь и раздражение, но в тот же миг, когда колдун вытаскивает его наружу и ласково приглаживает ему перья, голубь перестает сопротивляться и успокаивается на его ладони.

Как мала эта жизнь, не представляющая из себя ничего, кроме мягкого, невесомого комочка тепла и быстро бьющегося сердечка. Он рассеянно поглаживает голубя. Очевидно, что сознание его полностью сосредоточено на том, что должна искупить эта маленькая жизнь. Голубь так успокаивается, что начинает чистить перышки у себя на грудке.

Неожиданно колдун сжимает его узкую шейку большим и средним пальцами и сворачивает голову на бок. Слышится тихий хруст костей, и голубь непроизвольно испражняется на приютившую его ладонь.

Не поморщившись, колдун перекладывает поникшую птицу на другую ладонь и стряхивает зеленоватый сироп на мраморный пол. Быстро вытирает руку о платье и кладет птицу посреди круга, начерченного солью на блестящем черном алтаре.

Потом он снимает с пояса ритуальный кинжал. Его лезвие раз, другой сверкает при свете свечей, пока колдун быстро отделяет голову голубя от шеи. Горячая кровь брызжет на кинжал и на пальцы, покрывает розовато-алым белые перья, собирается лужицей, ограниченной берегами из соли.

Колдун тут же отходит от алтаря и мысленно окружает себя защитным кругом, в котором нет ни голубя, ни алтаря. Установив защиту, он громогласно произносит имя демона – того, что хорошо служил ему прежде, но в настоящее время ничем не занят, и, заклиная его всеми именами, приказывает ему появиться внутри соляного круга.

Менее опытные, менее одаренные люди могли бы не заметить тех слабых знаков, что появились затем: странное физическое ощущение, похожее на прикосновение к коже прохладной атласной ткани, внезапное усиление пламени свечей на алтаре, резкую смертную конвульсию голубя. Кадильница начинает чадить. Дым обволакивает мертвую птицу, а потом медленно поднимается столбом, становится все гуще, плотнее, и наконец колдун видит лицо, образовавшееся в этом дыме. Это лицо чудовища: волка с длинными, смертоносными клыками, острым, как у змеи, жалом и огромными острыми зубами.

Чудовище очень хочет напугать колдуна, чтобы тот от страха побежал прочь и вышел тем самым за пределы защитного круга. Ибо в таком случае оно смогло бы подчинить его себе, а не наоборот, ведь страх является самым простым способом получить то, чего хочешь. Но колдун нисколько его не боится. Более того, если бы он и захотел хоть как-то среагировать, это был бы смех над жалкой бравадой демона, напоминанием о том, что демон целиком и полностью находится в его власти.

Когда демон полностью проявляется в столбе дыма, колдун снова произносит его имя и приказывает:

– Ты уничтожишь ту, кого я ищу, ту, которая будет видеть яснее меня. И сделано это будет так…

Он вытаскивает из рукава длинную тонкую свечу и подносит ее кончик к свече западного подсвечника. Потом, не выходя за пределы своего круга внутри другого круга, протягивает горящую свечу к деревянной клетке на алтаре.

Клетка тут же вспыхивает и через пару мгновений оказывается вся охвачена пламенем. Полыхая, она падает на мертвого голубя в круге соли, и вскоре появляется запах горящих перьев.

И вдруг колдун пропал. Теперь я видела только маленький домик, в котором я родилась, а в нем – свою мать, сидящую на корточках на снопах соломы. Живот у нее был раздут, и в нем была я. Мать была очень молодая, моложе, чем я сейчас.

Она кричала, кричала так, как кричат роженицы в потугах, и кричала от страха и ярости на Нони, стоявшую перед ней на коленях. Вдруг мама протянула руку и со страшной, невиданной силой толкнула бабушку на пол.

Нони повалилась на бок и задела плечом маленькую лампу, стоявшую на покрытом соломой полу. Я видела, как огонь побежал по пролитому маслу, по соломе, по бабушкиной юбке, к снопам, на которых моя мать должна была вот-вот разродиться мной. Я тут же вспомнила маленькую клетку, превратившуюся в тлеющие угольки над обуглившимся трупиком голубя.

«Смерть, – поняла я. – Смерть другого становится источником силы».

Неудивительно, что, когда Нони умерла, он думал, что одержал победу. И как сильно, наверное, был он огорчен, когда узнал, что ее сила перешла не к нему, а ко мне.

Неудивительно поэтому, что он преследовал меня и моего возлюбленного. Не столько из желания отомстить Анне Магдалене, сколько из стремления приобрести еще большую власть.

– Достаточно! – приказала Жеральдина, и я пришла в себя, вновь оказавшись посреди круга.

– Это ваш враг, такой каким он был в прошлом, – сказала аббатиса. – Вы будете видеть его в прошлом, пока не станете настолько сильны, что сможете взглянуть в его лицо в настоящем.

И я видела его снова и снова во время других кругов, в другие ночи. Я видела его за колдовским занятием, видела много эпизодов, рассказывать о которых не буду из-за недостатка времени. Он много раз пытался убить меня, и спасало меня лишь вмешательство Нони. Это он заставил матушку сорвать с шеи отца оберег, и он умер от чумы. Это он сделал так, что мама нашла мою печать Соломона и выдала Нони жандармам.

В круге, а также в своей уединенной келье, но всегда под защитой моих женщин-рыцарей, я училась медитировать, причем не пред крестом и другими сакральными предметами, как это делают монахини, а пред самой богиней. Благодаря этим медитациям я научилась достигать состояния глубокого спокойствия.

Достигнув этого состояния, я могла направлять целительную силу по своему желанию. И как бы просто это ни казалось, это было медленным, сложным процессом. И хотя в лазарете было много желающих испытать на себе мое целительное прикосновение, Жак, а с ним и еще несколько человек, к моему огромному разочарованию, отказались от дальнейшего лечения.

– В больнице должно остаться несколько прокаженных, а не то пойдут разговоры и кто-нибудь что-нибудь заподозрит, – сказал он. – А раз должны быть прокаженные, пусть и я буду среди них. Но я буду служить вам ничуть не меньше, моя госпожа, ибо Бог и богиня вернули мне жизнь.

Но многих других я сумела исцелить. Впрочем, это были всегда не очень серьезные вещи: открытые раны, восстановление участков пораженной плоти. Ничего подобного тому, что я сделала с Жаком. Ничего более существенного. Зараженные чумой либо поправлялись сами, либо умирали, несмотря на мое прикосновение. Когда я пожаловалась Жеральдине на эти свои неудачи, она ответила мне весьма просто:

– Вы должны забыть себя. Забыть о человеческом теле, в котором вы находитесь, и помнить только о богине.

И действительно, периоды, когда я могла помнить об этом, достигать того медитативного состояния спокойствия, в котором я испытывала это ощущение благодати и живого присутствия богини, становились все более продолжительными. В такие минуты я начинала обдумывать свои страхи. Потому что я знала, что лишь тогда смогу уберечь себя и других и освободить своих сестер от обязанности оберегать меня, когда мне хватит сил одолеть эти страхи.

«Ибо только тогда, когда вы будете достаточно сильной, – сказала мне Жеральдина, – вам будет дозволено встретиться с вашим господином наяву. И только тогда вы сможете посвятить его, когда ваше сердце будет исполнено правды».

Поэтому я училась в первую очередь думать о своем враге – Доменико, и наконец, научившись фокусировать зрение и одолевать ужас, смогла видеть его и не чувствовать при этом ничего, кроме сострадания богини. Эта способность постепенно усиливалась, и точно так же я научилась одолевать другие страхи, включая мою особую боязнь огня и боли от огня, которую помнила так отчетливо. Мой рассказ об этом короток, но вообще-то этот процесс растянулся на несколько лет. Прошло немало времени, прежде чем я смогла воспроизводить такие вещи во время медитации и оставаться при этом спокойной, ощущая божественное присутствие. Я не могла позволить, чтобы хоть частичка тьмы осталась в моей душе, ибо рано или поздно она могла бы обернуться против меня.

И когда я наконец научилась смотреть на своего врага в его нынешнем обличье и даже находить в себе силы смотреть ему в лицо, сохраняя хладнокровие, Жеральдина сказала мне очень важную вещь. Однажды после одного из кругов все покинули маленькое подземное укрытие, и мы остались с ней наедине. Мы сидели на пятках, прижав голени к холодной земле, и свет свечи рассеивал темноту между нами.

– Этого уже недостаточно, – сказала она. Пламя свечи отбрасывало колышущийся конус света, освещавший ее грудь, подбородок и губы, но оставлявший в тени глаза и лоб. – Недостаточно того, что вы видите нашего врага в прошлом и настоящем. Вы должны взглянуть на врага, который придет в будущем. Это последний и самый огромный страх, который вам предстоит одолеть.

Я заколебалась. Открыла было рот, чтобы возразить, сказать (почему, сама не знаю), что я не могу, но она не дала мне этого сделать.

– Поймите, по той же самой причине ограничены ваши возможности как целительницы. В такие мгновения вы забываете, кто вы. Вы помните только женщину, Мари-Сибилль, и забываете, что вы еще и богиня. Ваши ограничения – это ее ограничения.

Но потом я привыкла проводить большую часть времени в присутствии богини. Возможно, я стала даже немного гордиться этим, потому что, когда аббатиса заговорила об этом, меня поразил ужас, который ее слова пробудили во мне. Я поняла, что она говорит о величайшем зле, которое грядет, о том зле, на которое во время моей самой первой инициации меня призывал взглянуть Жакоб, а я не смогла. Это была абсолютная безнадежность, предельная пустота, та самая, которая ждала меня за пределами того первого и последнего в моей жизни круга, где жрицей была Нони. И я подумала: «Как я смогу спокойно смотреть на него, когда я не могу о нем даже слышать?»

Но я знала, что вся моя подготовка была направлена именно на эту цель и что, когда она будет достигнута, я буду наконец готова встретить своего возлюбленного. Поэтому я начала, весьма осторожно, предпринимать попытки заглядывания в будущее во время очередных кругов и во время медитации. Но именно из-за этой осторожности я снова и снова терпела неудачу.

Но вскоре мое внимание оказалось обращенным совсем на иную угрозу.

Сколько я себя помнила, мы всегда находились в войне с Англией, а на самом деле эта война продолжалась еще дольше. Но мне никогда не приходилось сталкиваться с войной лицом к лицу, потому что все ее основные сражения происходили где-то далеко на севере. От епископа и отца Ролана, совершавшего для нас ежедневную евхаристию, мы услышали, что Черный Принц, Эдуард, занял Бордо. Он и его армия не просто убивали жителей. Они опустошили весь город и близлежащие деревни, резали свиней и волов, уничтожали посевы, сады, виноградники и бочки с вином, выжигали поля и дома.

– Вся земля почернела, – сказал нам отец Ролан перед мессой, – а уцелевшие жители обречены на голодную смерть. У них нет даже хлеба, потому что Эдуард приказал сжечь все мельницы и амбары. И все это только потому, что эти люди хранили верность французскому королю.

Когда мои сестры услышали, что армия Эдуарда направляется на юго-восток – к Тулузе, а затем к Каркассону, это вызвало у них серьезную озабоченность. Конечно, то, что мы жили в религиозной общине, должно было уберечь нас, как это уже бывало лет сто назад. Но в наше время уважение к монахиням и монахам так сильно упало, что нас вполне могли убить или изнасиловать, как любого другого человека на войне.

С каждым визитом отца Ролана наша тревога лишь возрастала.

Сначала он говорил: «Они уже в Арманьяке», потом: «Они уже в Гиени», наконец: «Они двинулись на Тулузу». Таинственным образом Тулузу пощадили. По этому поводу отец Ролан решил отслужить специальную благодарственную мессу, полагая, что, если уж Эдуард не позарился на спелую, сочную сливу, каковой представлялась ему Тулуза, то уж конечно же он не будет беспокоиться из-за такой виноградины, как Каркассон.

Кроме того, наш город представлял собой цитадель, крепость, причем не с одной, а с двумя стенами: внутренней, деревянной оградой, построенной вестготами около тысячелетия назад, и внешней, каменной стеной, построенной не так давно, лет сто назад. Конечно, наш монастырь находился вне этих стен, но их ре-нутация была столь высока, что ее было достаточно, чтобы удержать англичан от попытки захватить город.

По крайней мере, так рассуждали большинство жителей, не предпринимая никаких мер предосторожности и не ведя никаких приготовлений к войне.

Мария-Мадлен часто говорила со мной об этом и, похоже, даже намекала мне на то, что я должна узнать, какое будущее ожидает нас в связи с этим вторжением. Я не могла ничего сказать, потому что в это время совсем другие мысли занимали меня. После пяти лет занятий под руководством матери Жеральдины я была озабочена не только тем, что не могла без страха смотреть в лицо будущему врагу, но и растущим убеждением в том, что моему возлюбленному угрожает что-то смертельно опасное. Но как я могла помочь ему, если я не могла даже рассмотреть его как следует? Все эти разговоры о войне и о приближающихся англичанах значили для меня мало, и я не направляла ни энергию, ни мысли в сторону их возможного появления.

Однажды, незадолго до конца мессы, уже во время прекрасных мелодий «Nunc dimittis», благоговейная тишина была прервана резким и громким хлопком двери. Деревянная дверь часовни стукнулась о каменную стену с такой силой, что посередине образовалась трещина.

В дверном проеме показался один из наших тайных братьев, пастух Андрюс. Вбежав на середину храма, он бросился на колени – но не благоговейно, а возбужденно. Отец Ролан, хор, монахини – все смотрели на него в изумлении, а он закричал:

– Англичане! Они здесь! Господи, спаси нас! Они здесь!

По нашим рядам пробежал шепот, а затем мать Жеральдина выступила вперед и дала всем знак замолчать. Потом повернулась к регенту и кивнула ему. И тогда хор снова запел «Nunc dimittis», и голоса звучали яснее, выше, чем раньше.

«Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром…»

И только когда литургия была завершена, отец Ролан раздал свои поспешные благословения и выбежал из часовни настолько быстро, насколько позволяло ему его облачение. Мы же, монахини, покинули часовню обычным порядком, вслед за своей аббатисой.

Они стекали и стекали с гор, эти англичане, и было их более пяти тысяч человек: всадники с копьями, пехотинцы и те, кого боялись больше всего, – лучники с луками в человеческий рост. Темные пятна, приближаясь, оказывались разношерстными толпами. Проведя в походе уже много месяцев, они не заботились о построении рядов, да им это и не нужно было. Не было ни фанфар, ни реющих знамен, да и не должно было быть.

Ибо это была не война по правилам военного искусства, а подлое дело.

Как и все города, захваченные ими прежде, Каркассон не был готов к их нападению. Была собрана маленькая армия из людей гран-сеньора и простолюдинов, но их было не больше двухсот человек. Мы стояли в поле к северу от нашего монастыря и с ужасом смотрели, как собирается эта кучка людей, чтобы противостоять неприятелю.

В тот день было особенно холодно. Накануне нам даже пришлось закрывать зерновые соломой, чтобы уберечь всходы от мороза, а утром в часовне я заметила, как посинели у меня ногти.

А теперь я стояла посреди поля, забыв даже надеть плащ, и испытывала холод. Но холодно было не телу. До этого все мои мысли и способности были сосредоточены на чем-то, отстоящем далеко-далеко. До сих пор меня мало заботила приближающаяся война, но в тот момент я вдруг увидела, что она принесет нам. Просунув руки в рукава, я стала растирать плечи в надежде согреться.

Несмотря на всю свою подготовку, Мария-Мадлен чуть не плакала. Схватив мать Жеральдину за рукав, она тихо прошептала, выпуская изо рта белый парок:

– Матушка, мы должны бежать, иначе они всех нас убьют, как убили этих несчастных в Бордо.

Аббатиса взглянула на Мадлен. Ее лицо смягчилось, когда она увидела, что глаза монахини полны слез.

– Уходите, если вы должны уйти. Оставайтесь, если должны остаться. Что до меня, то я должна остаться. – Потом, повысив голос, обратилась к остальным сестрам: – Если вы хотите покинуть монастырь, то возьмите телегу, лошадей и столько еды и вина, сколько сможете.

Никто не пошевелился. Еле заметная улыбка скользнула по губам аббатисы и тут же исчезла.

– Что вы видите? – спросила она меня.

Я подумала об овцах и коровах, которые паслись на лугу перед нами, о заросших сорняками луке-порее и горохе, об усыпанных плодами яблонях, сливах, ореховых деревьях и ясно увидела, что всего через несколько часов всего этого уже не будет. Я услышала топот английских сапог на монастырских лестницах.

– Они идут сюда, в монастырь.

– Что еще? – спросила Жеральдина, невозмутимая и резкая, как торгующийся купец.

Я смутилась, потому что в тот момент ничего больше не смогла увидеть. И поняла со стыдом, что одно дело – преодолевать свои страхи во время медитации, и совсем другое – преодолевать наяву.

Поскольку я не ответила, Жеральдина продолжала:

– Барбара, Мадлен, ступайте в сад и в огород и соберите столько овощей и фруктов, сколько сможете, а потом поспешите в подвал. Остальные следуйте за мной.

И, подобрав юбки, она пустилась бегом.

Мы последовали за ней. В первую очередь мы отправились в лазарет и забрали тех прокаженных, кто был в силах выдержать вместе с нами сидение в подвале. Мы отвели вниз и всех ходячих больных из обычного отделения больницы. Три монахини побежали на кухню, чтобы забрать оттуда запасы еды и питья.

Не произнося ни слова, бок о бок с Жеральдиной я работала в лазарете. Старый Жак, подставляя плечо или спину другим инвалидам, помогал им спуститься вниз. Мы, сестры, брались за руки и, сажая на эти импровизированные кресла тех, кто был слишком слаб, чтобы двигаться, переносили их вниз. Нашей целью была та самая волшебная тайная комната. Наконец, когда эта комната оказалась заполнена прокаженными, выздоравливающими и монахинями, а также запасами еды и питья, мы укрылись за ее земляной стеной.

Я полностью доверяла Жеральдине и не оспаривала ни одного из ее указаний, ибо она знала волю богини так же, как и я, если не лучше. Но когда каменные плиты с грохотом сомкнулись, а вместе с ними над нами сомкнулась тьма (потому что мы не осмелились принести с собой свет, ибо, просочившись в щели, он мог нас выдать), я подумала: «Теперь мы в ловушке».

Мы не могли видеть, но слышать могли. Сквозь щели, оставленные в стене укрытия для вентиляции, до нас доносились крики приближавшихся англичан, вопли убегающих французов, топот копыт.

Наконец мы услышали над головой топот десятков ног, а некоторое время спустя – лязг металла на лестнице. Затем топот раздался совсем близко – кто-то, тяжело дыша, спустился в подвал.

Потом раздался грубый голос, варварски неспособный произнести правильно ни одного французского звука:

– Ну что ж, дамочки! Если вы прячетесь где-то тут, от нас все равно не уйдете. Отзовитесь, и никому ничего не будет, обещаю!

Мы не проронили ни слова, лишь крепче прижались друг к другу в темноте, так крепко, что мои плечи и колени оказались зажаты справа плечом и коленом Мадлен, а слева – плечом и коленом Жеральдины. Прямо передо мной сидел Жак, мои ступни упирались в его искривленную поясницу. Я чувствовала на своем лице теплое дыхание других.

– Сестры! – крикнул англичанин на исковерканном французском. – Если вы здесь, мы вас найдем. Мы сохраним вам жизнь, если вы немедленно отзоветесь… Покоритесь нам, и мы вас помилуем.

Наверняка он был крупным мужчиной, потому что мы отчетливо слышали его шаги, несмотря на толщу потолка.

Неожиданно на лестнице, ведущей в подвал, послышался топот десятка ног. Чужие, низкие голоса на незнакомом языке что-то спрашивали нашего англичанина, а тот отвечал. Вскоре мы услышали, что в подвал вошли несколько человек.

Монахини, не принадлежавшие к расе, застонали от ужаса.

Несколько часов провели мы в таком скрюченном положении. И все это время солдаты приходили и уходили. Мы слышали, что солдат полно и на лестнице, и в кельях, и во дворе. В конце концов солдаты начали устраиваться в подвале на ночлег, мы слышали, как они тащат матрасы и все необходимое. Мне казалось, что я чувствую запах жареной курятины и причастного вина. Их разговоры и смех затянулись далеко за полночь, и когда мне уже казалось, что это никогда не кончится, они замолкли и вскоре захрапели.

– Бона дэа, – произнесла я слова молитвы, которую так любила моя бабушка. – Добрая богиня, я в твоих руках. Покажи мне, что делать.

Ибо я чувствовала, что спасение общины лежит теперь на мне, и острота осознания того, что я либо должна вызвать видение, либо обречь нас всех на гибель, заставила меня повернуть лицо к Жеральдине и сказать тише, чем шепотом:

– Круг.

Она мгновенно поняла меня, схватила мою руку и сжала ее. Со своей стороны и Мадлен, невероятным образом услышав меня, сделала то же самое. Комнатку облетел еле слышный звук, тише вздоха, и все, принадлежавшие к расе, осторожно передвинулись к периметру круга и соединили руки. Те, кто не принадлежал к расе, сгруппировались посредине круга, где они были в безопасности.

Те из нас, кто умел создавать защитный круг, сделали это. И когда я подавила все свои страхи, на меня наконец снизошел удивительный покой, сопровождаемый чувством радости. И через мгновение я ясно увидела, что на протяжении двух дней англичане использовали монастырь как удобное укрытие для части своего легиона. На третий день они ушли, но, уходя, подожгли монастырь. Я почувствовала запах гари, услышала крики несчастных прокаженных и сестер. Я почувствовала жар пламени, почувствовала, как каменные стены вокруг нас накалились докрасна.

И я увидела город Каркассон, его бойницы и башни, спрятанные за деревянными стенами, а за деревянными стенами – каменные стены. И увидела людей, которые говорили:

– Они никогда сюда не войдут. Крепость выдержит! Эти камни тысячу лет защищали город!

Огонь по воздуху перелетел через стену на кончике английской стрелы – смертоносной стрелы, запущенной из невероятно мощного лука. Деревянные стены запылали, деревянные ворота затрещали под натиском тарана.

В городе смерть, смерть, смерть и снова смерть, а потом огни пожарищ.

И гнетущее зрелище: занесенный клинок, а под ним – Мадлен и Жеральдина. Они кричат и пытаются заслониться руками.

Все это я увидела, но поборола свой страх. И в то же мгновение увидела, что я должна сделать. Я снова почувствовала жар, но то не был жар огня, то был жар силы, заключающейся в печати Соломона на моей шее, заключающейся в моем сердце.

Умом я понимала, что нам очень рискованно выбираться из нашего укрытия. Один лишь скрип каменной стены мог разбудить солдат. И я знала, конечно, что вокруг монастыря расставлены часовые, а мы совсем безоружны.

Но в тот миг логика не интересовала меня. Радость превосходила все разумные доводы, страхи и сомнения. Я была наполнена состраданием и к уставшему воину, и к загнанному в смертельную ловушку горожанину, и к убийце, и к жертве. И я любила их одинаково.

Богиня дала мне решение, которое позволяло спасти обоих. И я рассмеялась от радости.

– Вы чувствуете это? – прошептала я Жеральдине и поняла, несмотря на темноту, что она с улыбкой кивнула.

На нас снизошло тепло – волнующее, возбуждающее.

И тотчас тьма вокруг нашей группы, в которой было человек тридцать, расцветилась золотыми искорками, как расцвечивается сиянием звезд ночное небо. Мысленно я приказала этому сиянию окутать нас, как хрупкая скорлупа окружает яйцо, а когда это произошло, сказала обычным голосом:

– В таком состоянии нас нельзя ни увидеть, ни услышать. Поэтому сейчас мы откроем дверь и выйдем. Дорогие прокаженные, оставайтесь здесь. Сестры, идемте со мной. Давайте молиться богине, и все мы будем спасены.

Мы с матерью Жеральдиной нашли в каменной стене нужные щели и изо всех сил потянули. Со скрипом дверь, похожая на камень, которым была заперта гробница Христа, приоткрылась.

То ли мы были окутаны этой сферой, то ли весь мир светился золотой пылью, я сказать не могу, так как для меня это было едино.

Мы с Жеральдиной вышли первыми, а следом за нами – Мадлен. И тут же мы, все трое, застыли на месте. Ибо на земляном полу, на расстоянии большого пальца от каменной двери и наших ног, лежала лысеющая веснушчатая голова хорошо откормленного англичанина. Засаленные каштановые кудри его кишели вшами. Рядом лежал шлем – не такой остроконечный, с прорезями для глаз, который носят наши рыцари и который напоминает центральную часть цветка лилии. Это была уже основательно проржавевшая шапка вроде перевернутого тазика, с широкими плоскими полями.

Мадлен испуганно посмотрела на меня. На какое-то мгновение окружавшее нас золотое сияние погасло.

– Не бойся! – призвала я ее, пожимая ей руку. – Видишь, мы открыли дверь, а он все еще спит.

В этот момент солдат захрапел громко, как свинья, а потом сделал такой глубокий выдох, что его губы и рыжие усы задрожали.

Свободной рукой я схватилась за бок и беззвучно рассмеялась. Жеральдина, Мадлен и еще несколько сестер тоже затряслись от смеха. Их лица сияли. Наконец мы взяли себя в руки и, улыбаясь, пошли вперед, не обращая внимания на то, что мужчин было так много и они спали так тесно, что нам приходилось приподымать юбки и лавировать между ними. У входа в подвал, находившегося у дальней стены, сидели двое часовых. Они играли в кости и шепотом спорили о чем-то. Мы подходили к ним все ближе и ближе, но они не видели нас, для них мы были как привидения. В подвале спало не менее сорока мужчин. Все они кутались в шерстяные одеяла, приготовленные нами для пациентов и бедняков, потому что в подвале было намного холоднее, чем наверху. Половина из них были обычными англичанами, но потом мы приблизились совсем к другой группе солдат.

И в тот же миг я почувствовала брешь в нашем защитном круге. Это Мадлен, охваченная порывом гнева, которого она не могла сдержать, выступила за невидимую границу круга.

– Французы! – закричала она, указывая на их шлемы, мечи и отличительные знаки. – Посмотрите на них! Предатели, все до одного!

– Тс-с-с! – протянула к ней руку Жеральдина, но было поздно.

Мадлен стала уже вполне видимой. И в тот же миг аббатиса сделала так, чтобы тоже стать видимой. Я же, поддерживаемая божественным присутствием, оставалась с остальными монахинями под сияющей завесой.

Ближайший к нам солдат пошевелился. За ним и другой.

– О! Что мы видим! – воскликнул первый из них, высокий, долговязый человек с такой же длинной и узкой светлой бороденкой. Он говорил как дворянин, и у него был нормандский акцент. – Две дамочки решили объявиться!

Голос у него был хриплый, усталый, как у человека, вынужденного слишком долго жить на пределе физических возможностей и не только повидавшего много насилия, но и много насилия совершившего.

– Ну а где есть две женщины, там, без сомнения, найдутся и три, и четыре женщины, а может, и больше. Прошу вас, скажите, где прячутся остальные? И не смущайтесь. Здесь командую я, и решать вашу судьбу мне.

К тому моменту, когда он закончил свою речь, он успел скинуть с себя по меньшей мере три одеяла и вытащил из ножен великолепный меч с рукоятью, украшенной позолоченной гравировкой. Окружавшие сделали то же самое. У всех у них были такие же мечи великолепной работы, и все они, как и он, были в шерстяном белье. И точно так же, как их командир, все они насмешливо улыбались. Они не были обычными пехотинцами. Это были хорошо обученные привилегированные воины – рыцари.

И все они были французами-северянами.

Ярость вытеснила остатки страха из сердца Мадлен. Она сделала шаг к светловолосому нормандцу и крикнула:

– Как смеете вы, французы, убивать своих соотечественников! Ни один подлинно благородный человек не сделал бы такого!

– Возьми меня за руку, – сказала я ей, зная, что солдаты не могут ни видеть, ни слышать меня.

Но, уже говоря это, я знала, что она не послушается, и, даже зная, что она не послушается, я не испытывала страха. Наоборот, я наблюдала за этой драмой как бы со стороны, с безопасного расстояния, и в то же время мое сочувствие полностью было с нею.

Нормандец тут же подошел к ней с мечом в правой руке. Он крепче сжал рукоять, и мускулы его напряглись. Неуловимо быстрым движением он согнул руку в локте, так что верхняя часть его руки оказалась на уровне груди, а правый кулак – у левого плеча.

– Нет! – воскликнула мать Жеральдина, и в ее возгласе не было ни гнева, ни ужаса, лишь мягкая, твердая настойчивость.

Все сестры и больные в ужасе увидели, как она встала между Мадлен и воином, занесшим над ней меч. И нормандец ударил ее мечом так, словно нанес пощечину тыльной стороной руки.

Воцарилось молчание, столь глубокое, что можно было услышать треск разрываемой ткани: клинок так же легко прошел сквозь шерстяное монашеское облачение Жеральдины, как легко вошел в ее грудь. Когда она закачалась и, шатаясь, шагнула к нему, он вонзил клинок еще глубже.

Потом он сделал шаг назад и дал ей упасть – вперед, на пронзившее ее насквозь оружие, длинный конец которого торчал теперь из ее спины, из-под правого плеча.

– Кто следующий? – спокойно спросил нормандец.

Мадлен, рыдая, упала на колени и поднесла к губам безжизненную руку Жеральдины. Все мои спутники, сокрытые завесой невидимости, тихо плакали.

Но командир их не видел. Вложив меч в ножны, он схватил Мадлен за локоть и поднял ее на ноги. Как она ни сопротивлялась, он сорвал с нее покрывало и апостольник, под которыми оказались остриженные светлые кудри.

– Тебе повезло, что ты такая красавица, – сказал он. – За это тебе будет позволено прожить еще день, а может, и больше. Составишь мне компанию. Если, конечно, честно скажешь, где прячутся остальные женщины. Откажешься – сдохнешь так же, как твоя дорогая сестрица.

И он презрительно кивнул на неподвижно лежавшую Жеральдину.

В жизни я несколько раз испытывала замедление времени, испытала его и в тот момент. Разумеется, я почувствовала жалость и скорбь, когда увидела, как упала Жеральдина, но в то же время я испытала странное ощущение, что все идет как положено. Такова была воля богини. И тогда, с нарастающим ощущением радости, я (и это была не только я) властно приказала нормандцу:

– Отпусти ее!

В моих словах не было ни гнева, ни печали, ни ненависти. Только справедливость.

Дальше произошло странное. Нормандец, конечно же, выхватил меч и, держа Мадлен одной рукой, повернулся ко мне… Но не нанес удара и замер. Взгляд его блуждал, на лице было полное изумление.

– Отпусти ее, – повторила я, и он дернул головой, не понимая, что происходит.

С лиц его солдат тоже сошли дурацкие ухмылки. Теперь они в таком же недоумении смотрели в мою сторону.

Я громко рассмеялась, потому что поняла, что по-прежнему невидима для них. Я закрыла глаза и мысленно убрала перед собой защитную завесу, а затем вышла в образовавшийся проем, как в открытую дверь. Мне не нужно было прятать остальных. Я знала, что все в полной безопасности.

Командир широко раскрыл глаза и побледнел так, что кожа его стала белее его жидкой бороденки. Непроизвольно он отпустил Мадлен, и та благоговейно опустилась на колени, глядя на меня во все глаза и открыв от изумления рот.

– Пресвятая Богородица! – вздохнул нормандец и сделал то же самое.

Один за другим все монахини и солдаты, перекрестившись, опустились на колени.

Я не думала о том, что они увидели. Я знала только то, что необходимо было сделать. Сдерживая печаль, я преклонила колени у тела Жеральдины, ласково перевернула ее на бок и довольно легко вытащила меч.

Она застонала, когда меч вышел, потому что была еще жива. Она была жива, но из ее разверстой раны хлынула кровь, пролилась на землю, растекшись темным пятном на ее еще более темном облачении, забрызгав и мои рукава. Через несколько мгновений она умерла бы от потери крови.

Я села на холодную землю и обняла ее.

Ей было суждено быть моей наставницей, она не должна была умереть. Я знала, что нахожусь в опасном положении. Я могла бы дать волю скорби. Могла бы отказаться от богини и проклясть свое предназначение. Я могла бы бежать от того, что должно свершиться.

Но я этого не сделала.

Я закрыла глаза и твердо прижала руку к ране. Моя собственная одежда была уже тяжелой от крови. Жеральдина неподвижно лежала у меня на руках и дышала тяжело-тяжело. Она умирала.

Я улыбнулась нелогичности происходящего. И растворилась.

Слияние. Сияние. Благодать.

По толпе пробежал шепот, похожий на взмах птичьих крыльев.

Открыв глаза, я увидела перед собой карие глаза Жеральдины – уже не тусклые и далекие, а яркие и живые. И она смотрела на меня не снизу вверх, ибо она сидела.

Рука моя была все еще прижата к ее ране. Медленно, ласково она отвела ее в сторону, и все увидели, что ее черное облачение цело и сухо.

Она встала, сияя, и протянула мне руку, помогая встать на ноги.

– Вы стали свидетелями истинного божественного чуда, – сказала она коленопреклоненным людям.

И тогда нормандец заплакал.

XV

Лишь потом я узнала, почему и солдаты, и сестры пали тогда на колени. Не только потому, что я возникла перед ними прямо из воздуха, но потому, что я явилась перед ними как Дева Мария, в образе Царицы Небесной, в синей плащанице и золотом венце. Лишь после того, как Жеральдина помогла мне встать, я появилась перед ними в своем собственном виде.

Остальные молча смотрели на нас. Потом и монахини, и солдаты начали медленно подниматься на ноги. Кожа Жеральдины светилась, как пергамент, который держат перед огнем.

– Я видела лицо Матери Божьей, – шепнула она мне. – Она здесь, с нами.

Нормандец приблизился к нам. У него был робкий, покаянный вид, взволнованные глаза, руки сложены, как для молитвы.

– Сестра, – сказал он, – скажите мне, что я должен делать. Я плохой христианин. Месяцами не посещаю службу, целый год не ходил к исповеди. Но я не могу отрицать то, что видел собственными глазами.

– Молитесь Святой Матери, – сказала я ему с властностью, удивившей меня. Если бы я говорила лишь от себя, я бы непременно добавила, что он должен покинуть нас, не причинив нам никакого вреда, и стать горячим сторонником доброго короля Иоанна. – Сердцем внимайте Ее велениям и не слушайте никого, кто выступает против Нее.

– Но какое наказание должен я понести? – настаивал он.

– Спросите Ее, – ответила я.

Англичане и нормандцы сначала пришли в ужас, а потом в ярость, обнаружив, что в укрытии с нами прятались и прокаженные, и те, кто выжил после чумы. Они решили, что мы собирались заразить их. Но сестра Жеральдина, обведя рукой всех монахинь, сказала:

– Видите наши лица? Есть ли на них хоть какие-то следы язв и волдырей? Разве хоть одна из нас заболела проказой? А ведь мы ухаживаем за этими больными по многу лет. Господь Бог, святой Франциск и Пресвятая Матерь хранят нас и будут хранить вас. Надо только верить.

– Я не потерплю, если кто будет дурно отзываться о сестрах! – заявил командир своим воинам и велел проводить нас и наших пациентов в наши обычные комнаты и снабдить нас одеялами, едой и вином.

Несмотря на случившееся чудо, нам не очень доверяли. По всем коридорам стояли часовые с фонарями. Один такой часовой расположился прямо у моей кельи.

Досыта поев, выпив вина и согревшись, я моментально уснула, потому что события этого дня страшно утомили меня. Но некоторое время спустя, даже сквозь завесу сна, я почувствовала рядом с постелью какое-то движение, шуршание и поняла, что в комнате кто-то есть. Открыв глаза, я увидела, что у моей постели стоят на коленях темные силуэты. Лиц было не видно, ибо освещались они со спины, фонарем часового из коридора.

Английские солдаты. А за ними, в коридоре, еще человек двадцать. Как только я открыла глаза, они тотчас перекрестились, как будто я произнесла молитву.

Я села. Мне понадобились все годы обучения мастерству владения сознанием и эмоциями, чтобы подавить улыбку и изобразить суровость.

– Убирайтесь отсюда! – прикрикнула я на них. – Святая Мать спит!

Эти солдаты явно не владели французским, ибо, услышав мою шутку, лишь недоуменно переглянулись.

– Убирайтесь отсюда! – повторила я и махнула рукой, словно отгоняя козу. – Убирайтесь назад, в Англию.

Когда же мои озадаченные почитатели встали на ноги и потянулись из комнаты, я крикнула им вслед:

– И скажите вашим друзьям, что вы видели Святую Мать. И она – француженка!

Англичане тайно заботились о нас и на следующий день – тайно, потому что, по их словам, их товарищи прикончили бы их, если бы узнали об этом. Но на следующий день – в тот ужасный третий день, который я видела в своем видении, – они еще до рассвета погрузили нас в фургоны и вывезли в лес, расположенный к западу от города. Сами же они, сказали нам нормандцы, отправлялись дальше, на юго-восток. Оттуда, оставив прокаженных в лесу, чтобы на них не наткнулись отставшие солдаты, мы поднялись в горы.

Там мы наконец нашли пещеру, оказавшуюся для нас отличным наблюдательным пунктом. Оттуда мы смогли обозреть всю округу.

После того чуда с нами обращались любезно, даже уважительно, но командир предупредил нас, что им придется сделать кое-что неприятное, ибо в противном случае они сами будут убиты как предатели.

После заката прошло несколько часов, и мы увидели, как город – сбившиеся в кучку деревянные и каменные дома, окруженные крепостной стеной, – медленно охватывается огнем. Издалека казалось, что тут вспыхнул огонек, там – свечка, там – зажегся фонарик, пока наконец город не стал одним огромным пожарищем, оранжево-желтым факелом на фоне задымленного ночного неба, наполовину затянутого свинцовыми тучами. Внутренние каменные стены не горели, но то, что осталось от внешних, деревянных, светилось красным и, словно рубиновое кольцо, окружало тот полыхающий бриллиант, в который превратился Каркассон.

А потом огонь перекинулся за стены города, побежал по полям, садам, цветникам, уничтожая все зеленое, все живое. Мы видели, как покрытые соломой сельские дома вспыхивают карминным цветом, мы видели, как языки пламени выползают из окон нашего любимого монастыря. Основа его была каменной, и многое должно было сохраниться и позже могло быть восстановлено, но все ставни, деревянная обшивка стен, алтарь и алтарные принадлежности, статуи Девы Марии, Иисуса, святого Франциска, бинты и лекарства, столь лелеемые нами посадки лекарственных растений – все это подлежало уничтожению.

Восточный ветер доносил до нас дым и пепел, застил нам глаза, заползал в горло, вызывая обильно текущие по лицу слезы.

Я оплакивала не уничтожение вещей и даже не гибель невинных людей, ибо все преходяще, даже жизнь и страдание, и все, что было разрушено, должно было быть восстановлено и рождено заново.

А плакала я потому, что в пламени, охватившем Каркассон, увидела наконец своего возлюбленного. Сначала он был просто тенью, но потом я увидела его ясно, отчетливо: молодого человека, искреннего и страдающего, как и я, от разлуки.

И слезы мои были вызваны чисто человеческой тоской и злостью на себя, на то, что я до сих пор не смогла побороть страх, который нас разлучал.

Все это я ясно увидела посреди бушующего пожара, а потом вдруг почувствовала на руке ласковое прикосновение, призванное успокоить мое сердце, смягчить мою боль.

Я перестала плакать, повернулась и увидела Жеральдину. Она улыбалась мне нежно, успокаивающе.

Но я не нашла в себе сил ответить ей улыбкой. Ибо время еще не пришло, ибо сердца наши еще не были готовы и нам не оставалось ничего иного, кроме как ждать.

Дни, последовавшие за уходом англичан на юг, были трудными. Пережившие осаду бродили по городским улицам и полям, простиравшимся за разрушенными стенами, но повсюду земля была выжжена дочерна, и в столетних садах и виноградниках не осталось ничего, кроме обуглившихся пней. Даже вода была отравлена, потому что англичане заполнили реки, ручьи и колодцы трупами своих жертв.

Однако монастырский колодец они не тронули. У нас была свежая вода и много еды. Чтобы мы не умерли с голоду, нормандцы сохранили для нас запасы муки, овощей и фруктов на поле позади монастыря. Ибо первые дни после сожжения города мы были совсем одни и считали, что, кроме нас, не выжил никто. От той деревни, жители которой обрабатывали наши поля и пасли наш скот, осталась лишь выжженная земля и обгорелые развалины.

Наш монастырь, однако, был разрушен лишь наполовину. Жилая часть сильно пострадала от пожара, так как сгорело все деревянное и матерчатое, но, хотя комнаты были полны грязи и пепла, каменная основа здания не пострадала. Долгие часы наступившего спокойствия – относительного спокойствия, конечно, – мы выгребали черную грязь и пепел из лучше других сохранившейся большой комнаты, которую использовали как больницу. Все мы – монахини, прокаженные и больные, жили и спали в этой комнате, и все, кто мог, работали над восстановлением нашего общего дома.

Те, кому удалось убежать от англичан, возвращались в Каркассон и обнаруживали, что их дома сожжены дотла. Те же, кто остался в городе и чудом пережил и меч, и огонь, бродили повсюду в поисках пропитания. Не прошло много времени, как и те и другие обнаружили и нас, и запасы еды, оставленные для нас командиром-нормандцем. Вскоре монастырь, многие годы заполненный лишь на треть, был забит до отказа. Помимо жаждущих и голодных людей было много обожженных, раненых, отравленных зараженной водой. Больных оказалось так много, что у нас не хватало сил за ними ухаживать, и еды, чтобы всех накормить. Многих я лечила с помощью богини и отправляла восвояси. Но несмотря на это, нам, монахиням, пришлось отказаться от еды в пользу больных, и поэтому мы испытывали постоянный голод. Но еды все равно не хватало, и мы молились о помощи.

И помощь пришла от епископа. Однажды холодным утром, без всякого объявления и сопровождения, в одеянии простого сельского священника он приехал к нам в телеге, запряженной двумя ослами. К нашей радости, телега была полна сокровищ из Тулузы: там были сыр, вино, яблоки, мука и оливковое масло и несколько кур и петух, все со связанными ногами. Кроме того, к телеге были привязаны баран и пара овец.

Мы возликовали при виде этого дара. Потом епископ пожелал поговорить со мной и матерью Жеральдиной наедине. Мы отправились в кабинет Жеральдины и закрыли за собой тяжелую дверь.

Епископ откинул капюшон поношенного черного плаща, и мы увидели его напряженные губы и лоб, гневные и резкие глаза.

– Мое присутствие здесь носит неофициальный характер, – мрачно сказал он, и его слова потекли к холодному небу струйкой теплого пара. – Но я должен вам сказать, что до Церкви дошли слухи об исцелении Жака-прокаженного и голосование почти поровну разделилось между теми, кто считает, что это поразительное событие было инициировано Богом, и теми, кто считает, что за ним стоит дьявол. Моя позиция сыграла решающую роль. Теперь Церковь официально признала это исцеление чудом Господним, но сестра Мария-Франсуаза не была отмечена особым расположением. Будучи женщиной, и к тому же простого происхождения, она была просто орудием Господней милости. Так говорит архиепископ.

Некоторое время Жеральдина и я спокойно обдумывали все это, а потом аббатиса сказала:

– Вам следует знать, ваше святейшество, что английские и нормандские солдаты захватили наш монастырь и их командир смертельно ранил меня. Сестра Мария исцелила меня на виду у всех, так что теперь это уже никого не удивит. Скоро об этом станет известно всему народу. Все происходит так, как и должно было быть.

Он внимательно выслушал ее и уважительно кивнул. Но она еще не закончила свою речь.

– Я научила ее всему, что знаю, Бернар, и она была хорошей ученицей. Мои уроки ей больше не нужны. С вашего благословения, я откажусь от должности аббатисы. Сестра Мария-Франсуаза станет аббатисой вместо меня. Так должно быть. Я видела это во сне.

В течение недели я была официально провозглашена аббатисой, и наша маленькая община стала именоваться «Сестры святого Франциска и Царицы Небесной». По мере того как в Каркассоне постепенно налаживалась жизнь, наш монастырь рос и так же росла слава о моих чудесах. Поток сирых и убогих, слепых и калек потянулся ко мне в надежде на мое прикосновение. Некоторых из них с позволения богини я исцеляла. Богатые верующие завалили нас дарами – золотом, лошадьми, виноградниками, земельной собственностью. Не знаю, как бы я справилась со всем этим, если бы не помощь послушницы, сестры Урсулы-Марии, дочери торговца, умеющей считать деньги и вести учетные записи. Множество братьев и сестер добровольно устремились к нам, чтобы помочь ухаживать за больными, работать в саду и в поле, пасти скот, высвобождая нам, монахиням, время для учебы и молитвы.

Что касается меня, то теперь я все меньше времени размышляла о том, как преодолеть страх, и все с большим нетерпением думала о том, когда же мне предстоит отправиться на поиски своего возлюбленного. По прошествии года, понимая, что время поджимает, я использовала магию, которой научила меня Жеральдина, и он явился мне в сновидении.

Каким красивым он был – с мужественными классическими чертами, словно высеченными древнеримским скульптором, и каким храбрым, и каким добрым! Увидев его, я изо всех сил постаралась не заплакать от радости.

Он стоял на перепутье дорог, лицом к двум мужчинам, которых я уже видела в ночь моего первого посвящения. Один из них был окутанным тенью магом. Большая рука его была поднята в предупредительном, останавливающем жесте. Второй был рыцарем, лицом и цветом волос очень похожим на моего возлюбленного. Жест его вытянутой руки означал помощь и наставление.

– Эдуар! – позвала я его, потому что я знала, что он служит моему возлюбленному так же, как мать Жеральдина служила мне.

– Помогите ему, моя госпожа, – сказал Эдуар, показывая на своего подопечного. – Я только учитель. У меня нет вашей власти помочь ему. Посмотрите, он делает неверный шаг на своем пути…

Я повернулась к тому, кого любила, окликнула его по имени, и он обернулся ко мне с такой любовью и такой решимостью на лице, что я едва могла говорить. Но ради него я собралась с духом, вновь обрела дар речи и сказала:

– Судьба – это паутина. В момент рождения мы стоим в ее центре, и перед нами сотни дорог, расходящихся из центра подобно радиусам. Наше истинное предназначение скрыто в конце лишь одной из этих дорог. Изначально мы можем выбрать неверный путь. Или кто-то посторонний может вмешаться, чтобы сбить нас с истинного пути. Но всегда есть возможность остановиться и по одной из поперечных дорог выбраться на истинный путь. И может быть, придется пройти сотни разных дорог вместо одной и лишь в конце жизни, переходя от одной паутинки к другой, выйти наконец на шелковую паутинку и прийти туда, куда нужно.

Слышал ли он меня? Не могу сказать. Я очнулась с ощущением дурного предчувствия. Происходило что-то ужасное. Враг провел много лет, создавая свою западню. И теперь мой возлюбленный почти попался в нее.

Немедленно направила я свое внутреннее зрение на источник этой опасности.

Наш враг в своей великолепной, окутанной завесой благовоний комнате, перед взором многочисленных богов. В одной руке у него молодая здоровая крыса с белоснежной шкуркой и длинным розовым хвостиком. Крысенок лежит неподвижно и дышит глубоко, устало. Черные зрачки в крохотных глазках расширены и окружены тонким розовым ободком. Такое впечатление, что крысенок загипнотизирован змеей.

И действительно, с быстротой гадюки Доменико наносит удар. Держа крысенка за хвост большим и указательным пальцами, он поднимает его над ониксовым алтарем, на котором уже солью начерчен круг. Выйдя из состояния ступора, крысенок начинает отчаянно сражаться за жизнь, выворачивая голову и грудь, пытаясь подтянуть нижнюю часть тела, пытаясь достать до своих ног, хвоста, до руки, которая его держит. Пытаясь найти спасение, которого не может быть, маленькие ножки яростно трепыхаются, крохотные прозрачные коготки царапают воздух.

Колдун достает только что наточенную бритву. И в тот миг, когда маленькое животное вытягивает спинку, пытаясь найти путь к спасению позади себя, колдун твердой рукой рассекает ему грудь. Его губы слегка морщатся, когда бритва натыкается на сопротивление тонких костей.

Кровь хлещет в центр соляного круга. Висящего в воздухе крысенка бьют жестокие судороги, из-за которых рана раскрывается еще больше. Рана глубока, очень глубока: лезвие прошло сквозь ребра и видно все еще бьющееся сердечко.

Я ясно вижу бьющееся сердечко.

И пока я смотрю, крохотный красный орган начинает биться все медленнее, медленнее и наконец, вздрогнув в последний раз, останавливается…

Очнувшись, я села, прижав руку к бешено колотящемуся сердцу, и выдохнула:

– Люк…

Это были дни, когда Черный Принц направил своих вандалов и разбойников на юг и восток (как и говорил нам нормандец), к Нарбонну и морскому побережью. Потом они вернулись на север, в Бордо, нагруженные золотом, драгоценностями, коврами и другими богатствами, украденными у некогда богатых французов. В последующие месяцы произошло несколько сражений на севере, затем отец Черного Принца, Эдуард Третий, высадился с захватнической армией в Кале, но был оттеснен обратно в Англию армией короля Иоанна Доброго.

Это было еще до того, как Иоанн неосторожно посадил под арест Карла Наваррского, представителя нормандской знати, обвиненного в сговоре с Эдуардом, и захватил земли в Наварре. Возмущенные нормандцы снова обратились за помощью к английскому королю. Но каким бы опрометчивым ни был поступок Иоанна, французскому королю хватило ума предвидеть последствия. Весной следующего, 1356 года он призвал всех преданных ему французов взяться за оружие.

Решение было правильным. В середине лета вторая английская армия, ведомая герцогом Ланкастером, высадилась в Шербуре, на далеком севере, и направилась в Бретань в тот самый момент, когда Черный Принц и его восемь тысяч солдат покинули Бордо, отправившись в очередной грабительский поход на север.

Тем временем король Иоанн Добрый собрал армию, вдвое превосходившую эту. И в конце лета в сопровождении четырех сыновей двинул свои полки против Эдуарда.

Эти новости я узнавала из разных источников – от путешественников и горожан, а также из своих видений.

Когда после жуткого видения о колдуне я сидела, пытаясь привести в порядок дыхание, я поняла, что богиня сказала мне со всей ясностью: грядущая война угрожала не только судьбе Франции, но и самому продолжению расы. Жизнь моего возлюбленного и его будущее были в опасности.

Рядом со мной на больничном полу мирно спала Жеральдина. Губы ее были полуоткрыты, голова покоилась на камне. До рассвета оставалось еще несколько часов, но луна была яркая. Я поднялась и подползла к бывшей аббатисе.

По обе стороны от нас посапывали монахини.

Я должна была бы разбудить ее, мою наставницу. Истинная опасность, угрожавшая моему возлюбленному, была мне не ясна, видение было нечетким. Но сердце мое стучало, как набат на колокольне перед войной. Грядет катастрофа, означающая гибель расы. Я не могла остаться и позволить Люку оказаться со своей судьбой наедине.

Я знала, что не готова к этому, ведь я еще не преодолела свой самый большой страх. Я отправлялась на войну, как Ахилл.

Крадучись, я пробралась среди спящих женщин. Взяла немного еды, воды и одеяло. Выбрала самого сильного коня.

Для тех, кто лишен внутреннего зрения, кто не знаком с магией, все это могло показаться чистым сумасшествием. Я была безоружной женщиной, которая среди ночи отправилась к месту столкновения двух армий, причем в самый канун войны. Ведь меня запросто могли принять за неприятеля или шпиона. Ведь меня могли убить. Да и вообще, конь мог споткнуться в темноте и охрометь…

Но в тот момент у меня не было времени для таких заурядных волнений. Я опаздывала.

И возможно, уже опоздала. А в магическом плане я еще не была, совсем не была готова…

XVI

Два дня я ехала верхом на моем храбром и выносливом жеребце. Чтобы не наткнуться на английских солдат, я ехала не через Аквитанию и Гаронну, а восточнее, вдоль подножия гор. Оттуда я устремилась на север, миновав Лимож, и на третий день, за час до рассвета, добралась до Пуатье.

А от городских ворот направилась прямо на поле, где стояла армия. Это было не так уж далеко, но мне казалось, что с каждым шагом моего коня небо становилось все светлее и светлее. В то же время начал образовываться густой туман, закрывший от моего взора всю округу, собирающийся прохладными тяжелыми каплями на моем платье и лице. Предрассветная пора всегда казалась мне самым тихим временем суток, когда вся природа пребывает в спокойствии, но тут, по мере того как я отдалялась от стен Пуатье, сам воздух словно начал дрожать. Две армии не делали тайны из своего существования. И хотя туман сильно приглушал звук, я слышала с обеих сторон ржание коней, бьющих копытами в предвкушении боя, голоса мужчин, жаждущих славы и слишком самоуверенных, чтобы признать, что они находятся перед лицом смерти, бряцанье доспехов и оружия.

До меня доносился и запах мужских тел, ведь армии уже три дня стояли здесь лагерем, пока посланцы Папы Римского тщетно пытались урегулировать дело миром. Запах стал более отвратительным, когда я приблизилась к отхожим местам. И к нему примешивался сильный, но не столь неприятный запах конского навоза.

Двадцать пять тысяч человек были собраны здесь для того, чтобы убивать друг друга. И это на поле, размер которого был меньше того, на котором мой отец выращивал пшеницу. Но в тот день между мной и колдуном была война, и только один из нас мог в этой войне победить.

Я была не одна. Он наблюдал за мной. Я знала, что он наблюдает за мной.

И он знал, так же как и я, что моя защита несовершенна. Страх за возлюбленного делал меня уязвимой, отвлекал меня и порой так переполнял меня, что я забывала о богине и могла думать только о нем.

Я ехала на шум и запах, и путь мой пролегал через яблоневый сад. В сгущавшемся тумане деревья казались искривленными призраками, протягивавшими ко мне черные ветви, как руки.

За этим садом был открытый луг, а за ним, спрятанные в плывущих, стелющихся по земле облаках, виднелись призрачные силуэты всадников. Сначала я подумала, что их человек десять. Но, приблизившись, поняла, что это туман сыграл со мной шутку. Ибо ряд всадников простирался налево и направо от меня дальше, чем физически мог охватить мой взгляд, а за каждым всадником стоял другой, и так без конца.

И все они смотрели в левую сторону от меня, где залег в ожидании неприятель.

Держа в памяти образ своего возлюбленного, я перевела дыхание и направила коня вперед, на открытое поле, к солдатам. Я знала, что именно должна попытаться сделать, но враг был близко, очень близко.

Мое внутреннее зрение было затуманено, лишь сердце горело убеждением: я поступаю верно.

Первый луч света пробился сквозь туман, расцветив серое небо маленькими парящими радугами. По мере того как я приближалась к всадникам с фланга, краски становились все живее. Черный стал алым, серый – голубым, белый – бледно-желтым. Это яркие стяги бились на ветру. Передо мной были благородные аристократы, одетые в дорогие доспехи, в украшенных роскошными плюмажами шлемах. На их плащах и знаменах красовались родовые гербы. Здесь были и золотые львы, и бронзовые соколы, белые лилии на голубом фоне, красные и зеленые драконы, желтые замки, золотые кресты, коричневые олени и медведи. Аристократы сидели на самых прекрасных конях, каких мне доводилось видеть, и кони тоже были одеты в доспехи, прикрывавшие им голову и грудь, и покрыты попонами тех же цветов, что и одеяния их седоков. Такого пышного сборища я не видела с самого детства, когда наблюдала турнир в Тулузе. Но даже тогда это не выглядело так великолепно.

Ближайший ко мне всадник, стоявший несколько впереди других, заметил меня боковым зрением и повернулся ко мне, придерживая нетерпеливого коня. Он был стар: сквозь прорезь шлема видны были его густые белые брови.

– Ого! Баба! Что вы тут делаете, сестра? Вы что, не знаете, что вот-вот начнется битва? Бегите в город и прячьтесь!

Нельзя было даже сомневаться в том, что передо мной – француз. Все, до самой последней детали его одеяния и доспехов, указывало, что он – француз. И точно так же французами были остальные воины, обратившие ко мне свои взоры и ухмылки:

– Монахиня? Она что, спятила? Скажите ей, чтоб проваливала!

Кони нетерпеливо переступали ногами.

– Скоро будет слишком поздно! – настаивал старый вояка. – Слышите? Наш головной отряд атакует!

И тут же запели трубы. Наконец наступил рассвет, и послышался гром копыт и боевых кличей. Негромким ржанием выразили свой протест лошади.

– Да хранит их Бог! – промолвил старый рыцарь, на миг закрыв глаза. Потом, когда все медленно двинулись вперед, он оглянулся на меня: – А вы – проваливайте отсюда!

Я тронула коня. Но не в ту сторону, куда он посылал меня, то есть не в сторону города, а вперед, в самое сердце армии, пробираясь между медленно движущихся коней и приводя в ярость всадников. Некоторые из них даже направляли в мою сторону копья.

– Баба! – долетали до меня их удивленные и раздраженные возгласы.

Я же искала штандарт с изображением трех лилий и сокола. Я искала дядю, отца и сына.

И я знала, что эти трое едут где-то впереди, и пришпоривала своего уставшего коня, хотя это было совершенно напрасно, ибо рыцари ехали медленно и впереди были тысячи людей. Скакать быстрее было поэтому абсолютно невозможно. Мне становилось все труднее пробираться в середину войска. Но, оказавшись там, я увидела странную картину: двадцать мужчин, одетых совершенно одинаково, в черные доспехи, покрытые белыми плащами с вышитыми на них черными лилиями, и среди них, в самом центре, человека, державшего стяг королей Франции, штандарт короля Иоанна Доброго, одетого так же, как и все остальные, для того чтобы смутить врага в случае попытки захвата в плен или убийства.

Мой конь продвигался вперед в ногу с медленно движущимися боевыми конями. Но сколько я ни прислушивалась, звуки битвы не долетали до меня. Я вглядывалась вдаль. Там, впереди, была пехота – хотя и одетая в рыцарские доспехи, но за ними я не видела ничего, не видела того, что происходило на поле боя. Но я заметила огромную стаю черных птиц – такую огромную, что она затмевала все небо. Стая взмывала в воздух, а затем неожиданно устремлялась вниз. То были стрелы, выпущенные из длинных английских луков с колоссальной силой, способной пробить французские доспехи.

А потом я внезапно услышала грохот копыт, звон мечей и лязг боевых топоров, которые вкупе с боевыми кличами, криками людей и ржанием коней и составляли какофонию битвы.

Внутреннее зрение повелело мне отпустить моего отважного коня. Я спешилась, и довольный жеребец затрусил к оставшемуся позади лугу. Что касается меня, то я побежала мимо норовистых лошадей к другому отряду воинов. То были пехотинцы, однако все – из дворянского сословия, в дорогих доспехах и плащах, со знаменами и слугами. Я не обращала на них никакого внимания, хотя они злобно кричали, когда я пробегала мимо них:

– Эй, шлюха, совсем с ума сошла! Возвращайся вечером, когда кончится бой!

Я бежала, пока могла бежать, и остановилась совсем не из-за усталости или страха, а потому, что прилив воинов, который нес меня, наткнулся на встречное течение – солдат, появившихся из тумана навстречу им.

«Поле боя! – тут же подумала я. – А это – англичане».

Но нет, то были французы, человек двести, может, триста. Они бежали к нам, обливаясь кровью, забрызганные чужой кровью, со стрелами, торчащими из доспехов.

– Назад! – кричали они, подняв забрала, с выражением дикого ужаса на лице. – Назад! Мы погибли! Они перебьют нас всех! Кроме нас, живых не осталось!

И тут же и впереди, и сзади послышался крик, сначала слабый, потом все сильнее:

– Назад! Назад!

Воины, находившиеся рядом со мной, остановились и смотрели, как бойцы первого отряда пробегают мимо них. Какой-то миг они смущенно колебались, ибо были полны радостного предвкушения битвы. Но страх на лице товарищей был таким убедительным, что, не дождавшись официального приказа, последовавшего всего через несколько минут, они повернули и побежали к обнесенному крепостной стеной городу, подхватив всеобщий крик.

Но я не могла отступать: моя битва еще не началась.

Было почти невозможно устоять против волны бегущих человеческих тел. Но передо мной был один воин, лицо которого, как и мое, было повернуто в сторону поля боя. Он был крупным и мощным, его бедра напоминали стволы деревьев, а руки – могучие ветви. Прижавшись к нему сзади, я укрылась за ним от напиравшей волны. Наконец он оглянулся посмотреть, кто это там прячется за ним, и, открыв широкое мясистое лицо, улыбнулся и сказал:

– Вот женщина, которая храбрее их всех! Молитесь за меня, когда я погибну, сестра!

Мы постояли, пропуская волну беспорядочно отступающих людей, а затем медленно двинулись вперед. Мой защитник был в тяжелых доспехах, с боевым топором в руке. Другой рукой он держал перед собой щит. Пока я пряталась за ним, три стрелы вонзились в щит. И всякий раз громкий удар стрелы о щит и следовавшее за ним содрогание дерева и металла заставляли меня подпрыгивать, хотя осознанного страха я не испытывала.

Солнце поднималось все выше, и туман стал редеть. Выглянув из-за широкого бока рыцаря, я увидела то, что осталось от наших солдат. Несколько кучек французов – все сплошь дворяне – да еще несколько немецких маркитантов все еще держались на ногах. Но отряд, начавший отступать первым, сказал нам правду. Повсюду были англичане – грязные, вонючие. Они вытаскивали оружие из тел убитых французов. Увидев это, мой рыцарь поднял свой боевой топор и ринулся в бой.

Но тут же, не успев среагировать, споткнулся о препятствие, распростертое прямо у наших ног: то был красивый молодой дворянин. В полном боевом облачении, он лежал на спине и смотрел широко распахнутыми глазами, удивленно приоткрыв рот.

Рядом, поскуливая, перебирая передними ногами, тщетно пытался встать на ноги конь этого дворянина. Его не защищенный броней крестец был пронзен стрелой, и задние ноги совсем отказали ему. Красивая попона, вышитая золотыми и голубыми нитями, была вся в крови. Не в силах вынести боль, конь скалил зубы и закатывал безумные глаза.

– Сейчас, сейчас, – ласково сказал наш рыцарь павшему молодому воину.

Сам же он, падая, успел сгруппироваться и теперь, опираясь одной рукой о коня, а другой о меня, смог подняться на ноги, хотя и со стоном и лязгом доспехов.

– Давайте-ка подымем вас, сеньор, – сказал он дворянину и с поразительной силой начал подымать упавшего молодого человека.

Но выражение лица красивого юноши нисколько не изменилось. Глаза по-прежнему глядели куда-то вдаль, а тело безжизненно обвисло. Голова запрокинулась назад, и тогда мы увидели, что она расположена к телу под каким-то странным углом.

– Проклятье! – воскликнул старый рыцарь, бережно опуская юношу на землю. – Проклятье! Да у него сломана шея!

Потом неожиданным быстрым движением он ударил топором по горлу несчастного коня. Кровь хлынула ручьем, и бедное животное немедленно пало. Его страдания наконец прекратились.

Именно тогда я более четко увидела простиравшуюся перед нашим взором картину. Все поле было усеяно телами павших. Мертвые или умирающие лошади и лошади, потерявшие своих седоков, павшие рыцари, многие из них – задавленные телами собственных коней, другие же – убитые ударом меча или боевого топора. И повсюду, повсюду – из тел людей и тел животных, из тел, прикрытых доспехами, и тел, не прикрытых доспехами, – торчало оперение английских стрел. И стрелы эти были такие длинные, что, вонзись такая мне в темя по самое оперение, острие ее оказалось бы ниже моих колен.

Тут солнце засияло ярче, и мое физическое зрение стало более ясным. Из-за месива окровавленных тел идти вперед было практически невозможно.

Прямо между нами, чуть не оглушив меня пронзительным свистом, пролетела стрела. Рыцарь среагировал на нее, подняв щит между нами.

Вдруг, неожиданно соскочив с трупа коня, на нас набросилась какая-то темная фигура. Ахнув от ужаса, я вся сжалась, видя, как враг напал на моего защитника. Нападавший был англичанином явно недворянского происхождения, с ржавой миской вместо шлема на голове и совершенно изрешеченной кольчугой, прикрывавшей грудь. Обеими руками занес он окровавленный топор и со всей силой ударил.

Подлое оружие и подлый человек. Он дико зарычал, сверкнув безумным взором; мой француз был обречен.

Его прекрасный щит принял первый удар, и он попытался, мой рыцарь, нанести ответный удар своим отлично начищенным топором. Но сила удара заставила его опуститься на одно колено. Он хотел замахнуться снова, но не смог, и следующий удар противника вынудил его упасть. Доспехи же были слишком тяжелы для того, чтобы он мог подняться без посторонней помощи.

Для чудес есть свое место и время, и не я управляю ими. Как бы отчаянно ни хотела я вмешаться, смертный час француза настал.

Когда был нанесен смертельный удар, я опустилась на колени около него, закрыла глаза и начала молиться, громко, чтобы он услышал, испуская свой последний вздох.

Теплая кровь забрызгала мое лицо, прекрасное и нежное, как утренний туман. Открыв глаза, я посмотрела в глаза английскому солдату, который снова занес свой топор и приготовился ударить меня.

Сложив ладони перед собой, я почувствовала, что совершенно спокойна. Я ясно увидела внутри себя силу, уходящую сквозь ничего не ведающего солдата.

– Продолжайте свое дело, если хотите, – спокойно сказала я ему. – Продолжайте, я не боюсь. Но сначала вы должны узнать, что Святая Мать любит вас.

На грязном лице англичанина появилось удивленное, даже недоуменное выражение. Медленно опустил он топор, а потом вдруг побежал прочь, словно попал под удар хлыста.

Я поднялась и побрела в тяжелом от крови и грязи платье между тысяч и тысяч трупов, лежавших и по ту и по другую сторону. Их было так много, что ни одно сердце не способно выдержать такого зрелища. Но мне не оставалось иного выхода, как очерстветь сердцем. Справа от меня один человек кричал от боли, баюкая раненую руку, и мне пришлось схватиться за него, чтобы устоять на ногах, когда я поскользнулась на блестевших на солнце внутренностях другого человека, который был еще жив и громко стонал. И это были лишь две песчинки на огромном полотне самых жутких страданий, которые только можно себе представить. Невольно я подумала о том, что лишь не испытавшие подобного могли произносить слово «слава» применительно к войне.

Со всех сторон вокруг меня возникли английские лучники, вылезшие из-за оград и наспех построенных укрытий. Они начали вытаскивать стрелы из мертвых тел, упираясь в них ногами. Показались и английские пехотинцы, те же самые простолюдины, что прошли через Каркассон и спалили дотла весь город. Они преследовали отступающих или воевали с небольшими кучками французов, еще продолжавших оказывать сопротивление. На меня они не обращали никакого внимания, как будто я была приблудной, безобидной собакой, случайно попавшей на поле боя в разгар сражения.

За моей спиной вновь зазвучали трубы. То была пехота, не конница: я услышала топот сапог. А боевые лошади разбрелись по поросшим травой склонам холмов у города.

Услышав трубы и топот пехотинцев, лучники оглянулись и вновь побежали в свои укрытия, а английские пехотинцы с боевым кличем ринулись навстречу приближавшимся французам.

Это был последний батальон, ведомый самим королем Иоанном, и дурное предчувствие овладело мной. Я не увидела среди них ни одного крестьянина, ни одного представителя буржуазии. Все наши мертвые принадлежали к дворянскому сословию, это были лучшие люди Франции. Я даже не представляла себе, что у нас было столько рыцарей. И теперь их не стало. Король – слишком храбрый для того, чтобы отступать вместе с другими, – увидел, что кони с не защищенным броней крестцом оказываются уязвимы для длинных луков, и теперь приказал своим людям укоротить копья и обрезать длинные, острые носки сапог, предназначенных не для ходьбы, а для того, чтобы лучше держаться в стременах. И вот их боевые кони теперь безмятежно паслись в отдалении, равнодушные к судьбе своих бывших седоков.

Вокруг меня снова возник хаос. Потоки человеческих тел, направлявшихся в ту и в другую сторону, сталкивались с металлическим лязгом. Я устремилась вперед, как безумная, безудержно влекомая чувством долга. Мне необходимо было найти возлюбленного, и как можно скорее.

Но бежать я не могла, мне приходилось все время уклоняться от мечей и топоров, занесенных над другими, и иногда даже ползти на четвереньках по изрытой, кровоточащей земле. Вся я была покрыта кровью: и мое облачение, и апостольник, некогда белый, и покрывало, и даже лицо – все было в крови. Я перестала облизывать губы, потому что они обрели вдруг сильный привкус железа. Я переползала через камни и выпавшее из рук оружие, через неподвижные золотые шпоры. И вот уже моя собственная кровь начала поливать эту землю наряду с кровью других людей: мои ладони, колени, одежда – все было изодрано в клочья.

Внезапно я услышала стук копыт совсем рядом и подумала, что это, должно быть, последняя атака Черного Эдуарда на нашего короля. Но нет, то была только одна лошадь. И в тот момент, когда я осознала это, стук копыт прекратился, а ноги лошади стояли прямо передо мной.

«Моя госпожа».

Это прозвучало в моем сознании, и я подняла глаза. На лошади был алый султан и белая попона поверх брони, и в такие же цвета был одет всадник. Черные доспехи, подобные королевским, и плащ, на котором над треугольником алых роз был вышит сокол.

Рыцарь открыл забрало:

– Моя госпожа.

Я встала и всмотрелась в его лицо. Оно было мне хорошо знакомо. Я уже видела его в ночь своего вступления на путь. Черты лица у него были правильные, нос прямой, благородный. Лоб был прикрыт шлемом, глаза были цвета морской волны, а борода – чуть тронута рыжиной. Он тоже выглядел потрепанным и был забрызган кровью. Со стороны левого плеча из доспеха торчало обломанное древко стрелы. Однако ранен он не был.

– Моя госпожа, – повторил он.

Я протянула ему руку, и он поцеловал ее. Посреди бушующего океана битвы мы были одни и совершенно неуязвимы.

– Эдуар! – воскликнула я. – Слава Богу! Вы должны немедленно отвезти меня к Люку.

Он тут же поднял меня и посадил на коня. Прикрываясь щитом, мы поехали прочь с поля боя, туда, куда уходили отступающие.

– Подождите! – крикнула я. – Подождите! Я чувствую его. Он там, сзади. Нам нужно повернуть назад!

– Вы поступили неразумно, придя сюда, моя госпожа, – откликнулся он через плечо. – Это ловушка, вы что, не видите? И Люка тоже заманил сюда враг. Так сказало мне мое внутреннее зрение. В ходе битвы он исчез, и я не знаю, что с ним сталось. Мы не можем потерять и вас!

– Нет! – закричала я в ярости, привстав за его спиной. – Это вы не понимаете, что происходит! Это ловушка, верно, но он погибнет, Эдуар! Он погибнет, если я не найду его! В ловушку необходимо попасть – а потом найти из нее выход.

Но Эдуар не повернул назад. В отчаянии я сползла с пропитанной потом и кровью попоны, а потом прыгнула вниз, приземлившись на четвереньки на измученную землю.

Придя в себя, я побежала. Бежала и не замечала бушевавшего вокруг хаоса. Бежала и не думала ни об опасности, ни о войне, ни о нашем враге. Я думала только о своем возлюбленном, и мое внутреннее зрение, хотя и замутненное чувством, неуверенное, было все же достаточно сильно, чтобы вести меня прямо к нему.

Какое-то время спустя – вечность или мгновение – я оказалась на том месте, где начался бой, где первый удар принял на себя цвет французского дворянства, самые высокородные кавалеры. Отсюда до конца поля оставалось совсем недалеко, а дальше шли болота, потом виноградники, ограды и склоны, подходящие для укрытия лучников. Английские пехотинцы по-прежнему напирали на нас со стороны болота, продвигаясь по колено в грязи. Неудивительно, что от них так мерзко воняло.

Рядом, в профиль ко мне, лежал неизвестный мне рыцарь, чьи доспехи были навечно пригвождены к нему более чем дюжиной стрел, пронзивших нагрудную пластину, незащищенные руки, ноги, даже забрало, призванное защищать лицо. Он держал в руке поводья своего коня – тоже мертвого, лежащего на боку. И бок, и крестец его были пронзены целым снопом стрел. Плащ на хозяине и попона на лошади были алого цвета, с белыми пятнами.

Разрываясь от сознания того, что не могу ничего поделать с тем, что вижу, я уже почти прошла мимо итого печального зрелища, как вдруг остановилась и чуть не задохнулась от ужаса. Из моего горла вырвалось хриплое рыдание. Плащ и попона не были алыми: они были залиты кровью. И из-за кровавых пятен не видны были нежные розы и гордый сокол. От этого зрелища исходило ужасное ощущение конца. Это была смерть, которую я не смогла предотвратить, Это был человек, которому я не могла помочь.

Это был сеньор Тулузы, Поль де ля Роза.

Тут прямо над ухом у меня просвистел металл – да так громко, что я закричала, схватившись за голову, и споткнулась о тело убитого англичанина. Поднявшись на ноги, я оглянулась и увидела орудие смерти, только что пролетевшее рядом со мной.

Английский боевой топор с запекшейся кровью на черном железном лезвии. А солдат, занесший его за плечо на этот раз для того, чтобы размозжить мне череп, был белокурым и апатичным наемником в помятом шлеме, с потрепанным кожаным щитом.

Я упала на колени.

И вдруг раздался звон металла о металл: то меч ударил по топору, и в небо брызнуло целое созвездие голубовато-золотистых искр – вечное великолепие, жарко-белое сияние.

Человек, державший в руках меч, стоял ко мне спиной: французский рыцарь, на запачканном плаще которого был вышит сокол над тремя розами.

«Эдуар», – подумала я.

Но этот человек был выше ростом и шире в плечах.

И в тот же самый миг, когда это имя всплыло в моем сознании, я поняла, что ошиблась. Теперь я знала, кого вижу перед собой. И, увидев его во плоти, вскрикнула.

Мой крик отвлек его как раз в тот момент, когда он снова взмахнул мечом навстречу топору и два металлических острия встретились с такой силой, что голубовато-золотистые искры снова полетели в воздух. Он повернул голову через плечо, пытаясь уловить беглым взглядом, не угрожает ли кто сзади, но это движение задержало его, и враг нанес ему удар, оставшийся без ответа. Английский солдат занес свой тяжелый топор над его правым плечом, а потом, перенеся на него вес всего тела, начал распрямлять руки.

И в этот самый миг за его спиной верхом на лошади появился Эдуар и пронзил его сверху вниз копьем. Острие копья вышло наружу из живота англичанина, окрасившись фиолетово-коричневой кровью.

Англичанин упал вперед, но его вес лишь добавил силы тяжелому топору, упавшему безжалостно на моего юного паладина. Я не могла видеть, как именно это произошло, но слышала скрежет лезвия о металл доспехов, а затем более низкий, приглушенный звук, означавший удар по плоти и кости.

Мой возлюбленный выронил меч и, шатаясь, шагнул назад, руками цепляясь за воздух. Потом, гремя доспехами, упал навзничь на влажную землю. А на его груди лежал англичанин.

Эдуар соскочил с коня и откинул прочь труп англичанина.

Глубоко в груди моего возлюбленного, почти по самую рукоятку, торчал топор.

Эдуар нагнулся и, молча, обливаясь слезами, со всей силой потянул за ручку топора. Лезвие вышло наружу с сильным хлюпающим звуком. Хлынула кровь. Эдуар отстегнул и снял нагрудный доспех с опасно острыми краями, а потом встал сбоку и, опустившись на колени, замер в ожидании.

Было не время потакать своим чувствам. Наступил момент, ради которого я и пришла сюда. Забыв о своем горе, я сняла с головы своего возлюбленного тяжелый шлем и увидела его лицо. Глаза его были распахнуты и смотрели прямо в небо. Я приблизила свое лицо к нему, заслонив от него освещенное ярким солнцем небо. Какое-то мгновение его глаза не воспринимали меня, ибо пелена смерти уже медленно туманила его взор. Но с последним предсмертным вздохом они сфокусировались и посмотрели прямо на меня.

Мои глаза тут же наполнились слезами, но это были не слезы печали, а слезы любви и узнавания.

И он увидел меня и узнал.

Одного этого было достаточно для того, чтобы прогнать любой мой страх, любое сомнение. Все еще стоя на коленях, я прижала ладони к его ране. Сильно, потому что рана была глубока и широка. Она разверзлась, и на мгновение мои руки проскользнули в его грудь, мимо расколотой грудной клетки и острых торчащих ребер.

Я касалась его сердца.

Его еще бьющегося сердца.

И тут же у меня перед глазами всплыл образ колдуна и крысенка. И когда я держала сердце своего возлюбленного в руках, оно несколько раз медленно содрогнулось – раз, другой, третий… И остановилось.

Он умер, мой возлюбленный.

Люк де ля Роза умер.

Какое-то мгновение милость богини еще была со мной, а потом удар нанес набравшийся сил враг. На нас налетела последняя атака английской конницы. Меня сбили с ног, потом отбросили куда-то в сторону. Я кричала, но не потому, что десятки копыт ломали мне ноги. Я кричала из-за разлуки с любимым, с телом его. Я подняла измазанные кровью руки к сокрытому войной небу, но не увидела, что случилось с моим возлюбленным.

Я кричала, и копыта снова неслись по мне, а потом холодные металлические руки подхватили меня, подняли, кинули на лошадь и повезли прочь.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

МИШЕЛЬ

КАРКАССОН, 1357 ГОД

XVII

Глядя на Сибилль, Мишель видел, что ее взор и мысли медленно возвращаются к настоящему из полного ужасов и страдания прошлого. Сначала ее взгляд был направлен куда-то за него, но постепенно смягчился и включил в себя и его самого, и все, что ее окружало. Мгновение она взволнованно смотрела на него, а потом закрыла лицо руками и тихо, горько заплакала.

В смятении Мишель наклонился к ней и пробормотал:

– Пожалуйста, матушка, не плачьте. Не плачьте…

Но она была в полном отчаянии. Непроизвольно коснулся он ее, пытаясь успокоить, и тут же отдернул руку – будто искра вспыхнула меж ними.

И когда она взглянула на него, ее темные, блестящие от слез глаза сияли тем же таинственным огнем, к которому он только что прикоснулся.

Если бы только она была христианкой, подумал он, ее, несомненно, можно было бы назвать самым святым и самым любящим человеком из всех людей, которых он знал. Как добра была она к прокаженным, как сильно любила она свою бабушку и свою наставницу аббатису! Какой набожной она была – хотя набожной, увы, в своей еретической вере – и какой милосердной и самоотверженной в своих поступках! Отправилась одна в самую гущу битвы, да еще и без оружия…

«Восхитительная женщина!» – подумал Мишель, а потом внутренне содрогнулся от осознания того, что она была не просто арестанткой, которую он мог, хотя и с огорчением, передать в руки гражданских властей для вынесения смертного приговора.

Не просто арестанткой, на чью смерть он мог бы смотреть со скорбью и жалостью и чье осуждение на вечные муки он мог бы оплакивать. Ее слова, ее сила, само ее присутствие так тронули его, что он потерял власть над своим сердцем.

И сколько бы еще ни было отмерено ему жизни, отныне он всегда будет делить свое земное существование на время до и время после встречи с этой женщиной.

«Боже, прости меня. Боже, прости мне мое вожделение. Не дай ему помешать мне допросить ее как положено. Дай мне скромно выполнить свой долг, порученный мне Тобою…»

– Так, значит, Люк погиб? Да? Ваши усилия оказались напрасны? – мягко спросил Мишель. – И из-за этого вы и плачете, матушка?

Она покачала головой и с заметным усилием взяла себя в руки.

– Даже теперь я не могу говорить об этом. Я устала. Я должна отдохнуть.

И она осторожно откинулась на деревянную доску.

– Матушка, – сказал Мишель, по-настоящему встревожившись. – Вы должны найти в себе силы продолжить. Для того чтобы вы были признаны невиновной, епископу Риго потребуется нечто совсем не похожее на эти ваши показания. Поверните свое сердце ко Христу, сознайтесь в вашем преступлении, и тогда, быть может, мы сумеем освободить вас из тюрьмы.

– Они хотят моей крови, – произнесла она глухим от изнеможения голосом, настолько усталым, что в нем не чувствовалось ни раскаяния, ни страха. – И они получат ее независимо от того, что я скажу.

Из горла Мишеля вырвался вздох негодования.

– Но откуда вы можете знать это, матушка?

– Ах, бедный брат мой, я знаю. – Она посмотрела на него с бесконечной жалостью. – Так же как и ты знаешь гораздо больше, чем позволяет тебе тюрьма, в которой находится твой разум. Ведь сны Люка очень живые, разве не так?

Неожиданный вопрос застал его врасплох. Сердцем он верил всему, что она рассказывала, как и тому, что эти сны были воспоминаниями покойного Люка. Но разумом он верил в Христа и Церковь и знал, что все, что она говорит, – это самая страшная ересь, а он сам – на грани потери своей бессмертной души.

Опустив лицо, он покачал головой, не в силах совладать со сложностью происходящего.

– Я… Сны Люка волнуют меня. И когда я просыпаюсь, то думаю только о них, – сказал он наконец и тут же замолчал.

Он не собирался ей в этом сознаваться.

– И ты понимаешь, брат мой, почему эти сны так задевают тебя.

Это было утверждение, но он посмотрел на нее вопросительно.

– Ты – один из нас, – сказала она. – Ты принадлежишь к расе.

От удивления он приоткрыл рот и уставился на нее. Некоторое время он не мог произнести ни слова, а потом пробормотал:

– Не буду слушать ничего подобного!

– Именно поэтому эти сны так легко приходят к тебе. Именно поэтому тебя тянет ко мне, поэтому ты отчасти веришь моему рассказу. Все это произошло не благодаря какому-то колдовству и не из-за случайного совпадения, а потому, что ты – это ты. Да, ты обманут, ты околдован, брат мой. Но не мной. И борьба идет не за мою душу… а за твою.

Не успела она договорить, как Мишель решительно сунул перо, чернильницу и пергамент в сумку.

– Я… Если вы не собираетесь продолжать свои показания, я должен уйти. Мне надо помолиться. Отец Шарль и епископ Риго были правы. Вы чрезвычайно опасная женщина.

Но когда он повернулся, чтобы позвать тюремщика, то на долю секунды бросил взгляд на ее лицо. И в ее темных глазах и приоткрытых распухших губах увидел чистейшую смесь такой любви и такого сожаления, что у него сжалось сердце. Но он справился с собой и пошел прочь.

Похоже было, что отцу Шарлю не стало легче. А брату Андре, очевидно, нечего было сообщить. Он просто встал со стула у постели больного, кивнул Мишелю и поспешил что-нибудь перекусить.

У Мишеля, однако, совсем не было аппетита. Ему не хотелось ни есть, ни молиться. Вместо этого он сел на деревянную скамью, на которой только что сидел Андре, и стал изучать лицо своего учителя. Бледность отца Шарля приобрела желтоватый оттенок, щеки и плотно закрытые глаза, казалось, ввалились еще больше, губы были сомкнуты и потрескались так, что вот-вот должны были начать кровоточить, несмотря на то что брат Андре оставил влажную тряпку, которой, вероятно, их смачивал. Казалось, в любую минуту отец Шарль может отойти в мир иной.

– Благословите меня, отче, – прошептал Мишель лежавшему без сознания священнику, – ибо я согрешил. Я влюбился в ведьму, которую зовут Сибилль. Я слушаю ее рассказы о ереси и магии и слышу в них только добро. Я слушаю, как она говорит о богине, и чувствую, что это воодушевляет меня. Меня ведут на бойню, как бессловесное животное. Я проиграл, а она добилась того, чего хотела.

В камине мерцал огонь. Мишель откинулся назад, прислонил голову к стене и уставился на игравшие на потолке тени.

Что это были за тени? Просто фантомы, и ничего более. Черные лживые образы, порожденные простой, конкретной реальностью. Может, такой же ложью был и рассказ аббатисы? Или она все же говорила правду? А может, его чувства к ней были просто порождением какого-то мощного заклятия?

Он крепко зажмурился и закрыл уши руками, чтобы загородиться от всех мыслей, всех воспоминаний, всех внутренних видений и голосов. Он все сильнее зажимал уши, и пальцы его дрожали. Потом, пытаясь заглушить все звуки, он зашептал:

– Богородица Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою, благословенна Ты в женах…

Снова и снова повторял он эту молитву, пока глубокий покой не снизошел на него. И несмотря на то что глаза его были крепко закрыты, перед ним возникло видение. Пресвятая Матерь, в ослепительно белом одеянии и небесно-голубом покрывале. Она протянула к нему руки и благословила его.

То была совершенная святость. Мишель взял четки и пал на колени.

ТУЛУЗА, СЕНТЯБРЬ 1356 ГОДА

XVIII

Образы из жизни другого человека снизошли на него – беспорядочно, суматошно.

Образ отца, выздоровевшего и не желающего отдавать единственного ребенка и отрекающегося от своего обещания обучить сына, как пользоваться своим даром.

Образ шестилетнего Люка, все еще живущего в отцовском доме. Он бежит мимо ярких разноцветных клубков пряжи и гобеленов, и под его ногами хрустят травы и цветы, которыми усыпан пол, – мята болотная, мята перечная, розмарин, лаванда, роза, от смешанного запаха которых кружится голова. Это комната его матери.

Вырвавшись из рук отца, Люк бежит мимо страж-пика прямо в объятия матери и вдруг начинает задыхаться, потому что мгновенным движением она хватает его за шею и пытается ее свернуть, словно хрупкую шейку птички.

Ее руки такие мягкие, такие прохладные и такие сильные!

Он пытался закричать, но не смог. Он не мог даже дышать. Удивление лишило его способности к сопротивлению. Вместо этого он смотрел на ее лицо. Красота сошла с него, черты исказились, став страшными, как у ведьмы, но Люк смог заглянуть в ее глаза по ту сторону безумия и увидел там любовь и страстную мольбу о прощении.

В этот момент отец уже подбежал к ней и попытался быстрым и ласковым движением отвести ее руки, но ее сила оказалась совершенно сверхъестественной, поэтому отцу пришлось бороться с ней вместе со стражником, и когда они уже побороли ее и налегли на нее сверху, она продолжала выть и отчаянно протягивать руки к сыну.

В течение двух дней вещи Люка были упакованы, и он был отправлен в поместье дяди Эдуара.

Оно было большим, хотя и не таким большим, как отцовское, но атмосфера там была более радостная и даже спокойная. В этой атмосфере Люк просто расцвел. Это было самое счастливое время его жизни, в том числе и потому, что Эдуар, как и все рыцари в его маленьком отряде, всегда оставался веселым и радостным.

Там Люк выучился всему тому, что положено было уметь дворянину. Он преуспел во всем: в танцах, которым был вынужден учиться с сыновьями других рыцарей (которые танцевали, хихикая над теми, кому досталась дамская партия, но с большим воодушевлением); в соколиной охоте, вынуждавшей его вздрагивать всякий раз, когда красивая птица с толстыми, острыми когтями садилась к нему на перчатку и, хлопая могучими крыльями, поворачивала голову набок и смотрела на него пронзительным взглядом; в фехтовании, к которому у него были исключительные способности, и в верховой езде.

Он легко освоил науку рыцарства и войны, хотя и не так легко, как другую науку – сокровенную, хранить которую в тайне поклялся своей жизнью.

Изучение этой сокровенной науки началось на тринадцатом году его жизни. Однажды, когда прошло уже достаточно времени после заката и ночь окутала землю тьмой, Эдуар пришел в комнату Люка и прошептал мальчику, проснувшемуся в кромешной тьме:

– Пойдем. Время пришло.

Не возражая ни словом, мальчик встал. Он надел одежду простолюдина и темный плащ, которые принес Эдуар, и последовал за ним по узкому тайному ходу, который вел из комнаты дяди наружу, к конюшне. Там они сели верхом и полчаса под звездным небом ехали по полям и лугам до ближайшего города.

А там Эдуар привел своего племянника совсем не к какому-нибудь богатому дому, подобающему рыцарям благородного происхождения. Они направились к маленьким, тесным домам, по сути, хижинам, построенным не из камня, а из дерева и соломы, жавшимся друг к другу на необычайно узенькой улочке и погруженным в темноту: в такой поздний час простые люди уже не разводят огонь.

«Простолюдины, – понял Люк, – да еще и самые бедные».

Но в этом месте не было той безнадежности, той грязи, которые были так характерны для гетто, которых ему уже доводилось видеть. Здания были чистыми и содержались в порядке, и не было той вони, что присутствовала на прочих городских улицах.

Все дома казались похожими как две капли воды, но Эдуар уверенно направился прямо в центр гетто, к одному конкретному дому. Там он спешился и постучал в дверь.

Поскольку в окнах света не было, Люк предположил, что все обитатели дома спят, но дверь отворилась почти мгновенно. Внутри было темно, и в руках у хозяина был лишь тусклый огарок свечи. Поэтому в полутьме он показался огромной тенью, могучим лохматым зверем, по сравнению с которым Эдуар выглядел как гном. Он не произнес ни слова, но нетерпеливо махнул рукой, приглашая войти.

Эдуар, в свою очередь, махнул Люку, который слез с лошади, испытывая одновременно любопытство и ужас. Хозяин провел их через переднюю комнату, в которой еще сохранялся запах ужина – какого-то блюда, приготовленного с незнакомыми, но приятными специями. А еще пахло не вином с пряностями, а кислым пивом. А поверх этих запахов слышался тонкий аромат ладана, с которым Люку не приходилось встречаться нигде, кроме кафедрального собора.

Он услышал дыхание спящих детей и при слабом свете свечи поймал подозрительный взгляд женщины. Когда они прошли во внутреннюю комнату, хозяин закрыл за ними дверь.

Эта комната поначалу была темной. Она не была освещена, и ставни были закрыты. Но как только дверь закрылась, Эдуар вынул из-под плаща подарок: несколько длинных тонких свечей и фляжку с маслом.

Глубоким мелодичным голосом хозяин произнес:

– Благодарю тебя, Эдуар. Это облегчит нашу задачу.

Он отложил все в сторону, оставив одну свечу. Потом поднес к ней затухающий огонек, который держал в руке. Сумрак, скрывавший его лицо, начал рассеиваться, а когда он наполнил маслом из фляжки лампу и зажег ее, Люк наконец увидел его во всей красе: это был широкоплечий и горбоносый человек, скорее не человек, а медведь, с совершенно необыкновенными полосами, которые струились по его спине волнами цвета слоновой кости, железа и черного дерева и были толстыми и курчавыми, как зимняя шкура у овцы. Волосами, которые струились и с его лица столь длинной бородой, что она была завязана у него на поясе, а то он бы об нее спотыкался. Она спускалась толстыми прядями, как волосы девушки с только что расплетенными косами. Волосами, которые на длину целого пальца спускались с его бровей, почти совсем закрывая глаза.

И когда Люк заметил на затылке у незнакомца маленькую черную шапочку и увидел пришпиленный к его темному платью желтый войлочный круг, обозначавший, что перед вами – еврей, Люк был озадачен. Согласно учению Церкви (хотя он и не особенно доверял этому учреждению), евреи были худшими из еретиков, и общение с ними могло стать поводом для допроса со стороны инквизиции. Для чего же дядя привел его в такое опасное место?

Но Эдуар поднес дряхлую руку старого еврея к губам и поцеловал ее с видимым почтением.

– Ребе, ребе, я привел к вам своего племянника, Люка.

Старик отмахнулся от знаков почтения как от совершенно излишних и склонился к Люку:

– Наконец, наконец! Ну здравствуй, Люк! Я – Жакоб.

Около года его наставником был Жакоб, и все это время Эдуар запрещал ему всякие контакты с родителями, даже на Пасху.

– Ты не можешь их видеть, – мрачно сказал ему Эдуар. – И особенно свою матушку.

– Но почему? – спрашивал Люк снова и снова. И всегда следовал один и тот же ответ, который совсем не удовлетворял его:

– Потому что твоя мать связана со злом, которое угрожает тебе, твоей будущей возлюбленной и всей расе. Для тебя быть с ней, предстать перед ней – это то же самое, что предстать перед врагом.

– Но Жакоб может защитить меня, – возразил как-то Люк. – И вы, и Жакоб. И ничего со мной не случится…

– Люк, ты должен понять… – Эдуар вздохнул. – Твой враг чрезвычайно могуществен, а мы с Жакобом слишком боимся за тебя, чтобы уповать на свои куда более слабые способности защитить тебя. Посмотри на свою бедную матушку – на то «добро», что я сделал для нее.

И он опустил голову, охваченный таким стыдом и печалью, что Люк положил руку ему на плечо, надеясь его успокоить.

Наконец Эдуар взял себя в руки и сказал:

– Придет время, Люк, и ты пройдешь инициацию и станешь могущественным магом. Более могущественным, чем все твои враги. И тогда, возможно, настанет час, когда наша Беатрис, твоя матушка, сможет вернуться к нам. Но до тех пор – будь осторожен, ибо твой враг ничего не желает так, как удержать тебя от этого.

Чтобы еще больше не расстраивать дядю, Люк не сказал ничего, но он поклялся себе, что в тот самый момент, когда он станет достаточно сильным магом, он вырвет свою матушку из лап врага и вернет ее себе.

Так началась для Люка его настоящая учеба. Первые уроки были простыми: научиться сидеть прямо, дышать медленно и ровно и освобождать свое сознание от всего. Он прогрессировал быстро и скоро научился создавать защитный круг, мысленно обводя себя линией голубого огня и золотыми звездами, которые в его сознании стали столь же реальны, как мерцающая лампа, освещавшая комнату Жакоба.

– Круг создает вокруг тебя защиту, – сказал однажды Жакоб после того, как в начале урока Люк, как обычно, создал круг указательным пальцем, аккуратно нарисовал звезды и каждую важную точку и шепотом (столь глубоким, что в груди у него все завибрировало) произнес еврейские имена Господа и архангелов. – Но гораздо более важно то, что круг – это безопасное место для того, чтобы вызвать в себе божественную силу.

Он вытащил из складок своего халата маленькое отполированное стеклышко и осторожно зажал его между большим и указательным пальцами. Потом подвел руку так, чтобы стекло поймало свет под определенным углом.

Люк затаил дыхание, потому что пустая деревянная стена вдруг раскрасилась разноцветной радугой, от красного и желтого до синего и фиолетового.

– Бог – это свет, – мягко сказал Жакоб. – Он сияет вечным белым сиянием, но Его слава такова, что ее невозможно хранить в каком-нибудь одном месте. Она переливается через край, расщепляясь на отдельные проявления, так же как свет свечи расщепляется на отдельные цвета. Так и в каждом человеке содержатся различные божественные качества и божественная сила, вызвать которых могут разные краски и звуки. Это древнее знание, но на долгие годы оно было утеряно. Конечно, ты сохранишь его в тайне и передашь только своему наследнику, ибо когда это знание снова понадобится нашему народу, ангел передаст его другому.

Так Люк научился медитировать в круге – над тем, что Жакоб называл сферами власти: сначала над кетер, то есть венцом, проявлявшимся как белый огонек над головой. Потом спускал власть ниже, к плечам, где располагались красная гебура (суровость) и голубая гедула (милосердие), затем к золотой сфере у сердца (тиферет), места абсолютного равновесия. Затем у самых чресел, являющихся местом, где сосредоточивается вся магия, появлялся астрально-фиолетовый йесод. Последним являлся малкут, реальный мир, расположенный у самых ступней и разделенный на четыре части цвета черной земли, лимона, глины и пшеницы.

От Эдуара Люк научился искусству знаков и талисманов, получив строжайшее предупреждение, что они могут быть использованы только для добра по велению Бога, находящегося внутри него самого. Он изготовил талисман, который излечил старого Филиппа от плеврита, и еще один – для себя, чтобы становиться невидимым для прочих рыцарей. Затем, с огромным уважением и радостью, он изготовил из чистейшего золота печать Соломона, чтобы та защитила его любимого учителя.

– Когда же состоится посвящение? – спросил он Жакоба семь месяцев спустя после начала учения.

И ребе, лицо которого лишь наполовину было освещено подаренной дядей Эдуаром свечой, ласково посмотрел на Люка:

– Совершенный союз не может осуществиться в страхе. – Он замолчал, увидев недоумение на лице Люка, а потом добавил: – Я не могу посвятить тебя по одной простой причине: ты ищешь женщину.

Люк затаил дыхание.

– Ту девочку, – прошептал он про себя, – ту, что упала с телеги, девочку с темной косой и темными глазами…

И понял, ничуть этому не удивившись, что он любит ее, что он всегда любил ее.

– Да, – пробормотал Жакоб. – Ту девочку. Ты – выдающийся маг. Но некоторых способностей ты лишен, и в том числе – дара внутреннего зрения, ясновидения, которое понадобится тебе для того, чтобы сразиться со своими врагами. – Он посмотрел куда-то мимо Люка. Это было предсказано тысячу лет назад группой мистиков в Святой Земле. Два человека явятся как мессии – один будет царем, другая жрицей – и соединятся для того, чтобы спасти свой народ. За подобное богохульство мистиков хотели казнить, но они бежали в пустыню и прятались там много веков. Ты, Люк, и есть тот царь, и ты должен найти свою жрицу. И так должно быть в каждом поколении.

Люк слушал его не очень внимательно, потому что одна лишь мысль о том, что он снова увидит эту девочку, пронзила его.

– Ребе, а когда я смогу… когда мы с ней… встретимся?

Жакоб задумчиво покачал головой.

– Этого я сказать не могу. Но я могу сказать тебе вот что… – И он повернулся к висевшей рядом картине, нарисованной Люком и отражавшей разноцветные сферы власти, расположенные в виде рядов. – Вот здесь, на вершине, находится кетер, белый свет, сияющее божественное, венец. А здесь, у ног, находится малькут, царица, управляющая царством Земли. Видишь? Вот путь, по которому должен пройти жених для того, чтобы достичь своей невесты. И прежде чем достичь блаженства, божественного союза, он должен пройти сквозь множество препятствий.

Внезапно у Люка заныло сердце. Впервые он понял причину того беспокойства, что он все это время испытывал, и того ощущения пустоты, которое приходило к нему даже в обществе любимых людей.

– Но как я могу ждать? – прошептал он, чуть не плача. – Как долго должен я еще оставаться в разлуке с ней?

И Жакоб, бросив на его искаженное горем лицо ласковый жалостливый взгляд, ответил:

– Ты должен заглянуть в сердце и избавиться от самого большого страха, который в нем гнездится, страха, который твой враг может использовать против тебя, страха, который поглощает твою силу и делает твою магию бесполезной. Только тогда тебе и твоей возлюбленной можно будет соединиться безопасно.

– Скажите же мне, что делать, и я это сделаю, – твердо ответил Люк.

– Не мне давать имя твоему страху. Ты сам должен обнаружить его. Я могу помочь только в том, в чем могу, и я не в силах приблизить ее к тебе. Пусть знание того, что тебя ожидает, служит бальзамом для твоей души.

Положив мальчику на плечи свои большие руки в шерстяных перчатках, оставлявших открытыми кончики пальцев, он начал петь таким сильным и звучным голосом, что, казалось, завибрировали сами атомы воздуха.

Холодные, костлявые ладони Жакоба неожиданно потеплели и сквозь них потекла энергия, похожая на вспышку молнии, ослепляющая до потери сознания. И Люку показалось, что до сих пор он влачил слепое, сумрачное существование и только теперь он по-настоящему увидел… увидел свет – нет, стал им, во всей его славе и красоте. И внутри его не было никаких пределов: ни жизни, ни смерти, ни времени, ни собственного «я», ни Эдуара, ни Жакоба, ни отца, ни матери, ни Церкви, ни магии, ни Торы. Лишь широкая, всеобъемлющая радость, не ведающая никакой печали.

И тут заговорил некий голос: «Жакоб, ты должен отнести наш талисман в ту деревню, где живет наша возлюбленная. Там живет и смерть, но за ней последуют жизнь и награда».

Слова эти были произнесены языком самого Люка, но его блаженство было столь велико, что он не обращал на них никакого внимания. Сколько времени находился он в таком бессловесном состоянии – час, день, год, может, всю жизнь, а может, одно мгновение – он не знал. Но когда Люк наконец вернулся в нормальное состояние, то обнаружил, что Жакоб стоит на коленях, уткнувшись лицом в пол. И когда ребе наконец поднял голову и посмотрел на своего ученика, то на его лице Люк увидел отраженное сияние Господне.

Люк тут же соскочил с табурета и помог своему пожилому, охающему учителю встать.

– Никогда не делайте этого! Ребе, никогда не становитесь на колени передо мной!

– Я встал на колени перед тем, что находится внутри тебя, – с улыбкой ответил Жакоб. – Вы хорошо освоили механику магии, мой господин. А ваша госпожа учится тому, как жить в этом, в божественном присутствии. Она в твоем сердце, Люк. И когда настанет время для того, чтобы она посвятила тебя, вы будете жить в божественном присутствии вместе.

Решительно настроенный на то, чтобы преодолеть все страхи для того, чтобы стать достаточно сильным и готовым к встрече со своей возлюбленной, Люк ежедневно практиковался в особых ритуалах. Он начал тайно экспериментировать с огнем, суя в него палец. Начав с кратковременного воздействия, он наконец достиг той стадии, что мог не моргнув глазом погружать в пламя всю ладонь, ожидая того момента, когда огонь начнет лизать кожу. И всякий раз отнимал руку от огня безо всяких ожогов и волдырей.

Он украл у одной из горничных веретено и учился направлять концентрацию на его острие, прокалывающее его кожу, с тем чтобы оно не вызывало ни крови, ни боли. Со временем даже удар охотничьего кинжала не вызывал у него кровотечения и не оставлял раны.

А на следующее лето пришла чума. Из дома пришла весть о том, что умерла Нана, а отец был тяжело болен, но поправился. Удивительно, но эпидемия совсем не задела поместье Эдуара – не заболел никто из слуг, ни один из рыцарей. Но город был поражен эпидемией, и как ни настаивал Люк, Эдуар запретил своему племяннику навещать Жакоба.

Через месяц после того, как миновала самая сильная вспышка эпидемии, Эдуар вошел в комнату к Люку и мягко сказал:

– Дорогой племянник, у меня очень плохие новости. Гетто сожгли.

Мальчик отказывался поверить в это, пока не поехал туда, не увидел собственными глазами пепелище на месте дома Жакоба и не опустился там в слезах на колени. Но даже тогда он говорил себе:

– Он убежал. Он жив. Он вернется…

Но в глубине сердца он знал, что его любимый ребе умер.

В последующие годы Люк стал образованным дворянином, потом – рыцарем. Он участвовал в нескольких сражениях против Черного Принца и завоевал славу отличного воина. Девочка часто снилась ему во сне, хотя ее лица он себе не представлял – за исключением образа той пятилетней малышки с черной косой. Он знал, однако, что Эдуар часто прибегает во время круга к внутреннему зрению, и поэтому однажды вечером, когда они ужинали в личных покоях Эдуара, он взмолился:

– Что вы видели о ней? Где она? Что она делает?

– Ты еще недостаточно силен, Люк.

– Нет, силен, – возразил тот. – Не знаю, как насчет ясновидения, но в магии я силен так же, как вы.

Эдуар сурово посмотрел на него.

– Поклянись, что ты никогда больше не увидишься со своей матерью, и я скажу тебе.

Люк чуть не задохнулся от гнева:

– Вы велите мне предать матушку, когда она ради меня пожертвовала своим рассудком?

– Да, – мрачно подтвердил Эдуар. – Ты связан с ней на астральном уровне. В твоем присутствии она читает у тебя в сердце и в твоем сознании, а поскольку она также связана с твоим врагом, он тоже знает все, о чем ты думаешь. Если ты отправишься к своей госпоже сейчас, но при этом не отрежешь себя физически, ментально и эмоционально от матери, то подвергнешь риску и ее.

– Я не могу отказаться от матери, – прошептал Люк, смущенный внезапным спазмом в горле, вызванным подступившими слезами.

– Но есть кое-что еще, куда более важное, – продолжал Эдуар. – Ты должен найти свой самый большой страх и одолеть его. Когда эти две цели будут достигнуты, враг не сможет причинить тебе вреда.

Люк вскочил с табурета.

– Но я уже одолел свой страх, дядя! Я не боюсь боли, не боюсь даже смерти. Смотрите!

Он подошел к камину и сунул правую руку прямо в огонь. Мгновение спустя Люк вынул руку из огня. И, хотя рукав почернел и частично обгорел до локтя, кожа под ним осталось целехонькой.

– Вы видели, дядя?

Он поднял свою не тронутую огнем руку как трофей, потом схватил с пояса кинжал и воткнул его в левую ладонь. Сверкающее лезвие почти пронзило руку насквозь, однако когда Люк вынул нож, не было ни крови, ни раны.

– Вы видели? Я просил Бога помочь мне сделать то, что я должен сделать. Пусть враг кидает меня в костер: я не сгорю. Пусть он пытается зарубить меня мечом: я не пострадаю. Как сможет он тогда победить меня?

– Завладев твоим сознанием, – тихо сказал Эдуар. – Страх сможет сделать тебя уязвимым, как прежде. – И когда Люк запротестовал, Эдуар добавил: – Это правда, племянник, что ты – гораздо более могущественный маг, чем я. Но опасность, угрожающая тебе, – не физическая. И страх, который ты должен одолеть, это не страх твоей собственной смерти. – Он положил руку на плечо Люку. – Сядь. Я вижу, что время пришло.

И не дожидаясь ответа, он исчез в смежной комнате.

Когда же он вернулся, в руке у него была маленькая фляжка с темной жидкостью. Люк смотрел, как его дядя с почтением и серьезностью капнул в вино, стоявшее перед юношей, две капли этой жидкости. И ни капли больше.

– Выпей, – сказал Эдуар.

Люк выпил. Вкус был тошнотворный. Но уже несколько мгновений спустя он забыл его горечь, потому что уже был очарован тем, как изменились кирпичи, из которых был сложен камин: теперь они были похожи на цветы, греющиеся под летним солнцем. Открыв рот, чтобы сказать об этом, он вдруг понял, что не может говорить. Неожиданно он засмеялся, а потом завыл и чуть не свалился с табурета.

Эдуар подхватил его и поставил на ноги. Опираясь на дядю, Люк дошел до большой дядиной кровати, стоявшей в соседней комнате, и рухнул на нее с выражением блаженства и благодарности на лице.

– Про… стите, – пробормотал он и хихикнул.

– Смейся, если хочешь, Люк. Я отослал слуг. Если понадобится помощь, просто позови меня. – И Эдуар закрыл за собой дверь спальни.

Люк разразился взрывом хохота, потому что, хотя он и слышал слова Эдуара, они показались ему бессмысленными. Все показалось ему бессмысленным. Что он, обычный молодой человек, причем столь далекий от святости, оказался избранным, призванным возглавить расу, быть учителем, быть даже гласом божьим. Он вовсе не был святым мессией. Разумеется, Эдуар, такой мудрый и добрый, был гораздо более подходящим для выполнения этой миссии. Эдуар – или же покойный блаженный Жакоб…

Восторг его тут же сменился печалью. Эдуар был прав. Гордыня заставила его поверить в то, что он уже готов найти свою возлюбленную и сразиться с врагом. Он был так увлечен изучением магии, что много лет не слышал в себе божественного голоса и почти забыл, каково это – жить в божественном присутствии.

– Скоро ты вспомнишь, – сказал какой-то голос. – Скоро настанет время, и голос заговорит.

Люк быстро сел в постели. Вся его расслабленность тут же исчезла, руки и ноги хорошо повиновались ему. Но под руками он ощутил не дорогую ткань на постели Эдуара, а сухие, хрустящие листья и сырую землю. Перед ним горел костер, а у костра, по другую его сторону, сидел Жакоб и пытался согреть свои костлявые руки. А вокруг был мрачный, темный лес.

– Жакоб, – прошептал Люк, и горячие слезы заструились по его щекам. – Вы живы…

– Еще как жив! – ответил ребе, показывая пожелтевшие зубы.

– Я… я хочу угодить Богу, – сказал Люк, – и хочу найти ее, но что-то удерживает меня от нее и от посвящения. Я уже изучил всю магию, которая могла бы пригодиться. Я стал невосприимчив к боли. Теперь я не знаю, что делать дальше…

Жакоб кивнул.

– Ты научился разным трюкам, какими владеет любой самый обыкновенный колдун. Талисманы и ритуалы – это лишь средства, ведущие нас к самой трудной и самой могущественной магии – к магии сердца. Ты должен отбросить глубоко спрятанные страхи и научиться доверию.

И в тот же миг Люк очутился не в лесу, а спеленутым младенцем, сосущим грудь матери. Он взглянул на нее снизу вверх. Прекрасная Беатрис, с обведенными золотым ободком малахитовыми глазами, полными любви, с теплой, как солнце, и бледной, как луна, кожей, пела ему тихим нежным голосом чудную песню.

И вдруг она с воем швырнула его на пол, а лицо ее внезапно так исказилось, что он закричал от ужаса. Ее руки метнулись к его шее, и он чуть не потерял сознание, но отец и стражник уже начали с ней бороться.

А потом лицо матери начало меняться и Люк увидел, как она становилась все более юной, пока не превратилась в девочку с темными волосами и темными глазами, босоногую, балансирующую на самом краю телеги.

– Ты просто взглянул на нее, и она упала.

– Нет! – вскричал Люк, стуча кулаком по опавшим листьям, вдруг превратившимся в блестящую парчу на дядиной постели. – Нет! Жакоб! Помогите мне!

И тут же Эдуар оказался рядом с ним, помог ему сесть и дал выпить несколько глотков чудесного на вкус отвара.

– Все уже кончилось, – успокаивающе сказал дядя. – Это поможет тебе отдохнуть.

Люк успокоился и наконец уснул. А когда проснулся, то начал работать над серебряным амулетом, начертав на нем астрологические знаки своей матери. Это он делал втайне и втайне же попросил своего личного оруженосца съездить в Тулузу и лично передать этот талисман госпоже де ля Роза.

Еще до возвращения оруженосца силы принца Эдуарда соединились в Бретани с другой группой захватчиков, и французский король призвал всех вступать в армию. Дядя Эдуар и его рыцари начали готовиться к войне. Они собирались встретиться с Полем де ля Роза в его поместье, а оттуда проследовать на север, присоединиться к армии короля Иоанна и в ее рядах сразиться с врагом.

Отправляться должны были утром. Накануне всю ночь Люк не спал, а готовился к походу: точил меч и кинжал, чинил щит и доспехи. По правде говоря, он с отвращением относился к войне. Почти не боясь того, что убьют его самого, ведь, в конце концов, он умел защищать себя с помощью магии, Люк страдал при мысли о несчастьях, которые война приносила другим людям.

Но, однако, он торопил время, потому что уже много лет не видел родителей и все пытался представить себе, как они выглядят. Наверное, отец уже поседел.

И в тот момент, когда он думал о родителях, раздался резкий стук в дверь.

– Войдите, – сказал Люк, и вошел дядя Эдуар.

– Люк, – тихо произнес он. – Я ясно видел, что на поле боя тебя ожидает великая опасность. Умоляю тебя не ехать.

За последние годы медные волосы Эдуара посеребрились на висках, а лоб покрылся глубокими морщинами тревоги.

Люк опустил кинжал, который он держал в руке, и камень, о который он его точил.

– Я говорю о твоей жизни, – продолжал Эдуар. – А может, это нечто еще ужаснее…

– Но я уже участвовал в сражениях, дядя, и ни разу не был ранен, – почтительно возразил Люк.

– Знаю, Люк. И знаю также, что если уж ты решил идти, то я не смогу тебя удержать. – Помолчав, Эдуар добавил: – Но умоляю тебя, не ходи в поход ради нее. Ибо если ты примешь участие в сражении, то не только причинишь вред себе, но и принесешь страшное страдание ей. – Он перевел дыхание, а потом разразился отчаянным потоком слов: – Проклятье! Если бы я только мог научить тебя ясновидению, Люк! Почему тот голос, что живет в тебе, не предупреждает тебя? Враг постарается использовать твой страх против тебя.

Услышав это, Люк пристыженно опустил голову. Совершенно очевидно, что Эдуар понял, что его племянник уже пытался посмотреть в лицо своему тайному страху и позорно, как трус, бежал от него.

– Прости меня, – тут же сказал дядя. – Я говорю это не для того, чтобы заставить тебя страдать, но из беспокойства за тебя. Ты останешься дома, Люк? Останешься и предашься медитации в божественном присутствии. И уцелеешь ради сохранения расы.

– Да, – ответил Люк, не поднимая глаз.

– Да благословит тебя Бог! – сказал Эдуар.

– И вас.

Но юноша все не отрывал глаз от пола и не видел, а только слышал, как дядя повернулся и решительно вышел из комнаты.

Люк сел на край кровати и тревожно вздохнул. Он очень любил своего дядюшку и знал, что Эдуар никогда не пришел бы предупредить его, не будь на то самой серьезной причины.

И пока Люк сидел на кровати, размышляя и прислушиваясь к звукам просыпающегося дома, к шагам и голосам рыцарей, направлявшихся в столовую залу для завтрака, он впал в странное состояние полусна-полубодрствования.

И он увидел свою возлюбленную, зовущую его с поля битвы, окруженного болотами и виноградниками: «Люк, Люк де ля Роза, помоги мне!» Она стояла на коленях на пропитанной кровью земле, а вокруг нее тысячи воинов рубились на мечах и топорах. Безжалостный рой стрел проносился мимо нее. «Люк! Люк! Спаси меня!»

Посреди тьмы и мрака она была светлым и ярким пятном, сиявшим как путеводная звезда. Даже когда она звала его, лицо ее оставалось спокойным и прекрасным.

И вдруг он увидел, как огромная мрачная тень метнулась к ней и занесла над ее головой большой топор, чтобы расколоть ее сияющее лицо надвое. Выражение ее лица не изменилось. Она просто милостиво подняла белую руку, даруя своему убийце прощение.

Зачарованный этим видением, Люк встал, сжимая кинжал.

Лицо и фигура Сибилль вдруг превратились в лицо и фигуру его матери, и ее лицо тоже, хотя и по-своему, было бледным и прекрасным, фигура прямой и изящной, а глаза… глаза были такими ясными, такими уверенными. Она была еще стройной, волосы ее еще сверкали золотом. И она стояла, прижимая к груди красивые руки, выступающие из длинных, изящно вышитых рукавов.

– Люк, – сказала она взволнованным тоном. – Ты должен немедленно присоединиться к остальным воинам. Ты нужен своей возлюбленной… Защити ее, пока не поздно…

Когда Люк пришел в себя, было уже утро и много часов прошло с рассвета. К его ужасу, дом был тих. Он распахнул ставни и увидел, что войско его дяди уже покинуло замок и огромный двор, где было собрано множество карет и повозок, теперь пуст. Невероятно было, что он проспал так долго и не слышал ни скрипа колес, ни стука копыт.

Люк встал и направился в конюшню. Оттуда на своем белом жеребце он поскакал на северо-восток, где был его дом. Добрался он туда за несколько часов, уже после полудня, радуясь тому, что видит знакомые очертания родного замка с его темными на фоне неба зубчатыми сторожевыми башнями. Но, к его великому сожалению, двор замка также был пуст. Не было ни воинов, ни повозок. Отец и Эдуар уже уехали.

Люк подъехал к главному входу в замок и привязал там коня, а потом тихонько, по боковому коридору, прошел в покои матери.

Он не позволит себя обмануть. Безоговорочно веря в силу амулета, он снял с себя меч и кинжал и оставил перед ее дверью. В ее комнате не должно было быть оружия, а Люк был теперь достаточно силен для того, чтобы защититься от нее физически.

Прошло уже много лет с тех пор, как он видел ее в последний раз, но Люк все еще помнил, где лежал ключ. Отец никогда не менял место, где он хранился. Со страхом и волнением он повернул ключ и толкнул тяжелую деревянную дверь.

Высокая фигура стояла у зарешеченного, но не закрытого ставнями окна, выходившего на расположенный внизу виноградник: стройная женщина, одетая в шерстяное платье изумрудного цвета, полупрозрачный шелковый фартук цвета морской волны и покрывало такого же оттенка, поверх которого был надет золотой обруч. Косы ее были обвиты вокруг головы, а руки сложены впереди. Она повернулась к Люку и посмотрела на него.

Он громко ахнул, потому что уже забыл, насколько она хороша, насколько выразителен взгляд ее бирюзовых глаз.

– Люк, – сказала она тем же тоном, какой он слышал во сне. – Люк, благодарение Богу! Дорогой мой! Сынок…

Она раскрыла руки навстречу ему, и длинные полупрозрачные рукава распахнулись, как крылья ангела.

И в тот же миг он принял решение подойти к ней и, возможно, испытать то блаженство, которое до сих пор лишь снилось ему.

И он подошел, и в тот же миг ощутил это блаженство: руки матери обвились вокруг него, и он услышал ее задыхающийся от любви голос, прошептавший ему на ухо:

– О, сынок, сынок, как долго вы страдали из-за меня, и ты, и твой отец… – Неожиданно она отпрянула и отстранила его на расстояние вытянутой руки, чтобы полюбоваться им. – Ах, как ты вырос!

«А какой маленькой ты стала!» – подумал Люк.

– Как ты похож на отца! Как прекрасно! Это просто чудо! – восклицая, продолжала она и вдруг рассмеялась таким звонким смехом, что Люк рассмеялся вместе с ней, смеясь и рыдая одновременно. – Люк, дорогой, неужели это ты? – Она снова схватила его так порывисто, что Люк испугался, – и опять рассмеялась.

Она схватила его с удивительной силой, а потом отпустила, но не снимала рук с его талии. Выражение ее лица и голос внезапно стали печальными.

– Но ты услышал мое предупреждение! Ты приехал, несмотря на то что Эдуар боялся за тебя!

Он кивнул:

– Да.

– Это я послала тебе то видение. Твоя возлюбленная в опасности. Эдуар почувствовал это, но его внутреннее зрение не так сильно, как у меня, и, возможно, его беспокоит, что ты можешь каким-то образом подвергнуть опасности себя, пытаясь защитить ее. – Она замолчала и убрала локон со лба Люка. Прикосновение ее было теплым и нежным – по-настоящему материнским, и Люк еле сдержал слезы. – Это было так странно… Несчастье было ужасным, невыразимым, – сказала она без всякой жалости к себе или отчаяния. – И я помню, как Поль приходил ко мне перед тем, как уехать с Эдуаром. Он сказал мне, куда он отправляется, что собирается делать… И он сказал мне, что ты остаешься и будешь в безопасности в поместье Эдуара. И я знаю, что этим он хотел успокоить меня. Но я все еще была в руках врага. Я видела опасность, грозящую Сибилль, но не могла сказать ему, не могла произнести ни звука и из последних сил старалась не броситься на него. Я даже пыталась заплакать, но враг загнал все мои слезы внутрь. И твой отец ушел, а я не смогла предупредить ни его, ни Эдуара.

И вдруг лицо ее просветлело и стало невыразимо прекрасным.

– А потом, сынок, в одно мгновение я поднялась из глубин ада к божественному свету. В тот самый миг, когда я смотрела в окно, как мой муж, и мой брат, и сотни их рыцарей и оруженосцев отправляются на войну, безумие покинуло меня наконец и я снова стала собой и смогла послать тебе предупреждение. Это вмешалась богиня. – Губы ее улыбались, но в глазах появилась серьезность. – Тебе суждено отправиться туда, сын мой. И ты должен сделать это как можно скорее, пока не стало поздно.

И она сказала ему, что ясно видела, в каком направлении двинулись воины, потом обняла его так же крепко, как раньше, а потом решительно подтолкнула к двери.

Он мчался во весь опор. Когда солнце уже почти склонилось к закату, он спешился и подвел коня к быстрому ручью, чтобы тот смог напиться. И напился сам, опустившись на колени и зачерпнув сверкающую воду руками.

– Благодарю тебя, – прошептал он смиренно, а потом поднес руки к губам и выпил.

И тут до него донесли звуки, далекие звуки: стук копыт по земле и скрип огромных колес. То была армия из нескольких сот человек. Люк тут же поднялся, вскочил на коня, а потом вынул из ножен меч. До сих пор он ехал гораздо восточнее земель, захваченных людьми Эдуарда Черного, и по модуляциям тех голосов, что доносились до него, предположил, что это французы. Но все же существовала опасность наткнуться на английский летучий отряд, да к тому же среди воинов Эдуарда было немало предателей-французов.

Поэтому он приблизился к этой армии, начавшей уже разбивать ночной лагерь, осторожно, прячась за деревьями, и оставался в укрытии до тех пор, пока не рассмотрел войско достаточно хорошо. Наконец он увидел штандарт с изображением сокола над тремя розами и, улыбнувшись, помчался вперед, громко приветствуя своих.

Расспрашивая встречных, Люк направился в центр армии, насчитывавшей не менее полутысячи человек – более трехсот из войска де ля Роза, двести из Транкавеля, под собственным флагом с изображением сторожевой башни. Он ехал мимо рыцарей и их оруженосцев, слуг, знаменосцев и их обычных деревянных телег, нагруженных доспехами, военным снаряжением, постелью, едой (включавшей блеющих овец, привязанных к повозкам), поваров и поварят. Ему казалось, что он едет по маленькому городку, по которому разливается запах жареной баранины, немедленно вызвавший у Люка приступ острого голода. Когда он добрался до красно-белого шатра гран-сеньора, солнце уже село.

Перед шатром на ковре из овчинных шкур сидел, освещенный желтым светом выложенного камнями костра, старший де ля Роза. Нижняя часть его тела была укрыта мехом. Он вел серьезный разговор над картой с другим военачальником, своим заместителем, и поэтому не видел, как его сын привязал свою лошадь рядом с другими лошадьми, а затем вышел на свет костра.

На несколько секунд Люк замер. Он семь лет не видел отца, и за это время тот удручающе постарел. Темно-каштановые волосы его теперь казались почти серебряными, хотя брови оставались по-прежнему темными и густыми и придавали ему грозный вид. От вынужденного бездействия он сильно располнел, в том числе и лицом, а печаль и бессонница оставили под его глазами темные круги. Даже движения его стали медленными, как у человека, задавленного горем. Сердце его было разбито еще раз, подумал Люк, и чем-то почти столь же трагичным, как сумасшествие жены, и вдруг с острой болью в сердце понял, что Поль потерял не только жену, но и сына.

От этой мысли и печального вида отца юный рыцарь вскрикнул, и тут же у него в горле встал ком.

Услышав этот вскрик, сеньор поднял испещренное морщинами лицо от карты и всмотрелся в темноту. Губы его раскрылись, глаза расширились, и на лице забрезжило узнавание, надежда, которая не осмеливалась превратиться в уверенность от страха, что она окажется напрасной.

– Люк, – прошептал он, вставая, не обращая внимания на то, что меха упали в костер, а его заместитель полез за ними, пытаясь их спасти.

Раскрыв объятия, двое мужчин пошли навстречу друг другу. Они сошлись у потрескивающего костра и сжали друг друга в объятиях сильно, до потери дыхания, не замечая, что из глаз полились слезы.

И в тот миг, когда Люк обнял своего отца, за спиной Поля из темноты вышел человек. Это был Эдуар. Его лицо наполовину было освещено, наполовину оставалось в тени, но на нем было выражение такого глубокого потрясения, какого его племяннику до сих пор не приходилось видеть.

Поль отпустил своего помощника и всех слуг. Эдуар стоял рядом, сложив руки, и безотрывно глядел в огонь, тогда как Люк, с тарелкой жареной баранины в руках, сидел рядом с отцом и рассказывал, как увидел свою мать во сне, а потом поехал в родной замок и обнаружил ее в здравом рассудке.

– В здравом рассудке! – прошептал Поль. – Люк, не шути со мной. Ты имеешь в виду…

– Я имею в виду то, что сказал, отец. Она здорова. Она снова стала собой. Она беспокоится о вас. – Люк быстро опустил глаза, стараясь побороть то глубокое чувство, которое он испытал, увидев выражение отцовского лица. – Она радовалась нашей встрече.

Он вовремя поднял взгляд, чтобы уловить искру, сверкнувшую в глазах Поля. Она смягчила его черты, и все лицо его словно осветилось изнутри.

Если чего-то Люк и желал так же страстно, как встречи со своей возлюбленной, так это именно этого: знать, что мать здорова и что печаль покинула отцовские глаза.

– Беатрис, – промолвил Поль, глядя в темноту перед ним. Губы его дрогнули от улыбки. – Неужели это возможно? Моя Беатрис вернулась ко мне…

– Поль! – воскликнул Эдуар, быстрым движением опустившись на колени перед своим зятем и схватив его за руки выше локтя, тем самым заставив посмотреть прямо себе в глаза. – Не хочу похитить у вас вашу радость. Но я полагаю, что это – уловка нашего врага, – предупредил он.

От этого упоминания Поль внутренне сжался и пробормотал слова проклятия.

– Уловка… Но с какой целью? Чтобы разбить старику сердце?

– Чтобы причинить вред вашему сыну.

– Дядюшка, позвольте мне объяснить, – быстро возразил Люк. – Я приехал сюда не потому, что взбунтовался против вас. Я сделал для матушки талисман, чтобы освободить ее, – и он подействовал! Если бы вы только увидели ее, вы бы поверили. И она беспокоилась о том, что вред может быть причинен моей возлюбленной. Она – Сибилль – едет сюда, дядюшка. И она будет в опасности, а если я не вмешаюсь, она погибнет. Зачем было врагу предупреждать меня об этом?

Эдуар, еле сдерживая гнев, резко повернулся к нему:

– Чтобы послать на опасный путь тебя!

Люк встал.

– Если он хотел причинить зло мне, то почему он не напал на меня, когда я был один на один с матушкой?

– Но я ведь говорил тебе, что из моего видения следовало, что опасность подстерегает тебя на поле боя. Скажи тогда, что ты приехал сюда только для того, чтобы передать эту новость отцу, и что ты не будешь участвовать в битве.

– Я пойду в бой бок о бок с отцом, дядюшка. И буду рядом с ним, пока и он, и моя возлюбленная не окажутся дома в полной безопасности.

– Эдуар! – И голос, и глаза Поля внезапно потускнели при словах его шурина, словно кто-то погасил в нем внутренний огонь. – Это правда?

Сурово глядя на него, Эдуар кивнул, а потом перевел взгляд на племянника.

Поль повернулся лицом к Люку.

– Тогда ты не должен идти с нами. Внутреннее зрение твоего дяди очень точно, сынок. Насколько я знаю, оно никогда его не подводило. Какая мне радость от такой чудесной новости, что мне до чести воевать бок о бок с тобой, если я буду знать, что тебе угрожает опасность? Возможно, – и тут он утешительным жестом похлопал Люка по плечу, – возможно, это и правда, что твоя матушка снова с нами. Кто может сказать наверняка? Но мы должны также прислушаться и к словам Эдуара.

– Но я должен поступить так, как велит мне мое сердце, – настаивал Люк.

От такого упрямства сына у Поля сердито взметнулись брови. Это был хорошо знакомый жест, заставлявший трепетать маленького Люка. Но теперь сердитое выражение быстро сменилось выражением неуверенности, и он вопросительно посмотрел на Эдуара.

Дядя Люка вздохнул.

– Мы ничего не можем поделать, разве что убить его – да и это оказалось бы для нас довольно затруднительно. Он слишком хорошо усвоил уроки Жакоба. – Он опять глубоко вздохнул и придвинулся ближе к Люку, а потом с искренним смирением, которого Люк никогда в нем прежде не видел, произнес: – Но, может быть, это я бы плохим учителем. Может, это я не смог донести до тебя, Люк, важность сохранить себя в целости и сохранности до того, как ты сможешь побороть свой страх.

– Но это произошло! – улыбнулся Люк. – Больше всего я боялся того, что матушка никогда не вернется к нам… Но теперь она вернулась.

– Ох, Люк! – Эдуар со вздохом опустился на землю, глядя на огонь. – Тебе предстоит встретиться с чем-то гораздо большим, поверь мне. Ты подверг себя опасности.

– Твой дядя – очень мудрый человек. Послушайся его и, ради меня, останься, – взмолился Поль, но сын ответил:

– Ради своей возлюбленной, я должен идти.

На следующий день медленный караван армий де ля Роза и Транкавеля слился с армиями самого короля Иоанна. Огромный и все растущий и растущий зверь, подкармливаемый прибытием рыцарей других благородных домов, продолжал двигаться на север: разведчики донесли, что войска Черного Принца намеревались переправиться через Луару к городу Пуатье, чтобы соединиться с армией герцога Ланкастерского.

Все это время Люк ехал рядом с отцом, добыв себе подходящие доспехи. Однако Эдуар почему-то все время находился со своими рыцарями, не присоединяясь к зятю и племяннику даже во время привала. Это было очень подозрительно и нетипично для него. Люк обижался, но не из-за себя – потому что был уверен в том, что после окончания войны Эдуар собственными глазами увидит Беатрис в здравом рассудке и сам будет огорчен, что обидел своих родственников, – а из-за отца, которого это больно ранило, хотя он об этом не упоминал и притворялся вполне веселым во время долгих бесед, которые вел с сыном во время похода.

На третий день, часов в одиннадцать утра, когда армия остановилась на привал, пришло известие: английский принц переправился через Луару и приближается к Пуатье. Судя по всему, армия Эдуарда Черного была вдвое меньше армии короля Иоанна, и к тому же его воины были измучены долгими месяцами рейдов по городам и весям Франции. Французы наверняка должны были одержать победу.

– Вперед, на Пуатье! – разлетелось над огромным лагерем, да так громко, что земля задрожала под ногами Люка, задрожало все его тело и голос его слился с другими голосами в мощном крике: – На Пуатье!

Потому что сердцем он знал, что именно там встретится наконец со своей возлюбленной.

Два дня после прибытия обеих армий под Пуатье французский и английский главнокомандующие, подбадриваемые посланцами Папы Римского, вели не слишком чистосердечные переговоры о перемирии. Но никто не захотел уступить. Судьба Франции должна была решиться на поле брани.

Третий день оказался воскресным, и ни одна из сторон не захотела нарушить его святость пролитием крови.

На рассвете четвертого дня Люк в полном боевом облачении сидел на подрагивающем от нетерпения коне, закованном в броню и шлем, украшенный пышным алым султаном из перьев. Рядом с ним сидел Поль де ля Роза в плаще цвета первозданного снега.

Справа и слева от них не было никого, а перед ними простирался луг, окутанный густым туманом. В тумане скрывался неприятель. Они находились на острие клина, готового к атаке. За ними стояли четверо знаменосцев, а за теми – восемь рыцарей де ля Роза. Поль сам вызвался возглавить атаку, и у Люка не оставалось иного выбора, кроме как занять место рядом с ним. Они не разговаривали – отчасти из-за напряжения, но отчасти также из-за того, что были в шлемах, мешавших что-либо слышать и не дававших возможности вести обычную беседу.

Вдруг сзади грянули трубы. То был сигнал к началу атаки. Великий старый воин Поль де ля Роза взревел и высоко поднял в правой руке длинный меч, а левой рукой сжал щит и поводья, пуская вскачь сверкающего броней коня.

Двести рыцарей оглушающе взревели в ответ, и сердце Люка яростно забилось, когда загрохотали копыта и воины ринулись вперед, рассекая обволакивающий лицо влажный туман. Какофония воплей постепенно выровнялась в один боевой клич:

– За Бога и за Францию!

Чуть впереди скакал, не опуская меча, Поль де ля Роза. Он кричал:

– За госпожу Беатрис!

– За госпожу Беатрис! – закричал вслед за ним Люк и тоже поднял меч, потому что из тумана навстречу им уже потекли темные фигуры, темный поток, который тут же отсек Люка от отца.

Остальные рыцари атакующего клина мчались слева и справа от него, быстро поглощая меньшую по численности английскую пехоту.

Люк поморщился, опуская блестящий острый клинок на шею и плечи пехотинца-простолюдина в грязной одежде, с грязным лицом. Каким бесчестным ему это казалось! Неприятель явно предполагал, что французы поведут сражение в своей обычной манере, бросив вперед, на растерзание противника, пехоту, а уже затем введя в бой конницу, состоящую из лиц более благородного сословия…

Люк быстро помолился за английского солдата, издавшего предсмертный крик и рухнувшего на землю. А вокруг его товарищи-рыцари уже вовсю ликовали:

– Победа! Наша победа!

Но тут посреди этого восторга началось сущее безумие. Прямо с неба посыпались стрелы, смертельно быстрые черные стрелы! И французские воины, только что с улыбкой кричавшие: «Победа!», падали замертво, не успев произнести последнего слога.

Повсюду лилась кровь, слышались крики и предсмертные хрипы рыцарей и их лошадей, звенели, дрожа, деревянные древки, только что вонзившиеся в тела. Люк видел это, но не мог позволить себе испугаться. И хотя он не видел отца, но был спокоен за него, зная, что тот хорошо защищен магическим кругом, как и сам Люк. Смертоносные стрелы со свистом пролетали мимо его шлема, груди, свободного от брони крупа коня, но не задевали его, а вонзались либо в землю, либо в тело одного из его несчастных соратников.

Люк бился почти целый час, но не мог пройти за линию английских пехотинцев, стремившихся вперед и вперед. Он уже понимал, что вокруг происходит настоящая трагедия, понимал, что виноваты в этом длинные английские луки: так много французских тел – и людей, и животных – лежало на израненной земле, что даже англичане спотыкались о них, пытаясь наступать.

Ту повсюду раздались крики французов:

– Назад! Отступаем! Они перебьют нас всех!

И Люк скорее почувствовал, чем увидел, что за его спиной сотня, тысяча человек побежали, потекли назад к городу. Но он остался, намереваясь продолжать бой до тех пор, пока не поступит приказ короля или отца об отступлении. А король не мог признать поражения, ведь войска Черного Принца более чем вдвое уступали его армии по численности.

Много часов сражался Люк. День перевалил далеко за полдень. Солнце разогнало последние остатки тумана и так накалило доспехи, что вся одежда под ними была пропитана потом. Конь шатался – и от жажды, и оттого, что не мог и шагу ступить, всюду натыкаясь на тела павших людей и животных. Пожалев коня, Люк спешился и отпустил его. Тот затрусил к городу, к зеленому лугу, на котором уже паслись многие кони, оставшиеся без своих седоков.

Он продолжал бой без коня. И хотя пешим ему труднее было удерживать равновесие, англичанам было не легче, потому что в рукопашном бою они уступали французам и все их преимущество зиждилось только на использовании длинных луков.

Внезапно, занеся над его зубчатым шлемом топор, на него ринулся высокий светловолосый пехотинец в грязной одежде. И инстинктивно – ибо поле брани отнюдь не место для размышлений – Люк поднял меч и отразил удар, зажмурившись на миг от полетевших во все стороны искр… И тут позади раздался тихий, мягкий вскрик, слишком тихий и мягкий для этого места, наполненного скрежетом железа, криками атакующих, предсмертными воплями и стонами умирающих. Но Люк все равно услышал его. Это был женский голос, удивительно знакомый, и тогда он повернул голову и посмотрел.

«Если она погибнет, я погибну тоже…»

Никакой сон или видение нельзя было сравнить с тем, что он испытал, увидев ее наяву, во плоти. Она уже не была девочкой с длинными косами. Она была женщиной, укутанной в покрывало монахини. И остававшееся открытым ее лицо показалось ему воплощением красоты, лицом самой богини, тем самым лицом, которое он столько лет так жаждал увидеть.

И в этот счастливый момент самопожертвования – такой короткий, что он не успел произнести ни слова, – он узнал ее. Узнал ее, понял грозящую ему опасность и с радостью ослабил свой золотой круг защиты, чтобы окружить таким кругом ее, чтобы она могла жить.

И за этим последовал удар топора, рассекший тело и не оставивший ничего, кроме животной, дикой боли. Потом он почувствовал внезапный холод, который усилил его страдание, – но все это были чисто физические ощущения. И все же он парил, свободный и блаженный, вглядываясь в сверкающее голубое небо. Над ним кружила стая черных птиц; но, может быть, это зрение уже начинало отказывать ему? Или, что хуже, летел рой английских стрел?

И вдруг между ним и небом возникло ее лицо, безмятежное, улыбающееся, божественно прекрасное… И он с восторгом подумал: «Я увидел ее, теперь могу умирать».

Наступила тьма.

А потом возникла теплота, исходящая из самых глубин его сердца. Это она прикоснулась к нему, проникла внутрь грудной клетки, коснулась костей, потом плоти…

Проснувшись, он понял, что жив и совсем не чувствует боли. Даже руки и плечи не ныли после стольких часов махания мечом. Сознание и зрение его были исключительно ясными: женщина Сибилль не была сновидением.

И действительно, когда он сел и обнаружил, что его шлем и нагрудный доспех сняты с него и лежат неподалеку, рядом с окровавленным топором, он на короткий миг снова увидел ее – маленькую темную фигурку, закутанную в черное покрывало. Их разделял целый поток брошенное в бой английское подкрепление. Ее увозил прочь всадник, и этим всадником был дядя Эдуар. И хотя Люк был рад, что она живой и невредимой покидает поле сечи, он закричал ей вослед:

– Сибилль! Сибилль!

Но крик Люка был заглушён боевыми воплями, скрежетом и лязгом оружия. Битва разгорелась с новой силой, потому что французы тоже бросили в бой подкрепление. Но он не мог так легко расстаться с возлюбленной, впервые увидев ее настолько близко. В отчаянии он оглянулся по сторонам, нет ли где лошади, и вспомнил, что отпустил своего коня. Он перекатился на бок и с большим усилием встал на колени. Взгляд его упал на утыканный стрелами круп мертвого коня. Опершись о него, он медленно, неуклюже поднялся на ноги: доспехи сильно затрудняли его движения.

Конь Эдуара между тем уже затерялся среди движущейся массы металла и конских тел, и Люк потерял всякую надежду догнать их или узнать, куда они направились, обычным человеческим способом. Но до сих пор в таких случаях он всегда зависел от внутреннего зрения Эдуара.

И тут у него в мозгу прозвучал голос его возлюбленной: слабый, но совершенно точно принадлежащий именно ей: «Мы увидимся в Каркассоне…»

И в тот же самый миг, когда он услышал эти слова, зловещее предчувствие овладело им.

Он чуть не потерял сознание, ему показалось, что он умирает. Эдуар был прав. Магии Люка не хватило для того, чтобы защитить его самого, а это означало, что ее могло не хватить и для того, чтобы защитить отца…

Люк побежал – так быстро, как только мог, шатаясь под грузом оставшихся на нем доспехов, неверно ступая по земле, усыпанной слоями трупов, мимо сталкивающихся в рукопашной воинов. Его вели не внутреннее зрение и дар ясновидения, а инстинкт солдата и сердце сына. Этого было достаточно, чтобы всего несколько мгновений спустя направить его стопы к болотистому участку, отделявшему английские укрепления от поля битвы. А за болотом, за старинными виноградниками, за зарослями и склоном холма, виднелись наспех врытые в землю деревянные частоколы, за которыми и находились английские лучники.

И неподалеку от них, наполовину утопая в болотной жиже, лежал на боку Поль де ля Роза, сеньор Тулузы, со щитом, поднятым для защиты, и мечом, занесенным для удара, возможно, сброшенный со своего могучего вороного жеребца, а может, и решивший продолжать бой пешим. Рядом с его телом больше мертвых тел не было, ибо он один проник на английскую территорию так далеко и это принесло ему гибель.

Он подошел так близко к английским лучникам, что из его нагрудного доспеха торчал целый ворох стрел. Они так глубоко пронзили и металл, и тело, что их острия торчали сзади из его порванного плаща.

С криком опустился Люк на колени и снял с отца шлем. Волосы у старшего де ля Роза были влажными, лицо все еще блестело от пота, и в его открытых глазах не было ни страха, ни ненависти, одна лишь решимость.

За госпожу Беатрис…

Невероятным усилием, ободрав и занозив ладони, одну за другой выдернул Люк стрелы из отцовского тела и смог наконец снять с его груди тяжелые латы. А под ними, от ключицы до пупка, грудь его отца представляла собой сплошное кровавое месиво.

Рыдая, он сделал глубокий вдох и постарался вызвать в себе то самое яркое тепло, которое охватило его много лет назад, когда, ребенком, он залез на отцовскую кровать и положил свои ручонки на раздутое гноем бедро Поля де ля Роза.

Он сунул руки глубоко в густую, клейкую кровь и склонил голову, ожидая тепла, покоя, волнующей вибрации. Но ничего не появилось. Однажды ему удалось исцелить отца, и за эти годы его талант лишь окреп, но почему же теперь Бог, богиня, божественная сила кетер предали его?

В ярости подняв лицо к небу, Люк закричал. Но его ярость была направлена не на англичан и не на себя самого, не сумевшего защитить своего отца, а на жестокость судьбы, которая решила, что двое возлюбленных – Беатрис и Поль, – которые были в разлуке так много лет, уже никогда не смогут соединиться в этом мире.

С трудом разжав пальцы, он вынул огромный меч из отцовского кулака и, гневно размахивая им, не защищенный ни щитом, ни шлемом, ни нагрудным доспехом, с яростным воплем кинулся в гущу боя.

Как много крови он пролил, как долго он сражался, он сказать бы не смог, ибо горе отбирает у человека настоящее и оставляет только прошлое. Но еще до заката большинство воинов последнего батальона, состоящего из лучших рыцарей, были убиты или захвачены в плен, и измученный король Иоанн швырнул перчатку противнику.

И тогда Люк, удивительным образом не пострадавший, но преисполненный скорби, опустил меч Поля де ля Роза, вернулся к телу своего отца и лег на землю рядом с ним.

Он провел ночь у тела отца и притворился мертвым, когда мимо проходили англичане в поисках тех, кто остался в живых. К рассвету на поле не осталось никого, кроме мертвецов и стервятников. Англичане забрали себе золоченые кареты де ля Роза и его лучших лошадей, но Люку повезло: он нашел довольно крепкую кобылу и какую-то весьма шаткую колымагу, на которую с большим трудом и напряжением ослабших мышц поднял тело отца. Лишь отчаяние и горе помогли ему сделать это.

И как он ни желал как можно скорее оставить поле битвы и последовать за Сибилль, он не знал, куда именно она поехала, а горе заслоняло для него все, кроме чувства любви и долга перед родителями. Как мог он отказать Полю де ля Роза в праве быть похороненным на своей родовой земле?

Поездка домой была смесью жесточайшей, почти невыносимой боли, возникавшей всякий раз, когда он думал о том, какая задача ждет его впереди, периодов абсолютного эмоционального отупения, холодной физической тяжести, затруднявшей для него самое простое движение.

Но самым трудным оказался момент, когда, прибыв домой и передав тело Поля слугам, Люк переступил порог материнской комнаты и она обернулась к нему.

Ее большие сине-зеленые глаза были затуманены пеленой слез, которые непрерывно текли по ее бледным, блестящим щекам, и не успел Люк произнести ни слова, как она улыбнулась ему дрожащими губами и хрипловатым голосом произнесла:

– Я знаю, что он умер как герой и с моим именем на губах. И я знаю также, что ты защищал Поля до самой его кончины. Поэтому пусть твое сердце будет свободно от всякого стыда, сынок, ибо ты действовал храбро и верно. Теперь забота о теле твоего отца – это мой долг и моя привилегия. Останься со мной, Люк. Облегчим же скорбь друг друга.

– Матушка, – пробормотал он и, плача, крепко ее обнял, склонившись к ней так низко, что его влажная щека коснулась ее щеки. – Матушка, я приехал сюда, что вернуть вам хотя бы тело отца. Но я не могу остаться здесь. Я должен…

– Найти ее. – С удивительной, хотя и нежной силой она обняла его, потом положила ладонь на его щеку. – Понимаю. Но знаешь ли ты, где она теперь?

– В Каркассоне, – быстро ответил он, вспомнив безмолвное послание Сибилль.

– Каркассон! – прошептала Беатрис, словно эта новость стала для нее откровением. – Но она не вернулась туда. Она сбилась с пути. Сейчас она заблудилась и находится в опасности. Ей очень нужна твоя помощь…

Но не успел он хоть что-нибудь сказать в ответ, как комната матери куда-то пропала, словно растворилась. Теперь он не мог видеть ничего, кроме себя и ее, и находились они в густом дремучем лесу, среди старых деревьев, тяжелые ветви которых почти полностью заслоняли солнце. Здесь было прохладно и темно, стоял запах хвои, а лиственные деревья были окрашены в краски ранней осени. Время от времени в отдалении слышалось пронзительное карканье ворона.

Он тотчас вспомнил сказки, которые Нана рассказывала ему в детстве, – сказки о заколдованных лесах, где среди деревьев живут волшебники, где под грибами прячутся феи, где столетиями бродят, не старея, заблудившиеся дети… Таким же таинственным показалось ему и это место.

А сквозь заросли кустарников и сплетение ветвей, по пестрому ковру сухих листьев и сосновых иголок, усиливая каждым своим шагом разливающийся по лесу хвойный аромат, пробиралась несчастная одинокая фигурка в плаще, со скрытым под черным капюшоном лицом. На вид она была невысокая и худая, а ее движения были женственными, изящными, сильными.

– Сибилль, – прошептал он, обращаясь и к ней, и к себе самому. – Матушка, где она?

Он попытался высвободиться из объятий Беатрис и обнаружил, что его держат очень крепко. И впервые тонкая, как паутинка, ниточка страха обвилась вокруг его сердца.

Со всей силой он попытался оттолкнуть ее. Лицо его покраснело, лоб покрылся испариной, мышцы рук задрожали и в конце концов отказали ему. А мать по-прежнему держала его, словно пригвоздив на месте, так что он едва мог двигаться.

– Заблудилась! – повторила Беатрис зловещим голосом. Потом ее голос стал искажаться, становиться все более низким, мужским. – Она заблудилась, так же как и твоя мать. И заблудилась она в мире безумия.

– Нет, – хрипло прошептал Люк, но едва он это произнес, как паника овладела им.

Да, это оказалось правдой. Он боялся – в глубине души всегда, всю свою жизнь тайно боялся того, что, когда он наконец соединится со своей возлюбленной, она из-за него сойдет с ума… так же, как его обожаемая мать.

И в ту же секунду он понял, насколько мудр был дядя Эдуар, считавший, что если он научится эмоционально отстраняться от Беатрис, то достигнет уравновешенности, необходимой для того, чтобы отстраниться и от своего тайного страха за судьбу Сибилль.

«Любовь – это не привязанность, – сказал однажды Эдуар. – Настоящая любовь – это сострадание, которое никогда не приводит к скорби. Но привязанность, проистекающая из нашей жажды безопасности, – это ловушка».

И вот теперь он, Люк, попался в такую ловушку, мечется в волнах ужаса, а враг уже забросил сеть.

– О да, мой милый, – прошептала Беатрис низким голосом, пародирующим женский. – Таково проклятие, которое ты приносишь женщинам, которые тебя любят. Может, ты хочешь посмотреть на нее, увидеть, какой она стала, увидеть, что ты с ней сделал?

Закутанная в плащ фигура повернулась к ним и совсем другим, глубоким голосом – голосом, который Люк определенно знал, но, к своему ужасу, не мог определить, кому он принадлежит, принялась дразнить его:

– Ты не узнаешь меня, Люк? А ведь я знаю и тебя, и твою матушку, и твоего дядюшку, и ту женщину, что так хорошо навевает тебе разные сны… Я – твой истинный возлюбленный, ибо я один желаю увидеть, как ты выполнишь свое самое прекрасное, самое святое предназначение.

– Отпусти Сибилль и мою мать! – потребовал Люк. – Отпусти их! Только трус может прятаться и лгать! Если тебе нужен я, хорошо. Тогда покажи себя, и решим дело один на один.

Едва он произнес эти слова, как понял, перед какой страшной опасностью оказался. И в то же время он знал, что ради двух женщин, которых он любит, он ни за что не осмелится убежать от нее.

«Если я не могу спасти себя, то по крайней мере могу спасти их».

Он пошел бы на смерть, если бы это означало спасение Сибилль.

– Да, да, спаси ее, Люк, – призвал его враг устами Беатрис, – и я покажу тебе лицо куда большего зла, лицо, на которое даже твоя прекрасная Сибилль не может смотреть.

И одетая в плащ фигура решительно откинула капюшон, открыв широкое лицо человека в красной кардинальской шапочке. Но пока Люк смотрел на него во все глаза, лицо кардинала начало изменяться, колыхаться и поблескивать, как поверхность пруда, в который бросили камень, пока не превратилось совсем в другое лицо.

Превращение еще не завершилось, когда Люк в ужасе закричал. И в тот же миг и сознание, и воля покинули его, а руки матери начали сжимать ему горло…

XIX

Была глубокая ночь, когда Мишель пришел в себя. Он не мог бы честно сказать, что проснулся, потому что он не спал, а вполне осознавал, что смотрит на то, что было жизнью Люка де ля Роза. За последние два дня его вера в Бога ничуть не ослабла, как ничуть не ослабла и его честность. И по правде говоря, он чувствовал себя скорее как человек, способный к ясновидению, чем как человек, околдованный ведьмой.

Поэтому, когда видение кончилось, он ощутил отчаянное желание увидеть Сибилль. Тем не менее он обратился с молитвой к Деве Марии:

– Пресвятая Марие, если истории Люка и Сибилль – это святотатство, помоги мне! Но если нет, дай мне знак чтобы я пошел к ней.

И снова на него снизошел великий покой, а голову окутало покалывающее тепло, словно Святая Мать положила на нее свои руки, благословляя его.

Несмотря на тьму, он долил масла в почти угасшую лампаду и взял ее с собой.

Преисполненный чувств, он выбежал из монастыря на прохладные городские улицы и направился в тюрьму.

Ему не пришлось даже особо уговаривать тюремного сторожа. Они сошлись на том, что если утром Мишель не заплатит сторожу золотой ливр за свое пребывание в арестантской, тот сообщит о его дурном поступке тюремщику.

Войдя в камеру аббатисы, Мишель обнаружил, что она не спит. Напротив, она сидела так, словно ожидала его прихода. Едва увидев ее, такую слабую, избитую, усталую, он тут же почувствовал такой прилив любви и обожания, что желание пасть перед ней на колени и припасть губами к ее руке захлестнуло его. Ради нее он был готов на все: на отлучение, костер, проклятие.

Но Мишель не хотел пугать ее выражением своих чувств. Поэтому он сел и сказал:

– Вы исцелили его на поле брани. Знали ли вы об этом? Вы исцелили его в Пуатье. Он вернулся домой к матери, но враг использовал его мать, чтобы убить его. Поэтому я знаю теперь из того, что вы рассказали мне, и из того, что я увидел во сне, как именно он умер. И все же я не понимаю, почему мне так важно было знать, каким именно был его печальный конец. Почему вы послали мне эти сны?

– Ты еще не знаешь всего, – отвечала она. – Но ты должен знать об этом столько же, сколько знаю я.

– Не представляю себе, что еще я могу узнать. Но я знаю, что должен помочь вам, – возразил Мишель. – Вы знаете, почему я здесь, матушка. У нас не осталось времени. Только эта ночь. Я знаю, кто враг. Это – Риго. Он не остановится ни перед чем, чтобы увидеть вас мертвой. Я заплатил охраннику, чтобы вывести вас. Вы можете идти? Вот, возьмите мой плащ, накиньте капюшон…

Она отмахнулась от протянутого плаща и сказала печально:

– Я не должна.

– Нет, вы должны, – настаивал Мишель. – Ведь мы говорим о вашей жизни, о продолжении расы!

Она печально покачала головой.

– Мое предназначение – в том, чтобы остаться здесь и рассказать конец моей истории до того, как я отправлюсь на костер.

– Матушка, нет! – Чуть не плача, он пал перед ней на колени. – Пожалуйста, позвольте мне помочь вам…

Она положила распухшую руку на его голову и слабо улыбнулась.

– Ты можешь помочь мне. Выслушай конец моей истории, ибо мне суждено рассказать ее, а тебе – ее выслушать до того, как решится наша судьба. И в этом моя главная надежда на спасение: в том, что хотя бы один из расы услышит полную правду и запомнит ее. Ты сделаешь это для меня?

– Ну, если ничего другого я сделать не могу… – сказал он.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

СИБИЛЛЬ

АВИНЬОН, ОКТЯБРЬ 1357 ГОДА

XX

Это Эдуар чудесным образом нашел лошадь и втащил меня на нее. Ноги у меня были разбиты, раздроблены, все в крови. Но это я знаю только из его рассказов, ибо боль была так велика и я так сильно выпала из божественного присутствия и уподобилась простой смертной, что не могла ничего, кроме как выкрикивать имя Люка. Прижатая щекой к пропитанной потом попоне, я пыталась соскочить с лошади, вернуться к моему возлюбленному. Но Эдуар крепко держал меня.

Скрежет металла. Снова и снова, снова и снова, и так близко от моих ушей, что у меня тоже скрипели зубы. И это продолжалось несколько часов, так мне казалось. И все это время, находясь в лихорадочном полузабытьи, я пыталась ясно увидеть Люка или по крайней мере почувствовать его присутствие, узнать, что попытка воскресить его оказалась удачной.

Ничего. Ничего. Я не знала, жив он или умер.

Наконец я потеряла сознание от боли (разве не удивительно, что я не обладаю способностью исцелять себя самое?). В себя я пришла в какой-то гостинице, далеко от Пуатье, и у моей постели сидели Эдуар и Жеральдина.

Я улыбнулась Жеральдине, потому что была рада снова увидеть ее. Но ее обычно такое ласковое лицо было нахмурено, а в глазах были такой гнев, такая скорбь, такое глубокое разочарование во мне, что улыбка тут же сошла с моих губ и я вскрикнула.

Потому что как только я направила свое внутреннее зрение на своего возлюбленного и попыталась увидеть его и почувствовать, как он и что с ним, то не почувствовала ничего.

Почти ничего. Потому что потом я ясно увидела его как яркое мерцающее пламя. Но тогда я почувствовала только запах дыма от погасшего фитиля.

«Это тень его духа», – подумала я и горько заплакала.

– Да, плачьте, – сказала Жеральдина, и в ее голосе не было жалости. – Плачьте, потому что дух Люка в сетях врага и только вы можете освободить его. Плачьте и поклянитесь богиней, что впредь вы никогда напрямую не вступите в борьбу с врагом до тех пор, пока не преодолеете свой самый большой страх. Лишь тогда вы сможете освободить своего возлюбленного от вечного страдания.

Я подумала о том пожирателе охваченных страхом душ, подумала обо всех тех, кто сгорел в пламени костров и своим страхом позволил ему увеличить свое могущество. И я остановила слезы и поклялась.

Я никогда не позволю врагу завладеть духом моего возлюбленного или его магией.

После этого я вернулась в монастырь, где много месяцев за мной ухаживали Жеральдина и Мария-Мадлен. И горе, и горечь поражения, и вина за то, что я слушала не богиню, а свое сердце, порой переполняли меня. Мои глупость и самоуверенность стоили моему возлюбленному свободы, но я старалась не заниматься самобичеванием. Мне нужно было сосредоточиться на одном: найти его дух и освободить его из оков врага.

Все это время под руководством Жеральдины я старательно работала над восстановлением своего внутреннего зрения. Но сколько я не пыталась, ясно увидеть Люка не могла. Мне удавалось лишь уловить ощущение его призрачного присутствия, похожего на отсвет уже погасшего огня. И врага я тоже не видела.

Несколько месяцев я не могла ходить без посторонней помощи. Но я много путешествовала, словно исследуя весь мир внутренним зрением: «Люк де ля Роза… Куда ты ушел? Друзья тамплиеры! Видел ли кто из вас Люка де ля Роза, в этой жизни или следующей?»

Никто не видел. Даже Эдуар, скрывшийся в нашем монастыре под видом монаха, нисколько не чувствовал своего племянника, к которому был так глубоко привязан.

– Он умер, – плакал он. – Может, я должен был остаться с ним? Может…

Но потом разум возвращался к нему, и он вспоминал, что если бы он не спас меня, то и я наверняка бы погибла.

Шло время. Много волшебных способов перепробовала я в подвале монастыря, в магическом круге, среди своих сестер и Эдуара. Все напрасно. Мне уже казалось, что душа моего возлюбленного полностью уничтожена.

Но наряду с этим, оказываясь в круге, я также пыталась оказаться лицом к лицу с врагом, с той самой страшной из всех пустот, которую я видела во время своего первого круга с Нони и во время моего посвящения с Жакобом. И каждый раз, когда его образ начинал формироваться, я кричала от ужаса и не могла больше ясно видеть.

И я знала, что эта пустота по-прежнему ждет меня за пределами безопасного круга.

За такую трусость мне не было прощения.

А потом… когда прошло уже больше года поисков, надежд, прозябания с ощущением поражения, однажды после после работы в огороде при монастыре я присела погреться на солнышке. Воздух в тот день был удивительно свежим, и в нем уже начинала чувствоваться осенняя прохлада, но на солнце было тепло, и я закрыла глаза и подняла лицо к небу.

После физического напряжения, – а к тому времени я поправилась уже достаточно для того, чтобы ходить и работать почти как обычно, – да еще и под припекающим солнышком, на меня снизошел глубокий покой. Тот покой, которого я не знала долгие месяцы отчаянных поисков Люка.

И вот там-то, на огороде, пахнущем прохладной, жирной землей, украшенной вьющимися побегами гороха и зелеными веерами лука-порея, мне было дано узнать, что душа моего возлюбленного мечется между добром и злом. И теперь наступило время кризиса, наступило время, когда он больше всего нуждается в помощи, ибо в противном случае сама его сущность будет по-настоящему поглощена врагом.

Но мое внутреннее зрение дрожало. Я была бессильна найти его и помочь ему.

И тогда с полным смирением, помня о своей прошлой ошибке, я обратила свою молитву к богине:

– Я сдаюсь. И отказываюсь от горя, страха, надежды. Я отдаю свое сердце и сознание тебе. Я отказываюсь даже от поисков своего возлюбленного – до того момента, пока ты не пожелаешь открыть его для меня. И я отказываюсь от своего ужаса перед грядущим врагом. Какая бы судьба ни ждала меня, я полностью отдаю себя в твои руки.

И я склонила голову в знак подчинения, при этом отвернувшись от солнца. Но солнечное тепло осталось на моих щеках. Более того, тепло распространилось по всему телу, словно богиня обняла меня, приняла в свои объятия, и я преисполнилась такого глубокого сострадания, что в моем сердце не осталось места ни для какого иного чувства.

И в таком вот состоянии блаженства, полной самоотдачи и приятия своей судьбы я вернулась к моменту своего посвящения, к тому моменту, когда Жакоб стоял рядом со мной и мы смотрели на темный крутящийся шар, наполненный лицами тех представителей расы, кто отверг свое наследие. Там находился и тот ужас, который ждал меня, как я тогда почувствовала, за пределами моего первого круга с Нони: пустота из пустот, отрицание из отрицаний, квинтэссенция безнадежности.

И я снова услышала глубокий, красивый голос Жакоба: «Они боятся того, кто они такие. И трагедия, моя госпожа, заключается в том, что большинство из них стремятся творить добро. Но даже столь мощная сила, как любовь, может привести только к злу, если она сопряжена со страхом».

Ах, только теперь понимала я, что значат эти слова! Ибо моя беспокойная любовь принесла Люку столько горя!

И он был со мной, Жакоб, там, в огороде, так же как был со мной тогда, давным-давно, в ночь моего посвящения, моей инициации. И я чувствовала его любовь и поддержку, когда мы вдвоем вглядывались в эту зловещую вращающуюся сферу…

Которая внезапно опустела.

Я испугалась, что сейчас меня охватит ужас, как это было всегда, когда я раньше пыталась оказаться лицом к лицу с врагом. Но на этот раз мое сердце было укреплено состраданием богини, на этот раз я опиралась на ее силу, на силу Жакоба и на свою собственную силу одновременно и не отрывая глаз смотрела в пустоту, где начал проявляться какой-то образ.

И это было не что иное, как образ мужчины, чье лицо было затенено капюшоном просторного одеяния. И я увидела, как он поднял руки и широкие рукава упали вниз, обнажив мускулы, а затем медленно откинул капюшон.

Тьма покрывала его черты, но, когда он откинул капюшон, медленно, словно поднимая занавес, открылись сначала квадратный подбородок, потом крепко сжатые губы, широкие скулы, светлые глаза. Красивым мужчиной был этот грядущий враг, и в его лице не было ничего зловещего. Только глаза выдавали огромную внутреннюю силу. Скоро, очень скоро он должен был стать самым могущественным из всех представителей расы, включая меня. Скоро должен был он заменить моего старого врага и покончить с такими, как я. Ибо он принадлежал к расе и скоро должен был стать обладателем силы, способной внушить настоящий ужас. И после смерти старого врага молодой должен был вобрать в себя всю энергию, всю силу похищенных им душ и добавить ее к своим природным возможностям.

И таким образом он должен был стать самым страшным из всех врагов, которых знала раса за всю историю своего существования.

Это и была опасность, которую я видела много лет назад, юной девушкой, ибо этот враг должен будет зажечь столько костров, чтобы в них сгорели все мы. И мое предназначение заключалось в том, чтобы остановить его любой ценой. Мое предназначение в том, чтобы противостоять ему напрямую. Пока он еще не представляет угрозы. Но это пока, пока. Ибо скоро…

Увидев его, я не пустила в свое сердце ни страх, ни чувство вины, ни тревогу. Лишь сострадание, покой и обновленное чувство предназначения.

И вдруг с моего внутреннего зрения точно спала пелена, и впервые за целый год я ясно увидела его, того, кого так отчаянно искала: молодого человека, стоящего на краю пропасти. Его душа уже подчинена новым врагом и скоро, скоро будет совсем уничтожена – если только я не приду на помощь.

И тогда я почувствовала невыразимый ужас и в то же время облегчение, возбуждение, сияющую любовь.

– Он жив! – прошептала я, но услышала меня только богиня.

Он жив, жив, и он в Авиньоне – господин нашей расы, мой возлюбленный, мой Люк де ля Роза…

Он был жив и находился в Авиньоне, в том самом городе, где пребывали тогда оба врага – и старый, и новый и где ожидала нас общая судьба. Они держали его как пленника, они захватили его, лишив его магической силы, подчинив себе его мозг.

И если я отправилась в Пуатье из чувства страха за своего возлюбленного, то в Авиньон я отправилась по настоянию богини.

Означало ли это, что мое сердце переживало меньше, меньше мучилось при мысли о моем возлюбленном, которого так скоро должен был погубить враг? О нет! Но я была обязана действовать только из сострадания, а не из эгоистичной и полной страхов любви.

Наш нынешний враг достиг вершины могущества, потому что захватил господина расы. Но поскольку я смогла взглянуть в лицо своему последнему страху, наши силы сравнялись. Временами я могла даже видеть врага довольно четко, а временами нет. Но я знала, что сама должна быть очень осторожной, для того чтобы все время оставаться под защитой богини. В противном случае уже он оказался бы способен увидеть меня.

Всю ночь и весь день я гнала своего коня, наделяя его сверхъестественными силой и зрением. Своим тамплиерам я не сказала ничего. Но те из монахинь, что были чувствительны к шепоту богини и к велению судьбы, последовали за мной на случай, если они смогут быть нам полезны.

О том, что меня ждет впереди, я не ведала ничего. Как я уже сказала, силы мои и моего врага в это время сравнялись, а потому исход схватки был непредсказуем. И столь же непредсказуемым был выбор моего возлюбленного. И мне, и Люку угрожала огромная опасность, но я предала наши судьбы в руки богине, а сама летела как на крыльях к самому святому городу Франции.

Что мне сказать о самом этом городе? В двух словах: это и рай, и ад одновременно. Никогда не доводилось мне ехать по более узким и грязным улицам, никогда не доводилось видеть так много уличных девок, нищих, воров и шарлатанов, собранных в одном месте. (Говорят, в Авиньоне так много реликвариев, хранящих локон святой Магдалины, что этих волос хватило бы, чтобы опоясать весь мир, и так много пальцев, якобы принадлежавших святому Иоанну Богослову, что он, очевидно, должен был быть чудовищем, обладавшим от Бога не меньше чем пятью парами рук.)

И в то же время нигде я не видела такой красоты, такого великолепия, такого богатства. Говорят, что в Авиньоне больше горностаев, чем во всем остальном мире, вместе взятом, и теперь я могу поручиться, что эти слухи верны. Едва прибыв туда, я позволила богине увлечь себя на большую площадь, расположенную перед папским дворцом, и увидела вокруг себя целый парад роскоши: дворяне в парче и атласе желтого канареечного, переливчатого изумрудного и пурпурного цветов, папские жандармы в форме такого же синего цвета, как воды широкой Роны, кардиналы в широкополых карминных шляпах и горностаевых мантиях.

А прямо передо мной возвышался папский дворец, величественная какофония в камне, построенная на утесе, круто врезающемся в воды Роны. Высокий, как кафедральный собор, он был чрезвычайно широк, размерами ничуть не меньше королевского дворца, и в нем легко могло разместиться несколько сотен человек. По периметру его были возведены десятки башен и башенок. Массивные стены возвышались над просторной городской площадью.

Когда я приблизилась к папскому дворцу, мой конь вдруг задрожал, словно почувствовав, что здесь живет зло. А я увидела трибуну.

Трибуну для инквизиторов, а перед ней – насыпь со столбами для костров. И тут же я вспомнила место казни, которое видела в далеком детстве в своей родной Тулузе, когда я была пятилетней девочкой с косичками и сидела в телеге с Нони, отцом и матерью и с нашими соседями, Жоржем и Терезой. Но та городская площадь была гораздо чище, народу на ней было меньше и меньше было пышности.

В Авиньоне и трибуну, и насыпь окружали плотные ряды вооруженных железными мечами жандармов в одинаковых шляпах и туниках. Трибуна здесь была постоянной – не наскоро сколоченным из досок помостом, а деревянным строением, тщательно покрашенным и позолоченным и украшенным всякими завитками и горгульями, а также изображениями святых. Полосатый красно-желтый тент защищал тех, кто сидел там на скамьях, покрытых темно-красной парчой, от грозы, о приближении которой можно было судить по сгустившимся тучам.

Это была та сторона жизни Авиньона, которую охотно выставляли на обозрение публики: его упадочническая красота.

И в то же время на площади омерзительно воняло сточной канавой – более отвратительного запаха мне не встречалось, и создавалось впечатление, будто под сверкающим слоем мехов и красок город гниет, как разодетый в пышные одежды труп, быстро разлагающийся в жару.

А на золоченой трибуне, удобно устроившись на сиденьях, находились три человека. Два ворона, как сказала бы моя Нони, – то есть два доминиканца в черных рясах с откинутыми капюшонами, из-под которых виднелись белые полоски, и один павлин – кардинал в сутане из поразительно яркого красного шелка, отороченной по подолу, вороту и манжетам белоснежным горностаевым мехом. Учитывая мрачность предстоящей церемонии, он надел не широкополую шляпу, а простую шапочку.

Два ворона и один павлин. И павлин был врагом, а красивый молодой ворон – грядущим врагом.

И я, как маленькая Сибилль, стоявшая когда-то на цыпочках на краю телеги, смотрела наконец на своего возлюбленного.

А к месту казни уже вели приговоренного. Он был один, и вел его единственный стражник. Приговоренный был молодым человеком, и после нескольких месяцев тюремного заключения и голода он походил скорее не на человека, а на скелет. Кандалы и цепи на ногах мешали ему идти, кандалы и цепи на запястьях вынуждали идти, сгибаясь. Но хотя тело его было болезненно слабым и каждый шаг давался ему с непомерным трудом, дух его был силен и горд.

Был ли он когда-то красивым? Сказать это было невозможно. Переносица у него была перебита, и кожа в этом месте блестела и имела фиолетовый оттенок. Ноздри и верхняя губа были покрыты коркой запекшейся крови.

Его вид вызвал во мне невыразимую жалость. Но я находилась в присутствии богини, а поэтому продолжала сохранять сострадание и к инквизитору, и к его жертве. И я ждала, ждала, когда она направит меня. На этот раз я не собиралась подвергать своего возлюбленного опасности.

Приговоренного привели к ожидавшему его столбу и привязали. Вязанки хвороста вокруг него поднимались выше колен, до уровня бедер.

А потом павлин-кардинал громко задал ему не совсем обычный вопрос:

– Ты хочешь сказать что-то в качестве последнего слова?

– Да! – крикнул в ответ приговоренный. – Ваше почитание Бога – это не что иное, как поклонение дьяволу! Демону, управляющему миром с помощью страха! Ослепляющему вас и не дающему вам увидеть истинного Бога…

– Жандармы! – воскликнул грядущий враг, и в ответ стражник, что привел приговоренного, резко ударил несчастного рукояткой меча.

Удар пришелся по краю виска, и рукояткой глаз был наполовину выбит из глазницы. Приговоренный взвыл от дикой боли. Так как его руки были связаны, он не мог подхватить глаз, и тот повис на щеке на зеленовато-голубоватых ниточках. Толпа, состоявшая из утонченных аристократов, богатых торговцев и священников, одобрительно взревела.

Я почувствовала такой прилив скорби и гнева, что мой покой оказался под угрозой. Но я крепко прильнула к сострадающей и радостной богине и ясно увидела свой путь. Я спешилась, шепотом отдала коню магический приказ и побежала через толпу, быстрее и свободнее, чем это было возможно, чем мог бы бежать человек сквозь стену тел и карет. И не остановилась даже перед стеной жандармов, окружавших место казни, а легко прошла сквозь нее, хотя в ней не было никакого просвета. Они не замечали меня до тех пор, пока я не оказалась рядом с приговоренным, склонилась к нему и, взяв в руку его смятый и окровавленный глаз, который оказался теплым как пудинг, вставила его назад в глазницу, разделив с его душой необыкновенно радостное слияние с божественным.

С улыбкой я отняла руку, и он засмеялся. В его сердце не осталось ни страха, ни гнева, одна лишь радость.

– Я был спасен ангелом! – счастливым голосом произнес он, и его милые, измученные черты осветились радостью, когда мы смотрели друг на друга в это бесконечное мгновение. – Истинным ангелом, ниспосланным истинным Богом!

Многоголосая, шумная толпа разом затихла. Тот жандарм, что стоял рядом и, собственно, нанес удар, смотрел на происходящее, оцепенев от изумления. Наконец люди начали креститься и шептать молитвы. Раздались крики:

– Это чудо! Он невиновен!

– Она – ангел!

Другие молчали, лица их были искажены недоверием, даже страхом. Они смотрели на людей на трибуне, словно ожидали от них указания.

Самый главный и старший из них, павлин, мой алый враг, встал и посмотрел на меня и приговоренного к казни, скрежеща зубами от ярости.

– Слушайте все! – зычно обратился он к толпе. – Он – еретик самого гнусного сорта! Вы собственными ушами слышали, как он назвал нашего любимого Господа дьяволом. А эта женщина, что исцелила его, всего-навсего его сообщница, ведьма! И она явилась сюда, чтобы обмануть вас и уверить вас в том, что он невиновен!

– Но, ваше преосвященство… – начал было один из доминиканцев, сидевших на трибуне.

– Молчать! – рявкнул враг, а потом отдал приказ: – Жандармы! Схватите ее и приведите ко мне! А вы, остальные, немедленно приступайте к казни!

Вперед вышел палач с факелом и поднес пламя к углям у ног приговоренного. Стража потащила меня прочь. В тот момент богиня не дала мне силы убежать. И хотя сердце мое яростно протестовало, я знала, что на то ее воля, и вынуждена была подчиниться. Но сначала я пыталась вырваться и крикнула своему возлюбленному:

– Люк! Люк де ля Роза! Клянусь, я найду способ освободить тебя!

Потом меня оттащили к дальнему краю трибуны, куда уже спустился мой враг, кардинал, чтобы встретить меня. Он оказался крепко сбитым, ширококостным мужчиной с квадратной головой на квадратном теле. Он был таким высоким, что мне пришлось запрокидывать голову, чтобы взглянуть ему в лицо. Седеющие волосы под красной шапочкой были густыми и волнистыми, на одном из крыльев короткого носа сидела круглая светлая родинка, а под глазами были тяжелые мешки, так опускавшие вниз нижние веки, что покрасневшие глазные белки казались немного выпученными. От него веяло мрачностью. Казалось, что в его присутствии невозможны ни радость, ни воздух, ни свет. Когда-то давно при виде его меня охватил бы страх. Но теперь я почувствовала только сострадание и жалость. Его сила была порождением ненависти к самому себе, ненависти столь огромной, что она вмещала в себя весь остальной мир. Порождением ненависти к себе и совокупным несчастьем запуганных душ.

Именно это совокупное несчастье свело с ума мать Люка, Беатрис де ля Роза, когда яд его был направлен прямо на нее.

Был ли он удивлен моим внезапным появлением? Этого я сказать не могу. Но на его лице было выражение злорадного торжества, злобной гордости. Он словно говорил мне: «Ну, ты увидела, как я унизил, во что превратил твоего возлюбленного? Ты потеряла его навсегда, и сама теперь тоже в моих руках… Так кто из нас теперь оказался могущественнее?»

Он ждал, что я заплачу от ужаса, увидев, что он сделал с Люком, что меня переполнит страх перед тем, что он сделает со мной. Но в моих глазах не было ни слезинки.

Вместо этого я укрепилась в ощущении присутствия богини и улыбнулась ему. Я даже смогла полюбить его. И он увидел это в моих глазах и пришел в ярость.

– Наконец мы встретились наяву, ваше преосвященство! – сказала я ему.

– Вы заплатите за это, матушка, – грозно ответил он. И когда при произнесении этих слов его рот открылся, я, временно лишенная своей силы, стояла перед ним и улыбалась, в то же время представляя себе, как он поглощает моего возлюбленного, по кусочкам, всю его сущность.

– Сейчас вы совершили акт колдовства на глазах у сотен свидетелей. – Он повернулся ко мне спиной, велев двум жандармом вести меня следом за ним.

Я пошла за ним, помня о двух воронах, оставшихся на трибуне, и о человеке, который стоял на коленях у столба посреди бушующего пламени.

Сердце мое разрывалось. Оставалось так мало времени до того момента, когда душа Люка была бы навсегда потеряна, и я не могла перенести разлуку с ним после того, как наконец увидела.

Но богиня сказала:

– Чтобы спасти его, сейчас ты должна оставить его.

Это был единственный путь. И что ждет впереди, мне было знать не дано. Я должна была шаг за шагом пройти этот мучительный путь испытания, не подчиняясь ни страданию, ни боли, только радости.

И я даже не представляла себе, насколько тяжелым окажется мое предназначение.

Его преосвященство кардинал через боковой вход ввел нас в папский дворец.

Говорят, что этот дворец – самое величественное и красивое здание в мире, и это правда. Я шла по длинным коридорам, проходила комнату за комнатой и куда бы ни кинула взгляд: на пол, на стены, на потолок – всюду были одни шедевры: и мозаика под ногами, и живопись, и золотые украшения над головой. Предыдущего Папу, Клемента, и при жизни, и особенно после смерти, очень ругали за расточительство. Наверняка он заплатил целое состояние одному только художнику Джиованетти за годы его кропотливой работы над фресками в этом дворце. Сцена за сценой раскрывались на стенах библейские истории, святые и ангелы взирали на меня с потолков, а блестящие мозаичные полотна изображали скачущих верхом рыцарей, преследующих каких-то фантастических животных среди сказочных цветов.

И все это было размещено в таких огромных залах, что, хотя мы проходили мимо многих людей – офицеров папской курии, священников, дворян, кардиналов и их помощников, а также многочисленной прислуги, – ни разу никому из нас не пришлось никого задеть.

Я шла среди роскоши и красоты, но видела за ней лишь уродство, лишь зло. И не ощущала ничего, кроме страдания измученных душ.

Мои конвоиры молча провели меня в комнату, которая, очевидно, представляла собой личные покои, потому что дверь была закрыта. Павлин коротко стукнул в дверь, а потом с бесконечно самоуверенным видом открыл ее.

Он быстро вошел внутрь. Жандармы и я последовали за ним с не меньшей поспешностью, и дверь тут же закрылась. Эта комната была гораздо меньше тех залов, что я видела до сих пор, но ничуть не менее величественной. Стены были расписаны изображениями обнаженных купальщиц и лучников, преследующих оленя.

На огромном позолоченном троне, на бархатных подушках восседал папа Иннокентий VI. Мне приходилось прежде видеть его портреты, но они нисколько не напоминали его. Это сама богиня подсказала мне, кто передо мной.

Я не могла понять, зачем враг привел меня сюда вместо того, чтобы препроводить прямо в темницу. Наверняка он – и богиня – сделали это намеренно.

Иннокентий VI правил уже пять лет, и, хотя ему было уже семьдесят пять, борода у него почти не поседела. Вместо величественной папской тиары на нем была плотная красно-коричневая бархатная шапочка, закрывавшая уши, однако сутана из сверкающей алой парчи была расшита таким количеством золота, что, казалось, малейшее движение давалось Папе с трудом.

Когда-то давно он наверняка был могучим мужчиной, косая сажень в плечах, но теперь ссутулился и похудел. Кожа у него имела нездоровый желтый оттенок, губы были очень бледными, но зубов во рту было еще довольно много. Нос спускался от бровей резкой прямой линией, и кончик его, напоминавший букву V, был похож на острие стрелы, направленной вниз.

– Ваше святейшество, – сказал мой враг, приблизившись к нему, преклонив колена и поцеловав перстень Иннокентия, даже не прикоснувшись к нему губами.

– Доменико, – с раздражением сказал старик. – Вы разве не видите, что я занят… – И, не закончив предложения, он снял с подлокотника худую, жилистую, целованную многими руку и, повернув ее ладонью вверх и слегка согнув три пальца, указал на молодого писца, который читал ему какой-то свиток.

– Приношу свои извинения, ваше святейшество, – сказал враг. – Но я арестовал опасную преступницу, решить дело которой необходимо как можно быстрее…

– Ого! – воскликнул Иннокентий. – Так вы привели эту опасность прямо ко мне, в мои личные покои? Как мудро! – Затуманенным от возраста взором он взглянул на меня и усмехнулся тому, что такая маленькая женщина может представлять собой такую великую угрозу. – Кто это?

– Аббатиса францисканского монастыря в Каркассоне мать Мария-Франсуаза, – пояснил мой враг.

Сопровождавшие меня жандармы никак не отреагировали на это сообщение, словно для такого высокопоставленного лица знать монахиню из дальнего монастыря было самым обычным делом.

– Ах! – Папа посмотрел на меня более пристально. Ум его оставался острым, несмотря на столь почтенный возраст. Когда-то в миру его звали Этьеном Обером, и в правоведении он достиг профессорского звания. – Так это та аббатиса из Каркассона, что исцелила прокаженного, не так ли? Многие люди считают ее святой, Доменико. По мнению тулузской епархии, эти чудеса имеют божественное происхождение. У вас есть причина думать иначе?

– Разумеется, – ответил враг. – Она опять исцелила, но на этот раз исцелила преступника, осужденного на казнь, еретика, принадлежащего к одной из сект, распространившихся из ереси гностиков. Она бы помешала свершиться самой казни, не арестуй мы ее.

– Но даже Христос исцелял грешников, – мягко начал Иннокентий, а потом рот его внезапно закрылся – так, что зубы клацнули, а голова неестественно дернулась в сторону кардинала, словно он был марионеткой, управляемой не слишком умелым кукольником.

И снова жандармы не обратили на это никакого внимания, как будто ничего необычного не произошло.

Тогда кардинал, не сводя с меня сияющих торжеством глаз и злорадно кривя губы, сказал святому отцу:

– Сейчас вы продиктуете этому писцу распоряжение, позволяющее обойтись без привлечения обычного числа свидетелей, необходимого для произведения ареста. Распоряжение, которое также позволит без обычных формальностей приговорить ее к смертной казни. Преступницу зовут мать Мария-Франсуаза.

И бедный Иннокентий сделал все так, как ему велели: начал диктовать необходимое распоряжение, а писец начал записывать. А жандармы вели себя как ни в чем не бывало, как и все остальные в этой комнате, словно не происходило ничего магического.

Мой враг, по-прежнему не сводя с меня глаз, оскалил зубы, и я наконец поняла, почему он допустил меня до столь опасного контакта с собой.

Жестокая самоуверенность! Он гордился тем, что может управлять и Иннокентием, и его слугами. Ему был необходим страх, который я обязательно должна была испытать, увидев, как он ими управляет. Он просто хотел увидеть, как я страдаю, увидеть, что я знаю, что именно он является источником этого страдания.

Возможно, он чувствовал, что своим временным подчинением я обязана его силе, а не своему послушанию воле богини. Возможно, он так злорадствовал и торжествовал, потому что чувствовал, что победил, что мне очень трудно существовать без моего возлюбленного. Что я без него – богиня без своего супруга, госпожа без своего господина, как и он, мой враг, который по своему собственному выбору оказался господином, разлученным со своей госпожой, госпожой Анной Магдаленой. Ибо он, Доменико Кретьен, родился в Италии от матери-итальянки и отца-француза.

Но он не понимал, какую жертву принесла Нони ради меня! Он понимал только страх, а не любовь и поэтому ничего не знал о моей высшей инициации.

И вот когда, весь преисполненный самодовольного торжества, он наконец отвернулся, чтобы посмотреть, как Папа выполняет его повеление, я неожиданно почувствовала себя свободной, всецело связанной с богиней, способной двигаться и выполнять ее волю.

И снова сердце мое заныло оттого, что она не направила меня непосредственно к моему возлюбленному. Но я подчинилась, полностью ей доверяя. И пока Иннокентий диктовал, я выпала из видимого мира и незаметно ускользнула от жандармов, от своего врага, из папских покоев.

Ведомая богиней и совершенно невидимая, я быстро побежала в другой конец дворца, где в роскошных покоях жили со своими помощниками и слугами члены курии. Сначала я передвигалась из комнаты в комнату, потом прошла по тусклому коридору и оказалась в великолепных личных покоях с просторной внутренней комнатой, согретой огнем, горящим в большом, арочной формы камине. На мозаичном полу, покрытом коврами из горностаевого меха, стояли позолоченные кресла с парчовыми, сверкающими золотом подушками. Стены украшали великолепные гобелены с библейскими сценами, включая поразительное изображение рая перед грехопадением. На темного дерева столе с инкрустацией в виде шестиконечной звезды, выполненной из светлого дуба, стояла пара больших золотых канделябров. В них горело десять свечей. Судя по их высоте, зажжены они были недавно: хозяин комнаты скоро должен был вернуться.

Я взяла один из канделябров, подошла к гобелену с райской сценой и приподняла его край, за которым оказалась фреска с изображением печальных Адама и Евы, прикрытых лишь фиговыми листками. Светлые волосы Евы, ниспадая волнами, закрывали ей грудь. Я с силой нажала на изображение архангела, с мечом в руке воспрещающего изгнанным из рая вернуться туда. Раздался скрежет камня о камень, и стена открылась вовнутрь, в темноту.

Я вошла в потайную дверь.

Внутренним зрением я уже бывала здесь и знала, что ждет меня внутри. И все же, оказавшись там, я ахнула.

Зимы в Каркассоне, как и в моей родной Тулузе, редко бывают суровыми. Но временами мистраль, зимний ветер, веет таким холодом, что перехватывает дыхание. Точно такое же ощущение пронзило меня, когда я вошла в маленькую комнату без окон, спрятанную между толстых дворцовых стен. Я почувствовала такой сильный холод, что с трудом могла дышать. И холод этот не был физическим. Это был холод, который сжигал, это был совокупный шепот тысяч людей, погибших в страхе и боли, и среди них голос моей Нони, зовущей:

– Доменико…

Здесь, в убежище моего врага, пахло дымом, и астральным, и физическим.

Я высоко подняла канделябр, и свет от него осветил всю эту комнату, имевшую круглую форму. У стен в четырех местах, означавших соответственно восток, юг, запад и север, стояли подсвечники размером в человеческий рост и шириной в половину толщины человека, и каждый подсвечник имел определенный вид: орла, льва, человека и быка. В восточной части комнаты находился алтарь из блестящего оникса.

Мрачную картину увидела я на алтаре: обгоревшие останки птицы, окруженной пеплом и почерневшими щепками, оставшимися от сгоревшей деревянной клетки. На холодном мраморном полу лежали три белых пера, два из них были забрызганы яркой кровью. Я быстро закрыла глаза, представив себе, как голубь бьется крыльями о прутья клетки, в которую его заточили.

«Это ты был коварным ветром в день рождения ребенка…»

На шее голубя и вокруг его почерневших крыльев – цепь с золотым амулетом. Что на нем написано, прочесть уже невозможно, потому что металл расплавился и протек в разрезанную грудь птицы, залив его неподвижное маленькое сердце.

Я знаю, кого представлял этот голубь. Враг знал, что я ясно видела Люка перед тем, как приехать сюда. Он ждал меня, он приготовил для меня западню. Сначала я удивилась и спросила богиню: «Зачем ты привела меня сюда? Чтобы оставить меня одну? Чтобы предать меня огню?»

Но тут же попросила прощения за такие мысли. И вместо этого сосредоточила все свое внимание на поисках определенного талисмана.

Начав с востока и двигаясь по часовой стрелке, я зажгла свечи на каждом из высоких подсвечников, последовательно поднося к ним пламя своего канделябра. Когда полумрак рассеялся, обнаружилось, что я стою в магическом круге, выложенном мозаикой на полу. На изогнутых стенах и куполообразном потолке я увидела мерцающие изображения резвящихся древних богов.

Покончив с этим делом, я поставила канделябр и снова закрыла глаза, на этот раз не от боли, а в знак полной покорности богине, ибо мне отчаянно нужны были ее защита и помощь в этом вместилище зла.

«Помоги мне, – безмолвно взмолилась я. – Помоги мне найти то, что здесь спрятано».

И глазами богини я ясно увидела, что под обгоревшими останками несчастного голубя лежит кусочек серебра с начертанным на нем магическим знаком. Он обернут в черный шелк и перевязан веревочкой.

Это и был талисман, который я так хотела найти. Ибо это он управлял сердцем и разумом Папы Иннокентия. Я подошла к алтарю и, находясь по-прежнему в состоянии глубокого покоя, без всякого волнения отодвинула останки птицы. Я развернула талисман и с помощью магии богини отменила заклятие и освободила Папу из-под власти врага.

Остальным же душам, находившимся там, я шепотом пообещала:

Когда-нибудь я вернусь и освобожу вас всех.

Потом я сосредоточилась на богине и, открыв себя, свое внутреннее зрение, спросила: «А где находится талисман Люка?»

Ответ последовал быстро: «Он находится не здесь».

Его там не было.

Я чуть было не испугалась, но взяла себя в руки и снова взмолилась: «Что мне надо здесь сделать, чтобы мой возлюбленный был спасен?»

Нет ответа.

Снова: «Что мне надо здесь сделать, чтобы мой возлюбленный был спасен?»

Тишина.

Это означало, что тогда я ничего не могла сделать для спасения своего возлюбленного. Ничего. И когда при мысли об этом я издала стон, я потеряла свой божественный центр и сразу поняла, что враг почувствовал меня, что теперь он знает, куда я делась, и что он уже кинулся в погоню.

Все, что я могла теперь сделать, так это сбежать.

Поэтому, по-прежнему невидимая, я побежала. Побежала по огромному дворцу, и моя душа пылала огнем. Мне казалось, что я – та самая голубка, до крови разбивающая крылья о решетку великолепной золотой клетки, в которой находилась. Мне казалось, что святые смотрят на меня с картин как сквозь стену огня. И я подумала: а сколько из них прошли через такие же мучения?

Святые и самопожертвование, смерть и сожжение. Я чувствовала, что задыхаюсь от дыма, но молча обратилась к своим тамплиерам, к своим рыцарям, которые, я знала, последовали за мной в этот священный, небесный и оскверненный дыханием ада город.

– Сюда! Сюда! К месту казни! Враг преследует меня, и я не знаю, что сталось с нашим господином…

Я выбежала из дворца и увидела, что небо разверзлось. И хотя до вечера было еще далеко, было темно, как ночью. Дождь хлынул одной сплошной стеной, которая при порывах ветра осиным роем кусала мое лицо.

Я не стала растрачивать свою силу на то, чтобы защититься от дождя. Мне было не до этого. Ибо трибуна для инквизиторов была пуста, их сиденья убраны, полосатый тент свернут и привязан к каменной стене дворца, где яростный ветер продолжал рвать его в клочки.

Площадь была пуста.

А на насыпи высился обгоревший, обугленный столб, к которому был привязан казненный. Все дрова сгорели. Кости и останки были убраны. Я опустилась у столба на колени и заплакала, положа руку на пепел, а дождь и ветер продолжали смывать его и уносить прочь.

Мой возлюбленный ушел. И снова я спросила богиню: «Для чего? Для чего ты привела меня сюда? Для того чтобы показать мне, что я потерпела поражение? Теперь он принадлежит врагу больше, чем когда-либо».

Глухой стук копыт по грязи. Это прибыли мои рыцари. И они привели коня для меня. Я отерла щеки грязной рукой, на одно мгновение запачкав лицо слезами, смертью и пеплом, которые тут же были смыты дождем.

Но я не сразу смогла встать. Я не могла оставить то место, где я в последний раз видела своего возлюбленного. Я безумно желала последовать за инквизиторами и найти то, что осталось от него.

О, если бы я не была человеком и не имела сердца!

Эдуар, дядя Люка, спешился, помог мне встать и подвел к лошади.

Мы поехали домой, в Каркассон. Я знала, что это было величайшей глупостью, ведь Каркассон был первым местом, где мой враг стал бы искать меня. Но таков был мой путь, указанный мне богиней. И он был словно освещен факелом. Докуда хватало его света, мне было позволено видеть свой путь, но ни шагу дальше.

Мы ехали несколько часов, сквозь ночь и проливной ливень, который все не кончался, по грубым, скользким камням, по холмам, по долинам и лугам, пока я не почувствовала запах растоптанной лаванды и розмарина. Мы почти добрались до дома.

Но тут наконец изнеможение и постоянная молитва успокоили меня настолько, что я смогла ясно увидеть свой путь немного дальше вперед. В побеге для меня не было победы, ибо в таком случае будущее сулило мне лишь новые и новые схватки с моим врагом и ни одна из них не помогла бы освободить моего возлюбленного из его ужасной темницы.

«Сдайся, – прошептала богиня. – Это единственный шанс для расы. Сдайся».

Оставалась лишь тончайшая ниточка надежды на успех, ниточка такая слабая, что малейшее натяжение порвало бы ее. Но поскольку это была единственная надежда, я подчинилась. И, не слушая возражений своих рыцарей, отослала их прочь.

А затем сдалась на милость богини.

Сдалась своему врагу.

Я сдаюсь.

Вот и вся моя история.

Мне больше нечего рассказать.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ЛЮК

XXI

– Если ваша история правдива, то, значит, грядущий враг – это я, – сказал Мишель с тихой печалью. – И это я виноват в страданиях и смерти Люка.

Ибо это он был в тот день на трибуне для инквизиторов в Авиньоне и сидел между кардиналом Кретьеном и отцом Шарлем. Он был тем, кого Сибилль назвала «младшим вороном», грядущим врагом. Это он в гневе дал приказ жандарму наказать приговоренного за еретические высказывания, а потом пришел в ужас, увидев, к чему это привело. Это было первое сожжение, при котором он присутствовал, то самое, после которого он еле добрел до своей кельи, где его стошнило. А потом Кретьен гладил его по голове и успокаивал.

Он видел Сибилль – то есть мать Марию-Франсуазу, – не зная, кто она такая. Как и вся толпа, он был изумлен, когда она неожиданно появилась около приговоренного, и еще более поражен, когда она восстановила выбитый глаз.

Сердцем он сразу понял, что стал свидетелем настоящего божественного чуда. Он сразу понял, что она – святая, потому что и сам был наполнен тем, что она называла «присутствием»: сладким, свободным, безусловным присутствием божественного. Когда же он узнал, что она – аббатиса из Каркассона, знаменитая исцелением прокаженных, то окончательно убедился в том, что она вызвала в нем подлинно мистическое переживание и что кардинал Кретьен и отец Шарль были не правы, назвав ее действия колдовством.

Поэтому он и был так сильно встревожен, когда Кретьен задержал ее и тут же увел прочь.

А смотреть потом, тревожась за нее, на казнь человека, которого она только что исцелила, казалось Мишелю чудовищным. Бог высказался. Бог дал понять, что желает помиловать этого человека. Но два человека, которых Мишель любил больше всего на свете, сделали так, что исцеление оказалось напрасным, и тот человек умер в жестоких мучениях.

И узнать теперь, что казненным был Люк…

Он опустил лицо, сжав пальцами лоб и виски, и зарыдал.

– Ты – грядущий враг, – мягко, даже ласково подтвердила Сибилль. – Но ты не убивал Люка де ля Роза.

Злясь на себя, на свою моральную слабость, он оторвал пальцы от лица, не разжимая их:

– Может быть, не напрямую. Эта честь принадлежит Кретьену и Шарлю. Но я был их соратником, обязанным выступить, если что-то будет сделано не так. Но я не остановил их…

– Отец Шарль – не что иное, как обманутая, заблудшая, но невинная душа, – перебила его Сибилль. – Но ты все еще не понимаешь! – Приоткрыв рот, она смотрела на него взглядом, полным печали, сожаления, любви и надежды. – Люк де ля Роза не умер.

– Не умер? – Он сел прямо, словно оглушенный. – Но я видел, как он умер. Пламя хорошо раздули, чтобы казнь прошла быстрее, пока не началась буря.

– Человек, которого я исцелила перед казнью, не был Люком де ля Роза. – Она замолчала и долго, внимательно смотрела на него, а потом осторожно, медленно сказала: – На самом деле Люк де ля Роза жив. И сидит сейчас передо мной.

Долго, долго длилось мгновение, в течение которого Мишель никак не мог сообразить, что же она сказала. И тогда, помолчав, она добавила:

– Именно поэтому я и сдалась врагу. Потому что ясно увидела, что его самоуверенность заставит его послать в качестве писца не кого-нибудь, а тебя, чтобы доставить мне самые большие страдания. Но это дало мне возможность рассказать тебе твою историю и попытаться освободить тебя. Ибо если ты, господин расы, повернешь врага против своего собственного народа, мы погибли.

Внезапно перед глазами Мишеля появился образ Сибилль, которая крикнула ему с насыпи, на которой проводилась казнь:

– Люк де ля Роза! Клянусь, я найду способ освободить тебя!

Он говорил себе, что она обращалась к приговоренному. Но разве она не стояла в этот момент лицом к трибуне – лицом к Мишелю?

И в этот момент – ну почему он не вспомнил об этом раньше? – собственное сердце ответило ему таким очевидным узнаванием и любовью, что он не мог этого отрицать. Узнавание и любовь нахлынули на него свободным, неуправляемым потоком, и он поверил.

Сны Люка казались ему такими реальными, потому что были его собственными воспоминаниями, которые Сибилль вернула ему. Слезы щипали ему глаза: она дала схватить себя, она прошла через адские пытки и теперь готова была принять смерть ради того, чтобы, если получится, спасти его.

На это мозг немедленно ответил смятением, пронзившим его почти физической болью, ощущением того, что в череп вонзились когти какой-то хищной птицы. И он схватился за голову и прошептал:

– Невозможно. Невозможно. Кретьен и Шарль вырастили меня с пеленок. Я прожил совсем иную жизнь, чем Люк…

– Это ложные воспоминания, магическим образом внедренные в твое сознание после того, как Кретьен захватил контроль над тобой. – Тронутая его страданием, она с трудом наклонилась вперед и накрыла его руки своими распухшими ладонями, словно пытаясь унять его боль. – Ты ведь помнишь, как кардинал ласково держал твою голову, когда после казни ты был болен?

Мишель кивнул. Он был слишком ошеломлен, чтобы говорить.

– Но скажи мне, любовь моя, разве это возможно? В это время Кретьен обыскивал папский дворец, пытаясь обнаружить меня. Сразу после этого он сел на коня и отправился в погоню за мной. Когда, интересно, успел Кретьен проявить свою доброту? До обыска во дворце? Или еще раньше, когда он стоял рядом со мной перед Папой? Или перед тем, как он поскакал за мной в Каркассон?

И тут же он вспомнил, как хотел отец Шарль оградить его от этого расследования, как он говорил: «Она околдовала тебя».

И тут же голос Сибилль возразил: «Да, брат мой, ты околдован. Но только не мной».

Мишель тихо застонал. У него не было ответа на ее логику. Больше всего на свете ему хотелось встать, вывести ее из камеры и, если понадобится, вступить в бой с охраной, чтобы помочь ей бежать… но в его сознании все еще существовал барьер, возможно, религиозный барьер, порожденный монашеским воспитанием, который и удерживал его на месте, мешал ему сделать то, что велело ему чувство.

– Он отобрал у тебя и воспоминания, и… твою силу, – ласково продолжала Сибилль, слегка сжимая его руки. При ее прикосновении его снова словно ударило молнией. – Твоя мать не убивала тебя, хотя врагу и удалось завладеть твоим сознанием. Но даже несмотря на это, ты сразу узнал меня, когда увидел меня в Авиньоне, и ты знал, что исцеление – это священный акт. Вот почему ты не разгневался, когда я обвинила твоего так называемого отца в том, что он и есть враг. Ибо на самом деле никакой он тебе не отец. И правда заключается в том, что под его властью ты находишься в Авиньоне всего около года. Если бы ты рос в папском дворце с детства, как сын могущественного Кретьена, то теперь ты уже был бы по меньшей мере епископом. А ты всего лишь писец, и это всего лишь второе расследование, в котором ты участвуешь. Как такое возможно?

– Не знаю, – прошептал Мишель, дрожа от усилия, которое вызывала в нем необходимость что-то сказать. – Но если вы сказали мне правду, то почему моя память все еще не вернулась ко мне?

– Кретьен все еще удерживает ее. – Сибилль замолчала, и выражение покоя на ее лице сменилось печалью, а потом страстью и простым желанием всякой женщины. Наконец она произнесла дрожащим от волнения голосом: – Люк… Любимый… Я так долго тебя искала, так долго ждала возможности рассказать тебе все… Если бы только ты доверился мне хоть ненадолго…

Она попыталась обнять его, хотя ей было очень больно двигаться. И конечно, он не жаждал ничего иного, кроме как ответить на ее объятие. Но снова невидимая сила удержала его, заставила отшатнуться от нее.

«Она околдовала тебя, сынок. Это все ложь, дьявольское соблазнение».

Возражая прозвучавшему в его сознании голосу Кретьена, он с отчаянием подумал: «Нет, позвольте мне пойти к ней. Я ждал ее, знал ее всю свою жизнь. Сотни своих жизней…»

Но он не мог встать, не мог протянуть к ней руки.

Сибилль отняла руки и опустила лицо, чтобы он не увидел, что она плачет.

С внезапной решимостью потрясенный Мишель сказал:

– Я бы сделал все, что угодно, лишь бы спасти вас от костра.

Все еще не показывая лица, она покачала головой. Потом, немного успокоившись, сказала:

– Ты бы сделал все… Но ты не можешь, потому что все еще находишься под контролем Кретьена. Если ты хочешь помочь мне, то сначала надо восстановить твои воспоминания и магические способности.

– Но как?

Она взглянула на него. Ее глаза и щеки блестели от слез.

– Так же как я должна была справиться со своим страхом, ты должен справиться со своим.

– Но мой единственный страх заключается в том, что слушание по вашему делу не будет справедливым.

Она покачала головой.

– Это страх Мишеля. А я говорю с тобой, Люк. Ты должен отдать всего себя богине и отказаться подчиняться своему самому большому страху. Враг питается ужасом. Ужас увеличивает его силу, а нас делает уязвимыми. Вот почему мне пришлось справиться со своим страхом – страхом встречи со своим возлюбленным, ставшим врагом. – Тут она погладила его по щеке, утешая его. – Это случилось перед тем, как я поехала в Авиньон, чтобы там разыскать тебя. Именно так и захватил тебя Кретьен. Он воспользовался твоим страхом. – Она замолчала и откинулась на каменную стену. – Подумай обо всем, что было открыто тебе как Люку. Справься со своим настоящим страхом, и освобождение придет к тебе.

Итак, Мишель оставил ее, терзаемый мыслями о том, что у него в запасе всего несколько часов, оставшихся для того, чтобы принять решение: либо помочь ей бежать и отправиться вместе с ней, либо передать ее признание кардиналу. И сознание, и тело его одинаково изнывали от боли, и мысли проносились в его голове с такой скоростью, словно он находился в лихорадочном бреду.

«Я люблю ее… Что бы ни случилось, я должен помочь ей бежать. Я не могу позволить, чтобы она умерла. Она святая, настоящая святая».

«Она ведьма и должна быть осуждена за колдовство. Ты – пешка в руках дьявола, Мишель, раз позволил, чтобы женщина так манипулировала тобой. Почему, как ты думаешь, ты горишь от вожделения в ее присутствии? Это чары, обыкновенные чары, а ты просто идиот…»

«Боже, помоги мне. Боже, помоги мне. Я был околдован, но не знаю, кем».

Быстро шагая по ночным улицам к себе в монастырь, он увидел в конце одной из улиц на окраине города епископский дворец. И как раз в тот момент, когда он посмотрел на него, ворота дворца распахнулись и в них въехала большая позолоченная карета, украшенная крестом кардинала Кретьена.

Он шел, не зная, куда и зачем идет, но в конце концов оказался у постели своего наставника.

Едва живой, отец Шарль лежал без движения на покрытой слишком большим количеством одеял и подушек кровати и еле слышно дышал, причем так слабо и прерывисто, что казалось, следующего вздоха может и не быть. Но его дыхание было единственным звуком в комнате, если не считать потрескивания огня. На стуле рядом с кроватью спал брат Андре. Но он не производил ни звука, уподобившись камню.

Не говоря ни слова, Мишель потряс старого монаха за плечо. Андре проснулся, медленно подняв тяжелые веки, прикрывавшие старые, водянистые глаза. Махнув рукой, Мишель дал ему разрешение удалиться, что брат Андре и сделал, стараясь производить как можно меньше шума, словно действительно существовала опасность, что он может потревожить больного. Но уже на пороге комнаты старый монах остановился, обернулся и тихо заметил:

– Я ухаживал за многими, кто был болен чумой. Но никогда никто из них не сопротивлялся смерти так долго, друг мой. Продолжайте молиться за него. Бог наверняка слышит ваши молитвы.

Когда Андре вышел, Мишель встал над своим любимым учителем и положил руку на грудь священника, на горячую, нагретую его жаром простыню. Легкие Шарля были заполнены жидкостью. За потрескавшимися приоткрытыми губами виднелись желтоватые зубы. Щеки ввалились и посерели, а веки приобрели темно-пурпурный оттенок позднего заката.

Жалость и печаль захлестнули молодого монаха. Он опустился на колени у кровати, положил и другую руку на грудь отца Шарля и заплакал.

И тут же перед глазами Мишеля возник образ – образ маленького Люка, крадущегося по ночному замку в спальню больного отца.

Отцовское бедро – все в намокших горчичных повязках и раздутое вдвое. Запах гниющего мяса. Печаль, которую внезапно сменило ощущение правильности того, что он делает, ощущение тепла, покалывания под кожей, внутри тела, ощущение счастья, равного которому он никогда не испытывал…

И осознание направления, цели. Маленькие ладошки на отцовской ноге, гудящее пчелами тепло и любовь, которая потекла от него в отца, постоянно обновляющаяся…

– Богиня! – прошептал Мишель, прижав влажное от слез лицо к простыне, покрывавшей матрас, на котором лежал отец Шарль. – Диана, Артемида, Геката, какими бы именами ни называли тебя, услышь же меня! Тебе я отдаюсь. Отдаюсь, отдаюсь во власть твою. Только восстанови мои способности, данные мне с рождения. Протеки сквозь меня, как ты сделала в ту ночь, когда я исцелил своего отца много лет назад. Исцели этого несчастного человека, отца Шарля! Он хороший человек, и хотя и убил многих людей расы, когда он осознает свою ошибку, он раскается. Только помоги мне, богиня!

Так он молился и молился до тех пор, пока его сердце каким-то образом не успокоилось. И когда он достиг необходимого состояния покоя, он встал с колен, по-прежнему не отнимая рук от груди Шарля.

Ощущение вибрирующего тепла, или блаженства, начало нисходить на него. Мишель мимолетно улыбнулся, представив себе, как священник, раскрыв от удивления и радости свои темные глаза, скажет:

– Мишель, Мишель, дорогой племянник! Ты спас меня…

И тут молодой монах увидел, что глаза Шарля медленно открылись и он разжал губы. Щеки его немного порозовели.

– Святой отец! – произнес Мишель дрожащим от возбуждения голосом.

– Мишель, – просипел священник, слепо глядя на потолок, на что-то, находящееся еще дальше за ним. Таким слабым был голос отца Шарля, что молодой монах должен был наклониться так низко, что губы старика коснулись его уха: – Она отпустила тебя?

– Да, святой отец. Но вы теперь исцелены благодаря Богу, благодаря ей. Вы выздоровеете. Понимаете?

– Да. – Уста священника произнесли это слово почти беззвучно. Потом неожиданно властно какая-то внешняя сила исторгла из него такие слова: – Теперь я ухожу в пасть ада. – И из его легких вырвался мощный поток воздуха.

Мышцы лица Шарля расслабились, зрение потеряло фокус, лицо лишилось всякого выражения. Неожиданно на его полотняную рубаху изо рта хлынула струя черной зловонной жидкости.

– Святой отец! – снова позвал Мишель, но на этот раз в его голосе послышалась нотка страха.

Сибилль предупреждала его, что он не должен поддаваться страху, но ничего не говорила о скорби. Наконец он отнял задрожавшие руки от груди священника и, припав к ней ухом, стал напряженно вслушиваться.

Долгое время оставался он в таком положении. Но грудная клетка отца Шарля больше ни разу не поднялась и не опустилась, и сердце его тоже перестало биться.

И, охваченный неизбывным горем, Мишель поднял лицо к потолку и завыл.

– Я убил его! – простонал Мишель, падая на колени у ног Кретьена и хватая кардинала за подол так, как безутешный ребенок цепляется за подол матери.

Как сумасшедший бежал он весь путь из монастыря во дворец Риго и орал у ворот, пока кто-то не вышел и не впустил его. В передней одной из великолепно украшенных комнат Мишель извивался на полу у ног изумленного кардинала.

– Дорогой отец, вы должны помочь мне! Я согрешил! Я позволил ей околдовать себя! Она заманила меня и соблазнила с помощью магии!

Кретьен – босой, с непокрытой головой, одетый в обшитую по краям лентами полотняную ночную рубашку, едва прикрытую красным шелковым халатом, протянул руки и поднял возбужденного молодого монаха на ноги.

– Мишель, сын мой, что бы ни случилось, мы все исправим. Только надо сесть и успокоиться.

И он провел молодого монаха в комнату, такую большую, что в ней свободно могли бы разместиться тридцать монахов, и наполненную всевозможными предметами роскоши. На столике у кровати горели в золотых канделябрах свечи из пчелиного воска, совершенно очевидно позволявшие хозяину комнаты предаваться немыслимой роскоши – чтению в постели. Ночной горшок был снабжен расписной крышкой, фарфоровый таз и серебряный кувшин были наполнены водой, мягкие меха защищали босые ноги от прохлады мраморного пола, тяжелый парчовый балдахин над кроватью привлекал к себе взор и мешал лунному свету проникать с крытого балкона. На потолке красовалась фреска, изображавшая Еву, чьи светлые волосы на лобке были в основном прикрыты распушенным хвостом павлина, а округлые белые груди – не совсем прикрыты золотистыми волосами, Еву, соблазнительно протягивающую красное яблоко робкому Адаму.

Кретьен усадил Мишеля в мягкое кресло и налил бокал вина.

– Выпей, – настойчиво сказал кардинал, протянув Мишелю бокал, и сел в кресло напротив, у маленького резного столика. – А потом говори.

Мишель послушался его и выпил вино залпом. Когда дыхание восстановилось, он сказал:

– Ваше преосвященство, умоляю о прощении. Я позволил злой колдунье Марии-Франсуазе очаровать себя. Она почти убедила меня в том, что я – ее возлюбленный, ее супруг, и это вы навели на меня магическое заклятие, чтобы я поверил в то, что я – ваш сын, Мишель. Она убедила меня в том, что я должен устроить ей побег, и еще в том, что когда-то я и сам обладал магическими способностями. – Он попытался совладать с подступившими к горлу рыданиями. – Господи, помоги мне! Я попытался использовать магию, чтобы исцелить отца Шарля, но вместо этого вызвал его смерть.

– Бедный Шарль! – мрачно произнес Кретьен. Казалось, он нисколько не удивлен и не расстроен случившимся. – Но нам следует радоваться за него, сын мой, а не предаваться скорби. Он теперь с Богом. И всю свою жизнь он служил великой цели.

– Но это моя вина, – сказал Мишель и закрыл ладонью глаза, чтобы скрыть стыд и слезы. – Вы должны выслушать мое признание, ваше преосвященство. Я должен исповедаться перед вами. Прямо сейчас. – Он наклонился вперед и поставил кубок на столик. Потом встал на колени и осенил себя крестом. – Благословите, святой отец, ибо я согрешил. Я полюбил аббатису и был так соблазнен ее рассказом о магии и о поклонении какой-то богине, что почти поверил в это и потерял свою веру. Но что еще хуже, этой ночью я послужил проводником ее собственной магии. Я возложил руки на отца Шарля, потому что поверил в то, что смогу исцелить его. Но вместо этого она использовала меня, чтобы убить его.

Как всегда в тех случаях, когда речь шла о чем-то исключительно важном, Кретьен слушал его, сплетя пальцы рук и приложив кончики указательных пальцев к губам, слушал напряженно, внимательно. Между его седых бровей пролегла глубокая складка. Как только Мишель закончил говорить и склонил голову, кардинал произнес задумчиво:

– Это не ты убил отца Шарля.

Мишель поднял было голову, чтобы возразить, сказать: «Я знаю, что это она стоит за той смертью. Но ведь это я возложил на него руки, я сделал его смерть возможной…»

Но не успел он озвучить свою мысль, как кардинал Кретьен произнес обычным решительным тоном:

– Его убил я.

Мишель не мог найти слов. Конечно же, слова кардинала были шуткой – жестокой шуткой, если учесть, что бедный Шарль только что скончался.

Но прошло несколько секунд, а Кретьен оставался столь же серьезным. Более того, складка между бровей стала еще более глубокой. Но Мишель продолжал убеждать себя: «Нет, он имеет в виду, что чувствует себя в ответе за смерть отца Шарля, потому что его не было здесь и он не смог ее предотвратить. Возможно, он чувствует, что должен был приехать в Каркассон с самого начала, чтобы наблюдать за тем, как идет расследование».

Но тут молодой монах вдруг вспомнил, как отец Шарль, только что заболев, говорил в бреду: «Моя заносчивость! Я весь день водил тебя за собой, как дрессированную лошадку, показывая тебя всем, словно хвастаясь: "Он мой! Он только мой!" Кретьен скорее увидел бы мертвым тебя…»

– Все, что преступница Сибилль рассказала тебе, – сущая правда, – спокойно сказал кардинал. – Твое настоящее имя – Люк де ля Роза. Ты родился в Тулузе, а не в Авиньоне, и находился со мной не с самого рождения, а всего около года. Но она язычница, еретичка, и ее рассказ лишь подтверждает этот факт. Ее магия – не от Бога, а от дьявола, как и вся ее раса. Однако она выдает себя за святую, представительницу своей богини.

С силой выдохнув, Мишель откинулся назад и присел на корточки. Он чувствовал себя безумцем, отчаянно цепляющимся за остатки здравого рассудка. Все, что он считал правдивыми фактами своей жизни – годы, проведенные в монастыре, отношения с отцом Шарлем и с тем человеком, что стоял теперь перед ним и в отороченном вороте ночной рубашки которого курчавились седоватые волосы, – все это было сном, а то, что он считал снами, было на самом деле реальностью его жизни.

А величайшей правдой среди всего этого была его любовь к Сибилль и ее любовь к нему, а он отверг ее объятия и отвернулся от нее.

С глубочайшим отвращением посмотрел Мишель на того, кого почитал за отца, и понял, что Кретьен относился и к нему, и к отцу Шарлю лишь как к пешкам в игре за власть. Он взглянул в глаза кардинала и не увидел в них ни привязанности, ни печали – лишь расчетливость и уверенность в своей правоте. Все смущение, все сомнения тут же покинули Мишеля, и он понял, что каждое слово Сибилль было истинной правдой.

Но хотя мысли Мишеля смогли упорядочиться и освободиться от чар, он чувствовал, что Кретьен все еще держит в кулаке его волю, причем чувствовал почти физически, словно кардинал был медведем, схватившим его за шею своими огромными лапами.

Но несмотря на это, он возразил, еле сдерживая ненависть:

– Но тогда и вы происходите от дьявола, кардинал. Как и я. Ведь она сказала, что оба мы принадлежим к расе.

Было непонятно, какая эмоция овладела Кретьеном: то ли гнев, то ли потребность действовать. Но он приподнялся с кресла:

– Дурак! Разве ты не видишь, кто мы такие? Мы – раса нечестивых чудовищ, порождение Лилит, которая не слушалась ни Бога, ни Адама. Наши сверхъестественные способности идут от той дьяволицы. Спроси себя: разве женщина может быть так же свята, как наш Господь? Господь запретил нам использование такой зловредной магии, за исключением случаев, когда мы применяем ее со священной целью – для уничтожения таких же чудовищ, как мы. Вызываю ли я демонов? Занимаюсь ли я колдовством? Да! Но во имя Бога. Ни костер, ни адский огонь, который следует за костром, не являются достаточно суровым наказанием за злодеяния еретиков.

– Какие такие злодеяния? – прервал его Мишель. – Ясновидение? Исцеление больных? Воскрешение мертвых?

– Если это делается без благословения Господня, то это – преступление. – Кардинал собрался с мыслями и добавил: – Отказ подчиняться правилам. Бунт против порядка. Это и есть исходный грех. Лишь заставив всех соблюдать закон и установления Церкви, сможем мы найти путь к спасению. Я прочел все твои восковые таблички, Мишель. И ясно слышал большую часть твоих бесед с ней. Посмотри, как она описывает опыт своего общения с богиней! Дикое, запретное наслаждение, неистовый восторг. Все люди, в лучшем случае, – просто малодушные существа. Но мы, принадлежащие к расе, еще хуже. Мы должны прильнуть к материнскому лону Церкви, следовать ее предписаниям, петь литургию, исповедываться в наших грехах и получать отпущение грехов… Разговоры о свободе воли – это полная чушь. Люди не могут уповать на собственные сердца. Воля должна находиться под контролем, должна быть сведена к Божьей воле, и, если понадобится, – принудительно.

– Но вы не оправдаете свои преступления, если скажете, что они служат Церкви, – неприязненно воскликнул Мишель, не убежденный словами кардинала. – Сибилль говорит, что вы пожираете души казненных для того, чтобы увеличивать свою магическую силу.

– А почему бы мне этого не делать, если это служит Богу? – прогремел Кретьен. – Я уверен, для них это что-то вроде чистилища, где они покупают себе медленное избавление.

Мишель в ужасе закрыл глаза, молясь о тех, кто умер от рук кардинала, включая беднягу Шарля.

– Теперь, предполагаю, вы убьете меня.

Гнев кардинала ослаб, и в его голосе появилась теплая нотка.

– Отнюдь, Мишель. Я помогу тебе выполнить святую миссию и стать моим преемником, самым могущественным инквизитором из всех, когда-либо существовавших. Тебе выпадет честь обнаружения и уничтожения всех, принадлежащих к расе, ибо твои природные магические способности гораздо сильнее моих.

– Меня зовут Люк! – с жаром ответил он. – И я не буду отзываться ни на какое другое имя и не приму никакой иной судьбы.

И он повернулся, чтобы немедленно уйти, отправиться к своей возлюбленной и освободить ее.

– Стража! – позвал Кретьен, и тут же выход перекрыли два стражника с обнаженными мечами. – Сейчас ты рассержен и к тому же сочувствуешь Сибилль, – сказал Кретьен за спиной Люка. – Но завтра все переменится. Завтра утром ее сожгут, и все то влияние, что она оказывает на тебя, сгорит вместе с ней. А ты будешь наполнен страстным желанием обыскать хоть всю землю в поисках представителей расы.

Люк спокойно смотрел на грозные клинки стражей.

– Вы не можете причинить мне вред, – сказал он Кретьену. – Теперь я знаю, кто я. И знаю свои силы и способности. Режь, руби, коли меня, враг! Меня нельзя ни зарезать, ни зарубить, ни заколоть. Брось меня в костер! Меня нельзя сжечь.

Очевидно, из-за его спины последовал безмолвный приказ, ибо он увидел, как один из стражей кивнул, а затем занес над ним серебристый клинок.

И тут сталь, ледяная и раскаленная одновременно, упала ему на плечо. Люк закричал и от удивления, и от боли. Своей тяжестью меч вынудил его припасть на одно колено.

– Достаточно, – прогремел голос Кретьена, – скорее принесите бинты.

Люк дотронулся до плеча рукой и с изумлением посмотрел на испачканную кровью ладонь. Вера в рассказ Сибилль не вернула ему магической силы. Но ведь он разговаривал с Кретьеном без всякого страха!

В полном отчаянии он подумал: «Тогда как же я спасу ее?»

– Сын мой, прости меня, – сказал кардинал, приближаясь. – Но я был вынужден продемонстрировать тебе, что ты по-прежнему простой монах, а вовсе не маг, которым был когда-то. Ты уязвим, Мишель, и идти сейчас к ней с мыслями о побеге было бы сущим безрассудством. Не все, кто ждет ее казни, будут так милостивы, как я. Ты будешь убит, а ее будет ждать уготованная ей судьба. Она умрет, и ты не можешь сделать ничего – ни физически, ни магически – для того, чтобы предотвратить ее смерть.

Пока Кретьен говорил, один из стражников вернулся с ворохом тряпок, которыми он перебинтовал плечо Люка. Второй стоял на страже, пока его товарищ не завершил дело. Потом кардинал взял один из пустых винных кубков и скрылся в другой комнате, но вскоре появился с кубком, наполовину наполненным какой-то жидкостью.

Первый стражник помог Люку встать.

– Пей! – велел Кретьен. Люк отвернул лицо.

В тоне кардинала появилось презрение.

– Пей. Это всего лишь лекарство, которое облегчит боль и поможет тебе уснуть. Неужели она убедила тебя в том, что я способен только на зло? Ты – мой сын.

– Я не буду спать, пока она умирает.

– Значит, не будешь, – легко согласился Кретьен. – Но пока дело не будет сделано, ты будешь находиться рядом со мной, чтобы никто другой не сделал попытки причинить тебе вред. Поэтому ты будешь рядом со мной и во время ее казни.

И он поднес кубок к губам Люка, которого крепко держали стражники.

Но Люк не разжимал губ. Наконец стражники силой открыли ему рот, а кардинал влил винную микстуру в горло молодого человека. Тот попытался выплюнуть ее, и ему это почти удалось, но все же часть смеси Люку пришлось проглотить, несмотря на все сопротивление.

– Взять его! – приказал Кретьен.

Они потащили Люка к дверям, но он успел крикнуть:

– Почему? Почему вы позволили мне допрашивать Сибилль?

– Потому что она заслуживала того, чтобы увидеть твое избавление от греха, – ответил кардинал с внезапным жаром. – Потому что она заслуживала того, чтобы узнать о своем поражении до того, как умрет. Достаточного наказания за вину не бывает, Мишель. Достаточного – никогда. Бог был прав, создав вечный ад.

Внутри кардинальских покоев была каморка, размеры которой позволяли лишь расстелить там тюфяк. Люка заперли в той каморке. И хотя он не ложился, пытаясь бороться со сном, вскоре он не выдержал и сел, а потом и лег, неожиданно для себя самого. Боль в плече прошла, дыхание замедлилось. И в полной тьме его скорбь об отце Шарле и ужас в связи с предстоящей казнью Сибилль постепенно сменились оцепенением. И когда он наконец закрыл глаза, в его сознании вновь явился кардинал с кубком в руке. Черты его лица стали медленно меняться, трансформироваться… и вот уже перед ним были четкие черты Эдуара. И он говорил:

– Пей…

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

XXII

– Мишель, сын мой! – раздался густой, властный бас Кретьена. – Пора. Настало время и ей, и тебе выполнить свое предназначение. – Одетый в самые простые сутану и плащ, что было для него непривычно, Кретьен заглянул в каморку. За его спиной стояли те же два стражника, что помешали ему вчера уйти, а за ними стоял Тома, высоко держа лампу, отбрасывавшую свет на узника.

Люк резко сел и тут же застонал от боли, вызванной тем, что бинты с засохшей кровью при этом резком движении оторвались от раны на плече. Из-за питья, которое дал ему Кретьен, он не сразу сообразил, где находится. Положа руку на лоб, Люк медленно собирался с мыслями. И хотя действие отвара сказалось на том, что он забыл почти все свои сны, он все же знал, что боролся с ними всю ночь. Ему снились кошмары, в которых он видел Кретьена, Сибилль на костре, Эдуара, приказывающего ему:

– Пей.

И Жакоба.

«Совершенный союз не может осуществиться в страхе».

– Берите его. – Кретьен повернулся к стражникам.

Люк спустил ноги с матраса и встал, как оказалось, слишком быстро, потому что голова так закружилась, что он был вынужден снова сесть. Один из стражников вложил свой меч в ножны и подставил крепкое плечо под здоровую руку Люка. С такой помощью раненый мог идти, хотя и то и дело останавливаясь. Сзади следовал второй стражник, держа обнаженный меч наготове.

«Как будто у меня есть хоть какой-то шанс убежать», – подумал Люк с каким-то отупением, вызванным одурманивающим действием микстуры.

А потом, глянув в большое открытое окно, он увидел, что луна полностью скрыта за тучами и ночное небо совершенно черно. До рассвета было еще далеко, несколько часов, и это внешне незначительное наблюдение вызвало у него внезапное прояснение сознания и пробудило чувства.

«Они ведут меня смотреть, как она умирает», – понял он.

Кретьен хотел воспользоваться предрассветным часом для того, чтобы избежать гнева местных жителей. Утром, когда публика соберется у обгорелой и пустой насыпи, кардинал, вне всякого сомнения, будет уже нестись в Авиньон в своей карете.

Всей группой они вышли на крыльцо. В воздухе было влажно и пахло дождем. От ночной прохлады по телу побежали мурашки.

В отчаянии Люк решил проверить, на что же он все-таки еще способен. Неожиданно он оттолкнул от себя стражника, надеясь на невозможное – на то, что с помощью одной лишь воли он сможет побежать, сможет первым добраться до Сибилль и каким-то образом добыть оружие и освободить ее.

Но почти сразу же он, задыхаясь, упал на колени, ударившись о каменную ступень, и едва успел зацепиться руками, чтобы не покатиться кубарем вниз с лестницы.

Кретьен слабо улыбнулся. В широко раскрытых и мрачных глазах Тома, освещенных светом лампады, не мелькнуло никакого чувства. Люк, слишком разгневанный для того, чтобы поддаться смятению, встал на ноги с помощью стражника, не скрывавшего своего веселья.

– Не трать зря свои силы, сынок, – посоветовал кардинал. – Ибо тебе предстоит еще много работы.

«Будь внимателен», – сказал Люк себе, стараясь не замечать того, что повязка на плече снова омочилась кровью.

Будет и другая возможность для побега, должна быть. Ведь иначе – это последний час свободы для его сердца и сознания, последний час надежды для расы.

Они двинулись по городской улице. Было черным-черно, ни малейшего намека на занимающуюся зарю. И почти ничего не было видно – лишь темные силуэты, движущиеся со стороны тюрьмы. Иногда на какой-то миг появлялся золотой диск луны, но его тут же закрывали темные, стремительные тучи. Все выглядело так, словно его мир, такой какой он есть, не хотел оставаться без Сибилль. Его любовь была такой сильной, что собственная судьба казалась ему совершенно незначительной в сравнении с великой трагедией его возлюбленной.

Подул сильный ветер, и в глаза Люку попал песок. Ослепленный, он зашатался, но сильные руки стражника поддержали его. Однако какое-то время он шел вперед, не видя дороги. И когда наконец слезы промыли ему глаза и он смог смотреть, он увидел, что они направились не на городскую площадь, где была возведена насыпь для проведения казней. Насколько он мог судить в темноте, они находились в аллее позади тюрьмы.

На расстоянии нескольких шагов от него у смертного столба стояла на коленях Сибилль. Один из папских жандармов застегивал кандалы, соединявшие ее голени, между которыми теперь находился столб. Двое других раскладывали стружку и щепу вокруг ее ног. В тусклом, колеблющемся свете, отбрасываемом лампой Тома, Люк не видел ее лица, лишь темные очертания головы и плеч да белеющую рубашку.

Стражники быстро разложили щепу до уровня ее бедер. Потом один из них взял длинную щепку и понес ее к Тома, который снял с лампы стеклянную крышку.

Опять налетел ветер, причем такой сильный, что Люк зажмурился, чтобы жгучий песок снова не попал ему в глаза, а когда открыл веки, пламя лампы почти погасло. Горел лишь маленький голубой огонек с золотым ободком, да и тот грозил в любую секунду погаснуть. Потом ветер внезапно стих, и стражник поднес к огоньку кончик смазанной жиром щепки, и тут же и лампа, и щепка ярко вспыхнули.

Яркий свет осветил лицо Тома. С поразительной ясностью обреченного Люк увидел на лице молодого священника выражение мимолетной, но глубочайшей скорби. Никто более его не увидел, ни Кретьен, ни стража, однако, несмотря на темноту, Тома кинул признательный взгляд в сторону Люка.

«Он один из нас! И всегда им был!» – подумал Люк с внезапным возбуждением.

Но лицо Тома тут же снова окаменело, и он опустил лампу, чтобы посмотреть, как стражник, нагнувшись, будет подносить горящую щепку к стружкам и щепе, окружавшим ноги Сибилль.

Кретьен уже отошел на два шага вперед.

– Доменико! – крикнула Сибилль бесстрашным и сильным голосом:

И ты думаешь нынче, что злоба твоя победила!

Но разве не видишь?

Она лишь любви дала силы,

И любовь победила и стала сильнее, чем прежде.

Люк сразу понял. Это были те же самые слова, которые произносила ее бабушка в час своей смерти. Си-билль теперь делала для него то же самое, что сделала Анна Магдалена для нее. Она шла на смерть ради того, чтобы он смог пройти высшую инициацию, восстановить свою силу и, объединив свою силу с ее силой, одолеть наконец врага.

– Любимая! – прошептал Люк и не смог сказать ни слова больше. Когда он осознал глубину сострадания и отваги Сибилль, он почувствовал, что любовь вырвалась из сердца и рванулась вперед, за ограничительные пределы тела, преодолела разделявшее их расстояние и коснулась ее.

Раздался еле слышный шуршащий звук: это ветер подхватил пламя.

«Как тогда, в домике Сибилль в ночь ее рождения», – тут же подумал Люк.

Щепа вокруг аббатисы запылала.

До сих пор тьму рассеивало только неровное мерцание лампады Тома. Теперь же, когда огонь разгорелся, он осветил стоящую на коленях фигуру так четко, что казалось, во всем мире нет ничего, кроме ночи и Сибилль, причем на фоне ночной тьмы ее лицо, тело и рубашка казались светящимися.

Но как бы ни захлестывали Люка эмоции, в каком бы смятении ни находилось его сознание, он все же услышал, как тихий, еле слышный голос прошептал: «Иди к ней».

Конечно же, это говорило его собственное сердце. Ибо ничего он не хотел так сильно, как этого. Но это было бы чистым безумием. Его тут же убили бы, и будущее расы было бы разрушено.

«Иди к ней!» – повторил голос, и внезапное убеждение пронзило его.

Это был не его голос и не голос врага, а тот самый таинственный голос, которого он так долго не слышал.

С силой, порожденной желанием, Люк вырвался из рук стражника и побежал к костру. Ему было все равно, уязвим ли он для огня, стали или атаки врага или нет. Лишь одно волновало его: он попытается спасти ее, попытается облегчить ее страдания, попытается быть с ней.

И в тот момент, когда он подбежал к ней и его руку обдало обжигающими волнами жара, холодный металл вонзился в его спину, прошел сквозь ребра рядом с позвоночником и вышел из груди, раздробив грудную клетку. Сзади раздался крик Кретьена:

– Дурак! Ты убил его!

За этим последовала резкая, как удар молнии, боль: меч был вытащен из спины Люка. Затем послышалось, как из ножен вытащили другой меч, а затем что-то тяжелое, как дыня, упало на землю.

Люк упал вперед, на землю, которая была гораздо более горячей, чем кровь, хлещущая из его смертельной раны. Но он не испытывал страха. Он поднял голову и увидел феерическое зрелище, которое представляла собой Сибилль.

В доминиканском монастыре в Авиньоне он часто молился у маленькой терракотовой статуи Девы Марии, изображавшей одну Марию, без мужа, без Сына. Она стояла в узкой арочной нише, опустив руки вдоль тела и приветственным жестом открыв ладони навстречу всему миру, а у ее маленьких, изящных ног стояла лампада. Когда ночью зажигали фитиль, отбрасываемый лампадой свет придавал прекрасным полупрозрачным чертам Девы Марии неземное сияние. И это сияние исходило, казалось, изнутри ее, наполняя всю арочную нишу, похожую на дверь или окно в соборе. Братья считали это чудом и поэтому регулярно украшали статую цветами и приношениями, молились около нее.

И вот теперь Люку казалось, что лицо Сибилль наполнено такой же безмятежностью, таким же всеобъемлющим состраданием, таким же золотым сиянием, окружающим ее в виде арки. И если бы ее руки не были жестоко скованы сзади железными цепями, она бы протянула их навстречу всему миру, даже своему врагу, Кретьену. И хотя он, Люк, лежал в темноте, а она, без всякого сомнения, была на миг ослеплена ярко вспыхнувшим огнем, она взглянула на него – прямо ему в глаза – и улыбнулась ему так, что у него закружилась голова.

– Богородица Дево, радуйся, Благодатная Марие, – закричал он ей не с покорностью грешника, а с восторгом верующего. – Господь с Тобою! Благословенна Ты…

Ветер недовольно завыл и яростным вихрем пронесся по аллее. Пламя вспыхнуло сильнее и поднялось вверх, с жадным аппетитом пожирая и щепу, и хворост.

С ветром пришел и дождь. Холодная капля обожгла щеку Люка.

Но капли были слишком редкими, и ветер, насквозь пронизывающий тело Люка таким холодом, что у него застучали зубы, перекинул огонь с дров на льняную рубашку Сибилль, и та быстро загорелась. Оранжевые языки пламени побежали по подолу рубашки, оставляя за собой черные хлопья пепла.

Для того чтобы ее ужасное самопожертвование во имя расы не оказалось напрасным, Люк изо всех сил старался как можно дольше сохранять в себе жизненную силу. Но это ему не удалось: вздохнув, он закрыл глаза и опустился щекой на землю.

– Слушай меня, враг! – потребовала Сибилль голосом, который был гораздо громче ее собственного, и Люк заставил себя вновь поднять на нее глаза.

Лицо Сибилль было неистовым и необыкновенным, и ее потусторонний взор был устремлен на нечто гораздо более великое, чем аллея или каменные стены тюрьмы.

Кретьен стоял уже у самого огня. Он тоже смотрел на нее завороженно и не замечал ничего вокруг. На его лице были написаны злорадство, голод, алчность. Люк понял, что он ждет того мгновения, когда сможет поглотить самую могущественную из душ и сам станет могущественнейшим из живущих.

Она повернула лицо к кардиналу и с силой выкрикнула:

– Ты думаешь, что победил, Доменико! Но это и есть магия: победа осталась за нами!

А потом она взглянула на Люка, и ее голос дрогнул не столько от боли, сколько от страстной любви, божественной любви, идущей прямо от ее к сердца к его сердцу:

– Люк де ля Роза, вспомни!

И он вспомнил.

Вот Эдуар говорит: «Пей!»

Вот он сосет грудь матери… Блаженство, радость…

И вдруг Беатрис кидает его на землю, дико кривит рот, воет, и материнская любовь в ее глазах сменяется диким, хищным выражением…

Девочка на краю телеги вскрикивает, едва увидев его.

Голос врага, слабый шепот: «Как ты погубил свою мать, так ты погубишь и ее…»

Все эти годы он лгал себе, убедив себя в том, что больше всего на свете боится того, что его мать умрет сумасшедшей. Но на самом деле боялся он за Сибилль, всегда боялся за Сибилль. Он всегда знал – разве нет? – что ему суждено ускорить ее гибель. И вот это случилось. Теперь она должна умереть из-за него, из-за его неспособности взглянуть в глаза правде. Он отказался встретиться лицом к лицу со своим страхом, когда Эдуар дал ему питье. Он отказался вспомнить тот ужасный момент, когда враг впервые захватил контроль над его сознанием, показав ему самое невыносимое зрелище, тот самый страшный образ, с которым с таким трудом смогла совладать Сибилль: его собственный образ Мишеля, инквизитора. Инквизитора, чьи показания принесут смерть его возлюбленной.

«Прости меня! – взмолился он про себя, потому что был уже слишком слаб, чтобы произносить эти слова вслух. – Прости меня, ибо я больше не он, а только Люк».

И с предельной ясностью, которую дает человеку неминуемая смерть, он понял, что перед ним два пути: либо он сохранит свой страх и умрет прежде своей возлюбленной и тем самым предаст расу и обречет Си-билль на бессмысленную жертву, либо он полностью покорится.

И он покорился.

И на него тут же снизошла благодать, наполнив все его существо радостью, которой он не испытывал уже много лет, с тех самых пор, как Жакоб положил руки ему на плечи. Забыв о своей смертельной ране, Люк резко приподнялся на локтях и громко рассмеялся.

Единение. Сияние. Благодать.

И он вспомнил все. Отец, мать, Нана – все они стали реальными людьми в его сознании и сердце, и он почувствовал огромную любовь и тоску по каждому из них. Люк громко зарыдал, не от горя, а от радости, потому что с возвращением памяти пришло и понимание того, что Сибилль всегда знала, что должна будет пойти на смерть ради его инициации, и что она добровольно сдалась Кретьену для того, чтобы это случилось. В сердце его не было теперь ни страха, ни скорби, ни мрака – лишь бесконечная любовь и понимание.

И тут раздался повелительный голос – звучавший не сквозь него, а вместе с ним, как если бы они были единым целым, звучавший со всей той страстью и убеждением, которыми было наполнено его сердце:

– Слушайте меня! Взгляните на лицо той, которую вы убиваете. Вы видите на нем не отражение огня, а божественное сияние, сияние Самой Пресвятой Матери! Бросьте оружие и падите перед ней на колени, ибо вы находитесь в присутствии настоящей святой.

Неожиданно Люк заметил, что стоит спиной к костру и лицом к стражникам, а все четверо стражников действительно побросали мечи и благоговейно пали ниц. Стоять остались лишь Тома и Кретьен. На лице Тома сияло выражение триумфа. А вот черты Кретьена были искажены мстительной ненавистью. Вдруг он выхватил из-под плаща кинжал и бросился на Люка.

Люк не сдвинулся с места и не повел бровью: он лишь развел руки, приветствуя его. Кретьен набросился на человека, еще недавно бывшего его сыном, и, рыча от ярости, вонзил в его грудь кинжал – раз, другой, третий…

Но на этот раз лезвие кинжала не оставило ни малейшей царапины, и Кретьен, рыдая, упал на колени. Люк спокойно отвернулся от него и бесстрашно вступил в костер. Улыбаясь – наверное, такой же ласковой улыбкой, какая сияла на устах Сибилль в тот миг, когда она прикоснулась к его рассеченному сердцу, – он наклонился к ее ногам и без всякого труда разомкнул раскаленные докрасна кандалы. Кожей он чувствовал жар, но отказывался принимать его.

Она упала, и он поднял ее на руки. Взгляд ее был затуманен. Кожа на ногах и руках была черной как уголь, а в некоторых местах сошла, обнажив нижний, кроваво-красной слой. Бедное лицо ее было покрыто волдырями, и его невозможно было узнать. Золотая печать Соломона на ее сердце наполовину расплавилась.

Случайная капля дождя попала на амулет и мгновенно испарилась. Но Люк не заплакал. Он вынес ее из огня, испытывая не скорбь, а блаженство, такое глубокое, что в это вечное мгновение для него не существовало ни зла, ни врага, ни времени, разлуки или ожидания, а существовали лишь он сам и его возлюбленная.

И тогда медленно, постепенно золото под его ладонями остыло и приобрело прежнюю форму, волдыри исчезли, обугленная кожа снова стала розовой, целой и невредимой.

И, видя все это, он смеялся.

Пошел дождь, сначала редкими каплями, а потом все сильнее и сильнее… и его возлюбленная взяла его за руки и села. И она тоже смеялась, и ее прекрасные волосы блестели сквозь дымку пара, поднимающегося от шипящих остатков затухшего костра.

И тогда, насквозь промокшие, они встали и, прижавшись друг к другу губами, обнялись в темноте – на какое-то мгновение, на какой-то миг, навсегда…

ЭПИЛОГ

СИБИЛЛЬ

XXIII

Мы мчимся верхом на восток, мой возлюбленный и я. Мчимся рядом с теми, кто верно служил нам и кто многие годы и астрально, и физически, и даже в лагере врага, как наш верный слуга Тома, работал для того, чтобы наконец соединить нас и сохранить нам жизнь. Здесь и Жеральдина, одетая в мужскую одежду, и мать Люка, госпожа Беатрис, и удивительно стойкий, словно лишенный возраста епископ Риго. Любимый дядюшка Люка тоже скачет рядом с нами, и его лицо сияет неизбывной радостью. Много лет Эдуар провел в глубокой печали, но теперь наконец и его сестра, и племянник вернулись к нему.

Да, иногда судьба бывает очень сурова и горька. Но иногда она бывает бесконечно прекрасна и милосердна.

И тем не менее еще многое предстоит сделать. Кретьен еще не побежден, и у него много соратников в разных городах и странах. Все они хотят найти нас и уничтожить. И множество душ еще томятся в зловещей магической комнате в папском дворце в Авиньоне.

Зная это, я поворачиваю голову и смотрю через плечо на своего возлюбленного, который крепко сжимает в руках поводья. Его лицо пылает, а глаза – светло-зеленые, с золотыми крапинками, вдохновленные божественным духом, – сияют мне в ответ огромной любовью, счастьем и… узнаванием. Мы смеемся вместе от невыразимой словами радости. Он узнал меня, мой возлюбленный, он знает меня! И в этот момент копыто коня наступает на веточку розмарина и моя радость сливается с его пряным ароматом.

Розмарин пробуждает воспоминания.

Первую битву мы выиграли. Но так много их еще ждет впереди…

Примечания

1

перев. Т. Щепкиной-Куперник

2

Бернар Ги (1261–1331) – доминиканец, французский инквизитор, епископ и историограф своего ордена. (Прим. ред.)

3

Бабушка (фр.). (Прим. перев.)

4

В Откровении св. Иоанна (6, 7–8): «…которому имя смерть». (Прим. перев.)

Content

Джинн Калогридис
Огненные времена

БЛАГОДАРНОСТИ

ПРОЛОГ СИБИЛЛЬ

I

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МИШЕЛЬ

КАРКАССОН, ФРАНЦИЯ, ОКТЯБРЬ 1357 ГОДА II

III

IV

V

ЧАСТЬ ВТОРАЯ СИБИЛЛЬ

ТУЛУЗА, АВГУСТ 1335 ГОДА VI

VII

ТУЛУЗА, ИЮНЬ 1340 ГОДА VIII

ЛЕТО, 1348 ГОД IX

X

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ МИШЕЛЬ

КАРКАССОН, ОКТЯБРЬ 1357 ГОДА XI

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ СИБИЛЛЬ

КАРКАССОН, ОСЕНЬ 1348 ГОДА XII

XIII

XIV

XV

XVI

ЧАСТЬ ПЯТАЯ МИШЕЛЬ

КАРКАССОН, 1357 ГОД XVII

ТУЛУЗА, СЕНТЯБРЬ 1356 ГОДА XVIII

XIX

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ СИБИЛЛЬ

АВИНЬОН, ОКТЯБРЬ 1357 ГОДА XX

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ ЛЮК

XXI

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

XXII

ЭПИЛОГ СИБИЛЛЬ

XXIII

Примечания