Николай Леонов, Алексей Макеев

Покойник претензий не имел

Глава 1

Мелкий снег медленно падал на город – на крыши машин и зданий, на плечи и головы прохожих, на тротуары и мостовые, на мраморные ступени банка – и красиво искрился в лучах ярких фонарей. Приближался Новый год, и бесснежная зима едва ли не впервые порадовала снегопадом. Однако тех двоих, что с противоположной стороны улицы жадными взглядами всматривались в украшенный лепниной и колоннами фасад банка, ни красота, ни Новый год нисколько не волновали. Они думали и вели речь совсем о другом. В каком-то смысле, это был разговор о хлебе насущном. Велся он вполголоса, отрывочными фразами, смысл которых вряд ли был бы до конца понятен постороннему.

– Я тебе конкретно говорю, Ферт, у него бабла полны карманы! – убежденно произнес высокий сутулый человек в заношенной дубленке и огромной заячьей шапке. – Мобила навороченная, часы золотые, в банк пошел как к себе домой… Чего ты еще хочешь?

Из-под расстегнутой дубленки был виден грязный длинный шарф, болтавшийся на такой же длинной кадыкастой шее. И руки у сутулого были длинные, с мосластыми заскорузлыми пальцами. Перчаток он не носил, но холода, похоже, совсем не чувствовал. И вообще он производил впечатление человека большой выносливости и силы, а в сочетании с мрачностью и нетерпением, которые светились в его глазах, это принимало откровенно неприятный оттенок. Хотелось держаться от этого человека как можно дальше.

Его спутник, которого сутулый называл Фертом, был на голову ниже ростом, вертляв и, кажется, еще более нетерпелив. Однако он не обладал хладнокровием своего товарища, и мероприятие, которое они с ним наметили, вызывало у него массу вопросов.

– Он, может, теперь там на два часа завис? – сказал он, нервно приплясывая на месте и оглядываясь через плечо на здание банка за спиной. – И охрана тут, и менты близко… Пошли бы лучше по дворам, как всегда!

Одет он был заметно хуже своего приятеля – капроновая куртка и черная вязаная шапочка до бровей – может быть, еще и поэтому он чувствовал себя неуютно там, где горели яркие огни и раскатывали сверкающие лимузины.

– В натуре, пошли отсюда, Будила! – снова предложил он. – Заметут нас здесь, попомни мое слово!

– Не каркай! – презрительно сказал долговязый Будила. – Я уже запарился по дворам ходить. Шуму много, а дела на грош. А здесь мы запросто «зелени» срубим. И не дергайся. Охрана в тепле сидит, а этот хрен один пришел и сейчас обратно пойдет, потому что скоро банк закрывается – не ночевать же он там будет! Пока он к тачке идет – в торец дать, обшмонать и валить отсюда. Только пошустрее, Ферт, пошустрее! По сторонам не смотри – делай что я скажу. А как свистну, ты налево, я направо – и с концами… Встретимся в пивнухе, как обычно.

– Годится, – сказал Ферт, облизывая обветренные губы.

В этот момент, будто подслушав каким-то чудесным образом их разговор, из-за угла вывернулся патрульный милицейский автомобиль, медленно проехал мимо и опять исчез за поворотом. Ферт словно окаменел, и ему пришлось напрячь все силы, чтобы заставить себя не смотреть в сторону опасной машины. Силуэты за ветровым стеклом оставались неподвижны, мигалка не работала. Будила проводил патруль презрительным взглядом, потом с тем же выражением лица посмотрел на приятеля.

– В штаны наложил? – спросил он снисходительно. – Не трясись. Менты всегда опаздывают.

– Ага, – сказал Ферт, смущенный его взглядом. – Я в порядке.

Открылись тяжелые двери банка, и на крыльцо вышли трое: невысокий полноватый господин в щегольской шляпе и парочка одинаковых, как близнецы, парней – косая сажень в плечах, – нависавших над господином, как две скалы. Троица проследовала вдоль вереницы дорогих автомобилей, припаркованных около банка, и уселась в черный «Мерседес». На запорошенном тротуаре за ними тянулся свежий пестрящий след.

Будила не видел, отъехал ли «Мерседес», – внимание его отвлеклось.

– Ну, кореш, вот и наш крестник! – горячечным шепотом произнес он. – Теперь лови момент! Только шустро, понял? – Это было его любимое слово.

Тот, кого они ждали, только что вышел из банка и сразу же направился к своей машине. Он был один – высокий, уверенный в себе мужчина в расстегнутом дорогом пальто и с непокрытой головой. Снег серебряными искрами вился над его густыми ухоженными волосами, но, казалось, даже не ложился на них, будто ему препятствовала какая-то невидимая, но серьезная сила.

Не обращая внимания на то, что происходит вокруг, мужчина извлек из кармана мобильник и прямо на ходу начал разговор. Ему оставалось пройти еще пять шагов, когда его догнал Будила и с ходу врезал тяжеленным кулачищем по затылку.

Все произошло мгновенно – мужчина без крика отлетел к стене, поскользнулся и навзничь рухнул на асфальт. Раздался костяной стук ударившегося об асфальт черепа. Трубка мобильного телефона отскочила в другую сторону и упала под ноги подбежавшему Ферту. Тот проворно нагнулся, схватил ее и вдруг сломя голову бросился бежать назад – на противоположный тротуар. Через две секунды он уже исчез в темноте двора.

Будила выругался сквозь зубы, но хладнокровия не потерял – быстро присел возле неподвижного тела и обшарил карманы. Он не суетился – только звериный оскал на лице выказывал внутреннее напряжение, которое Будила испытывал в это мгновение.

Он успел схватить что-то толстое, кожаное, похожее на бумажник, ключи с литым брелоком и – совершенно неожиданно – небольшой пистолет, любовно обернутый клочком замши. Эта находка так поразила Будилу, что он не стал искать дальше – сгреб все в охапку и, пригнув голову, побежал мимо затянутых светящимися белыми шторами окон банка, мимо подсвеченной витрины с цветастыми коврами, мимо искрящейся морозными брызгами каменной стены, а затем нырнул в черный двор, оставив за спиной цепочку разлапистых следов, тревожный шум и чьи-то запоздалые крики.

Только сейчас Будила понял, что так беспокоило трусоватого Ферта. Район действительно был чужим – здесь на каждом шагу были понатыканы банки, модные парикмахерские, бутики и фитнес-салоны. Дамы в шубах и их спутники в белоснежных воротничках с огромным удивлением смотрели вслед удирающему верзиле в огромном малахае и с развевающимся по ветру шарфом.

Будилу не смущали взгляды, но теперь он не был уверен, что сумеет быстро выбраться из лабиринта домов и двориков, куда сунулся без оглядки, по старинной привычке надеясь только на авось и на силу собственных кулаков.

По уму следовало бы сначала проверить дворы в округе, но решение ограбить вальяжного господина в пальто пришло внезапно – едва лишь Будила случайно увидел в его руках пухлый бумажник, – и отвязаться от этой мысли ему уже не удалось. Он и рассчитывал на внезапность, а не на тщательную подготовку. Когда действуешь быстро, все получается как бы само собой, будто по перилам на заднице скатываешься. А если начнешь прикидывать, остерегаться да размышлять, что да как, обязательно все провалишь и вляпаешься в дерьмо. Большинство людей – трусы, и немногие обладают хорошей реакцией – в этом Будила убеждался неоднократно. Вот если бы только удалось найти выход из этого проклятого лабиринта!

Будила промчался мимо каких-то дверей, перепрыгнул какую-то металлическую оградку, протиснулся в тесную щель между домами, распугал стайку гогочущих подростков, смахнул концом шарфа снежок с капота застывших «Жигулей» и вбежал в холодную подворотню, в которой эхо шагов звенело гулко, как в бочке.

Здесь он опомнился и умерил прыть. Никто за ним не гнался, а появляться на улице в таком встрепанном виде не годилось. Будила поправил малахай, запахнул ворот. Выглянул из-под арки, настороженно зыркнул направо и налево, интуитивно вылавливая в уличной мешанине те несомненные признаки, что отличают мента от обычного человека. На ментов у Будилы был особый нюх, которым он гордился, пожалуй, не меньше, чем своими кулаками.

Ментов в переулке видно не было. Будила высморкался и совершенно спокойно пошел через улицу – он намеревался окончательно запутать следы в проходных дворах, только теперь уже не бегая, как заяц, а тихо и незаметно, как подобает человеку, который ни в чем не виноват.

Он уже сходил с бордюра, как вдруг откуда-то сбоку выметнулся огромный, черный, как призрак, человек и, с профессиональной ловкостью поймав запястье Будилы, вывернул его руку. Будила не испугался и не стал делать лишних движений. Он лягнул нападающего в голень – сильно, от души, рассчитывая сломать кость.

В какой-то степени его задумка удалась. Человек зашипел от боли и чуть ослабил хватку. Будиле этого хватило. Напрягая сухожилия, он вырвал руку и отпрянул в сторону. Но сейчас же справа возникла еще одна тень, и на нее Будила не успел среагировать. Он только уловил какое-то движение возле своего лица, а потом мир вокруг рассыпался обжигающими искрами, все тело Будилы свело судорогой, а в глазах потемнело.

Его подхватили на руки и без промедления запихали в подкативший «Мерседес». Один из нападавших заботливо подобрал с тротуара свалившуюся в пылу борьбы заячью шапку Будилы и швырнул ее на колени бесчувственному хозяину. Второй, усаживаясь на заднее сиденье, выругался вполголоса и сообщил:

– По ноге мне въехал, гад! Трещина точно будет, шеф! Гипс придется накладывать.

Шеф, который сидел впереди, обернулся и сказал серьезно:

– Не зевай! Я тебя, Олег, не для того держу, чтобы трещины твои загипсовывать. Если что, лечение из своего кармана будешь оплачивать. А на будущее постарайся рот не разевать. Заелись вы у меня с Владимиром, вот что!

– Ну уж вы скажете, шеф! – весело отозвался второй, который и был Владимиром. – Обработали, как младенца! Никто и не шелохнулся. А ведь он здоровый, лось! Такого голыми руками взять трудно.

– Вот я и говорю, заелись, – уже мягче заметил шеф и, покосившись на Будилу, озабоченно спросил: – Он у вас живой, лось-то этот? У меня тут не катафалк, чтобы трупы возить!

Владимир проверил и с коротким смешком сообщил:

– Отнюдь, шеф! Дышит!.. Да такого бычару простым шокером разве уничтожишь? Его, пожалуй, и на электрическом стуле не сразу поджаришь.

– Карманы его проверьте, – деловито распорядился шеф. – Чем он там у этого бедолаги Прокопова поживился?.. – И, повернувшись к водителю, добавил: – А ты езжай пока куда-нибудь, где потише и попросторнее. Куда-нибудь в район Измайлова, поближе к лесу…

«Мерседес» медленно доехал до конца квартала, повернул и покатил в сторону Садового кольца. Шеф водрузил на голову щегольскую шляпу, которую до этого держал в руках, и, замерши на переднем сиденье, как статуя, принялся строго смотреть вперед на проносящиеся мимо вечерние огни.

Будилу обыскали.

– Шеф, да у него пушка! – с некоторым удивлением доложил Владимир. – «Браунинг» – семь-шестьдесят пять. Новенький, можно сказать, нестреляный. Ключи вот… Паспорт! Будилин Николай Антонович, семидесятого года рождения, город Кишинев… Шеф, он же не местный! У него временная регистрация и паспортина молдавская! Это же лимита!

– А ты надеялся, что он из хорошей семьи? – с тонкой иронией спросил шеф. – Мне такой и нужен – без корней и без комплексов. Что еще?

– Еще мелочь всякая, – разочарованно сказал Владимир. – Денег сотни три… Да вот еще ежедневник. Солидный! Но это уже явно не его имущество. Точно, это Прокопова книжка.

– Ну-ка покажи! – Шеф полуобернулся и протянул руку, после чего записная книжка в толстом кожаном переплете перекочевала к нему.

Перелистнув несколько страниц, шеф кивнул головой.

– Действительно, Прокопова кондуит! Ценная книжица для тех, кто понимает. Но нам она интересна по другой причине… А зачем эта книжка лимите – мне не очень понятно. Может, задание такое ему было? – Лицо шефа приняло озабоченное выражение.

– Да просто он ее за бумажник принял, шеф! – убежденно сказал Владимир. – Зуб даю!

– Может быть, – задумчиво сказал шеф.

В этот момент Будила с шумом втянул воздух и хрипло выругался.

– Очухался? – с интересом спросил шеф.

Будила очумело покрутил головой, опасливо покосился на соседей.

– Что это было? – пробормотал он.

– Ты имеешь в виду, от чего в твоей памяти вдруг появился провал? – рассеянно отозвался шеф. – Не беспокойся, всего-навсего небольшой электрический разряд. Поскольку с тобой возникли проблемы, пришлось применить технику. Все было чисто и практически безопасно. Жаловаться тебе не на что.

– А вы кто такие? – довольно смело спросил Будила. – Вы не менты. Я ментов за версту чую.

Телохранители шефа переглянулись между собой, не зная, как следует реагировать на вольность, допущенную пленником. Но шеф не обратил на вызывающий тон никакого внимания. Не оборачиваясь, он сказал негромко:

– Мы не менты, это ты правильно подметил. Но если ты по ним соскучился, мы сию же минуту можем тебя к ним направить. Наверное, тебя уже по всей Москве ищут. Так что если есть желание, то можно к обоюдному удовольствию…

– Не гони пургу! – перебил его Будила. – Мне не к спеху. А куда мы едем?

– Да просто катаемся, – сказал шеф и уже более жестко добавил: – А вообще хочу тебя предупредить – в разговоре со мной старайся соблюдать субординацию. Кем ты себя вообразил? Я хамства не терплю, и если еще раз услышу этот наглый тон, будешь наказан.

– Как скажешь, начальник, – с усмешкой заметил Будила. – Сейчас тебе масть прет. Только не пойму, чего вы меня в такую шикарную тачку к себе взяли? Натоптал я вам тут, да и вообще…

– Переживем, – ответил шеф. – А то, что взяли мы тебя к себе, на то есть причина. Так вышло, что все у нас на глазах случилось.

– А что случилось-то? – прежним ерническим тоном спросил Будила.

– Закрой рот! – резко оборвал его шеф. – Мы все видели. Ты хоть знаешь, на кого руку поднял, лимита голоштанная? У этого человека брат о-о-очень высоко летает! Если он прознает, что ты натворил, впаяют тебе на всю катушку. Еще неизвестно, чем все закончится – а то, может, и пожизненная тебе светит…

– Не пугай, начальник, я пуганый, – сказал Будила, но теперь в его голосе появилась неуверенная нотка. – Лучше скажи, какой лично у тебя интерес. Я так понял, ментам ты меня сдавать не торопишься?

Олег, сидевший слева от Будилы, с большим удовлетворением саданул его тяжелым локтем под ребра, а когда тот дернулся от боли, мстительно сказал:

– Тебе велено соблюдать субординацию, чмо! На «вы» обращайся!

– Спокойно, пес! – мрачно ответил Будила, с ненавистью покосившись на твердый профиль охранника. – Разберемся. Можно и на «вы»… Значит, лично у вас какой интерес, начальник?

– А вот ты о себе расскажи, тогда и подумаем, какой интерес, – заявил шеф. – По паспорту ты молдаванин? Зачем здесь?

– Известно зачем. Заработать приехал. В цветущей Молдове все хорошо и вина море, да вот беда – денег там не заработаешь. Москва все одеяло на себя перетянула.

– Где работаешь?

– У Газаряна, – с презрением сказал Будила. – Есть такая стройконтора. Нежилые объекты. Я у него каменщиком. У него бригада – человек двести, и все, как я, лимитчики. Живем в общаге, в Тайнинском, хуже свиней. А этот чернозадый еще и не платит ни хрена.

– Ты еще и расист? – удивился шеф. – Сам-то чистокровный ариец, что ли? Ишь ты, «чернозадый»!.. Ну а бомбить состоятельных граждан давно придумал?

– А куда деваться? – мрачно сказал Будила. – Пашешь-пашешь, а в кармане пусто! Кидалово одно, а не работа! Давно бы в Молдову вернулся, да на билет денег нету. Вот и смотри… Смотрите, – поправился он, – что тут делать. На панель пойдешь, не то что…

– Мы сейчас заплачем, – ядовито сказал шеф. – Кто с тобой был? Шустрый такой – мы его и рассмотреть толком не успели, как он ноги сделал.

– Да, шустрый… – угрюмо повторил Будила свое любимое словцо. – Кореш это мой. Тоже у Газаряна работает. Я каменщиком, он – штукатуром.

– Тоже нуждается? – спросил шеф. – Понятно. У него что – нервы плохие?

– У кого сейчас нервы хорошие? – сказал Будила. – Сейчас все нервные. Я, например, на нервной почве зашибить могу запросто.

– А мы так и поняли, – кивнул шеф. – Потому и заинтересовались. Короче говоря, предложение тебе будет. Выгодное. Если согласишься, получишь столько денег, что сможешь пойти к своему Газаряну и прямо в глаза сказать ему все, что про него думаешь. Большое получишь удовольствие.

– А если не соглашусь?

– Насчет этого я уже объяснил. То, что ты у Прокопова похитил, мы пока у себя придержим. А в любую минуту на тебя стукнем – куда угодно, хоть в МУР, хоть в прокуратуру. А мои ребята подтвердят, что все видели, и опознают тебя, и протокол подпишут. Так что родную Молдову ты еще очень нескоро увидишь.

– Да, круто! – вздохнул Будила. – Круто рулишь, начальник! Видать, сильно я тебе понравился, если ты за меня взялся.

– Ты мне совсем не понравился, – возразил шеф. – А вот энергию твою в нужное русло направить стоит. Только я хочу быть уверенным, что ты все правильно поймешь и не станешь выкидывать всяких диких вещей. Например, обманывать меня или бежать куда-то… Для уверенности паспорт мы у тебя конфискуем – на время.

– Куда же я в Москве без паспорта? – удивился Будила.

– А тебе никуда пока и не надо, – спокойно ответил шеф. – При надобности мы с тобой свяжемся и на своей машине тебя в любую точку доставим. А так – сиди в своем общежитии или камни на стройке клади. Так оно и тебе, и мне спокойнее будет. Ну, что скажешь, гражданин Будилин?

Шеф обернулся и требовательным взглядом уставился прямо в глаза Будилы.

– А что я скажу? – пожал широкими плечами тот. – Я еще не слыхал ваших условий.

– Ты уже достаточно слышал, – сухо заметил шеф. – Или тюрьма, или высокооплачиваемая работа. Чего тебе еще?

– Я так понимаю, эта ваша работа тоже лет на пятнадцать потянет? – делано равнодушным тоном предположил Будила. – Какая же мне выгода?

– Мозги у тебя имеются, – констатировал шеф. – Соображаешь ты правильно. И это радует. А раз соображаешь, значит, сумеешь найти свою выгоду. Про нашу с тобой работу мы никуда сообщать не станем – можешь быть уверенным. Только неплохо было бы кореша твоего подключить. Работа непростая, и двумя руками, даже такими, как у тебя, ее не сделаешь. Деваться твоему дружку, как и тебе, некуда – я думаю, это-то ты ему сумеешь популярно растолковать. Вот только слабоват он в коленках, а? Может, у тебя на примете еще кто имеется? Понадежнее?

– Ферт – мужик цепкий, если за дело возьмется, значит, сделает, – заявил Будила. – Хохол, одним словом. Просто глаз за ним нужен. Ну и, конечно, чтобы интерес был.

– Интерес будет, – сказал шеф. – Получите двадцать кусков. Как уж делить будете – это ваше дело, а сумму я тебе назвал. Мое слово – кремень.

– Я пока еще не слышал, за что вы такие бабки отвалить собираетесь, – заметил Будила. – Может, я Кремль должен взорвать? Тогда уж лучше в тюрьму.

– Не говори чепухи! – зло оборвал его шеф. – Работа в пределах разумного. Для тебя в самый раз. Пару раз махнешь клешнями – и свободен. Деньги, паспорт в зубы, и вали на все четыре стороны. В общем, говори конкретно, что решил – в тюрьму или работать будем?

– Тут решать особенно нечего, – рассудительно сказал Будила. – Вы за меня все уже решили. Ну чего?.. Согласен я. Что делать нужно?

– Что делать, тебе скажут дня через два, – ответил шеф. – А эти два дня посидите с дружком взаперти. Квартира хорошая, не хуже вашей общаги. Едой обеспечим, телевизором… Спиртного ни капли – это категорически. Уедете из Москвы – так хоть по уши залейтесь. Володя за вами присмотрит. На всякий случай. Я не думаю, что у вас хватит ума новых глупостей наделать.

– Вы же сначала говорили, что мы в Тайнинском будем, – недовольно заметил Будила. – Не люблю я по чужим хатам…

– Ну, что ты любишь, а что не любишь – это бабам своим будешь рассказывать, – сердито сказал шеф. – А я решил, что вы на глазах у нас должны быть. Мало ли что… Где сейчас твой Ферт может быть?

– Там, в поселке, – хмуро сказал Будила. – Пивнуха там одна есть. Мы всегда там кантуемся. Ферт туда должен прийти по-любому.

Шеф на секунду задумался.

– Значит, так, вызываете сейчас Николая, – распорядился он, обращаясь к охранникам. – Как подъедет, берете нашего друга и едете в Тайнинское. Найдете там господина Ферта и доставите обоих на ту квартиру, про которую договаривались. Постарайтесь обойтись без лишнего шума. Это я и своим ребятам и тебе, гражданин Будилин, говорю. Доказательства и документ твой у меня останутся, не забывай об этом! А если моча тебе вдруг в голову ударит, имей в виду, мои ребята применят оружие без разговоров.

– Да ладно, начальник! – с легкой досадой заметил Будила. – Лучше бы мой пистолетик вернули! Все-таки я его в бою взял, трофей! – При этих словах он засмеялся, но не слишком весело.

– Мне лишняя головная боль не нужна, – отрезал шеф. – Когда все сделаешь, тогда посмотрим. Но, по-моему, тебя и без оружия на улицу выпускать опасно.

– Вы тоже не ангелы, как я понял, – заметил Будила.

– А мы не в раю живем, – спокойно возразил шеф. – И на ангелов тут спрос пока небольшой…

«Мерседес» плавно затормозил у тротуара. Они находились в пустынном, засыпанном снегом переулке. Шеф сделал знак охранникам, и те вышли из машины. С небольшой заминкой выбрался из салона и Будила. Он потянулся, хрустнул суставами, с усмешкой посмотрел на насупившихся охранников.

– Что носы повесили? – спросил он. – Я в дерьме, а вы заскучали. Сейчас пивка дернем, девчонок найдем – и на хату! Вы у меня сразу повеселеете!

Шеф немного опустил боковое стекло и сказал негромко, но с угрозой:

– Ты к работе готовься, весельчак! Шутки для тебя кончились – не забывай об этом!

Глава 2

Полковник Гуров, старший оперуполномоченный по особо важным делам, подъехал к театру в тот момент, когда его покидали последние зрители. Основная масса уже давно разошлась. Только самые преданные поклонники, фанаты, толпились возле служебного входа, надеясь лицом к лицу встретиться с кем-нибудь из служителей Мельпомены. Но из актеров пока никто не появлялся. На мраморные ступени, ведущие к дверям театра, падал сухой снег. Фасад был ярко освещен. Строгая афиша оповещала о текущем репертуаре. Гуров в этом плохо разбирался, но точно знал, что сегодня в театре давали Шекспира – «Гамлет». Какая-то оригинальная трактовка, новое прочтение, смелое решение вечной пьесы – одним словом, событие… Жена очень рассчитывала, что Гуров будет присутствовать на спектакле, и он сам это планировал, но жизнь опять внесла коррективы, и Гуров на спектакль не попал. Слава богу, что сумел освободиться к финалу, чтобы забрать жену. Это хоть как-то поможет загладить вину.

За время их совместной жизни жена, наверное, миллион раз пыталась приобщить Гурова к высокому искусству. Он и сам понимал, что должен проявлять больший интерес к делу, которому супруга посвятила свою жизнь, тем более что актриса Мария Строева была не только красивой женщиной, но и без преувеличения настоящей звездой сцены. На ее спектакли ломились зрители, ее наперебой приглашали сниматься кинорежиссеры, а толпы фанаток ахали при одном ее имени и готовы были часами дежурить под окнами и на ступенях театра, чтобы перехватить автографы или хотя бы дотронуться до ее рукава. Проявлять в такой ситуации равнодушие к театру было попросту некрасиво, и Гуров тот же самый миллион раз давал себе зарок не пропускать ни одного нового спектакля с участием жены, но от этих благих намерений, как правило, выходил один пшик. У него была своя работа, непредсказуемая и по-своему увлекательная, и она затягивала, как омут.

Мария Строева была зрелой, умной женщиной, не лишенной чувства юмора, и старалась не упрекать мужа, находя некоторое внутреннее сходство между профессиями оперативника и актера. И те и другие редко бывали дома и готовы были работать хоть днем, хоть ночью. В каком-то смысле они были как бы заранее квиты, и упреки были не совсем уместны. И тем не менее Мария иной раз не могла сдержать досады, когда, ища глазами в зале мужа, видела лишь вызывающе пустующее место в первом ряду. И потом, когда ее, возбужденную и опустошенную после спектакля, Гуров все-таки встречал и отвозил домой, эта досада порой вырывалась наружу. Это трудно было назвать размолвкой. На сдержанные упреки Гуров отвечал лишь виноватой улыбкой и чуть отрешенным, но серьезным взглядом. Он думал о своем, но в то же время искренне переживал за свою невольную бестактность. Мария понимала это и злилась недолго. Гуров был для нее образцом мужчины, надежным, уверенным и сильным – в актерской среде такие качества и в таком счастливом сочетании встречались не так уж часто, – и за это прощала ему многое.

Однако «Гамлета» Мария могла и не простить – Гуров отчетливо понимал это, а потому не рискнул встречать жену в одиночку. В качестве громоотвода он захватил с собой своего напарника и друга, полковника Крячко, который имел легкий веселый нрав и умел превратить в шутку любое недоразумение. По простоте души он иногда даже перебарщивал с этим, но люди прощали ему многое. Наверное, потому, что ради красного словца он не щадил и самого себя. Роль шута он играл с удовольствием и артистизмом. Марии он нравился – может быть, она угадывала в нем родственную душу, хотя к театру Крячко был по-настоящему равнодушен и никогда не скрывал этого.

На самом деле полковник Крячко шутом, конечно, не являлся – характер у него был жесткий, а рука тяжелая – в этом могли убедиться многие, кто встречался с ним, как говорится, на тропе войны. Бандиты, например, воспринимали его очень серьезно. А Гуров полагался на Крячко целиком – как в работе, так и в личной жизни. Они знали друг друга много лет и понимали без слов.

– Ты один ступай, – заявил Крячко, когда Гуров остановил свой «Пежо» напротив служебного входа. – Не хочу за кулисы. Лучше в машине посижу, на снежок полюбуюсь. Первый раз, считай, выпал.

– Я тебя зачем взял? – сердито сказал на это Гуров. – При тебе Мария не станет на мне одном сосредотачиваться. Я ведь ей железно обещал, что с сегодняшнего дня стану заядлым театралом.

– А ты ей привет от меня передай, – посоветовал Крячко. – Сразу, первым делом. Про спектакль и прочую бодягу не разговаривай, а сразу скажи, что у тебя в машине Крячко, и у него болит живот – наверное, мол, аппендицит.

– Тебе же его двадцать лет назад вырезали!

– За двадцать лет мог новый вырасти, – возразил Крячко. – И вообще, суть не в этом, а в том, чтобы заострить вопрос. Заостришь вопрос на мне, глядишь, Мария про твою измену забудет.

– А потом?

– Потом поедем к вам – лечиться, – ответил Крячко. – От аппендицита «Смирновская» помогает. Я сам по телевизору слышал.

– Теперь я понимаю, почему врачи говорят, что телевизор смотреть вредно, – заметил Гуров. – Это из-за таких, как ты. Ладно, считай снежинки, а я пошел на Голгофу. Этого «Гамлета» Мария мне точно не простит.

– Женщины все могут простить, кроме другой женщины, – сказал Крячко. – Так что не дрейфь. Тем более что у нас с тобой тоже сегодня трагедия. И если быть объективным, то куда более актуальная, чем какой-то там принц датский, у которого тут и родственников-то ни одного нет. А у нашего Прокопова куча родни, я уж не говорю о двоюродном брате, который заместитель министра…

– Да уж, лучше не напоминай, – помрачнел Гуров. – И без того тошно.

Он захлопнул дверцу машины и направился к дверям театра, высокий, широкоплечий, уверенный в движениях. Возраст никак не сказался на его атлетичной фигуре, а красивая седина на висках, по мнению многих женщин, даже придавала мужественному лицу Гурова особый шарм. Сам он, впрочем, никогда об этом не думал. Мария была теперь единственной женщиной, которую он замечал. Даже в лицах других женщин он невольно искал ее черты и очень разочаровывался, когда не находил.

Однако, поднимаясь по широким заснеженным ступеням, Гуров на минуту забыл даже о жене. Последнее замечание Крячко снова направило его мысли в то русло, в котором эти мысли, можно сказать, барахтались последние несколько часов, с тех пор как Гурова неожиданно вызвал к себе генерал Орлов, начальник главка, и отдал распоряжение немедленно подключаться к расследованию убийства, совершенного почти на самом пороге одного из столичных банков. Это происшествие мгновенно приобрело широкий резонанс, потому что жертвой убийц на этот раз стал человек, хорошо известный в деловых кругах, коммерческий директор фирмы по производству авиационного топлива «Авиола» Станислав Сергеевич Прокопов, который к тому же был двоюродным братом заместителя одного из министров.

Смерть его была сколь трагической, столь и нелепой. Она настигла его в самом центре города, при большом стечении народа, в двух шагах от собственной машины. Версию заказного убийства выдвинули сразу, но, честно говоря, в нее мало кто верил. Показания нескольких очевидцев убедительно свидетельствовали, что на Прокопова напали не профессиональные киллеры, а подонки из той распространенной породы правонарушителей, что срывают с прохожих шапки и мобильные телефоны и не затрудняют себя выбором средств и вынашиванием тщательно продуманных планов. Просто набежали двое, ударили по голове, схватили что подвернулось под руку и тут же разбежались. Случай самый заурядный, если бы не личность потерпевшего и не место происшествия. Солидный район, множество дорогих заведений с охраной, милиция на каждом углу – и тем не менее преступникам удалось без труда скрыться.

Это было самым неприятным моментом – убийц и след простыл. Милиция прибыла на место происшествия буквально через минуту, тут же была поднята тревога, оцеплен район, но преступники как сквозь землю провалились. К тому времени, как Гуров и Крячко включились в дело, следственная бригада и многочисленные оперативники проверили все окрестные дома и магазины, опросили большую часть жителей. Многие видели убегающего убийцу – высоченного детину в огромном малахае, но никто не мог сказать, в каком направлении он скрылся. Поскольку милиция почти сразу установила контроль над всеми прилегающими улицами, а также над всеми станциями метро, то возникало подозрение, что убийца никуда не уехал, а отсиживается где-то поблизости.

За эту мысль ухватились с энтузиазмом и еще раз прочесали район, но никаких следов не обнаружили. Получалось, что грабители действовали расторопнее, чем стражи порядка, и заранее наметили пути отхода. Так или иначе, но на быстрый успех рассчитывать уже не приходилось, а начальство требовало немедленных результатов. Эта дилемма была вечной, но привыкнуть к ней было очень трудно.

Гуров вошел в опустевший уже вестибюль и хорошо известным ему путем проник за кулисы. Профессиональная память позволяла ему безошибочно ориентироваться в лабиринте театральных коридоров, и он довольно быстро нашел гримерную своей жены. Дверь была приоткрыта – в комнате горел яркий свет, и слышались голоса. Услышав их, Гуров невольно замедлил шаг, и все посторонние проблемы вылетели у него из головы в один миг. Он узнал вкрадчивый баритон артиста Емелина, молодого человека, которому предрекали большое будущее и всемирную славу. Емелин считался восходящей звездой экрана и столичной сцены, имел уже массу поклонниц и покровителей и шел по жизни с энтузиазмом и восторгом победителя. Он бесконечно снимался в самых модных сериалах, сверкал белозубой улыбкой на обложках журналов, и только одного не хватало ему для полного счастья – он вбил себе в голову, что должен завоевать сердце Марии Строевой.

Действительно ли он был увлечен ею, или это предпринималось из соображений престижа, Гурова не волновало. С некоторых пор он терпеть не мог этого настырного и самоуверенного юношу, вообразившего, что мир создан исключительно для него. Если быть совершенно точным, то это произошло уже в момент их первой встречи.

Это случилось месяца три назад, когда в театре праздновали юбилей одного из старейших актеров, ветерана сцены трагика Любавина. Было много гостей – даже Гуров сумел присоединиться к жене в тот вечер, – и все было чудесно и весело до тех пор, пока Гуров не обратил внимание на постоянно вьющегося возле Марии смазливого парня, у которого была грива темно-русых волос, лучистый взгляд и улыбка во весь рот. А еще у него имелась неприятная манера влезать в любой разговор, тут же переводя его на свою персону. Впрочем, в тот вечер он был щедр на комплименты и знаки внимания. Все они предназначались исключительно Марии. Емелин разошелся настолько, что даже спел под гитару арию из «Вестсайдской истории», в которой то и дело повторялись слова: «Мария, Мария, Мария…». Выглядело это немного странно, словно юбилей был не у Любавина, а у Марии, но молодому таланту и это сошло с рук. Он даже сорвал аплодисменты. Сама Мария делала вид, что сердится на такое избыточное внимание, но делала это не слишком убедительно. И только Гуров невзлюбил Емелина сразу и окончательно.

Конечно, он держал себя в руках, как подобает цивилизованному человеку. К тому же в уме Гуров постоянно делал поправку на известную специфику театральных нравов. Богема есть богема. Но когда восторженный и разгоряченный Емелин в конце праздника предложил Марии продолжить веселье в модном ночном клубе, Гуров эту попытку решительно пресек. Одаренный юноша удостоил его в тот раз снисходительной усмешки и подчеркнуто тепло распрощался с Марией. Он сказал, что с трепетом будет ждать новой встречи, и Гуров едва удержался, чтобы не спустить его с высокой театральной лестницы.

Но с тех пор Емелин действительно стал выискивать любой предлог, чтобы лишний раз увидеться с Марией. Он работал в другом театре, был страшно занят, но доброжелатели время от времени докладывали Гурову, что видели Емелина в компании его жены. Он сидел в зале на спектаклях, наведывался за кулисы, приносил цветы и целовал руки. Ничего большего, но склад характера у Гурова был отнюдь не богемным, и вся эта катавасия ему совершенно не нравилась, тем более что Марии такое внимание, несомненно, доставляло удовольствие. Она понимала чувства Гурова и отзывалась о новом поклоннике исключительно с иронией, но это было слабым утешением. Гуров предпочел бы, чтобы молодое дарование просто исчезло из их жизни.

Но пока об этом можно было только мечтать. Неуступчивость Марии и ее покровительственное отношение только распаляли Емелина. Он не позволял забыть о своем существовании ни на минуту. По крайней мере, та минута, в течение которой Гуров невольно подслушал разговор в гримерной, была посвящена именно его персоне.

– …нет, в самом деле, Мария, я вас не понимаю, – говорил Емелин. – Вы – талант, вы – богиня! Вокруг вас должен быть постоянный праздник, вакхический карнавал! А вы обрекаете себя на служение некоей культовой фигуре, которую, я уверен, вы большей частью просто выдумали. Ну в самом деле, как это возможно? Я видел вашего мужа. Стопроцентно положительный герой из соцреалистической пьесы. Совершенно картонная фигура…

– Не говорите о том, чего не понимаете, Володя, – перебила его Мария. – Гуров далеко не картонная фигура, и если бы он мог слышать то, что вы здесь в запальчивости плетете, то, боюсь, вам пришлось бы в этом очень скоро убедиться. Боюсь, ваше самолюбие было бы сильно ущемлено, потому что по сравнению с Гуровым вы сущий цыпленок, Володя…

Такое сравнение Гурова заметно приободрило, и он решил на этой ноте прервать дискуссию. Он открыл дверь и вошел в гримерную.

– Привет! – сказал он ровным и теплым голосом, обращаясь в основном только к Марии. – Извини, я опять оказался лгуном. В качестве единственного оправдания могу предъявить только свое сиюминутное присутствие. Честно говоря, обстоятельства были таковы, что я мог вообще не появиться. Сегодня убили человека…

– В самом деле? Расскажите! – оживленно произнес Емелин, сверкая глазами. – Я как раз начинаю сниматься в новом сериале. Условное название «Бандиты». Играю там…

– Не цыпленка, случайно? – с невинным видом спросил Гуров. – Вроде мне что-то такое послышалось… – Он не мог отказать себе в удовольствии нанести этот болезненный укол, хотя и понимал, что для полковника Гурова это слишком мелко.

На скулах актера вспыхнул румянец. Он был уязвлен, но подавил вспышку гнева. Возможно, его остановила ироническая улыбка Марии. Он решил воспользоваться тем же оружием и почти спокойно возразил:

– Нет, у меня другая роль. Мне предложили сыграть полковника милиции. Туповатого, но симпатичного. Такой человеческий тип не имеет со мной ничего общего, поэтому мне это интересно. Может быть, и вы могли бы подсказать что-то ценное в этом плане – какие-нибудь специфические детали, которые позволят оживить образ?

– Могу подсказать только одно – полковников вам пока рановато играть, – сказал Гуров. – Кино, конечно, иллюзия, но все-таки таких зеленых полковников в жизни не бывает. Зритель вам не поверит. Может быть, для начала вам лучше попробовать сыграть лейтенанта? Не обязательно даже туповатого…

– Ну вот что! У меня был трудный день, а вам, видимо, некуда девать свою мужскую энергию, – резко заявила Мария, поднимаясь с кресла. – Если желаете продолжить пикировку, я лучше выйду.

– Человек просто попросил совета, – мирно заметил Гуров. – Я не смог отказать. Но, наверное, это действительно не слишком своевременно. У тебя что-то не так?

– У меня только одно не так, – со значением сказала Мария. – И ты знаешь – что это. Но мы не будем больше ничего обсуждать. Я устала.

– Лимузин у порога, – сказал Гуров с улыбкой.

– Ладно, едем домой, – действительно усталым голосом сказала Мария и, обернувшись к Емелину, добавила: – До свидания, Володя! Спасибо за цветы и добрые слова. Только, честное слово, вы напрасно так себя утруждаете. Лучше бы подарили эти цветы своей девушке.

– Уж не думаете ли вы, что я дарю цветы направо и налево? – шутливо воскликнул Емелин. – Я слишком целеустремленный человек, и вы это знаете, Мария!

– Это знает вся Москва, Володя, – засмеялась Мария и, взяв Гурова под руку, сказала: – Я готова.

Потом, когда они вдвоем вышли из театра и остановились на ступенях под падающим снегом, Мария сказала:

– Не узнаю я тебя, Гуров! Где же твоя хваленая выдержка? Связался с мальчишкой, который только этого и ждет! У него же период такой – он самоутверждается везде и всюду.

– А он не мог бы самоутверждаться где-нибудь в другом месте? – поинтересовался Гуров. – Честно говоря, когда я вижу эту восходящую звезду, у меня просто руки чешутся спустить ее с лестницы.

– Неужели ты ревнуешь, Гуров? – восхищенно воскликнула Мария. – Это что-то новенькое! В таком качестве я тебя еще не знала!

– Я ревнив, как Отелло, – заверил ее Гуров. – Как ты можешь в этом сомневаться? И я официально тебя предупреждаю, что встречи с этим типом, цветы и прочее будят в моей душе самые низменные инстинкты. Может разыграться трагедия. Как это у вас в «Гамлете»? И все умерли…

– Только вот про «Гамлета» не надо! – досадливо сказала Мария. – Это еще слишком свежая рана, дорогой! А что касается Емелина, то не могу же я вот так запросто выставить человека, который пришел поздравить меня после спектакля! Тем более человека, которого носит на руках вся Москва. Это будет выглядеть глупо.

– Глупо будет, когда это сделаю я, – возразил Гуров. – Но давай больше не будем об этом. Слишком много чести для зеленого мальчишки. Может быть, закатимся в ресторан? Закажем ужин при свечах и простим друг другу обиды…

– Не выйдет, Гуров, – отмахнулась Мария. – Я устала и хочу домой. А кто это сидит у тебя в машине?

– Это Крячко, – вспомнил Гуров. – Да, кстати, он очень страдает. У него что-то вроде аппендицита. Может быть, возьмем его с собой? Устроим скромный семейный ужин…

– Ты неисправим, – вздохнула Мария. – По-моему, у меня гораздо больше поводов для ревности. Ты проводишь со своим Крячко больше времени, чем со мной.

– Но мы же с ним делом заняты, – немного обиженно сказал Гуров. – Вот, например, сегодня два известных тебе туповатых полковника искали двух убийц, тоже, кстати, не самого великого ума. Конечно, не царское это дело – дешевых налетчиков хватать, да человека они убили не простого, а со связями. Потратили мы с Крячко кучу нервов, но остались с носом. Думаешь, мы похудели меньше, чем если бы сыграли какого-нибудь «Гамлета», пускай даже в новом прочтении и без суфлера?

– Просила ведь, не трогай «Гамлета»! – воскликнула Мария. – Вы с Крячко не видите никакой разницы между вечным и преходящим. Лишь бы было, о чем за рюмкой водки покалякать! Лучше не зли меня!

Она решительно пошла к машине, опередив Гурова, а он с виноватым видом шел за ней следом, недоумевая, как так получается, что женщина всегда оказывается права, и почему трагедия вымышленного принца датского заслуживает большего внимания, чем самое что ни на есть реальное убийство, случившееся всего несколько часов назад в том же самом городе, где живут они сами и еще несколько миллионов самых что ни на есть реальных людей?

Глава 3

С наружной стороны окно было оборудовано стальной решеткой, стойки которой были намертво посажены в бетон. Вид из окна был самый паршивый – на глухую кирпичную стену, сверху донизу покрытую какой-то зеленовато-сизой плесенью. Комнаты в квартире были проходные, и в той, что была ближе к выходу, круглосуточно дежурили охранники шефа. Один, по имени Олег, был, можно сказать, старым знакомым. Он все еще прихрамывал на ту ногу, которую повредил ему Будила, и был по этой причине зол как собака. Двое других сторожей, Сергей и совсем молодой Ленька, держались индифферентно, но все они были при оружии и безо всякого сомнения при надобности пустили бы его в ход. Будила был уверен в этом на сто процентов. Однако от решительных действий его удерживало совсем не это. Проклятый «шеф», этот надменный коротышка в широкополой шляпе, о котором Будила до сих пор ничего определенного не знал, загнал его в ловушку, из которой был только один выход – на территорию, огороженную «колючкой», с вышками и холодными бараками. Будиле в барак не хотелось.

Они уже знали, что человек, которого они с Фертом ограбили, скончался, знали, что милиция землю роет, мечтая их найти, и уже точно знали, что убитый имел высокопоставленных родственников. Из этого следовал только один вывод – пощады им ждать было неоткуда. Вся Москва была сейчас для них западней. Их словесные портреты были развешаны на каждом углу, и Будиле с его приметной внешностью не дали бы погулять и суток, тем более без документов. Даже переодеться им было не во что – на квартире, где их с Фертом поселили, не было ничего, кроме жратвы и телевизора.

Как и обещал шеф, им не дали и капли спиртного, и на исходе вторых суток Будила всерьез затосковал. Договариваться с охранниками было бесполезно. На все у них был один ответ – вот приедет шеф, он все скажет.

Кормили, правда, неплохо – даже фрукты давали. Будиле фрукты были не в диковинку, да он их и вообще не любил, а вот Ферт в одиночку уничтожил два кило винограда и был, кажется, очень доволен.

Он вообще воспринимал заточение гораздо спокойнее – жрал вволю и спал всласть, да еще и приговаривал, что такой лафы ему никогда в жизни не перепадало. Расстроился он только один раз, в самом начале, когда его по наводке Будилы накрыли в их любимой пивнухе. Но, сообразив наконец, что попался он не один, а с Будилой вместе, и, главное, что их не собираются сдавать в милицию, Ферт тут же воспрянул духом и налег на дармовой виноград.

Нельзя сказать, что он совсем не обиделся на Будилу, но открыто никаких претензий ему не высказывал. Во-первых, просто боялся, а во-вторых, понимал, что и сам сплоховал, когда дал деру с паршивым мобильником. Телефон, кстати, у него отобрали сразу же, как и замусоленный паспорт, и он теперь тоже зависел от воли таинственного шефа. В качестве умственной гимнастики Ферт гадал, каким образом может проявиться эта воля и что их ждет в ближайшем будущем.

– На что же это мы с тобой подписались, Будила, как думаешь? – озабоченно бормотал он, запихивая грязными пальцами кисть винограда в прожорливый рот. – Уж точно не стены штукатурить!.. И кормят как на убой. Я знаешь что думаю? Я вот в одной газетке читал, что есть такие деятели, которые людей для опытов сплавляют. За большие бабки. Берут самых здоровых, вроде нас с тобой, лучше таких, которые под статьей ходят или, скажем, родни никакой у них нет – и сплавляют лепилам. Может, на органы, а может, еще для чего…

Будила слушал этот бред, никак не комментируя, и только мрачно хмурился. Ферта он не считал умным человеком, а газетам не верил. Но то, что их готовят для какого-то грязного дела, не вызывало у него никаких сомнений. Весь вопрос был в том, выполнит шеф свое обещание или нет. Шансов на благоприятный исход было мало. И опыт, и интуиция подсказывали Будиле, что и на этот раз их кинут, как двух дешевых фраеров. Зачем тратить деньги, когда всегда можно найти более простой и надежный выход? Будила ничего не говорил Ферту, но был уверен, что, как только они выполнят работу для шефа, их тут же уберут. И не выполнить было невозможно – тогда их уберут сразу.

Нужно было найти какой-то выход, поймать момент, когда представится хотя бы минимальная возможность бегства. Тогда можно будет попробовать отдышаться, пораскинуть мозгами и потребовать от шефа свое. Дело это опасное, но иного выбора нет. К тому времени не только шеф будет знать кое-что о Будиле, но уже и Будила будет знать кое-что о шефе. На таких условиях можно вести переговоры.

В эти туманные расчеты он не включал своего прожорливого дружка. Это как-то само собой получилось. Просто Будила понимал: если начнется серьезная заварушка, Ферту не выбраться – не тот замес. А в таких случаях каждый думает только о себе. Так вообще устроена жизнь – если будешь думать о ближнем, о тебе самом уже некому будет думать. Разве что такому вот шефу, который на твоем горбу в рай хочет въехать. Или, скорее, в ад, потому что на ангела он не похож. Да он и сам не скрывает этого.

Два дня уже шел снег. Решетка за окном была облеплена белыми хлопьями. Еще и сейчас на улице порхали снежинки, но уже не так часто и с ленивой неторопливостью. Будила представлял себе оживленные, сверкающие белизной улицы, урчащие механизмы, сгребающие снег, машины с оранжевыми мигалками, вокзалы, от которых во все стороны разбегаются гладкие бесконечные рельсы, и ему делалось все тошнее и тошнее. Ему хотелось поскорее вернуться домой. Москва оказалась слишком огромной и слишком бестолковой, а может быть, слишком сложной для него. То, что дома его никто не ждет, Будилу сейчас не волновало.

Время тянулось медленно и тягуче, как патока. Почти пустая комната с решеткой на окне и голой лампочкой под потолком с каждым часом казалась все меньше и неуютнее. Она давила и раздражала, как тесный костюм. Единственным развлечением был поход в туалет, который происходил под непременным и бдительным контролем охраны. У Будилы при этом здорово чесались руки – так хотелось навалять этим чистюлям в белых рубашках, но у чистюль из-под распахнутых пиджаков угрожающе торчали рукоятки тяжелых пистолетов. Это были не игрушки, вроде той, что Будила выудил из кармана убитого им человека, – такой штукой запросто можно было снести полчерепа – поэтому он смирял свои порывы, ограничиваясь лишь язвительными замечаниями в адрес своих церберов. Но они пропускали все мимо ушей – к своим пленникам эти ребята относились совершенно равнодушно, словно к неодушевленным предметам или бессловесной скотине, из которой вот-вот должны сделать консервы. Исключение составлял только Олег, который, похоже, сам с удовольствием бы попытался свернуть Будиле шею при первой возможности, но у него не было на этот счет никаких инструкций.

Часам к четырем быстро стемнело. Ферт уже давно завалился на плоскую кушетку и беззаботно уснул. В соседней комнате о чем-то вполголоса бубнили охранники. Будила смотрел на серебрящееся от инея окно и наливался тяжелой глухой злобой. Он уже был готов на все, лишь бы вырваться из тесных стен и не видеть опостылевших лиц. Если бы ему сейчас предложили прыгнуть в жерло действующего вулкана, он и на это, наверное, согласился бы. Неизвестно, насколько хватило бы его терпения, но судьба наконец решила сжалиться над ним. Часам к восьми вечера в квартиру нагрянули новые люди.

Их было двое. Коротко поздоровавшись с охранниками, они сразу прошли в комнату, где изнывал от тоски Будила, зажгли свет и растолкали дрыхнущего Ферта. Разговаривали без лишних свидетелей.

Из двоих один был обыкновенной «шестеркой». На протяжении всего разговора он скромно стоял возле двери, внимательно прислушиваясь к каждому слову. В левой руке он держал черный кейс.

Его спутник – суровый, с жесткими чертами лица мужчина – был здесь, несомненно, главным. Но Будила ожидал, что инструкции ему будет давать лично шеф, и был заметно разочарован. Расплывчатая фигура шефа становилась еще более неясной, почти нереальной, а их с Фертом будущее еще более туманным. С кого требовать гарантий, если даже тот, кто давал инструкции, отказался назвать свое имя?

– Мои анкетные данные вас не касаются! – резко заявил он Будиле, сверля его неприязненным взглядом. – Ваше дело внимательно слушать, мотать на ус и выполнять. Малейшая ошибка будет стоить вам очень дорого.

– Это мы поняли, – угрюмо сообщил Будила. – Говори, чего надо делать и когда мы получим свои деньги и ксивы!

– Деньги получите, когда выполните работу, – скупо ответил инструктирующий. – Вот на работе сейчас и сосредоточьтесь. Дело будет непростое. Нужно завалить одного человека.

Он выдержал паузу, пытливо всматриваясь в лица Будилы и Ферта, пытаясь уловить их реакцию.

– Ну, это козе понятно, – презрительно заявил Будила, которого подобное заявление совершенно не тронуло. – В смысле, что вы нас не коровник строить подписали. Мы свое согласие уже дали. Сказали – значит, сделаем. Другой вопрос, когда мы свое получим?

– Получите! – прикрикнул на него инструктор. – Сначала результат представьте. Загубите дело – мы от вас сразу избавимся, имейте это в виду… В общем, прекращайте базар и слушайте! Завтра утром вас отвезут на место. Это будет жилой дом. Из подъезда выйдет человек – вот этот… – Он медленно извлек из кармана цветную фотографию и показал ее Будиле, не дав, однако, в руки.

Будила увидел ничем не примечательное мужское лицо, гладко выбритое, с намечающимся вторым подбородком и заметно поредевшими на висках волосами. Больше всего он был похож на какого-нибудь малозначительного чиновника, не слишком могущественного, но не лишенного амбиций. Таких мужиков Будила презрительно называл «тюхами». Правда, взгляд у человека на фотографии был жесткий и открытый, и назвать его тюхой просто не поворачивался язык.

– Для верности вам подскажут, когда он появится, – продолжал инструктор. – Чтобы вы, не дай бог, не перепутали. Возможно, с этим человеком будет еще и охранник. Поэтому вы тоже будете работать вдвоем. Рассчитывайте только на себя. Действовать нужно наверняка и быстро. Как только убедитесь, что задание выполнено, уходите в ближайший переулок. Он там один – не перепутаете. В конце квартала вас будет ждать крытый фургончик с надписью «Мороженое». Садитесь в него, и вас отвезут куда нужно. Там получите свои деньги и документы. А когда стемнеет, вас вывезут за пределы Москвы, к какой-нибудь железнодорожной станции. Сядете в поезд и уедете к себе в Молдову… или где вы там существуете…

– Я с Хохландии, – глуповато улыбаясь, вставил Ферт.

Главный даже не посмотрел на него. Все внимание его было сосредоточено на Будиле.

– Уверены, что справитесь? – строго спросил он. – Может, лучше сразу откажетесь? Сдадим вас властям, отсидите свою пятнашку…

– Не парь мозги, начальник! – лениво сказал Будила. – Зачем эти понты? Все решено. Чем этого кадра долбить будем?

Главный обернулся, кивнул тому, что стоял у двери. Парень приблизился, щелкнул замками кейса. Там, завернутое в мешковину, лежало что-то продолговатое и, судя по всему, тяжелое. Главный жестом предложил Будиле действовать.

Тот размотал мешковину – внутри лежали два обрезка арматурного прута в дюйм толщиной. Будила скривил губы и недоуменно посмотрел в глаза своему «работодателю».

– Что это за фуфло? – спросил он. – Нельзя культурно, что ли, замочить человека? Мы кто тебе – мясники?

– Шибко культурный стал? – ядовито сказал главный. – Может, ты дипломатический факультет закончил? Жрать без салфетки не садишься и плюешь строго в урну?.. А человека голыми руками не ты замочил? Чего же теперь целку из себя строишь?

– Я его не специально замочил, – буркнул Будила. – Кто знал, что у него чердак такой слабый? Но все равно – чем с этими железяками дрочиться, лучше бы два ствола выдали. Пуля дура, а все равно надежнее. Тем более, сам говоришь, там охранник будет. А у всей охраны сейчас обязательно огнестрельное.

– Базара у нас с тобой не получится, – оборвал его инструктор. – Шефу нужно, чтобы работа была сделана строго по сценарию. Пострелять и без вас любителей полно. Все понял?

– Да уж понял, – процедил Будила. – Поймали мы на свой конец трипперок…

– Сидел бы тихо, – равнодушно заметил инструктор, – никто бы тебя не кантовал. Сам виноват. Короче, я вам все объяснил четко. Будете валять дурака, живыми с того места не уйдете. Этот факт себе на носу зарубите накрепко. Ну а в остальном я вам не советчик. У вас целая ночь впереди – решайте: иметь или не иметь…

Он поднялся и кивнул своему спутнику. Уже в дверях обернулся и сказал напоследок:

– К семи утра чтобы готовы были! Мне тут с вами некогда будет возиться.

Он ушел, а Будила забросил арматурные прутья под кровать и, не произнеся ни слова, завалился спать. У выспавшегося и напуганного донельзя Ферта была масса вопросов, но он так и не решился задать Будиле ни одного. Всю ночь он ворочался, вздыхал украдкой и подумывал о том, что в сложившейся ситуации для него наилучшим выходом будет потихоньку слинять и сдаться властям. На нем крови пока еще не было, и много ему дать не могли, так зачем же ему брать лишний грех на душу?

Решение казалось простым и ясным, но как его выполнить, Ферт так и не придумал. Попробуй сбежать под бдительным оком Будилы и этих опасных типов с пушками! Оставалось надеяться на удачу.

Утром Будила удивил всех – он встал рано и опять без единого слова прошествовал в ванную, где, раздевшись донага, принял ледяной душ. Завтракать не стал, только выкурил подряд две сигареты. В глазах его появился опасный стальной блеск и какое-то странное выражение – когда Будила смотрел на Ферта, тот не мог поручиться, что дружок на самом деле его видит. От этого взгляда в груди у Ферта все замирало, и ему уже не верилось, что удача сегодня ему улыбнется.

Ровно в семь раздался короткий звонок в дверь. Снова явились те же двое. Главный возник на пороге и спросил только: «Готовы?» Будила, не отвечая, потянул из-под кровати железяки, не глядя, швырнул один прут Ферту, другой сунул за пазуху и поднялся во весь свой гренадерский рост.

– Значит, вперед! – констатировал главный и предупредил: – На лестнице и на улице не шуметь! Чем меньше глаз вас видит, тем лучше.

Когда вышли из квартиры, Ферт окончательно приуныл. Охрана практически взяла их с Будилой в кольцо – Олег впереди, его напарники по краям, сзади – главный со своей «шестеркой». И захочешь – не побежишь.

В том же порядке вышли из дома и погрузились в джип. Будила даже не успел как следует рассмотреть место. Район был ему незнаком. Пожалуй, захоти он отыскать этот дом, вряд ли это удастся. Он пытался запомнить маршрут, которым они ехали, но водитель так часто менял направление, так много плутал по закоулкам, что окончательно все запутал.

В результате Будила так ничего и не понял. И то место, куда они в конце концов приехали, он тоже не узнал, хотя огромный, раскрашенный в серо-зеленые тона двадцатиэтажный дом показался ему знакомым. Впрочем, фотографии подобных домов встречались в каждом рекламном листке, где предлагалась покупка элитного жилья. Самому Будиле никогда не приходилось строить подобные небоскребы, но оценить постройку по достоинству он мог вполне и отчаянно завидовал тем прохиндеям, которые могли себе позволить подобное жилье.

Территория, прилегавшая к дому с фасада, ограничивалась невысокой стальной сеткой. Ячейки были покрыты пушистой изморозью. Прямо за сеткой на площадке стояло несколько автомобилей. Из выхлопной трубы одного вырывался сизый дымок. Асфальт вокруг дома был уже расчищен, выметен и был мутного серого цвета, как застывшая река.

– Здесь, – сказал главный и резко дернул подбородком.

Охранники, сидевшие по краям, быстро выскочили наружу. Главный обернулся и в крайнем раздражении выкрикнул:

– Чего ждешь? Пошел!

Будила почти выпихнул из машины Ферта, сделавшегося вдруг вялым и неповоротливым. Потом вылез сам и дурашливо притопнул каблуками, будто согреваясь на морозе. По лицу его блуждала диковатая отчаянная улыбка. Главный опустил боковое стекло и с угрозой сказал:

– Смотри, не провали дело! С огнем играешь, сволочь! – Он впервые за эти два дня нервничал и оттого казался Будиле даже опаснее, чем раньше.

Он успокаивающе махнул рукой. Главный откинулся на спинку сиденья, и автомобиль тут же сорвался с места.

– Ладно, пошли! – негромко скомандовал охранник Олег, поглубже опуская на лоб кожаную кепку. – Идите к дому впереди меня и не оглядывайтесь. Когда нужно будет, я вам скажу. Будете валять ваньку, пристрелю обоих без сожаления.

Двое других охранников уже разошлись в разные стороны. Будила понял, что они занимают позиции вокруг дома, чтобы было удобнее наблюдать за происходящим. Действовали они быстро и уже через несколько секунд пропали из виду. Будила мрачно огляделся.

Он уже окончательно понял, что его обманули. Никаких переулков, в которых можно было скрыться, здесь не было и в помине. Перед домом располагалось открытое заснеженное пространство размером с футбольное поле. Все здесь было как на ладони. Рядом находились такие же современные многоквартирные дома с благоустроенными площадками. Наверняка все здесь было заперто, оборудовано видеокамерами, контролировалось охраной, и наверняка где-нибудь рядом торчал милицейский пост. Скрыться можно было только в прилегающих жилых кварталах – метров сто пятьдесят налево и столько же направо – если успеешь добежать, конечно.

– Топай! – зло бросил Олег. – Времени у тебя в обрез. Если жить хочешь, делай что сказано!

Он тоже нервничал и не вынимал рук из карманов. Его-то наверняка ждала за углом машина, и кореша его были где-то рядом. Это Будила с Фертом были здесь как в мышеловке. В лучшем случае их просто бросят на произвол судьбы, а дальше – браслеты, ментовка, следствие и долгие годы где-нибудь в мордовской чаще. А могут и пристрелить, чтобы языком не трепали. Такие случаи происходят ежедневно. Даже если убийц потом найдут, для них с Фертом это будет слабое утешение.

Олег пыхтел за спиной. Тяжелый железный прут оттягивал карман. Будила шел как автомат, исподлобья разглядывая приближающийся с каждой секундой дом. Ферт плелся рядом, тупо глядя себе под ноги.

В том месте, где начиналась огороженная стальной сеткой площадка, Олег вдруг остановился.

– Не оборачивайтесь, – предупредил он. – Сейчас появится. Как скажу, сразу идите навстречу. Не дайте ему добраться до машины.

– А где тот переулок, про который ваш бугор пел? – с вызовом спросил Будила. – Куда нам когти рвать?

– Найдешь куда! – нетерпеливо ответил Олег, который, видимо, уже не хотел даже притворяться. – Жить захочешь – найдешь.

– Подставили, значит? – мрачно заключил Будила.

– Кто тебя подставил? – спохватываясь, зачастил Олег. – Тебе сказали – машина будет ждать. Вон там!..

Он неопределенно махнул рукой в сторону темнеющего в отдалении квартала, и Будила совершенно отчетливо понял – врет. Он сжал челюсти, всмотрелся в окружающий пейзаж, в котором преобладали тоскливые серо-белые тона, и вдруг с ошеломляющей ясностью понял, что на свете нет ни единого человека, который бы опечалился, узнав о его смерти. Только мать, наверное, да ее и самой уже давно нет на свете. Он один как перст в ледяной пустыне.

– Смотри! – прошипел с ненавистью у него за спиной Олег. – Я с тобой не шучу! Тут Москва. Тут принято держать слово.

Будила обернулся. Олег наполовину вытянул руку из кармана пальто – в ней тускло поблескивала рифленая рукоятка тяжелого армейского пистолета.

– Ладно, – сквозь зубы сказал Будила. – Будем держать. Только запомни, козел, – если вы решили нас кинуть, я вас все равно найду и зубами загрызу. Вот такое я тебе даю слово.

– Никто вас не кинет, – сумев сдержаться, ответил Олег. – Все путем будет. Я говорю, тут Москва.

Он опять спрятал пистолет, но с лица его не сходило выражение озабоченности. Вдруг он подобрался и сдавленным голосом произнес:

– Вот он, появился! Кончаем базары! Сломайте ему череп – и все будет путем! Шеф вас озолотит… Пошел!

Он подтолкнул Будилу в спину. Тот рванул за рукав ошалевшего Ферта.

– Шустрее! Живот у тебя болит, что ли?

Они сорвались с места и почти бегом устремились навстречу человеку, который скорым шагом двигался от дома в сторону автомобиля, стоящего примерно на середине площадки. Человек был тот самый – с фотографии. Он был невысок, ростом не выше своего врага, которого все здесь звали «шефом» и который затеял всю эту комедию. «Что эти два шибздика не поделили? – подумал Будила. – Бабки, наверное. Да какая разница! Прутом по черепу, и рвать скорее отсюда. Если нас кинули, буду искать дальше «шефа» сам. Здесь Москва, и надо держать слово».

Рядом с коротышкой шел еще один человек, скорее всего телохранитель, а может, водила – высокий, средних лет, с непокрытой головой. На ходу эти двое о чем-то разговаривали – изо рта у обоих вырывались облачка белого пара.

– Будешь сачковать, – предупредил Будила Ферта, – я сам тебе все внутренности выну!

Ферт молчал и только все сильнее сжимал губы. Он был бледен точно с перепоя.

Те двое, что шли к машине, заметили их в самый последний момент. Увлеченные своим разговором, они почти не смотрели по сторонам. А Будила уже подбегал к ним, выхватывая из кармана прут. Ферт, пуча глаза, повторял все его движения, словно механический болванчик.

Будила не собирался валять дурака и рисоваться у всех на виду дольше, чем нужно. Он подскочил к коротышке и с налету ударил его прутом по голове, вложив в это движение всю свою силу. Вряд ли от такого удара коротышка смог бы устоять, но его выручила мохнатая шапка. Она тут же полетела на асфальт, а коротышка завертелся на месте, закатывая глаза и теряя равновесие. Но прежде чем он успел упасть, Будила еще раз шарахнул его по черепу – по розоватой, просвечивающей сквозь растрепавшиеся волосы макушке.

Из-под прута с хрустом брызнула кровь, и коротышка без звука рухнул лицом вниз. Краем глаза Будила зафиксировал, как прыгает рядом Ферт, в приступе необъяснимой ярости охаживая арматурой застигнутого врасплох противника, лицо которого тоже было залито кровью, но который при этом никак не хотел испускать дух. Будила отшвырнул прут, дико огляделся и, пригнувшись, побежал дальше – туда, где за голыми деревьями темнел силуэт близлежащего квартала.

И тут будто прямо над ухом у него шарахнул выстрел. Будила увидел, что наперерез ему бежит какой-то человек в темной тужурке с эмблемой, а в руке у него пляшет пистолет. Откуда этот тип тут взялся, Будила сразу не сообразил. На людей шефа тот похож не был – это потом до него дошло, что скорее всего всполошился кто-то из охраны дома. Но сейчас ему было не до размышлений. Раздался второй выстрел, и пуля свистнула у Будилы над головой, сорвав малахай.

И тут он принял единственно верное решение – он не стал убегать. В отчаянном прыжке Будила рухнул в ноги человеку с пистолетом на мгновение раньше, чем тот успел в очередной раз нажать на спуск. По сравнению с высоченным Будилой этот охранник был сущим пацаном, и своим маневром Будила снес его без труда.

Обдирая локти, охранник покатился по асфальту. Глухо брякнул о замерзшую поверхность выпавший из его руки пистолет. Будила извернулся как кошка и цапнул оружие. Еще не поднявшись с земли, он навел дуло на оглушенного охранника, имевшего весьма дурацкий вид, и без колебаний выстрелил ему в живот. Парень охнул и повалился на бок.

Будила вскочил на ноги, и в этот же момент под ногами у него цокнула еще одна пуля. Выстрела он не слышал и сразу понял, что на этот раз стреляют люди шефа. Это был последний довод. Ферт неподвижно лежал в пяти шагах от него – застывшее лицо сплошь забрызгано то ли чужой, то ли собственной кровью. Будила не хотел ложиться с ним рядом.

Он пригнулся и бросился бежать вдоль шеренги автомобилей, пока не наткнулся на тот, выхлопная труба которого уже давно выстреливала дымком. Будила рванул на себя дверцу, рухнул на сиденье и, вжав в лицо очумевшего водителя вороненый ствол, прохрипел:

– Гони, сука! Гони куда глаза глядят!

Глава 4

– Давай больше не будем о грустном. Ты уже позаботился о елке, Лева? – спросил полковник Крячко. – Новый год ведь совсем на носу. Не успеешь оглянуться, как в продаже останутся одни палки с резким смолистым запахом. Удовольствие не самое большое, если у тебя нет на примете, кого вздуть такой палкой.

– По-моему, сейчас таких проблем не существует, – хмуро ответил Гуров. – По-моему, сейчас елками торгуют даже в новогоднюю ночь. Рынок же!.. Но вообще ты прав – я люблю, когда елка заранее дома стоит. Ощущение праздника, что-то такое забытое из детства – подарки, исполнение желаний… Просто сейчас как-то не до того было, сам знаешь.

– Да все я знаю, – вздохнул Крячко. – Потому и говорю. Ты в последнее время какой-то не такой стал, Лева! Вроде подменили тебя. На ковер нас вроде давно не вызывали… Может, проблемы у тебя? На личном, скажем, фронте, а? – Он искоса посмотрел на Гурова проницательным взглядом.

– Мои проблемы при мне и останутся, – сухо сказал Гуров, поворачивая руль. – И вообще, поменьше бы ты думал о ближних, Стас! Ты сам-то елку купил?

– Да мне-то зачем? – простодушно заявил Крячко. – Я, если приспичит, в управлении на утреннике вокруг елки попрыгаю. А на сэкономленные деньги…

– Ясно, – перебил его Гуров. – Значит, кончай трепаться. Приехали уже.

Они свернули к высокому зеленовато-серому дому, на обширной площадке которого уже скопилось несколько автомобилей явно служебного происхождения – здесь были и «Скорая», и парочка патрульных машин, и «Волга» городской прокуратуры, и, как показалось Гурову, даже машина, принадлежащая прокуратуре генеральной.

– Полный комплект, – заключил он. – Нас с тобой только не хватает.

– Но мы прибыли. Значит, дело в надежных руках, – с энтузиазмом сказал Крячко.

Гуров иронически на него покосился.

– Прокурору только об этом не говори, если увидишь, – посоветовал он.

Он остановил машину около служебного «Вольво» с мигалкой и выключил двигатель. Они с Крячко вышли. Несколько милиционеров в форме почтительно расступились, образовав как бы живой коридор, который вел прямиком в то место, где, пряча непокрытую голову в поднятый воротник пальто, стоял старший следователь городской прокуратуры Курагин, человек, по мнению Гурова, немного странный и непредсказуемый. В его характере сочетались качества, совершенно противоречивые. Курагин был педантичным буквоедом, придирчивой занудой, но одновременно он умудрялся быть еще и отчаянным фаталистом, твердо верящим, что ничто на земле не происходит без особого повеления свыше. Поговаривали, что в семье у него не все ладно и что его двенадцатилетняя дочь тяжело больна, но Курагин ни с кем своими заботами не делился. Возможно, считал, что такое суровое наказание назначено ему заслуженно – за какие-то никому не ведомые грехи. Иметь с ним дело было совсем непросто, но, похоже, именно эта участь и ожидала сейчас Гурова – он слышал, что Курагина назначили на расследование убийства Прокопова сверху, совершенно в соответствии с его собственной теорией.

Около Курагина находился большой чин из Генеральной прокуратуры, но он уже собирался уезжать, и этот факт Гуров мысленно отметил как положительный. Присутствие начальства, конечно, дисциплинирует, но все хорошо в меру.

Он даже специально замедлил шаг, чтобы дать чиновнику уехать, но тот, похоже, даже не обратил внимания на присутствие новых лиц. А может быть, очень торопился. Настроение у него тоже было неважное – это без труда прочитывалось по его насупленному, замкнутому лицу. Не оглядываясь, он прошествовал к своему «Ауди» с мигалкой, забрался на заднее сиденье и с треском захлопнул дверцу. Толпа должностных лиц молча проводила глазами удаляющуюся машину и, кажется, слегка расслабилась.

Гуров подошел к Курагину и пожал ему руку.

– Ну, что тут у нас? – спросил он. – Мы задержались, извини. Почему-то нас не сразу поставили в известность.

Курагин странно посмотрел на него.

– Я тебе скажу почему, – ядовито заметил он. – Потому что кое-где возникла мысль, а не заменить ли полковника Гурова более молодым и перспективным товарищем? Который будет землю рыть… Уяснил теперь, почему тебя не сразу поставили в известность? По той же самой причине, что сменили и следователя, который был назначен до меня. Вдруг кому-то пришло в голову, что я выгляжу перспективнее. А завтра покажется наоборот… Когда погибает кто-нибудь из верхушки, сразу начинается перетасовка колоды. Никому не хочется нести ответственность за провал. Но в конечном итоге всегда побеждает прагматизм. Поэтому все-таки поставили в известность вас, а не каких-то подающих надежды товарищей… А что касается наших сегодняшних дел, то здесь у нас два трупа и двое в коме – их уже увезли. И самое неприятное – один из убийц в бегах. Район оцепили не сразу, а он ушел на машине. Вполне мог за это время выехать за пределы Москвы. Пока никаких сведений, но с минуты на минуту ждем. Далеко он на этой тачке не уйдет.

– Чья машина? – спросил Гуров.

– Вон мается в сторонке, – кивнул головой Курагин. – Продюсер от шоу-бизнеса, господин Тимошук. Заехал с утра за своим партнером по бизнесу – он в этом доме как раз живет – водитель в машине остался. А вышел – ни машины, ни водителя. По сути дела, этот Тимошук и был первым, кто вызвал милицию. Хотя повод имелся и без машины… Вот, полюбуйся!

Но Гуров и сам уже видел трупы, лежащие на носилках и накрытые специальной тканью.

– Ты не поверишь, Лев Иванович, – сказал Курагин. – Но все данные за то, что здесь опять та же парочка поработала.

Гуров пристально посмотрел на него.

– Ты хочешь сказать, что убийцы – те же самые люди, что напали на Прокопова? – спросил он.

– Очень на то похоже, – повторил Курагин. – Свидетелей было немного, да и произошло все очень быстро, никто и не понял, но те, кто кое-что видел, утверждают, что нападавших было двое – по описанию точь-в-точь те же самые. Кстати, можешь сам убедиться. Один из нападавших убит.

– А что же все-таки произошло?

– Судя по всему, дело обстояло так, – со вкусом сказал Курагин. – Эта самая парочка, воодушевленная своим предыдущим успехом, моталась по Москве, выискивая новую поживу. То есть преступные замыслы они вынашивали заранее, но выбор жертвы был скорее всего случаен. Просто увидели хорошо одетого человека и набросились на него с арматурными прутьями. Такой у них, видимо, почерк – нападать на одиноких состоятельных людей…

– Подожди, – остановил его Гуров. – Одинокая жертва – это я понимаю. Но ты говоришь, два трупа и двое в коме. И все это прутьями?

– Не совсем так, – поморщился Курагин. – Одного человека они убили сразу, буквально с двух-трех ударов. Некий Столяров Валентин Данилович, владелец большого магазина электроники. С ним был его водитель. Этого они убить сразу не смогли, но изуродовали здорово. Он сейчас в тяжелом состоянии и вряд ли выживет, как сказали врачи. А еще двое пострадали от огнестрельного оружия. Охранник из дома, где проживал Столяров, услышал шум, выбежал, оценил ситуацию и застрелил одного из грабителей. К сожалению, судя по всему, второй бандит сумел отобрать пистолет и даже самого его ранить. Вот такие дела.

– Значит, у второго теперь еще и пистолет? – задумчиво произнес Гуров. – Что и говорить, хорошенькая перспектива!

Курагин нахмурил брови.

– Будем надеяться, что долго он гулять не будет. У нас имеется его подробный портрет, мы знаем, на какой машине он уехал, у нас в руках труп его дружка, наконец… И вообще, все в твоих руках, Лев Иванович! Найди его – и никаких проблем!

– Чтобы найти преступника, нужно понять алгоритм его действий, – сказал Гуров. – А я пока ничего не понимаю. Четырнадцатого декабря в центре города убит Прокопов. Семнадцатого убит Столяров – и тоже в центре. Ты уверен, что это случайность?

– Ну не заказуха же! – снисходительно заметил Курагин. – Ты посмотри на этого подонка, которого охранник застрелил! Типичный маргинал, подзаборник! В кармане никаких бумаг, денег ни копейки… И приятель его, говорят, ничуть не лучше. Мы тут к вещественным доказательствам его шапку приобщили, так этот головной убор выглядит так, будто он его на помойке нашел.

– Я хотел бы побеседовать со свидетелями, – сказал Гуров, внимательно оглядывая прилегающую к дому территорию.

– Мы всех уже отпустили. Тут же сплошь деловые люди, – сказал Курагин. – У всех бизнес. Время – деньги, как говорится. Да и толку от их показаний немного – можешь почитать протоколы. Никто практически ничего не видел, за исключением охранника. Как на грех, никого на площадке в момент нападения не было. Охранник же сейчас в реанимации, и ему, естественно, не до показаний.

– Он дежурил один?

– Нет, с напарником, – ответил Курагин. – С ним мы тоже беседовали. Но тот-то вообще в доме торчал и ничего не видел.

– Все равно, с твоего разрешения я с ним побеседую в первую очередь, – заявил Гуров. – Надеюсь, он сейчас на месте?

– Да они с этим бедолагой только заступили на смену, – ответил Курагин. – Куда же ему деваться? Только ты зря потеряешь время, поверь мне! На твоем месте я бы сейчас держал связь с дежурной частью, и, как только обнаружат угнанный автомобиль…

– Автомобиль и без меня обнаружат, – возразил Гуров. – Куда он денется? Только вот еще большой вопрос, будет ли в этом автомобиле преступник? Поэтому меня больше интересует то, что было здесь и сейчас.

– Подоплеку ищешь? – усмехнулся Курагин. – Заговор? По-моему, зря. На самом деле все проще пареной репы. Озверевшие бомжи, вышедшие на охоту, – так я себе это представляю. Только в качестве жертв они выбрали на этот раз людей из приличного общества. Отсюда и весь ажиотаж, а на самом деле все выеденного яйца не стоит.

– Может быть, – сказал Гуров. – Но я все-таки сам тут пошарюсь. Авось найду что-нибудь интересное.

– Хозяин – барин, – пожал плечами Курагин. – А мы, пожалуй, будем сворачиваться. Не вижу, что отсюда еще можно выжать… А ты зайди ко мне сегодня в прокуратуру, как только освободишься.

– Обязательно зайду, – пообещал Гуров и, поманив за собой Крячко, направился к дому.

Второго охранника они нашли в большом вестибюле. Он с довольно расстроенным видом прохаживался вдоль окна, выходящего на площадку, где стояли машины и суетились люди из следственной группы. Было видно, как санитары грузят накрытые полотном трупы. Охранник не мог оторвать глаз от этого зрелища и нервно кусал губы.

Гуров показал ему удостоверение и представился.

– А я – Прохоров Вадим Алексеевич, – сказал охранник. – Вы, наверное, тоже про Серегу хотите спросить? Я-то, к сожалению, проворонил все, опомнился, только когда уже стрельба началась.

Прохоров был очень расстроен и, как показалось Гурову, в первую очередь вовсе не из-за напарника. Охранник явно опасался, что у него теперь могут возникнуть проблемы с работодателем.

– Вы расскажите все по порядку, – попросил Гуров. – Давно вы здесь работаете?

– Примерно год, – сказал Прохоров. – А Серега всего полгода. Так-то мы особенно не дружили, но все равно неприятно. Причем винить мне себя вроде не в чем. Нам положено здесь, в доме находиться, чтобы посторонних не пускать. Ну, конечно, если какое недоразумение на территории, мы тоже можем вмешаться. Но Серега мне вообще ничего не сказал – сорвался вдруг и побежал.

– Он что же, увидел что-то или услышал? – поинтересовался Гуров.

– Наверное, – пожал плечами Прохоров. – Дело в том, что мы обычно у входа торчим. Тут у нас типа пост – чтобы видеть, кто входит, и за лифтом отсюда следить удобнее. А тут как раз господин Столяров со своим водителем спустились. Тот минут за двадцать до этого подъехал и сам наверх поднялся – наверное, так договорено было. Ну а потом вышли, значит. Мы с ними поздоровались, как обычно, и я вот здесь на стульчике сижу себе, а Серега к окну отошел и вроде наблюдает, как жильцы по площадке идут. А потом вдруг крикнул что-то непонятное, схватился и побежал…

– Что крикнул-то? – спросил Крячко.

– Ну не понял я, – смущенно сказал охранник. – Ну что в таких случаях кричат? Типа матом… А потом я слышу – на улице выстрелы. Сначала к окну подошел, чтобы выяснить. А там уже свалка – все лежат, и кровь на асфальте. Асфальт-то снежком примело – кровь на нем хорошо видно. Ну и Серега… Я его по форменной куртке узнал. Мне бы милицию сразу вызвать, а я, дурак, сначала побежал посмотреть – может, кому помочь можно. А чем там поможешь? Серега уже без сознания был, и еще трое там в кровище лежали… Я тут немного, честно говоря, ошалел, потому что первый раз на моих глаза такое.

– Второго преступника видели? – спросил Гуров. – Того, который машину угнал?

Прохоров покачал головой.

– Честно говоря, не сразу даже врубился насчет машины, – признался он. – Вроде краем глаза видел, что кто-то отъехал, а кто – не понял.

– Значит, кроме тел на площадке, ничего необычного не заметили?

– Ничего себе! – воскликнул охранник. – Кроме! Да мне и этого вот так хватило! До сих пор в себя не приду. Серега-то, а?.. Как же он так сплоховал, не пойму? Ствол ведь в руках был!

– Вы выходите на дежурство с оружием?

– Да, у нас есть разрешение на служебное оружие – «ИЖ-71», – сказал Прохоров. – Другого нам не положено.

– И часто приходится пускать в ход?

– На моей памяти такое случилось впервые, – огорченно пояснил Прохоров. – А вообще тут у нас тихо. Практически никаких разборок.

– Значит, на погибшего Столярова никто не наезжал?

– Этого утверждать не могу, – ответил охранник. – Но за то, что при мне никаких разборок не было, отвечаю.

– Но здесь же до черта людей живет! – вмешался Крячко. – Неужели вы всех помните?

– Да это сначала трудно, а потом глаз присматривается, и вроде уже всех в лицо знаешь, – объяснил Прохоров. – Не только жильцов, но и тех, кто к ним часто ходит. У нас без этого нельзя. Народ солидный, если что не так, сразу обижаются. Поэтому желательно не ошибаться. Да это и не особенно трудно – мы ведь только за один подъезд отвечаем.

– Знаете, где Столярова квартира? – спросил Гуров. – У него дома сейчас кто-нибудь есть?

– Об этом уже спрашивали, – сказал Прохоров. – Нет у него никого дома. Он давно уже развелся. Жена с дочкой отдельно живут. Это еще до моего поступления было. А так он в основном один. К нему даже бабы редко заходят – в основном мужики одни, партнеры по бизнесу. Вот и сейчас вроде по делам человек пошел, а какие теперь у него дела? – Он обреченно махнул рукой.

– Действительно, – согласился Гуров. – Зато у нас дел прибавилось.

– Да, – вежливо сказал Прохоров. – Ну, этих-то вы быстро поймаете! – В голосе его, однако, слышалось сомнение.

Гуров не стал разубеждать расстроенного охранника, лишь выяснил, в каком охранном агентстве он состоит, и вышел на улицу.

Курагин уже уехал. Трупы увезли. На площадке оставалась только машина ГИБДД, в которой сидели два озабоченных офицера. При появлении Гурова один из них вышел и подошел ближе.

– Товарищ полковник, только что доложили – угнанная «Тойота» обнаружена в районе Лосиного Острова. Брошена на лесной дороге. Инспектор, который обнаружил машину, говорит, что внутри никого нет. Я всем уже сообщил, следователь уже туда едет…

– Ну, значит, и мы едем, – вздохнул Гуров. – Но чуть попозже. Очень мне не хочется уходить отсюда. Вот чует мое сердце, что главное – здесь.

Он опять оглянулся по сторонам, словно надеялся, что это главное немедленно откроется его взору. Инспектор ГИБДД терпеливо ждал.

– А вы поезжайте, – махнул рукой Гуров. – Если что – скажете, что мы уже в пути.

Инспектор кивнул и сел в машину. Полковник Крячко дождался, пока она отъедет, а потом недоуменно посмотрел на друга.

– Что тебя зацепило? – спросил он. – Единственный след теперь на Лосином Острове. Все, что здесь было, уже упаковано, сфотографировано и запротоколировано. Что ты надеешься найти?

– Да почти что ничего, – ответил Гуров. – Просто что-то меня смущает во всей этой истории. Два бомжа грабят состоятельных прохожих? Допустим. Но что они взяли в этот раз? По-моему, эта тема даже не обсуждалась.

– Естественно, – хмыкнул Крячко. – Им помешали.

– Им здорово помешали, согласен, – сказал Гуров. – И это тоже кажется мне странным. Здешние охранники до сих пор не применяли оружие и не ввязывались в конфликты. И вдруг такая расторопность и готовность жертвовать собой – откуда?

– Ну, знаешь! – развел руками Крячко. – У нас героем становится любой. Увидел человек, что ближнему грозит опасность, и, не раздумывая…

– Напали на Столярова здесь, на этом самом месте, – перебил его Гуров. – А окно, из которого охранник все это увидел, вон оно где… И обзор из него не очень – я заметил. Нужно специально смотреть, чтобы так быстро среагировать.

– Ты хочешь сказать, что охранник Серега ожидал, что на жильца нападут? – удивился Крячко.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Гуров. – Но уж очень большой контраст между поведением его и напарника. Напарник-то ничего практически не видел. А Серега, как пионер, который всегда готов.

– Ну, не так уж и готов, – заметил Крячко. – Жильца-то он спасти не сумел. И сам пострадал.

– Зато одного преступника уложил без колебаний, – добавил Гуров. – Не знаю, в чем тут дело, но эта мысль не дает мне покоя. Все произошло быстро – никто даже «ой» сказать не успел. Вышел из дома бизнесмен с водителем – набежали двое, проломили обоим голову железяками, и тут же были обстреляны, причем на поражение. Как это происходило, мы не знаем, но, судя по всему, охранник предельно сблизился с нападавшими, иначе бандиту не удалось бы обезоружить его. А для чего ему нужно было сближаться, скажи мне?

– Погорячился, – сказал Крячко.

– Может быть. А может быть, хотел быть уверенным, что не промахнется. Пистолет «ИЖ» – не чудо оружейной техники, и убойная сила у него не слишком велика.

– Правильно Курагин сказал, – заметил Крячко. – Ты, Лева, сразу подтекст ищешь. А по-моему, все просто, как мычание. Два кретина увидели дичь и, не раздумывая, набросились на нее. А тут должностное лицо. Отважное, не слишком умелое и, между нами говоря, не слишком-то умное. Оно тоже ввязалось в драчку без раздумий. И вот мы теперь имеем, что имеем.

– Наверное, вы с Курагиным правы, – сказал Гуров. – А все-таки нужно хорошенько разузнать все о покойном Столярове. Что за бизнес он вел, что там у него с бывшей женой… Не исключено, что дамочка недовольна размером алиментов, которые муж ей платил, вот и наняла двух бродяг… Но это лишь один из возможных подтекстов.

– Все равно искать нужно в первую очередь того, кто угнал отсюда машину, – напомнил Крячко. – Без его показаний все это пустые фантазии.

– И все-таки давай прогуляемся по округе, – сказал Гуров. – Район здесь большой, густонаселенный, глаз много. Неужели никто так уж ничего и не видел?

– Час был ранний, – сказал Крячко. – В такой час люди или спят, или спешат на работу. До окружающих никому нет дела.

– Ну, кое-кому очень даже было! – возразил Гуров. – Не думаю, что эти бомжеватого типа граждане живут здесь. Но ведь не поленились, встали пораньше…

Он неожиданно прервал свою речь и пристально уставился на группу людей, которая суетилась в дальнем конце площадки возле темно-синего автомобиля – кажется, это был «Опель» не самой новой модели.

По-видимому, с машиной было не все в порядке, потому что один из компании весьма живописно жестикулировал и сильно ругался – ветер доносил до Гурова и Крячко обрывки не самых дипломатических выражений. При этом все внимание рассерженного человека было обращено именно на машину – он вертелся вокруг нее, заглядывал под днище и недоверчиво ощупывал капот. Двое его приятелей сочувственно наблюдали и время от времени озабоченно оглядывались по сторонам.

Эта группа только что вышла из дома, и Гурова чрезвычайно заинтересовало поведение этих людей. Они с Крячко переглянулись и подошли ближе.

Хозяин «Опеля» даже не заметил их появления. С бледным от горя лицом он в сотый раз обходил свой автомобиль и бубнил что-то нечленораздельное, но крайне сердитое. Его приятели скромно стояли в сторонке. Они молчали, и лица у них были скорбные, точно рядом лежал покойник.

– Здравствуйте, товарищи! – приветствовал их Гуров. – У вас проблемы?

Хозяин «Опеля» посмотрел на него незрячими глазами и пробормотал:

– Тебе-то какое дело, мужик? Заняться нечем? Ну так я скажу тебе, чем заняться…

Он был одет в полупальто кофейного цвета, на худощавом лице темнела шкиперская бородка. Гурову показалось, что он где-то видел это лицо.

– Грубить-то зачем? – рассудительно заметил он. – Я ведь не из праздного любопытства. Вот мои документы…

Человек с бородкой не прореагировал даже на удостоверение с красными корочками, зато его друзья будто очнулись и заговорили наперебой:

– Да он разве грубит? Несчастье у человека – войдите в положение!

– Он за этой тачкой лучше чем за бабой ухаживал, и на тебе…

– Нам срочно в Останкино нужно, а тут такой форс-мажор…

Тем временем полковник Крячко, тоже совершив круг около машины, вдруг присвистнул и поманил к себе Гурова.

Тот подошел, взглянул и поднял удивленно брови.

– Вот так попали – на ровном месте, да мордой об асфальт! – сказал он. – Да у вас же крыло прострелено!

– Ага! А я думал, это птичка накакала! – ядовито сказал хозяин машины, и Гуров вспомнил, где он его видел.

Это был ведущий какой-то экономической программы с одного из телевизионных каналов. Передача была очень короткой, поэтому и ведущий был не слишком популярен. Фамилия его в голове не задерживалась.

– Насколько я понимаю, накануне этого повреждения не было? – продолжил разговор Гуров, пропустив мимо ушей колкость телеведущего.

– Вот именно! – с чувством сказал тот. – Именно не было! И хотел бы я знать, какая сволочь…

Гуров внимательно осмотрел рваную дырку от пули на крыле машины, облупившуюся краску, покоробленное крыло, а потом оглянулся.

– Увечить чужое имущество – дело нехитрое, – пробормотал он себе под нос. – Однако попасть в эту точку от подъезда нет никакой возможности. Это ведь скорее всего вон откуда стреляли – вон от тех деревьев!

– Какая разница, откуда?! – в сильнейшем раздражении произнес телеведущий. – Бардак сплошной, беспредел! Кто мне теперь ремонт оплатит? В моей страховке нет пункта насчет огнестрельного оружия!

– Нужно было включить, – миролюбиво заметил Гуров. – Времена, сами знаете, нынче какие. А разница очень большая, откуда стреляли… Ну-ка поднимите капот! – резко сказал он.

Хозяин «Опеля», кажется, понемногу приходил в себя. Он впервые осмысленно посмотрел на Гурова и после некоторого колебания поднял крышку. Он хотел и первым заглянуть в мотор, но Гуров бесцеремонно оттеснил его.

Пулю они с Крячко искали недолго. Исковерканная и расплющенная, она прилипла к станине у противоположного крыла. В моторе был пробит карбюратор, оборваны провода и были еще кое-какие повреждения.

Гуров положил пулю на ладонь и посмотрел Крячко в глаза.

– Откуда выпущена пуля?

Крячко ответил ему понимающим взглядом и своеобразно изложил вслух общую мысль:

– А черт его знает, но только не из «ИЖа», Лева!

Глава 5

Будила не сразу понял, что опасность миновала. Он был взвинчен до предела и едва сдерживал желание выпустить пулю в голову сидящего рядом человека. Ему хотелось крушить и уничтожать все вокруг, пока рядом не останется одна лишь бессловесная пыль. Только так он мог разрядить свои ненависть и страх, которые бурлили в его темной душе. Но какие-то остатки разума еще шевелились в его черепной коробке, и Будила смирил свой необузданный порыв.

В руках у его спутника был руль, и уничтожать водителя было просто глупо. Прежде нужно было хотя бы остановить машину. Но как раз этого Будиле совсем не хотелось делать. В каждой тени, мелькающей за окном автомобиля, ему мерещилась фигура милиционера, каждый громкий звук казался выстрелом, следующие позади машины представлялись погоней.

Маршрута Будила сознательно не выбирал – действовал наугад. Несколько раз он требовал повернуть машину в первый попавшийся переулок, который казался ему более безопасным, чем другие. Так продолжалось до тех пор, пока они не выехали вдруг на какой-то пустырь, прилегающий к железной дороге. Здесь было пустынно, и Будила понял, что спасен.

Он приказал остановить машину. Водитель затормозил, осторожным движением выключил мотор и, избегая смотреть Будиле в глаза, замер на своем месте. Он был очень бледен, но старался не выказывать страха. Не распускал нюни, не молил о пощаде. Будила это оценил.

– Ну что, обосрался, водила? – спросил он уже почти добродушно. – Не боись! Будешь вести себя правильно, жив останешься. Тебя как зовут-то?

– Григорием, – глухо ответил шофер.

– Ну так, Гриша, свою кликуху я тебе говорить не буду, чтобы ты себе мозги не забивал, – сказал Будила. – У тебя крыша и так небось поехала… Времени у меня мало, поэтому давай без лишних ля-ля… Комплекция у тебя пожиже моей, но все равно – пальтишко с шапкой я у тебя забираю. Мой тулуп ментам уже глаза намозолил… А без покрышки чердак зябнет.

– Забирай, – спокойно сказал водитель. – На заднем сиденье все.

– И это… – пробормотал Будила, стаскивая с плеч свою вышарканную дубленку. – Бабло гони! Все, что есть – баксы, «деревянные» – контора все принимает. Можно рыжьем тоже, брюликами… – он засмеялся.

– Нет у меня рыжья, – негромко сказал шофер. – А деньги… Вот все, что есть.

Он полез во внутренний карман и вытащил тоненькую пачку. Будила выхватил деньги у него из рук, пересчитал.

– Две четыреста… – буркнул он, пытливо вглядываясь в лицо шофера. – Не накалываешь, водила? А то разговор другой будет!

– С чего мне накалывать? – спокойно ответил Григорий. – Сейчас ты шишку держишь. Мне мое здоровье дороже.

– И правильно, – кивнул Будила, успокаиваясь. – Здоровье, его ни за какие бабки не купишь… Ну, спасибо и на том. Теперь вот что, друг – ты, конечно, ничего не понял, хотя и все видел. А ведь меня подставили, Гриша! По-черному подставили! Поэтому хочу тебя кое о чем спросить: ты, случайно, не знаешь, кого это мы там у вас с корешем завалили?

Григорий впервые посмотрел на Будилу и несколько удивленно заметил:

– Ты что же, не знаешь, кого завалил?

– В том и дело! – с досадой ответил Будила. – А мне очень это знать надо, чтобы кое с кем поквитаться, понимаешь? С тем, кто меня навел на этого человека.

– Извини, ничем не могу тебе помочь, – сказал Григорий. – Я ведь не там живу. Хозяина привез – у него там партнер по бизнесу проживает. Вот его я знаю – Стоковский Арсений Валентинович. Он режиссер, всякие шоу устраивает – с фейерверками, балетами всякими… Да чего ты волнуешься? По телику в новостях все равно скажут, кого сегодня убили.

– Мне не до телика, Гриша! – помотал головой Будила. – Я тут один как перст. Даже телевизора нет. Был один кореш, и того замочили… И новостей мне мало, понимаешь? В новостях не скажут, кому было нужно, чтобы этого мужика замочили. Мне нужно знать, чем он занимался, понимаешь?

– Слушай, я тебе сейчас один телефон дам, – волнуясь, сказал Григорий. – Этого самого Стоковского. Он же сосед, должен знать. Только ты уж будь человеком – отпусти меня!

Оказывается, он все это время буквально изнывал от страха, и тот наконец прорвался наружу.

– Я по два раза не повторяю, – угрюмо ответил Будила. – Сказал, что отпущу, значит, в натуре отпущу! Давай телефон и уматывай!..

Водитель быстро достал из бардачка ручку и клочок бумажки. Написал на нем несколько цифр.

– Вот, – сказал он, протягивая записку Будиле. – Арсений Валентинович… Он или рано утром дома, или поздно вечером. Очень поздно – работа такая, – рука у него мелко дрожала.

– Ладно, свободен! – разочарованно бросил Будила, пряча листок в карман, туда же, где лежал пистолет. – Тачку я пока забираю! Мне нужнее.

Григорий слегка вздрогнул, но прекословить не стал. Лишь слегка замялся, прежде чем взять с сиденья затрепанную дубленку Будилы. Но на улице вьюжило, и он не стал долго ломаться. Держа дубленку в руках, он выбрался из машины. Где-то рядом предостерегающе свистнул локомотив. Григорий отшатнулся и почти бегом метнулся к серой бетонной стене, тянувшейся вдоль полотна.

Будила словно очнулся. Он посмотрел по сторонам звериным взглядом и быстро пересел за руль. Завел мотор, с хрустом сдал назад, едва не завязнув в сугробе, наметенном вокруг сизых кустов, а потом погнал машину обратно, пока не выехал на широкую, забитую машинами улицу.

Ехать ему было некуда. Ничего, кроме грязной общаги, где ютилось две сотни бесправных строителей, у него не было. Была еще их любимая пивнуха – там же, в двух минутах ходьбы, но сразу в нее соваться не стоило, это Будила понимал отчетливо. Если люди шефа и будут его где-то искать, то именно там. А искать должен он. Он должен выяснить, кто этот долбаный шеф и чего ему надо было от убиенного раба божьего, кровь которого Будила еще не смыл со своих рук. А вот когда Будила это узнает, он найдет способ заставить шефа расплатиться. Десять тысяч баксов ему должны, а слово надо держать. Тех, кто не держит слово, жестоко наказывают. Слава богу, в руках у него опять есть серьезная игрушка. Патронов маловато, но это дело поправимое.

Только это все дело будущего, а нужно думать, что сейчас делать. И Будилу вдруг прошибло горячим потом. Он сообразил, что тачку, на которой он раскатывает, как король, давно уже ищут, и с минуты на минуту его может тормознуть любой сопляк-гаишник. От тачки нужно было избавляться как можно скорее.

Он повернул обратно, переехал через мост, всей шкурой ощущая опасность, и успокоился, лишь завидев в стороне, совсем рядом, зеленовато-сизый силуэт леса. Это было то, что нужно.

Он свернул к лесу, загнал машину за ближайшие деревья и без сожаления там ее бросил – решил, что здесь ее не скоро найдут. А сам отправился на автобусную остановку. Как ни крути, а кроме как в Тайнинское ехать было некуда.

Пальтишко жало в плечах, и шапка все время норовила съехать с макушки, но Будилу это не смущало. В старой шкуре было бы хуже. Он вспомнил, как по телевизору перечисляли их с Фертом приметы – еще после первого убийства – один к одному. И портреты словесные показывали. Не Репин, конечно, рисовал, но сходство тем не менее улавливалось.

Он сменил три автобуса, прежде чем добрался до Тайнинского. Как ни странно, здесь Будила почувствовал себя гораздо лучше. С Газаряном, который нанимал его на работу, Будила давно был в конфликте, и тот же Газарян пообещал лично открутить ему голову, если еще раз увидит, но все равно здесь было гораздо спокойнее. Да и не боялся он Газаряна, хотя по-хорошему бояться как раз следовало бы. Газарян водил дружбу с такими отморозками, которые за бабки мать родную удавят.

Помотавшись немного по улицам и преодолев искушение завалиться в пивную, Будила придумал, что ему делать. На самой окраине поселка жила Екатерина, одинокая и неприхотливая баба, услугами которой пользовалась добрая половина залетных работяг, истомившихся без женской ласки. Красотой Екатерина не отличалась, да и свежести была далеко не первой – разменяла уже пятый десяток, но зато она имела собственный домишко и за стакан-другой бормотухи была готова на все. В ее хате постоянно торчал народ, разношерстный и полупьяный, а иногда вспыхивали драки, переходящие в поножовщину. Место было беспокойное, но участковый, наблюдавший за порядком, был прикормлен и по пустякам не привязывался. Будила решил, что лучшего укрытия ему не найти. До вечера он отсидится, подлечит нервы крепкими напитками, пожрет хорошенько, а потом вернется к серо-зеленому дому.

Эта идея казалась Будиле чрезвычайно остроумной. Никто и не предполагает, что он решится вернуться, а тем более что будет искать какие-то концы. Почему-то Будила был железно уверен, что водила Григорий никому ничего не скажет. В душе необразованный Будила считал себя великим психологом.

Екатерина, как всегда, была дома и, как всегда, была навеселе. Будиле она искренне обрадовалась, но не потому, что так уж его обожала, а потому, что он приволок с собой целый пакет жратвы и пару бутылок водки. На правах дорогого гостя Будила прокантовался у радушной хозяйки весь этот длинный день.

Ему относительно повезло – других гостей почему-то в этот день, можно сказать, не было. Лишь под вечер завалились двое из плотницкой бригады Газаряна. Будила не знал их фамилий – только имена: Мишка и Степан. Пришли они без денег, но с большим желанием выпить, и как-то само собой получилось, что в роли угощающей стороны выступил Будила. Ему хотелось пустить пыль в глаза.

Но деньги таяли слишком быстро, и вскоре падкие на дармовщинку плотники стали раздражать Будилу. Посиделки, как обычно это бывало у Екатерины, закончились дракой, причем полная и безоговорочная победа осталась за Будилой. Окровавленные и растерзанные плотники отступили и были выброшены за дверь, на мороз. Они еще некоторое время бродили вокруг дома, выкрикивая пьяными голосами неясные угрозы в адрес Будилы, но потом это им надоело, и они исчезли.

Некоторое удовлетворение от расправы Будила получил, конечно, но одновременно ему пришло в голову, что он упускает из виду главное. Впереди его ждало ответственное дело, а он тем временем разменивался на пустяки. Так не годилось. Он припрятал подальше деньги, которые еще не успел пропить, и завалился спать на продавленной кровати. Хозяйка давно уже отключилась, сидя прямо за столом и уронив на руки нечесаную голову.

Когда Будила проснулся, часы показывали двенадцать. На улице серебрился снег и мутно светились разрозненные огни. В темноте раздавался надсадный храп Екатерины. У Будилы трещала голова, и было погано на душе. Только сейчас он сообразил, что добраться ночью до центра Москвы будет непростой проблемой. Такси вызвать неоткуда, а попутка ни за что не остановится. Сейчас даже телефон найти было бы для него слишком большой удачей.

Но высиживать в грязной хате было уже нечего. Будила оделся, допил остатки водки, чтобы хоть немного умерить головную боль, и вышел на улицу.

Поселок казался пустынным, но ближе к автобусной станции Будиле повезло – он неожиданно наткнулся на группу нетрезвых подростков. Трое худосочных парней и две стриженые пигалицы в узких брючках. Они громко хохотали, сыпали без остановки матом и строили из себя крутых до невозможности. Вообще-то моральный облик молодежи Будиле был по барабану, но его внимание привлек мобильный телефон, по которому все порывалась звонить одна из девчонок.

Сначала он даже не хотел ничего плохого. Просто подошел и почти вежливо попросил позвонить. Разгоряченные вином тинейджеры не могли упустить момент покрасоваться перед своими спутницами и лихо послали Будилу подальше. Они явно не слышали суворовского «побеждать не числом, а умением» и вообще были слишком зелеными.

Двумя ударами Будила отправил в нокаут самых прытких, пинком добавил ускорения пустившемуся в бега третьему, без звука отобрал у онемевших девчонок мобильник и пошел в сторону Ярославского шоссе – все равно до центра надо было как-то добираться.

По пути Будила нашел укромный двор, где можно было без помех переговорить, и, сверившись с бумажонкой, которую ему накатал водила Григорий, набрал номер режиссера Стоковского. К его удивлению, ответили ему сразу – не было никаких заморочек вроде автоответчика, которого Будила терпеть не мог, и что его особенно обрадовало, ответил сам хозяин.

– Стоковский слушает, – сказал он.

Будила не сразу нашел нужные слова – он не привык разговаривать с такой публикой. Вечные у них заморочки – немногим лучше, чем у автоответчика. Но потом он сообразил, что самое главное – это сразу напугать человека.

– Это самое, Стоковский… – сказал он внушительно. – Жить хочешь?

Как Будила и ожидал, его собеседник напугался, хотя из кожи вон лез, чтобы не показать этого.

– Алло! Что такое? – выкрикнул он. – Кто это говорит?

– Не дергайся, – объявил Будила, который уже нашел нужный тон. – Будешь паинькой, не трону. Ты в таком большом доме живешь, в зеленом?

– Что за дурацкие шутки? – возмутился Стоковский. – Ну, допустим, живу. Хотя он не чисто зеленый… – Голос у него был напряженный, как у человека, панически ожидающего подвоха.

– Сегодня я там у вас человека убил, – мрачно сказал Будила. – В курсе, да? Ну так, короче, ты мне должен сказать, что это за кент такой был. Вы же соседи – ты должен знать.

Стоковский замолк на минуту – переваривал новость.

– Да, сегодня убили моего соседа, – сказал он немного погодя. – И вы утверждаете, что имеете к этому отношение?

– Ты мне мозги не парь! – с досадой сказал Будила. – Я тебе ничего не утверждаю. Я тебя спрашиваю, кто он такой, этот твой сосед? Где он кантуется, чем занимается…

– Он сейчас в морге лежит, – неуступчиво сказал Стоковский.

Будила выдержал короткую паузу, а потом предупредил:

– Так, ты не понял, что ли? Я твою фамилию знаю. Знаю, где ты живешь. Будешь голову морочить – сделаю то же самое, что и с твоим соседом. Тебе что, по-человечески трудно ответить, кто он такой?

– Ну, допустим, не трудно, – притих Стоковский. – Ну, допустим, предприниматель он. Телевизорами торгует. Магазин у него большой недалеко от Ярославского вокзала – «Спектр» называется. Точного адреса не знаю.

– А за что его замочили? – упрямо спросил Будила. – Он задолжал кому-то, что ли?

После такого вопроса Стоковский окончательно растерялся.

– Вы меня спрашиваете, за что замочили Столярова? – спросил он с изумлением. – Помилуйте! Но я-то к этому не имею никакого отношения! Вы же говорите, что сами…

– В том-то и дело, что сам, – сурово оборвал его Будила. – Только все это тебя не касается. Говоришь, его Столяров зовут?

– Столяров Валентин Данилович, – ответил Стоковский и тут же осторожно спросил: – А вы откуда, простите, мой телефончик узнали?

– Сорока на хвосте принесла, – буркнул Будила. – Только ты не следователь, чтобы мне вопросы задавать. Поменьше спрашивай, здоровее будешь.

– Это понятно, – покладисто сказал Стоковский. – Только ведь и вас сейчас вовсю ищут – это-то вы понимаете?

– Я понимаю, ты понимаешь, значит, все путем, – усмехнулся Будила. – Ищут – еще не значит найдут, запомни! Если вякнешь кому-нибудь, я тебя первый найду!

– Ну что вы, – вежливо сказал Стоковский. – Зачем мне это нужно? Все останется между нами.

– Так-то оно лучше, – заключил Будила. – Теперь быстро говори, как в ваш район лучше проехать.

Стоковский на некоторое время замолчал – видимо, был удивлен. Но потом все-таки объяснил, добавив:

– Это же самый центр, тут не запутаешься.

– Еще бы ты путался! – буркнул Будила и отключил телефон.

Он уже не собирался никуда ехать и спросил адрес просто для отвода глаз. Стоковский, кажется, не врал, когда рассказывал ему про бизнес убитого Столярова. Голос у него был какой-то убедительный, что ли, но Будила сразу ему поверил. Да и какой смысл Стоковскому врать про мертвого соседа?

Главным было то, что Будила знал теперь, чем занимался покойник. «Значит, телевизорами торговал? – думал Будила. – Вот и проторговался. Все равно кто-то из продавцов должен знать, кто на них наезжал. Не может быть, чтобы никто не знал. Наверное, магазин сразу не закроется, поторгуют еще. Может, у этого хрена наследники есть – жена там или сын… А может, шеф сам покажется, если у него там интерес есть. Дело-то сделано. Подкараулить кого-нибудь из продавцов после смены, прижать хорошенько – он мне все выложит. А дальше уже с шефом разбираться…»

Будила даже повеселел немного. Будущее показалось ему теперь чуть определеннее. Конечно, проблем он еще и не начинал решать. Но, по крайней мере, не тыкался теперь, как слепой котенок. И еще ему было приятно, что уже не нужно было никуда тащиться по ночной Москве, по холодным заснеженным улицам, бесконечным, с ледяными сквозняками, от которых у него постоянно сипло горло.

Будила пошел обратно. Горло он решил согреть немедленно и для этого заглянул в ночной «комок», где отоварился двумя бутылками водки. Сонная продавщица снабдила его спиртным и даже сначала заинтересовалась мобильником, который Будила вдруг придумал ей продать. Но потом они не сошлись в цене. Будила просил штуку, а прижимистая торговка никак не хотела давать больше четырехсот. В конце концов Будила обложил ее матом и ушел. Он подумал, что мобильник ему самому еще пригодится.

Однако настроение у него опять испортилось, и когда Будила подходил к дому Екатерины, он был настроен очень серьезно, заранее решив, что если у Екатерины кто-то обосновался за время его отсутствия, то он выкинет любого без разговоров. Сейчас ему не нужна компания.

Окна знакомого дома были темны. «Неужели эта лярва еще не проснулась? – добродушно удивился про себя Будила. – Ну и здорова же она дрыхнуть! Ничего, сейчас разбудим!»

Он свернул к дому, толкнул покосившуюся калитку, поднялся на крыльцо. Дверь была, как всегда, не заперта. Внутри стоял застоявшийся запах перегара и плесени. С мороза это чувствовалось особенно явственно. Будила недовольно покрутил носом, пробормотал: «Сучка немытая!» – и вошел в комнату. В темноте заскрипели пружины, и женский голос что-то неразборчиво пробормотал во сне. «На кровать перебралась, – подумал Будила. – Ничего, на полу доспишь, если чего…»

Он включил свет и с шумом выставил на стол бутылки. Екатерина вздрогнула, открыла глаза и села. Мутными глазами она посмотрела на Будилу, явно его не узнавая, но потом увидела водку, и взгляд ее прояснился.

– Стучать надо, когда к женщине входишь! – заплетающимся языком произнесла она и спустила ноги с кровати.

– Я сейчас стукну! – с угрозой сказал Будила и швырнул в угол шапку.

И в этот момент за окном заурчал мотор, с визгом затормозила машина, захлопали дверцы, и грубые шаги загремели по дорожке к дому. Будила, широко раскрыв глаза, посмотрел на Екатерину.

– Это что такое? – тихо спросил он.

Она недоуменно пожала плечами. Будила метнулся в сени, машинально нащупывая в кармане пальто пистолет. Шаги уже грохотали по крыльцу. Тяжелый кулак забарабанил в дверь над самым ухом Будилы.

– Открывай! Есть кто дома? – заорал мужской голос.

– Да ты постой, Кружков, тут открыто! – рассудительно заметил второй голос. – Только ты осторожнее – может, у этого гада нож?

Будилу точно током долбануло. Он, уже не сомневаясь, выхватил из кармана пистолет и навел его на дверь. Она распахнулась.

Всего мгновение Будила мог видеть на фоне серебряного сумрака силуэты людей в форменной одежде и тень милицейского «УАЗа» за калиткой. В ту же секунду он выстрелил.

Раздался крик ужаса и боли. Милиционеров словно смело выстрелом с крыльца. Будила с силой захлопнул дверь и задвинул засов. Потом прижался спиной к стене и прислушался.

– Твою мать! – доносилось со двора ошеломленное злое бормотание. – Кружков, как ты?.. Ах, сука!.. Что сделал, падла! Он же Кружкова замочил… Васильев! Васильев, ты оглох, что ли? Быстро свяжись по рации со «Скорой»! У нас Кружкова замочили! И передай в дежурную часть – вышли на опасного преступника. Предположительно, на которого ориентировка – на того, про которого сегодня особое распоряжение было… Да, и давай быстрее!.. Ну, Кружков, как ты? Дышишь? Дыши, брат!..

«Вот, сука, я прокололся! – с ненавистью и отчаянием подумал Будила. – Все знают, мусора легавые! Где же это я так? Теперь все – выбирай, Будила, или зона, или геройская смерть на воле. Ладно, поживем пока, посмотрим…»

Он прислушался к суете во дворе и крикнул, надсаживая легкие:

– Вы, падлы ментовские! Слушайте сюда: кто сунется – сразу мочу любого! У меня выбора нет, а патронов целый ящик!

Он прихвастнул, но на милиционеров его слова произвели впечатление. Они притихли, и только один крикнул в ответ угрюмо:

– Не валяй дурака! Террорист-одиночка нашелся! Сейчас ОМОН нагонят – фарш из тебя сделают, придурок! Сдавайся по-хорошему!

– Хрен вам! – уже с азартом обреченного заорал Будила. Его вдруг осенило, и он торжествующе добавил: – У меня заложник, понятно?

Даже во дворе не выдержали – засмеялись.

– Это Катька, что ли? – спросил кто-то. – В зад ее себе заложи – там ей самое место!

Кровь ударила Будиле в голову. Он выстрелил через дверь на голос. Во дворе растерянно вскрикнули, а потом послышались злобный мат, лязг затвора, и длинная очередь из автомата вспорола дверь перед самым носом Будилы. Он похолодел и, медленно скользя спиной по шершавой стене, перебрался из сеней в комнату.

– Свет, сука! – крикнул он Екатерине.

Та, протрезвевшая и перепуганная, поняла его с полуслова – метнулась к выключателю, щелкнула кнопкой. Комната погрузилась во тьму. Будила одеревеневшими ногами подошел к столу, свернул с бутылки пробку и прямо из горлышка высосал половину.

– Все, Катерина, – сказал он, ставя бутылку на место. – Скоро на твоем доме доску поставят – мемориальную. Здесь закончилась биография Будилина Николая Антоновича, хорошего человека… Пионеров к тебе будут водить, – и он невесело засмеялся.

– Выпить-то налей напоследок! – отозвалась Екатерина.

Глава 6

– Странная вещь! – сдержанно заметила Мария, садясь на постели и подтягивая колени к груди. – Ты, Гуров, постоянно сетуешь, что между нами что-то происходит, намечается трещина или что-то в этом роде, но никаких шагов мне навстречу ты делать не хочешь. Ты предоставляешь это мне. Я понимаю, со своей работой ты повенчался значительно раньше, чем со мной, и уж с ней-то у вас все в порядке. Но одни мои усилия ни к чему не приведут. Мы должны постоянно двигаться навстречу друг другу – хотя бы понемножку. Иначе жизнь неизбежно разводит нас в стороны. Ведь у меня тоже работа, от которой я не могу отказаться, и что же делать?..

Рядом с кроватью горел ночник, и белоснежная постель была покрыта теплым оранжевым цветом. В распущенных волосах Марии струилось темное пламя. Но Гуров этого не видел. Он стоял у окна и смотрел на ночную Москву. В его пальцах дымилась сигарета. Курил он редко, по особым случаям. Случай был как раз соответствующий.

– Ты болезненно реагируешь на мужчин, которые появляются около меня, – продолжала Мария. – Но ведь это часть моей профессии. И потом, мужчины воспринимают меня одну, их воображение не может представить меня в образе замужней женщины.

– Вообще-то, реагирую я не на всех мужчин, – пытаясь выдерживать легкий иронический тон, сказал Гуров. – Реагирую я только на этого бесцеремонного мальчишку, который вообразил себя всеобщим любимцем. Может быть, я излишне старомоден, но мне кажется, что его поведение переходит все границы.

– Он просто ведет себя так, как умеет, – объяснила Мария. – Не ухаживать за известной актрисой ему кажется неприличным. На мой взгляд, пока он не переступил никаких рамок. Как только я это почувствую, то сразу поставлю его на место.

– А нельзя сделать это чуть-чуть пораньше? – спросил Гуров. – В качестве превентивной меры, так сказать?

– Я хочу предложить другой вариант, – сказала Мария. – Просто попробуй быть немного ближе ко мне. Может быть, в самом прямом смысле будь почаще рядом.

– А в самом деле, ведь ты абсолютно права! – задумчиво сказал Гуров. – Мне нужно что-то менять. Нет, работу я бросать не хочу, но, может быть, стоит немного сместить приоритеты? Вести более светскую жизнь, больше бывать дома… В конце концов, жизнь многообразна, и надо этим пользоваться. Я буду работать над собой. И как первое доказательство этого – даю тебе слово, что обязательно пойду на юбилей вашего театра. Насколько я помню, он уже через неделю?

– Я рада, что ты это помнишь, – серьезно сказала Мария. – Да, юбилей состоится как раз под Новый год.

– Профессиональная память, – скромно заметил Гуров. – Но мое намерение искреннее, окончательное и обжалованию не подлежит. Все, торжественно обещаю, что у нас с тобой начинается новая жизнь!

– По-моему, твои иронические интонации здесь не совсем уместны, – недовольно сказала Мария. – Тем более что они явно заимствованы у твоего друга Крячко. Но для Стаса они органичны, а в твоем исполнении звучат фальшиво.

– Но это же и хорошо, – возразил Гуров. – Значит, я еще не до конца потерян. За бравадой я, как водится, просто пытаюсь скрыть смущение.

– Нет, ты неисправим! – вздохнула Мария. – В таком случае мне остается только одно – ловить тебя на слове и требовать исполнения торжественной клятвы. Теперь в первую очередь ты будешь не старшим оперуполномоченным, а мужем знаменитой артистки, светским львом.

– При одном условии, – заявил Гуров, раздавив сигарету в пепельнице и обернувшись к жене. – Это юное дарование исчезнет из твоей свиты раз и навсегда!

– Ты имеешь в виду артиста Емелина? – улыбнулась Мария. – Вообще-то это не моя проблема. Думаю, что когда рядом со мной постоянно будет закаленный в боях рыцарь…

Гуров присел на край постели и обнял жену.

– Он всегда рядом, – сказал он, нежно целуя ее в висок.

Мария подняла глаза и прижалась к его крепкому плечу. И в этот момент прозвучал мелодичный сигнал мобильного телефона. Гуров почувствовал, как напряглось тело жены, и ее волнение мгновенно передалось ему самому. Он виновато посмотрел на часы – шел второй час ночи.

– Вот и все, кончилась сказка… – с неловким смешком произнесла Мария, высвобождаясь из объятий.

– Черт знает что такое! – пробормотал Гуров. – Но…

– Да уж послушай, пожалуйста! – сказала Мария. – Не будем же мы притворяться, что тебя на самом деле не интересует этот звонок!

– Наверное, случилось что-то особенное, – неуверенно произнес Гуров, поднимая со столика телефонную трубку.

Но по мере того, как он вслушивался в слова невидимого собеседника, лицо его делалось все более жестким, замкнутым, и он все более становился похожим на себя, на того полковника Гурова, каким его знали друзья и враги – спокойным, целеустремленным и не ведающим компромиссов.

– Хорошо, я прямо сейчас выезжаю! – закончил он разговор и посмотрел на Марию строгим, слегка отстраненным взглядом.

Она прекрасно знала, что означает этот взгляд. В такие минуты для Гурова просто не существовало ни людей, ни обстоятельств, которые могли бы помешать ему выполнить свой долг. И, наверное, в глубине души сама Мария не могла до конца понять, что она испытывает в такие минуты – досаду или гордость за Гурова. В этом была главная проблема. Этот великолепный мужчина был ее мужчиной, но в то же время он никогда не принадлежал ей до конца – обстоятельство, которое ни одна женщина принять не может. Умная женщина в этом случае может сделать только одно – смолчать, и Мария поступала именно так. Она промолчала и на этот раз, а свои разочарование и раздражение похоронила где-то в тайниках души. Сейчас они могли только все испортить.

– В Тайнинском вышли на преступника, который предположительно совершил два последних убийства, – сообщил Гуров. – Я тебе про него рассказывал – он очень опасен. Сейчас доложили, что он тяжело ранил милиционера. Он засел в частном доме с оружием. Я обязательно должен быть там.

– Конечно, – покорно сказала Мария. – Только будь хотя бы осторожен.

– Опасности никакой нет, – рассеянно ответил Гуров, набирая телефонный номер. – Там будет ОМОН и вообще куча народу. Следователь тоже туда выехал. – Он улыбнулся. – Это тоже что-то вроде светской тусовки. Будет неудобно, если мы с Крячко вдруг не появимся.

Он созвонился с Крячко и сказал, что заедет за ним через десять минут. Крячко не удивился и даже не стал выяснять причин, по которым его подняли среди ночи. Ровно через десять минут он уже садился в «Пежо» Гурова, бодрый, пахнущий крепким табаком и морозом.

– Боюсь, как бы нам не опоздать, – озабоченно поделился с ним Гуров. – Туда уже наверняка нагнали столько вооруженного контингента, что одним залпом можно снести дом, в котором укрылся этот тип. Не дай бог, он начнет оказывать сопротивление, а наши затеют какой-нибудь штурм. Убийце терять нечего, и все может кончиться очень скверно, я уже не говорю о том, что оборвется последняя ниточка.

– А может, и хрен с ней, Лева? – спросил Крячко. – С ниточкой этой? Как говорится, на фига козе баян? С нас что спрашивают? Наказать тех, кто обидел господина Прокопова. Если этого последнего опознают свидетели – какая разница, живой он будет или мертвый?

– А Столяров? – возразил Гуров. – А пуля в моторе телевизионщика?

– А что пуля? – ответил Крячко. – Мало ли сейчас пуль по свету летает?

– А то, что эта пуля, по моему мнению, летела в убийцу, – сказал Гуров. – В этого ушкуйника с железным прутом. Да не долетела. Кто-то поручил ему грязную работу, а потом хотел обрубить концы. Не вышло. Но нам теперь, кровь из носу, нужно узнать, кто это такой умный, иначе наша работа теряет смысл. Если речь идет только о том, чтобы покарать преступника, так его и без нас, как показывает жизнь, покарают другие преступники, которые намного опаснее.

– Хорошо звучит, – сказал Крячко без особой убежденности. – Но пока у нас с тобой доказательств маловато.

– Времени у нас маловато, – вздохнул Гуров. – Проверить бы надо, кому Столяров мог перейти дорогу, что там у него с бизнесом, каковы отношения с бывшей женой… Но на все это надо время. Теперь вот еще водитель продюсера Тимошука пропал. То ли убит, то ли еще что-то… А начальству сейчас действительно важнее всего, чтобы у них в руках козел отпущения был – живой или мертвый, неважно. Мертвый даже в некотором смысле лучше. Боюсь, даже в случае, если сегодня не того поймали, поспешат доложить, что как раз того.

– Да, самое главное – правильно доложить, – поддакнул Крячко. – А тут мы со своей версией заказного убийства. Однако согласись, Лева, эти две морды, которые в розыск по убийству Прокопова объявлены, не похожи на киллеров.

– А ты согласись, что те же самые морды фигурировали, когда убивали Столярова, – возразил Гуров. – Того маленького, в шапочке, даже опознали свидетели первого убийства. В отношении личностей преступников никто уже не сомневается. Вот только действительно ли мотивом было банальное ограбление?

– Ну все-таки мы с тобой еще не видели сегодняшнюю личность, – заметил Крячко. – Вдруг это вообще не тот?

– Сейчас увидим, – сказал Гуров.

В Тайнинском на окраине поселка было не по времени оживленно. Район был оцеплен взводом ОМОНа, и посторонних туда не пускали, хотя, по правде сказать, в такой час даже самые беспокойные посторонние предпочитали сидеть по домам.

Наверняка предпочел бы сидеть дома и следователь Курагин, который в окружении милиционеров и людей в штатском стоял на углу квартала, метрах в сорока от невысокого частного дома, со всех сторон освещенного лучами автомобильных фар. В белом слепящем свете этот ветхий домишко казался мертвой декорацией.

Злой и озабоченный Курагин небрежно поздоровался с Гуровым и Крячко и тут же сказал:

– Ну что, Лев Иванович? Поймать преступников обещал ты, а ловить приходится мне? Хорошо ты устроился!

– Обидеть подчиненного – дело нехитрое, – заметил Гуров. – Обещал, значит, поймаю. А нет, значит, вместе ловить будем.

– Вот то-то, что вместе, – хмуро сказал Курагин. – Этот урод в доме заперся – с пистолетом. Там у него какая-то баба. Грозится поджечь ее и себя… Вот такая предновогодняя сказка…

– Как на него вышли? – спросил Гуров.

Курагин обернулся, поискал вокруг глазами и махнул кому-то рукой.

– Давайте их сюда!

В сопровождении милиционеров подошли двое мрачных, плохо выбритых мужиков – один в полушубке из овчины, другой в телогрейке. От них резко пахло перегаром, а лица были покрыты свежей синевой кровоподтеков.

– Вот эти два артиста сегодня с ним выпивали, – сказал Курагин. – Он им навешал, а они обиделись и вспомнили, что видели похожее на него лицо по телевизору. Так, что ли, было? Чего молчите? – обернулся он к побитым мужикам.

– Ну а чего? Все правильно, – шепелявя, ответил тот, что был в телогрейке. – Мы сегодня к Екатерине зашли – может, думаем, сто грамм нальет…

– Тут у нас в поселке настоящая язва, – вмешался милиционер с тремя звездочками на погоне. – Катерина эта самая. Не работает, живет чем – неизвестно, с утра до вечера пьянь у нее разная толчется. Вот эти сезонники тоже…

– Гастарбайтеры? – заинтересовался Крячко. – Непрописанные?

– С этим у нас строго, – гордо ответил старлей. – Регистрация у каждого. Но все равно беспорядку от этих работяг больше, чем пользы. Понаехали со всех сторон, пьют, безобразничают, теперь вот, говорят, убийцы завелись… Да чего там – он сегодня нашего Кружкова грохнул! В упор из пистолета. Мы к этой суке приехали, а он нас на пороге встретил…

– Значит, если я правильно понял, – перебил его Гуров, – вы явились в этот самый дом? С какой целью?

– Да с какой целью? Заявление поступило, – сердито ответил милиционер. – Тут вечером у подростков мобильник отшакалили. Они нам описали грабителя, ну, мы по свежим следам решили злачные места проверить. К Екатерине заглянули – и вот такая беда.

– А эти двое откуда? – кивнул Гуров на мужиков.

– А эти еще раньше к нам в отделение наведались, – сказал старлей. – Якобы видели они человека, который в розыск объявлен. Мы их на всякий случай в трезвяк отправили, но, честно говоря, большого значения их словам не придали, потому что оба лыка не вязали, и вид у них был аховый…

– Вид у них и сейчас не очень, – заметил Гуров. – Почему же вы о них вдруг вспомнили?

– Сопоставили факты, – скромно сказал милиционер. – Получается, что и мобильник тот же тип отобрал. Мы подростков опрашивали – они похожий портрет обрисовали. Этому гаду позвонить срочно понадобилось!

– Значит, вы общались сегодня с человеком, который похож на объявленного в розыск преступника? – спросил Гуров у избитых мужиков.

– Да он это! – с жаром сказал все тот же разговорчивый в телогрейке. – Будила! Кликуха у него такая. Будилин Николай. Он каменщик у Газаряна. А мы с Мишкой плотничаем. А Будила – он вообще бешеный. Они с Фертом – есть у него тут корешок, хохол – они с ним давно уже не работают. Чем занимаются, никто не знает. Где-то деньги сшибают, наверное. А потом по телику двоих показали – словесные портреты, значит. Ну вылитые Будила и Ферт! Мы и подумали…

Что они подумали, плотник, однако, постеснялся говорить, видимо, вспомнив, что намерение сдать Будилу появилось у них с товарищем далеко не сразу. Чтобы перевести разговор, он торопливо сказал:

– Видно, при деньгах Будила-то! Пришел сегодня к Катьке с водярой, с пакетом жрачки всякой… Банкует, короче, человек. Мы с ним тоже выпили, а потом конфликт завязался… Ну а Будилу даже втроем побить сложно. Он дерется, как зверь. Товарищ вот правильно сказал – навешал он нам. – Плотник сокрушенно вздохнул. – Мы сразу тогда пошли в отделение и исполнили свой гражданский долг. А нас там самих повязали. Где же справедливость? – В его голосе появились жалобные нотки. – Теперь еще штраф небось наложат…

– Попросим, чтобы не накладывали, – серьезно сказал Гуров и тут же обратился к следователю: – Так кто командует операцией? Что конкретно собираетесь предпринять?

– Формально всю ответственность взяла на себя прокуратура, – неохотно сказал Курагин. – По согласованию с главным управлением МВД. То есть формально распоряжаюсь здесь я. Но диктовать что-то командиру ОМОНа или оперативникам не хочу. Давайте думать вместе. Сейчас главное не допустить, чтобы этот отморозок устроил пожар. С него станется… А дома здесь близко – полыхнет так, что не обрадуешься! Даром, что зима. Да и бабу жалко, хоть и язва. Нам тут только лишнего трупа не хватало.

– Пожарников вызывали?

– И пожарников, и «Скорую». Врачи уже здесь, пожарных ждем с минуты на минуту.

И словно в подтверждение его слов совсем близко послышался короткий резкий сигнал пожарной машины.

– А поговорить с ним пытались? – спросил Гуров.

– С этим идиотом? – презрительно произнес Курагин. – Ты пойми, Лев Иванович, это же животное, злобное и неуправляемое, да к тому же совершенно пьяное. Переговоры с ним невозможны, по крайней мере, в данный момент. Вот нам и надо решать, что мы будем делать – ждать утра, пока у него немного прояснится в башке, или предпримем немедленный штурм.

– О каком штурме ты говоришь? – сказал Гуров. – А если он выполнит свою угрозу? Устроит пожар?

– Ну вот это меня и удерживает, – признался Курагин. – Если бы не это, ей-богу, стоило бы изрешетить эту халупу, пока там не останется ничего живого.

– Извини, – сказал Гуров. – Он нам нужен живым. Мы должны найти заказчика.

Курагин уставился на Гурова так, будто увидел привидение.

– Перекрестись, Лев Иванович! – сказал он с отвращением. – Что ты несешь? Какой еще заказчик? Мы имеем дело с отморозками, которые занимаются случайными уличными грабежами. Заезжий каменщик, дебошир и пьяница – о каком заказе может идти речь?

– Пока не знаю, – ответил Гуров. – Но уверен – Столяров был убит не ради грабежа. Кто-то дал задание этому каменщику расправиться с бизнесменом. Очень удобно, между прочим. Кто поверит, что какой-то пьянчуга перевоплотился в киллера? Вот и ты не поверил.

– И никогда не поверю, – мотнул головой Курагин. – Есть такая вещь – психология…

– Кроме психологии, есть факты, – возразил Гуров. – Странное поведение охранника в доме Столярова, пуля, застрявшая в соседней машине…

– Да слышал я про эту пулю! – поморщился Курагин. – Мало ли откуда взялась эта пуля! Знаешь, Лев Иванович, китайскую мудрость? Не стоит искать черную кошку в темной комнате, особенно когда ее там нет… И ничего странного в поведении охранника я не вижу. Человек выполнял свой долг.

– Он как-то чересчур истово его выполнял, – сказал Гуров. – Я бы сказал, с выраженным намерением поскорее отправить нападавших на тот свет.

– Ничего себе намерение! – фыркнул следователь. – Если ты не забыл, охранник сам лежит сейчас в реанимации.

– Увлекся, – сказал Гуров. – Недооценил талантов этого, как его… Будилы. Тот оказался проворнее.

– Завидую я тебе, Лев Иванович! – вздохнул Курагин. – Седина в волосах, а фантазия, как у молодого. Я-то уж давно себе такого не могу позволить.

– Я тоже, – сердито сказал Гуров. – Но жизнь еще покажет, кто из нас прав.

Он не договорил. Из темноты вышел огромный, переваливающийся в шагу человек. На нем был форменный бушлат, на ремне – кобура, из которой выглядывала рукоятка большого армейского пистолета. Он посмотрел прищуренными глазами на Гурова с Крячко, на сосредоточенных милиционеров и на убитых горем плотников, а потом с хрипотцой сказал Курагину:

– Что-нибудь будем решать, товарищ следователь? Что ребята зря мерзнуть будут? Дайте команду – мы этого ублюдка в две минуты скрутим.

На его могучих плечах красовались погоны старшего лейтенанта. Как понял Гуров, это был командир взвода ОМОНа.

– Команду дать проще всего, – буркнул Курагин. – А потом кто дерьмо разгребать будет? Вот, полковник предлагает еще раз поговорить с преступником.

– Чего с ним разговоры разговаривать? – презрительно сказал омоновец. – Такие твари только силу понимают.

– Но мы-то с вами понимаем больше, – сказал Гуров. – Поэтому давайте все-таки попробуем. Мы с полковником Крячко подойдем к дому и попробуем убедить преступника сдаться. А вы нас прикройте на всякий случай. Мегафон тут у кого-нибудь есть?

Кто-то из милиционеров протянул ему мегафон. Гуров краем глаза видел, как пренебрежительно поморщился Курагин и как снисходительно сплюнул на снег громадный омоновский командир. По разным причинам, но им обоим не было никакого дела до гуровских идей. Для них это было нечто совершенно необязательное, что-то вроде завитушек на фасаде.

Гуров проверил мегафон и кивнул Крячко. Они вступили в полосу яркого света, намереваясь направиться к дому.

– Знаешь, Лев Иванович! – остановил его Курагин. – Ты как хочешь, но, если этот подонок что-нибудь сейчас выкинет, я дам сигнал на штурм. Пожарные прибыли, ветра вроде нет, а торчать здесь всю ночь под пулями и ждать, что из всего этого выйдет… Тоже перспектива не из приятных. Ты меня понимаешь?

– Чего же тут не понять? – пожал плечами Гуров. – Только уж дождитесь нашего возвращения, пожалуйста.

– А я о тебе и забочусь, – сердито пояснил Курагин. – Какая гарантия, что он вам сейчас сюрприз какой-нибудь не закатит? Вы бы вообще поосторожнее. Ближе к забору держитесь и нос не высовывайте.

– Не учи ученого, – сказал Гуров и решительно пошел к дому.

Примерно на середине пути он остановился и поднес ко рту мегафон.

– Будилин Николай! – прозвучал в морозном воздухе усиленный мегафоном голос Гурова, звучавший как-то странно, надтреснуто и слегка механически. – Предлагаю переговоры! Не делайте необдуманных поступков – с ними у вас и так перебор. Просто обменяемся парой слов. Нас только двое – можете в этом убедиться. В дом заходить не будем. Поговорим через дверь.

Ответом ему была тишина. Гуров несколько секунд вслушивался в эту тишину, а потом посмотрел на Крячко.

– Молчание – знак согласия, – сказал тот.

– Значит, переговоры продолжаются, – удовлетворенно кивнул Гуров.

Они прошли все освещенное фарами пространство, проникли во двор и, остановившись в тени забора, осмотрели дом. Окна его были темны, а изнутри не доносилось ни звука. Гуров снова поднял мегафон.

– Гражданин Будилин! – произнес он.

И тут же из дома грохнул выстрел. Лопнуло и разлетелось стекло, а мегафон словно вышибли из руки Гурова. Он подпрыгнул в воздухе и упал куда-то в снег. От неожиданности Гуров отшатнулся, и это, возможно, спасло ему жизнь. Вторая пуля просвистела буквально перед его носом.

– Ложись, Лева! – сдавленно прокричал Крячко, который уже укрылся за ближайшим сугробом и теперь лязгал затвором пистолета.

Гуров последовал его совету и тоже упал в снег. Выстрелов больше не было.

– Будила! – надсаживая глотку, крикнул Гуров. – Не дури! У тебя никаких шансов! Живым ты уйдешь отсюда только в наручниках!

Он быстро переполз к стене дома, и это оказалось очень правильным решением, потому что тут же брякнуло окно напротив, и очередной выстрел взметнул снег там, где он только что лежал.

– А я уже пожил, мусор! – с истеричной ноткой в голосе заорал из дома Будила. – Весело пожил и помру весело! – Судя по всему, он был сильно пьян.

Из темноты прогремел пистолет Крячко. В ответ из дома донесся крик боли и еще два лихорадочных выстрела, продырявивших доски в заборе. Потом наступила тишина. Гуров приподнял голову, высматривая в темноте Крячко. Он предположил, что патроны у Будилы могли закончиться, и если поторопиться, то теперь его можно скрутить без особого напряжения.

Но прежде чем он успел окликнуть Крячко, с противоположной стороны дома послышался какой-то треск, внутри загрохотал десятиэтажный мат Будилы, и он снова выстрелил – но на этот раз явно не в Гурова с Крячко. И тут же все словно взорвалось – затрещали автоматные очереди, захрустели выламываемые рамы, с улицы во двор ворвались темные фигуры с автоматами наперевес, и через минуту все было кончено.

Гуров и Крячко проникли в дом одновременно с Курагиным. Следователь был сосредоточен, деловит, но весел.

– Без пожара обошлось, слава богу! – поделился он с Гуровым. – И все живы. Ребята-омоновцы все-таки молодцы.

В доме уже везде горел свет, и глазам Гурова представилась жутковатая картина разоренного жилища – вывороченные оконные рамы, пол, усыпанный штукатуркой и битым стеклом, опрокинутая мебель, мрачные фигуры людей в бронежилетах и окровавленное тело, лежащее у дальнего окна. Два омоновца почти вынесли на руках находящуюся в полуобморочном состоянии хозяйку.

– Патроны у гада кончились, – с удовлетворением сообщил командир, который вертел в руках пистолет Будилы. – А то бы он дел еще наделал!

– Когда вы пошли на штурм, у него всего-то один патрон и оставался, – сердито сказал Гуров. – Можно было без стрельбы обойтись.

– Я за своих людей отвечаю, – важно сказал офицер. – У меня принцип – максимум живыми из боя вывести. А враг – он враг и есть…

Гуров подошел к лежащему на полу Будиле, наклонился, пощупал пульс.

– Он еще жив, – сказал он. – Носилки! Быстро!

Пока бегали за врачом, Гуров быстро проверил карманы раненого. Первое, что привлекло его внимание, – мобильный телефон. Он вспомнил слова милицейского старлея, что Будиле понадобилось куда-то позвонить. Это был очень важный момент. Гуров вызвал последний зафиксированный на телефоне номер. Ответили не сразу – ведь на дворе была глухая ночь.

Голос в трубке был заспанный и слегка испуганный:

– Стоковский слушает. Кто это?

Глава 7

Курагин проснулся и увидел, что вся комната залита ярким, почти дневным светом. С улицы доносились бодрый шум проезжающих машин и веселая музыка. Так в магазине напротив заманивали покупателей. Курагин подскочил на постели как ошпаренный и автоматически схватил со стула висевшие там брюки. «Опоздал! Проспал!» – заметалась в голове паническая мысль. Но почти сразу же пришло и осознание своей оплошности – Курагин вдруг вспомнил, что сегодня воскресенье, и никакой катастрофы не произошло. Сегодня он свободен, как птица.

Рука Курагина разжалась, и брюки упали на пол. Курагин зевнул и уставился в окно. На улице порхал редкий колючий снежок, продолжала греметь музыка, и все было прекрасно. «Свободен, как птица… – тупо повторил про себя Курагин, поднялся и босиком зашлепал в ванную. – Как птица с перебитыми крыльями».

Квартира была наполнена тяжелой безжалостной тишиной. Находиться здесь было невыносимо, и Курагин уже пожалел, что сегодня выходной, а не рабочий день. Работа позволяла забыться, приглушала постоянную боль, которая гнездилась в душе. Возможно, Курагин и сегодня бы отправился в прокуратуру – повозился бы с делами, но сегодня нужно было навестить дочь и сделать кое-какие покупки.

С дочерью опять плохо. Новое обострение, госпитализация, бесконечные лекарства, фальшивое сочувствие врачей, которые говорят о каких-то больших деньгах, без которых выздоровление дочери невозможно и которых у Курагина просто нет. Раньше врачи говорили о милосердии, теперь о деньгах. Теперь все говорят о деньгах – врачи, артисты, влюбленные, священники и милиционеры. Тебя плохо понимают, когда ты говоришь о чем-то другом, словно ты изъясняешься на похожем, но все-таки на чужом языке.

Вот и эти чертовы врачи. Объявили приговор и теперь просят отступного за отмену этого приговора. Курагин плохо понимал, что за напасть свалилась на голову его дочери – знал только, что у нее какое-то редкое заболевание крови, но четко уяснил, что без дорогих лекарств ее не спасти. Вдвоем с женой они как-то пока тянули лямку, умудрялись выкраивать средства на поддерживающее лечение, но в последнее время врачи все чаще поговаривали о необходимости операции, а на операцию денег не было. Курагины уже продали машину, а теперь подыскивали подходящий квартирный обмен с доплатой. Совсем продать квартиру было безумием – какая-то крыша над головой все равно нужна. Подходящих вариантов пока не попадалось, и это угнетало Курагина с каждым днем все больше и больше.

А тут еще новое обострение и новые заботы! Жена теперь неотлучно дежурила в больнице. Курагин разрывался между больницей и работой, в короткие часы одиночества зверея от зловещей тишины, которая пропитала его жилище. Делиться своим горем с посторонними Курагин не любил, а сослуживцы сами особенно и не вникали – у каждого своих забот полно. Да, по правде говоря, на работе Курагин забывался и выбрасывал на время из головы свои несчастья, находя странное отдохновение в разгребании чужих бед.

Правда, в последнее время Курагин стал замечать, что сдает. Он всегда славился своей дотошностью и своим педантизмом. Теперь же он все меньше обращал внимание на мелочи, предпочитал простые решения и торопился закрыть дело как можно быстрее. Серьезных сбоев и претензий со стороны начальства пока не было, но Курагин сам начинал чувствовать, что недорабатывает. Признаться себе в этом он не хотел, но такое двойственное положение стало источником постоянного раздражения, которое все копилось и копилось в его душе. Раздражение это было направлено не только на себя самого, но и на окружающих Курагина людей – тех, которые своим поведением как бы ставили под сомнение его профпригодность.

Последним таким человеком был Гуров. Тот вообще всегда искал скрытый подтекст в любом деле, даже в том, которое казалось на первый взгляд кристально ясным. Участвуя в деле Прокопова, он вел себя так же. И, надо сказать, ему удалось убедить Курагина, что в этом деле не все чисто. Прямых улик заказного убийства не было, но кое-какие детали казались необычными – та самая пуля в моторе, звонок Будилина режиссеру Стоковскому, показания водителя Тимошука, которому Будилин признался, будто его подставили… Все эти факты по крайней мере настораживали. Скрепя сердце Курагин дал «добро» Гурову на продолжение расследования, хотя склонен был рассматривать оба убийства как дело рук двух маргиналов, не имеющих в Москве ни корней, ни связей. Гуров так не думал. Он раскопал данные о том, что полгода назад покойный предприниматель Столяров выиграл судебный процесс относительно помещений, в которых располагался его магазин телевизионной техники. Судился он с неким Козодоевым, тоже коммерсантом, претендовавшим на те же помещения, но без достаточных оснований. В материалах того дела содержались намеки, будто на Столярова до процесса и в течение его несколько раз оказывалось физическое воздействие неизвестными лицами – попросту говоря, кто-то хотел сломить его примитивным физическим способом. Но эти факты то ли не были подтверждены экспертизой, то ли сам потерпевший на них не сильно настаивал, но судом они рассмотрены не были.

Теперь полковник Гуров рыл землю, чтобы выяснить личность предпринимателя Козодоева и его дальнейшую судьбу. Он был уверен, что находится на правильном пути. К тому же ему удалось убедить в своей правоте начальника главка генерала Орлова, а это была уже более чем серьезная поддержка. Гуров был уверен, что как только удастся взять показания у Будилина и охранника Вагина, все станет на свои места. Вагин остался жив, и врачи надеялись на благополучный исход, но он по-прежнему находился в реанимации. Его участь делил и Будилин, который пока находился в коме. Кроме того, слег в больницу и водитель угнанной Будилиным машины – пережитое потрясение слишком сильно на него повлияло. Не исключалось, что ради собственного спокойствия на суде он еще откажется от своих показаний.

Однако Гуров упрямо шел по едва намеченному следу и, кажется, ни в чем не сомневался. Курагин одновременно завидовал ему и злился. Искать эхо минувшего конфликта в нынешних кровавых событиях ему совсем не хотелось. И Будилина, и его дружка Ферта опознали все свидетели, которые присутствовали при убийстве Прокопова, и те, кто видел, как напали на Столярова. Разговоры Будилина о том, что его подставили – всего лишь разговоры. Никаких явных улик. Если Будилин вдруг не выйдет из больницы, все на этом и закончится. Дело можно уже сейчас закрывать с чистой совестью и чувством хорошо выполненного долга. Плевать, что кто-то хочет выполнить его еще лучше – это его проблемы. Курагин решил дать Гурову еще неделю. Если до Нового года он ничего существенного не накопает, в деле будет поставлена точка.

Прокручивая в голове эти не слишком веселые мысли, Курагин побрился, выпил чаю с черствым хлебом и выкурил сигарету, мрачно глядя в кухонное окно. На площадке возле магазина поставили новогоднюю елку, и территория сразу приобрела праздничный и слегка волшебный вид. Возле елки уже вертелась детвора, а пронырливые торговки тут же десятками сплавляли юным покупателям китайские петарды, хотя, строго говоря, это было нарушением правил торговли.

Услышав телефонный звонок, Курагин поспешно затушил окурок и побежал к телефону. Звонить могли или жена, или с работы, или по поводу обмена квартиры – в любом случае звонок был очень важен.

Голос в трубке был незнакомым, мужским, и разговаривал, как показалось Курагину, с неприятными вкрадчивыми интонациями.

– Курагин Борис Дмитриевич? – спросил он. – Очень приятно. А моя фамилия – Талалаев. Предприниматель. Вы меня не знаете, но это не беда. Я звоню по интересующему нас обоих вопросу. Вы ведь давали объявление в газету об обмене квартиры?

– Допустим, давал, – ответил Курагин, настораживаясь. – А вам откуда это известно? Объявление было анонимным.

– Ну-у, Борис Дмитриевич! Это не вопрос! Узнать можно все, что угодно. Было бы желание. Как следователю, вам это должно быть хорошо известно. Но суть вопроса не в том. У меня есть для вас интересное предложение. Как раз по поводу квартиры. Вы готовы его выслушать?

– В принципе почему бы и нет? – сказал Курагин. – А где мы с вами можем увидеться?

– Если не возражаете, я могу подняться к вам, – вежливо ответил Талалаев. – Я здесь совсем рядом. Но если это вам неудобно, предлагайте любое другое место.

Курагину все это очень не понравилось. Кто-то слишком хорошо подготовился к этой встрече. Это было очень подозрительно и мало походило на обычный разговор об обмене.

– Я сам к вам спущусь, – сухо сказал Курагин в трубку. – Где вы находитесь?

– Прямо у вашего подъезда, – ответил Талалаев. – У меня новенькая «Мазда» – вы сразу увидите. И я совершенно один.

– Какая мне разница – один вы или с семьей? – буркнул Курагин. – Только подождите – мне нужно собраться.

Одеваясь, он подумал, что в другое время, пожалуй, проигнорировал бы подобный звонок, но сейчас положение в семье слишком аховое, чтобы заниматься чистоплюйством. За таким вкрадчивым голосом может крыться все, что угодно. Может быть, Курагину и в самом деле сделают предложение, которое его заинтересует.

Он запер квартиру и спустился во двор. Новенькая серебристая «Мазда» была, как и обещалось, на месте. За рулем ее сидел невысокий человек с непокрытой головой, чисто выбритый, с иголочки одетый и чем-то напоминающий процветающего адвоката. Заметив Курагина, он приглашающе распахнул дверцу. Однако Курагин не торопился сесть в машину.

– Я до сих пор не поинтересовался, как ваше имя-отчество, господин Талалаев, – сказал он. – Если это, конечно, настоящая ваша фамилия.

«Адвокат» негромко рассмеялся.

– Вы очень недоверчивы, – заметил он. – Если хотите, я могу показать документы. Они подлинные и все выписаны на имя Сергея Анатольевича Талалаева. Пожалуй, я несколько преувеличил свой статус предпринимателя. Строго говоря, я осуществляю юридическую поддержку одной солидной фирмы. Но поскольку отношения в этой фирме абсолютно партнерские – даже между шефом и последней уборщицей – мы все вправе считать себя предпринимателями.

– Это радует, – мрачно сказал Курагин. – Ваша фирма занимается квартирами?

– Нет, она занимается совсем не квартирами, – серьезно ответил Талалаев. – Но, может быть, вы присядете в машину? На улице мороз.

Курагин оглянулся, подумал и забрался в салон.

– А район у вас по-своему неплохой, – заметил Талалаев. – Много воздуха, простора… Квартира у вас стандартная, конечно?

– Самая обыкновенная двухкомнатная квартира, – раздражаясь неизвестно на что, сказал Курагин. – Хотите взглянуть?

– Нет, это излишне, – ответил Талалаев и, устремив взгляд куда-то вдаль, неожиданно сказал: – Борис Дмитриевич, давайте откровенно! Мы с вами взрослые люди. Если вас не устроит мое предложение, просто скажете «нет», и на этом все кончится. Настаивать я не буду.

– Не понимаю, о чем вы? – подозрительно спросил Курагин.

– Дело в том, что я хочу предложить вам сделку, Борис Дмитриевич. Заметьте, не моя фирма, а я лично. Так сказать, из гуманистических побуждений. Я всегда был идеалистом, тут уж ничего не поделаешь.

– Идеалист, предлагающий сделку, – это что-то новенькое, – сказал Курагин. – Давайте опустим эти сказки про идеализм. Что вам от меня нужно?

– В первую очередь это нужно вам, Борис Дмитриевич, – покачал головой Талалаев. – Вы уже не молодой человек, у вас тяжело больна дочь, жена еле держится… И вдруг вы собираетесь менять квартиру на худшую. Это неразумно.

– Какое ваше дело? – зло спросил Курагин и нажал на ручку дверцы. – Я не нуждаюсь ни в ваших проповедях, ни в вашем сочувствии. Прощайте!

– Подождите, Борис Дмитриевич! – воскликнул Талалаев. – Не надо нервничать! Я не хотел вас обидеть, и ведь я еще не сказал вам самого главного. Вашей дочери требуется лечение, а у вас нет на него денег. Я дам вам эти деньги. Ваша дочь будет здорова. Подумайте!

В душе Курагина что-то надломилось. Он тихо опустился обратно на сиденье и вяло захлопнул уже открывшуюся дверцу. Несколько секунд он сидел с совершенно разбитым видом, а потом глухо спросил:

– На каких условиях?

Талалаев почтительно посмотрел на него сбоку и деликатно сообщил:

– Условия, по-моему, не слишком обременительные. Я слышал, вы удачно провели дело о нашумевшем убийстве. Подумать только, какие-то бродяги убили родственника замминистра! Но, слава богу, преступники нейтрализованы. Честь вам и хвала, Борис Дмитриевич! На улицах нашего любимого города стало чуть-чуть безопаснее. И это ваша заслуга!

– К чему этот панегирик? – хмуро спросил Курагин. – На моем счету есть и более опасные преступники. Дело ведь не в том, какие у потерпевшего родственники…

– Вы абсолютно правы, – поспешил сказать Талалаев. – Я слышал, что из-за тех же самых негодяев пострадал еще кто-то.

– Я не уполномочен делиться с вами подробностями следствия, – отрезал Курагин.

– А они меня и не интересуют, – покладисто сказал Талалаев. – Кесарю – кесарево, как сказано… Совсем наоборот, это я хочу с вами поделиться. Посмотрите-ка там, на заднем сиденье…

Поскольку Курагин не шелохнулся, Талалаев сам приподнялся, взял с заднего сиденья черный полиэтиленовый пакет и положил его между собой и Курагиным.

– Здесь вся сумма, – деловито сказал он. – Мы с вами договариваемся, вы забираете пакет и уходите. И ваша дочь здорова. Это похоже на рождественскую сказку, но ведь и Рождество совсем скоро, не правда ли?

Курагин, не притрагиваясь к пакету, пристально посмотрел на него.

– Чего вы от меня хотите? – спросил он хрипло.

– Да почти ничего, – легко сказал Талалаев. – Вы нашли преступников. Они опознаны, один вообще умер, другой вот-вот отправится к праотцам. Вы закрываете дело и передаете его в суд или в архив – в зависимости от здоровья последнего оставшегося в живых убийцы. Мне-то кажется, что он долго не протянет – есть ведь, в конце концов, и небесный суд… Ну, что скажете?

Первым невольным желанием Курагина было немедленно выйти из машины, но он этого не сделал. Он продолжал сидеть, погруженный в свои мрачные думы. Талалаев терпеливо ждал.

Курагин посмотрел на часы – ему уже нужно было бежать в больницу. Он вдруг представил себе бледненькое личико дочери, ее исхудавшее тельце, вжавшееся в подушки, и беззвучное рыдание перехватило ему горло. Если он выйдет из машины, ничего не изменится. И они с женой будут просто ждать, надеясь на чудо, на рождественское чудо. А оно не придет, потому что чудеса дважды не приходят.

– Я не один, – неожиданно сказал он, не глядя на Талалаева. – В следствии участвовало множество людей.

– Вы главный, – возразил Талалаев. – И все аргументы у вас на руках. Вам не о чем волноваться. Следствие закончено – забудьте, – позволил он себе пошутить.

– Не все так просто, – устало сказал Курагин. – И вы это знаете не хуже меня, раз вы здесь.

– Разумеется, я что-то знаю. И еще кто-то о чем-то догадывается. А кто-то вообще нафантазировал с три короба – какая разница, Борис Дмитриевич?! Все нити у вас в руках – отчетливые, реальные нити. Сплетаете их в одну четкую линию, скрепляете ее своей печатью, и кто сможет к вам придраться? Да ни один человек! Подонки без роду без племени открыли охоту на улицах города – вы их остановили. Все логично. Вы настолько не рискуете, что со стороны может показаться не совсем понятным, за что я плачу такие деньги. Но я вам говорил, что я идеалист, и мне хочется, чтобы ваша дочь была здорова.

– Прекратите упоминать мою дочь! – вспылил Курагин. – Вы не понимаете, о чем говорите! Не разыгрывайте этот дурацкий спектакль! Вы даете мне взятку, чтобы спасти свою шкуру, любезный!

– Какая разница, за что я даю вам деньги? – спокойно возразил Талалаев. – Главное, они вам сейчас жизненно необходимы. И, на мой взгляд, вы совершите большую и непоправимую ошибку, если откажетесь от этого шанса.

Курагин опять посмотрел на часы – если он задержится еще хотя бы на десять минут, жена начнет нервничать. Да и что изменится, если он поломается лишних десять минут? Если не врать себе, то придется признать, что в душе он уже все решил.

Курагин взял в руки пакет и заглянул в него. Пакет был полон денег – аккуратные пачки долларов, завернутые в полиэтилен и перехваченные скотчем. Он свернул пакет и решительно сказал:

– Я закрою дело. Но предупреждаю – есть один человек, который будет продолжать искать. Остановить его я не могу.

– Мы в курсе, – спокойно отозвался Талалаев. – Это не должно вас волновать. Мы сами решим побочные вопросы. Вас мы больше никогда не потревожим. Конечно, если вы будете соблюдать условия нашего соглашения. Должен предупредить, что наш разговор записывался через передатчик, Борис Дмитриевич. Может быть, для вас это и не смертельно, но все равно неприятно, согласитесь!

– Соглашусь, – почти равнодушно произнес Курагин, открывая дверцу и выходя из машины. – Попутного вам ветра!

Глава 8

Григория Лажечникова Гуров нашел в общей палате кардиологического отделения. Это был сухощавый жилистый человек лет сорока, с глубокими морщинами вокруг рта и золотым зубом на верхней челюсти. В больничной пижаме он выглядел исхудавшим и измотанным, а лицо его покрывала нездоровая бледность. Однако врач предупредил Гурова, что в настоящий момент никаких опасений за здоровье Лажечникова нет, по всей видимости, у него был просто нервный срыв, который, к счастью, миновал. Собственно, Гуров и не собирался как-то особенно тревожить свидетеля. Просто ему еще раз хотелось услышать, что произошло семнадцатого декабря между Лажечниковым и Будилиным. Он боялся, что при первом допросе водитель мог утаить некоторые детали. В тот раз он показался Гурову не слишком искренним. Гуров полагал, что и в больницу свидетель лег, чтобы его оставили в покое.

Лажечников лежал на койке и читал журнал «За рулем». Кроме него, в палате находилось еще трое – толстяк с нездоровым румянцем на жирных щеках, равнодушный, как мумия, старик и беспрестанно что-то жующий гражданин в очках, перемотанных скотчем. При появлении Гурова все они, кроме старика, оживились, рассчитывая услышать от гостя что-нибудь интересное о жизни за стенами больницы. Похоже, родные не баловали их визитами. Лажечников же, узнав Гурова, заметно испугался и словно спрятался в панцирь. Гуров понял, что при людях разговора не получится, и предложил Лажечникову выйти в коридор.

– Я же все уже рассказал, – с досадой произнес Лажечников, когда они уединились на уютном диванчике под больничной пальмой. – Что вы еще от меня хотите?

– У нас работа такая, Григорий Данилович, – добродушно объяснил Гуров. – Одно и то же по десять раз пережевываем. Глядишь, и обнаружим в этой жвачке зерно истины. Так что давайте-ка еще раз восстановим все обстоятельства того злосчастного дня.

– День был говно полное! – с чувством сказал водитель. – У меня с того дня со здоровьем сплошная фигня началась. Сердце щемит, руки дрожат… – В голосе его появились жалобные нотки. – Мне теперь не то что баранку – рюмку нельзя доверить…

– Ну, не преувеличивайте! – попробовал приободрить его Гуров. – Врачи говорят, что вы идете на поправку. Все будет отлично, вот увидите! Однако давайте к делу. Так что там было семнадцатого числа?

– Да все то же и было, – равнодушно буркнул Лажечников. – Мой начальник, Тимошук то есть, с утра поехал к режиссеру Стоковскому, который в том доме живет. Они к Новому году какое-то шоу варганят, проект какой-то на миллион. Вот и мотаются с утра до вечера… Ну и, короче, шеф пошел в дом, а я в кабине кемарил. Потом вдруг стрельба! Я обалдел, понять ничего не могу…

– А вы не видели, из-за чего началась стрельба? – перебил его Гуров. – И кто ее начал?

– Ну откуда? Я же объясняю – прикорнул я. Глаза продрал, а тут суета, мордовороты какие-то махаются… Я только присмотрелся – не моего ли шефа бьют, и вдруг один подлетает к машине и – прямо на сиденье! Ствол мне в морду сунул – до сих пор вот синяк еще видно, – гони, говорит! Ну я и погнал…

– Куда погнали-то? – спросил Гуров.

– А куда он говорил, туда и гнали. По Садовому сначала проскочили, потом вроде в Сокольники поехали, но этот бес нервничал и все время велел поворачивать – по-моему, куда глаза глядят. Короче, оказались мы в результате в районе Лосиного Острова. Там он меня раздел, бабки последние отобрал, свои шмотки мне отдал и из машины выкинул. Я, по правде сказать, и не спорил. Не до споров было. Как до дому-то добрался, не помню! Потом еще вот милиция начала меня тягать, и со здоровьем совсем худо стало…

– О чем с вами говорил этот бандит? – спросил Гуров, игнорируя жалобу о здоровье.

– Да о чем ему со мной говорить? – отводя глаза, сказал Лажечников. – Налево-направо – вот и весь разговор. Ну и матом еще, конечно…

– Вы ничего не забыли, Григорий Данилович? – строго спросил Гуров. – Будилин, тот самый бандит, который угнал вашу машину, жив и рано или поздно начнет давать показания. Вдруг он вспомнит что-то такое, о чем вы предпочли промолчать?

– Пусть вспоминает на здоровье, – сказал водитель. – Если ему есть что вспомнить. Мне нечего.

– Ой ли? Сдается мне, не все так просто, – прищурился Гуров. – Во-первых, Будилин скор на расправу, а вас отпустил. Значит, чем-то вы ему угодили. А потом, той же ночью Будилин звонил по домашнему телефону режиссеру Стоковскому. Вот странно, откуда он его узнал? Тоже в проекте задействован, что ли?

Лажечников взглянул на Гурова исподлобья.

– Статью за ложные показания никто еще не отменял, Григорий Данилович, – напомнил Гуров спокойно.

– Ну сказал я ему телефон Стоковского, – неохотно признался Лажечников, немного поразмышляв. – А чего? Под дулом пистолета не то еще скажешь. От Стоковского не убудет. Он сам при телохранителе ходит.

– Это другой вопрос, Григорий Данилович, – кивнул Гуров. – Со Стоковским, слава богу, все в порядке. Я вот только не пойму, зачем Будилину мог понадобиться телефон московского режиссера? В шоу он хотел записаться, что ли?

– Да не в шоу он хотел записаться, – с досадой пояснил Лажечников. – Он меня спросил, кого это он там на площадке завалил. Ну, этот Будилин ваш… То есть он кого-то там пришил, а меня спрашивает, кто это был. Дурдом полный! Ну, видел я там вроде мужика из того же дома, где Стоковский живет. Так там, может, тысяча человек живет – я всех должен знать, что ли?! Ну я, чтобы отвязаться, и дал ему телефон Стоковского. Тот наверняка должен знать, кого у них в доме убили.

– Это интересно, – сказал Гуров. – А для чего Будилину понадобилось вдруг знать, кого он убил?

– Ну это вы у него спрашивайте, – хмуро сказал Лажечников. – Что-то он там говорил, типа, подставили его. Кто-то, типа, навел его на этого мужика, и он теперь хотел с ним разобраться. Я в эти дела не вникал.

– Тоже правильно, – согласился Гуров. – Насколько я понимаю, ни Стоковского, ни своего хозяина Тимошука вы с тех пор не видели?

– Никого я не видел, кроме милиционеров, – больным голосом сказал водитель. – Здоровье у меня совсем никуда стало…

– Ну ладно, поправляйте свое здоровье, – сказал Гуров. – Скорейшего вам выздоровления, Григорий Данилович! Вы нам еще понадобитесь. Те сведения, которые вы мне сейчас сообщили, могут иметь огромное значение.

– Сдается мне, что зря я вам все это сказал, – с тоской признался Лажечников. – Жил бы себе спокойно. У этих ведь, у бандюг, разговор короткий.

– Ну, у нас с ними тоже разговор не затянется, – заверил Гуров. – И с вашей помощью мы их найдем, так же, как и Будилина нашли.

Это заявление Лажечникова, похоже, нисколько не убедило, и Гуров оставил его в еще более худшем расположении духа, чем оно было в начале встречи. Но утешать впавшего в уныние водителя Гурову было некогда – через полчаса у него была назначена еще одна встреча – с режиссером Стоковским, который все эти дни упорно прятался от милиции, ссылаясь на предельную занятость. Он практически не появлялся дома, а все свои телефоны отключил, несмотря на то что пора была жаркая, и шоу, которое он готовил, должно было состояться в самый канун Нового года. Для делового человека остаться в такой момент без связи смерти подобно. Гуров, впрочем, подозревал, что Стоковский на время позаимствовал телефон у кого-то из своих друзей. Этот человек был напуган куда больше Лажечникова и врал по этому случаю совершенно бессовестно.

С той самой ночи, как Гуров обнаружил его номер в памяти украденного Будилиным мобильника, Стоковский всячески уходил от ответа на вопрос, для чего звонил ему Будилин. При первой беседе он заявил Гурову, что какой-то звонок на домашний телефон ему был, но от кого – не знает. Мол, принципиально не поднимает по ночам трубку, а на звонки реагирует автоответчик. Когда же Гуров напомнил, что автоответчик имеет обыкновение фиксировать разговор на пленку, Стоковский, не смущаясь, заявил, что пленку совершенно случайно стер в то же утро – нажал не на ту кнопку.

Гуров видел, что режиссер врет, но поделать с ним ничего не мог. Видимо, Будиле удалось напугать этого далеко не мужественного человека до полусмерти. Его не убедило даже заверение Гурова, что Будилин находится в реанимации и уже совсем не опасен. Стоковский предпочитал не рисковать.

А потом он совсем пропал, и Гурову пришлось наводить справки, где его можно поймать. Поймал он его наконец с помощью все той же телефонной связи – в одном из концертных залов, где Стоковский проводил репетицию, и под угрозой уголовной ответственности договорился о встрече. Гуров пригрозил, что если Стоковский и дальше будет вилять хвостом, то он, Гуров, его непременно арестует и продержит под замком ровно столько дней, чтобы новогоднее шоу накрылось медным тазом. Стоковский медного таза испугался больше, чем самого ареста, и был вынужден согласиться. Правда, он выторговал у Гурова возможность встретиться не в служебном кабинете, а в кафе неподалеку от концертного зала, где Стоковский, видимо, чувствовал себя в большей безопасности. Гуров не возражал – сейчас ему важно было получить подтверждение своей догадки, пусть даже не заверенное протоколом. А в приватной обстановке, без диктофонов и посторонних ушей, Стоковский мог скорее пойти на откровенность.

Стоковский на этот раз не обманул. В назначенное время он уже сидел за столиком в пустом кафе, по-модному недовыбритый, в просторном палевом пиджаке, с агрессивно-презрительной миной на физиономии. Однако уже издали Гуров угадал, что господин режиссер очень волнуется, пытаясь скрыть это волнение за хорошо разыгранной крутизной. На столе перед Стоковским располагались чашка кофе, газета и раскрытый мобильник. Видимо, он только что кому-то звонил.

– А я думал, что вы окончательно порвали с телефоном, Арсений Валентинович, – заметил Гуров, подходя ближе. – С тех пор как я впервые узнал о вашем существовании, вы для меня превратились почти в легенду. Вас нигде не видно и не слышно.

– Это не совсем так, – криво улыбнулся Стоковский. – Как бы вы иначе меня сейчас видели? И до легенды мне пока далеко… Но, главное, непонятно, зачем вам моя скромная фигура? Вы так настойчиво добиваетесь встреч со мной, что я начинаю всерьез пугаться. Невольно приходят на ум всякие ужасы насчет того, как в милиции выбивают признания у невинных людей…

– Ага, вот прямо сейчас и начнем, – сказал Гуров, присаживаясь за столик. – Выбивать показания.

Стоковский осторожно хохотнул, оглянулся по сторонам.

– Заказать вам что-нибудь? Я здесь свой человек.

– Я тоже везде свой, – сказал Гуров. – Но заказывать ничего не буду. Лучше давайте поговорим откровенно и пойдем дальше заниматься своими делами. Вам ведь нужно успеть к празднику?

– Да, и любая помеха воспринимается сейчас очень болезненно, – признался Стоковский.

– Так давайте не будем эти помехи создавать, – сказал Гуров. – Ответите мне на несколько вопросов – и свободны.

– Опять станете спрашивать про ночной звонок? – кисло поинтересовался Стоковский.

– Стану, – сказал Гуров. – Ведь он был? А мне важно знать, зачем преступник звонил вам. Звонил именно он, убийца вашего соседа Столярова. Утром убил, а поздно вечером позвонил вам. Зачем?

– Понятия не имею, – пожал плечами Стоковский. – Может быть, лучше спросить у него самого?

– Спросим, когда очухается, – ответил Гуров. – Обязательно спросим. Но ответ мне нужен сейчас. Без этого расследование топчется на месте, Арсений Валентинович! Совесть-то гражданская у вас имеется?

– У меня много чего имеется, господин полковник, – ответил Стоковский. – Но жизнь, как сказал классик, дается один раз… Второй уже не дадут. Из этой предпосылки и следует исходить. Вам-то что – за вами аппарат подавления, законы, люди с оружием…

– Строго говоря, все, что вы только что перечислили, стоит за каждым законопослушным гражданином, – заметил Гуров. – Так что зря вы боитесь. Да и чего? Если Будилин вам угрожал, так его угрозы сейчас ничего не стоят. Он сейчас борется за собственную жизнь в одной из московских больниц. Друзей у него нет, так что опасаться вам совершенно нечего.

– Всегда есть чего опасаться, – туманно возразил Стоковский и помешал ложечкой кофе в чашке. – Но вы зря теряете время. Ведь той ночью я ни с кем не разговаривал.

– Да разговаривали, Арсений Валентинович! – сказал Гуров. – И я даже знаю, о чем. Будилин интересовался личностью вашего соседа Столярова – кто он и откуда. Возможно, сообщил вам, что его подставили.

– Если вы все знаете, то зачем спрашиваете? – с напряжением в голосе сказал Стоковский.

– Затем, что мне нужно иметь официальные показания, заверенные вами! – уже начиная сердиться, сказал Гуров. – Это очень важно! А из-за вашей трусости преступники могут уйти от ответа!

Стоковский поднял на Гурова воспаленные глаза и со скрытым торжеством сказал:

– Ага, значит, у вашего убийцы все-таки есть друзья?

– Друзей у него нет и быть не может, – назидательно сказал Гуров. – Лично из-за Будилина никто и пальцем не шевельнет, но есть некоторые обстоятельства, связанные с Будилиным, о которых я не могу распространяться. Однако я вижу, что Будилин сумел вас здорово запугать, а потому все-таки буду говорить с вами начистоту. Есть предположения, что, убивая вашего соседа, Будилин выполнял чей-то заказ. Будилин арестован, но главный преступник может уйти от ответа. А ведь подумайте, завтра этот человек может заказать, например, вас!

– Ну, кому нужен режиссер развлекательных шоу! – махнул рукой Стоковский. – Это нелепо.

– Не понимаю я вас! – сердито сказал Гуров. – Как будто от вас кто-то адреса и явки требует! Всего-то нужно подтвердить, что у вас был разговор с Будилиным. Разговор о вашем соседе Столярове.

– Ну а если не было такого разговора? – Стоковский уставился на Гурова с явным вызовом. – Мне что же теперь, ложные показания давать?

Гуров внимательно посмотрел ему в глаза и спросил:

– Арсений Валентинович, вы так боитесь, что я начинаю подозревать, будто вы замешаны в чем-то большем, чем обыкновенный разговор. Придется взять это на заметку. Пожалуй, я выдам сейчас вам официальную повестку и буду ждать вас завтра у себя в кабинете. Проведем допрос как полагается. А если не явитесь, вас приведут в наручниках.

Стоковский изобразил на лице мучительную гримасу.

– Это ужасно! – сказал он. – Я знал, что милиция бесцеремонна, но никогда не предполагал, что до такой степени. Вы понимаете, что у меня сейчас нет ни минуты свободной? Что от моей работы зависит судьба сотен человек?

– Аналогично, – сказал Гуров, не сводя с него глаз. – Но свою угрозу я выполню.

– Просто шантаж какой-то! – потерянно сказал Стоковский.

Он вдруг засуетился, руки его забегали по столу, а глаза сделались растерянными, как у обиженного ребенка.

– Ну хорошо, хорошо!.. – выкрикнул он с отчаянием. – Я разговаривал в ту ночь с вашим… Будилиным. Но только он мне не представился, имейте это в виду. У него был страшный, безжалостный голос. Он обещал меня найти, если я скажу кому-нибудь хотя бы слово. И я… я ему поверил! Вы говорите, он в больнице. И слава богу! Пусть остается там подольше, потому что, если он выйдет оттуда, мне уже не будет покоя.

– Спасибо, слов произнесено много, – остановил его Гуров. – Но, может быть, все-таки скажете, о чем вы с Будилиным говорили? Я так уверенно называю его фамилию, потому что телефон, на котором был зафиксирован ваш номер, нашли у него в кармане, а прежний владелец просто не мог знать этого номера. Итак?

– О господи! Он всего лишь спросил, чем занимался Столяров и за что его убили. Нет, не так – за что могли убить. Ну, долги или что-то в этом роде. Я назвал ему магазин, который принадлежал Столярову, и сказал, что про долги его мне ничего не известно. У этого кретина хватило мозгов понять это. Кажется, он полностью удовлетворился ответом и оставил меня в покое. Хотя какой там покой! Я уже не мог заснуть до утра.

– Это все? – удивился Гуров. – И вы так долго ломались, прежде чем сообщить мне это?

– Ну да, откуда вам понять, что чувствует человек, которому пообещали оторвать голову! – горько сказал Стоковский. – Вздрагивать при каждом постороннем стуке, со страхом выходить на улицу… Ведь я совершенно беззащитен в этом жестоком городе!

– Не преувеличивайте, – покачал головой Гуров. – Не так уж вы беззащитны, я думаю. Просто вам не хватает мужества, а мне кажется, что режиссер должен быть смелым человеком. Вам стоит поработать над собой в этом плане.

– Обязательно учту ваше пожелание, – с унылым сарказмом сказал Стоковский. – Надеюсь, теперь я могу быть свободен?

– Разумеется, – кивнул Гуров. – Только еще один вопрос: вы сказали Будилину, каким бизнесом занимался Столяров?

– Сказал, конечно, – магазин «Спектр», – ответил Стоковский. – Я сам там брал домашний кинотеатр. Очень приличный магазин, хорошо поставленное дело. Столяров сам все тащил, вникал в каждую мелочь, отсюда и результат. Правда, в последнее время ему не очень везло. Расстался с женой, потом ушел компаньон…

– Ушел компаньон? – насторожился Гуров.

– Это не то, о чем вы подумали, – возразил Стоковский. – Его компаньон уехал искать счастья в Америку. Поскольку он так оттуда и не вернулся, то, видимо, нашел. Зачем ему покушаться на бывшего товарища? Да и как это можно сделать технически – из-за границы?

– А жена?

– А что жена? Жена тоже неплохо устроилась. Вышла замуж за какого-то чиновника из мэрии. Однажды я ее видел – выходила из «Мерседеса». Насколько мне известно, имущественных претензий между ней и Столяровым не возникало. Они договорились полюбовно.

– А магазин? Кому должен достаться магазин в случае смерти владельца?

– Так глубоко я не вникал, – пожал плечами Стоковский. – Зачем мне это? Но вроде я что-то такое слышал, будто права на эту собственность принадлежали не одному Столярову. Примерно половина акций на руках у работников. У них очень спаянный коллектив. Все вкладывали в дело свои сбережения, но как мозг, как мотор у них был, конечно, Столяров. Боюсь, что после его смерти магазин будет просто продан. Часть денег достанется работникам, часть дочери Столярова или жене – не знаю.

– Между тем знаете вы гораздо больше, чем я ожидал! – с некоторым удивлением заметил Гуров. – То, что вы сообщили, весьма любопытно. Я обязательно наведаюсь в этот магазин.

– Советую купить домашний кинотеатр, – проворчал на прощание Стоковский. – Получите незабываемое удовольствие.

– Это мысль, – сказал Гуров. – Театр дома у меня уже есть, а кинотеатра как раз не хватает. Нужно хорошенько это обдумать.

Однако, усаживаясь в машину, Гуров обдумывал совсем другое – если сведения Стоковского верны, значит, нельзя было исключать вероятность, что кого-то из персонала «Спектра» перестала удовлетворять роль скромного держателя акций, и он почувствовал, что сам уже готов стать мозгом. Но место мозга было уже занято, значит…

Вот здесь у Гурова получалась заминка. Разумеется, убийство мог организовать любитель-одиночка. И выбор киллеров вполне соответствовал любительскому уровню. Вот только не вписывалась в эту версию пуля, застрявшая в моторе машины, стоявшей поблизости от места событий, пуля от серьезного импортного пистолета с глушителем. Эти данные выдала Гурову накануне экспертиза, и он относился к ним очень серьезно. Кроме охранника Вагина, кто-то еще стрелял в Будилина, но, поскольку этого человека никто не видел, значит, он стрелял из укрытия. Значит, заранее предполагалось убрать исполнителей заказа. Но это уже никак не назовешь любительством. И в выборе полубродяг на роль киллеров был свой резон. Их судьба никого здесь не волнует – значит, если их убить сразу после совершения преступления, то тебе могут даже сказать спасибо. И уж вряд ли станут копаться, были ли у тебя скрытые мотивы.

Но как заказчик вообще вышел на Будилу с приятелем, на двух никому не известных приезжих работяг, а скорее даже бездельников с преступными наклонностями? Этот вопрос Гуров решил хорошенько обдумать, после того как навестит магазин «Спектр». Но сначала нужно было позвонить Крячко.

Гуров включил мобильник, который частенько отключал, занимаясь делами – он не любил, когда ему мешали, – и набрал номер Крячко. Тот ответил сразу и немедленно огорошил Гурова, сообщив ему потрясающую новость:

– Лева! Бросай все и жми сюда. Не поверишь, но дело по Прокопову и Столярову закрывают. В смысле, остались там какие-то формальности, но это уже чисто следовательская работа. Нас с тобой поздравили с успехом и собираются перебросить на другой участок. Честно говоря, нашей заслуги в поимке Будилы немного, но я выслушал похвалу начальства с большим достоинством. Нельзя упускать такой случай, верно? Не так уж часто нас хвалят.

– Погоди трепаться! – раздраженно перебил его Гуров. – Что значит – дело закрывают? Да оно еще по-настоящему только начинается! Они там что – с ума посходили?

– За чужой ум не поручусь, – ответил Крячко. – Но факт остается фактом. Наверху согласились, что расследование проведено с блеском и в кратчайшие сроки. Сроки их особенно подкупили. Обидчики наказаны. А чем ты, собственно, недоволен, Лева? Новый год на носу! Тебя к тому же ожидает бал в театре – среди звезд и красавиц! А ты забиваешь себе голову какими-то туманными пулями в каких-то посторонних моторах…

– Пуля вовсе не туманная, а самого что ни на есть сорок пятого калибра! – сердито сказал Гуров. – Зарядить бы такой пулей нашим умникам…

– В зад, ты хочешь сказать? – продолжил Крячко. – Мысль неплохая, но неужели ты будешь настаивать, чтобы результаты следствия были пересмотрены? На это никто не пойдет. Убедительных причин нет, а следователь уже все решил. Его поддержали. Так что советую тебе заняться елкой и сделать костюм для маскарада. Ты не хотел бы нарядиться Бэтменом? Сейчас это очень модно!

– Чертом я наряжусь! – в сердцах сказал Гуров. – Ну, Стас, попали мы – на ровном месте да мордой об асфальт!.. Ну ничего, не буду размахивать шашкой, еще поборемся!

Глава 9

На торжественный вечер в честь юбилея театра пригласили, как говорится, только своих, но партер был заполнен до отказа. Казалось, в зале собрался весь цвет отечественной сцены и кино. Чем-то это напоминало церемонию вручения «Оскара». Очаровательные женщины в вечерних платьях, их мужественные спутники в смокингах, разноцветные огни, охапки цветов, сверкающая елка – от всего этого у непривычного человека могла пойти кругом голова. А люди в зале присутствовали разные – городские чиновники, коммерсанты, журналисты, просто родственники. Антон Резаев появился на торжестве тоже на правах родственника – правда, он не уточнял, какого именно. Пригласительный билет у него был фальшивый, но очень похожий на настоящий. При всех изысках устроителей юбилея подделать эту бумажку было ничуть не сложнее, чем паспорт, а подделкой паспортов люди занимаются с тех пор, как эти самые паспорта появились в природе, и успехи в этом деле отрицать невозможно.

Еще проще было пронести в зал оружие. Несмотря на наличие грозной охраны на входе и ставшие уже дежурными призывы к бдительности, никто ни о чем не беспокоился. Единственное, что заботило охрану – как бы в театр не проникли люди с улицы, фанаты, эти чокнутые, для которых артисты были идолами. В сущности, охрана была права – эти блаженные могли испортить любой праздник. Просто ни о чем другом никто не думал. Всем хотелось хорошенько повеселиться.

Антон Резаев был равнодушен к развлечениям. Он был человеком предельно сдержанным, себе на уме и никогда не делал глупостей. Многим он казался скучноватым и даже занудным. Потому шеф и выбрал его.

Накануне он вызвал его к себе в кабинет и объяснил ситуацию. При разговоре присутствовали еще Олег, здоровый, но, по мнению Антона, совершенно бестолковый мужик, и правая рука шефа – Самохин, заносчивый и в любом отношении опасный тип. Ни одна серьезная операция не обходилась без его участия. Антон не сомневался, что и нынешнюю затею придумал Самохин. Но инструктаж проводил сам шеф. Он был необыкновенно мягок и по-отечески предупредителен.

– Вот что, Антоша, – сказал он, сам первым подойдя к Резаеву и приобняв его за плечи. – Я тут тебе хочу поручить одно деликатное дельце. От его правильного выполнения многое зависит. Даже больше тебе скажу – от этого мое спокойствие зависит, понимаешь? А когда я спокоен, то и дела у меня спорятся, а ведь это для всех хорошо, верно?

Антон не стал спорить – шеф говорил очевидные вещи. Но поскольку вступление было необычно сентиментальным, Антон догадался, что задание будет особенно серьезным.

– Раз надо – сделаем, – сказал он.

– Вот и молодец, – обрадовался шеф. – Я другого от тебя и не ждал. Только учти, нужно все сделать так, чтобы комар носа не подточил. Я бы сказал, с артистизмом! Ведь среди артистов придется работать, ха-ха!.. Что, удивлен? Сейчас ты, брат, еще больше удивишься. Присаживайся, потому что разговор будет серьезным. Ты должен предусмотреть каждую мелочь…

Когда они уселись, шеф принялся растолковывать подробности:

– Ты должен знать все, чтобы не сделать ложных выводов, Антоша. Тут дело такое… Ты ведь уже в курсе, что следователь пошел нам навстречу и принял решение закрыть это глупое дело? Ну вот… Дело-то он закрыл, но есть один мент, который никак не хочет успокаиваться. Он, понимаешь, все копает и копает… В «Спектре» был, в больницы наведывается, свидетелей по десять раз опрашивает. Что-то он пронюхал, это несомненно. Можно было бы на него и рукой махнуть, конечно, но уж больно опытный мент и не последний человек у себя в главке. Говорят, его сам генерал поддерживает. Пока, в силу сложившихся обстоятельств, неофициально поддерживает, но долго ли по новой дело поднять, если начальство на это «добро» даст?

– Хотите, чтобы я пришил этого мента? – напрямик рубанул Антон.

Шеф махнул рукой:

– Бог с тобой, Антоша! Что ты говоришь? Убивать полковника милиции, старшего оперуполномоченного по особо важным делам? Я считаю, это неразумно и очень небезопасно. По-другому его нейтрализовать нужно. Вот мы тут с Самохиным одну штуку придумали… У этого мента жена – известная актриса. Мария Строева – знаешь такую? Ну, по фамилии не знаешь, так по фотографии точно узнаешь, она, по-моему, во всех фильмах снималась… Красавица! В этом вся и фишка, Антон! На эту дамочку положил глаз другой красавчик – Емелин. Тоже не знаешь? Ты кино совсем не смотришь, что ли? Емелин сейчас самый популярный артист из молодых. Короче, мы тут прозондировали почву, кое-кто из наших покрутился среди артистов – получается, наш мент сильно ревнует жену к этому красавчику. А тот, как водится, закусил удила и вьется вокруг Строевой – ему эта ревность даже в кайф. В общем, играет мальчик с огнем.

Резаев все еще не понимал, куда клонит шеф. А тот продолжал:

– Мы, конечно, не думаем, что полковник сорвется. Вряд ли. Он, может, и ревнует, но головы из-за бабы терять не станет. Но в народе-то слух идет, и каждый про себя думает, чем это все кончится. Так уж устроены люди – они всегда ждут чего-то эдакого. Вот мы и подумали, зачем обманывать людей? Сделаем так, чтобы ревнивый муж замочил соперника. Понял теперь?

– Не совсем, шеф, – осторожно ответил Резаев. – Как именно мы это сделаем?

– Ну ясное дело, полковника просить об этом не станем, – с досадой сказал шеф. – Мальчишку замочишь ты. А улики подбросишь менту. Посадить его вряд ли посадят, но шум будет большой, и ему уже не до нас будет. Придется думать, как самому целым остаться. Если все сделать с головой, никто ни о чем не догадается.

– Теперь понял, – сказал Резаев.

– Вот и хорошо. Я на тебя надеюсь, – кивнул шеф. – Вы тут с Самохиным подробности обговорите, а я пошел. У меня дела.

На этом разговор закончился, и все остальное Резаев обсуждал уже с помощником. Сидели они долго – нужно было предусмотреть каждую мелочь, но в результате остались друг другом довольны. План был готов. Оставалось воплотить его в жизнь. Для этого Антон и пошел на следующий день в театр.

Он действительно мало интересовался артистами, мало знал кого по фамилии, но с удивлением обнаружил, что многие лица в зале ему поразительно знакомы, будто он встречался с этими людьми у себя во дворе ежедневно. Это даже захватило его поначалу, но вскоре Антон привык и сосредоточился целиком на той миссии, которую ему предстояло выполнить.

Еще во время торжественной части, которая состояла из приветственных речей, необычно коротких, но очень эмоциональных, Резаев с помощью театрального бинокля отыскал в зале главных действующих лиц предстоящей драмы. Внешность их он хорошо выучил на основании фотографий, которые ему предоставил Самохин.

Полковник Гуров сидел на втором ряду партера среди чиновничьей братии и выглядел совершенно спокойным и доброжелательным. Резаев отметил это как очевидный минус – по их сценарию желательно было, чтобы свидетели видели в этот вечер Гурова раздраженным и мрачным. То же самое касалось и второго мужчины в треугольнике – Емелина. Он, кстати, сидел пятью рядами дальше в окружении молоденьких актрис, казался необыкновенно веселым и во время праздничного представления, организованного аборигенами театра, громче всех хлопал в ладоши и кричал «бис». Теперь Антон точно знал, с кем имеет дело. Оказывается, эта физиономия была ему прекрасно знакома по многим афишам, расклеенным по городу, но фамилию этого молодого позера он узнал только вчера. Емелин ему не понравился. Паренек был неплохо накачан и явно нравился женщинам, но Антон решил, что вся эта показная мужественность ни черта не стоит – в настоящих переделках Емелин не бывал и при первой опасности должен был расклеиться в одну минуту.

По мнению Резаева, полковник сам был виноват в том, что этот хлюст увивается за его женой. На месте Гурова он давно бы уже разбил наглецу его красивую морду – сто процентов, что после этого Емелин будет обходить их семью за километр. Однако полковник мешкал, проявлял гуманизм и должен был теперь поплатиться за это. Резаев не слышал ни разу в жизни, чтобы доброта кому-то помогла. Всегда бывало наоборот.

Ну а виновницу всех этих страстей, актрису Марию Строеву даже и искать не надо было. На протяжении всего вечера она блистала на сцене, и к ее королевской фигуре, густым темным волосам и обворожительной улыбке были прикованы взоры всех собравшихся в зале.

Самому Резаеву место досталось на галерке. До поры ни в какие события вмешаться он, конечно, не мог и с нетерпением ждал времени, когда начнется банкет. Только тогда у него могла появиться свобода маневра. А маневр он задумал не самый простой – оставаясь в тени, суметь спровоцировать конфликт между мужем и поклонником. С творчеством Уильяма Шекспира Резаев знаком не был и поэтому сюжет придумал сам – с помощью Самохина, конечно. В сюжете отсутствовал такой значимый символ, как платок, зато появлялся еще один персонаж, который должен был сыграть роль подсадной утки – актер того же театра, коллега Марии Строевой, пожилой комик Вагряжский, страдавший извинительным пристрастием к известного рода напиткам. Как пояснил Антону Самохин, именно от этого человека удалось выведать подробности личной жизни Гурова.

Строго говоря, Резаев не входил в число лиц, приглашенных на банкет. Пригласительный билет такого права не давал, и большинство зрителей праздничного концерта должны были разойтись после окончания концерта. В банкете же принимали участие не более полутора сотен человек. Однако такая мелочь Резаева не смущала. Попав в театр, он не собирался покидать его добровольно. А найти укромный уголок, где он никому бы не бросался в глаза, Резаев мог где угодно, и вообще, он был очень незаметным человеком.

Едва отгремели овации и зрители стали покидать зал, Резаев тоже спокойно направился к выходу, а потом незаметно перешел из вестибюля в один из темных коридоров и затерялся в многочисленных театральных закоулках. Держался он скромно, но с достоинством, и ни у кого не возникло вопроса, что за человек разгуливает по театру, тем более что повсюду порхали возбужденные группки актрис и актеров, почетных гостей и администраторов. В малом зале горели огни и ломились от угощения столы. В воздухе витал дух веселья и легкомыслия.

Резаев не торопился. Он не пошел в зал сразу. Пока театральный народ был трезв, ему там делать было нечего. Кто-то мог обратить на него внимание, кто-то задать неподходящий вопрос, кто-то даже затаить подозрение. Гораздо разумнее иметь дело с подвыпившими людьми – они, как правило, доверчивы, радушны и принимают за чистую монету то, во что никогда бы не поверили на трезвую голову. Поэтому Резаев просочился в банкетный зал примерно через час после начала торжества. К тому времени пестрое общество уже разбилось на компании поменьше, страсти начали разгораться, а кое-кто уже принялся неприкаянно бродить по театру, строить какие-то воздушные замки, выяснять отношения и вообще веселиться на полную катушку.

На Резаева абсолютно никто уже не обращал внимания. Он был словно человек-невидимка, а холодный трезвый рассудок позволял ему без труда просчитывать каждый шаг. Все было прекрасно, вот только сначала он упустил из поля зрения всех, кто должен был сыграть роли в его сценарии. За праздничным столом сидели нарядные люди, звенели бокалы, летало конфетти, многочисленные разговоры сливались в один волнующий гул, но нигде не было видно ни Гурова, ни его жены, ни артиста Емелина.

Это не на шутку взволновало Резаева. Если полковник каким-то образом прочитал его мысли и начистил сопернику морду, то Емелин скорее всего уже давно отчалил, и вся схема рухнула. Резаеву не хотелось в это верить. Шеф будет очень недоволен таким исходом. Нужно было срочно поправлять дело.

Наконец Резаев заметил одного из тех, кто мог ему понадобиться. Комик Вагряжский, плешивый жизнерадостный человек лет пятидесяти пяти, о чем-то спорил с тремя мужчинами своего возраста. Все четверо сгрудились на краю отдельного столика, стоявшего в конце зала, отчаянно дымили сигаретами и тыкали друг в друга пальцами.

Резаев слегка поморщился от досады. Спор между подгулявшими актерами мог продолжаться бесконечно, а ему желательно было подкараулить Вагряжского один на один. Он в задумчивости прошелся по залу, будто разыскивая кого-то, и едва не был сбит с ног налетевшим на него со спины человеком.

Резаев досадливо обернулся, намереваясь высказать нечто резкое, но вовремя прикусил язык. Неуклюжий человек оказался молодой женщиной, стриженой симпатичной блондинкой в черном платье с глубоким декольте. В уютной ложбинке между двух смугловатых грудей висел золотой крестик на цепочке.

– Вот черт! – энергично сказала блондинка слегка заплетающимся языком. – Я вас не ушибла? В этом зале ужасная теснота, вы не находите?

Резаев натянуто улыбнулся и пожал плечами. Блондинка говорила слишком громко, и кое-кто начал обращать на них внимание.

– Это я виноват, простите, – негромко сказал он, намереваясь уйти.

– Не порите чепухи! – перебила его девушка и вдруг цепко схватила за руку. – Я летела сломя голову, а вы стояли как столб и не могли меня видеть… Кстати, а почему вы стоите тут как столб? И к тому же, кажется, совершенно трезвый. Вас что – не захватил вихрь всеобщего веселья?

– Видите ли…

Резаев растерялся. Он не знал, как освободиться от навязчивой блондинки. Ее миленькое лицо тоже откуда-то было ему знакомо – возможно, он видел ее когда-то по телевизору. Значит, она была актрисой, а это таило в себе некоторую опасность. Она могла задать какой-нибудь коварный вопрос.

Но девушка неожиданно задала ему такой вопрос, который заставил Резаева навострить уши.

– Ладно, – сказала она. – Черт с вами. Хотите быть занудой – ваше дело. Только скажите: вы нигде не видели этого поганца Емелина? Я ищу его уже целых полчаса, – тут она интимно понизила голос и, прижавшись к Резаеву вплотную, призналась: – Хочу закатить этому стервецу грандиозный скандал, понимаете? И боюсь, что из меня выйдет весь пар, если я его не найду еще хотя бы десять минут.

Резаеву совсем не нужен был посторонний скандал, но упоминание ключевой фамилии заставило его рискнуть. Он изменил свое решение расстаться с энергичной девушкой и предложил ей:

– Тогда, может быть, выйдем отсюда? Я имею в виду, что если этого самого Емелина здесь нет, значит, он тоже мог выйти, правильно?

Девушка еще крепче сжала его руку и проникновенно сказала:

– Вы – гений! Теперь я знаю, где его искать! Идемте быстрее! – и она с удивительным для ее хрупкого тела напором потянула Резаева за собой.

Выходя из зала, он украдкой оглянулся. Кое-кто из огромной компании несомненно заметил эту небольшую сцену, но в целом вокруг ничего не изменилось. Наверное, излишне беспокоиться по этому поводу не стоило, но все равно Резаев решил держаться настороже – веселая блондинка могла подложить ему свинью в любую минуту. Нужно было срочно разобраться, что ей известно о Емелине, а затем потихоньку отчалить.

– Эй, послушайте, как вас зовут? – спросила девушка, когда они остались вдвоем среди какого-то полуосвещенного коридора. – И вообще, кто вы такой? Почему я вас совсем не знаю?

– Меня зовут Валерием, – сказал Резаев, не торопясь объяснять свои фиктивные родственные связи. – А вас?

Девушка внезапно остановилась и в упор посмотрела на Резаева.

– Ничего себе! – сказала она с выражением. – Вы не знаете, как меня зовут?! Это мне нравится! Откуда же вы свалились?

«Черт бы их всех здесь подрал! – подумал Резаев. – Вас, актеров, здесь больше, чем тараканов! И все звезды первой величины. Но не могу же я знать, как зовут каждого! Что вы вообще о себе воображаете? Что, все вокруг только о вас и думают?»

Но вслух он этого говорить не стал, а вежливо объяснил:

– Видите ли, я слишком долго был в экспедиции и, наверное, отстал немного от жизни. Приношу свои извинения.

– Вы геолог, что ли? – равнодушно спросила блондинка. – Геологи давно не в моде. Но я вас прощу, если вы будете моим сообщником и поможете закатить мне скандал. Кстати, запомните хорошенько – меня зовут Алла. Алла Бурнасова! Не впечатляет? Ну вы и тормоз, геолог Валера! Ладно, черт с вами! Мне так даже больше нравится. Геологи должны уметь драться. Вы готовы подраться, если я вам прикажу?

«Первой бы я тебе приложил!» – с досадой подумал Резаев, но вслух сказал:

– Обязательно. Хотя, честно говоря, не такой уж я мастер драться. А кого вы хотите побить?

– Ну-у, вообще, – легкомысленно ответила блондинка Алла. – Сначала надо найти эту скотину.

– Вы имеете в виду Емелина? – спросил Резаев. – Сразу заявляю – его я бить не буду. Это исключено. Лучше скажите, почему вы все время называете его разными словами? Он же знаменитый актер.

– Скажу вам по-дружески, – с пьяной откровенностью заявила Алла. – Как актер Емелин – дерьмо! Просто он умело использует свои внешние данные, а дурочки вроде… – тут она чуть запнулась. – Вроде некоторых клюют на это… А еще хуже, когда на это клюют те, от кого что-то зависит. Сейчас Емелин обхаживает нашу приму, Строеву – только не вздумайте сказать, что вы и про нее не слышали!

– Нет, что-то слышал, – уклончиво сказал Резаев.

– Наверняка он и сейчас с ней уединился, – продолжала Алла. – Мария – женщина умная, но ей, как всякой женщине, лестно, когда рядом вздыхает молодой красавчик. Сама-то она в этом смысле идет к закату, понимаете?..

– А вы что же, ревнуете? – простодушно поинтересовался Резаев.

Девушка гневно взглянула на него и оттолкнула его руку.

– А это не ваше дело! – сердито сказала она. – Ну, допустим, и ревную. Вы лучше скажите, со мной вы или нет?

– Конечно, с вами, – поспешил ответить Резаев.

– Ладно, на первый раз прощаю, – смилостивилась Алла. – Идемте, я кое-что вам покажу. Они наверняка в ее персональной гримерке!

Она опять схватила его за руку и потащила дальше, как ни в чем не бывало болтая на ходу.

– Не думайте, что я такая уж дура. Иллюзий в отношении этого подонка у меня больше никаких нет. Смешно думать о том, что я хочу продолжения наших отношений. Но он меня тоже по-своему использовал, и за это он должен быть наказан.

Резаев покорно следовал за энергичной девушкой по закулисью театра, однако подумывал, не пора ли ему решительно порвать с ней, пока дело не зашло слишком далеко. Оказаться в эпицентре чужого скандала он не должен был ни в коем случае.

Он уже совсем собирался улизнуть в один из боковых коридоров, как вдруг Алла больно дернула его за руку и зловеще прошептала:

– Вон он! К ней шмыгнул!

Резаев успел заметить тень, мелькнувшую в дальнем конце коридора – похоже, это действительно был Емелин. Он скрылся за углом. Алла, грохоча каблучками, помчалась в погоню. Про Резаева она на время забыла, и он был этому очень рад. Не торопясь, он шел следом за спотыкающейся на бегу девушкой и думал о том, какие все-таки дураки актеры, и какие еще большие дураки те, кто сходит по ним с ума.

Он предварительно изучил план театра и примерно знал, где сейчас находится. За углом он увидел полураскрытую дверь гримерной комнаты, из которой падал луч света. В комнате слышались голоса.

Прежде чем Резаев успел что-нибудь предпринять, расхрабрившаяся Алла мигом очутилась возле двери, широко распахнула ее и прямо с порога провозгласила:

– Ах, простите, я никак не ожидала! Кажется, я нечаянно нарушила ваш маленький тет-а-тет?.. – Она говорила фальшивой скороговоркой, то ли изображая полнейшее простодушие, то ли, наоборот, вкладывая в свои слова хорошую порцию яда, для которого наигранное простодушие было просто пикантной приправой.

Но внезапно она осеклась и даже, кажется, растерялась. Резаев видел, как она отступила на шаг и прижалась спиной к дверному косяку. Заранее приготовленная реприза окончательно вылетела у нее из головы. Заинтригованный Резаев чуть-чуть выдвинулся из-за угла и увидел прелюбопытнейшую картину.

В комнате действительно находилась актриса Мария Строева. Несмотря на великолепную прическу и красивое вечернее платье, она была похожа сейчас на человека, который только что закончил тяжелую и нудную работу, а теперь ждет не дождется, когда можно будет закрыться у себя в спальне и забыть про весь мир. Она сидела в кресле и безразличным взглядом смотрела куда-то в угол.

Но кроме нее, в комнате находились еще два человека, и эти двое тоже интересовали сейчас Резаева больше всего на свете. Это была неслыханная удача! Счастливый случай помог Резаеву решить проблему даже без его вмешательства. Непримиримые враги находились лицом к лицу, да еще в присутствии женщины, которая имела для обоих такое большое значение! В тех кругах, где вращался Резаев, подобное противостояние в восьмидесяти процентах случаев закончилось бы серьезной дракой, и он примерно так же оценил свои шансы на успех.

Но очень скоро выяснилось, что цифру Резаев безбожно завысил. Хотя кое-какие признаки показывали, что между мужчинами состоялся напряженный разговор, хотя разгоряченный артист широко раздувал ноздри в порыве молодого азарта, драка явно откладывалась. Полковник был предельно невозмутим и сдержан, хотя ситуация могла вывести из себя кого угодно.

А тут еще Алла все-таки решилась подлить масла в огонь. Быстро преодолев первое смущение, она все тем же фальшиво-услужливым голоском пропела:

– Ах, боже, простите! Я как всегда все напутала! У вас здесь, оказывается, не тет-а-тет, а целый треугольник!

Мария Строева с неожиданным любопытством посмотрела на незваную гостью и негромко заметила:

– Вместе с тобой, Аллочка, уже целый квадрат…

А Емелин, которому некуда было выплеснуть отрицательную энергию, обрушил ее на голову вовремя подвернувшейся девушки.

– Тебя чего сюда принесло? – грубо спросил он. – Лучше пойди умойся! Ты похожа на…

Резаев не расслышал, на что похожа Алла, потому что последние слова Емелина потонули в неожиданном шуме. Полковник Гуров сделал резкое движение навстречу актеру, задев по дороге пустое кресло, и прогремел почти командирским голосом:

– Юноша, не забывайтесь! Вы разговариваете с женщиной! Придержите свой блудливый язык! Я не позволю…

– Ах, перестань, Лева! – с раздражением перебила его жена, вставая. – Только скандала здесь еще не хватало. Алла – девушка умная. Она сама разберется что к чему. А вообще, молодые люди, вы бы шли отсюда! Нам с мужем надо побыть наедине.

Эта простая просьба подействовала на молодых людей по-разному. Из глаз Аллы вдруг ручьем хлынули слезы, и она опрометью бросилась назад в коридор. Резаев не успел ее задержать, да не особенно и пытался. Почти следом за ней выскочил из гримерной и Емелин. Он был взбешен, и от него явственно пахло вином. Проходя мимо, он задел Резаева плечом, но даже не взглянул на него. Только оглянулся назад и, видя, что Гуров смотрит ему вслед, крикнул с вызовом:

– Последнее слово за мной, мент!

Емелин видел, как Гуров сделал непроизвольное движение вперед, но тут же сдержал себя. Емелин отступил и спрятался за углом. Резаев пытался сообразить, что можно выжать из создавшейся ситуации, но ничего хорошего в голову ему не приходило. Напряжение ничем не разрешилось, вспышки не было.

И опять ему помогла Алла. Она вдруг остановилась метрах в пятнадцати от Резаева и что-то выкрикнула в лицо шагающему вдогонку ей Емелину. Видимо, это было очень оскорбительно, потому что актер, не раздумывая, с ходу влепил девушке оглушительную пощечину. Звук был такой, словно кто-то выстрелил из стартового пистолета. И дальше все закрутилось, как сорвавшаяся с ограничителя карусель.

На звук пощечины в коридор выскочил Гуров. Алла пронзительно и горько зарыдала, а потом вдруг пнула актера туфелькой в голень. Неизвестно, чем бы ответил Емелин, но тут рядом с ним оказался Гуров и крепко схватил за руку.

Но самой большой удачей было то, что в ту же секунду отовсюду в коридор хлынул принаряженный подвыпивший народ. Актеры с выражением жгучего любопытства на лицах сбегались со всех сторон. Драки опять не получилось, потому что Гурова и Емелина тут же растащили, но выразительную сцену видели многие.

Резаев ликовал. Ни о чем лучшем и мечтать было нельзя. Затесавшись в общую толпу, он принялся наблюдать и прикидывать, как действовать дальше.

Гуров быстро успокоился, извинился и теперь пытался успокоить жену, у которой совсем испортилось настроение. Едва он увел ее обратно в гримерную, Резаев «прилип» к Емелину. Того взяли в кольцо какие-то приятели. Они уговаривали его не валять дурака, предлагали выпить и все забыть, но увещевания распаляли артиста еще больше. Наконец он вырвался и, кипя от злости, в гордом одиночестве направился в раздевалку. Резаев только этого и ждал.

Он перехватил актера на лестнице и торопливо, опасаясь, как бы их кто не увидел, сказал:

– Володя! Простите, но меня просили кое-что вам передать.

Емелин мрачно взглянул на него и с раздражением спросил:

– Что передать? Что такое?

Резаев оглянулся и доверительно прошептал:

– Мария очень просила, чтобы вы не уходили, не повидавшись с ней. Она хочет сказать вам пару слов. Сами понимаете, ей не хотелось бы делать этого у всех на виду. Но это для нее очень важно…

Тень сомнения пробежала по лицу актера. Он пристально всмотрелся в бесстрастные глаза Резаева.

– Она… она хочет меня видеть? – спросил он. – Где?

– Я вас провожу, – пообещал Резаев. – Идемте. Нехорошо, если нас кто-нибудь увидит.

Емелин колебался всего несколько секунд. В глазах у него вдруг вспыхнул торжествующий огонек. Он самодовольно улыбнулся и сказал:

– Ну что ж, идемте!

Резаев кивнул и быстро спустился вниз, мимо вестибюля, в подвальное помещение. Что здесь хранилось, Резаев не знал, но здесь было безлюдно, и это его вполне устраивало. Кроме того, отсюда был выход на улицу, запиравшийся изнутри на засов.

Они с Емелиным сошли по полутемной лестнице и остановились внизу на развилке двух пустых коридоров. Откуда-то сверху доносился приглушенный шум праздничного ужина.

– Ну и что дальше? – недовольно спросил Емелин. – Где же Мария? Вы мне голову морочите, что ли?

– Сейчас все будет, – коротко сказал Резаев.

Он сунул руку в карман, молниеносно выхватил пистолет с глушителем и выстрелил актеру в сердце. Тот упал как сноп к подножию лестницы. Ноги его мелко подергивались.

Резаев положил пистолет на ступеньку, надел резиновые перчатки, протер оружие платком и опять положил в карман. Он не оставлял пальто в гардеробе, поэтому больше никаких дел у него здесь не было. Он нашел входную дверь, отпер засов и вышел наружу.

В морозном воздухе крутилась снежная пыль. В темном небе сверкали огни центра. По мостовой проносились редкие автомобили. Резаев оглянулся.

Из-за заснеженного дерева вышел человек в дубленке – это был Олег – и тихо спросил:

– Ну как?

– Все путем, – ответил Резаев.

– Тачку уже вскрыли, – сообщил Олег. – Вроде все спокойно.

Резаев кивнул, и они пошли к площадке, на которой были припаркованы автомобили. Быстро нашли «Пежо» Гурова, и Резаев сунул пистолет под сиденье водителя. Потом захлопнул дверцу и, подняв воротник смокинга, вприпрыжку побежал к машине, которая дожидалась за углом. Олег шел за ним следом.

Самохин, сидевший за рулем, посмотрел на Резаева с нетерпением:

– Ну?!

– Отечественная кинематография понесла большую утрату, – сказал Резаев. – Можешь звонить в ментовку.

Глава 10

За два дня Гуров словно постарел на добрый десяток лет. Как ему всегда казалось, он был готов ко всему, но то, что случилось, подкосило даже его. Нелепость происшедшего усугублялась тем, что далеко не все среди коллег и знакомых считали его таковым. За эти два дня Гуров не раз замечал на себе испытующие взгляды коллег, которые они бросали на него исподтишка. Но они же отводили глаза, едва оказывались с Гуровым лицом к лицу. И таких было немало.

– Они просто всегда завидовали тебе, – утешал его Крячко. – Твой светлый образ вызывал у них чувство неполной служебной полноценности. Теперь они получили возможность утешиться. Каждый имеет право на радость, Лева. Вот увидишь, и на нашей улице опять будет праздник!

Но до праздника было пока далеко. С нервным срывом слегла в больницу Мария. Гурову предъявили обвинение в убийстве и завели на него дело. К счастью, арестовать его все-таки не решились – взяли подписку о невыезде, – но Николай Георгиевич Хрипунов из генеральной, назначенный следователем, взялся за дело самым рьяным образом. Он допрашивал Гурова по шесть часов кряду и явно находил в этом одному ему понятное удовлетворение. Самым дотошным образом расспрашивал о подробностях личной жизни Гурова, об отношениях жены с покойным Емелиным, о личной неприязни к сопернику. Было в этом что-то нездоровое – Хрипунов представлялся Гурову человеком, который реализует тайные желания, подглядывая в щелочку чужой спальни.

Вместе с тем, как профессионал, он понимал, что во многом не прав – преступление было совершено серьезное, циничное, вызвавшее большую огласку, а обстоятельства действительно говорят не в его пользу, и прокуратура отнеслась к нему достаточно либерально. Как правило, таких обвиняемых без разговоров берут под стражу. Возможно, в глубине души даже Хрипунов не был таким уж монстром и всерьез не верил в то, что Гуров является убийцей. Просто он сам был в некотором роде жертвой обстоятельств.

Все это было логично и объяснимо, но Гуров чувствовал, что долго он подобной обстановки не выдержит. Его, разумеется, отстранили от ведения любых дел. А какой-то прыткий журналист-папарацци махом сварганил двухполосную статью об очередных оборотнях в погонах.

Но у него оставались преданные друзья, которые не давали ему расклеиться окончательно. Рядом был неунывающий Крячко, рядом был генерал Орлов, который с самого начала ни на секунду не поверил в вину Гурова.

Несмотря на занятость, он обязательно выкраивал время, чтобы побеседовать с Гуровым по душам. Его поддержка была очень важна для Гурова. Оправившись после самого тяжелого первого удара, он стал понемногу думать, как ему быть дальше. В беседе с Орловым, в которой принимал участие, конечно же, и полковник Крячко, они набросали примерный план действий.

– Поверить, что ты мог шлепнуть этого сопливого фанфарона, мог только полный идиот и подлец! – сердясь, заявил в очередной раз генерал. – Грех, конечно, так о мертвом, но из песни слова не выкинешь. Я понаслушался тут кое-чего, когда был на совещании у генерального… Этот Емелин ни одной юбки не пропускал, особенно если можно было вытянуть из дамочки какой-нибудь материальный стимул. Не буду про твой случай, чтобы не бередить раны, но ты, Лева, большую допустил ошибку! Надо было тебе сразу – как только заметил этого хлыща около Марии – сразу набить ему морду! По-мужицки, без затей, с глазу на глаз! Чтобы отвадить раз и навсегда. А ты этого не сделал, позволил ситуации зайти в тупик. И кому теперь от этого лучше? Один мертв, другой под следствием, Мария в больнице… Это хорошо, по-твоему?

– Ситуация тут ни при чем, – глухо заметил Гуров. – Из этой истории все те же уши выглядывают, Петр! Кто-то очень не хочет, чтобы дело Столярова раскручивали дальше. Курагин отпал, остались только мы со Стасом. Вот по нам следующий удар и был направлен.

Генерал опустил глаза, нервно несколько раз выдвинул и задвинул ящик стола, потом с досадой сказал:

– Дайте, что ли, сигарету, если есть! Поневоле с вами тут закуришь!

– Да что там закуришь – запьешь! – деловито намекнул Крячко, услужливо протягивая генералу пачку сигарет.

– Дай-ка и мне одну! – хмуро сказал Гуров.

Они все трое закурили. Орлов из-под бровей посмотрел на Гурова и доверительно сказал:

– Ты пойми, никто возобновлять это дело уже не будет. Новый год на носу. В принципе, вопросов к следствию никаких – убийца арестован, его опознали свидетели, мотивы ясны – грабеж. Как говорится, работа проделана качественно и в рекордные сроки. Кому в такой ситуации нужен «висяк», переходящий на следующий год? Убедительных доказательств в пользу заказного убийства никаких, одни подозрения. Кое-кто склонен даже называть их домыслами. Вот такие дела.

– А ты? Ты, Петр, тоже склонен считать это домыслами? – резко спросил Гуров. – Даже после того, как меня ткнули носом в дерьмо?

– Ты неправильно формулируешь, – спокойно возразил Орлов. – Нас всех ткнули носом в дерьмо. И поэтому нечего рассуждать, к чему я склонен. Я склонен прищучить этих гадов так, чтобы их потомки пищали вплоть до пятого колена!.. Поэтому попрошу оставить похоронные настроения и настроиться на деловой лад. Будем искать тех, кто бросил нам вызов. Хрипунов неизбежно придет к тому же решению, в чем я нисколько не сомневаюсь, но для этого ему понадобится время. У прокурорских работников свои слабости. А сейчас стало модно уличать работников милиции во всех грехах. Так что некоторое время нам придется поработать в роли коверных, которых нещадно хлещут батонами по башке. Но параллельно с этим мы будем работать. Официально пока не получится, но обещаю вам обоим полную поддержку во всех начинаниях. Давайте подумаем, что мы имеем на сегодняшний день…

– Пока что мы имеем полную неразбериху, – мрачно сказал Гуров. – В кои веки удосужился провести вместе с женой праздник, и что из этого получилось! Кто-то сумел разнюхать, что Емелин приударяет за Марией, и блестяще воспользовался этим. Спровоцировал ссору между мной и этим молодым человеком – тому была масса свидетелей – а затем чисто и аккуратно ликвидировал его. И практически незамедлительно сообщил обо всем в дежурную часть, не забыв намекнуть о неприязненных отношениях убитого с полковником Гуровым. Коллеги сработали оперативно – приехали быстро и заперли всех в театре. Прочесали все, включая автомобили, стоявшие на парковке. В моей машине нашли орудие убийства. Такова общая схема.

– Значит, убийца все это время был рядом с тобой, – задумчиво произнес Орлов. – У тебя нет никаких предположений на этот счет?

– В театре была масса народу. Разумеется, ничего подобного я и ожидать не мог. К тому же у меня были свои проблемы. Этот молодой человек был чрезвычайно назойлив. То, что он всячески старался овладеть вниманием Марии, отмечают многие свидетели. Как и мое раздражение по этому поводу. Но тут есть одна закавыка. Во-первых, это актеры – люди эмоциональные и увлекающиеся: во-вторых, в разгар вечера, сам понимаешь, многие были уже нетрезвые. То, что они плетут сейчас следователю, в большинстве своем плод их фантазии. Никакого серьезного конфликта между мной и Емелиным не было. Я сразу поставил его на место, и он прижал хвост. Но попытался сорвать зло на какой-то молодой актрисе. Кончилось тем, что он влепил ей пощечину. Это произошло на моих глазах, и этого я уже не мог стерпеть. Впрочем, я всего лишь схватил его за руку. И вот на основании этого факта свидетели утверждают, что у нас с ним дело дошло до драки.

– Молодая актриса? Кто она такая? Почему она оказалась в нужный момент в нужном месте? – спросил Орлов. – Ты потом не беседовал с ней?

– Пока не удалось, – ответил Гуров. – Но у меня сложилось впечатление, что ее появление было там случайным. Девушка явно перебрала и, кажется, намеревалась выяснять отношения с Емелиным. У него со всеми отношения, которые требуют выяснения. Просто кто-то внимательно наблюдал за всем, что происходит около Емелина, и воспользовался предоставившейся возможностью. Если бы не эта девушка, значит, было бы что-то другое.

– Но раз там было много народу, почему никто не может подтвердить, что у тебя алиби? – с возмущением спросил Крячко. – Неужели ты уединился после этой дурацкой ссоры?

– Правильнее сказать, мы уединились с Марией, – сказал Гуров. – У нас был довольно резкий разговор. Признаться, мы были не очень довольны друг другом. Конечно, в плане алиби, такое поведение было ошибкой. Но кто мог знать, что мне понадобится алиби?!

– Значит, никто не видел, где ты находился в момент убийства, – констатировал генерал. – Но все видели ссору между тобой и Емелиным за несколько минут до убийства… М-да, серьезная получается картинка! А что там насчет пистолета, которым воспользовался убийца?

– Обычный «ПМ» с глушителем, – пожал плечами Гуров. – Сейчас проходит экспертизу. Но отпечатков пальцев на нем, естественно, не имеется. Найден под передним сиденьем автомобиля «Пежо», принадлежащего полковнику Гурову.

– То есть ты заявился на праздничный вечер с «левой» пушкой в кармане, – с невеселой усмешкой подытожил генерал, – что несомненно свидетельствует о твоих преступных намерениях, спровоцировал известного и уважаемого актера на драку, а затем подкараулил его в темном коридоре и хладнокровно пристрелил. Потом не менее хладнокровно вынес пистолет через служебный вход, спрятал его в автомобиле и вернулся докушивать шампанское… Да ты и в самом деле чудовище и оборотень в погонах!..

– Да, в полнолуние ко мне лучше не приближаться, – сказал Гуров. – Но это все лирика – что выросло, то выросло. Действительно, не стоит посыпать голову пеплом. Будем смотреть в будущее. И, поскольку карты перемешали, прежде всего следует подумать, во что мы играем и какие козыри.

– Ну, во-первых, сакраментальный вопрос – кому это выгодно? – подхватил Орлов. – По словам господина Стоковского и господина Лажечникова выходит, что есть некая сила, которой требовалось убрать Столярова. Зачем? Должна же быть какая-то причина. Ты ведь был в магазине Столярова?

– Навещал. Там было не до меня, но кое-что узнать удалось, – сказал Гуров. – Полгода назад у Столярова возник конфликт с неким Козодоевым, который в том же доме держал продуктовый магазин. Козодоеву пришло в голову расширить свои производственные площади, и он под надуманным предлогом попытался оттяпать у Столярова недвижимость. Сотрудники «Спектра» утверждают, что никаких реальных оснований у Козодоева для этого не было. Была наглость и был расчет на взятки судьям. Плюс угрозы в адрес оппонента. Однако суд проявил твердость, и господину Козодоеву ничего не обломилось. После этого он как-то удивительно быстро стушевался, продал магазин и исчез из поля зрения. С тех пор Столярова вроде бы никто больше не беспокоил. Но есть одна закавыка…

– Что такое? – насторожился генерал.

– Один из сотрудников рассказал мне, что в тот самый период, когда суд был в самом разгаре, Столярова навещал некий самоуверенный господин невысокого роста, в сопровождении двух телохранителей. И будто бы между ним и Столяровым состоялся очень резкий диалог. Больше этот человек в «Спектре» не появлялся, и о нем все забыли.

– Негусто! – разочарованно заметил генерал. – Так сказать, прямой связи не просматривается.

– Прямой – нет, а вот кое-какие наводящие на размышления мысли у меня возникли, – сказал Гуров. – В том же доме, кроме «Спектра» и продуктового магазина, находился небольшой парикмахерский салон. Когда Козодоев продал свой магазин, новый хозяин сразу начал в нем ремонт, который продолжается до сих пор. Не сразу все заметили, что ремонт затронул и помещения, в которых находилась парикмахерская. Она закрылась едва ли не одновременно с магазином! То есть практически половина всех производственных площадей в том здании принадлежит теперь какому-то третьему лицу, о котором пока ничего не известно. Ремонт еще не закончился, и у меня возникло предположение, что он и не закончится, пока в его сферу не будет включен «Спектр». Скорее всего, «Спектр» будет вскоре продан – часть денег получат сотрудники, часть – дочь Столярова, а помещения приобретет новый владелец. И это будет тот человек, который организовал ремонтные работы.

– Вот даже как! – сказал генерал. – Нужно выяснить личность этого человека, его связи. И сделать это как можно быстрее. Пусть Крячко обратится в Комитет по имуществу – я буду ходатайствовать, чтобы ему там максимально пошли навстречу и выдали всю информацию. А ты, Лева, ищи человека, который стрелял. Ты знаешь актеров, знаешь, какие между ними отношения… Побеседуй, посмотри список приглашенных. Особенно тщательно расспроси девушку, из-за которой произошла ссора.

– Девушка была явно не в себе, – с сожалением заметил Гуров. – Вряд ли удастся чего-то от нее добиться. Но я знаю по крайней мере еще двух человек, с которыми стоит поговорить. Я созванивался с врачами. Охранник Вагин и убийца Будилин пришли в себя. Правда, состояние их до сих пор расценивается как крайне тяжелое, и контакты с ними пока запрещены. Но, может быть, через день-два…

– Будилин – это я понимаю, – кивнул Орлов. – Хотя это наверняка крепкий орешек. А вот Вагин… Он был при исполнении, оружие применил, в общем-то, правомерно. Ну, не рассчитал немного. В одном случае переборщил, в другом – зевнул. Ну нет у человека опыта убивать себе подобных! А ты, вижу, думаешь по-другому?

– Вагин устроился охранником в дом Столярова как раз в тот момент, когда стало ясно, что судебный процесс Козодоеву не выиграть, – ответил Гуров. – Я проверял в охранном агентстве. В его личном деле есть рекомендации, трудовая книжка. Официального запроса я делать не стал, и мне не дали ознакомиться с документами. Придется теперь вам с Крячко брать это на себя. Но зато мне сообщили очень любопытную деталь – оказывается, при найме на работу с Вагиным была заключена договоренность, что он будет постоянно приписан к одному и тому же объекту. Угадайте с трех раз, что это за объект?.. Вот то-то и оно! Поэтому очень важно знать, откуда пришел этот человек в охранное агентство.

– Это сделать нетрудно, – согласился Орлов. – Любое такое агентство можно в два счета прижать к ногтю. Выложат информацию как миленькие! Значит, вон оно что! Не зря тебя с самого начала смущал этот парень.

– Думаю, не зря, – сказал Гуров. – Мне сразу показалось его поведение каким-то странноватым. Преисполненным усердия, что ли… И зря ты говоришь, что у него нет привычки убивать себе подобных. В охране мне сказали, что Вагин неоднократно участвовал в боевых действиях, сержант-сверхсрочник, затем недолгое время служил в ОМОНе, выезжал на Кавказ. Он как раз, по-моему, рассчитывал уложить обоих бандитов наверняка, потому и пошел на них так бесстрашно, но переоценил свои силы и поплатился за это.

– Полагаешь, его направил в охранную службу тот, кому нужно было покончить со Столяровым? То есть уже видя, что суд складывается не в его пользу, он решил переделать все по-своему? Не мытьем, так катаньем?

– Сдается мне, все так и было, – сказал Гуров. – Но окончательный вывод делать пока рано. Жизнь покажет.

– Ладно, кончаем перекур! – Генерал с видом глубочайшего отвращения оттолкнул на край стола пепельницу. – Приоритеты определили – давайте за работу!

Глава 11

Резаев искоса посмотрел на свою спутницу и усмехнулся уголком губ. Где только шеф откопал такую? С виду типичная студентка-отличница, гордость родителей и пример для подражания. Скромно причесана, без косметики, и взгляд невинный, будто до сих пор верит, что детей находят в капусте. И одета соответственно – задрипанная шубка из искусственного меха, словно девочка только что сошла с поезда, который привез ее из какого-нибудь Мухосранска. Мимо такой пройдешь по улице и даже внимания не обратишь. Но шеф сказал, что все будет нормально, и Лидия – та еще оторва, положиться на нее можно. А не поверить шефу было нельзя – в бабах он являлся спецом высшего класса. Сколько их прошло через его заботливые руки! И студентки, и спортсменки, и просто красавицы – шеф мог угодить любым вкусам и любым фантазиям. Поэтому и дела у него шли отлично. Если не считать, конечно, прокола с этим «Спектром». Кусочек, конечно, лакомый, но, по мнению Резаева, не стоящий тех усилий, которые пришлось предпринять. Тут, конечно, главную роль сыграли амбиции шефа. Не привык он, чтобы к его слову не прислушивались. Сначала он даже был уверен, что все решится малой кровью – даст на лапу в суде, и ему преподнесут на блюдечке нужную ему собственность. Только он не учел, что времена немного изменились, и сел в лужу. Для шефа это, конечно, был чувствительный щелчок. Он-то наверняка решил, что авторитет его упал до критической отметки.

Но надо отдать ему должное – глупостей он делать не стал, затаился и продумал все до деталей. Он и на суде старался не афишировать свою личность – действовал через марионетку. Потом Козодоева сплавили подальше, в Сочи, а делами занялся другой человек. Беда в том, что хозяин не хотел продавать «Спектр», тем более, за ту цену, какую предлагали от имени шефа. Может быть, понимал, откуда ветер дует, и тоже впал в амбиции – кто его знает?

Сначала шеф придумал комбинацию, а потом долго и терпеливо стал искать для нее исполнителей. Двух отморозков, которые грабили возле банка прохожих, шеф увидел случайно, но сразу решил – это то, что нужно. Эта парочка должна была грохнуть хозяина «Спектра». Тогда, как считал шеф, и волки будут сыты и овцы целы. Никто никаким образом не мог связать личности этих абсолютно случайных людей с личностью шефа – не было между ними никакой связи. Погиб господин Столяров от рук озверевшей лимиты. Кстати, этих придурков самих должны были положить на месте, но тут начались проколы.

Во-первых, сумел уйти главный душегуб, опасный и неуправляемый тип. Шеф храбрился, говорил, что никакой катастрофы не случилось – мол, кто поверит отщепенцу без роду без племени, у которого руки по локоть в крови? На самом деле эта неудача сидела в нем как заноза, особенно когда он узнал, что к расследованию подключили полковника Гурова, который славился своей дотошностью и бульдожьей хваткой. Тогда шеф запаниковал. Внешне он этого не показывал, но меры принял экстраординарные. Здесь уже денег не считали. Круглую сумму отвалили следаку за то, чтобы он закрыл дело. С этим-то все прошло гладко – тому просто деваться было некуда, у него дочь дышит на ладан. С Гуровым получилось хуже.

Правда, сначала шеф Резаева похвалил и премию выдал немаленькую. Резаев уже собирался махнуть на юг – развеяться маленько, но тут шеф опять спохватился. Накануне позвонил Самохин и велел Резаеву срочно явиться. Тот явился и уже по лицам понял, что юг откладывается.

– Ну что, Антоша, – сказал шеф. – Поработал ты славно, но тут у нас новая канитель намечается. Вины твоей в этом нет, но расхлебывать придется тебе. Понимаешь, полковник твой на свободе остался, не посадили его. Дело завели, а вот не посадили. Не все я тут учел, не додумал!.. Известно ведь, что ворон ворону глаз не выклюет, а я на объективность понадеялся. Только этой братии доверять нельзя!

Резаев помалкивал, потому что не его дело давать советы шефу. Его дело прикидывать в уме, как до вожделенного юга целым добраться. За шефа думать все мастера, а вот за него никто не подумает.

– Одним словом, придется тебе побеспокоить наших больных, – морща озабоченно лоб, сказал шеф. – Проведать, значит… Они сейчас оба в себя пришли – и Вагин, и этот… оглоед, будь он неладен! Так про это не я один узнал. Полковник про это раньше меня разнюхал. Пока ему свидание не разрешили, но как разрешат, он сразу же там будет. А раненый человек – он слабый, может что-то и болтануть. А этого допускать нельзя. Мы с огнем играем, Антон!

«Больше всех ты играешь! – подумал про себя Резаев. – Сидишь себе на заднице да идеи выдаешь, одна другой паскуднее, а тут все это разводи… Хорошо ты хоть бабки платишь приличные, а то вообще и разговаривать не о чем было бы. Теперь вот еще грех на душу бери! Полумертвых ведь кончать придется».

Оказалось, впрочем, что на этот раз Резаеву отводилась не самая грязная работа.

– Они в разных больницах лежат, – продолжил шеф. – Вагин вообще без охраны, потому что насчет него пока никаких сомнений не было. Другой с охраной. Там у палаты два мента дежурят, чтобы если одному отойти надо было, другой обязательно на месте был. Вооружены автоматическим оружием. Но это так, к слову, потому что никакой стрельбы, никакого баловства там быть не должно. В напарницы дам тебе Лидию. Переоденетесь в белые халаты и сыграете в доктора и пациента. Тебе ничего делать не надо. Больше скажу – упаси бог тебе что-то там делать! Никто ничего не должен понять. Твое дело – правильно сориентироваться и прикрыть Лидию. Держаться ты умеешь, справиться должен. Она тем более – работала раньше в этой системе.

– У меня тут схемы имеются, – вставил Самохин. – Во-первых, планы больничных корпусов, во-вторых, расписание процедур. Вы появитесь, когда вашим клиентам процедуры уже будут выполнены, и сестры будут заняты с другими больными. Посторонних в больнице вечером не будет, а дежурный персонал за каждым не уследит. Менты вообще с врачами не спорят. Поэтому если вы будете держаться уверенно и делать все быстро, никто и не встрепенется.

– А что делать-то? – спросил Резаев.

– Лидия знает что, – махнул рукой шеф. – Маленькая инъекция, и дело в шляпе. Не забудьте только надеть резиновые перчатки.

– Выходит, я там вроде мебели буду? – слегка обиделся Резаев. – При Лидии этой?

– Ну, это как ты себя сам ощущаешь, – сказал Самохин, сверля его глазами. – Дело, между прочим, очень серьезное. Промашки быть не должно ни в коем случае. Вот и решай, мебель ты или что другое.

– Все равно не понял, – настаивал Резаев. – Даже когда операция готовится долго и тщательно, бывают накладки. Жизнь-то не стоит на месте… Я хочу знать, что мне делать, если возникнут форс-мажорные обстоятельства? И вообще, беру я на дело оружие или нет?

– Значит, так, – проговорил шеф, значительно вглядываясь в лицо Антона. – Первейшая ваша задача – добиться максимального результата, по минимуму засветившись. Лишь в самом – подчеркиваю – в самом крайнем случае, если возникнет угроза захвата, разрешаю применить оружие. Но в отношении пациентов – ни-ни! Только укол. Только укол и тихая смерть. Я совсем не хочу подбрасывать милицейским ищейкам эту сладкую кость. Они мигом за нее ухватятся.

– Простите, шеф, – сказал на это Резаев. – Тогда на черта нам кончать обоих? Думаете, в милиции ничего не поймут, если два важнейших свидетеля в одну ночь умрут тихой смертью? Эта кость, пожалуй, пожирнее будет. Не мне, конечно, решать, но Вагина я пока не стал бы трогать. Он свой, без особой нужды болтать не станет. А вот Будилин – это другое дело. Кстати, он и по состоянию, я слышал, тяжелее. Если вдруг умрет, подозрений меньше будет.

Шеф переглянулся с Самохиным и смущенно закряхтел.

– Слушай, а он дело говорит вроде, а? Я всегда знал, что у Антона башка варит! В самом деле, Вагин и потерпеть пока может. Главная головная боль – это, конечно, та горилла, которую мы так и не приручили. Значит, все еще проще – разбираетесь завтра вечером с Будилиным, и дело в шляпе. А уляжется с ним, займетесь Вагиным. Правильная идея! Вот не зря говорится: ум хорошо, а два лучше. А то заработались мы тут, дальше своего носа не видим…

Самохин, кажется, был не очень доволен таким оборотом дела. Видимо, идея разом избавиться от обоих свидетелей принадлежала ему, но теперь он не захотел спорить с шефом. Резаев же высказал свою мысль по одной-единственной причине – он терпеть не мог, когда ему подсовывали кого-то в помощники. Серьезные дела должны делаться в одиночку. В крайнем случае, он самостоятельно подбирал себе помощников. А здесь получалось так, что он сам попадал в помощники к какой-то дешевой сучке. Это было обидно, и это было небезопасно. Доверять незнакомой бабе Антон не мог, даже в том случае, если ей доверяет сам шеф.

Но решать в конечном счете было не ему, и с этим пришлось смириться. Весь следующий день вместе с Лидией и Самохиным они просчитывали каждый шаг в готовящейся операции – пути отхода, расположение служб, фамилии работников больницы и прочее. Проникнуть в больницу они намеревались с черного хода, который им должен был открыть один из людей шефа, специально ради этого оформившийся в терапевтическое отделение. Дальше все зависело от них самих.

Вообще-то Лидия Резаеву понравилась. Что там у нее было в прошлом, это, в конце концов, ее личное дело. А в отношении делового партнерства лучшего напарника надо еще поискать. Держалась она спокойно, замечания делала деловые, лишнего языком не молола. И страха в ней Антон не заметил. Он не знал, как она поведет себя в трудную минуту, но пока все шло нормально.

Чрезвычайно забавляла его внешность Лидии. Он то и дело поглядывал на нее, сравнивая с теми красотками, на которых делал свой бизнес шеф, и посмеивался про себя. До тех пор, пока Лидия наконец не заявила ему с мрачной решимостью:

– В общем, так – или ты прекращаешь скалить зубы, когда на меня смотришь, или я прямо сейчас вышибу их тебе к чертовой матери!

– А получится? – с интересом спросил Антон.

– Хочешь проверить?

Антон не думал, что его спутница сумеет выполнить свою угрозу, но ухмыляться перестал. Он решил, что эта пигалица и в критический момент не подведет. Характерец у нее железный.

На часах было девять, когда они остановились в проходном дворе за квартал от цели – Резаев не хотел, чтобы машину видели возле больницы. Не разговаривая, дошли до места, в полуосвещенном дворе больницы отыскали нужный черный ход. Резаев опасался прокола, но дверь уже была открыта. Они вошли, задвинули засов и прямо под лестницей сбросили верхнюю одежду. Белые халаты были надеты на них заранее. Оставалось только водрузить на головы белые шапочки и приготовить марлевые маски. Лидия объяснила, что в больнице человек в маске ни у кого не вызовет удивления, даже если он не в операционной и нет карантина. Разные бывают причины носить маску. Насчет резиновых перчаток было не так просто, но перчатки они тоже надели.

– Пошли! – сурово сдвинув брови, скомандовала Лидия. – Держись уверенно и чуть снисходительно. И поменьше болтай!

«Ишь, разошлась, стерва! – подумал удивленный Антон. – Знает, что сейчас я не могу ей ответить, и пользуется. Есть такие дамочки, которым мужики сильно насолили. Они потом из кожи лезут, чтобы ткнуть нашего брата в дерьмо. Ну, погоди, девочка, дай разделаться с тем уродом – я с тобой тогда поговорю!»

Лидия уверенно начала подниматься по лестнице, почти не задумываясь, выбирала направление в путанице длиннющих больничных коридоров, и Антону пришла в голову мысль – а не в этой ли самой больнице работала прежде эта девушка? Это было, конечно, удобно, но это было и опасно – кто-нибудь мог ее узнать.

Сама Лидия об этом, кажется, не думала. Она шагала, сосредоточенная и целеустремленная, словно была здесь, по крайней мере, старшей сестрой отделения, а то и того выше.

Перед входом в хирургическое отделение она коротко бросила ему:

– Накинь маску!.. Завязывать необязательно, пусть болтается на носу, это нормально. Зато тебя потом ни один черт не опознает. И больше уверенности!

Резаев подчинился. Лидия критически оглядела его с головы до ног и шепнула:

– Сейчас иди прямо в палату к этому типу. С ментами особенно не базарь – мне нужно взглянуть на больного, и точка! Если там никого – сразу выходи и зови меня, как договорились. Если в палате кто-то есть…

– Ладно, без тебя знаю! – с раздражением сказал Антон, которому уже надоел командирский тон этой маленькой стервы.

Он вошел в отделение и, сунув руки в карманы, решительной походкой направился по коридору. Где находится палата, он знал только по схеме. Но запутаться тут было невозможно, поэтому Антон выполнил эту часть плана без малейшей заминки. По пути он прошел мимо хмурой молоденькой медсестры, возившейся с металлическим штативом, на котором были укреплены какие-то пузырьки и трубки, и на Резаева едва взглянула. Это приободрило Антона.

Он подошел к нужной палате. Полноватый милицейский сержант в накинутом на широкие плечи халате скучал, сидя на обтянутой белым кожзаменителем кушетке. Никакого автоматического оружия при нем не было – только кобура выглядывала из-под мятой полы халата. Взгляд у милиционера был полусонный и какой-то болезненный. Должно быть, дежурства в таком скорбном месте уже надоели ему до чертиков. Резаев коротко кивнул милиционеру и без колебаний открыл дверь палаты.

Он знал, что Будилин лежит один, поэтому свидетелями могли быть только медработники да этот боровок, дежурящий у входа. Вряд ли он что-нибудь понял. Целый день торчать в окружении белых халатов – от этого у кого угодно голова пойдет кругом. Резаев быстро осмотрел совсем небольшую палату и понял, что опасаться нечего. Будилин был один.

Задрав голову и выставив резко обозначившийся кадык, он лежал на кровати и, кажется, дремал. Рядом с ним стоял точно такой же металлический штатив, какой Антон видел только что в коридоре. Из подвешенной на нем пластиковой емкости по прозрачной трубке сбегала жидкость. Через стальную иглу эта жидкость проникала в грешное тело Будилина, поддерживая в этом теле жизнь. В комнате стоял запах лекарств и человеческого пота.

Секунду Резаев рассматривал лежащего на кровати человека. До этого он с Будилиным не сталкивался и не испытывал к нему никаких чувств. Рассказывали, что тот чертовски силен и неудержим в драке. Настоящий зверь. Вагин не справился с ним, даже имея в руках пистолет. За такие качества можно было бы и уважать, но, судя по всему, этот Будилин был туп как бревно, и в будущем его все равно ничего хорошего не ожидало. «Ну, значит, туда тебе и дорога, – равнодушно подумал Резаев. – Днем позже, днем раньше – какая тебе, друг, разница?»

Будилин вдруг повернул голову, открыл глаза и посмотрел прямо на Резаева. Он тем более не мог знать, кто находится перед ним, но Антон мог поклясться, что в мутных, бессмысленных глазах Будилина промелькнула тревога. Что такое мог увидеть он в неопределенной фигуре Резаева, задрапированной в спасительный белый цвет, в маске, закрывающей пол-лица? Ничего он не мог увидеть, и все же взгляд его Резаеву откровенно не понравился. «Звери чуют опасность, – подумал он. – Это звериное чутье, так что лучше нам поторопиться».

Он повернулся и выглянул в коридор. Ряд белых дверей, освещенных мягким рассеянным светом, показался ему бесконечным, как железнодорожный тоннель. Лидия стояла где-то на середине этого тоннеля и перебирала коробочки с лекарствами. Вид у нее был необыкновенно сосредоточенный и свойский. Та медсестра, которая только что возилась с системой, проходя мимо Лидии, посмотрела на нее с любопытством, но вопросов никаких задавать не стала. Через секунду она скрылась в одной из палат. Тогда Резаев негромко, но требовательно позвал:

– Сестра, подойдите сюда на минуточку!

Лидия подняла голову, кивнула и легкой походкой поспешила на зов. Милиционер, уже немного оживившийся, с добродушным любопытством следил за внезапно возникшей суетой. Когда Лидия поравнялась с ним, милиционер сочувственно спросил:

– Что, покоя вам этот гад не дает? Моя бы воля, так я бы его не то что лечить… Зря его ребята там на месте не пристрелили! Всем бы облегчение было.

– Золотые слова, – негромко сказал Резаев.

Он распахнул дверь, чтобы Лидия могла войти в палату, а потом плотно прикрыл ее. Девушка быстро разложила на столике припасенные инструменты. Их было совсем немного – шприц в упаковке, бутылочка со спиртом, клочок ваты, ампула в коробочке. Она оценивающим взглядом прошлась по Будиле, по оснащению, под которым он лежал, и удовлетворенно кивнула. Резаев едва расслышал ее слова, донесшиеся из-под марлевой маски: «Отлично! Введем прямо в систему. Еще лучше».

И тут вдруг Будила беспокойно зашевелился и, разлепив губы, булькающим голосом пробормотал:

– Какого еще надо? Залечили, суки, на хрен! Пошли все в…

Он добавил, куда следует идти, но Лидия, не обращая на его слова никакого внимания, мгновенно набрала в шприц препарат и, упрямо сжав губы, шагнула к больному. Строго говоря, из-под маски Резаев не мог видеть ее губ, но он просто чувствовал, как она сделала это. «Не отступит! – подумал он довольно. – Этой девке палец в рот не клади. Отхватит по самый локоть, стерва!»

И в этот момент дверь открылась, и на пороге возникла худощавая строгая женщина в белом халате. Ей было лет пятьдесят, и по выражению ее лица Резаев тут же понял, что она была тут сейчас самой главной. Они зубрили имена врачей накануне, но в эту решительную минуту Резаев никак не мог сообразить, кто перед ним. Возможно, обращение по имени-отчеству могло бы спасти ситуацию, но у Резаева было слишком много вариантов. Ошибиться было бы еще хуже.

Лидия, однако, не растерялась – она хладнокровно пристроилась со шприцом возле системы и вонзила иглу.

– Что здесь происходит? – неприятным резким голосом произнесла женщина. – Кто вы такие? Что за манипуляции? Кто распорядился?

– По распоряжению Николая Сергеевича, – спокойно сказал Резаев, называя имя заведующего отделением, в надежде, что это имя снимет все вопросы.

– Что? Николай Сергеевич три дня как на симпозиуме в Киеве! – с негодованием произнесла женщина. – Вы что мне голову морочите? Что…

И тут произошло то, чего Резаев ожидал меньше всего. Будила оказался далеко не так глуп. Его звериное чутье, общая неприязнь к работникам в белых халатах и слова врачихи, которые подтвердили, что здесь происходит что-то неладное, сделали свое дело.

Будила внезапно подскочил на кровати. Раздался лязг и скрежет, будто проснулся железный человек. Но человек был из плоти и крови, и это подтвердил десятиэтажный мат, тут же безудержно полившийся из глотки Будилы. Он рванул руку, выдернув из вены иглу и опрокинув на пол систему. На белое одеяло брызнула струйка темной крови. Врачиха ахнула и метнулась к кровати.

Резаев отметил, что Будила весь в повязках – грудь, живот, плечо – все у него было прострелено. Но сейчас он не выглядел умирающим. Наоборот, он просыпался, как спящий вулкан. И здоровой рукой он намертво ухватил за руку Лидию.

– Что задумала, сука?! – заревел он.

И начался бедлам. Врачиха со своей стороны тоже вцепилась в Лидию. Снова с грохотом отлетела в сторону дверь – в палату ворвался милиционер. Он еще ничего не понял, но рука его уже машинально шарила по поясу, нащупывая рукоятку пистолета. Резаев понял, что если они не уйдут отсюда немедленно, то не уйдут вообще никогда.

Он спокойно, даже лениво шагнул навстречу охраннику и тут же мощным ударом врезал ему по печени. Милиционер охнул и согнулся пополам. Резаев незамедлительно рубанул его сверху по шее и, едва тучное тело упало к его ногам, дернулся в сторону кровати и выхватил Лидию из рук врачихи.

– Сваливаем отсюда! – прошипел он.

Лидия взглянула на него холодными глазами, дернула плечом и упрямо потянулась к Будиле.

– Придержи тетку! – сквозь зубы сказала она и с размаху вонзила шприц в ногу Будиле. Отчаявшись ввести препарат в вену, она выбрала худшую, но теперь единственную возможность.

Резаев оттеснял в сторону врачиху, а потому не видел, как Будила вдруг поднялся во весь свой исполинский рост, схватил никелированный штатив от системы и, махнув им, опустил на голову Лидии. Раздался треск, будто надломилась деревянная ножка шкафа.

Антон увидел расширившиеся зрачки врачихи и быстро обернулся. Лидия, обливаясь кровью, падала куда-то вбок, опрокидывая столик, на котором лежали лекарства. Маска с нее слетела, и по бессмысленным глазам, посеревшему и странно подергивающемуся лицу сразу становилось ясно, что отпущенный ей на земле срок подошел к концу.

Будила опять взмахнул железякой. Врачиха истошно и пронзительно завизжала. Резаев успел выбросить ногу и пнуть Будилу в живот, предупреждая сокрушительный удар. К его удивлению, верзила неожиданно легко отлетел назад, выпустил из рук штатив и как сноп повалился на кровать. Он тоже был землисто-бледен и казался умирающим. В его бедре одиноко торчала согнутая игла из шприца Лидии.

«Может, подействовало? – с надеждой подумал Резаев. – А-а, теперь один хрен! Ноги делать надо».

Он с силой пихнул врачиху, так что она во весь рост растянулась на полу и на время умолкла. В тишине стало слышно, как в коридоре переговариваются встревоженными голосами и кто-то бежит по направлению к палате.

Резаев вышел, спокойно оглянулся и корректно пропустил мимо себя озабоченного врача-мужчину в зеленоватом халате с короткими рукавами. Тот на секунду затормозил, взглянул в лицо Резаеву обеспокоенными глазами и коротко спросил: «Что?!», но тут же, не дожидаясь ответа, нырнул в палату. Почти сразу же вслед за ним пронеслась молоденькая медсестра в накрахмаленной косынке.

Резаев пропустил и ее и деловитым шагом пошел прочь. Он выдерживал спокойный темп, пока за ним не закрылась дверь отделения. Только тогда он сломя голову бросился вниз по лестнице, проделал весь маршрут в обратном порядке и выскочил на площадку возле черного хода. Никто его не останавливал.

Внизу было тихо. Только где-то далеко наверху слышался странный шум, будто кто-то на ночь глядя затеял переставлять мебель. Резаев вытащил из темного угла пальто, надел его и застегнул все до одной пуговицы. Дешевую шубку Лидии он несколько секунд мял в руках, словно не понимая, что с ней теперь делать, а потом без сожаления швырнул на пол.

Дверь черного хода открылась без малейшего скрипа. В лицо Резаеву ударил морозный воздух. Мерцающая белизна двора была перечеркнута длинными черными тенями. Антон пересек пустое холодное пространство, вышел на улицу и быстрым шагом пошел туда, где оставил автомобиль. По пути ему никто не встретился, и это было очень удачно, потому что, усевшись наконец в машину, он вдруг понял, что в горячке так и не вспомнил про марлевую повязку. Непростительная ошибка – в этом наморднике его запомнил бы любой идиот. А если бы он встретил мента? А если бы тот проследил его до машины? Сердитым движением Антон сорвал маску и швырнул в окно. Потом стащил с рук резиновые перчатки и рассовал по карманам. На душе у него было скверно. Все, что произошло до сих пор, было только цветочками. А теперь настал самый опасный момент – эти цветочки предстояло передать шефу.

Глава 12

Морозец с утра случился изрядный. Столбик термометра упал до двадцати пяти. Москва наполнилась розовой снежной изморозью и облачками пара, белого, как вата. В десять часов Гурову предстояло прибыть на допрос к следователю Хрипунову, поэтому с утра пораньше он решил навестить жену, которая все еще лежала в больнице. Настроение у Марии было отвратительное, и Гуров опасался, что она намерена провести в больничной палате все ближайшее время, включая и новогодний праздник. Трагедия, случившаяся на праздновании театрального юбилея, основательно подкосила ее. Марии не хотелось никого видеть и, что хуже всего, не хотелось выздоравливать. Она как за спасительную соломинку хваталась за успокоительные таблетки, назначаемые врачами, и почти постоянно пребывала в оглушенном состоянии, равнодушная и удовлетворенная. Гуров был очень удручен таким положением дел, но как помочь жене, пока не знал. Ему самому приходилось сейчас туго, и он разрывался даже не на два, а на целых три фронта.

Сегодняшнее свидание было коротким и не слишком вдохновляющим. Гуров принес Марии фрукты, ее любимые конфеты и цветы, с воодушевлением говорил, как они проведут вместе Новый год, но настоящего отклика на свои фантазии так и не получил. Марии было неинтересно.

Впрочем, на этот раз Гурову хотя бы показалось, что Мария выглядит чуточку получше. Она была даже слегка накрашена и на прощание улыбнулась ему.

Вот-вот должен был начаться обход, и Гуров не стал мозолить глаза врачам. Он поцеловал жену и велел ей поправляться. О своих неприятностях он, разумеется, не распространялся, а Мария ни о чем не спрашивала.

Гуров вышел из больницы и сразу же сунул в рот сигарету. За эти дни он все чаще стал баловаться табаком, злился на себя из-за этого и каждый день категорически решал подавить в себе эту слабость, а потом незаметно для себя закуривал снова. Сигарета дарила ему иллюзию исполнения желаний.

Направляясь к своей машине, Гуров вдруг увидел знакомую фигуру. На площадке, где стояли автомобили, пританцовывал на морозе невысокий сутуловатый человек с запоминающимся морщинистым лицом, с которого будто никогда не сходило выражение лукавства и непрошибаемого оптимизма. Несмотря на мороз, человек был без шапки, и пальто на нем было расстегнуто, а из-под него выглядывал ворсистый, видавший виды пиджачок и мятая розовая рубашка. Такого же цвета была плешь на макушке этого человека. Он тоже курил, но не сигарету, а длинную и толстую сигару, и над его головой стелилось облако сизого, с голубыми прожилками дыма. Это был артист из театра, где работала Мария, комик Вагряжский.

– Николай Евгеньевич! – воскликнул Гуров. – Не ожидал! Очень рад вас видеть. Вы проведать кого-то пришли? Марию? А что же на морозе зябнете?

Вагряжский расплылся в широкой улыбке и двинулся навстречу Гурову. Сигару он переместил в левую руку, а правую протянул Гурову и крепко сжал его ладонь.

– Здравия желаю, господин полковник! – с энтузиазмом сказал он. – Вы совершенно правы! Мне, как старому боевому товарищу, следовало бы навещать Машеньку ежедневно, носить ей цветы и ободрять по мере сил и возможностей, но, каюсь, не рискую взять на себя такую обязанность. Тут есть одна тонкость, Лев Иванович… Понимаете, мы, актеры, чрезвычайно болезненно относимся к своему имиджу, извините за выражение. Я более чем кто-либо другой понимаю, что сейчас чувствует Мария. Она, привыкшая быть королевой сцены, недосягаемым идеалом женской красоты, и вдруг в больничном халате, неприбранная, слабая… Нет, я не имею права видеть ее такой, Лев Иванович… Но простите старого болтуна! Я ведь не о том хотел с вами говорить.

– Вы хотели со мной поговорить? – удивился Гуров.

– Именно! – закивал Вагряжский. – Узнал, что вы поехали сюда, – и за вами.

– Даже так? Но что же случилось?

– Скажу откровенно, – понизив голос, признался комик. – Лучшие силы нашего театра на вашей стороне, Лев Иванович. Никто не верит, что вы могли совершить это чудовищное злодеяние. Никто не верит, но… – Он многозначительно поднял палец вверх. – В кабинете следователя все свидетельствуют против вас. Таков человек! Он соткан из противоречий и раздираем страстями. Одним словом, сосуд греха!

– Ну, это вы загнули! – улыбнулся Гуров. – Не думаю, что свидетельство против полковника Гурова может быть отнесено в категорию грехов, тем более если оно по сути своей правдиво… Однако что же мы разговариваем на морозе? Прошу в машину! Тесновато, но зато тепло.

– Отличная мысль! – восхитился Вагряжский. – Только со мной еще спутница, Лев Иванович. – Он покрутил головой и негромко окликнул: – Алла! Иди скорее сюда!

Откуда-то тут же появилась невысокая симпатичная девушка в черной зимней куртке с пушистым белым воротничком. На голове у девушки была кепка с огромным козырьком, придававшая ей отдаленное сходство с мальчишкой-сорванцом. Гуров узнал эту девушку сразу – она была основной свидетельницей скандала в театре.

Алла поняла, что ее узнали, – на скулах у нее заиграл румянец. Она поздоровалась и испуганно посмотрела на Вагряжского, словно ища у него защиты.

– Прошу в машину! – повторил Гуров.

Они уселись. Алла оказалась рядом с Гуровым. А Вагряжский занял заднее сиденье, но сразу же наклонился вперед и принялся жужжать Гурову на ухо:

– Значит, так, Лев Иванович! Я сразу беру быка за рога, ладно? Эту милую девушку я неспроста с собой захватил. То есть будь моя воля, я бы с ней вообще ни на секунду не расставался, но, как говорится, бодливой корове бог рога не дает… Да что это я все про рога сегодня? Вроде и предпосылок таких жизненных не имею…

Гуров скептически покосился на него в зеркало. Вагряжский заметил этот взгляд.

– Ну вот опять! – огорченно сказал он. – Проклятый язык! Но что вы хотите? Комедиант остается комедиантом даже в аду… Но все! Все! Перехожу к делу. Лев Иванович, сейчас у всех нас голова идет кругом. Работа в театре парализована. То одного, то другого вызывают к следователю, какие-то люди шныряют за кулисами, измеряют что-то рулетками и посыпают каким-то дьявольским порошком… А тут еще захворала Мария Строева! Но это все пустяки по сравнению с тем, что приходится испытывать вам. Это я отлично понимаю, а потому день и ночь думаю только об одном, как бы вам помочь, Лев Иванович!.. Нет, вру, конечно, большую роль сыграла случайность, но если бы не моя настойчивость, эта случайность так бы и пропала втуне.

– Признаться, не совсем вас понимаю, Николай Евгеньевич, – сказал Гуров, которого слегка утомила витиеватая речь комика. – Давайте не будем размазывать кашу по тарелке. У меня мало времени. Объясните самую суть, пожалуйста.

– Уже приступаю, Лев Иванович, – заверил Вагряжский. – Только, прошу вас, заводите машину. Для чистоты эксперимента нам с вами нужно съездить в одно место.

Гуров посмотрел на часы и с легкой досадой поинтересовался:

– Далеко это ваше место, Николай Евгеньевич? У меня в самом деле цейтнот. Мне, откровенно говоря, еще на допрос попасть нужно. Положение у меня довольно шаткое – сижу меж двух стульев. Нужно быть очень аккуратным.

– Это недалеко, Лев Иванович, – успокоил Вагряжский. – На Покровке. В двух шагах от «Современника», между прочим. Там Баркович живет.

– Кто это – Баркович? – спросил Гуров, поворачивая ключ в замке зажигания.

– Чрезвычайно любопытная личность! – с жаром сказал Вагряжский. – Ас объектива. Он всю жизнь снимает. Документальные ленты, рекламные ролики, сюжеты для информационных программ и просто так, для души. По-моему, он снимает даже во сне. Одна беда – любит крепко выпить. Если бы не эта слабость, имя Барковича гремело бы сейчас на всех континентах!

– Впечатляющая характеристика, – заметил Гуров. – Но я-то тут при чем?

– Очень даже при чем! Сейчас все объясню… – сказал Вагряжский. – Вы поезжайте потихоньку, а я потом покажу, где свернуть… Баркович был на юбилее театра, Лев Иванович.

– Ну и что же?

– Как что?! Я же говорю, с камерой он не расстается ни на секунду. Он заснял практически все ключевые моменты юбилея. Теперь понимаете?

Гуров озабоченно оглянулся на актера.

– Вы хотите сказать, что он мог заснять что-то необычное?

Вагряжский прищелкнул пальцами.

– Именно! Правда, сам я не видел, но, зная Барковича, смею предполагать, что на его ленте будет все, что нам нужно. У Барковича нюх на эти дела. Фигурально выражаясь, глаз его камеры сам устремляется туда, где пахнет сенсацией.

– Ага, наконец я вас понял, – кивнул Гуров. – Вы надеетесь, что на ленте Барковича зафиксирован убийца Емелина.

– Девяносто девять процентов за то, что так оно и есть! – воскликнул Вагряжский.

Гуров улыбнулся.

– Припоминаю, что на празднике было море народу, – сказал он. – Не думаю, что на лбу убийцы было что-то написано.

– Нет, лоб у него был в порядке, – ответил Вагряжский. – Но он был чужой на этом празднике жизни – вы согласны?

– Говоря вашим языком, на сто процентов, – сказал Гуров.

– Вот! – торжествующе объявил артист. – Нужно просто найти чужака на кадрах Барковича и выяснить, кто это такой! Просто, как Колумбово яйцо!

– Если это так просто, почему следователь до сих пор не воспользовался этой возможностью? – возразил Гуров. – И потом, посторонних людей на юбилее было немало, даже на стадии банкета…

– Степень посторонности тоже бывает разная, – с ходу изобрел новое слово Вагряжский. – Полагаю, мы без труда сможем идентифицировать личность каждого, кто присутствовал на банкете. За исключением… – Он сделал многозначительную паузу.

– Убийцы, – закончил фразу Гуров. – Но я в этом не уверен. Вы не видели отснятой ленты, не видели, какого она качества. В конце концов, убийца наверняка избегал объектива видеокамеры. Да и насчет возможности идентифицировать личность каждого вы явно преувеличиваете. Я снова напоминаю про следователя…

– Следователь ничего не знает о Барковиче! – завопил комик. – Во-первых, Барковича не было в списке гостей. Баркович везде проходит без билета и без приглашения. Но он не ходит в прокуратуру! Откуда же, позвольте спросить, следователь может знать о Барковиче? А совершенно постороннего человека видела на юбилее вот эта юная особа, – комик ткнул пальцем в скромно помалкивавшую до сих пор Аллу. – Расскажи господину полковнику, что ты видела!

– Ну что я такого видела? – довольно унылым голосом произнесла девушка. – Ну крутился там мужик – не низкий, не высокий, морда обыкновенная, одет прилично… В принципе, ничего себе мужик. Я в тот день в растрепанных чувствах была, мне ни до чего было. Вот я и металась, все хотела доказать что-то Емелину… Ну, вы сами видели. А этот мужик со мной вместе Емелина искал. А потом пропал куда-то. Я когда в себя немного пришла и все это вспомнила, то почему-то этот мужик мне ужасно не понравился. Я и Николаю Евгеньевичу про это сказала…

– А следователю? Следователю вы про это сказали? – осведомился Гуров.

– Когда меня следователь вызывал, я про это еще не вспомнила, – призналась Алла. – И вообще, откуда я знаю, интересно это кому или нет? Мне, честно говоря, вообще весь этот кошмар поскорее забыть хочется. Николай Евгеньевич вот только уговорил пленку посмотреть, которую Баркович отснял. Он надеется, что я того мужика узнаю.

– Что ж, это неплохая идея! – согласился Гуров. – Если, конечно, Баркович что-то отснял.

– Он обязательно отснял, – серьезно сказал Вагряжский. – Нам сейчас главное – уговорить его это дело нам показать.

– А можем не уговорить?

– С Барковичем нельзя ни в чем быть уверенным, – грустно пояснил Вагряжский. – Несостоявшийся гений, сами понимаете.

– Значит, вы у себя в театре проводите собственное расследование? – покрутил головой Гуров.

– Нет, какое расследование! – махнул рукой Вагряжский. – Просто говорим между собой. Что-то, глядишь, и всплывает. А с каждой мелочью к следователю не побежишь. И вообще, решили сначала все передать вам, так сказать, из первых рук. Может быть, вы эти факты еще лучше интерпретируете, чем следователь. Следователь, он ведь начнет и так и эдак – как бы ему новые факты к своей версии присобачить, начальству как бы угодить, то да се… А тут вы к нему сами явитесь и сами все растолкуете.

– Явиться-то придется в любом случае, – невесело усмехнулся Гуров. – И потолковать придется, это однозначно. А вот насчет интерпретаций пока не очень получается.

– Получится, – заверил Вагряжский и через плечо Гурова показал в переулок. – Вот туда сворачивайте, Лев Иванович, потом направо и около серого дома остановитесь. Здесь Баркович живет.

– А дома ли он? – засомневался Гуров. – В такой час люди уже на работу едут.

– В такой час Баркович вряд ли еще встал, – назидательно заметил актер. – И нам придется его поднимать. Работа не из приятных. Но она того стоит.

Актер немного ошибся. Баркович уже был на ногах, но общение с ним все равно потребовало больших душевных усилий. Вначале он долго не открывал дверь и вообще никак не отзывался на звонки. Только глубокое знание Вагряжским человеческой природы не позволило гостям уйти несолоно хлебавши. Комик продолжал давить на кнопку дверного звонка с настойчивостью судебного пристава и был вознагражден. Примерно через десять минут в квартире послышались звуки, косвенно указывающие на присутствие живого существа, а потом после недолгих и невразумительных переговоров дверь все-таки отворилась.

Баркович был всклокочен и желт как лимон. В его глубоко запавших глазах читалось страдание. Каждое слово давалось ему с трудом и отзывалось в голове мучительным медным звоном. Одет он был кое-как, и не все пуговицы на его рубашке нашли свое место. Похоже, ему очень хотелось послать неожиданных гостей как можно дальше. Однако, уразумев, что на пороге его стоит не только пожилой комик, но также и молодая и симпатичная актриса, Баркович смирился.

– Через пять минут буду в норме, – мрачно пообещал он, указал в сторону, куда нужно идти, и исчез.

Вернулся он ровно через пять минут, как и обещал, и, к удивлению Гурова, действительно уже пришедшим в норму. Лицо посветлело, прояснились глаза, появилась легкость в движениях, и даже пуговицы на сорочке благополучно расположились в предназначенной им комбинации.

– Новый год на носу, – объяснил свое утреннее недомогание Баркович. – Бываешь то там, то сям – где-то и не убережешься. А вы чего это так рано? Проект, что ли, какой затеяли или просто опохмеляетесь?

– Ты думай, что говоришь! – проворчал Вагряжский. – Перед тобой приличные люди. Полковник Гуров, между прочим, муж Марии…

– А то я не знаю полковника! – храбро сказал Баркович. – Ну и что такого? Опохмеляются даже генералы. Одно другому не мешает. Между прочим, даже у одного маршала…

– Простите, что вас перебиваю, – сказал Гуров, который понял, что такая тема может развиваться бесконечно долго. – Но, если не возражаете, я сразу объясню суть дела. Говорят, вы вели съемки во время празднования юбилея театра? Нам бы очень хотелось посмотреть. Мы предполагаем, что на пленку мог попасть человек, который причастен к убийству артиста Емелина.

Баркович выпучил на Гурова глаза и глубоко задумался. Потом он махнул рукой и презрительно сказал:

– Какие там съемки? Прошелся пару раз камерой по залу… Откровенно говоря, мне тот вечер не показался интересным. Кабы заранее знать, что там такая случится заваруха!.. Этим кадрам цены бы не было! Ну да теперь поздно локти кусать. Вам-то, господин полковник, это особенно обидно, я понимаю, но кабы заранее знал, где упадешь, так обязательно соломки бы прихватил, верно?

– Давайте все-таки посмотрим, что вы отсняли, – предложил Гуров. – Вот Алла утверждает, что некий незнакомый гражданин помогал ей в поисках Емелина в тот вечер, а потом исчез. Может быть, его личность вами зафиксирована?

– Все может быть, – философски заметил Баркович. – Сейчас посмотрим. Я только аппаратуру налажу.

Через несколько минут он включил телевизор и запустил отснятую пленку. Гуров с волнением просматривал отрывочные сцены всеобщего веселья, которое теперь казалось ему поистине дьявольским. «Пир во время чумы, – невольно подумал он. – Конечно, все эти веселые и счастливые люди ни в чем не виноваты. Но все наши ошибки, даже мелкие, несут в себе семена трагедии. И если ты не успеваешь их исправить, последствия могут быть самыми тяжкими». С особой болью он смотрел на довольное молодое лицо Емелина – он вовсю наслаждался жизнью и, уж конечно, не подозревал, что эта жизнь стремительно подходит к концу…

– Вот этот дядька, – вдруг сказала Алла, дергая подбородком в сторону экрана. – Остановите пленку, Баркович.

Баркович послушался. Алла приподнялась с кресла и, обернувшись к Гурову, длинным накрашенным ногтем постучала по экрану.

– Мы с ним подошли к гримерке вашей жены, – сказала она виновато. – Вы сами, наверное, его там видели. Ну и что, мужик как мужик, ничего особенного.

– Действительно, мужик, – задумчиво проговорил Гуров, вглядываясь в незнакомое лицо. – Держится в тени, на пьяного не похож, одет прилично, но не броско. Особых примет не имеет. По всем параметрам на роль киллера, безусловно, подходит. Но точно ли никто не знает этого человека?

– Хоть под присягой могу заявить, Лев Иванович, что сей человек не имеет к актерской гильдии никакого отношения! – с горячностью произнес Вагряжский. – Ни малейшего! Смею также утверждать, что вообще впервые вижу этого человека. А это может означать следующее – или это кто-то из нового чиновничества, или из когорты денежных людей, которые обратили свой взор к театру, или… – Он многозначительно замолчал.

– Брось, Николай Евгеньевич! – фыркнул Баркович. – Нет такого человека в правительстве Москвы. Это я со всей ответственностью заявляю. И среди денежных мешков я такого не встречал. Это какой-то совсем посторонний тип. Скорее, уж чей-то любовник или муж…

На этот раз возмутилась Алла.

– Да любовники и мужья все давно уже пересчитаны и занесены в реестр! – с негодованием сказала она. – Что вы людям голову морочите, Баркович? Да и не был этот человек похож на любовника. Он все время молчал как рыба. И ускользал как угорь.

– Угорь тоже рыба, – сумрачно заметил Баркович. – Только непонятно, если он ускользал, то как он помогал тебе искать Емелина?

– А черт его знает! – пожала плечами Алла. – Вроде помогал. А может, просто телепался рядом, я уже не помню. Я точно помню, что он довел меня до гримерки Марии… Или это я его довела? Ну, неважно! Главное, что потом я его уже не видела.

– Никаких комментариев по этому поводу дать не могу, – сказал Баркович. – Мне этот человек тоже незнаком, но как-то обратить внимание на него я просто не успел. Я ведь, к счастью, покинул театр раньше всех. Примерно за час до этих жутких событий. И очень назавтра удивился, что вы там такое у себя отчебучили.

– Как говорится, где стол был яств, там гроб стоит, – печально заметил Вагряжский. – Однако вот вам, Лев Иванович, зацепка. Как полагаете, эта информация поможет вам?

– Не исключено, – ответил Гуров и обратился к Барковичу: – Вы можете дать мне эту пленку на время? Ее необходимо тщательно проанализировать в лаборатории.

– Вообще-то пленок своих я не даю никому в принципе, – заявил Баркович. – Но вам пойду на уступки. Только с одним условием. Я счастливо избежал участи прочих гостей и не числюсь в списках свидетелей и подозреваемых. Был бы очень благодарен, если бы моя фамилия и впредь туда не затесалась. Считайте, что нашли эту кассету в новогоднем сугробе. Какая вам разница?

– Ладно, договорились, – кивнул Гуров. – На киллера-то вы совсем не похожи, особенно спросонья. Обозначим ваш фильм как съемки неизвестного автора. Надеюсь, честолюбие ваше не сильно от этого пострадает?

– Уж это я как-нибудь переживу, – ухмыльнулся Баркович.

Он упаковал кассету и вручил ее Гурову.

– Надеюсь, это поможет вам избавиться от неприятностей, – сказал он. – А вообще лихо вас подставили. Должно быть, вы здорово наступали кому-то на пятки.

– Так наступал, что сам едва на ногах удержался, – усмехнулся Гуров.

Задерживаться у Барковича он не стал – время поджимало. Однако бросить просто так людей, которые изо всех сил пытались ему помочь, было бы некрасиво.

– Вас отвезти в театр? – спросил он, когда вместе с Вагряжским и Аллой они вышли на улицу.

– Отнюдь! – засмеялся актер, прихватывая девушку пол локоть. – Мы с Аллочкой пешочком. Пускай молодежь обзавидуется, какую старый хрыч себе красотку оторвал! Нет, серьезно, мы прогуляемся. А вы уж поезжайте. Вам как следует все обмозговать нужно. Желаю удачи, Лев Иванович!

– Еще десять тысяч ведер, и золотой ключик у нас в кармане… – пробормотал Гуров, глядя вслед пожилому актеру, который, интимно наклонившись к девушке, повел ее через улицу. Он рассказывал что-то смешное, но Алла даже не улыбалась.

Гуров завел мотор и выехал со двора в переулок. Ведя машину, он набрал номер Крячко и поднес трубку к уху.

– У меня новости… – начал он.

Крячко бесцеремонно перебил его.

– Какие у тебя новости! – возбужденно сказал он. – Вот у нас новости так новости! Этой ночью прямо в больнице убили Будилина!

Глава 13

Резаев расплатился с таксистом и вышел на привокзальную площадь. До отхода поезда на Адлер оставалось ровно тридцать минут. Было морозно, но безветренно, с неба падал мягкий тихий снег, и в воздухе было разлито предощущение праздника. Сверкание елочной мишуры, музыка, круглосуточно сверкающие гирлянды, сообщения о новогодних скидках на дверях магазинов… Резаев слегка жалел, что приходится уезжать именно сегодня, в самый канун Нового года, но шеф сказал, как отрезал:

– Поедешь тридцать первого! Шампанского хлопнешь в вагоне. Скажи спасибо, что вообще можешь мечтать о шампанском. Ну, наломали вы с Лидией дров! Век вам этого не забуду. Только с Лидии уже спрос небольшой, а с тобой некогда мне сейчас разбираться. Вот уляжется все немного, тогда поговорим.

– Кто же мог знать, что этот ублюдок в драку кинется? – возразил на это Резаев. – Он же весь в дырах был – как решето! И потом, замочили же мы его – разве нет?

– Спасибо за такое «замочили»! – ядовито сказал шеф. – Хорошо, я Лидию догадался пригласить. Ее в Москве никто не знает, а пока разберутся, кто она да откуда, много воды утечет. Да вот тебя-то, дорогой, там видели и, не дай бог такому случиться, опознают в один момент! А самое главное то, что все нужно было тихо сделать, а вы шоу устроили! То-то полковник сейчас радуется! Ты же ему сам, своими руками спасательный круг бросил!

Резаев и сам понимал, что сработал неважно, но сделал попытку оправдаться.

– Я там все время в маске был, шеф, и в белом халате. В лицо меня никто не видел. А врачи, они все одинаковые, как огурцы. Не думаю, чтобы меня опознали. Тем более что, сами говорите, про Лидию никто не знает. Да и с делом полковника это все никак не связано. С чего ему радоваться?

– До сих пор я считал тебя умным человеком, – зло оборвал его шеф. – А теперь вижу, что ошибся. Или ты просто ваньку валяешь, надеешься от ответа уйти. Только отвечать все равно придется. Так что молись, чтобы вся эта история побыстрее рассосалась. А сейчас убирайся из Москвы – чтобы духу твоего тут не было! Пока твоего портрета менты не нарисовали, садись на поезд тридцать первого – и на юг! Тридцать первого все ласковые, счастья друг другу желают, успехов в труде и доброго пути… Вот и ты катись подобру-поздорову! Уедешь – и сиди тихо, пока я тебя сам не вызову. Потом сочтемся.

Резаев знал, как шеф сводит счеты, поэтому никакой доброты и ласковости в своей душе не ощущал даже тридцать первого. Да и в окружающих людях ничего такого ему не виделось. Просто все жили в предвкушении скорого застолья, веселья ночь напролет и из-за этого не слишком напрягались на работе. Кто-то становился чуть веселее, кто-то, наоборот, больше дергался, но в целом картина жизни большого города не очень изменилась. И менты, кружившие вокруг вокзала, совсем не выглядели дедами морозами.

Впрочем, как раз ментов-то Резаев и не боялся. Ничего на Резаева у них не было. Хотя ликвидация Будилина и не прошла гладко, хотя шеф и кипятился по этому поводу сверх меры, один плюс в активе у Резаева имелся. Никто не мог зафиксировать его приметы, а тем более составить словесный портрет. Мужчина среднего роста, плотного телосложения – вот и все. Таких, как он, в Москве можно найти миллион, а может, и больше. Лица его никто не видел, а фотороботов в марлевой повязке Резаев до сих пор что-то не видел.

Тем не менее из привычной осторожности Резаев, прежде чем войти в здание вокзала, остановился возле газетного киоска и, делая вид, будто рассматривает обложки, внимательно оглядел площадь. Не узрев ничего подозрительного, он купил газету и, помахивая небольшим чемоданчиком, неспешно отправился к дверям вокзала.

– Гражданин! Задержитесь на минуточку! – вдруг прозвучало у него за спиной, и по старательно-вежливому тону Резаев понял, что милиция все-таки заинтересовалась его персоной.

Он обернулся. Сзади стояли два милиционера, оба сержанты, молодые, в ладных форменных полушубках, на щеках – румянец, на поясе – кобура, наручники, рация и «демократизатор», как говорят в народе. «В общем, наряжены, как елка на Новый год, – с черным юмором констатировал про себя Резаев. – И, наверное, сюрприз мне приготовили. Не дай бог!»

– Вы меня? – спросил он с доброжелательной улыбкой. – Учтите, я спешу. У меня поезд через двадцать минут уходит.

– Мы вас недолго задержим, – пообещал один из сержантов и, вспомнив наконец про азы милицейского этикета, пробубнил, поднеся ладонь к шапке: – Сержант патрульной службы Родимов! Документики ваши попрошу!

– Сию минуту, – спокойно отозвался Резаев и полез в карман за паспортом. – А в чем, собственно, дело?

– Обычная проверка, – сурово сказал второй милиционер. – Сами знаете, какая сейчас обстановка, а спрашиваете!

– Обстановка, точно, сложная, – кивнул Резаев. – Я не против. На поезд только бы не опоздать.

– Успеете, – сказал сержант Родимов, листая его паспорт. – Если у вас все в порядке, не о чем и волноваться. А железнодорожный билетик ваш можно посмотреть?

– Ради бога, – сказал Резаев, доставая и билет. – За просмотр, как говорится, денег не берут.

– Это точно, – подтвердил милиционер, рассматривая железнодорожный документ. – В Адлер, значит, едете? Вроде не сезон?

– А у меня там мама, – пояснил Резаев. – Скучает старушка. Вот решил порадовать. Сюрприз к празднику.

– Родители – дело святое, – согласился сержант.

Он вернул Резаеву документы, снова отдал честь.

– Извините за беспокойство – служба.

– Понимаем, – ответил Резаев. – Бдительность сейчас дело не лишнее. С наступающим вас!

– И вам всего хорошего, – сказал сержант.

Резаев прошел через здание вокзала, вышел на перрон, опять внимательно оглянулся по сторонам. «Черт его знает, что за новый год наступает! – в сердцах подумал он. – Еще и за стол не садились, а настроение уже испорчено. Говорят, как праздник проведешь, такой и весь год будет. Скорей бы уж отправление. Оторваться и забыть про все это фуфло. Хотя бы на время – совсем-то забыть не дадут».

Он нашел свой вагон, предъявил проводнице билет. Проводница была рыжая и симпатичная, но на Резаева отреагировала равнодушно. Так к нему относились почти все женщины, и Резаева это вполне устраивало. В молодости он завидовал дружкам, на которых бабы сами вешались, а потом понял, что ничего, кроме лишних хлопот, от этого не бывает, и успокоился. То, что ему требовалось, он всегда мог купить, зато никто и никогда не совал нос в его дела, и он сам решал, как ему следует поступать. Ну разве что за малым исключением, когда это решал за него шеф.

В купе, где должен был ехать Резаев, уже кто-то обосновался. Самих соседей в наличии не было, но на полках стояли их вещи. Резаев спрятал свой чемодан и присел на скамью. Ожидание начинало нервировать его. Стрелки на его часах будто замерли. Антон поймал себя на том, что то и дело поглядывает на циферблат. Откуда взялось это беспокойство, он не понимал. По его мнению, все шло как надо, и волноваться было глупо. Но сейчас, несмотря на все свое хладнокровие, Антон не находил себе места. Внешне это никак не проявлялось – разве что он слишком часто и слишком подозрительно выглядывал в окно и рассматривал людей на перроне.

Но никому не было до него дела. Люди провожали родственников, искали свой поезд, занимались еще тысячей дел, но ни один из них не обращал ни малейшего внимания на Резаева. И все же Антон не выдержал. Ощущение близкой опасности не отпускало его, и, воспользовавшись тем, что в купе он пока был один, Резаев быстро открыл чемодан, достал из тайника пистолет и переложил его в задний карман брюк.

Между тем наконец объявили отправку. За дверью купе происходила обычная суета – кто-то торопливо шагал по коридору, кто-то хлопал дверями, проводница предупреждала, что провожающие должны покинуть вагон. К удивлению Резаева, его соседи по купе все еще не появлялись. Он встал и, повинуясь внутреннему порыву, накинул пальто. Уже пора было отправляться, но поезд стоял.

Вдруг совсем рядом затопали тяжелые каблуки, дверь открылась, и в купе ввалился крепкий розовощекий мужик в меховой куртке нараспашку. В руке он держал рюкзак. С улыбкой посмотрев на Резаева, он объявил:

– Фу, насилу успел! Думал, без меня уйдет! Тоже на юга собрались? Не поздновато? Вот и я думаю, что пораньше бы надо было… Ха-ха! Ну, давайте знакомиться, что ли? – Он протянул широкую ладонь. – Стас!

– Антон, – буркнул Резаев, пожимая протянутую руку. – А вагон не перепутали сгоряча? Похоже, здесь уже все места заняты. – Он кивнул на вещи, разложенные по полкам.

– Разберемся, – заявил Стас. – Главное, успел! Мчался как угорелый. Как позвонили, так и рванул.

– В каком смысле – позвонили? – странным полусонным голосом спросил Резаев, с деланым безразличием выглядывая в окно.

То, что он там увидел, произвело такое же действие, как если бы в лицо ему плеснули стакан кипятка. На перроне, растянувшись цепочкой вдоль вагона, в напряженном ожидании расположились несколько милиционеров. Толпа огибала их, как вода огибает пороги на реке.

Резаев сжал зубы и с разворота ударил Стаса локтем под ребра. Одновременно он рванул из заднего кармана пистолет. Щелкнул затвор.

Стас блокировал удар и, внезапно и резко наклонившись, боднул Резаева в переносицу. Антон на секунду ослеп от боли, но, превозмогая себя, рванулся вперед и нажал на спуск. В купе грохнуло так, что у обоих заложило уши. Пуля вспорола пластиковую обшивку и застряла в чьем-то багаже.

Стас ударил по руке, сжимающей оружие. Пистолет с грохотом полетел на пол и закатился далеко в угол. Резаев из последних сил отпихнул противника и рванул на себя дверь. Прямо у выхода его ждали.

Он еще сумел отправить в нокаут одного милиционера, но второй поймал его на противоходе и, сделав подсечку, опрокинул на пол. Тут же из купе вырвался Стас и навалился всем телом на поверженного врага.

Вдвоем с милиционером они надели на Резаева наручники. Вокруг наступила такая тишина, словно все пассажиры разом покинули вагон. У дверей тамбура, не допуская в вагон любопытствующих, стояла бледная рыжеволосая проводница.

– Почему не отправляемся, почему не отправляемся! – сурово отвечала она притихшим пассажирам. – Вот сейчас задержат человека – тогда и отправимся.

Резаеву помогли подняться. Он был ошеломлен, но уже начинал успокаиваться. Теперь не нужно было никуда бежать, не нужно было бить морды и искать пристанища. Теперь наступала пора интеллектуальной работы. Нужно было выбирать линию защиты, уклоняться не от ударов, а от вопросов, искать шанс выкрутиться. Шанс всегда есть. Утопающий хватается за соломинку.

Он понимал – раз его взяли, значит, где-то он прокололся. Судя по тому, с каким рвением и с какой поспешностью его брали, речь должна идти о чем-то серьезном. Этот Стас не врал, когда говорил, что мчался сюда на всех парусах. Ему действительно позвонили – скорее всего, те двое сержантов, что так тщательно проверяли у Резаева документы. Значит, его фотографию где-то все-таки срисовали. Но где? Откуда ждать подвоха?

Розовощекий и веселый Стас пристально осмотрел Резаева с головы до ног.

– Как живой! – жизнерадостно констатировал он. – Ряшку я ему малость попортил, а так все на месте! Давай, сержант, забирай его вещи! А то людям ехать надо, а мы тут копаемся…

Его деловитый тон Антону очень не понравился. Чувствовалось, что этот человек не вслепую действует. И сержант был тот самый, с площади – Родимов. Значит, все правильно – когда Антон спокойно отправлялся на вокзал, его уже здесь поджидали. И не только здесь, наверное. У них есть его портрет – но откуда?!

Его вывели из вагона на перрон. Толпа пугливо расступалась перед хмурым человеком в наручниках, которого поддерживали под руки два дюжих милиционера. А Резаева мучил один вопрос – откуда им известна его внешность? Неужели больница? Неужели произошло что-то невероятное, и там он попался на глаза кому-то, кто его знает в лицо? Но он мог поклясться, что не видел ни одного знакомого человека.

У вокзала дожидался милицейский автомобиль с зарешеченным окошком. Резаева втолкнули внутрь, зажали с двух сторон плечами.

– Куда поедем, товарищ полковник?

– Прямо в МУР! – распорядился Стас, который, оказывается, был полковником. – Хочу сразу показать его одному человечку.

Зарычал мотор, хлопнули дверцы, побежала назад привокзальная, присыпанная снежком площадь. Свобода для Резаева закончилась.

Можно было повалять дурака в надежде, что кто-то из ментов обронит хотя бы намек на неизвестные Резаеву обстоятельства. Что-нибудь вроде: «Начальник, что за понты? Я на юг ехал, никого не трогал. За что взяли?» Но, подумав, Резаев решил пока помалкивать. Еще неизвестно, какому человечку его хотят показать. Он ведь тоже увидит его морду – и тогда все станет ясно. Ждать осталось совсем недолго.

В МУРе его, и правда, не стали мариновать. Привели в какой-то кабинет, силой усадили на стул и дочиста обшарили карманы. Кстати, послали за каким-то Шабельником. Фамилия эта Резаеву ни о чем не говорила. Он держался подчеркнуто спокойно и окончательно решил ничего не предпринимать, не узнав, в чем дело. Только попросил разрешения намочить платок и вытереть кровь с лица – разбитая переносица давала о себе знать.

С него сняли наручники, но после этого один из милиционеров демонстративно навел на него дуло укороченного «АКМ» и так и держал на прицеле, пока Резаев приводил себя в порядок. Потом браслеты снова оказались на его руках, а в кабинет вдруг вошел еще один милиционер, полноватый, немного смущенный, с куском лейкопластыря на лбу. Резаев посмотрел на него и все понял.

– Вы Шабельник? – деловито поинтересовался полковник. – Посмотрите-ка на этого человека. Раньше его нигде не видели?

Полный милиционер всмотрелся в равнодушное лицо Резаева, окинул взглядом всю его фигуру с головы до ног. Лицо его потемнело.

– Похож, – процедил он, обходя Резаева. – Морды я его, конечно, не видел, а комплекция, фигура – один к одному. Сдается мне, что это он и есть, товарищ полковник.

Полковник Стас удовлетворенно кивнул, взъерошил короткие русые волосы.

– Я так и думал! – заключил он. – Еще один шар в лузу! Скоро партия наша будет…

– Минутку, начальник! – негромко сказал Резаев, глядя в потолок. – Что у нас здесь – служба знакомств? Вроде он – вроде не он… Опознания так не проводятся. Не знаю, что вы собираетесь на меня повесить, только процедура не соблюдена. Выражаю протест.

– Выражай, милый! – дурашливо сказал полковник. – Это теперь сколько угодно выражай. Только не обольщайся, родной, – это еще не опознание. Это я просто мысль одну проверял. Опознание чуть попозже будет – по полной процедуре. Сейчас мы тебя в камеру отправим, все как следует подготовим, а там, глядишь, и нарисуем тебе лет десять.

Резаев выдержал его взгляд и лишь разочарованно пожал плечами. Но душа у него уже закаменела, сделалась холодной, как спекшийся кусок цемента. «Больницу они будут на меня вешать, – подумал он. – Врачей нагонят на опознание… Отпечатков моих там нет. Ничего у них не получится. Поезд ушел. Отмажемся. А про театр им вообще не докопаться».

Сожалел он об одном – что не выдержал марку в поезде, схватился за пистолет. Кабы не это, ментам вообще не за что было бы зацепиться. Сдали нервишки. В самый неподходящий момент сдали.

«На это и бить буду – нервишки, мол, – решил он про себя. – Справку от психиатра показать могу. Ничего, выкручусь. В крайнем случае, дадут года два, так это даже в жилу – за эти два года тут все остынет, и можно будет жить дальше».

Глава 14

Гуров запер машину и зашагал к своему подъезду. Деревья во дворе, ажурная решетка вокруг клумбы, карнизы домов – все было покрыто пушистым свежим снегом, который выпал этой ночью. Дышалось необыкновенно легко, и на душе у Гурова было удивительно легко и спокойно, словно все заботы остались уже позади.

И вокруг было непривычно тихо и малолюдно – хотя праздники уже закончились, жизнь еще не полностью вошла в рабочую колею. Новогодние бдения за праздничным столом давали о себе знать.

Гуров только что вернулся из главка – вместе с генералом Орловым и Крячко они обсуждали сложившуюся ситуацию. Арест Резаева не оправдал возлагавшихся на него надежд. Никаких признаний Резаев делать не собирался.

Факт его присутствия на юбилее театра был подтвержден – Резаева опознали многие актеры. Но Резаев заявил, что обожает театр и на юбилей попал с целью познакомиться поближе с кумирами, а об убийстве Емелина совершенно ничего не знает. И хотя сразу же выяснилось, что Резаев даже поверхностно не знаком с искусством театра, предъявить ему было нечего – присутствовать на юбилеях не запрещено законом.

Зато работники больницы, в которой был убит Будилин, опознать Резаева не смогли. Правда, они подтверждали, что Резаев похож на человека, который проник в палату Будилина, но, поскольку лица его они не видели, опознание, строго говоря, провалилось. Единственный, кто был уверен в своих показаниях, – это милиционер Шабельник, но эти показания были настолько эмоциональны, насколько и расплывчаты, поэтому заранее было ясно – суд вряд ли их примет.

Мало что дал и обыск, проведенный на квартире Резаева – аккуратной типовой квартире в Новых Черемушках. Жилище свое Резаев содержал в идеальном порядке, но оно настолько было лишено индивидуальных черт, что казалось стерильным.

Родственные связи, знакомства и прочие детали биографии этого человека проверить не успели – начались праздники, и стало не до того. Правда, Гуров также получил некоторую передышку, но он понимал, что она не будет бесконечной и необходимо предпринимать какие-то решающие шаги.

Новогоднюю ночь он провел вместе с Марией, которая все еще чувствовала себя неважно, но тем не менее не пожелала оставаться дальше на больничной койке, потому что твердо верила в приметы. Это был самый тихий праздник в их совместной жизни. Но именно в эту ночь им опять удалось наладить прежнее взаимопонимание, и теперь состояние Марии начинало понемногу, но неуклонно улучшаться. Важно было не допустить нового стресса.

Следователь Хрипунов принял к сведению покушение на Будилина и, кажется, окончательно изменил свою позицию по отношению к Гурову, но ему нужны были улики, доказательства, показания свидетелей, а ничего этого не было и в помине. По-прежнему в деле об убийстве артиста Емелина фигурировали лишь те факты, которые свидетельствовали не в пользу Гурова.

И у самого Гурова не было пока ни единой зацепки – ничего, кроме предсмертных слов убийцы и психопата Будилина, который, погибая в страшных мучениях от какого-то неизвестного яда, успел произнести несколько слов. Более-менее подробно смог воспроизвести эти слова только милиционер Шабельник, да и тот не был до конца уверен, что правильно все понял, потому что после нападения Резаева получил легкое сотрясение головного мозга и был не вполне адекватен. Но Гуров предполагал, что в предсмертных словах Будилина должен заключаться какой-то важный смысл, и решил безотлагательно их проверить, как только представится такая возможность. Праздники наконец закончились, и такая возможность у него появилась.

Но неожиданный покой, который он сейчас ощущал в своей душе, не имел к этому никакого отношения. Гуров, пожалуй, и сам не смог бы объяснить, откуда появились эта спокойная радость и ожидание счастья. Может быть, все дело было в том, что на короткий миг они вместе с Марией сумели выключиться из повседневной нескончаемой суеты и увидеть мир и себя такими, какими они были на самом деле? Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло?

Такие мысли были слишком непривычны для Гурова, который никогда не считал себя романтиком и философом. Он был практиком и всегда предпочитал железную логику и веские мотивации. И если какая-то часть его души и задумывалась о вечном, то другая продолжала перемалывать привычную будничную рутину. Кажется, именно эта часть претендовала быть главной, а Гуров не знал, хорошо это или плохо.

Он так глубоко задумался о своих внутренних противоречиях, что пропустил момент, когда рядом появился новый человек. Он неслышно вывернул из-за угла дома и скорым шагом устремился к тому же подъезду, куда собирался войти Гуров.

– Лев Иванович, подождите! – негромко окликнул Гурова этот человек, срезая путь и попадая ногой в небольшой сугроб, который за ночь нанесло возле бордюра.

Гуров обернулся и увидел следователя Курагина. Выглядел тот неважно – был бледен, худ и кое-как выбрит. Пальто болталось на нем как на вешалке. Курагин был без шапки, и на редких зачесанных назад волосах кое-где серебрились снежинки.

Гуров остановился и с недоумением посмотрел на следователя. С тех пор как стало известно о том, что дело по убийству Прокопова и Столярова закончено, Гуров практически не встречался с Курагиным. Тот тоже не давал о себе знать, и, казалось, такое положение его очень устраивает. Поэтому Гуров никак не ожидал увидеть следователя у порога своего дома.

– Здравствуйте, Лев Иванович! С Новым годом! – слегка запыхавшись, сказал Курагин, подойдя ближе.

Гуров, однако, отметил, что Курагин не подал руки, и ему показалось, что это далеко не случайная оплошность.

– И вас с Новым годом, Борис Дмитриевич! – сказал он без особого восторга. – Как попали в наши края?

– Вас ищу, Лев Иванович, – ответил Курагин. – Звонил в главк – мне сказали, что только что поехал домой. Я взял такси…

– Вы искали меня? – удивленно спросил Гуров. – Мне казалось, что до сих пор все было наоборот. Что же такое случилось, что я вдруг вам понадобился?

– Кажется, вы на меня немного обижены, – заметил Курагин. – Я вас понимаю. Но мы же взрослые люди. Давайте попробуем поговорить без эмоций.

– С превеликим удовольствием, – согласился Гуров. – Сам не терплю эмоциональных разговоров. И мою обиду на вас вы сильно преувеличиваете. Мне ваша логика понятна, хотя я и не могу ее принять. Однако обижаться на это так же бессмысленно, как на смену дня и ночи.

Курагин задумчиво посмотрел на него.

– Это вы думаете, что вам понятна моя логика, – загадочно сказал он. – Но это долгий разговор. Может быть, пройдемся?

– Лучше зайдем ко мне, – предложил Гуров. – Там гораздо теплее.

– Я знаю, что ваша жена сейчас дома, – спокойно заметил Курагин. – А то, что я хочу вам сказать, не предназначено для посторонних ушей. Откровенно говоря, мне и вам не следовало бы этого говорить, но до сих пор я считал себя относительно порядочным человеком, а такое мнение о себе трудно изменить сразу. А в моем случае, кажется, вообще невозможно.

Гуров посмотрел на часы, потом медленно опустил руки в карманы и шагнул с крыльца.

– Боюсь, что у меня в распоряжении не более тридцати минут, – сказал он. – Во-первых, жена будет волноваться – я предупредил, что скоро буду дома: а во-вторых, мне тут же нужно будет уйти.

– Опять в генеральную – на допрос? – с пониманием спросил Курагин.

– Нет, сегодня у меня выходной, – с мрачным юмором сказал Гуров. – Просто хотелось кое-что уточнить в банке. В том самом, с которого все началось.

– Ага! – сказал Курагин. – В таком случае, я мог бы вам помочь. Управляющий там – мой хороший знакомый, и не только по этому делу. У нас были контакты и раньше. Так что можете мной располагать.

Гуров посмотрел на него с интересом.

– Любопытная с вами произошла перемена, Борис Дмитриевич, – заметил он. – Раньше вы не соглашались, чтобы я помогал вам, а теперь сами готовы помогать мне. Для этого должна быть существенная причина.

– У меня есть причина, – сказал Курагин. – Я скоро сдаю дела. Подал рапорт на увольнение.

Они вышли со двора на улицу и неторопливо пошли вдоль квартала.

– Неожиданная новость, – заметил наконец Гуров. – Признаться, услышал об этом впервые.

– А об этом еще никто не знает, – объяснил Курагин. – Кроме моего начальника, естественно.

– И он вас так просто отпускает?

– Не такая уж я незаменимая величина, – усмехнулся Курагин. – К тому же я сослался на подорванное здоровье. Начальник посмотрел на меня и подписал рапорт без разговоров. Говорят, выгляжу я сейчас неважно. Оказывается, это очень удобно в некоторых случаях.

– Вид у вас, точно, неважнецкий, – сказал Гуров. – До Нового года вы смотрелись куда лучше. Что-то дома? Я слышал, у вас болеет дочка?

– Да, она болеет, – с какой-то странной интонацией ответил Курагин. – Но теперь у нас есть средства на дорогую операцию. Говорят, после нее девяносто процентов таких больных выздоравливают. Ну, или почти выздоравливают. После того как мы с женой давно потеряли всякую надежду, это почти одно и то же.

– Я вас понимаю, – кивнул Гуров. – Но это же отличная новость! Я вас поздравляю!

– Вы не торопитесь меня поздравлять, – с болезненной гримасой на лице сказал Курагин. – Вы лучше подумайте, откуда у меня могли взяться деньги на лечение.

Несколько шагов они прошли в полном молчании. Потом Гуров остановился, полез в карман и с досадой заметил:

– Черт! У вас нет с собой сигарет? Я последнее время пристрастился курить, а вот о сигаретах постоянно забываю.

Курагин молча подал ему открытую пачку. Они закурили, и Гуров, глядя в сторону, спросил:

– Неужели дело Прокопова?

Курагин кивнул.

– Думайте обо мне что хотите, Гуров, – сказал он спокойно. – Но я уверен, что сделал правильный выбор. Моя дочь будет жить. Она выздоровеет. И всего-то нужно было закрыть одно дело, которое и так все считали законченным.

– Кроме меня, – заметил Гуров. – Но ведь нужно было не только закрыть. Нужно было бы еще и молчать об этом. А вы поступили непоследовательно, Борис Дмитриевич. Совесть замучила?

– Не знаю, – угрюмо сказал Курагин. – Все не так просто. Во-первых, за лечение уже проплачено, и оно уже начато. Не думаю, что у кого-то поднимется рука конфисковать теперь эти деньги. А во-вторых, я узнал о вашей беде. Меня купили, вас подставили. В каком-то смысле я виновник вашего несчастья. Одним словом, не о чем тут рассуждать. Я не сомневался, когда продавался, не сомневаюсь и теперь.

– Ну, я вам не судья, – сказал Гуров. – И доносить на вас не пойду. У правосудия тоже есть границы, а вы предложили мне непосильную задачу. Не с моими способностями ее решать. Дай бог здоровья вашей дочери.

– Задача эта решится и без вас, Лев Иванович, – печально сказал Курагин. – Мои переговоры фиксировались на магнитофонную пленку.

– Ясно, – сказал Гуров. – И несмотря на это, вы решили мне помогать. Почему?

– Подумал, что у меня еще есть время исправить кое-какие ошибки, – просто сказал Курагин. – За семью я теперь спокоен, а с совестью, как вы правильно заметили, не все в порядке. А не хотелось бы остаться в чьей-то памяти совсем уж законченным мерзавцем.

– М-да, озадачили вы меня, Борис Дмитриевич, – проговорил Гуров. – Но что выросло, то выросло. Но если уж решили помогать, то, может быть, обсудим объемы этой помощи?

– Затем и пришел, – кивнул Курагин. – К сожалению, известно мне не очень много. Со мной общался посредник, как он утверждает, юрисконсульт некоей коммерческой структуры. Назвал он мне свое имя, видел я номер его машины… Потом проверил – все липа.

– Ясно. А в чем соль – неужели Прокопова тоже заказали?

– Насколько я понимаю, дело не в Прокопове, – возразил Курагин. – Прокопов был случайной жертвой. Дорогу той коммерческой структуре перешел Столяров. А вы теперь склоняетесь к версии, что и Прокопова заказали?

– Нет, версия у меня прежняя, – ответил Гуров. – Зато информации немного прибавилось. Я хочу ее использовать – для этого и в банк собираюсь. Если поедете со мной, буду признателен.

– Что за информация?

– Вы, наверное, слышали, что перед Новым годом в больнице был убит Будилин? Ему сделали инъекцию некоего ядовитого вещества, от которого он вскоре скончался. Убийц было двое. Мужчину взяли, но улик против него почти нет. А женщина была убита Будилиным прямо в больнице. Так что пока полный туман. Но перед смертью Будилин сказал несколько слов милиционеру, который охранял палату. По-моему, в этих словах ключ.

– Что за слова?

– Он сказал примерно следующее – банк, трое мужиков, Олег, черный «мерс». И еще что-то вроде – они нас подставили.

– Ну, насчет того, что его подставили, Будилин говорил многим, – задумчиво произнес Курагин. – Но я, честно говоря, не очень улавливаю, где здесь ключ. Наверное, голова плохо работает…

– Я предположил вот что, – объяснил Гуров. – Будилина, безусловно, кто-то нанял или заставил совершить убийство, а потом постарался избавиться от самого Будилина. Ему это показалось обидным, и он собирался рассчитаться с обидчиками. Но ни сил, ни возможностей у него для этого не хватило, и, поняв, что умирает, он постарался хотя бы милицию навести на след этих людей, хотя милицию он ненавидел всю свою жизнь.

– Значит, трое мужиков в черном «Мерседесе»?

– Вот именно! Причем Будилин не знает этих мужиков! Если бы знал, он бы назвал их имена. Но он назвал только одно имя – Олег, которое наверняка узнал случайно, и то потому, что это какая-то «шестерка». И еще он сказал – банк. Тогда я подумал – к банку со своим дружком Будилин пришел по своей воле. Намеревался разжиться деньжатами или дорогой мобильник сорвать, шапку… Но он так лихо разделался с Прокоповым, что произвел неизгладимое впечатление на трех мужиков, которые в этот момент находились около банка и видели все своими глазами. У них как раз возникла нужда в такого рода человеке – без корней, без морали, сильном и ловком. Мы тогда думали, что Будилин сумел прорваться через оцепление, потому что его ждала машина. Но это была чужая машина! Эти трое перехватили его и поставили перед выбором – или работаешь на нас, или мы тебя сдаем. Думаю, Будилин не очень долго колебался.

– А что? Звучит очень правдоподобно, – пробормотал Курагин. – И вы хотите теперь проверить, кто в этот день посещал банк?

– Кто в этот час посещал банк, – поправил Гуров. – Нам известно время, когда был убит Прокопов. Дело шло к закрытию. Скорее всего эти трое уже сделали свои дела в банке и сидели в машине. Поэтому они успели так быстро сориентироваться. По свидетельству очевидцев, Будилин уходил проходными дворами. Эта троица, хорошо зная район, просто объехала квартал и подхватила его на выходе.

– Если все это верно, считайте, что они уже у вас в руках! – воскликнул Курагин. – Поехали скорее в банк!

– В руки они так просто не дадутся, – покачал головой Гуров. – Что я им предъявлю? Свою рождественскую историю? Они рассмеются мне в лицо. Но, по крайней мере, мы будем знать, откуда ветер дует. Соберем еще кое-какие факты, понаблюдаем… В конце концов, дело теперь не только на меня завели. Теперь нужно искать убийц Будилина. А это новый следователь, новый подход… Жаль, ведь, в сущности, все это – одно и то же дело, которое должны были распутывать мы с вами…

– А вы не жалейте, – сурово сказал Курагин. – Мы и будем распутывать. Может, так оно и лучше. На нашей стороне фактор внезапности. От меня они активности совсем не ждут. Да и на вас уже не так рассчитывают… – Он принужденно засмеялся.

Они повернулись и пошли обратно к дому.

– Извините, – сказал Гуров. – Я все-таки забегу на минутку домой. Жену надо успокоить. Ей тоже досталось в эти дни. Но я сию минуту вернусь, и мы поедем.

Он оставил Курагина у дверей подъезда и поднялся к себе. Едва заслышав шум в прихожей, Мария вышла ему навстречу – в глазах ее был немой вопрос. Теперь она постоянно ждала от него хороших вестей. Но их-то у Гурова как раз и не было. Как реалист, он удовлетворялся тем, что не прибавлялось неприятных новостей, но для Марии этого было мало. Чтобы не разочаровывать жену, Гуров теперь все время говорил, что все идет как надо. То же самое он сказал и сейчас.

– Я на минуту, дорогая. Нужно слетать в одно место, проверить одно предположение. Всего одно. Я скоро вернусь, и мы сможем придумать что-нибудь необычное. Например, погулять в зимнем парке! Как тебе эта идея?

Мария слабо улыбнулась. Она была еще бледновата, но улыбка ее уже сделалась живой, а в глазах появился прежний блеск.

– Самым необычным будет, если ты вдруг действительно скоро вернешься, – сказала она. – Но почему-то в это плохо верится. Но ничего страшного – в последнее время ты стал уделять мне слишком много внимания.

– Это плохо? – шутливо удивился Гуров.

– Это замечательно, – очень серьезно ответила Мария. – Но я поняла, что природу нельзя переделывать – именно с этого начались наши беды.

– Может быть, наоборот, мы недостаточно активно ее переделывали? – засмеялся Гуров. – Но ты, возможно, права. Если я вдруг задержусь, вспомни свои слова.

– Обязательно вспомню. Ты уже можешь за меня не беспокоиться. Это был временный спад. Мой характер остался при мне.

– Я это вижу, – сказал Гуров. – Ты делаешь огромные успехи. И мы с тобой еще погуляем в заснеженном парке.

Он поцеловал жену и ушел.

Почему-то в глубине души он был уверен, что, возвратившись, уже не застанет на месте Курагина. Появление следователя и его признание было столь неожиданным и странным, что Гурову даже казалось, что все это ему привиделось. Но Курагин был на месте. Он терпеливо дожидался, притоптывая каблуками и согревая нос сигаретой, которая торчала у него в зубах.

– Я уже созвонился с управляющим банка и объяснил ему суть дела, – сказал Курагин. – Он дал задание подчиненным, и к нашему приезду, я думаю, информация уже будет готова.

Они подъехали к банку через двадцать минут. Управляющий – округлый, ухоженный и благополучный с виду молодой человек лет тридцати пяти – уже ждал их. С преувеличенным почтением провел в свой кабинет, усадил и предложил кофе. Курагин с Гуровым от кофе отказались, а вместо этого попросили разрешения закурить и поинтересовались, готова ли для них информация. Управляющий на оба вопроса ответил утвердительно.

– Это было не слишком трудно, – заявил он, вкладывая перед Курагиным на стол лист ослепительно белой бумаги, на котором в аккуратный столбец было выделено несколько фамилий. – Практически мы уже давали вам эти сведения, когда шло следствие и опрашивали свидетелей. Только тогда всех интересовало, кто присутствовал в банке на момент убийства. А если брать вопрос шире – кто присутствовал в банке минут за сорок до закрытия, то прибавляются еще три фамилии. То есть четыре, но господин Прокопов, само собой, не в счет. Здесь отмечены все клиенты, кто находился в банке в последний час до закрытия. Вот эти люди – в момент и после убийства, а эти покинули банк несколько раньше.

Гуров пробежал глазами листок – три фамилии привлекли его внимание: Абрамов, Синякович и Ревин. Он почувствовал, как вдруг беспокойно забилось сердце. Первые две фамилии были ему незнакомы, но про Ревина он уже слышал. Гуров поднял глаза на управляющего.

– Вы этих людей лично не знаете? – спросил он. – У кого из них может быть черный «Мерседес»?

Управляющий тонко улыбнулся.

– Черный «Мерседес» есть у Александра Владимировича Ревина, – сказал он. – Клиент постоянный, солидный, может себе позволить. За прочих не скажу, потому что не знаю.

– А среди его окружения есть человек по имени Олег? – задал новый вопрос Гуров.

– Вполне возможно, – пожал плечами управляющий. – Да, кажется, в охране у него есть кто-то по имени Олег. Но с полной уверенностью утверждать не могу.

– Чем занимается этот человек?

Управляющий деликатно кашлянул и отвел глаза в сторону.

– Наверное, не мое дело давать информацию на собственных клиентов, – преувеличенно трагическим голосом сказал он. – Но таким уважаемым людям я могу довериться, правда? Официально господин Ревин держит сеть недорогих ресторанов, что само по себе может приносить неплохой доход. Но поговаривают… – он понизил голос, хотя в комнате больше никого не было. – Поговаривают, что под крышей этих ресторанов существуют также заведения, гм, весьма специфической направленности. Ну вы меня понимаете…

– Бордели, что ли? – мрачно спросил Курагин.

– Я бы сказал, кабинеты, – мягко поправил управляющий. – Представьте себе – мальчишник, старые друзья, вино, уютный зал… Но к полуночи вдруг возникает некая потребность… Осознание, что на этом празднике не хватает женщин. И тут сюрприз – за некоторую плату вы можете продолжить веселье в соседнем помещении, где, как в сказке, вас ожидают прекрасные гейши, или как вам будет угодно их назвать…

– Сеть подпольных борделей, значит? – с прежней интонацией констатировал Курагин.

– Господа! – доверительно произнес управляющий. – Прошу учесть одну деталь. Я ни в чем не уверен. Я просто изложил вам некоторые слухи, которые витают в воздухе. Твердо же я знаю только одно: господин Ревин надежный и выгодный клиент.

– Еще бы, – сказал Гуров и строго посмотрел на управляющего. – Спасибо вам за информацию, но предупреждаю со всей ответственностью – никому ни слова о нашем сегодняшнем разговоре! Мы с вами о господине Ревине не говорили и даже не вспоминали этой фамилии. Если от вас что-нибудь просочится, я обещаю вам крупные неприятности.

– Обижаете, господа! – с легким упреком сказал управляющий. – Конфиденциальность – краеугольный камень банковского дела. Все останется строго между нами.

Когда Гуров и Курагин вышли из банка, следователь спросил, протягивая Гурову пачку сигарет:

– У меня осталось странное впечатление, что вы знаете что-то об этом Ревине. И в то же время его деятельность, кажется, стала для вас откровением?

– Действительно, я уже слышал эту фамилию, – кивнул Гуров. – От полковника Крячко. Он выяснял, кому принадлежат помещения по соседству с магазином Столярова и по чьей рекомендации был принят в охрану господин Вагин. Там прозвучало несколько разных фамилий, но одна повторялась в обоих случаях. Как раз это и была фамилия Ревин.

Глава 15

Следователь Хрипунов снял телефонную трубку и сердито бросил в нее: «Слушаю!» Среди коллег Хрипунов и так пользовался репутацией неприятного, желчного типа, но сегодня он был зол и раздражен особенно сильно. У всех людей праздник как праздник – некоторые вообще, как зарядят с прошлого года, так и не останавливаются до середины января – а он, Хрипунов, праздника, можно сказать, и вовсе не заметил. Шесть тяжелейших дел на его шее, и ни в одном пока не видно просвета. Один полковник Гуров чего стоит! А тут еще сынок учудил – в самый канун Нового года бросил молодую жену с ребенком и перебрался к новой пассии. Начал, как говорится, жизнь с чистого листа!

Жена, естественно, в шоке, сноха в слезах, сам Хрипунов чуть со стыда не сгорел – хотел сгоряча поехать, за ухо привести назад мерзавца, да хорошо, вовремя опомнился. Все равно уже ничего не склеишь. Но Новый год был испорчен безнадежно. И дальше все пошло так же наперекосяк. Например, до Хрипунова дошел слух, что следователь Курагин из городской прокуратуры, который работал по делу Прокопова вместе с Гуровым, подал неожиданно рапорт на увольнение. Странный поступок, если учесть, что за это дело он получил от начальства благодарность. А тут еще неожиданное, как снег на голову, убийство отморозка Будилина, который шел главным обвиняемым по тому же самому делу. Все вместе это складывалось в очень тревожную картину.

Хрипунов чувствовал, что не сегодня-завтра ему объявят что-то вроде: «В связи со вновь открывшимися обстоятельствами и ввиду особой важности предлагаю вам принять к производству дело об убийстве гражданина Будилина и т. д.». А генерал Орлов, который опекает Гурова как младшего брата, наверняка будет настаивать на возобновлении старого дела, во всех инстанциях будет свою правоту доказывать. А правота, как ни крути, на его стороне есть. Только Хрипунову от этой правоты нисколько не легче.

– Так я слушаю! – рявкнул он в трубку, поскольку ему показалось, что на другом конце провода разговаривают слишком тихо.

Звонили из приемной.

– Тут до вас два артиста, Николай Георгиевич! – сообщил дежурный. – Говорят, что по неотложному делу. Говорят, что уже бывали у вас неоднократно… Как фамилии? Вагряжский и Леденева. Говорят, хотят дать показания.

Хрипунов нахмурил брови и с недоумением посмотрел на телефонную трубку, которую держал в руке, будто то, что он услышал, могло быть вызвано поломкой в аппарате.

– Что за черт?! Какие показания? – спросил он. – Я их не вызывал!

– Они пришли сами, Николай Георгиевич, – терпеливо разъяснил дежурный. – Хотят дать дополнительные показания по делу полковника Гурова.

– Да понимаю я, чего они хотят! – с досадой сказал Хрипунов. – Не понимаю только, какие у них могут быть показания. А впрочем, черт с ним! Выпишите им пропуск! Пусть пройдут.

Закончив разговор, Хрипунов вдруг насторожился. Актеры того злосчастного театра, где был убит актер Емелин, были допрошены неоднократно, и по большому счету ничего толкового следствию так и не смогли предложить. Понять их было можно – в конце концов, у людей был праздник, а не экзамен на юридическую зрелость. Они флиртовали, пили вино и поздравляли друг друга, вместо того чтобы тщательно отслеживать перемещения и действия полковника Гурова, и правильно делали. К тому же, кто из них мог предположить, что полковник замыслил совершить злодейское убийство? Да никто!

Хрипунов и сам ни минуты не верил в виновность Гурова. Хладнокровие и рассудительность Гурова давно вошли в легенды. Поверить, что он способен зверски расправиться с зеленым мальчишкой, который вообразил, что влюбился в жену Гурова? Ну ладно, в это Хрипунов скрепя сердце был готов поверить. Но вот в то, что Гуров так бездарно избавится от орудия убийства, Хрипунов поверить никак не мог. И потом, этот звонок сразу после убийства. Ни один из участников празднования не взял на себя за него ответственность. Гурова, несомненно, подставили, но подставили довольно аккуратно, со знанием дела. Формально все улики против него – ссора, отсутствие алиби, орудие убийства. Явись хоть один свидетель, который скажет: «Я видел, как произошло убийство», и все – ловушка захлопнулась. Пока же создалась патовая ситуация, распутывать которую придется еще очень долго.

В дверь деликатно постучали, и Хрипунов прервал свои размышления. Он призвал стучавшихся заходить, и они вошли – потрепанный жизнью актер и крошечная, стриженная под мальчишку актриса, возраст которой с первого взгляда было крайне сложно угадать. Но Хрипунов полагал, что ей должно быть по крайней мере лет тридцать, потому что видел ее своими глазами в какой-то пьесе – было дело, когда жена сумела вытащить его в театр, а с тех пор прошло никак не меньше десяти лет. Однако Хрипунов был вынужден признать, что время мало изменило Леденеву – она по-прежнему смотрелась эдаким сорванцом-подростком, заводной девчонкой с непредсказуемым характером.

Вагряжский был ей полной противоположностью – он уже выглядел почти стариком. Но стариком бодрым, с хитрецой и оптимизмом в глазах. Про таких говорят – есть еще порох в пороховницах. К нему Хрипунов испытывал невольную симпатию. Общение с Вагряжским мгновенно создавало иллюзию некоего веселого розыгрыша, карнавала. Он жил и вел себя так, будто анекдот рассказывал. А кроме того, Хрипунов видел его в нескольких кинокомедиях, и там Вагряжский ему очень понравился. Хрипунов смеялся до слез, что с ним бывало крайне редко. К тому же Вагряжский был его тезкой.

Но сейчас Хрипунову было не до веселья. Он действительно не понимал, с какой стати у него отнимают драгоценное время. При всем уважении к Вагряжскому, в его прежних показаниях Хрипунов не нашел и тени полезной информации. Кстати, и эта маленькая актриса ничего интересного на допросах не сказала. Что они могли добавить к своим показаниям?

– Присаживайтесь, пожалуйста, – не слишком любезным тоном предложил Хрипунов. – Мне сказали, что вы имеете сообщить что-то по делу Гурова? Если это верно, попрошу быть предельно конкретными – у меня мало времени.

Актеры уселись по другую сторону стола и переглянулись между собой.

– Вы начнете, Николай Евгеньевич? – печально спросила Леденева. – Я… Я не могу, честное слово… – Голос ее странно прервался.

Хрипунов с подозрением посмотрел на женщину-подростка, но она уже взяла себя в руки, и только скулы у нее покрылись легким румянцем. Вагряжский же смущенно кашлянул, завозился на стуле и вдруг признался:

– А мы ведь с Катенькой к вам с повинной пришли, господин следователь! Да, так оно и есть – душу облегчить и восстановить справедливость.

– А нельзя ли яснее? – сердито спросил Хрипунов. – Я не исповедник, между прочим. Меня факты интересуют.

– А факты таковы, что вот оба мы, – актер сделал плавный жест рукой, – являемся единственными и главными свидетелями злодеяния. Говоря юридическим языком, мы готовы признаться, что в ночь на двадцать шестое декабря своими глазами видели убийцу Володи Емелина.

– Вот, значит, как? – бесстрастно произнес Хрипунов и посмотрел на Вагряжского в упор. – Своими глазами? И кто же убийца?

– Он самый, – уверенно сказал актер. – Тот человек, который зафиксирован на известной вам видеокассете. Не припомню его фамилии – Резаев, кажется?

Хрипунов потер ладонями виски, пристально посмотрел на Леденеву. Она ответила ему бесхитростным искренним взглядом. «Актеры, мать вашу! – с невольным восхищением подумал Хрипунов. – Что же вы тут решили мне наплести, интересно?»

– Не понимаю, – сказал он. – Почему же только сейчас вы решили об этом сказать? Почему давали ложные показания?

– Увы! – развел руками комик. – Слаб человек! Обстоятельства, при которых произошло, так сказать, событие, были несколько интимного, даже скандального свойства. Катенька не решилась, а я, опасаясь за доброе имя женщины…

– Ни черта я не понимаю! – вспылил Хрипунов. – Что за кружева вы здесь плетете? Речь идет, между прочим, об убийстве…

– Ах, Николай Евгеньевич, да скажите вы все, как есть! – вдруг решительно заявила Леденева, сверкая глазами. – Чего уж теперь – все ведь решили!

Вагряжский наморщил лоб, пожевал губами, как бы набираясь духу, а потом заявил:

– В самом деле! Назвался груздем – полезай в кузов! Оставим эти экивоки. А суть совершенно ясна, хотя и неприглядна… Видите ли, между мной и Катенькой в ту ночь случилась, как бы это сказать, маленькая страсть. Признаться, давно увлечен этой женщиной, но к моим притязаниям она снизошла только в ту ночь и только единственный раз. Мы уединились внизу в коридоре под лестницей, которая ведет к служебному выходу, то есть в том самом месте, где вскоре было совершено убийство.

– Очень удачно, – вставил Хрипунов.

– Мы с Катенькой этого мнения не разделяем, – грустно сказал Вагряжский. – Волшебство этой чудесной ночи было разрушено безжалостно и в один момент. Мы как раз обменялись первым, а потому самым трепетным поцелуем, как вдруг…

– И вы думаете, я поверю в эту сказку? – перебил его Хрипунов.

Вагряжский посмотрел ему в глаза неожиданно серьезным и даже трагическим взглядом.

– Придется поверить, Николай Георгиевич, – спокойно сказал он. – Мы изложим наши показания во всех подробностях, скрепим своими подписями и повторим на суде. Поверьте, это решение далось нам нелегко – муж у Кати дьявольски ревнив – но теперь мы уже не отступим. Придется вам принять к сведению наши показания, придется!

Хрипунов опустил голову и машинально принялся переставлять на поверхности стола всякую канцелярскую мелочь. Актеры смотрели на него с олимпийским спокойствием.

– Вы понимаете, что бывает за дачу ложных показаний? – тихо спросил Хрипунов.

– Так то ложных! – презрительно сказал Вагряжский. – Мы с Катенькой до такого не опустимся. Наши показания в высшей степени достоверны. За это я ручаюсь.

– И вы готовы принять участие в следственном эксперименте? – поинтересовался Хрипунов.

– Сколько угодно, – уверенно заявил Вагряжский. – Я помню каждую деталь этой роковой сцены!.. Она до сих пор стоит перед моими глазами.

– Ну хорошо, расскажите, что там стоит перед вашими глазами, – вздохнул Хрипунов, откидываясь на спинку стула. – До сих пор-то ваши показания были достаточно туманны. Не понимаю, как вдруг так все могло проясниться?

– Все было совершенно ясным с самого начала, – возразил актер. – Но извинительная для человека моего положения слабость… А также двусмысленное положение, в которое из-за меня попала женщина, которую я безмерно уважаю и ценю… Пришлось собрать все душевные силы, прежде чем решиться на признание. Пришлось в буквальном смысле ломать себя, Николай Георгиевич! А что еще ждет нас обоих впереди! Но мы с Екатериной Андреевной готовы нести свой терновый венец ради торжества справедливости. За это можно заплатить любую цену!

– Так-так, звучит очень проникновенно, – буркнул Хрипунов. – Вам бы в адвокаты, Николай Евгеньевич, – разбогатели бы в момент. От клиентов отбою бы не было. Но это я так, к слову. А что же вы, собственно, видели?

– Да, не слишком много, – с охотой сказал Вагряжский. – Но, полагаю, достаточно. Понимаете, когда случилась эта размолвка между Львом Ивановичем и Володей Емелиным, все только об этом и говорили. Кто-то Володю уговаривал, кто-то Аллочку успокаивал, Лев Иванович с женой удалился. В общем, обществу было чем себя занять. В этот момент мы с Катенькой и поддались порыву. Знаете, в такие минуты чувства будто обостряются… Но не буду вдаваться в психологию. Одним словом, оказались мы внизу. В любом другом месте нас мог застичь муж, понимаете? Нашли укромный уголок… Вдруг слышим – шаги!

– Я обмерла! – вставила Леденева, округляя глаза. – Первая мысль была – муж! Он у меня замечательный, талантливый, щедрый человек. Но ему не хватает чуткости, понимаете? Нежности, в которой нуждается каждая женщина. Впрочем, это вас, наверное, не интересует… Так вот, я испугалась и сразу потащила Николая Евгеньевича туда, где было потемнее, и там мы замерли. Вниз спустились двое – Емелин и тот тип. Они почти не разговаривали, а потом вдруг Емелин упал. Выстрела не было слышно. Но когда этот тип оглянулся по сторонам, то в руке у него был пистолет.

– А потом он сунул его под мышку и вышел через служебный выход на улицу, – продолжил Вагряжский. – У нас с Катей просто ноги отнялись и язык, и вообще мы окаменели. И слава богу! Потому что этот человек очень быстро вернулся и опять прошел в зал. И тут мы опомнились, но, должен сознаться, проявили позорное малодушие. Мы бежали с места преступления и помалкивали до сего момента, испытывая при этом невыносимые муки совести.

– Он, наверное, вышел из театра и подбросил пистолет прямо в машину Льва Ивановича, – заявила Леденева. – Наверняка так оно и было, потому что вернулся он уже без пистолета. И вообще как ни в чем не бывало вернулся. Мы даже не поверили с Николаем Евгеньевичем, что это случилось. Было такое ощущение, что все это нам примерещилось.

– И что же было потом? – терпеливо спросил Хрипунов.

– Потом мы подошли к Володе и убедились, что он мертв, – сказал актер. – Это было ужасно, но поднять шум, позвать людей я не мог – это могло повредить Екатерине Андреевне, а Володе все равно ничем уже нельзя было помочь. И нам нужно было поскорее вернуться незаметно в зал – муж наверняка уже искал Катю. Мы наскоро обсудили, что нам теперь делать. И мы договорились вести себя так, словно ничего не случилось.

– Да, я взяла с него слово, – подтвердила Леденева. – Если бы Николай Евгеньевич признался тогда, что пошел вниз, мой муж наверняка бы все понял, потому что он дьявольски ревнив и подозрителен. Он даже сейчас догадывается, а тогда что было бы – ужас!

– Было нелегко носить в себе эту тайну, – значительно сказал Вагряжский. – Поверите ли, ни одной ночи не спал. Буквально ел себя поедом, зная, что из-за меня страдает благороднейший, чистейший человек! Я, конечно, имею в виду полковника Гурова, мужа нашей великой актрисы…

– Я и без вас знаю, чей муж полковник Гуров!..

Хрипунов встал и, оттолкнув стул так, что тот чуть не упал, подошел к окну. Там он, глядя на улицу, надолго задумался. Актеры украдкой обменялись взглядами и притихли.

Следователь молчал не менее пяти минут. Потом он вдруг резко повернулся и, ни на кого не глядя, возвратился к столу.

– Ну что же, я принимаю к сведению ваши новые показания, – объявил он. – Сейчас вы все изложите письменно, с указанием точного времени, когда вы что-то видели. Далее мы еще раз проведем опознание, того ли человека вы видели на месте преступления, о котором сегодня заявили, далее проведем следственный эксперимент, на котором… – Он многозначительно посмотрел на обоих актеров. – На котором придется повторить все, что вы двое делали в ту ночь. Вы готовы к этому?

– Да, теперь мы уже не повернем назад, – быстро сказал Вагряжский.

Леденева молча кивнула. Хрипунов покачал головой, сокрушенно вздохнул и достал из стола пачку бумаги.

– Значит, трудитесь, – сказал он. – А я пока согласую дату следственных мероприятий. И вообще уточню кое-что…

Актеры прилежно, как школьники, скрипели перьями около сорока минут. Потом Хрипунов отобрал у них бумаги, еще раз напомнил об ответственности за дачу ложных показаний и наконец отпустил обоих, предложив явиться на следующий день.

Оставшись в кабинете один, Хрипунов опять подошел к окну и дождался, пока внизу не появились Вагряжский с Леденевой. Актеры шли по тротуару странными зигзагами и, возбужденно жестикулируя, разговаривали о чем-то. Впрочем, Хрипунов догадывался, о чем.

Он наблюдал за этой парочкой долго, пока та не скрылась за углом. Потом Хрипунов отошел к столу, взял в руки листок, исписанный неразборчивым почерком Вагряжского, повертел его так и сяк, и между бровей его возникла сердитая складка.

– Ну что ж, где тонко, там и рвется, – безнадежно произнес следователь.

Но что он имел при этом в виду, никто, кроме него самого, сказать бы не смог.

Глава 16

У Олега Пиманова было неважное настроение. Миссия, которую ему поручили, не вызывала у него никаких положительных эмоций. Но с шефом, а особенно с Самохиным, не поспоришь. Да и миссия, в сущности, была совсем пустячной – проведать в больнице Вагина и предупредить его, чтобы он держал язык за зубами и ни при каких обстоятельствах не упоминал имени шефа. Другое дело, что к этому предупреждению следовало добавить неизбежное напоминание о том, что бывает с болтливыми людьми. Кому другому Олег напомнил бы об этом с удовольствием, но Вагин ему нравился, он был настоящим мужиком и не заслуживал такого отношения. К тому же он был ранен.

Но у шефа в последнее время словно напрочь крыша слетела. Он сделался подозрительным и нервным, зло срывал на всех подряд и до беспамятства опасался ареста. Особенно он взбесился, узнав, что Резаеву не удалось никуда уехать и его взяли на вокзале менты. Шеф настолько взбеленился, что орал во всеуслышание, что Резаева нужно было сразу кончать, что он все запорол и что его расколют и всем настанет конец. Потом-то он опомнился и стал вести себя сдержаннее, но зато следом завелся Самохин. Поддакивая шефу, он заявил, что поскольку до Резаева теперь не добраться, то нужно пришить Вагина. Потому что прямой связи между Резаевым и шефом не существует, а Вагин работал у шефа, и рано или поздно об этом прознают. Шеф уже немного остыл и убивать Вагина не счел разумным, но предупредить решил обязательно.

Олег знал еще одну причину, по которой шеф так выходил из себя. Он давно точил зубы на «Спектр» – из-за этого и всю кашу заварил. Когда завалили хозяина «Спектра», он потирал руки и строил грандиозные планы. По его задумке, в том доме должен был открыться роскошный ресторан, с роскошными кабинетами для постоянных клиентов. Туда и проституток уже набрали первоклассных. Денежки должны были потечь рекой. А препоны его всегда бесили, и тем, кто ему противоречил, шеф всегда старался отомстить. Вот и доигрался.

Со своей колокольни Олег плохо понимал шефа. Кроме «Спектра», в Москве помещений навалом – дай на лапу кому надо или откупи. Нет, дался ему этот «Спектр»! А уж если приспичило убрать конкурента, рассуждал Олег, так поручи это дело своим, а не доверяйся посторонней шпане, от которой одни заморочки. Нет, шеф решил блеснуть – комбинацию придумал, чтобы никто не догадался, кто за этим делом стоит. А что в итоге? В итоге своим же и пришлось отдуваться. Хуже нет, считал Олег, когда шеф начинает считать себя гением – самые простые вещи тогда идут кувырком. Олег бы предпочел, чтобы шеф у него был попроще, ближе к народу, знал на собственной шкуре что почем. А этот, говорят, из инженеров вышел. Башка у него варит, конечно, но иногда лучше на башку поменьше полагаться.

Все эти мысли Олег хранил в тайне – вряд ли их кто-нибудь понял бы правильно. Кроме всего прочего, шеф совсем неплохо ему платил, а за это можно простить многое. В деле со «Спектром» Олег не слишком замазан – ему опасаться нечего, а если шеф совсем уж заиграется, всегда можно поискать нового, попроще.

Такими мыслями развлекал себя Олег Пиманов по дороге в больницу. Наверное, больше для того, чтобы конкретно не думать о Вагине. Чего лишний раз портить настроение? «Приду, скажу в двух словах, – решил Олег, – извинюсь и отвалю. А там пусть как хочет думает. На моем месте он по-другому бы себя вел, что ли?»

У Вагина он уже был один раз, когда того разрешили навещать после операции. Притащил ему жрачки, фруктов, а на месте выяснилось, что Вагину и нельзя ничего – его через вену питают. И вообще шеф запретил тогда в больницу ходить. А теперь вот сам послал.

В больнице был час посещений. Самое удобное время – ни врачи, ни сестры не надоедают, не стоят за плечом. И вообще тихо, особенно у Вагина – он в палате один лежит как король. В смысле комфорта хорошо, конечно, но в одиночку, да еще с дыркой в животе, взвоешь, когда пару недель полежишь. Вонючему бомжу обрадуешься, в коридор попросишь перевести.

Сегодня Олег явился с пустыми руками. Во-первых, не знал – может, Вагин до сих пор ничего не жрет, а во-вторых, глупо как-то с одной стороны про мочилово объяснять, а с другой – фрукты протягивать. С собой у Пиманова был только белый халат, чтобы лишний раз глаза никому не мозолить. Пришел – вышел, и все дела.

Самохин сказал, что Вагин лежит все в той же палате. Олег переоделся в вестибюле, поднялся наверх и без труда нашел эту палату. Она находилась рядом с уголком отдыха, где собирались выздоравливающие, – там стояли уютные диванчики и негромко работал телевизор. Пришедшие навестить больных родственники тоже там были.

На Олега никто не обратил внимания. Он открыл дверь и просунул нос в палату. Вагин был один. Побледневший и похудевший, он лежал на кровати, уставившись в потолок мутными глазами. Услышав шум, он повернул голову и вдруг улыбнулся.

– Олежка! Мать твою! – радостно сказал он. – Пришел! Вот молоток!

Олег сухо сказал «Здорово!», вошел и прикрыл за собой дверь. Вагин засуетился, приподнялся на кровати, махнул рукой.

– Бери стул, садись! Я не ожидал! Меня все теперь бросили. Мать только приходит, да пацаны один раз с охранки были. А так лежу один, как придурок, словом перекинуться не с кем…

– А менты у тебя были? – хмуро спросил Олег, присаживаясь возле кровати.

– Менты? А, были один раз. В самом начале, – ответил Вагин. – Ничего так, вежливо поговорили, копаться не стали, пожелали скорейшего выздоровления.

– И все?

– А чего еще, – слабо улыбнулся Вагин. – Я же теперь вроде героя – бандитов остановил. Хреново остановил, правда, да кто теперь об этом вспоминает?

– А ты сильно не радуйся! – злясь на самого себя, а от этого еще больше злясь и на Вагина, сказал Олег. – Менты, они гладко стелют… Нос по ветру держать надо!

– Да я чего? – растерялся Вагин. – Я в порядке. Меня никто не кантует, я никого не кантую… Живу тут как растение.

– Здоровье-то как? – спросил Олег. – Сдвиги есть?

– Да вроде нормально, – неуверенно ответил Вагин. – Только жрать мне разрешают жидкую пищу и помалу. Да я и сам жрать не смог бы. Понимаешь, нет-нет, да так живот схватит – будто огнем печет! Не поверишь, слезы выступают – это у меня!

– Ну сам виноват, – заметил Олег. – Не хрен было ливер тому ублюдку подставлять. Не понимаю, как ты его не замочил тогда. Сейчас бы проблем никаких не знали, и брюхо целое было бы.

– Да вот, и на старуху, как говорится… – виновато произнес Вагин. – А тот мужик, знаешь, с отменной реакцией оказался. И хватка у него волчья. Мне бы такого в разведвзвод в свое время – цены бы ему не было. Ты мне скажи – так и ушел он? Не нашли вы его?

– Ушел, да недалеко, – сурово сказал Олег. – Я много болтать не буду, скажу только – замочили его.

– Ну и слава богу! – облегченно произнес Вагин. – А то мне эта хреновина покоя не дает. Подвел я вас, получается.

– Ты вот что, – буркнул Олег, отворачиваясь. – Подвел – не подвел, а шеф велел тебе передать – рот на замке держи. Его фамилию ни под каким видом к этим делам не пристегивай, понял? И про «Спектр» ты ничего не знаешь. Вообще такого слова в жизни своей не слышал. А то… – Он вдохнул побольше воздуха и закончил решительно: – А то разговор будет короткий. Один раз тебя хирурги зашили, второй раз прозектор зашивать будет.

Вагин посмотрел на него с недоумением и обидой.

– Так ты чего ко мне пришел? – тихо спросил он. – Я думал, ты товарища проведать пришел, а ты, оказывается, черную метку мне принес? Спасибо, Олег!

– А я человек подневольный, – смело сказал Олег. – Ты бы на моем месте был, то же самое бы сделал. Скажешь, нет?

– Не знаю, – скучным голосом ответил Вагин. – Наверное.

Они замолчали. Вагин опять уставился в потолок и, кажется, приготовился молчать долго. Олегу было неприятно это и не хотелось уходить вот так, вылив на приятеля ушат помоев. Чтобы как-то ободрить его, он сказал:

– Мы все повязаны, и никуда от этого не денешься. Если начнешь права качать, сам знаешь, что будет. Но я вообще-то скажу, что козлы отпущения мы с тобой, Серега! Мы, что ли, всю эту ботву затеяли? Сначала-то правильно было задумано – устроили бы, типа, заварушку, когда Столяров из дома выходил, ты бы типа вмешался, из пушки пальнул – убийство по неосторожности – и все дела. Дали бы условный срок, никто бы ничего и не просек. И чего шефу в голову моча ударила все переиграть?

Вагин никак не отреагировал на такую прочувствованную речь. Правда, помолчав еще с минуту, он процедил сквозь зубы:

– Ты об этом у шефа и спроси! Мне-то ты чего мозги паришь? Меня сейчас моя требуха волнует, а со своими проблемами разбирайтесь там сами. И вообще, валил бы ты отсюда, Олег! Дело ты свое сделал, напугал меня до икоты, можешь быть свободен! – На Пиманова он не смотрел, говорил в потолок.

Олег был пристыжен, но от этого еще больше разозлился. Встал, с треском отодвинув стул, а на пороге обернулся и уже с неприкрытой угрозой сказал:

– Короче, я тебя предупредил! Держи язык за зубами, а то вырвут!

Ответом ему было молчание. Пиманов выругался вполголоса и вышел. Внизу переоделся и с облегчением покинул больницу. Шагая к машине, достал из кармана мобильник и в двух словах доложил Самохину, что задание выполнено.

– Тебе вообще как показалось? – подозрительно спросил Самохин. – Все там чисто?

– Да все нормально, в натуре! – сказал Олег. – Ничего тут. Лежит в палате, с ложечки его кормят. Никто и не ходит к нему.

– Но ты хорошо ему все объяснил?

– Капитально объяснил, – начиная раздражаться, заявил Олег. – Лучше не бывает.

– Ну, смотри, – предупредил Самохин. – Давай, теперь быстрее назад. Мы с шефом в главный офис поехали. Туда подъезжай. Бабки подбить надо.

Олег сунул трубку в карман и достал ключи. Он уже протянул руку к замку, как вдруг с обеих сторон на него неизвестно откуда накатились двое в хрустящих от мороза куртках, зажали в тиски и повисли на руках.

– Только пикни! – заявил один, дыша Олегу в ухо горячим паром и табаком. – Отделаем как бог черепаху! Руки на капот, ноги расставить – и быстро!

Олег не стал дергаться – во-первых, и в самом деле растерялся, а во-вторых, боковым зрением отметил, что вокруг него сгущаются еще какие-то тени, и их никак не меньше, чем пальцев на руке. На здоровье Олег не жаловался, но семерых ему было не одолеть, тем более что эти наверняка были с корочками в карманах – по ухваткам было видно.

Он выполнил что от него требовали. Капот выстыл на морозе, и ладони лежали, будто на льду. Грубые, бесцеремонные руки шарили по его карманам, и эти действия сопровождались уничтожающими комментариями, от которых Олегу делалось все более не по себе. Менты вели себя так, словно знали что-то такое особенное, позволявшее им чувствовать себя предельно уверенно. К тому же он имел глупость захватить с собой пистолет.

То есть он всегда его с собой таскал, но как раз сегодня прихватил не зарегистрированный «ИЖ», а «левый», контрабандный ствол – тяжелый пистолет «иерихон», к которому питал слабость, хотя пользоваться им приходилось нечасто. Только вот именно с этим пистолетом Пиманов подстраховывал Вагина семнадцатого декабря – тогда он должен был подстрелить Будилина из засады, если того вдруг не прикончит Вагин. Так и случилось. Но Вагин не справился, да и Олег промахнулся – и далековато было, и глушитель мешал, и вообще, если честно, в тот момент он растерялся – уж слишком все вышло быстро и не так, как хотелось.

А теперь этот пистолет у него из-под пальто вытащили, еще и присвистнув при этом:

– Ты смотри, какая при нем игрушка! С такой на танки ходить! А разрешение на ношение оружия в каком кармане, гражданин Пиманов? Нету? Уже плохо дело! А наркотиков при себе не имеете? Нет? Странно…

Олег терпел и помалкивал. В голове у него лихорадочно металась одна мысль – на чем он попался? То, что его так круто взяли в оборот, показывало, что это не простая случайность. Нужно было придумывать какую-то отмазку, но Олег даже не знал, с чего начать. Отправляясь в больницу, он даже в уме не держал, что у ментов могут быть к нему претензии. Конечно, зря он повесил на себя пушку, но это еще полбеды – взяли его не из-за пушки.

– Вроде все… Браслеты надевать, товарищ полковник? – услышал Олег чей-то бодрый голос за своей спиной.

– Не нужно, – добродушно ответил невидимый Олегу полковник. – Куда он денется? Да и не дурак же он, в конце концов? Поговорим сейчас с ним, как джентльмены…

Пиманова толкнули в спину.

– Повернись!

Он распрямился, угрюмо посмотрел по сторонам. Прямо перед ним стоял коренастый веселый человек в расстегнутом полушубке. Меховая кепка на его голове была легкомысленно сдвинута на затылок. Простоватое лицо этого человека показалось Олегу знакомым, только он никак не мог вспомнить, где мог его видеть. Но, судя по всему, это и был полковник.

– Ну что, молодой человек, будем разговаривать? – спросил полковник. – Только без дураков. Если ты к такому повороту еще не готов, тогда мы тебя сразу в камеру, чтобы ты нам мозги не засорял и глаза не мозолил до полного своего созревания.

– Да пожалуйста, – сказал Олег. – О чем говорить-то?

– Вообще, о жизни, – неопределенно махнул рукой полковник. – О проблемах. О твоих, о наших… Обо всем помаленьку. Начнем с пистолета, который случайно у тебя с собой оказался.

– Ствол я сдуру взял, – покаянно сказал Олег. – Порисоваться захотелось перед девушкой. Типа, какой я крутой. Больше не повторится, товарищ полковник. Сдам добровольно.

– Еще бы не сдашь! – усмехнулся полковник, и все остальные вокруг засмеялись. – Только на добровольное это уже не тянет. Мы еще проверим, где у нас этот ствол проходит, по каким архивам. Сдается мне, ждут нас в этом плане кое-какие сюрпризы.

Пиманову стало неуютно и даже жарко. Но, стараясь сохранить лицо, он сказал:

– Лично я из него только в тире стрелял, по мишеням. А приобрел с рук. Продавца не знаю. Впервые видел.

– Это понятно, – кивнул полковник. – Понравилась вещь, и купил. Девушек охмурять. А отдуваться теперь придется за все дырки, которые этим пистолетом понаделали нехорошие люди. Печальная история.

– Вообще-то, у меня разрешение на оружие есть, – попытался смягчить ситуацию Олег. – Конкретно на этот ствол нету, а так есть. Я в службе безопасности числюсь в одной коммерческой конторе.

– Служба безопасности! Надо же! – восхитился полковник. – Да мы с тобой почти что коллеги, оказывается! А мы, понимаешь, тебя так некрасиво помяли. Вот, не дай бог, если девушка видела, а? Перед которой ты красануться собирался. Тогда что?

Олег опять промолчал. На такое замечание можно было ответить только грубостью, но ему почему-то не хотелось грубить этому веселому полковнику.

– Ладно, в ногах правды нет, – сказал вдруг тот. – Пойдем-ка присядем в машину, там и покалякаем. – Он мотнул головой. – Пошли!

Не оглядываясь, он направился куда-то в сторону. Олег посмотрел – там стоял белый крытый фургон с нарисованным Дедом Морозом на боку и надписью «Сюрприз на дом!».

– Товарищ полковник, а нам что делать? – окликнул его один из милиционеров.

Полковник на секунду остановился.

– Алексей и Гриша пусть продолжают наблюдение, – сказал он. – А остальные пока свободны. Если что, я дам знать.

– Товарищ полковник! Присмотреть бы за этим надо!

Тот покосился на Олега, покачал головой.

– Мы и присмотрим, – заявил он. – Не безрукие еще. Да и сам парень не дурак – я же сказал. Слыхали, как он ловко про пистолет загнул?.. Купил с рук, говорит! Башка работает! – И он весело подмигнул Олегу, но взгляд у него при этом был какой-то совсем не веселый, а скорее предостерегающий.

Олег проглотил очередную издевку и покорно последовал за полковником в фургон. Внутри не было никаких подарков, но сюрприз все-таки имелся, хотя приятным Олег его никак назвать не мог. В фургоне сидели полковник Гуров и следователь Курагин. Обоих Олег знал. Самохин их ему показывал в свое время. Кстати, Олег вспомнил, откуда он знает веселого полковника – он работал в паре с Гуровым, фамилия его была, кажется, Крячко.

«Вот влип, – подумал он с тоской. – Никак этот Гуров не угомонится! Капитально копает! А что тут это чмо делает, следак этот? Шеф же хвастался, что купил его с потрохами, а он опять тут! Совсем эти законники совесть потеряли! Бабки берут, а потом кидают. Ну и влип! Только не пойму, чего им от меня-то надо? В случае чего, я не я, и знать ничего не знаю – один разговор. Работаю на Самохина. На него один ресторан записан, вот я на него и работаю».

В фургоне не было холодно – из кабины по специальному отводу в кузов поступал теплый воздух. Да Олегу и без того было жарковато. Присев на скамью, он вытер рукавом вспотевший лоб и мрачно уставился в пол.

Оба полковника и следователь некоторое время разглядывали его, точно диковинное животное, а потом Гуров негромко спросил:

– Как все прошло?

– Более чем, – довольно ответил Крячко и полез зачем-то за пазуху. – Прямо сейчас можем и послушать.

Олег поднял голову и с беспокойством посмотрел – в руках полковник держал портативный магнитофон. Пиманов все еще не до конца понимал, что происходит.

– Ты помнишь, что я говорил – без дураков! – многозначительно сказал Крячко и нажал на рычажок магнитофона.

Кровь бросилась Пиманову в лицо. Он услышал собственный голос:

– Сначала-то правильно было задумано – устроили бы, типа, заварушку, когда Столяров из дома выходил, ты бы, типа, вмешался, из пушки пальнул – убийство по неосторожности – и все дела. Дали бы условный срок, никто бы ничего и не просек. И чего шефу в голову моча ударила все переиграть?..

Опять щелкнул переключатель, и наступила тишина. Все трое пристально уставились на Пиманова, видимо, ожидая от него комментариев. Но Олег не знал, что сказать. Он никогда не отличался изощренностью ума и терпеть не мог всяких штучек, с помощью которых людей ловят на их слабостях – всяких прослушек, камер слежения, подсадных уток и прочего. Он предпочитал решать вопросы кулаком и оружием. Это было просто, действенно и по-мужски. А еще, по мнению Пиманова, это было честно. В такой игре побеждал сильный, как это и положено природой. Он не любил ментовские уловки.

Правда, на такую же удочку поймали следователя Курагина. И по закону подлости эта пакость отрыгнулась именно ему, Пиманову, который к истории со следователем не имеет ни малейшего отношения. Но кто же мог знать, что менты поставили палату Вагина на прослушку? Значит, они уже все пронюхали! А шеф до сих пор уверен, что с Вагиным все обойдется – лишь бы только молчал.

А теперь молчал Пиманов. Он был потрясен и расстроен. Это уже не фигня вроде незарегистрированного пистолета. Он Вагину столько лишнего наговорил, что с удовольствием бы сам оттяпал себе за это язык. Теперь у ментов миллион причин задавать ему вопросы, а что может быть хуже, чем отвечать на бесконечные ментовские вопросы?

– Что молчишь, гражданин Пиманов? – спросил полковник Крячко. – Может, ты свой голос не узнал? Так это просто эффект такой. Ты свой голос слышишь как бы изнутри – совсем в иной среде, чем та, что тебя окружает. Но все прочие…

– Да узнал я! – с досадой сказал Олег. – Чего мне лекцию читать? Лучше скажите, чего вам от меня надо?

– А ты сам как думаешь? – негромко поинтересовался полковник Гуров. – Чего нам может быть надо от человека, который имеет отношение к нескольким убийствам?

– Никакого отношения я не имею! – с тупым упорством сказал Олег. – С чего вы взяли? Я вообще не понимаю, про какие убийства вы говорите.

– Да хотя бы про то, механизм которого ты только что изложил, – ответил Крячко. – В магнитозаписи, конечно. Механизм потом переиграли, как ты справедливо заметил, но суть от этого не изменилась. Между прочим, я тебя последний раз прошу не валять дурака! Прослушивание санкционировано Генеральной прокуратурой. Это тебе не игрушки.

– Да мы с приятелем так, в шутку базарили… – безнадежно проговорил Олег. Главным сейчас было, как ему казалось, оттянуть время.

– Тебе повезло, – подхватил Крячко. – В прокуратуре обожают такие шутки.

– Ладно, кончай трепаться, Стас, – поморщился полковник Гуров. – И так уже чуть не месяц шутим… Ты, Пиманов, вот что скажи – ты утром семнадцатого декабря был возле дома Столярова? Молчишь?.. А вечером четырнадцатого декабря около банка, где убили Прокопова? Тоже затрудняешься с ответом? А в ночь на двадцать шестое, когда убили Емелина, около театра дежурил? Ты вот что взвесь – в банке тебя наверняка опознают, Резаев тебя в конце концов сдаст, запись в палате Вагина тебя уже изобличает, да еще неизвестно, какое заключение даст экспертиза по твоей пушке. Может, лучше самому начать движение навстречу? Если лично не убивал, отделаешься смешным сроком. Подумай!

– Вообще-то, даже если и не убивал, то на пленке ясно зафиксировано – угрожал физической расправой, – вставил Крячко. – Тоже неплохо. И еще не факт, что Вагин теперь будет молчать. Теперь, после такой благодарности, он вполне может ответный ход сделать. Вставить, так сказать, заботливому шефу дыню…

– Шеф у вас, я смотрю, человек суровый, – спокойно добавил Гуров. – Чуть что, и киллеров рассылает. Вот мы, допустим, тебя сейчас освободим под подписку о невыезде. Думаешь, он тебя пожалеет?

Олег подумал и решил, что знает ответ на этот вопрос. Но в том-то все и дело было – если что, шеф жалеть не станет.

– Давай вот что сделаем, – неожиданно сказал Гуров. – Ты пока продолжай свои духовные искания, взвешивай, что тебе выгоднее, а мы тем временем поедем искать твоего шефа, Ревина Александра Владимировича. Когда мы все вместе к нему завалимся, думаю, последние сомнения у тебя отпадут, чью сторону принять.

Олег с подозрением уставился на полковника. Смысл сказанного дошел до него не сразу, но, когда дошел, Олег напугался по-настоящему.

– Нет, начальник, вы к шефу без меня давайте! – неуверенно сказал он. – Мне такая компания ни к чему. Вы меня лучше тогда в камеру!

– Нет, вижу, что лучше ничего уже не придумаешь, – покачал головой Гуров и постучал в окошечко, за которым виднелся затылок водителя. – Давай, Петя, трогай – в Марфино поедем!

Пиманов обмер – в Марфине у шефа был ресторан «Причуда», и там же располагался главный его офис.

Глава 17

Вывеска над рестораном «Причуда» была скромной, но изящной. По данным, которые удалось собрать на Ревина, это был самый тихий и самый закрытый ресторан в его подпольной империи. Строго говоря, это был единственный ресторан, принадлежавший Ревину официально, потому что все остальные точки были записаны на других лиц. Ревин предпочитал не засвечиваться в качестве крупного дельца, потому что дела его, довольно специфические, не слишком хорошо соотносились с законодательством. Наверное, в законодательстве имелись большие пробелы, потому что серьезных проблем у Ревина с правоохранительными органами до сих пор не возникало. Не было большого секрета в том, что хозяева подпольных борделей и кабинетов подкармливают местную милицию и существуют за счет этого относительно спокойно. Скорее всего так бы все и продолжалось, если бы Ревину не захотелось настоять на своем и наказать строптивого владельца магазина «Спектр». Он попросту зарвался.

Так размышлял Гуров, пока фургон с веселой картинкой на борту кузова ехал в Марфино. Что он собирался предпринять, не знал пока никто – даже сам Гуров. Основная цель была ясна, но некоторые детали он держал про себя, предполагая, что раскрывать их не имеет смысла. Он сознательно шел на риск. В его биографии это был далеко не первый случай, когда импровизация выходила на первый план. Начальство очень не любило таких импровизаций, несмотря на то что в конечном итоге Гуров почти всегда выигрывал. Видимо, в основе его импровизаций все-таки лежал точный расчет, но расчет интуитивный, обусловленный опытом и знанием человеческой психологии.

Однако никто из спутников Гурова не догадывался о его ближайших планах – ни старый друг Крячко, ни погруженный в свои невеселые думы Курагин, ни тем более водитель Петя, который был озабочен только одной проблемой – как избежать пробок на улицах и побыстрее доставить на место своих пассажиров-начальников.

Не догадывались ни о чем ни генерал Орлов, ни следователь Хрипунов, который давал санкцию на прослушку в палате Вагина. После того как обвиняемым по делу Емелина стал Резаев, Хрипунов гораздо серьезнее отнесся к версии, предложенной Гуровым, и идея проследить за контактами Вагина показалась ему не лишенной смысла. По идее, сегодняшний визит Пиманова в больницу сам по себе являлся большой удачей. Имея в распоряжении пленку с записью, Гуров должен был передать ее Хрипунову – дальнейшее было заботой следователя. Но пока Гуров никому ни о чем даже не докладывал. В конце концов, рабочий день уже закончился, а следователю тоже необходим отдых.

Возле ресторана «Причуда» было припарковано несколько дорогих автомобилей. Черный «Мерседес» Ревина тоже был здесь. Окна заведения были плотно зашторены. Тяжелые двери с золочеными ручками тоже казались наглухо запертыми.

Все четверо выбрались из фургона.

– Что будем делать? – поинтересовался Крячко. – Закажем роскошный ужин на четыре персоны? Думаю, нам должны сделать скидку – все-таки не чужие.

– Здесь сегодня один уважаемый человек отмечает свой день рождения, – вдруг буркнул Пиманов. – В узком кругу. Ресторан откуплен полностью. Пускают только своих.

– Это намек, что ли? – обиженным тоном сказал Крячко. – А ты у нас на что? Замолвишь, надеюсь, словечко?

– Вы бы меня лучше посадили, господин полковник! – жалобно попросил Пиманов. – А здесь уж сами, без меня…

– Без тебя не получится, – серьезно ответил Гуров. – Сам же сказал – пускают только своих. А мне внутрь пройти надо.

– Нам, – поправил его Крячко.

– Нет, вы пока здесь останетесь, – категорически заявил Гуров. – Мы с гражданином Пимановым вдвоем пойдем. А вы на подхвате будете.

– Что ты задумал, Лева? – тихо спросил Крячко, отводя Гурова в сторону. – Одному тебе идти опасно. И неразумно, кстати. Его превосходительство будет недоволен такой самодеятельностью.

– А мы, как всегда, без ведома руководства, рискуя лампасами, – подмигнул Гуров. – Есть у меня, Стас, причины одному идти. Эта братия до сих пор думает, что я под следствием. Значит, особой угрозы для них не представляю. Но настроение испортить способен. Они сейчас на нервах круглые сутки. Я рассчитываю, что эта провокация сработает, подвигнет их на необдуманные действия. Главное, чтобы вы настороже были.

Он обернулся к Пиманову и спросил:

– Здесь черный ход имеется?

– Есть, – неохотно признался Пиманов. – Если дом обойти, то с той стороны дверь есть отдельная. Она под навесом, деревом отделана и без всяких вывесок. Через эту дверь девочки заходят, когда их вызывают, и еще гости уходят, если надо незаметно это сделать. Там кнопка имеется потайная – справа за косяком есть отверстие, чтобы палец можно было просунуть. Кнопка там утоплена. Нажимаешь – охрана открывает.

– А что за дверью?

– Да все то же, – пожал плечами Пиманов. – Можно в зал пройти. А можно в специальные кабинеты. Типа номеров в гостинице. Там их четыре. И еще там кабинет шефа. Он там все свои дела хранит – бумаги, компьютер, бабки наличные… Я вам все рассказал, гражданин начальник, – так, может, посадите меня в камеру?

– Обязательно посадим, но несколько позже, – ответил Гуров. – Я же сказал, мне в ресторан нужно попасть – чинно и благородно, без мордобития и словесных поносов. Как же я без постановления прокуратуры это сделаю? Только с твоей помощью. Да не дрожи ты так! Твое дело – к шефу меня провести и помалкивать. Все остальное я сам сделаю.

– Ничего себе, остальное!.. – расстроенно сказал Пиманов. – Все остальное они со мной сделают!

– Не преувеличивай, – сказал Гуров. – Ты пока вне подозрений. Ты сам – доверенное лицо. Тебя даже вон с предостережением отправили… Кстати, Стас, пленку с записью Петру оставьте, под его ответственность. Пусть бережет как зеницу ока. Это будет его основным занятием. А попутно пусть наблюдает за входом и докладывает тебе обо всех переменах по телефону. Что предпринять – решайте тут с Борисом Дмитриевичем самостоятельно.

Крячко вздохнул и надвинул на нос кепку.

– Внутрь-то нам когда врываться? – мрачно спросил он.

– Сердце тебе само подскажет, – усмехнулся Гуров.

Он повернулся к Пиманову и сказал:

– Веди, Сусанин! И побольше уверенности на лице! Ты же крутой парень! С пистолетом ходишь…

Пиманова напоминание насчет пистолета ввергло в еще большее уныние, но он, кажется, уже смирился со своей участью. Он секунду потоптался на месте. А потом пошел все-таки к дверям ресторана, набычившись и ссутулившись, как человек, у которого в жизни не осталось ничего, кроме неприятностей.

Он позвонил в дверь. Она открылась, и на пороге возник высокий худощавый человек в строгом костюме и в белоснежной рубашке, с галстуком-бабочкой вокруг шеи. Цепким взглядом он смерил Пиманова и Гурова, стоявшего у того за спиной, и негромко заметил:

– А, это ты? Шеф уже запарился ждать, между прочим. Два раза про тебя спрашивал. А это кто с тобой?

– Надо! – зло ответил Пиманов. – Где шеф-то?

– Где же ему быть? – удивился человек в бабочке. – У себя он. Только вы через зал не ходите. Там Гурам отрывается. Уже за телками послал. Если вы туда зайдете, он вас уже назад не выпустит. Восточное гостеприимство!

Через приоткрытую стеклянную дверь был виден краешек небольшого зала, залитого ярким светом, слышались веселые возгласы гуляющих, смех и мелодичный звон хрустальной посуды.

– Нам это ни к чему, – буркнул Пиманов. – А кто у шефа?

– Ну кто? Самохин, Влад, а больше, кажется, никого… Тебя вот ждут не дождутся.

– Иду уже! – сказал Пиманов, но таким тоном, что человек в бабочке посмотрел на него с неприкрытым удивлением.

А Пиманов, не обращая на него внимания, повернул направо и зашагал по боковому коридорчику без окон и дверей, освещенному рядом настенных светильников, стилизованных под старину. В конце этого коридорчика обнаружилась единственная дверь, оборудованная кодовым замком, который можно было открыть только с помощью пластиковой карты или хорошим ломом.

Впрочем, сейчас дверь была не заперта. Пиманов слегка побледнел, секунду помедлил и на сантиметр приоткрыл дверь. Только заглянув в комнату, он решился почему-то постучать.

– Кто? – грубо спросили из кабинета, и тут же последовал еще более грубый окрик: – Ты, что ли, Олег? Быстро заходи! Тебя только за смертью посылать, придурок! Где ты был до сих пор? Тебе на мобильник звонили. Где ты был?

Пиманов застыл на пороге, обращенный в соляной столб звуками голоса своего шефа, и Гурову пришлось буквально впихнуть его в комнату. Тот, покачнувшись, ввалился под самый нос шефа, а Гуров неторопливо вошел следом.

То, что произошло потом, можно было безо всякого преувеличения назвать немой сценой, причем все ее участники исполнили свои роли с огромной эмоциональностью и трагической силой.

В кабинете было полутемно – настольной старомодной лампой с абажуром был освещен только стол посреди комнаты, покрытый зеленым сукном. Карт на столе не было, зато по сукну были щедро рассыпаны аппетитные кучки долларовых банкнот самого разного достоинства, бумажки с записями и разноцветные фломастеры. В пепельнице дымилась сигара.

За столом сидели двое – невысокого роста человек, узковатый в плечах, но с властным и даже каким-то давящим взглядом, и второй, похожий на профессионального военного в отставке, привыкшего гонять подчиненных в хвост и в гриву – с жесткой складкой рта и резко очерченными скулами. Был еще третий – высокий и широкоплечий молодой человек в костюме и галстуке – этот к моменту появления гостей уже стоял за спиной своего шефа, еще не зная, как нужно реагировать, но уже ко всему готовый.

Вся троица завороженными глазами смотрела на Гурова, словно в комнату не человек вошел, а какая-нибудь светящаяся фосфором мумия или настоящий Санта-Клаус с подарками. Пиманов при этом будто перестал существовать, растворился в воздухе, про него все забыли. Гуров воспользовался паузой, чтобы тоже хорошенько рассмотреть своих противников. Нетрудно было понять, что узкоплечий, за спиной которого застыл преданный охранник, был сам Ревин. Человек по правую руку от него – Самохин – он и был, по сути дела, правой рукой. Телохранитель, таким образом, должен был зваться Владом – Володей то есть. Момент знакомства и обмена любезностями можно было спокойно опустить. Гуров и так во всем разобрался.

Его, несомненно, тоже все тут знали. Когда присутствующие пришли в себя, то первым делом прозвучала его фамилия.

Господин Ревин швырнул на стол фломастер, который держал до этого в пальцах, выхватил из пепельницы сигару, вставил ее в рот и откинулся на спинку кресла, словно человек в концертном зале, намеревающийся насладиться изысканным пассажем пианиста.

– Господин полковник Гуров! Вот это да!.. А еще говорят, что сюрпризы случаются только в новогоднюю ночь! – иронически кривя губы, провозгласил он, не выпуская изо рта сигары. – Жизнь полна неожиданностей. Да что там – она набита ими под завязку! Сидишь себе, скучаешь, мусолишь сухие цифры и даже не подозреваешь, какую встречу тебе приготовила судьба! Так чем обязан, господин полковник?

– Забавно, – сказал Гуров, внимательно оглядывая темные углы кабинета. – Ни разу мы с вами не встречались, а вы все про меня знаете. Поразительная осведомленность.

Он заметил за спиной Ревина полураскрытый сейф, вделанный в стену. В углу – бар с напитками, диван и плотная штора, скрывающая то ли окно, то ли дверь в соседнее помещение.

– Да кто же вас не знает, господин полковник! – воскликнул Ревин с глумливыми интонациями в голосе. – Вы в своем роде уникум, памятник славной эпохи, человек с большой буквы. Я слышал, что даже на Петровке вам удивляются.

– Еще больше удивитесь вы, когда узнаете, зачем я сюда пришел, господин Ревин, – спокойно заметил Гуров.

– Ага, выходит, вам тоже известно, кто я такой? А это разве не удивительно?

– Не очень. Я все-таки сыщик, – сказал Гуров. – А потом, у меня был консультант.

Все взгляды обратились на поникшую фигуру Пиманова. Ревин затянулся сигарой, выпустил дым тонкой струйкой, но на большее его не хватило. Он вдруг резко стукнул ладонью по столу и срывающимся от злости голосом выкрикнул:

– Так ты, сучонок, у ментов теперь в консультантах ходишь? Моих бабок тебе мало? И нашим и вашим, значит…

– Шеф… – умоляюще пролепетал Пиманов.

– Закрой пасть! – строго посоветовал молчавший до сих пор Самохин.

– Гражданин Пиманов старался не за деньги, – пояснил Гуров. – Он помогал нам на общественных началах. Высокое гражданское сознание, знаете ли. И к тому же есть вещи куда более ценные, нежели бумажки с чужими президентами. Свобода, например. Когда суд начнет определять каждому его меру…

– А у вас как с этим, господин полковник? – не удержавшись, спросил Ревин. – Я слышал, вам самому грозит срок? Конечно, отсиживать будете в спецколонии, но все равно неприятно. Срок уж больно большой.

– Сведения у вас не первой свежести, господин Ревин, – поморщился Гуров. – Вы что-то там говорили о сюрпризах? Так вот вам еще один. С меня обвинение снято. И знаете, кому оно предъявлено теперь? Господину Резаеву. Как вы думаете, он будет молчать, когда замаячит пожизненное? А это вполне возможно, учитывая особый цинизм преступления и тот момент, что жертвой был выбран всенародно любимый артист.

Ревин ничем себя не выдал, но после этих слов Гурова он застыл, точно захваченный врасплох острой болью. Застыл и Самохин, только взгляд его, направленный на Гурова, наполнился ненавистью.

– Молчите? – спросил Гуров. – А у меня это еще не все сюрпризы. Девушку, которую вы послали к Будилину, опознал один из работников больницы. Несколько лет назад она работала там в качестве медицинской сестры. Пока мы еще не проследили ее дальнейший жизненный путь, но, думаю, ее связь с вашим бизнесом рано или поздно обязательно всплывет, господин Ревин. Вам и этого мало? Тогда последний штрих – ваш сотрудник Пиманов. Сегодня он интересные вещи говорил одному человеку. И все эти вещи зафиксированы нами на пленку. Запись совершенно официальная, никаких процедурных нарушений. Что же касается ее содержания…

– Ну так, ладно, хорош трепаться, полковник! – грубо оборвал его Ревин. – Ты чего сюда пришел? Цену себе набивать? Я цену тебе и так знаю, давно твоей персоной интересуюсь. Если хочешь, заплачу сполна. Только сомнения меня берут, стоит ли бабки на тебя тратить? Все равно ведь обманешь. Я их лучше на других людей потрачу, на умных. Не сомневайся, есть среди вас и такие. Только вот что с тобой делать – ума не приложу… – Он сделал вид, что глубоко задумался. – Вот есть у меня предчувствие, что, если ты, полковник, исчезнешь, жизнь все-таки попроще станет. Дров ломать, конечно, не будем, но и случай такой упускать грешно…

Он ткнул пальцем в подобострастно съежившегося у порога Пиманова.

– Ты, урод, говори – одного полковника сюда привел или целую группу? Соврешь – ремней из тебя нарежу, падла!

– Да один он, – проблеял за спиной Гурова Пиманов.

Трудно сказать, что им двигало в этот момент. Гуров предположил, что у Пиманова просто духа не хватило сообщить шефу, что он действительно привел на хвосте кучу милиционеров. Видимо, ему казалось, что один мент – это еще куда ни шло. Как бы то ни было, но Ревин ему поверил. Ему очень хотелось, чтобы так было, потому он и сомневался недолго.

– Ну и хорошо, – внезапно успокаиваясь, сказал Ревин. – Вот и решим все разом. Ты, Володя, поди-ка скажи, чтобы подогнали машину к черному ходу – тихо только, без шума и пыли, – а ты, Самохин, возьми-ка пока нашего бравого полковника на мушку, пусть не думает, что мы тут из пугливых. Когда нас припирают к стенке, мы огрызаемся.

«Та-а-к! Провокация удалась, – подумал Гуров. – Просто чудо, как удалась. Даже, я бы сказал, с избытком. Посмотрел бы на меня сейчас Орлов, то-то удивился бы старик! Он бы, пожалуй, меня раньше пристукнул, чем этот сморчок, который все никак не вытащит пушку. Все взвешивает, что ему дороже обойдется».

Самохин действительно испытывал некоторые колебания, и это не укрылось от глаз Гурова. Но слишком многое связывало его с Ревиным, чтобы он так просто мог ослушаться шефа. Но пистолет в руке он держал неуверенно, и Гуров решил, что пустить его в ход он не решится или, во всяком случае, не решится без дополнительных колебаний.

Зато послушный Володя мигом отправился выполнять приказание шефа. Он шагнул к порогу с выражением такого тупого усердия на лице, что Гуров понял – этот, если и размышляет, то уж после того, как сделает что-нибудь.

«Пусть идет, – решил Гуров. – Это прибавит мне шансов».

Володя вышел. Гуров посмотрел Ревину в глаза и сказал:

– Дурака валяете, любезный! Усугубляете вину, так сказать. Но я не хочу вешать на вас лишние статьи. Поэтому давайте договоримся так – я надеваю на вас сейчас наручники…

Он сунул руку в карман, словно действительно собирался достать оттуда наручники, и сделал шаг к столу.

Лицо Ревина окаменело. Он ожег Гурова взглядом и сказал надменно:

– Собираетесь применить силу, полковник? Я у себя дома. Ордер у вас есть? Нет? Тогда я имею право применить силу. У меня свидетели. Еще лучше. Давайте!

Гуров, краем глаза наблюдая за Самохиным, принялся огибать стол. Ревин не выдержал и подскочил в кресле. Маленький, бледный и злой, он бросился грудью на Гурова, явно рассчитывая на то, что «шестерки» его поддержат. Гуров оттолкнул его ладонью, и Ревин отлетел как мячик, больно ударившись спиной о массивную дверцу сейфа.

Унижение окончательно вывело его из себя. Он быстро обернулся, сунул руку в сейф и выхватил оттуда небольшой никелированный револьвер. Но прежде чем дуло его было направлено на Гурова, тот успел пинком опрокинуть кресло под ноги Ревину.

Хлопнул выстрел, и одновременно, нелепо взмахнув руками, Ревин, потеряв равновесие, упал носом в ковер. Гуров припечатал каблуком его руку, сжимающую револьвер, к полу. Ревин взвыл и выпустил оружие.

– Самохин! – заорал он. – Что спишь, сука?!

Его помощник, так и не сдвинувшийся с места, выстрелил. Но целился он намеренно в сторону, и пуля только отколупнула кусок штукатурки с потолка. Тем не менее Гуров счел нужным упасть на пол и под прикрытием стола достал из кобуры свой пистолет.

Как оказалось, сделал он это очень своевременно, потому что в следующую секунду с треском распахнулась входная дверь, и в кабинет влетели телохранитель Володя с пистолетом в руке и человек в бабочке – безоружный.

Прежде чем Володя успел поймать Гурова на мушку, тот выстрелил – без сожаления и угрызений совести. Телохранитель упал как подкошенный, перевернулся на спину и затих. Человек в бабочке ойкнул и живо выскочил обратно за дверь.

Гуров быстро поднялся и навел пистолет на Самохина:

– Шутить не буду! – железным голосом сказал он. – Ствол!

Самохин нахмурился и осторожно, как фарфоровую безделушку, положил оружие на стол. Под столом зашевелился Ревин. Вороватым движением он протянул руку к револьверу. Гуров, не глядя, ударил его носком ботинка в подбородок. Ревин клацнул зубами и ткнулся носом в ковер.

Все это время Пиманов оставался немым свидетелем. Он даже на миллиметр не сдвинулся со своего места.

– Дверь запри! Ну! – приказал ему Гуров.

Только тут Пиманов зашевелился и в одну минуту исполнил приказание. Гуров подошел вплотную к сидящему на краю стола Самохину и поднес дуло пистолета к его носу.

– Ты еще не понял, почему я пришел сюда? – спросил он. – Почему не привел ОМОН, группу захвата?

Самохин молча мотнул головой, не сводя глаз с пистолетного дула.

– А я впервые в жизни решил изменить принципам, – доверительно сказал Гуров. – Я сделку хочу предложить.

– Какую? – с трудом выдавил из себя Самохин.

– У вас есть запись одного разговора, – сказал Гуров. – Ты знаешь, о чем я. Мне нужна эта запись. И копии, если они есть.

– Пленка в сейфе, – мотнул подбородком Самохин. – В красной папке. Она одна. Копий с нее не делали – зачем?

– Дай мне ее! – распорядился Гуров. – Быстро.

Самохин медленно встал. Подошел к сейфу, перешагнув через бесчувственное тело шефа, достал с полки папку. Когда он открывал ее, на стол выпал паспорт. На потрепанной страничке Гуров увидел знакомую физиономию.

– Будилин! Вот оно что! Это очень удачно, что вы храните документацию. А теперь давай пленку. А паспорт положи обратно, папку – в сейф, и запри его.

Самохин выполнил все и вопросительно посмотрел в глаза Гурову.

– Ключи в карман этому! – кивнул Гуров на Ревина. – Все должно быть честь по чести. А теперь мне нужен магнитофон, чтобы убедиться.

Самохин, не говоря ни слова, достал из стола портативный магнитофон, включил пленку. Гуров прослушал несколько фраз, удовлетворенно кивнул головой, нажал на кнопку. Кассета выскочила наружу. Гуров положил ее в карман.

– Где здесь выход во двор?

Самохин не успел ответить – в дверь забарабанили, послышался шум многих голосов. Но один звучал особенно громко:

– Всем сохранять спокойствие! Милиция! Проверка документов! – орал Крячко и тут же опять грохотал в дверь. – Лева, у тебя все в порядке? Если что, я всех тут порву!..

Гуров кивком головы приказал Самохину открыть. Тот отпер замок и отлетел в сторону, отброшенный молодецким движением полковника Крячко. Тот ворвался с вытаращенными бешеными глазами, размахивая пистолетом и наручниками. Но, увидев друга живым и здоровым, мгновенно успокоился.

– Мы услышали стрельбу, – объяснил он. – И попытались с черного хода. Ни одна сука не открыла! Тогда мы пошли через парадный подъезд, облазили весь ресторан, дали кое-кому по морде… А тебя все равно нигде нет! Еле нашли…

– Вызывай опергруппу! – сказал ему Гуров. – Генералу я сам позвоню попозже. Шефа – в наручники. А мне пока с Борисом Дмитриевичем парой слов перекинуться надо…

Он взял Курагина под локоть и вывел из кабинета, а потом и из ресторана на улицу. Холодный ветер ударил им в лицо. Курагин отвернулся, нервным движением сунул в рот сигарету, безнадежно щелкнул несколько раз зажигалкой.

– Борис Дмитриевич, я не знаю, сделали ли они копии, – сказал Гуров. – Вроде бы нет. Проверять, сам знаешь, некогда. Но это все, что я для тебя мог сделать.

Он протянул Курагину кассету. Тот посмотрел на Гурова широко открытыми глазами и выронил на асфальт сигарету. Молча взял кассету, повертел в руках и спрятал в карман.

– Лев Иванович… – начал он, и голос его сорвался.

– Все, проехали! – махнул рукой Гуров. – Ступай домой и тяпни грамм двести. Сегодня тебе это необходимо.

Эпилог

Гуров так задумался, что не сразу услышал, как за его спиной с шумом затормозил автомобиль. Очнулся он, только когда сзади раздался требовательный гудок. Гуров обернулся – следователь Хрипунов махал ему рукой из окошка «Волги».

– Лев Иванович, садись, подвезу!

Гуров удивленно посмотрел на Хрипунова – он был в двух шагах от главка, и ему никуда не надо было ехать – но предложение принял. Подошел к машине и уселся на переднее сиденье. Кроме Хрипунова, в машине никого больше не было.

– Что случилось? – спросил Гуров. – Куда поедем?

– Да, пожалуй, что никуда, – усмехнулся Хрипунов. – Просто я хотел с тобой с глазу на глаз поговорить. Не в казенном кабинете, а так, по душам… Я слышал, у тебя опять неприятности?

– Ну какие это неприятности? – возразил Гуров. – По сравнению с обвинением в убийстве – это семечки. Подумаешь, выговор с занесением.

– А я слышал, будто тебе о неполном служебном соответствии объявили, – сказал Хрипунов.

– До этого пока не дошло.

– А ты мне все-таки скажи, зачем тебе это понадобилось? – спросил Хрипунов. – У тебя в руках такая запись была, телохранителя вы взяли, Резаев вот-вот должен был начать колоться… А ты эту ковбойскую комедию устроил в ресторане. Зачем? Ведь потом все равно опергруппу вызвал, следователя, понятых… Объясни, для чего нужно было морды бить? Ты ведь мог все испортить.

Гуров посмотрел следователю в глаза.

– Мог, в принципе, – просто сказал он. – Очень даже мог. Но обошлось.

– Это хорошо, что обошлось, – назидательно произнес Хрипунов. – Но все равно ты многим рисковал. Ради чего, я хочу понять.

– Долго объяснять, – ответил Гуров. – И муторно, и грустно. Так что давай лучше не будем трогать эту тему, Николай Георгиевич. Ты ведь и сам не без греха, верно?

Хрипунов непонятно посмотрел на него и отвернулся. Потом он вдруг засмеялся и предложил:

– Знаешь, тут за углом одно местечко есть. Давай туда заглянем на минуточку. Вообще-то это не в моих принципах, но на этот раз мы с тобой должны выпить.

– С чего это вдруг? – насторожился Гуров. – Я, в общем-то, не против, но…

– Всего два тоста, – сказал многозначительно Хрипунов, поворачивая ключ в замке зажигания. – Один за актеров…

– А второй за следователей? – догадался Гуров.

– За их мудрость, – поправил Хрипунов. – За их молчаливую мудрость.

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Покойник претензий не имел

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог