Виктор ТОЧИНОВ

ЛОГОВО

ПРОЛОГ

1

1939 год

Документ приводится с небольшими сокращениями, орфография и пунктуация оригинала сохранены.

СЕКРЕТНО

27.05.1939 г. иск. N 0128/39 Кол. экз. – 1 Экз. N 1.

Начальнику Индигирлага, комиссару госбезопасности 3 ранга

Штеймарну Е.С.

РАПОРТ 1

Настоящим докладываю что 23 числа мая месяца сего года в 04 лаг./пункта 213/07-бис обратился местный охотник-якут тов. Василий Николаев проявивший долг советского гражданина с сообщением про находку в охотничей избушке остатков человеческих тел имеющих следы насильственой смерти. Предметы обнаруженые там же тов. Николаевым позволили предположить что найденые остатки принадлежат пропавшей согласно рапорта от 12 октября 1938 года поисковой группы проводившей опер по розыску з/к 18767 (Ольховский В.Я. осужд. по ст. 58 п. б) совершившего побег с нападением на конвоира 02 октября 1938 г.

<. . >

Отправленая 24 мая из лаг./пункта 213/07-бис оперативная группа в составе зам. нач. 04 лейтенанта НКВД Осадчего В.И. бойцов ВОХР Свиридова. И.Г. Ласточкина В.В. Кутаисова Х.В. в сопровождение охотника тов. Николаева и врача лаг./пункта расконвоированого з/к 14789 обнаружила в означеной избушке в урочище Тришкина Падь остатки 6 тел сильно поврежденые зубами неустановленых животных. Там же было обнаружено оружие винтовки образца 1891/30 4 шт. и револьвер системы наган 1 шт. а также патроны и некоторые др. предметы амуниции и снаряжения. Зав. номера на оружие соответствуют номерам пропавшей согласно указаного выше рапорта поисковой группы в составе <…> всего 5 человек. Найденый там же золотой нательный крестик католического образца позволил опознать 6-е тело как принадлежащее розыскиваему з/к 18767 (Ольховскиму В.Я.). Согласно показания свидетеля побега не-посредствено перед нападением конвойный пытался изъять обнаруженый у з/к 18767 во время обыска вышеозначеный крестик.

Протокол осмотра места проишествия прилагается.

<. .>

Согласно заключению осмотревшего остатки врача з/к 14789 смерть всех 6 человек произошла в следствие укусов крупного животного предположительно волка или медведя. Очевидно нападение неустановленого животного произошло после того как было проведено задержание означеного з/к.

<. .>

…после чего остатки тел погибших на боевом посту товарищей <…> были захоронены в братской могиле, отмеченой памятным знаком.

В следствие изложеного предлагаю:

1. Отметить приказом по личному, составу Индигирлага тов. <…> как мужествено погибших на посту при исполнении служебного долга.

2. Прекратить оперативно-розыск. мероприятия по месту бывшего проживания и местам возможного нахождения з/к 18767 (Ольховского В.Я.) в связи со смертью последнего.

27.05.1939 г.

И.О. начальника лаг./пункта 213/07-бис капитан НКВД Клебан И.К.

2

1961 г.

Раны казались на вид неглубокими, однако кровь никак не унималась, текла и текла.

Надо было наложить жгут, но ничего подходящего в омшаннике не нашлось. Там вообще по летнему времени почти ничего не было, лишь в углу валялась куча никчемного пчеловодческого хлама – старые дымари с прохудившимися мехами, разломанные рамки, в клочья рваные наголовные сетки…

Ремня у Кольки тоже не оказалось – серые новые брюки сидели, как на грех, плотно, в обтяжечку.

Лиза, недолго сомневаясь, рванула подол. Скатала, скрутила оторванную длинную полосу ткани, затянула на его бедре уверенными, сильными движениями. Оторвала еще полосу, перебинтовала укус. Колька тут же вознамерился подняться.

– Лежи, лежи, – остановила она его властным жестом.

– Надо…

– Лежи! – Левая бровь ее изогнулась ломаной линией, и Колька подумал: до чего же все-таки похожа на бабушку-Ольховскую, только молодая и красивая, хотя, говорят старики, и бабка ее была в молодости ого-го.

– Надо глянуть: может, ушла?

– Лежи, я сама.

К двери – низкой, толстенной, сколоченной из вручную тесанных лиственничных брусьев – Лиза не пошла, и засов не отодвинула. Подошла к окошку. Вернее, к узкой вертикальной щели, прорубленной в стене – чтобы пчелы зимой не задохлись. Приникла, посмотрела. Подошла к другой щели…

– Там. Сидит…

Хорошо, что ночь такая лунная, подумал Колька. А ти бы гадали, можно ли выйти. И все-таки: откуда взялась в Нефедовке эта псина? Всех кабысдохов в морду и по кличкам он, конечно, не знал, но такую здоровущую, чуть не с теленка ростом, как-нибудь бы уж приметил, за четыре-то месяца… Точно, четыре месяца ведь, как вернулся с армии… Да… А собирался – приехать на недельку, отгулять-обмыть возвращение, – и в Канск… Да вот встретил Лизу… – вроде ведь и были знакомы до призыва, в Нефедовке все со всеми знакомы, а увидел, как в первый раз, – и пропал…

Вой донесся снпружи и оборвал его мысли. Вроде и негромкий, звучал он низко, страшно, и Колька, жалевший поначалу, что не подвернулся дрын под руку, поучить тварь уму-разуму, вдруг засомневался, помогла ли бы ему самая толстая дубина. Пристрелить бы… Но с дробовиком на свидания ходить как-то не принято.

Вой смолк.

Откуда же взялась такая здоровенная шавка?

Лиза словно прочитала его мысли. Сказала:

– Это она. Бабонька. – Голос звучал без всякого выражения.

– Натравила? А где держит? Почему не видел никто?

Лиза посмотрела на него странно. Впрочем, в сочащемся из узкой щели-бойницы лунном свете любой взгляд покажется странным. Сказала медленно, с нажимом:

– ЭТО ОНА.

Тогда Колька понял. Сам он происходил из пришлых, закинутых в Сибирь вихрями конца двадцатых, и все равно, хоть и родился, хоть и вырос в Нефедовке, стояла на нем некая невидимая печать – чужак. Вроде жили все бок о бок, околица к околице, а разделение это на своих и чужих оставалось, и тянулось долгими десятилетиями – и кое о чем при нем просто не заговаривали.

Но он слышал, конечно, что бабушка-Ольховская считалась знающей. Слова «колдунья», «ведьма» в сибирской глубинке не приживались, говорили попросту: та или тот знает. Чепуха, конечно. Предрассудки и мракобесие.

Коля сказал осторожно:

– Послушай, Лизанька… Это же сказки. Причем старые, не ко времени совсем. Гагарин вон в космос летал, сказку былью сделал, а тут… Собака это, просто здоровая. От охотников, видать, отстала. Ну, оголодала маленько, одичала…

Она, казалось, не слушала. Поднесла палец к губам – Колька замолчал. И тоже услышал – что-то негромко скребется снаружи, у входа. Потом звук смолк, как будто собака оценила крепость двери и задумалась о других способах попасть внутрь.

Лиза подняла взгляд. Он, машинально, тоже, но подумал почему-то совсем не про Гагарина, сделавшего сказку былью, а про то, что крыша у омшанника прочная, надежная, и сверху выложена толстым слоем дерна, и оттуда к ним не доберется ни собака, ни…

– Надо дождаться рассвета, – сказала Лиза. – Тогда она уйдет.

Слово «она», вроде бы применимое к кому угодно, прозвучало так, что сомнений не оставалось: Лиза уверена, что снаружи совсем не собака. И уверенность эта действовала заразительно. Не то чтобы Колька тоже поверил в эту чепуху, но… Но вспоминались ему вещи действительно странные. Например, как старая Ольховская (свои называли ее Бабонькой) растила грибы. Да-да, именно грибы. Именно растила. Шампиньоны, на четырех здоровенных грядках, вытянувшихся не на огороде – а прямо на дворе, между домами-близнецами на подворье Ольховских… Грядки сплошняком были усеяны белыми ядреными шляпками, но соседи смеялись (за глаза, понятно) – вокруг рыжиков да груздей хоть косой коси, а тут что за гриб? – поганка поганкой… Смеялись, пока Бабонька не начала продавать урожай в Канске, поварам катящих по Транссибу вагонов-ресторанов… Когда выяснилось, что «поганки» приносят денег куда больше, чем традиционное для Нефедовки бортничество да рыбалка на Кане – последователей и подражателей нашлось множество. Чуть не на каждом подворье, в тенечке, поднялись высокие гряды из смеси земли и навоза… Да не тут-то было. Грибным червям, успевающим в лесу опробовать отнюдь не каждый гриб, плотно растущие «шампиёны» нефедовцев пришлись как-то особенно по вкусу. Урожаи оказались червивыми, до последнего грибочка. Какие уж тут вагоны-рестораны… У бабушки-Ольховской ни одного червивого гриба не было…

Колька оборвал свои мысли. Ни при чем тут это. Эк, сравнил: какие-то черви и… Мало ли какой секрет старуха знает. Но в голову невольно лезли воспоминания о других странностях, вроде и мелких, вроде по отдельности и объяснимых, но… Скот, дохнувший (ветеринар клялся – от вполне законных и естественных причин) – но почему-то лишь у недругов Бабоньки… Несчастные случаи – топор слетит с топорища, коса рассечет ногу – происходящие опять же именно с ними. Вроде каждый в отдельности – вполне обычное дело, но все вместе…

Лиза сидела рядом и тоже думала – о чем-то своем. Потом словно решилась. Встала с ним рядом на колени, склонилась, защекотав волосами Колькино лицо, заговорила быстрым, горячим, сбивчивым шепотом:

– Знаю, знаю, что ей от меня надо… Мне уже двадцать два… Двадцать два, Коленька! – но замужем мне не бывать, и вообще… я еще… Михаил – утонул, зачем, ну зачем в Кан купаться полез, вода же ледяная… Сёма вроде сам уехал, но видели его в Канске, рассказывали, – сам не свой, пьет каждый день, почернел весь, старик стариком… Теперь вот это… Не подвернется ведь в другой раз рядом омшанника, Коленька… Так ли, этак, своего добьется…

Она говорила, говорила, нагибаясь все больше, и он почувствовал, как торопливые пальцы расстегивают пуговицы на его рубашке, ниже, ниже, а потом оказалось, что крови у него вытекло не так-то и много, что крови в жилах еще достаточно – и эта кровь вскипела, забурлила, и слова уже стали не нужны, все было ясно и понятно без слов, и все было прекрасно… Но самый прекрасный, самый последний момент испортил вой за стеной, уже не приглушенный, – громогласный и яростный, терзающий уши…

…А потом она сказала странное и неожиданное:

– Теперь она тебя не убьет. Наверное. Теперь она убьет меня.

Голос Лизы звучал тускло. И. решимость, и фамильная властность куда-то исчезли…

Он поднялся на ноги. С трудом – левая, стянутая жгутом, изрядно онемела. Произнес спокойно, но с каменной уверенностью:

– Ну уж нет. Сегодня утром дядька Трофим едет в город, фляги с молоком везет… Попросимся в кузов. Без сборов и разговоров. Не маленькие. Не пропадем, устроимся.

Первый луч солнца пробился сквозь щель-бойницу, упал ему на лицо, осветил морщинку на лбу – взрослую, упрямую. Она смотрела на него. Во взгляде смешалась грусть и надежда. Надежды было больше…

Как он сказал, так они и сделали.

Колька Ростовцев всегда отличался упорством. И слов на ветер не бросал…

3

1972 г.

У Севы Марченко – веснушчатого рыжеволосого парня – не выдержали нервы. Не выдержали, когда он вылез из раскопа и на свету разглядел, чем измазана штыковая лопата. Безвольно выпустил черенок из рук, сделал шаг назад, второй, третий… Покрасневшее, потное лицо исказила странная гримаса – словно он очень хотел закричать или зарыдать, и просто пока не выбрал лучший из этих двух вариантов.

На лопате была кровь. Свежая.

Она смешалась с землей в красноватую кашицу, налипшую на острие, но ошибиться было невозможно.

– Это… крот? – неуверенно сказал Марченко. Он хотел, чтобы ему подтвердили: да, так оно и есть, неосторожное движение перерезало пополам безвинного зверька…

Но никакой крот свои ходы на глубине два с половиной метра не роет…

Чернорецкий только хмыкнул. Он был на семь лет старше. Севы, и привык свои чувства – когда бывал потрясен или в чем-то неуверен – прикрывать цинизмом, частично врожденным, частично благоприобретенным…

Но сейчас Жене Чернорецкому тоже было не по себе. Одно дело – выстроить парадоксально-изящную кабинетную теорию. А совсем другое – найти ей реальные, грубые и кровавые подтверждения… И он не отпустил ни одной из своих обычных шуточек. Сказал, помолчав:

– Все, лопаты откладываем. Похоже, тут флейшиком работать надо…

И шагнул к раскопу.

– Отставить!

Это прозвучало резко, как выстрел. Осадчий стоял, широко расставив ноги, неулыбчивое лицо казалось закаменевшим. И взгляд… Очень не понравился Жене его взгляд – казалось, последние двадцать пять лет, посвященные научному администрированию, слетели с Осадчего, как шелуха с зерна – на них снова холодно и безжалостно смотрел гебэшный матерый волк…

– Без перчаток и респираторов туда соваться не будем, – сказал Осадчий чуть мягче. – Всеволод Николаевич, принесите из машины, пожалуйста.

Вовремя, подумал Чернорецкий. Такое часто помогает – дать впавшему в ступор человеку самое простое, требующее чисто механических действий задание…

Помогло и теперь. Марченко поплелся к газику, движения и взгляд его постепенно обретали осмысленность…

…Судя по внешнему виду, человека зарыли сегодня. Самое раннее вчера. Если бы Чернорецкий самолично не раскапывал слежавшуюся за десятилетия землю, именно к такому заключению он бы и пришел… Даже сейчас не оставляло ощущение какого-то фокуса, трюка…

– Случалось мне в тридцатые видеть нетленные мощи, – сказал Осадчий, содрав с лица респиратор и пригладив седеющий ежик волос. – Их тогда повсеместно изымали и сжигали. Так они куда как гнилостиее выглядели. Двадцать семь лет ведь лежит, и безо всякого гроба…

Именно двадцать семь лет назад, в 1945-м, прекратились нападения на людей и скот – нападения, которые слишком долго приписывали то волкам, то медведям.

Ни единого волоса на голове и теле человека не было. На груди и животе виднелись четыре отверстия, явно пулевых. Плюс рассеченная лопатой Марченко нога. На всех пяти ранах виднелась кровь – свежая, яркая. Не свернувшаяся. Женя подумал, что ничуть не удивится, если мертвец сейчас зашевелится и сядет в могиле… А то и набросится на потревоживших его покой…

Похоже, Осадчего посетили те же мысли – вытащил пистолет из-под энцефалитки, держал в опущенной руке, не выпуская раскоп из вида.

– Интересное кино, – сказал Чернорецкнй. – Тут вот лежит мертвец и никак не может сгнить. А в четырех километрах отсюда умирает старуха – и никак не может умереть. Хотя она-то как раз сгнила заживо, и патологий, несовместимых с жизнью, у нее на пяток покойников…

– Ты у нас эскулап, вот и разбирайся с патологиями, – сказал Осадчий. – А мое дело – доставить это чудо-юдо, куда положено. В режиме максимальной секретности…

…Старуху можно было легко найти по запаху, даже не обладая для этого чутьем легавой собаки. Смрад, стоявший в старом опустевшем доме Ольховских, крепчал по мере приближения к единственной жилой комнате… Впрочем, не к жилой, подумал Женя, старательно дыша ртом. Не к жилой, к умиральной…

Повезло. Сегодня бабка была относительно способна к разговору – в первый раз за последнюю неделю. Но, как и раньше, ничего связного выудить у нее не удалось.

– Мы установили точно, по отпечаткам пальцев, – это ваш младший сын, Владислав.

Женя говорил громко, раздельно, но по возможности мягко. Осадчий молчал. Методы допроса, к которым он привык, здесь не годились. Марченко с ними не пошел – первый его визит сюда стал и последним.

Старуха отреагировала на слова Чернорецкого неожиданно. Рассмеялась. Смех был страшен. В распахнувшемся черном провале рта дергался изъязвленный язык. Зловоние усилилось. А раздавшийся звук порождал желание зажать руками уши, и так вот, не отнимая рук, выбежать вон…

– Вы можете хоть как-то объяснить, что с ним произошло перед смертью? – спросил Женя, уверенный – не ответит.

Ответила. Тихо, с большими паузами между словами, но вполне разборчиво:

– А ты… разузнай… у святого… Вонифатия…

– Совсем спятила… – Осадчий сплюнул. И нажал клавишу «стоп» на портативном бобинном магнитофоне.

Старуха снова захохотала – тем же безумным и сводящим с ума смехом.

Но глаза ее… Глаза смотрели вполне разумно. Более того, в глубине их таилась насмешка.

Чернорецкий, как врач, знал прекрасно: глаз – само глазное яблоко, и зрачок, и радужка – не имеет и не может иметь никакого выражения, отражающего эмоции, за выражение глаз мы принимаем микромимику глазных мышц… Знал и все равно подумал: «Она не сумасшедшая. Все понимает и обо всем помнит. Но ничего нам не скажет. Просто-напросто издевается…»

Часть первая

ИВАН, НЕ ПОМНЯЩИЙ РОДСТВА

Глава 1

Наручники были хороши.

Эластичные прокладки браслетов охватывали запястья мягко, не травмировали. Это – если не делать резких движений. В противном случае впивались, сдавливали, перекрывали кровоток. Человек это знал – и старался не дергаться.

Ключ повернулся легко и беззвучно. Руки, заведенные за спину, почувствовали свободу. Человек поднялся с колен, снял с головы спецназовский капюшон, натянутый прорезями назад, бросил под ноги. Пряди седеющих волос встопорщились. Именно за них человек подучил свое прозвище: Седой. Хотя отнюдь не был стар.

Осматриваться он не стал. Место хорошо знакомо и что будет дальше – хорошо известно. Назад тоже не оглянулся. Что за удовольствие смотреть на четыре ствола, направленных на тебя с безопасной дистанции?

– Ну, че встал-то? Шуруй давай. Время пошло. – Голос сзади прозвучал с ленцой, равнодушно.

Седой не заставил себя упрашивать. Рванул с высокого старта и исчез между деревьями. Вокруг был лес – местами сосновый, мачтовый, местами смешанный, низкорослый, прорезанный полузаросшнми просеками, испещренный ямами и канавами. Бывшая территория военного объекта, приспособленная для иных целей. Место это – между своими – называлось Логовом. Седой тоже был своим. До недавнего времени.

Направленные на пленника стволы после его исчезновения не опустились, но сместились на другую мишень. На клетку. Низкую, небольшую – в сравнении с размерами запертого в ней зверя. Клетка была оборудована для движения по пересеченной местности – основание стояло на шасси с широкими автомобильными колесами. Длинная металлическая оглобля с поперечиной позволяла тянуть передвижную тюрьму вручную, не приближаясь к прутьям решеток. Либо – использовать как прицеп к автомобилю.

Четверо автоматчиков подошли к клетке с оружием наготове. Двое в штатском, стоявших у машины, оказались за их спинами.

Один из штатских возился с установленным на капоте прибором, отдаленно напоминавшим ноутбук, собранный каким-нибудь Кулибиным из разнородных деталей. Второй смотрел на его манипуляции с легкой тревогой. Сегодняшнее испытание – особенное. Любая осечка или неполадка должны быть исключены.

– Вот что, – сказал второй, – открой-ка сегодня пораньше. Секунд-на тридцать. На всякий случай.

– Ну… так ведь это… ведь как же? – сбивчиво забормотал возившийся с прибором. – Там ведь оно… цепь задержки… на замке-то… перепаивать ведь надо… нет, Мастер, никак не выйдет.

Человек, названный Мастером, не стал настаивать. И предлагать отпереть клетку вручную – не стал. Стоял, смотрел, как движется по экрану синяя метка. Красная пока мигала, оставаясь на одном месте.

Секунды ползли медленно, как перегруженный товарный поезд. Наконец торцевая стенка клетки с лязгом упала. Автоматчики напряглись – приклады вжаты в плечо, указательные пальцы выбирают слабину спуска.

Зверь не шевелился. Не спешил воспользоваться свободой.

Мастер коснулся кнопки на коробочке, похожей на пульт радиоуправления детской игрушкой. Это и был пульт управления.

Зверь оказался снаружи. Не выбрался, не выполз. Неуловимое, смазанное движение – и туша припала к земле в паре метров от клетки. Длинная шерсть – темно-бурая, почти черная – скрывала очертания твари. На башке шерсть была короче. Виднелась морда с огромной пастью. С клыков тягуче капала слюна. К выбритому затылку прилип небольшой блестящий предмет.

Мастер легонько повернул ручку на пульте, нажал кнопку… Многометровым прыжком зверь метнулся вперед. Исчез в том же направлении, что и убежавший человек. Автоматчики слегка расслабились.

Мастер манипулировал кнопками пульта и вместе с напарником следил, как по экрану перемещаются красная и синяя метки.

Расстояние между метками уменьшалось.

У Седого было две минуты форы. Сто двадцать секунд – не больше и не меньше. Он постарался не терять зря ни одной.

Петлять и путать след не имело смысла – Седой знал про экран, показывающий каждое его движение. Тело и одежда обработаны специальным составом, дающим при активной локации хорошо заметное отражение. Одежду еще можно было сбросить, погода позволяла. С собственной кожей расстаться труднее, и он не тратил время на тщетные попытки избавиться от наблюдения.

Видят – пускай. Он делал ставку на скорость и па знание местности. Территорию Седой знал лучше, чем кто-либо. Именно он занимался переоборудованием объекта. Устанавливал системы слежения и оповещения периметра, всевозможные сюрпризы для незваных гостей. И заряды для экстренной ликвидации – если гости будут чересчур настойчивы и многочисленны…

Ветви хлещут по лицу. Он проламывается сквозь кустарник, почти не снижая темпа. Канава. Прыжок. Не удержался на ногах, вскочил, понесся дальше. Слева развалины – серые обломки бетона, уцелела лишь одна стена. Дальше, дальше… Развалины ничем не помогут. Не спасут от мчащейся по пятам смерти.

Воздух рвет легкие. Пульс грохочет в ушах. Быстрее, еще быстрее И по прямой, только по прямой – любой зигзаг тварь срежет, выиграв драгоценные метры и секунды.

Где же рельсы? Неужели сбился, ошибся с направлением?! Нет, вот они… Выскочил на просеку, перемахнул заросшую узкоколейку Снова в лес. Быстрее, быстрее, быстрее…

Часов не было, но он ощущал время каким-то шестым чувством. Сейчас – открылась клетка. Сейчас – тварь рванула в погоню. Живая торпеда, наводимая бездушными операторами… Ничего, их еще ждет сюрприз.

Дважды или трижды он падал, споткнувшись. Вскакивал с замиранием сердца. Повредить4 или вывихнуть ногу – конец. Смерть без отсрочек и апелляций. Но все обходилось.

В голове билась одна мысль: не пропустить единственно возможный момент для маневра. Поспешить или запоздать – и призрак спасительного шанса исчезнет.

Седой замедлил бег, вслушался. И услышал – сквозь собственное хриплое дыхание и набат сердца. Тварь. Подлесок хрустко ломается под стремительными прыжками. Пока еще далеко, но ближе и ближе.

Пора!

Он круто изменил направление – почти под прямым углом.

– Ага, задергался, – удовлетворенно процедил Мастер, колдуя над пультом. – Услышал, нервишки не выдержали…

Красная и синяя метки на экране неуклонно сближались. Синяя свернула и поползла в другом направлении. Красная, повинуясь сигналу, двинулась по гипотенузе, подрезая путь.

– Что за… – Мастер не закончил.

Красная метка замедлилась. Остановилась совсем. Синяя продолжала движение.

За лазейкой была жизнь. Никто выпускать тварь за пределы территории не рискнет… Хочется надеяться – не рискнет. И появится время смыть эту пакость, делающую его ходячей мишенью.

Седой мчался, не замечая хлещущих по лицу веток.

Он услышал вой – хриплый, яростный.

Отлично. Все сработало. Зверь с маху влетел в ловушку – ведомый чужой волей, ни остановиться, ни свернуть он не мог. На экране не отражалась здешняя свалка – котлован площадью около полугектара, забитый всевозможными обломками и осколками отслуживших свое приборов и конструкций. Но не эта преграда остановила зубастую бестию. Поверх мусора валялось огромное количество колючей проволоки, перепутанной в непроходимую паутину. Седой сам распорядился стащить ее туда – со старого, демонтируемого периметра и со снятых ограждений технических площадок.

Тварь сейчас билась в тенетах, оставляя на ржавых шипах куски шкуры и мяса, разрывая колючие петли, чтобы тут же запутаться в новых.

Вой не смолкал. Седой ухмыльнулся. Не любишь? То-то…

Радоваться маленькой победе было некогда. Он снова изменил направление – в последний раз. Теперь – к лазейке в периметре. К потайному выходу, оставленному полтора года назад для себя – как сердце чуяло, что пригодится. К маленькой ложбинке, промытой талыми водами под бетонной стеной. Он не стал тогда ставить ни дренажную трубу, ни решетку. Просто выкопал и посадил вокруг лаза несколько колючих кустов ежевики – и изнутри, и снаружи. Расставил датчики так, чтобы ложбинка была в мертвой зоне. И сделал проход в тонкой, незаметной в траве проволоке-путапке, выстилавшей землю у стены.

– Что за хренотень, Деточкин?! – зарычал Мастер. – Он что, в болото провалился? Так нет тут болот. Если твоя бандура отказала – расстреляю.

Деточкин испуганно сжался. Он бы предпочел услышать угрозу о повешении за яйца, о выпускании кишек, о вырывании конечностей или даже о закатывании в асфальт. Скупые слова о расстреле звучали конкретным и реальным предупреждением. Деточкин знал Мастера достаточно, чтобы понять, – так и сделает. Расстреляет.

– Ну не может… никак не должно… все дублировано… перепроверено…

Он вырвал пульт из рук Мастера, лихорадочно тыкал в кнопки, не прекращая бормотать:

– А если назад… ну давай, давай… чему тут ломаться… а вбок., во, во, вроде пошел…

Красная метка на экране дернулась. Едва заметно поползла в сторону. Синяя уверенно удалялась.

– Все работает… влетел куда-то… может, это, шахта какая осталась? не засыпанная, а?

Порыв ветра донес издалека вой – как подтверждение словам Деточкина. Мастер не ответил. Гаркнул, не отрываясь от экрана:

– Гвоздь! Бери ящик – и вперед! Емеля, прикроешь. Вы, двое, – остаетесь здесь. Ты, Деточкин, тоже с нами.

Гвоздь закинул автомат за спину, подхватил ноутбук – не закрывая и не выключая. Мастер выдернул пистолет из подплечной кобуры, торопливо зашагал в лес. Деточкин неуклюже затрусил между ним и Емелей, кося на экран и продолжая манипуляции с пультом. Красная метка поддавалась его усилиям – но медленно, очень медленно. Зеленая, обозначавшая положение ноутбука, начала свое движение…

Двое автоматчиков остались у опустевшей клетки и машины с локатором.

Он выскочил к периметру в стороне от расчетной точки. Торопливо замотал головой, пытаясь понять, куда надо двигаться. Ценой ошибки могла стать жизнь.

Влево местность понижается… И вон те две высокие ели. Точно. Влево. Метров двести. Он побежал вдоль стены – высокой, пятиметровой, с новенькими, поблескивающими на гребне спиралями Бруно. Побежал не слишком к ней близко – чтобы ненароком не влететь в путанку.

Вниз по склону бежалось легко, ели промелькнули темно-зелеными призраками, сейчас, сейчас покажется приткнувшийся к стене ежевичник…

Не показался.

Седой остановился. Дернулся было обратно. Застыл, недоуменно вертя головой. Наконец, увидел – и понял все. Бросился к лазейке, не желая признавать увиденного и понятого.

Ежевичные кусты были вырублены. Барьер из свежего темно-серого раствора перекрывал промоину. Торчал оголовок десятидюймовой дренажной трубы.

Плотина надежды рухнула. Страх – первобытный, животный – захлестнул с головой. Седой ринулся на стену с хриплым стоном. Цеплялся, срывая ногти, за крошечные неровности на стыке двух плит. Карабкался, не задумываясь, как продерется сквозь ощетинившиеся плоскими лезвиями спирали. Рухнул, преодолев меньше половины пути.

Несколько секунд сидел неподвижно. Потом поднялся, побрел, шатаясь, сам не понимая куда.

Стояла тишина – обманчиво-мирная. Только шелест листвы да его тяжелое дыхание. Тишина?! Он внезапно понял, что уже какое-то время не доносится вой попавшей в ловушку твари.

Седой снова понесся – не видя и не слыша ничего, не выбирая дороги и направления, без всякой цели и плана. Мозг отключился. Организм сжигал себя в спринтерском рывке, реализуя инстинкт давних, пещерных времен, выигрывая недолгие секунды жизни.

Окровавленный зверь обрушился на спину неожиданно. Пасть с хрустом сошлась на шейных позвонках. Для Седого все кончилось.

Человек лежал неподвижно. Вместо шеи и затылка – красное месиво. Седеющие волосы пропитались кровью.

Зверь валялся поодаль, сбитый с ног парализующими импульсами. Шерсть его тоже слиплась в кровавые сосульки – колючая ржавая паутина неохотно отпустила добычу. Лапы твари подергивались, скребли землю. Из пасти вырывался звук – низкий, тихий – связки парализованы.

– Отбегался Седой, – констатировал Мастер, подходя. Больше на труп он и его спутники внимания не обращали. Смотрели на зверя, не подходя излишне близко.

– Долго возился, – неодобрительно сказал Мастер. – Будь шустрая дичь, или вооруженная, или на радаре не видимая, – точно бы ушла. Несколько натасканных овчарок быстрее бы сработали. И в яму бы в эту не влетели. И гораздо дешевле обошлись бы.

Прямого упрека Деточкину в словах не звучало, но он посчитал нужным возразить:

– Так ведь это… Это не объект сам охотился, правильно? Тут ведь как… мы ж его давим, верно? Глушим реакции… под свои подстраиваем… скорость тоже… Вот если б сам… Опять же, Эскулап говорил… у этого рефлексы нетипичные тормозит… Инъекции дополнительно… дважды все равно тормозит…

– Ладно. Аппаратура работает нормально, можно докладывать… Гвоздь!

Гвоздь, бритоголовый верзила, подошел. Челюсти мерно двигались. Звук сквозь это мерное движение донесся не слишком вразумительный:

– Э-э-у-у-э-о?

Деточкин украдкой поморщился. И пожалел о тех временах, когда безопасностью руководил покойный Капитан Попробовал бы к тому кто так обратиться. Новое рфемя, новые песни…

– Выплюни, – процедил Мастер.

Верзила недоуменно похлопал глазами. Харкнул. Комок жвачки размером с кулачок трехлетнего ребенка улетел в кусты.

– Этого – в отбраковку, – кивнул на зверя Мастер – Потом пакуйте обоих.

– Ща оформим, – осклабился Гвоздь. Челюсть его продолжала рефлекторно двигаться, словно жвачка не покидала законного места.

Сдернул со спины автомат, призывно махнул рукой Еме-ле, пошел к мохнатой туше. Напарник – за ним.

Деточкин и Мастер, согнувшись, рассматривали жран ноутбука, стоявшего на траве возле трупа. И не видели, как за их спиной Гвоздь вразвалку подошел к зверю, небежно приставил ствол к голове…

– Не нравится мне разрешающая способность, – ткнуч в сливающиеся на экране метки Мастер. – Получается, будто они чуть не друг на дружке лежат. А на самом.

Он не договорил.

Выстрел.

Оглушительный рык.

Вопль – истошный, оборвавшийся.

Еще выстрел.

Громкий хруст.

Мастер обернулся прыжком, пистолет в руке. Деточкин сделал то же самое гораздо медленнее, но успел увидеть косматую тень, таранящую кустарник. Не к ним – в сторону.

Бах! бах! – пистолет выплевывал пули вслед твари, безнадежно отставая от стремительного движения. Палец Деточкина давил и давил красную кнопку на пульте, хотя она ушла в корпус до упора.

…Рука Гвоздя по-прежнему сжимала автомат – палец на спуске, но валялись и оружие, и рука шагах в пяти от их мертвого владельца. Обломок кости белел среди лохмотьев мышц предплечья.

Емеля был пока жив. Сидел на земле – до синевы бледный, с безумными глазами. Вцепился обеими руками в горло, словно хотел задушить сам себя. Вцепился изо всех сил, но кровь густо шла сквозь скрюченные пальцы, заливая камуфляж.

– Уроды… – прошипел Мастер. Умирающий Емеля его не заинтересовал – отвернулся, поднял с земли коробочку, ранее крепившуюся к затылку зверя.

Пуля, скользнув по черепу твари, деформировала приемник-преобразопатель. Электроды из платинового сплава (самые короткие) торчали во все стороны, как лапы раздавленного насекомого. Другие, длинные, – отломились, остались внутри мозга зверя.

Ноутбук был бесполезен. Если красная метка даже и'не погасла – все равно застыла на том же месте. Слежение за объектом шло методом пассивной локации – по сигналу, идущему с приемника-преобразователя.

Мастер отшвырнул коробочку, опасливо огляделся. Охота в любой момент могла возобновиться – на них. Где тварь, они не знали.

Неведение продолжалось недолго. Вой – громкий, со стороны близкого периметра. Мастер не сомневался и не раздумывал – подхватил автомат Емели, скомандовал Де-точкину:

– Бери тот ствол – и за мной!

Деточкин оторопело смотрел на оружие, стиснутое откушенной рукой. Губы дрожали.

– Живо!!! – рявкнул Мастер.

Деточкин наклонился за автоматом. Потрусил следом за Мастером. Не глядя, вслепую, отдирал от рукояти чужие мертвые пальцы. Вой оборвался.

Они выбежали к периметру – и остановились. Поливать очередями было некого. Наверху, на гребне стены, ветерок перебирал несколько клочьев длинной бурой шерсти, зацепившейся за шипы спирали.

– Прыгучий, сука, – неожиданно спокойно сказал Мастер. – Сколько он на воле продержится без ваших уколов?

– Ну так, это… электроды серебросодержащие… аргентизация уже началась… день, много два… и сдохнет…

Мастер сплюнул. За день-два объект может отмахать немало… Придется побегать по лесу с собаками, пока отыщется труп. Ладно, не страшно. Места глухие, безлюдные, хоть до Петербурга менее четырехсот километров. Никто чужой на мертвую тварь не наткнется.

Так что никакого ЧП. Маленькая техническая накладка, не более. Бывает.

Глава 2

Дичь…

Огромная косматая туша несется длинными прыжками. Не выбирает дороги. Кустарник трещит, гибкие ветви хлещут по морде.

Зверь счастлив – хотя не знает таких слов и понятий.

Исчезло отвратительное существо, вцепившееся в затылок и запустившее мерзкие лапы глубоко в мозг. Исчезла боль, заставлявшая зверя исполнять чужую и ненавистную ему волю. Затылок болит и сейчас – но это боль освобождения.

Голод. Зверь чувствует его постоянно – чудовищные мышцы сжигают чудовищное количество энергии.

Из тысяч самых разных запахов, доносящихся до твари со всех сторон, она выбирает один – запах еды. Меняет направление. Движется медленно, аккуратно ставит лапы – и взлетает длинным, многометровым прыжком.

Запоздало вскочивший с дневной лежки заяц бьется на клыках, верещит истошно. Огромные челюсти чуть смыкаются. Зверь рычит торжествующе. Пожирает добычу – со шкурой, со внутренностями. С трещащими на клыках косточками… Пищи мало. Голод приглушается, но не исчезает.

Тварь несется дальше, такими же огромными прыжками – по прямой, словно стремится к какой-то цели…

Затылок почти не болит. Регенерация закончилась.

Охотник…

Леонида Сергеевича Ивашова – фактического владельца охранно-розыскного агентства «Святогор» и вице-директора по безопасности концерна «Фарм-Трейд инкорпорейтед», 1952 г.р., судимого, неженатого, – все называли прозвищем Мастер. Прозвище это не намекало, что его обладатель в совершенстве владеет боевыми или иными искусствами, и не было дано в булгаковском смысле, – просто напоминало о конкретном факте биографии Леонида Сергеевича.

В молодости он действительно отработал несколько лет мастером производственного обучения в одном из ленинградских ПТУ. Более того, заочно окончил Герценовский пединститут и подвизался уже в должности преподавателя. Учил воспитанников он не только обращению с металлом и инструментами. Вернее – не только с мирным металлом и с мирными инструментами. Учил и законам волчьей жизни, первый из которых – верность стае.

…Постепенно под водительством Мастера сплотилась спаянная железной дисциплиной и повязанная круговой порукой команда преступников-малолеток – беспощадно-жестоких и видящих врагов во всех обитателях внешнего мира. Мастера они не просто боялись или любили – боготворили. Порой попадались (хотя дела просчитывались филигранно), шли в колонии и на малолетние зоны – но главного организатора не упоминали ни словом…

Впрочем, без урода семьи не бывает – и в 82-м году Мастер таки сел. Заложившего его пацана удавили в детской колонии. Ночью, куском провода. Душили медленно – по заключению судмедэкспертов, умирал не менее получаса. Потом изуродовали остывающий, перемазанный калом труп (перед смертью обделался) – выковыряли глаза алюминиевой чайной ложкой…

Дичь…

Мыслей у твари нет. Лишь самые простые, едва осознанные ощущения.

Голод. Голод. Голод. Голод. Запах. Другой. Вкусный. Пища. Туда. Осторожно. Осторожно… Прыжок! Пища. Хорошо. Но мало. Дальше. Дальше. Запах…

…Медведь (в отличие от незадачливого зайца) почуял тварь издалека – и не испугался. Он не привык бояться в своих владениях никого, кроме человека. Но опасностью – маслянистым железом, порохом, испарениями человеческого тела – со стороны приближающейся твари не пахнуло.

И медведь не сразу отвлекся от дела – от исследования внутренностей огромного муравейника и поедания его обитателей. Только-только закончилась пора жестоких медвежьих свадеб, сопровождаемых кровавыми драками между самцами – истощенные силы топтыгина нуждались в подкреплении.

Но чужой запах упорно приближался к хозяину леса. Медведь неохотно оторвался от муравейника, повернул морду, рыкнул предупреждающе. Раздался ответный рык.

Медведь поднялся во весь рост – обманчиво-неуклюжий, обманчиво-медлительный. Но способный сломать спину лосю или размозжить волчий череп молниеносным ударом лапы. Зарычал громко, угрожающе…

Тварь прыгнула.

Вооруженная огромными изогнутыми когтями лапа была быстра – но запоздала…

Тварь отлетела, отброшенная, предварительно выдрав из медвежьего брюха огромный кусок шерсти, кожи и мяса.

Ослепленный болью и яростью медведь ринулся вперед – не понимая, что всё для него кончено.

…Мясо. Много мяса. Кровавого, еще живого. Хорошо. Зверь жрет торопливо. Раны на его боку перестают кровоточить, затягиваются, рубцуются…

Охотник…

В 83-м году, на зоне, Мастер впервые убил человека, – сам, своими руками. Вогнал заточку, сделанную из гвоздя-двухсотки, в ухо спящему мужику, – ничего против него, в общем-то, по жизни не имея.

Затем, небрежно подпоров матрас, спрятал орудие убийства на шконке человека, от которого действительно хотел избавиться. Как и следовало ожидать, при последовавшем шмоне заточка была найдена.

Однако – задуманное не вышло. Заподозренный ходил в подручных у тамошнего авторитета, тот вступился, – и убийство взял на себя забитый и запуганный петух…

Но Мастер навсегда запомнил то небывало-прекрасное ощущение, когда после короткого движения твоей руки живое тело становится мертвым – и словно бы отдает тебе частицу души, или жизненной силы, или чего-то еще, – Мастер не задумывался над точными определениями. Но убивать ему понравилось.

Дичь…

Движения твари замедлились. Она не понимает, что происходит. Снова пришла боль – вцепилась миллионами коготков в каждую клеточку огромного тела. Тварь воет. Вой звучит почти жалобно. Массивная туша еще продолжает куда-то двигаться, словно надеясь убежать от боли.

Задние лапы (и вся задняя часть тела) отказывают внезапно. Очередной прыжок подламывается, зверь падает. Вой сменяется полузадушенным клекотом.

Судороги скручивают мышцы. Тварь бьется в конвульсиях. Рвет когтями передних лап сама себя – будто хочет докопаться до источника боли и выдрать его с кусками собственной плоти. Клочья шерсти летят в стороны. Через некоторое время конвульсии замирают. Туша лежит неподвижно. Мертво.

…Спустя два часа существо шевельнулось. Попыталось встать. Упало. Упрямо попыталось снова. Шерсти на нем уже не было – валялась вокруг спутанными комьями. С голого тела опадали сгустки розовой слизи…

Существо наконец утвердилось на четырех конечностях, прыгнуло – раз, другой. И свалилось. Прыжки были неуклюжими, неловкими. Непохожими на давешние стремительные движения. Существо зарычало. Поднялось на задние лапы. Шагнуло. Потом еще, еще, еще… Зашагало быстро и на вид целеустремленно, будто и в самом деле имело цель…

Охотник…

В 89-м он вышел на свободу – три года скостили за образцовое поведение.

Семь лет, проведенные Мастером за колючкой, преобразили страну. Наступили совсем иные времена. Из темно-загадочных глубин неторопливо всплывали на поверхность киты теневой экономики, превращаясь из ходящих под статьей цеховиков в законопослушных и уважаемых бизнесменов. А вокруг тех китов немедленно начинали роиться акулы, и барракуды, и пираньи – чей аппетит ограничивался исключительно размерами зубов и глоток. Голова кружилась от заманчивых возможностей и перспектив.

Чтобы восстановить команду, не пришлось даже прилагать излишних усилий. Былые ученики потянулись к нему сами – и приводили молодых волчат с подросшими зубками.

Пришедший первым мордоворот с литыми кулаками и стрижкой «ежиком» (семь лет назад бывший прыщавым пятнадцатилетним пацаном с садистскими наклонностями) вручил Мастеру подарок – аптечную склянку, залитую спиртом. В спирте плавали два человеческих глаза. Верный этот ученик носил прозвище Ахмед…

…Новая команда Мастера заявила о себе быстро и громко. Время было веселое – едва поделенную собственность тут же начинали переделивать по новой. Патронов никто не жалел, сообщения криминальной хроники напоминали фронтовые сводки. Закон Дарвина работал в чистом виде – сильные поедали слабых с аппетитным чавканьем… Запуганные бизнесмены выносили деньги на тарелках с голубыми каемочками. Казалось, так будет всегда.

Но ничто не вечно под луной. Как-то потихоньку, незаметно, исподволь беспредел цивилизовался. Приоритеты и ценности сменились. Доблестью стало не лихо перемочить на стрелке десяток коллег-конкурентов – но наладить с ними приемлемое сосуществование. Бизнес креп, складывались финансово-промышленные империи, королевства и графства, которые заводили свои службы безопасности, – и были уже не по зубам рыцарям утюга и паяльника…

Мастер не повторил судьбу наиболее отмороженных коллег, не вписавшихся в новый расклад, – и мало-помалу отстрелянных и взорванных. Мастер вовремя понял, что время вольного кондотьерства прошло – и встал под чужое знамя. Был не последним человеком в крупном концерне, принадлежавшем старому знакомцу по зоне, раньше других понявшему, что самому делать бизнес выгоднее, чем доить бизнесменов. Вроде все шло хорошо, но… Но не хватало самого главного. Того бесподобного ощущения – когда одним движением руки делаешь живое тело мертвым, и выпущенная тобой душа проходит сквозь тебя, и сливается на мгновение с тобой, и заставляет все твое существо трепетать в безумном наслаждении…

Когда на горизонте замаячил «проект W» – от которого за версту шибало кровью – Мастер сделал все, чтобы взять его под контроль…

Глава 3

Птица – небольшая, пестрая – перепрыгнула с ветки на ветку, клюнула гроздь желто-зеленых ягод… Чок-чок – крикнула резким голосом.

Человек проснулся мгновенно. Открыл глаза и увидел птицу у себя над головой.

Дрозд, подумал он. Совсем молодой, слеток. А дерево – рябина. Незрелая… Что подумал при этом молодой дрозд – неизвестно. Вспорхнул, напуганный движением человека, улетел.

Человек поднялся на ноги, осмотрелся. Вокруг была лесная поляна, залитая солнцем. Мачтовые сосны, между ними низкорослые рябинки. Мягкий мох, кустики черники…

Лес, подумал человек с удивлением. Как-то он оказался в лесу. Зачем-то спал прямо на мху… Он опустил глаза, словно надеясь увидеть что-то, проясняющее этот факт. И обнаружил кое-что – отнюдь не добавившее ясности. Человек был полностью обнажен.

Он огляделся еще раз, внимательнее. Прислушался. Рядом и вокруг ни одежды, ни каких-либо других вещей. Звуков, выдававших близкое или далекое присутствие других людей, тоже не слышалось.

Интересные дела. Проснуться не пойми в каком лесу в костюме Адама, тихо-мирно уснув перед этим… Мысль оборвалась. Человек не вспомнил, где и как он уснул.

Оставался вариант, что такое экстравагантное пробуждение – на самом деле сон. Почему бы и нет? Разные сны бывают.

Человек подошел к сосне, провел рукой по необъятному стволу, отковырнул чешуйку коры. Размял в пальцах, поднес к лицу, вдохнул смолистый аромат… И решительно отбросил версию о сне. Реальность. Бредовая, но реальность.

Вариант: шутка. Милая дружеская шутка после попойки на чьей-то даче… На чьей? В честь чего был банкет? Человек не помнил ничего.

– Э-ге-гей! – прокричал он во всю силу легких.

Голос показался хриплым, громким и незнакомым. Эхо прокатилось над поляной – другого ответа не было.

Он присел на поросшую мхом кочку – привести мысли в порядок. И почти сразу поднялся. Как спал-то в голом виде? Шишки и иголки кололи неприкрытую кожу, муравьи тут же отреагировали на вторжение зудящими укусами…

Ладно, вспомнить цепь событий до момента обрыва пленки можно и стоя.

Через пару минут человек снова сел – нет, рухнул, – на ту же кочку, не чувствуя ни шишек, ни иголок, ни муравьев.

Он не сумел вспомнить ничего. Ничего из всей прошлой жизни. Даже своего имени – не сумел. Он знал и мог назвать любой из окружающих предметов – но понятия не имел, где, когда и как к негму пришло это знание.

Странно, но страха не было, растерянности тоже. Эти чувства остались где-то далеко позади, в непроницаемом тумане беспамятства.

Жизнь началась здесь, на лесной поляне – с чистого листа.

Надо было как-то жить…

Обнаженный человек шагал по лесу – быстро и на вид целеустремленно.

Хотя цель у него была одна – стараться идти по прямой, не сбиться на бессмысленное кружение. Ориентировался по солнцу, выбирал приметное дерево-ориентир, шагал к нему, повторял цикл снова… Рассудил он просто – прямой путь куда-нибудь да приведет. К ограде дачного поселка, тропинке, дороге, просеке. К людям. А думать о причинах сложившейся ситуации можно и на ходу…

Слово, обозначающее произошедшее с ним, всплыло почти сразу. Амнезия. Потеря памяти. Болезнь.

Хорошо. Логично. Но что должен увидеть больной человек, придя в себя? Правильно – больничную койку и заботливый взгляд врача. На худой конец – медсестры. На совсем худой – равнодушно-скучающий взгляд соседа по палате. Но уж никак не чокающего на ветке дрозда…

Хотя…

Он ничего не смог вспомнить о болезнях, сопровождаемых амнезией, о других их симптомах. Мало ли какие психические сдвиги бывают. Мог войти в лес, как в собственную ванную, на ходу раздеваясь и развешивая на кустах одежду…

Такая версия совсем не нравилась человеку. И он вернулся к прежней, казавшейся более безобидной – к амнезии алкогольной. Головная боль и сухость во рту как будто подтверждали этот вариант. И где-то в глубине организма нарастала другая боль, непонятной природы, – но шагать пока не мешала…

…Тем временем прямой путь привел в глухолесье. Местность понижалась, сосны сменились мрачными елями и густым подлеском. Солнце сюда почти не пробивалось – и человек впервые почувствовал холод. Ветки царапали кожу. Вокруг гудели комары, но почему-то не кусали, он мимолетно удивился этому. Комары должны кусать – это он помнил точно.

Заросли становились гуще, он подумал, что выбранный способ передвижения может вывести не к просеке или тропе, а заманить в непроходимую чащу или болотную топь. Сменить направление? Ничего решить он не успел. Почти из-под ног с шумом выпорхнули птицы. Несколько, довольно крупные.

«Выводок рябчиков?» – неуверенно подумал человек. Вполне может быть, он не слишком хорошо успел их разглядеть. Может, и не рябчики, но наверняка что-то съедобное… Он внезапно понял, что за нарастающая боль глодала его изнутри. Голод. Самый банальный голод…

Птицы далеко не улетели. Расселись на ветках нескольких соседних деревьев и тут же исчезли – пятнистое оперение затерялось среди ветвей и листьев. Он видел только одну, которую проводил глазами: распласталась на сучке ольхи, застыла неподвижно. Человек приближался к ольхе осторожно. Подкрадывался. Но сам не понимал, зачем. Даже камня, которым можно было бы подбить предполагаемого рябчика, не было…

Расстояние сокращалось. Откуда-то со стороны – тонкий, едва слышный птичий посвист. Старка? Созывает вспугнутый выводок? Похоже на то: птица на ольхе шевельнулась, подняла голову – и снова замерла.

Человек прыгнул.

Длинным и высоким прыжком. Совсем чуть промахнулся по взлетевшей птице, рухнул на мягкий ковер мха – в руке осталось пестрое маховое перо…

Прыжок отдался в голове раскалывающей болью. Человек машинально поднес руку к затылку – и отдернул. Пальцы ощутили не гладкую поверхность кожи – нечто неровное, бугристое, отдавшееся болью… Запекшаяся кровь? Голова разбита? Вот и еще одна возможная причина амнезии…

Холод и голод стали ощутимее. Человек отбросил перо, посмотрел на точку, с которой прыгнул. Хмыкнул удивленно. По его смутным воспоминаниям подобный прыжок мог потянуть на олимпийский рекорд…

Впрочем, грош цена была сейчас его воспоминаниям.

Местность понижалась не к болоту, как он того опасался. К крошечному лесному ручейку, бегущему по дну тенистой, мрачной лощины.

Лишь услышав журчание, человек понял, как страдал от жажды. Проломился сквозь густую прибрежную растительность, спрыгнул в воду. Черпал ладонью, потом опустился на четвереньки, припал губами к холодной струе – и долго не мог напиться.

…По берегу он не пошел – русло сильно петляло, а подлесок у воды стоял непроходимыми джунглями. Человек поднялся на край лощины. Двинулся вниз по течению ручья, срезая изгибы русла.

Он понятия не имел, откуда знает это незамысловатое правило выживания для заблудившихся в лесу: всегда идти вниз по течению любых водных потоков. Но – знал. Ручьи впадают в реки, вдоль рек живут люди.

Человек шагал механически, как заводная игрушка. Размышлять о причинах произошедшего перестал – нечего изощряться в пустых догадках. Способность логично мыслить его не покинула, но ничего не стоила без вводной информации. Ясно одно: ничто бесследно не исчезает и ниоткуда не появляется. Если на лесной поляне вдруг обнаружился голый мужчина – значит где-то он пропал. Значит, кто-то его ищет. Так что стоит побыстрее найтись. И для начала хотя бы узнать свое имя. Ему казалось, что воспоминания набухают в мозгу, готовые прорваться – и не хватает им лишь малого толчка…

Кое в чем человек ошибался. Но в одним был прав.

Его искали.

Весьма активно.

На песке валялась большая груда темно-бурой шерсти, отдельные клочья были отброшены на несколько метров. От комьев слизи – кровянистой, липнущей к подошвам – исходило зловоние. Больше ничего здесь, на песчаной осыпи, спускавшейся с поросшего соснами холма, не оказалось.

Два ягд-терьера, натасканные на одну-единственную дичь, тыкалась носами в находку и не желали идти дальше. Финиш. Конец следа.

– Это вы называете аргентизацией со смертельным исходом? – спросил Руслан. – По-моему, для этого есть другое определение. Ремиссия. Полная спонтанная ремиссия.

И он посмотрел на Мастера и Деточкина. Очень нехорошо посмотрел. Деточкин подумал, что глаза у него рысьи – зеленые с желтизной. Хотя меряться взглядами с крупными представителями семейства кошачьих главному технарю Лаборатории не приходилась. Но возникла такая вот ассоциация. Может, причиной тому была пластика Руслана – мягкая, хищная.

Мастера не испугал взгляд начальника службы безопасности. Они давно были не в особо дружеских отношениях – с тех пор, как у Лаборатории появились новые спонсоры и привели своих людей. В том числе и Мастера. Глухая вражда тлела почти год, но до серьезного конфликта пока не дошла. Пока. До позавчерашнего инцидента, в котором, как ни крути, были повинны подчиненные Мастера.

Ничего, думал Мастер, зыркай сколько угодно. Кончается твое время.

Деточкин попытался разрядить тяжелое молчание:

– Может, он того? Ну, сдох, в общем… А кто-нибудь нашел труп-то… Ну и забрал… Чего валятся, правильно?.. К участковому повез, скажем…

Его собеседники не удостоили ответом эту версию. Спецгруппа, прибывшая по срочному вызову вместе с Русланом, в разговоре не участвовала, стояла поодаль.

Потом они двинулись по следу, уходящему от кучи шерсти вверх, к обрыву. След оказался нечетким, высохший песок позволял лишь понять, что здесь кто-то двигался. Обрыв был невысок, наверху – тонкий слой дерна с торчащими корнями. Из-под него порой сползали новые порции песка, более влажного.

На одной такой мини-осыпи четко отпечаталась отнюдь не лапа – босая человеческая нога.

Он остановился резко, едва затормозив на краю обрыва. Это была река.

Отсюда, с высокого берега, открывался шикарный вид – человек не обратил на него внимания. Он высматривал главное. И не видел ничего – ни жилья, ни моста, ни пристани или причала… Лес на этом берегу, лес на том – низком, болотистом. Источником механического звука был старый, в потеках ржавчины, буксир, тащивший по реке баржу-лесовоз. До буксира было меньше километра, и он приближался.

Человек с трудом удержался от того, чтобы закричать, замахать руками, привлекая к себе внимание… Подумал, что никто не станет приставать с груженой баржей, увидев на берегу орущего нудиста, – почему-то в этом сомнений не возникало.

Придется нлыть.

Человек потер лоб, пытаясь вспомнить, входит ли искусство плавания в число его умений. Не вспомнил ничего и стал спускаться, почти скатываться с обрыва…

Солнце клонилось к закату, когда человек услышал слабый звук.

Лес был полон звуками, негромкими, порой непонятными, но этот оказался особенным. Механическим. Далеко впереди работало что-то, созданное людскими руками.

Он посмотрел на ручей. Русло уходило в сторону от направления, в котором слышался звук. Лощина за минувшие часы и километры стала шире и глубже, превратилась в огромный овраг с крутыми склонами. Человек, не раздумывая, расстался со своим журчащим проводником. Поспешил, позабыв про голод, головную боль и усталость – туда, откуда доносилось слабое тарахтение.

Деревья впереди расступались, редели. Лес кончался. Звук усиливался, слегка смещаясь. Шоссе? Поле с работающим трактором? Неважно. Он нашел, что искал – людей. Человек перешел на быстрый бег.

Глава 4

Гольцов матерился и драил палубу – причем первое делал гораздо энергичнее, чем второе. И виртуознее – замысловато-физиологичные, лексические конструкции изящно вплетали в себя Северо-Западное речное пароходство вообще и буксир БР-58 в частности; и романтику дальних странствий, на которую Гольцов так дешево купился; и утопленный поутру дюралевый багор, который Дергач пригрозил вычесть из невеликого гольцовского жалованья. Швабре, постоянно слетавшей с ручки, тоже порядком доставалось.

Большие и малые боцманские загибы, разносившиеся над палубой, отличались литературно-правильным построением фраз – Петя Гольцов перешел на третий курс литфака. Идя по стопам Джека Лондона, он трудоустроился на лето в речное пароходство – дабы познать жизнь и набраться впечатлений для будущих шедевров изящной словесности.

К концу третьего рейса Гольцов пришел к выводу, что ему гораздо ближе творческая манера Жюля Верна, как известно, описывавшего романтику далеких морей, не покидая уютного кабинета. Жизнь проплывала мимо, пока Петя приводил дряхлое суденышко в надлежащий вид – и познаваться как-то не спешила…

Потоки воды катились по наклонной палубе к низко сидящей корме буксира. Гольцов двигался за ними. Дело шло к концу.

Он отложил швабру, подхватил ведро, привязанное к веревке, замахнулся – действия сопровождались лихо закрученной тирадой, апогей которой должен был совпасть с вы-плескиванием воды за борт.

Над фальшбортом показалась рука – перед самым носом Гольцова.

Пальцы вцепились в нагретый солнцем металл. Изумленный Петька не успел сдержать богатырский замах – и щедрая порция грязной воды угодила в голову подтянувшемуся над фальшбортом человеку. Человек замотал головой, зафыркал, как кот, и перевалился на палубу.

Ведро звякнуло о деревянное покрытие. Гольцов открыл рот – и закрыл, ничего не произнеся. Онемел он не от страха, скорей от удивления.

Человек – рослый мужчина, с неестественно белой для летнего времени кожей, – протирал глаза и тоже молчал. Пауза затягивалась.

Сцена приобретала сюрреалистичный оттенок, усиливаемый тем, что незваный гость был совершенно голый. На нем не было не только плавок, но и не единого волоска на голове и теле – отсутствовали даже брови и ресницы.

Наконец, дар речи вернулся к Пете. И он постарался, чтобы речь эта оказалась достойна будущего писателя.

– Рад приветствовать вас на борту нашего скромного судна, – любезно сказал Гольцов, изобразив ручкой швабры некий приветственный артикул. – Простите, вы русалка мужского пола? Так сказать, Хомо Ихтиандрус? Или жертва кораблекрушения?

Мужчина молчал. Гольцов не знал, что сказать еще.

– Отскичь, Петруха! – услышал он. Не от гостя – из-за спины.

Обернулся, увидел – моторист Зворыкин выскочил, лицо перекошено, в руках обшарпанная «тулка», ствол нацелен в живот ему, Петьке.

– От…би, говорю! – рявкнул Зворыкин.

Петька отпрыгнул, сообразив, что целятся не в него.

– А ты – за борт, живо! Давай, давай! – орал моторист, делая угрожающие жесты одностволкой. – Не хрен тут! Взяли, бля, моду! Прыгай, сука! Пристрелю! Ни хрена за тебя, уркана, не будет!

Голый и безволосый пришелец прыгнул. Но не за борт – в сторону.

Петька, опасливо смотревший на ружье в руках Зворыкина – неужели пальнет-таки? – не уследил за прыжком. Увидел, что мужик оказался в другой точке палубы. Еще один прыжок – быстрый, едва уловимый глазом. Гольцов понял, что голый сокращает дистанцию рваным зигзагом и сейчас.

– Отставить!!! – громыхнуло над палубой.

Моторист опустил «тулку», автоматически выполнив приказ. Потому что голос, никогда не нуждавшийся в мегафонах принадлежал Прохору Савельевичу Дергачеву, капитану буксира БР-58.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью… – продекламировал Генерал с нехорошей улыбкой.

Эскулап молчал. Знал прекрасно – когда начальник начинает цитировать старые песни, то рот лучше лишний раз не раскрывать.

– Три дня назад банальный опыт по банальному телеуправлению банальным объектом весьма оригинально закончился, – сказал Генерал. – Объект перемахнул периметр и бесследно исчез.

Эскулап остался невозмутим:

– Что же тут оригинального? Дело Колыванова, вторая серия. Только закончится все быстро. Теперь без поддерживающих инъекций на воле долго не протянет.

– Уже не протянул. Перекинулся.

Эскулап не понял:

– Сдох?

– Пе-ре-ки-нул-ся. Как в старых добрых сказках про оборотней. Раз – и снова человек.

– Где он? Вскрытие проводили? Почему меня не известили сразу же?

– Хотел бы я знать – где? И хотел бы иметь уверенность, что все-таки потом сдох… Но с места, где произошла ремиссия, ушел на своих двоих. И протопал как минимум несколько километров. Дальше след потерян – на берегах болотистой речушки.

Эскулап молчал, переваривая услышанное. Потом спросил:

– Есть вероятность взять живым?

– Вероятность всегда есть. Но меня интересует другое: психическое состояние бывшего объекта. Кого мы сейчас ищем? Животное? Человека? Если человека, что он может помнить о своем недавнем прошлом?

Эскулап ответил осторожно:

– Не один из подвергнутых аргенторемиссии пикантропов вновь человеческую психику не обрел. Но, с другой стороны, никто из них и нескольких километров бы не прошел – быстро умирали, несмотря на все наши старания. Мне нужен этот экземпляр. Желательно живым. На худой конец – свежий труп.

– Ищем. Но места глухие, безлюдные. Сдохнет – и может месяцами под кустом валяться, на радость сорокам да воронам. Кстати: маленький, но интересный нюанс – беглый объект из партии «лямбда-2».

– Проще говоря – из «лысых»?

– Из них, из них… А это значит – если труп найдем не мы, то есть вероятность, что его идентифицируют. Небольшая, но есть. Поэтому я отзову Руслана из Логова, нечего ему по лесам шататься. Если наш потеряшка выйдет к людям, выйдет живым, и если кто-то и как-то его опознает – здесь все должно быть готово к встрече.

– А кто будет руководить поиском там? В Логове?

– Мастер.

Это короткое слово прозвучало в устах Генерала как ругательство. Эскулап сделал вид, что не заметил. Помолчал и сказал:

– Мне надо вылететь в Логово. Поднять все записи в лабораторных журналах, все результаты анализов и тестов, короче – перелопатить все, что делали с этим экземпляром.

У Генерала идея восторга не вызвала.

– Все записи и результаты можно доставить сюда, – сказал он сумрачно.

– Хочу все осмотреть на месте. В истории науки такое бывало – открытия делались не то что случайно, но просто по небрежности. Похмельный лаборант перепутал флаконы с реактивом, или намудрил с дозировкой…

– Хорошо. Поезжайте. Но одно условие: обо всех результатах – как положительных, так и отрицательных – не сообщать даже по нашим каналам связи. Доложите по возвращении. Мне. Лично.

Вот даже-как, подумал Эскулап. И ничего не сказал вслух.

Тридцать лет, подумал Эскулап, возвращаясь от Генерала к себе, в третий блок. Именно столько мы делали сказку былью. И сделали таки. Одна беда – сами не знаем, каким образом.

Тридцать лет назад появился на свет документ, сразу угодивший под гриф «совершенно секретно». Сводный доклад Марченко – Чернорецкого. Марченко давно мертв, а фамилию Чернорецкий носил тогда Эскулап. С тех пор у него было много фамилий…

Порой Эскулап задумывался, как повернулась бы его судьба, если бы серьезные люди, принимавшие невидимые миру решения, просто бы посмеялись, прочитав тот документ… Доклад, в котором сводились воедино все бесчисленные, кочующие по странам и континентам истории о людях, способных спонтанно либо сознательно превращаться в зверей, в опасных и почти неуязвимых тварей. Если бы главный вывод документа: во всех легендах и историях есть зерно истины – не восприняли бы серьезно, то…

То что бы со мной тогда было? – думал Эскулап. Докторскую защитил бы, конечно, позже, – но под своей фамилией. Сидел бы на какой-нибудь теме, в каком-нибудь НИИ, бедствовал бы в голодные для науки девяностые…

Но все произошло так, как произошло. Серьезные люди приняли доклад серьезно. И дали приказ: найти пресловутое рациональное зерно, очистить от шелухи и предоставить пред светлые очи начальства. Средств на подобные проекты в те годы не жалели – и карусель завертелась. Тридцать лет…

А шестнадцать лет назад был достигнут их главный успех. Полученный штамм впервые превратил человека во что-то иное – как физически, так и психологически… Тогда же во главе темы встал Генерал. Был он не ученый и не администратор от науки, псевдоним его вполне совпадал со званием. Генерал невидимой армии, ведущей невидимую миру войну.

С тех пор они продвинулись вперед, далеко продвинулись, но… Но успехи были локальные и половинчатые. Чудодейственные снадобья, грозившие перевернуть и обрушить все медицину вкупе с фармацевтикой, обладали либо крайне избирательным действием, либо чудовищными побочными эффектами.

И вот теперь наметился прорыв. Менявший очень многое.

И в первую очередь – для Эскулапа лично…

…Он шагал все медленнее, и остановился, не дойдя до третьего корпуса. Тяжело привалился к стене. Режущая боль внутри, справа, нарастала. Эскулап выдернул из кармана плоскую фляжку, сделал несколько торопливых глотков… Постоял, прислушиваясь к ощущениям.

Полегчало.

Но в последнее время к безотказному лекарству приходилось прибегать всё чаще и чаще.

Матросская роба – новая, хрустящая – покалывала под мышками. В отдраенный иллюминатор светило красное закатное солнце, выхватывая лицо гостя, как театральным прожектором. Сам Прохор Савельевич оставался в тени. Собеседник капитана подозревал, что усадили его так не случайно. Но не протестовал, хотя солнечный свет был ему неприятен.

Горлышко бутылки звякнуло о граненую стопку, о другую (капитан, выставив из своих запасов бутылку «для сугреву», и сам не преминул воспользоваться оказией).

Выпили.

Дергачов похрустел огурцом, подцепил из миски вареную сардельку. Лицо у него было простецкое – круглое, добродушное. Морщинки у глаз, нос картошкой. Но глаза смотрели на гостя цепко, изучающе.

Прожевав закуску, сказал:

– Насчет урки беглого Зворыкин, едренть его, погорячился, ясный день. И не в том даже дело, что тут, на Свири, лагерей нет поблизости. Вот дальше к северу хватает, и нагляделся я на зеков – и беглых, и просто расконвоированных… Их во что ни одень – глаза выдают. Настороженные зенки, злые и ко всему готовые. Знаешь, у собак, у бездомных, – совсем другой взгляд, чем у тех псов, которые при хозяевах живут. Вот и урканы так же смотрят, как псы бездомные…

Человек слушал молча. Стопроцентной уверенности в правоте Прохора Савельевича у него не было. Ни в чем другом, впрочем, то. же.

Капитан продолжал:

– А насчет истории твоей темной и запутанной есть у меня мыслишка. Видывал я таких, на тебя похожих… Сдается мне, парень, что ты ликвидатор…

Гость посмотрел недоуменно. Слово «ликвидатор» ему ни о чем не сказало.

– Ну, в смысле, чернобылец… Что, и про это не помнишь? Едренть, крепко тебя жизнь приложила… Но ту историю я те пересказывать не буду. Может, и никакой ты не чернобылец, а где-то еще под облучение угодил… Был у нас тоже один такой, в пароходстве, с Северного флота демобилизованный – после нештатной ситуации на подлодке, на атомной. Чисто как поросенок опаленный; ни волосинки. Точь-в-точь, как у тебя…

– Его тоже в лесу нашли? Голого, под деревом?

– А ты, едренть, дослушай сначала, а потом юмор шути тут. Я как мыслю: что не захотелось тебе в городе-то жить на пенсию ликвидаторскую или военную, решил к природе поближе податься. На том берегу, откуда ты нырнул к нам-то – заповедник, Нижне-Свирский. Сдается мне, там ты и работал – егерем, или охотничьим инспектором, я в этом разбираюсь не сильно… Но что сейчас не сезон – знаю точно. Зворыкин, правда, по уткам все равно палит – но с оглядкой. Ну а в заповеднике, так там круглый год охота закрыта. Так вот. Думаю, прихватил ты там браконьеров. Они нынче-то отмороженные, в лес на джипярах гоняют, на вертолетах летают, с многозарядками импортными, чуть не с пулеметами, что им правила да сроки… Ну и шарнули тебе по затылку, бросили под кустом – думали, не оклемаешься. А у тебя, едренть, черепушка слишком толстая оказалась. Но память напрочь отшибло. При таком раскладе, ежели прикинуть, где ты к реке вышел, то обход твой был где-то в районе Калачинского урочища… Ничего похожего не вспоминается?

Человек покачал головой. Капитан настаивал:

– Ты сам рассуди: по лесу топал почти целый день – и не заплутал, в болото не влетел – ровнехонько к реке вышел, к людям. Да какой-нибудь городской до сих пор там, на поляне той, под кустом. сидел бы. Глотку бы сорвал, «Ау!» кричавши – и все.

Гость задумался. Действительно, по лесу он шел на редкость уверенно, не сомневаясь, – и уверенность эта казалась тогда сама собой разумеющейся…

Затем ему вспомнился момент в лесной одиссее, который мог поколебать логику Прохора Савельевича.

– Птицы у меня из-под ног взлетели, – сказал человек. – Вроде рябчики… А может и нет. Егерь сразу бы их узнал, не раздумывая.

Капитан разлил еще по одной.

Выпили, закусили и только после этого Дергачев возразил:

– Ерунда. Против солнца взлетели, да упорхнули тут же… Да будь ты городским, ты и слово бы «рябчик» не вспомнил. Им что рябчик, что глухарь, все едино. Кстати, кое-что и проверить можно… Подожди, я сейчас…

Он вышел из каюты, быстро вернулся с ружьем – с тем самым, которым моторист Зворыкин пытался пресечь попытку безбилетного проезда. Протянул гостю.

– Держи. Попробуй разобрать. Только быстро, не задумываясь…

Человек повертел одностволку в руках, переломил, заглянул в патронник – пусто. Подцепил пальцем стальную пластинку, потянул – цевье с щелчком отсоединилось. За ним последовал ствол. Последним на койку лег приклад с ложей.

– Все. Дальше без инструментов никак.

– Ну вот видишь. Вполне знакомое дело.

– Может, я просто охотник-любитель?

– Говорю тебе – не сезон. И вообще – заповедник.

– Ну, тогда браконьер…

– А кто тебе, едренть, по затылку-то вмазал? Медведь лапой? Потом раздел и ружье забрал, да? Инспекторам да егерям незачем такие шутки шутить – им штраф побольше слупить интересно. А в чужие какие разборки мне не верится. Не повезли бы тебя в такую даль, точно тебе говорю. Вот кабы там какое шоссе проходило… Егерь ты, ясный день. Ну а чтобы не кликать «эй, ты!» – предлагаю временно назвать тебя Иваном.

На протяжении этой тирады капитана его собеседник сидел, опустив веки. И, казалось, глубоко размышлял. На деле же он просто смотрел на Дергачева. Смотрел с закрытыми глазами.

Прохор Савельевич при таком способе наблюдения (и при солнечном свете, продавливающемся сквозь веки) выглядел совокупностью ярких пятен, сливающихся в разноцветную фигуру, отдаленно напоминающую контур человека. Одно из этих пятен казалось неприятным чисто физически – пульсирующее, ядовито-оранжевого цвета… Что это было? Какой-то больной орган? Что-то другое? Может, раньше, в позабытой жизни, он был экстрасенсом? Народным целителем? Память – ее осколки, ошметки, клочья – подсказывала, что так быть не должно. Не положено видеть людей с закрытыми глазами. С ним, по крайней мере, не бывало. Фантом, галлюцинация?

– Э-э-э, да тебя никак в горизонт повело, – заметил капитан состояние собеседника. – Намаялся, едренть… Ты хоть слышишь, о чем я те тут толкую-то?

Человек открыл глаза.

– Я – егерь, – сказал он без всякого выражения. – Егерь Иван…

Хотя весьма в этом сомневался.

Глава 5

На закате Руслан вышел за периметр, на берег. Солнце тонуло в озере – протяженном, довольно узком, километра два в ширину, западным берегом уходящим к горизонту. Таких водоемов с кристально-прозрачной водой много тут, в северо-западной, европейской, тайге, что привольно раскинулась на границе Карелии и Ленинградской области (хотя сибиряки, понятно, слово «тайга» к тому, что растет западнее Урала, считают категорически неприменимым). И вправду – не Сибирь с ее полным на сотни верст безлюдьем – куда гуще население и тайга посильнее прорежена леспромхозами.

Хотя именно тут, у Логова, на многие километры окрест жилья не было. Под Питером такого не увидишь: большое озеро, живописное, – и ни одной лодки на воде, ни одной машины на берегах, ни одного купающегося-загорающего, вообще ни малейшего намека на пляж.

Курорт – шишкинские сосны-великаны, свежайший воздух… Северная Швейцария. Но у Руслана настроение было не курортное.

Второй день поисков результатов не принес – прошедший ночью дождь помешал работать срочно переброшенным сюда овчаркам (ягд-терьеры были натасканы брать единственный в своем роде след, прочие посторонние запахи игнорируя). Искали вслепую: три вертолета барражировали над лесом, внимательно исследуя поляны, прогалины, долины лесных речушек – и десантируя небольшие мобильные группы в казавшиеся подозрительными места… Впустую.

К вечеру, как всегда и бывает в таких случаях, вопрос «что делать?» сменился на «кто виноват?». Мастер вину за собой и своими людьми признавать отказался категорически – во всем, дескать, виноваты яйцеголовые спецы Лаборатории, пустившие на испытания ненадежный и слабо закрепленный на башке зверя прибор…

…На воде расходились круги, раздавались чмокающие звуки, панически выбрасывалась из воды мелкая рыбешка – стая крупных окуней вышла на охоту. Руслан пожалел, что не прихватил спиннинг, рыбалка на озере была бесподобная.

Вот так и устроена жизнь – жестоко и справедливо, думал он. Окуни едят мелочь, мы – окуней, а ликантропы… Они тоже жрать хотят.

«Проект W» в своем нынешнем виде появился на свет, когда Руслан еще ходил в школу (комсомольский значок на груди, по утрам – политинформации об очередных победах перестройки). А попав в Лабораторию после училища, молодым лейтенантом, он угодил в сложившийся коллектив, со своими писаными и неписаными правилами и традициями… И секретами.

В секреты вновь пришедших посвящали медленно, осторожно, – и внимательно отслеживали реакцию. Многие оказывались непригодны и отсеивались. Уходили в другие подразделения Конторы, не подозревая, на периферии какой тайны им довелось побывать… Руслан не ушел. Остался. И постепенно, шажок за шажком, узнал все.

Сейчас он даже не помнил – был ли у него шок, когда стало ясно, чем занимаются вежливые и спокойные люди в белых халатах, охранять коих Руслан был призван. Наверное, не было шока… В него впадают, столкнувшись со странным и страшным в одиночку или в толпе объятых паническим ужасом людей… А когда вокруг работают уверенные профессионалы, от них поневоле заражаешься спокойным, даже циничным отношением к делу.

К тому же в зверей превращались не совсем чтобы люди. Бомжи, и без того сами себя низводящие до уровня животных…

В общем, то, что могло показаться кошмаром стороннему наблюдателю, для Руслана стало рутиной. Но недавно в этой рутине – или в кошмаре – появилось нечто новое…

Руслан сплюнул на песок.

Ему не правилась сама идея – создать управляемого и неуязвимого монстра-киллера. Слишком часто приходилось видеть, как выходят из-под контроля просчитанные, казалось, до мелочей события. Еще меньше нравилась идея опробовать штамм-57 на абсолютно здоровых людях…

Но ничем помешать происходящему невозможно. … Год назад у Лаборатории появился не то партнер, не то спонсор – крупный фармацевтический концерн «Фарм-Трейд инкорпорейтед». Не заграничный, как того добивался в свое время Генерал и как можно было судить по названию, но наш, доморощенный, заполонивший рекламой все телеканалы. Съел «Эратозол» – и опять садись за стол, – Руслан снова сплюнул, вспомнив навязчивый рекламный слоган, оглашаемый с экранов благодушным, смахивающим на Айболита доктором…

Довольно скоро Руслану стало ясно, что люди, которым принадлежал сей человеколюбивый бизнес, излишним благодушием не страдали. Скорее наоборот. Фармацевтика всегда манила криминал – и не единственно в свободном доступе к психотропным и наркотическим веществах было дело. Приносящее огромные барыши производство поддельных лекарств; огромный поток налички, текущий через аптеки; разработка и производство синтетиков нового поколения – наркотиков, не требующих импорта природного сырья, целиком производимых на месте. Девушки в белых халатах, стоявшие за аптечными прилавками, наверняка не знали, на кого в конечном счете работают… Руслан – знал: И ему это не нравилось.

Выгода от сотрудничества поначалу была очевидна – впервые за последние годы у Лаборатории перестала ощущаться нехватка средств. Они восстановили полигон взамен уничтоженного пять лет назад своими руками, привлекли новых людей, закупили новейшее оборудование… Службе безопасности тоже достался изрядный кусок пирога.

«Но от этого куска – может, стоит назвать его бесплатным сыром? – изрядно несет тухлятиной», – думал Руслан, глядя как ели медленно теряют зеленый цвет, превращаясь в зазубренные контуры, словно вырезанные из черной бумаги. Совсем, впрочем, не стемнело – пора белых ночей была в самом разгаре.

Хозяином «ФТ-инк.» – настоящим, если не брать в расчет подставные организации, владеющие пакетами акций, – был некий господин Савельев. Руслан не был знаком с ним лично, но досье изучил хорошо. Путь г. Савельева к сотрудничеству с Лабораторией был вполне характерен для российской действительности постсоветских лет – бывший спортсмен, не снискавший особых медалей и рекордов, бывший глава команды, «охранявшей» только-только легализовавшихся предпринимателей от других любителей делить незаработанное… Савельев, чудом выжив в криминальных войнах начала-середины девяностых (его джип изрешетили из двух автоматов, убив шофера и охранника) ныне сменил имидж – стал вполне благопристойным и респектабельным бизнесменом. Но, как выяснилось, сохранил прежние волчьи повадки… В частности, очень не любил делиться. И сейчас неторопливо, но уверенно его люди перехватывали нити управления Лабораторией, оттесняя старое руководство… Человек из окружения Савельева, курирующий «проект W», носил псевдоним Мастер. Создание дистанционно управляемых монстров-киллеров было его идеей.

Сигнал висевшей на груди крошечной рации вывел Руслана из раздумий. К Полигону приближался вертолет – ожидаемый. Но на борту был человек, которого Руслан никак не ждал…

…Эскулап спустился по алюминиевой лесенке и грузно пошагал по бетону вертолетной площадки к встречающим. Руслан сдержал усмешку. Ради этой поездки главный медицинский спец Лаборатории натянул камуфляж – с трудом сходящийся на необъятных телесах комбинезон в сочетании с окладистой бородой и изрядной лысиной выглядел комично.

– Ну что, двоечники, опять прошляпили все, что можно, – прогудел Эскулап вместо приветствия. Прозвучало это, впрочем, достаточно дружелюбно.

Руслан ничего не ответил, молча пожал протянутую лопатообразную ладонь. Двое бойцов из охраны тоже молчали, не вмешк-заясь в разговоры начальства.

– Прикажи своим орлам вынести багаж из салона, – сказал Эскулап. – Черную сумку отдать мне, остальное в… ну, короче, где вы тут гостей размещаете…

– Где гостей размещаем? – переспросил Руслан, делая знак охранникам. – Вон там, в виварии, в клетках… Других, гостей тут не бывает.

Шутка у него получилась мрачноватая, но собеседник басовито расхохотался.

Бойцы шустро выгрузили пожитки из вертолета. Здоровенную черную сумку на длинном ремне Эскулап сразу повесил через плечо, и Руслан подумал, что там наверняка имеет место бутыль с «эликсиром здоровья» – и, как выяснилось впоследствии, не ошибся.

Кто первым назвал это серое здание Логовом, было уже и не вспомнить, но название прижилось, а затем стало служить неофициальным наименованием для всего объекта. Благодаря стараниями покойного Седого (и деньгам господина Савельева) бывший штаб части, неказистый снаружи, изнутри выглядел сейчас вполне пристойно.

Большое помещение на втором этаже – Руслан понятия не имел, что здесь располагалось раньше – было переоборудовано под гостиную в охотничьем стиле. Стены обшиты половинками неошкуренных бревен, на них трофеи – лосиные и медвежьи головы, чучела птиц, охотничьи рога… Трофеи были собственноручно добыты Седым – он любил охоту, а зверья в окрестностях Логова хватало.

За большим, на полтора десятка мест, столом сидели двое. И, в полном соответствии с антуражем, говорили об охоте. Правда, не на лосей и медведей. На человека.

– Я ничего не понимаю, Эскулап, – говорил Руслан. – За шесть лет я всякого насмотрелся и ко всему привык, но. Ведь сколько ни бились над полной ремиссией объектов – и вы, и Марченко, и покойный Доктор – ничего не получилось. Билет в одну сторону. Не может ликантроп стать человеком – и остаться при этом живым. Все остальное – бабушкины сказки. Еще неделю назад я в это свято верил. А теперь… Как мне искать беглеца? И кого искать? Человека? Зверя? Он что, в любой момент может перекувырнуться через пенек – и тут же обрасти шерстью и отрастить здоровенные клыки? Или будет ждать полнолуния? И что у него творится в голове? Будет забиваться днем в дебри, в укромные места, а ночью выходить на охоту? Или вспомнит, что он человек, потянется к жилью, к людям?

Руслан замолчал. Хмуро посмотрел на издевательски скалящуюся со стены медвежью пасть. Потом добавил:

– В общем, я хочу знать, что из старых сказок может пригодиться в охоте…

Эскулап ответил не сразу – казалось, он был полностью поглощен одним занятием – дегустацией очередного варианта эликсира (Руслан, который завтра утром должен был предстать с докладом перед Генералом, не выпил ни капли).

– Сказки… Знаешь, Русланчик, все сказочные и мифические существа всегда четко делились на две категорий – на полностью выдуманных и имеющих под собой реальную основу. Первые являют из себя эклектичное и фантастичное сочетание деталей и органов реальных животных и иногда людей: грифон, сфинкс, кентавр, русалка. У вторых под позднейшими фантастическими наслоениями всегда можно выделить реальную основу. Единорог – явно самый обычный носорог в пересказах людей, в жизни с-ним не сталкивавшихся. Основой для драконов и прочих змеев-горынычей наверняка послужили крокодилы и гигантские удавы южных краев – ну и плюс порой попадавшиеся нашим предкам в горных выработках скелеты динозавров. Оттаивавшие по берегам северных рек туши мамонтов породили легенду о кроте-гиганте – подземном Индрик-звере, умирающем от солнечного света. В общем-то, отсюда следует, что у предков фантазия была не особо развита, и придумать что-то оригинальное они оказывались не в силах. Короче, ученые, интересующиеся легендарными тварями, выработали простой критерий – если некое гипотетическое существо составлено из двух или более реально существующих животных – то наверняка оно вымышлено. Ликантроп попадает именно в эту категорию – полу-человек, полу-волк. То есть – миф.

Словно в ответ на этот тезис Эскулапа из-за окна, от клеток вивария, донесся тоскливый многоголосый вой. Руслан поморщился и сказал:

– Что-то развылись наши мифы. Не к добру.

Эскулап не смутился наглядному (вернее – слышимому) опровержению своих слов и продолжил:

– Однако именно это старое правило заставляло долгое время относить вполне реальных существ к разряду вымышленных. Например, африканского окапи – весьма смахивающего на гибрид лошади, зебры и жирафа. Или австралийских ехидну и утконоса…

– И ликантропа? – поинтересовался Руслан.

– Не спеши, я к нему и веду… Так вот, описываемое мифами и сказками поведение тварей первой группы – всевозможных гарпий и сатиров – можно не брать в голову. А со второй группой сложнее… Там все, конечно, переврано изрядно, но до основы докопаться можно. По любому мифу о драконоборце нетрудно реконструировать, какая история послужила ядром для дальнейших наслоений – схватка ли с десятиметровым крокодилом-убийцей, или находка древними рудокопами костей тиранозавра.

– То есть все драконы, живущие в пещерах, на грудах золота, – это отголоски таких находок в штольнях?

– Естественно. При чем тут сокровища, тоже в принципе понятно. Рудники и шахты древности в основном бычи золотые и серебряные – уголь наших предков интересован мало, лесов тогда хватало.

– Тогда не ясно, отчего почти все эти драконы и шеи-горынычи в сказках летают? Неужели так часто попадачиь кости птеродактилей?

– Нет, скорее тут наложились реальные истории о смерчах, уносивших людей и животных. Но нас, Pусланчик, легенды про драконье золото не интересуют Нам стоит просеять на мелком сите сказки об обороняк-вервольфах-перекидышах и посмотреть, что останемся на донышке.

Руслан подумал, что просеивать и кроить уже поздно, надо действовать. Оставалось надеяться, что какие-то наработки у Эскулапа уже есть. Хотя откуда? Кто мог ждать, что сказка вот так вот возьмет да и станет реальностью…

Он снова посмотрел на оскаленную медвежью башку. Неизвестный таксидермист был талантлив – казалось, зверь сейчас зарычит, сейчас бросится… Руслан вздохнул и стал задавать вопросы. Накопилось их много.

За окном брезжил рассвет.

Бутыль с эликсиром стараниями Эскулапа опустела, а голова Руслана, наоборот, была переполнена историями из книг про оборотней и вервольфов, перекидышей и кеноцефалов Людей-волков, людей-медведей, людей-лис.

Руслан с тоской подумал, что вся зта груда подробностен. вываленная из бездонной памяти Эскулапа, ничем ему в поисках не поможет. Потому что во всех сюжетах обнаруживали ликантропов на редкость однообразно. Либо вычисляли логическим путем на основании косвенных улик (интересно, сколько при этом пострадало невинных?). Либо обнаруживали у оборотней в их человеческой ипостаси характерные, не успевшие регенерировать раны, нанесенные зверю… Но это не зацепка. Конечности, на восстановление которых требуются дни, а то и недели, их объект не терял… А шрамы от пуль можно обнаружить лишь при детальном осмотре.

Значит, остаются обычные, проверенные временем оперативные методы…

Последний вопрос Руслан задал уже из чистой любознательности.

– А что говорит народная мудрость о первоисточнике явления? Откуда взялись самые первые ликантропы?

Голос начальника службы безопасности звучал устало, бессонная ночь сказывалась.

Эскулап, к удивлению Руслана, тоже выглядел не лучшим образом. А ведь не так давно о его выносливости рассказывали легенды… Болен чем-то? Руслан вдруг подумал, что за все годы их знакомства Эскулап ничем не болел. Ни разу…

– Вот с генезисом явления сложнее, Русланчик. Обычно источники лишь констатируют наличие людей с такими вот оригинальными свойствами… Лишь в мифах о кеноцефалах говорится прямо и четко: произошли от богопротивного сожительства людей и волков…

– Ерунда, – поморщился Руслан. – Как же, станет волк с кем сожительствовать. Живо в глотку вцепится. Это лишь собачек извращенные дамочки всяким штучкам-дрючкам учат.

– Не скажи, всякое в жизни бывает. Вот, к примеру, Доктора покойного в восемьдесят шестом поездкой по Африке премировали. Под бдительным приглядом, понятно, с группой туристов… Так их там чуть слон-самец не изнасиловал. Самым натуральным образом.

– Всех разом? – скептически спросил Руслан. – Или по очереди?

И подумал: «Сдает, сдает Эскулап… Раньше таких несмешных шуток от него не слышали».

– А ты зря губу кривишь… Дело было так: в Кении, в национальном парке Серенгети, слоны отчего-то вдруг сильно размножились. Может, несколько удачных лет выдалось, на корм изобильных, может еще отчего, не знаю. Но размножились. И стало им в национальном парке тесно и голодно. Начали промышлять за его границами, по окрестным полям. А слон, сам понимаешь, не мышка, по зернышку в норку таскающая. Две-три таких животинки ночью в поле похозяйничают – считай, бедняги негры без урожая остались. Стали аборигены на них охотиться, хоть запрещено это категорически, под угрозой тюрьмы… Стреляли, понятно, украдкой, из обычных винтовок. А на слона штуцер нужен, калибра так десятого, а лучше восьмого. Результат: медленно погибающие слоны-подранки плюс растоптанные ими горе-охотники. Тут западные «зеленые» придурки всполошились: ах, как негуманно! жестокость и варварство! А правительство Кении к ним куда как прислушивалось – больше половины валюты в страну от интуристов шло… Но неграм, что без урожая оставались, вопросы гуманизма по барабану. Или по там-таму. Короче, выдали друзья природы глобальный проект: контрацепция слонов в течении нескольких лет. Чтобы, значит, сократить численность гуманным способом. Ну, «зеленые» фонды отстегнули гранты, закупили гормональные препараты в слоновьих дозах – тормозящие овуляцию у слоних-самок. Кликнули клич, добровольцы-«гринписовцы» со всего мира прискакали слонов спасать… Приступили к акции. Но тут вышла заковыка. Это только в сказке доктору Айболиту и слониха, и волчица попку покорно под укол подставляли. А в жизни попробуй-ка, даже из ружья, даже на расстоянии… Разъяренный слон, даром что травоядный, по первое число выдаст. В общем, добровольцы стали ампулами в них сверху пулять, с вертолетов. Но оттуда под хвост не заглянешь, самец или самка – не понять. В общем, стали инъецировать всех, без разбора. Для надежности. И тут началось самое интересное. Оказалось, на слонов-самцов этот препарат очень специфично действует. На манер виагры. И действие длительное… А у самок как надо сработало – овуляции пропали. Но слониха, надо сказать, к себе самца подпускает, лишь когда способна к зачатию, а силком на такую многотонную партнершу не больно-то запрыгнешь… Вот и представь коллизию: носятся по Африке возбужденные сверх всякого приличия слоны – хоботы трубят, глаза кровью налиты, уши по ветру развеваются, мужское хозяйство в полной боевой готовности…

Руслан представил. Впечатляло.

– Уж они и за самками гонялись, и даже за самцами молодыми – ничего не обламывается. И от такой жизни слоны последний ум потеряли, стали набрасываться на все крупное и движущееся… На носорогов. На грузовики. И на автобусы с туристами, что по Серенгети, по специально проложенным дорожкам ездили. И угораздило группу Доктора как раз на такого самца напороться… Хорошо, водитель уже знал, что к чему – по газам ударил и оторвался. А поначалу всякое бывало. Слоны обычно в Серенгети мирные и к автотранспорту привычные. Да и туристы просят: подпустите поближе, дайте кадры уникальные сделать… В общем, и автобусы были расплющенные, и люди раненые.

Руслан живо представил слона-маньяка, пытающегося изнасиловать автобус… Да уж, кадры уникальные. Эксклюзив. Спросил:

– И как проблему решили?

– Ну, «зеленые» предложили новую гениальную идею: пусть, дескать, местные егеря сами слонам под хвост заглядывают и всем самкам на спину метку краской наносят. Большую, с воздуха хорошо заметную. Чтобы уж без ошибок продолжать гуманную акцию. Но тут кенийское правительство убытки посчитало, за ум взялось и всех придурков-природолюбов из страны мягко попросило. Сексуально озабоченных самцов егеря отстреляли без лишней рекламы, в укромных местах, подальше от глаз и камер туристов. А окрестным жителям стали продавать, штуцера слонобойные и лицензии на отстрел в ограниченных количествах. И утряслась как-то проблема потихоньку…

Эскулап побарабанил пальцами по опустевшей бутыли. И добавил неожиданное:

– Только нашу проблему так не решай – выстрелом в укромном месте. Этот объект мне нужен живым и только живым. Лучше упустить и начать всё сначала, но не убивать ни в каком, даже в самом крайнем случае.

Голос Эскулапа звучал не так, как при рассказе о половой жизни слонов и слоних – жестким приказом.

Руслан посмотрел на его осунувшееся, постаревшее лицо. Подумал, что Эскулапу не подчиняется, но ответил уверенно:

– Возьмем. Живым. Никуда не денется. Хотя сам ни в чем уверен не был.

Через час Руслан улетел в Питер.

Глава 6

Военный совет состоялся утром, когда буксир тарахтел уже по Ново-Ладожскому каналу. Кроме «егеря Ивана» и Прохора Савельевича, в нем принял участие Петя Гольцов.

Капитан так объяснил его присутствие:

– Ты, Петя, парень образованный, в университете обучаешься, – может, и присоветуешь что толковое. Хотя, конечно, моря не видел и жизни не знаешь. А я-то, едредть, и училище с большим скрипом окончил, не силен был в науках гуманных. Только тем и взял, что с завязанными глазами мог хоть по Неве пройти, хоть по Ладоге, хоть по Онеге. Каждую мель помнил, каждый бакен. Но хоть наук не превзошел, однако в жизни видывал всякого. Сдается мне, в три головы быстрее чего-нибудь толкового Ивану присоветуем.

С чего начать-то ему? Как место свое в жизни отыскать прежнее?

Как и принято на всех военных советах, первым высказался младший по званию. То есть Петя Гольцов. Он понятия не имел, что следует предпринять человеку, напрочь забывшему, кто он такой, о чем сразу и заявил:

– Я не знаю… Но думаю, что когда люди без вести пропадают, то куда положено обращаться? В милицию. Наверное, когда находятся, то тоже туда идти надо. К ним все сведения о пропавших без вести сходятся. О вышедших из дома и не вернувшихся.

Иван возражений не высказал. В его нынешний жизненный опыт контакты с органами правопорядка не входили. И никаких воспоминаний слово «милиция» не пробудило.

Зато капитан воспротивился весьма активно:

– Ага, едренть, в милицию… А там первым делом: документы предъяви! Нету? И кто такой – забыл?! Ну так освежим те память… Отмудохают дубинкой по ребрам и в обезьянник запихают. Начнут проверку, не беглый ли, не урка ли в розыске… «Пробивка» по-ихнему называется. И если ничего на те не висит…

Прохор Савельевич сделал паузу, внимательно посмотрел на Ивана. Тот слушал равнодушно, со спокойным лицом. Капитан продолжил:

– Ежели ничего не «пробьют» – то отправят в приемник-распределитель, к бомжам в компанию. Оттуда, если повезет, – в психушку, на экспертизу. А психушка, ходят слухи, хуже зоны. На зоне хоть срок свой знаешь, до выхода дни считаешь… Лечить же тя всю жизнь могут. После их уколов и здоровый заговариваться начнет. А тебя уж точно не выпустят. Заполните, скажут, анкетку, посмотрим как вы, мол, вылечились. И что ты там напишешь? Какой год на дворе, и то не помнишь…

– Две тысячи второй, – сказал Иван. – Год лошади.

– Вспомнил, что ли?

Иван указал на переборку. Точнее, на украшавший ее календарь с обнаженной девицей, лихо оседлавшей буланого мерина.

– За знание года, едренть, тя на волю не выпустят, не мечтай… Я вот что предлагаю. На Свирь тебе надо, обратно в Лодейное Поле. И в районную охотинспекцию сразу. Мнится мне, тебя там сразу узнают, в дверях еще. Поскольку, кроме как инспектором с Лодейного, быть ты никем не можешь. Я тут поразмыслил и понял: даже лесником или егерем – не можешь. Егерь кордон содержит, прислуги ему по штату не положено. А ты на ладошки свои глянь… Глянул? Вот то-то. Нет мозолей… Без денег и документов возвращаться не стоит, только до первого мента и доберешься. Поэтому подожди, мы в Усть-Ижоре баржу отцепим и обратно пойдем, с двумя порожними… Чуть медленнее вернешься, зато с гарантией.

– Лодейное Поле – это поселок? – спросил Иван.

– Город это, город на Свири. Старинный, еще Петром основанный. Про Петра Первого хоть помнишь? Иван покачал головой. Спросил:

– Большой город?

– Да нет, обычный райцентр. И полсотни тысяч не живет…

– Тогда я не оттуда, – уверенно заявил Иван.

Капитан и Петька посмотрели с удивлением. Впервые их гость что-то сказал о себе так уверенно и безапелляционно. Продолжил он, впрочем, совсем в другой тональности:

– Я… Мне приснился сон… Сегодня, под утро. Город… большой, огромный город… улицы, полные народу… я еду на машине, за рулем, – уверенно еду, дорога мне знакома, улица, другая… припарковываю машину… захожу в здание – не в первый раз захожу, как в хорошо знакомое место, и…

– И что? – в один голос спросили Петя и Прохор Савельевич.

– И все. Проснулся.

– Разные сны бывают, Иван, – задумчиво сказал капитан. – Порой такое привидится, чего в жизни с тобой не бывало и не будет никогда. Поневоле думаешь – чужой сон в башку затесался, не иначе… Не стоит на сны надеяться.

Человек, названный Иваном, не стал спорить. Хотя сам был уверен в обратном. Во сне он знал, кто он такой и как его зовут – но знание эхо ушло с пробуждением.

Второй военный совет состоялся в Логове – в той самой комнате, где почти всю ночь беседовали Руслан с Эскулапом.

На столе лежала большая карта, над столом склонились люди в камуфляже. Впрочем, советом происходящие назвать было затруднительно – никто ни с кем не советовался. Говорил (хорошо поставленным голосом преподавателя, четкими, закругленными фразами) в основном один человек, Мастер.

– Вот этот круг на карте – зона, где может оказаться объект к сегодняшнему дню. Сами понимаете, с каждым часом диаметр окружности будет расти, а площадь соответственно, расти в квадрате…

Мастер осекся, посмотрел на лица подчиненных… Судя по лицам, объяснять им геометрические проблемы бесполезно. Мысленно сплюнул и заговорил проще и резче.

– Значит, так. На территории поиска имеем следующие жилые объекты: четыре деревушки, пять егерских кордонов и вот здесь, на севере, – бывший поселок торфодобытчиков. Сейчас его какие-то сектанты приспособили под свою коммуну. Разбиваемся на четыре группы, три на вертолетах, одна по земле. Старшие: я, Штырь, Ахмед и Мухомор. Держите – здесь списки объектов для каждой группы. Легенда: побег из зоны. Выспросить всех про незнакомого человека, особая примета – ни единого волоска на голове и теле. Тут все наперечет, любой новый как белая ворона, за версту видать. Расспрашивать обо всем, о любых необычных мелочах. Пропажа каких-либо вещей или одежды – любой, хоть с огородного пугала. Непонятные следы или звуки в лесу. Странное поведение кого-либо из соседей. Короче, о любой, самой мелкой странности докладывать мне по рации. Кодовые фразы там же, со списками объектов. Вопросы?

– А ежели кто в молчанку сыграть решит? – спросил Ахмед – высокий, лет тридцати пяти на вид (и речь, и облик у него были вполне славянские). Судя по кривившей лицо нехорошей усмешке, ни на какой выигрыш играющие с ним в молчанку рассчитывать не могли.

– Особо не усердствуйте, – ответил Мастер. – Начните разговор с того, что на сбежавшем несколько трупов, в том числе вырезанная семья с маленькими детьми – тогда никто его покрывать не будет. Можете сказать, что семьями убитых назначена награда за поимку. За поимку живым! А то притащат холодного, тут народ тертый, у каждого второго зона за плечами… Но и миндальничать нечего. Если кто будет юлить – ломайте. Далее. В лесу могут встретиться туристы, рыбаки, ягодники… Охотников быть сейчас не должно, не сезон. Увидите где лодки, палатки – приземляйтесь, расспрашивайте. Действовать по той же схеме, но помягче. Допрашивать порознь – есть вероятность, хоть и небольшая, что наш клиент опамятуется и сочинит душещипательную легенду. Городские могут и клюнуть… У тебя вопрос, Мухомор?

Мухомор был постарше Ахмеда, выглядел лет на сорок, сорок пять, и прозвище свое получил за белые пятна ожогов, разбросанные по голому черепу – и поэтому всегда, даже сейчас, носил на голове зеленый платок-бандану. Поговаривали, что это следы термитно-фосфорной гранаты, и, до того как попасть в команду Мастера, служил обладатель грибного прозвища в весьма серьезных войсках, но все это могли быть и слухи. Сам Мухомор никогда и ничего о себе не рассказывал. А обгореть и на пожаре можно.

– Нужна фотография, – веско сказал Мухомор. – Или по меньшей мере словесный портрет.

Мастер замялся.

– С этим пока проблема… Объект был последним из партии… В общем, яйцеголовые сами не знают, кем он был раньше. Обещают эксгумировать остальных и вычислить методом исключения…

Мухомор неодобрительно покачал головой и ничего не сказал.

У Штыря, назначенного командиром наземной поисковой группы, вопросов не оказалось. Этот невысокий, плотно сбитый качок, самый молодой из присутствующих, вообще редко задавался вопросами. Шествовал по жизни деловито и уверенно – так же, как в недалеком прошлом ходил по Коломяжскому рынку во главе бригады скуловоротов, следящих за регулярной выплатой дани челноками-торговцами. Мастер привлек Штыря к нынешней службе именно за неспособность удивляться и патологическое отсутствие воображения.

Ничего странного и удивительного в новой работе Штырь не видел. Сидят в клетках обросшие густой шерстью невиданные звери – и ладно. Один сбежал – будем ловить…

Гораздо больше его заинтересовала коммуна сектантов, обозначенная в доставшемся списке как «Обитель Ольги-спасительницы». Штырь сильно надеялся, что в данной обители обитают монашки – молодые и истосковавшиеся по мужскому обществу. Сложившаяся на Полигоне демографическая ситуация никак не устраивала Штыря, привыкшего к частому и интенсивному общению с противоположным полом.

– Этих… из безопасности… В группы включать? – спросил Ахмед. Судя по тону, вопрос был риторическим. Команда Мастера работала в связке с подчиненными Руслана только в исключительных случаях.

Мастер даже не стал тратить слов на ответ – молча помотал головой.

Третий военный совет – такое уж изобильное на них выдалось утро – проходил в Питере. В кабинете Генерала.

Состав присутствующих был самым узким – хозяин кабинета и Руслан.

Разговор оказался неожиданным.

Генерал с каменным лицом и без единого замечания выслушал предложенный план мероприятий: перекрыть все въезды в город, обложить жилье всех членов группы «лямбда-2», прочесать частым гребнем морги города и области в поисках неопознанного безволосого трупа, а психушки и приемники-распределители – в поисках живого объекта. Потом задал неожиданный вопрос:

– Сколько у тебя надежных людей? Полностью надежных?

Руслан, проведя ночь за беседой с Эскулапом, рассчитывал поспать во время перелета в город – и просчитался. Над Ладогой, где тихая погода редкость, вертолет попал в жестокую болтанку. Суть вопроса Руслан понял не сразу:

– В каком смысле – надежных?

– В самом прямом, – терпеливо пояснил Генерал. – Про которых ты точно знаешь – нет никаких завязок с нашими… хм… партнерами.

Руслан помолчал, не понимая, к чему клонит Генерал. Проверенных в деле, давно работающих оперативников было немного – до заключения пакта с «ФТ-инк.» раздувать штаты не позволяло скудное финансирование. А все пришедшие в последнее время контакты с Мастером имели, и достаточно плотные.

– Семь человек, я восьмой, – наконец ответил Руслан. – Но гарантия полная. Мастер про их существование даже не знает, любые попытки вербовки исключены.

Генерал понял сразу, каких людей имеет в виду начальник службы безопасности.

– Группа, созданная после дела Колыванова? Для гашения подобных случайностей?

– Точно так.

– А остальные?

– Стопроцентной гарантии дать не могу. У наших партнеров на руках небьющийся козырь – очень большие деньги. Про двоих знаю точно – постукивают Мастеру. Знаю – и держу в стороне от некоторой информации. А прочие… Ни в чем не замечены, но…

– Значит, операцию будешь проводить силами той семерки.

Руслан ошарашено замолчал. Предложенный им план предусматривал на порядок большее число исполнителей. Но Генерал отмел возражения:

– Справишься. Потому что тебе не придется работать по всем шести участникам проекта «лямбда». Всего лишь по одному.

– Но… Эскулап…

– Эскулап сказал в Логове то, что я ему приказал сказать. Изобразил дело так, будто у него тут полный бардак и анархия, ни учета, ни контроля… Ладно Мастер, но ты-то как в такое поверил? Возьми, ознакомься.

Руслан взял протянутую тоненькую папочку, быстро пролистал… Негусто, но все, что надо, есть. Фотография, скудные анкетные данные. Результаты многочисленных анализов и обследований кандидата… Ну, это уже ни к чему. Тех зацепок, что есть, вполне достаточно, чтобы через день-два знать о Ростовцеве А. Н. всё.

– А план, что ты мне в начале разговора изложил, в действие приводи – остальными, силами, – сказал Генерал. – Только на это направление, – он показал на папку, – выдели не самых толковых, скорее наоборот… А свою семерку поставь так, чтобы они успели взять Ростовцева раньше. Приемники-распределители и линейные отделы на транспорте я уже задействовал – любую информацию о похожем человеке ты получишь первым. Если же он просочится в город, что вполне вероятно – ты должен его взять до того, как он выйдет на контакт со своим окружением.

– Взять – и?

– И доставить целым и невредимым… в одно место. В какое, узнаешь в свое время.

Вот оно что, подумал Руслан. Генерал затеял свою игру с господином Савельевым, все активнее прибирающим к рукам научную составляющую темы… Руслан был знаком со статистикой – большая часть доставляемых с Полигона сывороток и плазмы крови ликантропов шла теперь в лаборатории «ФК». Надо понимать, шеф в противовес создал свой запасной аэродром – сепаратный исследовательский центр на базе одной из нескольких площадок, занимавшихся кое-какими побочными исследованиями по «проекту W». И человек, успешно прошедший полную ремиссию, даст этому центру изрядную фору…

– Скажите, шеф, почему вы так уверены, что объект не обратится в милицию с рассказом обо всем, что с ним было? К медикам? К журналистам, наконец? Едва ли кто-нибудь поверит в его эпопею, но все же…

– Не обратится. Кое-что из истории проекта не знает даже Эскулап. Опыты по полной ремиссии уже проводил Марченко – двенадцать лет тому назад. Результат однозначный – никто из подопытных не вспомнил, что происходило с ним во время трансформации…

– Как же так… Не понимаю… – растерянно сказал Руслан. – О возможности полной ремиссии известно двенадцать лет, а мы тут…

– Результаты опытов Марченко убрали подальше. Была там одна маленькая заковыка… Как говорится: операция прошла успешно, но больной умер. Несмотря на все старания, ни один из ликантропов не прожил дольше трех часов после обратной трансформации. Но в сознание приходили, и насчет провала в памяти сомнений нет.

А у Руслана сомнения остались… Те, двенадцатилетней давности подопытные, умирали слишком быстро и не успевали ничего вспомнить. Этот – почему-то не умер; значит, есть шанс… Руслан оборвал мысль. В конце концов, это его работа – не оставить беглецу никаких шансов.

– Имей в виду еще одно, – добавил Генерал. – Марченко работал с обычным тогдашним материалом. С бомжами. Хронических болячек у них у всех было предостаточно. Было – до трансформации. После обратной – не осталось ни одной.

Больше Генерал не сказал ничего. Но Руслан понял все с полуслова. Перспектива открывалась заманчивая. Если понять, какое сцепление случайностей позволило Ростовцеву остаться в живых, и повторить это в лабораторных условиях, то… Воображение Руслана мгновенно нарисовало картинку: небольшая частная клиника в укромном уголке и со строжайшим режимом секретности. Узкий контингент клиентов – очень богатых клиентов. Курс лечения – две-три недели, о которых пациент никогда и ничего не вспомнит. И полное исцеление от самых застарелых хворей… И оплата – чек с длинной-длинной цепочкой нулей.

Пусть придурки из «ФТ» бьются, пытаясь получить лекарства, не отягощенные чудовищными побочными эффектами. Они – Генерал с Русланом – обойдутся без господина Савельева. И без его отмороженного Мастера…

Остается самая малость – первыми найти сбежавший объект.

Разговор оборвался на полуслове.

Мир вокруг стал огненно-красным – совершенно неожиданно. Потом пришла боль, вонзилась в затылок тысячью обжигающих зазубренных игл и тут же раскатилась по телу со скоростью ударной волны взрыва. Человек, названный Иваном, попытался закричать и не смог. Глотка казалось перехваченной тугой петлей раскаленной добела проволоки.

Капитан и Петя Гольцов сначала не поняли ничего – с удивлением смотрели, как исказилось лицо Ивана, как пальцы скрючились, судорожным движением смяли скатерть.

Потом его рослое тело дугой изогнулось назад под немыслимым углом – и рухнуло вместе с банкеткой, на которой сидел Иван. Из полуоткрытых губ доносился хрип, похожий на рычание. Глаза закатились, уставившись вверх бельмами белков.

Припадок… – понял Прохор Савельевич и рявкнул своим знаменитым, не нуждающимся в мегафоне голосом:

– Фокина сюда, с аптечкой! Бегом!

Напуганный Петька опрометью метнулся из каюты. Капитан нагнулся над Иваном, сжав в руке деревяшку, которой по летней жаре крепился настежь распахнутый иллюминатор, – сунуть между зубов, при эпилепсии первое дело…

Не потребовалось.

И снадобья из запасов Фокина, среди прочих обязанностей ведавшего на буксире медчастыо, – не потребовались.

Иван посмотрел на капитана – зрачок и радужка на законном месте, взгляд осмысленный. Поднялся сам, хоть капитан и протягивал руку. Осторожно коснулся затылка, поморщился. И спросил:

– Что это было?

– Уж и не знаю… – протянул Прохор Савельевич. – Я-то думал, грешным делом, эпилепсия – так там, едренть, приступы так быстро не кончаются…

– Как паровой каток по мне проехал – ни вдохнуть, ни крикнуть… Проехал – и укатил дальше. А я весь стал такой пустой и плоский…

Фокин (одолевший в свое время полтора курса ветеринарного техникума) протягивал стаканчик с какими-то каплями – Иван отвел его руку. Расстегнул ворот, пододвинулся к иллюминатору, жадно втягивая воздух.

– Пойдем, пойдем, на палубу выйдем, – сказал капитан. – Крепко тебя по затылку приложили, до сих пор аукается…

Они вышли. Разочарованный Фокин недовольно посмотрел на стаканчик с каплями, подозрительно принюхался к нему, уловил спиртуозный запашок – и выпил залпом.

…Мимо плыли низкие берега Ново-Ладожского канала. Прохор Савельевич искоса поглядывал на гостя, но тот снова в обморок падать не собирался. Похоже, действительно, все прошло… Проехало. Ну и ладно.

На две оставшихся за кормой высоченных опоры ЛЭП, перекинувших высоковольтные провода через канал, капитан внимания не обратил. И со странным недомоганием Ивана никак их не связал.

Глава 7

Сектантская обитель, обосновавшаяся в бывшем поселке торфоразработчиков, Штыря удивила. Видывал он такие поселки – слепленные на скорую руку неказистые бараки – чтобы не жалко было бросить, выработав торфяные пласты в округе.

Здесь же никаких бараков не осталось. На пригорке стоял здоровенный рубленный терем, стилизованный под русскую старину – резные наличники и прочие прибамбасы, Штырь не слишком в них разбирался… Наверху – луковки куполов, кресты. Обычные православные кресты, не старообрядческие – в этом Штырь немного петрил. С крестами несколько дисгармонировали три тарелки спутниковых антенн.

Вокруг терема – небольшие надворные постройки, тоже весьма живописные. Подворье окружал высокий дощатый забор-заплот.

Недавно отгрохали, подумал Штырь. Прошлым летом, не раньше, – дерево не успело потемнеть от ветров и непогоды. Богатенькие, однако, нынче пошли сектанты.

Он махнул рукой подчиненным и вразвалку пошел к воротам, пятерка бойцов потянулась следом. На соседствующей с воротами калитке не оказалось ни кнопки звонка, ни шнурка колокольчика, более приличествующего стилизации под старину. Штырь, не мудрствуя лукаво, забарабанил прикладом. Оружие они держали на виду, благо легенда позволяла. На камуфляже Штыря, кстати, сейчас красовались звездочки прапорщика и вэвэшные эмблемы (хотя ни внутренних, ни прочих войск он своей персоной никогда не украшал).

В калитке распахнулось крохотное, кулак не просунуть, квадратное окошечко.

– Пошто стучишься во двери храма Божьего, сын мой? – прогудел из-за калитки густой бас.

Способностями к вдумчивому анализу чужих слов Штырь никогда не отличался, но чем-то ему эта фраза не понравилась. Была она… ненастоящая какая-то. Не то книжная, не то киношная, и, более того, в тоне вопрошавшего чувствовалась замаскированная издевка. И окающий акцент казался ненатуральным, нарочитым.

– Прапорщик Трубин, – представился Штырь, приосанившись. – В районе ведутся поиски опасного рецидивиста, бежавшего из мест заключения. Прошу допустить внутрь для осмотра и опроса возможных свидетелей.

Эту тираду Мастер написал на бумажке и заставил Штыря выучить наизусть – обычный лексикон «прапорщика» позволял заподозрить в нем скорее клиента, чем охранника исправительных заведений… Впрочем, на зоне Штырь тоже не бывал никогда.

– Ступай с Богом, сын мой, – раздалось из-за калитки. – Порог сей смиренной обители женской не преступают мужи, тем паче оружием отягощенные… Ступай, сестры помолятся за успех дела вашего.

Штырь приник к окошечку – и увидел здоровенного мужика в черной —рясе. Борода (тоже черная) лопатой, шея толстенная – ломом не перешибешь. Больше ничего разглядеть не удалось, страж ворот перекрывал обзор надежно.

– А ты-то как сюда прописался, чмо толстомясое? – прошипел Штырь злобно. – Может, тебе сестры богоугодные причиндалы отманьячили, когда на службу брали?

Он надеялся, что бородатый здоровяк после таких слов распахнет калитку и они вшестером маленько поучат его вежливости. Не сложилось. Окошечко попросту захлопнулось.

Ну, сам напросился… Штырь молча, жестами, объяснил соратникам задумку. Этот пункт задания они выполнят, а заодно и немного развлекутся. Авось не все здешние сестры – старушки – божьи одуванчики.

Бойцы быстро и бесшумно составили у забора, в стороне от ворот, живую пирамиду. Штырь взмахнул по ней наверх, вцепился в гребень, подтянулся – ни колючей проволоки, ни тому подобных устройств наверху не было. Рядом вцепились в дерево руки второго бойца. Жлоба-привратника из-за изгиба забора не видно, на обширном подворье – никого. Справимся с толстомясым вдвоем, решил Штырь. Справимся и откроем ворота… Он решительно перевалился через гребень и спрыгнул вниз.

Бесконечно-унылый канал наконец закончился – буксир и баржа вышли на широкий речной простор.

– Что это? – спросил Иван у Гольцова. Петю капитан освободил от всегдашних обязанностей, определив приглядывать за гостем.

– Нева, – коротко ответил будущий писатель.

Нева… Слово было знакомым, сочетание звуков тащило из памяти какой-то образ, какую-то картинку… Иван закрыл глаза.

…Нева. Серая гладь, стиснутая гранитом берегов, ка-меиные львы, лестница, спускающаяся к воде, радужные разводы нефтяной пленки, легкий запах мазута, девушка в белом платье на фоне реки, губы шевелятся, сейчас она назовет его имя, сейчас… Ничего. Чернота. Обрыв пленки.

Он вынырнул из видения, широко распахнув глаза. Зеленые берега привольно раскинулись, не придавленные мертвым камнем. От воды пахло сырой свежестью, никак не мазутом…

– Не похоже на Неву… Совсем не похоже… Казалось, Иван говорит это самому себе, но Гольцов счел нужным ответить:

– Да ты и не был, наверное, никогда – здесь, в истоке. В городе Нева действительно как канава сточная… А тут водичка свежая течет, чистая, только-только с Ладоги. Чуть ниже даже рыбозавод стоит, форель, лосося разводят, мальков в реку выпускают – и ничего, не дохнут. А форель, знаешь ли, в какой попало воде жить не станет…

Иван почти не слышал Петькиных слов. Снова закрыв глаза, пытался вызвать из памяти девушку в белом – она знала его имя, его настоящее имя, и могла назвать его… Бесполезно. Крохотная, на секунду приоткрывшаяся щелка захлопнулась. Память снова стала безмолвным черным монолитом.

Потом он попытался посмотреть на Гольцова сквозь опущенные веки – так, как недавно смотрел на капитана. Не увидел ничего. Глазные яблоки ощущали лишь яркий солнечный свет. Иван опять не знал – удивляться этому или нет.

Над головой, по прикрывающим палубу дугам, скрежетнул трос – буксир и баржа вписывались в излучину речного русла. Иван с любопытством глядел вперед: что там, за поворотом?

Во второй деревушке – крохотной, вымирающей Бессоновке – Мухомору наконец попалась хоть какая-то зацепка.

Старичок, похоже, что-то знал – дедок, с которым они, прежде чем перейти к главному, неторопливо и обстоятельно поговорили о погоде, рыбалке и о кознях зловредного Чубайса, на два месяца оставившего деревню без света…

Мухомор не прошел через старую, петэушную команду Мастера и не любил без особой нужды вышибать из людей информацию.

– Видал, видал, сынок… – улыбнулся дед.

Белоснежная улыбка выглядела на его загорелом морщинистом лице странновато.

Дед явно любил улыбаться, гордясь новенькими вставными челюстями. Вот и сейчас – радостно оскалился во все тридцать два искусственных зуба. «Или во все двадцать восемь?» – подумал Мухомор. Вроде бы зубы мудрости доктора не протезируют. Да и то сказать: разве может быть мудрость из пластмассы, фарфора или металлокерамики?

Короче, дедуля в очередной раз продемонстрировал свои голливудские жевалки и сказал, понизив голос:

– Раненько по утру видал… Во-о-н там вон, у желтого домика, на задах, по огороду шмыг – и нет его. А кто, что, – и не разглядел-то я сослепу…

– А кто в том доме живет? – мягко спросил Мухомор, внешне не выказывая особого интереса.

– Да Нюшка, продавщица с сельпо… Она баба шебутная, могла и пригреть какого, беглого-то…

– Ну, сходим и к ней, служба есть служба… – протянул Мухомор так, что сразу становилось ясно – никого он там найти не надеется, да и не слишком стремится. Но сделал бойцам малозаметный знак – те разделились, скользнули в стороны, окружая желтый дом, отрезая от леса.

…Продавщица Нюра оказалась высокой, рыжеволосой, лет сорока на вид. Узнав, в чем дело, разозлилась:

– Вот ведь сморчок старый! Все ему неймется…

– Сморчок – это кто? – спросил Мухомор, понимая, что тянет очередную пустышку. Бойцы, осматривавшие надворные постройки, вернулись – никого и ничего.

– Да дед Серега, кто же… – не чинясь, объяснила Нюра. – Он сам-то вдовый, да в штанах-то, видать, свербит все еще – ну и давай клинья подбивать: я, мол, один, да ты, мол, одна, мужиков на деревне свободных, почитай, нету, ну и… В город ездил, зубы вставил, комик. В общем, послала я его…

Мухомор моментально вник в суть проблемы.

– Понятно. Свободных мужиков нету… Значит, утром от тебя несвободный тишком уходил?

Просветить о подробностях шекспировских страстей, кипящих под мирно-летаргичной личиной Бессоновки, продавщица не успела. Голодным птенцом запищала рация – сигнал срочного вызова.

Мухомор выслушал сообщение, мрачнея лицом. Скомандовал своим:

– К вертолету! Бегом!

Ахмеда и его группу сигнал срочного вызова застал на обнаруженной с воздуха стоянке туристов-водников – вытащенные на берег каяки, три двухместные палатки, кострище…

Похоже, любители байдарочной романтики родились под счастливой звездой – Ахмед собрался как следует поразвлечься.

– Чем же это вы тут, сучьи дети, занимаетесь? – вопрошал он, покачиваясь с пяток на носки и бессознательно копирую манеру белогвардейских контрразведчиков из старых советских фильмов. – Проникли без разрешения в охранную зону военного объекта – раз. Маршрутного листа, утвержденного в Управлении по туризму, не имеете – два. Ружьишко с собой везете не зарегистрированное – три. И что с вами делать прикажете? Придется вас в расположение части доставить, для выяснения.

Бородатый очкарик, бывший у туристов за главного, молчал. Он уже успел получить прикладом по ребрам, когда на повышенных тонах пояснял, что не первый раз идет этим маршрутом и до сих пор прекрасно обходился без маршрутных листов и разрешений. Типичный ботаник, подумал Axмед. Надо бы добавить гаденышу, небось кандидат каких наук, выполз, сука, оттянуться на природу, потрахать аспиранток-лаборанток, размякших от романтики и песен под гитару…

Ахмед оценивающе поглядывал на двух молодых симпатичных туристок. Никого доставлять в Логово он, понятно, не собирался. Сказать, что все шестеро туристов в вертушке не поместятся, да загрузить на первый, якобы, рейс этих мокрощелок, отлететь километра на два-три, приземлиться и…

Мечты остались мечтами.

Голос Мастера в наушниках был встревожен и резок:

– Бросай все и давай немедленно в квадрат тридцать два – четырнадцать, к сектантам! Как понял? Тридцать два – четырнадцать!

– Самовар закипел? – спросил Ахмед, припомнив кодовую фразу, означавшую: найден след объекта. Оставалась надежда, что «немедленно» не значит сию секунду, и туристочки все-таки успеют вдосталь хлебнуть лесной романтики.

– На месте узнаешь! – прорычал Мастер. – Вылетай сейчас же! У Штыря большие проблемы! Понял меня? Очень большие проблемы!

Ахмед понял только то, что со Штырем стряслось нечто, их кодовым словариком не предусмотренное. Вздохнул, глянул еще раз на туристок и, не прощаясь, бегом повел группу к вертолету. Место стоянки и направление движения байдарочников запомнил – на всякий случай. Проблемы Штыря – это проблемы Штыря. Не причина, чтобы загибаться от спермо-токсикоза.

Через покрытые серебром прутья клетки был пропущен ток, способный убить человека на месте. Тварь бросалась и бросалась на решетку – уже третий час подряд. С оскаленных клыков падала пена, от воя закладывало уши.

Зрелище разнообразием не отличалось, но Эскулап и Деточкин наблюдали за ним с неослабным вниманием.

Рядом, демонстративно скучая, стояли трое охранников. Двое с многозарядками двенадцатого калибра, патроны снаряжены серебряной картечью. У третьего была драгуновка. Именно он два с лишним часа назад точным выстрелом сбил прибор, крепившийся на затылке зверя – спонтанный опыт Емели и Гвоздя повторяли в чистом виде.

– Вроде слабеет, – сказал Эскулап, дождавшись короткой паузы в издаваемых тварью звуках.

Деточкин молча пожал плечами – перекричать возобновившийся вой было невозможно.

Это была вторая попытка. Первая тварь мучилась без малого шесть часов – и сдохла, не закончив ремиссию. Волосяной покров опал почти полностью, обнажив перекрученное судорогой тело. Гипертрофированные мышцы и кости остались прежними, не вернулись в исходный вид; но украшавшие чудовищную пасть клыки стали разрушаться от легкого прикосновения – мутировавшая эмаль, недавно способная крушить металл, рассыпалась белой трухой…

…Метания твари замедлялись. Вой становился все более отчаянным, переходя временами в жалобный визг. Эскулап посмотрел на часы. Эксперимент продолжался.

В разговор вступил второй мужчина, тоже вполне интеллигентного вида, невысокий, худощавый:

– Странно они как-то – сорвались, улетели… Заподозрили? Наш прокол? Или у них стряслось что нештатное? А так неплохо бы вышло – долетели бы с ветерком, глянули бы сверху, что они там понастроили. Посидели бы несколько часов в их каталажке, а уж ночью… Может, подождем? Вдруг вернутся?

– Нет, – отрезал «ботаник». – Действуем по плану, без самодеятельности. Через час отплываем. Миша, Петрусь, отправляйтесь в лес, доставайте все из захоронки… А ты, Оленька, организуй мне сеанс по «си-эль», сдается мне, тут ушей в эфире хватает…

Оленька, по сложившемуся у туристов распределению обязанностей, отвечала за РЭБ,1 в том числе и за связь, тут же начала приводить в рабочий вид аппаратуру, внешне выглядевшую как потрепанный двухкассетник тайваньского либо гонконгского производства. И даже не только выглядевшую – кассеты на ней тоже можно было проигрывать. Правда, группе «ботаника» было не до песен.

«Типичный ботаник» (как окрестил его Ахмед) проводил взглядом вертолет, уходивший к северу. Лицо у него сейчас было не то, что десять минут назад – губы не подрагивали, глаза не смотрели тревожно. Волевое стало лицо, жесткое.

– Ну что? Они? – спросил «ботаник».

– Похоже, они, – согласилась одна из женщин, приглянувшихся Ахмеду. – Если эти козлы действительно из ГУ-ИН 2 – то я Моника Левински.

1 РЭБ – радиоэлектронная борьба (обеспечение радиосвязи (локации) и противодействие аналогичным действиям противника: перехват, пеленгация, постановка активных и пассивных помех и т. д.).

2 ГУИН – Главное управление исполнения наказаний при Минюсте РФ.

Охранник был совсем молодым парнишкой, даже борода не росла, как положено, торчала неровными клочками. И пацан очень не хотел умирать. Долго и упорно полз, оставляя кровавый след. Дополз до двери, ведущей в пультовую, и умер на пороге.

Мастер ногой отодвинул тело в окровавленном подряснике, распахнул дверь.

Внутри обстановка резко отличалась от псевдо-старин-ного стиля псевдо-обители: пластик на стенах, пульты, мониторы внутреннего и наружного наблюдения. Впрочем, гостей «Ольги-спасительницы» сюда, конечно же, не допускали… Гостей, выкладывавших немалые деньги за секс-туры а-ля-рус: затерянный в глуши скит, мать-настоятельница, весьма похожая на настоящую, истомленные воздержанием монашки (на деле, понятно, бляди-профессионалки высшего разряда) – не отдающиеся без долгих терзаний и молитв, занавешивающие перед актом иконки, а после акта вполне натурально разыгрывающие достоевщину с раскаяниями… Тьфу.

Мастер сплюнул.

На забившегося в угол маленького человечка в очках с толстыми стеклами он демонстративно не обращал внимания. Пощелкал тумблерами на пульте, благо система оказалась стандартная и знакомая – никого спрятавшегося и затаившегося экраны не показали. Бойцы заканчивали прочесывание и деловито сгоняли уцелевших в обширное помещение трапезной. Все путем.

Человечек сидел, как загнанная в угол крыса, – и наконец не выдержал:

– В-в-в-ы кто? – пролепетал жалобно.

Мастер обернулся, сделав вид, что лишь сейчас заметил очкарика. Брезгливо скривил губы – на брюках полудурка расползалось мокрое пятно, а запах свидетельствовал, что это отнюдь не пролитый с испугу кофе. Ничего удивительного – наверняка видел на экранах, как ребята Мастера разобрались с охраной. Но надежда умирает последней, и бедный дурачок еще на что-то надеялся.

– Кто, кто… – сказал Мастер, выдержав давящую паузу. – Хрен в пальто. Вы зачем моих людей убили?

– Я н-н-никого… Я т-т-тут… – забормотал человечек. – Он-н-н-ни с-сами…

Что он имел в виду: утверждал ли, что четверо из группы Штыря совершили коллективное самоубийство, или что это они первыми схватились за оружие, или что все силовые действия совершались без его, человечка, участия – Мастер выяснять не стал. Теперь уже неважно, кто первым нажал на спуск. Вполне возможно, что и Штырь – тот еще был отморозок. Вопрос в другом: что делать с этим религиозным борделем?

– Сообщение послать-то успел?

– Н-н-нет, я п-пытался, но п-п-помехи…

Мастер удовлетворенно кивнул. Не зря он приказал включить на подлете постановщик помех, как сердце чуяло. Значит, есть шанс, что владельцы «обители» – весьма серьезные ребята, «держащие» почти всю Карельскую автономию – останутся в неведении, кто нанес сюда отнюдь не дружеский визит. Если, конечно, грамотно зачистить концы.

Больше с очкариком он говорить ни о чем не стал. К чему беседовать с мертвецом? Недвусмысленно дернул стволом: на выход! Тот поплелся к двери.

У дверей трапезной к Мастеру подошел Ахмед – рот оскален усмешкой, в глазах не остыл шальной кураж схватки. Мухомор стоял тут же, прислонясь к стене, молчаливый и бесстрастный.

– Мокрощелок-то, шеф, надо бы попользовать… прежде чем… – сказал Ахмед. Сомнений в дальнейшей судьбе обитателей у него тоже не было. – А то ребята истосковались, десять дней еще до смены… Все равно ведь придется… – Ахмед сделал характерный жест указательным пальцем, словно давил на спуск.

Мастер задумался. Не о судьбе пленников – те так или иначе не жильцы, – оставлять свидетелей и ввязываться в разборки и криминальные войны сейчас не с руки. Но стоило продумать, как лучше использовать негаданно попавший в руки материал.

Ахмед смотрел вопросительно, так и не получив ответ на свой животрепещущий вопрос.

– Хорошо, – сказал Мастер, – пусть ребятки поразомнутся. А ты на вертушку – ив Логово. Бери трех… нет, двух объектов в полевых клетках, Деточкина, – и обратно. Посмотрим, как будут работать по группе. И не на ровненьком озерном льду, а в помещениях… Да ладно, ладно, не хмурься, заначим тут для тебя красотку, все равно кое-кого с собой повезем, сам знаешь, половина клеток в виварии пустые.

Молча слушавший все это Мухомор подумал, что Мастер рано или поздно свернет шею на таких авантюрах (причем, скорее всего, рано). Устраивать после недавнего ЧГТ эксперименты здесь, а не за высокой стеной периметра, с той же самой, уже давшей сбой аппаратурой… Вслух Мухомор не сказал ничего.

…«Обитель Ольги-спасительницы» они покинули четыре часа спустя. Постояли, глядя как из окон выползли первые языки пламени, потянулись к тесовой крыше, к луковицам куполов. Подождали, пока разгорелось по-настоящему, – и пошли к вертолетам.

Обитель горела долго. Свежее дерево чернело, обугливалось – но стояло, проступая сквозь огонь. Пламя казалось блеклым, неярким в этот солнечный день. Затем начали рушиться перекрытия – с треском, с грохотом, со вздымающимися снопами искр. Дольше всего из гигантского костра торчали купола с православными крестами. Потом рухнули и они.

Глава 8

Внешне она выглядела спокойной – по крайней мере очень на это надеялась. Внутри же все кипело и дергалось, и сжималось от страха, стараясь стать маленьким и незаметным, и… Неважно. Пусть. Главное – не показать вида. Главное – сделать все естественно. Чтобы никто не на секунду ни в чем не усомнился. Не заподозрил.

Она выполняла свою обычную работу, пальцы уверенно порхали над клавишами. Что за документы проходили через ее руки, она не смогла бы ответить уже через несколько минут. Телефонные разговоры – она снимала трубку, она что-то говорила – скользили мимо, не цепляя сознание. Факсовые сообщения выглядели полной бессмыслицей. Буквы на экране монитора принадлежали, казалось, неведомому алфавиту.

В голове крутился разговор, услышанный случайно. Хотя, конечно, случайности в том была малая доля – небольшой технический сбой, что-то где-то не так сработало в мини-АТС. Аппаратура же для прослушивания помещений фирмы стояла штатная. Ее существование, собственно, никто и не скрывал, как и демонстративно оставленные на виду окуляры видеокамер. Даже в контрактах поступающих на работу был обязательный пункт о «регулярном аудио – и видеоконтроле».

Сотрудники поговаривали, что этот пунктик остался у Москальца со старых времен, с гэбэшной службы, о которой, впрочем, никто ничего толком не знал. Поначалу возмущались, многие, узнав, грозили хлопнуть дверью, но зарплата была высокой, и как-то приноравливались – вычисляли «мертвые зоны» камер и периодичность прослушиваний, самые интересные разговоры вели в курилке (регулярно меняя ее дислокацию). А перед микрофонами неумеренно, но со скрытой издевкой восхваляли начальство…

Но сегодня Москалец перехитрил самого себя. Она услышала его разговор с человеком, который пересек приемную мягким шагом, ничего не спрашивая, вообще не говоря ничего – она взглянула в его кошачьи глаза, и этого хватило – никаких вопросов пришельцу задавать не захотелось…

Усть-Ижора оказалась неинтересным местечком. Хотя историческим – Гольцов просветил Ивана, что именно здесь, при впадении Ижоры в Неву, состоялась приснопамятная битва, за которую князь Александр Ярославич и получил прозвище «Невский». На этом лекция о делах минувших дней не закончилась.

Петя всерьез собирался в недалеком будущем стать известен соотечественникам как автор исторических романов, причем основанных на весьма оригинальной трактовке истории Но Иван был слушателем неблагодарным. Изящные исторические парадоксы Гольцова он оцепить не мог – ввиду того, что напрочь позабыл школьную, каноническую, версию давних событий.

Он рассеянно слушал, что Невская битва, оказывается, ни в единой шведской летописи не зафиксирована, и что в жизнеописании ярла Биргера ни единого слова о походе на юго-восток в 1240 году нет, и что скорей всего здесь имела место крохотная пограничная стычка, неимоверно потом раздутая из пропагандистских соображений, – патрулирующий берег конный отряд порубал банду скандинавских мародеров, решивших обобрать новгородских данников – коренное финно-угорское население здешних мест…

Слушал и смотрел на застроенный унылыми строениями берег, на мутную струю ижорской воды, вырывающуюся на невский простор. На берегу прогрохотала электричка, невидимая за домами и деревьями. Прогрохотала в сторону города.

Мне надо туда, подумал Иван. Возвращаться назад незачем. Туда, в огромный город, что снится ночами в странных, скомканных снах… Там разгадки и там ответы.

А Петя Гольцов продолжал разоряться на военно-историческую тему:

– И вообще, почему из Александра Невского сделали защитника отечества? Он не защищался – он наступал! Где его самые известные битвы были? Ижора! Чудское озеро' Чудь и ижора – названия местных народов, не славянских, финских, им эти места и принадлежали… Шла нормальная экспансия, завоевание – с двух сторон. С одной – новгородцы, с другой – шведы и орденские немцы. И в поисках союзников против крестоносцев Александр буквально положил Русь под монголо-татар, Батый-то и в мыслях не имел нас завоевывать – пришел, пограбил, сжег города и ушел в степь, не оставив ни гарнизонов, ни наместников. Или возьмем, к примеру, Ледовое Побоище. Ведь там, на озере, что вышло…

Дальше Иван уже не слушал. Вернее, не слышал. Перед глазами – не во сне, наяву – вставали странные видения.

Озеро… Ледовое Побоище. Лед. Блестит, режет глаза. Кровь. Тянется красной дорожкой. Человек. Убегает. Окровавленная спина все ближе… Прыжок. Истошный вопль загнанной дичи…

– Ты что, ты что… Опять?! – встревоженный голос Петьки ворвался в видение – и развеял морок.

– Ничего, все в порядке… – выдавил Иван, сам понимая, что ничего у него не в порядке.

Мужичонка был средних лет, невысокий, худосочный. Глаза его тревожно бегали по неожиданно вышедшей из кустов троице в камуфляжной форме. Во взгляде ясно читалось опасливое недоумение: кто такие? Егерю он, как и положено, проставился за право пострелять по тетеревиным выводкам до официального открытия охоты, а другим людям в форме шататься по обходу вроде незачем…

– Опанасенко? – дружелюбно спросил мужичонку Мастер и улыбнулся. – Степан Тарасович?

Обращение по имени-отчеству не рассеяло тревогу во взгляде мужичка.

– Н-ну… – сказал он неприязненно. Руки сжимали ружье, указательный палец лежал на скобе, рядом со спусковым крючком. Хотя стволы на незваных гостей направлены не были, смотрели чуть в сторону.

Мастер улыбнулся еще шире. В следующее мгновение его кулак врезался в скулу охотника, а другая рука рванула стволы вертикалки. Опанасенко отлетел, шмякнувшись спиной о сосну, его оружие осталось у Мастера. Тот переломил двустволку, заглянул в патронники – заряжена. Передал бойцу, сам шагнул к мужичку, не переставая улыбаться. Горе-браконьер сжался, прикрылся руками.

Но Мастер не ударил. Спросил неожиданное:

– Расскажи-ка нам байку свою охотничью, Степан Тарасович. Про то, как ты русалку голую третьего дня в лесу повстречал…

Опанасенко, убежденный, что погорел на незаконной охоте, изумленно хлопал глазами. Потом неуверенно хихикнул – и скорчился, вцепившись руками в живот. Рот беззвучно хватал воздух.

– Рассказывай, рассказывай, – сказал Мастер по-прежнему спокойно, даже добродушно. – Только не ври, все говори, как на самом деле было.

Глаза охотника метались, как клопы на внезапно вспыхнувшем диване.

– Ну, это… выпили на кордоне крепко… сам не помню, что болтал…

Высокий шнурованный ботинок ударил под ребра – Опанасенко опрокинулся и торопливо заговорил – лежа, не вставая:

– Ну я ребятам рассказал… не знаю, может померещилось… солнцем голову напекло… девку будто увидел, по лесу шла… голая совсем, ну ни ниточки на ней… идет как у себя дома, уверенно так… меня не замечает… ну я им, ребятам, значит, что русалка, мол… пошутил…

Бойкая поначалу речь Опанасенко замедлялась все больше и смолкла, когда Мастер неторопливым движением вытащил пистолет и навис над охотником.

– Я ведь сказал: как на самом деле было.

– Так ведь… это… что не соврешь за стаканом-то…

Пистолетный ствол вломился ему в рот. Губы закровене-ли, два верхних зуба сломались.

– В последний раз спрашиваю: как все было? – прошипел Мастер, выдернув изо рта ствол, изгаженный слюной и кровью. Улыбка слетела с лица, глаза смотрели бешено.

Охотник говорил торопливо и шепеляво:

– Мушик это был, мушик, никакая не дефка, про дефку я ребятам шофрал для приколу, тошно голый мушик по лешу шел, а до шилья-то ишрятно, шел штранно, как зафеденный, по шторонам не глядющи, и лышый, лышый шофшем был, ни фолошинки на нем не было…

– Показывай точно, где видел, – Мастер вытащил из планшета крупномасштабную карту.

Указанное место казалось нереальным, но охотник, как его ни понуждали, твердил одно и то же. Похоже, даже перекинувшись, объект сохранил феноменальную скорость движения по пересеченной местности.

Больше из Степана Тарасовича Опанесенко было ничего не выжать Мастер сделал знак одному из своих подчиненных, до сего времени игравшему роль статиста без слов. Тот зашел сзади, замахнулся трофейным ружьем…

…Они ушли, а браконьер, в неудачный для себя час повстречавший шагавшего по лесу голого человека, остался лежать в кустарнике. Остекленевшие глаза смотрели в небо, по-прежнему с удивленным испугом.

Полученная информация позволила сделать неприятный вывод – объект поисков вышел к Свири. К относительно людным местам. Жилья там, на заповедных берегах, не было, но суда мимо проходили. Мастер немедленно отправил вертолеты на их поиск и перехват. Отправил, чувствуя, что не успевает, что темп потерян. Что игра продолжится на другом поле…

Не среди деревьев – среди людей. И игроков станет больше… Наверняка больше. Ладно, не привыкать.

Эскулап задумчиво листал лежащие на столе медицинские карточки Задумчивость, впрочем, содержимого документов не касалась. Эти бумаги вообще не имели отношения к делу – все, кроме одной. Но Эскулап скрупулезно исполнял указание Генерала – объект пока не должен быть персонифицирован.

…Они с Деточкиным прикончили четырех тварей постепенной аргентизацией (оставшиеся в мозгу электроды медленно, но верно отравляли мутировавшие ткани ионами серебра, а компенсирующие процесс антидоты ликантропам не вводились). Прикончили и убедились – повторить случайно достигнутый результат не удается. Оборотни умирали на разных стадиях ремиссии – до конца обратной трансформации ре дожил ни один из них.

Эскулап дотошно проверил все записи в журналах, своими глазами наблюдал за работой лаборантов – ничего. Лаборанты, кстати, в Логове были те еще – весьма отличались от девчонок, работающих на городских площадках Лаборатории с сыворотками и образцами ткани, но не имеющих понятия, откуда те берутся… Здешний контингент имел все мыслимые допуски, получал большие деньги и умел держать язык за зубами. И, как пришлось признать Эскулапу, версия с перепутавшей ампулы распустехой отпадала.

Значит, имел место некий неучтенный фактор, и Эскулап ломал голову: какой?

Возможных вариантов было не так уж много. Во-первых, могла подтвердиться теория, имеющая распространение среди малосведущих в науках граждан, – теория о том, что любое животное само себе врач-ветеринар. И, в случае нужды, найдет себе в лесу или в поле природное лекарство, некую «целебную травку», до которой никакой Айболит не додумается… Идейка гнилая – Эскулап знал, что на воле серьезно больные животные умирают чаще, чем их собратья, пользуемые ветеринарами. Но и полностью скидывать со счетов такую возможность нельзя.

Во-вторых, именно этот конкретный объект мог иметь генетические или физиологические особенности, сделавшие ремиссию не смертельной.

У Эскулапа были крепкие нервы. На лице ничего не дрогнуло – он отложил очередную карточку – ту самую, единственно нужную, – и открыл другую, взятую для отвода глаз. Но внутри мелодично звякнул колокольчик: оно! То самое, что он пропустил, дотошно изучая результаты исследований и анализов. Страница с анкетными данными. А точнее – место рождения объекта.

Красноярской край, город Канск…

Эскулапу не было нужды подходить к висящей на стене карте. Он и так прекрасно помнил: в семидесяти километрах от Канска находилась деревушка Нефедовка. Именно в ней руководимая Эскулапом экспедиция тридцать лет назад раскопала позабытую, заброшенную могилу, расположенную снаружи кладбищенской ограды и не имевшую никаких опознавательных знаков. В могиле обнаружился на удивление сохранившийся за долгие десятилетия труп человека, человеком на деле только выглядевшего… Персонажа легенд-страшилок, рассказываемых долгими зимними вечерами, под завывание ветра в заснеженных вершинах елей. Ликантропа.

Откуда, из захоронения, и появился на свет вирус – далекий предок штамма-57… Штамма, превращавшего человека в крайне опасную, почти неуязвимую, смертоносную тварь.

Совпадение? Или…

В любом случае след нуждался в тщательной проработке. Тем более что иных зацепок Эскулап не нашел.

Глава 9

Человек, названный Иваном, шел по городу – быстро, уверенно, так же, как двигался недавно по лесу.

Джинсы, одолженные у Пети Гольцова, – оказались малы и безбожно давили в талии. Кроссовки, ранее принадлежавшие мотористу Зворыкину, наоборот, болтались на ногах свободно. В кармане лежали два червонца, оставшиеся после оплаты электрички и метро.

План действий у него был смутный.

Все уговоры капитана Дергачева – вернуться на буксире в исходную точку своей одиссеи, на Свирь – Иван отверг, почти не объясняя причин. Он и сам понимал, что выглядели эти причины не слишком основательными – обрывки снов и видений наяву, да смутное ощущение, что все разгадки он найдет там, в городе.

Найдет… Но с чего начать?

Единственное, что пришло в голову Ивану, – попробовать отыскать здание, к которому он так уверенно, словно к хорошо известному, подъезжал во сне. Легко сказать – найти… Тот пятиэтажный серый особняк он помнил отчетливо, в мельчайших подробностях. Но можно долго плутать среди тысяч и тысяч домов огромного города в поисках нужного – даже если допустить, что он не был исключительно плодом воображения.

Некоторую помощь оказал Гольцов, знавший Петербург лучше, чем прочие члены экипажа буксира. Петя подробно выспросил об отличительных приметах домов, стоявших вдоль пути Ивана в том странном сне. Зацепка в видении нашлась единственная – угловой дом с остроконечной стилизованной башенкой.

Может, делу смог бы помочь подробный фотоальбом с видами города, но такового на буксире не оказалось. Гольцов, поразмыслив, назвал семь улиц Петербурга, где помнил подобные дома с башенками. На четырёх улицах Иван побывал – не то. Оставались еще три.

Что делать, если и там окажутся пустышки, он не представлял. Как, собственно, не представлял и дальнейших действий в том случае, если найдет искомое. Навязчиво выспрашивать обитателей: не вспомнят ли они часом, кто он такой? Тогда история имеет все шансы завершиться в психушке, как то и предрекал капитан.

Впрочем, все могло завершиться и раньше – достаточно было милицейскому патрулю заинтересоваться документами Ивана. Вернее – их отсутствием…

Но человек, не знавший настоящего своего имени, не задумывался о таких вариантах – точно так же, как недавно не думал о том, что лесной ручей может привести его не к людям, а в непроходимую лесную глушь.

Он просто верил – все у него получится.

Исток прозрачной лесной речки, вытекавшей из озера, оказался непроходимым – русло плотно перекрывал завал из упавших в воду деревьев.

Каяки группе туристов (точнее – выдававших себя за таковых) пришлось обносить на руках, по берегу, продираясь сквозь густые заросли тальника.

– Ну прямо джунгли, – прохрипел «ботаник». – Мачете бы сюда, Миша…

– Мачете нет, – откликнулся Миша, несший корму каяка. – Есть нож из комплекта выживания. Та еще бандура… Достать?

«Ботаник» не ответил, тараня гибкое сплетение ветвей. Миша, которого изредка называли прозвищем Медвежатник, любил подкалывать начальство подобным образом – маскируя насмешку услужливой готовностью исполнить любое, пусть самое идиотское, распоряжение.

Вторую лодку тащили женщины, в группе скидок слабому полу не делалось (да и назвать «слабыми» двух входящих в нее девушек язык не поворачивался).

Кусты редели и вскоре «ботаник» с Мишей с треском выломились из зеленого плена, поставили каяк на жесткую осоку прибрежной луговинки. Под ногами хлюпало.

– Приплыли… – констатировал Миша и без того очевидное. Невысокий, тонкий в кости, пожалуй, даже казавшийся тщедушным (тем, кто не видел без одежды), он, тем не менее, отличался редкой выносливостью. Однако за весло взялся – если не считать лодочные станции в парках культуры и отдыха – первый раз в жизни. И несколько дней гребли против течения особо приятных впечатлений ему не доставили.

Перед ними было озеро. Неширокое, протяженное, изогнувшееся хищным ятаганом – по крайней мере, именно такая ассоциация возникла в тот момент у «ботаника».

Женщины, хоть и шли проторенной дорогой, застряли-таки – пришлось возвращаться и помогать. Последними выбрались на простор Стас с Петрусем, и вся группа собралась на низком, топком берегу.

– Безлюдное местечко, – сказал «ботаник», изучая в бинокль озеро. – Даже не знал, что есть такие углы в Лен-области…

Действительно, никаких следов жизни на берегах не наблюдалось – почти везде лес подступал к воде вплотную, как будто хотел задавить, затянуть зеркальную гладь сплошной зеленой пеленой. Вода не сдавалась, подмывала растущие на самом урезе деревья – и одни из них, рухнув кронами в озеро, еще продолжали безнадежно цепляться корнями за берег; другие медленно дрейфовали по ветру, прибиваемые то к одному берегу, то к другому, чтобы в конце концов оказаться подхваченными течением вытекающей из озера речки и пополнить затор, преградивший путь псевдо-туристам.

– Ну и где тут их берлога? – скептически поинтересовался Миша.

– Вон там, за полуостровом, отсюда не видно, – показал рукой «ботаник». – Километров шесть по прямой.

– И что? Вертушкой нас сюда было не забросить? – спросила Оленька. Невысокая, миловидная, домашняя, она не любила всевозможную лесную романтику с ее стертыми в кровь ногами, сырыми рассветами, кровожадными комарами и подгоревшей на костре пищей. Не любила, поскольку вдоволь хлебнула пресловутой р-романтики. Не в турпоходах – на двух необъявленных войнах.

– Вот-вот, – поддержала идею Надежда. – Подогнали бы звено «крокодилов», потом «сарай»[1] с ротой спецуры – и разобрались бы с этими алхимиками по полной программе. Быстро и конкретно.

Надежда – профессиональный снайпер и спец по рукопашному бою – вообще любила все проблемы решать без сантиментов, быстро и конкретно.

– Тут, девушки, вам не солнечный Кавказ все-таки, – сказал Миша. – Если б можно было вертолеты послать, наверное бы уж послали…

«Ботаник» – в миру известный как майор Лисовский – промолчал. Он единственный из группы знал, что вертолет с разведгруппой уже вылетал сюда, на затерянный в лесах и непонятно с какой целью восстановленный объект. Вылетел и не вернулся.

Иван остановился. Сомнений не было. Он нашел. Та самая улица, тот самый угловой, на пересечении с проспектом, дом старинной постройки, мрачно-коричневого цвета, с остроконечной стилизованной башенкой. Чуть дальше стоит здание из его сна – Иван пока не видел его, но знал точно.

Спешить он не стал. Перешел на противоположную сторону улицы, пошел медленно, вглядываясь в фасады. Они казались смутно знакомыми, узнаваемыми – причем узнавание это всплывало в тот неуловимый момент, когда взгляд падал на вывески или подъезды. Что окажется, к примеру, за углом, Иван заранее сказать не мог.

Вот и он – серый дом, пять этажей, два выходящих на улицу подъезда и арка, ведущая во внутренний двор. Иван остановился, изучая вывески и рекламные щиты обосновавшихся в доме контор. Его цель в одной из них? Или в жилых квартирах? Он терзал свою память, пытаясь вытащить ответ… Бесполезно. Ничего не всплывало.

Секунды складывались в минуты – он стоял. Надежда оказалась тщетной. Память молчала. Озарение, на которое он интуитивно рассчитывал, не пришло. Надо идти в здание и тупо, одно за одним, обходить все помещения. Может, внутри что-то все же вспомнится. Или кто-то вспомнит его. Вариант не особо оптимистичный, но иных не было.

Выполнить задуманное он не успел.

Из серого здания выскочила молодая женщина. Не вышла – именно выскочила. Перебежала улицу, воспользовавшись крохотным разрывом в сплошном потоке машин. Кто-то из водителей раздраженно надавил на клаксон – она не обратила внимания.

Иван стоял, покусывая губы. Пытался понять, знакомо ли ему лицо женщины. Не вспомнил ничего. Молодая, симпатичная – и только. Может, вовсе и не к нему спешит?

Через секунду сомнения рассеялись. Она направлялась к Ивану – быстро, почти бегом.

Не добежав, окликнула:

– Андрей!

И тут он вспомнил.

– Андрей!

Тревожный голос женщины пробил плотину в мозгу, легко взломал снаружи то, что человек, названный Иваном, долго и безуспешно пытался продолбить изнутри.

Андрей… Это его имя. Андрей Николаевич Ростовцев. В доме напротив – «Строй-инвест», фирма, которой он владеет… А женщину зовут… Имя всплывало, настойчиво рвалось наружу, еще одно крохотное усилие, и…

Наверное, со стороны он смотрелся странно – неподвижно застывший, лоб нахмурен, но на губах неуверенно-радостная улыбка.

Женщина схватила за рукав.

– Пошли! Скорее!

Она оглянулась на дом, из которого вышла. Оглянулась с тревогой.

– Куда? Зачем?… Что случилось… Наташа?

Имя женщины пришло на ум легко и естественно, хотя, начиная фразу, Ростовцев не знал, как ее зовут. Его переполняло радостное возбуждение. Казалось, что вспомнить теперь все о себе будет легко и просто, достаточно лишь сосредоточиться в тишине и спокойствии.

Но Наташа сосредоточиться не дала. Тащила – в буквальном смысле – за собой. Экс-Иван механически, ничего не понимая, переставлял ноги.

Они свернули за угол, в тихий безлюдный переулок. Прохожих и машин там почти не было. По узенькому тротуару шли навстречу деловитой походкой двое работяг в спецовках, да медленно катил фордовский грузовой микроавтобус – шофер временами притормаживал, вглядывался в таблички домов – по всему судя, искал нужный адрес.

– Куда бежим? – недоуменно спросил Ростовцев. – Что случилось?

Ему не хотелось уходить от найденного с таким трудом дома, где были ответы на многие вопросы.

– Потом, потом… Сейчас срежем дворами до Чайковского и поймаем тачку…

Ростовцев решительно остановился. Что-то тут не так. Наташа не могла… не должна была… короче, их прежние отношения ни в каком виде не предусматривали, чтобы она…

Вспомнить до конца, в чем состояли их прежние отношения, он не успел. Парочка не то сантехников, не то водопроводчиков поравнялась с ними – работяги, откровенно радуясь бесплатному развлечению, с ухмылками пялились на вставшего столбом мужчину и куда-то тянущую его женщину. Ростовцев отступил к стене, давая пройти непрошеным зрителям. И не успел заметить быстрое, как у атакующей змеи, движение проходящего мимо рабочего.

В бедро несильно кольнуло. Ростовцев ничего не понял, среагировал рефлекторно – развернулся, замахиваясь… И осел на тротуар. Ногу он не чувствовал, словно отсидел или отлежал ее.

«Форд»-микроавтобус остановился рядом, у самого тротуара, скрыв происходящее от чужих взглядов – вся сцена разворачивалась в узком пространстве между стеной дома и машиной. Боковая дверца отъехала в сторону, наружу выскочил мужчина. Этот под рабочего не маскировался.

Наташа закричала – и тут же замолкла. Ростовцев попытался вскочить, рвануться ей на помощь. Но смог лишь повернуть голову в ту сторону – странная холодная бесчувственность быстро ползла по телу, он не ощущал рук, не ощущал давящего на ребра асфальта…

Увидел – выскочивший зажимает рот Наташе, вталкивает в провал двери, оттуда ее. подхватывают чьи-то руки… Он попытался крикнуть, ничего не получилось, холодные тиски добрались и до глотки. Как его поднимают с тротуара, Ростовцев не почувствовал, проем двери надвинулся – и он оказался внутри.

Там было темно и становилось все темнее и темнее, Ростовцев отчаянно пытался увидеть хоть что-нибудь, но тьма наползала, давила со всех сторон. И звучал в этой темноте голос:

– Не дергайся, киска, не дергайся, все путем, ты нам очень помогла…

Потом в мозгу стало пусто и холодно, а слова говорившего зазвучали по-другому, странно растягиваясь: «о-о-о-о-ч-е-е-е-е-нь п-о-о-о-о-м-о-о-о-огл-а-а-а-а…», потом темнота расцвела яркими разноцветными спиралями, они вращались перед глазами Ростовцева все быстрее и быстрее, и издавали нарастающее гудение, потом…

Потом не стало ничего.

…Два человека, выбежавшие из того же здания, что и Наташа, опоздали чуть-чуть. Успели увидеть лишь стремительно исчезающий за углом микроавтобус. Ни номер, ни даже марку разглядеть не сумели…

Один из опоздавших выругался и стал торопливо тыкать пальцем в кнопки мобильника. Другой поднял с тротуара кроссовку – единственное, что осталось на месте похищения. Излишне просторная обувь моториста Зворыкина в суматохе свалилась с ноги Ростовцева и отлетела под днище «Форда»…

Человек повертел ее руках, хотел бросить, но передумал. Достал-из кармана пакет и упаковал находку.

Машина – черный джип-«паджеро» – влетела в переулок меньше чем через минуту. Тормоза взвизгнули. Двое торопливо запрыгнули внутрь. Джип рванул к углу, за которым исчез микроавтобус.

Слишком поздно.

Погоня не имела смысла – по улице катил поток машин, и белых микроавтобусов среди них было более чем достаточно.

Руслан вошел в кабинет и первым делом сделал рукой характерный жест в районе собственного уха.

– Докладывай, – холодно сказал Генерал. – До этого не дошло и не дойдет. Уж свой-то кабинет я от чужих ушей уберечь могу.

– Куда прикажете доставить объект? – спросил Руслан. Постарался, чтобы голос звучал спокойно, однако торжествующие нотки прорывались.

– Подробности, – сказал Генерал еще суше.

– Взяли классически, как в учебнике. Пять минут назад, неподалеку от входа в его офис.

– А что наш пост? Официальный?

– Сейчас, надо понимать, должны выйти на связь – с докладом о том, как лопухнулись. Я попросил переключить на ваш кабинет.

– И что это значит? Брали у них на глазах? Руслан довольно улыбнулся.

– Не совсем. Маленькая изящная комбинация и…

Договорить он не успел. На столе замяукал селектор.

Генерал не стал включать громкую связь, поднял трубку и через несколько секунд протянул подчиненному. Сам стал слушать по параллельной.

Руслан ледяным тоном резюмировал услышанный сбивчивый доклад:

– Ясно. Задание вы провалили. Через час ко мне – с подробными объяснениями. Все, до связи.

– Однако автомобиль они заметили, – недовольно сказал Генерал, положив трубку на место. – Наверняка из окон тоже кто-то что-то да видел… И это ты называешь «как в учебнике»?

– С наличными силами никто бы чище не сработал, – сказал Руслан немного обиженно. – Мне не хватало людей, чтобы перекрыть дальние подступы. От машины сегодня же избавимся, свидетели, как всегда, ничего толком не расскажут, наврут с три короба… А главная свидетельница у нас – через нее, собственно, комбинацию и разыграли.

– Кто такая?

– Секретарша нашего объекта. Источник в фирме утверждал, что она неровно дышала на исчезнувшего генерального – давно и безответно. Случается такое, вопреки всем анекдотам о шефах и секретаршах… Ну, короче, мы немного повозились ночью и организовали утечку – сделали так, что дамочка услышала мой разговор с Москальцом, с и. о. директора. Этот Москалец тот еще фрукт, работал в «семерке», и правила игры ему долго объяснять не пришлось… Тем более, что после исчезновение гендиректора он рулит единолично.

– Об организованной тобой утечке этот Москалец знал?

– Нет. Зачем? Я ему выдал легенду, что Ростовцев запутался в очень серьезных играх очень серьезных людей и прозрачно намекнул, что как только он появится – исчезнет с нашей помощью снова, навсегда. Москалец мужик тертый, знает, когда лишние вопросы задавать не стоит… Оставил с его ведома и согласия в офисе пост – четырех человек, не самых толковых. И один из них заведомо постукивает Мастеру. Ну а потом оставалось лишь приглядывать за девицей. Она взяла бюллетень, якобы заболела, а сама тишком устроила неподалеку наблюдательный пост, сняла комнатку у старушки в том же доме… Смешно было за ней наблюдать, честное слово… Однако, хоть и дилетантка полнейшая, но свое дело сделала. Кстати, если бы Ростовцев заявился к себе домой или на дачу, все так легко у нас могло и не получиться. Пришлось бы отбивать силой у своих же, а там в засадах тоже не лопухи сидели. Чисто, без крови не сработали бы. Так что повезло.

– Ладно. Молодец.

– А куда доставить объект…

Генерал развернул подробную карту города и окрестностей, ткнул остро заточенным карандашом:

– Вот сюда. На тридцать седьмой километр Киевского шоссе. Через два часа туда подъедет машина, ЗИЛ-кунг. Пусть перегрузят – и свободны. Сопровождать не надо.

Вот оно как, подумал Руслан. Шеф перестраховывается во всем… Как та пуганная ворона – выжигает кусты из огнемета.

Вслух сказал он другое:

– А девицу куда?

Генерал усмехнулся:

– На твое усмотрение. Сам не маленький.

Раз не маленький – отпущу, подумал Руслан с неожиданным ожесточением. Высадим на пустынном шоссе – и по газам. Потом вспомнил про Мастера и его отморозков; подумал, что те все равно рано или поздно доберутся до этой свидетельницы… И, зная как они будут допрашивать, пожалуй, гораздо безболезненнее и гуманнее всадить девчонке на том самом пустынном шоссе пулю в затылок…

Глава 10

Отпустив Руслана и оставшись один, Генерал позволил себе то, что давненько не видели от него подчиненные – улыбнуться.

Он опять выиграл. Опять прошел по лезвию ножа, не упав и не порезавшись. Теперь главное – не пороть горячку. Использовать попавший в руки козырь с максимальной эффективностью.

Потому что этот шанс – последний. Теперь уж точно последний. На протяжении пятнадцати лет существования «проекта W» Генералу самому не раз приходилось сбрасывать балласт за борт. Избавляться от людей, выработавших свой ресурс, невзирая ни на какие былые заслуги. И он хорошо понимал, что пришла его очередь покинуть лодку. Счет идет даже не на месяцы – в лучшем случае на недели. Перехватить еще две-три нити управления, перевербовать еще двух-трех людей – и все. Детали не так уж важны. Какая разница: погибнуть в автокатастрофе или скоропостижно скончаться от чего-либо сердечно-сосудистого?

Разговор, превративший сомнения Генерала в уверенность, состоялся две недели назад, до ЧП в Логове. Разговор с двумя людьми в Конторе, сидевшими выше его и знавшими, чем занимается Лаборатория. Знавшими, разумеется, неофициально. Визирующими липовые планы и отчеты по относительно безобидным исследованиям, но всегда готовыми принять участие в дележе дивидендов, кои должна была принести главная, скрытая от всех тема.

Беседа – а по сути своей ежемесячный доклад – протекала стандартно. Генерал доложил, что в мелкосерийное производство запущены три препарата с такими-то и такими-то свойствами, результаты весьма обнадеживающие, но сертификацию в Минздраве пройти затруднительно, поскольку невозможно предоставить и технологию изготовления, и, самое главное, исходное сырьё, поэтому распространение пойдет полулегальными каналами, через структуры многоуровневой торговли – той самой, что осчастливливает страждущих гербалайфом, чудодейственными магнитными стельками и мундштуками «Друг курильщика»…

Генерал рапортовал бодрым тоном, но и он сам, и его собеседники понимали: все эти достигнутые результатики – капля в море, не окупающая и тысячной доли вложенных средств.

Главная задача – препараты, исцеляющие неизлечимые болезни и смертельные раны – казалась близкой к завершению. Вот уже десять лет – казалась. Так кажется близким колеблющийся над утренним полем туман – вот он, рядом, в каких-то тридцати шагах, а пройди их – и белые хлопья вновь колышутся перед тобой на том же расстоянии…

Разговор шел как обычно, но завершился на неожиданной ноте. У Генерала спросили прямо: не устал ли он со всем этим возиться? Вникать во все мелочи и разбираться со всеми проблемами? Никто, упаси боже, не говорит об уходе на покой, его бесценный опыт еще не раз пригодится, но есть мнение, что Генералу стоило бы передать нити оперативного управления более молодым заместителям, а самому заняться общим руководством…

Сослагательное по форме, это предложение на деле было недвусмысленным приказом.

И Генерал понял – всё. Конец. Дальнейшее – вопрос времени.

Спасти его могло чудо. Удача, которая вдруг свалится в руки. И она свалилась.

Теперь главное – не упустить. Чужих глаз, внимательно наблюдающих за ним – а теперь втройне внимательно —хватает. И Генерал сдержал порыв немедленно отозвать Эскулапа из командировки и приказать ему сейчас же заняться уникальным объектом. Ни к чему давать повод для домыслов. Пусть все идет своим чередом. Три-четыре дня уже ничего не решат…

Ей не везло, никогда и ни в чем, – с самого детства.

Наташа привыкла к тому, что бутерброд всегда падал маслом вниз, что автобус всегда уходил из-под носа, что на экзаменах она всегда вытягивала единственный невыученный билет. И к тому, что начиная с десятого класса влюблялась в мужчин себя старше, и обычно женатых, игнорировавших смешную веснушчатую девчонку, – тоже привыкла.

Она не сдавалась и не опускала руки, даже шутила, что на конкурсе невезучих займет лишь второе место – именно вследствие своей редкостной невезучести. И всегда рассчитывала свои действия, исходя из наихудшего из возможных вариантов. Принимала отсутствие удачи как постулат, как начальное жизненное условие, бороться с которым можно лишь терпением и настойчивостью.

Но сегодняшний день побил все рекорды невезения. Помогла, называется… Спасла. Выручила. Заманила, буквально за рукав притащила в волчью пасть – и сама угодила туда же.

Ей хотелось выть и рыдать, но она не могла – рот затыкал кляп, и не какая-нибудь подвернувшаяся под руку тряпка, но нечто, именно для этого и предназначенное, резиново-упругое, с приделанными завязками, сходящимися сзади, на шее, и их там не завязали, а застегнули с легким щелчком.

Она полулежала на чем-то жестком, руки и ноги были связаны. Она пыталась что-то сделать, в памяти нечто такое смутно брезжило, прорывалось сквозь испуг – что можно ослабить и даже сбросить путы, полностью расслабив мышцы. Но результатом всех усилий – отчаянных и не слишком осмысленных —стала лишь фраза одного из похитителей, короткая и равнодушная:

– Будешь елозить – зажму нос. Бельевой прищепкой.

Сидевший с другой стороны молчал. Придерживал ее, когда машина тормозила и поворачивала, и норовил при этом, словно случайно, коснуться Наташиной груди. Потом, войдя во вкус, стал щупать нагло, не дожидаясь поворотов.

Она мычала протестующе, и тот, первый, обратил внимание. Скомандовал лаконично:

– Отставить!

Похоже, он был у похитителей за главного – рука, совсем уж хамски поползшая Наташе за вырез блузки, отдернулась. Но радоваться было рано, потому что главный добавил:

– Успеешь. Наиграемся.

Глаза почему-то не завязали. И, чуть привыкнув к полумраку, она стала осматриваться – должен быть какой-то путь к спасению, нечего рассчитывать, что с неба свалится помощь и все закончится хеппиэндом. С её-то везением не стоит и мечтать.

Андрей лежал на днище фургончика, неподвижно, лицом вниз. Руки стянуты за спиной ремнем с пряжкой непонятной конструкции (почему не наручниками? – мимолетно удивилась она). Значит жив, трупам руки связывать ни к чему. Но, похоже, без сознания. Надо понимать, инъекция (Наташа мельком успела заметить шприц) была либо снотворная, либо обездвиживающая… Похитителей в кузове трое. Двое стиснули Наташу с боков, третий сидит на откидном сидении возле двери, через которую их с Андреем втащили внутрь. А задняя завалена разным хламом – два запасных колеса, деревянные ящики, что-то еще непонятное, прикрытое брезентом… В общем, не распахнешь и на ходу не выскочишь, даже если и удастся каким-то чудом освободить руки и ноги.

Микроавтобус не пассажирский, окон нет. Куда везут – не понять. Сквозь лобовое стекло тоже ничего не разглядеть, водительская кабина отделена от кузова непрозрачной перегородкой с крохотным окошечком. И сквозь него с Наташиного места видно лишь, что водитель там не один, кто-то сидит и справа…

Диспозиция ясна. Неясно, что можно предпринять при таком раскладе. Точнее, ясно – ничего тут не сделаешь.

Не повезло, так уж не повезло.

Остается одно – ждать, что сделают похитители. Насчет этого подозрения у Наташи были самые мрачные. Глаза ей не завязали – раз. Своих лиц не прячут – два. Если верить криминальной хронике, с людьми, похищенными для выкупа, так не обходятся. Опять же главный намекнул открытым текстом…

Она полулежала, полусидела – неподвижная, спеленатая, беспомощная – и, как ни странно, именно это в конце концов напрочь убило испуг и отчаяние. Страх, наверное, нуждается в каких-то внешних проявлениях. В криках ли, в неконтролируемых ли движениях… Наташа могла только думать – и больше ничего. И страх ушел. Исчез. Осталась уверенность – все так плохо, что хуже не станет, что ни делай.

И она стала делать – теперь уже без паники, с обычной своей обстоятельной настойчивостью.

Эскулап по натуре был скептиком.

И не питал особых надежд, что Руслану или Мастеру удастся схватить сбежавшего объекта. Если уж не взяли сразу, по горячему следу, то теперь и не возьмут. Оба будут искать – но не исчезнувшего, а возможность вцепиться в глотку коллеге-конкуренту, обвинив того виновником провала…

Вполне возможно, что труп существа, первым перешагнувшего обратно барьер между человеком и зверем, валяется сейчас где-нибудь в болоте. И разлагается без всякой пользы для науки.

(Нет, конечно, Ростовцев не был первым, мысленно поправил себя Эскулап. В его коллекции хранилось свыше семисот упоминаний о случаях ликантропии. И некоторые подробности старых историй заставляли думать, что ремиссии случались не только в сказках… Но Ростовцев был первым искусственно созданным ликантропом, вернувшимся в человеческое обличье…)

Не менее вероятен и другой исход, рассуждал Эскулап, – в какой-нибудь медчасти без вывески, принадлежащей родственному Конторе ведомству, специалисты сейчас яростно скребут затылки, глядя на результаты анализов найденного в лесу человека.

И даже самая благоприятная возможность – ликантропа доставляют к нему на операционный стол – Эскулапа не радовала.

Во-первых, очень многие будут сверлить глазами спину и толкать под руку – отношения Эскулапа и его команды со специалистами «ФТ» были чуть получше, чем у Руслана с Мастером, но не намного.

Во-вторых, устройство некоторых хитрых игрушек можно понять, лишь сломав их. А можно – даже сломав – не понять. Много лет назад Эскулап читал один фантастический рассказ – не то о гусыне, не то об индюшке, начавшей вдруг нести золотые яйца. В полном смысле золотые – скорлупа была из чистого аурума. Ученые мужи не смогли понять механику процесса щадящими методами исследования… А убить и вскрыть птичку так и не решились – единственный и неповторимый экземпляр…

Мысли его прервал зажурчавший в динамиках женский голос. Самолет подлетал к Красноярску. «Сибирские авиалинии» прощались с пассажирами, и выражали на что-то там надежду… единственной значимой информацией была температура воздуха в аэропорту назначения: + 22. Голос стал повторять то же самое, по-английски, и Эскулап перестал прислушиваться.

Нет, избранный путь единственно правильный, думал он. Нащупанная слабая нить, связывающая уникума-Ростовцева с происхождением штамма-57. Об этой нити Эскулап не сказал никому.

Даже Генералу.

Вариантов было немного. Всего два.

Попробовать все-таки ослабить путы и дождаться момента, когда они приедут в конечную точку маршрута. И попытаться использовать этот момент. Внимание похитителей наверняка разделится, кто-то будет вытаскивать из машины бесчувственное тело Андрея, и вот тогда-то она…

Либо – дождаться, когда они решат, по выражению главного, «поиграться». Тут уж бдительность волей-неволей ослабевает, а уязвимые места, весьма трепетно охраняемые мужчинами во всех прочих ситуациях, становятся куда как доступны… А если вдруг решат по очереди да наедине… Второй вариант нравился гораздо меньше, но думала Наташа про него без страха, с каким-то холодным ожесточением. Хорошо бы первым бы оказался этот, что сидит слева…

…Для начала она попыталась понять, на чем лежит. Что-то жесткое, ребристое. Ящик? Вполне может быть, пальцы связанных рук ощущали волокнистую структуру дерева и тоненькие щели между досками. Она медленно, миллиметр за миллиметром, перемещала руки – должен же быть у этого ящика край? Об угол можно попробовать перетереть веревку. Даже не веревку, судя по ощущениям – ремень, такой же, как на запястьях у Андрея… И тут ей повезло. Удивительно, но факт, – впервые за этот день ей повезло. Ящик был окантован жестяной полоской и она слегка выступала над краем. Наташа так же медленно пристроила к полоске ремень и начала аккуратно и незаметно водить им по импровизированному лезвию.

Машина остановилась. Мелькнула надежда: гаишники?! Замычать носом как можно громче? Рвануться, забиться изо всех сил, забарабанить связанными ногами по днищу машины?

Но острая жестяная полоска, похоже, исчерпала микроскопический запас ее везения. Это были не гаишники. Окошко в перегородке распахнулось. Голос из водительской кабины:

«Шеф на связи. Приказано доставить объект на тридцать седьмой километр Киевского шоссе к двадцати двум ноль-ноль и ждать распоряжений».

«Они говорят при мне всё!» – мелькнуло у Наташи. – «Всё! Значит, значит…»

Тот, которого она мысленно называла «главным», недовольно хмыкнул: «Тут полчаса езды. И что, целый час там светиться, торчать на трассе?» Вопрос был риторическим, и он приказал, не дожидаясь ответа: «Ладно. Езжайте. Километра за два-три до места выберите проселок поглуше, свернем, выждем в сторонке, чтобы глаза не мозолить».

Еще какое-то время машина ехала, поворачивала, останавливалась на перекрестках… Наташа продолжала свою незаметную работу. Ей казалось, что путы потихоньку поддаются. Она с трудом подавляла неуместное желание напрячь мышцы и проверить результаты трудов. Успеется… Час, они целый час будут где-то стоять, ожидая распоряжений…

Похоже; подъезжали. Водитель что-то сказал в окошечко, «главный» встал со своего места (Наташа тут же увеличила амплитуду и скорость движений), с лязгом открыл потолочный люк, завертел головой, осматриваясь. И дал указание шоферу: «Вон туда, в кусты, к трансформаторной будке».

Там они и остановились.

У трансформаторной будки.

Смеркалось.

По озеру двинулись в сумерках, вдоль самой кромки западного, противоположного Логову берега. Полной темноты ждать не стали – наступала она в это время и в этих широтах поздно и лишь часа на два-три. Да задуманное и не нуждалось в прикрытии непроглядной тьмы. Расчет был прост – если противник имеет обыкновение наблюдать за озерной гладью, то именно сейчас бесполезна и дневная оптика, и прожекторы, буде такие имеются. Нагревшаяся за день вода активно отдает тепло – так что все фиксирующие инфраизлучение приборы на таком расстоянии тоже отдыхают. Радары не засекут легонькие пластиковые суденышки на фоне изрезанной береговой линии, а плеск разыгравшейся под вечер рыбы скроет еле слышные движения весел от любых сонаров…

Может, все это и было перестраховкой – майор Лисовский славился феноменальной осторожностью и предусмотрительностью. И порой служил за это мишенью для беззлобных подколок коллег. Но не обижался – ему часто приходилось хоронить слишком спешивших и надеявшихся на авось.

Каяки бесшумно скользили, невидимые в густой тени прибрежных деревьев.

В мирных туристов уже не игрались – у Лисовского имелись серьезные подозрения, что в непосредственной близости от Логова никакая маскировка не поможет. Группа, летевшая на исчезнувшем вертолете, тоже была замаскирована под бригаду геофизиков…

Все бывшие туристы облачились в обтягивающие черные комбинезоны, оружие не прятали, держали под рукой. И майор знал, что кое-кто в группе не прочь посуперменствовать, решить дело лихой голливудской атакой. Пробить, к примеру, направленным взрывом железобетонную ограду периметра и показать лопухам из охраны, что значит бой на уничтожение в исполнении грамотных специалистов.

Лисовский предпочел бы, обойтись вообще без огневых контактов. Потому что хорошо знал простой факт, который никогда не признают авторы кинобоевиков, – живучесть любой группы специального назначения в боестолкновении определяется отнюдь не качеством подготовки бойцов, не умением их бить муху в лет, крушить ладонью груды стройматериалов или ловить зубами пули, выпущенные противником. Время жизни ввязавшейся в бой спецгруппы определяется куда более прозаическим фактором – количеством носимого боезапаса. Грубо говоря, остается жить тот, у кого позже кончились патроны. И в этом потягаться с охранниками люди майора не могли.

Так что лезть на рожон Лисовский не собирался. Он планировал провести весь следующий день на выбранной поодаль от Логова позиции, отдыхая после утомительного маршрута. И лишь затем приступить к выполнению задачи, начав с тщательной разведки.

…Над озером было тихо. Птичий гомон на берегу умолк. Чайки, кружившие над водой с неприятными резкими криками, отправились на ночевку. Деревья не шелестели листвой, не поскрипывали – полное безветрие. Слышались только тихие всплески рыбьей мелочи и, реже, но громче, – охотящихся на нее хищников.

Подозрительный звук Лисовский услышал сразу. И сразу же определил, что он значит – за озером, у Логова, запустили и прогревали двигатель вертолета.

Черт! Случайность? Совпадение? Или хозяева странного объекта оказались предусмотрительнее, чем майор? И оснастили наблюдающей аппаратурой даже дальние берега, а сейчас собираются проверить, кто пожаловал к ним в гости?

– К берегу, быстро! – негромко скомандовал Лисовский.

Несколько движений веслами – и три лодочки вломились, втиснулись в затопленные прибрежные кусты. Невезение продолжалось – берег оказался здесь низкий, залитый – каяки двигаться сквозь сплетение обросших тиной корней не могли, а сколько придется добираться по колено в воде до сухого места, в сумраке не определить…

Поэтому команду на высадку майор не отдал. Маскировка из сомкнувшихся над головой ветвей, конечно, аховая – в том случае, если будут искать конкретно их и конкретно здесь. Следы каяков на озерной глади вблизи наверняка видны для аппаратуры, работающей в инфрадиапазоне. Видны четко, как лыжня на снегу – расположение слоев воды с одинаковой температурой нарушено. «Стоило подождать хоть легкого волнения», – запоздало подумал майор.

– Готовимся к варианту-три! – скомандовал он сквозь зубы.

Вариант-три предусматривал, что группа будет раскрыта и вступит в бой еще на подступах к объекту. Поганый вариант. Фактически провал… Ладно, посмотрим. Мало ли кто и куда решил слетать по ночному времени. Может, в деревню за самогонкой. Дисциплина на таких затерянных у черта на рогах точках обычно чуток послабее, чем в стерегущем президента кремлевском полку…

Шестерка приготовилась покинуть каяки и рассыпаться. Долго готовиться не пришлось – все минимально необходимое давно распихано в карманы разгрузок, оружие наготове. Остальное придется бросить в лодках. Миша держал в руках охотничье ружье – то самое, в незаконном владении которым пытался обвинить «туристов» Ахмед. Двустволка была прихвачена не чистой бутафории ради. Два заряженных сейчас в нее спецпатрона при нужде выстрелят облаками горячих, активно излучающих в инфрадиапазоне частиц. Инфраоптика преследователей будет ослеплена – к сожалению, ненадолго.

Вертолет взлетел.

Майор нервно покусывал губу, пытаясь определить по звуку направление движения. Следующие секунды решали все.

Скоро стало ясно – вертушка приближается. Летит не в деревню за самогонкой – но прямо на них.

Глава 11

Не было ничего.

Потом появилось что-то – страшное, огненное, не просто обжигающее, но сжегшее всё до костей, и сами кости тоже сгорели, распались на кучки ничем не связанных атомов и исчезли. Осталась лишь боль – хотя болеть вроде было нечему, но корчащийся сгусток боли выл и метался в море огня…

Казалось, что она была в самом центре шаровой молнии или звездного протуберанца – но тварь не знала таких слов. Она сейчас не знала ничего, кроме дикой боли, и боль была для нее всем.

Потом появилась даже не мысль – инстинктивное ощущение: здесь быть нельзя. Надо вырваться из пламенного ада. Вырваться любой ценой. И она двинулась – не зная и не понимая, как – двинулась вверх, к поверхности огненной бездны боли…

Все началось неожиданно. И для Наташи, и для похитителей.

Только что она с тоской думала, что время утекает, а вожделенная возможность никак не представляется – никто и не думает выйти из машины, перекурить или оправиться, – сидят как истуканы, как роботы, не получившие очередной команды; и даже – она была уже согласна и на это – никто не пытается с ней «поиграться»….

Рев ударил по перепонкам. Оглушительный, утробный, нечеловеческий. Она не сразу поняла, что это Андрей. Потом увидела: лежащий изогнулся дугой, чуть не колесом – пятки почти коснулись затылка. Тут же расслабился, рухнул. Изогнулся снова. Рев не смолкал.

Сидевшие по бокам от Наташи вскочили, навалились сверху на бьющееся тело, попытались прижать к полу. Главный рявкнул: «Шприц!» – Наташа скорее угадала, чем услышала, рев заглушал все. Третий, сидевший у двери, торопливо распахнул кейс, рылся в нем лихорадочно.

Шанс!

Другого не будет!

Она напрягла мышцы рук – рывком, запредельным усилием, не обращая внимания на боль, на то, что кости, казалось, трещали и были готовы сломаться. Истертый ремень был обязан лопнуть. Но выдержал.

Наташа закричала, позабыв, что рот заткнут кляпом. Звук вырвался через нос отчаянным стоном. Никто, похоже, не услышал. Или не обратил внимания, похитителям было не до нее.

Один из них – тот, с блудливыми ручонками, – буквально вылетел из кучи-малы, отброшенный слепым и страшным ударом. Но тут же ринулся обратно, кривясь и шипя от боли.

Третий наконец достал шприц, приблизился к свалке, пытаясь улучить момент для инъекции, и оказался рядом с Наташей.

Она сжалась, как пружина, подтянула колени к подбородку. И сразу же распрямилась, ударила третьего связанными ногами.

Он захрипел, согнулся. И тут распахнулась боковая дверь.

Повезло. Тревога оказалась ложной.

Вертолет не кружил над озером, выискивая затаившихся «туристов». Сразу набрал высоту, пройдя почти у них над головами, и целенаправленно полетел на юго-запад, в сторону Ладоги.

Майор Лисовский перевел дух. Все-таки совпадение… Вариант-три отменяется.

…На борту Ми-8 был Мастер, получивший срочное сообщение из Петербурга, а с ним Мухомор и семеро самых толковых и проверенных бойцов. В Логове на хозяйстве оставили Ахмеда. Невеликого ума парень, но с текучкой справится, думал Мастер. А когда справляться перестанет – пришлем подмогу…

Но самое интересное начинается не здесь, а в Питере. Интересное и непонятное. Объект неожиданно появился в поле зрения и так же неожиданно был кем-то увезен.

И Мастер имел подозрения, пока достаточно смутные, – кем.

Боковая дверь распахнулась. Двое, сидевшие в водительской кабине, бросились на помощь коллегам – и внутри стало совсем тесно. Дверь осталась открытой.

Рев, раздирающий уши, неожиданно смолк. Наташа услышала звуки драки: яростные хриплые возгласы и хлесткие удары живого о живое.

Она не понимала, как один связанный человек может драться против четверых свободных (пятый, до которого она дотянулась, вышел из строя надолго). Задумываться было некогда. Надо было помочь – но она не могла. Путы не поддались ни второму, ни третьему отчаянному рывку. Под удар ногами никто из похитителей больше не подворачивался.

Оставалась последняя возможность.

Шум схватки прорезал новый звук – высокий, полный боли, похожий на крик смертельно раненого животного. Рукосуйный сосед Наташи отползал боком, как краб, к дальней, заваленной барахлом двери – крик вырывался из его широко распахнутого рта. Левой рукой парень вцепился в запястье правой. Сквозь пальцы густо сочилась кровь.

Чем же он его? Зубами?!

Наташа не стала раздумывать над этим. Ей наконец удалось встать, с трудом удерживая равновесие. Она согнулась, как пловец, готовый нырнуть со своей тумбочки. И – нырнула. Лицом вперед, со связанными за спиной руками. Прямо в открытую дверь.

…Вырваться из пламенной западни не удалось. Ее не выпустили. Какие-то мерзкие существа пихали и пихали ее обратно, в огненную бездну. Тварь не видела их – перед глазами стояла слепящая стена – но чувствовала прикосновения и запах. А потом она почувствовала свое тело. Уже не огромный сгусток боли, но мышцы, подчиняющиеся приказам мозга. Тварь взвыла – коротко и торжествующе. Одним движением порвала, смахнула что-то неприятное и непонятное, мешающее движениям. И начала убивать.

Наташа каким-то чудом сумела извернуться на лету – уезженный щебень проселка не попал по лицу. Но все равно приземлилась неудачно. Плечо, бок, бедро ударились жестко, хрустко. Боль вспыхнула мгновением спустя, и за это мгновение Наташа успела испугаться: перелом! конец!

Обошлось. Кости и мышцы ныли, но двигаться она могла. Чем тут же и воспользовалась – быстро перекатилась несколько раз, стараясь оказаться как можно дальше от машины. Наташа не видела, куда катится, и не увидела, что остановило ее движение, но спина уперлась во что-то упорно-неподатливое. Она подняла голову. «Форд» был рядом, метрах в четырех…

Наташа лежа изогнулась, подтянула связанные ноги к кистям рук, торопливо шарила пальцами по ремню: пряжка?! где пряжка!? Нащупала, лихорадочно, срывая ногти, возилась, пытаясь на ощупь понять, за что там нужно потянуть или дернуть, или на что нажать. Секунды улетали – ничего не получалось.

Звуки из машины доносились страшные. Вопли, в которых не осталось ярости – только испуг Удары – что-то там билось о стены, так что «Форд» покачивался на рессорах Вой – не человеческий, человеческая глотка не смогла бы издать такого – вой попавшего в капкан зверя.

Потом – выстрелы. Один, второй, третий.

Вот и все. Конец. Наташа подумала об этом со странной отрешенностью, словно там убили вовсе не Андрея. И словно очень скоро убьют вовсе не ее.

Она ошиблась. Не кончилось ничего.

Из двери выпал человек. Голова ударилась о щебенку, ноги остались в машине. Тело не шевелилось. Она не присматривалась, она знала, кто это.

Наташа снова хотела закричать, снова забыв о кляпе, но в этот момент защелка ремня неожиданно расстегнулась. Она неловко, без помощи рук, вскочила на ноги. В «Форде», к ее удивлению, что-то еще происходило. Неважно. Бежать! К людям, за помощью! Но куда?!

Она огляделась. Где же дорога, с которой съехал микроавтобус? Должна была быть рядом, но в сгустившихся сумерках Наташа не увидела. Лишь поняла, во что уперлась в своей отчаянной попытке укатится. Ограда, металлическая сетка-ограда трансформаторной будки. Табличка «НЕ ВЛЕЗАЙ, УБЬЁТ!».

Мгновения странно, резиново растягивались. Она успела рассмотреть во всех подробностях (хотя уже изрядно стемнело) эту табличку, как будто изучала ее от нечего делать долго и внимательно, разглядела и потеки ржавчины, и оскаленный череп, и черный зигзаг молнии, и полустертые следы маркера, зачеркнувшего первое слово и вставившего «Е» в последнее…

На деле, конечно, она лишь скользнула по табличке взглядом;

Яркий свет. Фары. Их лучи пробились сквозь листву, мимолетно осветили – и ушли в сторону. Звук мотора, Машина. Машина вписалась в поворот! Шоссе! Рядом, за кустами. Люди едут мимо, не зная, что творится здесь.

Наташа бросилась было туда, но кусты стояли колючей стеной. Не протиснуться. Надо пробежать мимо «Форда». И она побежала. Ноги были как ватные – не от страха, затекли в неподвижности.

Она остановилась резко, словно опять уперлась в металлическую сетку. Фары вновь осветили ее и все вокруг, по шоссе катила очередная машина – и Наташа увидела. Человек, раскинувший руки по земле, не был Андреем. Это был тот, кого она про себя называла «главным».

Она, в очередной раз, попыталась закричать – и очередной крик умер внутри. Горла у человека не было. Просто не было – черный, липко-влажный провал. В нем что-то клокотало, побулькивало.

Машина вписалась в поворот и уехала. Стало темно. Даже темнее, чем было. Или это потемнело в глазах? Все ощущения ушли. Кроме одного: что она вся покрыта потом – отвратительным, липким, холодным, струйки его извивались под одеждой, как гнусные маленькие змейки. Звуки тоже исчезли, Наташа перестала слышать их – лишь кровь стучала в виски торопливой дробью. В «Форде» – мертвая тишина. Мертвая…

Потом исчезло вообще всё.

В Красноярске уже близилось утро.

Герман – улыбчивый парень лет тридцати, встречавший Эскулапа в Емельянове – оказался ярым патриотом Сибири И, по совместительству, поклонником покойного генералиссимуса. Не Суворова, понятно.

Всю дорогу – а добираться до города было достаточно далеко – он распространялся о том, что будущее России – это Сибирь, только Сибирь, и ничего кроме Сибири. Заодно изложил свое, достаточно логичное объяснение сталинских чисток:

– Зря и понапрасну никого не сажали и не расстреливали, – говорил Герман. – Как всегда в политических делах, корни всего лежат в экономике. Большая часть богатств страны – нефть, руды редких металлов, газ, золото, алмазы – залегает в Сибири, в тундре, в тайге, под мерзлотой Для страны вопросом выживания было переселение нескольких миллионов на эти богом забытые окраины. Раскачать русского мужика, да и горожанина, на добровольное переселение в медвежьи углы пробовал еще Столыпин – чем кончилось, известно. Сталин не хотел, чтобы его империя рухнула подобно николаевской. И сделал то, что сделал. Теперь созданное им рушится и сыпется, рублем народ там не удержать, сидим и ждем, когда всё окончательно развалится, чтобы думские брехуны начали орать: мол, сами все равно ничего освоить не способны, надо отдавать в аренду америкашкам А. то и хуже придумают, как в свое время с Аляской – тоже, мол, осваивать сил не было.

Аляска, по мнению Германа, была и остается российской. Вернее, сибирской.

Эскулап, в принципе согласный с оценкой роли Сибири в будущем страны, политически-озабоченных граждан не любил. И немного изменил русло беседы, пока парень не свернул на бомбежки Ирака или Сербии.

– Кстати, об Аляске, – сказал Эскулап, когда «шестерка» Германа переезжала Енисей по мосту, увековеченному Центробанком. – Стоит ли мелочиться? Наши бледнолицые братья все спорят: кто же открыл им на радость Америку? Викингов уже официально признали, день Лейфа Эрикссона утвердили, наряду с днем Колумба. Теперь следы финикийцев ищут, и доказательства, что Одиссей до Новой Англии добрался. И умалчивают изо всех сил, что Америку и открыли, и заселили наши люди. Сибиряки. За десятки тысяч лет до Колумба, вообще не догадавшегося, что открыл новый континент, умершего в убеждении, что побывал на дальних окраинах Азии… Результаты всех сравнений культур палеолита Си-,бири и Америки однозначны – именно сибиряки весь Новый Свет и заселили, без помощи финикийцев и Одиссея. От Аляски до Огненной Земли. И майя суть потомки сибиряков, и ацтеки, и прочие последние могикане. Бледнолицые братья – пришельцы и оккупанты. В общем, если уж требовать назад свое, так уж полностью.

Германа такие мысли, очевидно, пока не посещали. И заставили призадуматься. По крайней мере в его патриотических речах наступила заминка. Чем Эскулап и воспользовался.

– Где вы предлагаете мне поселиться?

– В Академгородке, это…

– Я знаю, где это.

– Тем лучше. Сейчас заскочим в офис, и сразу – в гостиницу. Я остаюсь в вашем распоряжении до конца командировки. Так что приказывайте.

Тон парня стал другим – деловым и собранным. Похоже, мечтам о Сибири от Урала до Лабрадора он предавался лишь в свободное от службы время.

«В распоряжении… – неприязненно подумал Эскулап. – Интересно, кому ты будешь докладывать о каждом моем шаге? Только ли одному Генералу?»

– У меня цель сейчас одна – отоспаться. Как-то этот перелет ночь сглотнул незаметно, а в самолетах мне не спится… А вам, Герман, задание следующее – я дам список из пяти фамилий, сейчас эти люди в Красноярске уже не живут. Надо узнать их прежнее место жительства и порыться в архивах лечебно-профилактических учреждений, к которым они были приписаны. Изъять или скопировать амбулаторные карты. Всё, что найдется: районные поликлиники, диспаисеры – психоневрологический, КВД, наркологический… По возможности установить места работы и проделать то же самое с ведомственной медициной.

– Давно клиенты уехали? – уточнил Герман.

– Уехал один, остальные умерли. Почти двадцать лет назад.

– Да-а-а… Та еще работенка. Не знаю даже, хранятся ли медицинские карточки в архивах так долго… Придется заняться немедленно.

Эскулап вздохнул, словно чувствовал себя виноватым. На деле поставленная задача была лишь дымовой завесой. И средством хотя бы на несколько часов избавиться от Германа.

Наташа не потеряла сознания. На ногах осталась, лишь привалилась плечом к кузову «Форда». Однако напрочь выпала из окружавшего мира – не видела, не слышала, не чувствовала ничего.

Сколько длилось это бесчувствие, она не знала. Но кончилось быстро и разом, когда из микроавтобуса вышел человек. Пошатнулся, посмотрел на Наташу. Вернее – куда-то сквозь нее. Она не сразу узнала залитое кровью лицо. Поняла, кто это, лишь когда он двинулся – сильно ссутулившись, нетвердой походкой – в ее сторону.

Это был Андрей. Но шел не к ней – прошагал, как мимо пустого места. Похоже, не видел вообще ничего. Она замычала, пытаясь привлечь внимание… Результат – ноль. Окровавленный человек шел прямо на колючую стену шиповника, шел механическими движениями робота. Не меняя скорости и направления, проломился сквозь заросли. Она бросилась следом – и отдернулась, преграда вновь сошлась, шипы рвали одежду и кожу.

Пришлось обегать, живая изгородь тянулась довольно далеко, Наташа споткнулась, упала, не уберегла таки лицо, ударилась бровью о что-то острое, не увидев в темноте – обо что. Поднялась, опять побежала, казавшийся бесконечным шиповник закончился, началось поле, нераспаханное, поросшее клевером.

Высокая фигура едва виднелась вдали и быстро удалялась. Наташа уже потеряла бы ее из вида, если было бы по-настоящему темно. Но взошедшая луна сделала белую ночь еще светлее. И хотя ночное светило казалось на фоне серого неба каким-то белесым, болезненным и малокровным, видимость была вполне приличная.

…Воздух со свистом проходил через ее ноздри, и его не хватало. Наташа задыхалась, хотелось вдохнуть широко распахнутым ртом. Сердце стучало бешено. Струйка крови из рассеченной брови ползла по лицу.

Она догнала Андрея и, не зная, как еще привлечь внимание, ткнулась головой в спину, не замедляя бега. Рубашка на спине была липкой от крови.

Он обернулся – так же странно, механически, как и шел. Кровавая маска лица дернулась. И – пустые, невидящие глаза изменились, посмотрели с удивленной тревогой – сначала на Наташу, потом вокруг Он слегка помотал головой, напоминая лунатика, проснувшегося вдруг на гребне крыши.

– Ты? Где мы? Что, вообще… – голос звучал незнакомо, хрипло, каркающе.

Он осекся, протянул руку, пошарил на ее затылке – и проклятый кляп выскочил наконец изо рта. Наташа с трудом пошевелила челюстью, сделала несколько глотательных движений…

Андрей заговорил снова, уже мягче:

– Что с тобой? У тебя кровь на лице…

Она посмотрела на него, залитого кровью сверху донизу, от босых ног до зачем-то обритой макушки, посмотрела на пропитанную темным, тяжело липнущую к телу одежду… И расхохоталась.

Истеричный смех разносился далеко вокруг, заглушая негромкие ночные звуки. Она хохотала и не могла остановиться.

Глава 12

Как всем известно, в Российской Федерации неприкосновенность жилища обеспечивается Конституцией. Но большинство граждан не слишком доверяют сему документу и приспосабливают на свои двери более или менее хитроумные запирающие устройства.

Эта дверь исключением не являлась. Навесной замок внушал почтение – массивный, тяжелый, с толстой дужкой. Появившийся на свет в старые добрые советские времена, когда металл для изделий легкой промышленности не больно-то экономили.

Но пробой выдернулся из дерева с какой-то даже подозрительной легкостью. Ростовцев подумал, что, пожалуй, не они первые входят сюда подобным способом.

Хибарка, конституционную неприкосновенность которой Ростовцев нарушил, была крохотная, как и все остальные в этом месте, куда они с Наташей вышли после полуторачасовой ночной прогулки по полям. Назвать сей поселочек деревней или садоводческим кооперативом язык не поворачивался – маленькие, по две-три сотки, обработанные участки земли и домики, немногим превышающие размером собачьи будки. Ни электричества, ни водопровода, ни прочих благ цивилизации. Понятное дело, владельцы постоянно на своих псевдо-дачках не жили, разве иногда оставались переночевать, припозднившись к последнему автобусу. В общем, убежище казалось идеальным, – по крайней мере, до утра.

Внутри было темно – серый сумрак питерской ночи едва просачивался в единственное крохотное окошечко. Войдя, Ростовцев машинально пошарил рукой у двери – выключателя, конечно, не оказалось. Зато обнаружилась стоявшая на полочке консервная банка с оплывшей свечой и коробок спичек. Там же лежали несколько огарков – не иначе как НЗ на черный день.

– Фазенда… – протянул Ростовцев, когда трепещущий желтый огонек осветил хоромы. Наташа молчала. Она вообще не сказала ни слова, когда они шли по полю, и когда наткнулись на этот кукольный поселок, и когда искали подходящий домик.

Некая внутренняя перегородка в фазенде все-таки наличествовала – брезентовая занавеска отделяла лилипутскую прихожую, заставленную сельхозинвентарем и пустыми ведрами. Здесь же висел примитивный умывальник, сделанный из пластиковой лимонадной бутылки.

За полуотдернутой занавеской виднелась кухня, она же столовая, она же спальная – сколоченный из досок топчан тянулся от стены до стены, почти не оставляя места для колченогой табуретки и тумбочки, служившей заодно и обеденным столом. На тумбочке – так, что бросался в глаза от входа – лежал исписанный листок.

У Ростовцева мелькнула иррациональная мысль: что попал он сюда не случайно, что шагал через поля, ведомый каким-то подсознательным чувством или неосознанным воспоминанием, и что листок – письмо, адресованное ему, письмо, которое все расставит по своим местам…

Это действительно оказалось письмо, написанное четким, разборчивым почерком. И, действительно, адресованное ему. Наташе, впрочем, тоже. Он стал читать вслух в неверном свете свечи.

Господа пришельцы! Вынужден Вам сообщить, что цветных металлов в моем скромном обиталище Вы не найдете, во многом благодаря предыдущим визитам Вас и Ваших коллег. Равным образом не имеется продуктов, спиртных напитков, а также прочих, материальных и денежных ценностей. Убедительнейшим образом прошу нe расстраиваться по этому поводу и не выражать Ваших расстроенных чувств, вытаптывая грядки и круша обстановку – поселок наш достаточно велик, и где-нибудь Вы несомненно обретете искомое. В том же случае, если Вас интересует лишь ночлег под сим непритязательным кровом, то я попросил бы Вас предварительно принять душ в предназначенной для этой цели кабине, поскольку опыт предшествующих посещений свидетельствует, что подобное действие значительно уменьшает количество остающихся после ночлега вредоносных насекомых, несомненно могущих помешать спокойному сну Вас либо Ваших коллег при последующих визитах.

Подписи не было. Ростовцев положил листочек на место. Там, где пальцы коснулись бумаги, остались пятна. Пятна крови.

– Пожалуй, стоит принять приглашение, – сказал Ростовцев. – И насчет душа, и насчет ночлега. Ты как думаешь, Наташа?

Она молчала. Ростовцев обернулся.

Наташа стояла на том же месте, где остановилась, войдя. Смотрела на него. Значение ее взгляда Ростовцев не понял.

Душевой кабиной именовалось хлипкое сооружение из жердей, обтянутых пленкой, наверняка отслужившей свой срок на парнике. Однако вода из водруженной на конструкцию бочки текла теплая – нагрелась на солнце за день. Попахивала, правда, слегка болотом, но на такие мелочи не стоило обращать внимания.

Нашелся даже обмылок, и Ростовцев, скинув пропитанную кровью одежду, старательно смывал следы… чего? – он и сам не знал. Память вновь зияла темным провалом – свежим, только образовавшимся. Последнее, что он помнил: Наташа, переулок, машина, странные люди, укол в бедро – и все. Обрыв пленки, монтаж, склейка – и вот он уже стоит посреди ночного поля, залитый с головы до ног кровью. Чужой кровью. А рядом связанная Наташа…

Ладно, по крайней мере есть свидетельница, которая способна рассказать, что было во время второго беспамятства. Вполне возможно, что это прольет какой-то свет и на первое… Но почему-то он не спешил к ней с вопросами – стоял и еще раз неторопливо, излишне тщательно намыливался. Хотел, очень хотел услышать ее рассказ – и в то же время… Боялся? Да нет, не боялся, но этот взгляд Натальи…

Да и вообще, все с ней было не так просто.

Воспоминания, всплывшие за считанные минуты до похищения, никуда не ушли, не исчезли. Он – Ростовцев, Андрей Николаевич Ростовцев, генеральный директор строительной фирмы. Не какого-то финансового монстра, выигрывающего миллиардные тендеры, но вполне уверенно стоявшей на ногах конторы, занимающейся в основном загородным строительством. А Наташа работала там же – секретарем-референтом. И у них ничего не было. Ничего. И называла она его всегда Андрей Николаевич. Значит…

Значить это могло всё, что угодно. Надо было идти в халупу и начинать долгий и тяжелый разговор. Да вот отчего-то не хотелось.

Ростовцев уже вытирался ветхим, но чистым полотенцем, когда крохотный огарок свечи, взятый в душ, догорел. Остаток фитиля упал в лужицу стеарина и на пару секунд ярко вспыхнул, прежде чем навсегда погаснуть. В колеблющемся пламени он успел разглядеть источник неприятных ощущений в своей левой руке – ощущений, на которые до сих пор не обращал внимания – не стоила того легкая тянущая боль, хватало забот поважнее.

На бицепсе оказался шрам. От пули – круглое входное отверстие, рваное выходное. Свежий шрам, едва заживший.

Утром, когда Ростовцев – тогда еще «егерь Иван» – переодевался на буксире, ничего похожего он в этом месте не видел… Или успел позабыть?

Вот так и сходят с ума, подумал он.

Звонок входной двери мяукнул еле слышно, но человек проснулся мгновенно. Старческий сон вообще чуток, а здесь еще сработала многолетняя привычка.

Встал – огромный, грузный, в руке выдернутый из-под подушки ПСМ – тоже привычка. Жена мирно посапывала, была она на тридцать два года моложе и старческой бессонницей не страдала.

К двери человек не пошел. Мало ли что. Конечно, дверь у него не простая и стрелять через ее полотно бесполезно, но от мощного кумулятивного заряда не спасет.

Прошел в соседнюю комнату, в кабинет, уселся в кресло с высокой спинкой. Звонок мяукнул снова. На небольшом черно-белом экране – встревоженное лицо соседки, дамы пожилой, вполне почтенной и не склонной будить во втором часу ночи просьбами одолжить соли, луковицу или червонец до зарплаты.

Человек пощелкал тумблерами. Остальные видеокамеры были установлены отнюдь не так демонстративно и вызывающе, как первая, торчащая над дверью, но и они ничего подозрительного не показали. На площадке никого, кроме соседки, не обнаружилось. На лестнице и на площадках соседних этажей – тоже.

– Что случилось, Клавдия Борисовна? – спросил человек.

Голос соседки, даже слегка искаженный динамиком, сохранил былую глубину и звучность. Что бы не твердили сплетники, но именно этот голос, а не благосклонное внимание первого секретаря обкома, сделали его обладательницу примой карельской республиканской оперы. Секретарь был потом, и квартира в этом элитном доме – потом.

Голос был хорош, а вот слова понравились значительно меньше:

– Извините, пожалуйста, за беспокойство, но мне сейчас позвонил человек, который настаивает на разговоре с вами именно с моего телефона.

Это было даже не смешно. Какому дураку могло прийти в голову, что он купится на такой дешевый трюк? Палец человека потянулся к кнопке – крохотной, незаметной на фоне фанеровки стола. Группа будет здесь через считанные минуты – проверим, кто и зачем устроил засаду в соседской квартире.

– Он просил передать вам странные слова, – добавила соседка. – Дословно: «У батьки Панаса нэма тютюна, просит трошки».

Палец застыл на полпути. Слова были паролем – древним, забытым паролем почти полувековой давности, использовавшимся в те времена, когда хозяина квартиры – молодого тогда лейтенанта МГБ – внедрили в окружение Романа Шухевича, главы ОУНовского подполья…

…Квартира Клавдии Борисовны представляла из себя причудливую смесь былой роскоши и нынешней бедности, но человек не приглядывался. Он взял трубку – черную, старинную, эбонитовую – и спросил коротко:

– Грицко?

– Теперь меня зовут иначе, – ответил знакомый голос. Изменившийся, но знакомый. Голоса вообще меняются медленнее людей…

Тишина не нравилась майору Лисовскому. Уж очень все идет хорошо, тихо да гладко, думал он.

В ночном лесу действительно было тихо, лишь в воздухе стояло неумолчное гудение, вокруг майора немедленно образовалось грушевидное плотное облако комаров. Правда, не кусали, даже на кожу не садились – репеллент действовал надежно. Но все равно неприятно.

Лисовский курил, выпуская струи дыма в разные стороны. Боевые порядки крылатых кровососов на мгновение редели, но тотчас же восстанавливались.

Озеро отсюда видно не было, шикарным видом с поросшего соснами холма пришлось пожертвовать в пользу маскировки – лагерь разбили на его дальнем от Логова склоне. Точнее – лишь наметили место для лагеря, устанавливать и маскировать (особенно маскировать!) палатки майор решил засветло, а сейчас вымотанные «туристы» уснули в положенных на землю спальниках, благо погода позволяла.

Первое дежурство майор взял на себя, хотя, теоретически, был освобожден от этой обязанности как старший группы. Но хотелось посидеть одному, подумать. Проанализировать все происходившее с ними на маршруте. И – не происходившее…

Он снял очки, повертел в руках, водрузил обратно на нос – всё не мог к ним привыкнуть. Маскировкой они не были – зрение ослабло вследствие недавней контузии и ранения в голову. Очки были слабенькие – всего минус два – но поставили крест на спецназовской карьере майора.

Уволившись по здоровью из рядов, он присматривал себе непыльную работу в дополнение к военной пенсии – учить уму-разуму молодых в какой-нибудь частной службе безопасности. Однако не преуспел – теплые места все заняты, не идти же рядовым охранником…

В общем, ничего подходящего найти Лисовский не успел – раньше его нашли люди, весьма заинтересовавшиеся, чем таким жутко секретным занялись их коллеги-конкуренты из «ФТ-инк.» на бывшем военном объекте. Заинтересовавшиеся – и потерявшие нескольких человек, пытавшихся удовлетворить вполне законную любознательность своих нанимателей.

Люди бесследно исчезли.

Понятно, любопытство от этого только раззадорилось, но нужны были спецы куда более высокого класса. Когда Лисовский узнал, какими методами ему предлагают поработать – отказался, не вникая в подробности. В ответ была названа сумма, позволившая бы осуществить давнишнюю мечту майора – провести остаток жизни в собственном доме в среднерусской полосе, занимаясь охотой и рыбалкой и не заботясь о хлебе насущном. Лисовский согласился.

И вот теперь он сомневался: не слишком ли гладко все идет?

Какой-то турпоход для старшеклассников.

– Теперь меня зовут иначе, – сказал Генерал.

– Поздравляю, – в тоне собеседника слышалось ехидство. – Я, вообще-то, в курсе. Надеюсь, ты хотел сообщить мне не только это?

– Не только. У меня имеется информация. Не знаю, насколько она тебя заинтересует. Но у вас там, в Петрозаводске, наверняка есть люди, которые очень бы хотели ее узнать.

– Что за информация?

– О так называемой «Обители Ольги-спасительницы». О том, кто там побывал на прошлой неделе. О последних гостях. Самых последних.

Человек на другом конце линии молчал – довольно долго. Потом произнес медленно и раздельно:

– Меня это интересует. Более чем.

Через несколько минут Генерал повесил трубку и подумал, что скоро у господина Савельева возникнут серьезные проблемы. А он, Генерал, постарается, чтобы проблем стало еще больше.

– Значит, третьего марта… – задумчиво протянул Ростовцев.

Третьего марта он исчез. Пропал. Ушел и не вернулся. А на заросшей соснами поляне проснулся (как то выяснилось уже на буксире) седьмого июля. Где был и что делал четыре с лишним месяца – непонятно.

Чужая (опять чужая!) одежда покалывала отмытое в душе тело. Серая спецовка, наверняка предназначенная для пейзанских трудов, однако выстиранная, ненадеванная, еще припахивающая дешевым хозяйственным мылом. Вроде и не тесная, но чужая, неудобная. Всплывающие обрывки воспоминаний казались Ростовцеву такими же – чужими и колючими. Неудобными.

– Ну хоть что-то я сказал? Хоть как-то намекнул, куда собираюсь?

Наташа не колебалась и не пыталась что-либо вспомнить. Про последний день начальника ей приходилось рассказывать часто и в самых мелких деталях.

– Нет. «По делам» – и все. Через пару часов обещал вернуться.

Ростовцев напряг память, пытаясь вспомнить эти «дела».

Бесполезно. Черная дыра.

Разговор у них получался интересный. Наташа говорила, напоминала о чем-то. – и в памяти мгновенно заполнялась лакуна, вспыхивала четкая картинка-воспоминание: да! да! именно так все и было! Но в заполнении огромного четырехмесячного провала Наташа ничем помочь не могла.

Рассказанный ею обрывок подслушанного разговора состоял сплошь из намеков, и Ростовцев не мог взять в толк, в какие такие «серьезные игры серьезных людей» угораздило его вляпаться…

Они сидели рядом на топчане. Толстая свеча горела медленно, оплывала – прозрачные капли стеарина скатывались вниз, густели, мутнели и застывали причудливыми потеками, образуя загадочно-непонятные фигурки. Потом до этих фигурок добиралось ползущее вниз пламя и все начиналось сначала. Он подумал, что его память как свеча – течет и мутнеет, и ничего не понять в возникающих на миг фантомах.

Наташа в колеблющемся желтом свете казалась красивой. Романтичной и загадочной. Может быть, все женщины при свечах такие? Или в пресловутые четыре месяца никаких женщин у него не было, и в этом все дело? Ростовцев не знал.

Не помнил.

– Должна быть какая-то зацепка, – сказал он. – Кирпичи просто так на голову не падают. И люди просто так, ни с того, ни с сего, – не исчезают. Подумай. Вспомни. Какие-нибудь заморочки в бизнесе были? Или в семейной жизни?

Она пожала плечами. Люди в форме неоднократно расспрашивали ее об этом – после исчезновения Ростовцева.

– Ты разводился с женой, с Ларисой, – сказала Наташа бесцветным голосом.

Да, точно, так оно и было. Разводился. В памяти всплыло вечно недовольное женское лицо… И что-то еще пыталось всплыть, но Ростовцев не захотел вспоминать. Но… Он уходил к кому-то… К Наташе? Или…

– И что она сейчас? Лариса?

– Сейчас она на отдыхе, где-то за границей, я даже не знаю – где. Считается наследницей твоей части «Строй-инвеста», ждет, когда официально объявят пропавшим без вести. Все дела ведет Москалец, но как-то с ней делится, в подробности меня не посвящали.

Москалец… Компаньон, с которым начинали бизнес почти с нуля. Бывший офицер-гэбэшник, чьи связи помогли избегнуть многих проблем, встающих перед новоявленными предпринимателями… Стоп, стоп… Что-то такое вспоминается, о чем-то они с Москальцом жарко спорили перед… Какой-то сомнительный проект…

Наташа поняла с полуслова его смутные воспоминания:

– Ты имеешь в виду тендер на строительство поселка для отставников? Двадцать четыре типовых трехквартирных коттеджа?

Точно! Именно так! Москалец был готов зубами вцепится в этот заказ, суливший немалые барыши. А Ростовцев сомневался – больно уж много роилось алчного народа вокруг программы строительства жилья для бывших военных, слишком большие требовались «откаты». Сомневался и настаивал на отказе от попахивающего проекта. А ему принадлежало шестьдесят процентов фирмы…

– И что с тем тендером?

– Мы его выиграли. В смысле – «Строй-инвест» выиграл. Первая очередь – четыре дома – уже готова.

Вот значит как. С соответствующим «откатом» Москалец мог завернуть на эти коттеджи такую сметную стоимость… Не сразу, понятно, лишь после утверждения результатов тендера, воспользовавшись каким-либо хитрым пунктом договора… А подмазанные чиновники промолчат, им казенных денег не жалко. Значит, нашлись уже два человека, для которых исчезновение Ростовцева А.Н. оказалось весьма выгодным… Хотя, в таком случае, именно они и должны были первыми попасть под подозрение у расследовавших исчезновение генерального директора… Впрочем, Москалец старая лиса, мог отмазать и себя, и Ларису, если она играла с ним в паре. Правда, все равно неясен подслушанный разговор…

В любом случае – придется разбираться с обоими. Но тут Наташа не помощница, все, что можно, она уже помогла вспомнить… Пора было переходить к событиям дня сегодняшнего (точнее – уже вчерашнего). До сих пор оба по какому-то молчаливому согласию не говорили о произошедшем перед тем, как они оказались посреди ночного поля… Но Ростовцев медлил. И спросил в конце концов о другом.

– Наташа… Извини… Но… Между нами было что-то?

Она посмотрела с вызовом.

– Да! Было! Все было! Напомнить, как?

Ничего. Совсем ничего. Ни малейшего воспоминания. Она врала. Совершенно точно врала.

Он посмотрел на нее внимательно. Увидел – губы чуть подрагивают. А может, так казалось в мерцающем свете свечи. И – в этом свете – она была очень красивой…

Он протянул руку. Медленно провел рукой по коротким волосам цвета меди. Она прикрыла глаза. И полуоткрыла губы… Оказались они слегка солоноватыми, и Ростовцев подумал… Нет, ничего он подумать не успел.

…Потом она освободилась из его объятий, встала.

– Я – в душ.

Ростовцев сел на топчане, слегка обалдевший. Наверное, в эти месяцы у него действительно не было женщины. И спросил он не самое уместное в такой ситуации:

– Зачем?

– Догадайся! – она счастливо засмеялась.

– Наверное, постирать одежду? Ту, окровавленную? – догадался он с преувеличенно серьезным видом.

– Дурак!

Она засмеялась снова. И в этот момент, догорев, погаслг свеча.

Это был полный провал, другого слова не подобрать.

Самое обидное – Руслан ничего не мог предпринять после того, как «Форд» с захваченным объектом не вышел на связь. Вернее мог, и даже активно предпринимал – и именно для поисков исчезнувшей машины (правда, официально шел розыск не «Форда», а «белого микроавтобуса неустановленной марки»). Но черный юмор ситуации состоял в том, что настоящая цель у Руслана была обратная: все старания активно ищущих людей – большинство которых использовалось «втемную» – должны были закончиться ничем. Похитители и их трофей не должны были попасть в руки Мастера. И Руслан, координируя усилия искавших, старательно отводил вектор поиска от Киевского шоссе.

Для этого была задействована операция прикрытия: на северном выезде из города похожий белый микроавтобус пронесся мимо поста ДПС, безбожно игнорируя все установленные на том участке ограничения скорости. На свист и взмах жезлом водитель не отреагировал. Номера оказались залеплены грязью – демонстративно и даже нагло, учитывая, что погода все последние дни стояла сухая.

Менты играть в догонялки не стали, но предупредили по рации коллег, взимавших свою долю оброка парой километров дальше. Однако нахальный белый микроавтобус до коллег не доехал – развернулся у них на глазах, игнорируя все правила, и пустился наутек. Тут уж стражи порядка не утерпели и ринулись в погоню, в которой не преуспели – микроавтобус юркнул в близлежащий переулок и затерялся в хитросплетении проездов и тупичков промзоны. Так что у Руслана оказались вполне замотивированные основания сделать эпицентром поиском именно северную окраину.

В угнанной беглянке – брошенной не на виду, чтобы нашли не сразу – оставлена пара-тройка ложных улик, дающих четкий, ясный и ведущий в никуда след.

С этой стороны все прошло гладко.

Провал был в другом.

Кунг прождал в условленном месте тридцать минут, ничего не дождался и уехал, опасаясь неприятных сюрпризов. (Руслан подозревал, что анонимным получателем груза был никто иной, как Эскулап, куда-то запропавший после возвращения из Логова.) А «Форд» на связь так и не вышел. Ни в одну зарегистрированную аварию он не попадал – сводки по городу Руслан отслеживал в режиме реального времени.

Предполагать можно было все, что угодно. Мастер мог таки переиграть Руслана, выйдя неведомыми путями на тщательно законспирированную группу. Либо ее бойцы могли – хоть и с весьма малой долей вероятности – попробовать сами сорвать банк. В игру могла вступить третья, неизвестная сила. Наконец, могло произойти самое поганое, от чего не застрахуешься, как тщательно ни разрабатывай планы – случайность. Роковое совпадение. То, что древние называли фатумом…

Вариантов хватало – не было лишь возможности их проверить. Не было людей. Два последних бойца, разыгравших спектакль перед ДПС, сейчас отдыхали – провели сутки на ногах, ночью дежурили на подходах к городской квартире Ростовцева. Да и что смогли бы сделать два человека в пятимиллионном городе?

За самим же Русланом приглядывало слишком много глаз. Как и за поступающей на его стол информацией. Оставалось одно – сидеть и ждать, куда качнется застывшая в неустойчивом равновесии ситуация.

Эта ночь казалась Руслану бесконечной.

Глава 13

Разбудило его солнце. Первые рассветные лучи пробрались, протиснулись сквозь вековой слой пыли, затянувший крохотное оконце, и Ростовцев сразу проснулся.

Широко раскрыл глаза и тотчас же снова захлопнул веки. Свет раздражал, был неприятен физически. С чего бы? Вроде никогда не замечал за собой такого…

Через несколько секунд он осторожно, прищурившись, осмотрелся. Чужое место… Незнакомое… Опять?! Через мгновение он понял и вспомнил все. Нет, конечно, не все… Но события последних часов всплыли в памяти, за исключением того, что произошло в «Форде»…

Наташа спала, положив голову ему на плечо. Он не стал шевелиться и будить ее – лежал неподвижно, с прикрытыми глазами и пытался упорядочить, разложить по полочкам все, что узнал и вспомнил о себе за минувшие сутки.

Цельная картина никак не желала складываться – даже в виде версии. То один, то другой факт выбивался из логических построений.

Ясно одно – по лесам в беспамятстве и в голом виде он четыре месяца не бродил. Просто не выжил бы. Надо понимать, какие-то люди продержали его где-то все это время по каким-то веским причинам. И что потом? Бросили в лесу, накачав отшибающей память химией? В глухом, безлюдном месте… Не стали связываться с убийством, понадеялись, что погибнет, что не выйдет к жилью? А когда все-таки вышел – попытались похитить снова… Да не попытались, похитили – вполне грамотно и профессионально.

Версия зияет белыми пятнами – кто похитил? с какой целью? – но пока ничему не противоречит. Но дальше начинаются форменные чудеса в решете.

Что произошло в злосчастном «Форде»? Наташа, которую он все-таки спросил об этом, ответила глухим голосом, глядя в сторону: «По-моему, ты их просто убил… Всех…»

Ростовцева не терзали раскаяния по этому поводу – в конце концов, те начали первыми и знали, на что шли. Но…

Свои физические возможности он представлял хорошо. Бог силой не обидел, и в армии кое-чему научили, но спецназовским суперменом он не был. Ни в каких элитных войсках не служивший, Ростовцев мог при нужде накостылять паре-тройке дворовых хулиганов, но перебить голыми руками пятерых вооруженных профессионалов? Да не просто голыми руками – связанными! А ведь судя по захвату, чисто проведенному рядом с многолюдной улицей, дилетантами противники не были…

Инсценировка? Накачали своим крошащим память снадобьем и разыграли перед Наташей схватку? Но зачем?

Сплошные вопросы без ответов.

Потом он вспомнил про рану на руке. Попытался взглянуть на нее еще раз – осторожно, не потревожив Наташу. Но шрам под этим углом виден не был. Увидел Ростовцев другое. На коже плеча росли волосы. Тоненькие, едва заметные.

Он вздрогнул.

В этот момент проснулась Наташа.

Человек с капитанскими звездочками на погонах был напуган. И не скрывал этого.

– Все! Заканчивайте! – нервно говорил он. – Не могу больше тянуть. Мельничук с меня голову снимет. Сворачивайтесь и уезжайте. А я свяжусь с РУВД…

Неуверенный тон резко противоречил словам. Голос дрожал и ломался. Мастера капитан боялся явно больше, чем своего непосредственного начальника – подполковника Мельничука.

– Засохни, – бросил Мастер, не считая нужным хотя бы замаскировать презрение. – Сиди на жопе ровно. Когда закончим, тогда и закончим.

Из белого «Форда»-микроавтобуса вылез – скорее, выпал – человек в белом халате. Относительно белом, загаженном бурыми пятнами. Сделал два ковыляющих шага и скрючился в жестокой рвотной судороге. Мастер брезгливо скривил губу.

Капитан, похоже, смирился с не предусмотренной УПК работой людей Мастера на месте происшествия и понуро бормотал под нос о злосчастном своём невезении, о том, что проехали бы эти козлы еще пару километров – и оказались бы на территории области, и не повис бы такой гнусный, портящий всю отчетность «глухарь»… Порой в стенания вплетались жалобы на нищенскую зарплату – и при этих словах он искоса поглядывал на Мастера.

Тот намеки игнорировал. Сорвал длинную травинку, задумчиво ковырял в зубах и наблюдал за толстым шмелем, с жужжанием лезущим в цветок шиповника. Почему-то вспомнилось, что с точки зрения науки шмель не менее загадочное и мифическое существо, чем ликантроп, снежный человек или лохнесское диво. Не положено мохнатому летать-порхать, по всем физическим законам и аэродинамическим расчетам не положено. Однако летает…

Шмель, не ведающий о существовании физики с аэродинамикой, залез в цветок полностью. Мастер протянул руку и изо всех сил сдавил чашечку пальцами. Между лепестками тихонечко хрустнуло, а может, просто показалось. Констатировал удовлетворенно:

– Не положено – так и не хрен тут.

Капитан, продолжавший ныть о безденежной жизни, испуганно смолк. Жить ему оставалось меньше четырех часов.

Когда час спустя Мастер уезжал с места происшествия, в кейсе у него лежали весьма интересные улики. Патроны, изъятые из оружия мертвецов (каждый третий с самодельной разрывной ртутно-серебряной пулей). Видеокассета, запечатлевшая место побоища и, в деталях, характерные раны на трупах – сон и аппетит этот двадцатиминутный фильм мог испортить надолго. И, самое главное, предмет, именуемый официально «иммобилизатором атравматическим ИА-2», а в просторечии «имкой». «Имка» оказалась разорвана пополам, но не это было главным. Иммобилизатор был подвергнут нештатной доработке – армирован внутри серебряной проволокой. Насколько Мастер знал, подобная кустарная модификация использовалась в Логове – и нигде больше.

Спустя еще час содержимое кейса ляжет на стол председателя правления ОАО «Фарм-Трейд инкорпорейтед» г. Савельева, а Мастер, завершив короткий доклад, потребует санкцию на решительные действия. Каковая и будет получена ближе к ночи – после неформального общения г. Савельева с большими людьми (даже для него – большими), предложившими ему год назад принять участие в проекте «W», грозившем перевернуть с ног на голову всю медицину вкупе со всей фармацевтикой.

Поликлиника оказалась рядом с вокзалом, метров триста, не больше. Эти триста метров занимала рыночная площадь – ряды лотков и прилавков под навесами, павильончики, алюминиевый ангар, похожий на гигантскую рассеченную вдоль пивную банку – внутри, надо думать, те же лоточки-прилавочки…

Запах шавермы, доносящийся из ближайшего ларька, щекотал ноздри. Ростовцев сглотнул слюну. Хотелось пожрать – именно так, не закусить, не подкрепиться, не заморить червячка хотелось Ростовцеву – конкретно пожрать. Глагол грубоватый, но вполне точно описывающий состояние организма…

Денег не было.

После того, как он экипировался возле расставленных секонд-хендовских раскладушек, перестав напоминать огородное пугало, финансовые активы Наташи. иссякли. Остатков хватило лишь на электричку до Тосно да на два пирожка, чей невзрачный вид вполне соответствовал дешевой цене, а мерзкий вкус – невзрачному виду. Ничего, не отравились.

…Про Снегиря (это было не прозвище, настоящая фамилия) ему напомнила Наташа, когда на коротком утреннем совете они решили, что ни в офисе «Строй-инвеста», ни в своих квартирах им появляться нельзя. По крайней мере вот так сразу, ни в чем не разобравшись. И стоит показаться врачу – и, желательно, своему хорошему знакомому. В самом деле, на прием к участковому терапевту с историей болезни Ростовцева не больно-то отправишься… Наташа сказала:

– Был, был у тебя доктор – приятель, даже пожалуй друг – в области, не то во Мге, не то в Тосно, и на фирму заезжал несколько раз, и ты к нему часто ездил – банька, шашлыки на природе…

Точно, вспомнил Ростовцев: Снегирь! Паша Снегирь, которого никто и никогда не звал по имени, только по фамилии. Впрочем, звучала она как прозвище, причем данное весьма метко – был доктор невысоким, округленьким, а его увенчанный очками торчащий нос определенно вызывал птичьи ассоциации.

Жил Снегирь у черта на куличках, в частном доме на дальней окраине, где Тосно уже прекращало прикидываться городом. Но тащиться туда не пришлось – расписание приема врачей в холле поликлиники информировало, что невропатолог Снегирь П.Г. принимает с восьми до четырнадцати в двадцать девятом кабинете.

– Подожди меня здесь, я быстро, – сказал Ростовцев.

Наташа хотела что-то возразить, но передумала – и осталась в холле.

…Получилось всё действительно быстро, даже слишком. На пятой или шестой фразе Ростовцев замолчал – Снегирь его не слушал. Смотрел в сторону. Сказал невпопад:

– Значит… это ты…

Ростовцев не понял:

– Что —я?

– Тебя… ищут… – сказал Снегирь тусклым голосом. – Точнее… ищут человека… с полностью утраченным волосяным покровом… и с провалами в памяти…

Говорил он медленно. Слова повисали по одному, никак не сцепляясь между собой. Казалось, одновременно доктор о чем-то напряженно раздумывает.

– Кто ищет?

Снегирь не ответил. Заговорил о другом, на этот раз торопливо, хоть и по-прежнему негромко:

– Уходи, не задерживайся. Тут не только меня предупредили… И кепку эту с головы не снимай, ни в коем случае, – он показал на головной убор Ростовцева, тоже секонд-хендов-ского происхождения.

– Но…

– Уходи, сейчас Макаровна вернется (пожилую медсестру Снегирь отправил за чьей-то карточкой в регистратуру, едва увидел приятеля). Через час смена закончится, я… В общем, спроси улицу Ленина, любой покажет – там на углу, у виадука, кафе-стекляшка. Посиди, попей кофе… Я подойду.

– Мы без копейки…

Снегирь не обратил на это «мы» внимания, метнулся к шкафу, выдернул из кармана висевшего там плаща пару купюр, сунул Ростовцеву.

– Иди-иди. И про кепку не забудь! – Он буквально выталкивал друга из кабинета.

…Кто же настолько его запугал? – думал Ростовцев, спускаясь по лестнице. Хотя великой храбростью доктор никогда не отличался, но чтобы так вот… Никакой гарантии, что Снегирь придет в кафе, не было. Однако они с Наташей туда отправились. Потому что больше идти некуда.

Да и пожрать, честно говоря, хотелось.

В Красноярске был уже не день, скорее вечер.

И Герман, проведший немало времени, выполняя поручения Эскулапа, решил: пора будить патрона (по совместительству – поднадзорного). Благо кое-какие достижения имелись.

Однако пришлось попотеть, выцарапывая результаты. Местные последователи Гиппократа истории болезней давно умерших людей на компьютерные носители не переносили. Ладно хоть совсем не выбрасывали – вдруг да пригодятся в качестве статистики к чьей-нибудь диссертации. Но на поиски в подвале двухэтажного мрачного особнячка, притаившегося на улице Ады Лебедевой, у Германа ушло несколько часов…

…Вномере Эскулапа не оказалось. Багаж был на месте, за исключением черной сумки, носимой гостем через плечо – с ней он, похоже, не расставался, даже в аэропорту не доверил Герману, укладывающему вещи в багажник, – положил себе на колени.

На столе лежала записка.

Герман!

Я ухожу – хочу навестить одну старую знакомую (старую по стажу знакомства), это здесь, неподалеку. Буду часа через два-три, но если слегка задержусь – не беспокойтесь.

Времени ухода на послании не значилось, вместо подписи – нечитаемая закорючка.

Германа такой поворот событий в восторг не привел, но и преждевременной паники не вызвал. Он спустился в холл, подошел к охраннику – скуловороту с типично качинской физиономией. Тот делал два дела сразу: уныло обозревал пустынные окрестности и лихо лузгал кедровые орешки – пустая скорлупа вылетала изо рта со скоростью гильз, выбрасываемых автоматом «Узи». Герман невольно призавидовал такому мастерству, сам он за два года в полном объеме это искусство так и не освоил (великий патриот Сибири, как ни странно, жил в ней совсем недолго).

На предъявленную фотографию Эскулапа охранник отреагировал нечленораздельными звуками, не прерывая своих занятий. Расшифровка их принесла следующую информацию: этого лысого и бородатого мужика охранник не видел, совершенно точно мимо не проходил в его смену, а заступил любитель орешков два часа назад.

«Значит, скоро объявится», – подумал Герман – и решил не поднимать тревогу. И уж тем более не информировать Генерала о потере подопечного из виду.

Это была ошибка.

Эскулап не объявился ни через два, ни через три часа.

Герман с нарастающей тревогой успокаивал себя: всякое случается при встречах со старыми знакомыми, особенно женского пола, по слухам – Эскулап тот еще ходок…

Через четыре часа перестилавшая постель горничная обнаружила под матрацем полиэтиленовый пакет с чем-то странным. Герман не сразу, но сообразил, чем недавно был этот спутанный комок волос – бородою Эскулапа. Понял, что, пожалуй и сам с трудом опознает лишившееся растительности лицо… И лишь тогда поднял тревогу.

…Герман не знал, что туповатый парень с качинской физиономией, любящий орешки, еще прошлым летом – на всякий случай – был завербован Русланом…

Неторопливых посиделок с разговором в кафе не получилось.

Доктор пришел даже раньше назначенного срока. Протопал к стойке, игнорируя Наташу и Ростовцева. Взял сто пятьдесят коньяка и ломтик лимона – это Снегирь-то, в меру пьющий лишь по праздникам!

Ростовцев (сидевший за столом, как и было сказано, в. кепке) только хмыкнул, глядя на конспирирующего доктора. Хмыкнул про себя, беззвучно.

Снегирь взял заказ, уселся за соседним столиком, боком к ним. Прикрывая рот стаканом, произнес фразу – быструю и тихую, но разборчивую. Допил, выкусил из шкурки лимон, вышел.

– Кажется, это называется манией преследования, – сказала Наташа.

– Или преследованием, без мании, – хмуро откликнулся Ростовцев.

Из кафе они вышли, выполняя новые инструкции доктора, спустя пятнадцать минут.

Вторая точка рандеву оказалась в парке, на скамейке, стоявшей в укромном уголке, причем все подходы хорошо просматривались сквозь зелень кустов. Парк – пустырь, кое-как засаженный деревьями – был безлюден. Но Снегирь, подходя к скамейке, озирался, словно неуклюже пытался обнаружить хвост; затем прошел мимо, не заговорив и тщательно обследовал все вокруг – и лишь потом подсел к ним.

Поздоровался с Наташей механически, глядя куда-то сквозь нее. Ответных ее слов, как показалось Ростовцеву, не слышал. Он был похож на другого человека, зачем-то загримированного под Пашу Снегиря, балагура и компанейского парня. Какая уж тут помощь от готового напустить в штаны лекаря, подумал Ростовцев с тоскливым осознанием бесполезности всего сделанного и задуманного. Бесполезности и ненужности.

– Скажи прямо: на чем тебя сломали? – спросил он жестко. – Может, нам сейчас стоит просто уйти?

– На Таське, – сказал Снегирь.

Таська была его пятнадцатилетней дочерью. Единственной, любимой. Растил ее один, так второй раз и не женившись.

Доктор продолжал:

– Сутки не была дома… позвонили… если мол, дернусь… потом вернулась… ничего не делали, совсем ничего… продержали в запертой комнате…

Голос звучал мертво. Ростовцев подумал, что, пожалуй, Снегирь не трус. Пожалуй, наоборот.

Глава 14

– В наше ТМО тебе ходу нет, ни в больницу, ни в поликлинику, – сказал Снегирь. – Остальным ведь сказали попросту, что ты маньяк, убийца, признанный невменяемым и сбежавший из психушки… Корочки ментовские показали… Это со мной возились, потому что я тебя знал раньше и не поверил бы… А на дому ничего не сделать, без анализов, без ЭЭГ, без…

Он не договорил, безнадежно махнул рукой.

– Хорошо. А какая-нибудь частная клиника? Есть что-нибудь на примете? Правда, до моих денег добраться проблематично, но что-нибудь придумаем, как-нибудь снимем со счета.

Ростовцев говорил и сам себе не особо верил. Без кредитной карточки, без чековой книжки, и, самое главное – без паспорта, до его денег добраться было не проблематично. Попросту невозможно.

– В принципе, есть варианты, – осторожно сказал Снегирь. – Но нужно время, дня два, три…

– Боюсь, три дня не выдержать. Без денег, без документов, без крыши над головой…

В словах Ростовцева был легкий оттенок провокации. Но Снегирь не купился. По крайней мере располагать своими финансами и жильем не предложил. Сказал:

– Насчет крыши… У меня ведь так и остались ключи от твоей квартиры в Автово…

– ???? – Ростовцев изобразил непонимание.

Впрочем, вполне искреннее. По его проснувшимся (с помощью Наташи) воспоминаниям – жил он на Гражданке. То есть на противоположном конце города.

Доктор замялся:

– Ну-у… так ведь это… ты же ее держал… в общем, все равно ведь от жены уходить собирался… а у меня Таська… ну, в общем…

Ростовцев вспомнил, Точно. Да. Все так и было. Купил он на чужое имя квартирку – расслабиться порой после работы. Благо, почти все их объекты были к югу и юго-западу от города – Автово как раз по пути. И Снегирь, изображавший перед Таськой целомудренного пуританина, тоже пользовался. Только вот… Потом появилась… не Наташа, нет, ее звали Вера, точно, Вера. Память, словно спеша реабилитироваться, нарисовала картинку: блондинка, точеная фигурка, уверенные жесты…

Ростовцев взглянул на Наташу. Она смотрела на него прямо, с вызовом.

– А потом ты собрался… – продолжил вспоминать доктор, – ее звали…

– Ее звали Наташа, – закончил Ростовцев с непреклонной мягкостью. – Наташа.

– Да-да… в общем, ключи у меня так и остались…

– Где они? Ключи?

– У меня, с собой…

Интересные дела. Зачем смертельно напуганный Снегирь таскает их в кармане? Червячок подозрения в душе Ростовцева напрягся, поднял голову, оскалил зубки… Цыц! – шуганул его хозяин. Червячок испуганно отдернулся, но не сбежал.

– Хорошо. Тогда мы заляжем там, на эти два-три дня. А ты подготовь все для независимой экспертизы, договорись, с кем надо… Начни сегодня же.

Ростовцев говорил жестко, командным тоном – и в душе ненавидел себя за этот тон. Знал, что Снегирь не умеет отказывать, и пользовался этим. Добавил он значительно мягче, чтобы хоть как-то сгладить впечатление от предыдущих слов:

– Я не понимаю, что со мной творится, Паша. Не понимаю и боюсь. Я всегда был уверен, что может отказать моя рука или нога, или какой внутренний орган – но уж мозг-то даст сбой в последнюю очередь. А теперь… Теперь я не уверен ни в чем. Вместо снов – непонятные кошмары со мною в главной роли. Наяву – дежа вю, ложные воспоминания и провалы в памяти. И – странные приступы, пока к тебе на электричке ехали, дважды так прохватывало… Думал – всё, конец. Если бы не Наташа…

Снегирь посмотрел на нее. Наташа кивнула. Лицо у нее было тревожное и серьезное.

– Ладно, – сказал Снегирь. – Я займусь не откладывая. Но – завтра.

– А сегодня?

– А сегодня я увезу отсюда Таську… Второй – такой – ночи я не переживу.

Предположив, что Эскулап сейчас на запасной, только Генералу известной площадке готовится к приему пойманного объекта, – Руслан ошибся.

Но и Генерал, знавший, что Эскулап сейчас пребывает в Красноярске и скрупулезно изучает все вероятные причины, способные вызвать феноменальную реакцию Ростовцева А.Н. на штамм-57, – Генерал ошибался тоже. В Красноярске Эскулапа не было.

…Эскулап привалился спиной к пыльному колесу ЗИЛа, стоявшего на лесной дороге. Рядом бледный водитель терзал автомобильную аптечку. Упаковки таблеток падали на обочину – пожелтевшие, наверняка просроченные. Эскулап хотел сказать, что никаких лекарств не надо – и не мог. Губы шевелились беззвучно. Но боль внутри, справа, уже уходила. Не исчезала – затаивалась. Пряталась ненадолго. У Эскулапа теперь вообще ничего не было слишком надолго… Загадывать вперед больше чем на три-четыре месяца не имело смысла. Он не загадывал. И не печалился – и без того последние семь лет жизни были подарком – результатом отчаянно-смелой операции, проведенной покойным Виктором Эльдаровичем Зубайдуллиным, известным узкому кругу лиц под псевдонимом Доктор…

Пришла пора отдавать займы.

Неожиданный и перевернувший все с ног на голову случай ремиссии, не закончившийся смертью объекта, подарил искорку надежды. Когда в деле всплыла Сибирь и город Канск – надежда заполыхала ярким пламенем. Умереть сейчас было бы обидно. Несправедливо. Но придется – если он сейчас, тридцать лет спустя, неправильно истолковал фразу умирающей старухи – показавшуюся тогда издевкой…

Через полчаса ЗИЛ снова катил по лесной дороге. Катил в Нефедовку.

– Ну ты силен, отец, – с завистливым уважением сказал водитель, увидев, как Эскулап наливает в пластиковый стаканчик «эликсир жизни». По кабине пополз резкий спиртовой запах, который не могли забить травы и многие другие ингредиенты напитка.

Пассажир поморщился. Эликсир действовал все хуже и хуже. Именно этот коктейль, изрядно подсадивший ему печень и приучивший мозг существовать в режиме постоянной алкоголизации, нейтрализовал до. поры процессы отторжения куска чужой и чуждой плоти, сидевшего внутри Эскулапа…

Плоти ликантропа…

– В общем-то, можно попробовать объявиться, – сказал Ростовцев. Особенной уверенности в его голосе не чувствовалось.

– Как объявиться? – не поняла Наташа.

– Так мол и так: не. казак я Емелька Пугачев, а законный государь Петр Федорович… Шутка. А если серьезно – зайти в первое попавшееся отделение милиции, анкетные данные теперь помню, попрошу выдать справку о потере паспорта. Не может же у них в каждом отделении свой человек сидеть…

– Не может. Только в этом отделении ты наверняка в списке разыскиваемых. Нужному человеку достаточно сидеть где-то повыше. Тебя там продержат часа два, пока справку готовят, а на выходе встретят…

Возразить было нечего. Ростовцев молчал, уныло глядя в окно – электричка подъезжала к Петербургу. Идея была не блестящая, но больно уж надоел этот бег по кругу. Давило чувство, что просчитать все его шаги не так уж сложно – хотя на вид все их с Наташей решения принимались достаточно спонтанно. Так заяц, поднятый гончими, бежит вроде куда хочет, вроде вольно и свободно, но на деле закладывает большую петлю, в конце которой ждет притаившийся за кустом охотник, и палец его уже лежит на…

Закончить эту охотничью аналогию Ростовцев не успел.

Началось.

По вагону шла женщина восточного вида и вяло твердила с монотонностью заевшей пластинки: «Три лимона на десятку, три лимона на десятку, три лимона на десятку…» – в руках женщина держала упомянутые фрукты. Это было последнее, что увидел и услышал Ростовцев.

Все повторилось: так же покраснел вокруг мир – огненно-красный вагон с пламенеющими демонами-пассажирами; так же набежавшей волной ударила и захлестнула с головой боль – начавшись с затылка и раскатившись волной по всему телу; так же перехватило дыхание – ни вдохнуть, ни крикнуть, ни позвать на помощь…

Потом все исчезло, огненный мир исчез, провалился в непроглядную тьму, где не было не звука, ни движения…

Потом звуки появились – много. Они накладывались, перекрывали друг друга: окно, окно откройте!., вот нитроглицерин, положите ему под язык… совсем молодые пошли дохлые, а в наши… да есть наконец врач в вагоне?!

Ростовцев лежал, голова была на чем-то мягком; Он открыл глаза. Перед ними слегка расплывались участливые лица попутчиков. Голоса наползали, сплетались в липкую паутину, хотелось смахнуть их, и отвести в сторону, потому что они мешали понять что-то важное… Громкий механический голос перекрыл всё: «Станция Славянка, следующая – Обухово».

Ростовцев рывком сел. Сделал рукой успокаивающий жест – все, мол в порядке. В горле стоял ватный ком. Ростовцев проглотил его и сказал, обращаясь к Наташе (то мягкое, на чем он лежал, оказалось ее коленями):

– Тот раз… когда в Тосно… между Славянкой и Металлостроем… то же место…

Голос звучал хрипло, отрывисто, Наташа сначала ничего не поняла, пыталась уложить его обратно: приляг, приляг, нельзя так сразу, пассажиры-доброхоты тоже наперебой давали какие-то советы… Ростовцев не слушал, повторил настойчиво, уже лучше ворочая языком:

– Прохватило на том же месте! НЕ БЫВАЕТ таких совпадений!

Наташа наконец поняла, доброхоты – нет.

Ростовцев встал, пошатнулся, ухватился за спинку сидения. Сказал:

– Спасибо, спасибо всем за участие, но мы уже приехали, в Обухово нам выходить…

Зря говорят, что народ нынче пошел черствый и равнодушный, подумал Ростовцев, двигаясь в густой толпе к станции метро. Вполне отзывчивые люди… Когда отзывчивость не слишком дорого стоит…

В метро Ростовцеву пришла в голову простая и неприятная мысль: а что, если Вера до сих пор живет в той квартире в Автово? Пожалуй, не стоит сразу ехать туда с Наташей…

Что бы там себе не думал Снегирь, но к Вере уходить Ростовцев не собирался – теперь он помнил это хорошо. Ничего там серьезного не было, недолгое увлечение, уже подходящее тогда, перед исчезновением, к логическому концу. Небольшая отдушина в так называемой семейной жизни. Однако – Вера к тому моменту жила в квартире, имела ключи и, теоретически, могла остаться там до сих пор…

Казалось бы, встреча двух твоих женщин – смешной пустяк на фоне происходящих событий, но Ростовцеву не хотелось, чтобы она состоялась.

План созрел быстро, за две или три остановки метро. Наташе он его изложил, когда они вышли, чтобы пересесть на поезд другой линии:

– Не стоит туда соваться вдвоем. Может, я уже дую на воду, но сдается мне, что и ту квартиру могли вычислить…

– И что нам делать?

– Проведем отвлекающий маневр. Давай присядем, сейчас объясню.

Они присели на мраморную скамейку в центре зала, Ростовцев достал из кармана кучку мелочи – все их наличные капиталы.

– Предлагаю: разделимся и синхронизируем наши действия по времени. Ты остаешься здесь, в центре города, а я еду в Автово. Минут через двадцать сделаешь несколько звонков, каждый раз из другого автомата. Свяжись с Москальцом, причем разными способами – позвони на городской телефон, на мобильный, в офис… Если где не застанешь – проси, чтобы передали информацию. Чем больше народу ее узнает, тем лучше. Информация следующая: я вернулся, хочу встретиться, по некоторым причинам прийти ни домой, ни на работу не могу. Пусть Москалец держится в центре, поближе к Невскому – дескать, через час-полтора я перезвоню и скажу, где, в каком людном местечке, мы встретимся – причем в течении четверти часа после второго звонка.

– Лихо закручено. Прямо шпионские страсти… Но ты ведь не собираешься на эту встречу?

– Не собираюсь. Но кто бы за нами не гонялся, вариант у них тут один – снять всех людей с других точек и перебросить в центр. Держать наготове в нескольких местах. Иначе в этом муравейнике за такой короткий срок ничего не успеть… А я тихо и спокойно попаду в квартиру. Засиживаться не буду, по-моему, там у меня была припрятана денежная заначка, да и одежда кое-какая есть…

Самое интересное, что весь этот план Ростовцев сочинил экспромтом, дабы избежать встречи Веры с Наташей – а сейчас и сам уверился, что именно так и никак иначе стоит поступить.

– А звонить обязательно из центра? – неуверенно спросила Наташа. Ей не хотелось расставаться с Ростовцевым, даже ненадолго. Казалось, отпусти его руку – и исчезнет, растает бесплотным призраком, пропадет – на этот раз навсегда. И кончится всё.

– Конечно. Раз люди взялись за дело всерьез, наверняка тут же засекут, откуда звонок. Она согласилась с неохотой:

– Ну ладно… Но… мы потом ведь встретимся? Где и как?

В вопросе звучала тревога. И – легкая, едва ощутимая неуверенность.

– Обязательно встретимся, – улыбнулся Ростовцев. – Сейчас продумаем и основной и запасной варианты…

Глава 15

Опасался он напрасно.

В квартиру проник беспрепятственно, никто помешать не пытался. Слежки – насколько Ростовцев смог по-дилетантски определить – за домом не велось.

Внутри никого не было, судя по слою пыли – давно. Ключи – Верин комплект – лежали на кухонном столе, дверь лишь захлопнута на защелку. Вещи ее исчезли. Решить жилищные проблемы за счет пропавшего Ростовцева Вера не попыталась. И то хорошо.

Он медленно прошелся по комнатам – предметы, на которые падал взгляд, немедленно отзывались воспоминаниями. Вышел на кухню, увидел холодильник – и вдруг понял, что опять голоден, как волк. Что за ерунда, вроде не так давно подкрепился в кафе…

Холодильник оказался почти пуст: открытая баночка с засохшими остатками майонеза да две мумифицированных морковки. Зато в морозилке нашелся заледеневший до звона кусок вырезки, и Ростовцев с трудом подавил странное желание немедленно вцепиться в твердокаменное мясо зубами… Организм нагло и недвусмысленно требовал еды. Дело поправила обнаруженная в буфете пачка кукурузных палочек – он немедленно сжевал их все, запивая водой из-под крана. Полегчало.

Ростовцев поднял трубку городского телефона – мертвое молчание. Понятно, отключили за неуплату. Прошел в комнату, открыл шкаф – одежда на месте. Зимние куртки, правда, сейчас ни к чему, а вот остальное… Белье тоже в целости и сохранности. Он, повинуясь скорее наитию, чем воспоминанию, поискал рукой под стопкой трусов и футболок. Пальцы натолкнулись на что-то твердое…

Это оказался пистолет «Оса» – неавтоматический, четырехствольный, отдаленно напоминающий кремневые «пепер-боксы» старых времен. «Оса», стреляющая резиновыми пулями со стальными сердечниками, продавалась по лицензии на газовое оружие – оригинальное устройство пистолета и патронов делало невозможной переделку на боевой… Не Бог весть что, но пригодится. Переломил – блеснули донца трех алюминиевых гильз, четвертое гнездо было пусто.

Он снова пошарил в полке, надеясь отыскать коробочку с патронами. Их не было. Но у самой задней стенки шкафа Ростовцев что-то нащупал. Папка. Синяя прозрачная папка с логотипом «Строй-инвеста» в углу. Хотя ее содержимое к строительным делам отношения не имело.

В папке лежала газета. Даже не целая газета – четвертушка газетного листа. Ни названия, ни даты выпуска. Статей нет, лишь рекламные объявления. Одно обведено розовым маркером.

Ростовцев медленно опустился на кресло. Он вспомнил.

Вспомнил, что…

…что фирма ему сразу не понравилась.

– Подождите немного, пожалуйста, – сказала секретарша. – Сейчас профессор освободится. А вы пока заполните анкету.

Похоже, все-таки шарлатаны, подумал Ростовцев. Обидно.

Офис был так себе – три наскоро отремонтированных комнаты, минимум мебели и оргтехники. Никакой основательности, капитальности, солидности. Подогнать грузовик, за час погрузиться, и ищи-свищи фирмочку с незатейливым названием «Бега»… Бабочка-однодневка.

Если так, то фраза в рекламном объявлении: «Оплата по результату» – написана для завлечения легковерных дураков. Сейчас выяснится, что речь шла об оплате непосредственно нелегкого труда эскулапов и Гиппократов, но для начала придется выложить изрядную сумму за какой-нибудь заморский чудо-препарат…

Ростовцев чувствовал разочарование.

У него было мало слабостей. Тридцативосьмилетний, уверенный в себе, физически и морально здоровый, удачно и безболезненно сменивший карьеру в загибающемся госстроительстве на вполне обеспеченную работу в частном бизнесе. Какие уж тут слабости? Однако были…

Одна из них касалась внешности. Точнее – волос. Еще точнее – их отсутствия. Ну, не полного, пoлoжим отсутствия, но лоб у Ростовцева медленно, но неотвратимо стремился к затылку, да и на макушке растительность редела все сильнее. Иным мужчинам подобные изменения в собственном имидже душевных страданий не доставляют – дело житейское, можно даже пошутить об избытке ума или о пострадавшей от контактов с чужими подушками шевелюре.

И Ростовцев не терзался – внешне. И Ростовцев мог пошутить – вслух.

А сам, не признаваясь ни жене, ни знакомым, уже два или три года пытался решить проблему. Безрезультатно. С мужской плешивостью врачи и шарлатаны, косметологи и алхимики боролись не одну сотню лет, а единственным результатом было облегчение страждущих граждан от излишков наличности и доверчивости.

Как-то Ростовцеву попался пожелтевший номер «Нивы» за 1912 год. Удивительное дело, но рекламные объявления на пресловутую тему за девяносто лет претерпели мало изменений – каждое радостно оповещало, что проблема наконец-то решена и сулило пользователям очередного радикального средства лишь одно неудобство: резкое увеличение расходов на парикмахера…

Объявление, из-за которого Ростовцев оказался в офисе фирмы «Вега», выгодно отличалось своей лаконичностью и деловитостью. Всего три строчки:

ЛЕЧИМ ОБЛЫСЕНИЕ. Успех в 78 % случаев. Оплата по результату.

Именно последняя фраза заинтересовала Ростовцева.

…Войдя в кабинет, он с трудом удержался от смеха.

Профессор оказался лысым!

Вполне солидный мужчина – пожилой, высокий, представительный (костюм с трудом сходится на внушительной фигуре), бородатый, но – лысый!

Надо понимать, некий след подавленной усмешки на лице Ростовцева все же отразился. Профессор провел рукой по окаймлявшим лысину остаткам когда-то буйной шевелюры и сказал:

– Увы. Я отношусь как раз к тем двадцати двум процентам, на которые наш метод не действует. Хотя не комплексую по этому поводу… Присаживайтесь, господин… – он скосил глаза на анкету, – …Ростовцев.

Тот удобно уселся во вращающееся кресло и с ленивым любопытством приготовился слушать, как его будут уговаривать расстаться с деньгами.

Но профессор заговорил по-деловому и об ином:

– Судя по вашей анкете, у вас не было заболеваний, способных помешать курсу лечения или дать ослохснения. Но тем не менее рисковать не стоит. Получите у секретаря направление в Военно-Медицинскую Академию, пройдете там обследование – и приступим. Много времени функциональная диагностика и анализы не займут, у нас с ВМА договор, с нашей бумагой пройдете без очереди.

Вот оно, начинается… Ростовцев сухо поинтересовался:

– Платить вам или в Академии? За обследование?

Профессор удивленно поднял брови:

– Зачем? Это входит в курс лечения. Если все получится – тогда и оплатите. Самое большое через месяц станет ясно: есть весомый и зримый результат или нет. А за несделанную работу денег мы не берем.

– Какова же итоговая сумма?

Прозвучавшая цифра была достаточно большой, но не запредельной. Приемлемой. Профессор достал из серебряного портсигара папиросу самого плебейского вида, закурил, выпустил струю сизо-вонючего дыма. Пояснил:

– Что поделать… Как ни крути, но удачно излеченным приходится оплачивать то, что мы вкладываем в неудачников.

– Извините, профессор, но вы не могли бы пояснить – в чем суть метода?

– Извините, но не мог бы. Секрет. Ноу-хау. Скажу одно – метод медикаментозный, без каких-либо имплантаций. Но поверьте – никакого шарлатанства. Просто обнаружился такой вот интересный побочный результат одной весьма секретной разработки – интенсивное восстановление волосяного покрова. Несколько лет ушло на то, чтобы побочное действие препарата сделать главным, провести все необходимые испытания, убедиться в безвредности, зарегистрировать и сертифицировать… С копиями соответствующих бумажек, кстати, можете ознакомиться у секретаря. Последние эксперименты проводились на группе добровольцев. Они и дали эти цифры – семьдесят восемь процентов положительных исходов. Единственный побочный эффект (опять же не у всех) – усиливается оволосение и других частей тела. Руки, грудь, живот… Но это беда небольшая, методов эпиляции существует более чем достаточно… Ну что, надумали? Приступим к лечению?

Ростовцев с удивлением понял, что его убедила спокойная деловитость профессора. Сомнения рассеялись. Если все сложится, будет Вере сюрприз к восьмому марта… И он сказал:

– Приступим.

…Уже по дороге домой он отметил странный факт: профессор так и не представился. Не назвал своего имени.

Всё это Ростовцев вспомнил мгновенно, сцена первого посещения «Веги» со всеми подробностями нарисовалась в памяти за то короткое время, что выпавший из пальцев газетный листок кружился к полу.

Произошедшее же после его ухода Ростовцев, естественно, вспомнить не мог.

…Когда за клиентом закрылась входная дверь, в кабинет профессора вошел человек в камуфляже без знаков различия. Молодой, на вид не старше тридцати.

– Что скажешь, Руслан? Весь разговор слышал? – спросил профессор.

– Я скажу, что этот – один из последних. Рекламы в газетах больше не будет. Офис держим еще две недели, потом сворачиваем. Постарайтесь успеть как можно больше, Эскулап.

– Выше головы не прыгнешь, Русланчик. Из восемнадцати обратившихся – пять реальных кандидатов в объекты. Да и то из этих пяти ты одного отвел по соображениям, не имевшим к науке отношения…

– Кто же знал, что на объявление клюнет вице-президент крупного банка? После исчезновения такого будут землю рыть. Ни к чему лишний риск. Если нужны будут еще здоровые, без хронических заболеваний, экземпляры – лучше повторить операцию. В другом районе и с другой приманкой. Может, попробовать что-нибудь венерическое? Хламидиоз, скажем? О лечении таких вещей люди тоже предпочитают излишне не распространяться…

– Не стоит, – сказал Эскулап. – Никто понятия не имеет, как среагируют хламидии с пятьдесят седьмым… Тебе нужны сюрпризы?

Руслан молча покачал головой. Сюрпризов в их работе он не любил. Слишком часто за их ликвидацию приходилось платить кровью. Кровью своих и чужих. И он предложил:

– А если импотенция?

– Можно, можно… Хотя как-то неприятно заведомо лгать людям. Какая уж там у объектов потенция… Вот волосяной покров – это с гарантией. Я, в конце концов, ученый, а не ярмарочный шарлатан. У меня своя гордость.

Руслан смотрел удивленно. И не знал, как отнестись к последним словам Эскулапа. Тот ухмыльнулся, подошел к сейфу, погремел ключами. Извлек здоровенную бутыль, на горлышко налеплена узкая красная полоска с буквами «ОСТОРОЖНО, ЯД!!!».

– Давай-ка лучше хлебнем по чуть-чуть в честь окончания рабочего дня…

Тост прозвучал странно:

– За упокой души раба Божьего, как там его… (Эскулап заглянул в анкету) …Ростовцева А.Н.

– Почему за упокой? – не понял Руслан.

– Какая уж там душа у ликантропа… Клыки да мышцы.

Руслан в теологических проблемах не разбирался. Опрокинул мензурку, запил водой из стакана. За упокой так за упокой, души так души. Не важно. Важно другое – как можно позже стать адресатом подобного тоста.

Больше в папке ничего не было – только четвертушка газетного листа с обведенным объявлением. Ростовцев удивился было: зачем заводить целую папку для единственной бумажки – и тут же вспомнил, что там еще лежали результаты анализов.

А теперь не лежат… Точно. Он отдал их все в «Вегу», и оказалось, что никаких противопоказаний для лечения нет, и…

Воспоминания обрывались.

Однако, в любом случае, визит к лечащим облысение лекарям был одним из последних событий перед пробуждением на солнечной лесной поляне. Одним из…

Кстати, а кто дал ему эту газету? У Ростовцева обычно не было времени вдумчиво изучать подобные листки. Просеиванием бесконечных рядов рекламных объявлений в поисках чего-либо интересного в «Строй-инвесте» занималась… Конечно, этим занималась Наташа!

Наташа…

Подозрения нахлынули мутной волной. Черт побери, за минувшие сутки лишь сейчас он что-то вспомнил сам, без ее подачи! До сих пор она осторожно вскрывала пласты его памяти – в нужном ей направлении! Кое-что наверняка обходила, а одном случае почти наверняка солгала… Произошедшее в «Форде» – непредставимое в своей дикости – Ростовцев знает только с ее слов. О том, что на него ведется облавная охота, – тоже. И о том, что смертельно опасно приближаться к Москальцу…

Он с тоской почувствовал себя посаженной в лабиринт лабораторной крысой. Запертой в сложной системе коридорчиков, переходиков, помещеньиц… И надо этот лабиринт пройти. Ткнешься на неправильный путь – удар током. Не хочешь бежать, стоишь на месте – опять током, да посильнее. Пройдешь правильно лабиринт – кусочек сыра. Ну а не пройдешь… В ведро с водой и на помойку. А сверху кто-то большой и равнодушный наблюдает за шараханьями…

От таких мыслей Ростовцев стиснул зубы. К черту ваш тухлый сыр! Назло брошусь туда, откуда бьет током! Сегодня же свяжусь с Москальцом – без дураков, на полном серьезе. А Наташа… Ладно, посмотрим…

Время поджимало.

Он с наслаждением сбросил секонд-хсндовские шмотки и залез в душ. Кожа, казалось, до сих пор пахла кровью, затхлой болотной водой и хозяйственным мылом. Ростовцеву вообще отчего-то казалось, что обоняние у него обострилось. Он не просто различал неуловимые ранее (ему помнилось – неуловимые) оттенки ароматов, но и мог с уверенностью сказать, когда здесь побывал и куда двинулся источник запаха…

Быстро вымывшись, он впервые за последнее время осмотрел все тело при ярком свете, с помощью двух зеркал – большого настенного и настольного. Результаты обескуражили. Странный шрам на руке не был единственным. Несколько старых – на вид старых – резаных ран. Еще одна пулевая – входное отверстие на правой стороне груди, выходное между лопаток. По всему судя, пуля обязана была поломать ребра и натворить немалых дел внутри…

И не могла такая рана так зарубцеваться за четыре месяца. На вид шраму – годы. Оставался, правда, достаточно фантастичный вариант – имитация следов от пуль методами пластической хирургии, где-то Ростовцев читал о подобном, кому-то в той книжке хотели задурить таким образом голову – и задурили…

Дальше задумываться над проблемой он не стал. Пусть врачи разбираются. Даже если Снегирь ничего не придумает, затягивать с этим делом нельзя.

Натянул одежду – на этот раз свою, в шкафу нашлось достаточно летних вещей.

Пора уходить. Если его придумка со звонками и ложной встречей угодила в цель, то скоро противнику станет ясно, что это отвлекающий маневр. Впрочем, если предосторожности были лишние, в квартиру можно будет и вернуться. Или послать кого-нибудь с запасными ключами…

Наличных денег – в тех местах, что не очень уверенно подсказывала память, – Ростовцев не нашел. Не то Вера прихватила для компенсации морального ущерба, не то их и не было. Зато нашлась кредитная карточка – ни остатка на счету, ни пин-кода Ростовцев не смог вспомнить, но карточку прихватил, потом разберемся…

Торопливо складывая в чемоданчик одежду, нащупал в пиджаке что-то твердое, плоское… Паспорт! Правда, заграничный – но все равно, совсем себя по-другому чувствуешь с документом в кармане.

И – маленький, но приятный довесок – изнутри за обложку паспорта оказалась засунута стодолларовая бумажка.

Ну, вроде все… Ростовцев бросил прощальный взгляд на квартиру, подхватил чемоданчик, сунул в карман «Осу» – разрешение на нее осталось где-то в прошлой жизни, ну да невелик грех, не совсем боевое, статью не припаяют… Впрочем, в свете последних событий он без колебаний вооружился бы самым настоящим, пусть и криминальным, стволом.

Приоткрыл дверь, прислушался… Вроде никого. Затем – удивляясь и недоумевая – принюхался. Точно никого.

Окликнули его сзади, когда Ростовцев отошел от подъезда шагов на двадцать и повернул к метро.

– Андрей!

Голос показался знакомым. Он обернулся медленно, лихорадочно пытаясь вспомнить, успел ли кто-то в этом доме узнать его имя…

Из стоявшей невдалеке машины с тонированными стеклами вышел Москалец. Сделал несколько шагов навстречу. Протянул руку. И широко улыбнулся.

– С возвращением!

К середине дня Руслан понял, что провал был гораздо глубже, чем ему поначалу представлялось.

Мастер вернулся из Логова, но метался по городу, не выходя на контакт.

От информации Руслана отрезали конкретно и просто – отключив выход на пульт оперативной связи. Приказы его поначалу игнорировались, а потом перестали доходить до подчиненных – связаться ни с кем из мобильных групп не удавалось. Генерал, молчаливый и мрачный, уехал – и можно было лишь догадываться, зачем: попытаться погасить скандал в высоких сферах, – и никаких известий от него не поступало.

Руслан сидел в своем кабинете, пытаясь просчитать возможные варианты, – и ничего утешительного в голову не приходило. Временами выходил в приемную, поглядывал на дежурного – бледного, с напряженным лицом. Эта бледность вполне могла быть вызвана приказом прострелить по условному сигналу голову начальника службы безопасности…

Хотелось решить свою судьбу в открытом бою, пусть и с минимальными шансами на успех, но его предпочтений никто не спрашивал. В подковерных схватках свои правила игры.

К вечеру сомнения отпали.

Руслан понял, что бесповоротно списан со счетов. С их службы не выходят в почетную отставку. И с позором и треском тоже не вылетают… Хотя нет, треск как раз возможен – сухой треск пистолетного выстрела.

Неясными остались лишь детали и нюансы. Где, когда и как? Имитируют несчастный случай? Или сработают нагло, вполне в стиле отмороженного Мастера?

Оставался шанс – небольшой, но оставался. Раз ничего пока не предпринимают, есть вероятность, что большая перетряска наверху не закончилась, что исполнители не получили четкого и однозначного приказа. Можно было попробовать уйти – силой или хитростью. Именно сейчас, потом будет поздно…

Руслан остался на месте.

Останавливало его одно – отсутствие вестей от Генерала. Выпутался он, пожертвовав жизнью подчиненного? Или пошел ко дну вместе с ним? Возможно, у Генерала есть какой-нибудь план отчаянной контригры, и бросить сейчас пост – значит погубить и себя и командира?

Время шло. Ответов не было.

Контора притаилась, замерла в предгрозовой тишине, и Руслан явственно услышал донесшийся из внутреннего двора слабый звук, издаваемый автомобильным двигателем. Подошел к окну, отдернул краешек занавески… Генерал вышел из машины. Медленно, не глядя по сторонам, пошел к дверям. Такой походкой мог идти приговоренный к орудию казни… Сзади, как приклеенные – два крепких парня в штатском, Руслан узнал их – орлы из личной охраны Мастера…

Ну вот и все. Теперь точно конец всему. Делать ничего не хотелось. Хотелось сидеть и спокойно дожидаться, когда же все кончится.

…Звякнул местный телефон – единственное оставшееся у него средство связи. Руслан взял трубку – машинально. Ничего не сказал, тупо держал возле уха.

Голос Генерала:

– Русланчик? К тебе идут. Через минуту-две будут. Действуй по обстановке. Если что – вчерашняя точка плюс пять минус три с поправкой на половину. До связи.

До связи… Ну-ну…

Странное дело – едва подтвердились самые мрачные подозрения, неуверенность Руслана сняло, как рукой. Он действовал быстро, без единого лишнего Движения, словно давно репетировал и оттачивал именно такой вариант.

Активизировал системы уничтожения документов в сейфе и информации в компьютере (не просто стирающую программу – : «Пентюх» превращался в груду горелых деталей). Рывком выдернул ящик стола. Широко расставив пальцы, одновременно нажал на три точки на задней стенке – деревяшка, на вид монолитная, распалась на две части. В тайнике лежала плоская алюминиевая коробочка. Руслан сковырнул крышку – внутри лежали, каждая в своем гнезде, три капсулы. Он вытряхнул на ладонь одну. Секунду-другую помедлил – решительно отправил в рот.

И – раздавил зубами.

Он еще успел испытать сомнение – что пролежавший в тайнике пять лет подарок Доктора мог испортиться, что не сработает… Больше Руслан не успел ничего.

– Все очень просто, – сказал Москалец. – Ты раза три-четыре отпускал водителя у этого подъезда, когда возвращался с объектов не на своей машине. Не так уж трудно было просчитать, что у тебя тут. Не явочная же квартира, в самом деле… Женщина. Когда пять дней назад вдруг выяснилось, что ты пропал, да не совсем, что тебя ловят и ищут, – встал вопрос, как тебя перехватить и предупредить… Ну я и вспомнил про этот адресок, благо ничего и никому про него не говорил. Но точно квартиру вычислять уже времени не было. Это был второй из двух хиленьких шансов… Потому что и в офисе, и у тебя дома, и на даче сидят очень неприятные люди с очень конкретным заданием.

– Кто? – спросил Ростовцев. Вопрос прозвучал резко, неприязненно.

– Может, сядем в машину? – предложил Москалец. – На нас уже поглядывать начинают.

– Кто? – повторил Ростовцев, не двигаясь с места.

– Да не знаю я, не знаю! Попробовал прокачать по кое-каким своим каналам – говорят: сиди, не дергайся, а то огребешь такую кучу заморочек, что мало не покажется… На кого те ребята работают – мне даже не намекнули. А все связи задействовать времени не было. Может, ты мне сам объяснишь, где был и чем занимался?

Ростовцев ничего не ответил.

Москалец помолчал, сказал другим тоном, как показалось Ростовцеву, несколько даже виноватым:

– Я, честно говоря, тебя за мертвого считал, что уж скрывать… Ну, и дела вел соответственно. Теперь-то, конечно, другое кино… Не знаю, во что ты там вляпался, и если хочешь выпутываться единолично – навязываться не стану. Но советую от помощи не отказываться. Тут столько всего накручено, в одиночку шею свернуть – раз плюнуть.

Ростовцев сомневался недолго. В конце концов, сам собирался чуть позже выходить на Москальца… На ловушку вроде не похоже, а если даже так – от того, что он сейчас гордо развернется и уйдет, мало что изменится. С Наташей, правда, уже не успеть встретиться, ну да ладно, для того запасной вариант и проработан.

– Хорошо, – сказал он. – Поговорим. Обо всем.

Москалец распахнул заднюю дверцу «чероки», сделал приглашающий жест. На импортных внедорожниках и он, и, раньше, Ростовцев, ездили не из глупого новорусского пижонства и не для утверждения некоего жизненного статуса – в осеннюю и весеннюю распутицу до иных объектов «Строй-инвеста» иначе было не добраться…

За рулем – максимально отодвинув сидение и все равно с трудом помещаясь – сидел Жора Пасечник, бессменный шофер, телохранитель и на все руки порученец Москальца. Больше в джипе никого не было. Жора невозмутимо кивнул Ростовцеву, словно последний раз они виделись сегодня утром. Ростовцев вообще за несколько лет знакомства слышал от Пасечника слов тридцать… Самое большее – сорок.

– Давай, Жора, трогай потихоньку, нечего здесь маячить. Покружи по городу, а мы пока решим, куда ехать, – сказал Москалец и повернулся к Ростовцеву: – Ну, рассказывай…

– Началось все с того, что я проснулся…

Глава 16

Содержимое капсулы подействовало почти мгновенно. Сначала на глаза – Руслан на секунду ослеп, а потом понял, что видит все, видит с небывалой четкостью деталей и яркостью цветов – но сквозь бритвенно-узенькую щелочку между веками. Потом среагировал слух – что-то ритмично-грохочущее оглушило, даже не оглушило, чересчур громким звук не был, но с головы как будто сняли черепную кость и мягко били по мозгу. Звук заполнял все тело, но больно не было. Пульс, всего лишь мой пульс, понял Руслан – и перестал обращать на удары внимание. Получилось это на удивление легко, какая-то полоса звукового спектра исчезла из восприятия, зато теперь он слышал всё: тиканье часов на руке, дыхание дежурного в приемной, голоса идущих – где-то далеко, в другом мире, за двойной стеной с колючей проволокой поверху, – идущих и не подозревающих ни о чем здесь происходящем людей…

Был еще один внезапно нахлынувший вал ощущений – запахи? точно, запахи! – но Руслан не успел с ними разобраться. Потому что, перекрывая и далекие голоса, и тиканье часов, и дыхание дежурного – в коридоре, от лестницы, загрохотали шаги. Три пары ног. Шли сюда. За ним.

Ему вдруг стало весело, смех буквально распирал изнутри. Побочный эффект? – да какая, ха-ха, на хрен, разница… Пальцы скользнули под столешницу, к пружинному зажиму, пистолет должен был тут же выпасть в руку, не выпал… – нету! изъяли!!! кто?! когда?! – холодный тяжелый металл упал-таки на ладонь, но с задержкой, медленно, до странного медленно…

Руслан метнулся к двери, выскочил из кабинета. Пересек приемную стремительной тенью. Челюсть дежурного только еще начала путь вниз – Руслан уже стоял, прижавшись спиной к дверному простенку, черный зрачок встроенного глушителя уставился парню в лоб, но приковал к месту и заставил онеметь дежурного не пистолет, а то, что начальник службы безопасности смеялся, заходился в приступе беззвучного хохота…

Стрелять начали еще до того, как дверь до конца распахнулась, и первые пули раскололи ее, выбили длинные белые щепки. Руслан успел даже почувствовать их запах, благородный запах выдержанного долгие десятилетия в тепле и сти дуба, а дежурный не успел ничего – подломился в незаконченной попытке встать, впечатался в стену, на груди и животе расцветали красные цветы попаданий, а губы продолжали двигаться, пытаясь что-то сказать или крикнуть, хотя верхушки черепа, снесенной пулей, не было, и это было смешнее всего, – Руслан хохотал уже в голос, стреляя в головы двум шагнувшим в приемную.

Потом – гильзы из его пистолета еще летели к полу, а вошедшие еще не поняли, что мертвы – он метнулся мимо двери, низко, очень низко, на уровне колен – и дважды выстрелил на лету в коридор, в третьего, прикрывавшего коллег с «кипарисом» в руках, и автомат-коротышка загрохотал в ответ, глушителя там не было, и звуки рвали перепонки Руслана, а пули рвали и кромсали панели потолка, не зная, что давит на спуск уже труп…

Но самое смешное началось чуть позже.

Мастер услышал автоматную очередь – и понял, что все пошло вкривь и вкось. Сработать должны были аккуратно, из бесшумок, чтобы не вспугнуть раньше времени Генерала и кое-кого еще. Значит, что-то не сложилось.

Но вместо того, чтобы сразу броситься выяснять, что к чему, Мастер достал из шкафа бронежилет, надел, тщательно застегнул липучки – и только тогда вышел из кабинета.

Выстрелов больше не было слышно. Громких, по крайней мере. Зато Мастер услышал топот, крики, звон разбитого стекла из того крыла, где располагался кабинет Руслана.

Он замер на секунду у дверей с пистолетом в руке, не зная, что предпринять. Нерешительностью это не было – просто не хватало информации для принятия решения…

Шаги, быстро грохочущие шаги по коридору. Мастер вскинул было пистолет – и тут же опустил. Свои. Из-за угла выскочил Мухомор, за ним – раз, два, еще двое… – пятеро бойцов. В камуфляже, при оружии. Причем поначалу оружие это было направлено на Мастера… Узнали, отвели стволы в сторону.

– Что там? – выдохнул Мухомор. Мастер сам не знал, но виду не подал:

– Значит, так! Берешь двоих – и к Генералу! Без нежностей, оружие изъять, держать под стволами! Но не стрелять, нужен целым и невредимым! Выполнять!

Троица потопала обратно. «Пока нужен…» – мысленно добавил Мастер, махнул оставшимся: за мной!

Они пробежали десяток шагов – взвыла сирена. Пожарная. Тут же погас свет. Через секунду вспыхнуло тусклое аварийное освещение. Впереди снова загрохотало – очередь, длинная. Затем грохнуло сильней – подствольник? ну точно! с ума посходили, одного придурка завалить не могут?!

За этими звуками Мастер не сразу услышал тонкое, змеиное шипение. Но услышал, и понял, что это, и что будет дальше, но сделать ничего не успел, да и что тут сделаешь… Шипение стихло, воздух вышел из системы пожаротушения – на них, и на все в коридоре повалила белая, невесомая пена. Очень скоро все четверо стали похожи на бесформенных снеговиков, по пояс, утонувших в сугробах. «Вперед, вперед!» – хрипел Мастер, смахивая с лица белую гадость. Воздуха не хватало, виски ломило… Это был не углекислый газ – какой-то из инертных, Мастер не знал точно, но все равно, дойдет до головы – и конец.

Все четверо вывалились на лестницу, здесь пены оказалось немного, по щиколотку, она не скрывала ворочающуюся на ступенях фигуру, но была рядом с ней розового цвета.

Мастер нагнулся было к раненому, хотел что-то спросить, увидел страшную, разнесшую лицо рану… Безнадежно. Агония.

Пеноизвержение прекратилось – кто-то перекрыл систему. И то ладно. Мастер прислушался. Откуда-то снизу раздались выстрелы – на этограз тихие, через глушитель. И – это показалось самым диким – звонкий заливистый смех.

Мастер и тройка бойцов поспешили вниз по лестнице. Медленно поспешили, цепляясь за перила – ноги безбожно скользили по ступеням.

Средство Доктора действовало ровно три минуты и сорок пять секунд – на часы Руслан, понятное дело, не смотрел, но чувствовал сейчас время точнее любого хронометра. Закончилось действие так же резко, как и началось.

Вокруг потемнело – пришлось широко распахнуть глаза. Звуки и запахи не рвались со всех сторон в мозг. Ощущение беспричинной легкости и веселья тоже исчезло – Руслан как-то неуверенно, по инерции, хихикнул, недоумевая: отчего, его так позабавил звук, который издала под колесом «Урала» голова лежавшего на бетонном полу застреленного механика…

Снадобье перестало действовать, но главное он успел сделать. Ворота гаража после первого удара держались на честном слове. Электронный замок оказался заблокирован, но особенно делу не помешал – Руслан убрал, отодвинул толстенные брусья засовов, запиравшие ворота изнутри.

Он подал «Урал» назад до упора, переключил передачу и вдавил газ. Удар, скрежет – и грузовик с погашенными фарами уже несся к КПП.

Там не пришлось даже таранить створки – одна из «вульвочек», беспрерывно сновавших сегодня между Лабораторией и «ФТ-инк.», как раз выезжала. Страшный удар швырнул «Вольво» вперед и в сторону – Руслан направил «Урал» чуть под углом. Ни пассажиры легковушки, ни дежурные по КПП ничего не успели понять.

Вслед стреляли запоздало, желая не попасть – продемонстрировать начальству, что не спали на-посту…

Кресло – вполне современного дизайна – с размаху врезалось в старинный дубовый стол. Мастер, весь покрытый засыхающей пеной, был страшен. Он даже не ругался – хрипел что-то утробно-неразборчивое.

Один подлокотник от кресла отлетел. Чашка тончайшего фарфора, стоявшая на столе, раскололась. Кофе расползался коричневой лужицей.

Генерала в его кабинете не было. Через приемную, где сидели три головореза Мастера, он не выходил. Просто исчез. Исчез, оставив на столе недопитый кофе и дымящуюся в пепельнице сигарету.

Заодно бесследно испарился офицер с немного смешной фамилией Велик, вызванный Генералом минут за пять до того, как началось.

Мастер ударил ногой в деревянную стенную панель, потом еще, еще… За спиной раздался голос. Хорошо знакомый голос Генерала – спокойный, чуть усталый:

– Дурак ты, Мастер…

Он развернулся прыжком, вскинул ствол. Через мгновение понял, что голос доносится из небольшого магнитофона.

– Тебя сегодня использовали, как тампакс, а ты и раздулся от гордости. Теперь сиди и жди, когда извлекут и выбросят…

Мастер с бешеным лицом давил на спуск. Магнитофончик смолк лишь после третьей попавшей пули.

Только спустя час, раскурочив всю обстановку, под стенной панелью нашли металлическую дверцу. Запертую – вскрывать пришлось взрывом! Потайной ход привел в небольшую комнатку: голые бетонные стены, на полу несколько зеленых сумок с ОЗК. Две опустели, и долго гадать, кто и зачем воспользовался прорезиненными химзащитными костюмами, не приходилось – люк с откинутой крышкой вел, судя по запаху, прямиком к городской канализации…

– Разворачивайся, – сказал Москалец. – На Таллинское шоссе…

Жора Пасечник молча выполнил указание на первом же перекрестке. Ростовцев вопросительно смотрел на компаньона, и тот объяснил:

– Ты должен это увидеть своими глазами. Только так. Иначе посчитаешь меня психом… я и сам считал себя психом, пока не услышал твою историю…

– Что – это?!

– Увидишь, увидишь, тут рядом, у Красного Села… – и Москалец добавил, обращаясь к Жоре: – Давай к нам, на третью площадку. Ну, сам понимаешь, куда…

Пасечник, судя по всему, понимал – не разжимая губ, угукнул что-то утвердительное и прибавил скорость. «Чероки» влетел на виадук. Зато Ростовцев не понял ничего.

Москалец был не на шутку взволнован – привстал, выглянул вперед, на дорогу. Сел снова. Опять привстал, несколько секунд глядел в заднее стекло. Откинул крышку мини-бара, закрыл, так ничего оттуда и не достав.

На всегдашнее спокойствие Москальца это ничуть не пходило.

– Понимаешь, – сказал он наконец, – только сейчас все срослось. Сложилось два и два. А я-то гадал… Все дело в этом поселке, точнее в этом хреновом участке земли… Ты ведь как сердцем чуял, хотел отказаться, а я дурак… Бля-а-а… какой дурак…

– Может, ты мне все-таки расскажешь с самого начала?

– Началось всё на нулевом цикле, в коттедже номер одиннадцать… Да, ты же план не видел… Да и не важно, сейчас всё своими глазами посмотришь. Короче, работала бригада таджиков. Ну, ты знаешь, что такое таджики, объяснять не надо…

Ростовцев кивнул. Таджики-нелегалы, бежавшие с разоренной войной родины, по своему положению на стройках города и области мало чем отличались от завозимых в свое время в Америку африканских рабов. Их зачастую использовали на работах с самыми грубейшими нарушениями техники безопасности, без выходных и праздников, при четырнадцатичасовом рабочем дне. Их безбожно обманывали при расчетах – никому пожаловаться незаконные иммигранты, вечно живущие под угрозой депортации, не могли и цеплялись за рабочие места до последней возможности.

Впрочем, сам Ростовцев старался рассчитываться с таджиками честно, работниками они были неплохими.

– И что ты думаешь? – продолжал Москалец. – В один прекрасный день берут расчет! Вся бригада! Отчего? Почему? – молчат, лопочут по-своему, словно русский напрочь позабыли, кто и знал… А сами бледные, трясутся… Ну ладно, расчет так расчет, желающих хватает. И что ты думаешь? – с новой бригадой, таких же таджиков, через неделю та же история! От одного, правда, услышал хоть что-то: «место, мол, плохое, Аллаха, мол, нельзя гневить…»

Джип тем временем свернул за виадуком с шоссе на проселок. Дорога здесь была изрядно разбита самосвалами. Впереди, километрах в двух, виднелись выстроившиеся по линейке одинаковые красно-кирпичные домики. Большинство из них пребывало в разных фазах недостроенности. Поселок отставников, понял Ростовцев. Работают ли на объекте люди, он отсюда не разглядел.

– А у меня одиннадцатый коттедж по плану шел на сдачу в первой очереди. «Ладно, – думаю, – Аллах не велит – попробуем, что Христос скажет». Я туда бригаду Чеботаря – народ проверенный, гвардия. И действительно, все в порядке, работают, только вот… Только замечаю я странную вещь: лоб у Генки Чеботаря и так залысый был, а тут ну прямо на глазах к затылку ползет. Я бы, может, и внимания не обратил, но как-то приехал, они обед рубают, каски у всех сняты… Так и сел на штабель с досками. У всех! Понемножку, незаметно, но на макушках у всех просвечивает! Первая мысль, сам понимаешь, какая: радиация… Захоронение старое. Если бы так…

Они приехали. Жора, не притормаживая, зарулил во двор одного из коттеджей. Судя по цифрам, намалеванным на досчатом заборе, – именно одиннадцатого. Надо думать, в первой очереди его таки не сдали – окна темнели пустыми провалами, вместо крыши – голые стропила. Москалец торопливо вылез наружу.

– Пойдем, пойдем, сейчас все сам увидишь… Жора, фонарь!

Ростовцев кинул взгляд вокруг – ни на одном из коттеджей рабочих не было. Москалец, казалось, услышал его невысказанную мысль:

– Пока я все тут заморозил. А бригаду Чеботаря загнал под Архангельск, по контракту с «Северными Алмазами», чтоб болтали поменьше…

Входная дверь на коттедже уже стояла, Жора долго гремел здоровой связкой ключей, примеряя нужный к замку. Москалец говорил торопливо и нервно:

– Я тут все с дозиметром излазил – нет радиации! Ни следочка! Обычный фон… Аспиратор привез, пробы воздуха взял – опять ничего!

Дверь распахнулась. Пасечник сделал приглашающий жест. Смеркалось, и в коттедже было темно. Москалец зажег фонарь, уверенно пошагал внутрь.

– Ну, я с горя купил металлоискатель, мощная штука, горсть монет в земле показывает… И что ты думаешь?

Судя по всему, они пришли.

Москалец остановился, посмотрел на Ростовцева, словно ждал ответа на свой риторический вопрос. Ростовцев промолчал, твердо решив ничему не удивляться. Пока что ничего особо загадочного и удивительного вокруг не обнаружилось. Это был коридор, довольно длинный – отдельных входов для всех трех квартир упрощенный проект коттеджа не предусматривал. Неотделанные стены, в углу шта-белек кирпичей, рядом небольшая бетономешалка, мешки с цементом, куча разного инструмента, к стене прислонена виброрейка для выравнивания стяжки пола… Обычный антураж.

– Жора, давай! – скомандовал Москалец.

Пасечник отвалил несколько листов гипрока, поставленных к торцевой стене. «Зачем они тут сейчас, на этом этапе?» – секундно удивился Ростовцев и тут же понял – зачем. За листами скрывался лаз – стена была не до конца выложена. Края неширокого прохода – высотой по плечо Ростовцеву – оскалились торчащими кирпичами.

– Тут у меня фальшстенка, – объяснил Москалец. – А теперь загляни внутрь! Загляни, загляни! – он показал на лаз широким жестом гида, демонстрирующего архитектурный шедевр. – Этого никто не видел, только мы с Жорой. Ты третий.

И он протянул фонарь.

Ростовцев шагнул к провалу в стене – осторожно, с неприятным чувством, что хорошего он там не увидит. Нагнулся к отверстию, посветил внутрь – и не понял ничего. Кирпичная клетушка оказалась абсолютно пуста, и никакого хода, куда-нибудь веду…

Мир взорвался.

Вспыхнул и разлетелся на куски. Пылающие осколки неслись во все стороны в бездонно-черном мраке и гасли, гасли, гасли…

Летящего навстречу лицу бетонного пола Ростовцев не видел. И удара об него не почувствовал.

Пасечник аккуратно обтер кувалду – не насаженную на деревянную рукоять, а приваренную к двухдюймовой трубе – и вернул на место, в кучу инструмента. Нагнулся за фонарем – тот не разбился при падении и продолжал светить.

Когда Москалец увидел в желтом круглом пятне света лежащего Ростовцева, то почувствовал, что ужин стремится наружу, и с трудом сдерживал позывы. Он, конечно, служил в свое время в серьезной конторе, и даже дослужился до майорских погонов, но чисто на кабинетной работе. Мешанину, в которую превращается затылок в результате плотного контакта с пятнадцатикилограммовой кувалдой, Москалец наблюдал впервые.

Ростовцев лежал неподвижно – сам внутри клетушки, ноги наружу. Никаких конвульсивных движений, никаких судорожных подергиваний. Раз – и наповал. Пятно росло вокруг головы и казалось черным.

– Чистая работа, – сказал Пасечник. Голос у него был неприятный, словно его обладатель страдал не то носовыми полипами, не то хроническим насморком. Но оттенок гордости в словах ощущался. – Где ты комбезы спрятал, майор? Переоденемся, не откладывая.

Москалец ответил не сразу, несколько раз сглотнул слюну – содержимое желудка не оставляло попыток взглянуть на окружающий мир.

– Сейчас принесу… А послабее ты не мог? Поаккуратнее?

– Мог. А он бы оклемался. Начал бы орать и долбиться. Тебе это надо?

Москалец промолчал, сделал несколько шагов в сторону, согнулся… Губы Жоры скривились, но сказал он мягко, успокаивающе:

– Ладно, ладно, майор… Бывает по первости… Но ты не растерялся. Прямо роман отлил, завлекательный… И оборвал в нужный момент на самом интересном месте. На ходу небось сочинял?

Москалец тяжело дышал, вытирая с углов рта остатки рвоты.

– Ладно, тащи комбезы, – сказал Пасечник. – А я его чемодан из машины. Чтоб уж ни следочка.

Заделанная перегородка выглядела теперь единым целым. Только швы между кирпичами на месте бывшего лаза казались темнее, чем в остальной части стены, но скоро раствор высохнет и следов не останется.

Москалец помаленьку оправился – по мере того, как кирпич за кирпичом ложились в стенку, он так же укладывал в мозгу кирпичи-аргументы – и получалось, что все сделано правильно, что иного выхода не было.

…Объявившийся Андрей, вновь принявший руководство фирмой, означал для Москальца крах всего. Крах нескольких проектов, в которые были вложены все свободные средства фирмы и привлеченные кредиты от людей, не привыкших для взыскания долгов обращаться в Арбитраж.

Проекты были из тех, от которых исчезнувший генеральный отказывался бесповоротно и коротко, одной фразой: «Дурно пахнет!» Или: «На бандюков не работаю!» И все уговоры, все слова о грядущей выгоде были бесполезны. Едва Андрей уселся бы в кресло генерального директора, жить планам Москальца осталось бы недолго.

В принципе, такие проблемы решаются без особых хлопот. Можно даже было не обращаться к кредитовавшим Москальца структурам с воплем о помощи. Достаточно было сдать охотникам случайно вычисленный запасной аэродром Андрея. (В этом Москалец не соврал – действительно, еще зимой по старой привычке заинтересовался отлучками компаньона. Думал, пригодится. Тогда не пригодилось. Пригодилось сейчас.)

Кто были эти охотившиеся на Ростовцева люди, Москалец даже не пытался узнать, следуя мудрому правилу: меньше знаешь, дольше живешь. Но дали они понять однозначно: Андрей больше не жилец.

Москальца такой финал – мертвый компаньон – не устраивал. Абсолютно.

Тогда в права наследования – в том числе и на шестьдесят процентов «Строй-инвеста» – быстро вступала Лариса. А с ней у Москальца отношения в последнее время сложились напряженные. Она подозревала (и не без оснований), что предоставляемые ей цифры о доходах фирмы далеки от действительности. Дело дошло до открытых обвинений. И надеяться, что дамочка позволит выкупить по разумной цене свою долю акций, не приходилось.

Сложившееся положение было идеальным – когда еще исчезнувшего суд признает умершим… Ларисе к тому времени достался бы пустой орех. Печать, вывеска и солидный список долгов.

Нежданное появление Андрея смешало все карты. Он стал лишним в этом мире, сам не понимая того. Винтиком, для которого не осталось места во вновь собранной и работающей конструкции. Так что, если вдуматься, удар Пасечника лишь исправил непонятную случайность, вернул мертвеца в царство мертвых… Ничего, по большому счету, не произошло. Исчезнувший исчез снова. Теперь навсегда. Жизнь продолжается.

Невидимая, мысленная стенка, навсегда отгородившая Андрюшу Ростовцева, получилась такая же, как и реальная, – ронная и прочная. Но все-таки…

Все-таки Москалец сказал вслух перед самым уходом:

– Ты уж извини, Андрей, что так получилось. Больно уж ты не вовремя воскрес. Совсем не вовремя.

Пасечник только хмыкнул от этой надгробной речи. Сентиментальностью он не страдал.

Часть вторая

ПОДВИЖНЫЕ ИГРЫ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

Глава 1

После окончания действия пилюли Руслан функционеров вал как автомат. Как робот с заложенной программой.

Раздумывать было не о чем и некогда. Надо было вырваться из ловушки, парой хитрых маневров сбить с хвоста вполне возможную погоню, подкинуть ложный след непременной облаве – «Урал», брошенный в наводящем на размышления месте. Надо было сменить одежду – полувоенный камуфляж – на что-либо цивильное. И подумать об убежище на самые первые часы, когда преследователи станут рвать и метать, искать горячо и не особо осмысленно, но тем не менее будут иметь немалые шансы на шальной, случайный успех.

И лишь когда Руслан все это сделал, встал вопрос: а что дальше?

Однозначного ответа не было.

…Задумался над сим вопросом Руслан ночью, сидя на крохотной кухоньке однокомнатной квартиры, в которой никогда не бывал раньше. Вычислить которую представлялось абсолютно нереальным делом.

Принадлежало жилище некогда красивой женщине лет тридцати с хвостиком (причем хвостик оказался, по мнению Руслана, достаточно длинным). Нельзя сказать, чтобы она была законченной шлюхой – однако, попросив у Руслана прикурить, дамочка после короткой беседы охотно согласилась скоротать вечер и ночь в обществе выпивки, закуски и импозантного молодого человека. За счет кавалера, разумеется…

Судя по переполнявшим грязную кухню следам предыдущих посиделок, подобные амуры были для хозяйки самой обычной практикой. Сегодня, впрочем, до любовного поединка дело не дошло. Тратить время на ублажение свежеобретенной знакомой Руслан не стал.

Надо понимать, любвеобильная красотка даже не успела понять, что произошло. Мирно сидела за столом, приканчивая вторую бутылку, опустила на мгновение глаза, расстегивая очередную пуговицу на блузке, – и вот уже обмякла, уткнувшись лицом в закуску. Артерию, в которую отточенным движением впился большой палец Руслана, недаром называют сонной… Ладно, к утру оклемается.

…Он так и этак вертел в голове слова Генерала: «вчерашняя точка плюс пять минус три с поправкой на половину». Яснее тот сказать не мог, разговор наверняка прослушивался. «Вчерашняя точка» – тридцать седьмой километр Киевского шоссе, это понятно. «Поправка на половину» – тоже нетрудно догадаться: вечер меняется на утро. А вот «плюс пять минус три»… Надо понимать, это расстояние и время. Но какая цифра обозначает километры, а какая часы? Генерал или его посланец будет ждать Руслана на сорок втором километре в семь утра? Или на тридцать четвертом в три пополудни?

Ладно, отработаем первый вариант, не получится – тогда второй. Да и вообще, отнюдь не факт, что Генералу удалось уйти, думал Руслан.

За минувшие годы он почти уверовал в непогрешимость начальника. В неспособность Генерала допустить ошибку. Но все когда-то случается впервые. А в сложившейся ситуации первая ошибка станет и последней…

Что делать в этом случае, Руслан не представлял.

Забиться в щель и жить как таракану, ожидающему потравы?

Или попробовать расквитаться с Мастером?

Учитывая наличные силы, последняя идея представлялась авантюрной, но нравилась Руслану гораздо больше бесконечной игры в прятки, где ставкой будет собственная голова.

Сначала он попытался на слух определить, что происходит вокруг.

Тишина была абсолютная. Мертвая.

Тогда Ростовцев поднял веки. Не изменилось ничего. Темнота оказалась под стать тишине. Он медленно и неторопливо, словно пробуя на вкус, втянул ноздрями воздух.

Обоняние принесло гораздо больше информации, но Ростовцев не сумел до конца разобраться в какофонии запахов. Вроде потянуло цементным раствором, и еще чем-то, связанным со строительными делами. Но все перекрывал полузнакомый аромат, терпкий и пьянящий. Кровь? Наверное, кровь…

Потом в дело вступило осязание. Ростовцев понял, что лежит на чем-то твердом, холодном, ровном. Повернул руку, ощутил подушечками пальцев шершавую поверхность. Бетонный пол? Похоже на то.

Он попытался встать, оперся на руку, подтянул колени… Голова ответила резким взрывом боли. Ростовцев снова растянулся на холодном полу. Но сознание на этот раз не потерял.

Когда стемнело, майор Лисовский созвал совещание в своей палатке – продумать план на завтрашний день, посвященный разведке окрестностей Логова.

…Компьютер у них был, и на марше его даже не прятали. Поразмыслив, Лисовский решил, что ноутбук не портит образ вышедшего в поход туриста-«ботаника». Встречаются такие индивиды, неспособные и дня прожить без любимой игрушки.

Сейчас на экране красовалось объемное разноцветное изображение полигона – результат компьютерной обработки данных нескольких высотных аэрофотосъемок. Стилизованные деревья и красивые кубики виртуальных строений весьма напоминали пейзаж какой-нибудь «стрелялки» – но никому из собравшихся в палатке таких аналогий в голову не приходило. Может, оттого, что запасных «жизней» у них не было…

– Какие будут предложения? – спросил Лисовский.

– КПП у них – настоящая крепость, – сказал Миша. – Не стоит и соваться вшестером. Разве что… К ним какие-никакие машины приезжают? Если аккуратненько остановить в лесу, за несколько километров и подкатить к воротам внаглую…

– Никто к ним не ездит, – огорчил майор. – Даже случайно не заезжает. Эта бетонка, что от КПП идет, – сплошная фикция. Чуть дальше, в низине, покрытие на нескольких сотнях метров полностью уничтожено. «От души» старались, взрывчатки не жалели. И там же дренажную трубу под насыпью специально забили – ручеек протекавший разлился, все подтопил… Болото, вездеход и тот завязнет.

– А сами как же?

– Исключительно по воздуху. Иногда еще вот по этой грунтовке выезжают, что в объезд озера ведет, но она ни к каким центрам цивилизации не выходит, так, для мелких надобностей. И выезжают редко и нерегулярно. Можно прождать подходящего случая до морковкина заговенья.

Миша подумал, что такие сведения авиаразведка предоставить не могла, значит, кто-то наблюдал и передавал информацию с земли… И что стало с этим «кем-то»? Вслух Миша ничего не сказал.

Надежда, не особо долго раздумывая, предложила свой вариант действий. Как обычно, простой и конкретный.

– Что мудрить-то? Закладываем заряды вот здесь – отвлекающие. Минируем стену. А вот здесь, в самой ближней к постройкам части периметра, тихонько отключаем сигнализацию, Олька справится, особо дорогое и сложное на весь такой заборище поставить – ни у кого никаких денег не хватит. Как рванет – лезем через стену. Делаем дело. Если управимся по-тихому – уходим как пришли. Если нашумим – прорываемся либо к вертолетной площадке, либо к КПП, либо к месту взрыва – они как раз прочухают, что это камень в кусты, много народа там не оставят. Да и те смотреть наружу будут. Вот и все.

– Если все выгорит – уходить будем не налегке, – сказал Лисовский. – Очень даже не налегке.

Конкретизировать дальше он не стал. Подробности задания подчиненные должны узнавать непосредственно перед его выполнением. Впрочем, кое-что в поставленной задаче оставалось неясным и самому майору.

…Надежда смотрела вопросительно, ожидая ответа. Лисовский задумчиво нажимал на клавиши, то увеличивая, то уменьшая масштаб изображения. Предложенный план был неплох, но слишком очевиден. Если бы сам майор занимался разработкой противодиверсиопных мероприятий на объекте – предусмотрел бы такой вариант в первую очередь. И непохоже, что там сидят дилетанты, понимающие в этом деле меньше майора. Совсем непохоже. Значит, на простом и очевидном пути стоит ждать самых поганых сюрпризов.

Примерно так Лисовский и ответил. Впрочем, с порога план не отмел. Бывают и обратные ситуации – когда профессионалы перемудрят, переоценят противника, не ожидая от него удара на самом тривиальном направлении…

– Другие предложения есть? – спросил майор. Оленька молчала. Она хорошо знала свое дело, но оперативное планирование отнюдь не было ее сильной стороной.

– Есть, – вступил в разговор Стас.

Его майор знал хуже других. Вернее, вообще не знал до формирования их группы. Стаса к ним прикомандировали наниматели.

– Излагай.

Стас уверенно протянул руку, постучал по клавишам – изображение сдвинулось, теперь большую часть экрана занимал окружающий Логово лес.

– Приглядитесь повнимательнее, – сказал Стас. – Ничего необычного не замечаете?

Доктор Снегирь вернулся домой затемно, хотя темнело в начале июля поздно.

Маленький и мирный, он побаивался темных переулков и больших нетрезвых людей – а посему, оставив древнюю, но бодрую «копейку» на платной стоянке, добирался к своему дому на окраине кружным путем, по освещенным улицам.

(Платная стоянка, впрочем, для Снегиря таковой не являлась. В провинциальных, таких как Тосно, городишках многие знают многих, и врач еще остается чем-то старорежимным, чеховским и булгаковским… Семейным доктором. Кому охота идти лечиться к бездушному профессионалу, обходящемуся с больными как с ползущими по конвейеру деталями? – все стараются поддерживать хорошие отношения и оказывать мелкие услуги.)

Домик Снегиря напоминал своего владельца – был такой же маленький и аккуратный. Огород, правда, запущен – у доктора руки не доходили, а Таська по молодости лёт никакого удовольствия в возне с грядками найти не могла.

Он позвенел ключами на крыльце, открыл дверь, шагнул внутрь, привычно зашарил рукой слева в поисках выключателя…

Руку схватили жестко, как клещами.

В бок уперлось что-то твердое.

Шепот – хриплый, страшный – защекотал ухо: «Пискнешь – труп!»

Снегирь не пискнул. Хотелось заорать во всю глотку – но он сдержался. К тому же в Тосно-2 никого не удивят и не встревожат пьяные вопли среди ночи.

Потом ему заломили руки, втолкнули в комнату. Зажегся свет. За столом сидел человек. В камуфляже, на голове – выцветшая зеленая бандана.

Снегирь хотел возмущенно спросить человека, кто он такой и что это значит – и не стал. Всё и так ясно.

Человек тоже не стал тянуть время.

– Где Ростовцев?

Настучали. Кто-то из поликлиники увидел – и настучал… Снегирь молчал, упрямо стиснув губы.

– Думаете, Павел Геннадьевич: увезли, спрятали дочь – и можно с нами играть в молчанку?

Снегирь молчал.

– Напрасно, – осуждающе покачал головой человек. – Мы влепили в вашу «копеечку» маленькое такое конструктивно не предусмотренное устройство. Радиомаячок. И в течение полутора часов можем привезти Таисию сюда. Тогда, думается мне, вам очень захочется, чтобы вас немедленно выслушали. Вопрос в другом: захочется ли нам – немедленно. Или сначала мы ее немного…

Человек замолчал, скривив нехорошую усмешку.

Мысли метались панически. Врет? Или действительно умудрились проследить путь? Ерунда, не могли успеть ничего «влепить» в машину… Или всё же? С какой точностью возможна пеленгация? Таську бабушка (мать покойной жены) не оставила у себя – поудивлялась и увела к знакомой, жившей там же, но на другом конце поселка Мга… Не найдут… Или?..

Снегирь молчал.

– Да что с ним заморачиваться?! – подал голос кто-то невидимый, один из двоих, державших Снегиря за руки. Голос был тот же, страшно шептавший на ухо. – Подвести ему к яйцам двести двадцать – живо запоет Киркоровым…

Было страшно. Все внутри сжалось в ожидании боли. Струйки пота сбегали по лицу. Кишечник резали внезапные позывы, и Снегирю почему-то было очень стыдно, что он сейчас по меньшей мере испортит воздух…

Но он молчал.

Человек снял бандану. Похоже, ему тоже было жарко – промокнул со лба бисеринки пота. Загорелый голый череп пестрел белыми пятнами ожогов, делавшими его похожим. на шляпку гриба-мухомора.

– Двести двадцать, говоришь… – задумчиво сказал человек. – Интересно… А что медицина об этом думает, а, Павел Геннадьевич? Пожизненная импотенция? Или наоборот, вместо виагры сработает?

Снегирь молчал, сосредоточившись на борьбе с собственным кишечником. Заставляя себя ни о чем больше не думать. Не вслушиваться в страшные слова. Только бы не опозориться, только бы не опозориться, только…

Мухомор славился среди команды Мастера гуманными методами допроса – примерно как киношный Штирлиц среди сотрудников РСХА. Поэтому сломался и рассказал всё Снегирь лишь несколько часов спустя. В том числе и про автовскую квартиру. Рассказал, когда из Мги – вычисленной Мухомором чистой логикой – привезли его дочь. Старуха-тёща, невеликого ума женщина, поверила какой-то срочно слепленной легенде и отвела «друзей зятя» к своей знакомой, приютившей Таську…

…Пришельцы ушли. Таська рыдала на кушетке – хотя ей, как и в прошлый раз, никакого вреда не причинили.

Снегирь сидел и думал, какая он мразь… Предатель. Стукач. Гнида…

И был не прав.

Выигранные им часы изменили многое.

Все молчали, не очень понимая, что имел в виду Стас.

– Смотрите, – пояснил он, – восстановили они не весь объект, правильно? Больше половины осталось вне нового периметра. А именно – снаружи сейчас жилой городок для офицерских семей, магазины, весь соцкультбыт… Так?

– Там все взорвано, – сказал майор, не понимая, к чему клонит Стас. – Надо думать, не хотели, чтоб кто-то самовольно поселялся или останавливался на ночлег в пустующих зданиях. Нет там никакого соцкультбыта. Груды обломков.

– Правильно, – согласился Стас. – А теперь смотрите: вот еще две груды обломков, на отшибе, примерно посередине между жилым городком и казармами, оказавшимися ныне внутри ограды. Угадайте с трех раз, что это такое?

Лисовский нахмурился. Не нравился ему этот нагловато-уверенный Стас… Хотя какой он Стас – псевдоним, прозвище, чтобы хоть как-то называть человека в ходе операции.

– Что гадать-то? – сказал Миша. – Котельная да подстанция. Вон, и столбы до сих пор стоят. Но провода-то сняли, поверху проскочить не получится. Да и ночи светлые.

– А трубы от котельной? – сказал Стас с торжеством. Майор наконец понял. Остальные тоже.

– Точно… – протянула Надежда. – В скольких военных городках я не бывала – везде трубы поверху идут, по земле… Только там, где проезд нужен, буквой «П» их изгибают. А здесь ни следочка…

– Вот-вот, – сказал Стас. – Ладно, допустим, трубы зачем-то демонтировали – или те, уходя, или эти, придя… Неважно. Но бетонные опоры под трубы? Их тут должна была бы остаться хренова туча… Или – если взорвали – хренова туча обломков.

– То есть – подземная теплотрасса… – задумчиво сказал Лисовский.

– Точно так. И никаких следов, что ее хотя бы перекрыли. По бетонному коробу, между труб, пройдем как по проспекту.

Ну, положим, не пройдем, а проползем, подумал майор. В принципе, реально. Почва тут песчаная, место высокое, грунтовых вод бояться нечего…

– Но почему зарыли? – удивилась Оленька. – При любом ведь ремонте до трубы сложнее будет добираться…

Миша не хотел об этом задумываться, идея прогуляться как по проспекту его захватила. Он пренебрежительно махнул рукой:

– А, да какая разница?! Значит были причины. Мне кореш рассказывал, в Сибири, на точке, километрах в двухстах от Иркутска, тоже случай вышел. Медведь повадился с теплотрассы изоляцию обдирать! Уж чем только вонючим не мазали, чтобы отпугнуть, а он снова за свое. В землю, правда, трубы не стали зарывать. Подстерегли мишку и завалили из драгуновки…

– Садисты, – констатировала Оленька. Животных она любила. Пожалуй, больше, чем людей.

Миша происходил из семьи потомственных уральских охотников-медвежатников и историй о медведях знал множество. Сам, правда, ходил на зверя лишь с карабином, но еще дед его, в сороковых, охотился по старинке, с рогатиной. По словам Миши, дома у него хранился подарочный, штучной работы набор медвежатника XIX века: капсюльное ружье, кинжал, рогатина с булатным пером – всё в чеканном серебре, один коллекционер сулил долларов кучу, на двухкомнатную квартиру хватало, да Миша отказался… Может, и не врал, хотя правда и вымысел были сплетены в его рассказах затейливо, как волокна металла в том самом булате…

…Майору не нравилась сама идея – загнать группу под землю. Едва ли строители прятали трубы от тутошних медведей, скорее нуждались в просторе для маневра техники, но дело не в этом. Могли, конечно, по извечному российскому разгильдяйству оставить им лазейку, но Лисовский не хотел, чтобы его жизнь зависела от чьего-то разгильдяйства…

Хотя не исключено, что сработает. Про трассу действительно могли забить. Восстанавливать системы энерго – и теплоснабжения новые хозяева не стали, это он знал точно. Закупили две дизельгенераторные станции в контейнерах и несколько мини-котельных. Влетело оборудование – все новенькое, английского и австрийского производства – в круглую сумму. Кстати, именно этот контракт и вызвал любопытство нанимателей майора. Обычно лишь богатые нефтяники да алмазодобытчики так не считаются с затратами для оборудования своих площадок… Кое-кому стало интересно: а какие-такие алмазы нашел «ФТ-инк.» в карельских дебрях?

Обсуждение заглохло. Других предложений никто не высказал. И майор закрыл дискуссию:

– Хорошо. Завтра понаблюдаем и проведем рекогносцировку. Посмотрим, можно ли попасть из развалин котельной в короб магистрали. Тогда и проработаем окончательную партитуру. Всё, через пятнадцать минут отбой. Мужчинам, кстати, с утра побриться – маскарад закончен.

Он провел рукой по ухоженной бородке, придававшей ему вид молодого ученого. Непривычное украшение, лелеемое два последних месяца, Лисовскому нравилось. Даже немного жалко сбривать… Ничего, если дело выгорит, отрастит такую же.

Потом майор вспомнил, что шестой член их группы за все время совещания ни произнес ни слова.

– Петрусь, а ты… Э-э, брат, да ты тут спать наладился…

Петрусь, привалившийся к свернутому спальнику, захлопал длинными ресницами:

– Да я что, я только глаза прикрыл, чтоб лучше думалось… У меня вообще от нашей кормежки сплошная бессонница.

– И что надумал?

– Ну так, в общем, согласен… Действительно, вертушка б нам не помешала…

Оленька прыснула смехом, прикрываясь ладошкой, остальные заулыбались. Петрусь, круглолицый розовощекий детинушка, отличающийся здоровым сном и непомерным аппетитом, постоянно служил в группе предметом вышучивания и беззлобных подначек. Но Лисовский знал, что в бою этот увалень преображается, становится бойцом умелым и беспощадным.

– Ну, коли у тебя бессонница, – в караул заступаешь первым. А если поутру опять пары банок консервов не досчитаемся – на три дня без обеда оставлю.

Петрусь, что-то бурча под нос, на четвереньках выполз из палатки, прихватив по дороге свой пистолет-пулемет. «Беретта» с откидным прикладом смотрелась в его ручищах чем-то несерьезным, игрушечным, детским…

– Я сегодня в мешок с консервами сверху банку с циатимом положила, – вполголоса сообщила Надежда. – Размер и форма – точь-в-точь как у тушенки, и даже на ощупь такая же маслянистая. Но вот насчет вкуса не знаю…

' Циатим – оружейная (в том числе) консервационная смазка.

Глава 2

Костер они не разжигали. С точки зрения маскировки правильно, но проводить в карауле три часа тоскливо. Петрусь, впрочем, не расстраивался. Привалился спиной к сосновому стволу, «Беретта» на коленях. И сосредоточенно жевал, воображая, что делает это бесшумно и незаметно для майора.

Где же на этот раз промыслил добавку? – подумал Лисовский, вышедший покурить перед сном. На маршруте Петрусь умудрялся ловить рыбу на входящие в стандартный комплект выживания лески с искусственной насадкой. Ловил вопреки единодушному мнению специалистов в рыболовных делах: поймать на эти аляповатые приманки можно лишь умирающую с голоду или потерявшую инстинкт самосохранения рыбу… Но Петрусь ловил и запекал на углях – тогда костры они разводили, туристы без костерка гораздо подозрительнее.

Что и как раздобыл Петрусь сегодня – вернее, уже вчера – майор не представлял. Половину дня они отсыпались, потом обустраивали лагерь… И к озеру парень с рыболовными целями спускаться не должен был, майор запретил мелькать на берегах засветло. А мешки с провиантом взяла под контроль домовитая Оленька.

Разве что набрал ягод, их тут немеряно, подумал майор и отошел подальше – а то еще подавится в своих попытках жевать и глотать бесшумно. Пресечь недопустимое для постового занятие даже не пришло в голову майору, на некоторые особенности организма Петруся все давно махнули рукой.

Сзади неслышно возникла Надежда, встала рядом. Спросила негромко:

– Рома, ты эти три часа один в палатке… Мне прийти?

– Как хочешь, – ровным голосом сказал Лисовский.

Три года назад у него с Надей случилось нечто вроде короткого и бурного военно-полевого романа – на войне такие отношения завязываются быстро. Впрочем, порой так же быстро и заканчиваются. Закончились и у них. В этот рейд он взял Надежду только как прекрасного специалиста, без каких-либо иных намерений. И до сих пор они общались лишь дружески, как старые добрые знакомые.

– Я хочу, – сказала она.

…Не ушло ничего, все вернулось сюда, в жаркую тесноту спального мешка, и оказалось, что его губы и его руки ничего не забыли, что они помнят все: и ее тело, гибкое и сильное, по-мужски широкое в плечах, но становящееся от его прикосновений мягким, податливым, нежным; и ее грудь – небольшую, упругую, с крохотными девчоночьими сосками; и маленький шрам от осколка, черкнувшего от уголка глаза к виску – боже, как он любил целовать его, было, ведь было, было, было всё это и … одновременно не было, он узнавал её заново – незнакомую, манящую, пьянящую, и это воспоминание сливалось с этим узнаванием во что-то новое и прекрасное… Когда он вошел в нее, она – он тоже это помнил, помнил, помнил, – на мгновение упруго и жарко сжалась там, внутри, словно не хотела, Словно пыталась остановить, а потом нежно расслабилась с тихим стоном и он провалился куда-то, где не было ничего, только она, и это было прекрасно…

– Нас убьют, – неожиданно и спокойно сказала она, когда все закончилось. – Не те, так эти. Гораздо проще, дешевле и спокойнее нас убить, чем столько заплатить и заставить держать язык за зубами.

– Это едва ли, – сказал он, – если мы это понимаем, то едва ли, разве что мы наивно расслабимся и побежим за пачкой денег, не глядя, что творится за спиной, и вообще, о чем мы говорим, у нас с тобой целых два часа, а смерти вообще нет в природе, разве ты забыла – пока мы живем, бессмертны, а когда умрем, то не узнаем про это, и я пока жив, чувствуешь?

– Да, ты жив, я чувствую, еще как жив, да, да, да, да-а-а…

Умирать не хотелось. Особенно теперь.

Ростовцев не знал, сколько прошло времени, – наручных часов на квартире, где он пополнил экипировку, не нашлось. Но если внутренний хронометр не разладился окончательно – прошло часа два, два с половиной с тех пор, как вернулось сознание.

За это время ему полегчало. Голова уже не взрывалась болью при любой попытке ею шевельнуть. Ростовцев смог встать и медленно, на ощупь, обследовал место, где находился.

Подозрения подтвердились.

Он был замурован.

Замурован за той самой стеной, где Москалец якобы скрывал какую-то шокирующую находку… Ничего там, конечно, не было, Ростовцев сантиметр за сантиметром прощупал пол и стены своей кирпичной клетки. Ничего, лишь на полу стоял чемоданчик – тот самый, собранный на квартире. Он-то и станет находкой, когда десятилетия спустя коттедж пустят на слом. И в придачу – скелет владельца в обрывках истлевшего костюма.

Ну, Москалец…

Купил, как мальчишку, незамысловатой байкой. Распалил любопытство и в кульминационный момент шандарахнул сзади по голове.

Ростовцев осторожно ощупал свой многострадальный затылок – толстая корка из спекшейся крови и слипшихся волос, но мозги на месте…

Волосы??!!

Не веря себе, он водил пальцами по затылку, по темени… Точно. Волосы. Короткие, меньше сантиметра длиной… А это что такое?

Пальцы ощутили что-то маленькое, твердое, выступающее. Неужели осколок кости? Непохоже, для расколотого вдребезги черепа больно хорошее самочувствие… Ростовцев осторожненько шевельнул «осколок». Тот двинулся – голова болезненными явлениями не отреагировала. Он дернул сильнее, смелее – крохотный острый предмет остался в пальцах.

Он повертел его в руках, счищая засохшую кровь. Попытался понять на ощупь, что это такое – и не понял. Похоже, кусочек металла, узенький, продолговатый, чуть больше еловой иголки размером. Отломился от орудия, которым били по затылку?

Неважно. Ростовцев машинально опустил находку в карман. Придет время – сочтется с Москальцом и за это.

А сейчас главное – выбраться. И как можно быстрее.

Самое странное, что во всем случившемся Ростовцев видел какую-то смешную сторону. Ситуация отдавала чем-то ненастоящим, романным, каким-то готическим ужастиком. В наше время авторы боевиков не жалуют тему заживо замурованных, излюбленную Эдгаром Алланом По и другими классиками, но от этого ничуть не легче самим замурованным. Даже труднее – нет готовых рецептов поведения в подобных ситуациях. Самые свежие советы – полуторавековой давности…

Да и в описанных случаях, насколько Ростовцев помнил, несчастные жертвы ничего толкового ни разу не предприняли. Лишь вопили и стонали из своих каменных могил.

Ему же надрывать глотку не имеет смысла. Поселок пуст, он сам это прекрасно видел, и ночью едва ли кто-то здесь появится. А ждать до утра, когда будет хоть минимальный шанс докричаться… Чревато. Можно банально задохнуться.

Возведенная Москальцом погребальная камера невелика – около двух метров в длину, сантиметров семьдесят в ширину. До потолка руками не достать…

Невольно мелькнула мысль: Москалец возвел подобные тайники во всех коттеджах в целях их полной идентичности? Или только в этом, понадеявшись, что жильцы не обратят внимание на коридор, более короткий, чем у соседей?

Ростовцев оборвал неуместные размышления. Не хватало еще ломать голову о проблемах иуды-компаньона. Гораздо актуальнее другое: как быстро дыхание одного человека перенасытит углекислым газом скудные кубометры здешнего воздуха? Ростовцеву казалось, что он уже ощущает характерные симптомы: духоту, слабость, сонливость. Но это могло лишь казаться…

Он попытался на ощупь понять, с какой стороны фальшивая перегородка, а с какой капитальная стена. Не получилось. И с одной стороны, и с другой были кирпичи, лежавшие торцами, – значит, фальшстенка толщиной не в полкирпича, а в один кирпич как минимум. И разбить ее, даже при не до конца застывшем растворе, будет нелегко.

Ростовцев закрыл глаза (хотя от этого движения в окружающей черноте ничего не изменилось) и попробовал положиться на обоняние. Слева! Точно, запах сырого раствора сочился слева. Ростовцев повернулся туда, приблизил лицо к стене – и понял, что достаточно отчетливо представляет контуры свежезаделанной бреши.

Он отодвинулся от нее, насколько смог, и ударил подошвой ботинка изо всех сил. Потом еще раз. И еще.

Все оказалось бесполезно. Кладка держалась крепко.

После пары минут бесплодных усилий Ростовцев привалился к стене. Кислорода, похоже, действительно становилось все меньше – от не слишком продолжительных усилий навалилась усталость, в висках стучало, перед глазами плыли разноцветные круги. Хотелось опуститься на бетонный пол, прилечь, отдохнуть, но он знал, что это будет конец. Голову надо держать как можно выше, углекислый газ скапливается внизу…

Он постоял, выравнивая дыхание. Огненные вспышки перед глазами погасли. Ростовцев с трудом удержался от порыва снова и снова бездумно лупить в стену – авось не выдержит…

Выдержит. Москалец не первый год в строительном бизнесе, уж наверное догадался взять семисотый цемент или добавить в раствор чего-либо, ускоряющее схватывание… Пластификатор, например.

Он зашарил по карманам в поисках мало-мальски пригодного инструмента. Как ни странно, все оказалось на месте: «Оса», два комплекта ключей, паспорт, сложенная в несколько раз газета с рекламным объявлением. Едва ли Пасечник и Москалец не стали шарить по карманам из моральных соображений. Скорее всего, забыли в спешке и волнении. И то сказать, не каждый день приходится замуровывать живых людей в стены…

«Оса» сейчас ничем не поможет. Ее стоит отложить на самый крайний случай, если смерть от удушья окажется чересчур болезненной. Пули хоть и резиновые, но калибра 18 мм и со стальным сердечником – приставленная к виску, «Оса» сработает ничуть не хуже боевого оружия.

А пока единственным похожим на инструмент предметом оказался длинный ригельный ключ. Им-то Ростовцев и стал выковыривать из шва кусочки раствора. Он решил для начала выбить три или четыре кирпича, проделать дыру на уровне своей груди, обеспечив приток свежего воздуха.

Работа продвигалась медленно и была на редкость монотонной – сделать три-четыре скребущих движения в углубляющейся щели, выбросить наружу отковырянное, снова повторить цикл…

При такой бездумной деятельности в голову поневоле приходят посторонние мысли. Ростовцев задумался о Наташе. Получается, что она была права, советуя держаться от Москальца подальше. Значит ли это, что все подозрения в ее отношении беспочвенны? Хотя газета с рекламным объявлением… Стоп! Стоп!!! Ростовцев вдруг вспомнил.

ГАЗЕТУ ЕМУ ДАЛ МОСКАЛЕЦ.

Точно. Он и никто другой.

Зашел в кабинет зимним вечером, в офисе уже почти никого и не осталось, а Ростовцев домой не торопился, кризис в отношениях с Ларисой достиг в то время пика… Что же тогда Москалец ему сказал? Вроде что-то про своего знакомого, которому помогли рекламируемые инъекции… Или нет…

Стоп. Инъекции. В объявлении про инъекции ни слова не было, там вообще не раскрывался метод лечения, значит… Что это значит, Ростовцев до конца не понял, потому что перед мысленным его взором встала четкая и ясная картинка:

…Его рука, лежит на столе, рукав засучен, шприц впивается в вену, поршень медленно движется по стеклянной колбе, а он еще удивляется, отчего инъекцию делает мужчина, обычно везде и всюду процедурными сестрами работают женщины… А где-то за спиной, над ухом, гудит глубокий бас профессора: «Вот и все, сейчас поезжайте спокойно домой. Результат появится не позже чем через неделю. Только обязательно, я подчеркиваю: обязательно обратитесь к нам немедленно после первых sice признаков восстановления волосяного покрова. Иначе могут быть весьма неприятные побочные эффекты». И он обратился. Даже не через неделю. Уже через три дня (каждое утро Ростовцев внимательнейшим образом исследовал себя в зеркале) на тянущихся вверх ото лба залысинах появились первые волоски – малозаметные, тоненькие, удивительно легкие, темные… Побочные эффекты тоже имели место: ломота в костях, напоминающая начальные симптомы гриппа, и – он даже не знал, имеет ли это отношение к делу – странные сновидения… Очень странные сновидения…

Ростовцев механически продолжал водить ключом в щели, не замечая, что тот уже не зацепляет раствора. Он понял, куда уехал в злосчастный день третьего марта. Уехал, никому ничего не говоря, отделавшись обтекаемой фразой: «по делам».

В ФИРМУ «БЕГА».

В фирмочку с безликим и ничего не говорящим названием, лечащую облысение. Лечащую, как ни странно, с успехом.

А еще он вспомнил сегодняшнее (или уже вчерашнее?) утро и свой взгляд – осторожно, чтобы не разбудить Наташу, – скошенный на плечо. И увиденные там волосы, которых сутки или двое назад там точно не было. Малозаметные, тоненькие, темные волоски…

«Замечательно, замечательно…» – гудел профессор, рассматривая в сильную лупу молодую поросль. А Ростовцев недавно, уже по дороге в «Бегу», обнаружил еще один неприятный побочный эффект. Зубную боль. Болел не какой-то один конкретный зуб, но обе челюсти. Боль крепчала. Он пожаловался профессору. Тот поскреб бороду, нахмурился: «Это хуже… У некоторых клиентов такое бывало, если не принять мер, может затянуться надолго. Придется сделать… и, пожалуй, ввести… (он произнес два термина, не отложившихся в памяти Ростовцева). Сейчас мы проедем на нашу вторую площадку, это недалеко… Вы на машине? (Ростовцев кивнул.) Отдайте ключи, охранник загонит машину во двор, вам после инъекции сегодня за руль никак нельзя, заберете утром, а домой мы вас доставим…» Ростовцев согласно кивнул, его переполняла радость: сработало! сработало!! сработало, черт возьми!!!

Вторая площадка «Беги» действительно оказалась недалеко, на Петроградской стороне. Последнее, что помнил Ростовцев – укол, опять в руку, и профессор, смотрящий на него со странной улыбкой…

Они не доставили меня домой, понял Ростовцев. Они доставили меня куда угодно, но не домой. И я возьму этого гада-профессора за его сивую бороду и вытряхну из него всё.

Теперь, по крайней мере, ясно, куда идти и кого спрашивать. Вот только идти никакой возможности нет.

А пока он терзал и терзал свою память, пытаясь пробиться сквозь новый барьер. Бесполезно. Возникали лишь какие-то обрывки, и даже не воспоминаний-картинок, а воспоминаний-чувств: боль, страх, голод, жуткий голод, снова боль, снова голод, и еще какое-то распирающее изнутри чувство, он не мог сейчас даже подобрать ему название… что-то вроде ярости – всепобеждающей и уверенной в безграничности своих сил…

Внутри его от этих осколков воспоминаний поднималось нечто новое, он сам не понимал – что. Нечто пугающее и в тоже время заставляющее вздрагивать от приятного возбуждения, нечто незнакомое, но не совсем, словно прочно забытое и сейчас вспоминаемое…

Ростовцев уже не замечал, что давно забросил работу. Что сидит на полу, привалившись спиной к кирпичам. Что дышать ему все труднее.

Глава 3

Процесс пошел значительно быстрее, чем должен был идти по расчетам Эскулапа.

В чем причина, тот не знал. Возможно, что-то психосоматическое. Возможно, до сих пор его держала на плаву лишь железная воля и понимание бесплодности любых барахтаний. Так выплывший в кораблекрушении лежит себе спокойно в спасательном жилете на поверхности океана, подсознательно понимая – шансов нет, можно лишь оттянуть конец, экономя все ресурсы организма. Но стоит показаться вдали берегу или судну, – плывет изо всех сил, сжигая последние остатки сил в отчаянной попытке спастись…

…Доза наконец подействовала. «Эликсир жизни» почти уже не помогал, приходилось вводить главные его составляющие в концентрированном виде, без спирта, гасящего некоторые побочные эффекты, и это было смертельно опасно. Организм сжигал сам себя, расплачиваясь за относительную работоспособность. Прошлая капсула действовала два часа двадцать минут. Позапрошлая – три. Тенденция… А перерыв меньше чем в час между дозами не просто смертельно опасен. Это и есть смерть – без вариантов. Ядовитые продукты расщепления «эликсира» не будут успевать выводиться. Нарастающая токсикация, кома, смерть.

Значит, надо поспешить.

Он рассчитывал сделать главное сегодня – и ошибся. Нефедовка оказалась пустышкой. И в прямом, и в переносном смысле. Пустые дома-призраки. Зимой тут вообще никто не обитал. Но летом какая-то жизнь теплилась. Несколько семей (выходцы отсюда) содержали в относительном порядке ветшающие наследственные дома, приезжая на лето – рыбалка здесь, в несудоходных верховьях Кана была изумительная, да и гнуса на высоком, обдуваемом ветрами берегу совсем немного.

Короче говоря, сейчас несколько семей тут жили. Но семьи Ольховских среди них не оказалось. Дом был полуразрушен – точнее, оба хорошо знакомых Эскулапу дома-близнеца, стоявших с двух сторон обширного подворья. Похоже, уцелевшие могикане здешних мест помаленьку растаскивали семейное гнездо Ольховских на дрова…

Странно, подумал он. У Бабоньки – так они ее называли, ни бабушкой и ни бабулей, Бабонькой с большой буквы – было семь, нет, даже восемь внуков и внучек… Неужели никому не потребовалось хозяйство? Хотя бы вот так, в виде летнего отдыха?

…В доме, конечно, он ничего не нашел. Следовало ожидать… И там же, едва успел выйти на двор, его прихватило – на сорок минут раньше, чем рассчитывал. Эскулап тяжело рухнул на поросшую мхом колоду, дрожащей рукой достал очередную капсулу. Дождался, пока подействует. И отправился наводить справки.

…Бабонька умерла вскоре после визита Эскулапа тридцатилетней давности. Умерла в полном одиночестве, никого из родных рядом с ней не было. Хоронить ее, как выяснилось, приезжала лишь одна внучка, носящая редкое русское имя Евстолия. Она же забрала и большую часть обстановки. Остальные внуки и внучки – Эскулап далее сначала не поверил – умерли. Причем давно, ненамного пережив бабку. Среди умерших была и Лиза, вышедшая замуж за Колю Ростовцева.: Все смерти были странные, случайные, нелепые, и говорили о них расспрашиваемые неохотно, отводя глаза… Говорили те, кто постарше. Молодых, как и положено, не больно-то интересовали дела минувших дней…

Где была Евстолия сейчас, никто не знал. Раньше, лет десять или пятнадцать назад, жила с мужем и детьми в Касеево… Эскулап с тоской прикинул по карте – путь предстоял неблизкий. При его нынешних силах – совсем не близкий.,

Проблема была даже в том, как выбраться из Нефедовки.

Никакой рейсовый транспорт сюда, понятно, не наведывался. ЗИЛ, забросивший за немалую плату Эскулапа, уехал. Доллары – их хватало – не помогли. Автовладельцы ссылались на нехватку бензина и предлагали подождать некоего Петюню-крановщика, который должен был вот-вот, на днях, приехать и забрать семейство обратно в Канск – у жены заканчивался отпуск. Эскулап криво усмехался, когда его по-сибирски радушно соблазняли банькой и небывалым клевом на зорьке… У него имелся последний козырь – пистолет, протащенный через системы безопасности аэропорта в спецконтейнере конструкции Деточкина. Но смертоносная машинка мирно лежала на дне сумки. И Эскулап тоскливо думал, что покойный Капитан или тот же Руслан не растерялись бы в такой ситуации. Быстро нашли бы способы уговорить несговорчивых… А из него какой террорист? – смешно даже.

Наконец, молодой, белозубо скалящийся паренек, только что вернувшийся с рыбалки (притащил связку ленков и приличного таймешка) согласился подбросить на мотоцикле до трассы – там можно относительно быстро поймать попутку.

Эскулап с сомнением оглядел тряское средство передвижения. Уверенности, что он выдержит на нем сорок с лишним километров, не было. Но не было и другого выхода.

Должен выдержать.

Должен.

Эскулап не знал, что как раз в тот момент, когда он усаживался позади паренька на помятую «Яву», зазвонил его мобильник, оставленный в Красноярске, в гостиничном номере.

Ответил на звонок Герман – с тайной надеждой, что пропавший нашелся.

Кары, грозящие за исчезновение командированного светила науки, на Германа пока не обрушились. Он не понимал, почему. Чувствовал, что в Питере происходит нечто странное, что сейчас не до него, о красноярском ЧП на время забыли… И догадывался, что долго так продолжаться не может.

– Слушаю, – сказал Герман.

И затаил дыхание. Вдруг сейчас раздастся рокочущий бас Эскулапа? Но прозвучал другой голос:

– Гера? А где твой подопечный?

Голос Руслана. Слышимость через пол-континента была вполне приличная. Герман насторожился мгновенно. Что значит этот вопрос? Отправленное сутки назад донесение не могло миновать Руслана, Если только…

– Да все там же, – ответил он обтекаемо.

– Я могу с ним связаться?

Подозрения переросли в уверенность: дело нечисто. Или Руслан его провоцирует, или… Или оказался сейчас на другой стороне. За баррикадой. Герман сказал:

– Затруднительно. Я передам, он сам свяжется… Ты у себя?

– Нет…

Руслан немного помедлил и продиктовал семизначный номер. Распрощался, повесил трубку. На переговорном пункте по ночному времени было пустынно, он быстро вышел на улицу. На востоке брезжил рассвет.

Все понятно. Герман с ними, Эскулап тоже – или изолирован. На продиктованный номер (выдуманный с ходу) Мастер если и купится, то ненадолго…

А если наладить связь с Генералом не удастся, то… Тогда продуманный этой ночью план – как все-таки взять Ростовцева – окажется никому не нужен. Руслан оказался в положении гончей, исправно поднявшей зайца, и нагоняющей его на стрелка – а того нет на месте, куда-то исчез, и погоня продолжается – по инерции, по привычке, потому что ничего иного гончая не умеет…

Руслану было тоскливо.

…Нехорошие предчувствия оправдались. В семь утра на сорок втором километре ни Генерала, ни кого-либо другого не оказалось – пустынное утреннее шоссе. И Руслан продолжил охоту в одиночку.

Потому что ничего иного не умел.

Андрей не пришел на первое место встречи. На второе, спустя три часа, не пришел тоже. И Наташа поняла, что все кончилось. Кончилось, едва начавшись…

Всё, что было потом, она воспринимала странно, как в дурном полусне: куда-то шла, где-то сидела, в каком-то зале с рядами скамеек – вокзал? аэропорт? – она не знала и не помнила, как туда попала, несколько раз набирала один и тот же номер из телефонов-автоматов – гудки, длинны: гудки и ничего больше… Она ничего не ела почти сутки, и не спала – сколько? счет времени сбился… – но не вспоминала об этом. Все было неважно. Мыслей не было, все мысли пропали, куда-то делись, остались тупые, как у робота механические движения – и горечь, тоскливая и безнадежная горечь потери…

Ночь кончилась – ушла, исчезла, провалилась незаметно, как пятак в прореху кармана… Рассвет окрасил небо над крышами алой артериальной кровью… – и тут она очнулась.

Очнулась неожиданно, не понимая: где она и что с ней происходит. Улица… нет, широкий зеленый не то бульвар, не то проспект, где-то на окраине. Два павильончика-близнеца, открытых, несмотря на ранний час. Возле одного, под тополями, несколько поставленных вертикально чурбаков. Вокруг кучкуются – опять-таки невзирая на ранний час – граждане вполне характерного облика. Один, молодой, с испитым лицом, стоит рядом с ней, отойдя от собратьев. Губы шевелятся.

Она усилием воли заставила себя вслушаться, вникнуть в смысл слов – и тут же пожалела об этом. Парень, немилосердно дыша перегаром, ставил ее в известность – уверенно, без мысли о возможном отказе, – что сейчас они «берут четыре бомбы тридцать третьего», и, так уж и быть, примут ее в долю, но чтобы потом не кочевряжилась.

Она что-то сказала, наверное что-то резкое, – на испитом лице возникла смесь удивления и злости, злости было больше. Наташа развернулась, зашагала в сторону, не оглядываясь.

Проходя мимо второго павильончика, посмотрелась в окно-витрину. Да-а-а… Предложению отдаться за стакан портвейна удивляться не стоило. Если и не законченная бомжиха, то нечто к ней весьма близкое. Мятая и грязная одежда. Лицо, тоже помятое, без косметики казалось лет на пять старше. А может, и на десять.

И – Наташа только сейчас почувствовала – ей необходимо вымыться. Немедленно.

Будь что будет, решила она. Пойду домой. Терять, похоже, нечего. Всё уже потеряно.

Денег не было. Даже на троллейбус не было. Пошла пешком. Проспект (оказавшийся Витебским) находился в часе ходьбы от дома. Она добиралась полтора…

…По дороге навалилась усталость, раньше не замечаемая. Ноги приходилось переставлять усилием воли. В подъезд зашла уже на полном автопилоте. И по привычке, дошедшей до автоматизма, подошла к своему почтовому ящику. Несколько секунд тупо смотрела на связку ключей, не понимая, какой нужен… Да и зачем? К чему теперь газеты и письма? Хотела двинуться дальше, к лифту…

И тут раздался звонок. Телефонный. Изображавший электронную версию разухабисто-ресторанной «Мурки». Раздался из ее ящика. Ошибки быть не могло – там несомненно лежал и звонил мобильник. Да к тому же еще и подергивался, легонько постукивая о металлические стенки.

Андрей?!

Она, мгновенно сбросив сонное оцепенение, повернула ключ, распахнула дверцу, схватила крохотную трубку.

– Андрюша, это ты?!

Ответивший голос был спокоен и незнаком.

– Нет, Наталья Александровна, это не Андрей. Но я очень хочу помочь и вам, и Андрею.

– Но… Кто вы?

– Меня зовут Руслан. Для подробностей нет времени, скажу главное – ни в коем случае не поднимайтесь сейчас в квартиру. Там вас ждут. Выйдите из подъезда, спокойно и неторопливо. И так же шагайте в сторону Бухарестской улицы. Я к вам подойду.

В трубке запиликал отбой. Она простояла несколько секунд неподвижно, затем двинулась к выходу.

Спокойно и неторопливо. По крайней мере, так ей казалось.

Петрович был старше Юрки Карасева в два раза, рос и воспитывался в другое время, вследствие чего они весьма часто спорили на самые разные темы. Но сегодня удивительно быстро пришли к консенсусу. Третий член их маленького коллектива, известный под не пойми откуда взявшимся прозвищем Шмульц, мнение свое об окружающем мире выражал редко, малоцензурно, и сводилось оно обычно к тому, что надо срочно выпить (добавить, опохмелиться).

Консенсус состоял в следующем: Москалец и без того дурак по жизни (в оригинале было употреблено более экспрессивное выражение), а нынешний жаркий июль совсем уж неблагоприятно воздействовал на начальственные мозги. Вот он и мечется, как собака с наскипидаренным причинным местом, а заодно заставляет метаться подчиненных. Сегодня у него объект «Старопаново-2» в списке первоочередных; завтра срочная эта нужда проходит, а первоочередными становятся другие стройки; а послезавтра опять: хватай мешки, вокзал отходит! – мчись снова в Старопаново в темпе вальса. Придурок, словом.

Переодеваясь в вагончике-бытовке, они тщательно перемыли косточки начальству, и подходя к коттеджу, говорили уже о работе. Если, конечно, исключить намеки Шмульца, что без опохмелки он едва ли совладает с бетономешалкой.

В наряд-задании корявым почерком прораба было нацарапано: бет. с-ка пола (зак-ть). И они стали заканчивать бетонную стяжку, благо оставалось немного. Шмульц, смирившись с тем, что опохмелиться до обеда не выйдет, возился с бетономешалкой, матеря под нос всяких недоделанных, не вычищающих за собой агрегат; Петрович и Карасев расчистили место для трудовой битвы – вынесли прислоненные к стене листы гипрока и кучу сваленных в углу строительных причиндалов. Потом установили (ровненько, по ватерпасу) вдоль стен коридора тщательно выстроганные бруски, призванные направлять движение виброрейки – и стали засыпать пространство между ними невесомыми шариками керамзита…

Работали поначалу с ленцой, разминаясь. Но постепенно втянулись в ритм. Когда у Шмульца подоспела первая партия раствора, Петрович с Юрой все подготовили – и быстренько раскидали бетон лопатами, вчерне выровняв под виброрейку.

Затем наступила заминка.

– … твою в …! – прокричал Петрович, перекрывая шум бетономешалки. Он рассматривал шнур питания рейки, изрядно истертый и измочаленный в месте подвода к корпусу. – Тащи, Юрась, перчатки резиновые! От …ных электриков остались! Под верхонки наденем! А то так …нет, что мама не горюй!

Юрка не расслышал, пришлось проорать ему еще раз, в самое ухо. Понял, пошагал в бытовку, за перчатками.

…Виброрейка действительно оказалась неисправна. Работала, но как-то странно. Внутри корпуса коротило, пощелкивало. Сквозь щели охлаждения, видны были проскакивающие синие искры. И звук… Какой-то очень подозрительный шел от нее звук.

Петрович проорал что-то неслышимое. Подошел к Шмульцу, толкнул в плечо, показал жестом, – бетономешалка смолкла, отключенная.

Стало слышно лучше. Звук был низкий, меняющий тональность – не то вой, не то стон. Петрович скривил губы и выдернул шнур питания из переносной розетки. И вибрация, и искрение прекратились. А вот странный звук никуда не исчез.

– Что за… – пробормотал Петрович и не закончил фразу.

Казалось, низкий, на грани инфразвука вой доносится отовсюду и ниоткуда. Казалось, воет сам дом.

Потом все неожиданно смолкло.

Ненадолго. Удар. Стена, напротив которой они стояли, дрогнула. Еще удар. Кирпичная кладка шевельнулась, швы пришли в движение. Похоже, снаружи в стену коттеджа бил таран, обернутый почему-то тряпками – звук ударов был приглушенный Еще удар – несколько кирпичей с чавканьем шлепнулись на свежий бетон.

– Мама, не горюй, – ошеломленно сказал Петрович. И даже – невероятно, но факт – не выматерился.

Сквозь открывшуюся дыру не врывался дневной свет с улицы. За нею была темнота – черная, бездонная. Из темноты вновь раздался вой. На этот раз громкий, не приглушенный кирпичной стеной. Он вызывал странное ощущение – как будто по хребту вниз медленно вели чем-то угловатым, царапающим и неимоверно холодным.

У Юрки мелькнула мысль, что его вовсе не интересует, что или кто таится там, за стеной. Что надо немедленно бежать отсюда и не оглядываться.

У Петровича и Шмульца мысли были примерно те же.

Но вся троица замерла неподвижно, словно разбросанный вокруг раствор уже застыл и намертво прихватил их подошвы.

Глава 4

– Я не верю, – сказала Наташа с усталой ненавистью. – Ничему. Вы лжете. Вы просто потеряли его. Хотите найти и выслужиться перед начальством.

Человек с рысьими глазами, приходивший к ним в офис неделю назад, вздохнул. Под глазами теперь лежали темные круги.

– Так получилось, что я остался без начальства, – сказал он негромко, словно сам себе, словно отчаявшись ее хоть в чем-то убедить. – Совсем без начальства… Пожалуй, впервые.

– Это ваши проблемы, – отрезала Наташа. – А я сейчас пойду домой и сразу позвоню в милицию. Пусть разбираются. Давно надо было…

– Боюсь, Наталья Александровна, что взять трубку в руки вам не позволят. В квартире вас ждут. Причем даже я не могу понять, – кто.

…История, рассказанная Русланом, была, в общем, правдивой. Но открывала далеко не всё.

Имеется, дескать, глубоко засекреченная Лаборатория, исследующая кое-какие особенности человеческого организма. Стечением обстоятельств в подопытные кролики попал именно Андрей Ростовцев. Пытаться выступать против сложившейся системы бесполезно – Руслан вот попытался и сидит теперь в глубоком подполье. Но спасти конкретного человека – Андрея Ростовцева – можно и нужно.

Никаких имен и подробностей Руслан не назвал. А в паре мест, касающихся его личной роли в происходящем, пришлось солгать. Но говоря про засаду в квартире, он был искренен. Сам Руслан – до всех пертурбаций в Лаборатории – никого туда не посылал. Ограничился наружным наблюдением – вели его, сменяясь, свои люди. Из семерки, на Мастера никак не завязанной.

После проведенного захвата пост сняли. Потом, когда все пошло наперекосяк и большая часть группы канула вместе с пленниками, Руслану было уже не до того.

Но с минувшей ночи один из двоих оставшихся в подчинении Руслана бойцов вновь наблюдал за квартирой Наташи. Он и доложил: ночью весьма грамотно вскрыли дверь и зашли в квартиру два человека. Один достаточно скоро вышел, другой остался. И оставался до сих пор. Личности визитеров бойцу были незнакомы.

Понятное дело, всех людей Мастера в лицо они знать не могли. Но почему один? Одиночка может чисто, не надеясь на случай, повязать двоих лишь в воспаленном воображении голливудских сценаристов.

Значит – киллер. Ликвидатор.

А такой вариант проходил в одном случае: если Ростовцев уже в руках Мастера, и тот зачищает концы, В данном случае – Наташу. Но из ее слов – хотя что-либо конкретное сказать Руслану она отказалась – вытекало: Ростовцев жив и свободен.

Нестыковка.

Руслан заподозрил, что в игру вступила какая-то новая сила. И не мог понять: какая?

Наташа встала со скамейки, где они сидели. Сказала:

– Мне уже все равно, есть там кто-нибудь или нет. Хотя, думаю, вы врете.

Судя по бесцветному тону, так оно и было, – все равно.

– Проверить недолго, – пожал плечами Руслан. – Я провожу вас до квартиры. И на месте разберемся, есть там кто или нет.

Это был риск. Ликвидатор мог сидеть у дверей с пушкой наготове – и начать стрельбу без предварительных разговоров. Но иных способов убедить смертельно уставшую и никому не верящую женщину Руслан не видел.

– Если вы за мной увяжитесь, – сказала Наташа, – буду кричать. Что пристает вооруженный маньяк-насильник.

Он снова пожал плечами.

– Не надо кричать. Поберегите связки. Могут вскоре пригодиться.

Она повернулась и пошла, ничего больше не сказав и не попрощавшись. Через полсотни шагов обернулась – Руслан по-прежнему сидел на скамейке, не делая попыток подняться и отправиться следом. Потом встал и зашагал в другую сторону.

Все-таки врал, удовлетворенно подумала Наташа.

…Когда она начала приоткрывать дверь, та рванулась внутрь сама. Дверная ручка выскользнула из ладони. Чужая рука – показавшаяся ей неимоверно длинной – вынырнула из полумрака, больно ухватила за плечо и буквально зашвырнула внутрь. Она сильно ударилась о стену прихожей, с трудом удержалась на ногах.

Огромный человек – метра два с лишним роста, широченные плечи – торопливо возился с замками. Запер оба, задвинул засов и даже накинул цепочку. Повернулся. И тут Наташа узнала его.

Пасечник! Что он тут…

– Что с лица-то взбледнула, киска? – осклабился Пасечник. – Принимай гостя. Нежно и ласково.

Когда раздался звук поворачиваемого в замке ключа, Пасечник курил, стоя у открытой балконной двери – опасался, что сочащийся из квартиры запах табака может выдать его некурящей Наташе. Он ждал ее пять часов – и не хотел про-колоться из-за такой малости.

.

..Мысль о том, что в изящно спланированной комбинации есть таки слабое звено, пришла им с Москальцом почти одновременно. Оставался один человек, который четко и определенно знал, что Ростовцев объявился.

Наташа.

И она же знала, что объявившийся генеральный директор пытается встретиться с Москальцом, поскольку сама договаривалась о встрече. Предсказать же ее поведение в сложившейся ситуации – после второго исчезновения Ростовцева – практически невозможно. Может отправиться прямиком в ближайший отдел милиции и выложить всю историю… А тайник в коттедже номер одиннадцать не найдут в обозримом будущем в одном случае: если лежащий там труп с раздробленной головой так и будет числиться пропавшим четыре месяца назад.

Расклад был простой и очевидный. И так же просто и очевидно вычеркивал из списка живых Наташу. Москалец сейчас поджидал ее в квартире Ростовцева, в Автово, втайне надеясь, что туда она не придет, что грязную работу опять выполнит верный телохранитель. Тот был не прочь, но сначала хотел немного поразвлечься.

…Она медленно отступала от Пасечника, еще не понимая, в чем дело, но чувствуя – все плохо, очень плохо. Он надвигался, молча ухмыляясь. Потом заговорил.

– Потеряла дружка?. – спросил глумливо. – Может, я взамен сгожусь? Чего морду-то кривишь? Только директорам даешь, да?

Столько слов за раз она от него едва ли когда-нибудь слышала – вечно приходил в приемную, садился в угол, дожидаясь шефа, Москальца, и молча сидел, следя за Наташей немигающим взглядом. Она думала, что этот верзила, скорее всего, стесняется своего голоса – неприятного, гаймо-ритного…

Наташа уперлась спиной в стену и остановилась. Пасечник надвинулся. Пахло от него чем-то затхлым. Гнилостным.

– Что-то ты, киска, не рада. Глазками не стреляешь, жопкой не виляешь. А зря. Кончилась твоя лафа, отблядовалась ты с директорами. Был твой хахаль, да весь вышел. И тебе оч-чень поднапрячься придется, чтобы за ним не отправиться. Постараться. Выложиться.

Она ничего не поняла. Мелькнула мысль: сбрендил, съехал с катушек, наблюдая, как она ходит по офису в короткой юбке…

– Москалец… – начала было она, но Пасечник перебил, раскатисто хохотнув:

– Не смеши мои подтяжки! Москалец у меня теперь вот где!

Он продемонстрировал огромную, лопатообразную ладонь – и медленно сжал толстые пальцы в кулак. Тоже в огромный. Москалец, положим, там бы не поместился, но средних размеров кокос спрятать было можно.

Вторая рука вцепилась ей в грудь. Смяла, стиснула грубо и больно. Отступать было некуда, Пасечник зажал ее в углу прихожей. Наташа закричала и попробовала оторвать двумя руками здоровенную лапу. Ни то, ни другое успеха не имело. С тем же результатом можно было пытаться разжать пальцы каменной статуи. А крик – пронзительный, долгий, рвущий уши – Пасечник слушал с улыбкой, как любимую музыку.

– Кричи, кричи, – поощрил он, когда Наташа замолчала чтобы вдохнуть. – Чем мне твоя квартирка нравится, так это звукоизоляцией. Давай, кричи.

Она не закричала. Изогнулась и вцепилась зубами ему в запястье.

Тут же два толстенных пальца сжали, как клещами, ее лицо с боков. Казалось, скулы хрустнули. – Мышцы челюстей пронзила резкая боль – и они непроизвольно разжались.

– Может, тебе зубы сразу выбить? – задумчиво поинтересовался Пасечник, – Чтобы за что другое не укусила. А то программа у нас сегодня длинная…

И ударил. Не в лицо – ткнул в диафрагму всего лишь пальцем. Наташе показалось, что в нее вонзился – глубоко, до хребта – металлический, добела раскаленный штырь.

Она беззвучно раскрывала и закрывала рот, пытаясь вдохнуть – воздух упрямо не хотел идти в легкие. Штырь внутри никуда не исчез, разве только обжигал уже не так сильно.

– Ладно, – прогнусавил Пасечник. – Романтичную часть знакомства объявляю законченной. Пора в койку. Порадуешься напоследок.

Он убьет меня, подумала Наташа, Не сразу, но убьет.

На котельную в свое время взрывчатки не пожалели – ни одной целой стены не осталось. Громоздившиеся обломки железобетонных плит вручную было не разобрать, и майор решил пробиваться к теплотрассе сверху.

Отнорок они выкопали в самом неудобном месте, в обширных зарослях краснотала, густо разросшегося уже после того, как был заброшен объект. Зато со стороны их раскопки видны не были, и случайно на лаз никто до вечера не натолкнется…

Сначала пришлось вырубать ножами узловатые кривые стволики – работа нелегкая, древесина, вроде и не толстая, оказалась плотной, вязкой, с трудом поддающейся стали. В земле – сплошное переплетение корней, прочностью, пожалуй, даже превосходящих ветви. Саперных лопаток было всего две, так что копали посменно, делая ход в виде воронки с пологими стенками – иначе почва осыпалась, норовя похоронить результаты трудов.

Наконец лопата ударила о бетон – и через несколько минут взмокший Петрусь вылез из ямы (в конце копать приходилось в одиночку, вдвоем на дне раскопа было уже не поместиться).

Детинушка вытирал пот и бурчал под нос, что копать ямы в его жизненные планы не входит и не входило, а если бы входило, то он служил бы в стройбате, или завербовался бы в археологическую экспедицию, где хотя бы выдают нормальный шанцевый инструмент и кормят от пуза…

Речь Петруся подходила уже к апофеозу – к предложению выдать ему для подкрепления истощенного организма премиальную банку тушенки – когда майор прервал его излияния:

– Иди, смени Мишу. Тут как раз дело по его части.

Миша на краю кустарника приглядывал за окрестностями, с другой стороны несла вахту Оленька.

Петрусь пошел через кусты напрямик, не выбирая дороги, – словно их и не было. Сегодня ночью, во время своего дежурства, он умудрился влететь в ловушку, которую насторожила на него Надежда. Осторожненько (когда надо было, Петрусь умел двигаться легко и бесшумно) просунул руку в палатку к девушкам, нащупал и вытащил из мешка консервную банку. Вскрыл одним движением десантного ножа, тем же ножом подцепил изрядный шмат содержимого – и отправил в рот… Вернее – транзитом – в желудок. Остальная пятерка проснулась от приглушенных, но весьма странных звуков, которые каждый истолковал по-своему Майору, например, показалось, что издает их вконец охрипшая кошка, неосторожно затянутая в трубу пылесоса… Но выяснилось, что это всего лишь Петрусь. Заодно выяснилось, что циатим можно использовать в фармакологии, как неплохое рвотное средство…

Грохнуло несильно. Как выстрел из Макарова, может чуть-чуть погулче, пораскатистей. Не услышат, успокаивал себя Лисовский. А если вдруг услышат, подумают на охотника-браконьера, решившего открыть сезон пораньше… Ага, и решат избавится от охотничка… Да нет, ветер от объекта, не услышат.

Миша склонился над воронкой, посмотрел на результаты своих трудов. Совсем чисто сработать не получилось. Овальный – только-только пролезть человеку – кусок железобетона еще держался на двух прутках арматуры. Пара ударов ногой – и путь открылся. Добро пожаловать. Потревоженная взрывом супесь скатывалась по склонам и исчезала в черноте провала. Как первые горсти земли в могилу, подумал майор. День был жаркий, но из дыры дохнуло холодом. А может, показалось.

Луч фонаря растолкал тьму, и мрачные кладбищенские ассоциации исчезли. Так… насчет проспекта Стас, конечно, погорячился… Две трубы, стандартных, десятидюймовых, в изоляции из пенобетона, поверху схваченного битумом. Между труб может протиснуться человек – если на нем не будет ни броника, ни разгрузки. И если он не Петрусь – тому дорога эта не светит.

Около часа они ждали, готовые к бою и прорыву, но ничего так и не началось. Или никаких охранных систем тут не было, или…

– Миша! – Лисовский кивнул на овальный провал, ничего больше не прибавив – партитура была обговорена заранее.

Без лишних слов Миша нырнул в отверстие – автомат и разгрузку ему опустили сверху.

– Ништяк, ползти можно, – донесся снизу приглушенный голос. – Но вот разворачиваться… не знаю, не знаю…

«Стройнее и миниатюрнее его только Оленька», – подумал майор. – «Значит, если что…» – он оборвал мысль.

Миша давно уполз, и шорохи его движения из-под земли не могли доноситься, но казалось – доносятся. Тихие, еле слышные. Словно чей-то недобрый шепот… А наверху пели птицы, и майор вслушивался в их хор отнюдь не из любви к природе. Знал – эти сторожа куда надежней любой электроники. Для обмана хитрых датчиков существует много не менее хитрых способов, а вот попробуйте-ка пройти по лесу незаметно для сотен глаз и ушей его мелких обитателей…

Измазанная землей фигура появилась неожиданно. По расчетам майора – слишком рано. Или какая-то преграда, или можно таки развернуться, задним ходом так быстро не вернулся бы…

– Все чисто, – доложил Миша. – Под периметром – ничего. Даже решетки нет, даже самой простенькой растяжки… Дальше – стена в полкирпича. Старая, явно стройбат ставил – кривая, косая, раствор – почти голимый песок. При нужде без взрывов выдавим. Развернуться, кстати, можно. Все.

М-да… Не хватает лишь таблички со стрелочкой и надписи: «Добро пожаловать!»

– Пойдем под утро, – сказал майор. – Двумя группами, по три человека. Одна здесь, другая – через ограду. Вторая начнет позже, когда первая будет уже внутри, на ударной позиции. Все, как предлагала Надежда – с отключением сигнализации, с отвлекающими взрывами. Сейчас – в лагерь. Отоспимся и распишем все роли.

Миша и Стас заваливали воронку срезанным красноталом. Лисовский повернулся к Надежде и сказал тихо, слышно только ей:

– Мы с тобой идем в разных группах. Так надо.

Она кивнула. Надо – значит надо.

Глава 5

Пасечник потащил ее в комнату – легко, играючи, – как здоровенная собака тащит задушенного котенка. Казалось, ему безразлично, сопротивляется Наташа или нет.

Она не сопротивлялась. Мысли метались в поисках выхода, как стайка рыбешек, угодивших в сеть-ловушку. Что делать? Силой тягаться с этим мастодонтом невозможно. Любые трепыхания его лишь раззадоривают. Если уж бить, то выбрать момент, чтобы – наповал. Сделать вид, что уступает, и. Она торопливо скользила взглядом вокруг в поисках чего-нибудь острого или тяжелого… На глаза ничего не попалось.

Кричать – прав был Пасечник – бесполезно. Дом новый, звукоизоляция хорошая. На окнах стеклопакеты, а про затяжное и шумное новоселье соседей справа Наташа догадалась лишь по груде вынесенных на лестницу бутылок…

Телефон? Для этого нужно время. Хотя бы…

Додумать она не успела. Пасечник приступил к делу решительно. Без разговоров. Не оставляя времени на поиск каких-либо шансов Толкнул ее на диван. Навалился сверху. Блузку – одним движением – в клочья. Бретельки лифчика на мгновение врезались ей в кожу – и лопнули. Юбка задралась, трусики куда-то делись – она не заметила их исчезновения, она отбивалась, забыв, что решила этого не делать, отбивалась отчаянно и безрезультатно. И кричала, забыв, что решила не кричать.

Пасечник тяжело пыхтел, расстегивая одной рукой брюки, а второй небрежно пресекая все ее попытки к сопротивлению. Внутри его при каждом вдохе-выдохе что-то легонько побулькивало, и это было самым отвратительным, – отвратительнее, чем рука, лезущая ей в промежность.

А потом…

А потом она расхохоталась. Истеричным смехом. У этого гиганта, у этого человека-горы мужское хозяйство оказалось более чем скромных размеров. Хуже того, не желало приходить в рабочее состояние. Наташа хохотала.

Ладонь хлестко впечаталась ей в лицо. Губы засолонели кровью.

– С-с-сука… – прошипел Пасечник. И сменил тактику.

Он навис над ней, широко расставив колени, и давил на голову с неумолимой силой гидравлического пресса, придвигая, прижимая к… От запаха мутило.

– Давай, давай! Иначе ручкой от швабры вы…у. На всю длину.

Мелькнуло: вот он, шанс! Вцепиться зубами, стиснуть… Она понимала, что любой великан там уязвим, но не могла… Не могла, и всё.

Голос раздался неожиданно. Спокойный, резко контрастирующий с их шумной возней.

– Достаточно. По-моему, ясно, – девушка вас не хочет.

В дверях стоял Руслан.

Пасечник мгновенно очутился на ногах. Отскочил в дальний угол комнаты. Он был смешон – всклокоченный, торопливо поддергивающий штаны. И он был страшен. По крайней мере, посмотрев на его искаженное, бешеное лицо, и на громадную фигуру (на таком фоне Руслан казался мальчишкой-подростком), Наташа поняла одно: сейчас он будет убивать. Не одного, а двоих. Без всяких сексуальных игрищ.

Руслан стоял неподвижно.

Пасечник кое-как застегнул верхнюю пуговицу и медленно двинулся к нему.

Наташа завороженно смотрела на них, почему-то даже не подумав воспользоваться долгожданным шансом.

«Почему он не стреляет? Эту гориллу в жизни не одолеть голыми руками! Пистолет! У него обязательно должен быть пистолет! Стреляй же!!!» – хотела крикнуть она. Не успела.

Пасечник ударил – ей показалось, что ударил, но наверное, то был ложный замах, а настоящего она толком не увидела, не успела рассмотреть – и все кончилось.

Огромное тело рухнуло на паркет. И стало подниматься – медленно, как при рапидной съемке. Пасечник пытался встать на четвереньки – и ничего у него не получалось, руки и ноги разъезжались. Руслан оказался рядом – двумя какими-то танцующими, скользящими шажками. Лицо было удивленным. Ударил ногой без замаха – в висок. Наташе послышался хруст кости. Она зажмурилась и только через несколько секунд раскрыла глаза.

Пасечник лежал неподвижно. Ей казалось что всё это лишь притворство, что сейчас он вскочит, и расхохочется своим похабным смехом, и весь кошмар начнется снова…

– Нокаут, – констатировал Руслан. – Но череп у парня… Из базуки не прошибешь. Вы в порядке? Ничего не сломал, не отбил?

Голос у него звучал по-прежнему спокойно и слегка равнодушно. Даже дыхание ничуть не сбилось. И Наташа скорее от этого тона, а не от того, что наблюдала глазами, поняла: все действительно закончилось.

Она попыталась что-то сказать, – распухшие, окровавленные губы повиновались плохо – Руслан не понял, повернулся к ней, посмотрел вопросительно.

Наташа сдернула покрывало с дивана, торопливо прикрылась. И с трудом заговорила, старательно артикулируя звуки. Вопрос прозвучал странный и неожиданный. Руслан, по крайней мере, его не ожидал.

– Как вы сюда вошли? – спросила Наташа.

– Самым незаконным образом, – вздохнул Руслан. – Через балкон, балконную дверь и соседнюю комнату.

Говоря, он достал из кармана ремень с хитрой застежкой, столь хорошо знакомый Наташе (она неприязненно поморщилась). Ловко стянул запястья Пасечника. Достал второй, примерился к лодыжкам… Но сам внимательно поглядывал на нее.

– Дело в том, что ваша соседка слева никак не может въехать в свою новую квартиру. Женщина она пожилая, небогатая, получила по очереди, из губернаторских десяти процентов, денег на ремонт нет, а как сдают сейчас жилье, сами знаете, пол – голый бетон, стены – штукатурка, ни плиты, ни сантехники…

Руслан говорил и говорил, сообщил еще массу ненужных подробностей, прекрасно зная, что слова сейчас – не главное. Сейчас важно говорить как можно больше, и всё равно что, лишь бы тон был ровный, успокаивающий…

– В общем, неделю назад бабуля сдала квартиру на полгода, не за деньги, а за приведение в жилой вид. А я снял. Только вот всё не соберусь ремонт сделать…

Он притворно вздохнул, следя за реакцией Наташи. Незамысловатой шутке она не улыбнулась, но глаза мало-помалу переставали напоминать глаза загнанного зверя.

Потом она заговорила, и Руслан понял, что достиг цели – женщина немного успокоилась. И обрела способность логично мыслить. Причем на удивление быстро.

– Но ведь балконы у нас не смежные… – сказала Наташа.

– Ну-у-у… По смежным и дурак переберется. А вы попробуйте вот так…

И он резко сменил тон:

– Вам стоит принять душ и переодеться, Наталья Александровна. И можете не спешить. Мне надо потолковать с этим загадочным незнакомцем.

Он легонько пихнул ногой спеленатого человека. Тот пошевелился и невнятно замычал.

– Какой он незнакомец… Это Пасечник. Шофер Москальца.

– Москальца-а-а… – протянул Руслан задумчиво. – Вот оно что… Тем более стоит потолковать. Тет-а-тет, как мужчина с мужчиной.

Она поняла, что ее бесцеремонно выставляют Хотела возразить – что-то там этот урод говорил про Андрея, на что-то намекал, надо обязательно выспросить… Но кошачьи глаза Руслана смотрели холодно и твердо. Никакой он не благородный спаситель, подумала Наташа. Так сложилось, что зачем-то я ему нужна целой и невредимой. В общем, даже ясно, зачем.

По-прежнему драпируясь в покрывало, она взяла из шкафа первую попавшуюся одежду. И вышла.

Через несколько минут, когда струи горячей воды хлестали по ее коже, Наташа услышала вопль. Истошный, он легко пробился сквозь шум душа.

Наташа улыбнулась злорадно.

– Здесь хорошая звукоизоляция, – сказала она. – Очень хорошая.

На трассе было пустынно.

Вокруг была не тайга, скорее степь, прорезанная островами лиственнично-сосновых лесов, – Нефедовка находилась как раз на границе степных и таежных районов Красноярского края.

Как бы то ни было, дорога к месту, где сидел на камне Эскулап, шла с легким подъемом и по открытому месту. Любой приближающийся транспорт был бы виден за три-четыре километра – если бы действительно приближался.

Но ничего механического и движущегося не виднелось. Не Европа, автостопом не разъездишься…

Очередная капсула только что подействовала, Эскулап получил очередную передышку. Срок действия последнего приема оказался еще короче. На этот раз не намного. На девять минут. Процесс продолжался – неравномерно, но одно-направленно.

Он достал беломорину, чиркнул зажигалкой, затянулся – и тут же отбросил папиросу. Привычный вкус показался донельзя мерзким.

Настроение было паскудным.

Снова охватили сомнения: на ту ли карту поставлено всё!

Эскулап по взглядам на жизнь был материалистом и полным скептиком, как ни странно. Хотя почти всю научную карьеру работал над проблемами, которую большая часть людей почитает несуществующими легендами, а меньшая – существующими, но чудесами. Эскулап в чудеса не верил. Вернее, знал: в основе того, что мы называем чудом, лежат некие физические и химические процессы. Возможно, основанные на неизвестных или неизученных эффектах, но вполне материальные. Не нарушающие законов природы. —

Возможно, именно поэтому после открытия тридцатилетней давности он целиком и полностью сосредоточился на его генетических и биохимических составляющих.

И, по большому счету, проигнорировал странные слухи, ходившие о старухе Ольховской. О знающей. О потомственной сибирской колдунье.

О ведьме.

Евпраксия Григорьевна Ольховская – хоть и носила польскую фамилию – происходила из сибирских крестьян, живущих в этих краях чуть не с восемнадцатого века. Ольховской она была по мужу – очень поздно (по деревенским меркам вообще до неприличия поздно), в двадцать семь, вышла замуж за поляка из живущих в Канске ссыльных – Яна Ольховского. Муж был не из свежесосланных бомбистов, агитаторов или прочих борцов за народное дело – из ссыльных потомственных, упеченных в эти места еще за восстание не то Костюшко, не то Барской конфедерации, ставших уже вполне благонадежной прослойкой населения края, почти элитой, не по капиталам – по уровню образования. Что нашел Янек в простой деревенской девушке не первой молодости – неизвестно. Но брак состоялся, и поселились супруги в Канске.

(Произошло это либо в 1894, либо в 1895 году – точнее Эскулап установить не смог, никаких архивных записей не сохранилось. Но в любом случае старухе Ольховской было ко времени их встречи в 1972-м немногим более ста лет. Возраст достаточно редкий, хотя, конечно, и не запредельный.)

С мужем Евпраксия прожила без малого три года, родив ему двух сыновей-погодков – Яна-младшего и Владислава. Затем овдовела. Обстоятельства смерти Яна Ольховского было не установить – не ввиду их какой-то особой загадочности, но за давностью лет и отсутствием живых свидетелей.

О событиях, последовавших спустя двадцать лет, известно было больше, хотя и не намного. Старший из братьев Ольховских, Ян, с Гражданской не вернулся. Воевал ли он за белых, или за красных, или не воевал вообще, просто сгинув в закружившей страну кровавой круговерти, – неизвестно. Ян мог погибнуть, мог эмигрировать, мог поселиться в любом уголке бывшей Империи (в последнем случае вероятнее всего под чужой фамилией – по крайней мере, в 1972 году поиски Конторой следов такого человека успехом не увенчались).

Судьба Владислава сложилась иначе. В Гражданскую он воевал – и воевал за белых. Служил у Колчака в чине поручика. Правда, карателем, зверствовавшим по тем таежным деревушкам, что укрывали партизан-щетинкинцев, не был, иначе едва ли дожил бы спокойно до 1938 года. На войне Владислав занимался тем же, чем и в мирной жизни – обеспечивал движение эшелонов по Транссибу. (Был он инженером-путейцем, мать смогла таки обеспечить сыновьям хорошее образование.) Гражданская война, как известно, велась в основном вдоль железнодорожных веток, особенно в Сибири, и Восточный фронт порой катился в ту или иную сторону со скоростью паровоза – огромные территории к северу от Транссибирской магистрали меняли на военных картах цвет с белого на красный или наоборот, хотя жители дальних медвежьих углов и в 19-м, и в 20-м, и позже, пребывали все еще под властью временного правительства, а то и самого государя-императора…

Как бы то ни было, под репрессии, коснувшиеся активных участников белого движения в начале двадцатых, Владислав Ольховский не попал. Но был вынужден уехать в Не-федовку – вместе с матерью, вдовой (?) брата и тремя оставшимися после Яна-младшего детьми… К деревенской жизни экс-поручик не был приспособлен – и его мать единолично (и успешно) заправляла всем оставшимся ей от родителей хозяйством.

Через три или четыре года Владислав женился – что характерно, на вдове собственного брата… И та нарожала ему еще пятерых детей – последняя, родившаяся в 1939 году Елизавета Владиславовна отца так никогда и не увидела. (Кстати, среди внуков и внучек бабушки-Ольховской были две Лизы, и часто их так и звали, без имен – Яновна и Владиславовна…)

К 1938 году НКВД вспомнил и про не особо активных участников белого движения – активные к тому времени были все уже перестреляны или пересажаны. Вопрос: чем, интересно, может заниматься затаившийся во глубине сибирских руд бывший колчаковский офицер? Ответ: ясное дело, готовит реставрацию буржуазно-помещичьего строя да шпионит в пользу заграничных империалистов…

Владислав Ольховский получил стандартный, штампованный приговор тех лет – десять лет без права переписки. За измену Родине в форме шпионажа. Единственный пикантный момент следственного дела состоял в том, что бывший поручик сознался, будто шпионит не в пользу обычных в таких случаях Германии или Румынии, но мало кому известного государства Маньчжоу-Гоу. Вопрос о том, что так заинтересовало в далекой Нефедовке марионетку японских генералов – маньчжурского императора – никого не озаботил…

Семья шпиона – старуха, ее дважды невестка и восемь внуков – автоматически угодила в категорию ЧСВН (члены семьи врага народа), но этим все и закончилось – ссылать дальше Нефедовки не стоило и возиться. Впрочем, старшие внучки, Яновны, были к тому времени не такими уж и детьми – девушки на выданье… Но найти себе женихов ЧСВНам было не так-то легко…

С 1939 года Владислав Янович Ольховский числился погибшим при попытке побега. В 1957 году, стараниями матери, был реабилитирован – за отсутствием состава преступления.

В общем, достаточно стандартная для двадцатого века семейная хроника…

На первый взгляд.

Зацепкой, выведшей Эскулапа (тогда еще Женю Черноредкого) на дело необоснованно репрессированного Ольховского В.Я., стал документ, пылящийся в архиве наследников железного Феликса. Письменное заявление, малограмотное и изложенное корявым почерком, от некоего жителя Нефедовки – Старостина Н.Г. Датировано было заявление – а проще говоря, донос – апрелем 1941 года. И казалось написанным человеком, страдающим глубокими расстройствами психики.

Старостин сообщал власть предержащим, что его сосед, враг народа и шпион Ольховский, из мест заключения бежал. И скрывается сейчас не то в тайно выкопанном на подворье матери погребе, не то в секретной, затерянной в лесу землянке…

Это была не первая эпистола, сочиненная Старостиным для органов. Именно он в 38-м году напомнил о бывшем белогвардейце, (Кое-кто из участников белого движения, тихо-мирно сидевших по дальним углам, уцелел в годы великих чисток. Мог уцелеть и Ольховский.) В общем, обычное сведение соседями старинных счетов, с поправкой на дух времени.

Но дальше в доносе излагались странные вещи. Ольховский, якобы, мстил правдолюбцу-Старостину. Причем весьма оригинально. Перекидывался ночами в громадного волка – и в этом обличье загрыз всю имевшуюся на подворье соседа живность, уцелевшую после обобществления в годы коллективизации… А теперь вот подбирается к глотке доносчика. Причем пару раз был близок к успеху.

Ну что тут скажешь? Случай клинический, параноидальный бред в чистом виде…

Но в конце мая Старостин был убит.

Загрызен.

Неустановленным животным.

На трассе показалась машина – «газ»-фургон допотопного вида. Эскулап с трудом встал, подхватил единственный свой багаж, черную сумку на длинном ремне, медленно подошел к обочине.

Натужно завывая разбитым мотором, «газ» приближался. Поднятая колесами пыль клубилась кометным хвостом и никак не хотела оседать на землю. Все повторялось каким-то дурным сном – именно на таком фургоне колесила по здешним местам экспедиция Марченко-Чернорецкого тридцать лет назад. И так же клубилась пыль сзади… Дежа-вю.

Эскулап поднял руку. Голосовать долларовой бумажкой тут без надобности, не город. Если есть свободное место – а с чего бы ему не быть в просторном фургоне? – остановятся и подвезут. Бесплатно.

«Газик» остановился. Место нашлось.

Глава 6

Жора Пасечник попал на крючок.

Причем в самом прямом смысле. Когда встал вопрос: что дальше делать с пленником? – Руслан пришел в затруднение. Тащить с собой этого верзилу опасно, может выкинуть по дороге любой фортель. Иммобилизаторы на его могучих лодыжках и запястьях смотрелись несерьезно.

Да и за Наташей пригляд нужен. Услышав, что Москалец и Пасечник сотворили с Ростовцевым, она молча вышла на кухню и вернулась с длинным ножом для резки хлеба… Руслан такого не ожидал – и с трудом успел спасти Жору от кастрации без наркоза.

Сейчас вроде немного успокоилась, но кто знает, что придет ей в голову при виде той стенки. Или той кувалды…

Оставлять Пасечника в квартире не стоило по тем же причинам. Сам Руслан, даже не обладая такой слоновьей силой, уж нашел бы способ за пару часов избавиться от «имок»… А наручников Наташа в хозяйстве как-то не держала.

Кончилось тем, что при взгляде на рыболовные причиндалы Наташиного младшего брата, Генки (осенью парень должен был вернуться из армии), Руслан вспомнил старинный способ парижских ажанов.

И связанный Пасечник восседал с залепленным скотчем ртом на заднем сидении собственной машины, опасаясь сделать малейшее движение. Тонкие, но прочные лески тянулись к дверцам, а другими концами исчезали в расстегнутых брюках Жоры. Куда Руслан воткнул этому отморозку крючки, Наташа не знала, но догадывалась. На поворотах Пасечник мычал от боли – и никакой жалости у нее не вызывал.

До отъезда Руслан выспросил-таки Наташу о том, что произошло в «Форде» – о том немногом, что она смогла увидеть и услышать. Не хотела рассказывать, даже вспоминать – настолько всё казалось диким, нереальным, страшным. Он настоял. Сказал, что от подробностей во многом зависят шансы найти Андрея живым. И прозрачно намекнул, в чем состоят исследуемые Лабораторией особенности человеческих организмов… Относительно человеческих.

Весть о том, что пятерку бойцов можно списать в безвозвратные потери, Руслана опечалила не сильно. На войне как на войне. Гораздо хуже, что двое оставшихся, посланные на второе место встречи с Генералом, недавно позвонили и доложили: никто на тридцать четвертом километре не появился.

Худшие подозрения подтвердились.

Руслан остался в полном одиночестве.

Только после этого он позволил себе достаточно туманно объяснить Наташе, кем стал Ростовцев. Она не поверила.

Чтобы понять, что здесь произошло, талант следопыта не требовался.

На растворе, не успевшем схватиться, все отпечаталось на редкость четко.

– Не соврал, гад, – констатировал Руслан. – Действительно работяг сюда пригнали, и действительно они пол бетонировали… А потом, когда не пойми кто стенку изнутри ломать начал – нервишки не выдержали, сбежали.

Наташа осторожно, по бруску, служившему направляющей для виброрейки, подошла к разваленной стене. Заглянула внутрь.

– Здесь никого…

– Понятно, никого. Вот его следы, как на ладошке, в три прыжка коридор перемахнул. Посмотрите: кровь там есть?

– Н-не знаю…. – Голос ее дрогнул, – Пятно большое, темное…

Руслан прошел по другому бруску. Заявил безапелляционно:

– Кровь. И тут не соврал. Действительно по затылку шарахнул. Но ошибся насчет последствий – вашему другу такая рана сейчас, что слону дробина.

– Вы опять за свое… – сказала Наташа брезгливо.

– Между прочим, стенка не до конца доломана. Попробуйте выбить из нее пару кирпичей любой валяющейся тут железкой. И представьте, каково это изнутри, голыми руками…

– Может, не голыми…

– Думаете, этот троглодит ему туда лом положил? Вдруг да пригодится в загробной жизни?

– Могли разломать сами рабочие, – не сдавалась Наташа.

– Не могли. Кирпичи выпадали уже на разровненный раствор, рабочие же, раскидав его, к стене не подходили… Кстати, если сравнить объем этой конуры и объем потребляемого человеком воздуха, тоже можно сделать интересные выводы. Обычный человек до утра бы не дотянул. Задохнулся бы.

Наташа резко скомкала спор с бессильным чувством своей недоказуемой правоты:

– Хватит! Скажите лучше, как его найти!

– Не знаю. Сам вот ищу вторую неделю, знаете ли… Впрочем, есть один способ…

Руслан замолчал, и молчал долго. Потом сказал:

– Но что-то не хочется к нему прибегать…

Голос его звучал – Наташа удивилась – тоскливо, без обычной насмешливости в тоне…

Он прислонился плечом к стене, машинально подкидывая на ладони маленькую алюминиевую коробочку. И снова погрузился в раздумья, совсем, по мнению Наташи, неуместные.

– Надо все-таки обратиться в милицию, – сказала она неуверенно. Руслан, казалось, не слышал.

Когда в замке заскрежетал ключ, Москальцу стало не по себе.

Притащилась-таки сюда, проклятая сучка. А он так надеялся, что все сделает Пасечник. Впрочем, посидев тут, в ав-товской квартире Ростовцева, и поразмыслив, он решил, что самому рук марать все же не стоит.

Времени хватало – сочинил и обкатал в деталях достаточно убедительную историю о случайной встрече с Ростовцевым и о надежном загородном убежище, в котором генеральный директор сейчас пребывает. И куда попросил доставить Наташу…

Достаточно позвонить по дороге Жоре – и пусть тот делает дело, которое ему так нравится… История правдоподобная, должна сработать. Но если не сработает, если сучка что-то заподозрит и насторожится…

На этот случай он положил на тахту пистолет, спрятав под покрывалом.

Оружие так себе – боевая переделка газового «Байкала», оснащенная самодельным громоздким глушителем – полулитровой пластиковой бутылкой из-под «Колы», набитой тряпками. Горлышко было надето на ствол и примотано к нему изолентой. В дне бутылки имелось круглое отверстие.

Смотрелась собственноручно собранная Москальцом конструкция нелепо, но он знал – по меньшей мере один бесшумный выстрел из нее сделать можно. А разбивать головы тяжелыми предметами, как Пасечник, он не был способен. Не мог чисто физически.

Ключ продолжал скрежетать – слишком долго, по мнению Москальца. Не может, дура, справиться с незнакомым замком? А если…

Визит воров-домушников был бы сейчас более чем некстати…

Он пошел к двери, стараясь ступать бесшумно. Наклонился было к глазку – и тут дверь распахнулась. Резко, ударив Москальца по лбу.

Какие-то люди ворвались внутрь, втолкнули его вглубь квартиры, он едва устоял на ногах, как тут же выяснилось – зря, и успел потянуться к тахте, к пистолету – тоже зря, потому что его сразу опрокинули, впечатав лицом в пол…

Через несколько секунд Москалец вновь вернулся с относительно вертикальное положение: полувисел с заломленными назад руками, не видя, кто его держит.

Зато двух других, подошедших спереди, мог разглядеть хорошо.

– Ай-ай-ай, нехорошо, Степан Анатольевич, – укоризненно сказал один из них, высокий, лет пятидесяти, с резкими чертами лица и без единого седого волоска в шевелюре. Несмотря на то, что пришелец обратился к нему по имени-отчеству, Москалец был уверен, что впервые видит этого человека.

Второй пришелец стоял молча, вертел в руках нелепую конструкцию из «Байкала» и бутылки. Костюм на нем сидел несколько мешковато, как непривычная, редко носимая одежда. Выглядел не молоденьким, хотя и помладше первого. И тоже не имел ни единого седого волоска в шевелюре – за полным отсутствием оной – по загорелому голому черепу были разбросаны белые пятна ожогов.

Впрочем, долго разглядывать пришельцев Москальцу не дали.

– Нехорошо, Степан Анатольевич, – повторил первый. – Не по-джентельменски. Вам что было сказано? – сидеть тихо, партизанщиной не заниматься, и ждать, когда все закончится. А вы что? – Пришелец кивнул на «Байкал» – Ай-ай-ай…

На третьем «ай» кулак пришельца дернулся неуловимо для глаза – и тут же оказался где-то глубоко в животе Москальца, по крайней мере так тому показалось. Было больно. Было адски больно, и эту боль не получалось даже выпустить наружу вместе с криком – внутри что-то пережалось, из губ вырывался лишь негромкий хрип.

А пришелец продолжал говорить, так же спокойно и укоризненно, словно ничего сейчас между ними и не лроизошло:

– Придется вам, непослушный вы наш, рассказать нам все освоих грязных делишках. Подробно рассказать, обстоя… (Бац! Кулак па середине фразы врезался в то же место!) …тельно, со всеми подробностями.

Москалец последних слов уже не слышал. Лишь видел, как шевелятся губы – звуки до сознания не доходили…

После часовой обстоятельной беседы Мастер, Мухомор и трое их бойцов вышли из подъезда дома в Автово. Расселись в два джипа. И покатили в сторону Старопанова.

Степан Анатольевич Москалец остался в квартире один. Сидел на кухне, уронив голову на стол. На полу, под правой рукой, валялась нелепая конструкция из лимонадной бутылки и «Байкала». В маленьком пулевом отверстии на виске виднелись опаленные кусочки тряпки.

Конструкция, кстати, несмотря на аляповатый вид, оказалась вполне работоспособной. Выстрел, пробивший голову Москальцу, был практически бесшумным. Как сильный хлопок в ладоши, не громче.

Они вышли из недостроенного коттеджа на улицу. Руслан все еще пребывал в глубокой задумчивости, почти не обращая внимания на слова Наташи.

Призадуматься ему было о чем.

Капсулы, подаренные Руслану в свое время покойным Доктором, содержали штамм-52 (предок 57-го, действовавший почти мгновенно) в ничтожном количестве. Когда разрабатывался этот препарат, не были оставлены идеи о его боевом использовании. Сильно ослабленный вирус, принятый однократно, резко усиливал скорость реакций человека и подстегивал работу всех органов чувств, а по прошествии недолгого времени должен был подавляться иммунными системами организма. Времени, вполне достаточного для проведения, к примеру, молниеносной и успешной атаки.

Это в теории.

На практике в девяносто пяти процентах случаев мутация продолжалась – иногда сразу, но чаще после долгого, порой длящегося годами латентного периода. Второй прием резко снижал вероятность того, что латентный период затянется. Третий – уже без всяких вероятностей – оставлял подопытному лишь несколько месяцев жизни в человеческом обличье…

Позднее, правда, появились антидоты, позволяющие достаточно надолго оттянуть конец – при регулярном их приеме фактически на весь срок человеческой жизни. Но страна к тому времени уже не нуждалась в непобедимых солдатах, и тема заглохла, запасы 52-го были уничтожены. Официально считалось – что все.

Первую капсулу Руслан принял в критической ситуации, не имея другого выбора. И хотя никаких последствий пока не ощущал, знал: где-то внутри дремлет страшный враг, невидимый, ждущий своего часа…

Антидоты у него были – но в весьма малом количестве.

(На самом деле, конечно, не антидоты – поскольку ни 52-й, ни 57-й штаммы токсинами в обычном смысле не являлись. Руслан по привычке именовал «антидотом» сложную смесь антибиотиков…)

В принципе, Руслан понимал, что Мастер может попросту махнуть рукой на бывшего начальника службы безопасности – тот либо сам приползет с повинной, готовый на все ради ампулы антидота, либо…

Ползти с повинной Руслан не собирался. Не из гордости – знал, что вместо ампулы получит пулю.

Выхода не было.

Вернее – был, но представлялся счастливым сплетением маловероятных случайностей…

Во-первых, найти Ростовцева, живого и невредимого. И склонить к добровольному сотрудничеству. При нужде открыть ему всё. Объяснить, что сидят они в одной лодке, и, если загадка обратной успешной трансформации не разрешится – конец для них будет одинаковым.

Пункт два – Эскулап.

У Руслана появилась новая информация из Красноярска. Он связался со своим человеком, завербованным прошлом летом. Тот служил в охране Красноярского подразделения, ничего особо важного не знал и сообщить не мог. Но сегодняшнее его известие оказалось бесценно. Как соломинка для утопающего. Оказывается, в Красноярске все сейчас стоят на ушах! ОНИ ПОТЕРЯЛИ ЭСКУЛАПА! Вот так. А то, что потеряли одни, другой всегда может найти…

Но для начала необходимо разыскать Ростовцева. Без него весь план – пустышка.

Способ был. Способ был один. Но прибегать к нему не хотелось…

Руслан наконец решился.

Достал из коробочки капсулу. Держа ее между пальцами, обратился к Наташе:

– Ну что же, сейчас посмотрите, как это бывает… В самой легкой форме. Я приму препарат – и, возможно, дальнейшие мои действия вам покажутся странными. Ничему не удивляйтесь. Возможно, я побегу очень быстро – старайтесь не отставать. По крайней мере, не терять из вида. Не получится – встречаемся у машины. Надеюсь успеть разыскать Андрея, далеко уйти он не мог…

Она ничего не поняла, хотела что-то сказать, но Руслан быстро бросил капсулу в рот, раздавил зубами…

И через несколько мгновений захохотал, пристально глядя на Наташу.

Она не успела возмутиться, и спросить, что весь этот балаган означает, – Руслан низко согнулся, глубоко втягивая ноздрями воздух. Она заметила, что веки его опущены, зрачки поблескивают через узкую щелочку…

А потом, не разгибаясь, побежал. Выскочил за дощатую ограду, пересек дорогу и припустил по заросшей кустами пустоши, подступавшей к поселку отставников.

Наташа послушно старалась не отставать, на бегу думая, что он напоминает взявшую след собаку.

Так оно, собственно, и было.

Глава 7

Ку-ку, ку-ку – завела свою песню кукушка, и майор Лисовский машинально загадал про отмеренный срок жизни, хотя всегда недолюбливал эту примету.

Считал долго, потом сбился и плюнул – не то кукушка занималась откровенным подхалимажем, не то решила измерять остаток майорской жизни в месяцах. А то и в неделях.

Время тянулось тоскливо и медленно, как отчетно-перевыборное партсобрание. В ожидании операции так бывает всегда. Вроде все сделано, все подготовлено и просчитано, но именно сейчас нападают сомнения: нет ли в чем ошибки? Потому что любая станет последней…

Лисовский гонял и гонял в уме партитуру предстоящей схватки – и надеялся, что кое-что в ней станет сюрпризом. Причем не только противнику…

В Логове поднялся вертолет. Понаблюдав два дня за объектом, майор понял, что штатные вылеты вертолетчики тут совершают дважды в сутки, примерно в одно и то же время. Надо понимать, плановые облеты окрестностей, – без особой системы шатаются над реками, лесными дорогами и просеками, каждый раз выбирая новый маршрут. Сейчас вертушка летела в их сторону. Остальные члены группы (кроме Петруся) отсыпались перед ночью, обещавшей стать достаточно бурной. Петрусь же заявил, что на пустой желудок ему не спится и что-то промышлял поблизости.

Майор свистнул – громко и коротко. Проснулись и вылезли из палаток мгновенно, в полном снаряжении. Петрусь возник из кустов с секундным запозданием – рот и руки измазаны черникой.

Не дожидаясь команды, широко рассыпались, залегли в густом подлеске – вариант воздушной тревоги не раз отрабатывался.

Майор лежал на спине и ждал, когда Ка-26 замелькает в разрывах ветвей. Пытался представить себя на месте людей, шарящих сейчас взглядом по раскинувшемуся внизу зеленому морю… Ленивым взглядом, утомленным обязательной и бесплодной рутиной? Или – жадным, цепким, ищущим? Ищущим именно их?

Он пытался представить, как выглядит лагерь с воздуха – с земли маскировка казалась почти идеальной. Именно почти, поскольку идеальных маскировок не бывает. Как пели в старой песне из старого фильма: «Кто ищет, тот всегда найдет…»

Невольно в памяти майора всплыл другой старый фильм, где действие происходило в такой же европейской тайге, на берегу похожего озера – и девушки-зенитчицы отвлекали внимание фрицев, купаясь в самом соблазнительном виде. «Вот бы и Надьку с Оленькой…» – додумать до конца майор не успел, вертолет загрохотал над самыми головами, очень низко, потоки воздуха сшибали хвою и шишки с сосновых крон, и вздымали лежавшие на земле… Майор увидел в прогале ветвей серое вертолетное брюхо и удивился – вместо привычного Ка-26 над ними летел Ми-8, который на рутинные облеты обычно не гоняли. То-то звук казался иным…

Затем всё кончилось – рев и грохот стали удаляться.

Молодец, хорошо выбрал позицию, похвалил себя майор, сочетание высоких сосен и подлеска тут идеальное, лагерь не заметить ни издалека, на подлете, ни близко, чуть не царапая шасси по ветвям… Тут же подумал: дважды за три дня вертушки пролетают над самой головой. И – ничего не замечают. Совпадение? Хм… Ладно, будем пока считать, что всё дело в хорошей маскировке…

А потом ему стало как-то неприятно и противно, как-то обидно за себя и за свою треклятую работу – такая красота вокруг, такие сосны рвутся к небу, что можно поверить в Бога, вот так взять и поверить, а у него не то глаза, не то мозги так устроены, что видит вокруг лишь идеальную маскировку, или удобные огневые позиции; ему было грустно, и когда шум вертолета стих, и группа подтянулась, он коротко скомандовал, кивнув Оленьке: «Твое дежурство, остальным – продолжать отдых!», а сам обошел, оглядел еще раз лагерь и нырнул в палатку к Надежде, и хотел объяснить ей все, что сейчас подумал, и сказать, что пора завязывать со всеми казаками-разбойниками, и если за это задание расплатятся без обмана, надо бросать все к чертовой матери и поселиться где-нибудь на таком холме, под такими соснами, и заводить детей, много детей, потому что только тут они вырастут настоящими людьми, не убивающими других даже не за идею, а просто за зарплату, за кусок хлеба… Но Надя уже ждала его, нетерпеливо-ласковая, и майор ей так ничего и не сказал, просто не успел…

До начала операции оставалось семь часов. …На борту вертолета, кроме пилотов, находился лишь Ахмед – полет не был обычной разведкой.

Ахмед выполнял приказ Мастера – слетать в Олонец, на местный аэродромчик, принять прибывшее на Ан-24, принадлежавшем «ФТ-инк.», пополнение – пятнадцать человек. Он недоумевал – какое пополнение? зачем? – всё тихо и спокойно, но принял, и доставил в Логово, и выстроил на вертолетной площадке, и обратился с приветственной речью: «Мне, бляди, насрать, кем вы были до этого и чем занимались. Здесь вы будете тем, кем я скажу, и делать будете, что я прикажу. Прикажу говно хлебать – готовьте ложки, прикажу раком встать – готовьте жопы…»

Он распинался в таком духе долго, скользя взглядом по ряду лиц: до всех ли доходит? – но не обратил внимания на стоящего третьим справа худощавого бойца с неприметной, какой-то стертой физиономией, а тот думал, что если все сложится, как задумано, то жить этому индюку остается несколько часов, и это придавало особую пикантность речам трупа, и боец позволил себе улыбнуться, но осторожно, краешками губ, когда Ахмед отвел от него взгляд…

Касеево совсем не было похоже на Нефедовку. Последняя привольно и беспорядочно раскинулась на холме – подворья там возводились без какого-либо плана, исключительно в видах удобства.

Касеево же было поселком крупным – по здешним меркам – и дома двумя чинными рядами вытянулись вдоль главной улицы, она же дорога на Артемовен, местный центр цивилизации и золотодобычи.

Впрочем, приметы цивилизации встречались и в Касеево, но смотрелись слегка неуместно.

Спутниковые антенны (три или четыре на поселок) выглядели диковато рядом с потемневшими резными коньками крыш. Стоявший возле одного из домов «мерседес» – трехсотый, салатного цвета и двадцатилетней давности – казался неизвестно как залетевшим сюда аппаратом пришельцев. Окончательный сюрреализм картине придавал украшавший заморское средство передвижения прицеп, с горой наваленный сеном.

Эскулап сейчас был не в силах оценить мелкие странности пейзажа. Было плохо.

Ему было очень плохо, он еле тащился вдоль улицы-дороги, и с трудом подавлял желание принять очередную дозу… И думал, что полный цейтнот наступил раньше, чем он рассчитывал. Эта попытка последняя, если ничего не получится, если Евстолия, внучка старой Ольховской, не сохранила вещи бабки, если они пропали, или даже находятся где-то еще – пусть даже неподалеку, пусть даже в сотне-другой километров, тогда… Тогда он отойдет немного в сторону от Касеево, выберет живописное местечко под старым, разлапистым кедром, – и застрелится. Вариант казался более чем вероятным. Настолько вероятным, что пистолет лежал уже наготове, в правом боковом кармане куртки…

Дом Евстолии Ольховской (по мужу Парамоновой) стоял чуть на отшибе от остальных, словно форпост, выдвинутый и сторону тайги. Неужели унаследовала от бабки нелюбовь соседей? Эскулапу не хотелось об этом думать, сил на мысли не оставалось, силы были лишь на то, чтобы пересечь двор – бело-рыжий кобель гавкал, тянулся, цепь не пускала, и он исходил злобой на поднявшегося по ступеням крыльца пришельца.

Тяжело облокотившись на косяк двери, Эскулап постучал, сначала костяшками пальцев, затем кулаком. В доме – ни звука, ни движения. Он забарабанил рукоятью пистолета, готовый, если надо, разнести в щепки дверь – из каких-то потаенных закоулков организма явились последние резервы сил. Надо понимать, действительно последние…

Дверь подалась, приоткрылась. Незаперто. Он шагнул в полутьму сеней. Пес продолжал надрываться. Во внутреннюю, ведущую в дом дверь стучать не стал, сразу потянул за ручку – и здесь незаперто.

«Есть кто дома?» – крикнул он. Ответа не было. Эскулап шагнул в горницу. И сразу, с замершим сердцем, – к красному углу. Ждал самого гнусного – Евстолия росла и взрослела в годы расцвета воинствующего атеизма, и бабкины иконы могли легко отправиться в печку, или быть проданы за бесценок скупщикам, рыскающим по медвежьим углам Севера и Сибири…

Иконостас оказался на своем законном месте.

Эскулап остановился. Попытался успокоиться: нечему пока радоваться, нужной может и не быть, – ну внутри уже подрагивало, трепетало и звенело натянутой струной предвкушение успеха…

Зажигалка прыгала в пальцах, он никак не мог повернуть колесико, наконец бензиновый огонек затрепетал перед почерневшими, неразличимыми ликами… «„Зиппо“ плюс „Шелл“ – вот вам и лампада атеиста», подумал Эскулап в радостном возбуждении, торопливо проводя рукой вдоль образов, и хотел раскатисто, как встарь, хохотнуть шутке, первой своей шутке за минувшие дни, – и не хохотнул. Нужной иконы не было.

НЕ БЫЛО.

Он медленно опустил зажигалку. Подумал, что надо найти и расспросить хозяйку, может, не нравится ей этот образ, может, держит на чердаке, в куче хлама… – подумал тускло, как-то по инерции, и понял – никого не будет искать и расспрашивать, и даже не пойдет под живописный кедр, а просто сожмет прямо здесь губами пистолетный ствол, как младенец сосок матери, и попробует узнать, есть ли что-нибудь там, за гранью…

Он прикусил губу – сильно, до крови – красная струйка зазмеилась по подбородку… Боль отрезвила, отогнала панику. Он заставил себя снова зажечь огонек, снова поднести к иконостасу. Всматривался в каждый образ самым внимательным образом. У третьей иконы лицо смутно изображенной фигуры даже не угадывалось – темное пятно неправильной формы. Но пятно было характерно вытянуто вбок. И слегка напоминало очертаниями морду зверя…

Он сорвал со стены тяжелую, странно толстую доску, поднес к окну… Надпись в верхней части рассмотреть даже на свету было невозможно. Эскулап послюнил палец, тер торопливо, результата не было – затем немного охолонул, полез в сумку, достал кусочек ваты, пузырек с перекисью…

Буквы выступали кусочками, фрагментами…

ОНА!

Св. Вонифатий…

Охваченный ликованием, он не услышал за спиной скрип досок. И обернулся только на женский крик, удивленный и негодующий.

Святого Вонифатия правильнее было бы называть св. Бонифацием – католики, собственно, так его и называют, но у сибирских староверов иностранное имя немного видоизменилось.

Святой это старинный, жил и проповедовал среди ликийцев еще в третьем веке, там же и тогда же пострадал за веру (по одной из версий – был затравлен собаками). Обычная для веков становления христианства история.

Необычным было происхождение Бонифация. Принадлежал он к мифическому племени кеноцефалов – наполовину людей, наполовину волков. В волчьей своей ипостаси соплеменники святого разбойничали по ночам, наводя ужас на Ликию и Памфилию. Солдаты римских наместников устраивали на них облавы, мобилизуя в качестве загонщиков местное население. Порой легионерам кого-то даже удавалось схватить и показательно распять на крестах. Хотя, поскольку днем кеноцефалы выглядели как обычные люди, это вполне могли быть банальные бродяги.

Святой же Бонифаций, приобщившись к истинной вере, ночи проводил в коленопреклоненных молитвах – и не позволял волчьей составляющей своей натуры взять верх над человеческой. Но на православных иконах святой изображался с волчьей мордой, смотревшейся в нимбе странновато. Всего этого Женя Чернорецкий, ныне ставший Эскулапом, в 1972 году не знал. В том была не его вина, скорее беда, – рос в такое время, когда с самой высокой трибуны было обещано: уже нынешнее поколение увидит, как последнюю действующую церковь закроют и превратят в музей. И как последний поп скинет рясу и займется общественно-полезным трудом.

Совет старухи Ольховской: «А ты разузнай у святого Вонифатия…» Женя воспринял не то как издевку, не то как бред умирающей. И не соотнес эти слова с иконой, привлекшей тогда его внимание странной формой заменявшего лик святого пятна (буквы под слоем лампадной копоти и тридцать лет назад разобрать было невозможно)…

Впрочем, в чудодейственную силу образов Эскулап не верил и теперь.

Но память, которую он терзал в поисках выхода и спасения, услужливо подсказала и другую особенность старой иконы. Толщина! Доска, на которой был изображен св. Вонифатий, по крайней мере вдвое превышала обычную.

Мысль мелькнула простая и очевидная – тайник! Тайник, в котором лежит… Что там может лежать, Эскулап, честно говоря, не представлял. Что, собственно, могло перевесить все возможности Лаборатории – технические, информационные, финансовые? Но что-то ведь смогло…

Эскулап знал точно – летом 38 года старая Ольховская ездила в Канск, и две недели обивала пороги, и добилась-таки свидания с сыном… Что она могла передать ему тогда? Некий амулет? Чудодейственное снадобье?

Неизвестно.

Но осенью Ольховский сбежал из лагеря (почему выжидал три месяца? – сплошные загадки). И побег сопровождался странной гибелью отряженной на поиски беглеца группы вохровцев…

Гибли люди и потом, уже в окрестностях Нефедовки – в дальних, до сотни километров, окрестностях – пока в 45-м вернувшиеся с войны сыновья погибшего от зубов неведомого зверя соседа Ольховских не организовали облавную охоту. И запаслись, надо думать, серебряными пулями… Но самое главное – за предшествующие шесть лет Владислава Ольховского не раз видели в человеческом обличье! Процесс был обратим, и, скорее всего, был обратим произвольно. Легенда о кеноцефалах обретала новый смысл.

Утопающий, как известно, хватается за соломинку. Умирающий – за веру в шарлатанов, варящих волшебные зелья, и в белых магов, снимающих порчу, и в исцеляющую силу икон и святых источников…

Эскулап умирал.

И исключением среди прочих умирающих не был, несмотря на три докторских диссертации, защищенные под тремя разными фамилиями. Правда, слепой вере все-таки предпочитал попытку разобраться в загадке…

И вот ключ к ней оказался в руках.

– Ты что же, варначье семя, задумал?! – вопила женщина.

Эскулап тяжело повернулся к ней. Икону не выпустил, прижал к груди.

Женщине было лет сорок – не Евстолия, мелькнуло у Эскулапа. Может, дочь? Одета, в затрапезные, вытянутые на коленях треники и кофту последнего срока носки. В руках держит измазанные в земле перчатки. Возилась на задах, на грядках, не иначе…

Она продолжала кричать что-то, рот широко раззевался, но Эскулап не вслушивался. Все заготовленные подходы к хозяйке бесценной иконы мгновенно вылетели из головы. Он не вспомнил, что собирался представиться ученым (при его внешности и манере разговора труда бы это не составило, да если и приняла бы за скупщика, беда небольшая, деньги не пахнут). Представиться солидным, денежным ученым, готовым заплатить круглую сумму за несколько старых икон… Именно за несколько, не выделяя нужную, может быть, даже выбрать другие, а эту прихватить в конце торга, как почти ненужный довесок…

Все планы куда-то исчезли. Сейчас Эскулап напоминал гибнущее животное, увидевшее вдруг путь к спасению – и готовое драться за него клыками и когтями.

– А ну положь на место! – орала женщина. – У меня сосед – участковый, сейчас быс… Эскулап выстрелил. Пуля попала женщине в широко разинутый рот.

Конечно, она отстала.

Да и любой отстал бы от Руслана, несущегося по пустырю странным аллюром, состоящим из стелющихся над землей прыжков.

Какое-то время его спина мелькала впереди, среди редких зарослей. Потом кустарник стал гуще, Руслан таранил его легко, не задерживаясь. И Наташа отстала.

Пошла медленнее, придерживаясь примерно того же направления. Местность понижалась. Под ногами зачавкало. Вокруг зеленели уже натуральные джунгли, она с трудом находила проходы, прямой путь выдержать никак не получалось, и через несколько минут Наташа подумала: все бесполезно, надо возвращаться к машине.

Остановилась, завертела головой, пытаясь понять, в какой стороне осталась дорога, сразу не поняла, пришлось вспоминать, откуда светило солнце, когда она побежала в эту нелепую погоню, и тут… услышала свист. Негромкий. И голос – тоже негромкий:

– Наталья Александровна! Попробуйте пробраться сюда…

Пока она пробиралась – на это ушло минут десять – почему-то думала, что «Наталья Александровна» звучит в устах Руслана вроде и серьезно, но с какой-то глубоко-глубоко спрятанной насмешкой, и кажется, что в мыслях он зовет ее в лучшем случае Наташкой… – думала и не понимала, отчего это вообще ее заботит…

…Ростовцев лежал на земле, в сырой яме, прикрытой нависшими ветвями. Лежал неподвижно, хотя глаза были широко раскрыты. Левая рука сжимала ручку лежавшего рядом чемоданчика.

Наташа не сразу узнала его – другая одежда, перемазанная кирпичной крошкой и болотной грязью; лицо тоже казалось другим, сильно похудевшим. А самое главное – на голове росли волосы. И лицо покрывала густая щетина. Но это был Ростовцев.:

– Он мертв? – спросила Наташа, сама удивляясь, как равнодушно это прозвучало. Она понимала умом, что зрелище мертвого Андрея должно ужаснуть – и не ужасалась. Словно весь запас сильных эмоций исчерпался. До дна. До последней капельки…

– Дышит.

Она опустилась на колени, не обращая внимания на грязь. Взялась за плечо. Легонько потрясла. Андрей не реагировал. Поднесла руку к его глазам, провела туда-сюда…

– Бесполезно. Кома. Я уж всяко пробовал… Что-то тут странное… Говорите, сутки назад ни волосинки у него не было? Ни на лице, ни на теле?

Она кивнула и дотронулась пальцем до волос, покрывавших голову. Такая шевелюра могла отрасти недель за пять-шесть, не меньше. Если, конечно, не принимать всерьез странные рассказы странного человека…

– Непонятно, – сказал Руслан. – Какой-то резкий скачок. Неужели от кувалды, вмазавшей по затылку?

– Почему мы стоим? Ему же нужен врач!

– Врач не поможет. Поможет вот это…

Руслан вынул из внутреннего кармана пиджака плоский кожаный футляр, расстегнул молнию. Достал из ячейки шприц-тюбик. Снял колпачок с иглы и наклонился над Ростовцевым.

– Не смейте!!!

Она думала, что сорванная в схватке с Пасечником глотка не сможет издать такого истошного вопля. Оказалось – смогла.

Руслан выпрямился.

– Хватит! – сказала она уже тише. – Хватит ваших уколов! Не позволю!

Он схватил ее за плечи, подтянул к себе, лицо в лицо. Заговорил быстро и яростно:

– Слушай меня, девочка! Он сдохнет, сдохнет вот здесь, под кустом! В ближайший час! У тебя на глазах! Потому что одна сопливая дура верит лишь в то, чему ее учили в школе! Короче: еще раз вякнешь под. руку – свяжу. И положу в машину к Пасечнику.

Руслан выпустил ее плечи. И через несколько секунд сказал другим тоном:

– Извините, Наталья Александровна. Нервы. Средство безобидное. Посмотрите и убедитесь.

Он завернул свой левый рукав, проколол кожу. Она смотрела. Убеждалась. Хотя видела все смутно – на глаза навернулись слезы.

…Ростовцеву пришлось ввести две порции антидота. Через полминуты после второй инъекции он зашевелился. А еще секунд через десять вцепился в глотку Руслану

Глава 8

Он все-таки оказался под старой сосной, выросшей поодаль от тайги, а потому относительно невысокой и живописно-разлапистой. Хотя мысли о самоубийстве больше Эскулапа не посещали.

Вообще-то, рассудив по уму, надо было срочно уносить ноги из окрестностей Касеева. Уезжать как можно быстрее – сейчас за спиной не стояла Контора, способная отмазать и защитить от любых неприятностей.

Но Эскулап не смог удержаться. Отошел от поселка за пределы прямой видимости, свернул с дороги – и попытался немедленно вскрыть перочинным ножом находку.

Не успел. Опять прохватило.

Нарастающую боль внутри он чувствовал давно, еще подходя к дому Парамоновых, но держался, заветный час не прошел, принять дозу было лишь другим видом самоубийства…

Сейчас держаться стало невозможно.

Скорчившись, привалившись щекой к смолистой, нагретой солнцем сосновой коре, он пытался повернуть руку так. чтобы увидеть циферблат часов – и ничего не получалось. Рука казалась чужой, мертвой. Казалась даже не протезом – деталью манекена, зачем-то засунутой в рукав куртки Эскулапа. С другой происходила та же история.

Дотерпелся, зло подумал он. Надо было принимать дозу Рискнуть, не глядеть на часы… Как обидно. Как не вовремя.

И эти мысли шли короткими всплесками на фоне другой: «КАК БОЛЬНО!!!»

Ноги и туловище пока слушались. Он с трудом встал. Прижался животом и грудью к бугристому стволу. И стал тереться о него: вверх-вниз, вверх-вниз… Стороннего зрителя такая пантомима могла бы привести в изумление, но зрителей – способных удивиться, подойти, помочь, спасти, – не было. Надо все сделать самому… Или к живописному пейзажу добавится совсем не живописный труп.

На третьем движении клапан нагрудного кармана расстегнулся. Эскулап плотнее прижался к сосне левой стороной груди, стал двигаться осторожнее – вниз, только вниз…

От почти стоял на коленях, когда туба выскочила из кармана. Эскулап повалился рядом, понимая, что встать уже не сможет.

Дотянулся, сдавил пластиковый цилиндрик зубами – пробка выскочила – розовые горошины рассыпались по земле. Он ухватил одну из них губами – и проглотил, вместе с прилипшими иголками и песчинками…

Буду жить, подумал он облегченно. Всем назло буду. Любым способом.

Доска сама развалилась на две половинки, точнее, раскрылась, как книжка, – внутри имелась небольшая пружинка. Причем не металлическая. И не пластиковая, откуда тут быть пластику. «Неужели китовый ус? – подумал Эскулап. – Очень похоже…»

Секрет иконы был прост – надо было всего лишь потянуть за шляпку крохотный серебряный гвоздик, вбитый в нижний обрез доски. Но чтобы найти этот гвоздик под слоем копоти, Эскулап потратил не меньше десяти бесценных минут из имевшегося у него часа. Хотелось надеяться – часа…

Но второй раз он так глупо не попадется в ловушку собственной бунтующей плоти. Эскулап воспользовался рецептом из наивно-древних шпионских фильмов – подпорол угол воротника куртки, вложил туда капсулу-горошину, и заколол – иголки с ниткой не было – булавкой. Теперь, даже полупарализованный, он доберется до дозы…

Тайник состоял из трех выдолбленных в потемневшем дереве полостей. Две оказались пусты. В третьей – небольшой стеклянный флакон. Не похожий на изящно-хрустальную тару для французских духов, был он простых, даже грубых очертаний. Внутри плескалась мутно-желтая жидкость. Горлышко чем-то залито. Эскулап ковырнул лезвием перочинного ножа – твердое. Не воск, по крайней мере. Скорее какая-то окаменевшая смола. Он принюхался, поднеся флакон к лицу. Запах от «смолы» – даже тень почти исчезнувшего запаха – был незнакомый, но приятный.

А крышку тайника сплошь покрывали с внутренней стороны старинные, с титлами, буквы. Их не просто написали или выцарапали – но выжгли.

Эскулап торопливо бегал глазами по строчкам.

Немногие смогли бы так, с лету, разобрать написанное. Это был не отмененный реформой восемнадцатого года русский алфавит с «ятями», «фитами» и «ижицами» И даже не церковнославянская грамота. Это было гораздо более старое, к Петровским временам почти повсеместно вышедшее из употребления написание, с массой надстрочных значков, титлов и апострофов. Были там буквы «краткие» и «кроткие», «тяжкие» и даже «карие»… Одна такая буква с соответствующим значком порой обозначала целый слог, а то и односложное слово…

Сохранится такое могло только у кержаков. У староверов Эскулап взглянул на окончание документа. И церковные, и мирские писания в те времена чаще всего заканчивали одинаково.

Так и есть: «…ВО ВЕКИ ВЕКОМЪ. АМИНЬ». Староверы… Приверженцы патриархии написали бы: «ВО ВЕКИ ВЕКОВЪ». Эта единственная буква несколько столетий была одним из предметов спора между никонианами и раскольниками…

Эскулапу консультация переводчика не требовалась. В свое время он перелопатил груды древних документов – поначалу, конечно, в переводах специалистов. Но лет двадцать назад попалась ему в руки книга – старинный и толстенный сборник староверческих светских и духовных текстов. Не рукописный, отпечатанный скорее всего (титульный лист был утрачен) в XVIII веке, во время «екатерининской оттепели». Предварял сборник краткий учебник, именовавшийся «Наказаше ко учителемъ како оучите детей грамотъ». Проштудировав его, Эскулап медленно, поначалу ошибаясь и разыскивая в словарях значения умерших слов, начал самостоятельно работать с оригиналами старых текстов…

И теперь понял почти всё.

Покрывавшие доску письмена оказались инструкцией по применению – не больше и не меньше.

Это была победа. Пусть отложенная на тридцать лет, пусть едва не упущенная – но победа.

Теперь надо грамотно ее использовать. И – быстро, очень быстро.

Он аккуратно сложил икону, задвинул на место гвоздик. Положил в черную сумку, болтающуюся на плечевом ремне. Пора исчезать отсюда. Пока не обнаружили убитую им женщину.

Эскулап не знал, что Дарья Парамонова – не дочь, но невестка Евстолии:– осталась жива.

Пуля зацепила ей язык, выбила два верхних коренных зуба, и вышла наружу, пройдя через щеку. При падении женщина сильно ударилась затылком, и в сознание ее привел муж, поздно вечером вернувшийся с работы.

С этой стороны Эскулапу повезло. Убийц милиция ищет куда активнее, чем нанесших телесные повреждения. Не повезло ему в другом – у Дарьи действительно имелся сосед-участковый, и злоязыкие деревенские кумушки поговаривали, что связывают их не одни лишь соседские отношения.

Может, так оно и было, потому что деревенский детектив провел свое частное расследование – дотошно расспросил водителей машин, проезжавших в тот день через Касеево, благо трасса не слишком оживленная, большинство шоферов регулярно ездят туда-обратно…

Но тут фортуна снова, повернулась к Эскулапу лицом. Подобравший его «пазик» был здесь проездом, катил через Артемовск и Минусинск аж в далекий Кызыл – и никогда не вернулся в Касеево.

Происшествие пообсуждали и перестали, Дарья трижды ездила в Канск и вставила-таки новые зубы. И была уверена, что геройским своим поведением расстроила планы бандита, в результате завладевшего лишь одной, самой грязной и никчемушной иконкой. Официальное расследование никаких результатов не дало, и дело помаленьку забылось.

О пропавшей иконе Дарье пришлось вспомнить только осенью.

«Ну и денек», – подумала Наташа, стараясь ползти по-пластунски (получалось плохо). – «Изнасиловать пытались, убить пытались, даже снять за стакан портвейна пытались. Но вот кражей мелкого рогатого скота ей заниматься до сих пор не приходилось… Ни сегодня, ни вообще. Как, впрочем, и крупного».

Она приподняла голову, осмотрелась.

Молодая козочка щипала траву внешне беззаботно, но краем глаза поглядывала-таки на Наташины эволюции. А может, то был молодой козлик – в первичных половых признаках несовершеннолетних парнокопытных она не разбиралась. У взрослой козы вроде бы должно быть вымя, а у козла – борода…

…Расстояние между нею и козочкой-козликом было сейчас метров семь, не больше. Дальше подползать не стоило, кусты кончились. Она встала на колени под прикрытием последних чахлых кустиков – зачахли они наверняка вследствие стараний упомянутого животного, обглодавшего все листья, до которых смогло дотянуться.

Наташа скроила зверскую физиономию, резко махнула в сторону парнокопытного руками с широко растопыренными пальцами. И крикнула негромко, но пугающе: «У-у-у!!!»

Этого хватило. Животинка ударилась в бега, насколько позволяла длина веревки – и оказалась на другом фланге полянки.

Там все произошло очень быстро.

Хлопок – козленок высоко подпрыгнул, упал, вытянулся на траве, ни бекнув, ни мекнув при этом. Из кустов метнулся Руслан, неуловимым взмахом ножа рассек веревку – и исчез. Козленок исчез тоже.

Если бы Наташа не знала, что должно произойти, и на пару секунд отвела глаза – могла бы присягнуть хоть на Библии, хоть на Коране – никто с целями хищения к пропавшей скотинке не приближался.

Она поползла обратно, ежесекундно ожидая вопля: «Лю-ди-и-и-и!!! Караул!!! Козу-у-у-у украли-и-и-и!!!»

Но всё было тихо.

Ростовцев ел жадно, разрывая сырую плоть руками. И быстро – туша козленка исчезала с небывалой скоростью. Кости трещали на зубах. Рот и подбородок были в крови.

Наташа не могла на это смотреть. Отвернулась. Тошноту вызывали даже звуки – особенно негромкий, причмокивающий, с которым Андрей высасывал костный мозг…

Тоскливо спросила у Руслана:

– И что дальше? Каждый день надо охотиться за живым мясом? Или сойдет парное, с рынка?

Руслан тоже дебютировал в роли скотокрада. На его совести было много грехов и грешков, но эту статью УК он нарушил впервые.

– Не знаю, – досадливо сказал он. – Не доктор я, и не эскулап, я простой охранник, иногда слушавший, о чем профессора с доцентами болтают. Может, и не каждый день. Только после того, как очередную кирпичную стенку голыми руками выломает…

Наташа подумала, что для простого охранника знает on чересчур много. А доктор и эскулап, в общем-то, синонимы… (Что и Доктор, и Эскулап пишутся в данном случае с заглавной буквы и означают вполне конкретных людей, Наташа не догадывалась.)

…На подножный корм пришлось перейти не от хорошей жизни. Когда они втроем – поддерживая под руки мертво молчащего и слабого, как ребенок, Ростовцева, – вышли к краю пустоши, Руслан остановился. Присел. Заставил присесть их (впрочем, Андрея оказалось достаточно просто отпустить). И впервые за время знакомства с Наташей выругался – длинно, злобно и заковыристо. У машины Пасечника стояли два джипа и копошились какие-то люди. Наташа поняла, что тирада Руслана относится именно к ним. Потом он выдернул из-за пазухи пистолет – она оказалась-таки права в догадках о его наличии – странного и незнакомого Наташе вида, с толстым длинным стволом (о том, что глушители бывают не только навинчиваемые, но и встроенные, секретарь-референт «Строй-инвеста», естественно, не догадывалась). Прицелился, снова опустил оружие, покачал головой и сказал, словно бы даже виновато: «Далеко. И патронов всего четыре. Придется переходить в пехоту…» Наташа спросила шепотом. «Кто это?» Он ответил не слишком исчерпывающе: «Мастер, Мухомор и еще три лба из их оравы» Наташа никогда не слышала этих кличек, но поняла, что ничего хорошего от их обладателей ждать не приходится. Вскоре незнакомцы уехали, прихватив и машину Пасечника (что произошло с сидевшим в ней пленником, из-за тонированных стекол видно не было). А они перешли в пехоту, и первой операцией новоявленного пехотного подразделения стал акт скотокрадства – Руслан заявил, что Ростовцев имеет все шансы умереть от истощения, если его немедленно не накормить белковой пищей. Причем белки должны быть животные и свежие. Очень свежие. Почти живые… Наташа не поверила, что даже умирающий от истощения человек станет насыщаться таким образом.

Теперь убедилась.

Ей было страшно.

Лагерь свернули на закате.

Сложенные палатки, каяки, и прочее ненужное на операции барахло спрятали в тайник. Если все пойдет, как планировалось, забирать имущество уже не придется. Поэтому тайник заминировали, выставив таймер на максимум, на двадцать четыре часа – если что не сложится, разминировать уцелевшие успеют… Если таковые окажутся.

Захоронку, кстати, Лисовский приказал устроить в сырой лощине – не хотел испортить здешнюю красоту случайным лесным пожаром, вполне вероятным после взрыва. В тайник оставалось отнести лишь еще одну вещь: аппаратуру Оленьки – ту самую, весьма напоминавшую двухкассетник не то тайваньского, не то малазийского производства. Но ей, аппаратуре, предстояло выполнить задачу, не предусмотренную приказами и инструкциями, но превратившуюся в обычай. В ритуал перед операцией.

Лисовский достал старую потертую кассету, Оленька вставила, нажала клавишу, и они услышали хрипловатый, надтреснутый тенор человека, погибшего в далеком 86-м году:

Под Кандагаром шел неравный бой,

Опять спецурой затыкали дыры фронта…

Баллада была излишне длинная, стихи грешили неточностями ради размера и рифмы, расстроенная гитара фальшивила, но слушали все внимательно. Даже Стас, впервые шедший с Лисовским на операцию и не знакомый с этим ритуалом.

Хотя в Афганистан никто из них не поспел. Даже Лисовский, самый старший в группе, был на третьем курсе училища, когда сдали Афган…

Но именно из-под Кандагара вернулся в 80-м отец Ромы Лисовского – тоже майор Лисовский. Вернулся в цинковом гробу. Фронта там не было, и неравного боя не было, – просто какой-то удачливый душок разбогател на двести тысяч зеленых, всадив «стингер» в брюхо заходившему на посадку вертолету. За будущее умение летать над плюющимися огнем и смертью горами ювелирно, впритирочку, наши платили в тот год многими жизнями…

Серый ящик с крохотным стеклянным окошечком провел в жизни Ромы резкую черту, разделив на две неравные половины: мирную и военную. Дальше было суворовское училище в Питере, и вэдэвэшное в Рязани, и полтора года в гарнизоне, и никем не объявленная война, и другая война, и орден в зале с белыми колоннами… И третья война, ставшая последней. Но как выяснилось – не совсем.

Баллада закончилась. Тот же голос затянул что-то ностальгическое, о юнкерах-корнетах:

Не пишите, графиня, нет в живых адресата,

Упустили Россию, как сквозь пальцы песок.

Ах, Россия, Россия, разве ты виновата,

Что пускаю я пулю в поседевший висок…

Упустили, как в воду глядел, подумал Лисовский, и мы тоже ведь упустили… Но пули в висок не дождетесь… Он достал маленькую плоскую фляжку, разлил в металлические рюмочки-наперстки. Тост был простой: «За Победу!»

Магнитофон-рацию майор снес к тайнику сам. Но, прежде чем положить туда, откинул фальш-панель и дважды с хрустом воткнул нож в электронное чрево. На всякий случай. Двадцать четыре часа – немалый срок. Остальное имущество не тронул, было оно обычным туристским снаряжением…

…Когда Лисовский вернулся к бывшему лагерю, Миша травил очередную байку:

– …Дескать, агентурные данные точные: пойдет именно этой ночью Джумаев со своими к Ведено. Чтоб ему не пойти, когда у него там родня да кунаки в половине дворов. Ну ладно, срочно собирают сводный отряд: наши, фээсбэшники, минюстовская спецура…

– «Тайфун»? – заинтересованно спросила Надежда. Она крепко уважала питерских «тайфуновцев», вытащивших ее три года назад из мясорубки под Урус-Мартаном.

– Нет, москвичи… Но не важно. Короче, выдвинулись по вечеру в предгорье, рассредоточились, ждем. А весна там, сами знаете, – днем жара, как летом, а ночью-то oro-го… Ну вот. Парень у нас был, Цвигайло фамилия, – залег, значит, в зарослях кизила, бдит. Такие операции, известное дело, чем обычно кончаются – никого не дождешься, а утром обратно. Нам кто-то про Джумаева стукнул, а кто-то ему – про нас. Может, кстати, тот же самый человечек… В общем, можно и вздремнуть вполглаза. Но Цвигайле не спится – холодно. Лежит, мысли всякие думает – и вдруг видит: чех! На четвереньках подкрадывается! Громадный мужик, нагруженный, при всех делах: разгрузка, броник, рюкзак здоровенный, «мухи» сверху приторочены… То есть, Цвигайла всего этого не видит, по контуру темному догадывается, – внушительный такой силуэт. Бормочет чечен непонятное низким голосом, по-своему, – не то аллаха, не то шайтана вспоминает; а сам что-то на земле высматривает-нащупывает, в темноте, фонарь не включает… Вот. А остальных не видать. Решил Цвигайло его без шума положить. Дождался, значит, как чех спиной повернулся, ножик вынул, прикинул, куда бить будет, чтоб по рюк-зачине в темноте не угодить. Только приподнялся – из темноты: чпок! – бесшумка. И прямо Цвигайле в лоб. И падает он с мыслью: какой дурак, что сферу не надел… А упав – соображает, что с простреленной башкой думать вроде как не положено… И запахи обонять не положено – а запашок Цвигайло таки чует. От себя. Весьма специфический. Вообще-то раненому обделаться не стыдно, сами небось видали не раз, но… Короче, взъярился он, за автомат схватился – и по чечену, очередью. Тот на ноги вскочил, на Цвигайлу попер, а сам ревет ну просто нечеловечески. Цвигайло давай снова на спуск тискать… Тут шухер до небес – соседи в дело вступили, палят в темноту наугад… А в ответ – тишина. Никто в ответ не стреляет. Ну, ясно, засада псу под хвост – фонари зажгли, разбираемся, что за дела. Видим, Цвигайло лежит, не шевелится, а с головы на лицо течет…

Тут Миша сделал драматическую паузу.

– Мозги? – спросила Надежда. Довольно равнодушно спросила, навидалась всякого.

– Если бы! ДЕРЬМО! Самое натуральное дерьмо – липкое, коричневое, вонючее.

– Слушай, а ты не про себя в третьем лице рассказываешь? – возмутилась Надежда. – Только с дерьмом вместо мозгов такую х. ню придумать можно!

– Нет, вы слушайте дальше! А рядом, головой Цвигайле чуть не на ногах, лежит…

Миша вновь драматично замолчал. Никто не высказывал предположений. Миша молчал.

– Чеченец? – спросил Стас, видя, что иначе продолжения не дождаться.

Миша покачал головой.

– Свой? – предположила Оленька (она сидела, широко расставив пальцы – сушила обработанные спецсоставом подушечки, ночью оставлять отпечатки не стоило).

Миша повторил тот же жест.

– Новодворская? – внес свою лепту догадок майор.

На этот раз покачивание сопровождалось самой интригующей ухмылкой.

Больше версий высказано не было – Надежда упорно молчала, а Петрусь, похоже, по своему обыкновению немного задумался, с закрытыми глазами и слегка посапывая.

И Миша объявил:

– МЕДВЕДЬ!!! Самый натуральный медведь!

Майор и Оленька рассмеялись. Миша свернул-таки на излюбленную тему.

– Совсем заврался, – констатировала Надежда. – С каких пор по горам медведи с бесшумками ходят?

– Э-э-э… Ты вот не знаешь, а медведь-то, он зимой не ест ничего, но и под себя в берлогу не гадит. И у него, там, в заду, значит, пробка такая слеживается, плотная, тугая, – выход-то и запирает. А как проснется – начинает жрать с голодухи, ну, там свежачок на старую пробку давит, давит, а топтыгин ходит, тужится, тужится – и прямо-таки выстреливает ту пробку наконец, вместе со свежим дерьмом-то. А тут как раз Цвигайло…

Майор, Стас, Оленька ржали уже в голос, представив, какая жизнь началась у незадачливого Цвигайлы среди острой на язык спецуры. Даже Надежда засмеялась, но все равно не поверила:

– Врешь ты все, Мишаня. Что я, медведей в зоопарке не видела? Эту тушу и под кумаром за человека не примешь – здоров больно.

– Так это ты же наших медведей видела! Или сибирских! А кавказские – маленькие, килов по сотне, по сотне с небольшим! У них там со жрачкой не густо. Наш лося задерет – вот те и калории для росту. А тамошние больше ягодами да фруктами пробавляютя… Мелкие.

– Что же Цвигайло твой тогда свалился?

– А ты бы увидела сама, как вот так вот, на глазах, человек в зверюгу превращается! Морду-то оскаленную при вспышках хорошо разглядел… Думаешь не сомлела бы, такое увидев?

Надежда пожала плечами. Ей действительно не приходилось видеть человека, превращающегося в зверя. Остальным, впрочем, тоже…

– А вот случай еще был… – Миша попытался было без перехода начать новую байку, но Лисовский не позволил:

– Хватит. Время операции меняется. Переносится на три часа вперед. Начинаем не в три тридцать, но в половине первого. Так что все, готовимся к выдвижению.

– Но почему? – недоуменно спросила Оленька.

– Да так… Интуиция подсказывает, – туманно ответил майор.

Больше ни у кого вопросов не было. Интуицию Лисовского уважали все.

Глава 9

Сев в подобравший его «пазик», Эскулап понял, что далеко не уедет. Даже до Артемовска не доберется, не то что до Петербурга. Время вышло, в песочных часах падают последние песчинки… Находку придется использовать на месте. Рискнуть всем – и использовать.

Впрочем, какой прием ждал бы его в Питере, можно было только подозревать. Вполне вероятно, что пользоваться жидкостью из флакончика там бы не пришлось…

Значит, надо найти подходящее место – и как можно быстрее. Какое-нибудь безлюдное строение. Рыбачью или охотничью избушку, или покинутую метеостанцию – они почти все сейчас покинуты, или вагончик, брошенный геологами… Лишь бы не было чужих глаз вокруг. Чтобы можно было сложить вещи и чтобы нашлось, куда вернуться, если опыт удастся… А он удастся, теперь Эскулап почти не сомневался, – хотя еще полгода назад подобное предположение его бы развеселило: глотать в антисанитарных условиях подозрительное пойло, унаследованное от умершей тридцать лет назад бабки-ведьмы? – не смешите!

И все-таки…

Если первый эксперимент удастся поставить не на себе… Насколько он понял, буквы в рецепте «ЗЛТН», надчеркнутые титлом, значат «золотник», то есть чуть больше 4 граммов, – значит, порций во флаконе три, а то и все четыре… Можно одну пожертвовать для опыта. Люди ведь и в безлюдных местах встречаются. И нередко в одиночку…

Наевшись, Ростовцев обрел дар речи. И его слова напугали Наташу больше, чем упорное молчание.

– Еда. – Окровавленный палец генерального директора ткнулся в жалкие остатки растерзанной и обглоданной туши. – Хорошо. Хочу.

Наташа смотрела на него с ужасом. Потом попробовала заговорить – медленно, ласково, как с ребенком. Результат удручил. Ростовцев ее не узнавал. Обращенных к нему речей не понимал – выхватывал отдельные слова и иногда отвечал на них, в основном совершенно бессмысленно. Фразы его состояли из одного, максимум двух слов. Постоянно требовал еды. И как-то нехорошо посматривал на Наташу. Как-то слишком заинтересованно.

Руслан не понимал, в чем дело. За годы близкого общения с ликантропами ничего даже близко похожего ему видеть не приходилось. Оставалось единственное средство – повторить инъекцию антидота. Если понадобится – сделать вторую, и третью – пока полу-человек, полу-зверь не выйдет из этого промежуточного состояния. Если вообще выйдет… Шприц-тюбиков у Руслана осталось три. Три последних. Самых последних.

И он пребывал в больших сомнениях, как их лучше истратить.

– Еда! Хочу!!! – в голосе Ростовцева послышались грозные, рычащие нотки. Наташа в испуге отодвинулась.

Руслан принял решение.

– Вот что, Наталья Александровна, – сказал он медленно, с расстановкой. – Давайте, наконец, определимся. Или вы мне верите – целиком, до конца, – и в то, что я вам сообщил, и в то, что я не хочу плохого ни вам, ни Андрею. И готовы рассказать ему все, что видели, подтвердить мои слова. А он не захочет слушать, – кому захочется слушать о себе такое, – придется долго убеждать и доказывать… Или…

Он сделал паузу.

– Что – или?

– Или наши дороги расходятся. Андрей на ногах, более-менее транспортабелен… Можете идти с ним к докторам, в милицию, куда хотите. Если кто-нибудь поможет, буду рад. А я попробую выбраться в одиночку. Нельзя плыть в одной лодке, если каждый гребет в свою сторону.

Он замолчал. Смотрел в упор своими кошачьими глазищами.

Она тоже молчала. Долго. Увидеть глазами, как любимый человек превращается в животное, – можно. Понять умом объяснение этого – тоже можно. А вот принять сердцем…

– Решайте, Наталья Александровна, – нарушил молчание Руслан. – Верите – или нет?

– Зови меня Наташей, – сказала она. – Тебе ведь давно хочется…

Он взглянул на нее удивленно и пристально, и понял – верит.

Она вздохнула:

– Что мы должны сделать?

…После трапезы силы отчасти вернулись к Ростовцеву. И немалые. На дистрофика, попытавшегося задушить Руслана тряпично-вялыми пальцами, он похож уже не был. Почувствовал проколовшую кожу иглу, одним движением отшвырнул и шприц, и державшего его человека. Но содержимое Руслан выдавить успел.

– Больно, – пожаловался Ростовцев. – Плохо.

Они подождали результата. Секунды капали. Изменений не было. Вместо них снова начались требования еды. Руслан достал второй шприц-тюбик. Обнадежил:

– Плохо не будет. Будет хорошо. Еда – потом…

Третья инъекция не потребовалась. Ростовцев опустил веки, расслабился, как будто собирался уснуть… Но дышал часто и неглубоко. Минут через пять открыл глаза снова. И заговорил:

– Где я? Что происхо… Наташа?! А это кто?

Она не ответила. Она зарыдала. Смеркалось.

Разместив пополнение – вернее, тычком пальца назначив среди них главного и сказав, чтоб размещались, как знают, – Ахмед позволил себе немного расслабиться.

Процесс расслабления у него проходил стандартно. Сначала выпивка, потом женщины, потом Ахмеду хотелось пострелять…

Это в идеале.

Но мимо второго пункта сегодня он пролетел. Причем в самом прямом смысле.

Пилот вертолета отказался от заманчивого предложения сделать небольшой крюк – километров полета туда-обратно – и слетать на Пелус-озеро. Поселок там был достаточно большой, и демографическая ситуация в нем (для планов Ахмеда) более чем благоприятная – изрядная часть мужчин украшала своими персонами зоны необъятной страны, а число оставшихся сокращали алкогольные суррогаты да пьяные поножовщины. В общем, найти пару-тройку сговорчивых молодок, желающих прокатиться с бравыми парнями по воздуху, труда бы не составило. Но пилот (когда они возвращались из Олонца) сказал: «Горючки мало». Может и соврал, убоявшись, что какая добрая душа стуканет Мастеру…

Так или иначе, не обломилось. Конечно, Ахмед слупил с воздушного извозчика в виде компенсации литровую бутыль «шила», но все равно обидно. Да и спирт у вертолетчиков был так себе, у лаборантских на порядок лучше, но перед теми постоянные займы Ахмеда сложились уже в большой и неоплатный долг… Впрочем, отдавать его Ахмед и не собирался.

В итоге, употребляя «шило» под жареную, свежевыловленную в озере рыбу (точнее – свеженаглушенную), Ахмед был грустен. Употреблял в одиночестве, и не из жадности или чванства перед подчиненными, но по причине кое-каких свойств характера.

Честно говоря, пить Ахмеду было категорически нельзя, по крайней мере в больших количествах.

Граммов до трехсот-четырехсот водочного эквивалента все шло хорошо – лишь фразы становились длиннее и бессвязнее. Потом паузы в его речи удлинялись, стакан наполнялся и опустошался все быстрее, взгляд надолго фиксировался на каком-то одном предмете, а внутри, поднимаясь темной волной откуда-то, из непредставимо глубоких слоев подсознания, нарастала беспричинная агрессия. Поднималась, нависала черной волной над всем окружающим – и ждала любого, самого малого толчка, чтобы рвануться вниз, все круша и сметая на своем пути…

Нет, пить Ахмеду в компании своих не стоило, и он прекрасно знал об этом.

И не пить было нельзя – как иначе разрядиться от копящейся в душе дряни и мерзости? Изобретательный Ахмед еще до нынешней своей службы наладился напиваться, уезжая на дачу без жены, со снятыми подружками (тогда у него была и жена, и дача), и шел с ружьем в лес, стрелял подвернувшихся ворон, сорок, соек… Стрелял метко и беспощадно, не собирая трупы подстреленных.

Помогало, хотя порой случались конфликты с егерями и охотинспекторами… В Логове с этим было проще.

Добив «шило», он зачеркнул еще один день в настенном календаре (до пересменки охраны оставалось меньше недели) и похлопал по обнаженной груди украшавшую календарь красотку – ночь, похоже, придется провести лишь в ее обществе. Разве что из озера вынырнет русалка или с неба свалится парашютистка…

Время шло к полуночи. За окном стемнело – не совсем уж непроглядно, но вполне достаточно для задуманного Ахмедом. Он обрызгал себя репеллентом, повертел в руках дробовик-помповушку, отложил в сторону – тревожить охрану выстрелами внутри периметра не хотелось. Взял карабин с глушителем и укрепленной над стволом фарой. Пошатываясь, вышел в ночь.

Дозу принял лошадиную, способную свалить с ног двоих, если не троих, и знал, что свалится до утра в непробудном пьяном сне, но это позже, когда он отведет душу. И потеряет желание кого-нибудь убить…

…За несколько лет безлюдья на полигон привыкли залетать тетерева и рябчики, случались порой и глухари – но возобновившаяся людская суета разогнала их, и на серьезную дичь Ахмед не рассчитывал.

Мутно-серого света хватало, чтобы не споткнуться и не налететь глазом на сучок. Фару Ахмед пока не включал. Он шел, внимательно прислушиваясь, и в паре сотен метров от здания бывшего штаба услышал – над головой кто-то ворочался в ветвях, пару раз шумно хлопнули крылья. На сосне пристроилась на ночевку стайка ворон. Ослепленные галоге-новым светом, они переступали с лапы на лапу, не делая попыток улететь.

Ахмед неторопливо, как в тире, прицелился – и начал стрелять. Выпитое пока что не отразилось на твердости руки и меткости глаза, и он знал, что продлится эта активная фаза около часа… А потом… Ничего хорошего потом не будет.

Пять глухих хлопков, четыре попадания. Перья кружились в воздухе. Пули разбивали птичьи тушки вдребезги. После пятого выстрела остатки стайки встали-таки на крыло.

Ахмед проследил их полет – ворона птица дневная, ночью далеко не полетит. Сядут, успокоятся, можно будет продолжить. Стайка улетела в сторону периметра, Ахмед заметил приблизительное место посадки, двинулся туда быстрым шагом.

Но не дошел.

Рядом, в кустах, кто-то зашуршал, хрустнули тоненькие пересохшие веточки. Ахмед рефлекторно вскинул карабин.

К вечеру стало ясно: и на остальных, разбросанных по городу площадках Лаборатории переворот в общем и целом прошел успешно.

Не так гладко, как того хотелось Мастеру, – семь мест холодного груза и бесследное исчезновение Руслана с Генералом, – но успешно. Остальной персонал Лаборатории отнесся к смене руководства достаточно индифферентно. Работавшие здесь люди вообще многому не удивлялись и старались держаться подальше от событий, не входящих прямо и непосредственно в их служебные обязанности.

Самое главное: все наработки Лаборатории, вся документация и аппаратура, все сыворотки и препараты попали в руки Мастера целыми и невредимыми. И, немного успокоившись после вспышки бешенства в кабинете Генерала, он решил, что все закончилось не так уж плохо. И план операции, предусматривавший в первую очередь захват материальных ценностей, ошибкой не был.

А Генерал и Руслан… В конце концов, что они могли сделать? Поднять шум, попробовать обнародовать что-либо о деятельности Лаборатории? Исключено. У самих рыльце в пушку… Вернее – руки в крови.

Нет, предел мечтаний этой парочки должен быть проще – найти укромные норки и забиться в них до конца жизни. А уж Мастер сделает все возможное, чтобы подобные мечты не осуществились…

Так что в общем и целом операцию можно было считать успешной.

В такой логичной, но ошибочной уверенности Мастер пребывал до полуночи.

…Все шло согласно служебной инструкции, словно ничего экстраординарного не произошло. Без пяти полночь дежурный по третьему блоку скрупулезно выполнил стандартную процедуру – достал конверт из плотной бумаги, где до поры лежало кодовое слово (не совсем слово – бессмысленная последовательность из двенадцати цифр и букв), сделал запись в журнале и в присутствии двух свидетелей вскрыл запертую и опечатанную комнату, подошел к сейфу-термостату. В сейфе хранилось главное богатство Лаборатории – штамм-57.

На панели обратным отсчетом мигали цифры – истекало время недельной жизни предыдущего слова. Пора было вводить новое, что дежурный и сделал. Само по себе знание этого кодового слова сейф-термостат открыть не позволяло. На его основе можно было лишь вычислить код, блокирующий систему самоуничтожения – по хитрой формуле, завязанной с датой вскрытия термостата. Дежурный формулу не знал. Но инструкцию выполнил в точности – медленно, сверяясь с бумажкой, набрал двенадцать символов. Дал своим спутникам проверить их идентичность – и нажал кнопку «ввод».

Беспрекословное следование инструкциям имеет важное преимущество – в критических ситуациях не приходится тратить время на поиски решения. Но иногда это преимущество оборачивается своей противоположностью… О том, что конверт из плотной бумаги, полученный четыре дня назад от Генерала, никто в последовавшей суете заменить не озаботился, дежурный не подумал.

В термостате что-то щелкнуло, панель мигнула и начала новый обратный отсчет. Все как обычно. Необычное началось через несколько секунд – троица не успела выйти из комнаты. Термостат загудел, все сильнее и сильнее. Пахнуло горелой изоляцией. Дежурный растерянно коснулся корпуса – и отдернул руку. Металл раскалялся на глазах…

…Мастер, проведший на ногах больше суток, прилег на пару часов отдохнуть, – не раздаваясь и тут же, в Лаборатории. Поэтому оказался на месте происшествия быстро, в семь минут первого. Но все уже закончилось. Термитный заряд прогорел. Термостат стал грудой горячего металла, в нескольких местах корпус прожгло насквозь. Вскрывать его и исследовать, что осталось от стоявших внутри ровных рядов металлических цилиндров, заключавших в себе ампулы, стоило лишь из академического интереса.

Бледный дежурный немо глотал ртом воздух и зачем-то совал под нос разорванный конверт без надписи. Остальные со страхом ждали реакции Мастера. И даже им, видавшим всякое, пришлось удивиться. Реакции не оказалось. Никакой. Вообще.

Мастер развернулся, не сказав ни слова. И ушел размеренным шагом.

Поднялся на второй этаж, к связистам. Дежуривший там круглощекий паренек вскочил, бодро вытянулся, доложил как положено, – очевидно, не подозревая, что его левая щека носит предательский след длительного соприкосновения с лежащим на столе толстенным томиком формуляров.

Мастер не обратил внимания. Потребовал немедленную кодированную связь с Логовом. Потому что там, под охраной этого придурка Ахмеда, остался весь существующий на данный момент в мире запас штамма-57.

Придурка, не подозревающего, какая роль ему – безмозглой пешке – отводится в игре Мастера. Причем отводится в ближайшие два-три хода…

Но сейчас условия игры изменились. Мастер подумал, что совершил ошибку, лично не вылетев в Логово. Но не меньшей ошибкой было бы бросить на самотек события, происходившие в Питере.

Мастер всё и всегда планировал в расчете на свое не подводившее везение. Но сейчас усомнился…

– Отставить, – сказал майор Лисовский негромко.

Оленька остановилась и недоуменно посмотрела на него.

Первую часть работы они выполнили – стена была заминирована ювелирно, Оленька божилась, что ни один объемный датчик не пискнул.

Оставалась вторая – сделать глубокий обход по лесу и обезвредить электронику на другом участке стены, предназначенном для истинного прорыва. Надежда оказалась права, охранные системы излишней сложностью не отличались – объемные датчики плюс инфракрасный луч по гребню стены…

Вторая группа сейчас должна была уже выбраться из-под земли и занять позицию для атаки, а тройка – Лисовский, Петрусь и Оленька – как раз начала вторую фазу, углубившись в лес, когда майор негромко скомандовал: «Отставить!»

Петрусь никакого удивления не выказал – до начала операции майор коротко, несколькими фразами, объяснил ему суть дела. Парень, несмотря на имидж прожорливого увальня, был куда как понятлив. И сейчас подтянулся поближе, на вид довольный незапланированной передышкой, – но только на вид.

– В точку-два мы не выходим, солнышко, – объяснил Лисовский (как-то так получалось, что все командиры рано или поздно начинали называть Оленьку уменьшительно-ласкательными прозвищами). – План меняется. Так что люфт времени есть, можно поговорить…

– Но… как же…

– Да вот так… Меня, солнышко, уже дня три мучает один маленький вопрос: а что это мы так лихо идем? Ни сучка, ни задоринки… Все бы ничего, но две предыдущих группы не вернулись, а там тоже не фраера лопоухие были. Есть у меня подозрение, голубонька, что нас аккуратно так ведут, с приглядом. Причем приглядывают не снаружи. Завелась у нас, голубонька, крыса, – работает и вашим и нашим. И по всему выходит, что это именно ты. Больше некому.

Голос Мастера – пройдя через модуляторы-демодуляторы, шифраторы-дешифраторы, кодеры-декодеры и всевозможную прочую машинерию, призванную охранить разговор от слушающих эфир любопытных ушей, – звучал сухо, механически, словно говорил и не человек даже, а какой-то голливудский терминатор-убийца. Впрочем, может, так казалось Деточкину, боявшемуся владельца этого голоса до дрожи в коленях.

– Ну так… это… – мямлил Деточкин, – вышел он, вышел… ну, там, посты проверить… нет, нет, все тихо… просто так, для порядка, значит… есть найти немедленно…

Ахмеда он тоже побаивался. Меньше, чем Мастера, – но тот был далеко, в четырехстах километрах, а Ахмед под боком.

Дав отбой, Деточкин торопливой трусцой отправился на поиски. И не видел, как один из охранников – невысокий, худощавый, с неприметным лицом, Деточкин даже его имени не знал – уверенно вошел к связистам (куда лишним людям входить отнюдь не полагалось), и, столь же уверенно обращаясь с аппаратурой, возобновил связь с Мастером. Дежурный связист с каменным лицом смотрел в сторону, не пойми для кого делая вид, что происходящее его не касается…

Деточкин шел по территории, светя во все стороны фонарем и громко окликая Ахмеда. С того станется пальнуть в темноте на шорох… Привлекать к поискам охранников не стал. Ну их, лучше решить наметившийся конфликт келейно, без лишних глаз и ушей.

Слева, за густым кустарником, вроде послышались невнятные слова. Деточкин поспешил туда, с хрустом ломая ветки, споткнулся, чуть не упал, беспорядочно шарил по сторонам конусом света – никого и ничего. Источник звука, казалось сместился еще дальше и левее, Деточкин тихонько, вполголоса, окликнул Ахмеда и потопал туда, проклиная его дурацкую манеру шляться но ночам с заряженным оружием… Наконец увидел сквозь листву фигуру в камуфляже.

– Ахмед… ты, это, совсем уж… там Мастер рвет и мечет…

Он не закончил. Фигура очутилась рядом – быстро и бесшумно. Блеснула полоска стали, уперлась ему в кадык и оказалась десантным ножом. Еще не понимая, еще надеясь, что все это шутка кого-то из своих, Деточкин отдернулся, оглянулся – и увидел двоих, возникших сзади так же бесшумно. У всех троих ночной камуфляж, лица скрыты масками-чеченками.

– Не шуми, – тихонько сказала первая фигура. – Тогда поживешь еще.

Голос был женским. Среди охраны и персонала Логова женщин не имелось. Ни одной. Деточкин застонал – тихо-тихо, как скулила бы собака, отчего-то до смерти боящаяся подать голос…

Рядом, в кустах, кто-то зашуршал, хрустнули тоненькие пересохшие веточки… Ахмед рефлекторно вскинул карабин, но стрелять наугад не стал.

Неведомый кто-то проломился сквозь кусты и кинулся наутек.

Заяц, радостно удивился Ахмед. После возведения глухого – ни перескочить, ни выбраться – периметра три или четыре лопоухих остались внутри. Ахмед думал, что подстрелил их всех – и, как выяснилось, ошибся.

Луч фары метнулся по траве ядовито-ярким пятном – тени от него были длинные, черные и неестественно резкие. Повезло – заяц почти сразу угодил в освещенную зону, замер, ослепленный, прижался к земле… На фоне серой стены он был виден как на ладони – до периметра рукой подать, все деревья и кусты вырублены.

Ахмед не торопился. Стоит сработать аккуратно, всадить пулю точно в голову, грех портить хорошую закуску. Он опустился на одно колено, тщательно прицелился, выбрал слабину спуска…

И мягко потянул спусковой крючок.

Грохнуло так, что заложило уши. Здоровенный кусок стены подпрыгнул – и начал медленно заваливаться внутрь. Вокруг Ахмеда шумно падали куски земли и бетона. Надо было… – он не закончил мысль – сверху, по темени, ударило вроде и несильно, но тело вдруг стало мягким, ватным, непослушным, и Ахмед понял, что валится лицом вперед на траву, и успел додумать до конца: …надеть сферу для охоты на зайца, ха-ха, мысль была вроде смешная, но смеха не вызвала.

Родившийся под счастливой звездой заяц, чудом разминувшись с пулей Ахмеда, ускакал в темноту.

Глава 10

Майор Роман Лисовский по прозвищу Лис славился тем, что ни разу, никогда и ни при каких обстоятельствах не попадал лапой в капкан, хотя капканов на его путях хватало. Пару раз впрямую нарушал приказ, балансируя на грани трибунала, а впоследствии выяснялось, что и майор и его люди опять избежали заботливо подготовленной мясорубки…

Поговаривали, что он экстрасенс, обладающий шестым чувством. Другие выражались проще: чутье. Верхнее, как у сеттера. Может, оно и так. Но сам майор старался своему иррациональному чувству – «впереди засада!»:– находить логичные объяснения. Обычно получалось.

Вот и сейчас майор призвал на помощь логику. Попробовал сыграть за противника. И понял, что тупо уничтожать людей, любопытствующих: что же такое происходит на объекте? – бесполезно. Рано или поздно пошлют таких, кого уничтожить не получится. Гораздо спокойнее утолить законное любопытство. Всучить очередным разведчикам тщательно проработанную правдоподобную дезу.

Но такой трюк возможен только при одном условии. При наличии в разведгруппе своего человека. Который предупредит о появлении незваных гостей, и ненавязчиво направит их внимание куда надо, и проследит, чтобы на глаза или в руки не попало чего ненужного. Для пущего правдоподобия не помешает небольшой огневой контакт, да и пара-тройка жмуриков с той и другой стороны придаст лишнюю достоверность, чтобы с боем вырвавшиеся были уверены, и под любой сывороткой правды твердили бы: «Да! да! да! выдрали из пасти у врага сокровенные тайны…»

Но чтобы такая достаточно сложная инсценировка прошла как по маслу, человек с той стороны должен иметь связь.

Постоянную. Надежную…

Возможность связаться в любой момент с кем угодно была лишь у Оленьки. У Оленьки, которую майор знал пять лет. У застенчивой, краснеющей от солдафонских шуток, милой, улыбчивой Оленьки…

Впрочем, сейчас она не улыбалась. Рот был растянут в уродливом оскале. На зубах – мелких, белых, ровненьких – кровь, в свете фонаря казавшаяся черной. Шея вывернута под неестественным углом.

Майор поднял палец к переносице – характерный жест привязался за последние недели. Хотя очков на носу не было, надел перед операцией контактные линзы.

– Переборщил ты, Петро, – сказал Лисовский. Особого недовольства в голосе не чувствовалось – так, легкая досада.

– Ну так… Ждать, пока бы вас завалила? Кто же знал, что у нее пушка в рукаве? А у меня удар на мужиков поставлен, у них и кости потолще, и мышца побольше… И что теперь делаем, командир?

– То, что запланировано. Только отвлекающее направление станет основным, пойдем через пролом, никто нас там ждать не будет, – сказал майор и посмотрел на часы. —Сейчас должно рвануть…

И тут рвануло.

Допрашивать Деточкина оказалось одно удовольствие.

Начав говорить, он хоть и с запинкой, но безостановочно вываливал все, что знал: о системе охраны штаба, вивария и вертолетной площадки, о количестве бойцов, о времени смены караулов… Даже не приходилось использовать в качестве стимула десантный нож – Надежда продолжала держать его приставленным к горлу пленника больше для проформы.

Вопросы задавал Стас, и после десятиминутной беседы констатировал:

– Суду все ясно. Можно начинать…

– Подожди, подожди… – вмешалась Надежда. – Самое-то главное: чем вы тут занимаетесь? О чем кино-то?

– Ну так…. объектов испытываем… в полевых, значит, условиях… телеуправление там, телеметрия… в городе-то как же, правильно?..

– Каких еще объектов? Давай с начала, и с подробностями.

– Время, Надюша, – напомнил Стас.

– Успеем, – отрезала она. – Излагай быстро.

И Деточкин изложил…

– Та-а-ак… – нехорошо протянул Стас. – Мозги решил дядя попарить. Понял, что больше он нам вроде и незачем. Триллер Стивена Кинга придумал пересказать… Чтобы мы от его оборотней о…ели и потащили дядю на горбу для дальнейшей беседы. Всё, хватит. Кончаем его и делаем дело.

Деточкин пытался что-то лепетать, но никто его не слушал.

– Мог бы что попроще придумать, – сказал Миша, до сих пор молчавший. – Давайте-ка упакуем и оставим тут полежать. Проверить всю бодягу недолго.

Стас был настроен непримиримо:

– Нашумим – некогда будет за ним возвращаться. Кончаем – и пошли.

Деточкин, похоже, от этого диалога вконец утратил чувство реальности. И попытался совершить не то суицид, не то подвиг – широко разинул рот с явным намерением заорать. Надя стиснула ему глотку почти машинально, не переставая мысленно прокачивать варианты. Вместо вопля наружу вырвалось слабое побулькивание. А Надежда на правах старшего группы поставила точку в споре:

– Этого – с собой. Хоть и врет, но интересно. В любом разе знает много. Действуй, Миша.

Миша действовал со сноровкой бывалого упаковщика – меньше чем через минуту у Деточкина был заклеен рот, а от высоко стянутых за спиной рук к горлу шла удавка, не позволяющая совершать пресловутыми руками какие-либо манипуляции.

Надежда оттянула обшлаг комбинезона. Посмотрела на светящиеся стрелки часов. До отвлекающего взрыва оставалось меньше шести минут.

Стас, похоже, смирился с тем, что пленник останется жить. Спросил:

– Ну и что? Будем проверять эту бредятину? За клетками попремся? Или как планировали – взрываем сейф, выгребаем, что есть, и к майору, на вертолетную?

Надежда ответила почти не раздумывая, время поджимало:

– Оборотни там, вервольфы или снежные человеки – неважно. Да хоть зомби ожившие… Сами видели на снимках, как они виварий свой берегут. Значит – важно. Значит, есть что беречь. Действуем так: разделимся, двое и этот – к клеткам. Один – в штаб, за бумагами. Если гусь не наврал, то в одиночку добраться до сейфа можно. Особенно когда наши шумнут на периметре… Короче, нужен доброволец.

Она внимательно посмотрела на Мишу, потом перевела взгляд на Стаса. Хотя смотри или не смотри, выражение лиц под капюшонами не больно-то разглядишь…

– Я пойду, – быстро сказал Стас. – Хотя лучше бы втроем. Нехрен на этот звездеж время тратить…

Они разделились.

…Стас спустя пару минут прокрался вдоль стены бывшего штаба к окну. Как Деточкин и обещал, решетка была снята, стояла снизу, прислоненная к стенке, – не успели вставить ее на место, смонтировав по июльской жаре кондиционер… Два фонаря у бывшего, умирающего плаца (молодая поросль там пробила, расколола серый бетон) достаточно освещали место действия – и Стас затаился в густой тени жасмина, во время оно подстриженного до миллиметра ровно, по линеечке, – самая та для «черпаков» работенка, – а ныне растущего буйно и неухоженно.

Выжидал, внимательно прислушиваясь к внутреннему метроному. Наконец вдали громыхнуло. Звук раскатился долгим эхом. Потом там же, вдали, завела свою заунывную песню сирена. Грохотнула очередь – явно неприцельная, в никуда, для собственного успокоения…

Стас распрямился, подцепил раму штык-ножом. Беззвучно не получилось, шпингалет хрустнул, ломаясь, но за углом, на крыльце, уже бухали сапоги, звучали громкие голоса, а внутри кто-то орал про фонари, а кто-то про запропавшего педрилу-Фоменко… Как Стас оказался внутри, никто не заметил и не услышал.

Он выждал, пока вся эта суета не сместилась на улицу и не стала удаляться к месту ЧП. Помещение было завалено непонятно чем, Стас в темноте опознал только груду сваленных в углу камуфляжных ватников, новеньких, остро пахнущих…

В центре коридора тускло светила единственная лампочка-сороковка. По словам пленного, чтобы добраться до сейфа, стоявшего в некоем подобии канцелярии, сейчас надо было подняться на второй этаж по лестнице…

Стас наверх не пошел. Уверенно скользнул в дальний, темный конец коридора. Стукнул тремя еле слышными ударами. Толкнул дверь, перешагнул порог.

Там его ждали.

Восемь человек сидели наготове – одетые, в брониках и при оружии. Сидели и не обращали внимания на начавшуюся тревогу.

– Наконец-то, – с облегчением сказал бывший у них за главного худощавый боец с неприметным лицом, опуская ствол. – А что так рано начали? И почему один пришел? Остальные двое где?

Стас содрал с лица липкую от пота чеченку, пожал протянутую руку. Только потом ответил на последний вопрос:

– Тех двоих валить придется, без вариантов. Не повезло. Напоролись на гуляющего Деточкина, он тут такую серенаду выдал…

– А Лис?

– Не знаю, Марик, не знаю. Вроде, не почуял Лис ничего. Не уверен… Время операции перенес на три часа вперед… Если что – возвращаться только вдвоем придется. Мне с «двадцать седьмой» Этими двумя цифрами – «27» – подписывала свои коротенькие, передаваемые Мастеру сообщения Оленька.

– Что на вертолетной? – спросил Стас.

– Все готово, – сказал Марик.

Обращаясь к Марику с начальственной снисходительностью, Стас совершал большую ошибку. (А как еще прикажете общаться с шапочным знакомым, коего Стас считал мелкой шестеркой Мастера?) Многие ошибались точно так же, введенные в заблуждение моложавостью и внешней незаметностыо, – но рассказать и предостеречь уже не могли. Выживали ошибавшиеся крайне редко.

Полное имя тридцатипятилетнего, но выглядевшего па двадцать шесть – двадцать семь Марика было не Марк, а гораздо более редкое – Марьян. Марьян Коновалец. Ни с какой стороны родственником покойному преемнику Петлюры и главе украинских националистов Евгену Коновальцу Марик не приходился. Но вполне мог считаться духовным наследником…

Еще три года назад он носил то же воинское звание, что и Лисовский, – майор. Правда, в спецназе незалежно-незаможней Украины. Часто выезжал в командировки – в Боснию, в Приднестровье, на Кавказ – всегда оказываясь в рядах той стороны, которая воевала против русских или их союзников.

Ушел из спецназа Марик не по состоянию здоровья, хоть и был дважды ранен – вычистили, перед очередными выборами украинского президента, за открытую пропаганду чересчур крайних взглядов. Идею незалежности, конечно, действующий президент и его окружение ревизии отнюдь не подвергали, но откровенные призывы бить жидов да москалей могли отпугнуть многих избирателей, не считавших родным языком украинский…

С тех пор Марик вел жизнь волка-наемника, приглашаемого за большие деньги для проведения операций, требовавших штучной работы.

В Логове он был не в первый раз (хоть и не знал подробности проводимых исследований), и проводить рекогносцировку не имел надобности, – именно группа Марика расстреляла из гранатометов приземлившийся в лесу вертолет с предыдущей разведгруппой.

Кстати, с Лисовским они были заочно знакомы. Майор по прозвищу Лис очень хотел в свое время посмотреть вблизи на полевого командира с позывными «Саид» и легким, но уловимым западноукраинским акцентом…

Но сейчас Марик в точности следовал инструкциям Мастера. Предоставляя сначала Ахмеду, а затем и Стасу возможность считать, что первую скрипку играют именно они.

– Крайняя от леса «кашка» заправлена, – доложил Марик, – но в баке на донышке. До Питера горючки не хватит. Посоветуешь Лису бросить ее, отлетев подальше. И уходить, как пришли.

– Лады. Где барахло?

Марик протянул чем-то набитый вещмешок из белесой, выгоревшей ткани. Стас распустил завязку, заглянул внутрь. Выругался и вывалил содержимое на пол.

– Вы, бля, еще бы опись вложений сверху прилепили! Все ровненько, аккуратненько… Чего встал?! Давай, помогай, суй обратно, да помять не бойся…

Марик отреагировал на эту речь недобрым взглядом – не привык к подобному обращению. Ему вообще не нравилось происходящее. Разработал план контроперации Мастер, но руководить ею на место не выехал. Вместо себя послал Марика с указанием: ни на йоту не отступать от инструкций. Вот и угадайте, кто при таких делах пожнет все лавры в случае успеха, а кто огребет все фитили при – тьфу, тьфу, тьфу! – провале? А приглашал Марика лично г-н Савельев, он же и должен был расплачиваться по контракту…

Но Марик сдержался, а потом сообразил, в чем проштрафился, и стал помогать. Пихали навалом в мешок дискеты, прозрачные папки и отдельные документы – утрамбовывали кулаками, сминая бумагу. Пару листов даже надорвали для пущего правдоподобия.

Ни Стас, ни Марик не знали таких тонкостей, но в мешке были не совсем фальшивки. Но материалы, не имеющие никого отношения к Логову, предоставленные одним из филиалов «ФТ» и соответствующим образом доработанные.

– Что там слышно? – спросил Стас, забросив вновь наполненный мешок за спину. Спросил у одного из бойцов, прильнувшего к окну и пытающегося что-то разглядеть в царящей в отдалении сумятице.

– Хрен там разберешь…

– Пошли, пошли, – поторопил Марик. – Пусть дураки побегают, артисты из них, как из меня академик… А так всё натурально. В нужных точках у меня люди с рациями, чуть что – известят… Ладно хоть загодя всех расставил.

Он говорил уже на ходу – группа, с ним и Стасом во главе, выходила в коридор.

– Значит, так, – выдавал последние инструкции Стас. – Я с теми двумя встречаюсь у старой водонапорки, вы аккуратно приглядываете, но завалите их только на виду у Лиса…

– Не маленькие, разберемся… Мешок никому не отдавай, а не то, неровён час…

– Я вам дам, неровён… Ладно, я пошел, тем же путем, а вы че-э-у-э-э-ыхх…

Речь Стаса закончилась странным квакающим звуком, Марик недоуменно повернулся к нему… Из горла торчала рукоять ножа – черная, с фигурными выемками под пальцы. У Марика были хорошие рефлексы, он успел понять, что произошло, и откуда бросили нож – из дальнего, темного конца коридора, и даже начал вскидывать ствол в том направлении, одновременно досылая…

Больше он не успел ничего. Чпок! – чпок! – чпок! – как будто три пробки с крохотными паузами вылетели из трех бутылок шампанского. Короткая, на три патрона, очередь – и голова Марика разлетелась, словно взорвавшись изнутри. Тело отбросило назад, на стоявших за спиной бойцов.

Стас же слепо – несмотря на широко раскрытые глаза – сжимал и разжимал пальцы возле рукояти, уже не черной, уже черно-красной, хотел выдернуть нож, но никак не мог его нащупать… Ему казалось, что он барахтается в густой алой жидкости, тягучей, непрозрачной, замедляющей движение, и что тянется это долго, бесконечно-долго…

На деле все произошло почти мгновенно. Две «Беретты» негромко затарахтели, наполнив воздух свинцом. В. коридоре началась бойня.

Сознание Ахмед не терял.

Просто на какое-то время прекратил обращать внимание на происходящие в большом мире события. Лежал, прижавшись лицом к теплому, мягкому мху и с наслаждением вдыхал его запах. Было хорошо. Вставать не хотелось.

Вокруг что-то происходило, какие-то звуки доносились, словно через толстый слой ваты, – далекие, слабые. А может, это кровь шумела в ушах. Надо было немедленно подняться, и он поднимется, только полежит чуть-чуть, еще пару раз вдохнет этот чудный аромат леса, возвращающего сейчас все тепло, полученное за день от летнего солнца…

Он не знал, сколько пролежал так, но в короткий момент просветления понял, что сейчас отключится окончательно – и рывком сел.

Темнеющие в сумраке сосны тотчас же поплыли в глазах. Ахмед подождал, пока они успокоятся и застынут на месте. Затем встал, опираясь на карабин. Голова кружилась. Подташнивало. Деревья так и норовили снова закружиться в хороводе. Хотелось лечь обратно.

Вокруг творилось нечто, чему твориться было нельзя. За-полошно метался в темноте луч прожектора, и вспыхивали в небе осветительные ракеты, и в одном месте чертили ночь красные злые светляки трассеров… Но было тихо – Ахмед ничего не слышал.

Он поковылял, не понимая, куда идет и зачем, держа направление на виднеющийся сквозь деревья электрический свет.

Так уж получилось, что ближайшим к Ахмеду освещенным строением был виварий.

Эффект внезапности Миша с Надеждой использовали полностью – и все равно едва не погорели.

Парни в коридоре штаба оказались в брониках, при оружии, и, самое главное, умели адекватно реагировать на неожиданности. Конечно, бронежилет от девятимиллиметровой пули «Беретты» на таких расстояниях не спасает – титановая-то пластина выдерживает, но энергия удара никуда не девается, контузия с потерей сознания обеспечены, но… Но лишь в голливудских боевиках очереди из автоматов положительных героев косят отрицательных, как хорошо отточенной косой. В жизни все не так просто.

Четверо стоявших сзади остались невредимы под шквальным огнем – пули не смогли найти к ним дорогу; залегли, используя как защиту тела павших товарищей – и немедленно ударили в ответ из четырех стволов.

Бойня превратилась в бой.

Почти сразу шальная пуля разнесла единственную тусклую лампочку – коридор освещали лишь желтые всполохи выстрелов.

И тут вступил в дело именно тот фактор, который заставлял майора воздерживаться от прямого столкновения – количество носимого боезапаса.

Тридцатипатронный магазин «Беретты-12» (отнюдь не самого скорострельного из пистолетов-пулеметов) опустошается при непрерывной стрельбе за три с половиной секунды, не больше и не меньше. А в бою не одни зеленые салаги давят на спуск до упора, до конца магазина, ошалев от несущейся в лицо смерти… Профессионалам тоже приходится не экономить патроны, когда расстояние меньше двадцати метров, а вас двое против четверых.

У противников оказались длинноствольные «Никоновы», их пули сверлили штукатурку потолка и перегородок, но рикошетили от железобетонных пола и внешней стены, высовываться из дверных ниш в конце коридора становилось все опасней, приходилось стрелять наугад, надеясь на счастливый случай, и Надежда поняла, отщелкивая четвертый (уже четвертый!) магазин: вчистую выиграть не получится.

Время работало против них. В любой момент к врагу могла прийти помощь. Пора отрываться.

– Мишка! – рявкнула она в коротенькой паузе между очередями, и, оглушенная пальбой, сама не услышала своего крика.

Больше ничего добавить не удалось. Снова загрохотали «Никоновы». Но Миша понял.

Она извлекла из разгрузки гранату. Выдернула зубами чеку. Выдержала крохотную, полторы-две секунды паузу – и бросила, сильно, низом, чтобы невзначай не ударилась о потолочную балку и не отскочила обратно.

То ли от ходьбы – неуверенной, спотыкающейся, то ли от свежего ночного воздуха – но способность кое-как мыслить вернулась к Ахмеду. Он сообразил – естественно, в самых общих чертах, без подробностей, – что происходит вокруг.

Нападение.

Нападение, которое он проморгал, проспал, пропьянствовал, провалялся, уткнувшись лицом в лесной мох.

Теперь он труп.

Однозначно, без вариантов. Если его подстрелят сейчас, то это будет везение. Потому что иначе умирать придется медленно. И – не понимая, что умираешь – но мучаясь ничуть не меньше понимающих… Подыхать косматой тварью, постепенно отдающей ткани и органы на нужды высоколобых тряхомудов… Он видел, как это бывает. Та шлюшка, которую они так весело пропустили по кругу после визита в обитель… Мастер заставлял потом ходить и смотреть, по три раза в день стоять у клетки: глядите, глядите, и не думайте, что в случае чего дождетесь легкой смерти.

Он остановился.

Куда идти? Зачем? С тем же успехом можно ждать смерти на месте…

Ахмед шел механически, уже не понимая, куда и зачем – мысленный взор застилали яркие картинки ближайшего будущего.

Если бы дверь вивария открывалась наружу или оказалась заперта, он, наверное, разбил бы об нее лоб. Но дверь мягко подалась, распахнулась. «Почему не заперто?! Да еще при тревоге?!» – слабо пискнул какой-то периферийный уголок сознания, но Ахмед его проигнорировал. Парень в униформе – молодой, белобрысый, встревоженный – возник перед глазами внезапно, как чертик из коробочки. А может, стоял за дверью, и Ахмед его попросту не заметил – окружающий мир он воспринимал со странной избирательностью. Губы белобрысого шевелились, открывались и закрывались. Звуков не было. «Дай пройти», хотел сказать Ахмед, а может и сказал, но сам себя не услышал. Белобрысый продолжал стоять и шевелить губами. Злоба вспыхнула моментально, как бензиновая лужица от случайной искры. «Сука-а-а-а!!!» – Ахмед ткнул гаду в брюхо чем-то, что сжимал в руке, и понял, что это карабин, и нажал на спуск, и наверное карабин выстрелил, по крайней мере руку дернуло назад, хотя звука и не было, а потом дернуло еще, еще… Белобрысого не стало. Он не убежал, и не упал, просто был – и не стало; Ахмед не удивился странному исчезновению, потому что именно в этот момент ему пришла блистательная идея, простая и гениальная, он даже прослезился от жалости к себе – ну как же, как же не придумал такого раньше? – слезы катились по грязному окровавленному лицу, оставляя извилистые дорожки.

…Карабин куда-то делся, может, когда Ахмед распахивал ворота, а может раньше, вроде он стрелял в кого-то еще, по крайней мере все запасные обоймы тоже исчезли, и он хотел было пойти поискать, но не пошел, увидел топор на пожарном щите, выдрал его из зажимов – и вдруг расхохотался, беззвучно, все звуки как исчезли, так и не появились, да и черт с ними, – незнамо почему рассмешило его топорище, окрашенное в красный цвет: кровь, хе-хе-хе-хе, не будет видна, хе-хе-хе-хе! – от веселья он забыл, что хотел сделать, но вспомнил, одним движением, играючи взломал щитовую и дернул вниз два здоровенных рубильника.

Стало темно. А еще – обесточилась централизованная система блокировки замков, стоящих на клетках. Замигали красные лампочки на миопарализаторах, запищали зуммеры – тревога! тревога! аварийного питания хватит на пять минут!

Миопарализаторы – мощные, стационарные, не чета самоделкам Деточкина, не оправдавшим надежд, – воздействовали лишь на мутировавшие мышцы ликантропов и были главным звеном в системе, ограждавшей Логово от сюрпризов со стороны косматых подопытных… И в сложившейся ситуации предписывалось немедленно перейти на запасной источник питания.

Вместо этого Ахмед звезданул обухом по выведенному сюда же, в щитовую, процессору стоявшего в подвале запасного дизель-генератора…

…«Выходите, выходите, прогуляйтесь, – приговаривал он, распахивая дверцы, – чудненькая ночь сегодня, только меня не трогайте, мы ведь одной крови, ага? – сегодня вы, завтра я…» Он говорил, а твари слушались, и сидели, сжавшись, у дальних стенок клеток, он освободил одну, вторую… «Ай да я, – удивился Ахмед, – всего-то и надо было поговорить, как с людьми… потерпи, сейчас выпущу, хороший песик, ну у тебя и клычищи, дай лапу, друг, на счастье мне…»

Он не слышал своих слов. И не услышал рыка косматой бестии из третьей клетки, не осознал смертельной угрозы, – так и продолжал протягивать руку с пьяной дурацкой улыбкой на измазанном кровью и грязью лице.

А потом он оказался на бетонном полу, лежал на спине и вокруг головы расползалось темное пятно. Боли в разорванной глотке Ахмед не почувствовал, ему показалось, что хороший песик прыгнул от избытка чувств ему на грудь, и лизнул лицо и шею, и надо сейчас встать и открыть следующую клетку… Ахмед улыбался.

– Не бывает таких собак, – сказал Петрусь. Голос его чуть дрогнул. Похоже, парню хотелось, чтобы майор разубедил его, и рассказал бы про новую породу сторожевых собачек с во-o-o-o-т такенными челюстями… Собаки – твари гнусные, первые враги любого разведчика и диверсанта, но – зло привычное и знакомое. А тут…

Узенький луч фонаря метался по поляне, выхватывая фрагменты жуткой картины. И фрагменты тел. Отдельно лежащие фрагменты.

Майор перевернул труп – правая рука у которого была лишь по локоть. Перевернулось одно туловище. Голова, почти отделенная, держалась лишь на тонкой полоске мышц и кожи – и осталась лежать, как лежала.

– Не бывает… – мрачно согласился майор.

Ему тоже подсознательно хотелось услышать что-нибудь успокаивающее. Примиряющее увиденное со всем остальным, что майор успел узнать за свои тридцать четыре года.

Увидели они немного, больше услышали: пальбу, истошные вопли и рык, который Лисовский при всем напряжении фантазии не смог принять за собачий… Чуть по другому у псов глотка устроена, такие обертоны им издавать не под силу. Разглядеть обладателя милого голоска почти не успели – что-то большое и темное исчезло между деревьями, передвигаясь прыжками… Отнюдь не собачьими – задние лапы у твари были длиннее передних.

А на поляне остались трупы. Шесть страшно изуродованных трупов – и все с оружием. С оружием… Россыпи гильз. И – ни одной застреленной собаки.

Майор стало зябко, несмотря на то, что ночь была на редкость теплая.

– Надо взять одну зверюшку, – сказал он негромко.

– Живой?!

Петрусь в упор посмотрел на Лисовского, потом перевел глаза на труп под ногами – кишки от его растерзанного живота тянулись метра на три… Потом снова на майора. Взгляд был выразительный – так смотрят на близких людей, внезапно проявивших признаки душевной болезни.

– Надо, – подтвердил майор без энтузиазма. – Мне перед выходом сказали прямо – если найдем тут странных каких животных – хоть одно да прихватить с собой. Клонированных, мутированных, генетически измененных, неважно. А если уж эта животина не странная, то я не знаю…

– Ага, – сказал Петрусь с сарказмом. – Поводок с намордником вам выдали? Или предложили лаской и кусочком сахара? По методе дедушки Дурова? Приручим, выдрессируем, с веслом в каяк посадим?

– Уходить будем по воздуху.

– Ну-ну… Теперь дураку ясно, что нас там ждут… И если что ценное прихватим – не туфту, не обманку, – хрен выпустят.

– Пробьемся… Тут у них, похоже, такое началось…

Они перебрасывались фразами, хотя времени на это не было, и оба понимали, что задание – хочешь или не хочешь – выполнять придется, и старались хоть немного оттянуть начало самоубийственной авантюры – охоты в чужом заповеднике на смертельно опасного хищника. Иголка в стоге сена… Иголка, смазанная ядом кураре. И никаких перчаток.

Ситуация решила за них.

Искать иголку не пришлось. Сегодня искала она. Сегодня была ее ночь.

Им повезло – прежде чем атаковать, тварь издала тот самый рык. Впрочем, повезло не сильно.

Глава 11

В Логове царил ад.

Разработанный Мастером план контропёрации полетел ко всем чертям, и не исключительно вследствие вошедшего в легенду чутья Лиса. Рано или поздно именно к такому результату должна была привести ставка на отморозков, считавших выстрел в голову лучшим решением любых проблем…

…Три выпущенные Ахмедом твари воспользовались свободой сполна. Они мстили за все, что творили с ними люди, хотя не знали и не помнили, что такое месть. Но они были созданы, чтобы убивать – и убивали.

…Двое дежуривших у вертолетов парней, прилетевших днем с Мариком, никогда не имели дела с ликантропами. И не готовились к встрече с таким противником. Они готовились красиво провести противодиверсионную операцию: уложить часть ожидаемой разведгруппы, а остальным всучить дезу – и дать уйти. Несущуюся из полумрака рычащую тень парни приняли за большую собаку. Один даже замахнулся прикладом: «А ну, пшла!!!» Через три секунды оба были мертвы…

…В сотне метров от них парочка местных раздолбаев приступила к выполнению задания – слить из «кашки» большую часть горючки. Покойный Марик был уверен, что его приказ давно выполнен, но… Но сначала не оказалось на месте придурка Ставрюка, заведовавшего складом ГСМ – а в его ведении находилась бензовозка, потом заявились лаборанты с бутылью спирта, что-то там обмывающие, вроде чье-то рождение, или день ангела, или… – короче, пришлось принять по чуть-чуть, чтобы не обидеть хороших людей, а тем временем Ставрюк, мелькнувший Летучим Голландцем, снова куда-то исчез… В общем, когда раздолбаев начали убивать, они только-только скачали остатки топлива с двух Ми-8 и собрались повторить ту же операцию с Ка-26… Над одним из них оборотень задержался – урча и взрыкивая, сдирал мясо с костей, торопливо глотал. Другой раздолбай за это время успел убежать на полторы сотни метров паническим зигзагом. Насытившаяся тварь догнала его с ленцой и убила, перекусив шею у затылка. Жрать не стала…

…Бойцы – шесть человек – подтягивающиеся от дальнего края периметра к точке подрыва стены, о ликантропах имели достаточное представление. Но ничего не знали о готовящейся ночью обставе. И действовали согласно инструкции – немедленно двинулись к месту ЧП. В автоматах были магазины с обычными патронами… Оборотень одним прыжком оказался между ними – так волк врывается в центр сгрудившейся отары, к ягнятам и яркам, – и начал резню. Эти сопротивлялись дольше, четверо успели пустить в ход оружие – но все рухнули с разодранными глотками. Именно на их останки натолкнулись Лисовский и Петрусь…

…Вышедшим из штаба повезло больше. Пробежав около половины пути, они услышали стрельбу позади, в покинутом здании. Повернули назад – и как-то разминулись с третьим ликантропом. Настиг он их только у дверей штаба. Встретили огнем, и, потеряв трех человек, успели запереться. Внутри ждало жуткое зрелище – заваленный телами коридор и двое контуженных взрывом гранаты, не способных толком объяснить, что здесь произошло. Разъяренная несколькими попаданиями тварь тем временем начала таранить —дверь. Филенка трещала и прогибалась от ударов бросающейся с разбегу туши…

…Все происходило быстро и почти одновременно. Никто не понимал ничего. В двух или трех местах свои стреляли по своим. Бухал гранатомет – кто? зачем? в кого? Полыхнули две резервные емкости с ГСМ – языки пламени осветили место побоища, но понимания пытавшимся что-то понять не прибавили… Тщательно просчитанная операция, в которой одна из сторон была проинформирована обо всех ходах противника, полетела к чертям. А противник сыграл совсем по-другому…

– Куда идем? – слишком громко спросил Миша. Уши и у него, и у Надежды были заложены после грохота рванувшей в замкнутом пространстве РГД-5. Ладно хоть оказалась не «эфка», осколки той дают в помещениях самые невероятные рикошеты, сохраняя при этой убойную силу.

– В виварий? – снова спросил Миша. – Или на вертолетную?

Надежда огляделась. Они только что выскочили из здания штаба – и бегом рванули в темноту. Погони не было.

– Погоди… К черту виварий. Если это крендель не врал, нам ихние морские свинки не по зубам. Берем его самого, и – к майору.

Но Деточкина на месте не оказалось. Надежда скрипела зубами на напарника, тот клялся и божился, что надежно при-найтовал пленника к дереву… Но факт был налицо: не то Деточкин умудрился освободится сам, не то на него напоролся кто-то из соратников.

– Погано, – констатировала Надежда. – Его байкам без доказательств кто поверит?

Вокруг усиливались звуки боя. И некоторые из этих звуков казались странными. Подтверждающими не менее странные рассказы пленника.

Принять какое-либо решение они не успели. Запищал крохотный цилиндрик рации – канал связи с майором. Связи на самый последний, крайний случай, когда терять и опасаться будет уже нечего.

Цилиндрик пискнул и смолк. Свой вызов Лисовский не повторил, и на их вызов не ответил. Надежда безуспешно терзала рацию, а Миша подумал: «Похоже, с Лисом действительно произошел крайний случай. И последний».

Надежда скомандовала:

– Идем к водонапорке. Широким поиском. Они где-то здесь… Бегом марш! Они побежали.

В штабе тоже пытались наладить связь – с Петербургом, с Мастером.

Пытался Юрик Копылов – молоденький радист, попавший в Логово сразу после срочной, по родственному блату.

Дежурить радистам полагалось всегда по двое, но… При отлучках Мастера, как везде и всегда то бывает, дисциплина слабела, а Юрик, недавно пребывавший в почетном статусе дембеля, среди матерых контрактников вновь угодил на роль зеленой салаги… В общем, он был один.

Ему единственному Марик приоткрыл свое инкогнито и некоторые детали предстоящей ночи (точнее, запланированного Мастером ее развития). Открыл – и отдал строгий приказ: сидеть за запертой дверью, ничего не предпринимать, никому не открывать, носа не высовывать.

Юрик сидел.

Когда на первом этаже вспыхнул бой, ему показалось: запланированная инсценировка идет не совсем по плану. Но приказ не нарушил. Тем более что вскоре грохнула граната и пальба стихла. Юрик немного успокоился. Однако затем выстрелы вновь затрещали – на улице, у входа в штаб…

Он выглянул, увидел мечущуюся среди людских фигур огромную стремительную тень – и бросился к пульту связи…

Юрик не знал кода, позволявшего немедленного связаться с Мастером – соединяли их мучительно долго. Вопли и топот переместились внутрь штаба. Но там пока не стреляли…

…Наружная дверь содрогалась от ударов. Косяки трещали. Мелко сыпалась штукатурка – фонари выхватывали облачка невесомой белой взвеси. Ни единого плана, ни единого руководства у уцелевших не было. Кто-то орал про спецпатроны, хранившиеся лишь на складе да в оружейной комнате вивария. Кто-то – про гранаты. Кто-то тишком-молчком рванул наверх – спрятаться, запереться, отсидеться… Про окно с вынутой решеткой не вспомнил никто.

Трое или четверо, сохранившие способность к действию, торопливо наваливали перед дверью хилую баррикаду. Постепенно к ним присоединились и остальные – кто не разбежался и не попрятался. Баррикада росла: столы и стулья, тумбочка дневального, и даже обшарпанный бюст Ильича из бывшей ленинской комнаты – ныне о его лысину гасили окурки в курилке…

…Сбивчивый доклад Юрика закончился неожиданно: в наушниках раздался короткий громкий треск – яростно и неразборчиво оравший голос Мастера исчез. Юрик заподозрил, что Мастер шарнул об пол или стену микрофоном, или трубкой, или что там у него было… Не понял другого: что теперь делать. И когда вопли и выстрели раздались уже внутри здания, он нарушил все приказы и инструкции – бросил пульт, подхватил свой АКС и отпер железную дверь. Даже не сделав соответствующей записи в журнале…

…Баррикада не помогла. Не потребовалась. Возня у штаба привлекла внимание второй твари, несшейся по Логову широким зигзагом… Она сразу учуяла тянущийся из открытого окна запах еды – сдобренный, как приправой, острым запахом страха. Зверь прыгнул в окно, не раздумывая. Раздумывать он неумел…

…Замок не поддавался трясущимся пальцам – когда Юрик выскочил в коридор второго этажа, стрельба смолкла. И вопли тоже. Снизу раздавался одинокий крик – пронзительный и бесконечно-долгий, казалось, столько человеку не вытянуть одну ноту, не хватит воздуха в легких, – но крик звучал и звучал. Потом резко оборвался. В тишине послышались звуки – негромкие и оттого особенно жуткие: чавкающее урчание. А еще – шаги. Тяжелые, неуверенные – кто-то поднимался по лестнице. Юрик вскинул в ту сторону автомат, забыв, что патрон не дослан… В полутьме над верхними ступенями лестницы показалось и стало медленно подниматься нечто страшное, кровавое, искореженное… На жутком месиве блестел уцелевший глаз – и Юрик понял, что недавно оно было человеческим лицом; понял и хотел закричать, глотку перехватило, наружу рвалось хриплое бульканье; человек на лестнице стал виден уже до колен – шатаясь, с трудом, но упрямо поднимался – и совсем неподходящим к моменту, игривым жестом помахивал чем-то, зажатым в левой руке: через секунду Юрик увидел, что это не зажато в руке, это сама рука, кисть и запястье, повисшие на кровавых лохмотьях – понял и наконец закричал. Так же долго и пронзительно, как недавно кричали внизу. Поднимавшийся человек упал, ударившись бывшим лицом о верхнюю ступеньку. И стал медленно, словно стекая, сползать вниз. Потом движение его мгновенно ускорилось – он исчез из виду рывком. Юрик бросился обратно, за железную дверь, не прекращая крика.

Замок снова не хотел срабатывать, затем закрылся неожиданно легко, и Юрик понял, что запирает его двумя руками, а автомата нет, автомат остался в коридоре, за дверью, и подумал, что Мастер за такое… – он отчаянно пытался представить, как же его накажет потом Мастер, ему очень хотелось, чтобы наказание было, и потом – было, и он старался думать об этом, только об этом, лишь бы не думать о том, что творилось снаружи…

Потому что там происходило неправильное. То, что происходит лишь в кошмарных снах, когда ноги обмякают и сердце превращается в ком холодной ваты, но где-то в глубине все равно живет спасительное знание: всё невзаправду, проснусь – и всё кончится… То, что наяву можно с ужасом и отвращением услышать, узнать, прочитать про других, а с то-бой такое никогда не случится…

В дверь ударило – мягко и мощно.

Дверь была достаточно прочная – и, пожалуй, смогла бы противостоять ликантропу. Если бы устанавливавшие ее не схалтурили. Стальные штыри, крепившие косяки к стенному проему, были утоплены не в железобетон – лишь в толстый слой штукатурки. Кому-то показалось в падлу возиться с перфоратором…

Когда от косяков зазмеились трещины, Юрик метнулся туда-сюда испуганным мышонком – к зарешеченному окну, к столу, заставленному аппаратурой – и забился в двухстворчатый шкаф. Скорчился внизу, раздвинув в стороны кучу какого-то хлама. Дверцы изнутри плотно закрыть не получилось, и сквозь щель в палец шириной он видел, как дверная коробка ввалилась внутрь, а больше ничего видеть не захотел, плотно зажмурил глаза, как при давних играх в прятки: меня не видно, меня не найдут, – в детстве иногда помогало… Но слух и обоняние остались, он слышал низкое негромкое рычание, чуял острый запах крови и чего-то еще, очень мерзкого, хотелось молиться, он не умел, и лишь твердил про себя: «Мамочка, мамочка, мамочка, сделай так, чтоб меня не нашли…»

Огромная башка разбила дверцы шкафа, и оскаленная пасть ухватила все, что смогла зацепить: и висевшую на плечиках униформу, и валявшиеся внизу скомканные простыни распечаток, и бедро Юрика – он взвизгнул не столько от боли, сколько от обиды за несправедливый финал последней игры…

Умер Юрик быстро.

Всего в Логове до сегодняшнего вечера находилось тридцать девять охранников (считая Ахмеда). Они же по совместительству выполняли обязанности радистов и водителей, смотрителей при клетках вивария и даже поваров – контингент Мастер подобрал разносторонний. С прибывшим пополнением их стало пятьдесят четыре. К тому моменту, когда одна из тварей выбила дверцы шкафа и убила радиста Юрика, в живых осталось меньше трети охраны.

Сотрудников «ФТ-инк.» и Лаборатории, регулярно вылетавших в Логово для тех или иных опытов, сейчас не было – все командировки после ЧП со сбежавшим объектом прекратились.

Но оставался еще постоянно живущий здесь научный и вспомогательный персонал – лаборанты, вертолетчики и их механики, Деточкин и пятеро его сотрудников из технического отдела, врач, два фельдшера-ветеринара, таинственная личность, в редких перерывах между запоями утверждавшая, что она ксенопсихолог и т. д. и т. п. Всего сорок восемь человек…

Кое-кто из них знал непозволительно много. И, по как-ой-либо случайности угодив в руки поджидаемых сегодня диверсантов, мог наговорить лишнего.

Поэтому за три с лишним часа до времени «Ч», сообщенного «двадцать седьмой», трое прибывших с пополнением бойцов прошлись, собирая специалистов, по бывшим казармам, разделенным ныне тонкими дощатыми перегородками на комнатушки. И без особого шума и суеты, группами по пять-шесть человек отправляли персонал в подземный командный пункт, переоборудованный из единственного уцелевшего на Объекте бомбоубежища. Не попал туда лишь Деточкин, срочно вызванный на связь с Питером.

Пятерых последних никуда не отправили, – троим, спавшим, резанули ножами по горлу, зажав рот ладонью. Двух бодрствующих положили из бесшумок.

Трое из этой пятерки считались активными сторонниками Генерала. Еще один, знавший очень много, ни в какую не желал продлить контракт с «ФТ-инк». Пятым – непонятно за что – пострадал выдававший себя за ксенопсихолога алкоголик.

…В бомбоубежище оказалось тесновато. Рассчитанное на сто двадцать человек, оно в позднейшие времена было разделено – не совсем справедливо – на командный пункт, комнаты для отдыха начальства и крохотный общий зал для личного состава. В последнем помещении (первом от входного тамбура) и собрались ничего не понимающие специалисты.

Курили, вполголоса переговаривались. В тусклом свете единственной лампочки рассматривали украшавшие стены старые плакаты. «Отделение в обороне», «Неполная разборка-сборка АКС-74», «Поражающие факторы ядерного взрыва», – в общем, не Дрезденская галерея.

И не могли взять в толк, что происходит. Спрашивали у троицы мрачных парней с автоматами – те были лаконичны: приказ.

На самом деле и они не понимали, что творится наверху. Выходили к наружной бронедвери, отдраивали окошечко-амбразуру, прислушивались… Судя по доносящимся звукам, происходило нечто не запланированное.

Попробовали связаться с Мариком – неудачно. С парнями у вертолетной – тот же результат.

Наконец, по местной линии дозвонились до главного КПП – что, мол, происходит? Хриплый, сорванный голос рявкнул: «…здец происходит!!!» – и трубку на другом конце линии бросили. На повторный звонок туда же не отреагировал никто…

Посовещавшись, решили – одному надо сходить на разведку. Может, давно пора рвать когти, а не просиживать штаны тут, в железобетонной мышеловке… Стали тянуть на спичках.

…Тварь – та, что так и не смогла вышибить забаррикадированную дверь штаба – подыхала. От банального голода. Слишком много сил ушло на регенерацию повреждений, нанесенных несколькими очередями в упор. А до спрятавшейся в каменной берлоге еды добраться не удалось…

Зверь потащился из последних сил (со стороны это выглядело стремительными прыжками) на поиски более доступной добычи. И натолкнулся на след – свежий, широкий, четкий… Много, очень много так необходимого ему мяса прошло здесь – и совсем недавно… Ликантроп поковылял по следу.

Протаранить броневую дверь бомбоубежища он не стал пытаться. Залег неподалеку, ожидая своего шанса.

Глава 12

Прикинуть, как поймать неведомую тварь, майор и Петрусь не успели. И отдать приказ второй группе подтягиваться к точке рандеву Лисовский не успел – лишь один раз надавил на кнопку вызова.

Все получилось быстро. Отрывочно. Скомкано.

Рядом, за кустами, – рык. Они вскидывают стволы.

Смазанная тень – в воздухе, высоко.

«Беретты» пляшут в руках. Свинец буравит воздух. Мимо. Слишком быстро – мозг не успел перестроиться на воздушную цель.

Тварь обрушивается – на них. Майор отброшен, слышит хруст в своем правом плече. Кошкой вскакивает. Петруся нет, Петрусь погребен под тушей. Но продолжает стрелять. Косматая груда содрогается.

Майор перехватывает «Беретту» левой – и в упор. В бок, в голову…

Зверь воет. И только.

Да заколдован он, что ли?

Патроны кончаются, одной рукой магазин не сменить. Черт! Где-то тут валялись автоматы убитых, рядом нет, искать некогда… Майор выдергивает нож.

Взрыв. Глухой – граната стиснута между телами.

Зверь отшвырнут. Подыхает. Лапы слабо скребут землю. Вместо воя – поскуливание.

Майор бьет ножом, забыв, что трофей нужен живым. Пытается нащупать артерию в сплетении чудовищных мышц. Не находит и тыкает наугад – раз, другой, третий… По туше прокатывается судорога – затихающая. Нож входит туго, как топор в сучковатое полено, и на очередном ударе застревает. Липкая рукоять скользит в пальцах – не вынуть.

Скулеж смолкает. Лапы неподвижны. Сдох.

Вместо живота – кровавая яма, но Петрусь еще жив. Ненадолго. Майор надеется, не желая сам себе признаться в этом, что ненадолго. Живых спецназ не бросает. Никогда.

Откуда-то – Надежда и Миша. Она, тревожно: «Ранен?» Показывает на лицо. Лицо залито кровью.

Боль в сломанной руке возникает внезапно, словно ниоткуда. Продираясь сквозь нее, майор командует – негромко, старательно выговаривая слова:

– Срубите пару веток потолще. На шину. И надо сладить волокушу. Зверюгу берем с собой. Двоих не утащить, сделаем две ходки к вертолетной.

Надежда и Миша молчат. Понимают – пробиться с бою к вертолетам и взлететь даже с одним местом груза большая проблема. А уж две ходки… Безнадежно.

Но не спорят. Живых спецназ не бросает. И каждый знает – его тоже не бросят.

Миша рубит ветви, Надежда склоняется над Петрусем. Майор спрашивает у нее:

– Что Стас?

– Оказался сукой и… – Она делает короткий жест в районе горла.

Майор кивает.

Что ее очередь уложила неуловимого «Саида»-Марика, до которого они пытались добраться полгода, Надежда не знает.

Петрусь стонет – тихо, жалобно, как ребенок. Разговор обрывается. Про Оленьку никто не спрашивает.

Парень, вытянувший короткую спичку, не обрадовался. Шагать из неизвестности – но надежной, отгороженной сталью и железобетоном, – в неизвестность, наполненную взрывами и выстрелами, не хотелось. На самом деле он вытянул свою жизнь, хоть и не знал этого…

Когда штурвал, отдраивающий наружную дверь, закончил визгливое вращение, и боец приготовился шагнуть в ночь – ликантроп прыгнул. Стоявшего у двери опрокинул, даже не оцарапав когтями. Двух других убил – походя, будь тамбур чуть просторнее, тоже могли бы разминуться миром – тварь торопилась, рвалась внутрь, где была еда. Много еды.

И ворвалась.

Живой ком ярости и голода скатился по лестнице, одним прыжком перелетел коридорчик…

…Погибли все, но не сразу.

Живой снаряд попросту буксовал среди набившейся в тесное помещение добычи – к тому же порой делал секундную паузу, чтобы отправить в желудок оторванный кусок живой, еще трепещущей плоти…

Безоружные люди метались, давя друг друга. Многоголосый вопль бился о низкие своды. Зверь тратил на каждого лишь по одному укусу громадной пасти – и бросался к следующему, добивать было некогда. Но и этого хватало. Многие пытались прорваться к коридору, к тамбуру, к выходу, к жизни, но через взбесившуюся мясорубку не прошел ни один.

…Конюшенко, главный энергетик (по совместительству – главный спец по КИПам), в панику не впал и к выходу не кинулся. Сообразил, где путь к спасению. Торопливо набирал код (из присутствующих знал его только он) на двери, за которой скрывался запасной командный пункт – спряться, отсидеться… Почти успел – замок щелкнул, загудел серводвигатель… Удар в бок был страшен. Боль обожгла. Конюшенко по горячке вскочил на ноги, пошатнулся. Здоровенный кусок брюшины сбоку, справа, был выдран. Торчали разорванные кишки – что-то гнусное, клейкое, зловонное стекало из них. Кровь хлынула мгновением спустя. Канюшенко уже не обращал внимания на творящееся за спиной. Изогнувшись, вывернув шею, не мог оторвать глаз от жуткого зрелища собственных внутренностей. Машинально шагнул вперед в открывшуюся дверь. Подождав секунду-другую, она скользнула по пазам обратно…

Свет зажегся автоматически. Звуки бойни почти не долетали. Было тихо и прохладно. Он метнулся было в угол, к висевшей на стене аптечке – и бессильно остановился. Поздно… Скособочившись, подковылял к КИПовскому шкафу – высокому, плоскому, серому, – на вид стандартному, но прочностью стенок мало уступающему сейфу. Здесь, кроме кода, нужен был ключ. Но Конюшенко всё тут монтировал своими руками и знал все маленькие секреты. После пары хитрых манипуляций он распахнул дверцу, сорвав пломбу. Сделал паузу – бок жгло как огнем, на полу у шкафа собралась лужа крови – и того, зловонного… Хотелось лечь и не шевелиться… Он долго вглядывался в мигание светодиодной панели, долго выстраивал в нужную комбинацию ряд из шестнадцати желтых тумблеров. Дважды сбивался. Наконец огоньки замерли в необходимом положении. Конюшенко сковырнул прозрачную заслонку и надавил большую красную кнопку. Та застыла, словно примороженная. Конюшенко навалился на руку всем слабеющим телом. Кнопка вдавилась, что-то пискнуло, светодиоды замигали. Индикатор замелькал цифрами обратного отсчета. Конюшенко сполз на пол, закрыл глаза и стал ждать смерти.

Активизированная им система в случае визита непрошеных гостей – чересчур многочисленных и настойчивых – должна была стереть с лица земли Логово. На эвакуацию отводилось десять минут…

Делать две ходки не пришлось. Петрусь умер спустя минуту или полторы после взрыва гранаты. Его положили на дно старой траншеи, пересекавшей лес как незатянувшаяся рана, и обвалили стенки. Рыхлый песок осыпался легко…

Волокушу с тварью тащили Миша и Надежда. Майор прикрывал. Хотя боец был сейчас из него не очень – ожила боль в сломанной руке, приглушенная было горячкой боя. Пришлось вколоть ударную дозу анестетика, тело стало ватным, чужим, выполняющим команды мозга с неохотным промедлением.

Темнеющие во тьме силуэты вертолетов были рядом, когда они напоролись.

…Территория Логова оказалась слишком обширна. Со всеми метавшимися по ней вооруженными людьми ликантропы – тоже мечущиеся без всякой системы – столкнуться Просто не смогли. И четверка бойцов Ахмеда, выходившая к вертолетной площадке, весь путь проделала без приключений. Вообще-то они сейчас должны были быть совсем в другом месте, но поглядев, что вокруг твориться, решили уносить ноги. Дезертировать. Смыться. Слинять. По воздуху – один из парней утверждал, что сумеет поднять вертушку. Конкурентов – наверняка обуянных той же мыслью – они увидели возле самой площадки. Что это диверсанты, никому из четверых в голову не пришло. А со своими можно было попытаться договориться, места хватило бы всем. Но шедший первым дезертир, – явно переборщивший сегодня с «косяками» – не задумываясь, ударил длинной очередью. В ответ затрещали приглушенные выстрелы…

Они залегли, отползли, ударили в ответ в три ствола – Лисовский неловко, левой рукой. Судя по стрельбе, напороться случилось на дилетантов – те палили длинными очередями в божий свет, как в копеечку. Впрочем, две или три пули из первой очереди попали в тушу убитой твари.

– Давайте к вертушке, – прохрипела Надежда. – Разводите пары, я прикрою…

Это был единственный вариант. Больше прикрыть некому. Миша считался в группе запасным пилотом – но после смерти Стаса остался единственным. Лисовский со сломанной, в двух местах и затянутой в лубок рукой много бы не навоевал.

Миша вынул из разгрузки и протянул ей запасной магазин. Майор – еще два и гранату. Боезапас был на исходе.

Надежда бесшумной тенью скользнула среди подлеска, заходя с фланга придуркам, не жалевшим патронов. Миша – к вертолетам. Лисовский остался на месте, огрызался одиночными выстрелами, ждал.

Через минуту слева выпустила короткую, на три патрона, очередь «Беретта» Надежды. Еще раз – так же коротко. Кто-то завопил в голос – слишком громко для серьезно раненого. Майор перестал стрелять и неловко, пестуя руку, отполз к волокуше.

Миша вернулся быстро, доложил:

– Никого, одни трупы. Загрызенные. Похоже, и там порезвилась зверюшка. – Он пнул ногой тушу. – Из «кашки» бензин слить не успели, хоть в Питер лети…

В Питер их путь не лежал. Точка рандеву с заказчиками была в полутора сотнях километров к юго-западу от Логова…

– Потащили. – Майор повесил пистолет-пулемет на шею, взялся левой рукой за волокушу…

…Надежда решила не просто прикрыть отход – но перебить всех четырех придурков. Не из особой кровожадности – чтобы не расстреляли вертолет на взлете. Будь у нее побольше патронов и времени, задача решилась бы легко… Но и без того она была близка к успеху – один противник словил пулю головой, другой лежал с простреленной голенью или коленом – и орал на весь лес, как ему больно и какие все бляди. Судя по всему, был он не то пьян, не то под кумаром. В противном случае девятимиллиметровая пуля даже в конечность чаще всего заставляет клиента терять сознание от шока…

Оставшиеся двое были чуть более толковыми и удачливыми – расползлись в стороны и дуром под пули не подставлялись. Патронов они по-прежнему не жалели.

У Надежды заканчивался последний магазин, и она решила прикончить сладкую парочку гранатой и ножом. За спиной зашумел двигатель вертушки. Стоило поспешить.

…Каким чудом они – вдвоем, в три руки – втащили тяжеленную тушу по алюминиевой лесенке вертолета – знал, наверное, лишь небесный заступник спецуры, если таковой на небе имеется. Но втащили. И готовились к взлету. Винт раскручивался все быстрее и быстрее, Миша колдовал над ручками и тумблерами. Майор сидел у открытой двери, всматривался в сумрак. Стреляли лишь два «Калашникова» – негромкий треск «Беретты» смолк. Отходит? Или…

И тут рвануло.

Вдали, где-то за деревьями, и совсем рядом, под серой будкой диспетчерской – и приткнувшимся неподалеку от нее бензовозом. Взрывная волна толкнула вертолет, майор едва не выпал в дверцу. Пламя осветило редкий лес, окружавший вертолетную площадку – и майор увидел знакомую фигуру, перебегавшую между соснами…

Увидел не только он. Очередь. Фигура подломилась, упала – тяжело, мертво, не пытаясь сгруппироваться, – так падает на пол сломанная игрушка…

Первый, самый яркий сполох пламени опал. Майор напряженно всматривался – и уже не мог увидеть в сплетении теней упавшую Надежду…

Горючка полыхала, растекаясь. Жар чувствовался все сильней. Соседний Ми-8 медленно, словно неохотно, загорелся. Медлить было нельзя.

– Взлетаем!!! – рявкнул Лисовский, перекрывая рев двигателя.

Миша обернулся, губы шевелились, но майор не расслышал.

– Взлетаем!!! – рявкнул он снова.

Вертолет оторвался от бетона…

Они сделали круг над Логовом. Снизу не стреляли. То ли оказалось уже некому, то ли уцелевшим было не до того. Остатки зданий и сооружений пылали – полное впечатление, что на объекте взорвали все мало-мальски значимое…

– Что это у них стряслось? – удивился Миша (майор надел наушники и теперь слышал его хорошо). Лисовский не ответил. Сказал другое:

– Летим в Сертолово.

– Ку-у-уда? – не понял Миша. Или не захотел понять.

– В Сертолово. Напрямик, через Ладогу.

В Сертолово базировалась их часть, из которой майор уволился в запас, а Миша убыл якобы в командировку.

– Значит – все задаром? – возмутился Миша.

– Не будет тебе денег, – сказал майор устало. – Будет пуля в затылок. Посмотри вниз. Хорошенько. В этой игре ни своих, не чужих не жалеют – лишь бы ничего не выплыло наружу.

Миша поглядел вниз – и поверил.

…Вертолет летел над озером. Лисовский смотрел на бесконечные ряды куда-то и зачем-то катящихся волн. Глаза слезились – похоже, натер контактными линзами… Жить не хотелось. Умирать, впрочем, тоже.

Они не оглядывались. И не увидели, как якобы убитая тварь приподняла голову…

Прохор Савельевич Дергачев, капитан буксира БР-58, встречал свой день рождения – тоже пятьдесят восьмой – в море.

Ну, не совсем, положим, в море – шли налегке Ладожским озером от устья Свири до Сортавалы. Но когда вокруг, от горизонта до горизонта, сплошная водная гладь – не так уж важно, пресная вода или соленая. Тем более Ладога размерами и с иными морями потягаться может. С остатками полувысохшего Арала и с чуть соленым лиманом, именуемым отчего-то Азовским морем, – уж точно.

Предусмотрительный Прохор Савельич курс проложил не самый короткий – длинным зигзагом огибающий и предательские шхеры, и обычные трассы бороздящих Ладогу судов. Погода стояла на редкость тихая, так что рулевому задача досталась несложная – поглядывай на компас да следи, чтобы судно не начало рыскать. Не то что на извилистых речных фарватерах.

А рулевым, вопреки штатному расписанию, заступил Петя Гольцов. В утешение, правда, накапали сто грамм «Абсолюта» – ради такой даты кэп не поскупился – и на вахту. Потому как, едренть, молодой ешшо.

Остальные восемь членов экипажа отмечали. Не на полную, понятно, катушку, не на всю ширь флотской души, – это всё потом, на берегу. Но звуки из отдраенных иллюминаторов доносились громкие, Петька тоскливо к ним прислушивался – и не сразу услышал звук иной. Посторонний. А услышав, не обратил особого внимания. Мало ли кто и по каким делам над Ладогой летает.

А увидев то, что увидел, не поверил своим глазам. Пару минут тупо всматривался в колыхание волн слева по курсу… И лишь затем включил колокол громкого боя.

Рассказ Гольцова особого доверия не вызвал.

– Может, Петро, это чайка такая была? Ну, упитанная? – Механика Зворыкина от выпитого потянуло на сарказм. – Тут, знаешь, летают такие – отожравшиеся. Натуральные птеродактили. На одном «Волго-Балте» как-то матроса заклевали. Чуть не до смерти. Он, понимаешь, очистки за борт…

– Да говорю же – ВЕР-ТО-ЛЕТ! – оборвал Петя грозившую затянуться байку. – Большой, пятнистый. Не горел, не взрывался – нырк, и готово!

– А может, тарелка летающая? – не унимался Зворыкин. – Человечки зелененькие тебе как, ручкой-не махнули?. А то, знаешь, под Петрозаводском случай был…

– Разворачиваемся, – скомандовал капитан. – Поищем. Если, едренть, действительно что было, не примерещилось, – могут люди на воде остаться. Или обломки. Или хотя бы пятно масляное.

Развернулись. Поискали. Заложили три крута вокруг указанной Гольцовым точки, посветили прожектором – в сумраке белой ночи помогал он мало.

Не нашли ничего. Ни людей, ни обломков. Даже масляного пятна не нашли.

– Может, он чуть левее нырнул? Или дальше? – жалобно сказал Гольцов, и сам уже засомневавшийся – а ну как действительно поблазнилось…

– Может, может… – рассеянно ответил Дергачев, у которого те же сомнения уже превратились в уверенность. – Да только, видать, с концами. Здесь глубина почти двести метров…

…Возвращаясь в кают-компанию, речники спорили: действительно ли Петьке пригрезилось, или решил со скуки таким манером поразвлечься? А то ведь с ним за эти дела тоже шуточку можно отколоть флотскую, на всю жизнь впечатлений хватит…

Начальство задержалось у трапа.

– В журнал занесем? – с сомнением спросил у капитана старпом Фокин (хоть и единственный помощник на буксире – а все равно старший).

– Что занесем? – сказал капитан, прищурившись. – Что Петька Гольцов увидел, за штурвалом стоючи? А ты, едренть, его на рулевого аттестовывал?

Фокин пожал плечами и потопал к кают-компанию – пока там не добили остатки «Абсолюта». Старпом был не дурак выпить.

Глава 13

– Садись за руль, – сказал Руслан, когда они проехали Тучков мост.

Наташа поменялась с ним местами. Посидела, осваиваясь с управлением, тронулась-с места, сначала медленно, затем быстрее и увереннее. Руслан молча кивал – с одобрением. И, пожалуй, с легким удивлением. Сказал всего, одну фразу:

– Вот здесь – автоматическая блокировка дверей. Не нажми потом случайно.

Она кивнула. Не нажмет.

На этом разговор закончился. Андрей тоже упорно молчал, и Наташа, чуть повернув зеркало заднего вида, временами поглядывала на его лицо: не началось ли? Но все вроде в порядке, взгляд остается осмысленным, задумчивым.

Она не пыталась втянуть его в разговор – слов минувшей ночью было сказано достаточно…

…Беседа была похожа па допрос. На очель странный допрос, при котором следователь и подследственный то и дело меняются местами. У Наташи, больше молчавшей, остались о том разговоре странные воспоминания – кусочки, отрывочки… Скорее всего, измотанная предыдущей бессонной ночью и перенаполненным событиями днем, она эпизодически отключалась, засыпала, сидя на стуле и с открытыми глазами…

…Руслан говорил тихо и яростно:

– А что бы ты мне приказал сделать?! Пустить пулю в лоб? Созвать на пресс-конференцию журналистов? А ты много задумывался о том, что за делишки творились потом на кое-каких объектах, которые тебе приходилось строить? Думаешь, мне так вот сразу все показали и рассказали? Хочешь, мол, – присоединяйся, не нравится – катись на все четыре стороны?

…Андрей вспоминал —медленно, задумчиво:

– Да нет, ничего такого у меня в роду не бывало… Предки отца с Дона, в Сибирь попали, когда расказачивать начали… Родню по матери, правда, знаю плохо. Отчего-то не принято было о них говорить… Нет, теперь не спросишь – погибли оба, и мать, и отец… Дурацкий случай – возвращались поздно вечером с Китайских огородов, есть такое местечко у нас в Канске – напоролись на стаю одичавших собак… Нет, мне подробностей не говорили, семь лет мне было, какие уж подробности… Потом тетка, сестра отца, в Красноярск забрала, потом служил, под Питером, там же женился, в ЛИСИ поступил, и что-то не разу мне в полнолуние на четвереньки встать не хотелось. И на луну завыть – тоже…

…Руслан доказывал:

– Да плевать, кем ты себя чувствуешь! Какой шпенек внутри соскочит – и вокруг будут трупы. А ты опять спросишь: где я? что со мной?

…Ростовцев не верил:

– А твой Эскулап меня – бац! – и снова в клетку? На опыты? Благодетели человечества выискались. Вот возьму да и пойду в Академию Наук – пусть разбираются, что со мной творится…

…Руслан говорил устало, тяжело:

– Времени на споры нет. И это не для красного словца. Без антидота через несколько часов тебя не станет. Появится опасный зверь. Я к тому времени хочу оказаться подальше. A ты? – неожиданно спросил он Наташу.

Она долго молчала. Потом сказала (губы дрожали):

– Я тоже. Андрюша, мне страшно…

Похоже, убедили Ростовцева не тирады Руслана, а эти ее слова.

Втянуть Андрея в разговор сейчас она не пыталась. Боялась представить, что творится у него внутри. Тут со своими бы мыслями и чувствами разобраться…

Мир, в котором она жила, не исчез и не рассыпался на куски, но вывернулся наизнанку, как перчатка. Изнанка оказалась страшной. Населенной людьми, похожими на зверей, и зверями, похожими на людей, и кто из них хуже, Наташа не знала. Она скосила глаза на Руслана. Абориген, прекрасно приспособленный к изнаночной жизни. Умеющий все необходимое для выживания здесь. Хищник. Знающий толк в маскировке и подкрадывании, способный молниеносным броском настичь жертву… И убить. То, что они оказались его союзниками в этом изнаночном мире – временное явление. Как только надобность отпадет, то… Она снова скосила глаза на Руслана. И подумала, что ни разу почти за сутки не видела, как он улыбается. Даже чуть-чуть, краешками губ… Не умеет, наверное. Не требуется для выживания. Есть ли у него семья, дети? Если и есть, то лишь как один из элементов маскировки… И не семья. Самка и детеныши.

Она думала о Руслане по одной простой причине – боялась думать о себе. И об Андрее. Поставила в мозгу железную заслонку, не позволяющую мысленно заглянуть дальше самого ближайшего будущего. Потому что боялась: БУДУЩЕГО НЕТ. Совсем. Чернота и пустота.

– Приехали, – заговорил Руслан. – Видишь грузовик слева? Остановись за ним.

Она послушно нажала на тормоз. Руслан с тревогой посмотрел на ее лицо и добавил три слова:

– Все будет хорошо.

На ударную позицию они выдвинулись на пригнанном Русланом откуда-то «Лендкрузере» весьма удачной расцветки. Серый, он идеально сливался в сером рассветном полумраке с унылыми стенами домов Петроградской стороны. Где Руслан раздобыл машину, Наташа не спрашивала. Подозревала, что не купил и не взял напрокат. Небольшое приспособление, вставленное вместо ключа зажигания, укрепляло в этом подозрении.

А «Камаз»-панелевоз, к которому припарковалась Наташа, был угнан точно. Сама слышала, как Руслан отдавал приказ об этом.

…План операции основывался исключительно на наглости. Вернее, на предположении, что такой наглости от бывшего начальника службы безопасности никто ждать не может. От Руслана могли ожидать, что он сидит сейчас в надежном тайном убежище, опасаясь высунуться. Или – стремительно увеличивает число километров между собой и Конторой. Что спустя тридцать шесть часов он вернется, чтобы взять штурмом один из филиалов Лаборатории, – едва ли кто-нибудь мог помыслить. Тем более что изберет тот же способ, которым недавно воспользовался для прорыва при уходе – таран ворот. На этот раз снаружи. Систему охраны за полуторасуточный срок поменять не могли – такое дело суеты не терпит. Кто и чем их встретит, Руслан знал хорошо. И понимал, что никакой эффект неожиданности не поможет выполнить задуманное, если… Если не пустить в ход попавшее в руки оружие. Ликантропа. Ростовцева. И последнюю капсулу Доктора… Двое оставшихся бойцов помочь ничем не могли – и их Руслан использовал лишь для выполнения вспомогательных заданий. К тому же он не знал, как бойцы отнесутся к приказу о штурме Лаборатории – и подозревал, что без восторга…

– Ладно. Пора, – сказал он. – Все помнишь, Наташа? Ровно через шесть минут после тарана ты должна остановиться напротив ворот. А еще через тридцать секунд уехать. В любом случае уехать. Выйдем мы или нет.

«Зачем?» – подумала она вяло.

Руслан помолчал, достал из кармана конверт, протянул ей.

– Возьми. Здесь билет до Белгорода. Если что – на вокзал не ходи, доедешь электричкой до Малой Вишеры, и лишь там сядешь в поезд. В Белгороде… – Он помолчал и закончил как-то скомкано: – Адрес внутри, отдашь записку, помогут спрятаться, отсидеться… Всё. Пошли, Андрей.

И они пошли. К панелевозу. Она осталась.

Двигатель урчал, прогреваясь.

– И все-таки, что я должен сделать? Как начать? – в десятый раз спросил Ростовцев.

– Не знаю! – в десятый раз ответил Руслан. – Надо понимать, спусковым крючком сработает адреналин в крови или что-то вроде этого, я не химик. Стресс, короче. Может сработает, когда врежемся в ворота… Может, от направленного на тебя ствола…

А может и не сработает, прибавил он про себя. Не успеет сработать.

Ростовцев думал о том же самом.

– А если не сработает?

– Тогда тебя убьют. В лучшем случае. Потом меня – тоже в лучшем. Потом Наташу… Потом еще многих. Так что давай считать, что сработает.

– И что я смогу сделать? Сознание ведь напрочь отключается…

– Ну уж, напрочь… Просто не вспомнишь потом ничего. А какая-то осознанная программа остается. Ты повспоминай, повспоминай, что они тут с тобой вытворяли… И порезвись внутри на полную катушку. Детали не так уж важны. Главное, чтобы я прорвался к хранилищу и утащил столько антидота, сколько смогу унести. Чтобы нам хватило на несколько месяцев… Ладно. Что с рукой?

Ростовцев осторожно снял бинт. Ранка на ладони затянулась, оставив крохотный белый рубчик. После все ночных опытов с колющими и режущими предметами, доказавшими регенеративные способности его организма, удивляться этому не стоило. Ростовцев и не удивился.

Под кожу был введен острый обломок электрода – тот самый, что он обнаружил на своем затылке, очнувшись после удара Пасечника. Руслан высказал гипотезу – чисто интуитивную – что именно отсутствие этого кусочка серебряно-платинового сплава нарушило хрупкий баланс, сложившийся в организме Ростовцева – и предложил вернуть его обратно. Правда, против идеи маленькой трепанации черепа Наташа и Ростовцев встали грудью. Сошлись на компромиссе, на ладони.

– Заросло, – сказал Ростовцев. – Не выпадет.

– Ну тогда… – Руслан сунул в рот капсулу, но пока не раздавил зубами, держал за щекой, как леденец. Взялся за рычаг переключения скоростей. Потом вдруг убрал руку. – Подожди, забыл сказать кое-что Наташе.

Он выпрыгнул из кабины и подбежал к «Лендкрузеру».

Конверт не был заклеен, и Наташа заглянула внутрь.

Билет Малая Вишера – Белгород. Клочок бумажки с адресом. Цветное фото – Руслан в зеленой униформе без знаков различия стоит на фоне лесного озера. Широко улыбается – и кажется на несколько лет моложе. Но где же записка? Наташа перрвернула фотокарточку. Десяток строк торопливым почерком, она увидела только обращение сверху: «Мама!» – и не стала читать дальше…

…К машине подбежал Руслан, и сердце кольнула тревога: что-то не так? что-то с Андреем?

– Не хотел говорить при нем, – быстро сказал Руслан, перегнувшись в салон и роясь в бардачке. – На, возьми. Если выйдет один Андрей, и… в общем, не совсем адекватный… сними колпачок с иглы и пальни в него метров с двух, лучше с полутора.

На его ладони лежала «Оса» Ростовцева. Из одного ствола торчал шнриц-тюбик, патроны из остальных были вынуты. (Вставленная в шприц-тюбик резиновая пуля по замыслу Руслана должна была сыграть роль подвижного поршня и выдавить при попадании в цель содержимое импровизированного снаряда. Но оставались сомнения – не закувыркается ли он в полете, сработают ли самодельные стабилизаторы.)

Он добавил:

– И еще. Что бы с нами не вышло – живи. Обязательно. Это приказ. Ты не представляешь, как это здорово – просто жить человеком…

Он закрыл дверцу, но тут же открыл снова. Сказал неожиданное:

– А вообще-то ты очень красивая… – Сказал и улыбнулся. Совсем как на фотографии.

…Дверь «Камаза» хлопнула. Сизый дым из выхлопной трубы пошел гуще. Панелевоз, медленно набирая скорость, покатил к видневшимся впереди металлическим воротам, выкрашенным зеленой краской.

Она вспомнила неожиданное. Зеркало. Зеркальную стену своей ванной. Отразившую ее злорадную усмешку, когда до ушей донёсся перекрывший шум воды вопль Пасечника. Та усмешка напоминала оскал маленького, изящного и кровожадного зверька.

Наташа подумала:

«В КАЖДОМ ИЗ НАС СИДИТ СВОЙ ЗВЕРЬ».

Большой или маленький, глубоко или не очень – но сидит. И ничего не поделаешь, надо как-то жить с этим… Все мы дрессировщики, все мы укротители, все мы сторожа при клетках. Бдительные сторожа. Потому что когда звери вырываются, в игру вступают охотники. А от них ласки и кусочка сахара не дождешься…

…Наташа сидела, положив руки на руль. И следила, как ползет по циферблату секундная стрелка.

Утро в сосновом лесу. Пейзаж – не для кисти Шишкина или Левитана. Растерзанная взрывами земля, покореженный металл и железобетон. Отвратно тянуло горелым, но не добрым дымом горящего дерева, а какой-то химической пакостью. Хотя лес горел тоже. Вернее, догорал небольшой участок – ночь была почти без ветра, и вырубленная полоса у периметра остановила огонь.

И – трупы. Много трупов.

По лесу ковылял человек со связанными за спиной руками. И говорил сам с собой:

– Да как же так… Неужто никого не осталось… Должен кто-то быть, правильно ведь? Не может же такого…

Голос звучал странно – доносился сквозь отверстие, прогрызенное в залеплявшей рот ленте.

Навстречу неожиданно поднялась фигура в темном ночном камуфляже – грязном, обгорелом, забрызганном кровью. Ткань на бедре липко-черная, чуть выше – туго затянутый жгут… Лицо на этом фоне выглядело неожиданно чистым. И оказалось женским. Женщина?! Человек развернулся, попытался бежать. Она догнала, сильно хромая, лицо исказилось от боли. Мелькнул нож. Человек зажмурился.

Веревки упали на серовато-зеленый мох. Деточкин с наслаждением разминал кисти. Содрал ленту со рта. Незнакомка спросила:

– Где тут была медчасть? – Голос звучал хрипло и грубо, но – не опасно.

– В-в-вон там… – показал Деточкин. – П-пойдем, покажу… Может, что уцелело… А то как же ведь…

Идти оказалось не близко, и под конец пути ему пришлось поддерживать Надежду, чуть не тащить на себе.

Они шли. Солнце поднималось все выше. Белесое небо быстро наливалось синевой. Утро наступало погожее…

Эпилог

Осень – лучшее время в сибирской тайге. Она, матушка-кормилица, не просто тогда щедра ко всякому, никого без подарка не отпустит, но и красотой напоит душу на год вперед. И, может, важнее это, чем все грибы-ягоды, и орешки, и шкурки…

Вслух такого братья Полосухины никогда бы не сказали – даже друг другу. Но про себя порой что-то такое чувствовали…

…Промысловый охотничий сезон начинался в тех краях в октябре – как раз звери вылиняют, как говорили местные – выкунеют, да и снежок уже покроет землю, а заодно и капканы. Но охотники – те, кто поопытней да поосновательней – выезжали на свои участки еще в сентябре, по чериотропу. Дел хватало: и избушку-зимовье в порядок привести – мало ли кто летом наведывался, народ сейчас по тайге самый разный шатается, к былому уважению лесных обычаев не приученный. И самоловы деревянные тоже заранее подготовить надо – плашки, кул емки, пасти; немудреная вроде снасть, дедовская, однако работает и в третьем тысячелетии… И дров подзагото-вить, и путик охотничий наметить, и лося неплохо бы завалить, заготовить солонины, – зимой, когда план делаешь, на стороннюю охоту времени почти не остается.

В общем, охотники основательные сезон начинали загодя, а братья Полосухины были как раз из таких.

…Шли они пешком, по изрядно заросшей, но вполне еще различимой лесной тропе. Дважды делали недолгие привалы.

Вроде всего полтора десятка километров от большака, да годы уже не те – Матвею летом стукнуло шестьдесят два, а Федор был на шесть лет старше.

Когда братья, после пятилетнего перерыва, вновь решили заключить договора с охотхозяйством, их отговаривали именно по причине возраста и здоровья: смотрите, мол, прихватит зимой по-серьезному – в поликлинику не пойдешь, скорую не вызовешь… Матвей отвечал, что лучше он так вот загнется – в тайге, на свежем воздухе – чем будет жить на больничной койке, с уткой и капельницей. Федор отмалчивался, хотя идея принадлежала ему. По весне схоронил он жену, с которой прожил сорок лет душа в душу, и все не находил себе места и дела. И подговорил брата на эту авантюру.

Но участок взяли поближе к большаку – действительно, мало ли что. Участок был, честно говоря, небогатый – близко к людным местам, зверь подраспуган. И штатные охотники хозяйства жили на тамошнем зимовья даже не каждый сезон… Прошли времена, когда соболя можно было тут взять за зиму шкурок десять, двенадцать на человека, а на белках да колонках не больно-то разбогатеешь… Ну да ладно, все прибавка к пенсии.

Матвей поглядывал на брата – вроде тот опять стал уставать, шагает медленнее – потом остановился, сказал решительно:

– Давай-ка перекурим. Тело, оно полегоньку должно вспоминать, как по тайге-то ходят…

Федор не возражал.

Как и на двух предыдущих остановках, Матвей вытащил толстую газету – двухнедельной давности, помятую, надорванную… В тайгу книжек с собой не берут как-то, а вот газетная бумага всегда пригодится. Заодно и развлечение какое-никакое…

– Смотри-ка, в Питере опять барыгу завалили. Причем из «Тигра», надо же… – сообщил Матвей, перевернув очередную страницу.

Федор, мрачный и задумчивый, обычно не реагировал на то, что вычитывал в газете и сообщал ему брат. Но тут откликнулся:

– Из него одних барыг и отстреливать, ни на что другое не годен… Да и барыгу, думаю, из дробовика жаканом брать и то сподручнее…

Федор недолюбливал охотничий карабин «Тигр» – действительно, для ходовой таежной охоты тяжелый и громоздкий.

– Не, жаканом не взяли бы, – заспорил Матвей на полном серьезе, обрадовавшись, что хоть так вывел брата из прострации. – Вишь ты, его прямо в «мерсюке» пристрелили, через крышу. Срикошетил бы жакан, или расплющился. А барыга-то, слышь, не из гадов был, полезное дело делал, лекарства производил…

Но Федор уже замолчал, утеряв интерес к оудьбе питерского барыги.

(Братья Полосухины не узнали – заметка была достаточно короткая – что «мерседес» бизнесмена и предпринимателя г-на Савельева, в свое время выжившего в двух покушениях, был бронированным. Но создатели подобных машин ставят главную защиту с боков – от пуль и осколков, и снизу – от мин и фугасов. Сверху сплошной брони нет, под бомбежки машины бизнесменов попадают редко. Под крышей савельевской машины шли две мощные стальные балки, на случай опрокидывания. Неведомый стрелок, похоже, знал все эти конструктивные особенности – и стрелял сверху, под очень острым углом, с крыши соседнего дома. Четыре пули легли кучно, прошли мимо балки – и все угодили в г-на Савельева. Умер он мгновенно. Результаты контрольного отстрела из брошенного на месте «Тигра» имелись в Федеральной пулегильзотеке, но следствию помогли мало. Карабин оказался приобретен легально, шесть лет назад в Петрозаводске. Куплен за пять миллионов шестьсот пятьдесят тысяч тогдашних неденоминированных рублей охотником, имевшим все необходимые разрешительные бумаги. Но убийцей этот охотник быть не мог, ибо недавно скоропостижно скончался. Родственники – жившие отдельно – карабин, подлежащий обязательной продаже, в квартире покойного якобы не обнаружили… Версий у следствия и дотошных журналистов хватало, как хватало и врагов у Савельева… Но предположение о том, что смерть бизнесмена связана с отморозком по прозвищу Штырь, решившим позабавиться с псевдо-монашками из «Обители Ольги-спасительницы», в голову никому не пришло.)

…Показалось зимовье – избушка в два оконца, одно на восток, другое на запад (вроде бы и мелочь, но керосин по утрам и вечерам такое расположение окон экономит здорово).

– Ну вот, Федя, и дошли, теперь… – Матвей осекся.

Дверь в избушку была распахнута. Настежь. Ни один таежник так не сделает, уходя, припрет снаружи колом – знает, сколько вокруг четвероногих и пернатых любителей поживиться припасами – непременно, по стародавнему обычаю, оставляемыми на зимовье.

На зимовье побывали чужаки. Ушли? Или…

Федор сдернул с плеча дробовик тридцать второго калибра – держал наготове, вдруг да налетит по дороге стайка рябчиков – вот и свежатинка на ужин. Ружье Матвея было разобрано и запаковано – и он вынул охотничий нож-алтаец, с узким, длинным, на расплющенное шило похожим лезвием. Шкурки таким снимать самое милое дело. Но и на что другое вполне сгодится.

Подходили медленно, осторожно.

В десятке шагов от зимовья собаки – Байкал и Альма – вздыбили шерсть, зарычали.

Чужаки не ушли.

Матвей удивился. Обычно охотник-профессионал держит четыре-пять собак, а то и больше – при активной, каждодневной охоте псы быстро срабатываются. Забросив промысел, братья оставили себе по одной – но уж выбрали лучших из лучших. И держали в хорошей форме.

А лайка пес толковый, по ее виду и тону рычания опытный человек всегда догадается, что за зверь впереди, не видимый охотнику.

Теперь же было не понять, кто в избушке. На лесного хозяина – медведя – злобная и вязкая лайка рычит по-другому: негромко, низко, зубы оскалены, тело натянуто, напружинено, каждая мышца готова к рывку; а на чужого человека – более высоко и громко, с подлаиванием…

А сейчас… Матвей не понимал ничего. Псы жались к земле, и не хотели подходить к зимовью, и в рыке звучали какиег то жалобные, щенячьи нотки…

– Есть кто? – громко окликнул Федор, держа под прицелом дверь.

Молчание.

Матвей сбоку, обходя сектор обстрела, придвинулся к невысокому крылечку-приступочке.

– Нету тут никого, Федя! – И он еще раз удивление оглянулся на собак.

Крылечко было усыпано облетевшими, желтыми лиственничными иголками – и эту «контрольно-следовую полосу» никто не нарушал по крайней мере несколько дней… Изнутри тянуло тяжелым смрадом.

– Да-а-а-а… – сказал Матвей. Других слов у него не нашлось. Федор не сказал ничего. Молча поскреб затылок, опустив к полу не потребовавшийся дробовик.

Лежавшая на полу фигура была обнажена – одежда валялась кучей рядом. Над мертвецом поработали птицы и мелкие зверьки, однако зубы и клювы изуродовали тело не окончательно. Потому что любители мертвечинки валялись тут же – несколько сорок, сойка, две вороны. Какой-то мелкий хищник из куньих, какой – не понять, лежит давно, трупик раздут, шерстка слиплась от чего-то гнилостного, даже на вид отвратного… Тут же колонок – этот погиб недавно, почти закончив линьку – ярко-рыжий густой зимний мех не везде еще сменил летний…

– Да что же здесь такое, что все дохнут-то… – пробормотал Матвей. – Отрава какая? Радиация? Выбрали участок, называется…

Федор не ответил. Нагнулся к полу, поднял клок длинной шерсти, обильно усыпавшей пол. Рассматривал, дальнозорко отодвинув от глаз. Хмыкнул.

Матвей тем временем сравнивал повреждения на мертвеце с клювами и челюстями имевшихся в наличии дохлых трупоедов. И вынес вердикт:

– Это они мертвяком отравились. Точно. Вот только странно – лежит эта мелочь тут давненько, с лета еще… А мертвяк на вид свежий. Не летний никак…

Федора больше удивило другое.

– Да ты на шерств эту глянь. Видел такую где?

Вопрос был риторическим. Братья всю жизнь проохоти-лись вместе, и Федор прекрасно знал, что похожую шерсть брат мог видеть разве что по телевизору, в «Мире животных»…

На трупе ни волосинки не было. Матвей подумал, что и людей таких видывал не часто – ишь, челюсти-то отрастил, чистый гамадрил. Но вслух ничего не произнес. О некоторых вещах в тайге вслух не говорят. И у костров, на отдыхе, когда кормят городских самыми фантастическими байками – не рассказывают. У любого старого таежника есть одна-другая жутковатая история, которую никому не расскажешь… Разные вещи в тайге случаются.

Братья переглянулись. И, похоже, поняли друг друга без слов.

– Что делать-то будем? – спросил Матвей.

Вопрос был не праздный. Если делать, как положено: тащиться на большак, посылать с оказией весть в милицию; да потом встречать приехавших – заблукают ведь иначе в тайге; да держать в целости место происшествия, оставив все это непотребство на зимовье; да таскаться в город и отвечать на вопросы в казенном доме – сезон, считай пропал. Половина сезона уж точно.

– Что делать, что делать… Выроем яму подальше от дома, да и зароем падаль.

…Лопаты в избушке нашлись. Яму вырыли поодаль, в глухом распадке, куда ни по каким надобностям обитатели зимовья никогда не заглядывали. Трупики зверьков и птиц падали на труп человека. За ними последовали немногочисленные вещи пришельца.

Бросив в яму черную сумку на длинном ремне, Матвей вдруг вспомнил:

– Слу-у-шай… А не это ли в тайге пропавший, про которого те трое выспрашивали? Ну, баба и два мужика, ты еще сказал, что глаза у одного точь-в-точь как у рыси? Говорили, их потеряшка с сумкой такой будто не расставался.

Федор не ответил.

– Икону, может, оставим? – смедил тему Матвей. Брат повертел в руках почерневшую доску, так и этак разглядывая изображение. И швырнул в яму.

– Не надо. Нелюдская какая-то…

Последним в яму упал пистолет. Матвей украдкой вздохнул. Такую игрушку тыщи за две загнать можно было, а то и за три. А то обеднела тайга-то соболем, знамо дело… А на белках да на колонках разбогатеешь не сильно…

Дружно взялись за лопаты, стали зарывать.

Надгробных слов не говорили.

Ни к чему.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Санкт-Петербург 26.12.02—23.04.03

Послесловие автора

По глубокому моему убеждению, авторские предисловия пишутся исключительно в целях саморекламы. Послесловия же служат отражением некоего, тщательно скрываемого, комплекса авторской неполноценности. Вдруг читатель чего-либо не понял? Вдруг, дойдя до последней точки романа или повести, пребывает в тягостном недоумении по какому-либо поводу? Вдруг вообще не знает, что он прочитал, и, главное, зачем!

Это послесловие исключением не является.

Проект «Пасть» задумывался отнюдь не как цикл романов. Но как несколько повестей, объединенных одной темой – они-то, повести, и стали (после некоторой переработки и нанизывания на сквозной сюжет) частями первого романа, давшего название всей серии. Внимательные читатели не могли не заметить этой особенности построения «Пасти». И автор считал, что сказал на эту тему всё.

(Тему задал, кстати, Булгаков своей повестью «Собачье сердце».. Меня всегда изумляло, почему главным отрицательным персонажем, антигероем сей повести считали бедолагу Шарикова. Считали и считают все, начиная с Булгакова. А профессор-садист Преображенский со своими богомерзкими опытами предстает в ореоле мученика науки…

Понятно, профессор был интеллигентом в энном поколении – то есть элементом социально близким для автора и потенциальных читателей повести… Но кто сказал, что интеллигент не может быть редкой сволочью? Примерам несть числа…)

А потом выяснилось, что сказано далеко не всё. Что есть еще достаточно интересных коллизий в жизни людей-оборотней, требующих исследования и описания.

Так появилось на свет «Логово». Книга, призванная (согласно благим намерениям автора), завершить дилогию…

Но, еще не родившись, роман стал напоминать сиамских близнецов. Причем близнецов не слишком дружных. Драчливых. Две группы сюжетных линий упорно стремились к самостоятельному существованию. Потребовалось оперативное вмешательство. В результате за кадром остались многие темы. И у читателя наверняка возникнут многие вопросы.

Куда после переворота в Лаборатории делся Генерал? Не потонул же, в самом деле, в канализации, – не тот человек.

Неужели герой первой книги Паша Граев не выполнил свое обещание и не расквитался с истинными виновниками распутанного им кровавого клубка? Насколько я Граева знаю, он слово всегда держит…

Кто нанял майора Лисовского и его людей? И – зачем? Была наверняка какая-то тайная цель, научно-техническую информацию добывают в наше время более цивилизованными методами…

Наконец, как главные герои второй части выбрались из более чем критической ситуации, куда не по своей воле угодили?

Вопросы, вопросы, вопросы…

Ответы – в третьей книге цикла. В романе под названием «Стая». Автор надеется (уже в третий раз) закончить затянувшуюся историю. Разве что возникнут новые вопросы…

Так что – до встречи!

Виктор Точинов 30.04.03

Примечания

1

«Крокодил» – вертолет огневой поддержки Ми-24. «Сарай» – транспортный вертолет Ми-6.

Content

Виктор ТОЧИНОВ
ЛОГОВО

ПРОЛОГ

1

2

3

Часть первая ИВАН, НЕ ПОМНЯЩИЙ РОДСТВА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая ПОДВИЖНЫЕ ИГРЫ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Послесловие автора

Примечания