Николай Леонов

Пир во время чумы

Памяти друга

Вы взяли в руки последнюю повесть Николая Леонова, больше он ничего не напишет. 13 января 1999 года его не стало.

За несколько дней до Нового года я позвонил ему, чтобы поздравить, пожелать здоровья, долгих лет и всего того доброго, что желаешь близкому и дорогому человеку. Мне хотелось уехать в деревню, в снега. Николай мне не позавидовал, он был городским человеком. Веселым голосом, но кратко, в обычной своей сдержанной манере он сообщил, что вот только что – прямо сейчас! – он поставил последнюю точку в новой повести.

Я знал, что в этой его вещи расследуется убийство депутата Государственной думы Галины Старовой. И это написано всего через несколько месяцев после убийства Галины Старовойтовой, когда следствие топталось в версиях и ничего фактически реального не имело в руках. И вот Леонов выдвигает свою версию!..

«Смелый человек ты, Коля!» – «Ну, ладно, прочтешь – узнаешь!..»

Теперь эту последнюю повесть Николая Леонова мы берем вместе с тобой, читатель!..

Должен поделиться одним наблюдением, почти мистическим. Человек вовсе не суеверный, несколько раз я замечал, как тексты Леонова – те ситуации, которые он придумал в своей книге, потом сбывались в жизни реальных людей, его прообразов. Причем порой весьма жестоко. Что ж, Николай Леонов накликал на них беду? Нет, скорее иное: он умел слишком глубоко проникать в скрытые механизмы нашей жизни и таким образом мог предугадывать, как будут развиваться события в реальных судьбах людей.

Мысль о странно сбывающихся предсказаниях Леонова, оказывается, приходила в голову не только мне. О том же рассказывает Гуров, но не Лев Иванович, любимый литературный герой Леонова, а Александр Иванович Гуров, лицо вполне конкретное – генерал-майор милиции, случайный однофамилец знаменитого сыщика. А.И. Гуров тоже в своем роде лицо замечательное: он первый громко заявил о надвинувшейся на Россию опасности в лице мафии, был поставлен во главе борьбы с организованной преступностью. Честный, неподкупный, принципиальный, он, как и леоновский Гуров, не раз оказывался «не ко двору»… Так вот, А.И. Гурова поразило, как точно Леонов предугадывал его судьбу: сначала снимают Гурова в повести, а потом и его самого в реальной жизни. Точно так же возвращение Александра Гурова в милицию снова на ответственную должность произошло вскоре после того, как литературный Лев Гуров опять же возвращается в Главк и приступает к оперативной работе. «И так каждый раз! Эти совпадения – прямо какая-то мистика…»

Возвращаясь к последней повести Н. Леонова, невольно задумываешься: а что же выяснится в результате следствия по убийству Галины Старовойтовой? И узнаем ли мы правду о настоящих заказчиках убийства? И когда узнаем – может быть, через пятьдесят лет, когда эта правда будет никому не опасна?.. Во всяком случае, Леонову я больше верю – его версия убийства Галины Старовой убеждает! И кроме того, есть в его рассказе подкупающая наши сердца правдивость и смелость, с которой он проникает на самые верхушки власти и там видит корни бед, поразивших Россию.

Да, как писатель детективного жанра, Николай Леонов был виртуозным выдумщиком, умел так закрутить интригу, что даже самый искушенный читатель не мог вперед угадать, что будет дальше в повести Леонова. Но огромная его популярность у читателей происходила не только от этого. В конце концов, выдумывать и закручивать умел не только он… Леонова любили и долго еще будут любить за то, что в его повестях находит удовлетворение наше сильно ущемленное в ежедневной жизни чувство справедливости. При чтении Леонова с наших глаз спадает пелена лжи, которой окутан механизм принятия решений на высшем уровне, мы начинаем видеть, как смыкаются с преступным миром руководящие эшелоны управления. Как людей там покупают и продают, как съедают противников и тому подобное…

Как же нам тогда жить? Не в тех эшелонах, а на матушке-земле?.. В ответе на этот вопрос, который дает Леонов, тоже секрет того, что миллионы зачитываются его повестями. А ответ его в том, что со злом можно бороться – мужественно, бескомпромиссно – как это делает сыщик Гуров. Это не Рэмбо, не супермен, умеющий летать быстрее ракеты и останавливать землетрясение, не победоносный Агент 007, целующий блондинок. Гуров часто проигрывает, власти кладут под сукно его неопровержимые доказательства коррупции, взяточничества, с которыми он сталкивается в верхах. Но он продолжает делать свое дело, несмотря ни на что. Ловит убийц, оправдывает невинных, помогает подняться тем, кто споткнулся. В его образе торжествуют добро и честь на нашей исстрадавшейся, изверившейся русской земле!..

Лев Гуров – надежный друг, у него верное, любящее сердце, он веселый, ироничный, прирожденный лидер. Вот таким был и сам Николай Леонов. Таким мы его знали, любили и будем помнить.

Николай Леонов – боец, умевший трудиться каждый день. И это еще с молодости – он выдающийся спортсмен, капитан, а потом тренер сборной Союза по настольному теннису. Как и его литературный герой, он сам был сыщиком, служил в МУРе – не в канцелярии, не перекладывал бумажки со стола на стол, а ловил жуликов, что называется, своими руками.

Он все делал упорно, точно, неостановимо. Так он стал писателем – по многу раз переписывая свои первые повести. Мы, друзья, поначалу не очень серьезно относились к новому увлечению Леонова. Но он день за днем делал свое дело, выпускал книгу за книгой. И сегодня можно несомненно сказать, что повести Леонова, особенно его цикл про сыщика Гурова, – это далеко не безделки, которые читают с увлечением, лишь бы убить время. Страницы Леонова – это проза, исполненная высоких чувств, благородства. Думаю, сегодня мы потеряли Писателя № 1 в отечественном детективном жанре.

Он скончался в Иркутске. После Нового года ему стало плохо, и он полетел поправить здоровье к своему приятелю в медицинский центр. Его с трудом сняли с самолета, поместили в отдельную палату, где он и умер, как говорят, в четыре утра, во сне. Кто знает… Может быть, он и проснулся в последний миг – от мучительной боли в груди. И так лежал в тоске и одиночестве, пока последний вечный свет не залил его глаза.

КИМ БАКШИ

Пир во время чумы

Пролог

Полковники милиции Лев Иванович Гуров и Станислав Васильевич Крячко занимали один кабинет и сидели за своими столами визави. Они познакомились больше двадцати лет назад, еще работая в МУРе. Хорошо узнав друг друга, они стали близкими друзьями. Впрочем, время от времени они ссорились, в таких случаях изъясняясь одними междометиями. И Станислав, от природы весельчак и балагур, и Гуров, сдержанный и ироничный человек, – оба понимали, что достигли потолка карьеры и не двигались уже много лет по служебной лестнице вверх не оттого, что начальство их не пускало. Просто сыщиков вполне устраивало их положение, их должность. А называлась она так: старший оперативный уполномоченный по особо важным делам Главного управления уголовного розыска Министерства внутренних дел России.

Их начальник и друг генерал Петр Николаевич Орлов знал оперативников с первого дня их службы в МУРе, высоко ценил как профессионалов, любил как верных друзей, которые никогда не подведут.

Каждый опер любого подразделения Москвы, прослуживший хотя бы два года, не мог не знать начальника Главка Орлова и оперов-важняков Гурова и Крячко. Если кто-то из оперов районного отделения ни разу не видел их лично, то все равно он был уверен: такие начальники есть, и они не служат, зарабатывая чины, а пашут, как любой оперативник, только разбираются в сыскной работе лучше их, хотя никогда этим не кичатся, к чужим делам не примазываются и за спиной нижестоящего не хоронятся. Если могут помочь – всегда помогут, а провинишься – так и спросят, не прибегая к услугам непосредственного начальства. Нельзя сказать, что все сыщики столицы обожали эту троицу – жизнь и служба у всех складываются по-разному, – но их, безусловно, уважали и в меру побаивались.

В это хмурое ноябрьское утро Гуров и Крячко на своих рабочих местах читали присланные из канцелярии бумаги и молча обменивались прочитанными страницами. Это были копии телевизионного интервью в программе «Итоги», интервью в программе «Час пик» и депутатский запрос одной из думских фракций на имя премьера правительства.

Ничего секретного в документах не было. Интервью недавно прошли по телевидению, а запрос публиковался в газетах, но сыщики часть передач пропустили и запрос группы депутатов главе правительства читали урывками.

Поскольку разговор шел о коррупции в правительстве, Гуров как старший группы попросил изготовить копии, чтобы ознакомиться с документами не торопясь, основательно.

Станислав отложил последнюю страницу, аккуратно сложил все бумаги в папочку, взглянул на коллегу и равнодушным тоном спросил:

– Ну и что? Мы уже слышали о чемоданах компромата Руцкого. О разоблачительных материалах покойного генерала Рохлина. Одного чудака задержали у Белого дома с полутора миллионами долларов на руках. Все было! И ничего не изменилось!

– Тебе это нравится? – поинтересовался Гуров.

– По мне такая погода отвратительна! – Станислав пожал плечами. – Но музыку не я заказываю.

Гуров задумчиво смотрел на друга, молчал. Станислав раздраженно продолжал:

– Депутаты обращаются к правительству с конкретными вопросами о коррупции, а им отвечают: мол, предъявите доказательства, тогда и будем разговаривать. Если имеются доказательства, так нечего и разговаривать. Прокуратура обязана возбуждать уголовное дело, привлекать сановных чиновников к ответственности, проводить расследование, передавать материалы в суд. В любом случае нас это не касается. Пусть верха разбираются между собой.

– А когда нас коснется? – спросил Гуров. – Когда появится труп? Конечно, труп – материя конкретная. Подождем? Получим труп и задрав хвосты бросимся искать киллера?

– Не торопись, командир… Жизнь прекрасна. – Станислав развернул «МК-Бульвар». – Смотри – «Жестокий ангел». «Новые приключения Синдбада». «Клубничка» – сериал такой, «Белое проклятие» – опять сериал. Считаю. Двадцать семь сериалов по шести программам. Гляди и радуйся. А вы, господин полковник, все про убийства да про диверсии…

Глава 1

Гуров шел на работу пешком, шагал широко, если на пути возникали замерзшие лужи, решительно перепрыгивал. От Никитского бульвара до министерства было недалеко, но и не сказать чтобы близко, километра два с половиной. Такой прогулкой, поддерживающей физическую форму, сыщик заменял утренние пробежки, которые терпеть не мог. Он вышел на Каменный мост и прибавил шагу, стараясь не запыхаться на длинном подъеме. Миновав Дом Правительства и кинотеатр «Ударник», Гуров с огорчением отметил, что дышит тяжело, отдувается, и тут же возле него тормознул «Мерседес». Понятно, Станислав… Гуров был доволен, что можно прекратить издевательство над собственным организмом, при этом избежать признания, что, мол, сдался: глупо упрямо шагать, когда рядом катит авто.

Станислав обогнал друга, остановился, открыл переднюю дверцу.

– Здравия желаю, вы в прекрасной форме, господин полковник, – сказал Крячко, когда Гуров опустился на сиденье рядом. – Я не подкалываю, констатирую факт. Заставь меня так шагать, помер бы, ей-богу.

Гуров молчал, едва переводя дыхание, злился, но не выдержал и рассмеялся:

– Не хотелось бы приобрести животик, как у некоторых.

– Некоторые не претендуют на звание суперменов, не женаты на красавице-актрисе, несут свои годы скромно и достойно. – Станислав вздохнул. – Сто лет тебя знаю, а не могу привыкнуть к твоему упрямству.

– Самое смешное, я тоже к своему упрямству привыкнуть не могу, – ответил Гуров, достал из кармана пальто сигареты, вздохнул и убрал пачку назад. – Первая сигарета – только в кабинете. Я знаю, что похож на пожилого мальчишку, но, как говорится, что выросло, то выросло.

– Выросло, выросло, и все об этом знают, доказывать некому. – Станислав посмотрел в зеркало, покачал недоуменно головой. – Вроде мы сейчас ничем особенным не занимаемся, а синий «БМВ» был у меня на хвосте на Трубной, сейчас объявился вновь.

– Не ошибаешься? – Гуров хотел повернуться и удостовериться, но удержался.

– Обижаешь, – усмехнулся Станислав. – И чего меня «вести», когда известно, куда я еду?

– Сейчас обгонит, – сказал Гуров.

И угадал, глядя на «БМВ», который действительно поравнялся с их машиной и ушел вперед.

– А знаешь, почему они тебя бросили? – Гуров все-таки закурил. – Ты принял в машину меня, а ждали кого-то другого.

– А может, просто тренируются? – задумчиво спросил Станислав. – Тачка не наша, не ментовская. У ФСБ совсем, что ли, работы нет? Странно.

– Плюнь и забудь, чего только в нашей жизни не случается, – успокоил Гуров.

Станислав взглянул на него и согласно кивнул, отлично зная, что сам Гуров никогда подобных вещей не забывает.

Сыщики вошли в здание министерства, в коридоре возле открытой двери приемной своего начальника остановились. Секретарша генерала из «старых» кадров, работавшая в Главке почти десять лет, отвлеклась от компьютера, махнула рукой и громко приветствовала их:

– Доброе утро, господа, вас ждут.

– Здравствуй, Верочка, – стоя на пороге, ответил Стас. – А я гадаю – с чего это ты дверь открыла? Или поджидаешь кого?

– Классный ты сыщик, Станислав, – ответила Верочка, улыбаясь.

– Приятно слышать, девочка. Сейчас снимем пальто и явимся. – Станислав кивнул.

– Закрой дверь, и шагайте.

– Здравствуйте, здравствуйте, – задумчиво ответил генерал на приветствие вошедших офицеров. – Проходите, садитесь. Лева, может, курить?.. – Орлов перелистал лежавшие перед ним документы. – Помню, было время, когда вы являлись за час до звонка, теперь приходите за минуту, начальниками стали, понятно.

Гуров и Крячко надевали форму довольно редко, сыщики, они и есть сыщики: могли в любой момент выехать в город, и сверкать погонами им было ни к чему. Орлову же приходилось носить мундир постоянно, он редко выезжал на место преступления, чаще его вызывало высокое начальство, и приходилось соответствовать. Хотя Орлов терпеть не мог тесного мундира, вот и сейчас, сунув палец за воротник, дернул с остервенением – пуговица отскочила, и генерал вздохнул с облегчением. Он внимательно взглянул на Гурова, затем на Крячко, сказал:

– Телевизор не включаете, газет не читаете. Хотя сегодняшние газеты еще не успели дать сообщение. Вчера в Москве убита депутат Думы, известная правозащитница Галина Старова.

– Дожили. – Станислав поморщился.

Гуров возился с сигаретами, как бы между делом спросил:

– Президент взял дело под личный контроль?

– Не изображай из себя шута! – Орлов шарахнул кулаком по столу. – Человека убили! Женщину! Депутата! А ты – старший оперуполномоченный по особо важным делам…

– Извини, Петр, я помню, кто я, – перебил Гуров. – Убежден, прокуратура на месте, ФСБ на месте, им менты-сыщики только помеха.

– Не ерничай, черт тебя побери! – расшумелся Орлов. – Край надо знать! Человека убили.

– Я считаю, что все края закопали в Чечне, – дерзко ответил Гуров. – Там тысячи неопознанных человеческих трупов. А в Москве убивают ежедневно и депутатов, и финансистов, и банкиров. Сейчас в этом обвиняют ребят из ФСБ. Так что извините, господин генерал-лейтенант, я не вижу, чем сегодняшнее преступление отличается от всех предыдущих. Нас вот даже не подняли, не оповестили, значит, власти того же мнения. И личный контроль Президента нам не в новость.

– Прения прекратили, я согласовал вопрос с руководством, вы оба отправляетесь в командировку.

– В Питер? – спросил Станислав.

– Там людей хватает. – Орлов провел короткопалой ладонью по лицу, словно отер пот. – Отправитесь в Котунь. – Генерал взглянул на Гурова. – Тебе город знаком?

– Да уж. – Гуров вздохнул. Он в этом городе три года назад схватился насмерть с местной коррупцией, чудом остался жив. – Извини, а почему именно туда?

– Убийство совершено из американского оружия – пистолета «беретта-гардонс» и пулемета «агран-2000». В Котуни неделю назад из аналогичного оружия был убит крупный местный авторитет по кличке Сазан. А вообще в России подобное оружие – большая редкость. Вот я и хочу выяснить, откуда ноги растут. Приказ подписан, командировки готовы, вылетаете завтра утром.

Станислав молчал, тут не до шуток, а в серьезных вопросах его слово последнее.

– И как ты представляешь нашу поездку? – спросил Гуров. – Являемся в управление, докладываем, что говорим? Через несколько минут о нашем прибытии знают все: и чистые, и нечистые. И, конечно, ФСБ.

– Честно?.. – Взгляд у генерала был немного растерянный. Если честно, Лева, то я не знаю. В розыске сорок лет, а такого беспредела не видел и даже представить подобного не мог.

– Понимаю. – Гуров кивнул. – А какая формулировка в приказе по министерству? Кто захочет, узнает мгновенно.

– Формулировка обтекаемая и лживая. Проверка в управлениях УВД личных и рабочих дел, находящихся в производстве у оперсостава. Город не указан, – ответил Орлов и горько улыбнулся.

– Стыдоба, конечно. Открытое заявление, что мы никому не верим. Я рассчитываю на твои связи в Котуни.

– Значит, в гостинице не селиться, – подвел черту Гуров. – Связи в городе у меня были, но неизвестно, кто остался. Документы прикрытия?

– Там большой рынок пушнины.

– В которой мы ничего не понимаем, – не удержался Станислав.

– Можно встретиться с генералом Соломатиным, – сказал Орлов. – Он был у меня, смотрится как человек порядочный. Молодой, образованный, никаких связей с коммунистами. Месяц назад на него было покушение, чуть не ежемесячно я получаю на него доносы.

– Это хорошо, и можно использовать. А что, Петр, если мы явимся официально, поселимся в гостинице, представимся Соломатину и начнем проверять дела. Но из нашей работы станет ясно, что мы-то проверяем полученные тобой письма? Ведь нас интересуют именно те силы, которые желают генерала съесть. Я принимал непосредственное участие в ликвидации его предшественника. Большинство старших офицеров сменилось, но кто-то остался, меня должны помнить… – Гуров посмотрел вопросительно.

– Ты в тот год устроил там страшный погром, – заметил Орлов. – Если найдется человек, который тебя вспомнит, – тебе ни за что не поверят, что ты сменил масть.

– В том-то и дело, Петр, что я масть не менял. Это бывший генерал Фомин Илья Николаевич оказался правящим людям не в масть. Оттого и драка случилась. Такая у меня будет версия. И разрушить ее некому. Кто со мной столкнулся вплотную – либо умер, либо в тюрьме устроился на долгие годы. Значит, сегодня остались одни слухи. – Гуров выдержал паузу. – А по слухам, полковник Гуров – крутой опер, имеет большие связи, и только.

– Можно? – Станислав по-ученически поднял руку.

Орлов усмехнулся, кивнул.

– Я вижу в данном предложении еще один серьезный плюс, – начал Станислав. – Для местных полковник Гуров – фигура крупная и опасная, его нынешняя окраска неизвестна. А я сыграю роль заштатного милицейского чинуши без политической ориентации, этакого бумажного зануду. Потолок моих интересов, как у ординарного проверяющего – выявить недостатки. В этом моя суть, даже смысл жизни. Как у собаки – взять след. А у какого опера в личных и рабочих делах агентуры полный порядок? Я, разумеется, нахожу, что требуется, возможно, и криминал, и начинаю «втихую» от Гурова оперативника потрошить. Если он связан с авторитетами, я его колю до основания, заверяя, что в итоговый рапорт он не попадет. А нам рапорт и не важен, нам необходима истина. И если в криминальных структурах проходили стволы американского изготовления, я узнаю об этом первый.

– И последний, так как тебя мгновенно убьют, – вставил Гуров.

– А это вряд ли, – парировал Станислав. – Застрахуемся.

– Стоп-стоп, ребята, вы еще в Москве, не вышли из моего кабинета, а начинаете уже работать. Выезжайте на место, не торопитесь, ориентируйтесь, держите со мной связь. – Орлов встал, проводил офицеров до дверей, глянул на Гурова и как бы между прочим спросил:

– Твоего приятеля, кажется, зовут Лев Ильич Бунич?

– Кажется. Неизвестно только, жив ли он и на чьей платформе, – ответил Гуров.

– Поедем ко мне, – сказал Гуров, усаживаясь в «Мерседес» друга. – Свою машину я оставляю здесь, позже ты пригонишь сюда и свой «лайнер». У Марии сегодня спектакля нет, должна быть дома.

– Ты меня не обрадовал, – хмыкнул Станислав. – Честно говоря, столько времени твою Марию знаю, а привыкнуть не могу. Для нормальной жены она слишком красива… и умна.

– Согласен, я сам не привыкну, но думать следовало раньше. А вообще каждый мужик имеет такую жену, какую заслуживает. – Гуров победно рассмеялся.

Станислав схватился за грудь. От наглости друга у него перехватило дыхание.

– Наглец и хвастун! – после паузы выпалил он.

– Хочешь докажу? – улыбнулся Гуров.

– Пробуй, интересно послушать.

– Мария красива, умна, и у нее имелся выбор, примерно как в ГУМе. Согласен?

– Ну? Предположим… Изящная, хрупкая женщина. Да ты ее просто задавил, – не сдавался Станислав.

– Скажи ей об этом, схлопочешь по физиономии. – Гуров усмехнулся. – Полагаешь, что это я, покоритель секретарш и продавщиц, сумел задавить такую женщину, как Мария Строева? Даже не смешно. На каждой ступеньке нашего романа все решала только Мария. Я лишь держался. Достойно. И видит бог, сколько сил мне потребовалось. Скажу как другу – экзамены сдаю ежедневно, но стоит мне пару раз промазать – она уйдет.

– Черт побери! И ты считаешь такую жизнь нормальной? – вспылил Станислав.

– Временами. Но в принципе я живу той жизнью, какая у меня есть. Мария такая, какая есть, ей уже под сорок, смешно и глупо переделывать ее. К тому же она любит меня, а тебе известно, что жить со мной – без преувеличений каторга.

– Это точно. – Станислав припарковал машину у подъезда Гурова. – Каждый раз останавливаю и думаю: угонят…

– Не думай. – Гуров кивнул на двух парней, которые неподалеку торговали маслами, лаками и прочей дребеденью по уходу за машинами. – Я им выбил это место, а без их разрешения не тронут ни одну машину в округе.

– Ты обыкновенный мафиози.

– И ты данный факт установил на третьем десятке лет знакомства? Значит, ты не сыщик, а заурядный фраер.

Гуров открыл дверь подъезда, пропустил друга. Они вошли в лифт. На условный звонок Мария открыла почти мгновенно, чмокнула мужа в щеку.

– Привет, Стас! – сказала очень громко. – Проходите на кухню. – И убежала в спальню приводить себя в порядок.

Гуров начал накрывать на стол. Кухня была просторная – этакая кухня-столовая. Хозяин расставил тарелки, разложил приборы. Достал из холодильника сыр и колбасу, бутылку водки, показал на нее Стасу.

– По одной, чисто символически.

– Знаю я вашу символику, – со смехом произнесла Мария, появляясь в кухне.

На ней был джинсовый костюм, подчеркивавший тонкую талию и иные достоинства ее великолепной фигуры.

– Стасик, рада тебя видеть, пропал, словно избегаешь меня.

– Он тебя боится, – наябедничал Гуров.

– Здоровые инстинкты. – Мария нарезала сыр, разложила на тарелке. – Наливайте, чего тянете, и колитесь: куда и надолго ли?

– По России, на неделю-две, – ответил Гуров.

– Два важняка разом, по-моему, такого еще не бывало. – Мария пристально посмотрела на мужа. – Будете стрелять?

– Маша! – Гуров едва не пролил водку. – Мы никогда не стреляем, только отстреливаемся.

– Старова небось? Да что это я – все равно не скажете!

– По Старовой работают в Москве и Петербурге, а мы едем в глухомань, – сказал Гуров.

– Хороши наши правители, – усмехнулся Станислав. – О Президенте не говорю – с больного человека какой спрос? Но Премьер! Вчера по ящику на встрече с силовиками выдает: «Я требую покончить с преступностью и коррупцией. Сегодня, когда произошел такой обвал…» и так далее. Лев Иванович, вот ты нам скажи, когда произошел такой обвал?

– Когда?.. – Гуров потер переносицу. – Думаю, серьезно началось в день ввода наших танков в Грозный. Двигается по нарастающей – и конца не видно. Все у нас кончается, всего маловато, а патроны всегда в достатке.

– Лева, давно хочу спросить: как ты относишься к Березовскому? – рассеянно произнесла Мария, взяла рюмку. Встала, вдруг посерьезнев.

Сыщики тоже поднялись.

– Светлая ей память. Думаю, хорошая женщина была, – вздохнула Мария.

– Много хороших людей погибло в последнее время, – сказал Гуров. – Я не только об отце Мене, Диме Холодове, Листьеве, вот теперь о Галине Старовой… Каждый человек – целый мир. Нас держат за руки и плюются в лицо лозунгами. Все! Выпили и замолчали.

После долгой паузы Гуров вздохнул:

– Как я отношусь к Березовскому? Да никак. Какая у нас о нем информация? Очень умный, хитрый финансист и политик, следовательно, чистоплотен… по обстоятельствам. Когда нужно – совестливый, а потребуется – так безжалостный и коварный. Я бы с ним рюмку не поднял!

– Тебе и не грозит. – Мария попросила Гурова налить по второй, заметила протестующий жест Станислава, резко сказала: – У жен свои права. Думаешь, Стас, ждать тебя очень интересно? Я пью за ваших жен, мальчики, за женское терпение и умение прощать.

Мыли посуду, говорили о постороннем. Мария рассказала об очередной премьере в театре, скромно заметив, что, кроме дьявольски красивой примадонны, смотреть в ней нечего.

Стас осмелел и спросил:

– Мария, а тебе не противно, что сотни мужиков разглядывают тебя и, как это сказать, с совершенно определенными мыслями?

– Профессия, привыкла. – Она рассмеялась. – Признаюсь, Стас, недавно играла на подмену, подруга заболела. А эта героиня – дурнушка. Я выхожу, зал не реагирует, проходит несколько минут, играю во всю силу – тот же эффект. Переживания мои никого не интересуют. Цветов не дарят, взглядом мажут… Я ужасно расстроилась. Понимаю, что дура, а сделать ничего не могу.

– Из тебя можно сделать некрасивую женщину? – удивился Станислав.

– Запросто, даже без грима.

Мария, расставив вымытую посуду, повернулась, и Стас увидел другого человека. Актриса ничего не делала с лицом, но оно разительно изменилось – глаза потухли, стали маленькими, бесцветными, один глаз слезился, движения стали неловкими, угловатыми, грудь как бы исчезла, а живот выпятился. Тяжело задышав, она спросила:

– Так вы, значится, уматываете? Работа, работа, лапшу не вешайте, к девкам собрались, а признаться не могите.

– Хватит, верю, – ошарашенно произнес Станислав.

Мария на глазах изменилась, вздохнула:

– Гуров, ты что наденешь? Может, погладить надо? – спросила прежняя Мария, красавица-жена.

– Спасибо, Машенька, обойдусь.

– Вспомнил! – Станислав вдруг придвинул к себе телефон, набрал домашний номер. – Лютик, это я, будь другом, взгляни на мою парадную форму. Я завтра уезжаю. Ну, раз о форме говорю, значит, инспекционная проверка, и беречь мне следует только печень. Мария и Гуров тебя целуют, я буду скоро.

– Тебе тоже форму? – спросила мужа Мария.

– Мне, дорогая, все наоборот. Я сам выберу, – ответил Гуров и пошел провожать друга.

Остаток дня Мария и Гуров посвятили уборке квартиры. И не оттого, что она была грязной, а чтобы занять руки, не говорить о последнем убийстве, о политике, о том, что с каждым днем все труднее дотягивать от получки до получки – слава богу, в Москве ее платили.

Наконец они все переделали, сели, выключили телевизор. Мария поставила на стол флакон духов и с вызовом сказала:

– Приняла в подарок от мерзейшего человека.

– Хорошие? – спокойно спросил Гуров.

– Замечательные. Ты мне не даришь духи почти год.

– Я знаю. – Гуров пожал плечами.

– На какие шиши ты собираешься жить в поездке? – В голосе Марии прозвучали тревожные нотки.

– На взятки. Я был в Котуни, еще до твоего нашествия. У меня там должник остался, если он жив и не вступил в компартию, что сомнительно, я не пропаду.

– Ты не врешь? – Мария прошлась по гостиной, уже спокойнее продолжала: – Извини. Ты никогда не врешь, ты молчишь. Интересно, как это получается, куда ты ни толкнешься, у тебя должники.

– Я, Машенька, занимаюсь своим делом почти четверть века. Сыщик, если он действительно сыщик, обязан при любой возможности обзаводиться должниками. Хотя не обязательно они остаются должны ему деньги, чаще совсем даже не деньги. Иногда человек обязан жизнью, иногда ты помог ему спасти честь, сохранить близких. Да мало ли что… Услуга за услугу называется. Это как вино – чем старее, тем ценнее.

– Но для такой жизни необходима уйма сил, терпения, самоотверженность, – пробормотала Мария. Вошла на кухню, взяла бутылку с остатками водки, прихватила два кружочка маринованного огурца. – А ты знаешь, что действуешь на людей подавляюще?

– Лишь защищаюсь, – задумчиво произнес Гуров. – И каждый это делает по-своему. У тебя своя метода, у меня – своя.

– Сказки. Ты мастер на мистификации в жизни. А у меня только театр.

– И дом, и я, – добавил Гуров. – Знаю, характер у меня сложный, но ты потерпи, пока меня не убьют.

– Тьфу, тьфу! – Мария наполнила рюмки. – Если ты позволишь себе что-либо подобное, я тебя никогда не прощу.

– Учту, – ответил Гуров. – И постараюсь тебя не огорчать.

– Сейчас ты вроде бы едешь с простой инспекторской проверкой… Хотя мне не нравится, что вы едете вдвоем и ты в штатском.

– Не будем заниматься пустой болтовней, Маша. Идем-ка спать. – Гуров подхватил жену на руки, но она запротестовала:

– Ну уж нет! – Она болтала ногами в воздухе, пытаясь встать. – Нельзя, чтобы водка оставалась. Это дурная примета. Мы должны выпить ее.

Гуров поставил жену на пол. Мария разлила остатки, и они выпили до дна. Гуров вновь взял ее на руки. Она обняла его за шею, прижалась щекой к груди.

Сидя в шатких креслах старенького «Ту», сыщики молчали. Первым заговорил Станислав:

– Если «этажерка» не развалится и мы прибудем на место, считай, полдела сделано.

– Ты оптимист, Стас, – усмехнулся Гуров, проверяя пристежные ремни. – Слушай, что тебе кажется необычным в последнем убийстве?

– Во-первых, оружие, во-вторых, то, что, по сообщениям прессы, один из киллеров – женщина, – не задумываясь, ответил Стас.

– В десятку. Но я пока не могу понять, кто стоит за исполнителями. Да и кто они. Женщина – это еще не факт. Она могла быть лишь разведчицей, наводчицей…

– Вообще она могла быть не причастной к убийству, – продолжил Станислав. – А видели, скажем, любовницу одного из жильцов. Но оружие – факт установленный. «Беретта» еще ничего, если к ней привыкнешь, пристреляешься, пистолет совсем недурственный, для женщины тяжеловат. А вот «агран-2000» – вообще ни в какие ворота.

– Могли и из пулемета стрелять, одиночными, – высказал предположение Гуров. – Не ясно только, зачем такую дуру таскать, серьезный человек такие стволы в руки не возьмет… Кажется, взлетели.

– Точно, авиалайнер даже крыльями машет, – сказал Станислав. – Интересно, в каком году его должны были списать?

– Знаешь, любопытство кошку сгубило, – усмехнулся Гуров. – Не знаю, замешаны ли эфэсбэшники или менты в убийстве, но стреляли не они. Стреляли явно плохо, да и, повторяю, оружие бандитское. Они считают, раз американское – значит, класс. Тогда взяли бы полицейский «кольт» 38-го калибра. Вот это действительно класс.

– Да у них выбора не было, – сказал Стас. – Что дали, из того и стреляли.

– Но кто они? Обычная лесенка?.. Политик или банкир дал команду какому-то скурвившемуся офицеру, тот нашел парочку бандитов, которые случайно болтались на воле. А может, специально выпустили на пару дней. Дело сделали – и назад, за решетку, в дом родной, где и удавят.

– Сложно мыслишь, командир, – сонно ворочая языком, сказал Станислав.

Через несколько минут он уже мирно посапывал. Гуров смотрел на друга с завистью, сам он ночью почти не спал. Размышлял, взвешивал. Убийство Старовой практически означало, что криминал вышел на тропу войны. Сыщик был знаком со многими авторитетами. Одних уже похоронили, иные коротали свои дни в зоне, многие здравствовали и работали по «профессии». Сыщик знал, что уголовники высоких рангов не шли на политические убийства. Люди практичные, они давно отошли от горячих дел и походили на этаких генералов, которые сидят себе в кабинетах и отдают приказы рядовым. Но в группировках существовали строгая иерархия и свои законы жизни. У авторитетов были враги и завистники, а «вожди» обязаны были считаться с мнением воров и не могли самовольно послать своих людей на политическое убийство. Ведь, как правило, исполнитель – человек обреченный, при всем цинизме братков они не одобряли такие жертвы. Если стрельба начиналась из-за сохранения влияния на нечто материальное – рынок, иные ценности, приносящие общаку ежедневный доход, – тогда дело иное. Политик, не владевший реальными деньгами, был братве неинтересен. Такое убийство вызывало лишь прессинг со стороны эфэсбэшников и ментов, а в многочисленных облавах гибли десятки людей, не имевших к происшедшему никакого отношения. Арестовывались сотни, а у каждого были еще друзья и подельники. В общем, убийство политика считалось делом рисковым и, с точки зрения большинства уголовников, пустым, абсолютно ненужным.

Кто, хотя бы предположительно, мог стоять за громким убийством? Наиболее вероятно, что Старову убили как реального, пожалуй, самого сильного кандидата на пост губернатора Петербурга и области. Но криминалитет не любит, да и не умеет заглядывать далеко вперед. Этим людям не объяснишь: мол, если «эта баба» придет к власти, ты не будешь получать доход со своих палаток. Каждый подумает: видали мы таких правителей! Сколько их сменилось за последние годы! Губернаторы и мэры сидят в креслах – и пусть себе сидят, а мои палатки охраняют купленные менты. Ни один правитель, будь он самый честный, не способен прожить на зарплату, найдем к нему ход, дадим на лапу – и будем жить как жили.

Сами политики, которым убитая наступила на мозоль, оружия в руках в жизни не держали и напрямую с криминалитетом незнакомы, потому никаких команд дать ему не могли. Сколько бы у Березовского ни было миллиардов, он не имеет возможности нанять киллера. Его может нанять оперативник ФСБ и МВД. И не сам, а через нижестоящего. Значит, возникает цепочка.

Теперь об оружии американского производства. Какой профессионал возьмет в руки незнакомую пушку? У него есть своя, верная, пристрелянная, которую он после дела тщательно протрет и выбросит подальше. И при чем тут женщина? Истеричка? Наркоманка? Но кто рискнет иметь дело с наркоманом, человеком, плохо управляемым, зависимым? Только в одном случае: если его ликвидируют в ближайшие сутки. Количество людей, причастных, хотя бы знающих об убийстве, растет как снежный ком. Заказчик, притом не один, затем посредник, второй посредник, два киллера, три или четыре помощника, затем ликвидаторы. С ума сойти, так дела не делаются – провальный вариант.

Если стреляли эфэсбэшники или менты, почему они воспользовались незнакомым оружием? И почему так плохо стреляли? Затем лестница. Убийцы и жертвы могли находиться на расстоянии нескольких метров. Даже посредственному стрелку хватит двух патронов. А тут четыре на женщину, два на мужчину, оставшегося в живых.

Не складывается. Гуров взглянул на друга. Похрапывает, гад, даже вон слюна потекла. Сыщик достал носовой платок, вытер Станиславу рот. Подошла стюардесса, предложила воды. Гуров взял два стаканчика, один выпил, второй поставил на откидной столик, подумав, что Стас, видимо, чего-то недоговаривает – с каких дел он так крепко спит? Тот заворочался и пробормотал:

– И не сплю совсем, так, дремлю чуток. – И заворочался, устраиваясь в кресле поудобнее.

Гуров дал мыслям другое направление. Почему Петр, который никогда ничего просто так не делает, послал их в провинциальный город? Ясно, руководители розыскной бригады не захотели, чтобы в их подчинении были опытные сыщики, люди с характером, со своим мнением. Нормально. Они желают руководить и не хотят спорить с какими-то полковниками, им нужны оловянные солдатики. Они фактически плюнули начальнику Главка в лицо: мол, разыскивайте своих мелкотравчатых убийц, а здесь дело государственное, на контроле у Самого. Отвечать нам, мы и подбираем команду. С нас спрос, и мы с кем желаем, с тем и работаем. Разумно. Хотя ни за одно нераскрытое заказное убийство никто пока не ответил. Возможно, Хозяин болен, власть практически не изменилась, и теперь наконец неудачники ответят. Или имеются некие серьезные зацепки, о которых не сообщают. Министры желают отличиться, и им не нужны в команде популярные люди, которые перехватят у их славу. Или же Петр считает дело проваленным и не желает, чтобы мы имели отношение к крупной неудаче, и сослал нас с глаз долой. И никакого «аграна» и «беретты» в Котуни не появлялось? Тоже вариант. Тогда понятно, почему мы летим именно в Котунь, где у меня серьезные связи. Петр рассчитывает, что мы раскроем какую-то группу, пусть и не имеющую к громкому убийству никакого отношения. А на коллегии Петр сможет козырнуть, сказать: мол, вы, господа, отказались от нашей помощи, а мои мальчики работают. Это уже политика в рамках министерства, но Петр не захотел посвящать нас в нее. Такое и раньше случалось. Ладно, жизнь покажет. Гуров не обидится на своего начальника и друга. Он не умел работать на посылках, а в бригаде иной работы им бы не поручили никогда. Там не то что полковники, многие генералы имеют задачу от сих и до сих. Наконец и Гурова сморило, он задремал.

– Сколько можно, командир? – разбудил его Станислав. – Как в Москве сели, так и захрапел, завидую. Пристегнись, наша «этажерка» пытается приземлиться.

Гуров провел ладонью по лицу, вздохнул и спросил:

– Стас, ты сны видишь?

– Редко, однако случается.

– Мне чего-то плохое приснилось, точно не разобрал, но кровищи было – залейся.

– Нормально, у наших врагов до хрена лишней крови, не обеднеют.

– Ты хоть и не спал, – усмехнулся Гуров, – но физиономию протри и глаза открой, на тебе мундир, черт побери!

Как ни странно, видавший виды самолет приземлился мягко. Пассажиры по обыкновению рванулись к дверям, словно машина горела и жизнь решали секунды. Оперативники сидели не двигаясь, вышли к трапу последними и сразу увидели стоявшую неподалеку черную «Волгу», а рядом – капитана милиции, который нервно вертел головой и собирался уже двигаться в сторону аэровокзала.

– Приятель! – крикнул Станислав. – Ты случаем не потерял чего?

Капитан одернул китель, улыбнулся:

– Здравия желаю, товарищ полковник!

– Здравствуй, хочу по дружбе предупредить. – Стас пожал капитану руку. – Мой начальник, полковник Лев Иванович Гуров, терпеть не может слова «товарищ». – И тихо добавил: – Его дед был из недобитых, так что пойди на уступки старикам, зови нас господами.

Капитан еще больше вытянулся, открыл дверцу «Волги».

– Прошу, господа полковники, генерал ждет вас.

– Я хотел бы сначала в гостиницу, – сухо сказал Гуров. – В Москве снег, зима, а у вас еще осенью пахнет. Но раз генерал ждет, едем.

Черный тонкий свитер, светло-серый твидовый пиджак, черные брюки, которые сидели на нем безукоризненно, делали Гурова похожим на богатого иностранного туриста, скорее англичанина. В руках Гуров держал кейс и теплую штурманку, которая здесь оказалась совсем не по погоде.

Гости сели в салоне, капитан устроился рядом с водителем.

– Женя, домой, – приказал он, – и развернулся к гостям. – Извините за любопытство, господин полковник, а вы не тот самый…

– Тот самый, – перебил его Гуров и кивнул на Станислава. – Вы, капитан, обращайтесь к полковнику, он знает уйму интересных историй.

– Вот так, братец, я и живу, – пожаловался Станислав. – Они с людьми говорить не любят. А ты кем служишь?

– Я при генерале, – ответил капитан, хотел назвать свою должность с гордостью, но столкнулся с безразличным взглядом светло-серых глаз Гурова и завял.

– А не жирно твоему генералу держать при себе офицера в расцвете сил? – спросил Станислав. – Ты должен быть как минимум старшим опером.

– За что вы меня так? – искренне удивился капитан. – Я человек аккуратный, обязательный, вежливый.

– Так и служил бы метрдотелем, – обронил Гуров.

Капитан не обиделся, сказал, как бы оправдываясь:

– Это, господин полковник, совершенно невозможно. Я сирота, и денег таких у меня нет. А взятки я ни брать, ни давать не умею.

Гуров улыбнулся, глаза у него стали голубыми, он кивнул и как-то очень по-свойски сказал:

– Дело не такое уж сложное, будешь стараться – научишься.

Капитан наконец понял, что над ним просто смеются, надулся, опустил голову и молчал всю дорогу, пока «Волга» не остановилась у дверей управления.

– Здание не изменилось, – сказал Гуров, выходя из машины. – Поглядим, какая начинка.

Капитан обогнал гостей, открыл тяжелую дверь, шепнул несколько слов часовому. Гуров поздоровался с сержантом за руку, внимательно посмотрел в лицо, сказал:

– Здравствуйте, я вас не помню.

– А я вас никогда не забуду, господин полковник! – четко ответил сержант. – Я капитаном давно должен быть.

– Вспомнил. Вы меня привезли на опушку леса. Вас было трое. И старший у вас был умнейший опер, жаль, что сука.

Лицо часового передернулось.

– Я вас защищал, если помните, – сказал он.

– Помню. Иначе ты сидел бы в тюрьме или схватил бы вышака. Извини, позже поговорим.

Капитан и Станислав стояли чуть в стороне, слушали с интересом.

– По местам былой славы, – ехидно заметил Стас.

– Парня сгоряча разжаловали, а потом забыли.

– Выпивает, – заметил капитан.

– А вы все обо всех знаете? – Гуров глянул на капитана с интересом.

– Обязан. Генерал может поинтересоваться. – Капитан вытянулся.

– Если вас на дверях поставить, вам будет удобнее за людьми наблюдать.

– Капитаны в охране не стоят, – ответил встречающий.

Крячко из-за спины Гурова делал парню знаки, чтобы он замолчал.

– Видите, мой друг вам семафорит: мол, была бы должность, а звание можно к ней подогнать соответствующее.

Капитан побледнел, взглянул на часы, откашлялся.

– Нас ждут, господа.

Гуров прошел мимо лифта, легко взбежал на третий этаж, посмотрел под ноги, сказал:

– Ковровую дорожку не меняли, это хорошо.

Капитан взглянул на Крячко, который пожал плечами, так как не знал, почему хорошо, что ковровую дорожку не меняли.

В приемной генерала за столом сидела девчушка, стучала на машинке. Увидев вошедших, пробормотала «здрасте» и выскочила за дверь.

Гуров придирчиво оглядел приемную: тяжелую кожаную мебель тоже не меняли, а вот стены красили. Сыщик довольно кивнул, бросил в одно из кресел кейс и куртку, отстранил капитана, сам открыл дверь кабинета и громко сказал:

– Здравствуйте, уважаемый Олег Евгеньевич. Я, напоминаю, Гуров, а господин полковник Крячко – офицер знающий, на мой вкус, излишне занудный.

– Здравствуйте, Лев Иванович, рад вас снова видеть. – Генерал вышел из-за стола, пожал приезжим руки, указал на кресла, кивнул капитану, и тот исчез из кабинета.

Генералу было чуть за пятьдесят. При бывшем хозяине он был майором на незначительной должности. Гурову понравилось, что генерал не сверкал погонами, носил скромный серый костюм и белоснежную рубашку.

– Петр Николаевич мне вчера звонил, предупредил о вашем визите. – Он присел на край стола, смотрел спокойно, с достоинством. – Я не очень понял цели вашего нашествия, надеюсь, вы объясните.

– Не дуйте на воду, генерал, ничего страшного. Полковнику, – Гуров показал на Станислава, – приказано ознакомиться с вашим бумажным хозяйством, – плановая проверка, я напросился в попутчики. Ностальгия, хочу взглянуть на ваш замечательный город.

Судя по всему, генерал был скверным актером, так как лицо у него погрустнело, улыбка получилась достаточно фальшивой, но ответил он прямо:

– Значит, правду вы мне не скажете.

– Опасная и крайне дефицитная сегодня штуковина. Разрешите? – Гуров достал сигареты.

– Конечно, конечно… – Генерал подвинул ему пепельницу.

– Хотел бы ознакомиться с розыскным делом по убийству авторитета по кличке Сазан, фамилию запамятовал. Я вас плохо знаю, но искренне рад, что именно вы, Олег Евгеньевич, возглавили управление.

– Объяснение простое. – Генерал горько улыбнулся. – Я единственный, кто оказался не замазанным в погроме, который вы здесь устроили три года назад.

– Можно сказать иначе. – Гуров прикурил и затянулся. – Вы единственный, кто, рискуя погонами, возможно, и жизнью, не вступил в коррумпированный клан Фомина.

– Не делайте из меня героя, мне еще мама объяснила, что воровать нехорошо.

Он подошел к массивной «стенке», открыл одну из створок, достал бутылку минеральной воды.

– Раньше здесь стояли коньяки. А ныне… Холодильник у меня сломался, не чинят, не меняют. Отцы города заходят, лишь когда бревно на голову свалится. С криминалом хозяева живут дружно, да и перемешались, не поймешь, кто есть кто. Мои сыщики занимаются бытовухой и прочей мелочевкой, серьезные разборки решаются без милиции. Мне обещана теплая дача, служу до пенсии и ухожу.

– А людей пусть убивают? – в лоб спросил Гуров.

– Вы о Галине Старовой? Не мой уровень. Вы в столицах разбирайтесь, мы люди маленькие. – Генерал взял из пачки Гурова сигарету, неумело размял, закурил. – Скучно и стыдно, но сил нет, да и талантом бог обидел.

– Печально. Познакомьте меня со своим замом по оперчасти, вас я беспокоить не буду. А сейчас мы с полковником поедем в гостинице устраиваться.

– Желаю успеха. Надеюсь, цены вам известны. Может, мы поселим вас в своем общежитии? – спросил генерал.

– А может, в охотничьем домике? – поинтересовался Гуров. – Ведь вельмож вы принимаете. Я знаю, у вас знатная охота.

Генерал смутился, затем неуверенно ответил:

– Домики в ведении ХОЗУ, я не вмешиваюсь.

Станислав хмыкнул, не удержался и сказал:

– Простите, господин генерал, в оперработу вы не вмешиваетесь, не в курсе хозяйственных дел, так жить действительно скучно.

Генерал посмотрел на Стаса больными глазами, невнятно ответил:

– Вы, господа, поезжайте пока в гостиницу, я в течение дня вопрос провентилирую, думаю, мы сможем вам помочь.

На том они и распрощались.

Оглядывая двухкомнатный затхлый полулюкс, Стас сказал:

– Может, и порядочный, но картонный генерал. Его и держат лишь за то, чтобы ни во что не вмешивался. И капитан при нем не адъютант, а соглядатай, и жить в данном номере можно, лишь не открывая рта. – Он достал блокнот, ручку и написал: «Необходимо выяснить расстановку сил в городе, вычислить человека, который правит бал».

Гуров закурил, поджег записку, долго смотрел на обуглившуюся бумагу, потом бросил ее в раковину, смыл водой и ответил:

– Вы, полковник, не ищите легкой жизни, переоденьтесь, приведите себя в порядок и отправляйтесь в управление, знакомьтесь с оперсоставом, бумагами. А я погуляю по городу, вспомню старое, постараюсь встретиться с друзьями, которые некогда работали в цирке. Ведь разгром местной коррупции я начинал именно с цирка.

– Цирк – хорошо, только никакой фокусник нам не поможет, – ответил Станислав.

– А я и не жду от них помощи – они точно не в курсе дела, – просто хочу увидеть хороших людей, выпить с ними рюмку чая.

– Ясное дело. – Стас хохотнул. – Младший – работать, старший – по девкам.

– Все новое – лишь давно забытое старое.

Глава 2

Гуров проводил друга, подошел к стойке администратора, обаятельно улыбнулся:

– Здравствуйте, красавица.

Непривлекательная костлявая девица лет тридцати раздраженно ответила:

– Я не красавица и прекрасно знаю об этом. Говорите, что нужно, и не мешайте работать.

Гуров облокотился на стойку, продолжая улыбаться:

– Дорогая, нам обоим повезло, красота – понятие исключительно субъективное, если вам говорили иное, эти люди лгуны и невежды.

Администраторша смутилась и покраснела, она смотрела удивленно и недоверчиво.

– Что-то все субъекты вьются вокруг Катерины, со мной и здороваются редко. – Она поправила прическу, несмело улыбнулась.

– Я в молодости тоже не нравился девушкам и переживал. А как седина пробилась, говорят, мол, ничего, терпеть можно.

Девица разглядывала статного голубоглазого красавца, похожего на актера кино. Седина действительно картинно серебрилась на висках незнакомца, но привлекали в нем даже не черты лица, а какая-то магнетическая уверенность и сила, которая исходила от него.

Администраторша тряхнула головой, словно пыталась проснуться или отогнать наваждение, и грубовато спросила:

– Что вам, гражданин, собственно, нужно?

– Собственно, ничего. – Гуров широко улыбнулся. – Поболтать с интересной девчонкой. – Он посмотрел на часы и сделал вид, что спохватился: – Разрешите от вас позвонить?

– Аппарат, между прочим, служебный, у вас в номере имеется свой, – ответила девушка и подвинула свой телефон в окошечко.

– Благодарю. – Гуров неторопливо размотал шнур, набрал номер Бунича, который запомнил, казалось, навсегда.

– Слушаю, – ответил мужской голос. Гуров подумал, что секретарь у магната не сменился.

– Здравствуйте, попросите, пожалуйста, Льва Ильича, – мягко произнес Гуров.

Девушка за стойкой немного отошла в сторону, но прислушивалась к разговору, и то, что голубоглазый незнакомец звонил мужчине, явно понравилось ей.

– Как вас представить? – допытывался секретарь.

– Лев Иванович, – ответил Гуров. – Надеюсь, этого окажется достаточно.

– Вполне, – сказал Бунич, слушавший разговор по отводной трубке. – Какими судьбами? Здравствуйте…

– А черт его знает, тезка. Летел мимо, решил заглянуть, узнать, как здоровье. – Гуров тихо рассмеялся.

– В нашем возрасте здоровье, как климат, переменчивое, – ответил Бунич. – Надолго?

– Как примешь. Я в «Центральной», будь другом, пришли за мной машину. Лучше, если приедут и Левый, и Правый.

– Понял. Ты их узнаешь? – поинтересовался Бунич. – Машина будет минут через пятнадцать, мальчики поднимутся в вестибюль. О'кей?

– О'кей! – Гуров положил трубку и по-мальчишески подмигнул администраторше. – А вы так и не сказали, как вас зовут.

Девушка покраснела и не ответила. Гуров взглянул на часы, прошел в глубину холла, сел в затертое кресло и взял со столика старые газеты.

«Я возвращаюсь в прошлое, – рассуждал он, – а хорошо ли это и нужно ли? Три года в наше время – очень большой срок. Для многих это целая жизнь». Он привычно переложил «вальтер» из внутреннего кармана пиджака во внешний, где лежали сигареты и зажигалка.

Тогда, три года назад, он приехал сюда по просьбе Петра на помощь другу его юности, дрессировщику медведей, и оказался в гуще цирковой жизни. Главное, сыщик невольно встал на пути транспортировки наркотика в Москву. Милиция в городе была насквозь коррумпирована, прежний генерал приказал любыми средствами уничтожить москвича, но у Гурова неожиданно оказалось много замечательных друзей-союзников, схватка закончилась кроваво, а для Гурова благополучно. В те дни сыщик познакомился с местным миллионером, человеком умным, самостоятельным, который Гурову помог, но в принципе придерживался нейтральной позиции.

Уезжая из города победителем, Гуров успел уберечь миллионера Бунича от участия в героиновой сделке и сегодня рассчитывал на благодарность магната. Кроме того, директор цирка и его ближайшие друзья были уроженцы здешних мест, знали город, как свой карман, и могли сегодня оказать неоценимую услугу сыщикам. Вопрос, живы ли они, не припомнили ли местные авторитеты дружбу директора цирка, его заместителя и знаменитого клоуна с ментом из Москвы…

Не писал он, Лев Гуров, не звонил, сукин сын, столько лет, свалился как снег на голову и ждет от людей помощи. Сыщик отложил газету, в которую даже не заглянул, поднялся из корявого кресла, поклонился суровой администраторше и удивился, увидев, как она приподняла худую руку в знак прощания. Казалось бы, ерунда, но настроение у Гурова улучшилось, и он направился к выходу.

Сыщик толкнул тяжелую облезлую дверь, порога еще не переступал, выстрела не услышал, но пуля впилась в дверной косяк, и он метнулся в тамбур. Увидев, что дверь на улицу открыта, выскочил на крыльцо и встал за колонну. На ступеньках лежал человек, пистолет валялся рядом. Гуров из своего укрытия не выходил. Убийца поднялся на колени, потянулся к оружию, из-за колонн бесшумно появился один из охранников Бунича, отшвырнул ногой оружие, которое загремело по лестнице, взял бандита за левую руку – правая была прострелена, – поставил его на ноги, сделал это легко, словно парень был из бумаги.

– Ты видел, что мы подъехали? Торопился умереть? До больницы дойдешь?

– Я не врубился. Левый, извини. – Парень зажал здоровой рукой раненое предплечье. – Извини, я доберусь. Пушку отдай.

– Детям спички не дают. Ползи. И передай Лещу, что я расскажу о тебе своему хозяину. Ты мог ранить нашего гостя.

Парень побледнел от этих слов больше, чем от пули, икнул и начал аккуратно спускаться по широкой лестнице.

У Бунича было два личных охранника. Близнецы неизвестной национальности, они, казалось, и не имели имен, в городе их звали Левый и Правый, так как они всегда ходили рядом. У одного из братьев был над бровью чуть заметный шрам, и он звался Левый. То ли корейцы, то ли китайцы, они были неимоверно сильны как в рукопашном, так и в бою с оружием.

– Здравствуй, – сказал, подходя, Гуров. – Я только прилетел и не успел еще никого тронуть. Что это они бросаются на мирных людей?

– Это вы мирный? – Охранник иронично улыбнулся. – Как мы его прозевали? Видно, он прошел за колоннадой.

– Случается, – сказал Гуров, усаживаясь в черный сверкающий «Ауди», за рулем которого сидел Правый.

– Здравствуйте и извините, – сказал он спокойно и равнодушно, словно в Гурова не стреляли, а пролили ему под ноги ведро с помоями.

– Здравствуйте, Правый, я полагал, вы в городе пользуетесь большим уважением, – ответил Гуров.

– Авторитетом пользуетесь вы, полковник, – сдержанно ответил водитель и замолчал.

Более не было сказано ни слова. Гуров сразу отметил, что Бунич живет в другом месте, асфальт не переходил в проселочную дорогу, а вел к крыльцу нового двухэтажного дома, который не был огорожен и не имел внешней охраны, что сыщика несколько удивило. В облике добротного, красивого песочного цвета дома, с небольшим крыльцом и мощными дверями, с окнами, забранными витыми решетками, не чувствовалось никакой показухи, излишеств, которые свойственны особнякам «новых русских» в Подмосковье. Охранник легко поднялся на крыльцо, нажал кнопку секретного замка, и двери разъехались.

Перешагивая через порог, Гуров заметил чуть в глубине прихожей тусклый ствол автомата и понял, что внешняя незащищенность дома – лишь видимость. Сыщик, прежде чем ступить на ковер, тщательно вытирал ноги, когда услышал доносившийся сверху мягкий голос:

– Здравствуй, Лев Иванович, проходи, всю российскую грязь с ног не сотрешь.

Гуров поднял голову, увидел «глазок» видеокамеры, поклонился и ответил:

– Еще раз здравствуй, тезка, извини за внезапное вторжение.

– Проходи, проходи, я узнал, что у тебя билеты на утренний рейс, еще вчера.

– Контора течет, как дырявое ведро, – пробормотал сыщик и в сопровождении одного из охранников прошел коротким светлым коридором, миновал открытые стеклянные двери и оказался в просторном кабинете.

Массивный письменный стол занимал свое законное место между двух высоких окон, сбоку на приставном столике громоздилась белая современная аппаратура: факс, компьютер, телефонные аппараты.

Хозяин вышел из-за стола, встретил гостя в центре комнаты, руку пожал крепко, но достаточно холодно. Бунич был на голову ниже Гурова, одет в серый прекрасно сшитый костюм и белоснежную рубашку с расстегнутым воротом. На холеном лице читалось равнодушие – чувствовалось, хозяин знает себе цену и на знаменитого полковника смотрит с легкой иронией.

– Располагайся. – Бунич махнул рукой на два дорогих кожаных кресла, между которыми стоял маленький, но вместительный стол, уставленный бутылками и тарелками. – Учитывая твою профессию, сам факт, что ты жив и передвигаешься без посторонней помощи, можешь считать большой удачей.

– Спасибо на добром слове. – Гуров машинально занял кресло, в котором можно было сидеть лицом к двери, впрочем, в данном случае это было излишним. Сработала привычка.

– Поздравляю, слышал, ты женился. Я по-мальчишески давно влюблен в Марию… – Бунич сделал паузу и добавил: – Завидую и одновременно сочувствую. Жить с такой женщиной – наверняка тяжелый труд.

– Спасибо, а что в нашей жизни легко? Пить и валяться на диване? Так я не умею, извини.

– Как говорили нацисты, «каждому – свое». Твой выбор – твой груз, твоя дорога. Давай выпьем, на жаргоне молодых – слегка оттянемся.

– Можно. – Сыщик подвинул к себе тарелку канапе с севрюгой, из которых торчали изящные костяные вилочки. Положил несколько кусочков в рот. – Извини, что так по-мужицки, но я ел только в Москве.

– Подать горячее? – спросил хозяин, нажимая кнопку звонка.

– Чуть позже, я не собираюсь ломать тебе день. Наливай, выпьем, не будем тянуть кота за хвост.

Они выпили, Гуров съел еще несколько крошечных бутербродов, вытер салфеткой губы, закурил и спросил:

– Как ты уживаешься с криминалом?

– Нормально. – Хозяин пожал плечами. – У меня мех, немного золота и бриллиантов, у них – нефть. Я не трогаю их, они не ходят по моей земле.

– Ясно. А администрация, чиновники не беспокоят? – поинтересовался сыщик.

– У них свои игры. Выборы, интриги, махинации с бюджетом, обычное воровство. – Бунич презрительно скривился. – Бандиты лезут во власть, разворовывают все, что можно, пытаются сманить меня. Мэр тоже старается сманить. Я сам по себе. Меня знают некоторые западные банки, я их ни разу не подвел, получаю инвестиции, плачу долги и проценты. Обеспечиваю стопроцентную безопасность представителям иностранного капитала, не ворую, мне хватает заработанного. Вилл и яхт за рубежом не имею, один счет в одном банке. Я, как говорится, прозрачный, всех устраиваю.

– Но в меня сегодня стреляли, – сказал Гуров.

– Знаю. Вышла накладка, разберутся и халдеев накажут. Пока ты к ним не лезешь, можешь гулять по городу днем и ночью. Только малолетки опасны, накурятся и становятся неуправляемыми.

Гуров кивнул. Бунич налил по второй, выпили молча.

– Ты мне, сыщик, голову не морочь. Узнал, что тебе взяли билеты, прокачал ситуацию: выходит, такого зубра могут интересовать лишь американские стволы. Они упоминались в прессе в связи с убийством депутата Галины Старовой. А у нас за неделю до стрельбы в Москве они проходили при бандитской разборке и убийстве авторитета Андрея Тарасова по кличке Сазан. Так?

– Возможно, тезка, вполне возможно, – ответил Гуров, вновь удивляясь информированности коррумпированного бизнесмена, проживающего за тысячи километров от Москвы.

– Я с тобой начистоту, и ты мне свои «возможно» оставь. И я не коррумпированный бизнесмен, а живой купец, – раздраженно сказал Бунич. – Да, я разговариваю с авторитетами, порой пью с ними водку, но никаких льгот, послаблений, помощи они от меня не имеют, так как я никакой чиновничьей властью не обладаю. Тебя интересуют автомат «агран-2000» и пистолет «беретта-гардоне». Ищи. Помочь я тебе не в силах и защитить тебя не могу. Это твоя охота, Лев Иванович. Ты мальчик большой, в здравом уме. Обещаю похоронить тебя достойно, либо выслать супруге в цинковом гробу.

– Ты оптимист, однако, Лев Ильич. – И Гуров снова выпил.

– Я реалист. Вы прибыли сюда с двумя стволами, красными книжечками и гонором. Ты о дебилах-ворах забудь. У нас две группировки, во главе которых стоят мальчики с университетским образованием и спецшколами. Они знают и умеют не меньше вас со Станиславом. А стволов у них около сотни.

– Значит, мне не повезло, – ответил Гуров, – я же не Илья Муромец. Спасибо за откровенность. Имею три просьбы. «Жигули». Дача за городом. И устрой мне встречу с одним из авторитетов.

– Хорошо, – флегматично ответил Бунич, достал из стола плотный конверт. – У меня к тебе просьба лишь одна – возьми деньги. Я тебе должен с прошлой встречи, долг меня тяготит.

– Ладно. – Гуров опустил конверт в карман.

Бунич нажал кнопку, вызвал охранников-близнецов.

– У нас дачный домик протоплен?

Охранники кивнули.

– Машина в гараже и заправлена? Холодильник загружен? Хорошо. Отвезите гостя, и больше никакой помощи ему не оказывать. Ну… – Бунич задумался. – Если сосна упадет, тогда конечно, помогите.

Охранники вышли. Гуров погасил сигарету и поднялся.

– Напрасно ты на меня серчаешь, тезка. У тебя одно слово и у меня одно, и ничего с этим не поделаешь, так карта легла.

Бунич подошел, чуть было не обнял Гурова, в последний момент удержался, снял у него с плеча невидимую пушинку, сказал:

– Классный у тебя пиджак, полковник. Бывай.

Гуров молча кивнул и вышел. Бессловесные охранники, похожие друг на друга, словно оловянные солдатики, ждали его около крыльца в знакомом «Ауди». Сыщик вспомнил, как три года назад они подставили ему якобы застрявшую на дороге «Скорую помощь», а когда он вышел из машины, ловко залепили рот тампоном, пропитанным хлороформом, и привезли к хозяину. Тогда Бунич занимал более скромный особнячок. Очухавшись, сыщик выяснил, что не связан, внешне ребята не производили грозного впечатления – два азиата среднего роста и телосложения. И Гуров решил было дать им бой, но инстинктивное чувство самосохранения, их точные, мягкие движения, бесстрастные лица да и факт, что они не посчитали нужным связать противника, подсказали Гурову, что разумнее не начинать схватки и обождать. Жизнь доказала, что сыщик оказался прав. Братья были высококлассные бойцы рукопашного боя, моложе его, не менее опытные, и схватка с ними ничего, кроме позора, не принесла бы.

Сейчас сыщик постоял несколько секунд на крыльце, закурил, молча сел в машину, он уже знал: разговаривать с охранниками – пустое дело.

Ехали недолго, проселками, остановились около изящного забора, который не мог служить защитой, лишь огораживал несколько соток вокруг двухэтажного сруба с дымившейся трубой. Неподалеку от дома находились гараж и одноэтажная сторожка, которая тоже слабо дымила. В ее дверях стоял мужчина лет шестидесяти, ладно скроенный и, судя по всему, крепкий. Он молча смотрел на прибывших, не здоровался, вообще никак на гостей не реагировал. Один из охранников вышел из машины, приблизился к сторожу, что-то ему коротко сказал, кивнул на Гурова и вернулся.

– Ваш дом, полковник. Сторожа зовут Федор. Телефон работает, холодильник и телевизор в порядке. Машина заправлена, стоит в гараже.

– Спасибо, Левый, – увидев отметину над бровью парня, сказал Гуров. – Ты ловко разговариваешь, странно, что все время молчишь.

– Я не женщина, – ответил охранник. – Дорогу в город найдете?

– Спасибо. Полагаешь, меня убьют?

– Вы настоящий мужчина, полковник. Но жизнь у вас только одна. – Охранник сел в машину к брату, и они уехали.

Станислав сидел в небольшом служебном кабинете, ничем не отличавшемся от сотен других, в которых сыщику приходилось работать в своей жизни.

Одно окно, возле него канцелярский стол, шаткий стул, в углу обшарпанный сейф, еще два стула, продавленный диван, фанерный шкаф – вот, пожалуй, и все. На столе перед полковником лежали несколько изрядно замызганных папок. На стуле напротив сидел начальник уголовного розыска управления, усталый, небритый, плохо одетый мужчина лет сорока.

– Сколько лет в розыске, Семен Кириллович? – спросил Станислав.

– Да, считай… – майор задумался, шевельнул губами, – лет восемнадцать, господин полковник.

– Сыщик, значит, мне повезло, не надо на пальцах объяснять, откуда у человека ноги растут. Ты, Семен, на погоны мои не смотри, я их не ношу и в розыске двадцать три года, а инспекция в моей жизни первая.

Майор мотнул головой, хотел сплюнуть, но сдержался, кашлянул, спросил:

– На ваши документы можно взглянуть? Не обидитесь? Генерал приказал, я подчиняюсь, но мне интересно человека своими глазами видеть.

Станислав молча положил удостоверение на стол. Майор взял его очень аккуратно, внимательно осмотрел, не разворачивая, только потом заглянул внутрь, прочитал, кивая, словно говорил сам с собой, вернул и уверенно сказал:

– Уважаю. Однако где-то вы нам лапшу на уши вешаете. Удостоверение старое, значит, вы действительно важняк… Однако важняк бумагой не занимается. В чем-то врете, простите, внаглую, но вы москвичи, вам виднее. А вы в одной группе с Гуровым? – Майор почему-то кивнул на дверь. – Могучий сыскарь, настоящий, от земли.

– Мы вместе двадцать лет. Лев Иванович – мой непосредственный начальник.

Сидевший напротив майор вызывал у Станислава чувство доверия. Ни одеждой, ни манерой держаться и говорить – на фене он не лепил – не пытался доказать свою кровную причастность к сыску. Хотелось бы не ошибаться, однако беседовать с ним напрямую без санкции Гурова нельзя. Да и вообще, только первый день, спешить некуда.

Станислав переложил лежавшие на столе дела в ровную стопочку, спросил:

– Сколько человек в отделении?

– Семеро, – усмехнулся майор. – Это если обедать идти, а годных для работы, так три с половиной, а точнее, двое, если со мной.

– И агентура у вас… – Станислав пересчитал дела. – Девять человек.

– Тоже двое, но их дел тут нет, – флегматично заметил майор.

– Почему не принесли?

– Я вас не знаю, господин полковник. Захочет Гуров взглянуть – покажу.

– Ничего не боитесь, Семен Кириллович? – Станислав навалился на стол, заглянул майору в глаза.

– Как не бояться? У меня пацан растет. Живой, нормальный человек обязательно боится, – ответил майор и отвернулся.

– Хорошо, действительных агентов покажете Гурову. А где разработка по убийству Тарасова-Сазана?

– А чего разрабатывать? Случилась разборка, Сазана замочили, так убийца суток не прожил, его намедни закопали, – равнодушно ответил майор. – Разрешили бы вы, господин полковник, мне часочек соснуть? Я сейчас плохой совсем.

– Ложись. – Станислав кивнул на диван. – А что ты все – Гуров да Гуров? Когда Лев Иванович вашу контору шерстил, тебя тут и не было.

– Я неподалеку обретался. – Майор встал, вынул из шкафа нечто подобное подушке и тонкое солдатское одеяло, быстро устроился на диване, укрылся с головой и тут же захрапел.

Станислав тоже поднялся, подошел к окну. Город контролируют две бандитские группировки. Допустим, майор говорит правду, так что он может? Он и живой-то лишь потому, что совершенно беспомощен. А премьер дает команду, мол, с преступностью и коррупцией необходимо кончать. Не смеяться – плакать хочется. Мы в Москве словно на Марсе живем, да еще жалуемся. Стас покосился на свои золотые погоны, провел ладонями по мягкому сукну кителя. Важняк гребаный. Здесь со стыда сгоришь. Он вспомнил усталого, безразличного генерала. Одряхлела Россия, утомилась, мочи нет. А в Москве и Петербурге плачут по невинно убиенной Галине Старовой. И такое в почти миллионном городе, а что делается в глуши, в деревне? Пьют и с голоду мрут. Какое людям дело до губернатора либо мэра? Есть ли жизнь на Марсе, нету жизни на Марсе…

Стас вернулся к столу, прикрыл глаза, вспомнил гладкие лица в Думе, депутатов, которые первым делом решили вопрос о своих окладах. Настроение окончательно испортилось, не только рисковать своей шкурой, просто работать не хотелось.

Он пролистал дела «агентуры», где часто попадались сообщения о взяточниках-участковых. Поборы были смешные, от блока сигарет до упаковки пива или пары бутылок водки. На листах пестрели резолюции начальников: «Переговорить», «Принять меры и доложить». Станислав прекрасно понимал, что резолюции оставались на бумаге, а в жизни оперативники говорили участковому: «Лох мороженый, ты крысятничаешь, так хоть не светись, как ночной фонарь, иначе по башке получишь». На этом принятые меры и заканчивались. Сообщения о наличии у кого-либо оружия попадались редко, в большинстве случаев указывались пистолеты марки «ПМ» и «ТТ», реже обрез, однажды назывался «калашников». Ни одной записи о том, что оружие изъято, Станислав не нашел, ясно было, что «агент» гонит пургу, и все об этом знают и молчат.

Гуров вошел без стука. Только глянув на друга, понял – ничего спрашивать не следует, кивнул на фигуру на диване, спросил:

– Кто?

– Начальник розыска.

– Стоящий? – спросил Гуров.

– Чуть живой, желает говорить только с тобой.

– Я достал машину, дачу и заверение, что самое разумное – немедленно уехать. – Гуров сел, вынул сигареты, курить не стал. – Надо выехать из гостиницы, думать, связаться с Петром. Прежде чем мы отсюда умотаем, я хочу переговорить с ним. – Он кивнул на диван. – А также с Колесниковым, Сильвером и Классиком, они работали в цирке.

– Если они живы, – тускло произнес Стас. – Город не то что коррумпирован, а насквозь криминален – здесь дышат только люди, которым дышать разрешено.

– Буди, и поехали. – Гуров встал у окна, закурил.

Стас едва тронул майора за плечо, тот мгновенно сел, позевывая, поднялся.

– Здравия желаю, Лев Иванович.

– Привет, – не оборачиваясь, ответил Гуров. – Умойся, поедешь с нами.

– Понял. – Майор вышел, вскоре вернулся и доложил: – Я готов.

Автомобиль у Гурова оказался отнюдь не «Жигули», а тоже «Ауди», только не черный, а серый. Они молча подъехали к гостинице.

– Стас, сдай номер, возьми наши вещи, скажи, что уезжаем.

– Слушаюсь, командир.

Когда Станислав ушел, Гуров угостил майора сигаретой, взял за подбородок, осмотрел лицо, словно врач, оттянул веки, вздохнул:

– Голодаешь?

– У меня пацан и жена на третьем месяце, – ответил майор. – А мне вас, Лев Иванович, описывали, но я представлял вас пошире, помогутнее.

– В сказках все выглядят Муромцами, – усмехнулся Гуров. – Я, майор, человек обычный. – Он помолчал и добавил: – Может, чуть упрямее нормы.

– Лев Иванович, за нами наблюдают, – отрешенно произнес майор.

Гуров и сам уже невольно посматривал на щуплого мужичка, упорно разглядывавшего витрину с различной домашней утварью. Сыщик дождался, когда наблюдатель повернулся к ним лицом, и ловко надел на майора наручники.

– Пусть думают, что мы везем тебя насильно, тогда твою семью не тронут.

Появился Станислав с чемоданами и рюкзачком, двинулся не к машине, а к наблюдателю, дал ему под зад ногой, громко сказал:

– Мы вас не трогаем, вот и отцепитесь. – Он подошел к «Ауди», бросил вещи в багажник, и они укатили из центра.

– Командир, извини за импровизацию, но было бы странно, если бы мы не заметили такого наглого филера, – сказал Станислав.

– Пожалуй, ты прав, – ответил Гуров. – Сейчас позвоним генералу, скажем о майоре, покаемся.

В дороге Гуров несколько раз проверялся, но убедился, что «хвоста» за ними нет, и они спокойно добрались до дачи. Конечно, дачка эта прекрасно известна бандитам, и максимум за сутки их обнаружат. Но в оперативной работе сутки – срок немалый.

Гуров сразу же позвонил генералу и сообщил, что они временно майора Шарова забрали для беседы. Пусть Олег Евгеньевич не серчает, не считает майора ни арестованным, ни задержанным – с ним лишь побеседуют и потом привезут в целости и сохранности.

– Лев Иванович, а вы не могли с моим замом по розыску беседовать в моем кабинете? Неловко, люди могут не понять, – недовольно проворчал генерал.

– Не подумали, – признался Гуров. – Вы начальник, люди приходят к вам в кабинет и уходят, а Шаров на ногах не стоит, ему выспаться надо бы.

– Гостю наручники не надевают, – рассердился генерал.

– Видимость одна. Не хочу, чтобы в городе думали, будто он брат нам или сват. Олег Евгеньевич, честно скажу, судя по всему, наш визит – дело совершенно пустое. Но я, как каждый офицер, человек подневольный, потолкусь у вас день-два и уеду.

На самом деле Гуров обращался не к генералу, а к его адъютанту-капитану, который, конечно, каждое слово записывал, чтобы доложить содержание разговора по инстанции. Гурову требовалось хотя бы два спокойных дня, чтобы иметь возможность нанести удар первым и неожиданно.

Пока Гуров беседовал с генералом, Стас и майор вынимали из холодильника продукты, накрывали на стол, майор при этом все качал головой, приговаривая:

– Не то что не ел, не видел давным-давно, полагал, такой продукт и не изготавливают теперь.

– Тебе горячее необходимо, много не ешь, худо станет. – Стас поставил на огонь кастрюльку с водой, достал пачку пельменей. Нарезал окорок, выставил банку маринованных огурцов, бутылку водки.

Гуров сидел задумавшись. Необходимо позвонить бывшему директору цирка Колесникову Алексею Ивановичу или его завхозу Сильверу, получившему свое прозвище за хромоту, либо знаменитому коверному по прозвищу Классик, зовут Николай, отчество забыл. Но пользоваться телефоном нельзя, его могли уже засечь. Сыщик посмотрел в окно, увидел сторожа, сгребавшего листву. Нет сомнений, человек раньше работал в органах, теперь трудится на всех – и на генерала, и на бандитов, иначе здесь не выжить. У него наверняка имеется телефон. Как воспользоваться и человека не подставить? Будем рисковать, иного выхода нет, решил Гуров, сунул в карман четвертинку и кусок сала.

– Стас, сейчас сторож зайдет, поговори с ним, угости и потолкуй. О генерале и авторитетах ни слова, якобы ты ищешь человека, приметы придумаешь. Майор, быстро лопай, выпей стакан и ступай в другую комнату спать. Понял? Я пошел.

Гуров рассчитал верно, сторож в лицо сыщика знать не мог, а сверкающий мундир полковника выдавал в человеке старшего.

Сыщик подошел к сторожу Федору, сказал:

– Здравствуйте, и мир труду.

Мужик оперся на грабли, поднял на гостя темные молодые глаза, смахнул со лба пот и неторопливо ответил:

– И вам не болеть.

Сидел мужик, понял Гуров, видно, не Бунич выбирал себе сторожа, а ему человека рекомендовали.

– Разговор имеется. – Гуров сменил интонацию. – Зайдем к тебе в сторожку? Простынешь…

– Если опер заботится, жди беды. – Сторож стоял, широко расставив ноги, не шелохнулся.

– Ты в своем доме, я у тебя в гостях. Зайдем, мне зябко с непривычки.

– Зайдем, – равнодушно согласился Федор, сгреб кучу листвы поплотнее, воткнул в нее грабли, зашагал к своему жилью.

Лицо у сторожа что печеное яблоко, потому смотрелся он лет на шестьдесят, но взгляд и походка выдавали в нем человека нестарого и физически крепкого.

В красном углу неожиданно просторной комнаты висела икона, и сыщик быстро перекрестился.

– Верующий? – насмешливо спросил Федор.

– Не знаю, но крещеный точно. – Сыщик выложил на стол четвертинку и шмат сала.

– Покупаешь? – Сторож смахнул рукавом со скамьи невидимую пыль.

– Купить можно то, что продается. – Сыщик сел за стол, ловко откупорил четвертинку, плеснул в подставленные хозяином стаканы, достал из кармана складной нож, полоснул розовое сало. – У меня к тебе никакого дела нет. С тобой мой бугор покалякать хочет. Он человека одного ищет. Ну, будем! – Не чокаясь, проглотил водку, взял кусок сала.

– Давно натурального не употреблял. – Сторож тоже выпил, закусил, аккуратно вытер губы. – И надолго прибыли?

– Точно не знаю, думаю, дня на два. – Гуров долил из чекушки, огляделся. – Чисто у тебя. Один живешь или приходящую деваху имеешь?

– Заглядывает одна, да я и сам с руками, как из зоны вышел, тихо живу, аккуратно. Ты большой начальник?

Гуров рассмеялся, указал на телевизор:

– Большие там, мой командир не большой, однако начальник, а я, ты верно определил, простой опер.

– Виски серебрит, а ты все бегаешь, не надоело?

Гуров не ответил, заглянул в стакан, кивнул и выпил.

– Тебя полковник зайти просит, а я тут пока подежурю. Лады? – Гуров вытащил из кармана мятую газету.

Сторож допил свою порцию, задумчиво пожевал губами, отер бисеринки пота со лба.

– Полковник. Из самой Москвы. Требуется честь оказать. На территорию никого не пускай, да я из окна увижу, сам выйду. К телефону не подходи, решат, я во дворе, перезвонят.

Гуров проводил сторожа на крыльцо, подышал, наслаждаясь запахом прелой листвы и земли, вернулся в комнату и сразу набрал номер Колесникова, бывшего директора цирка, общего любимца и известного сладкоежки. Три года назад Капитан держал маленькую пекарню, изготавливал торты, знаменитые во всей округе. Как-то все сейчас? Шли длинные гудки, наконец ответил слабый, как показалось сыщику, женский голос:

– Слушаю.

– Здравствуйте. Алексея Ивановича можно попросить? – спросил Гуров.

– А на кой черт он вам нужен? – Голос погрубел и обозначился как явно мужской, но никак не капитанский бас.

Сыщик уже понимал, что говорит с Колесниковым, который с момента их последней встречи стал другим человеком.

– Леша, привет, Гуров говорит! – громко сказал сыщик.

– Зачем? – Сыщику показалось, что некогда здоровенный мужик всхлипнул, затем набрал воздуха и почти нормальным голосом закричал: – На хер ты приехал? Мотай отсюда, покуда жив!

– Разберемся, Леха. Сильвер, Классик живы? – спросил Гуров.

– Утром были живые, сейчас – не знаю.

– Адрес у них прежний? – спросил сыщик.

– Вроде так. – Голос у Колесникова снова упал.

– Дерись, Лешка, завтра зайду, – сказал Гуров и положил трубку.

Затем он набрал номер Сильвера. Хромой жил в одном доме с бывшим коверным и имел с ним общий телефон.

– Ну? – сразу ответил хрипловатый голос Сильвера. – Чего надо?

– Здравствуй, Саша. Гуров говорит.

– Мать твою! Живой! А мы тебя прошлым годом схоронили. Когда прибыл, зачем? – У Сильвера был прежний напористый голос.

– Сегодня. Я к тебе через час заеду. Можно? – Гуров даже затаил дыхание.

– Валяй, коли такой смелый. – Сильвер даже хохотнул. – Сейчас Классика разбужу. Он умрет от радости. Николай единственный, кто не верил, что тебя шлепнули, все говорил…

– Хорошо, хорошо, он мне все сам скажет. – Гуров протер носовым платком трубку, положил на место, вышел на крыльцо.

Хозяин сторожки шагал не торопясь, был задумчив, увидев Гурова, качнулся – только тогда сыщик понял, что мужик сильно пьян, Стас явно перестарался. Гуров помог ему подняться на крыльцо, уложил на печку и вышел на воздух. В доме Станислав уже убирал со стола, а майор крепко спал в другой комнате.

– Следует найти телефон, по которому можно позвонить Петру и выяснить наконец, что конкретно он от нас ждет, – решительно сказал Стас. – Город прочно контролируется бандитскими группировками. Ты знаешь, я не трус, но на танки в пешем строю с пистолетом не ходят. Кроме того, если даже каким-то чудом мы найдем «агран-2000» и «беретту-гардоне» – что дальше? Почему Петр решил, что именно из этих стволов убили Галину Старову? Какова вероятность, что оружие не уничтожено? И какова вероятность того, что исполнители живы? Почему он считает, что в Москву ездили боевики из Котуни? Извини, я верю в интуицию Петра, но слишком уж все притянуто за уши. Да, здесь недавно убили точно из такого же оружия. Но и в десятках других городов оно появлялось. Он не сказал нам главного в надежде, что мы сами уцепимся за что-то и тогда он подбросит нам козырного туза. Но Петр не знает здешней обстановки. И эта дача, и машина – обыкновенные мышеловки, стоит нам дернуться, нас пристрелят влет.

– Я с тобой согласен, – неожиданно сказал Гуров. – Но мы обязаны хотя бы что-нибудь предпринять, а уж потом звонить. Сейчас мы едем в город. Ты купишь себе и майору какую-то приличную штатскую одежонку, а я пешком пройдусь по городу, переговорю со старыми друзьями, хотя ждать от этих разговоров совершенно нечего.

– И схватишь пулю.

– Это вряд ли. Я пригласил в гости главаря одной из двух группировок. Он хотя бы из любопытства должен меня не трогать до нашей встречи.

– Черт тебя подери, почему ты решил, что он человек любопытный? – Стас ударил кулаком по столу.

– Мне так кажется.

– А мне не кажется, я убежден, что ты человек нормальный. В любой драке бывает то больше шансов, то меньше. У нас их просто нет.

Стас был взбешен не на шутку.

– Как ты полагаешь, почему Петр послал нас в командировку именно в Котунь? – вкрадчиво спросил Гуров.

– Боялся, что мы, находясь в Москве, начнем вмешиваться в чужую работу, и ты наломаешь дров, – ответил Станислав.

– Покажись психиатру.

– Грубо и не аргументированно, – обиделся Стас.

– Но точно. Петр на что-то рассчитывает, но сегодня не имеет нужной информации. Он очень надеется ее получить и хочет, чтобы мы в тот момент находились на месте, – с уверенностью сказал Гуров. – Мы обязаны держаться и ждать, только когда человек бухнется головой о каменную стенку, у него не возникнет сомнений, что дорога окончена.

– Опомнись, здесь не стенка – здесь автоматная очередь в грудь.

– Прекрати на меня наскакивать. Надо – и будешь ждать, – отрезал Гуров. – Сейчас мы едем в город. Ты – в магазин, я – к своим бывшим приятелям. Зачем? Не знаю. Но необходимо двигаться, стоя или сидя на одном месте, никакого результата добыть невозможно. Я выразился ясно? Сними мундир, надень пиджак и плащ майора. Напиши ему записку, хотя я убежден: мы вернемся раньше, чем он проснется.

Они сели в «Ауди», когда подъехали к шлагбауму, сторож неторопливо вышел на крыльцо с двустволкой в руке.

– Михалыч, кто будет спрашивать – вернемся часа через два, – приспустив окно, сказал Стас.

– Лады, господин полковник. – Мужик улыбнулся. – Гляжу, ты замаскировался, а тачку твою все одно каждый деловой знает.

– Ну и пусть, – засмеялся Стас. – Мы в законе.

– Быстро трезвею, Станислав. – Сторож закурил. – Разреши зайти, стакан принять?

– Да ради бога. Бывай.

Сторож проводил машину взглядом, вытащил из-под куртки телефон, набрал номер и сказал лишь одну фразу:

– Выехали в город, вроде бы на пару часиков.

Эту фразу слышали и сыщики в машине. Гуров отключил аппарат, сказал:

– Служит.

– Иначе нельзя, условия жизни такие.

В городе, несмотря на три прошедших года, Гуров ориентировался прекрасно. Проехали здание цирка, которое нынче не было ни праздничным, ни веселым, остановились через два дома.

– Ты видел город? – спросил Стас.

– Палатки словно в Москве – «сникерсы», бутылки, цветы, внутренняя подсветка, а людей нет.

– Только три часа, – задумчиво произнес Стас.

– Позже будет еще меньше, – убежденно сказал Гуров. – Видишь, между палатками шныряют то ли дети, то ли карлики?

– Люди идут согнувшись и не шныряют, а ползают, на земле ищут. Интересно, за счет чего палаточники живут?

– Снова рассуждаешь. Отправляйся в универмаг, купи одежду, посмотри людей, – сказал Гуров, но Стас не двигался, словно не слышал.

– Ты сказал интересное слово «купи», подразумевается, что у меня имеются деньги.

– Извини, забыл. – Гуров достал из кармана конверт, полученный от Бунича, вынул пачку сотенных долларовых купюр. – Обменяешь. А мне отдай всю свою отечественную наличность.

Стас вынул бумажник, уложил в него доллары, выгреб стопочку командировочных, передал другу и съехидничал:

– И ни в чем себе не отказывай.

– Через час на этом месте. Стас, учти, приказываю – не ввязывайся ни в какие скандалы и драки, если даже при тебе станут убивать.

Гуров выпрыгнул из машины, подошел к ближайшему магазинчику, взглянул на витрину, перешел в соседний. За прилавком скучала белокурая девица, из-за портьеры доносилась чужая гортанная речь.

Увидев Гурова, девица перестала заниматься ногтями, распахнула ресницы, прогнулась в талии, выставив грудь. Хвастаться девушке было чем, бретельки грозили вот-вот лопнуть.

– Здравствуй, дочка, и выдохни, я по достоинству оценил твое богатство.

– Здравствуйте, господин, что желаете?

– Я желаю Ахмеда, Жорика и Сулико, в общем, хозяина, – ответил Гуров и погладил девушку по пышному плечику.

– Что-нибудь не так? – Девушка призывно облизнула губы.

– Все как следует, красавица. – Гуров вновь улыбнулся.

– Минутку. – Продавщица скрылась за портьерой, гортанные голоса зазвучали громче, затем в зал вышел молодой парнишка с ниточками усов над верхней губой.

– Чего шумишь, что тебе? – Парнишка подбоченился, из-под полы выглянула рукоять пистолета.

Гуров помолчал и посмотрел на пацана своим «нехорошим» взглядом. Малый съежился, оправил пиджак, жалко улыбнулся.

– Чего желаете?

Выдержав паузу, Гуров сказал:

– Отца позови.

Юноша исчез, появилось взрослое лицо «кавказской национальности», впилось в единственного покупателя цепким взглядом, явно решая: как держать себя с неизвестным? Гуров помог ему самым простым способом.

– Добрый день, дорогой хозяин! – Он поклонился. – Держать себя со мной лучше уважительно. Обойдется значительно дешевле, да и врачи не понадобятся. Я не имею чести знать, к какому народу ты принадлежишь, но я кланяюсь твоим предкам, живым и усопшим, и уверен, что ты достоин своего славного рода.

Хозяин часто кивал, все более понимая: кем бы незнакомец ни был, с ним следует держаться уважительно.

– Я слушаю вас, уважаемый, – тихо проговорил он.

– Скажи мальчику, чтобы он убрал «ТТ» из-за пояса, тем более что в нем нет обоймы, – лениво сказал Гуров и присел на прилавок.

Хозяин что-то крикнул на своем гортанном языке, и в зал мгновенно внесли кресло, в которое и пересел Гуров. Закурив, он произнес:

– У меня небольшие сложности, надеюсь, ты поможешь их разрешить. Я в вашем городе гость, вечером ко мне придет человек. Большой человек. Я должен его угостить, мне нужны коньяк, водка, виски, джин.

– К вашим услугам, уважаемый. – Хозяин махнул рукой на стену, уставленную разноцветными бутылками.

– Ты не понял меня. – Гуров устало вздохнул. – Я же тебе сказал: ко мне зайдет большой человек. Он попробует твое пойло, спросит, где я его взял, и к утру твоя лавочка и все, что стоит в этом ряду, сгорит. Повторяю, мне нужны водка, коньяк, виски, шоколад.

– Понял, все понял. – Голова хозяина мелко затряслась, он что-то закричал, за портьерой раздались топот, возня.

Хозяин несколько раз убегал, возвращался, показывал Гурову бутылки, сыщик даже не поднял головы, лишь сухо сказал:

– Я не знаток, и мне лично беспокоиться нечего. Ведь это твоя голова, а не моя.

Наконец собрали ящик бутылок разного калибра, положили несколько коробок шоколадных конфет.

– Посчитай. – Гуров вытащил стопку российских денег, понял, что их не хватит, достал из внутреннего кармана пачку долларов.

– Аллах! – Хозяин замахал руками. – Это мой подарок. Шайтан меня забери, если я возьму деньги.

– Тебе виднее. – Гуров положил в карманы бутылку водки и бутылку коньяка, две плитки шоколада. – Я отпустил машину, приеду через час. – И, не поклонившись, вышел.

Я ничем не отличаюсь от рэкетиров, рассуждал Гуров, подходя к подъезду Классика, когда увидел, как от дома отделилась темная фигура. Сыщик мгновенно шагнул к столбу, почувствовав в руке холод «вальтера».

– Лев Иванович, – тихо произнес незнакомый мужчина, – вам маленькая бандероль от Петра Николаевича. Я сегодня улетаю. Что ему передать?

– Я его люблю… и пусть не хоронит на Ваганьковском. Я не заслужил.

– Понял. – Мужчина протянул Гурову целлофановый пакет и скрылся.

Судя по форме и весу, в пакете лежала книга. Гуров вздохнул, позвонил в дверь. Вспомнил, что и три года назад звонок не работал, вошел в подъезд, постучал в квартиру направо – там обитал Классик.

– Входи, Лев Иванович, знаешь, что дверь не запирается, – раздался на удивление знакомый молодой голос.

Гуров увидел Классика и Сильвера, которые неторопливо пили чай. В комнате ничего не изменилось: та же китайская ширма, загораживавшая необъятную кровать, рядом с ней манекен во фраке и цилиндре, буфет времен покорения Крыма. Только лицо хозяина как бы помолодело, и глаза стали еще больше. А вот Сильвер абсолютно не изменился, так же хитро косил и ухмылялся своим мыслям.

Гуров молча выставил на стол бутылки, положил конфеты, снял плотную куртку, переложив «вальтер» в карман пиджака.

– Здравствуйте, ребята, рад вас видеть, – сказал он и сел к круглому столу.

Классик кивнул, а Сильвер хриплым голосом ответил:

– Привет, сыщик. Мы тоже рады, но были бы в восторге, если б ты принес хлеба и колбасы. Колюня второй год не потребляет, а я так, изредка, без особого желания.

– Я тоже могу, – словно оправдываясь, заметил Классик. – Но как увижу Капитана, стакан из рук выскальзывает.

– А что с Алексеем Ивановичем? Я ему звонил, так, верите, не узнал меня. Болеет?

– Болеет. – Классик кивнул. – Чем и я болел, только меры не знает, организм стал совсем плохой. Считанные дни остались.

– Так он же в рот не брал! – воскликнул Гуров.

– Как жену с сыном бандиты грохнули, так и взял сразу же. А у него, как у меня, наследственный алкоголизм. Они в очереди стояли, а подонки эти проезжали и из автомата, потехи ради… А! – Классик махнул тонкой рукой.

– А если работать его заставить? – спросил Гуров.

– Где она, работа? И где ваша гребаная власть, господа демократы? Убиваете Россию! Расстреливаете потехи ради! Мы тебе верили, сыщик. Мы с голоду дохнем, а ты являешься с коньяком и шоколадом! – На лице Классика проступили красные пятна. – Меня девочки кормят, утренние «бабочки», помнишь, они погреться залетали? А Сашка на клочке земли горбится.

– Николай, чего ты на человека налетел? – вступился Сильвер. – Сам знаешь, он честный мужик, но и ему с Москвы ни хера не видно.

– Дайте сумку, я за хлебом схожу, – еле удерживая голос, сказал Гуров.

Он вынул из свертка, который передал Петр, видеокассету и конверт. Разорвав его, выдернул листок, прочитал: «Извини, не мог достать быстрее. Авторитет одной из группировок Котуни – Акула, Тишин Николай Николаевич, сводный брат вице-премьера Тишина Семена Николаевича. Расстались в десятилетнем возрасте, причины неизвестны. Но я считаю, что обращение за киллерами возможно. Тогда возможен вариант, что киллеры живы и оружие цело. Просчитай».

Гуров поднялся, снова убрал письмо и кассету в пакет, взял у Сильвера сумку, глядя под ноги, сказал:

– Город я накормить не смогу, ребята, – и вышел.

Сильвер выбил пробку из бутылки коньяка, хлебнул, сплюнул и крепко ругнулся.

– Ты чего на человека кидаешься? Что он один может? Ну убьет пятерых, и его убьют! Поклон! Туш!

И словно по заказу, за окном ударил выстрел.

Гуров не сомневался, что его будут ждать, но в палатку вошел, увидел двух «быков», обратился к хозяину:

– Где тут хлеба можно купить?

– А ты кто такой есть?

Один из «быков» крутил на указательном пальце «наган», другой пил чай, на вошедшего даже не смотрел.

– Я гость вашего города, жду в гости Акулу, – ответил спокойно Гуров, но правую руку из кармана не вынимал, в ладони лежал «вальтер», патрон в патроннике, предохранитель снят, а в подкладке дырка.

Если бы бандит был внимательнее, то увидел бы, что ствол смотрит ему в лоб.

– А Ельцина ты не ждешь? – спросил бандит.

Второй допил чай и сказал:

– У тебя, Ухо, одна извилина, и та от топора. Если может заплатить, пусть ящик забирает, а не может – кончай его, и все дела.

– Давай договоримся: кто быстрее выстрелит, тот и прав. На счет «три», – сказал Гуров.

На счет «один» сыщик увидел, что «наган» лег бандиту в ладонь, палец потянулся к спусковому крючку, и он понял, что никакого счета бандит ждать не будет, – и выстрелил.

Так как оружия в руках незнакомца не было, а из кармана он достал лишь сигареты и зажигалку, то все опешили, когда бандит выронил из раненой руки «наган» и закрутился волчком.

– Я же тебе русским языком объяснил: на счет «три». Так как там с хлебом и колбасой? – Гуров швырнул сумку в лицо хозяину. – Сходи к соседям, мне от вас подарков не надо, я расплачусь.

Глава 3

Вице-премьер Семен Николаевич Тишин отделил серебряной лопаточкой небольшой кусок заливной севрюги, поставил на тарелку рюмку водки и отошел от стола. Он не любил приемов, которые подчас заканчивались обычной пьянкой, а порой и безобразиями в бане с голыми девицами. Тишин был человеком другого воспитания.

Его родители (мать – доцент, отец – профессор) последние три года науку забросили. И не только потому, что НИИ тихо вымерли, а им все смертельно надоело, просто сын пристроил их в бизнес. Дело было небольшое, не привлекало внимания ни налоговой полиции, ни бандитов, а доходов на жизнь хватало с лихвой. Семен был все еще холост, тридцать лет не возраст, отдыхал с товарищами по партии. Партия с большой буквы, единая, неделимая, направляющая, существовать перестала, а партийки в правительстве, Думе и Администрации Президента множились. Кто-то из предков молодого Тишина, видимо, был голубых недострелянных кровей, так как он заметно отличался от окружения. Не был жаден, войдя во власть, не воровал обеими руками, не прятал миллионы за рубежом, хотя, естественно, и не жил на зарплату. Он обитал с родителями в четырехкомнатной квартире, которую по его уровню можно было назвать скромной. Когда ему делали миллионные предложения, он не отказывался, а отсылал просителя к кому-нибудь из своих коллег, зная, что тот подобными предложениями не гнушается, сам же получал «скромные» комиссионные, платил налоги, отдыхал летом на нормальной неброской дачке и слыл среди своих чудаком.

Тишин Семен Николаевич был умен и осторожен, прекрасно зная, что вокруг воруют по-черному, он довольствовался малой долей, слыл бессребреником, но всегда находился, что называется, в струе, и главные воротилы экономики его уважали, хотя за спиной и посмеивались над ним. Тишин был абсолютно убежден: рано или поздно эпоха безоглядного воровства кончится, дойдет до того, что некоторых посадят в тюрьму, а он не желал быть среди этих некоторых. Говоря откровенно, ему удалось провернуть несколько банковских операций, мелких, не очень крупных, но он сумел, однако, открыть счет на Мальте, где у него лежали смешные деньги – три миллиона долларов. Деньги лежали не на его имя, так что он был и вовсе чист. Тишин никогда публично не выступал по острым проблемам, коммунисты приглашали его в свою партию, но он ловко уходил от подобных предложений, оставляя у левых мнение, что вице-премьер вроде бы и не против, да время еще не пришло. С представителями фракции «Яблоко» он держался самым дружеским образом, заверял в своей поддержке, даже оказывал содействие, если вопрос был третьестепенным, для журналистов и общественности незаметным.

Тишин жил спокойно, при всех перетрясках его не трогали, все считали его своим и вполне безобидным. Он дважды виделся с Президентом один на один, якобы давал искренние советы, на самом деле он внимательно выслушивал косноязычного, больного человека, безошибочно угадывал, какого ответа от него ждут, и высказывался соответственно. В верхах даже существовало мнение, что Тишин ходил у Президента в любимчиках и любой премьер якобы прислушивался к его мнению. А так как его рекомендации всегда были неконкретны, то считалось, что он имеет определенное влияние и на главу правительства.

Жил Семен Николаевич в полном ладу с собой и окружением и терпеливо ждал, когда же кончится смутное время и можно будет примкнуть к победителям.

Англичане говорят, что в каждой семье имеется шкаф, где спрятан скелет. Таким скелетом в семье Тишиных был сын матери от первого брака по имени Николай.

Длились еще спокойные застойные времена, когда профессор Николай Иванович Тишин вдруг женился на красотке из своей лаборатории младшем научном сотруднике Зиночке, стройной кокетливой девочке, старательно выполнявшей все поручения шефа.

Тишин-старший обладал нестойкой потенцией, первый его брак распался, детей не было, и молодой профессор начал ухаживать за Зиночкой. Девушка, обладая броской внешностью, вела себя в общем-то достойно, была нормальной современной циничной девчонкой, которая вышла замуж студенткой второго курса за перспективного аспиранта, папа которого служил в МИДе. В положенное время Зиночка родила сына и почти переехала на квартиру дипломата. Когда же муж получил документы на длительную командировку в США, то оказалось, что жена с ребенком в них не значились. Пошлая и, в сущности, банальная история, когда это не касается лично нас. Бедную Зиночку, правда, не выставили за порог, положение папы-дипломата и «выездного» мужа не допускало огласки. В те времена подобное могло привести к скандалу и партийным санкциям. Зиночку просто купили, и, надо сказать, за хорошую цену. В обмен на тихий развод она получила однокомнатную квартиру с неплохой по тем временем импортной мебелью. Пока сынишка Зиночки был маленьким, он жил со свекровью, которая ни в какие Америки не собиралась, так как ни мужа, ни своего собственного сына не любила, обожала зато мужчин, так сказать, во множественном числе. Когда отец и сын отбыли за границу, свекровь и невестка быстро спелись, и за год с небольшим Зиночка прошла под руководством последней прекрасную школу сексуальной жизни. Красота ее еще больше расцвела, она закончила университет и попала в лабораторию тогда еще кандидата наук Николая Тишина. Мужчины с неплохими внешними данными и фактически неженатого.

Как известно, время летит значительно быстрее, чем нам того хотелось бы. Тишин получил профессора, официально развелся с женой и, недолго думая, завалил Зиночку на диван. Зиночка совершила все, что от нее ждали, и насмешливо сказала:

– Дорогой, ты не в моем вкусе. Но я выйду за тебя замуж и сделаю из тебя мужчину, – и процокала каблучками к двери.

К тому времени о мужских достоинствах шефа, а точнее, что он иногда ничего, а порой – так, смех один, не знали только совсем ленивые бабоньки из института. Весть о готовящейся свадьбе разнеслась мгновенно, подруги, глядя на Зиночку, крутили у виска пальцем и качали головой.

– Глупышки, много вы понимаете, настоящая женщина способна из мумии мужика воссоздать.

Сексуальная школа, которую прошла Зиночка в дипломатических кругах, пришлась как нельзя кстати. Она сразу забеременела от мужа, который ходил за ней словно завороженный.

Неродного ребенка Тишин усыновил, наградив своим отчеством и фамилией. Зиночка обменяла собственную и мужнину квартиры на четырехкомнатные хоромы в правительственном доме, и семья стала процветать. Но росли два парня, которые оказались совершенно разными. Младший был типичный маменькин сыночек (это много позже он станет вице-премьером правительства России), слабак и ябеда, которого старший, Николай, терпеть не мог, но никогда не обижал. А поскольку Николай слыл в округе среди ровесников парнем что надо, то и Семена не трогали. Он жил под крылом старшего брата. Разница между пацанами была в пять лет, а по развитию вроде бы не одной мамы дети. Старший школу постоянно прогуливал, но был отличником. Младший, отсидев положенное, оставался еще на дополнительные занятия и дома корпел над уроками до позднего вечера. Бог способностей не дал.

Когда старший закончил восьмой класс, потребовал:

– Мать, отдай меня куда-нибудь, хоть в Суворовское, не могу я в вашем крольчатнике существовать.

Зиночка об этом только и мечтала. Употребив связи бывшего свекра, да и дело было несложное, определила Колю в училище, где он сразу же стал гордостью и проклятием класса. Ни одна драка, ни одна самоволка не проходили без участия Николая Тишина. Мать ежемесячно посылала сыну тысячу рублей (деньги по тем временам немалые, просто большие), чтоб сына не потянуло добывать их незаконным путем. В первое лето он домой приехал, затем только писал. То у товарищей гостил, то вообще пропадал невесть где. Училище он закончил, но тут же попал в колонию для несовершеннолетних. На этом связь блудного сына с семьей оборвалась.

Семен к десятому классу в ученье выровнялся, стал парнем разумным, уравновешенным и о брате забыл напрочь. Неродной отец о Николае никогда не вспоминал, изредка вздыхая, его вспоминала мать.

Шли годы, у Зиночки прервалась цепочка любовников – желающих становилось все меньше. Началась пора перестройки, потом реформ, профессора оказались не в чести, и семья теперь хотя и не нищенствовала, но и не благоденствовала.

Блудный сын явился нежданно-негаданно.

– Узнала! – усмехнулся Николай, стоя на пороге. А у Зиночки покатилось сердце. – Допрыгались, жрать небось нечего, – подмигнул он брату, шлепнув того вполне миролюбиво по шее. – Теперь-то знаешь, сколько будет дважды два?

Лишь Тишин-старший выдержал характер. Выглянув из своей комнаты, недружелюбно спросил:

– «Новый русский»?

– Не одобряешь? – ухмыльнулся Николай.

Но дверь уже закрылась. Николай сбросил длинный черный плащ, сел к столу, пригласил, словно хозяин:

– Садись, мать, рассчитаемся. А ты, Сема, чайник пока поставь.

Когда брат вышел, Николай тихо сказал:

– Я, мать, в долгах ни у кого не хожу. Деньги, что ты мне посылала, я помню, это вернуть обязан. – Он вынул из карманов две плотные пачки долларов. – Спрячь, не надо им знать, они люди слабые. Адреса дать не могу, так как такового не имею. Буду позванивать, не брошу.

Пили чай с конфетами из дорогой коробки, которую принес Николай.

– Ну, Сема, расскажи братану, что ты в этой жизни придумал, – снисходительно спросил Николай. – Как семью кормить? Ведь родители сигаретами торговать не умеют.

– Я помощник депутата, закончил МГИМО, – ответил Семен. – Хвастать нечем, но не ворую.

– Не умеешь, – уточнил Николай. – Или боишься?

– Боюсь. – Семен посмотрел брату в глаза. – А там страшно?

– Неуютно. – Николай хохотнул. – А тебе так и опасно, опетушат. Ты, смотрю, хорошенький получился, так что сторонись опасных-то дел. Да вашего брата прокуроры и не трогают. Депутатом скоро станешь?

– Если ты, Николай, не объявишься, полагаю, в следующем году пройду в Думу. Объявишься – мне конец, с таким горбом мне не пролезть, – смело ответил Семен.

– Голос у тебя подходящий, вижу, ума набрался. Так я тебе никто. Однофамилец. Надеюсь, в анкетах ты меня не указываешь? – Николай взглянул вопросительно.

– Не указываю, – кивнул Семен.

– Правильно! – Николай поднялся, махнул рукой на закрытую дверь. – Передай отцу, он молоток, я гордых людей уважаю. – Поцеловал мать в лоб, кивнул брату, забрал свой роскошный плащ и ушел.

Второй раз Николай Тишин сел как соучастник грабежа, но случилась амнистия, и он через полтора года вышел с твердым убеждением, что свои тюремные университеты закончил. Больше всего его угнетало, что там приходилось общаться с низкосортным ворьем, людьми малограмотными и недоразвитыми. Года через два его неприкаянная жизнь на воле неожиданно закончилась, и ему повезло. В одном городе поздним вечером компания малолеток налетела у рынка на пьяного мужчину, сбила его с ног, начала добивать. Обычно Николай ходил без оружия, но в тот раз имел при себе «ТТ» и пальнул в воздух, крикнув:

– Милиция! Стоять!

Тут сверкнули фары, Николай бросил пистолет в кустарник и поднял руки. «Канарейка» остановилась, менты схватили Николая за руки, но избитый мужчина внезапно сел и буквально зарычал:

– Оставьте малого, легавые! Он меня спас, а вы ему руки ломаете. Я Сапсан, по косточкам разберу.

Менты на окрик реагировали вяло, выдали Николаю по шее, хотели усадить в машину, но с переднего сиденья спустился человек в штатском, бросил:

– Прекратите! – Он помог мужчине подняться, заботливо отряхивая, спросил: – Как же это вы, Мефодий Сильверстович? Давайте довезем до дома.

– Сопливый еще Мефодия подвозить. Доберусь. Человек вот мне поможет. Гуляйте.

«Канарейка» умчалась. Мужчина смотрел на Николая в упор, спросил:

– Какой масти?

– Прохожий, – ответил Николай.

– Хороший ответ. Подними пушку и пойдем, здесь рядом.

Николай послушно поднял пистолет и пошел с незнакомцем. Его дом был сложен из массивных бревен, имел тяжелую дверь, которую открыла на звонок рослая женщина в монашеском облачении. Она молча перекрестила вошедших, провела в просторную спальную комнату с низким широким ложем. Ловко помогла Николаю раздеть раненого, спокойно осмотрела мосластое крепкое тело в многочисленных татуировках. Рассматривая ушибы и ссадины, женщина хмыкала, но вдруг насторожилась, повернула мужика на бок, отогнула ему ухо, осторожно ощупала здоровенный налившийся желвак. Поджала губы и сказала:

– Вовремя ты, парень, его поднял, так и преставиться можно было. Ты прикрой его, посиди, я быстро. – И ушла в другую комнату.

Николай с уважением смотрел на хозяина. Росту он был приличного, под метр восемьдесят, ширококостный, в возрасте, но вены на ногах не вились, руки имел мосластые, сильные, а лицом походил одновременно и на мужика, и на священника.

Монашка притащила кастрюльку с желтой жидкостью, вату, йод, таблетки, сказала:

– Тело оботри, кровьё йодом смажь, голову положи выше. Он в сознании, придуривается.

– Ты, Катерина, место знай, – сказал мужчина красивым баритоном. – Я не придуриваюсь – отдыхаю. Позови Лешего, скажи, упал по пьяни. Иди.

Когда женщина ушла, он посмотрел на Николая большими ореховыми глазами.

– Уйдешь или ночевать останешься?

Николай долго молчал. Для гостиницы у него не было паспорта, имелась лишь справка об освобождении. В Котунь он прикатил к корешу по зоне, который освободился с месяц назад. Но кореш уже сидел в ментовке. Основательно сидел или так, по мелочи, было пока неясно. А хозяин этот – человек серьезный, хотя и из воров, вон как менты от него брызнули. Но для серьезного вора он, Николай, сявка, а «шестеркой» никогда не был. Николай думал. Нарушил молчание хозяин:

– Тебя просили обтереть меня. Будь ласков, поспособствуй.

Слова «просили», «будь ласков» встряхнули Николая, он скинул с мужика простыню, начал обрабатывать синяки и ссадины. Работу свою он выполнил быстро, споро, положил под голову хозяина лишнюю подушку.

– Переночуй, утром решим, – тихо, но в приказном тоне сказал хозяин. – Кликуха у меня Сапсан, люди знают и тебя не тронут, ты меня будешь звать Мефодий.

– Я – Николай, в зоне Акулой погоняли, плохая кличка.

Дверь скрипнула, на пороге переминался с ноги на ногу мужичок неопределенных лет, совершенно лысый. Мял в руках шапку, не заходил.

– Леший? – Мефодий покосился на дверь. – Сыми чеботы, присядь в ногах.

Николай тут только и заметил, что сам ботинки не снял, наследил в чистейшей горнице. Он расшнуровал обувку, отнес к дверям, почувствовал на себе недобрый взгляд вошедшего, вернулся обратно.

– Леший, запомни раба божьего Николая, – твердо произнес Мефодий. – Скажи людям: я его под свою руку взял. Кстати, Николушка, ты и пушку отдай, в доме держать не принято.

Николай вытащил из-за ремня «ТТ», выщелкнул обойму, положил рядом с подушкой. Взгляд Лешего мгновенно изменился, он кивнул и обронил:

– Слушаю, Сапсан.

– Сейчас же найди Тюрю, скажи, его пацаны беспредельничают. Даю сутки. Не разберется – всех опетушим, его самого первого. Иди. – И обратился к Николаю: – Передай Катерине, чтобы на стол накрывала и костюм мне подала, я встану.

Ели картошку с селедкой, пили самогон, на удивление вкусный и пахнущий свежими яблоками. Потом Катерина принесла крынку горячего топленого молока. Николай удивился, потому что после спиртного молоко никогда не пил, однако, следуя примеру Мефодия, попробовал и с удовольствием осушил две большие кружки.

Хозяин, молчавший во время трапезы, неожиданно улыбнулся и сказал Николаю, кивнув на крынку:

– Утром мужиком встанешь. Спасибо тебе, Никола, и спокойной ночи. Екатерина, проводи.

– Спасибо за хлеб-соль, спокойной ночи, Мефодий! – Николай поклонился и пошел за женщиной на второй этаж.

Комната была опять же большая и чистая, а тахта широкая.

– Спасибо, Николай, спи, ежели сумеешь, – сказала Катерина и тихо вышла.

Только тогда Николай заметил, что в комнате не один. У окна стояла девица, рисовала пальцем на запотевшем стекле.

– Привет! – Николай несколько растерялся. И хотя женщин в его жизни было немало, но всякий раз, имея с ними дело, он был пьян, и ни одна ему не запомнилась. – Ты чего здесь делаешь?

Девица повернулась спиной к окну, и Николай смог ее рассмотреть. Была она статная, грудастая, с лицом чистым, ненамазанным.

– Ты, Николай, чувствую, и нецелованный, – сказала она, лениво растягивая слова.

Он почесал в затылке, усмехнулся и смело ответил:

– Пожалуй, и так. Тебя как зовут?

– Хитрым именем Настя, – ответила девушка. – В койку пустишь?

– Места хватит, ложись. – Он быстро разделся и нырнул в постель, стесняясь своих грязных ног.

Настя собралась было рубашку снять, но глянула на Николая, погасила свет и легла рядом.

Проснулся Николай оттого, что кто-то водил пальцем по его лицу. Он поймал руку, открыл глаза, увидел темный разлет бровей, серьезные глаза, открыл было рот, но Настя прикрыла его ладошкой, сказала:

– Подымайся, хозяин не любит, когда долго спят, а уже седьмой час.

Николай выскочил из постели, мгновенно оделся – и Суворовское, и зона приучили его не медлить, – прыгнув через пролет, потом другой, оказался в горнице.

Екатерина раскладывала по тарелкам вчерашнюю картошку и свеженарезанную селедку. Четверть самогона на столе сменили фырчавший самовар и плошка с медом.

– С добрым утром, приятного аппетита, – сказал Николай, сел напротив Мефодия.

Тот зыркнул из-под насупленных бровей.

– Долго спишь, – упрекнул он.

– Так если б Настя не разбудила, я бы еще часа четыре придавил, – признался Николай.

– Ты всегда правду говоришь? – спросил Мефодий.

– Если другому человеку не во вред, так говорю, – сказал Николай.

Мефодий был явно недоволен. Екатерина за его спиной перекрестилась, вздохнула.

– Так что мне с тобой делать прикажешь? – Мефодий толкнул Николаю чашку чая, расплескал половину. – Катерина, ты праведников в доме видела?

– Переночевал – пусть идет, – глухо ответила женщина.

– Дура баба. Куда идет? Ему дорога только обратно в зону. – Мефодий потер небритые щеки, поморщился. – Почему небритого к столу пустила? А малый босой, неумытый. У нас хата или барак? Ты хозяйка или подавальщица?

– Официантка, – подсказал Николай.

– Тебя спрашивали? – Мефодий сверкнул глазами.

Николай молча поднялся, сел на скамью, обулся, снял с крючка свою куртку, сказал:

– Спасибо за ночлег, пистолет следует отдать, у меня другого нет.

Мефодий облокотился на стол, подпер ладонью голову, посмотрел задумчиво, вздохнул и жалостливо произнес:

– Ну, спрашивается, мне такое нужно?

– Тебе нужно, Коню не в масть, пусть уходит, – решительно заявила Катерина. – Он еще молодой, у него вся жизнь впереди.

– Кончай базар! – Мефодий шарахнул кулаком по столу. – Баба, молчи! А ты, сявка, исповедуйся!

– Меня Николаем зовут, я к тебе в гости не напрашивался. Отдай пушку, я пошел.

«ТТ» брякнулся на стол, одновременно в здоровом кулаке Мефодия образовался «наган».

– Ты пацанов пугай, авторитет, – спокойно сказал Николай, забирая свой «ТТ» и поворачиваясь к хозяину спиной. – Деньги за харчи и самогон, как обустроюсь, занесу.

Ударил выстрел, пуля впилась в дверной косяк. Николай обернулся, сунул пистолет в карман, презрительно бросил:

– Ты, Сапсан, еще и стрелять не умеешь.

Мефодий швырнул «наган» в спину упрямого парня, попал в плечо. Катерина, от которой трудно было ожидать такой прыти, кинулась к Николаю, крепко обняла его, усадила на стул.

– Поешь, дурень, и не выкаблучивайся в доме, тут разных видали, не удивишь.

Не зная почему, Николай взял вилку, размял картошку, подцепил кусок сельди, аккуратно обобрал кости, съел с аппетитом, запил чаем.

– Биография у меня нехитрая. Из дома ушел после восьмого, устроили меня в Суворовское, там кантовался, экзаменов не сдавал, но аттестат мне почему-то выдали. Неродной отец у меня большой «бугор». Армию отслужил нормально, всего два раза в карцере побывал. Забыл, год с малолетками сидел, между училищем и армией. Судимость с меня сняли, потому и в армию взяли. После армии в институт пошел, на жратву подворовывал по мелочи, участковый знал, но не трогал, воспитывал меня. Институт бросил. Так год за годом и шел. Потом кореша дамочку в парке грабанули, а я женщин обижать не могу – стоял в стороне. Подъехала «канарейка», кореша брызнули, я дамочке сумку подал, меня в железо – и в околоток, и два года за соучастие. Полтора отсидел, по амнистии вышел.

– В зоне кем был? – спросил Мефодий.

– Мужиком, но у параши не спал, – ответил Николай. – Два года кантуюсь, не хочу в Москву ехать, матушке кланяться, а жилья нет, паспорта, прописки не дают.

– Не ври, пошел бы на завод, дали бы паспорт, прописали бы в общежитии, – сказал Мефодий.

– На завод не хочу – корячиться за копейки подсобником. Не по мне.

– Откуда пистолет? – спросил Мефодий.

– Неделю назад в другом городе меня какие-то пацаны в парке прихватили, я только в палатке бутылку водки взял…

– Украл!

– Я сказал «взял». Кража – это тайное хищение, а я зашел в палатку и на глазах у хозяина Абрека взял бутылку, два «Сникерса» и ушел. Тут эта шушера и подкатила, один пистолетиком в рыло тыкал. Честно сказать, я думал, что газовый. Ну, я руку ему подвернул, пистолет забрал, другому в лоб ногой двинул, они и разбежались. Так и живу. Баба одна меня своим дружкам в компанию прочила. Посидел я с ними вечером, послушал их разговор – тоска. Водка, телки, тачки. Я понимаю, что не о театрах же им говорить, но ведь деньги тоже с умом надо взять. А так, как говорится, одна извилина, и та тухлая. И трезвыми не бывают, и в компании у них кто громче говорит, тот главный, словно менты и агентуры не имеют. Словом, Мефодий, не годится мне такое, два дня пьянки – и верная тюрьма. Честно скажу, некоторым зона в кайф, а мне так поперек. Я нынче на дело пойду, но только на свое и со своими, никак иначе. Я не фраер, Мефодий. Мне много не надо. Извини, если обижу, меня воры в законе тоже не устраивают. Я не против картошки с селедкой, только не каждый же день. И костюм хочу нормальный иметь, и машину неворованную, и собственный дом, и девчонку свою, а не общую – я человек чистоплотный. Если кому платить требуется, я не возражаю, но по совести.

Чем дальше говорил Николай, тем с большим интересом смотрел на него Мефодий, в конце даже улыбаться начал, так, смеясь, и спросил:

– А ты случаем не коммуняка?

– Я, как и они, случаем вор. Только они чужими руками воруют, а я хочу своими, – ответил Николай.

– Ты хочешь в сильную группировку, – уверенно сказал Мефодий.

– Нет, я желаю создать собственную группировку, и чтобы каждого человека я знал, отвечал за него, а он за меня под пули пошел, – убежденно проговорил Николай.

– Я историю плохо знаю, но в двадцатых годах вроде бы существовали Щорс, Котовский, Чапаев, – сказал Мефодий.

– Мне политика и такой размах ни к чему, те времена канули в Лету, хочу мобильную организованную группу бандитов, людей современных, образованных, по возможности честных. – Понимая, что хочет чего-то недостижимого, Николай улыбнулся.

– Человека расстрелять в упор можешь? – прищурился Мефодий.

– За дело смогу, – ответил Николай.

– А дело, не дело, единолично решать будешь?

– Единолично.

– Смешно, но чего бы мне на старости лет и не попробовать? Двух подходящих пацанов сегодня могу дать. Я у тебя буду вроде комиссара. Но вопрос с ворами и с ментами. Я тебе советую по свежим людям. Ты со мной советуешься по переделу территории. Ежели мы не срабатываемся – расходимся мирно, без стрельбы в спину.

Почти через три года у Николая Тишина были уже более тридцати стволов и непререкаемый авторитет в Котуни. Параллельно существовала и группировка Кастро, имевшего более пятидесяти стволов. Но благодаря признанному вору в законе Сапсану, его умению вести переговоры со всеми – с ворами, авторитетами ментами, – войн между группировками практически не было, отдельные стычки гасились в зародыше. И личный авторитет Николая Тишина был выше губернаторского, начальников МВД и ФСБ, даже соседа Кастро и сравним мог быть только с авторитетом Льва Ильича Бунича. И лишь у несчастных жителей растоптанного города не было ни авторитета, ни защиты от бандитов.

Николай купил дом, машину (и не одну, а две), костюмы он не шил у модных портных, выбирал в хороших магазинах, но так как имел отличную фигуру, то одет был всегда элегантно. Последние два года он почти не носил оружия и не всегда пользовался охраной.

А однажды произошел случай, который почти увенчал Николая короной. С тремя друзьями он обедал в ресторане «Фиалка», когда туда ворвались пятеро вооруженных автоматами ребят. Один из них крикнул:

– Где здесь Акула? Николай… мать его… Тишин?

Зал притих, бандит полоснул из автомата по стене, обедавшие пригнулись от осыпавшейся на их головы штукатурки.

У Николая резко заболел живот, к горлу подступила тошнота. Толком не соображая, что делает, поправил галстук, застегнул жилетку, машинально взял висевший на спинке стула пиджак, поднялся и вышел на танцевальный круг.

– Я здесь. Кто меня ищет? – Николай, проглотив тугой комок, говорил спокойно.

– А, сука! Болтают, ты верх в городе взял! Хочу взглянуть!

– Смотри. – Николай развел руки, стараясь, чтобы они не дрожали.

– Актер, мать твою! Сейчас увидим, какое у тебя нутро!

– Во-первых, возьми пистолет, мудак! – бросил Николай. Ему опять стало плохо, он почти ничего не видел, но неизвестная сила толкала его вперед. – Стреляя в меня из автомата, ты, пидор, убьешь и покалечишь массу невинных людей. – Он говорил, неторопливо надвигаясь на бандита, и увидел, что крикун побледнел, а его дружки растерялись.

Николай уперся грудью в автомат, схватил его за ствол, очередь ушла в потолок, а Николай нанес молниеносный удар ногой по локтю парня и завладел оружием. Не дав никому опомниться, он швырнул автомат друзьям взбесившегося наркомана.

– Тихо! Во-вторых, передайте Кастро: я никогда не поверю, что он может послать пятерых вооруженных людей на одного безоружного. Пусть он мне позвонит, телефон известен. А теперь заберите героя и отправляйтесь спать. Концерт окончен.

И так же неторопливо вернулся на свое место. Когда вооруженные парни вышли, публика зааплодировала, сначала нерешительно, затем хлопки переросли в овацию.

Кто-то из друзей налил Николаю водки, он выпил и прошептал:

– Уведите меня, весело уведите.

Парни не понимали, что творится с главарем, но послушно подхватили его под руки и быстро прошли к выходу. Один из парней даже махнул рукой публике на прощание.

– Бандит, – сказал кто-то. – Но мужества ему не занимать.

Как он оказался дома и как Настя раздела его, Николай не помнил. Проснулся он через одиннадцать часов. В гостях был Мефодий, который сидел в гостиной, пил чай. Он-то отлично понял, что произошло, и, когда Николай сел за стол, равнодушно спросил:

– Хочешь героем умереть, чтобы песни о тебе слагали?

Николай взглянул на него бессмысленными глазами. Мефодий налил стакан самогона, пододвинул хозяину, сказал:

– Пей, сопляк. Однако дух в тебе имеется. Я таких знавал, все умирали молодыми. Я сегодня переговорю с Кастро и загляну к Буничу, если пустит. – Он подумал, потряс головой и решение изменил: – Нет, к Льву Ильичу ходить не стоит, может не принять. Ты оклемаешься, герой, сам позвонишь, извинишься. Там в ресторане за одним столиком его люди сидели. Уж коли так попал, требовалось поклониться, автоматчиков едреных этих к столу пригласить, замять стычку, затереть. А ты, словно петух, грудью пошел. Хоть и остался жив, а врага приобрел смертельного, он момент угадает и в спину тебе из «калаша» полоснет. А люди скажут: одним бандитом меньше стало. Смотри, по ящику Думу показывают, я вроде твоего братана видел…

Николай глянул равнодушно, выпил самогона, поглядел на унылое собрание, сказал:

– Сеньке в самый раз, сидят чинно, рядами, и от скуки мухи дохнут.

Камера скользнула по рядам депутатов. Выделил одного, который тянул руку.

– Он! Сенька! Точно он! – воскликнул Николай. – Это Дума? Как он туда пролез, говнюк?

Мефодий поднял тяжелый глаз на Николая и неспешно сказал:

– Говнюк в Думе заседает, а орел под стволом летает. Ему почет и уважение, а тебе собачья смерть уготована.

– Да он у меня из рук ел. Сапсан, он же из бумаги сделан, говном склеен! – возмутился Николай.

– Верю. Однако он там, а ты здесь.

– Да я его в любой момент…

– Замолкни, Акула, – перебил Мефодий. – Убить почти каждого можно, только за твоей спиной дружки стоят до тех пор, пока ты удачлив, а споткнешься – враз продадут. Я не продам. – Он налил себе самогона в чашку. – Настасья не продаст: коли баба любит, она помрет, не продаст. За твоим брательником менты, эфэсбэшники, личная охрана, государство, а ты, родненький, считай, вне закона.

– Ты зачем пришел? – Николай вскочил, уронил стул. – По-твоему, он человеком родился, а я зеком клейменым? Нас одна женщина на свет произвела, из одной утробы вышли!

– Дружок, ты стул-то подыми и самогончика еще выпей. Я пришел тебе сказать, что тебе летать не дано. Ходить тебе всю жизнь по земле, осторожно ходить. А о брательнике забудь. Это плевать, кто в жизни в рост шел, кто по дерьму полз, важно, кто где в конце концов оказался. Ты должен себя правильно осознать, усвоить: ты брательнику не ровня. Тебе голову рубить будут, он того и не заметит. А геройствовать кончай, иначе я от тебя отойду. А ты без меня месяца не продержишься. Все осознал? – Старый вор перевернул свою чашку донышком вверх, прихлопнул ладонью и вышел.

Напился тогда Николай серьезно, потом Настя его в бане парила, и еще день после этого только чай пил.

Не первый год Семен Николаевич Тишин заседал в Думе, был не хуже других, прошел по одномандатному округу и фактически никому не подчинялся. В тех вопросах, которые обсуждались в Думе, далеко не всегда голосовал, как большинство, но старался ни с кем не ссориться. Коммунистов активно не любил, ярых либералов активно побаивался. Выступал он редко и по вопросам, которые не вызывали ни у кого сомнения, зато говорил красиво, увлеченно. Формально он принадлежал к партии власти, хотя Семен нутром чувствовал, что премьерствовать газпромовцу недолго осталось.

Неожиданно для себя Семен Тишин получил предложение перейти в правительство и занять пост не более и не менее как министра культуры. Образование в общем-то гуманитарное, манеры и знание этикета при нем, речь грамотная. Остальное – дело наживное.

В тот период, когда глава правительства уже дал согласие на кандидатуру Тишина, но Президент то ли болел, то ли что-то в этом роде, и бумаги скапливались у его помощников без движения, в кабинет и.о. министра вошел тихий человек, вежливо поздоровался и сказал, что хотел бы поговорить с прогрессивным многообещающим депутатом.

Тишин ранее не видел кагэбэшников ни настоящих, ни переименованных, но, когда этот человек, продолжая улыбаться, занял кресло для гостей, а ведь секретарша о нем даже не доложила, Семен Николаевич понял, кто к нему пришел.

Гость, все так же приветливо улыбаясь, протянул через стол визитку, справился о здоровье.

Тишин поблагодарил, прочитал в визитке то, что и ожидал: «…ФСБ… зав.сектором по связям с общественностью и прессой Кондрашев Валентин Петрович».

– Очень приятно, Валентин Петрович, а разрешите узнать: в каком вы звании?

– Не имеет значения, но, если вам интересно, я полковник.

– Слушаю вас, господин полковник, – сказал Тишин. – Чем обязан?

– Обязаны вы исключительно своему таланту. Поверьте, не каждый день Президент подписывает указ о назначении министра. У вас прекрасный возраст, образование, вы полны сил. Я редко встречал человека во власти, у которого практически нет врагов.

Тишин совершенно точно почуял: сейчас последует вопрос о брате. И приготовился.

– Вы умны и уже догадались, конечно, что конкретно смущает нас в вашей кандидатуре. – Полковник вновь улыбнулся.

– Мы все произошли от обезьян. Если копать глубоко, то обязательно откопаешь где-то там примата, – достаточно твердо ответил Тишин.

– Не у каждого человека брат убийца и известный авторитет, – возразил полковник со своей лучезарной улыбкой. – Мы знаем, брат по матери и отношений с ним ваша семья не поддерживает. Но какой ни есть, а Тишин Николай Николаевич по кличке Акула – ваш брат.

Неизвестно почему, но Семен Николаевич, человек далеко не смелый, скорее трусливый, ответил вдруг очень резко, даже грубо:

– Вы ошиблись кабинетом, уважаемый, – и поднялся. – Вам следовало бы забежать в другой кабинет, там оставить все дерьмо, которое раскопали о человеке, – и спать спокойно. Зачем сюда явились?

– Браво, Семен Николаевич! – Полковник театрально зааплодировал. – Выпить у вас не найдется? Ваш предшественник держал бар в той вот тумбе шкафа. – Он указал на крайнюю тумбу. – Не беспокойтесь, я достану. Никто не войдет, не побеспокоит, девочка – наш человек.

Кондрашев достал из тумбы бутылку коньяка, две стопки, налил обе.

– Символически. Нам известно, что вы не употребляете. А брат – это, конечно, неприятно. Но и на солнце есть пятна…

Тишин пригубил. Полковник выпил, все убрал в тумбу, закурил, сел на место.

– Я, собственно, пришел представиться как куратор. Человек-то живой, никто не застрахован от ошибок, ты должен знать, куда в случае чего позвонить. Вот и все. О брате постоянно думать не стоит, но и забывать не следует. Журналисты у нас народ дошлый, черт-те о чем спросить могут. Ваш ответ: «Мне известно, что у матери от первого брака был сын. Он с нами не жил, я его практически не помню, где он и что – мне неизвестно». Договорились? Ну и отлично.

– Договорились, Валентин Петрович, – ответил Тишин.

Полковник исчез без рукопожатия.

«Вот я и на крючке, – подумал новый министр, – наверняка у них с каждым так – у всех свое. Таков порядок, и не мне его нарушать».

Прошло еще два года, правительство дважды менялось. Семен Николаевич Тишин оставался в своем кабинете. Не то чтобы место тихое, но министр умел лавировать, обещать, не доводить дело до конфликта. Он славился уживчивым характером, и у него сохранялись прекрасные отношения с большинством думских фракций. Если между ними и правительством возникали шероховатости, в Думе появлялся Тишин, и все улаживалось. Если отношения накалялись всерьез и улаживать их приезжал в Думу председатель правительства, то одним из сопровождавших непременно был Семен Тишин. Он беседовал с бывшими приятелями уважительно, без апломба. И как-то так получалось, что дело улаживалось к всеобщему удовлетворению.

В очередной свой визит, дело было поздней осенью, полковник Кондрашев улыбался меньше обычного, зато выпил сразу же, как только пришел. Заматеревший министр привык к визитам молчаливого полковника, они не беспокоили его. Заметив кислую физиономию обычно улыбающегося чекиста, Тишин среагировал:

– Обострение геморроя?

– Можно сказать и так, – ответил полковник. – Я не хотел тебя беспокоить, но генерал настоял.

Тишин бросил ручку, отодвинул бумагу, над которой работал.

– Ну? Короче.

– Короче? Я вынужден обратиться к твоему брату с просьбой.

– На кой черт? Странная идея, но еще более странно, что ты мне это говоришь. Это же коррупция в чистом виде.

– Сотрудничество. Спецслужбы всего мира изредка обращаются к своим мафиози. Последние также обращаются порой к спецслужбам. Организм один, кровоток обязателен, – нехотя объяснил полковник.

– Обратиться? С какой целью? – возмутился Тишин.

– А зачем тебе знать? Ты спишь хорошо? Ну и спи себе на здоровье, ни к чему тебе знать лишнее.

– Так иди и решай свои вопросы сам, не вмешивай меня, – отрезал Тишин.

– С одной стороны, ты прав. – Полковник помолчал. – С другой – Николай твой единоутробный брат, а не мой. Мы тебя не трогали и берегли несколько лет. Следует выразить за это благодарность.

– Что я должен сделать? Спрашиваю исключительно из любопытства и сегодня не иду к премьеру.

– Решение верное. – Полковник кивнул. – Иди и не забудь захватить с собой прошение об отставке. У министра России не может быть брата-бандита, о котором министр столько лет молчал.

– Мы вместе молчали! – чуть не крикнул министр.

– Не понял. О чем я молчал, если ничего не знал? Не прикидывайся дурачком, тебе это не к лицу. – Полковник в этот свой визит не улыбался.

– А тебе известно, что я уже три месяца вице-премьер? – очень тихо спросил чиновник.

– Естественно. Мы визировали твое представление, – так же тихо ответил полковник.

– Ладно. Что я должен сделать?

– Написать брату записку. И только. Простую записку с ерундовой просьбой.

– С какой просьбой? Я даже не знаю его адреса! – вновь взвился Тишин.

– Неважно, я знаю и лично передам. Не кривляйся и пиши. «Николай, дай двух ребят на неделю. В долгу не останусь. Семен».

– Может, мне дачу надо поправить? – догадливо спросил Семен.

– Именно дачу. А ты подумал черт знает что! – Полковник улыбнулся. – Только не пожалей страничку из своего личного блокнота.

Слова вора в законе о брате-депутате, за которым теперь стоит государство, поначалу как бы пролетели мимо сознания Николая. Просиживает брательник задницу в Думе – ну и что? Ест из чужих рук, говорит что велено, шаг влево, шаг вправо – считай побег, тоже мне счастье. Семен всю жизнь полз именно к такой жизни, никогда своего мнения не имел, вечно угождал, и, если б не старший брат, не бил бы его в детстве только ленивый. Но вот Николай узнал, что братишка его прошел на самые верха – стал министром культуры, потом – вице-премьером. Дела твои, господи, чудные!

Николай был человеком далеко не ординарным, способным взглянуть на свою жизнь если не абсолютно трезво, то достаточно критично. Да, он сам держит карты, сам сдает, порой даже объявляет козыри, братва уважает и боится его, сейчас под ним уже более сотни стволов. Все так, но ежели задуматься, то и он тоже не управляет игрой, существуют определенные правила, и он должен их соблюдать. А если так, то чем он отличается от мозгляка Семена? Да он может распорядиться чужой жизнью, но и ему в любой момент могут засадить в спину нож.

Тут разница невелика, и еще неизвестно, чьи козыри сильнее. Николай начал специально просматривать газеты, выискивая свою фамилию, и частенько находил. То вице-премьер Тишин беседует с иностранцами, то куда-то летит, откуда-то возвращается. Подписывает какие-то приказы.

Николай стал внимательнее смотреть информационные передачи по телеканалам. И понял, что братец у самого высокого начальства не в большой чести, все больше на втором плане, но первые лица менялись, а Семен Тишин неизменно оставался. Его теперь не узнать – спина выпрямилась, смотрел поверх голов, а свита суетилась рядом, угодливо улыбалась.

Николай стал щедрее подавать нищим, но меньше их в городе не становилось, скорее прибавлялось. Люди кланялись, униженно благодарили, но, когда, отойдя на несколько шагов, он резко поворачивался, то читал на лицах побирушек почти открытую ненависть. Однажды не вытерпел, вернулся к нищему старику и сел рядом на пустой ящик.

– Ты что, отец, полагаешь, что в твоей хреновой жизни я виноват?

Серые, со вздувшимися жилами руки старика задрожали, он рукавом вытер глаза, глянул затравленно:

– Стреляй, чего уж. Мне все равно немного осталось, – и криво улыбнулся.

– А где ж твой мэр? Ты, старый, пенсию сколько месяцев не получал? Если меня убьют, тебе слаще будет?

– Одна команда, прости меня господи. Ты дал мне деньги, а к вечеру участковый половину заберет. Человеку жизни нет и никогда не было. Я при старой власти «червонец» ни за что оттянул. Сегодня в тюрьму не гонят, так я от голода здесь, в луже, помру.

– Хреново, – согласился Николай. – Хоть те, хоть эти – один черт.

– Я на точильном станке могу, так твои хлопцы такой налог мне задвинули, что осталось сидеть и побираться, выгоднее получается.

На них уже обращали внимание, черный джип остановился неподалеку, одетые в кожу «быки» тупо смотрели, но не смели подойти.

– Ты уйдешь – меня зарежут, – равнодушно произнес старик.

– Не тронут, не бойся, но всем я помочь не могу, – задумчиво сказал Николай. – Блядская жизнь. – Он махнул рукой водителю джипа, крикнул: – Подойди!

Парень в коже с трудом выгрузился из огромной машины, шлепая по осенней жиже массивными ботинками.

– Слушаю тебя, Акула.

– Кто улицу держит? – осведомился Николай.

– Косой.

– Давай его сюда.

– Момент! – Бандит снова тяжело зашлепал по грязи.

– Тебя как зовут, отец? – спросил Николай. – Трофим Иванович, – ответил старик. – Не надо, Акула, мне хуже будет.

– Ты, Трофим Иванович, меня пацаном из лука стрелять учил, плавать в пруду обучал. Понял? Меня Николай зовут.

Подбежал выпивший малый лет двадцати, утерся рукавом, сказал:

– Звали, Николай Николаевич?

– Звал. Понимаешь, какое дело, парень, – начал Николай. – Вот Трофим Иванович меня малолеткой жизни учил, сейчас его жизнь с дороги выбила. Он хочет станок точильный поставить.

– Понял…

– Не перебивай. – Николай сдвинул брови, дал нищему пачку денег. – Я желаю, чтобы он работал на себя. А если тебе такой расход невмоготу, зайди ко мне, я оплачу. Доехало?

– Доехало. – Парень снова вытер вспотевшую физиономию.

– И еще. – Николай улыбаться перестал. – Если с моим крестником что случится, ты ответишь.

Авторитет поднялся, отряхнул полы длинного зеленого кашемирового пальто и ушел.

Робин Гуд гребаный, ругал себя он, торопливо шагая через лужи, и тут почувствовал, что за ним следят. Он резко свернул за палатку и сквозь стеклянные стенки увидел мужчину лет под сорок, в кожаном пальто – эфэсбэшник. Акула обогнул две палатки, зашел к потерявшему его наблюдателю со спины и носком ботинка ударил под колено.

Джип еще не уехал, стоял неподалеку, но Николаю помощи не требовалось, парни это понимали и с интересом наблюдали за происходящим.

Чекист упал на колени, Акула схватил его за воротник, резким рывком поставил на ноги, спросил очень вежливо:

– У господина ко мне дела имеются? – Сунул руку ему за пазуху, достал «макаров» и положил в карман. – Чего так херово работаете, капитан?

– Майор, – кашляя, ответил тот и покраснел. – У меня к вам действительно разговор.

– Брюки оботри, парень. – Николай огляделся, увидел чебуречную, пошел вперед, занял стол, усадил рядом майора.

В чебуречной стало тихо, кто-то, давясь, доедал свои чебуреки, кто-то заворачивал еду в газету. Подбежал хозяин, поклонился.

– Чего желаете? Чебуреки не рекомендую, попробуйте заливное из осетрины с хреном, бутылку отдам свою. – Хозяин был бледен, вытирал несвежим фартуком потное лицо.

– Чего такой трус, я людей не ем. – Николай брезгливо провел пальцем по жирному столу.

Подлетела девчонка, накинула скатерть, проворно расставила приборы. В стекляшке уже никого не было, на двери болталась табличка «Перерыв».

Николай оглядел скромное заведение, нечистый пол, поднял глаза на эфэсбэшника, сказал:

– Ну? Выкладывай.

– Вы мне разрешите в туалет отойти?

– Отойди!

Эфэсбэшник взглянул недоверчиво, поднялся, повернул за угол. Но далеко не ушел и явился под конвоем, с вывороченными за спину руками.

– Бежать собрался, сука! – сказал Николаю начальник охраны.

– Спасибо, парень. Хорошо службу несешь. Но ему действительно в сортир требуется. Пропусти.

– Как скажешь. – Громила в коже неохотно отпустил майора. – Но там выход во двор имеется.

– Ништяк. – Николай не любил блатных слов, но и без них обходиться было невозможно. – Он вернется, а у меня к нему базар есть.

Через некоторое время тот вернулся. Николай положил на стол его табельный «макаров», зацепил вилкой кусок заливной рыбы, проглотил, выпил рюмку водки.

– Мне говорили, что вы тут человек значительный. – Эфэсбэшник спрятал пистолет. – Из Москвы прибыл большой начальник, ищет с вами встречи.

– Позвонили бы, – недовольно сказал Николай. – Себя дураком выказываешь, и я не лучшим образом выгляжу. Скажи москвичу: я вечером дома, пусть позвонит и является, я парней предупрежу.

– Спасибо, – пробормотал эфэсбэшник, выпил, закусил и поднялся.

Николай проводил его до двери и махнул охране рукой. Настроение было паскудное. Черт дернул с нищим связаться – теперь братва начнет сказки рассказывать, – и еще этот объявился неизвестно зачем.

Возвратившись домой, он переоделся. Настя, которая с ним не расставалась с первой ночи, проведенной вместе, ушла в дальнюю горницу: она всегда чувствовала, когда можно появиться, а когда лучше исчезнуть.

В горницу пришла Варвара, женщина, которая выполняла в доме роль хозяйки, – готовила, следила за порядком. Эта пятидесятилетняя дородная матрона не боялась Николая, в чем-то была даже главнее его. Он никогда не спрашивал, но не сомневался, что за Варварой были ходки в зону и в молодости была она воровкой неординарной. Приставил ее к дому Мефодий. Николай чуял, что между ними некогда была любовь, а может, чего и осталось, не допытывался. За его сдержанность и отсутствие праздного любопытства Варвара хозяина уважала, хотя и осуждала за то, что он людей распускает, позволяет воровать по мелочи. Варвара, грубая матерщинница, скорая на руку, любила Настю, а к Николаю относилась с почтением, но чуяла в нем чужого, считала слабаком, хотя физически он был атлетом. Узнав о случае в кафе, когда он отнял автомат у парня из группировки Кастро, Варвара сплюнула на пол и, не таясь, заявила:

– Не вор ты – барин! Вместо дела театр устроил. Не вор.

Николай услышал, вспылил:

– Да, не вор! Барин! Позволь уж мне жить и умереть, как хочу. У тебя сын в Питере в университете учится, ты ему денежки каждый месяц шлешь. Я об этом второй год знаю. Как бы настоящий вор на моем месте поступил? Знаешь? Ведь ты, матушка, шлешь мои деньги.

Варвара двинулась на хозяина, как львица или медведица. Николай схватил ее за запястье, подсек тяжелую ногу, бросил на тахту.

– Еще раз руку на меня подымешь – лапу сломаю, саму выгоню.

Сидевший в доме Мефодий закричал:

– Варька, стерва! Уйди от греха. Зашибут.

Казалось бы, после такой расправы Варвара должна была к хозяину помягчеть, она ж, наоборот, вела себя с ним как мать-наставница. Пару раз он так ей по заднице врезал, что неделю сесть не могла, но нрава своего все равно не меняла.

– Вы чего, барин, на сироте характер выказываете? За девку вступиться некому. Она вас настоящей любовью любит, вы и пользуетесь, – выговаривала ему Варвара, появляясь в горнице.

– Разберемся. Я ей и слова не сказал, – возразил Николай. – Позвони-ка Мефодию, у меня к нему разговор имеется.

– Вот и позвоните. Думаете, коли я вас барином зову…

– Заткнись. Позвони, говорю.

Варвара взглянула испытующе, она, как зверь, чуяла, где грань дозволенного лежит, вынула из кармана сотовый телефон и, тыкая толстым, словно сарделька, пальцем, набрала номер.

– Але. Это ты?

– Нет, со двора зашедший, – ответил Мефодий.

Такой разговор у них происходил всякий раз, когда Варвара звонила старому вору.

Николай подошел, забрал у женщины трубку.

– Здравствуй, старина, мне надобно тебя видеть.

– Привет, барчук. Тебе надо, ты и подъезжай.

– Не могу, ко мне человек из Москвы прибыл, я без твоего совета с ним говорить не хочу, – ответил Николай.

– Сторговались, выезжаю.

Николай одернул черный роскошный пиджак, поправил бабочку, повернулся и чуть не налетел на серебряный поднос с серебряной же чеканной чаркой водки, который держала Настя.

Николай выпил водку, нагнулся к душистой голове девушки, шумно втянул пряный аромат, будто закусил.

– Колдуешь меня, Настасья, а я чужой власти не люблю.

– А своей не имеешь, – словно гукнула из другой комнаты Варвара.

– Повязали бабы доброго молодца, шагу не дают ступить, – хотел пошутить Николай, но получилось чересчур жалобно.

– Не плачь, герой, – по-доброму прогудела Варвара. – А девчонку люби, второй такой не будет.

– На стол накройте скромно, но достойно. Гости у меня. – Николай прошелся по комнате, достал из кармана пистолет, подумал, сунул обратно.

– По-русски накрыть или по-западному? – спросила Варвара. – Прислуживать или уйти?

– Уйдите. Надо будет – позову, – ответил Николай и пошел открывать дверь.

Мефодий вошел быстро, сказал недовольно:

– Я тебя тыщу раз предупреждал: дверь самому не открывать. Машина твоя заграничная, словно танк, поперек дороги стоит. Я сейчас вокруг дома обошел – только ветер хлещет. Сопляк ты, крестник, ни за грош погибнешь. Сколько себя помню, всегда друзья убивают.

– А от них не схоронишься. – Николай помог Мефодию раздеться, подал чарку водки, кусок черного хлебца.

Мефодий благодарно кивнул, выпил, закусил, сел в качалку, натянул плед на колени, где у него лежал «наган».

– Ну, об твоих подвигах у базара я знаю, как ты чекиста словил, тоже знаю. Кого ждем?

– Какая-то фигура из Москвы прибыла. Разговор имеет, – ответил Николай.

– А нужен он нам? Менты – плохо. ФСБ – много хуже.

– Так выслушать его все равно ведь надо. Ты сам учил: ФСБ с нами не воюет, а разозлишь – бросят соединение СОБРа. Где мы будем? Сейчас мы им нужны для противовеса, как груз на качелях. Пока они в газетах и по ящику кричат, что с нами пора кончать, они не опасны, как замолчат и кинутся – от нас только пыль пойдет. Три четверти людей по соседним областям разбегутся. Что останется?

– Надо в официальную власть идти. – Мефодий почесал в затылке. – Рядовых на работу устроить. Людей добрыми делами купить. Кроме тебя, я никого не вижу.

– Ты хочешь из меня депутата изготовить? – удивился Николай.

– Не хуже многих будешь, – уверенно ответил Мефодий. – Ты лесопилкой владеешь? – спросил он. – Расшириться следует, работу людям дать. Ты мужик красивый, народу нравишься.

– Так бандит я, – возразил Николай. – Весь город знает.

– А мэр кто? Взяточник! Тоже все знают.

– И я буду, словно брательник, штаны в кабинетах просиживать, руку подымать?

– Ты будешь хозяином, который тысячи людей кормит. А чего там когда-то у кого было, так если хорошую память иметь, три четверти нынешних хозяев пересажать требуется. – Мефодий повысил голос. – И не перечь, беды дождешься. Думаешь, не знаю, кто у тебя сегодня посыльным был? Считаешь, они с тобой в прятки собрались играть? Или ты со своими пацанами для власти серьезная угроза и они тебе город на именины дарят?

Николай побагровел, прикусил губу, взглянул на своего наставника недобро.

– Я без подачек хозяин в городе, – сказал он несколько севшим голосом. – Бунич держится стороной, у него серьезные торговые связи, он мне не помеха. Да Лев Ильич и бойцов не имеет. Кастро и его вечно пьяные мордовороты?.. Не смеши, учитель. Сам знаешь, бритоголовые не встанут на защиту главаря. Они его просто пропьют, а мы у них железо поотнимаем и из города выгоним, ну, кое-кого замочить придется. Так что городишко мой, а меня не купишь.

– Тебя не станут покупать, парнишка, тебя попросят, и ты сам все как надо сделаешь, – устало произнес Мефодий. – Ни один город ни один бандит без согласия властей удержать не в силах.

– Да что у них имеется? Купленные менты да эфэсбэшники? – возмутился Николай. – Еще неизвестно, в какую сторону они стрелять начнут.

– Не будь сопляком! – Мефодий выпил рюмочку, кашлянул в ладонь. – Здесь завтра будет столько стволов, столько людей прочных, обученных, сколько областной губернатор скажет. А тебя терпят, потому что виды на тебя имеют.

В дверь позвонили, раздался громкий голос начальника охраны:

– Николай Николаевич, ты гостей ждешь?

– Я в соседней горнице побуду. – Мефодий поднялся. – А ты больше слушай, меньше говори.

В прихожей стоял добротно, даже со вкусом одетый мужчина лет пятидесяти. Держался с достоинством, уверенно, вроде бы и не обращал внимания на охранников, которые с двух сторон держали его за руки.

Полковника ФСБ Кондрашева те, кто видел его в кабинете вице-премьера Тишина, теперь не узнали бы. В гостях у брата высокопоставленного чиновника был как бы другой человек. Казался и ростом выше, и значительнее. Никаких улыбочек, никаких торопливых движений.

Хозяин, внимательно оглядев гостя, поинтересовался:

– Вы уверены, что не спутали адрес?

– Тишин Николай Николаевич? – спросил вошедший.

– Верно. – Николай кивнул, жестом отправил охрану. Но гость возразил:

– Минуточку. Я хочу получить свое личное оружие и служебное удостоверение.

Охранники хмыкнули, но Николай обратился к старшему:

– Леонид, а ты хотел бы, чтоб твоих гостей на пороге обыскивали?

– Николай Николаевич… – собрался было ответить старший.

– Леня, не спорь и все верни, – сказал Николай. – И не позорьте город, не затеряйте в своих карманах какой-нибудь мелочевки.

Гость забрал пистолет, бумажник, удостоверение и часы, прошел в гостиную, цепким взглядом осмотрел стол, впервые улыбнулся, спросил:

– А Мефодий Сильверстович приболел?

– Возраст, понимаете ли, лагеря, давление скачет, пошел прилечь. Чуть отлежится – выйдет, – счел возможным тоже улыбнуться Николай.

Глава 4

– Настенька! – громко позвал Николай.

Но явилась хмурая, как ночь, Варвара, молча поклонилась гостю, сердито глянула на Николая.

– Не можется девочке, да и не дело молодой хозяйке в пьянке прислужничать. Я уж сама справлюсь.

Она ловко убрала грязную посуду, положила чистые салфетки, спросила:

– Горячее будете?

– Спасибо, Варвара Никитична, я на ночь суп не ем. – Полковник улыбнулся.

Никто в доме никогда Варвару по отчеству не называл, да и знал ли кто ее отчество. Николай глянул на гостя удивленно, Варвара и бровью смоляной не повела.

Гость и хозяин сели к столу, выпили под холодную закуску, помолчали. Наконец полковник сказал:

– Замечаю любопытный феномен, чем у человека больше денег, тем у него меньше совести. Интересно, да?

– Признаться, не думал об этом, – ответил Николай.

– Я два дня назад был на одном высоком приеме, иностранных инвесторов принимали. Так стол отгрохали такой, будто в кино на свадьбе купеческой. Депутаты только час назад правительство укоряли, что народ от голода мрет… Потом только руки сполоснули, а кто и не сполоснул, и принялись с аппетитом уминать все это кулинарное великолепие. Не скажу, что я слишком совестливый человек, отнюдь нет, но и у меня кусок в горле встал – не могу проглотить. А они хоть бы что, жуют, баб гладких лапают. Народные защитники.

– Так вы, полковник, как я понимаю, тоже народный защитник, – обронил Николай и подложил гостю кусок лососины. – А на столе тут все награбленное.

– Ясное дело, что не заработанное. Как мне известно, ваша лесопилка еле-еле концы с концами сводит. Да вашим работникам легче отнять, чем доску распилить. – Полковник съел кусок рыбы, выпил очередную рюмку.

– Чего ж вы такое безобразие не прекратите? – не без ехидства спросил Николай.

– Я человек служивый, мне, чтобы шаг сделать, приказ требуется, – ответил полковник. – Возьмем вас, авторитета. Если вы своих людей на лесоповал поставите, вас пристрелят?

Николай задумался, затем сказал:

– Могут. Хотя у меня народ разный, имеются и такие, что за приличные деньги станут и доски пилить.

– И много таких?

– Не считал, но, может, и половина будет. А другая половина к Кастро уйдет и работяг перестреляет. Меня, так первого.

– Наверное, так оно и есть, – согласился полковник. – А выход где? Если, скажем, производство на лесопилке расширить, а людей нанять со стороны?

– Я в экономике не силен. А вы ко мне по этому вопросу? – Николай прищурился.

– Нет, я больше по личному. Третьего дня вашего братца видел, он просил вам письмецо передать. – Полковник достал из кармана плотный конверт, положил на стол.

– У вас служба сильная, много знаете. Вот отчество Варвары вам, например, известно, а мне нет. А с братом ошибочка вышла, я на свете один, аки перст.

– Ваша неправда. Не встречаетесь, не переписываетесь – это да, даже по телефону никогда не говорите, и братья вы не родные, а единоутробные, но братья все же. – Полковник чуть повысил голос: – Варвара Никитична, будьте ласковы, чайком угостите!

– Ласкова не буду, а чаю принесу, – ответила с кухни Варвара.

– Жизнь, насильно мил не будешь. – Полковник как положил письмо, так и не смотрел на него.

Выпив чаю, полковник поднялся, поклонился.

– Спасибо за угощение, чай получился сказочный. Жаль, с Мефодием Сильверстовичем не повидался, мы с ним старые знакомые. Вы уж не обессудьте, но, если такая возможность имеется, дайте машину до гостиницы добраться. А то здесь, как и в Москве, вечерами неспокойно.

Николай вышел с гостем во двор. Проводив, вернулся в гостиную и увидел, что Мефодий читает письмо.

– Ну и суки они все, как в беспредельном бараке – не повернись спиной. Вербуют они тебя, Николаша, причем внаглую.

– А чего хотят? – как можно безразличнее спросил Николай.

– Якобы твой брательник, сука клейменая, просит у тебя двух человек, а для чего просит, не указывает. То ли на даче крыльцо поправить, то ли забор покосившийся. Но если обращаются к авторитету, а письмо везет полковник ФСБ, значит, кто-то им сильно на ногу наступил и человека того требуется убрать.

– Не дам, ни за что не дам, я в политику не лезу, – резко ответил Николай.

– И правильно. Своих ребят не давай, а перепульни их просьбу Кастро – у него тупых боевиков, что у сучки блох. А письмишко оставь у себя, и кое-что еще сделать придется. Тогда твой любимый брательник будет у тебя на огромадном крючке с зазубринами, даром что зампремьера, видали мы таких хитрожопых.

– Как людей передать, кто будет платить? – спросил Николай. – Или они хотят моими руками всю печку выгрести?

– Сейчас позвонит, – усмехнулся Мефодий. – Это он так красиво ушел для форса. Думаешь, если он с пустыми руками вернется, так в Москве его по головке погладят? Надо с Кастро двух бойцов получить и задаток ему сунуть, – рассуждал он. – Бойцы ни тебя, ни меня видеть не должны. И стволы нужны чистые, нигде не замазанные.

Зазвонил телефон. Николай взял трубку.

– Николай? Я на вас разобиделся – за неискренность, забыл о деле сказать. Вы письмо прочитали?

– Допустим.

– И что скажете?

– Скажу так: я в эти игры не играю. Но если вы, господин полковник, меня сильно заинтересуете, то я вас сведу с человеком, который в помощи не откажет.

– У меня два билета на завтра, требуется лишь фамилии вписать, а дальше не наше дело, – сказал полковник.

– Лично я никакого дела не знаю, – весело проговорил Николай. – Все дела – ваши. А за посредничество я желаю получить беспроцентную ссуду на строительство второй линии лесопилки. И чтобы никакой Кастро моих парней не трогал.

– Договорились. Кастро уедет, вы его больше не увидите. Исполнителям – по полтиннику, получат вместе с билетами завтра у дежурного администратора гостиницы «Восток». В Москве их встретят. И удачи! – Полковник рассмеялся.

Два боевика Кастро давно рвались в группировку Николая Тишина, старались просочиться в нее аккуратно, ведь в таких вещах получить пулю легче, чем проглотить косточку от маслины. Переговоры вел человек Тишина, но дело не двигалось. Николай вспомнил об этих бойцах и тут же послал к ним своего охранника с наказом: «Выполните задание – получите кучу „зелени“ и место рядом с Тишиным. Кастро будет молчать».

Охранник Николая купил в кассе Аэрофлота два билета, приехал в гостиницу «Восток», назвав пароль и вручив растерянной администраторше сто долларов, забрал посылки и отнес хозяину.

Деньги и билеты передали Косачу и Фистову.

Николай лишний раз убедился, что ФСБ контора хоть и продажная, но пунктуальная.

Не вызывало сомнений, что боевиков из Котуни собираются использовать в качестве киллеров.

В разные годы Николай относился к своему брату по-разному – случалось, жалел его, порой забывал на долгое время. Когда Семен совершенно неожиданно для Николая прорвался во власть, он, не ожидая даже от себя этого, озлобился.

Просьба выделить двух людей, может, для простаков и была загадкой, но Николай все просек вмиг. В Москве решили кого-то убрать, разузнали, что у заместителя премьера брательник среди бандитов крутится, и взяли безвольного Сему за горло: либо поставь нам киллеров, либо мы тебя ославим в газетах и по телевизору, пойдешь вновь помощником депутата-придурка. И хотя Николай понимал, что положение Семена безвыходное, однако жалости к брату не было – только злость. И желание наказать. Ты, гад, хочешь моими руками человека замочить? Я тебе устрою жизнь, место помощника депутата тебе раем покажется.

Он не знал оперативных азов, никогда не имел отношения к серьезным заказным убийствам, но голова у Николая была светлая плюс опыт старого вора Мефодия.

Когда билеты и для бойцов Кастро, и, на более ранний рейс, для Николая и Мефодия были уже на руках, Тишин, подумав, понял, что первоначальный план его – ребяческая глупость и без Мефодия ему не обойтись.

Они уселись за стол, поставили самовары и начали соображать.

– Мне в Москву уезжать нельзя, – сказал Мефодий. – Я тут должен оставаться, на людях, и якобы с тобой, больным, по телефону калякать. Бабы у нас верные, умрут, но прикроют, ты лежишь с температурой, тебя парят да малиной отпаивают. У меня внешность для такого дела негодная, и документы для любого мента больно завидные – только глянут, и в околоток на проверку.

– Не уговаривай, я понял, что ты не со страху назад попер. Билеты необходимо сдать официально, чтобы ни ты, ни я в таких бумагах не числились, – согласился Николай. – Но придется с одним из бойцов договариваться, их нужно уберечь, а без нас ребят замочат в первые сутки.

Мефодий долго молчал, грыз трубку, которую вряд ли когда и зажигал, вздыхал, скреб в затылке, если Николай пытался что-то сказать, махал на него рукой. Наконец после почти часового раздумья старый вор заговорил:

– С сегодняшней ночи ты болен, у изголовья, не отходя, сидит Настя. Тебя лежачего должны увидеть люди, твоя охрана, и позови Кастро, пусть он знает, что ты хворый, говори с ним без гонора. Все дела я беру на себя. Ты прав, билеты сдадим в кассу, чтобы все было официально, сам поедешь поездом, общим вагоном. Полковник, что был тут, мужик опытный, он наверняка первый рейс проводит, сам полетит вторым, чтобы иметь бойцов на глазах. Мне требуется с одним из них переговорить ночью. Из Москвы мне позвонишь, я тебе пару слов скажу, а теперь прими стакана два, выпей снотворного и отдыхай. Одежонку я тебе подберу, чтобы ты не светился, аки ярмарочный фонарь.

У Мефодия был свой верный человек, которого в давние времена старый вор спас от тягчайшего позора, какой творили в зоне. Свисток не то чтобы вечно помнил добро, но, человек бывалый, знал свое место среди воров, понимал: стоит Мефодию мигнуть, как его, Свистка, мигом зарежут. Потому на зов пахана Свисток прибыл немедля.

Мефодий не стал говорить о былом, лишь спросил:

– Юру Косача знаешь. Где он сейчас обитает, найдешь?

– Без вопросов, парень у Семенихи на чердаке обитает, старуха слепая, что старая сова ярким днем.

– Возьми его, скажи, у меня к нему базар есть, и волоки к себе. Я часа через два буду.

– Велика честь, такая мелочь куда скажешь пристебает.

– Тебе сказано, ты сделаешь и забудешь навеки. За мной не заржавеет, – сказал Мефодий.

– Как можно, нарисуем в лучшем виде, – ответил Свисток. – Значит, у меня два часа? – и убежал.

В условленное время Свисток встретил старого вора еще у оврага, метров за пятьсот от своего дома.

– Сидит ждет, дрожит, выпить хочет, только не смеет.

– Лады. Стой на шухере, я через час уйду, – сказал Мефодий.

Юрок, совсем не соответствовавший ласковому уменьшительному имени, был мужик плотный, длиннорукий, сильный, только не дал бог ему храбрости, и для выбранного дела он подходил мало.

Сидел за столом, потел, пил чай, стакан дребезжал о блюдце. Когда Мефодий вошел, Юрок вскочил и быстро заговорил:

– Зачем обеспокоились, Сапсан, я бы и сам хрусты принес. Чего я, малолетка, не понимаю, что такие деньжищи не для меня? – Он выложил завернутую в тряпицу пачку долларов.

Мефодий лишь глазом зыркнул, достал из-под куртки литровку самогона, круг колбасы, взял с серванта стаканы, один наполнил до краев, другой лишь наполовину, глянул на Юрка, кивнул:

– Пей, разрешаю.

Юрок едва край стакана не откусил, выпил, дрожь унял.

– Ты башку-то не потеряешь? – Мефодий сунул в сухие губы изгрызенный мундштук трубки.

– Как можно, Сапсан, не малое дитя, большое дело доверили, такие деньжищи отвалили.

– Тебе бы храбрости чуток, – молвил Мефодий.

– С детства маюсь, и в кого я таким бздуном уродился? – Юрок тяжко вздохнул: – Разреши, – и указал на бутылку.

– Смотри, у меня к тебе базар есть. Окосеешь – деньги заберу и тут закопаю. – Мефодий сам волновался, набил трубку.

– Понимаем, мне два стакана в самый раз будет. – Юрок налил, выпил, заел колбасой. – Говори, умру, но сделаю.

– В твоем деле самое простое – это умереть. Что плюнуть. Но я на тебя поставил, и Акула тоже. Чуешь?

Юрок напружинил грудь.

– Режьте, не подведу.

– Ты понимаешь, что вас обоих на верную смерть посылают? – спросил Мефодий.

– Допер уже, потому и дрожу. Таким малявкам огромадные деньги даже в гроб не кладут.

– Выполнишь, что я велю, – живым вернешься, и деньги твои никто не тронет, будешь жить спокойно. Это я тебе обещаю. Знаешь, вор в законе словами не бросается.

– Знаю. – Самогон уже достал парня, он осмелел. – Только, Сапсан, тебе не по чину со мной дело иметь. Извини.

– Так карта легла. В Москве вам велят кого-то замочить. Какого дня – не скажу, может, суток несколько обождать придется, но после вы долго не проживете.

– Это я уже скумекал, – ответил Юрок. – Откажешься – здесь замочат. Верняк. Куда деваться, Сапсан?

– Меня слушать. Вас встретят, доставят на хату и сразу повезут на место. Но дела раньше вечера не будет. Ты скажешь, мол, охота тебе Москву посмотреть, главную улицу увидеть. Тебе ответят, мол, после дела и посмотришь. А ты скажешь, после такого дела легко в ящик сыграть, и стой на своем. Скажи, что такова твоя последняя воля, а если нет, так ты в отказ идешь. Спорить с тобой не станут и повезут по Тверской.

– Я улицу Горького знаю, бывал, – с гордостью сказал Юрок.

– Молодец. Тогда ты и Центральный телеграф знаешь.

– А то? Я там раз с бабой встречался.

– Еще лучше. Скажешь, что хочешь матери пять тысяч послать.

– А коли не позволят? – спросил Юрок.

– А кто не позволит, ты тому в харю. У них тогда выбора не будет, разрешат. Но с тобой на телеграф пойдут двое, ты заранее на пачке «Беломора» – ты ведь его куришь? – напишешь адрес и время операции. Когда войдешь в зал, иди к окошкам, где написано «Прием переводов». Увидишь высокого малого в темных очках, он будет деньги считать, толкнешь его и сунешь в карман куртки свой «Беломор». Имей в другом кармане вторую пачку.

– Для хитрых, – усмехнулся Юрок.

Мефодий посмотрел на него одобрительно.

– Цельная операция, – пробормотал Юрок.

– Еще не цельная. Вечером вас повезут на улицу или в переулок, где должна быть мочиловка, покажут место, где вас будет ждать машина. Она не у подъезда будет стоять, а метрах в ста, может, ближе. Ваше дело телячье, кого покажут, того и замочите, а когда вы из подъезда выскочите, там другая машина будет стоять, вы как бы со страху в нее и сядете. Если кто мешать станет – мочите. В той машине ваше спасение.

– Могут приказать стволы бросить, – рассудил Юрок.

Мефодий согласно кивнул.

– Обязательно. Когда у вас стволы в руках, вы хозяева. Без стволов вас в машину не пустят, она уйдет, уйдет и ваше спасение.

– А водилу в той машине нам слушать? – спросил Юрок. – Может, он скурвится?

– Он не скурвится. Когда ты его увидишь, не обмочись. – Мефодий взял со стола завернутые в тряпицу деньги, сунул в карман. – Вернешься – получишь.

Когда Мефодий снова явился к Николаю, то застал там троих его охранников, еще троих «быков» из враждующей группировки и самого Кастро, прозванного так за окладистую черную бороду. Николай в одних плавках лежал на тахте. Настя, обливаясь потом, массировала мускулистое тело хозяина.

Увидев вора в законе, бандиты сели пристойно, Кастро убрал ноги со стула и, чуть замешкавшись, сказал:

– Добрый вечер, Мефодий, вот зашли взглянуть на болящего, узнать, не надо ли чего, ведь свои люди.

– У меня такой свой человек грязный половик украл, – пробасила из угла Варвара, где стояла, опираясь на ухват.

Кастро ничего не ответил. Мефодий на гостей не взглянул, взял за ухо старшего охранника, резко крутанул.

– Хорошо заплатили, сучонок? Почему чужие люди глухой ночью в доме?

– Виноват. Серого, что на стреме стоял, оглушили, а нас спящих взяли, – простонал охранник. – Отпусти, больно!

– Разве ж это больно? – удивился Мефодий. – Вот когда я тебя за яйца подвешу, будет немного больно. А когда паяльником по тем яйцам проведу, вот тогда действительно больно станет. – Старый вор неторопливо повернулся к Кастро, оскалился: – Хочешь на сходке перед людьми ответ, беспредельщик, держать? В городе тихо, у вас замирение, ты чего желаешь, мальчоночка? Полагаешь, велик вырос? Удавим, ровно на голову и укоротим. Уйди тихо, я с тобой одним поговорю, не желаю авторитета перед его людьми позорить.

– Я по-доброму хотел… – забормотал Кастро.

– Врет все, меня лапал, деньги сулил! – звонко заявила Настя.

Николай охнул и сел, ухват просвистел в воздухе, врезался в широкую спину бородача.

В дверях образовалась пробка, через секунду в гостиной никого не было.

– Он верно тебя лапал? – грозно спросил Николай.

– Ты же, родненький, забыл, откуда у меня ноги растут. А свято место пусто не бывает, – дерзко ответила Настя.

– Не было того, – убежденно сказала Варвара. – А ты, девочка, не дразни мужика.

– Потом разберетесь, опосля, сейчас идите, – сказал Мефодий. – Варя, дай нам по стопочке водицы твоего изготовления.

Когда женщины вышли, Мефодий рассказал хозяину о своем разговоре с бойцом. Николай поморщился:

– Не нравится мне все. Больно просто у тебя выходит, да и исполнитель трус.

– Верно, трус, – согласился Мефодий. – Ты знаешь, что у тебя бойца на смерть берут?

– Ну?

– Знаешь? Словами отвечай, – рассердился Мефодий.

– Знаю, – покорно ответил Николай.

– Так и они знают, что ты знаешь. А если так, то какой стоящий авторитет на такое дело путного человека пошлет? Ты что-то поимеешь с этого? Нет. Ты устранился. Перепульнул задание на сторону. Значит, кого они должны получить? А чего ФСБ самостоящего киллера не отрядила? Нету у них? Всех грипп уложил?

– Они моего родственничка желают замазать и убрать, – сказал Николай.

– Верно. Только дай мы им умных бойцов, они мигом бы подвох начали искать, потому что знают: просто так ничего не случается. Кого они там хотят замочить – наше дело?

– Да плевать, хоть бы всю Думу разом, воздух в России чище бы стал. – Николай рассмеялся.

– И я так полагаю, – согласился Мефодий. – Но они желают твоего братца с горки спихнуть, а мы хотим его в своей петле иметь. Они как наших парней увидят, вмиг поймут: прислали бросовый товар. И подумают, мол, эти бандиты не дураки, но играют честно. Кретинов прислали, но на спусковой крючок нажать – большого ума не надо. Половину дела сделаем, дальше видно будет.

Мефодий, словно нянька, проследил, чтобы Николай был одет соответственно, походил на провинциального делягу с небольшим доходом. Джинсы и грубые ботинки, простенький свитер домашней вязки и дешевая толстая куртка под кожу неизвестного производства.

Когда Николай потянулся к пистолету, Мефодий ударил его по руке.

– Двинулся? Ты, паря, в Москву едешь, проверить могут в любой миг, пушку обнаружат – конец, из застенка выберешься незнамо когда. Валюту не имей, вот тебе двадцать тысяч нашими. Поселись в гостинице «Минск» на Тверской. Не пей, баб в номер не води, могут к ерунде придраться.

– Обижаешь ты меня, Мефодий, обучаешь, как мальца, – сказал Николай.

– Обижаю? Мы оба с тобой дурни последние. – Мефодий потряс сокрушенно головой. – Решили нынче на исходе ночи проходящим поездом уехать?

– Чем плохо? – удивился Николай.

– Парни вылетают сегодня, и самолет будет в Москве раньше поезда. Если ты их в аэропорту не зацепишь и на хвост не сядешь, то мы словим пустышку. Человека в Москве не найти. И все, что мы с тобой задумали, в толчок кинуть и за веревочку дернуть.

Мгновенно сообразив, что старый вор снова прав, Николай вздохнул и опустился на лавку.

Вор в законе Мефодий по кличке Сапсан родителей не помнил, сестер-братьев не имел, четверть века оттянул в зоне, слыхал-видел про любовь только по телику. До недавнего времени для него это слово было хоть и знакомое, но ничего не значащее. Как «дурь», которую некоторые нюхают, потом на стенку лазают. Сапсан никакой «дури» ни разу не пробовал, любви никогда не знал. И случилось такое, привязался старый вор к молодому. Присох не за то даже, что Николай спас его от малолеток, сердцем пригорел как к человеку новому, каких ранее не встречал. О том, что полюбил парня, сам Мефодий и понятия не имел, об этом лишь Варвара догадывалась, да глухо молчала.

Николай сидел на лавке, свесив между колен тяжелые руки, и матерился шепотом. Мефодий глянул на часы – было четыре утра, – хлопнул Николая по литому плечу.

– Не тушуйся, я уже карты пересдал. Полетишь в шесть утра грузовым самолетом. Ты в списке команды грузчиком записан.

– Когда же ты успел, черт старый? – вскинулся Николай.

– За мои срока в зоне разных людишек пришлось повидать. Я не только с самолетом успел, я тебе в Москве тачку с водилой организовал. В столице без тачки пропадешь. Теперь слушай внимательно. В аэропорту встретит тебя мой давний подельник Усков. Он от дел давно отошел, знатный вор был, большим авторитетом в зоне пользовался. Запомни, он для тебя друг Мефодия и к делу никаким краем, возит тебя, и все. Зови только на «вы» и по имени-отчеству – Сергей Васильевич. Он женат, имеет двоих детей и рискует по старой дружбе и за деньги – его этот кризис сильно ушиб.

– Так он, значит, скурвился, может, и на ментовку стучит? – спросил Николай.

– Не знаю, может, и стучит, – спокойно ответил Мефодий. – Нам до его жизни дела нет. Тебе он поможет, оно и главное. Он молчун, но слово скажет – для тебя закон. Блатные слова забудь, да ты и так говоришь, словно учитель в классе. Ты владелец лесопилки, сейчас сильно расширяешься, а напарник твой вроде дурака валяет. Ты в Москве желаешь за ним проследить, выяснить, правду он тебе говорит или вола крутит. Когда выстрелы услышишь, для тебя это как гром среди ясного неба. Хотя знаю, Серега мне не поверил и тебе верить не будет. Потому, как в машину к нему сядешь, привет от меня передай и отдай деньги вперед.

Мефодий протянул Николаю тяжелый пакет, завернутый в тряпицу.

– Тут сорок тысяч «зеленью». Если Серега деньги возьмет, считай, кровью подписался – у него семья.

– Доля Юрки Косача? – Николай прикинул пакет на руке.

– Тебе без дела. Деньги я даю, мой и ответ, – сухо сказал Мефодий. – В Москве только на мысочках ходить. В морду плюнут, а ты и не заметил. Ну, с богом, Николаша, будь умницей.

В аэропорту грузились долго, вместо шести грузчиков работали трое. Груз представлял собой ровные аккуратные тюки, обтянутые мешковиной и залепленные тяжелыми сургучными печатями. За погрузкой наблюдали сам командир самолета и мужик из наземной службы. Тюки были нетяжелые – килограммов по пятьдесят-шестьдесят, но очень неудобные – и взять не за что, и не обхватить. К самолету их подвозил специальный кран, который подъезжал к брюху самолета и поднимал свою площадку вровень с полом грузового отсека. Дело грузчиков казалось простым – оттащить тючки внутрь и уложить, – а крепил их работник порта, который на грузчиков внимания не обращал.

Николая этот надзор и глухое молчание раздражали: вспоминалась зона, только собак не хватало. Поначалу работалось в охотку, но вскоре стало тянуть поясницу, бедра и сильнее всего кисти рук.

Один из грузчиков был явно после поддачи, тючки принял с подъемника, покачнулся и упал. Командир влетел в грузовой отсек, как молодой, в руке у него блеснул ствол «макарова».

– Помоги ему, – сказал командир Николаю.

Если бы не нотации Мефодия, Акула бы обязательно ощерился, не любил, когда перед лицом размахивают оружием. Но Николай твердо запрограммировал себя на беспрекословное послушание, молча подхватил тюк, отнес на место.

Командир прошел внутрь, осмотрел тюк, проверил печать и беззлобно сказал:

– Мудаками родились, так и живете. Ты меньше получишь. – Он косо взглянул на провинившегося. – Николай? – Взгляд его почему-то уперся в ноги Акулы. – Ты теперь бригадир. Совет. Будем в воздухе – уцепиться за поручни и висеть, не садиться, тем более не ложиться. Иначе вы в Москве не встанете. Бросим на поле, денег не получите.

Акула сжал зубы, кивнул. И весь полет висел на руках, еле касаясь носками ботинок пола. Зато в Москве он преодолел небольшую крепатуру и бодро встал на разгрузку.

Малый, что упал при погрузке, всю дорогу проспал, по прибытии поднялся на колени и рухнул. Командир согласно кивнул и сказал двум работникам аэропорта:

– Отнесите дерьмо под навес, очнется – выгоните на улицу. Пусть до дома ногами шлепает. – И повернулся к Николаю: – Справитесь?

– Выхода нет, командир, – зло ответил Акула и подумал, что в Котуни этого летуна подловит. Он уже схватился за тюк, когда услышал над самым ухом:

– Ты умный парень. Мефодий тебя рекомендовал, – и ушел.

В общем, разгрузка в конце концов кончилась, Николай получил пачку денег, не считая, сунул в карман, когда рядом вновь объявился командир, подмигнул:

– Работяга деньги всегда считает, запомни.

Николай хотел матюгнуться, но командир смотрел хитрым глазом, мотнул головой, сказал:

– Идем, провожу, тут и заплутать недолго.

«Грузчик» молча пошел за ним. Когда они оказались на привокзальной площади, командир усмехнулся:

– Если пожелаешь вернуться, – он протянул какую-то бирку, – спросишь капитана, возьму. – И не прощаясь ушел.

Николай потянулся, хрустнул затекшими суставами, закурил, посмотрел на людское море и тысячи машин, подумал, что Котунь не город и даже не село, а сортир в пустыне, когда к нему неторопливо подошел совершенно седой мужик лет пятидесяти пяти, спросил:

– Тебе, милок, по случаю не в гостиницу «Минск» требуется?

– Угадали, Сергей Васильевич, – ответил Николай. – Дорого возьмете?

– Не дороже денег. Идем. – Усков направился к двадцать четвертой замызганной «Волге».

Когда Николай сел на заднее сиденье, то, следуя полученным указаниям, сразу сказал:

– Вам нижайший поклон от Мефодия Сильверстовича. Он просил передать, а вас принять и не гневаться за скромный подарок. – Николай извлек из своего рюкзачка пакет, завернутый в тряпицу, положил водителю на колени.

Седой долго молчал, не двигался, наконец взял пакет, взвесил на руке, крякнул, сунул под свое сиденье.

– Тебе, я знаю, требуется второй рейс из Котуни встретить? – Он взглянул на часы. – Даром бензин жечь не будем, я тебя тут неподалеку отвезу, поешь, вздремнешь, и сюда вернемся.

Бойцы Юрий и Петр долетели благополучно. Их встречали два молодых до неприличия парня, взяли чуть не от трапа и отвели к черной сверкающей «Волге». Петр был ниже Юрия на голову, в два раза шустрей и во много раз разговорчивее.

Когда они сели в роскошную машину, Петр хмыкнул и весело сказал:

– А в Москве права до восемнадцати дают?

– В Москве права дают не по годам, а по уму, – ответил парень за рулем. – Ты бы и до крематория не получил.

Серьезные сотрудники ФСБ не хотели пачкаться в непонятном деле и поручили встречу бойцов курсантам, которые проходили практику в одном из подразделений. Но полковник, ведущий разработку, не бросил пацанов на свободу, а в неприметном «жигуле» двинул за ними от аэропорта в город. Хорошо, седой Усков, много раз битый и в соленой воде стиранный, быстро засек сопровождение, не удержался и ехидно сказал:

– А твой подельник, Никола, в столице человек уважаемый, его ведут, как серьезную птицу, и пацаны в «Волге» вроде шавок, а серый волк за ними приглядывает. Ну, мы разных повидали, тачка у нас невзрачная, продержимся.

На шоссе «наружку» вести было просто, а когда въехали в город, Усков надел беретку, прикрыл свою белую голову и сказал:

– А ты, парень, опустись на сиденье и приляг.

Николай молча выполнил приказ и незаметно задремал. Проснулся он от толчков в бок.

– Здесь, полагаю, ихняя леженка. Сейчас твоих улусов обмоют, приоденут и куда-то повезут. Видишь, «жигуль» ушел, а «волжанка» осталась? Значит, сегодняшняя программа не окончена.

Юрия Косача и Петра Фистова привезли на захудалую конспиративную квартиру, которая, как и многие квартиры такого предназначения, выглядела жилой, но запах имела застоявшийся. Молодые курсанты, гордые и довольные полученной самостоятельностью, открыли форточки, начали командовать:

– Один протирает пыль, второй лезет в ванну, моется, бреется.

Девушка лет двадцати двух, сидевшая в кресле, взглянула на прибывших презрительно, отложила журнал, достала свой чемоданчик, где находились инструменты парикмахера.

С того часа, как бойцы двинулись из Котуни, Юрий Косач назначил себя главным, и дело было не только в росте. Петр знал, что напарник имел разговор с самим Мефодием, и этим все было сказано. Петр понимал, что придется кого-то мочить, относился к предстоящему с присущим ему равнодушием. Он был таким всегда, азарт пробуждался в нем редко, в основном за столом с водкой, да еще в постели с девкой. Все остальное в жизни, как он сам выражался, было ему до фонаря. Водка и баба есть суть жизни, все, что помимо этого, – только перерывы. В силу однозначного восприятия бытия он был человеком совершенно бесстрашным. Загадать на пять минут вперед Петр был не способен: сейчас он жив, а дальше видно станет…

Вначале спокойное равнодушие партнера, отсутствие в нем всякого интереса к завтрашнему дню бесили Юрия, но очень быстро, как личность крайне незатейливая, он и сам настроился на чужую волну.

Когда Юрий зашел в ванную, которой у него сроду не было в Котуни, то постоял, озираясь и принюхиваясь, словно зверь, потом повел мощными, покрытыми татуировкой плечами и начал крутить хромированные краны.

Курсант наблюдал за ним с усмешкой и интересом, как человек обычно наблюдает за обезьяной. Громила воду открыл, а переключить на душ у него не получалось. Затем курсант, чтобы не замочить пиджак, скинул его, потянулся, щелкнул тумблером – вода хлынула из душа. Одновременно курсант почувствовал на своей шее мозолистую здоровенную ладонь, другая выхватила у него из кобуры пистолет.

– Что за ерунда, мальчонка? – заревел Юрий. – С каких это дел у тебя волына, а я, как есть, без ничего? Крапленые сдаешь, сосунок! – И, вышвырнув парнишку из ванной, шагнул следом. А был он абсолютно голым – лишь рыжеватая шерсть да синяя татуировка.

Парикмахерша не была девчонкой-гимназисткой, голых мужчин видела, но подобное зверообразное существо появилось перед ней впервые. Глаза у нее стали круглыми, челюсть отпала, и она непроизвольно высунула язык. Юрий воспринял происходившее с женщиной по-своему, довольно заржал:

– Что, не московские дохляки? Ходи сюда, спину помоешь!

Парикмахерша выронила инструмент и грохнулась на пол. Второй курсант, увидев в руке громилы пистолет, начал шарить под мышкой, рвать клапан кобуры.

Петр хоть и был ростом невелик, оказался силен и очень быстр. Он ударил парня кулаком по лбу, забрал у него «макаров» и сказал:

– Сначала трахнем девку, опосля разберемся, – и стал деловито снимать штаны.

Ситуация сложилась критическая. Спас ФСБ от позора курсант, которого обезоружили первым. Он сказал тихо, так как почти потерял голос:

– Спокойно. Положите оружие. Нинель – родная сестра генерала. Тронете пальцем – останетесь без денег. – Он взял себя в руки и уже увереннее добавил: – И без жизни тоже.

– Там видно будет, сначала я ее оприходую, – упрямо заявил Петр.

– Стоп, малявка! – Юрий загородил собой девчонку, схватил напарника за кисть, рванул, и пистолет отлетел в сторону. – Я пошел мыться, а если девка не общаковая, то и не хера на нервах играть, пусть убирается.

Бандиты чуть не час мылись, терли друг друга, потом вытирались и, обмотав чресла полотенцами, как банщики, появились в гостиной.

Девица давно испарилась. Курсанты, открыв шкаф, невозмутимо подбирали одежду для приезжих. А на столе лежали короткий автомат и пистолет.

Бандиты смотрели на оружие с удивлением, так как никогда не держали в руках ничего подобного. Курсанты, ребята уже неплохой выучки, полностью оправились после потасовки и легко овладели инициативой.

– Оружие американское, автомат «агран-2000», пистолет «беретта-гардоне». Завтра с утра поедем постреляем, – сообщил один.

– Подбирайте себе одежду, есть любые размеры, вашу мы отдадим в химчистку. Хорошие вы парни, но нельзя же ходить грязными, как папуасы, – сказал первый курсант, явно старший, который и прекратил чуть было не начавшийся беспредел с насилием парикмахерши, вовремя придумав генерала.

Старшего звали Виктор, напарника – Алексей. На самом деле имена ребята носили, конечно, другие, но им было интересно выступать под псевдонимами. Курсантам не объяснили, что после завершения операции их подопечных ликвидируют, но они, поднабравшись опыта у своих преподавателей и вышедших в тираж разведчиков, догадывались, что татуированные бойцы на белом свете не жильцы.

Виктор собрал вещи наемников, упаковал в мешки, вынес на площадку, бросил в мусоропровод. Внизу мешки подхватили, вещи рассортировали, тщательно исследовали. Полковник Кондрашев был достаточно высокого мнения о Николае Тишине и допускал, что посланники, несмотря на свой дремучий вид и врожденное тугодумие, вполне могли быть снаряжены современной электроникой, а Акула способен вести и свою игру. Открытая туповатость и недоразвитость боевиков настораживали опытного полковника. Он считал, что Николай тут явно перебрал, и, слушая разговоры подопечных, держался настороженно, до момента, пока вся их одежда не была проверена досконально. Тогда полковник решил, как и предвидел Мефодий: авторитеты отдали совсем уж бросовый товар и забыли о нем.

Бойцы оделись в неприметную одежонку, сели к столу.

– Вы люди опытные, – польстил им Виктор. – Сами знаете, раз на сегодня работа не закончена, со спиртным лучше воздержаться.

– Ясное дело, – авторитетно ответил Юрий. – У нас проверенная норма. У Петьки – стакан, у меня – два.

– Сегодня поступайте как знаете, завтра согласуем с руководством, – ответил Виктор.

Низкорослый плешивый наемник молчал – он не мог забыть, как упустил девку-парикмахершу. Надо было меньше слушать мальчишек, а затащить бабу в ванную, и обоим удовольствие.

Курсант Алексей молчал, его просто угнетал дебильный уровень прибывших, парень был разочарован тем, что знаменитая фирма использует для ликвидации столь одноклеточных исполнителей. Романтически настроенный курсант не догадывался, что ведущий операцию полковник сам бы с удовольствием отказался от услуг уголовников, заменив их на тех же самых курсантов. Но ликвидировать курсантов легко, а вот списать двух человек, уже имевших личное дело, десятки товарищей, сложно. Необходима виза генерала, и полковнику пришлось бы исписать тонну бумаги, а писанины Валентин Петрович не выносил.

Юрий ловко откупорил бутылку водки, разлил по стаканам, не предложив пацанам, и быстро выпил. Сегодня он дрейфил на удивление меньше обычного, но допинг был необходим. Трапезничать закончили быстро, гигант выпил свой второй стакан, зажевал яблоком, сытно рыгнул и спросил:

– Ну, куда теперь?

– Подъедем, взглянете на место операции, затем вернемся и отдыхаем, ждем команды, – ответил Виктор.

– Водярой запаслись? Мне перед сном требуется, – сказал Юрий. – И прокати нас по Тверской, охота на вечерний город взглянуть, а то, может, начальство нас тут заарестует, будем сидеть словно попки.

– Решим. – Виктор поднялся, кивнул напарнику, и все начали одеваться.

Юрий сунул в карманы загодя приготовленные две пачки «Беломора» и шариковую ручку.

– Ты, малек, решай, как я скажу, а не то схлопочешь по лбу, устроишься в койку. Не можешь сам сообразить – позвони начальству, мы на глухой арест не подписывались. Мне еще матери надо деньги послать, так и скажи, чтобы потом базара не было.

Мотор с виду старенькой «Волги» Ускова урчал басовито, уверенно, Николай спал на заднем сиденье, водитель, не отрываясь, смотрел на подъезд и стоявшую рядом черную «Волгу». История, в которую влез из-за денег старый вор, нравилась ему все меньше и меньше. Доллары он пересчитал – все, как уговорено, – но Сергей Васильевич, агент под псевдонимом Лысый, состоял на связи у серьезного оперативника уголовного розыска, не раз участвовал в подобных операциях и понимал, что он имеет в противниках не уголовку, а ФСБ, и делается все тяп-ляп, по-дилетантски. Любой лох знает, что одной машиной без радиосвязи серьезно не работают. Вот ушли объекты в подъезд и «волжанку» оставили. Так это для фраеров, если квартира конспиративная, то имеется и второй выход, и вторую машину Усков видел. Уедут когда хотят, а они тут могут и ночевать, дуракам не запрещено.

Бывший вор, нынешний агент, решивший услужить старому подельнику и подработать на стороне, рассуждал совершенно верно. Он не знал только, что ФСБ в данном случае выполняет не плановую работу, а участвует в групповом заговоре. И возможности у них сильно обужены как в подборе людей, так и в техническом обеспечении. Никто из руководства конторы в работе не задействован, а если какой хитрый и догадывается, то отопрется от всего в момент.

Усков обернулся, толкнул Николая. Тот поднялся быстро, легко спросил:

– Вышли?

Водитель хотел матюгнуться, как вдруг увидел, что из подъезда вышли четыре знакомые фигуры.

– Смотрите, они наших бойцов переодели. Неужто на дело повезут?

– Никогда, – уверенно ответил старый вор. – Оружие, какое ни есть, а чужое, его требуется опробовать. Место нападения исполнителям необходимо осмотреть, жертву следует под «наружкой» подержать. Человека убить просто, но все одно не по грибы сходить – взял лукошко и отправился. Приготовься, дня три – это самое малое.

– Я терпеливый, Сергей Васильевич, вы за меня не беспокойтесь, не тороплюсь, – ответил уверенно Николай, а сам подумал, что ради того, чтобы удавку на суку брательника накинуть, готов и неделю, и две выжидать.

«Волга» с клиентами двинулась к Садовому. Уже давно наступил вечер, зажглись огни, исчезли грузовики, стало больше легковушек, в основном иномарок. Несколько минут молчали, Усков держался поодаль от «Волги», напряженно высматривая знакомые «Жигули», но их не было. «Могли сменить», – подумал вор и сказал:

– Нам ночью следует пересесть на другую тачку – не охота на тетеревов.

– Деньги? Сколько? – спросил Николай.

– Пятьсот. Да напарника я должен в машину прихватить – так еще пятьсот, «зеленью», конечно, – ответил водитель. – У меня глаз замыливается, а ты Москвы не знаешь.

Николай молча отсчитал тысячу долларов, протянул Ускову.

– Ты парень подходящий, но работаем мы с тобой по-деревенски, – заметил Усков.

– Я и есть из деревни, – спокойно возразил Николай. – Не дрожите, я фартовый.

По Москве ехали с полчаса, неожиданно «Волга» свернула в переулок, а Ускову перекрыл обзор троллейбус, который встал у светофора.

– Ну вот, если они не приехали, а проверяются или им еще по переулкам петлять, то наша работа и закончилась, – философски изрек Усков.

– Не каркайте, – ровным голосом сказал Николай. – Полагаете, они от хорошей жизни в работе пацанов используют?

– Опыта у тебя на грош, а чутья – на червонец, – пробурчал Усков. – Я об этом давно думаю.

По плану Николаю не следовало ехать за «Волгой», он должен был ждать на телеграфе, но авторитет не верил дебильному здоровяку, решил пойти на риск и видеть больше своими глазами.

Ушел троллейбус, зажегся «зеленый», Усков свернул в переулок – ведомой «Волги» видно не было. Водитель знал район хорошо, решил, что на Кутузовский пацаны выезжать не захотят, свернул налево и в конце переулка увидел красные габариты «Волги», но номер разобрать не мог. Усков уже было решил обогнать «волжанку», глянуть на нее вблизи, как из подъезда нового дома на другой стороне переулка появились громоздкая фигура и рядом – маленькая. Они пошли не к стоявшей впереди «Волге», а в обратную сторону, миновали фонарь, и Николай узнал своих парней. Черная «Волга» развернулась, догнала наемников и притормозила. Юрий с Петром сели в машину, и та, набирая скорость, двинулась к центру.

Акула действительно оперативной работы не знал, но обладал умом и чутьем.

– Сергей Васильевич, – сказал он, – бросьте вы их к едрене-фене. Рискнем. Будем считать, они выезжали на место. Двигайте на Тверскую и не торопясь катите к телеграфу – видится мне, что они сейчас там объявятся. Паркуйтесь в стороне, пойдем пешком.

Минут через тридцать они затерялись на стоянке у «Националя», вернулись к телеграфу и вскоре увидели рослого Юрия Косача и одного из курсантов. Те поднимались по широкой лестнице и о чем-то спорили. У массивных дверей Юрий поднес к носу парня здоровенный кулак, и через несколько секунд они скрылись в здании телеграфа.

– Подождите. – Николай тронул спутника за рукав. – Что-то мне один мужик не нравится, я его не в первый раз вижу.

– А где раньше видел? – забеспокоился Усков.

– Да дома, в Котуни, – ответил Николай, уходя за столб.

Он не ошибся. По лестнице поднимался знакомый полковник, который клял себя за плохую работу, но изменить ничего не мог. Полковник слышал по связи, как здоровенный бандит объявил о своем желании проехаться по Тверской, позже заявил, что ему необходимо зайти на Центральный телеграф, перевести матери деньги. Наверняка у него там назначена встреча, авторитет Николай ведет против брата свою игру. Николая следует нейтрализовать, рассуждал полковник, направляясь к окошку, около которого возился с кипой мелких денег здоровяк Юрий.

И деньги мелкие, отметил полковник, долбай этот час их считать может. Он явно кого-то ждет. А ждать ему, кроме Акулы, некого. Сейчас Николай выплывет. Придется встретиться лоб в лоб и объявить, что, если авторитет немедля из Москвы не уберется, они ему в Котуни яйца поотрывают. Но почти готовая акция может сорваться. Полковник шарил взглядом по залу. Людей было совсем мало, и крупная фигура Акулы спрятаться нигде не могла.

Юрий наконец посчитал деньги, сунул их в окошко, не оглянувшись, глазами никого не ища, схватил квитанцию и быстро зашагал к выходу. Отморозки чертовы, клял себя полковник, ничего у них не поймешь. Его сейчас могли видеть с десяток сотрудников. Как он объяснил бы свое появление здесь?

А понимать в поведении громилы было совершенно нечего. С утра он чувствовал себя прекрасно, постоянный страх куда-то пропал. Юрию нравилось командовать напарником и давить своей массой мальчишек-курсантов. Он легко добился, чтобы его прокатили по Тверской, заявил, что необходимо послать перевод матери, но, когда вошел в громадный зал, увидел множество окошечек, нашел то, где принимают переводы, но вдруг вспомнил, что адрес квартиры, где они недавно были, он на пачке «Беломора» написать забыл. Зал бы почти пустым, и достать пачку папирос и начать что-то писать на ней было совершенно невозможно. От страха он и адрес-то забыл, хотя долго повторял его про себя. Если высокий мужик в очках у окошка появится, то ни передать ему «Беломор», ни сказать нужное словами он уже не сможет. Юрий считал деньги, сбивался, снова считал, все пытался вспомнить адрес, чувствовал, как между лопаток уже струится холодный пот, и мечтал лишь об одном: скорей бы из зала умотать, а там будь что будет. Схватив квитанцию, он побежал к выходу.

Полковник следил за ним недоуменно и со злостью. Акула смотрел насмешливо и понимающе. Парень явно сдрейфил, и, если дело дойдет до стрельбы, этот мудак с пяти метров в дом не попадет. Оставалась надежда на Петра Фистова, для которого убить человека – так, небольшая забава.

Ну, хороши исполнители, думал Акула. В газетах напишут здоровенными буквами о заказном убийстве, киллерах и прочей ерунде.

Проводив наемников и мальчишек из ФСБ до подъезда, Усков молча поехал через всю Москву в какой-то гараж менять свою тачку.

Новый водитель Акуле понравился. Худощавый мужик лет сорока с небольшим, с руками, в которые до могилы въелись масла и металлическая пыль, был молчалив и равнодушен. Он выкатил из гаража неизвестную Николаю иномарку, загнал на ее место «Волгу», подождал, пока Николай и Усков усядутся, и плавно двинулся по выщербленной дороге.

Они заехали в большой сверкающий магазин, купили жратву, водку и несколько бутылок воды, подкатили к подъезду, у которого стояла черная «Волга», кинули на пальцах, кому когда спать, а когда дежурить, и начали ужинать. Так как Николаю выпало дежурить в последнюю очередь, с четырех утра, он с чистой совестью выпил стакан водки и лег спать.

Около пяти из подъезда вышли четверо, дожевывая на ходу, они сели в машину и поехали. В такое время вести наблюдение было легко, машин на улице мало, но они все же есть, и можно загородиться, спрятаться. Выехали к Окружной, вскоре свернули на грязный проселок, впереди маячил еле различимый в темноте забор стадиона.

Чтобы не засветиться, машину оставили в кустах, дальше Николай пошел один, вскоре увидел ангар, подходить не стал, сел на пустые ящики, прикинулся пьяным. Через некоторое время появился дворник, Акула вынул из кармана початую бутылку водки, окликнул мужика с метлой:

– Отец, кусочка хлеба не найдется?

Тот подошел, окинул загулявшего понимающим взглядом, спросил:

– Ты как сюда забрался, парень? Тут и жилья поблизости нету.

Николай отхлебнул водки, сплюнул, выругался.

– И как ее, проклятую, пьют православные? Загуляли мы, видать, потерялись. – Он указал на ящики. – Вздремнул чуток. Как в Москву добраться?

– Ногами. – Дворник достал из кармана целлофановый пакет, вытащил полбуханки черного хлеба, ножку курицы. – Давай делиться.

Николай кивнул, они допили водку, съели нехитрую закусь, дворник сунул в ватник пустую бутылку, махнул рукой, указывая направление. – Выйдешь на Окружную, может, и повезет, случаем кто подбросит.

– А если туда? – Акула указал на ангар. – За этим здоровым сараем никакой шоссейки нет?

– Здесь тир, менты и вояки стрелять учатся, дальше деревенька, с десяток домов, потом поле, увязнешь. – Дворник потерял к забулдыге интерес, вернулся к метле.

Николай хотя и выпил, все равно промерз основательно. Добравшись до машины, залез в нее, закурил.

– Точно, тир, – сказал без всякого выражения.

Усков и его приятель переглянулись. Николай почувствовал, что разговор недавно шел о нем, и разговор недобрый.

– Поехали, нам тут больше искать нечего, – веско заявил Усков. – Настреляются, вернутся на свою хату. – Он снова глянул на дружка, который сидел не за рулем, а рядом с водителем, мужик теперь держал правую руку опущенной.

Акула понял: приятели решили его в этом подлеске оставить. Молча подвинулся за спину угрюмо молчавшего мужика, который еще вечером понравился ему. Сейчас этот мужик готовился убить его, Николай положил свою руку ему на плечо, положил, как припечатал, и спокойно сказал:

– Отдай железку. Вы, мужики, глупость задумали. Оружия у вас нет, а в драке вам меня не одолеть. Ты железо держишь, а замаха у тебя нет, и я шею тебе враз сломаю. – Акула нагнулся, сунул руку между дверцей и сиденьем, вырвал у мужика разводной ключ.

Машина остановилась. Николай схватил сидящих впереди за воротники, притянул к сиденью.

– А ты, Сергей Васильевич, совсем умом тронулся. Мефодий меня к тебе послал, он с тебя и спросит, сам знаешь, Мефодий мужик не юморной, серьезный. Испугались? Не осуждаю, но вы деньги взяли, не годится, не по-людски так-то, и я, хоть и моложе, да не мальчик.

– Держи! – Усков бросил через плечо тряпичный сверток. – Я тебя на ихнюю хату вывел, место нападения определил, тир указал – и все. Я из дела выхожу, дружбан мой – тоже. Провальное ты дело задумал, а Мефодий с годами стал из ума выживать. Тут не то что вышка – до суда не доживешь. Ты уж мне поверь, я понимаю. Молодец, что трехнулся, грех с души снял, давай расстанемся и забудем.

– Годится, – сказал Акула. – Поедем в гараж, возьмем «волжанку», отберем у мужика половину. – Он ударил кулаком по затылку молчавшего напарника.

Мужик ткнулся лицом в приборный щиток, хлюпнул разбитым носом.

– Могу старенький «жигуль»-трешку отдать. Права имеешь? Доверенность сделаем, тачка на ходу.

– Едем. – Акула постучал разводным ключом по плечу Ускова. – В гараже договорим.

Так и сладили, «Жигули» проверили, «Волгу» опять же в гараже оставили, выехали на улицу. Вылезли из автомобиля, стояли втроем, молчали. Водитель протянул Николаю ключи, техпаспорт и доверенность.

– Там только фамилию твою вписать, «жигуль» старенький, в розыске не значится, менты тебя не тронут.

– Ты со мной обознался, дядя, – сказал, чеканя слова, Акула. – От меня до могилы куда как ближе, чем от любого прокурора. Икнешь супротив – тебя люди на дне морском найдут, и умрешь ты совсем плохо.

Акула ткнул разводным ключом мужика в живот, тот хрюкнул, упал на колени. Николай плюнул ему в лицо, повернулся к Ускову, сказал:

– Поехали разбираться.

Бывший вор, ныне агент, человек, имеющий семью, запутавшийся и несчастный, согнулся, сел в «Жигули» за руль. Акула устроился рядом, они поехали в центр. В гостинице «Минск» легко получили одноместный, вполне приличный номер.

Разделись, расположились, взяли в буфете бутылку коньяку, кофе и конфеты, после чего Акула опустился в кресло, указал пальцем на кресло напротив, велел:

– Исповедуйся.

– Стареть стал, к покою привык, деньги очень нужны, думал, сдюжу, да понял, что не гожусь. – Усков аккуратно глотнул из рюмки. – Ты парень духовой, фартовый, до сегодняшнего дня тебе карта в цвет перла, только одна в разрез ляжет, и конец тебе. Ты с мозгами, но не оперативник. Допустим, твои лохи дело исполнят и ты сумеешь их забрать. Кого-то прижать хочешь. А кого ты можешь прижать, коли сам соучастник? Как бугаев с места мокрухи взял в машину, так сразу же полностью соучастник. А опытный следак в тебе вмиг организатора определит, и статья твоя конца не имеет.

– А ты, значит, в милиции служишь? Стукачом, – сказал задумчиво Акула. – Плохо. Обоим. Тебе хуже. У тебя семья.

Николай подвинул к себе столик с телефоном, взял листок с номерами, разобрался, по какому коду звонить, набрал номер. Трубку сразу взял Мефодий.

– Никола? – закричал он. – Как дела в столице, как товар и чего не звонишь?

– Здорово, отец, – ответил Акула. – Не кричи, все в норме. Вот сидим в гостинице, кое-что посмотрели, твой старый кореш коньяк пьет, а помогать в покупках отказывается.

– Дай сюда, я объясню, – зарычал Мефодий.

– Не надо, я и сам говорить умею. Он мужик неглупый, сообразит: если меня к стенке не ставить, то я человек нормальный. Ты ему скажи, что меня очень ждешь, и запиши мой телефон. – Акула продиктовал номер, протянул трубку Ускову.

– Здорово, старина, – севшим голосом произнес Усков и замолчал, слушал, становился все меньше, словно таял.

Акула отобрал у него трубку.

– Мефодий, это снова я. В городе порядок? Ну и хорошо. За меня не беспокойся, Сергей Васильевич мужик правильный, мы с ним, уверен, договоримся. Буду звонить каждый день в это время, – и положил трубку.

Усков сидел в кресле согнувшись, закрыв глаза, по его впалым морщинистым щекам текли слезы. Николаю стало так муторно, словно он ударил старика или ребенка. Выпил коньяку, другую рюмку сунул в безвольную руку Ускову, но старый вор не удержал, рюмка упала на ковер. Николай разозлился, снова наполнил рюмку, запрокинул голову Ускову и вылил в его кривящийся рот коньяк. Усков поперхнулся, натужно проглотил, пробормотал:

– Будьте вы прокляты.

– Мы прокляты, а тебя, так живым на небо пора тащить? – зло спросил Акула. – Чего разнюнился, как баба? Чего такого тебе Мефодий сказал?

– Он спросил… – Усков икнул. – Он спросил, сколько моим ребятам годков.

Акула знал своего крестного, понимал, что это не пустая угроза. Видно, Усков тоже хорошо знал Мефодия.

– Я повешусь, он не посмеет тронуть сирот. – Усков утерся, выпил еще, зыркнул с ненавистью.

– Ты что, сука, в гестапо попал? – вспылил Николай. – Слушай и запоминай! Пока я живой и на свободе, никто не посмеет и пальцем тронуть твоих пацанят!

– Ты не знаешь воров! Аленке уже семнадцать, на сходке ее порвут.

– А ты не знаешь меня, – тихо ответил Акула. – Если что, то первым умрет Мефодий. Он мне заместо отца, но убью, как собаку, прежде чем рот откроет. Вот тебе крест! – Он широко перекрестился.

– Ты что же, против своих пойдешь? – не веря, спросил Усков. – Тебя же везде найдут.

– Держи деньги и не бросайся больше. – Акула сунул сверток в руку старого вора. – Мы сделаем так. Мне показываться на глаза моим бойцам нельзя. Ты прав – сразу соучастник, а то и организатор. Где моя дурья башка раньше была? Но я не отступлюсь. Ты свою «Волгу» перегони в свой гараж. Ездить будем на «Жигулях», они ничьи, от них дороги нет. Вопрос один: как определить момент мочиловки? Машину, так думаю, надо ставить не у их квартиры, а у того дома, что они тогда рассматривали. Нечего за ними кататься, засечь могут. А мочить будут обязательно вечером, поутру народ на работу идет, и машин на шоссе много, можно в затор попасть. Надо встать неподалеку от того подъезда, ждать…

– Да я готов ждать всю оставшуюся жизнь! – Усков поднялся, показывая готовность бежать в засаду немедленно.

– Сиди, старый пень. У тех людей все рассчитано до минуты. Раз они сегодня стреляли, значит, сегодня на дело не пойдут. Когда к месту приедут, их машина у подъезда стоять не будет, встанет в конце улицы. Эх, знать бы, кого они хотят порешить – бабу или мужика?

– Скорее мужика, – сказал Усков.

– Скорее, вернее… Нам надо знать точно. Стрелки засядут в подъезде. Машина, а то и две будут стоять поодаль, один филер, может, и больше, встанет в магазине, будет гулять с коляской и радиотелефоном. Когда жертва прибудет, филер даст команду в подъезд и уйдет. Когда мои придурки отстреляются и выскочат на улицу, они должны попасть в твою машину. Если ты вырулишь на площадь – все, тебя не достать. Убийство-то организуют те же бандиты, только государевы люди. Они орать по рациям не могут.

– Николай Николаевич, я завтра поутру подъеду к жилью жертвы, встану в сторонке и погляжу, кто из подъезда выходит, на чем ездит. Я так понимаю, раз убивают государевы, то и жертва не простой человек и за ней должна прийти тачка.

– Неплохо, завтра с утра и двигай. Дом обычный, там много подходящих людей жить не должно. Подумай, Сергей Васильевич: какую нам для стволов упаковку приготовить. Если все сложится, ты должен моих бойцов сразу отвезти на вокзал, потом я к тебе сажусь, забираю стволы, и дуем в аэропорт.

– Две лопаты, общий чехол, – ответил Усков.

Можно не поверить, но задуманное убийство депутата Думы Галины Старовой удалось. И дрожавший от страха уголовник не промахнулся, другой уголовник отвез наемников на вокзал. А Николай Тишин по кличке Акула на следующий день с горячими стволами сел в грузовой самолет, вернулся в теплую постель, словно болел, болел и узнал о происшедшей трагедии по телевизору. Но в голодной, затопленной грязью Котуни по убиенной особо не плакали. Когда человеку есть совсем нечего, он черствеет. Да и любой депутат Думы в глазах человека голодного не человек вовсе, а сытый, вороватый прилипала. Люди в большинстве не знают, что среди сотен воров и болтунов работала в Думе добрая, отзывчивая женщина Галина Старова – видимо, за человеческую доброту ее и убили.

Глава 5

В Котуни и не ведали, какую громадную волну протеста и ненависти подняло в Москве, Петербурге и некоторых других крупных городах убийство Галины Старовой. А в Москве и Петербурге не знали, что людей в России довели до края, многих и через край, люди голодали, одни озверели, другие впали в спячку, и теперь стреляй, в кого хочешь, пусть даже в депутатов Думы – их не проймет.

Вот в Котуни случилась перестрелка, убили самого Кастро и еще троих боевиков, некоторые ушли из города, среди них были Юрий Косач и Петр Фистов. Перестрелку организовали воры, главный, Сапсан, Мефодий Сильверстович, на сходке держал речь, вбивал подельникам мысль: если никто работать не станет и город рассыплется, то мы тоже начнем дохнуть. И пусть люди вернутся и затихнут, работой обеспечим, а кто такой крутой вор, что ему работать западло, пускай ходит и с пустых палаток и нищих налог собирает. Торговцев на базаре не трогать, а то они больше не приедут и мы с голоду пухнуть начнем. Скоро выборы мэра города, следует поставить своего человека – Николая Николаевича Тишина. Он на икону деньги дал, человек понятный, сильный и справедливый.

В эти дни и пребывали в городе два сыщика-важняка, которые до сих пор не очень понимали, что им в таком захолустье делать, но своему начальнику верили и уперлись рогом.

Гуров хотел встретиться с Акулой, так как его портрет появился на заборах и столбах, предлог для встречи существовал серьезный.

Майор Шаров, начальник местной уголовки, отоспался, отъелся, надел купленные Станиславом вещи, не новые, но стильные, и даже прошел по центральной улице, приказал убрать мусор, набил какому-то хулигану морду, отправил его в околоток. Продефилировал по «бродвею» и Станислав в парадной милицейской форме.

Проехал в своем джипе Николай Тишин, рядом с ним сидели не «волкодавы» с автоматами, а Настя и Варвара Никитична, которая, как в сказке, скинула лет десять, стати же ей было не занимать.

Буквально за несколько дней город ожил, откуда-то донесся гитарный перебор, и пусть не шибко трезвый голос запел не блатнягу, а озорную солдатскую песню.

Николай высадил своих женщин у базара, сам поехал в мэрию узнать, какие бумаги нужны для второй линии лесопилки, и решить вопрос с налогами.

Стоило Насте с Варварой появиться на базаре, как народ расступился, остался на их пути лишь сверкающий погонами ментовский полковник, который громко возгласил:

– Здравствуйте, милые дамы! Привет из столицы и низкий поклон Николаю Николаевичу! – Станислав шутливо козырнул. – Разрешите сопровождать?

Женщины растерялись, а чей-то мужской, далеко не ласковый голос произнес:

– Пушку отымем, а морду набьем!

– До чего же нас, ментов, не любят! – Станислав развел руками. – Вот тебе, говоруну, – сыщик взглянул на оратора, – если бы ты руки вымыл, я бы разрешил сумки дамам поднести.

Кто-то рассмеялся, и обстановка разрядилась.

Встреча была отнюдь не случайной. Станислав утром позвонил Мефодию и сказал ему, что кандидату в мэры не мешало бы познакомиться с гостями из столицы, что такое приглашение передано было, но Николай Николаевич болел, откладывать знакомство неудобно. И если Мефодий Сильверстович, человек незаурядного ума, поспособствует знакомству, то господин Гуров будет ему премного благодарен.

– Красиво поешь, кенарь. А ты знаешь, кто такой мой крестник? – спросил Мефодий.

– Так на всех столбах написано, – удивился Станислав. – Но что было, быльем поросло. А господин Гуров, доподлинно известно, в детстве дрался до крови и даже яблоки из чужих садов воровал.

Мефодий смеялся редко, но тут сорвался, хохотал до колик, а затем сказал, что Николашка свою красулю с нянькой вывезет на базар, и время назвал, подумал и добавил:

– Только ты, кенарь, осторожнее будь, у людей оружия в достатке, да и просто ломом могут перекрестить.

– Я уже крещеный, Мефодий, – ответил Станислав. – Я о вас много слышал, а ежели вы своих дружков порасспрашиваете, то вам о полковниках Гурове и Крячко не только плохое расскажут.

– Успеха тебе, полковник, однако осторожней держись. – Мефодий хохотнул и положил трубку.

Станислав понимал: предупреждение не пустые слова, и, хотя Кастро схоронили и Акула сегодня держит власть, однако мир в городе не устоялся, и получить пулю легче легкого.

Он купил две розы, подарил растерявшимся женщинам, сказал, что отлучится ненадолго, и подошел к группе мужиков специфического вида. Сыщик быстро их рассортировал, расставил по ранжиру, выделил главаря – низкорослого мужичонку неопределенного возраста. Услышал, что того уважительно зовут Митрич, а не по кличке, смело подошел, поздоровался:

– Привет, люди, желаю здравствовать.

Люди молчали, смотрели недобро, косились на Митрича. Стас твердо знал: заговорил со стаей – не допускай перерывов, дави и пытайся рассмешить.

– А ты, Митрич, вижу, и не признал меня. – Он посмотрел в блеклые глаза старого вора. – А мы с тобой лет двадцать назад в Москве, на Петровке, беседовали. Я тогда, правда, в штатском был. Я еще тебе сказал: коли улыбнешься, с меня бутылка.

Мужики стояли молча, но на лицах появился интерес. Не каждый день мент-полковник с паханом так вольготно беседуют.

– Вот по какому делу ты тогда к нам в гости заглянул, я запамятовал, так ведь срок прошел, я в те годы в старлеях ходил, да и тебя Митричем не называли. – Стас лепил втемную, что вор в те годы был на Петровке, сыщик не сомневался, а дело и имя вспомнить не удавалось. И тут Стас увидел на пальцах старого вора давнишние зарубцевавшиеся порезы, которые случаются у карманников, пользующихся бритвой.

– Вспомнил! – Стас снял фуражку, ударил ею себя по лбу. – Взяли тебя за карманку в троллейбусе, предъявили сто сорок четвертую, часть первую. А подельник твой лопатник увел, и мы на пустом маялись. Стоял ты, как Степан Разин, напарника не отдавал, через семьдесят два часа мы тебя и выгнали.

– Ну и память у тебя, сыскарь! – выдохнул Митрич. – Двадцать с лишним годов прошло. Я сам-то себя уже в те годы не помню.

– Митрич, – укоризненно произнес Стас. – Ты кудрявый был, росту – во! – Сыщик показал выше своей головы.

– Вот заливает мент! – сказал кто-то восхищенно, и мужики рассмеялись.

– Ну что, не западло за такую встречу выпить? – спросил Стас. – Я утром с Мефодием короткий базар имел. Он сказал: ежели к Николаю Николаевичу зайду, Сапсан подскочит, рюмку примет.

Упоминание первого в городе авторитета окончательно разрядило обстановку, Стас оглянулся, увидел чебуречную, ткнул пальцем:

– Чего в землю врос, бери дружков, пойдем отравимся. Я тут начальника сопровождаю, считай, в отпуске.

В чебуречную зашли вместе сыщик и старый вор, остальные не решились, видно, ранг не позволял. Тогда Стас выкинул вольт, который всем доказал, что он настоящий сыскарь, а не мент поганый. Он незаметно вынул из кармана двести рублей и вложил их в нагрудный карман одному из мужиков, которые идти с Митричем не смели.

– В законе! – произнес кто-то за спиной.

– В законе, – повторили несколько голосов.

Выпив с местной воровской элитой, Стас сказал:

– Вы, братва, рты не раскрывайте, ловите момент и Николая толкайте в мэры. Предупреждаю, воровать он вам не даст, а хлебную работу подбросит.

Станислав быстро обежал небольшой базар, нашел Настю и Варвару, которые торговали баранью ногу. Продавец смотрел пришибленно, называл полцены.

– Не придуривайся, хозяин, – вмешался Станислав. – И семью известного в городе человека не обижай. Нога стоит точно полтораста рублей.

Варвара схватилась за пышную грудь и сказала:

– Мильонщик нашелся. Вот ты и плати за меня.

– Заплачу. – Стас пожал плечами. – Только Николай Николаевич может меня не понять.

Варвара зыркнула на Стаса, прошептала:

– Вот свалился на нашу голову, знает, куда ударить. – Достала деньги, отдала продавцу. – Домой отвези.

– Ну, извини. – Стас улыбнулся счастливому продавцу. – Барыня есть барыня, против крови не попрешь.

Неожиданно здоровенная лапища потянулась к прилавку, ухватила баранью ногу. Словно с неба свалившийся Николай захохотал, подмигнул Стасу:

– Ну что, полковник, пойдем, зажарим?

– Спасибо, не могу, начальство ждет. Он, между прочим, вас в гости приглашал. Будем рады, Николай Николаевич, принять, и супругу вашу, и грозную Варвару Никитичну.

Еще раньше приглашение в гости Николаю передал Мефодий. Недовольно крякнув, он чертыхнулся:

– И так нехорошо, и этак плохо. Как быстро они пронюхали, двух дней не прошло, а сыскари уже в Котунь явились, и живут тут, и нос всюду суют.

– Думаешь, по мою душу? – спросил Николай.

– Да на кой черт ты им дался? Им нужны исполнители и суки-наводчики из столицы, – ответил старый вор.

– ФСБ наверняка и исполнителей, и идейных вождей знает, посредником-то приезжал полковник ихний, – возразил Николай.

– Ты полагаешь, они между собой сильно дружат? – усмехнулся Мефодий. – Да и полковник – только сильный опер, фигура не политическая, крупный исполнитель. Знать бы, что таким большим скандалом обернется, надо нам было лезть? Они, видишь, одним ударом сколько мишеней посбивали? Депутат Старова была первым номером на мэра в Питере, значит, поперек горла коммунистам. Братца твоего они теперь сломают, заставят под ихнюю музыку плясать. Да и Котунь город небольшой да истинно русский. Им тут бандитские разборки ни к чему. Они Кастро убрали, ты один остался, часть людишек вообще скрылась. Уже им легче, конечно. В мэры ты не пролезешь, а беспроцентную ссуду на строительство лесопилки дадут. Ты в работе увязнешь, хлопцев за собой потянешь. Тебе в городе порядок требуется и чистота, как они называются… вроде ветеранов.

– Инвесторы, – рассмеялся Николай. – Расчет верный, тех же немцев в наш город сегодня не привезешь, напугаются. Значит, улицы требуется почистить, черных в торговле поприжать. Гостиницу обновить или новую построить.

– Где ты столько деньжищ возьмешь? – встряла в разговор Варвара.

– Мефодий, ты бы женился да забрал у меня эту чертову бабу, – вроде смеясь, но серьезно, сказал Николай.

– Ты сам женись, не мучай девку, детей рожай. – Варвара подперла кулаком бока. – Я еще твоих с Настей сопляков растить желаю. А этого старого пня ты мне в мужья не подсовывай. Он сегодня здесь, а завтра в железо обутый.

– Тьфу на тебя, ведьма! – Мефодий не шутил уже, смотрел недобро. – Пошла на кухню и дверь прикрой. – Он поднялся с качалки, вынул из холодильника бутылку, с буфета взял рюмку и выпил, не закусывая. – Ты к ментам пойдешь или наплюешь?

– Кончай с утра пить, не молодой давно, – огрызнулся Николай. Он не мог найти ответ на вопрос старого вора, спросил: – Ты как считаешь, подозревают они меня? Я ведь, по-ихнему, железное алиби имею.

– Я этого Гурова сам не знаю, но слышал, что он самый башковитый мент. Знать точно он не знает, но подозревает точно. Считаешь, сродственника в Москве и тебя сложить очень трудно? А болезнь твоя да наши свидетели – для него два дня работы. Транспорт до Москвы простой, поезд да самолет. Конечно, доказать твое участие он не сможет, но ты ему, по сути, и не нужен. Он старый волкодав, знает: такие, как ты, не стреляют. Ему твой братец нужен да человек, что за полковником стоит. Ну и, конечно, стрелки и стволы.

– Все у меня, – ответил Николай. – А до братца-москвича я и сам желаю добраться. Выходит, у нас задача одна.

– Одна-одна, да не совсем. Над полковником в Москве начальства больше, а чего они хотят, один бог ведает. Желаний-то много, да все разные.

– Идти или не идти? – повысил голос Николай.

– Ты на меня не кидайся. Ты мужик гордый, уже решил, пойдешь обязательно, только хочешь, чтобы тебя подтолкнули.

В загородном особняке Бунича, который занимали приезжие полковники да местный майор Шаров, разговор велся почти аналогичный.

Сидели за круглым столом, играли в подкидного дурака, но мысли их были далеко от карт, потому игра не складывалась.

Стас взял валета, которым хотел отбиться майор, кинул ему обратно, заметил:

– Ты, Семен, второй раз козырей путаешь. Найди другую картинку.

Майор сгреб карты, ответил:

– Я не ваш Юлий Цезарь, который мог одновременно несколько вопросов решать.

– Точно, ты не Юлий, и уж совсем не Цезарь, коли не можешь узнать, кто из боевиков Акулы перед убийством Старовой уезжал на несколько дней из города.

– Я мент, кто мне чего скажет? – горячился Шаров.

– Так звонить Николаю Тишину, звать его на обед или пустая затея? – неожиданно спросил Гуров.

– Ты, Лев Иванович, голову нам не морочь, – сказал Стас. – Ты вопрос уже решил, я с тобой согласен, действуй.

– Прост ты, Стас, как оглобли, – усмехнулся Гуров. – Тебе все годится, только чужими руками.

– В чем-то я тебе не уступаю, Лев Иванович, а в чем-то и получше, но закрытый разведывательный допрос лучше тебя даже Петр не ведет. И не прикидывайся Красной Шапочкой. Решил – действуй.

– Ну, ежели ты приказываешь, – якобы неохотно протянул Гуров, достал из кармана сотовый телефон, набрал номер.

– Слушаю вас, – ответил грубоватый женский голос.

– Добрый день, Варвара Никитична, – сказал Гуров. – Меня зовут Лев Иванович, могу я поговорить с Николаем Николаевичем?

– Здравствуйте, Лев Иванович. – Варвара старалась говорить мягко. – Николай еще не оклемался, дремлет. Очень нужен?

– Добрый день, полковник, – прозвучал уверенный мужской голос. – Я слушаю. Однажды я назвал Варвару домоправительницей, так она запомнила, очень ей такая должность по душе.

– Извините, Николай Николаевич, если вам удобнее обращаться ко мне по званию, не сочтите за труд, добавляйте слово «господин». А стремление женщины к власти – нормальное явление. Ну, ближе к делу. Мой друг приглашал вас к нам на обед. Как вы к этому относитесь?

– Можно, господин полковник. – Чувствовалось, что Акула улыбается. – Когда и где?

– Остановились мы в особняке господина Бунича. Сейчас двенадцать, обед приготовить следует, так что давайте часиков в шестнадцать.

– Форма одежды парадная? – рассмеялся Николай.

– Удобная, господин Тишин. – Гуров тоже улыбнулся. – Если не возражаете, возьмите с собой супругу. Красивая женщина придает застолью определенный шарм, сильно сокращает количество выпитого и исправляет нашу мужицкую речь.

– Значит, в шестнадцать? – Николай выдержал паузу. – И никаких сюрпризов?

– Что за праздник без сюрпризов? – удивился Гуров. – Мы люди русские, не немцы какие-нибудь. Поклон Мефодию Сильверстовичу. Ждем. – Он отсоединился. – Ну, ребята, вы занимаетесь столом, я отъеду на часик-другой.

Гурову не давала покоя мысль о судьбе бывшего директора цирка Алексея Ивановича Колесникова по прозвищу Капитан. Рассказ циркового клоуна Классика о беспробудном пьянстве и близкой кончине общего друга казался сыщику чудовищным. В таком состоянии с человеком и профессиональные наркологи справляются с большим трудом, а порой и не справляются. Наука наукой, а возможности человеческого организма не беспредельны, но я обязан сделать все от меня зависящее, решил Гуров, и выехал со двора.

Где живет Колесников, сыщик помнил прекрасно. Три года назад он ночью, спасаясь от преследования, нашел квартиру Алексея. Теперь сам бог велит. И точно, дом и квартиру он отыскал без труда, дверь была открыта, но дома – пусто.

Гуров не ужаснулся – подобные лежбища он видел неоднократно, они походили друг на друга как две капли воды. Потеки на стенах, застывшая еда на полу, темные окна, неубранная кровать, на которой валялись тапочки. И везде: на столах, на полу – грязная посуда и пустые бутылки. Главное же – воздух. Таким воздухом нормальный человек дышать не может. Он был не только невообразимо вонюч, но и физически осязаем, казался какой-то субстанцией, имеющей высокую плотность.

Гуров распахнул окно и услышал за спиной женский надрывный голос:

– Взять тут уже нечего! Пошел отсюда, вурдалак! Добили мужика окончательно!

Гуров повернулся и увидел в дверях женщину лет тридцати, некрасивую и лохматую, но определенно трезвую. Она стояла, вооружившись половой щеткой, и воинственно наступала на незваного гостя. Разглядев его, соседка остановилась и несколько растерянно спросила:

– Вы кто будете? Квартиру хотите забрать? Давно не плачено?

– Я друг Алексея Ивановича, – ответил Гуров. – Из Москвы приехал, не был давно. А вы соседка?

Женщина отставила щетку, облизнула губы, провела ладонями по нечесаным волосам, попыталась одернуть мятое платье.

– Соседка. Машей зовут. Я с Лешкой всю ночь воевала, к утру он заснул, я к себе ушла. Нету его? Значит, в магазине побирается, денег у него давно нет, продал все. – Женщина заплакала. – Его в больницу бы срочно. Так кто за лечение заплатит? А если без денег, там еще хуже.

– Маша, квартиру в божеский вид бы привести… Не возьметесь? Я заплачу.

– Так сколько же можно? Я ее разов десять мыла. Его дружки, этот хромоногий и худющий, что из цирка, уж и платили мне, и жили тут, все без толку. – Маша снова заплакала.

– А мы в последний раз все заново сделаем, – уверенно произнес Гуров. – А магазин где? – Он протянул женщине двести рублей. – Хватит?

– Да бог с вами! – Маша хотела отпихнуть деньги, не удержалась, взяла. – А магазин направо, через дом.

– Маша, вы квартиру приберите и заприте. Алексей ночевать не будет, я его уведу.

– Да он уже почти не ходит…

– Значит, унесем. Я не прощаюсь, днями зайду. – Гуров кивнул и вышел.

И магазины такие Гуров видел, раньше их было в Москве предостаточно. И посетителей знал. Лица серые, зеленые, красные, ну и запах, конечно. Люди, не люди, словно из фильма ужасов. Он прошел сквозь «тройки» и «четверки», которые, дрожа, распивали красное вино. Сыщик двигался медленно, оглядываясь, на него налетел небритый детина, тяжело выдохнул:

– Дай червонец.

– Не дам. – Гуров отстранил пьяницу, но тот вцепился в руках.

– Жалко, да?

– Отстань, не жалко. – Гуров хотел идти дальше, думая враз и об Алексее, и обо всех этих людях, и о правителях.

– Коли не жалко, чего не даешь? – не отставал алкаш.

– Лешку Колесникова знаешь? – спросил Гуров.

– А то. Но у Лешки нету, он сам с похмелья загибается.

– Отведи к Лешке – получишь червонец, – отрезал Гуров.

– Обманешь, – гундел алкаш.

– Ты хочешь по харе или червонец? – Гуров железной рукой схватил алкаша за отвороты куртки. – Веди, сука! Иначе в этой жизни ты опохмелиться не успеешь.

Алексей Колесников, бывший директор цирка, грозный Капитан, сидел в подсобке и, обхватив стакан двумя руками, пытался отхлебнуть жидкий чай.

– Глотай, милок, полегчает, – говорила стоявшая рядом уборщица. – А на портвейн у меня нету. – Она перекрестилась. – Разве ж я бы отказала божьему человеку? Я щас тебе валерьяновку достану.

Гуров приятеля узнал, тряхнул за плечо.

– Здорово, Леша!

Глаза у Алексея заплыли, и, чтобы взглянуть на человека, ему приходилось запрокидывать голову. По бессмысленной мути в глазах Гуров понял, что Колесников его узнать не способен. Он оставил приятеля в покое, пошел в отдел, где торговали водкой и коньяком, здесь не было ни покупателей, ни продавца. Лишь один браток с литой шеей и бритым затылком грохотал кулаком по прилавку и выплевывал разные слова. Гуров молча встал рядом.

Неизвестно откуда выскочила дородная женщина в халате.

– Витун! Милок! Тута я! Ну отошла на чуток. Тебе чего?

– А ты не знаешь! Подшипники горят, а тебя, стерва, на месте нет! – Он шлепнул на прилавок сотню, прижал грязной ладонью. – Мою персональную! И откроешь, я глотну! И смотри, если самопал задвинуть захочешь, удавлю.

– Бог с тобой. – Продавщица нагнулась, вытащила из-за ящиков бутылку коньяка.

Мальчонка сорвал пробку золотыми зубами, глотнул, на секунду застыл, затем снял руку с сотенной купюры, довольно кивнул, глотнул еще. Гурову надоело ждать, но он стоял молча, зная: здесь могут порвать на куски, и никакая сила и ловкость тебе не помогут. Наконец Витун забрал сдачу, сунул бутылку в карман и отошел. Сыщик не умел разговаривать грубо, но знал, что иначе его не поймут и начнется базар.

Он так же прилепил ладонью сотню и, глядя мимо продавщицы, сказал:

– Коньяк из того же ящика, смотри не ошибись.

Продавщица быстро глянула на незнакомого мужика, на его застывшее лицо и недобрую улыбку, запричитала, но вновь нагнулась, подала бутылку, торопливо отсчитала сдачу.

Гуров кивнул, забрал сдачу, сгреб мелочь, сунул бутылку за пазуху и вернулся в подсобку. Колесников уже одолел половину стакана чая, глаза его слегка приоткрылись. Уборщица куда-то исчезла. Сыщик забрал у приятеля стакан, выплеснул жидкий чай, взял Колесникова под руку, поднял, удивившись, насколько человек стал легок, и повел к выходу.

– Нальешь? – еле слышно спросил бывший директор.

– Обязательно.

Гуров распахнул дверь, доволок приятеля до машины, усадил на переднее сиденье, сам сел рядом за руль и, проехав два квартала, остановился. Он открыл бутылку, плеснул в стакан граммов пятьдесят, помог Колесникову выпить. Тот задышал тяжело, но глубоко, отер выступившие слезы, посмотрел на Гурова и равнодушно произнес:

– Мент объявился. Никак с нашими бандитами вновь драться решил?

Гуров не ответил, закурил, приспустил стекло, выдул дым на улицу, исподволь наблюдая за Колесниковым, лицо у которого порозовело, на лбу выступил пот, но вскоре его начало трясти. Сыщик повторил процедуру, Колесников выпил, зашевелился, попытался схватить бутылку, но сыщик больно ударил его по руке.

– Я, Алексей, точно медсестра, но не милосердия.

– Дай еще, – пробормотал «пациент».

– Только по шее. – Гуров убрал коньяк, включил двигатель и вскоре остановил машину у дома Сильвера и Классика.

Гуров открыл дверцу, подошел к машине с другой стороны, спросил:

– Сам выйдешь?

Колесников долго вытаскивал из машины ноги, затем попытался подняться, вновь упал на сиденье. Гуров вошел в подъезд, кликнул Классика:

– Приятель, получите наложенным платежом!

Классик вышел на улицу, увидел друга и отвернулся.

– Напрасно стараешься, Лев Иванович, его только в больницу.

– Умный, а глупости говоришь. Отвори двери пошире.

Сыщик выволок безвольное тело из машины, завалил на плечо, занес в комнату и сбросил на знаменитую широченную постель, на которой в свое время ночевал и сам Гуров. Друзья разули и раздели бывшего директора цирка, сыщик достал из кармана «Родедорм», открыл Алексею рот, забросил таблетку, дал еще пятьдесят граммов коньяка, накрыл рваным ватным одеялом.

– Все двери нараспашку, будто лето! – заявил Сильвер, входя в комнату. – Привет, Лев Иванович! – Он заглянул за ширму, покачал головой: – Эхма, делов много, сил на грош. Ты что же, полковник, нас всех содержать собрался?

– Почему всех? У меня друзей не так уж и много. Ставь чайник, Сашка, будем держать совет.

Вскипятили воду, нарезали хлеб и колбасу. Гуров, отвернувшись, выпил коньяка, спросил:

– Цирк закрыли?

– Там склад, какой-то делец под аренду снял, – ответил Сильвер.

– Выгоним, – спокойно заявил Гуров, повернулся к бывшему клоуну: – Ты что же, Николай, себя на ноги поднял, а друга помирать бросил?

– Живет тот, кто хочет, – ответил Классик.

– А ты злой, у тебя глаза посветлели, голубизна пропала, – сказал сыщик. – Алексея требуется поднять и к делу приставить.

– В крутом кипятке выварить и молодым красавцем сделать, – ехидно добавил Классик.

– Ты жизнью рисковал, когда мне помогал, сейчас руки совсем опустил, – осуждающе сказал Гуров.

– Ты, мент, сам, как загнанный зверь, за жизнь бился, наша помощь невелика была. Человека из воды тащить можно, ежели он хотя бы за тебя цепляется. А коли он отпихивает и на дно стремится, его не одолеть.

– Тебя обманули, великий клоун, любого можно вытянуть, и я вас и его заставлю. – Гуров разозлился. – Какие сказки русский народ сложил, а сам в дерьме утонуть стремится, устал, видите ли! Думаете, у нас в Москве медом намазано, только вам плохо? Сейчас по всей России жить и выстоять возможно, лишь уцепившись друг за друга.

– Лев Иванович, ты случаем не политруком ранее служил? – спросил Сильвер.

– Я тебе, Сашка, сейчас по шее дам, так у тебя уши из задницы торчать будут. Понял?

– Так что делать прикажешь? – Классик подтянулся, глянул с надеждой.

– Тебя Классиком за что прозвали? Ты великий артист, божьей милостью! Тебя весь город знает. Надевай свой парадный мундир. – Гуров указал на старый фрак, висевший на манекене. – Бери котелок, тросточку, отправляйся по аптекам, больницам, объясни: друг помирает. Какие-никакие, но лекарства тебе дадут. Лешку к койке привязать, отпускать только в сортир под конвоем. Завтра приду проверю. Я вам всем работу найду.

– Ты сыщик или волшебник? – спросил Классик.

– Я помру, только когда закопают, и ни минутой раньше.

Вскоре Гуров уже въезжал во двор загородной усадьбы Бунича. Стас снял мундир полковника, надел черную водолазку, черные брюки, туфли на толстой подошве, в общем, оделся под стать Гурову. Только светлого французского пиджака у опера не было, о чем он втайне сожалел.

Ребята сварили харчо, изготовили два зеленых салата, из банки печени сделали домашнее блюдо, смотрели на Гурова с гордостью.

– Красную рыбу, икру, коньяк со стола убрать. Отварите картошки в мундире, – сказал Гуров. – Майор, ты за столом присутствовать не будешь. Акула бандит, а ты начальник розыска. Вам беседовать пристало лишь в служебном кабинете или в изоляторе.

– Извините, Лев Иванович, а вы случаем не полковник Главка МВД России? – спросил Шаров, который уже понял, что, несмотря на несколько суровый вид старшего, он мужик правильный и с юмором.

– Я, Семен, случаем оперативник, могу при необходимости не только с бандитом – с самим чертом водку пить.

– Я тоже оперативник, – шутя упирался Шаров.

– Возьми тарелочку, бутылочку, все себе в задней комнате приготовь. Если Акула приплывет, будешь слушать, как из него дельфина изготавливать будем.

– Лев Иванович, я тебя прошу, не греши, раньше времени «гоп» не говори. Забор высокий, – сказал Стас.

– Дурак, я мандраж снимаю, духарю себя, завожу. – Гуров старался держаться беззаботно, а у самого кошки на душе скребли.

За время службы сыщику не раз приходилось участвовать в разработке бандитов и воров различных мастей, что вынуждало ходить и по краю, когда одно фальшивое слово, неверная реакция могли стоить жизни. Но сейчас все складывалось иначе. Выявлять никого не требовалось, авторитет Николай Тишин был вот он, рядом, явился к нему мирным гостем. Но в его деле – сплошные неизвестные. Неизвестно, здесь ли, в городе, убийцы Старовой, кто они, где находятся. Сохранилось ли оружие, без которого ничего не докажешь? Какова роль в нем самого Николай Тишина? Его болезнь – возможно, и болезнь, а возможно, липовое алиби. Если так, необходимо доказать, что Акула не лежал с температурой, а вполне здоровенький находился в Москве. Он, безусловно, не исполнитель и, если причастен, то как организатор. Он слишком умен, чтобы взять в руки оружие, тем более чужое, которое неизвестно как поведет себя в решающий момент. Убийство явно политическое. Акула от этого берега далек, а наемником он быть не может, ему такой риск совершенно ни к чему. Организатор? Возможно, однако не сам, а с чьей-то подачи. Тогда без предателей из ФСБ дело не обошлось. В мотивациях вообще начинается темный лес. На политический расклад в Петербурге Акуле плевать с высокой горы. Он авторитет районного масштаба. Что его подтолкнуло принять предложение подонков из спецслужбы? Те имеют своих хозяев, свои интересы, которые связаны как с ликвидацией Старовой, так и с получением компромата на вице-премьера. Такая связка точная, иначе не объяснить, почему выбор Петра остановился на богом забытом городе. Гуров знал, с чего следует начинать: необходимо проверить и, если возможно, порушить алиби Николая Тишина. Если получится – это открытая война, в которой легко могут убить. Но здесь у Акулы определенные сложности, и он их понимает, а если не понимает, так многоопытный Мефодий Сильверстович вмиг подскажет. Пока в городе толкутся два полковника, это всего два человека. Но если одного из них убьют, а дело на контроле в ставке, то через сутки тут приземлится тьма спецназовцев. Тогда пощады не жди, заметут всех подряд, вычистят город, как солдат-первогодок свой котелок. И никаких авторитетов, никаких воров в законе – чистое поле и полные тюрьмы, где имеется тоненькая щелочка, через которую выпускают по одному, если вообще выпускают.

Кошмар, такого допустить нельзя. Гуров почувствовал себя словно школьник, который проник на кухню и тайком выпил сто граммов. И тут еще друзья в беде – груз, что и не поднимешь, и не бросишь.

Три года назад Гуров воевал в этом городишке с местной мафией. Начиналось все с цирка, где сыщик познакомился с замечательными людьми, среди которых ему стали особенно близки трое.

Директор Алексей Иванович Колесников, крепкий, властный мужик, любитель хорошего чая и подлинный художник в изготовлении тортов, пользовавшихся огромным успехом не только в городе, но и за его пределами.

Заместитель директора по хозяйственной части, в прошлом акробат под куполом, в молодости сломавший ногу и оставшийся хромым на всю жизнь, хитрющий и безгранично обаятельный Александр Аверкин, за свою хромоту прозванный Сильвером. Кто помнит – в честь знаменитого пирата из книжки «Остров сокровищ».

И, наконец, коверный, непревзойденный артист Николай, фамилию которому заменило прозвище Классик, любимец всего города, горький пьяница, ежедневно выходивший на манеж и творивший чудеса.

Во время боев, какие вел в городе Гуров, все трое оказали ему огромную помощь, практически спасли жизнь. А сыщик Гуров никогда ни у кого в должниках не оставался. И сегодня, когда сыщик находился в сложнейшей ситуации, бог, видимо, вспомнил грешника и подбросил ему одного совсем больного, двух беспомощных и нищих друзей-кредиторов.

Он понимал, что так думать нельзя, но человеку не дано управлять своими мыслями. А Гуров был только человек, и, готовясь принимать городского авторитета, он не мог отделаться от мысли, что Акула стрелял по голодной очереди и убил жену и дочь Капитана, пусть не сам стрелял – стреляли его люди, возможно, стреляли и враги, но причастность Николая Тишина к убийству семьи Колесникова и в результате к уничтожению прекрасного человека не вызывала сомнений.

Голова у сыщика была лишь одна, рук, как и положено, только две. А он не мог даже сосредоточиться на предстоящем разговоре. Стас и местный майор, конечно, не сомневались, что у старшего все продумано и выверено, и необходимые улики – вот они, только протяни руку.

Серебристый «Мерседес» вкатил во двор бесшумно. Сторож пробежал от своей избушки, отворил дверцы. Николай легко вышел, подал руку Насте. Девица, зардевшись, ступила точеными ножками в туфлях на тонких каблуках и высоко подняла голову.

– Здравствуйте, здравствуйте! – Стоя на крыльце, Гуров распахнул дверь, посмотрел на счастливое девичье лицо и подумал: наверняка туфли на каблуках надела впервые, смотрит с гордостью, влюблена и счастлива, а я, сукин сын, все человеческое счастье поломаю, останутся лишь руины. И так сыщику стало тоскливо, что он чуть не застонал.

Николай оказался прозорлив и, пожимая хозяину руку, участливо спросил:

– Никак зуб проснулся, господин полковник?

– Хуже, – односложно ответил Гуров, помогая Насте снять невесомую шубку.

– Хорош дом у Бунича, зависть берет. – Николай отер с ботинок грязь, прошел в комнату, кинул взгляд на стол, усмехнулся: – А угощает магнат не шибко.

– Холодильник ломится, – ответил Гуров. – А на столе то немногое, что позволяет офицерское жалованье.

– Гордыня заела? – Николай подмигнул.

– Просто не люблю одалживаться, – пояснил Гуров. – Мы же с Буничем не друзья. Столкнулись раз, и только. Да, Николай Николаевич, а три года назад вас в городе вроде не было.

– Я тогда из иных мест возвращался и до Котуни еще не добрался. В те места обратно не собираюсь. – Николай взглянул многозначительно.

– В народе говорят, от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

Гость не ответил, но глянул сердито.

– Что же вы Варвару Никитичну не пригласили? – вмешался в разговор Стас. – Знатная женщина, душевная.

– Это когда ухвата у нее под рукой нет, – неожиданно сказала Настя, опускаясь на подставленный Стасом стул.

– Самое страшное в выпивке – это перерывы. – Стас взял бутылку токая, поклонился Насте: – Разрешите поухаживать?

Девушка взглянула на Николая беспомощно, он хохотнул:

– Мы люди простые, к водке привыкшие.

– Как прикажете. – Стас ловко наполнил рюмки водкой.

Николай поднял свою рюмку, хотел сказать, но Гуров его опередил:

– За прекрасную даму, которая почтила нас своим присутствием за этим столом. Мужчины пьют стоя. – Он по-гусарски отставил локоть, поклонился Насте и выпил. – Счастья вам, голубушка, если оно еще существует в этой стране.

– Силу надо иметь, господин полковник. Все остальное приложится, – изрек Тишин.

– Вы не первый это сказали, – заметил Гуров. – У вас были широко известные предшественники – Гитлер, Сталин. И сегодня в нашей Думе можно найти, приятные люди.

– Я не политик, господин полковник. – Николай немного смутился. – Вы, кажется, мент? Вы людей уговариваете, воспитываете?

– Воспитанием должны заниматься мама с папой. Я знаю, ваша жизнь не сложилась, так вы не одиноки, только не каждый человек с трудной судьбой хватается за пистолет, – ответил Гуров и сменил тему разговора. – Мы чертовски трудно живем, но, надо признать, возможности выбора безграничны. Возьмем вас, имеете лесопилку, светлую голову, организаторские способности. Я не говорю о высоких материях, но вы можете зарабатывать большие деньги, ездить по многим странам, возить жену. – Он повернулся к Насте. – Вы хотите побывать в Италии, Париже?..

Настя покраснела:

– Там надо мной будут смеяться.

Стас действительно рассмеялся и сказал Николаю:

– Не смотри на меня зверем. Ты имеешь бриллиант и, вместо того чтобы выставить напоказ, на зависть мужикам, прячешь в кармане штанов. Живешь в такой грязной дыре, играешь мускулами. Смешно. Эй, мне бы твои возможности!

– Хватит, надоело. Вы лучше, господа хорошие, скажите, зачем вы в нашу дыру приехали? – спросил Николай.

– Сами знаете. Авторитета Андрея Тарасова убили из автомата «агран-2000», и депутата Галину Старову расстреляли из того же американского автомата, – ответил Гуров.

– Автомат дерьмо, я стрелял. Да из него сегодня по всей России палят, – с вызовом бросил Николай. – Так вы считаете, что такую никчемную железку повезли аж из Котуни в Москву?

– Мы люди служивые, нам рассуждать не положено, мы приказы выполняем. – Гуров вновь наполнил рюмки. – Меня вызвали на ковер, говорят, мол, ты, сыщик, в Котуни бывал, город и народ знаешь, бери ноги в руки и валяй, взгляни, как там и что.

– Ну и как вам? – спросил Николай.

– Честно? – Гуров простецким жестом почесал в затылке. – Я еще в Москве справки навел. Мне говорят, в Котуни бандит на бандите, и жизнь твоя там рубля не стоит. Есть, мол, два человека, у которых голова, а не кочерыжка на плечах. Николай Тишин да его наставник, старый вор в законе Мефодий Сильверстович.

– Во, мать мою! – воскликнул Николай. – Неужели нас в самой Москве знают? Или вам своей братвы не хватает? Шлепают коммерсантов и деляг всех мастей, как уток в дни перелета! У вас там такие зубры на лучших тачках по Москве разъезжают, далась вам наша Котунь, мать ее ети!

– Коля! – Настя бросила на стол вилку. – Я сейчас уйду.

– Видали? Она уйдет! – Николай выпил. – Ради смеха скажи: куда ты уйдешь?

Настя вскочила, слезы брызнули, именно брызнули из глаз.

– Первый праздник в моей жизни! – Она хотела шагнуть к двери, но Стас подхватил ее под руку, увел в соседнюю комнату.

– Если хочешь стрелять, сильный человек, скажи, я во двор выйду! А то ты ненароком невинных поубиваешь! – Стас с силой хлопнул за собой дверью.

Гуров закурил, на лице его не отразилось никаких эмоций, затем спросил:

– Как думаешь, Акула, сколько мужиков из десяти могут свою жену рублем попрекнуть?

– Да брось ты, я не хотел. – Николай снова налил водки.

– Ведь ты не пьешь, чего разошелся? – спросил Гуров. – Женщину обидеть просто, но стоящему мужчине недостойно.

– Гниет все. – Николай выпил. – В старину на Руси мужик не то что упрекнуть, мог свою бабу вожжами отхлестать. И ничего, только больше любили.

– Наша Русь держава великая, – в тон ему сказал Гуров. – Конокрадов и других разбойников мужики ловили и на кол сажали. Ни тебе прокуратуры, ни доказательств, ткнули на человека пальцем – человек уже на колу. Позже не утруждались, украл ведро картошки – девять граммов, опять же без следствия и суда.

– Верно, сегодня вас укоротили, – зашептал Николай. – Вы в престольной сплетен насобирали, разлетелись, губы развесили, а тут полный ремиз. Основной подозреваемый в койке валяется. Приходится с ним за одним столом щи хлебать, разговоры разводить. А ты знаешь, господин полковник, ежели я мигну, в тебя моментом столько пуль засадят, «калашников» задымится.

– Только не пугай! – Гуров махнул рукой. – Ты еще рюмку выпьешь, начнешь Москву приступом брать. Ты меня пальцем тронешь – тебя братва за ноги в центре города повесит. Ты селедку попробуй, на базаре купили, знатный залом попался.

– И с чего ты такой уверенный? – удивился Николай.

– Не я уверенный, а ты не дурак, да и Мефодий у тебя в законе, потому не сам по себе, а под сходкой живет. Она пожестче моих генералов будет. Рассуди, нас сейчас двое, мы живем, водку пьем, никого не трогаем. Допустим, ты взвел курок, выстрелил. Дело, как ты знаешь, на контроле у Самого. Он человек больной и гонористый. Так завтра тут тысячи две омоновцев высадятся. Да не из-за меня. На какого-то полкаша им и опереться-то лень. Ведь Сам велел, на него весь мир смотрит, ждет – то ли расстегнуть кошель, бросить целковый нищей России? Или отвернуться, мол, да перестреляйте все друг друга к чертовой матери, сколько можно вам денег давать, надоело? Так что ты, Николай, не грозиться, а беречь нас должен. ОМОН народ простой, суровый, кого не перестреляет, в околоток запрет. Братва, что спрятаться сумеет, скажет: мол, Акула во всем виноват. Конечно, Россия большая, да свято место пусто не бывает, приедешь в чужой город, там свои рыси да тигры шастают, никто не подвинется, кусок не отдаст. А с Мефодием твоим совсем просто, он же от авторитетов смотрящим в городе поставлен. Ему маляву пришлют, приезжай, база имеется. А какой базар? Город жил плохо, да тихо, а тут омоновцы налетели, кого постреляли, других посадили, даже улицы подмели.

– Господин полковник, вы зачем меня пригласили? – спросил Николай.

– Честно? Мирно перекусить, рюмку выпить, да просьба у меня к тебе имеется, – ответил Гуров. – Ты жену обидел, крутой разговор начал, теперь сердишься.

– Забыли. Позовите Настю, будем сидеть как люди.

– А извинишься перед девушкой, ручку поцелуешь? – улыбнулся Гуров.

– Да я в жизни никому…

– А ты попробуй, ничего страшного, приятно даже. Вот такой я великодушный, – перебил Гуров.

– Слышал я, что вы оперативник классный, но что такой змей хитрый, никто и не обмолвился.

Николай поднялся, постучал в дверь, за которой спряталась Настя, открыл. Стас декламировал:

Цветок засохший, бездыханный,

Забытый в книге вижу я;

И вот уже мечтою странной

Душа наполнилась моя.

– Я тебе наполнюсь, ментяра, – зарычал Николай.

– Да не я это, богом клянусь. Александр Сергеевич Пушкин.

– Николай, это точно не Стас, – рассмеялся Гуров. – А ты вроде извиняться собрался.

– Настя, скрутили меня, как мальца. Извини ты меня за ради бога. Я к слову сказал, не со зла. – Николай взял Настю за руку, глянул на Гурова и руку поцеловал. Девушка вспыхнула, руку отдернула, словно обожглась.

– Никола, ты чего?

– Молчи, так положено. Пойдем, выпьем мировую.

Все расселись, налили по новой, и Гуров сказал:

– За наших друзей! – Когда выпили, сыщик продолжил: – Я воспользуюсь, что Николай в хорошем настроении, и обращусь с просьбой. Понимаешь, парень, в городе цирк был, чуть ли не лучший во всей округе. Так его под склад сдали, артисты с голоду пухнут, директор запил вмертвую, уже ноги не ходят. Ты скажи братве, чтобы они помогли арендатору товар под крышу мэрии перенести. Только без крови. И еще. Цирк реставрировать время и деньги нужны, директор уже не встает, а ему дело необходимо. Он знатный кондитер был, пекарню свою имел, да ребята с юга подъехали, выгнали, наверняка администрацию подмазали. Алешка такие торты изготовлял, вся область лопала и облизывалась. Ты верни пекарню Колесникову, справедливо будет, люди тебе «спасибо» скажут.

– Брось, господин сыщик, я за «спасибо» в жизни ничего не сделал. – Николай нахмурился.

– Так ты в жизни и руку девушке не целовал, – усмехнулся Гуров. – Ты, Николай, в жизни еще массу хороших дел не сделал. Так что у тебя все впереди. А ребятам своим скажи, чтоб портреты твои в городе сняли. Враг твой велел повесить, деньги заплатил. Признаться, придумано недурственно и очень для тебя опасно.

– Почему враг? И чем для меня опасно?

– В мэры тебе никак не пройти. Тебе необходимо срочно заняться лесопилкой, взять кредит, начать строительство, нанять людей. Парни твои быстро поймут, что легче и выгоднее работать, чем нищих прохожих грабить да «крыши» над пустыми ларьками держать. А кто не поймет, того посадим.

Стас с Настей убрали со стола, подали кофе. Николай окончательно протрезвел, взглянул на Гурова с прищуром, спросил:

– А кто мы с тобой теперь друг другу?

– А что бутылка водки изменить может? Ты авторитет по кличке Акула, я опер-важняк. Я тебе уже сказал, напрочь завязывай, занимайся лесопилкой. По моему мнению, за тобой дел на червонец, как минимум. Но, думаю, ничего не доказывается, хотя уточню.

– И вы можете меня в острог посадить, в суд направить и пустить по этапу? – спросил с легким придыханием Акула.

– Обязательно. Сумею доказать, обязательно направлю. – Гуров вздохнул, взглянул на Настю.

Глаза у девушки были сухими, лихорадочно блестели, чувствовалось, она верит каждому слову Гурова.

– Я не хочу, но то иное дело. Между «хочу» и «должен» дьявол огромный ров выкопал. Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Николай, словно загипнотизированный, прошел следом за Гуровым в кабинет, где стоял телевизор. Сыщик подвинул Акуле кресло, сел сам, нажал кнопку дистанционного управления. Съемка была любительская, но вполне качественная.

На экране копали землю. Кучка женщин в черных платках стояла поодаль от свежевырытых могил. Звука не было, но немые темные лица женщин, испуганные мордашки жмущихся к матерям детей от полного безмолвия казались еще страшнее. Камера наехала на одиноко стоявшего мужчину.

Раздался голос диктора, бесстрастный, мертвый, как лица женщин:

– В городе Котунь в двенадцать часов дня на Первомайской улице из проезжавшей мимо машины джип автоматными очередями были расстреляны люди, стоявшие за материальным пособием. По непроверенным оперативным данным, в машине находились пьяные молодчики из группировки некоего Николая Тишина по кличке Акула. Ведется расследование.

Экран вспыхнул яркими огнями, слышались голоса, мелькали женщины в вечерних платьях, мужчины в парадных костюмах. У шикарно накрытого стола толпились люди.

Зазвучал тот же голос:

– А это банкет, устроенный одной из думских партий в честь своего очередного юбилея. Слуги народа тоже люди, им хочется иногда отдохнуть. Среди слуг и крупные чиновники.

Камера наехала на лицо мужчины, тот жевал и что-то говорил своей даме.

– Это член правительства, не рядовой гражданин, сам вице-премьер Семен Николаевич Тишин. По проверенным оперативным данным, он брат, по матери, Николая Тишина… Уголовника. Но в настоящее время он чист. Тоже отдыхает. Оба брата находятся под защитой закона. Да и что случилось? Здесь же пока никто не стреляет.

Материал секретный, к показу запрещен.

Гуров нажал кнопку, экран погас.

– Его я тоже хочу арестовать. Но ров, дьявол вырыл ров. – Гуров закурил, посмотрел на пистолет в руке Акулы, пожал плечами, сказал равнодушно:

– Хочешь застрелиться? За ради бога! Только не в этом доме. И потом Настя. Девочка ни в чем не виновата.

– Почему себя? – прошептал Акула, бледнея. – Я пришью тебя, господин полковник!

– А я тут при чем? Нашел крайнего. И я тебе толково объяснил, что этого делать не следует. Спрячь пушку, а то отниму, привлеку за незаконное хранение оружия.

– Как собаку!

– Мальчик. – Гуров вздохнул, уперся пистолетом Акуле в живот. – У тебя и предохранитель не снят, а у меня необходимая самооборона. – Он вынул пистолет из вялых пальцев Николая, положил в карман. – Хозяину лесопилки оружие носить не положено. Пойдем, будем жить дальше и думать, как закопать тот дьявольский ров.

Они вышли в гостиную. Настя взглянула на жениха, выпрямилась и застыла. Стас наметанным глазом определил ситуацию, налил стакан водки, поднес Николаю.

– По русскому обычаю, на посошок.

– Да-да. – Николай выпил водку машинально, не ощущая вкуса.

Стас подал Насте норковую шубку, Гуров пошел провожать гостей к машине, подсадил Настю, почувствовал, как дрожит ее тонкая рука, обошел машину, оперся на открытое окно водителя.

– Ты в отношении цирка и пекарни не забудь. Помнишь мужика в кадре, отдельно стоял? Мой друг, его семью твои парни по пьяни расстреляли, он сейчас умирает. Мефодий тебе пару слов скажет. Ты сейчас ни о чем не думай, занимайся лесопилкой. Если у тебя дела пойдут, я Буничу подскажу, он тебе западного инвестора подкинет.

– А вы пока копать будете? – глухо спросил Николай, заводя мотор.

– А чего копать, у тебя все на поверхности, пока неподсуден… Если больше ничего нет, – ответил Гуров.

– А если есть?

– Найду обязательно, – заверил Гуров.

Гуров прошел за машиной до ворот, помог сторожу опустить шлагбаум.

– Это ведь для его ребят глупость одна, – буркнул сторож.

– Ясное дело, – согласился Гуров. – А ты кому названиваешь? Если Сапсану, то сегодня отдыхай, я ему сейчас сам звонить буду.

– Да? – Сторож глядел испытующе. – Ну, заходи, звони.

– Спасибо. – Гуров вошел в сторожку, сел к телефону, набрал номер. Старый вор не отвечал. Тогда сыщик набрал номер Николая, почти сразу сняли трубку.

– Слушаю. – Низкий голос Варвары с кем-то спутать было невозможно.

– Здравствуйте, Варвара Никитична, не волнуйтесь, ваши молодые выехали домой.

– Ну и слава богу. – Голос Варвары помягчел.

– Мефодий Сильверстович у вас? – спросил Гуров. – Дайте, пожалуйста, ему трубочку.

– Да что случилось-то? – Варвара вновь забеспокоилась.

– Все в порядке, – ответил Гуров и подумал, что не только у обывателя, но и у него, опытного сыщика, отношение к ворам и убийцам как к существам ублюдочным, лишенным всяких человеческих чувств. А вот Варвара, неизвестно сколько раз сидевшая и во скольких преступлениях замешанная, волнуется, как обычная женщина, когда ее «дитятки» уехали в гости и припозднились.

– Слушаю, – послышался голос вора в законе. И этот человек, на чьей совести людской крови немало, тоже волновался о своих. Судьба Николая была ему явно не безразлична.

– Полковник Гуров, Мефодий Сильверстович, – заговорил сыщик. – Я тут с Николаем побеседовал и понял: в убийстве депутата Старовой ваш крестник замаран крепко.

Говоря, Гуров перемежал правду с ложью, понимая, что даже старый и опытный вор не сможет отличать, где он блефует. Сыщик все просчитал: прямых улик, доказывающих, что Николай принимал участие в организации убийства, либо вообще не существует, либо добыть их невозможно. И Гуров решил выжать максимум из создавшейся ситуации.

– Мефодий Сильверстович, вы прошли огонь, воды и медные трубы, видели ментов разных, так вот, я не самый глупый из них. Поломать алиби вашего крестника – дело пустяковое. Я пошлю людей в аэропорт, они покажут фото, которыми сейчас обклеен город, работникам и найдут свидетелей, которые подтвердят, что Николай летал в интересующие нас числа в Москву. По фототелеграфу я передам его фото своему начальнику, тоже очень толковому сыщику. Через час каждый участковый в Москве фотографию получит, и к утру мы будем знать, в какие числа и сколько дней он жил в Москве. Вы меня поняли?

– Понял, господин полковник. – В голосе Мефодия зазвучали одновременно угроза и насмешка. – Ведь вы, когда выносите смертный приговор, даете нам право на последнее слово.

– Смертный приговор отменен, Мефодий Сильверстович, – ответил Гуров. – Доказать, что Николай не лежал в Котуни в постельке, а находился со своими людьми в Москве, где они и застрелили депутата Старову, – дело несложное.

Доказать присутствие Николая Тишина в Москве было действительно нетрудно, а вот доказать его участие в организации убийства представлялось сыщику делом очень сомнительным. И Гуров продолжал плести свое кружево из правды и полуправды:

– Признаться, Мефодий Сильверстович, мне ваш крестник в принципе и не интересен. Людей, которые стреляли, я найду, а вот с оружием будет сложнее. Главное, меня интересуют иуды-чиновники. Те, кто использовал семейные связи Николая с вице-премьером, его естественную антипатию к брату-счастливчику. Ведь братец получил от семьи все, а Николая парнишкой выбросили на улицу и за пустяк усадили за решетку. Используя, по сути, драму семьи, чиновники-интриганы оказали давление сначала на одного брата, а позже на другого. Николаю абсолютно не нужна была смерть этой женщины. Он хотел лишь спустить в канализацию Семена. И ваш крестник, надо полагать, имеет против братца вескую улику, а конкретно – письмо, написанное тем собственноручно. Верно?

– Я говорил последние слова в суде, меня не перебивали. – Голос Мефодия Сильверстовича основательно подсел.

– Значит, так, мне нужны стволы и письмо. Я доберусь до Семена, думаю, и повыше. Убийц я выявлю и возьму сам. – Здесь сыщик уже лукавил. Разыскать убийц, а главное, взять живыми – было задачей крайне сложной. – Если вы их сейчас ликвидируете, Семен Тишин останется безнаказанным. Получится, что рисковал Николай зря. И именно Николай станет главным организатором убийства, тогда мы им займемся серьезно.

Сыщик ударил по самому больному, ударил точно. Мефодий как раз обдумывал, каким образом быстро и без лишнего шума ликвидировать Юрия и Петра.

Молчание старого лиса сказало Гурову многое, и он продолжал:

– Поступить так может мальчишка, а не вор в законе. Поистине, замочив исполнителей, вы спасете иуду Семена и приговорите к смерти и крестника, и себя лично. Завтра в городе окажется тысяча омоновцев, а что они сотворят, вам прекрасно известно. Вы поставлены смотрящим над городом. Город жил плохо, но мирно, а когда по нему пройдутся огнем и мечом, то в ответе будете только вы, Мефодий Сильверстович. Вам хорошо известен приговор воровского схода. А у нас хватает агентуры, чтобы и Тихий, и Зубило узнали, что вы получили от нас конкретное предложение, только вы от него отказались… Я заканчиваю. Мое предложение. Николай уходит от криминала, что не помешает ему год или два держать в строгом наморднике местную братву. Он занимается лесопилкой, торговлей лесом – становится бизнесменом. Вы прикажете сегодня ночью снять его портреты, расклеенные по всему городу. Николай все равно не может стать мэром, его просто подставили. Судьба человека, который это организовал, меня не интересует. Я живу, где живу, не занимаюсь вашим крестником. У меня в городе имеются личные дела. Установить за мной наблюдение, держать мои действия под контролем – для вас задачка плевая. Вы живете, как вы живете. Было бы нелишне организовать венчание Николая и Насти, народ такие праздники любит. Ну а если бы вы получили разрешение уполномоченных воровского схода на ваше венчание с Варварой Никитичной, было бы вообще прекрасно. Когда все сделаем, наступит щекотливый момент с передачей мне письма и горячих стволов. Забыл сказать, задумка Николая о личной мести – дело пустое. Полковник, который привез вам то самое письмо, подобного исхода ни за что не допустит. Николай и исполнители по дороге в Москву будут ликвидированы. Если кто и способен организовать такую доставку, так это только я… У меня все.

Наступила пауза, сыщик не сомневался, что пауза – лишь театральный эффект. Вор в законе уже принял решение.

– Надо подумать, – с трудом выговорил Мефодий. Он впервые сталкивался с ультиматумом. Разум разумом, а воспитанное с младых ногтей презрение к менту жило в крови.

– Это правильно. Когда и как я узнаю о вашем решении? – спросил Гуров, подыгрывая собеседнику.

– Портреты Николы. Если утром их в городе не будет, значит, договорились.

– Спокойной ночи, – сказал Гуров. – И дайте Насте горячего молока с медом, девочка волнуется. – И положил на рычаги запотевшую трубку.

В сторожку вошел Станислав, весело доложил:

– Господин полковник, посуда перемыта, горница прибрана, а вы все разговоры разговариваете.

– Собеседник интересный. – Сыщик кивнул на ошарашенного сторожа.

Сыщик умышленно вел разговор при свидетеле. Конечно, не дай бог, но если придется, сторож сообщит воровским королям, что предложение Мефодию было сделано. Он не знал, что в кармане его страшного гостя лежит магнитофон, клял себя, что поддался любопытству, остался в сторожке, а не убрался к чертовой матери.

– Ну, господин полковник, я догадывался, что и среди ментов встречаются мужики не промах, но чтобы такие головастики… – Он запнулся, махнул рукой. – А ну, уматывайте, тут мой дом, нечего рассиживаться!

– Нас уже нет, хозяин. – Стас распахнул дверь, пропустил Гурова, вышел следом.

Когда они дошли до своего крыльца, Станислав собрал в ладони первого чистого снежка, вытер лицо, вздохнул, словно скинул с плеч непомерный груз.

– Знаешь, Лева, я был уверен, что все про тебя знаю. Ты говорил, как Качалов или Левитан – море достоинства.

– Молодец, если учесть, что ты не слышал ни того ни другого, комплимент сложил просто классный. – Гуров смахнул снег со ступенек крыльца, сел. – Я говорил, как человек, который пупком ощущает ствол пистолета. Не делай из меня героя, я в меру трусливый парень. Но когда буравят стволом, умею собраться.

Рано утром Станислав натянул тренировочные штаны и, оскальзываясь на раскисшей дороге, двинулся трусцой в сторону центра. «Наружку» он не заметил, хотя не сомневался, что наблюдают за ним внимательно. Бандит, живущий в городе, не станет мокнуть на промозглом ветру, а зайдет в любой дом, попросит у хозяйки кружку чая, сядет у окна, и все ему станут улыбаться, а он от щедрости угостит ребенка конфетой – ну отец родной, если последний сбежал или его по недоразумению пристрелили.

Мокрый от пота и висевшей в воздухе влаги, Стас через час вернулся, долго хватал воздух губами, наконец проговорил:

– Весь город заклеен портретами аж двух кандидатов в мэры. Во парни удивились: напечатали портреты давно, но братва клеить «не советовала». Вдруг ночью пришла команда – «порекомендовали» быстренько залепить портреты Николая. Теперь весь город судачит, живой он либо нет.

– Прими душ, иди завтракать, – велел Гуров. – Будем планы планировать, кроссворды составлять, думу думать. И вообще заниматься ерундой, оперативникам совершенно чуждой.

Тут же зазвонил телефон.

– Москва, Лев Иванович, хватай трубку.

– Доброе утро, Петр. Как спалось? Как в Москве погода? – спокойно заговорил Гуров. – У нас все нормально, только грязно.

– Здравствуй, Лева, судя по голосу, ты с тоски не злоупотребляешь, с утра бодренький, – ответил Орлов. – У нас дождит, в Думе решают: раз денег все равно не хватает, может, их вообще отменить к чертовой матери. Я уже подзабыл, как там у основоположников сказано. При коммунизме деньги останутся или каждый берет по потребности, кто сколько унесет?

– Вам бы все шутить, Петр Николаевич. Генералы любой власти нужны и всегда сыты. Мы вчера с приятелями ужинали, затем телевизор смотрели, классную киношку. У людей сильные впечатления. Затем долго говорили за жизнь, решили, что худой мир лучше доброй ссоры.

– Помоги вам господи, – ответил Орлов и вздохнул с облегчением. – Как там проверка, Станислав много дерьма нарыл?

– Хватает, дерьмо не золото, оно поверху плавает. В общем, у нас все в норме, скоро не ждите, привет супруге и позвони Марии и домой Стасу, скажи, не загораем, но и с голоду не пухнем. Будь здоров. – Гуров положил трубку. – Ну, коллеги, давайте кофейку выпьем и решим, как жить дальше.

Стас показал на потолок и пошутил:

– Погода роскошная, пройдемся по саду.

– Не успеем, – возразил Гуров. – Но сначала кофе.

– Темный ты человек, Лев Иванович, – сказал Станислав. – Когда в каждой избушке лампочка Ильича светит, ты все одно в прогрессе человеческой мысли сомневаешься.

– Кофе налит давно, господа полковники, – заявил майор Шаров. – Вы от начальства далеко, а мне на службу надо.

После завтрака оделись, вышли в сад.

– Семен, ты отправляешься в контору, передаешь генералу поклон, говоришь, мол, полковник Гуров простыл, ему горчичники ставят или любую другую глупость. Составь список группировки покойного Кастро, узнай, кто из них сейчас в городе. Интересующие нас голуби улететь не могут, им не велят.

– Считаешь, что из кастровских, а не из своих выбрал парней наш дружбан? – спросил Стас.

– Сколько тебя учу, Стас, не задавай вопросов, когда знаешь ответ, – нахмурился Гуров. – Семен, в списке пометь братков приближенных, авторитетных, они нас не интересуют. Вычеркни очкариков, хромых, пьющих сильно.

– Тогда никого и не останется, – заметил майор.

– Останется, – убежденно изрек Гуров. – На них следует сделать установки. Тебе самому нельзя, и людей нужных у тебя нет, список к вечеру отдашь мне. Человек слаб, а люди хорошие деньги получили. Несмотря на водку и природную дурь, машины никто из них не купит, а новый телевизор или пальто жене либо детишкам очень даже может. Один адрес дай Станиславу, лезть и разговаривать он не может, а просто пройдет мимо, так, без всякого риска. У Стаса глаз острый, чего-нибудь да сфотографирует… Стас, ты на базаре теперь человек, считай, свой, разрешаю распить бутылку с местной знатью. Ни одного вопроса. Костери меня: мол, возвращаться не хочу, личными делами занят, а тебе в Москву надо. Может, кто чего и сболтнет ненароком.

– Спросят: мол, Акула с девахой у вас вчера обедали? Мне что отвечать – такого, мол, не было?

Гуров смотрел на друга, не удостаивая ответом. Стас поежился, буркнул:

– Ну, извини. – Затем рассмеялся и добавил: – Скажу, мой начальник Николая Тишина в школу милиции приглашал. Чем разговор закончился, я не знаю, а любопытные могут спросить у самого Акулы. Пойдет?

Гуров улыбнулся, показал большой палец.

– Я забираю машину, буду у друга. – Сыщик продиктовал номер телефона. – Если что, звоните. – Он помолчал, решая, говорить или не стоит. Нехотя начал: – Видите ли, коллеги, если вдуматься, то нас должны отстрелить. Мы некоторым продажным господам из ФСБ очень даже опасны. Я полагаю, дня два им потребуется для решения… хм, бытовых вопросов. Бюрократия, согласования, действия их противозаконны, руководству неизвестны и… Хотя одна сука и в руководстве возможна. Но и она тоже повязана. Он, допустим, зам, так есть еще два зама, не разгуляешься. В ментовке друг на друга стучат, а уж в ведомстве незабвенного Феликса Эдмундовича доносительство на любой вздох сотоварища издревле считалось святейшей обязанностью, делом чести, доблести и геройства настоящего чекиста. Одних давным-давно сами расстреляли, иные самостоятельно застрелились, старики мемуары накропали и вымерли, а дух остался. Так что жизнь у них – не позавидуешь. Много там отличных профессионалов, но они в основном в первом главке, а на земле операми работает та еще публика. Но возможность появления в городе стрелка или двух вполне вероятна. Так-то, други.

Гуров подошел к «Ауди», глянул на друзей, кивнул:

– Садитесь, до центра подброшу.

Проезжая мимо сторожа, приспустил стекло, сказал серьезно:

– В случае нападения сдаваться без боя.

– Это можно. – После вчерашнего вечера старый стукач зауважал Гурова, сейчас даже улыбнулся и козырнул.

– Хорошо быть начальником, – оглаживая замшевые сиденья, сказал Станислав. – Представляешь, Семен, я в таких нечеловеческих условиях третий десяток лет пребываю.

Глава 6

Гуров довез коллег до центра города и направился к дому Сильвера и Классика. В каком там состоянии Капитан?.. И сам сыщик, и знаменитый артист неплохо разбирались в методе лечения запоев. В принципе способ был один: сократить постепенно прием алкоголя до минимума, затем исключить полностью, – но это домашний, старинный прием, действующий безотказно в случаях, когда нужно снять похмельную ломку и поддерживать сердце. А если у Алексея уже начался цирроз печени и ему необходимы специальные лекарства? Тогда можно и угробить друга. Но если он будет продолжать пить, то при циррозе финал все равно один.

Войдя в комнату артиста, сыщик услышал слабый сиплый голос Капитана:

– Сука клейменая, сил у меня ни х… нет, но если поднимусь, так переломаю твои звонкие кости к… любимой матери!

Классик сидел за столом, пил чай и раскладывал пасьянс. Его длинное худое лицо было печально, но выражало гамму чувств.

– Привет, артист! – сказал сыщик, направляясь к портьере, за которой находилась кровать, где лежал Капитан. – Выступает? Он и должен выступать, ему от разговора легче. Здорово, Алешка, боремся? Молодец! – Он нагнулся и поцеловал приятеля в лоб.

– А, главный гестаповец! – Капитан плюнул, стараясь послать слюну подальше, но она повисла на подбородке. – Уроды, дайте сто грамм!

Гуров вытер лицо Капитана. Классик флегматично сказал:

– Лешка, осталось два часа, терпи.

– Да я раньше подохну! – Капитан хотел крикнуть, но издал лишь хриплое карканье.

– Сегодня самый тяжелый день, – успокоил больного сыщик. – Я сейчас тебе расскажу такое, что ты, как два часа пройдут, и не заметишь. – Гуров взял стул, поставил его у изголовья. – Я восстановлю твой цирк. А пока его будут реставрировать, тебе вернут пекарню, ты начнешь изготавливать свои знаменитые торты.

– Да пошел ты, мент поганый! Я тебя о чем просил? Цирк засрали, его век не отмоешь. А торты вина требуют, я его и выпью. – Капитан хотел рассмеяться, но лишь закашлялся.

Ноги бывшего директора были притянуты к кровати бинтами, руки свободны, но дотянуться и развязаться у больного не было сил.

Сыщик ни черта не понимал в состоянии печени, но знал, как ее прощупывают, задрал Капитану рубашку, начал осторожно искать правое нижнее ребро. Капитан попытался двинуть Гурова по физиономии, сыщик оттолкнул вялую руку, оптимистично сказал:

– Ну, печень на палец вылезает, слава богу, что не сжимается, не сохнет. – Сыщик слышал эти слова от врачей, говорил уверенно: – Но печень следует подкормить. Классик, надевай свой фрак, иди к врачу, объясни положение, доктор знает, какое лекарство необходимо. Лучше, если ты врача сюда привезешь. Где Сильвер? Пусть посидит тут, а мы с тобой съездим на машине.

– Врач потребует деньги, причем только доллары. – Классик смешал карты, начал переодеваться.

– Мы ему дадим, – заверил сыщик. – Может, не доллары, но дадим обязательно.

Гуров разыгрывал роль врача, а сам уже думал о другом – как найти исполнителей убийства. Он заверил Мефодия, что убийц найдет сам. Понимал, что требовать у вора в законе выдачи преступников, какие бы они ни были мелкие, – безумие и унижение для авторитетного вора. Известно, сказать можно что угодно, сделать – во много раз сложнее. Немногое, что мог точно просчитать сыщик, так это то, что боевики должны принадлежать к группировке Кастро, а не самого Акулы, и боевики из числа самых низкопробных. Если не Акула, то Мефодий наверняка понимал: людей будут использовать одноразово, затем ликвидируют. Акула решил их выкрасть и держать при себе как компромат против брата. Комбинация прошла, но могла вполне и не удаться. Кроме того, умный боец на подобное преступление не подпишется, догадываясь: конец один. Значит, исполнители из клана Кастро и тупые. Это много. Но лишь в том случае, если бы убийц могли искать либо он сам, либо Стас. А не исключалось – они под наблюдением и, следовательно, парализованы. Надежда исключительно на глупость, которую может совершить один из дебилов. Гуров никогда не строил комбинаций в расчете на ошибку преступника. Совершит промах – ситуация облегчится, но принципиально надо рассчитывать на свою силу, а не на слабость противника. Такова азбука оперативной работы.

– Как дела в отделении реанимации? – раздался веселый голос Сильвера. – Больной матерится, дерется? Тогда полный порядок.

– Оставь репризы на свои похороны, – огрызнулся Классик. – В стакане налито, это доза, которую следует дать в одиннадцать часов.

– В десять сто пятьдесят, – проговорил Капитан.

– В десять можешь получить по шее, – ответил Классик. – Думаю, я вернусь раньше. Захочет отлить – дашь «утку», ноги не развязывай. Он хоть и директор, но артист недурственный.

Классик подошел к старинному зеркалу, помутневшему от возраста, поправил фрак, вздохнул, надел старенький плащ, сложил котелок в гармошку, сунул в карман, надвинул на брови клетчатую кепку, покрутил в костлявых узловатых пальцах трость и выдал:

– Я готов, господин мент.

– Коли я мент, то могу запросто врезать кое-кому по шее, – огрызнулся Гуров и вышел на улицу.

Неподалеку маячила фигура оборванца лет двадцати. Сыщик свистнул, махнул рукой дозорному.

– Иди сюда, базар имеется.

Малый, шмурыгая рваными кедами, опасливо приблизился.

– Не боись, деловой, я человек тихий, – улыбнулся Гуров. – Садись в тачку, прокатишься, я уезжаю, тебе за мной не успеть, а так и удовольствие, и при деле.

Малый мялся, смотрел недоверчиво. Классик стеганул его тросточкой.

– Господин полковник сказал – обязан выполнять. Мы вскоре вернемся, ты еще успеешь намерзнуться.

Гуров сел за руль, Классик – рядом, «охранник» разместился на заднем сиденье, вздохнул:

– Братва не видит… Расскажу – оборжутся.

– Я тебе справку дам, – ответил сыщик. – А потом, братва сейчас тебя увидит, мы на базар заскочим, взглянем – может, там погода приличнее.

«Ауди» скользнул по лужам, покачиваясь недовольно на ухабах, двинулся к центру. Вскоре они притормозили у базара, встали рядом с джипом бандитов. Водитель, который находился в машине один, опустил стекло, показал пистолет. Гуров, запирая «Ауди», погрозил боевику кулаком:

– Будешь размахивать – отниму. – И пошел на базар.

Классик остался в автомобиле, бандит двинулся следом за сыщиком.

Гуров быстрым профессиональным взглядом окинул людскую толпу, выхватил небольшую группу мужчин, стоявших у чебуречной, отметил плечистую стройную фигуру Станислава, перетянутую кожаным ремнем, подошел. Стас травил байки, уголовники похохатывали, лишь один мужичонка, маленький и плешивый, стоял безучастно. Сыщик понял: законник, знакомый законник…

Боковым зрением Гуров заметил шагах в десяти у киоска одетого «не в масть» окружению бритого мужчину, который, доев чебурек, вытирал носовым платком пальцы. Гуров тут же напрягся, отчетливо сказал так, что мужчина слышать не мог:

– Стас, опасность!

Станислав мгновенно пригнулся и шарахнулся в сторону. Когда незнакомец ловко выхватил из внутреннего кармана пистолет и выстрелил в Гурова навскидку, сыщик уже успел переместиться, но неожиданно вскрикнул, схватившись за плечо, один из уголовников. Стрелявший метнулся за палатки.

– Чужак! Взять его! – скомандовал сыщик, становясь за столб.

Гуров быстрым взглядом прощупал публику. На пистолете незнакомца имелся глушитель, поэтому выстрела люди не слышали и мало что поняли. Блатные бросились в погоню, на месте остались раненый и мужичонка, которого Гуров сразу определил как законника. Память сыщика сработала четко, вытолкнув на поверхность его кличку.

– Четвертак! – отчетливо произнес Гуров. – У стрелявшего должен быть напарник, и он здесь. Осмотрись – он Мефодию нужен.

Неподвижная маска авторитета ожила, глаза открылись и зажглись, словно маленькие фонарики, они медленно заскользили по движущейся толпе. Тонкие бледные губы скривились, до сыщика долетел шелест:

– Гляди на мясной павильон. Баба в юбке до земли, корзинка с капустой. Пушка в корзинке, а у меня ствола нет.

Сыщик сразу нашел указанного вором человека, понял тут же, что это не женщина. И точно, юбка мгновенно упала, корзинка покатилась по земле, в руке незнакомца появился пистолет. Гуров прыгнул прямо под ствол, выстрелил и всем телом проехал по грязевой жиже. Ответного выстрела сыщик не слышал, вылетел из лужи и упал на вооруженную руку незнакомца. Произошла короткая, не на жизнь, а на смерть, схватка. Гуров защелкнул на убийце наручники, сорвал с его головы платок, кое-как обтерся, схватил неудачника за шиворот, рывком поставил на землю. Подошел Стас, недовольно сказал:

– Они его замочили, придурки.

– Один живой, я его подранил – перевяжем, допросим, – прохрипел Гуров, дыхание которого еще не восстановилось.

– Отобьют, ты же не станешь стрелять. – Стас вытирал грязные ладони о свой ватник. – Как я не успел, буквально метр оставался, когда они ломом расплющили ему голову.

– Документы забрал?

– И ксива, и ствол у меня. Готовься!

Через ворота группкой выходили уголовники, тащили тело, громко переговаривались.

– Четвертак! – рявкнул на весь базар Гуров. – Ко мне, мужик! Иначе Мефодий из твоей головы приготовит холодец.

– Я здесь! – Маленький человечек вырос буквально из-под земли.

– Молодец. Я доложу о тебе Мефодию Сильверстовичу, – сказал Гуров. – Второго замочили, но я объясню, что ты помогал мне и в смерти той не виноват. Этих людей надо было допросить, потолкуем с одним. Ты проводишь нас до машины, скажешь братве, чтоб ко мне не подходили. Ни-ни! Я мужик горячий.

– Стоп! – Плешивый был ростом мал, но духом крепок. – Ты его в ментовку везешь, а он нам нужен.

– Я его в ментовку не повезу, – ответил сыщик. – Но я его взял, и не тебе решать судьбу этого человека. Доложи кому следует, скажи, полковник будет по известному адресу.

– Ой, темнишь… – начал было Четвертак, но Гуров его перебил:

– А вот и мой охранник! – И указал на молодого парня в кроссовках. – Ты где бегаешь, растяпа? У тебя какая задача? Меня пасти. А ты? Вот бери мужика, он раненый, веди в машину осторожнее.

– Я сам. – Четвертак ухватил раненого за наручники, повел к выходу.

Встречная группа уголовников расступилась. Кто-то сказал, указывая на труп:

– Вот, заловили, не ушел, гад.

– Заткнись, я еще с вами разберусь. – Четвертак нагнул плешивую голову, вывел раненого за ворота, прошептал: – Молись, чтобы я тебя больше не увидел.

Классик вылез из машины, оглядел извоженные в грязи фигуры, сказал:

– В такой униформе на манеж не пускают. – Стянул с себя плащ, застелил им заднее сиденье. Снял ватник со Станислава, положил на водительское место, сказал строго: – И не ерзайте, не то высажу на галерку.

– Куда я тебя? – спросил Гуров у задержанного.

– В бедро, – ответил тот.

– Значит, жить будешь. – Сыщик тронул машину.

– Но кровью изойду. – Незнакомец сжал зубы.

– Не успеешь, – успокоил Гуров. – Свечку поставь, что я захватил тебя, а не криминал. Там санпомощь простая: паяльник да плоскогубцы.

– Стой, стереги машину, орел, – сказал Гуров парню в кедах, вытаскивая с помощью Станислава раненого и внося его в подъезд.

– Всю жизнь ты, сукин сын, меня обворовывал, я слова не говорил, – донесся до оперативников несколько окрепший голос Капитана. – Пятнадцать минут осталось. Сашка, будь человеком!

– Обождешь, – укладывая раненого на пол, сказал Гуров. – Сильвер, помоги ребятам, ты у нас по ранениям спец. Снимите с него штаны, взгляните – если выходного отверстия нет, перетяните, повезем в больницу.

Капитан затих, с любопытством выглядывая из-за ширмы. Стас с Сильвером возились с раненым, который, надо сказать, держался как мужик и, когда его ворочали, не проронил ни звука.

Гуров разделся до плавок, свалил мокрую одежду в кучу и примерял различную одежонку, которую Классик вытаскивал из бездонного шифоньера.

– Есть, – удовлетворенно заявил Стас, – выходная дырочка не маленькая, но, главное, она имеется. Сильвер, открой бутылку водки, дай чистую тряпку, рубашку – что найдется.

– Фигурка у вас, господин полковник, хоть на манеж выходи. Лишнего нет, а что есть, содержите в надлежащем порядке, – говорил Классик, кидая Гурову клоунский костюм. – Думаю, в самый раз будет. Заместо исподнего, а брюки и верх отыщем.

В это время зазвонил телефон.

– Это меня, – сказал Гуров. – Стас, подойди, скажи, сейчас подойду.

– Слушаю, – ответил Станислав. – Здравствуйте, Мефодий Сильверстович, они переодеваются. Извините, не мое собачье дело, однако в вашем городе непорядок. Мало того что грязь непролазная, так еще посторонние люди палят из пушек, будто они у себя дома. Извините.

– Гуров, – сказал сыщик, прыгая на одной ноге и с трудом усаживаясь на стул.

– Вы чего творите? – сдерживая гнев, произнес Мефодий Сильверстович. – Почему мента к себе забрали? Он наш.

– Во-первых, здравствуйте, Мефодий Сильверстович. Во-вторых, спасибо за профессиональные кадры. Ваш Четвертак – просто высший класс, в толпе стрелка определил. Он точно не мент, наемников было двое, одного взяли ваши, другого – я. Их необходимо допросить. Ты допрашиваешь своего, я – своего. – Гуров выдержал паузу.

– Издеваешься, – утвердительно произнес Мефодий. – Знаешь, что братва стрелка замочила. Мне нужен…

– Помолчи и слушай, – перебил Гуров. – О том, что Котунь твой город, забудь. Молись, что приехал я, а не другой. У меня воловье терпение, я с тобой разговариваю. Для меня Акула кто? Уголовный авторитет. А тебе, старому, Николай вместо сына. Человека, которого я взял, вам не допросить. Вы не знаете, о чем его спрашивать, не поймете ответов, не отличите правду от лжи.

– Да мы его… – встрял Мефодий.

– Знаю, – перебил сыщик. – Паяльник да тиски. У тебя труп имеется? Станет два трупа. Охота началась не только на меня, больше на Николая и тебя – письмо-то у вас. И вам не защититься, тут на тачке не прокатишься, из ствола не полоснешь. Надо узнать, кто за веревочку дергает. Я могу узнать, ты – никогда. Так что не зли меня. Иначе я исчезну, ты останешься со спецслужбой один на один. И никакой воровской сход не спасет, тебя твои же братки либо сами распнут, либо властям выдадут.

– Пугаешь? – Голос Мефодия сел.

– Тебя пугать поздно. Хочешь внука качать? Сиди тихо, без моего ведома только в сортир. Да, вот еще. – Сыщик закурил. – Возможно, я приглашу в город больших начальников, сам в аэропорту встречать буду. Чтобы твои бойцы-кретины ходили в те дни на цирлах и дышали тихонечко. Понял? Я тебе сам звонить буду. Привет Насте и Варваре Никитичне. – Гуров положил трубку.

Друзья смотрели на сыщика с уважением и страхом. Пленного они перевязали, одели, дали ему стакан коньяку – лицо у него порозовело.

– А мне? – спросил Капитан. – Время давно прошло.

– Сильвер, дай Алексею Ивановичу, предупреди, что на ночь получит последнюю дозу в жизни. Стас, помоги раненого отвезти к нам, разговаривать будем.

Раненого усадили в кабинете в кресло, под простреленную ногу подставили тумбочку с подушкой, чтобы нога оказалась выше таза. Гуров принял душ, переоделся в нормальный костюм, белую рубашку с галстуком, втихую, чтобы никто не видел, выпил коньяку, сел за стол, молча смотрел в окно. Перед ним лежали документы задержанного, сыщик не глядя отодвинул их в сторону. Наконец он вздохнул и тихо заговорил:

– Я полковник Главка МВД России Гуров Лев Иванович. Как вас зовут?

– Документы у вас, – ответил задержанный.

Сыщик поморщился, как от зубной боли.

– Вы понимаете свое положение? Вы задержаны с оружием в руках, стреляли. По закону я обязан вас передать начальнику местного УВД.

– Передавайте. – В голосе раненого послышались радостные нотки.

– Все-таки вы дурак, в вашем возрасте это неизлечимо. Местная власть коррумпирована, генерал – стареющий, усталый человек. Вас в ближайшие сутки отобьют бандиты, начнут допрашивать. Подробности рассказывать? – Сыщик смотрел брезгливо.

– Чекан Никифор Петрович, пятидесятого года рождения.

– Допустим. – Гуров кивнул. – Звание, должность?

– Старший лейтенант, оперуполномоченный особого подразделения, – ответил Чекан.

– Ликвидаторы. И что с вашей конторой делать? – Гуров чувствовал себя отвратительно. После нервного перенапряжения наступала депрессия, коньяк уже не действовал, пить больше было нельзя, а допрос необходимо провести немедленно. Тонизирующие таблетки остались в мокрой одежде.

Он поднялся, приоткрыл дверь, крикнул:

– Станислав!

– Я здесь, дружище. – Стас взлетел по лестнице.

– Дай мне таблеточку, затем съезди к цирковым, забери мою одежду, забыли мы. Выверни все карманы, шмотки выстирай, повесь сушить.

Он взял у друга таблетку, сунул под язык, вернулся в кабинет, продолжал:

– Сколько отличных ребят служит у вас, а мразь не переводится.

– А у вас? – скривился Чекан.

– Имеем, что греха таить, – ответил Гуров. – Но мы от рождения заражены меньше. Фамилия и звание непосредственного начальника?

– К сути моего дела отношения не имеет, а данные секретные, – ответил Чекан.

– Что имеет отношение, то не имеет решения. – Гуров достал из кармана портмоне, вынул из него фотографию полковника Кондрашева, передал задержанному.

Чекан на долю секунды сомкнул глаза, тут же глянул «честными» глазами, сказал:

– Первый раз вижу.

– Вы лжете. А полковнику все равно конец, свои ликвидируют. – Сыщик подвинул к себе телефонный аппарат, набрал код Москвы, номер начальника контрразведки.

Генерал Кулагин был давнишним приятелем Гурова, они познакомились, еще будучи старлеями. Чекист в те времена был простой честный опер. Он признавал профессиональное мастерство Гурова, величал всегда по имени-отчеству, относился с уважением, чем мог, помогал. Но нигде, тем более в спецслужбе, человеку генеральского звания лишь за честную службу не присваивают. Кулагин постепенно менялся, изменились и отношения старых приятелей.

В Москве трубку сняла секретарша:

– Здравствуйте, слушаю вас.

– Генерала Кулагина, пожалуйста, – попросил Гуров.

– Генерал сейчас занят, оставьте свой номер, вам перезвонят, – произнес вышколенный женский голос.

– Передайте генералу, звонит полковник Гуров, я говорю не из Москвы, пусть он возьмет трубку, – сказал сыщик, наблюдая за Чеканом.

– Минуточку, – ответила секретарша.

После значительной паузы недовольной мужской голос произнес:

– Здравствуй, Лев Иванович. У тебя пожар?

– Нет, Паша. Пожар у тебя. Запиши мой номер. Есть в России город Котунь, завтра в сопровождении вернейших людей прилетай первым рейсом.

– Ты с ума сошел! Как я объясню руководству? – возмутился Кулагин.

– Объясни просто: хотите шастать в лампасах?

– Лев Иванович, как это тебе удается? – простонал Кулагин.

– Прилетай, я тебе объясню. Позвони Орлову, скажи, мы живые. Да, тебе известен старлей Чекан Никифор Петрович?

– Мне знать каждого старлея? Ты забываешь, Лев Иванович…

– У меня память, как у слона, – перебил сыщик. – А полковник Кондрашев Валентин Петрович?

– Конечно. Он мне непосредственно не подчиняется, но Кондрашев блестящий офицер, и не вздумай…

– Немедленно выстави за блестящим офицером «наружку», чтобы не сбежал. Скажи своим ребятам, что полковника в любой момент может сбить машина. Звони и прилетай. – Гуров положил трубку.

Чекан нагло улыбнулся, сказал:

– Мы Главку не подчиняемся.

– А Президенту вы подчиняетесь? – спросил сыщик. – Я начинаю жалеть, что ранил и захватил тебя. Ты сейчас не ухмылялся бы, а визжал, как поросенок, и мечтал только о смерти. В принципе карты можно и пересдать, колода-то у меня в руках.

– Господин полковник! – Чекан словно подавился и побледнел.

– За кого ты меня принимаешь? – возмутился сыщик. – Меня воспитывали настоящие люди… Ладно. Послал тебя Кондрашев. На кого он выходит в Администрации Президента, ты, естественно, не знаешь. Я надеялся, ты жирный карась, а ты, похоже, мелкая плотва. Вот сидишь и мечтаешь: ах, кабы мы поменялись местами! Уж ты бы погулял.

– Господин полковник!

– Заткнись! Врешь все, паскудник! – Сыщик плюнул в корзину для бумаг и промахнулся. – Будем ждать завтрашнего дня.

Гуров вызвал Станислава, они вдвоем транспортировали Чекана в темную, без окон комнату, дали ведро, бутылку воды.

– Ты бы прилег, Лев Иванович, – сказал Станислав, отводя глаза.

– Хочешь сказать, что мне не тридцать, а сорок с хвостиком? – усмехнулся Гуров. – Я знаю, даже, представь, чувствую. И куда годы летят?

– Одежонку привез, простирнул. Примешь еще таблеточку? – Стас протянул ему портсигар.

– Меня следует разобрать на винтики, почистить и смазать, затем снова собрать, и чтобы лишних частей не осталось, – говорил Гуров, расхаживая по гостиной. – Однажды в детстве я швейную машинку разобрал, а как собрал, у меня какой-то штырь остался, я все его приладить не мог. «Зингер», классная машинка была, еще долго в углу пылилась, меня отец чуть ли не год после этого Кулибиным называл.

Зазвонил телефон, Гуров схватился за голову, сказал:

– Меня нет, я болен, лежу в реанимации.

– Слушаю, – ответил Стас. – Он вышел, что ему передать? – Стас слушал, поглядывая на Гурова. – Сильвер, вы молодец, давайте я к вам подъеду. Да что вам Лев Иванович? Он что, Железный дровосек? Так и того время от времени смазывали. И я, черт подери, тоже полковник. – Он бросил трубку и в сердцах повторил: – Лев Иванович! Лев Иванович! Так вот, Лева, раз ты такой уникальный и знаменитый, поехали.

– Не поеду. – Гуров опустился в кресло, закрыл глаза. – Объявляю голодную забастовку.

– К Сильверу прибежал беспризорник. Живет в подвале бойца из группировки Кастро, – безразличным тоном произнес Станислав.

Гуров валял дурака – он сразу решил ехать, услышав слова друга. Легко поднялся, с порога спросил:

– Мне долго тебя ждать?

Машина вылетела со двора, обдав грязью стоявшего у дерева соглядатая.

– Мне не нравится воровской надзор, – буркнул Станислав. – Мое мнение, ты излишне открыт во взаимоотношениях с Мефодием. Вор в законе – человек, слову которого верить нельзя. Мы для него только менты, то есть не люди. Мефодий способен продать нас в любой момент.

– Волга впадает в Каспийское море, – пробормотал Гуров, зевая.

– Ты переоцениваешь любовь Мефодия к Николаю. Старик не понимает сам своих чувств, никогда не думал об этом. Ребенок спит с новой игрушкой, надоест – расплющит утюгом, через минуту забудет, – гнул свою линию Стас.

– Мы решаем вопросы, исходя из ситуации, не имея выбора. – Гуров встряхнулся, потер ладонями лицо. – Мефодий относится к Николаю так, как относится. Повлиять на ситуацию мы не в силах, нечего строить теории. Я не верю Мефодию, но не могу понять причину, по которой он станет продавать Николая, Варвару, нас с тобой. Он износился, не хочет, да и не может подняться в воровской иерархии выше. Я почему предложил ему венчаться с Варварой? По их законам, вор не должен иметь семью. Котунь не очень большой, но город, смотрящий в нем один, и наверняка имеются претенденты. Молодые, зубастые авторитеты. Какой там расклад, неизвестно. Если Мефодий женится – значит, его отпустили на пенсию. Молодые воры рвутся не столько в криминальную власть, сколько в бизнес. Им выгодно, чтобы Акула отошел в сторону, начал легализироваться, отмывать деньги.

– Тебе только с лекциями выступать. – Стас остановил машину.

Гуров вышел, увидел длинную нескладную фигуру наблюдателя, свистнул, махнул рукой. Парень уже пообвык, подбежал смелее. Он явно занимал в воровской иерархии нижнюю ступеньку. Сыщик оглядел его гнутую дрожащую фигуру, почти босые ноги, вынул из кармана пачку денег, отсчитал две тысячи.

– Я тут час пробуду, сходи и купи себе штаны, носки поплотнее и ботинки. Если из ваших кто вякнет, скажи, мент велел. Ты меня охраняешь, должен смотреться прилично.

– Понял. – Парень заскорузлыми пальцами взял деньги. – Бригадир отымет.

– Передай ему, что мент не советует. – Гуров встретился с парнем взглядом и понял: первым делом тот поест. – Тебя как зовут?

– Иван. – Парень дрожащими пальцами прятал деньги за подкладку.

– Хорошее имя. Иди, Иван, никого не бойся. – Гуров подошел к подъезду, где стоял Стас. – Наши воры наполовину просто несчастные люди.

– Ты не можешь удержаться, чтоб не вербануть походя, – ответил Станислав. – Нищий в мусорном баке роется, тянет что попало… Ты ему, что ли, помог? Ты, Лева, только мне мозги не пудри. Подвербовал, подумал: может, когда и пригодится.

– Возможно, Стас, возможно, – ответил Гуров, но втайне обиделся: лучший друг не верит, что сыщик может совершать бескорыстные поступки.

– Вижу, подъехали, а не заходите, – быстро говорил Сильвер, встречая оперативников.

За столом сидел Колесников, хлебал суп, на вошедших не смотрел. Напротив него стоял парнишка лет двенадцати, скреб ложкой по пустой уже тарелке.

– Всем привет, – бодро сказал Гуров. Неожиданно ему стало неловко, оттого что он сыт и в хорошей одежде. Он забыл переодеться после разговора с Чеканом. Импортный костюм, белая рубашка, сверкающие ботинки делали оперативника ряженым графом среди нищих. Он хотел погладить пацана по лохматой голове, но вовремя удержался.

– Алексей Иванович, ты смотришься, как новый пятиалтынный, природа берет свое.

Капитан на секунду поднял мутные глаза, тут же опустил их в тарелку.

– Я Савву Морозова в жизни не видел, – пробормотал он и зло покосился на Классика, который, стоя у окна, флегматично пил чай. Интуиция подсказала Гурову, что в стакане был коньяк.

– Тебя как зовут? – спросил сыщик у парнишки.

Тот взял со стола кусок хлеба, спрятал в карман, после паузы ответил:

– Не помню, люди Блохой кличут.

– Сильвер, сделай мне бутерброд и проводи нас с парнем в свои апартаменты.

Сильвер покосился недоверчиво, пробормотал:

– Дома надо обедать, самим не хватает. – Но, загораживая собой холодильник, отрезал тонкий ломтик колбасы, положил на кусок хлеба, молча отдал Гурову и захромал к дверям.

У него было две комнаты, стерильно чистые и практически пустые: стол, стул, комод и два матраса, лежавшие на полу.

– Мебелишку продал? – Гуров сел за стол, указал парню на стул напротив.

– Подарил, – буркнул Сильвер, вышел, плотно закрыл за собой дверь.

– Ты хотел меня видеть? Я пришел. – Гуров протянул парню бутерброд, взял с подоконника треснувшее блюдце, поставил на стол, закурил. – Как зовут? Ты, мужик, не ври, иначе и разговор ни к чему.

– Ну, Петр. – Парень понюхал колбасу, убрал бутерброд в карман.

– В подвале сухо? – спросил сыщик.

– В одном углу сухо. – Парень втянул носом сигаретный дым, сглотнул.

Гуров дал ему сигарету, зажигалку.

– И кто в доме живет? – Машинально поправил белый воротник рубашки. – Ты, мужик, не смотри, что я так одет, дело случилось. А вообще я человек простой.

– Я вас знаю. – Парнишка закурил осторожно – так прикуривает наркоман, боясь уронить крошку зелья. – Утром видел, как вы лужу на базаре бороздили. Мы с пацанами спорили: когда вы успели выстрелить, до лужи или когда в ней уже лежали?

– Ты видел, как дом ставят? Как машину чинят? Вот там действительно мастерство. У меня виски седые, а я все по грязи ползаю, людей удивляю. Ты не ответил. Кто в доме живет?

– Хозяйка. Говорят, у нее муж миллионщиком был. Братва пришила. В другой комнате ее дочь с ребенком и мужем. Он в законе, потому никто и не трогает. А в угловой недавно поселился Амбал. – Парнишка поморщился. – Раньше у Кастро «шестеркой» бегал, теперь поднялся, клифт купил, так, вшивенький, но новый. Колеса на толстой подошве, куртку турецкую, карманов не счесть. В общем, прикинут не как вы, конечно, но все же крепко, морда наглая стала.

– Наверняка магазин взяли, – уверенно сказал сыщик.

– Я бы съел, да кто мне даст? – ухмыльнулся Петр. – Все поделено. Амбалу самому ничего брать не положено. Бутылку в палатке возьмет – руки отшибут. Последние дни он вроде и покупать стал, и бригадир Муха с ним ручкается.

– Поднялся, значит. Может, кому хорошую наводку дал? – предположил Гуров.

– Сегодня в городе никто ничего не берет. – Парень поморщился. – Люди сами отдают. Каждый знает: кому, сколько, когда. Случается, заезжий громыхнет, так весь город знает. Беспредельщика братва отловит, все отнимет, самого закопают. А сегодня я чего узнал? – Петр докурил, растер фильтр в блюдце, солидно выдержал паузу. – Амбал пачку мороженого купил, сотенную разменял. Мо-ро-же-ное, – по складам произнес он. – Значит, жрет от пуза. Я к Нюське в ларек заскочил – она мне пустые коробки отдает, я на них заместо матраса сплю, тепло, благодать. Она мне и сказала, мол, Амбал совсем оборзел.

– Ну, может же человек раз в жизни мороженое попробовать? – удивился сыщик.

– Большой сыскарь, а в нашей жизни совсем не сечешь. Две буханки хлеба, сухарей на две недели. А «катенька»… – разменять сотню на мороженое казалось парню верхом безумия.

– Серьезный ты парень. А чего ты на Амбала внимание обратил? И сюда чего пришел? – спросил Гуров.

– Живем рядом. Мужик, как и я, раньше на чердаке спал. Тут вдруг комнату снял, прибарахлился, да еще мороженое… Это какие же деньжищи надо враз хапнуть? И где, спрашивается? А у меня намедни Сильвер интересовался: мол, не замечал ли я в городе, кто начал деньгами швыряться? Командир, я же не тупой. Вы из Москвы, фигура по сыскному делу. Артистов по старой памяти подняли. Ихний дом сторожить начали. Откуда у Сильвера такой интерес? Не его это огород, это вы интересуетесь.

– Скажи, парень, а имя у Амбала имеется? – спросил Гуров.

– Юркой его зовут, а фамилия чудная, я запомнил, сейчас забыл… – Петр наморщился, шевелил губами. – Косой… Коса… Косач! Во, точно! Косач!

– Молодец! – Сыщик достал из кармана пачку сигарет, подвинул парню. – Вместо ордена.

– Нет, командир! – Петр взял одну сигарету, пачку отодвинул. – Таких сигарет и в городе нет. Кто увидит – как объясню? Без головы можно остаться.

– Верно. – Сыщик дал парню десять рублей мелочью. – Купи себе какие куришь. А теперь скажи: у твоего соседа кореша имеются?

– Кореша? – Петр пожал плечами. – Соберут на бутылку, зайдут. Последние дни он один выпивает. Настоящую водку пьет. Два раза заходил мужик, крепенький, но ростом не вышел. Деловой мужик, нахальный. Я его в городе редко вижу. Знаю, как зовут, мой тезка. Кличка смешная, но точная – Кочерыжка. Сам маленький, плечи широкие. – Он развел руками. – Умнее Амбала будет, хитрее и злей. Амбал по себе мужик дряблый, руками для дела размахивает, кулаки-то арбузные. А тезка, тот вроде тихий, но я его опасаюсь.

– А где твой тезка живет?

– Узнаю, дело нехитрое. Я тогда Сильверу скажу. Командир, я теперь стукач? Ссученный? – Парень смотрел в упор.

– Ты мужик умный, внимательный, только не по возрасту опытный. Улица не школа, улица выше любой академии, – сказал Гуров, понял, парень ответом недоволен, и добавил: – Суками зовут людей, которые сдают своих друзей. Тебе Акула друг? Ты с ним хлеб пополам ломал? Он тебе добро сделал? Так что к тебе такое слово не липнет.

Гуров хотел пожать парню руку, но решил, что слишком показушно выйдет, взлохматил ему волосы, сказал:

– Удачи, расти большой. – И пошел на половину Классика.

А Петр подхватил мешочек с пустыми бутылками, которые получил от Классика, и выкатился на улицу. Уже стемнело, высокая гнутая фигура отлепилась от забора, свистнула, позвала:

– Блоха!

– Здесь, Иван, туточки я, – отозвался Петр и подошел, сразу обратил внимание на обновки парня. – Ну ты прямо жених.

– Ага, завтра в церкву идем. – Иван пнул ногой мешок парня, бутылки звякнули. – Чего долго? О чем базар шел?

– Какой базар? – удивился Петр. – Мент утром на базаре упал, я его шмотки простирнул. Мне тарелку супа налили.

– Ясное дело, – согласился Иван. – Ты прибег, вскоре менты прикатили, старший мне на одежонку отстегнул, а бельишко грязное он с собой привез.

– Иван, ты чего? – Петр начал пятиться.

Иван с необъяснимой для его нескладной фигуры ловкостью и быстротой бросился к парнишке, схватил его за волосы, другой рукой вонзил шило под худую лопатку.

– Молодой, а такой хитрый, – тяжело переведя дух, сказал Иван, легко поднял маленькое тело, перевалил через соседский забор, бросил сверху мешочек с бутылками.

А в доме скандалил Сильвер:

– Одному судно подай, и он же норовит тебе в харю заехать! Другой, только дух перевели, голодать перестали, уже коньячком балуется, старину вспомнил! Ну и кореша у меня, Лев Иванович, на хромом черте в рай забраться хотят.

– Не бубни, ты мне еще сто грамм к ночи обязан, – сказал Колесников. – Забыл, падла хромая, как мы тебя с Николаем по косточкам собирали? Ты нам по гроб жизни обязан!

– Ты гроб-то сколоти да поставь. – Сильвер сплюнул. – Когда загнусь, не успеешь.

Станислав сидел с безучастным видом, будто глухонемой. Гуров не вытерпел:

– Ну, хватит, не пацаны! За четверть века могли выяснить, кто выше на стену писает! Капитан, если по делу, то тебе уже на ночь хватило бы и феназепамчика. Когда плохо, я вижу, а оклемался – терпи. Тебе завтра пекарню принимать. Составь смету на одну выпечку. Мука, сахар, масло, все ингредиенты. Я знаю, там и коньяк присутствует. Саша, – Гуров обратился к Сильверу, – деньги даю тебе, закупаете вместе, ты не отходишь, пока Капитан не закроет печи. Я не госбанк, лицо подотчетное.

– С божьим именем лгать грешно, Лев Иванович, – заметил безучастно Станислав.

– Грешно, что мы мальчишку в доме столько времени держали, – сказал неожиданно Гуров. – С Кулагиным я разговаривал совсем плохо. Столько ошибок, сколько я наделал за последние двое суток, приличному оперативнику на месяц хватит. Ребята, я по вашему аппарату сейчас в Москву позвоню. – Он положил на стол сто долларов. – Оплатите разговор, остальное вам на кормежку, пока с выпечкой не прокрутитесь.

– А расходы по смете? – прищурился Сильвер.

– Сначала смета, затем аванс. А ты, Классик, назначаешься главным по реставрации цирка. Ссуду возьмете в банке, я вопрос согласую. Только ты с коньячком не начинай, всю песню испортишь.

Классик закрыл глаза, молча кивнул. Гуров подвинул к себе телефон. Дозвонился не сразу. Наконец услышал знакомый голос:

– Здравствуй, Лева. Спасибо, что выкроил для старика время.

– Здравствуй, Петр. Я виноват, и значительно больше, чем ты думаешь, – ответил Гуров.

– И больше, чем догадываешься ты сам, – сказал Орлов. – Павел Кулагин в молодости был твоим приятелем. А сегодня он генерал чужого ведомства. Ты его завтра не жди, а готовься к неприятностям. Ты меня удивил, я считал, ты со своей доверчивостью давно расстался.

– Минуту, Петр. – Гуров лихорадочно пытался понять, что лишнего сказал Кулагину. – Они без моего звонка знали, где мы. Удалось захватить ликвидатора, выйти на организатора, от него прямой путь к заказчику.

– Дурак ты, братец. Одно дело знать, что человек карабкается по лестнице, совсем другое – выяснить, что завтра он уже ступит на крышу. Я сам виноват, ты неисправим, пятый десяток идет, а ты веришь в товарищество, взаимовыручку, иные мифы прошлого века. Твой Паша – чиновник, доложил по инстанции, ему наверняка ответили: мол, ничего не знаем и знать не хотим, сиди в Москве и не рыпайся. И тут на меня обрушилось с самого верха. Министр устранился, не царское это дело, а первый заместитель выдал прямым текстом. Я могу к тебе приехать только пенсионером. Да и то вряд ли, не выпустят из Москвы. Ты себя изолировал, никакой помощи не жди. Мой тебе приказ, совет, просьба, как тебе легче: все бросьте, уходите с другом любыми способами. Если понадобится, топайте ногами.

– Хорошо, Петр, я тебя понял, выполню. Вещественных доказательств у меня нет, а что я знал, уже забыл. Завтра двигаем на Москву, позвони нашим женщинам. Обнимаю.

Гуров положил трубку, взглянул на Станислава, который держался безучастно, лишь мелкие капельки пота, проступившие на лбу и висках, выдавали его состояние.

– Его слушают, – сказал Стас убежденно. – Информация докатилась до администрации, до человека, через которого не могут переступить министры. Их можно понять, Лев Иванович, они силовики, решают свои проблемы, стоят непосредственно под Самим. А мы влезли в большую политику, которая звездных лиц не касается. Рисковать своей шкурой из-за такой ничтожной малости, как мы и мертвая Старова, никто не станет. Мы можем рассчитывать только на прессу и тех же политиков другого лагеря. Этот номер, конечно, не прослушивается, но если ты выйдешь на политический верх, мы сразу попадем в логово. Лидер партии сочтет, что все происходящее – дело не его уровня, а противники только и ждут, когда мы проявим себя, чтобы получить «добро» на ликвидацию. Пока сука Кондрашев действует на свой страх и риск, против нас работают отбросы, если полковник получит «зеленый свет», выйдут настоящие профи. Тогда наши шансы равны нулю. И не вздумай опереться на Мефодия, его купят первым. Он, защищая Николая и свое гнездо, сдаст нас в момент.

Рассуждения Стаса были абсолютно верны, но звучали для Гурова лишь фоном. Его главная мысль металась по обозревателям телевидения, среди имен второстепенных помощников, стремящихся стать первыми и ради этого готовых рискнуть. Сыщик вспомнил молодой голос человека, которого он никогда не видел. Парень обещал устроить Гурову встречу со своим боссом, и обещание звучало вполне конкретно. Босс, личность в высшей степени достойная, готовился к президентской гонке. Встреча не состоялась из-за огромной занятости претендента. Но был шанс, что молодой помощник не забыл ментовского полковника, возможно, назвал его фамилию своему хозяину. Тот мужик смелый, никто тронуть его не посмеет. Надо подкрепить встречу телевизионной камерой и лицом, известным всей России. Плохо только, что популярный ведущий, о котором он подумал, парень тоже неробкого десятка, не знал полковника.

– Что ж, Стас, нам терять нечего, – проговорил не очень уверенно Гуров. – Как сказал попугай: «Ехать так ехать», когда кошка тащила его из клетки.

– Лева, мне не нравится твой голос. Скинь с головы корону, не считай, что ты человек, а твой друг только прохожий. Я тоже кое-что придумал. Действуй.

Гуров посмотрел на друга с благодарностью и в который уже раз подумал: сумел бы он сам всю жизнь стоять в тени, работать вторым номером и лишь в критический момент выдвигаться вперед, чтобы подтолкнуть, поддержать, порой влепить оплеуху? Правильно говорится: короля играет окружение. В его случае даже не играет – порой подменяет. Сыщик не знал, даже не догадывался, что мысли его вскоре получат реальное подтверждение.

Он вновь взялся за телефон. С годами Гуров феноменально натренировал свою память на телефонные номера и имена нужных людей. Он набрал код Москвы, номер молодого помощника, с которым месяц назад разговаривал. И недаром говорится: фортуна – едва ли не половина успеха в сыскной работе. Трубку сняли сразу. Гуров узнал голос и весело сказал:

– Здравствуйте, Владимир. Вы мне, помнится, обещали устроить встречу с вашим шефом. Говорят, обещанного три года ждут, я тороплюсь, прошел лишь месяц.

– Здравствуйте, Лев Иванович, месяц прошел, ситуация со временем у шефа если и изменилась, то лишь к худшему. Вы читаете газеты, смотрите телевизор? – спросил помощник.

– Обязательно, – соврал сыщик. – Но сегодня мне нужны именно вы. – Гуров старался говорить как можно беззаботнее. – Вы стартовали в большой гонке. Я могу в вашу упряжку поставить мощного коренника. Вдумайтесь, отнеситесь максимально серьезно.

– Не я решаю, – ответил помощник.

– Я работаю по розыску убийц Старовой. В моем успехе заинтересовано далеко не все население России, – сказал сыщик.

– Догадываюсь. Но если у вас имеется результат, положение кардинально меняется. Насколько это серьезно? – спросил помощник.

– Вопрос излишний. Жизнь сама по себе не всегда серьезна. Вам следует запланировать встречу с избирателями российской глубинки. Запланировать, вы меня понимаете? Человек предполагает, бог располагает. Пусть в прессе появится упоминание о ваших планах. В аэропорту отправления можно организовать интервью одному из ведущих телекомментаторов. Я появлюсь с задержанными как бы случайно. Известно, хорошие экспромты готовятся особо тщательно. Время сообщу дополнительно.

– Попробую, но ничего не обещаю, – ответил помощник. – Кто будет договариваться с телевидением?

– Вы, частично я. Но вам, лично вам, следует встретиться с телезвездой и переговорить. Лично переговорить, не по телефону. – Сыщик убрал из голоса легкость, давил каждым словом.

– А если все провалится? – неуверенно спросил помощник.

– Вылетите с работы. Я жертвую неизмеримо большим. – Гуров почти хамил. Его тон оказал должное воздействие.

– На меня плевать, я ответственен перед шефом.

– Он политик, в прошлом спортсмен, должен понимать: хочешь нокаутировать – обязательно раскрываешься, рискуя налететь на встречный удар… Желаю вам твердости и смелости. Буду звонить.

– Да что я…

Гуров положил трубку и передразнил абонента:

– «Да что я»… Каждый прикидывается муравьем, оправдывает свое бездействие.

– Лев Иванович, вы кого уговариваете? – спросил Классик.

– А вас троих чтобы я больше не слышал и не видел. Вы составляете смету, получаете деньги, карабкаетесь, цепляетесь, кусаетесь. У тебя в госпитале поклонницы остались?

– Если только медсестра, – неуверенно протянул артист.

– На уровне главврача я решу, мне нужны две, лучше три медсестры, – сказал Гуров.

– Как ты догадался? – удивился Станислав. – Ты противный мужик, я тебя не люблю.

– Я не девка, меня любить не обязательно. Еще один звонок, и поехали. – Гуров вновь взялся за телефон.

Примерно месяц назад Гуров уже разговаривал с супругой популярнейшего телеведущего. Маша, так звали жену звезды, даже по телефону произвела впечатление интеллигентной, обаятельной женщины. На этот раз он не мог долго пробиться в Москву, затем был занят московский номер. В конце концов, когда, казалось бы, все препятствия преодолены, строгий женский голос произнес:

– Здравствуйте, я не могу позвать к телефону Машу, она больна. Извините.

Но сыщик успел сказать, не дал строгой даме положить трубку:

– Простите, вас беспокоит не поклонник Марии или ее знаменитого супруга, а из милиции, по неотложному делу.

– Неотложное дело – это разбитое окно, – язвительно заметила дама. – Участковый заходил, стекло мы давно вставили.

– Рад за вас. Говорит полковник Гуров. Вы не можете позвать Марию, я понимаю, но отнести к ней аппарат вас не затруднит?

Видимо, звание и безукоризненная вежливость произвели впечатление, но не сломали оборону окончательно.

– Да поймите, полковник, у девочки температура, горло…

– Клянусь вам, – перебил сыщик, – Маша не станет разговаривать. Она лишь меня выслушает и положит трубку.

– Пять минут, и я вас разъединю, – смилостивилась дама.

– Здравствуйте. – Голос у Маши действительно сипел. – Лев Иванович, это вы?

– Виноват, не разговаривайте, слушайте, надеюсь, скоро поправитесь, – быстро проговорил Гуров. – Вскоре к вашему мужу обратятся из думской фракции с просьбой об интервью. Это крайне серьезно. Заверьте супруга, просьба продиктована отнюдь не желанием одного из кандидатов в начинающейся гонке покрасоваться на экране. Вопрос крайне серьезный и далеко не безынтересный для вашего супруга.

– Он не нуждается в рекламе, – суховато сказала Маша.

– А я рекламы так просто боюсь. Я работаю на земле, есть у нас такое выражение: мне только и не хватает, чтобы меня видели по телевизору, а затем подстрелили на улице. Желаю вам скорейшего выздоровления, и передайте поклон супругу.

Сыщик положил трубку, отер платком лицо.

– Все, что можно сделать языком, сделано. Осталось лишь храм поставить. – Он прошел к ширме.

Глаза Капитана смотрели осмысленно, беззлобно, даже с некоторым сочувствием.

– Я рассчитываю на тебя, Алексей Иванович, будь другом, не подведи. – Сыщик пожал его худую руку. – Может, и свидимся.

– Это ты брось, мент! Не дави на жалость. – Капитан сел. – На таких, как ты, только и пахать.

– Спасибо, за это не волнуйся: пашут, даже не распрягают. – Гуров пожал руку Сильверу, показал кулак Классику, кивнул Станиславу на дверь. Сыщики вышли на улицу и остановились – казалось, перед лицом опустили черный бархат. Они немного постояли, темень рассеялась, глянули подслеповатые окошки домов на другой стороне улицы. Справа шевелились фигуры, слышался шепот.

Гуров снял машину с сигнализации, сел за руль, врубил фары. Несколько женщин стояли у забора, прикрывая лица от резкого света.

– Никак нашего дозорного пришибли? – спросил Станислав.

Гуров не ответил, ощущая беду, вынул из ящика мощный фонарь, выбрался из автомобиля, направился к собравшимся.

– Изверги, мужиков вам не хватает, детей кончаете? – Голос звучал высоко, отчаянно.

Гуров подошел, чиркнул лучом по ногам, выхватил лежавшее на тротуаре маленькое тело и быстро отвернулся. Он осветил себя и подошедшего Станислава, который с ходу напористо и зло сказал:

– Ясное дело, никто ничего не видел и не слышал!

– А пошел бы ты, смельчак херов! Сейчас коромыслом перекрещу, враз поумнеешь. – У моложавой крепкой женщины в руках действительно было коромысло.

– Я, сестренка, крещеный, – ответил Стас. – В милицию, конечно, не звонили? – Он присел, положил ладонь на лоб Петра. – Примерно с час, сразу, как вышел.

– А тебе больше других надо? – одернул друга Гуров. – У них своя жизнь, свои счеты.

– У тебя, командир, детей нет, партбилет отобрали, в церковь ты не ходишь, – поняв друга и подыгрывая ему, резко говорил Стас. – Бабоньки, схороните по-людски, пацан еще, божий человек.

– Его ко мне в сад кинули, – начала объяснять худая старуха. – Он бутылки собирал, я его видела.

Стас сунул старухе сто рублей, перекрестился.

– Схороните да помяните. – Стас пошел догонять Гурова, когда услышал:

– Ты случаем не ошибся, мил человек? – старуха ковыляла следом, показывала стольник. – Много дал.

– Ошибся, – кивнул Стас. – Но я, мать, человек верующий, а деньги обратно брать грешно. – Он широко перекрестил женщину, сел в машину.

– Как последний фраер, – шептал Гуров. – Я ублюдку этому на обувку дал, пожалел змею.

– Торопимся, думать не успеваем, – сказал Станислав. – Считай, пустой крючок словили. Лоху последнему понятно: не мог Мефодий придурка в рваных кедах за нами пустить. Старик палку перегнул, а мы сломали, и парня зарезали.

Гуров дернул с места так резко, что Стас поперхнулся, через некоторое время спросил:

– Я сам-то не перегнул, святым прикинулся? Ведь, если по делу, у нас к нищему интереса нет, мы менты. Я ломался, желая артистов защитить. Слух пойдет, что мы вроде переживали, и тогда бандиты артистов спалят.

– Заткнись. Мир Петрухе, он сейчас в раю, слава богу, его не сгребли, в подвал не затащили, легко умер.

– Я из своих «легких» покойников могу себе дорогу в ад вымостить. Куда едем?

– Тебя домой подброшу, сам к Мефодию подамся. Тяжелый разговор предстоит. Нам письмо Иуды и горячие стволы необходимы, – ответил Гуров.

– А убийцы? – спросил Станислав.

– Этих покойный мальчонка фактически назвал. Завтра поутру подашься на базар, уточнишь, – сказал Гуров. – С Мефодием, ясное дело, они уже переговорили… Может, звонили, понятно, что у них в местной спецслужбе верный человек имеется.

– И нас заказали, а ты в топку лезешь. – Станислав длинно выматерился. – Я тебя не пущу.

– Правильно, ты меня, Стас, не пущай. Молодая девка в такое время должна у материного подола сидеть, а не по бандитскому городу шастать. Но ты за меня не переживай. Мефодий хитер и осторожен, он на такую мокруху не пойдет. Я ему исход дела толково объяснил, главное, чистую правду сказал. А матерый зверь такую правду очень тонко чувствует. Он нам до крайности мешать будет и гадить, но край не перешагнет, повязан. У него на руках Никола, Настя да Варвара. Был бы Мефодий один, я бы за наши жизни рубля не дал. Сейчас расклад иной.

Он притормозил машину у ворот усадьбы Бунича. Стас вышел, дверцу не закрывал, хотел что-то сказать. Гуров ему подмигнул:

– Нет, дружище, со мной ехать не надо, – перегнулся через сиденье, захлопнул дверцу и уехал.

Не веря в бога, Стас непроизвольно перекрестился.

Вскоре сыщик остановился уже у ворот в садик Николая Тишина, где его встретили два ладных парня с автоматами.

– Здравствуйте! – Один шутливо козырнул. – Что так поздно, может, хозяева легли?

– Тебе поговорить не с кем? – Гуров засигналил. – Открывай, неси службу, береги здоровье.

– Отчаянный вы мужик! – Парень открыл ворота, и сыщик въехал на просторный двор.

У крыльца стояла машина Мефодия, в которой сидели парни с автоматами, что Гурову не понравилось, но он хлопнул ладонью по капоту, взбежал по ступенькам, позвонить не успел, как дверь открылась. На пороге его встречала Варвара, смотрела в глаза, преграждала путь.

– Добрый вечер, Варвара Никитична. – Сыщик поклонился.

– Может, в столице и вечер, в нашей деревне ночь уже. Коль приехал, проходи. – Варвара уступила дорогу, лязгнула тяжелым засовом.

Молодые хозяева и Мефодий чаевничали.

– Добрый вечер, приятного аппетита. – Гуров без приглашения снял куртку, положил на табуретку, сел к столу. – Варвара Никитична, будьте ласковы, налейте мне покрепче. – Достал портсигар, вынул таблетку тонизирующего американского снадобья, названия которого не хотел запоминать, положил под язык.

– Добрый вечер, – запоздало и чуть слышно прошептала Настя, поднялась из-за стола, поклонилась и ушла к себе.

Мефодий смотрел на незваного гостя с прищуром, Николай вертел в стакане ложкой и взгляда не поднимал.

– Совет в Филях, как я понимаю, – усмехнулся сыщик, принял от Варвары стакан с чаем, благодарно кивнул. – Мефодий Сильверстович, вам как старшему первое слово.

– А нам говорить нечего, – сухо ответил Мефодий.

– Если подумавши? – Гуров достал сигареты, закуривать не стал. – У вас сегодня гонец от властей был, слова разные говорил, и, что самое интересное, он и слова правды не сказал.

– Шибко умный ты, мент. Такие долго не живут. – Мефодий закашлялся, вытер уголки глаз.

– Да всякое бывает, – ответил Гуров. – Вы, к примеру, седьмой десяток разменяли, а дураком не назовешь. Ну, хватит воду в ступе толочь, у нас с вами уговор был.

– Уговора никакого не было, – ответил Мефодий и перешел на «вы». – Вы, господин мент, сделали предложение, я ответа не дал, сказал, мол, подумаю.

– Лев Иванович, вы бы быстренько вещички собрали да в аэропорт. Я вам и машину, и сопровождение дам, – вмешался в разговор Николай.

– Эхма, снова здорово, – вздохнул Гуров. – Варвара Никитична, можно мне сигаретку в доме выкурить?

Варвара гремела посудой на кухне, все слышала, сердито ответила:

– Здоровье ваше – решайте.

– Спасибо. – Сыщик закурил, начал разговор с Николаем, словно Мефодия за столом и не было. – Значит, ты, Николай, имеешь на руках убийц, горячие стволы, писульку братца и полагаешь, этого достаточно. Я тебе скажу, что уже объяснял твоему крестному. Козыри сильны, если ты их на стол можешь выложить. А если они за пазухой лежат, так ненужные бумажки, и только. А козырнуть тебе сегодня никто не позволит. Сегодня, – сыщик глянул на часы, – уже вчера о твоих козырях узнали люди, которым со своим барахлом стоишь поперек горла. Я тебя обидеть не хочу, но для этих людей ты не Акула и не человек вовсе, а грязь на сапогах. Тут виновных нет, так в России повелось. Царь высоко, дьяк все и решает. Тебе не то что до Белого дома или до Кремля не добраться, тебе дальше Домодедова долететь не дадут. И ничего ты с этим поделать не можешь. И никто другой не смог бы, вот так-то, парень.

– А вы, Лев Иванович? – спросил глухим голосом Николай.

– И я в одиночку точно так же, – ответил сыщик. – Ну, за счет опыта и профессиональных знаний я, может быть, чуток дальше пробрался бы. А возможно, и нет. Но я не просто опытный сыскарь, полковник-важняк, за мной аппарат. Он не одной силы с чиновничьей ратью, но и не мелкий зверь, которого захотел и пристрелил. Нет, я сам по себе пустяк, которому девять граммов вполне достаточно. Ты в шахматы играешь?

– По ящику видел, – хмыкнул Николай.

– Но ты помнишь, сколько на доске фигур? Одни черные, другие белые. Они друг другу противостоят и между собой повязаны. Никчемную пешку с доски просто так снять не вправе. Случается, из-за такой пешки король корону теряет. Я на доске стою, практически всех слабей, от всех завишу. Фигуры моего цвета на меня и плюнуть ленятся. Однако без меня можно корону проиграть, можно мной пожертвовать и заветную корону выиграть.

– Падла, совсем мозги запудрил, – сказал Мефодий.

– Верно. А ты, Мефодий, коли правил не знаешь, играть не садись, – проговорил сыщик. – Ты себя шибко умным считаешь? Тогда зачем писулю из Москвы получил и не выбросил, а спрятал? Зачем мальчишку послушал, его сопливые замыслы своим молчанием поддержал? Ты зачем парня в чужую игру пустил? Ты свою голову суй, куда желаешь, хоть под каток, что асфальт уминает. Ты его в Москву отпустил, его голову невесть куда сунул, да и сам с Николаем в мертвой связке оказался. Ты, старый дурень, полагаешь, что оперок, который к тебе сегодня прибегал, чего решает? Да сегодня и тот вроде бы козырный, что вам тогда письмишко приволок, плевка не стоит. Ты плакат видел? «Не разрешайте детям играть с огнем». Ты закон нарушил.

– Напугал! До смерти напугал! Варвара, дай бутылку и зажевать поставь! – повысил голос Мефодий.

Варвара подала четверть, шмякнула на стол тарелку квашеной капусты и противень с пирогами, подбоченилась.

– Ты меня в жопу поцелуешь, старый пень! – Увидев, что Мефодий хочет встать, она поставила между ног ухват. – Ты меня даже замочить, уж на что привычное дело, и то не можешь. Настасья на третьем месяце! Ты где такие руки найдешь? – Она засучила рукава, выставила сильные руки, которым позавидовал бы сам Рубенс.

Сообщение Варвары произвело на мужиков чуть ли не большее впечатление, чем длинная речь сыщика.

– Настю позови, – попросил Николай.

Молодая разрумянившаяся женщина вошла в гостиную, гордо подняла голову.

– То не ваше мужицкое дело! Я только перед богом в ответе! – И тихо скрылась за дверью.

– Как не мое? – вскинулся Николай. – Очень даже мое! Меня в любой день могут кончить! На земле, значит, нищий сирота останется!

Мефодий наполнил стаканы, сказал:

– Словами не бросайся, в твоем роду нищих не будет. – Он поднял стакан. – За наследника!

– За здоровье будущей матери! – добавил Гуров.

– Я дочку желаю! – крикнула из своей комнаты Настя.

– Пусть будет внучка, – кивнул Мефодий.

Самогон Варвара гнала знатный, сыщик выпил легко, голова прояснилась, и казалось, ему шепнули на ухо: «Удача! Удача!»

Мефодий провел широкой ладонью по столу, уверенно сказал:

– Мы уходим из дела. Ты, мент, разгребай дерьмо, как желаешь. Письмишко я сейчас сожгу, стволы поутру утопим, а людишки уедут… Далеко.

Варвара оперлась на его плечо, прошептала:

– Не зазря я тебя смолоду любила. Ты настоящий мужик, Мефодий.

– Я, естественно, всех поздравляю, желаю и радуюсь. – Сыщик покрутил в пальцах новую сигарету, нехотя, через силу продолжил: – Ты не дурак, Мефодий, просто, как уже сказано, правил не знаешь. Ну, выполнишь ты задуманное – что изменится? Собак уже спустили. Ты компромат уничтожишь, но верха об этом знать не будут, своих собак никогда не отзовут.

– Как? – не понял Мефодий.

Гуров пожал плечами. Думал: что на самом деле в голове у старого вора? У него своя логика и психология. Моя жизнь для него – ничто, а я с ним говорю на равных, привожу свои доводы и доказательства. Он мне, конечно, не верит. Святой закон зоны: «Никому не верь, никогда не проси, ничего не бойся». И это у него в крови. Что бы я ни сказал, для него это лишь слова, желание обмануть, извлечь свою выгоду. Необходимо ситуацию перевернуть, поменяться с ним местами.

– Не знаю, Мефодий. – Гуров заговорил тягуче, на блатной манер. – В конце концов мне все это на хрен не надо. Я бросаю карты, выхожу из игры. Николай верно сказал, надо срочно уматывать. Вы замочили человека, у Николая счеты с братом, пусть колупается. Моя задача была – найти преступников. Я – мент, в дело ввязалась спецслужба, пусть она ищет, задерживает, изымает, доказывает. Я получу выговор, так не первый. И черт с ним. – Он глотнул самогона, как бы ставя точку.

Мефодий зло прищурился, мысли его были ясны, как солнечный день: «Убьем немедля».

– И не думай, – лениво произнес сыщик. – Письмо, убийцы, стволы – то ли все это хозяйство у вас имеется, то ли нет. А труп полковника-важняка – вещь очень конкретная. Москва знает, я в Котуни и сейчас нахожусь у тебя дома. Они завтра же явятся, не станут церемониться, разбираться, кто здесь мужчина, кто женщина, кто беременная. Так что выбрось идиотскую эту мысль из дурной башки.

Сыщик закурил. Повисло тягостное молчание. И Мефодий наконец допер до того, к чему его упорно подталкивал незваный гость.

– Господин полковник, – произнес он тихо, и подобное обращение было уже не просто отступлением – бегством. – А наш уговор? Вы говорили, что, если мы добровольно вам все отдадим, вы оставите нас в покое и тихо уедете. – Мефодий привык к торгу, в уме старому вору отказать было нельзя. – Вы сейчас позвоните своим, скажете, что все захватили и двигаете в Москву. Они вмиг забудут про нас.

– Возьмутся за меня, – продолжал Гуров. – Ты простой мужик, Мефодий.

– Такое не я придумал, ваши заморочки, – ответил Мефодий.

Николай сидел потупившись, по его виску скользили капельки пота. Варвара швырнула ухват в угол, ушла в комнату Насти. Сыщик-важняк и вор в законе сидели друг против друга.

– Я из розыска, – протянул неуверенно Гуров. – Угро против уголовников – старая, как мир, песня. Но сейчас вмешалась спецслужба, а у них свои заморочки. Мы живем дружно, словно кошка с собакой. – Сыщик умышленно сгустил краски.

– Боишься? – насмешливо спросил Мефодий.

– Боюсь, – ответил сыщик. – Что бы ты обо мне ни думал, я всего лишь человек.

Он прекрасно понимал, говорить о долге, возмездии, тем более об офицерской чести – лишь смешить матерого вора. Свое согласие необходимо обосновать просто и понятно, тогда Мефодий может поверить.

– Конечно, – после долгой паузы произнес Гуров. – Если я такое дело подниму, стану генералом. А так мне до пенсии в полковниках топать. Иная пенсия, другая больница. А если не судьба, так я пулю в любой подворотне могу поймать. – Сыщик уловил, как изменилось настроение Мефодия. Для него все было понятно: человек желает сорвать большой куш и потому обязан рисковать шкурой. Без риска ничего не получишь.

– Думай, – солидно и с уважением сказал вор.

– Но не даром тебе такое обойдется, Мефодий, совсем не даром. – Сыщик вел понятный для законника торг. Он не унижал мента в глазах вора, наоборот, доказывал, что разговор ведется с человеком расчетливым, хитрым.

– Даром и воробьи не чирикают, выкладывайте. – Мефодий облокотился на стол, приготовился к торговле.

– Деньги я не возьму, – сказал сыщик и привел аргумент, понятный противнику: – Они светятся, можно ярким фейерверком сгореть.

– Ясное дело. – Мефодий согласно кивнул.

– Ты снимаешь с меня наблюдение. Учти, у меня чутье лучше, чем у любой легавой. Обманешь – сам все спалишь.

Мефодий кивнул, щелкнул себя по зубам.

– Договорились, слово вора.

– Одни сутки мне для отмазки перед своими «буграми», иначе не поверят, – продолжал сыщик.

– Толково, принято. – Мефодий кивнул. Гуров понял, что в глазах хозяина набирает очки.

– Николай, ты в Москву транспортником летел. Не крути, я знаю. Я тоже вылечу транспортником.

– Сколько вас будет? – озабоченно спросил Мефодий.

– Сколько? Косач со своим напарником, твой сопровождающий и я.

– Много. – Мефодий засомневался.

– Больше заплатишь, – отрезал сыщик.

– А твой напарник? – спросил Мефодий.

– Его головная боль, – цинично ответил Гуров и стал для Мефодия человеком до самого донышка понятным. – Он отвлечет чекистов на себя, но один и без груза полковник никому не нужен.

– Вы головастый мужик, полковник, – согласился Мефодий.

– Стволы упакуешь в полиэтилен, завернешь в брезент. – Сыщик посмотрел вору в глаза. – Если ты мне задвинешь туфту, проверить-то я не могу, то в Москве их отстреляют, гильзы имеются, проведут экспертизу. Мне надают по шее, а ты получишь оборотку. И спецназ двинет сюда искать стволы настоящие. То же случится, если ты со стволов сотрешь пальцы своих парней.

Мефодию стало муторно, мент, как дьявол, угадывал мысли. Мент, человек многоопытный, отлично понимал: именно стволы являются неопровержимым вещественным доказательством, и сразу решил подцепить их. Вор уже подхихикивал, в душе представляя ментовские хари, когда они поймут, что имеют на руках пустышку. Вора не интересовала судьба подельников, важен сам факт – он воткнет ментам по самое-самое. У Мефодия существовала, как и у каждого человека, своя правда и своя гордость. Но мент все разгадал, будто для него никакой тайны в помыслах Мефодия не существовало.

– Все? – спросил он, стараясь на выказывать злости.

– Нет. Ты мне обещал помочь с цирком и с пекарней.

– Я уже сказал людям. – Мефодий презрительно поморщился. – На кой ляд вам эти доходяги-клоуны?

– Три года назад они спасли мне жизнь, – ответил сдержанно Гуров.

– Ну а теперь-то?.. – Мефодий пожал плечами.

Сыщик глянул на вора и ответил так, чтобы тот понял:

– Понимаешь, земля круглая и вертится. Может, и теперь сгодятся.

– Другое дело, я проверю.

– Лады. – Гуров встал, потянулся до хруста, снова сел. – Дай телефон, желаю, чтобы ты сам слышал, мое слово не из бумаги.

Николай поднялся, принес аппарат, поставил его перед сыщиком, отводную трубку передал Мефодию. Ночью связь работала отлично, и Гуров вскоре услышал знакомый голос:

– Здравствуй, Лева.

– Здравия желаю, господин генерал-лейтенант, – ответил Гуров. – Извините за поздний звонок, у меня новости.

Орлов мгновенно сориентировался, понял, Лева говорит в присутствии третьего лица, и ответил соответствующе:

– Полковник, будить начальство – твоя привычка сызмальства. Ты знаешь, материал у меня забрали. Новости сообщай по другому номеру. Хотя если хорошие, то валяй.

– Я имею возможность захватить полный комплект, но мне нужно время, минимум сутки.

– Хвастун, да бог с тобой. Отвечать будем вместе, с той лишь разницей, что я уже генерал. – Интуиция у старого сыщика была потрясающая. – Господин генерал-лейтенант, вы передайте соседям, чтобы они придержали своих парней, не хлопнули меня здесь раньше времени. Я же в Москву прилечу, не на Северный полюс.

– Я-то передам, да как послушают, не гарантирую. У них может не быть прямой связи с исполнителями.

– Спасибо, генерал-лейтенант, о вылете сообщу. Спокойной ночи.

– А пошел бы ты…

– Обязательно. – Гуров положил трубку, посмотрел на Мефодия, который покачал головой.

– У вас, как в зоне, не повернись спиной. Генерал не может хренового вопроса решить.

– Ладно. Ты со своими разбирайся. Можно не сейчас, но я хочу взглянуть на парня, которого ты мне дашь в охрану.

– Вы его хорошо знаете, полковник. Но можно взглянуть еще раз, он во дворе, в машине.

– Лады.

Сыщик снова употребил словцо, которое почти никогда не говорил. Может, это произошло оттого, что у Гурова появилось дурное предчувствие. Он надел куртку, повинуясь неизвестному предчувствию, снял «вальтер» с предохранителя.

Женщины попрощаться не вышли, а мужчины шагнули вместе с Гуровым через порог, встали на крыльце. Джип Мефодия сверкал в тусклом свете двора лакированным мощным телом, щетинился стволами автоматов.

– Мефодий, ты кому войну объявил? – спросил шутливо сыщик.

Вор не ответил, сиплым голосом крикнул:

– Костыль, выйди!

Из машины выпрыгнул высокий, хорошо одетый парень. В первое мгновение сыщик не узнал в нем нескладного «несчастного» Ивана, мерзшего часами у дома артистов. Иван вытянулся, козырнул. Сыщик, абсолютно не задумываясь о последствиях, всадил ему пулю в лоб.

Торчащие из окон машины стволы уперлись мертво в сыщика и разнесли бы его в клочья, но рядом стояли Мефодий и Акула. Сыщик убрал пистолет так же мгновенно, как и достал, и, удивляясь собственному спокойствию, сказал:

– Я ему денег дал на одежду… Он зарезал ни в чем не повинного мальчонку, я поклялся отомстить. Извини, Мефодий, что так получилось.

– Иван был одним из лучших, – просипел Мефодий. – А стреляешь ты знатно. – И крикнул: – Заберите и похороните, такая ему выпала судьба! А вы, полковник, поберегитесь, я хотя и в законе, а за всех своих бойцов не в ответе.

– Ты мне не грози, Мефодий. Один родится нормальным, другой – горбатым. Ты же не спрашиваешь у него, почему он такой. Я родился горбатым!

Сыщик кивнул на прощание, сел в свой «Ауди» и выехал со двора.

– Ты меня всегда учил: менты продажные и трусливые, – сказал Акула, спустился с крыльца, подошел к джипу. – Мужики, если с ментом чего случится, будете иметь дело со мной. А чтобы вам за подельника шибко обидно не было, растолкую. Мент покойника пожалел, денег на обувку и портки целые дал, а Иван крестника мента зарезал.

– Иван не знал, – сказал кто-то из машины.

– Мент тоже не знал, что Ивану гроши на прикид не требуются. – Акула протянул в окошко стодолларовую купюру. – Сменитесь, выпейте за упокой грешника, желчь в ховальниках не держите, подавитесь.

– Поняли, Акула. Каждому – свое.

А Гуров быстро проскочил через пустой город, и, едва въехал во двор особняка, на крыльце появился Стас.

– Живой? Можешь не выходить. Звонил Бунич, просил тебя к себе в любое время.

– Обождет. – Гуров сел боком, опустил ноги на землю, закурил – пальцы дрожали. Сыщик шутил, что у него зажигание опаздывает и он пугается после, а не до. – Стас, я за Петруньку отомстил, влепил убийце между глаз. – Он достал из кармана «вальтер», поднес к носу, то же сделал и Станислав, словно раньше пороха не нюхал.

– А как теперь с Мефодием? – спросил он.

– Никак, я стрелял при нем. Вор признал, мол, такова судьба. Мы с тобой сыщики «отличные». Иван был ведущим боевиком группы. Я ему деньги совал, ты о вербовке разговоры вел… Стыдоба.

– Это точно. Езжай. Я буду ждать, черт бы тебя побрал.

– Я тебе уже говорил: обожай женщин. Они святые, – ответил Гуров, выкатываясь со двора.

Коммерсант сидел за своим столом, решал кроссворд. Когда Гуров в сопровождении охранника вошел в кабинет, Бунич поднялся из кресла, сделал шаг навстречу. Они молча обменялись рукопожатиями, охранник, помогая гостю снять куртку, безразличным тоном сказал:

– Человек недавно стрелял…

– Займись делом и не учи господина полковника, как ему жить. – Бунич жестом пригласил сыщика занять одно из кресел, сам сел напротив. На журнальном столике, стоявшем между ними, был сервирован легкий ужин, охранник внес кофейник и так же молча удалился.

– Как ваши дела, Лев Иванович? – Бунич налил в рюмки коньяк, в чашки – кофе.

– Обычно, Лев Ильич, то я ее, то она меня.

– Вы удачливый человек, далеко не каждый может этим похвастаться. – Бунич кивнул, пригубил коньяк.

– Все устали, Лев Ильич. Скажите прямо, когда я должен съехать? – спросил сыщик.

– Желательно утром. – Бунич взглянул на часы. – Но обязательно выспитесь. Видите ли, один из моих деловых партнеров…

– Ради бога, не надо объяснять. Я взрослый мальчик. Ведь следует радоваться, что вас попросили меня выселить, а не пристрелить. – Сыщик улыбнулся. – Шучу.

– Надеюсь. Никто не смеет обратиться ко мне с подобной просьбой. Не сомневайтесь, бизнесмен, звонивший мне сегодня относительно вас, дорого заплатит за свое хамство. Я не терплю, когда люди вмешиваются в мою личную жизнь. Тем более не люблю, когда используют деловые отношения для удовлетворения личных амбиций или решения посторонних вопросов.

– Видимо, требуется чертовски много денег, чтобы иметь твердые принципы, – заметил Гуров.

– Иметь твердые принципы может и нищий, и миллиардер. А вот следовать своим принципам могут далеко не многие и не всегда. На этом меня сегодня и поймали. – Бунич развел руками. – Человек сильно разочаровал меня. Ему это дорого обойдется. Он мелочен и недальновиден.

– Лев Ильич, не пугайте меня. – Гуров улыбнулся. – Я хотел обратиться к вам с очередной просьбой.

– Мы не связаны бизнесом, вы можете обратиться ко мне с любой просьбой, если в ней отсутствует шантаж. – Бунич подвинул Гурову его рюмку.

– У вас есть связи в местном госпитале? – спросил Гуров и выпил свою рюмку.

– Я снабжаю главврача дефицитными лекарствами, – просто ответил Бунич.

– Мне необходимо положить в госпиталь раненого и зарегистрировать его под моим именем. – Сыщик попробовал кофе, сказал: – Очень вкусно, где вы такой достаете?

– У меня нет иной возможности тратить деньги, – улыбнулся Бунич. – Я утром позвоню главврачу, кладите в госпиталь кого угодно и под любой фамилией.

– Благодарю. Утром я освобожу вашу виллу. Машину я могу оставить до вечера? – спросил Гуров.

– Безусловно. Я тоже хочу задать вам вопрос. Если не ответите, я пойму – у вас слишком секретный бизнес. Тем не менее задам. Что вы такое творите в городе, если верха администрации намочили штаны?

– Вы преувеличиваете мою значимость. Не верха, а лишь один человек, пробравшийся наверх. – Гуров снова пригубил кофе. – Я разыскиваю двух бандитов, которые совершили в Москве убийство. Для меня самого полная неожиданность, что моя работа задела власть имущих.

– Убийство Галины Старовой, – утвердительно сказал Бунич. – Какая-то ниточка тянется к человеку, который очень не хочет, чтобы вы преуспели. Подонки.

– Имя произнесли вы, Лев Ильич. – Гуров встал. – Коньяк и кофе были великолепны.

– Имя произнес я. А вы, Лев Иванович, оторвите тому чиновнику яйца, – сказал Бунич, провожая гостя до двери.

Гуров искренне рассмеялся и ответил:

– Уважаемый Лев Ильич, я не занимаюсь членовредительством. Я скромный мент, который разыскивает преступников.

– Врете вы все, дорогой мой. – Бунич пожал Гурову руку. – Если мой парень сказал, что вы недавно стреляли, значит, стреляли. А воробьев в такой темноте не видно. Хотите, вас довезут до дома?

– Спасибо, доберусь. Я не прощаюсь, до моего отъезда мы еще поговорим.

Глава 7, и последняя

Утром Станислав разбудил Гурова и виновато сказал:

– Извини, мог бы еще прихватить часок, но с нашим пленником плохо. Видимо, внесли инфекцию, ногу разнесло, надо везти в госпиталь. Ты ведь с Буничем договорился?

Сыщик быстро оделся, побрился, привел себя в полный порядок и спустился в темную комнату к задержанному. Не надо было быть врачом, чтобы понять: у человека жар и ногу разнесло.

– Сделай ему укол обезболивающего, дай антибиотик, – приказал Гуров. – Через час повезем, мне необходимо смотаться на базар, у меня там назначена встреча.

– Может, откажемся, Лев Иванович? – засомневался Станислав. – Слишком много на нашу голову свалилось.

– Менять ничего не станем, может, так и к лучшему, – решительно сказал сыщик. – Майор! – позвал он Шарова. – Побудьте с раненым, я скоро вернусь, мы его заберем в госпиталь. Твоя работа будет закончена, продолжай обычную службу. Если ты прилюдно скажешь обо мне плохие слова, я не обижусь. Ты меня понял?

– Так точно, господин полковник! – Майор Шаров вытянулся, но не козырнул, он был без головного убора.

– Вот и отлично! Поехали!

Через минуту «Ауди» выкатился на улицу.

– Ты уверен? – спросил Станислав.

– Не знаю, но коней на переправе не меняют, – ответил Гуров.

Они остановились не у базара, а у телеграфа. Гуров прошел к начальнику, предъявил удостоверение, долго смотрел растерянному человеку в лицо и, четко выговаривая слова, произнес:

– Обстановка в городе вскоре резко изменится. – Он помолчал, дождался, пока взгляд у начальника станет более осмысленным, и продолжал: – Вы меня никогда не видели. Теперь срочно соедините меня с Москвой и выйдите из кабинета.

Вскоре сыщик уже сидел в машине, теперь они действительно поехали к базару. Здесь жизнь шла своим чередом, люди торговали кто чем может, нищие расположились на пустых ящиках, мальчишки шныряли между рядов, пытаясь что-то стянуть либо помочь «даме» донести до машины тяжелую сумку.

Группа серьезных воров занимала свое место у чебуречной. Четвертак стоял чуть обособленно, наблюдал за происходящим, почти закрыв глаза, но все видел.

Сыщики вошли в ворота, обогнули огромную лужу, приостановились. Станислав взглянул на друга, покачал головой, прошептал:

– С богом, командир, – и отошел в мясные ряды.

Гуров направился к чебуречной. Его уже заметили, один из группы воров тут же исчез, остальные повернулись к приближавшемуся сыщику спиной, и тут над базаром ударил пистолетный выстрел.

Гуров остановился, сделал еще два неуверенных шага и упал на угол ближайшей палатки. Воры шарахнулись в стороны, лишь Четвертак отлепился от стены, уперся взглядом в толпу, профессионально просеивая заметавшихся людей, затем недоуменно покачал головой, громко сказал:

– Помогите менту встать. Весло, галопом к Мефодию! – И тоже подошел к поднимавшемуся на ноги сыщику.

Правая брючина Гурова набрякла кровью, затылок почернел, кровь стекала по шее, и он грязной рукой размазывал ее по вороту рубашки. В мгновение рядом оказался Станислав, подхватил друга, громко спросил:

– Куда?

– Нога. Головой об угол шарахнулся. – Гуров скривил губы, взглянул на окруживших его зевак, матюгнулся и сказал: – Что вам, цирк? Убирайтесь. Четвертак, помоги добраться до машины. – И мазнул окровавленной рукой вора по шее.

Стас и вор вели Гурова, который прыгал на одной ноге, к выходу с базара. Люди потеряли к происшествию интерес, лишь воры двигались следом, оживленно переговариваясь.

– Не заговоренный ведь, живой человек, хотя и мент.

– Он ночью Ивана пришил…

– Может, кто из наших?

– Заткнись! – бросил Четвертак через плечо.

В отделении за палаткой с вывеской «Хлеб» встретились двое мужиков, и вроде одеты они были, как все, на ногах разбитые кирзачи, ватники перетянуты в поясе тертыми ремнями, на одном рваный треух, на другом замасленная беретка, да лица не в цвет, хотя и порядком грязные, ну а речь выдавала чужаков с потрохами. Они стояли одни, разговаривали не таясь.

– Когда стрелять научимся? – спросил один.

– Думаешь, это Семен? Так у него ствол с глушителем, – ответил другой. – Взглянем, куда его поволокут?

– В госпиталь, куда же еще! – заявил первый.

Они выбрались из толпы, сели в замызганный «Москвич» и двинулись следом за «Ауди», соблюдая солидную дистанцию.

Четвертак остался в машине с Гуровым, Стас влетел в приемный покой, отобрал у медсестры авторучку, которой она заполняла историю болезни, сунул к лицу служебное удостоверение.

– Главврача, у меня раненый.

– Здоровых сюда не возят. Главврач в приемном отделении бывает крайне редко. Скоро у него обход, – спокойно ответила медсестра.

Медики в приемном отделении, как и пожарные, не реагировали на красные книжечки и громкие голоса.

– Вызвать санитаров или принесете сами?

– Главврача, – повторил Станислав, прекрасно понимая, что аукает в глухом лесу.

Из коридора вышла медсестра помоложе, рядом вышагивал Классик.

– Анюта, занимайся своими делами, – сказала подошедшая медсестра. – Я раненого приму. Гаврилыча не беспокой, у него тяжелый.

– Кто такой Гаврилыч? – спросил Станислав.

– Дежурный хирург. – Сестра отобрала у Станислава свою ручку, заняла место за столом. – Несите, чего ждете? Думаете, сейчас весь госпиталь на уши встанет?

Гуров, поддерживаемый Четвертаком и Стасом, допрыгал до смотровой, где его уложили на покрытый клеенкой топчан.

– Снимите с него брюки и выйдите отсюда! – непререкаемым тоном сказала молодая медсестра.

Четвертак выскочил молча, Стас помогал Гурову снимать брюки, Классик мялся в дверях.

– Николай, спасибо, отправляйся домой. – Гуров сел. – Сестренка, извините, что отнимаем у вас время.

– Я должна посмотреть вашу ногу. – Девушка работала в приемном отделении шестой год и давно ничему не удивлялась.

Брюки не сняли, лишь спустили до колен. Сестра осмотрела рану, неожиданно спросила:

– Вы сами себя ранили? Ножевой удар.

– Сам, – признался сыщик.

– Рука твердая, голова пустая. Сантиметр в сторону – и вы порезали бы артерию. – Сестра обработала рану, начала бинтовать сноровисто, быстро. – А с головой что?

– Только испачкал, – ответил сыщик. – Вы, пожалуйста, протрите и перебинтуйте, будто у меня серьезная рана.

– Теперь клоун до конца жизни будет мне контрамарки давать, – сказала сестра. – Штаны можете надеть. Мест у нас нет, тем более для симулянтов, могу положить в коридоре.

– На пару часов найдете и палату. Сейчас вам привезут действительно тяжелого. Стас, быстро, я тебя жду.

Сестра, невольно подчиняясь властному голосу раненого, забинтовала ему голову так, что даже закрыла один глаз. Санитар привез каталку, раненого переложили, повезли по коридору.

– Витя, иди, сейчас привезут тяжелого. Этого я доставлю сама, положу в седьмую. Скажи Анюте, пусть предупредит главного и готовят операционную.

Санитар быстро ушел, Гуров пожал девушке руку и сказал:

– Поверьте, сестра, мы не развлекаемся. Раненого, которого сейчас оставят, зарегистрируйте как Гурова Льва Ивановича. Когда ногу ему прооперируют и его отвезут в палату, замотайте ему голову, как мне. Сейчас сюда явятся, будьте с посетителями строги, но от меня не отходите.

– Вы генерал? – спросила сестра, закатывая сыщика в пустую палату.

– Только полковник, – ответил Гуров. – А почему вы решили?

– Голос у вас генеральский. В прошлом году у нас генерал лежал с двумя царапинами, кричал – лампочки качались.

– Я ведь не кричу, – обиделся сыщик.

– Хуже, у вас голос отвратительный, словно ножом по сковородке. – Сестра заботливо поправила ему подушку.

Дверь в палату приоткрылась, вошел мужчина в халате, один из тех, что стояли на базаре, а позже ехали в «Москвиче».

– Как он? – спросил вошедший.

– Нога нормально, а голова – пока не могу сказать, нужен рентген. А вы кто больному будете? Выйдите из палаты. – Говорила сестра вежливо, но безапелляционно.

Мужчина попятился и столкнулся с вошедшим в палату Мефодием, который властным движением отстранил эфэсбэшника, рыкнул:

– Убирайся! – Потом повернулся к сестре, изобразил улыбку. – Как мой друг?

– Главный еще не смотрел, и нужен рентген. – Сестра съежилась под тяжелым взглядом старика.

– Дочка, ты оставь нас минут на пяток, пошептаться требуется.

– Сестра, это мой дядя, выйдите, пожалуйста, – слабым голосом произнес Гуров.

Когда сестра вышла, Мефодий опустился на стул, спросил:

– Кто тебя? Братва была со мной, слово вора.

– Я верю. Это Москва, они бы меня все равно достали, – ответил сыщик.

– Вы же при мне звонили, договорились. Они что, беспредельщики? – возмутился Мефодий.

– Ни хрена, полежу, завтра буду в аэропорту. С капитаном грузового борта согласовал? – спросил Гуров.

– Порядок, как и было договорено. Парни уже в подвале, в браслетах. Стволы упаковал как надо. Кто теперь все заберет?

– Я подымусь, ты меня не знаешь. Но я буду слабый, потому вместо твоего парня полетит мой помощник, – ответил сыщик.

Мефодий долго молчал, что Гурову крайне не понравилось. Ясно, вор обдумывает ситуацию, что-то в своих планах меняет. Когда Гуров был маленький, он мечтал: вот бы иметь способности слышать, что другой человек думает. С годами он понял: это, казалось бы, великое преимущество в жизни превратится в проклятие, весь мир для человека перевернется. Он невольно узнает о себе такое, что жить не захочется. А так он не знает, и бог его хранит.

Сейчас сыщик пытался разгадать мысли Мефодия, возможно, от этого зависело многое – и его собственная жизнь, и жизнь Стаса, и успех всего дела.

– Машину с парнями я вам дам, в самолет вас погрузят, а в Москве замочат, – сказал Мефодий.

Вор явно пытался скрыть свои мысли. Его абсолютно не волновала судьба двух ментов. Спецслужба получит все, что желает: убийц, стволы и письмо. Оставит Котунь, Мефодия и его гнездо в покое. Вор торопился, потому врал неумело, понял сыщик. Что же он, старый черт, задумал? Уйдет, посчитаем. Вслух сказал:

– Ты, мил человек, письмишко-то отдай. Оно тебе абсолютно ни к чему.

– Верно, – согласился Мефодий и достал из кармана конверт.

Гуров одним глазом просмотрел записку высокого чиновника, подумал, что почерк, конечно, доказательство, только неизвестно чего. Для прокуратуры и суда – просто бумажка, но промолчал, убрал конверт под подушку, не удержался и все-таки буркнул:

– Что со мной сделают в Москве, тебя сильно волнует. Узнаешь, что схоронили, выпьешь лишний стакан самогона.

– И не один, – уточнил Мефодий и встал. – Так завтра я пришлю за вами.

– Нет. Стволы и убийц заберет у тебя сегодня мой помощник, остальное тебя не касается, – ответил сыщик.

– Как желаешь. – Мефодий молча вышел.

Гуров закрыл глаз, сквозь дрему анализировал события. С телеграфа он позвонил помощнику думского лидера и отменил всю затею с телевизионной съемкой. Парень вздохнул облегченно и повесил трубку. Сыщик тоже почувствовал облегчение. Задуманная инсценировка была громоздкой, фальшивой, а главное, непредсказуемой. Штатские высокопоставленные лица вообще могли отказаться от интервью, могли опоздать, и вообще всю эту показуху он придумал от безысходности. Нет, и слава богу. Затем Гуров коротко переговорил с Орловым – здесь все было ясно, четко.

Он отказался от машины сопровождения, предложенной Мефодием. Совершенно правильно сделал, хотя и невозможно представить, какую подлость может выкинуть вор на территории своего города. Избегай ставить себя на место другого человека. Ты, сыщик, представить не можешь, а вор в законе очень даже может. Машины ночью не будет – придется снова обращаться к Буничу.

Явился Стас и прервал размышления Гурова.

– Наш арестант чуть не помер. Врач сказал, еще бы сутки – общее заражение крови, и конец.

– Спасибо, успокоил, – проговорил Гуров. – Тебе придется ехать к Мефодию, брать у него убийц и стволы. Теоретически все должно пройти нормально. Однако теория хороша в науке и порой никуда не годится в реальной жизни. Ты боялся за меня, теперь я буду волноваться за тебя. Обсуди с Сильвером, куда спрятать бандитов до утра, он мужик хитрый, чего-нибудь подскажет. Самое простое решение сегодня – давно забытое старое. Потому подмешай в водку немецкое снотворное, что у тебя в скляночке. Водку дай, только когда доставишь на место.

– Лев Иванович, будь другом, научи пользоваться носовым платком, – попросил Станислав.

– Сам дурак, – огрызнулся Гуров. – За мной приедешь, когда стемнеет. Все перевозки закончи засветло.

– Так я пойду, – сказал Стас, не двигаясь с места. И, словно оправдываясь, что уходит и оставляет друга, начал объяснять: – Если дела с Мефодием следует закончить засветло, нужно торопиться. Заскочить к Сильверу, решить, где поместить убийц. На базар с Мефодием какое-то время уйдет, затем обратный переезд. А после пяти вернусь сюда.

– Ты еще здесь? – сонно спросил Гуров. – Стас, ты мне друг, но я от тебя порядком устал. Удачи тебе, и двигай.

Станислав кивнул и молча вышел. Гуров повернулся на бок, лицом к двери, передвинул лежавший под подушкой «вальтер», закрыл глаз и, стараясь не заснуть, начал, как он это называл про себя, «философствовать». Он любил порой задавать себе вопросы, на которые у него не имелось ответов.

Например, почему разумный человек осознанно рискует жизнью? Сыщика всегда раздражало, когда в случаях убийства персон известных, в прессе поднималась шумиха. Многие люди искренне переживали, плакали на похоронах. Погибший человек – исчезнувший мир. А он не бывает маленьким или большим, он МИР. Если оценивать людей по их званиям и рангам, то их смерть можно свести к некоему фарсу. Убит солдат – люди вздохнули, лейтенант – одна слезинка, капитан – две, генерал – десять, далее по нарастающей. Суматоха во власти. Может, они не о погибшем переживают, просто начинают догадываться, что тоже смертны? Если убили депутата или министра, то недалеко и до премьера, а там и до Самого. Потому он и берет на контроль, чувствует холодок. Хотя его контроль профессионалам лишь мешает.

И он, сыщик, лезет в пекло не из-за личности убитой и уж совсем не из стремления отличиться. Такой мотив существовал, давно исчез, испарился. Тогда почему? Честь Родины? Частично. Долг? Так он есть или его нет. Не имеет значения, кого убили. Преступника необходимо разыскать, что получается далеко не всегда. Не надо заниматься самообманом: сегодня он, Гуров, лезет, подставляет себя так, как не стал бы подставлять, если бы убили учительницу. Стыдно? Но так оно и есть. Тогда в чем дело? Заказные убийства почти не раскрываются, можно назвать десятки погибших знаменитостей, дела которых покоятся в сейфах прокуратуры и милиции, поверх них ложатся новые дела. Он, сыщик, убежден, что в нераскрытых делах виноваты не только следователи и розыскники, виноваты либо олигархи, либо чиновники, стоящие у трона. А люди видят причину зла лишь в исполнителях закона, обвиняют их в халатности, взяточничестве, непрофессионализме.

Сегодня он валяется здесь, греет под подушкой никчемное письмо, гладит пистолет, но все это потому, что он отчаянно стремится доказать: да, следователи и сыщики несовершенны, они люди и ошибаются как все люди. Но главная причина не в них, она лежит в иной плоскости. Чем значимее личность убитого, тем выше барьер, за который не пускают профессионалов. А он, сыщик Гуров, пройдет. Тут и тщеславие, что греха таить, но больше стремление защитить честь мундира. Хорошо, конечно, если убийство поднимет он сам, но Гуров с радостью бы отдал дело в руки любого служивого, лишь бы на нем были ментовские погоны.

Он понимал – опасность минимальна, но спать все равно нельзя. Знать и хотеть человеку не запрещено, однако его внутренний резерв сил не беспределен. Постоянное нервное напряжение последних дней постепенно побеждало. Он заснул.

Гуров проснулся мгновенно, сознание включилось так быстро и четко, что он получил сигнал не открывать единственный глаз, не шевелиться. Легкий ветерок коснулся лица, ясно, дверь в палату открыта. Он чмокнул губами, чуть приподнял ресницы, в палате было уже темно, дверной проем светился, в нем стояла медсестра и что-то держала в руках. Женщина не станет стрелять, у нее имеется другое – «нужная» микстура или шприц.

Сыщик открыл глаза, потянулся.

– Как жизнь, генерал? – спросила сестра, входя в палату. – Скучаете? Нам коечка необходима.

– Так в чем вопрос? – Гуров сел, незаметно убрал из-под подушки пистолет и письмо. – Принесите мне брюки, ботинки, можно пиджак, даже куртку.

– Серьезно? – обрадовалась девушка. – Главный строжайше запретил вас беспокоить. Брюки ваши вычистили, выгладили.

– Вы мне перво-наперво башку разбинтуйте. – Сыщик взглянул на часы – без десяти пять. – Я оденусь и тут же исчезну. Это будет наша тайна, скажете, что я ушел самовольно. Передавал привет.

– Да вы чайку-то выпейте, – улыбнулась девушка, разбинтовывая его здоровую голову.

– Обязательно, отдайте штаны, я сбегаю в туалет и с удовольствием выпью чай. – Сыщик улыбнулся, хотя предложение чая ему не понравилось.

Сестра пригладила его взлохмаченные волосы, посмотрела в глаза, взяла стакан, отхлебнула из него, протянула Гурову.

– После укола и сна вы должны хотеть пить.

– Спасибо. – Он действительно хотел пить и осушил стакан.

– Я, господин хороший, на своем посту за пять лет такого навидалась, мне ваши детские хитрости досконально известны. – Она взяла бинты и пустой стакан. – Сейчас принесу одежду. – И вышла.

Вскоре сыщик уже стоял в подъезде приемного отделения, курил, смотрел густые сумерки, сквозь которые проглядывали стволы деревьев, и гадал: оставили «соседи» в парке наблюдателя или сейчас пьют водку в тепле? Вдалеке на шоссе тускло мигнули фары, затем стремительно начали приближаться, «Ауди» вкатился мягко, остановился у пандуса. Гуров пригнулся, одним прыжком преодолел расстояние до машины, скользнул на заднее сиденье, спросил:

– Как прошло?

– А как ваше здоровье, господин начальник? – ответил Стас, выезжая со двора.

Мефодий сидел за столом в маленькой двухкомнатной, скромно обставленной квартире, пил сухое вино, из-под кустистых бровей внимательно смотрел на хозяина, командира грузового «Ана». Капитан, симпатичный очень загорелый мужчина лет пятидесяти, выпил рюмку водки, сделал себе аккуратный бутерброд с селедкой, положил в рот, тщательно прожевал, сказал:

– Мефодий, тебе на пенсию давно пора. Или общак пенсий не выплачивает?

– Мне уже много лет родное государство платит. Или ты считаешь, я без малого тридцать лет землю ковырял и лес валил за «спасибо»? Задерживают выплаты, да я не в обиде, чиновникам на хлеб с маслом тоже требуется. Я позвоню, – утвердительно проговорил Мефодий, принес с тумбочки аппарат, поставил перед собой, откинувшись, как это делают дальнозоркие люди, набрал номер. На другом конце провода почти сразу же сняли трубку. Четко выговаривая слова, сказал:

– Племянник хорошо упакован, вылетает в семь утра грузовым бортом. Встречайте. – И, не прощаясь, положил трубку.

На столе лежал плотный, перевязанный бечевкой пакет. Мефодий подтолкнул его командиру.

– Ты деньги-то возьми, не ломайся. Голову не положу, но, надеюсь, последнее дело у нас с тобой.

Командир взял пакет, прикинул на ладони вес, бросил на старенький диван.

– Мне было тогда девятнадцать… – Он пошевелил губами. – Значит, тридцать два года ты из меня, родимый, кровь пьешь.

– С большими перерывами и плачу по совести, – ответил Мефодий.

– И откуда ты такие слова знаешь? – удивился командир. – Ты же меня под вышку толкаешь.

– Не дури, в России вышку отменили. И если ты все сделаешь аккуратно, то все прокуроры и сыскари в тебя упрутся, только рога обломают, а доказать ничего не смогут, – сказал уверенно Мефодий. – Я в таком деле понимаю.

– А под следствием пару лет в моем возрасте мало покажется? – спросил командир.

– Не до тебя чиновным будет. – Мефодий махнул рукой. – Да и случись не дай бог, я тебя в любом уголке великой России так обогрею, королем жить будешь.

– Тогда следак точно будет знать, что в цвет вышел.

– И пусть он своими знаниями подавится, да и мы ему ласково подскажем: мол, жизнью своей бросаться не следует, не погоны, другой жизни не выдадут. Ты полагаешь, от тебя до меня путь далекий, а прокурор головой ушибленный? Да и я не меньше твоего рискую.

Командир немного подумал, медленно поднялся, убрал деньги в стол.

Убийц напоили водкой со снотворным, заперли в чулане Сильвера.

Все собрались за столом, Классик надел фрак – по утверждению артистов, парадный костюм недавно отметил тридцатилетие. Никакого спиртного на столе, естественно, не было, пили растворимый кофе. Капитан, чисто выбритый, был одет в приличный костюм, еще недавно он на нем не сходился, сегодня болтался на костлявых плечах, как на вешалке. Он просматривал закупленные Сильвером продукты и бормотал:

– «Рама» на бутерброды еще годится, но это не сливочное масло – химия… А тут для торта.

Сильвер состроил хитрую рожу, подмигнул Классику, который по давней привычке сидел, прикрыв глаза, и из-под длиннющих ресниц философски наблюдал за происходящим. Гуров жестом предложил Стасу подойти к окну, сказал:

– Отгони «Ауди» Буничу, скажи дяде «спасибо» и попроси от моего имени, чтоб к пяти утра прислал к этому дому внедорожник со своими ребятами. Скажи, я позже позвоню.

– Так позвони сегодня, сейчас, – посоветовал Стас.

– Хорошо, ты двигай, тебя обратно привезут. Надень форму, побрейся.

– Да уж брился. – Стас провел ладонью по щеке.

– Вчера, – усмехнулся Гуров и добавил: – Еще скажи, что операцию, которую он просил меня провести, я лично делать не буду, но на операционный стол попытаюсь пациента уложить.

– Мудрено слишком. – Стас вновь поскреб щетину и пошел к крану бриться. – Вода-то холодная.

– Ну, извини. – Гуров развел руками.

– Да уж ладно, чего не сделаешь для любимого начальника.

Гуров оставил друга мучиться, отодвинул ширму, оглядел необъятное ложе, спросил:

– Классик, разреши по старинке вздремнуть на твоей крохотной кровати? Сплю урывками, а мне утром необходимо быть свежим и злым.

– Даже повелеваю, – величественно произнес Классик.

Разбрызгивая грязь, высвечивая мощными фарами полотно изувеченного шоссе, огромная машина вылетела из города. За рулем и на переднем сиденье сидели близнецы Бунича.

На сиденье сзади, привалившись друг к другу, скованные наручниками дремали здоровенный Юрий и его маленький широкоплечий напарник.

Стас, сверкая погонами, устроился посередине, рядом расположился Гуров. Он смотрел на убийц и думал о том, что недоразвитость для некоторых индивидуумов является большим благом, чем человек тупее, тем ему легче жить. Приказали убить, они убили, получили деньги – жизнь хороша. Мефодий обещал защиту, но защелкнул наручники – хреново, будем терпеть. Дали выпить – нормально, можно поспать. Интересно, сны таких людей мучают? Вряд ли, вон какие у них спокойные, даже довольные лица. Самые же неприятные мысли – о зоне. И что? И за колючкой люди живут. Они там будут короли, хорошего мальчика получат, водки достанут, жратвы…

Гуров сжимал между колен тяжелый, обернутый брезентом сверток. Стволы, из которых совершили убийство. В чем сыщик был убежден, так это в том, что в свертке те самые стволы. Старый вор никогда не допустит, чтобы все началось сызнова. Он мог заминировать самолет? Ясно, командир – человек Мефодия, знает его не один год, к самолету никого не подпустит, сам проверит каждый сантиметр. Судя по всему, они долетят благополучно, Мефодий крайне заинтересован, чтобы они все оказались в Москве.

Машина уперлась в железные ворота аэропорта. Встречали их два молодых парня с автоматами, но, лишь увидев близнецов, даже на документы не взглянули, молча распахнули створки, указали, куда ехать.

Мел жесткий снег, на огромном пустом пространстве ветер гулял, был зол и хлесток, даже в машине ощущался его мощный напор.

Гуров со Станиславом подняли парней, которые еще плохо стояли на ногах, матерились. Близнецы подошли, отстранили оперативников, перекинули преступников через мощные плечи, легко вошли в самолет по крутому трапу.

Молодой парень в летной форме, придерживая от ветра рвущуюся с головы фуражку, равнодушно наблюдал за происходящим. Гуров не разбирался в знаках отличия летчиков, но что парень не капитан, было понятно.

Гуров подошел к летчику, поздоровался и спросил:

– Погода летная?

– Случалось и хуже, – недовольно ответил парень. – Груза мало, почта да мебель какого-то… – Чья именно мебель, летчик произнес невнятно. – Груз заберем в Москве. Вы обратно летите?

– Это вряд ли, – ответил Гуров, вглядываясь в темное нутро самолета, где Станислав укладывал преступников.

Видимо, летчик понял, о чем думает незнакомый мужик, который, судя по одежде, должен лететь первым классом, а не грузовым бортом. Парень заметил наручники, уж конечно, обратил внимание на щеголеватую форму Крячко, на его полковничьи погоны, с уважением глянул на франтоватого штатского. Значит, серьезных зверей захватили, если полковник суетится, а штатский стоит, осматривает взлетную полосу, словно на ней можно увидеть что-то интересное.

– А командир где? – спросил Гуров и решил: если командир не полетит, они тут же выгрузятся. Такая ловушка – для детей.

– Командир где ему и положено быть, наверное, разговаривает по внутренней связи с диспетчером.

– Я осмотрю грузовой отсек, потом вы проводите меня к командиру, – сказал Гуров, поднимаясь по лестнице.

– Отсек смотрите, а входить в кабину посторонним лицам не положено. – Летчик поднялся следом за сыщиком.

По виду основного груза можно было судить, что менял место службы местный военачальник. И хотя кроватей, шкафов и прочей мебели имелось в достатке, она сиротливо жалась к бортам огромного чрева самолета. Где ее надежно и закрепили. Солдатики старались, понял Гуров. Интересно, какими словами они провожали начальника?

У дальней стенки отсека высокой спинкой к выходу громоздился гигантский диван, который тоже был закреплен растяжками. Здесь и устроил убийц Станислав. Когда Гуров подошел, Стас поил парней водкой.

– Знатно устроили, – сказал Юрий, закусывая принятый стакан бутербродом с колбасой.

Маленький плечистый Петр молчал, смотрел зло, осмысленно, однако стакан водки выпил как воду.

В металлической перегородке Гуров увидел дверь.

– Зачем дверь? – спросил Гуров.

– Спросите у конструктора, – резко ответил сопровождающий, но под холодным взглядом сыщика поежился и, как бы извиняясь, пояснил: – Она стальная, с этой стороны не открывается. Дверь, думаю, аварийная, но бог милует, мы ее не открывали ни разу.

– Хорошо. – Гуров кивнул. – Полковник, я скоро вернусь. – Он направился к выходу.

– Я полагал, диван будет для вас, – сказал летчик.

– Они главнее, – улыбнулся Гуров.

Летчик увидел неожиданную улыбку штатского и подумал, что тот, видно, большой начальник и хороший мужик.

– А теперь, летчик, познакомьте меня с командиром, – спустившись на землю, сказал Гуров.

– Командир готовит самолет к взлету, – ответил летчик не очень уверенно.

– Тем более я должен убедиться, что у него все в порядке. Две минуты значения не имеют, да и командира может заменить второй пилот. Он на месте? – поинтересовался Гуров, отгоняя внезапную догадку. Почему я решил, что обязательно командир? Вполне хватит и помощника, а деньги поровну.

– У нас всегда все на месте, нынче работой никто не бросается, – ответил парень, поднимаясь по лестнице, расположенной недалеко от кабины пилота. – Нинка вот, правда, сегодня ноет, приболела, просится домой…

Сыщик насторожился, у него вдруг онемели кончики пальцев. А почему не бортпроводница? Компактную взрывчатку вполне способна прилепить и женщина.

– Она пока на борту? – безразличным тоном спросил Гуров.

– Куда денется? Командир не пускает, он у нас зануда, строгий, я хотел сказать.

Гуров и летчик поднялись на борт, парень, стесняясь, сказал:

– Обождите, я вызову командира, – и скрылся за дверью.

Из-за портьеры выглянула девушка, хлюпнула носом и скрылась.

Тут же к сыщику вышел пилот, подтянутый, седой, но не старый, и строго спросил:

– Чего желаете? Ваше присутствие на грузовом борту – достаточно серьезное нарушение.

– А перевозка генеральского унитаза в порядке вещей? – спокойно спросил сыщик.

– Начальники возят что хотят, куда хотят, я извозчик, – ответил пилот. – Так в чем дело?

– Несколько вопросов, командир.

Когда сыщику требовалась пауза, он всегда доставал сигареты. Так и курить научился. В молодости носил сигареты и зажигалки для отвлечения внимания собеседника, затем стал прикуривать, попыхивать, не затягиваясь. Когда один рецидивист сказал молодому оперу: мол, ты либо кури, либо добро не порть, Гуров начал покуривать. Теперь не знает, как бросить.

– Ну-ну, говорите, у меня работа, – раздраженно сказал пилот.

«Такой симпатичный мужик – и преступник», – вдруг подумал сыщик и задал вопрос:

– Простите, у вас постоянный состав?

– Живые всегда на месте.

– Сегодня никто не подменялся, не заболел? – упрямо спросил сыщик.

Они встретились взглядом, сыщик увидел, что летчик вопрос понял правильно.

– Бортпроводница сопли распустила, но она полетит, – уверенно ответил пилот. – Все? Алексей, проводи начальника. – И, не прощаясь, ушел в свою кабину.

Гуров вернулся в отсек к Стасу, мельком взглянул на убийц, которые улеглись на роскошном диване «валетом» и уже спали. Сыщик протиснулся к внутренней двери, тщательно проверил ее, убедился, что она заперта прочно, с внутренней стороны не отпирается, и вернулся к другу.

Начали прогревать двигатели, самолет дрожал и громыхал так, что казалось, свершится чудо, если он поднимется в воздух. Стас, хитро подмигнув, вытащил из кармана фляжку коньяка, два крохотных стаканчика. Гуров приник губами к его уху, крикнул:

– Рано! Стас согласно кивнул и крикнул в ответ:

– А мы только за пройденный путь!

Оперативники выпили, Гуров закурил. Станислав закрыл глаза, пытаясь устроиться на жесткой лавке поудобнее. Наконец самолет побежал по взлетной полосе и вскоре уже повис в воздухе. Рев уменьшился. Стас отказался от идеи вздремнуть и громко сказал:

– Если Петр встретит, мы победили.

– Петр встретит, – убежденно ответил Гуров. – Как поведет себя прокуратура, неизвестно. У нас нет протокола изъятия оружия.

– Когда берешь преступника с оружием в руках, тоже нет протокола, но есть отпечатки пальцев. У нас они должны быть.

– Помолчи, Стас, я от тебя устал.

– Младшего обидеть просто. Если бы я рассказал, как я от тебя устал! – Стас растянулся на лавке и положил голову на колени другу.

Гуров впервые за последние дни успокоился, перестал думать о работе, мысленно вернулся в свою квартиру, взглянул на Марию. Она меня любит. Странно, даже противоестественно, но факт. Женщина с ее талантом, именем и внешностью давно могла выйти замуж за богатого иностранца. Он купил бы ей роль в Голливуде. А Маша разъезжала бы по всему миру, завела парочку любовников. Жила бы в скромном особняке с шестью спальнями, не более. Утром босиком бежала бы в парк, кормила лебедей и не думала, жив ли сейчас ее муж. Женщины, черт их разберет! Возможно, Мария просто не может жить без России, без своих поклонников, а потому не может и без меня. Я далеко не подарок, но на меня всегда можно опереться. Этого, несмотря на все мои недостатки, у меня не отнимешь.

…Внезапно самолет стукнулся шасси о бетон, слегка подпрыгнул и резво, словно небольшая собачка, побежал в свою конуру.

Стас сел, отер лицо и благодушно сказал:

– С прибытием, господин полковник. Как выражаются актеры: последняя реприза и выход на поклон.

– Сколько лет ты женат? – Гуров поднялся, растер затекшие ноги, присел, взмахнул руками.

– Давно. Думаю, лет пятнадцать, – ответил Стас и самодовольно улыбнулся.

– Твоей благоверной давно полагается медаль за выслугу лет.

– Эй, ударники труда! Подъем! – крикнул Стас убийцам.

– Погоди, дружок, глянем на встречающих. Может, нам и выходить не захочется, – остановил друга Гуров.

– Займем круговую оборону, начнем отстреливаться? – съязвил Стас.

– Стой и молчи! – рыкнул Гуров.

Самолет наконец остановился, оперативники открыли тяжелые двери. Асфальт или бетон поблескивал холодными лужами, был пуст. Но тут же показались три черные «Волги», автокар, «рафик» с красным крестом. Из «Волг» чуть ли не на ходу выпрыгнули парни в штатском. Они шли к самолету, махали руками, что-то кричали. Гуров напряженно вглядывался в лица, но никого не узнавал.

– Кранты! – сказал стоявший рядом Стас. – Петра задержали, а парни чужие. Извини, Лева, я тебя люблю, но они возьмут…

– Отдохни. – Гуров вынул сигареты и закурил.

По взлетному полю катились еще две «Волги». Они остановились прямо у ног оперативников, отсекли приближавшихся парней. Из машины вышли офицеры милиции, один, с жезлом сотрудника ГАИ, громко сказал:

– Кто бы вы ни были, вернитесь в машины. Водители, подойдите, предъявите пропуска на право въезда в запретную зону.

Из машины неторопливо выбрался генерал-лейтенант Орлов, не обращая внимания на суету, задрал голову, весело закричал:

– Здорово, ребята! Я всегда утверждал, что вы лучшие! Где тут лестница на колесиках? – Он огляделся.

Служащие аэропорта подвезли трап.

– Мне подняться или вы сразу спустите задержанных? – спросил Орлов.

– Сейчас, Петр. – Гуров счастливо улыбался, глянул через плечо вслед убежавшему в глубину самолета Стасу.

Там было темно, Стас не показывался.

– Мы их подпоили, они почивают. Стас добудиться не может. – Гуров протянул генералу тяжелый сверток. – Держи крепче, оружие.

Орлов передал оружие подошедшему полковнику.

– Привет, Лев Иванович! – Полковник вытянулся и козырнул. – Теперь мы все в твоем присутствии должны стоять только по стойке «смирно».

– Я плевать хотел на устное распоряжение любого генерала, даже маршала! – громко говорил милицейский полковник с жезлом в руке. – Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей и подчиняюсь лишь закону. Да! Вот у этих машин пропуска имеются, а у вас пропусков нет! Забирайте своих людей, полковник, и уматывайте с закрытой территории. И не угрожайте мне, иначе врежу дубинкой вам по лбу! И слово «мама» вы будете произносить через несколько дней.

Станислав стал рядом с Гуровым, глядя на Орлова, тихо произнес:

– Их убили. Стреляли в голову, в упор. Судя по температуре тела, еще при взлете.

Гуров, минуя трап, выпрыгнул на асфальт, догнал направлявшуюся к зданию группу летчиков, схватил командира за грудки.

– Не хватай, я не побегу! – произнес отрешенно командир. – Ребята, идите, я догоню. – Он взглянул в лицо Гурову. – Я не стрелял, но убийцу видел. И через самолет пропустил, и ключи дал. Сажай, мне уже все обрыдло. Я болтаюсь в петле больше тридцати лет. Ты в ней повиси, потом суди. Я здесь, никуда не денусь. – Командир разжал обмякшие пальцы сыщика и пошел догонять экипаж.

Орлов, утирая папахой мокрое красное лицо, откашлялся, сказал:

– Разбор полетов опосля. Сейчас благодарю за службу.

Шустрый Стас успел перехватить «Скорую», подогнал ближе, подтолкнул санитаров к трапу.

– Ребята, на диване два трупа, заберите, позже все оформим.

Он оглянулся, пожал руки знакомым и незнакомым ментам, каждого поблагодарил.

– И все равно! Мы победили! – крикнул не очень радостно.

Эпилог

Заместитель министра генерал-полковник Алексей Алексеевич Бодрашов мерил огромными шагами свой кабинет, останавливался, хмыкал, разводил руками, время от времени поглядывая на сидевших за столом для совещаний Орлова, Крячко и Гурова. Орлов и Крячко были в форме, Гуров по укоренившейся давно привычке – в штатском очень элегантном костюме.

– Не знаю, что и делать! – Генерал-полковник махнул рукой. – Обнимать вас и целовать – сентиментально, орденов у меня нет. Слов нужных найти не могу. Пожалуй, только вчера я понял, как мне повезло, что я работаю с такими мужественными и профессиональными людьми. Ну, поздравляю! Ну, спасибо! А что убийц ликвидировали, может, и к лучшему. Не сочтите меня циником, друзья, но если бы вы сегодня взорвали бомбу под самой крышей? Не знаю… Россия не дом! Кровь из зубов, нам, каждому, необходимо упереться и дом удержать! Считайте меня малодушным. Дерьма вокруг нас много, все сразу не выгребешь. Сейчас они испугались, попрятались. Одни по-тихому уйдут сами, других мы со временем вытащим. Главное, в России настоящие мужики остались, и вы тому живое доказательство. Пять дней отдыха. А сейчас уйдите с глаз, я становлюсь завистником.

Он открыл тяжелую дверь, пропустил Орлова и Крячко, Гурова придержал.

– Скажи, Лев Иванович, ты счастлив?

– Алексей Алексеевич, человек, поднявший непомерный груз на нужную высоту и бросивший его на землю, счастлив? Я свободен! Возможно, это и есть счастье.

– Иди! – Генерал-полковник хлопнул тяжелой ладонью сыщика по спине и закрыл за ним дверь.

Они зашли в кабинет Орлова, на столе лежали изъятые пистолет и автомат. Орлов ткнул в них коротким пальцем, сказал:

– Эксперты работали ночью, все подтвердилось. Это то самое оружие. И пальцевые отпечатки на нем совпадают с отпечатками, снятыми с трупов. Убийство раскрыто, все уходит в прокуратуру, дело закрывают.

– Что с полковником Кондрашевым? – спросил Стас. – Неужто выскочил?

– Два дня назад послали в командировку в Красноярск, – ответил Орлов.

– Вряд ли вернется, – заметил Стас.

– Он имел неосторожность отправиться в вагон-ресторан и при переходе поскользнулся, – сухо ответил Орлов и взял лежавший на столе конверт. – А с этим что делать?

Гуров по привычке курил у открытой форточки.

– Мария стол накрыла, ругается.

– Оставлю. – Орлов убрал письмо в сейф. – Наш шеф – человек умный, но не шибко дальновидный. Письмишко со временем может ему очень даже пригодиться.

– Сними ксерокопии, – посоветовал Стас, – спрячь в другом месте.

– Лева, что бы мы без Стаса делали? – спросил Орлов.

– Я говорю, стол накрыт, – буркнул Гуров.

– Идите, догоню. – Орлов начал убирать со стола бумаги, секунду помедлил и положил письмо в карман.

Гуров и Стас ожидали генерала у лифтов. Когда в очередной раз кабина остановилась, из нее вышел седой полковник, кивнул, собрался пройти мимо, но задержался около Гурова.

– Я всю жизнь недолюбливал тебя, Лева, – сказал сквозь зубы.

– Я знаю, Иван, так бывает, – ответил Гуров.

– Обниматься не станем. – Полковник протянул ему руку. – Ты настоящий мужик.

– Надеюсь. – Гуров ответил на крепкое рукопожатие и слегка покраснел.

Стас отвернулся, увидел подходившего Орлова, спросил:

– Петр, честно, ты имел агентурку по данному делу в Котуни?

– Стас, ты словно гвоздь в стуле. Ни черта я не имел. Я лишь хотел убрать вас из Москвы, подальше от всей шумихи…

Стол Мария накрыла торжественно не на кухне, а в гостиной. Он был, пожалуй, излишне велик для четверых. Да и, заняв места, друзья оказались далеко друг от друга, потому не чокались. Мария ухаживала за мужчинами, почти не присаживалась, ходила вокруг стола, предлагая то или иное блюдо. Когда актриса проходила за спиной мужа, она как бы ненароком касалась его плеча, спины, однажды погладила по голове.

Разговор, как случается в подобных ситуациях, не клеился. Пить и есть не хотелось, мужчины, знавшие друг друга третий десяток лет, чувствовали себя неуютно. Мария поняла, надо брать инициативу общения в свои руки.

– Я, кажется, заболеваю, – вдруг сказала она, – начала с симпатией относиться к милиции.

– Тогда вы исключение в данной компании. Мы в милиции работаем и считаем это достаточным, – ответил Орлов.

– Послушайте, недавно останавливает меня гаишник. – Она расхохоталась. – Такой медведь, в валенках, неуклюжий, руки красные, бормочет: мол, у машины фара не горит. Я, не знаю почему, отвечаю: «Братишка, ты даже не представляешь, среди каких замечательных людей работаешь!» Он оторопел, обветренную губу отвесил, вернул документы и шепчет: «Счастливого пути, мадам!»

Все рассмеялись.

– Разрешите, друзья, тост? – уже серьезно сказал Орлов. – За наших жен! Постараемся быть достойными их.

Трое встали и подняли бокалы.

Content

Николай Леонов
Пир во время чумы

Памяти друга

Пир во время чумы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7, и последняя

Эпилог