Александр Житинский

Песнь торжествующей любви

История для кино по мотивам одноименной повести И. С. Тургенева

* * *

Бледные летние сумерки спускались на Дворцовую площадь. Приближалась таинственная минута прихода белой ночи с ее особой прозрачностью и объемностью, когда каждая тень и каждый звук живут своей частной жизнью и полны смысла и значения.

В Петербурге гуляли. Гуляли в трактирах и питейных заведениях, в гостиницах и ресторанах, во дворцах, на Островах. Гуляли и в Зимнем, во внутреннем летнем саду, за прикрытыми коваными воротами. Зеваки из народа группками стояли поодаль, глядя на освещенный проем ворот, за которыми разыгрывалось волшебное действо.

Оттуда доносилось:

– Карету Великого князя Сергея Александровича!

Цокали копыта лошадей, карета подъезжала к дверям, и через несколько секунд выезжала из освещенного двора на площадь – блистающая, парящая, со счастливым бородатым лицом кучера, сидящего на верхотуре.

– Экипаж княгини Бекетовой!

И выезжал экипаж с лакированными дверцами, за которыми в пене кружев виднелось оживленное лицо молодой княгини и позументы офицера, сжимающего маленькую ладонь в своих руках.

– Авто фрейлины двора Его Императорского Величества Валерии!

Открытый автомобиль с шофером в огромных очках и черных перчатках с раструбами подкатил к дворцовым дверям. Из них вышла молодая стройная женщина в кожаных галифе, длинном пиджаке и кожаном шлеме. Шофер распахнул дверцу и помог ей сесть в авто. Женщина надела автомобильные защитные очки, и авто мягко тронулось.

Когда автомобиль проезжал мимо зевак, последние испуганно крестились.

Мягко покачиваясь на шинах, авто выехало на Мойку и повернуло к Конюшенной. Вода масляно перекатывалось под мостами, черные удилища рыболовов на фоне бледного неба застыли в ожидании клева, а в воздухе был разлит какой-то неясный звук, будто нечаянно задетая струна, затихая, тянет и тянет свою тревожную ноту.

Валерия сидела прямо и глядела перед собою. Так же строг и торжествен был ее шофер в кожаных крагах.

Спас-на-крови, Екатерининский, нищие с провалами вместо глаз, целующиеся парочки в сени Михайловского, пьяный матрос с бескозыркой в руке – все это проплывало мимо, будто во сне.

Недвижимо было лицо Валерии.

Где-то заиграла шарманка. Золотые морды грифонов, державших висячий Банковский мост, выплыли из сумрака и скрылись в нем. Юродивый увязался за автомобилем, громко бормоча:

– Антихристовы спицы! Истинно так! Царевну-лягушку везут! Истинно говорю!

И отстал.

Как вдруг все звуки разом оборвались. Валерия повернула лицо и встретилась взглядом – внезапно, будто с разбегу налетела на стенку – с лицом господина лет тридцати пяти, лицом смуглым, с усами и бородкой, с длинной шевелюрой и слегка раскосыми глазами.

Он стоял у ограды канала и смотрел на Валерию столь пронзительным взглядом, что она отшатнулась и, повернувшись к шоферу, воскликнула:

– Ну что же так медленно, Георгий! Быстрее! Быстрее!

Авто рванулось вперед и исчезло за поворотом.

Незнакомый господин проводил его глазами, по лицу его скользнула усмешка. Рядом с ним стоял низкорослый азиатский человек с длинными висячими усами и абсолютно непроницаемым взглядом.

Авто мчалось по загородному шоссе в направлении к востоку, где уже рождалась новая заря.

Валерия сняла очки и кожаный шлем. Ее волосы развевались на ветру, она задыхалась от встречного ветра. На лице отражалось смятение. Смуглое лицо с бородкой, встретившееся ей по пути, напоминало о себе, всплывая в памяти.

Авто въехало в ворота богатого особняка, прятавшегося в парке. Валерия вышла из автомобиля и быстрым шагом пошла по аллее к дому, где светилось единственное окно.

Слуга открыл ей дверь, она вошла в полутемный холл. Дверь во внутренние апартаменты отворилась, и навстречу Валерии вышел ее муж Иннокентий – молодой, но уже начавший полнеть мужчина в роскошном китайском халате. Он поспешил к жене и заключил ее в объятия.

– Ты припозднилась, дорогая… Александра Федоровна удержу не знает. А был ли граф Кутайсов? – спрашивал он жену, в то время как она, спрятавшись у него на груди, молча поглаживала рукою блестящие шелковые цветы на халате мужа.

– Да что с тобой? – удивился он, отстраняя ее.

– Устала, – улыбнулась она, поднимая лицо. – А Кутайсов был, конечно, и опять волочился за Нинель Соколицыной, а та опять делала все возможное, чтобы ее муж это заметил, а Соколицын лишь делал вид, что ревнует, а сам подволакивался за Соней… Скучно, Иннокентий!

– Лера, мне дела нет, за кем волочился Кутайсов! – воскликнул Иннокентий. – Он проиграл мне месяц назад семьсот рублей и не едет. Я думал, он приболел, а он, оказывается, на балах… на балах…

Говоря это, Иннокентий уже вел под руку жену вглубь квартиры. Они миновали просторную гостиную и оказались в спальне с застекленными дверями, выходившими в сад. За окном в саду горели газовые фонари, шевелились ветви деревьев, отбрасывая на дорожки узорчатые тени, белели в темноте садовые скульптуры.

Валерия выглядела уже успокоенной привычным семейным уютом и заботливостью мужа. Она на ходу скинула пиджак и, подхватив пеньюар, удалилась в ванную комнату.

Там она не спеша разделась, внимательно вглядываясь в большое зеркало, как вдруг в зеркале потемнело, оно разверзлось в глубину и открыло перед Валерией какой-то восточный город с купеческим караваном, бредущим к базару, а сбоку выдвинулся из-за рамы ровно на пол-лица тот самый смуглый господин, который встретился ей сегодня на Екатерининском.

Валерия вскрикнула и отшатнулась от зеркала.

Этот ее крик услышал муж в спальне. Он встрепенулся, затем на цыпочках подошел к двери ванной комнаты и прислушался.

За дверью было слышно журчанье воды.

Иннокентий поднес к двери мягкий пуфик и взобрался на него, вытянувшись на цыпочках. Над дверью в ванную было стекло, туда ему и удалось заглянуть.

Он увидел сидящую в ванне Валерию, окруженную белоснежной пеной. Она обнимала эти громоздящиеся хлопья, притягивала к себе, купалась в них, будто занимаясь изысканной любовной игрой…

Пуфик под Иннокентием предательски вывернулся, муж упал на ковер.

Утром они завтракали в столовой. Подавал старый камердинер Николай в ливрее. Разговор шел о занимававших обоих супругах спиритических сеансах, мода на которые установилась в Петербурге.

– …И тогда барон Краевский спрашивает у души Леонардо… Нет, ты только послушай, Лера. Поручик Краевский обращается к великому Леонардо! Буквально в следующих выражениях: «Не соблаговолит ли господин да Винчи ответить на вопрос, кто ему более по душе – блондинки или брюнетки?» Ну и натурально начинают двигать блюдечко по столу…

Валерия слушала рассеянно, мысли ее были заняты другим. Она помешивала ложечкой кофе, на устах была деланая улыбка.

– И вот стали появляться буквы. Первая – «бэ», вторая почему-то «о». Тут все переглянулись. Далее последовали «эль», «вэ», «а» и «н»! Бол-ван! Вот так душа Леонардо ответила на вопрос барона!

Иннокентий засмеялся, довольный собою и этой историей. Валерия была безучастна, но муж, казалось, не замечал этого.

– Как ты считаешь, этот случай говорит в пользу спиритизма? Я думаю, да, поскольку душа Леонардо не солга…

– Венедикт вернулся, – внезапно тихим голосом перебила его Валерия.

– Что? Венедикт? Какой… Ах, Венедикт!..

Лицо Иннокентия на мгновенье омрачилось. Он пробарабанил пальцами по столу, что-то обдумывая, потом обратился к камердинеру.

– Николай, будьте добры, у меня в библиотеке над столом, третья полка. Черный кожаный альбом. Принесите, пожалуйста…

Камердинер удалился.

Несколько секунд длилось молчание.

– …Хм… Я не понимаю… Почему ты так взволнована? – наконец начал он. – Дела давно минувших дней, преданья, так сказать…

Вернулся камердинер с толстым кожаным альбомом. Иннокентий положил его себе на колени, отодвинувшись от стола, и раскрыл. В альбоме были акварели, изображавшие человеческие фигурки в саду, берег пруда, качели, особняк…

– Как я писал… – покачивая головой приговаривал Иннокентий, перелистывая альбом. – Боже мой…

На одном из разворотов альбома находился сложенный вчетверо лист бумаги. Иннокентий развернул его и прочел:

– «Мой любезный и единственный друг! С горечью извещаю тебя, что я принял решение покинуть родину…»

Акварель в альбоме, изображавшая зимний лес с тяжелыми синеватыми шапками снега на ветвях елей, ожила и открыла заснеженную аллею, окруженную зимними деревьями, по которой двигался юноша в студенческой шинели и фуражке.

Ветер сметал с веток снег, кружил метелью.

Навстречу издалека приближалась фигура другого юноши, который был в шубе и в меховой шапке. Они встретились на деревянном мостике, перекинутом через замерзшую речку.

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу, потом обнялись. Что-то было сказано между ними, какие-то короткие слова, но их не слышно было по причине завываний ветра. Потом, резко повернувшись, молодые люди разошлись в разные стороны.

Валерия вошла в особняк, принадлежащий ее матери, – старый деревянный двухэтажный дом на Каменном острове. Ее встретила пожилая служанка, ее бывшая няня. Кланяясь и целуя Валерии руки, няня приговаривала:

– Лерочка, золотце, светик наш ясный… Пошто так редко заходишь?

– Ой, нянюшка, времени все нет.

– Чай по балам…

– Матушка дома?

– Где ж ей быть? Она ныне все больше дома… Кыш! Кыш, вертихвостки! – отогнала она нескольких кошек, сбежавшихся тоже встречать Валерию.

Это был настоящий кошачий приют. Пока Валерия поднималась на второй этаж к матушке, она встретила, наверное, с полдюжины кошек, которые располагались в самых неожиданных местах этого старинного особняка.

Матушка встретила дочь, сидя на софе в окружении кошек, которым она повязывала банты.

Они расцеловались.

– У нас сегодня день рождения Макса, – матушка указала на пушистого белого кота, лежащего на подушке. На коте было что-то вроде орденской ленты.

– Поздравляю… – Валерия рассеянно улыбнулась. – Maman, вы помните Венедикта?

– Венедикта? – матушка вопросительно подняла брови. – Ах, Венедикта! Помню, конечно! Он сватался к тебе, не правда ли? Сколько же времени прошло?

– Пятнадцать лет, – быстро ответила Валерия.

– Господи, как время летит! – вздохнула матушка.

– Maman, мне необходимо письмо…

– Какое же?

– Ну как же! Помните то письмо, в котором Иннокентий и его друг… – она замялась. – Письмо, с которым я пришла к вам. Письмо, которое решило мою судьбу…

– Ты недовольна своей судьбой? – спросила матушка.

– Нет, не о том речь. Я счастлива с Иннокентием… Но я хотела бы взглянуть на то письмо.

– Изволь, – пожала плечами мать.

Она подошла к комоду, отперла один из ящиков ключом, выдвинула его и принялась рыться. Предметы, которые она при этом извлекала и клала на верхнюю крышку комода, были весьма неожиданны, если не сказать больше.

Здесь были золотой портсигар, иконка в окладе, фотографические карточки молодых офицеров, какой-то чулок, который матушка некоторое время с удивлением рассматривала, опознавая, колода карт, засохшая хризантема, записная книжка с золотым тиснением… Последним был извлечен маленький револьвер.

– Подумать только, из этого он застрелился! – вслух удивилась матушка.

– Кто? – спросила Валерия.

– Ты не знаешь.

Наконец она нашла пакет, перевязанный розовой ленточкой. Развязала его и извлекла оттуда конверт.

– Вот это письмо. Как они его вдвоем писали? Непостижимо!

Она передала письмо Валерии. Та достала листок из конверта. Каллиграфический почерк расплывался, открывая картину давних лет, начало этой романтической истории…

А тогда зимой был рождественский бал в Институте благородных девиц в Смольном.

Институтки в масках «домино» танцевали со студентами в гусарских костюмах, тоже в черных полумасках. Это был какой-то медленный танец типа котильона, тягучий, томный, изысканный. Он тянулся долго и наконец закончился. Пары, не покидая центра зала, повернулись в одну сторону и замерли в ожидании.

За танцем наблюдало жюри, состоящее из пожилых дам и господ. Когда музыка смолкла, распорядительница бала поднялась и объявила:

– Дамы и господа! Решением нашей высокой комиссии победительницей в танцклассе объявляется маска «ночь Мадрида».

Маска сделала книксен.

Зрители, среди которых были Иннокентий и Венедикт, бурно зааплодировали.

– Мы попросим госпожу маску раскрыть свое инкогнито! – выкрикнул с места румяный старичок, тоже член жюри.

Победительница сняла маску и все увидели юную институтку Валерию. Шум прошел по залу.

– Валерия! Это Валерия!

– Я так и знал!

– Слава Валерии!

А ее партнер, не снимая своей маски, под звуки музыки обвел свою партнершу по кругу вдоль публики.

Когда Валерия проходила мимо друзей, она кинула на них взгляд. Оба юноши приняли его жадно, взоры их пылали, они тянулись к ней в едином порыве, а когда она прошла, Венедикт первым развернулся и бросился бегом прочь из зала. Иннокентий последовал за ним.

Они выбежали на балкон с балюстрадой; часто дыша, остановились у перил. Облачки пара вылетали изо рта. Внизу были огни города, наверху сияли звезды.

– Какая девушка! Я никого не знаю красивей! – воскликнул Венедикт.

– Ты прав. Я положительно влюбился в нее, – отвечал Иннокентий.

– Нет, это я влюбился! Я! Слышишь? И буду добиваться ее благосклонности.

– Но позволь, Венедикт. Как же быть мне? Мы ведь друзья с тобой. Нам не пристало быть соперниками, – возразил ему Иннокентий.

– Как знаешь, как знаешь… В любви друзей нет.

– Тогда я тоже буду добиваться ее. Но дай мне слово, что ты безропотно покоришься ее решению, даже если оно будет тебе не по сердцу, – сказал Иннокентий.

– Ты надеешься выиграть?

– Надеюсь.

– Ну, тогда поклянемся на крови, что наша борьба будет честной! – бросив на друга пламенный взгляд, предложил Венедикт.

Они оба обнажили запястья, подняв рукава. Венедикт первым провел бритвой по коже и передал бритву другу. Иннокентий тоже полоснул себя по руке. Они прижали запястья друг к другу. Кровь текла из надрезов, стекала в ложбинку, образованную сдвинутыми запястьями, смешивалась там, капала на камень…

– Клянусь! – сказал Иннокентий.

– Клянусь! – повторил Венедикт.

Лилась прекрасная музыка, окна особняка, подернутые морозными узорами, таинственно светились в темноте. Там, за стеклом, в уютной комнате при свечах Венедикт давал урок на флейте Валерии.

Они играли вместе какую-то мелодию, и он бросал на Валерию выразительные взгляды, отчего она смущенно прятала глаза.

Окно подернулось инеем и скрыло эту картинку, а потом открыло другую. В той же комнате урок живописи Валерии давал Иннокентий. Она сидела за столом, а он, склонившись над ней, водил ее рукой с кисточкой по листу бумаги. Там оставался след акварели.

И вот уже какие-то разговоры, которых мы не слышим, и споры, и смех… Портьеры и драпировки. Обстановка домашнего театра. То один юноша, то другой завладевают вниманием Валерии, что-то горячо говорят, жестикулируют. Капает воск с горящих свечей. Горит огонь в камине. Каминные часы отбивают часы и минуты.

Иннокентий распахнул дверь и вошел к своему другу в кабинет, в центре которого стоял маленький рояль. Венедикт что-то импровизировал на фортепьяно, прикрыв глаза. Иннокентий подошел к нему сзади и осторожно прикрыл крышку рояля. Венедикт убрал руки с клавиатуры, вопросительно посмотрел на друга.

– Я пришел тебе сказать, что так больше продолжаться не может, – начал Иннокентий.

Венедикт молчал.

– Я чувствую, что ты становишься мне… неприятен. Я не хочу этого. Ты мой друг, а дружба для меня… Почему ты молчишь, Венедикт?

Тот усмехнулся, взял с крышки рояля флейту, приложил к губам и просвистел музыкальную фразу.

– Я люблю ее, и ты ее любишь. Все более и более… – горячась, продолжал Иннокентий. – Но я не знаю, я не смею…

Венедикт опять ответил музыкальной фразой.

– Скажи, ты целовал ее? Целовал?

Венедикт просвистел ответ, из которого явствовало, что это пока несбыточная мечта для него.

– Да прекрати ты дурачиться! – воскликнул Иннокентий.

Венедикт внезапно резким движеним положил флейту на рояль, глаза его блеснули.

– Я не дурачусь!

– Но что делать? Она не дает никому форы, мы… мы играем в благородство. А время идет!

Венедикт мрачно слушал, потом отвернулся.

Иннокентий силою повернул его к себе.

– Ты будешь слушать меня?!

И тогда Венедикт, вцепившимсь ему в лацканы с неимоверной силой, тряхнул его, черты его исказились, и он проорал:

– Я ненавижу тебя! Ненавижу!

Еще секунда – и они схватились бы в поединке, но Иннокентий первым оттолкнул друга, отвернулся, закрыл лицо руками.

– Прости, я не хотел… – сказал он.

– Да, да… Прости, – опустил голову Венедикт.

Иннокентий решительно подошел к столу, положил лист бумаги, придвинул чернильницу, нашел перо.

– Иди сюда. Пиши, – он протянул перо другу.

– Я ничего писать не буду. Хочешь, пиши сам, – ответил Венедикт.

– Давай напишем ей письмо. Честно и открыто. Пусть она решит, – сказал Иннокентий, садясь за стол.

Венедикт пожал плечами.

Валерия стояла перед матушкой и читала письмо вслух.

Матушка сидела в постели, укрыв ноги одеялом, на голове чепец, пеньюар с воланами. На коленях дремал кот. В головах супружеской кровати висел писаный маслом портрет покойного отца Валерии – по-видимому, видного чиновника, с Владимиром 1 степени.

– …поэтому реши нашу судьбу. Мы оба пылаем к тебе любовью, мы оба сочли бы за счастье идти с тобою под венец, но судьбе угодно, чтобы один из нас был отвергнут. Назови счастливца и пожалей несчастного. Если же мы оба немилы тебе, то мы покоримся и этому, но тогда ты разобьешь два сердца вместо одного… Подписано: Венедикт и Иннокентий.

Матушка погладила кота.

– Кто ж тебе мил? – спросила она.

– Не знаю. Воля ваша, матушка.

– Этот больно уж… крут, – сказала матушка. – А тот… Надо батюшку спросить, – воздела она глаза к портрету.

Вечером, при свечах, отбрасывающих на стены колеблющиеся тени, в небольшой комнате с занавешенными окнами, видимо, специально обставленной для этих целей, начался спиритический сеанс. Участниц было трое: матушка Валерии, сама Валерия и нянюшка Серафима.

Они сидели за небольшим круглым столиком, по краю которого в секторах написаны были буквы алфавита, а посредине лежало блюдечко донцем вверх. Матушка перекрестилась, то же сделали остальные. Затем матушка, обращаясь к кому-то наверх, начала говорить:

– Свет наш ясный Родион Алексеич! Слышишь ли ты нас?

Она прислушалась, потом кивнула:

– Слышит… Знаешь ли ты, Родион Алексеич, о дочери нашей Валерии? Письмо ей пришло марьяжное. Знаешь ли, от кого?

И снова прислушалась и кивнула:

– Знает… Тогда ответь, друг наш дальний, благодетель, кому быть суженым дочери нашей?

Она сделала паузу, потом по кивку ее все трое положили пальцы на блюдечко, и оно пришло в движение. Глаза у всех троих были прикрыты, они наощупь толкали кончиками пальцев блюдечко, а оно ползло и ползло к краю стола, пока не остановилось на букве «И».

– Мы слышим тебя! Говори дальше! – одушевилась матушка.

И снова поползло блюдце, и остановилось на букве «Н».

– Никак Иннокентий? – предположила Серафима.

– Молчи, Сима! Говори, свет наш ясный… – снова обратилась к духу матушка.

Черный кот скользнул блестящей тенью вдоль спущенной портьеры и растворился во мраке.

И снова та же зимняя аллея, где прощались друзья. Иннокентий в распахнутой шубе встретил на мостике друга в студенческой шинели. Они обнялись.

– Когда вернешься? Я буду скучать без тебя, – сказал Иннокентий.

– Ты теперь скучать уж не будешь! – блеснул глазами Венедикт. – Я этого наблюдать не намерен. И вернусь я, запомни, когда последние следы страсти исчезнут в душе моей.

Резко повернувшись, Венедикт зашагал обратно.

Иннокентий, держа письмо друга навесу, задумчиво повторил последние его строки:

– «И вернусь я, когда последние следы страсти исчезнут в моей душе…» Следовательно, они исчезли, не так ли?

Он запахнул альбом, еще раз мельком полюбовавшись акварелями.

– А писал я славно… Давненько мы не возобновляли этюды. Ты не против? Я чувствую прилив вдохновения.

– Как скажешь, милый… – улыбнулась она.

В глухом конце парка, у пруда, заросшего ряской, в буйстве зелени медленно раздевалась Валерия, чтобы предстать перед мужем обнаженной для позирования.

Иннокентий в свободной рубахе с бантом, с длинными волосами, устанавливал мольберт, поглядывал на солнце, выбирал кисти – короче, делал все, что делает живописец, готовясь к этюду на пленере.

Валерия снимала чулки, поставив ногу на наклоненный к пруду ствол ольхи. Иннокентий прервал подготовку, невольно залюбовался ею.

– Я готова, – она предстала перед ним обнаженной.

– Сядь на ствол, пожалуйста… К воде… Так… – руководил Иннокентий моделью. – Очень хорошо. Так удобно?

– Да, – кивнула она.

– Очень хорошо… – он нанес на холст первый штрих грифелем.

По пруду плыл белый лебедь. Обнаженная Валерия на стволе тоже чем-то напоминала лебедя.

– Ты знаешь, что пришло мне в голову, – неожиданно начал муж. – Не пригласить ли нам Венедикта сюда? Наверняка он в гостинице… Друзей нет… Он ведь тогда дом продал. Ты знаешь? Мне не хватало его все эти годы. Мужская дружба, знаешь…

Валерия обратила к нему лицо. Что-то странное было в его выражении. Он осекся. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу.

– Иди ко мне, – тихо позвала она.

Он отложил кисть, неуверенно приблизился к ней. Она обвила его шею руками, прильнула к нему, к губам, одновременно расстегивая ему рубаху, и они опустились в густую зеленую траву.

В Михайловском саду свистали птицы, по аллеям прогуливались пары, какой-то господин дрессировал собаку, заставляя ее прыгать сквозь обруч.

Был ясный летний день.

Иннокентий в безукоризненном белом костюме, в рубашке со стоячим воротничком и в канотье шел к павильону Росси на берегу Мойки. Он волновался, высматривая кого-то вдали, вертел головой, то ускорял, то замедлял шаг.

Наконец он дошел до павильона, осмотрелся, обошел его. Никого здесь не было. Только на ступенях павильона сидел странный восточный человек в длинных одеждах. У него была смуглая кожа и свисающие жидкие усы. Он был неподвижен, как истукан.

Иннокентий снял канотье, вытер платком пот. Как вдруг в нише павильона вырисовалась фигура в черном. Как показалось Иннокентию, она возникла прямо из стены. Человек в длинном плаще и широкополой шляпе, с жесткими чертами лица, усиками и небольшой бородкой в упор смотрел на Иннокентия.

– Венедикт?.. – полувопросительно произнес Иннокентий.

Тот еле заметно усмехнулся и сделал несколько кошачьих шагов вперед.

– Это ты… – уже более утвердительно сказал Иннокентий и тоже сделал неуверенный шаг к Венедикту.

Они сошлись близко и некоторое время молча изучали друг друга. А затем Венедикт внезапно распахнул объятия – будто раскрыл черные крылья – и заключил в них друга. Обрадовавшийся Иннокентий оживился, тоже обнял его.

– Рад тебя видеть, друг мой, – сказал Венедикт.

– Господи, Венедикт… Это ты… Я уж не чаял… Где ты пропадал, мой друг? – бормотал Иннокентий.

– В странах дальних, в странах южных средь людей и дел ненужных… – загадочно улыбаясь, продекламировал Венедикт. – Признаться, я был удивлен, получив твое письмо вчера, – он перешел на деловой тон. – Каким образом ты узнал о моем возвращении?

– Я? А мне сказала… – хотел сказать правду Иннокентий, но почему-то осекся. – Княжна Вербицкая мне сказала. Она видела тебя где-то, – соврал Иннокентий.

– Странно. Я ее не видел, – сказал Венедикт, и было видно, что он заметил ложь друга. – Ну да ладно… Я рад, что вижу тебя. И вижу на давнем месте наших встреч, – он окинул рукою сад.

Они сошли по ступеням в парк и пошли по аллее. Когда они прошли мимо восточного человека и отошли на пять шагов, он тихо снялся со ступенек и последовал за ними, как на веревочке, мелкими шажками. Лицо его было непроницаемо.

Иннокентий почувствовал спиною присутствие этого человека, стал нервно оглядываться. Венедикт томил его, не объяснял ничего. Наконец, когда Иннокентий не выдержал и, оглянувшись, в упор взглянул на восточного человека – мол, что вам угодно? – Венедикт пояснил небрежно:

– Это мой слуга. Он малаец. Он нем от рожденья.

И сделал ему какой-то знак пальцами.

Малаец кивнул и, отбежав назад на несколько метров, занял новую дистанцию, чтобы не нервировать Иннокентия.

Друзья последовали дальше.

– Я хочу предложить тебе погостить у нас, – сказал Иннокентий. – Мы давно не виделись… Валерия будет рада… – с некоторым усилием произнес он.

– Валерия? – поднял свои черные брови Венедикт, как бы припоминая, кто бы это мог быть. – Ах, Валерия… Ну да… Это неплохая мысль. Петербург мне уже надоел.

– Вот-вот! – оживился Иннокентий. – Чего тебе скучать в своем «Англетере». У нас в Гатчине превосходно!

Они в этот момент проходили по аллее мимо господина, дрессирующего своего черного гладкого добермана. И внезапно доберман кинулся на Венедикта со злобным рычанием.

Малаец позади них принял боевую позу, скрестил ладони и сделал несколько точных и быстрых пассов в направлении собаки. И внезапно доберман заскулил, завилял хвостом и стал пятиться назад от Венедикта, который не обратил на этот инцидент решительно никакого внимания.

Въезд Венедикта в имение Иннокентия и Валерии был пышным и странным.

Впереди вели оседланного белого жеребца арабской породы. Конь и его сбруя были украшены драгоценностями. Его вел мальчик в белом тюрбане и национальной индийской одежде.

За белым жеребцом на черной лошади шагом ехал Венедикт в длинномроскошном одеянии непонятного происхождения. Но это было явно восточное одеяние. Следом на низкорослой лошадке поспевал слуга-малаец, а за ним молодые слуги в бедуинских головных уборах несли паланкины, груженые сундуками, коврами, статуэтками, утварью с Востока.

Вся эта процессия величаво проследовала по главной аллее парка к особняку, там повернула, следуя указаниям слуг Иннокентия и направилась к стоящему поодаль, в глубине парка, застекленному одноэтажному павильону. У его дверей уже ждали гостя Иннокентий и Валерия.

Венедикт спешился с помощью малайца и подошел к своим друзьям. Он отвесил им церемонный поклон, приложив правую руку к груди, на что муж и жена тоже поклонились, несколько смущенные подобной церемонностью.

– Рад видеть вас, – сказал Иннокентий.

– Надеюсь, вам здесь понравится… – сказала Валерия.

– Благодарю… – Венедикт еще раз поклонился, а затем сделал знак рукой.

По этому знаку двое юношей поднесли ему кованый ларец. Он открыл его и достал оттуда жемчужное ожерелье. Сделав шаг к Валерии, он приложил ожерелье к ее шее и тут же отнял руки. И оно будто прилипло к коже, так что Валерия вскрикнула от неожиданности.

– Это вам с берегов Индийского океана, – сказал Венедикт.

– Спасибо… – прошептала она, дотрагиваясь до крупных жемчужин.

– Когда же ты расскажешь нам о своих путешествиях? – спросил Иннокентий.

– Когда хотите, хоть сегодня же.

– Отлично! Мы ждем тебя…

Иннокентий и Валерия удалились в особняк, а слуги принялись вносить вещи в павильон. Венедикт прошелся по аллее и остановился перед мраморной скульптурой, изображавшей сатира. Что-то в облике сатира было схоже с Венедиктом, но заметил ли он это – неизвестно.

А Валерия в своем доме быстро прошла в спальню и сразу же подошла к зеркалу. Она смотрела на ожерелье. Затем попыталась снять его, но у нее не получилось. Ожерелье будто приклеилось к телу. Валерия испуганно перекрестилась, шепча что-то вроде заклинания. И тогда ожерелье позволило снять себя, оставив на коже багровые следы. Валерия не знала, что делать. Она хотела позвать мужа, потом передумала и принялась тщательно запудривать следы ожерелья…

Вечером на открытой террасе особняка Иннокентий и Валерия слушали рассказ Венедикта о его путешествиях.

Собственно, это более походило на цирковое представление, в котором Венедикту ассистировал слуга-малаец, одетый в длинную белую хламиду.

Иннокентий и его жена сидели в легких плетеных креслах за двумя круглыми столиками на таких же плетеных ножках и попивали кофе. В нескольких шагах от них, у балюстрады, на фоне вечереющего неба, Венедикт в тюрбане наигрывал на маленькой флейте, под звуки которой из стоящей перед ним амфоры медленно появлялась головка кобры.

Восхищение и ужас отразились на лице Валерии.

Иннокентий зааплодировал.

Венедикт с достоинством поклонился и продолжил рассказ.

– …Там же, в Индии я посетил старого йога, который научил меня многим премудростям. Я пробыл у него полгода и стал любимым учеником. Теперь мне полностью подвластно мое тело. И не только тело…

Он сделал знак малайцу, и тот в одно мгновенье развернул легкую ширму с натянутым китайским расписным шелком, за которой и скрылся Венедикт. Через мгновенье малаец убрал ширму, и зрители увидели Венедикта, парящим в воздухе в метре над полом в позе «лотоса». При этом он лишь одним пальцем опирался на стоящую рядом трость.

Малаец восстановил ширму.

– Браво, друг мой! Браво! – воскликнул Иннокентий.

Венедикт вышел из-за ширмы.

Малаец появился со старинной бутылкой странной формы, стоявшей на металлическом подносе в окружении яшмовых пиал.

Венедикт разлил вино. Оно текло золотистой густой струей.

– Это вино из Шираза, – сказал он.

Малаец обнес всех, они подняли рюмки.

– Но скажи мне, как ты это делаешь? Это же какое-то приспособление, которого мы не видим. Не так ли? Тяготение не может позволить тебе… – продолжал Иннокентий.

– Может, – прервал его Венедикт. – Мне – может.

– Не хочешь ли ты сказать, что ты в своих путешествиях стал этаким сверхчеловеком… Что ты обладаешь сверхъестественными способностями?

Валерия выпила вина.

– Нет, это естественные способности человека, но они развиты до полного своего раскрытия. Хотите посмотреть, где я был? – внезапно спросил он.

– Посмотреть? У тебя с собой дагерротипы? – спросил Иннокентий.

– Нет. Просто я могу сделать так, что вы это увидите…

И он, приблизившись к друзьям, сделал несколько пассов перед ними.

Внезапно бледное небо вокруг налилось напряженным красным цветом, фигура Венедикта на его фоне засветилась голубым, раздался вой ветра, возник вихрь, и все трое оказались в каком-то восточном городе, где по улицам ходили люди и верблюды, но наши путешественники будто парили над ними, светясь тем же голубоватым светом.

– Я был здесь в самом начале своего пути. Здесь я начал познавать истину, в той чайхане… – указал Венедикт на приземистое здание. – А дальше я прошел семь стран, все тайны мира открылись мне…

Пустыни и величавые реки возникали перед взором путешественников. Восточные базары и празднества, скульптуры богов и храмы.

Снеговые громады тибетских пиков возвысились перед ними. Валерия замерла в восхищении, а Венедикт продолжал:

– …и я стал совершенным. Я познал абсолют. Теперь никакие земные заботы и чувства не тревожат меня…

– А любовь? – вырвалось у нее.

– И любовь…

Их полет продолжался, пока перед ними не распахнулось звездное небо, а потом темнота поглотила их, чтобы вернуть на ту же террасу, над которой уже горели в небе звезды.

Малаец подал своему господину индийскую скрипку. Верх ее обтягивала голубоватая змеиная кожа, тростниковый смычок имел вид полукруглый, а на самом его конце блистал заостренный алмаз.

– Этот инструмент подарил мне один индус… – сказал Венедикт и приложил скрипку к подбородку.

Раздалась музыка, которая внезапно обрела силу, зазвучала многоголосьем – страстная мелодия, преобразившая Венедикта.

Он хищно скрючился, его глаз блистал, а смычок в руке был более похож на оружие – на длинный нож или на саблю.

Валерия подалась вперед ухватившись за подлокотники плетеного кресла. Таким огнем, такой торжествующей радостью горела эта мелодия, что Иннокентию и его жене стало жутко.

Алмаз на конце смычка яростно вспыхивал, Венедикт раскачивался ва такт мелодии и внезапно оборвал игру, уронив руку со смычком.

– Что это такое? Что ты нам сыграл? – воскликнул Иннокентий.

– Эту песнь я услышал на Цейлоне… Мелодия местной народности. Она слывет там песнью удовлетворенной любви… – медленно и, казалось, вяло отвечал Венедикт, но при последних словах он метнул огненный взгляд на Валерию.

– Повтори нам.

– Нет, этого повторить нельзя. Да и поздно. Вам следует отдохнуть, и я устал, – Венедикт подошел к креслу Валерии и наклонился, чтобы поцеловать ей руку.

Она протянула ему ладонь, все еще находясь во власти музыки. Венедикт сжал ее крепко и приложил тыльной стороной к губам, не отрывая от Валерии пристального взгляда. Она сделала другой рукой жест, как бы пытаясь защититься, но он смычком в левой руке легонько щелкнул по запястью Валерии, и ее рука безжизненно опустилась.

Венедикт пожал руку Иннокентию, но как-то сухо, по-деловому, и удалился.

Иннокентий взял жену под руку, и они направились в спальню.

– Не принял ли он там индийскую веру? – говорил на ходу муж. – Если так, то нам трудно будет понять друг друга… Вообще, он сильно изменился, ты не находишь?

Валерия не отвечала.

В спальне она присела на край супружеской кровати и принялась рассеянно раздеваться. Иннокентий облачился в пижаму, поцеловал жене руку и лег под одеяло.

– Ты чем-то недовольна? – спросил он, видя, что она не ложится.

– Нет, просто немного болит голова, – она надела ночную длинную и тонкую рубаху, подошла к застекленной двери, ведущей в ночной сад.

Ветер шевелил листья, в глубине горели газовые фонари, белели скульптуры.

– Спокойной ночи, – Иннокентий повернулся набок и закрыл глаза.

Она всматривалась в ночной сад. Бабочки бились о стекло. Она приблизила лицо к самому стеклу, напряженно следя за бабочками, пытающимися преодолеть невидимую преграду.

Внезапно она отпрянула от окна. Из темноты сада неподвижно смотрел на нее слуга-малаец. Потом он повернулся и последовал дальше по аллее, ведя под уздцы белого жеребца.

Они скрылись за кустами.

Валерия легла в постель и долго смотрела на колеблющиеся на потолке отсветы фонарей. Наконец она прикрыла глаза.

За тонкой занавеской, прикрывающей прозрачную дверь, вновь показалось лицо малайца. Он еле заметно улыбался. Потом двумя пальцами поймал бившуюся о стекло бабочку и размозжил ее.

Валерия уже спала.

Ей приснился сон, в котором она попала в просторную комнату с низкими сводами.

Валерия была в белом индийском сари, обтягивавшем ее с ног до шеи.

Стены комнаты были выложены изразцами, тонкие колонны подпирали потолок. Бледнорозовый свет проникал в комнату, таинственно озаряя все предметы. Парчовые подушки лежали на коврах. По углам комнаты дымились высокие курильницы, представлявшие диковинных зверей.

Окон в комнате не было, дверь занавешена пологом…

И вдруг этот полог приоткрылся, и в комнату скользнул Венедикт в восточных шальварах, обнаженный до пояса. Он поклонился, дьявольски улыбаясь, и приблизился к Валерии.

Поцелуи и объятья, любовные игры… Игра теней и синеватого дыма из курильниц…

Валерия упала на подушки. Он овладел ею. Глаза ее были прикрыты в муке наслаждения, и в момент наивысшего блаженства она открыла их.

Спальня, окно в ночной сад…

Валерия приподнялась на постели, оглянулась по сторонам, еще не понимая, где она.

Рядом спал муж. Его лицо, обращенное вверх, было спокойно и печально. Он показался ей мертвым.

Вскрикнув, она разбудила его. Он проснулся, испуганно взглянул на нее.

– Что с тобою? – воскликнул он.

– Я видела… Я видела страшный сон!

И в это мгновенье из сада, сквозь закрытые двери донеслась мелодия той самой песни, которую играл им Венедикт.

Они оба бросились к окну и принялись вглядываться туда, откуда доносилась мелодия.

В глубине сада светилось окно павильона. Музыка доносилась оттуда. Словно завороженные, они дослушали мелодию до конца.

Когда замер последний звук, луна зашла за облако, и все погрузилось во тьму.

На следующее утро Венедикт вошел в столовую, когда Валерия и Иннокентий уже сидели за столом. Он был весел и даже казался довольным.

Малаец вошел за ним и остался у дверей.

– С добрым утром, друзья мои! – приветствовал Венедикт хозяев.

– Здравствуй, – сказал Иннокентий.

– С добрым утром, – опустила глаза Валерия.

– Ну-с… Хотите ли вы еще слушать.. – начал Венедикт, садясь за стол и заправляя салфетку за ворот.

– Ты, видно, не мог заснуть на новом месте? – прервал его Иннокентий. – Мы с женою слышали, как ты играл вчерашнюю песнь.

– Вот как? Вы слышали… Я играл, это так. Но перед тем я спал и видел удивительный сон.

Валерия вздрогнула.

– Какой сон? – спросил Иннокентий.

– Я видел, – начал Венедикт, не сводя глаз с Валерии, – будто я вступаю в просторную комнату со сводом, убранную по-восточному. Резные столбы подпирали свод, стены были покрыты изразцами, и хотя не было ни окон, ни свечей, всю комнату наполнял розовый свет, точно она вся была сложена из прозрачного камня. По углам дымились китайские курильницы, на полу лежали парчовые подушки вдоль узкого ковра. Я вошел через дверь, завешенную пологом, а из другой двери, прямо напротив – появилась женщина, которую я любил когда-то. И до того она мне показалась прекрасной, что я загорелся весь прежнею любовью…

Венедикт многозначительно умолк.

Валерия сидела неподвижно и только медленно бледнела. Дыхание ее стало глубже.

– Тогда, – продолжал Венедикт, – я проснулся и сыграл ту песнь.

– Но кто была эта женщина? – проговорил Иннокентий.

– Кто она была? Жена одного индийца. Я встретился с нею в городе Дели… Ее теперь уже нет в живых. Она умерла.

– А муж? – спросил Иннокентий, сам не зная, зачем он это спрашивает.

– Муж тоже, говорят, умер. Я их обоих скоро потерял из виду.

– Странно! – заметил Иннокентий. – Моя жена тоже видела нынешней ночью необыкновенный сон,

Венедикт пристально взглянул на Валерию.

– …Который она мне не рассказала, – добавил Иннокентий.

Валерия встала и вышла из комнаты.

– Что ж, я уезжаю в Петербург, вернусь вечером… – Венедикт встал из-за стола и вышел из комнаты.

Малаец последовал за ним.

Иннокентий несколько мгновений сидел в глубокой задумчивости. Затем решительно сорвал салфетку с груди и выбежал прочь из столовой.

Он ворвался в свою художественную мастерскую, где на мольберте стоял холст с недописанной картиной, изображавшщей обнаженную Валерию у пруда.

– Лера! – позвал он.

Ответа не было.

Иннокентий заглянул в спальню – тоже никого.

Тогда он выбежал в сад, сначала пошел по аллее быстрым шагом, потом побежал. У пруда ее не было, в беседке тоже. Наконец он увидел жену на дальней скамье в заброшенной аллее. Она сидела с опущенной головой и скрещенными на коленях руками, а над нею, выделяясь на темной зелени сада, мраморный сатир с искаженной злобной усмешкой лицом играл на свирели.

Иннокентий подбежал к ней.

– Что с тобою, друг мой? – он опустился перед нею на одно колено, поцеловал руки.

– Болит голова… Мне как-то не по себе…

– Тебе надо развеяться, это дурной сон… Знаешь что? Пойдем на сеанс, ты посидишь в мастерской, а я напишу твою головку. Получается недурственная картина, надо ее закончить! – с деланным воодушевлением уговаривал жену Иннокентий.

– Я готова, – она поднялась со скамьи.

Они пошли к дому.

Когда проходили мимо бывшей конюшни, где теперь стоял автомобиль, услышали ржанье.

– Это белая… – сказала она. – Зачем ему две лошади?

– Ты узнаешь их по ржанью? – улыбнулся он.

– Да, ведь подает голос только белая…

– Белый, – поправил он. – Это жеребец.

– Пускай так. Каждый вечер малаец выводит его гулять, и, проходя мимо моего окна, конь ржет. Я боюсь его! – сказала Валерия.

– Успокойся, ты просто не выспалась.

Они поднялись в мастерскую. Иннокентий усадил жену в кресло в трех шагах от себя, надел рабочую куртку, принялся устанавливать мольберт.

– Ну что ж… Начнем, – сказал он и нанес первый мазок на холст.

– У тебя сегодня другое выражение лица… Не то, что было тогда, – заметил он.

– Неудивительно. Лицу свойственно менять выражения.

– Да, конечно… Нет, это от платья. У обнаженной женщины другой взгляд, – сказал Иннокентий.

– Ты так считаешь?

– Я попрошу тебя. Разденься, пожалуйста.

Она пожала плечами, принялась раздеваться. Он смотрел на нее все более и более заинтересованно, потом взволнованно. Отложил кисть и подкрался к ней сзади. Обхватив жену, Иннокентий повернул ее к себе и поцеловал в губы.

Она не ответила ему. Не сопротивлялась, но была совершенно безжизненна.

Он отступил в досаде.

– Прости. Я не сдержался.

Она подхватила снятое уже платье и направилась к выходу. Иннокентий провожал ее взглядом, затем, когда она скрылась на лестнице, схватил кисточку и с размаху швырнул ее на пол.

Слуга-малаец зажег курильницу в павильоне, потом другую…

Сизый дым стлался по воздуху к окну.

Малаец вышел в сад и, семеня, пошел по аллее к дому хозяев, внимательно рассматривая песчаную дорожку. В одном месте он наклонился и прочертил палочкой на песке какой-то знак, затем отмерил от него несколько шагов и прочертил второй, а палочку воткнул в песок рядом с ним.

Его действия были загадочны и почему-то пугающи.

Венедикт вернулся к вечеру. Он проследовал к своему павильону по аллее. Увидел на открытой террасе наверху Иннокентия и весело помахал ему рукой.

Иннокентий ответил ему тем же, но его приветствие было не столь оживленным.

Венедикт вошел в павильон, и они со слугою поприветствовали друг друга по восточному обычаю, сложив ладони перед грудью и кланяясь.

Затем Венедикт разделся до пояса и сел на низкий кожаный пуф. Малаец уже приготовил растирания. Сделав несколько пассов над головою Венедикта, он принялся натирать его мазями. Глаза Венедикта были прикрыты.

В зеркалах, окружавших комнату бессчетное число раз отражались две фигуры в синеватом дыму курильниц.

Венедикт вошел в столовую с небольшой книжкой в руке. Иннокентий встретил его, пожал ему руку. Валерия сидела за столом и читала журнал.

– Добрый вечер! – поклонился ей Венедикт.

– Здравствуйте, Венедикт, – спокойно сказала она.

Венедикт сел за стол, положил перед собою книжку.

– Новый поэт. По-моему, превосходный, – указал он на книжку.

– Николай, подайте, пожалуйста, кофе, – распорядился Иннокентий.

Камердинер с поклоном удалился.

Валерия взглянула на книгу.

– Кто же? – спросила она.

– Некто Александр Блок. «Стихи о Прекрасной Даме».

– Вот как? – иронически проговорил Иннокентий. – Где же он встретил Прекрасную Даму в наше прозаическое время?

Венедикт взял томик.

Вхожу я в темные храмы,

Совершаю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцаньи красных лампад.

В тени у высокой колонны

Дрожу от скрипа дверей,

А в лицо мне глядит, озаренный,

Только образ, лишь сон о ней, —

прочел он. – Не правда ли, красиво?

– Излишне красиво, – поправил Иннокентий.

– А что скажет прекрасная Валерия? – шутливо спросил Венедикт.

– Обман. Все обман… – произнесла она, как бы про себя. – И стихи, и лампады… И сны.

– Сны – нет! – вдруг горячо возразил Венедикт. – Вы знаете, есть новейшая философская теория о том, что никакого сна нет. Это другая реальность, и еще неизвестно, какая из двух реальностей истинней…

Камердинер поставил чашечки с кофе.

– Не хотите ли снова ширазского вина? – спросил Венедикт.

– Нет-нет! – поспешно сказала Валерия.

– Ну да… Теперь уже и не нужно… – сказал он тоже как бы про себя.

Наступила пауза.

И в этот момент донеслось из сада ржанье жеребца.

Валерия вздрогнула, бросила ложечку на скатерть, встала.

– Как он меня напугал!

– Не сердитесь, госпожа. Я велю слуге выгуливать его в другом месте, – сказал Венедикт.

Валерия встала.

– Покойной ночи…

Она удалилась из столовой.

– Твоя жена обиделась? – спросил Венедикт, как ни в чем не бывало.

– Нет… Не знаю… – с досадой произнес Иннокентий. – Извини меня… – и он бросился вслед за Валерией.

Он нашел ее в спальне. Она лежала на постели одетая, но не спала.

Иннокентий подсел к ней. Она оживилась, обняла его, как бы ища защиты. Он поцеловал ее, заглянул в глаза.

– Знаешь, что я подумал? Ты напугалась своего сна, это явно. Не был ли это тот сон, что рассказал нам утром Венедикт? Может быть, это совпадение…

– Нет-нет! – поспешно перебила она его. – Я видела какое-то… чудовище… Оно хотело меня растерзать…

– Чудовище? В образе человека?

– Нет, зверя… Зверя! – она отвернулась и украла в подушках свое лицо.

Он некоторое время подержал ладонь жены, потом поцеловал ее и поднялся.

Иннокентий подошел к застекленным дверям, ведущим в ночной сад. Огромная полная луна вставала в глубине сада, перечеркнутая черными ветками. В тишине раздался крик ночной птицы, а потом откуда-то издалека донесся жалобный протяжный вой.

Иннокентий запахнул шторы.

Огромная голубая луна стремительно катилась в небо, освещая ночной сад. В саду среди ночной черной листвы стоял малаец, пристально глядя на прикрытую дверь, ведущую в спальню.

Вдруг он протянул обе руки по направлению к двери, и та бесшумно отворилась. Занавеска выпрасталась наружу и затрепетала на ветру.

Иннокентий проснулся, как от толчка.

Постель рядом с ним была пуста! Лишь откинутое одеяло напоминало о том, что здесь спала Валерия.

Занавеска, прежде закрывавшая дверь, была сдвинута на сторону. Полная луна светила в окно, заливая темную комнату призрачным светом.

Иннокентий привстал, сделал движение к двери, как вдруг абсолютно бесшумно и плавно снаружи в спальню вошла Валерия. Она двигалась совершенно сомнамбулически, слегка выставив перед собою руки.

С закрытыми глазами, с выражением тайного ужаса на неподвижном лице, Валерия приблизилась к постели и, ощупав ее протянутыми вперед руками, легла поспешно и молча.

– Лера… – тихо позвал Иннокентий.

Она спала.

Он осторожно коснулся ее и почувствовал, что ее лицо влажно. Откинул одеяло снизу увидел на подошвах ног жены песчинки.

Тогда он вскочил и побежал в сад через полуоткрытую дверь. Лунный, до жесткости яркий свет обливал все предметы. Он выбежал на песчаную дорожку и увидел на ней следы двух пар ног – одна пара была босая. Следы вели в беседку, находившуюся в стороне между павильоном и домом.

Иннокентий остановился в страхе, как вдруг со стороны павильона снова донеслись звуки той песни, которую он уже слышал в прошлую ночь. Он побежал к павильону и заглянул прежде в окно.

Посреди пустой комнаты, освещаемой двумя факелами, стоял обнаженный до пояса Венедикт и играл на индийской скрипке.

Иннокентий распахнул рывком дверь.

Венедикт прекратил играть, с удивлением взглянул на него.

– Ты был в саду? Ты выходил отсюда? – в волнении спросил Иннокентий.

– Не-ет… – неуверенно ответил он. – Впрочем, не знаю… Ты помешал мне, – недовольно проговорил он.

Иннокентий схватил его за руку.

– И почему ты опять играешь эту мелодию ночью? Ты опять видел сон? – с волнением и даже с угрозой спросил он.

Венедикт смотрел на него с холодной усмешкой.

– Отвечай! – Иннокентий потряс его за плечо.

Лицо Венедикта стало таинственным. Он приложил палец к губам.

Месяц стал, как круглый щит,

Как змея, река блестит…

Друг проснулся, недруг спит —

Ястреб курочку когтит…

Помогай! —

страшным хриплым шепотом нараспев произнес он.

– Что? Что ты сказал?

Но Венедикт, снова приложив скрипку к подбородку, провел смычком по струне.

Иннокентий отступил назад, повернулся и пошел прочь.

Когда он шел по дорожке назад, он вдруг увидел сбоку невиданный ранее цветок, который расцвел в саду ровно на том месте, где вчера слуга-малаец воткнул палочку.

Иннокентий постоял в задумчивости над цветком, тряхнул головой, будто отгоняя от себя наваждение, и вошел в спальню из сада.

Валерия не спала. Она была в волнении. Прямо в ночной рубашке она бросилась к вошедшему мужу, обняла его и крепко прижалась. Ее колотила дрожь.

– Слава Богу, ты вернулся! Я так боялась… Где ты был? Проснулась, тебя нет… – говорила она.

– Что с тобой, моя дорогая? Что с тобою? – повторял Иннокентий, стараясь ее успокоить и поглаживая.

– Ах, какие страшные сны я вижу! – шептала она. – Как ужасно…

Он подхватил ее на руки и понес к кровати. Бережно опустил ее на постель, сел рядом, обнял ее и шепча какие-то тихие слова, принялся гладить по голове, по плечам…

Успокоенная, она уснула.

Утром они вновь сидели в столовой за завтраком. Место Венедикта было пусто. Его прибор стоял на столе.

Супруги молча ели, изредка взглядывая на пустое место. Очевидно отсутствие Венедикта их тревожило.

Наконец Иннокентий не выдержал.

– Николай, узнайте у нашего гостя, будет ли он к завтраку, – обратился он к камердинеру.

– Слушаю-с…

Камердинер вышел из столовой и направился к павильону. У двери на коврике, расстеленном на каменном низком крыльце, сидел в позе лотоса слуга-малаец. Перед ним стоял медный сосуд, из которого вырывалось синее пламя. Малаец медитировал.

Николай хотел было войти в павильон, но слуга точным жестом остановил его.

– Барин-то твой дома? – громко, как глухому, прокричал ему камердинер.

Малаец отрицательно помотал головой.

– А где же он?

Малаец указал куда-то вдаль.

– Спрашивают, будет ли к завтраку…

Снова отрицательный жест.

Камердинер направился обратно.

В это время в столовой происходил следующий разговор между супругами.

– Иннокентий, мне надо в Петербург сегодня. Распорядись, пожалуйста, чтобы Георгий подготовил авто, – сказала Валерия.

– В Петербург? Дорогая, зачем тебе Петербург? Стоят такие дни, а в Петербурге дым и копоть!

– Мне надо.

– Ну, хорошо…

Вошел камердинер.

– Так что гость изволили отбыть, – доложил он.

– Куда? – спросил Иннокентий.

– Не имею чести знать-с…

– Неужто в Петербург отправился спозаранку… – вслух размышлял Иннокентий, и вдруг его озарило какое-то подозрение. – Лера, зачем все-таки ты едешь в Петербург?

– Мне нужно во дворец. Я обещала великим княжнам…

– Ну что ж… – Иннокентий был недоволен. – Николай, распорядитесь, чтобы закладывали авто.

– Слушаю-с… – поклонился камердинер и исчез.

Через некоторое время Иннокентий провожал жену в город.

Авто подкатило к главному входу в особняк. Валерия в своем обычном автомобильном костюме, состоящем из кожаных галифе, пиджака и шлема с очками, поцеловала Иннокентия и села в машину.

Машина тронулась. Иннокентий помахал ей вслед.

Автомобиль выехал на шоссе и почти тут же повстречался с пролеткой, в которой ехал священник в рясе. Это был отец Диомидий, духовник Иннокентия. Батюшка раскланялся с Валерией на ходу. Авто поехало дальше.

Батюшка, остановив пролетку, долго смотрел ей вслед, потом перекрестился, озабоченно что-то бормоча и поехал дальше.

Через минуту он уже въезжал в поместье Иннокентия. Подъехав к главному входу, батюшка остановил лошадь и вышел из пролетки.

Иннокентий ждал его. Он подошел к батюшке и поцеловал ему руку, а святой отец осенил его крестным знамением.

– Здравствуйте, батюшка.

– Здравствуйте, сын мой…

– Святой отец, я пригласил вас, чтобы вы приняли от меня дар нашему храму… – продолжал Иннокентий.

– Спасибо, Иннокентий Петрович. Вы нас не забываете. Что же за дар, смею осведомиться?

Они не спеша пошли по аллее вглубь сада.

– Серебряная чаша. Она досталась мне от моего покойного дядюшки генерала Раевского. Он был бездетен, одинок… Скончался в своем имении под Тулой. Чаша большая, ею можно пользоваться при причащении…

– А как же. Освятим и воспользуемся. Благодарю… Вы наш постоянный даритель, – еще раз поблагодарил батюшка.

– Но не только это заставило меня обратиться к вам. Я хотел просить вашего совета. Не знаю, как мне поступить… – Иннокентий замялся.

– А вы расскажите, сын мой, что вас заботит.

– У меня есть друг, вы его знаете. То есть, знали…

– Венедикт?

– Он. Самый близкий друг, с которым мы вместе выросли. Вы крестили нас в один день. Он вернулся из дальних странствий…

А Венедикт в это время скакал на своей черной лошади в поле, а рядом с ним скакал оседланный белый конь. Венедикт был в своем индийском костюме, в чалме с бриллиантом. Он доскакал до высокого берега реки и спешился. Здесь он привязал лошадей к стволу дерева, подошел к кромке обрыва и уселся на краю пропасти в буддийской позе «лотоса».

Солнце садилось в тучу у горизонта. Закат зловеще пылал всеми красками. Лицо Венедикта было печально и сосредоточено.

Белый конь и черная лошадь смирно стояли, положив морды друг на друга.

Солнце блеснуло последним лучом и погрузилось за горизонт. Зажглись звезды. Лицо Венедикта потемнело, лишь глаза ярко блистали, когда он открывал их и беззвучно молился.

А в Петербурге, на квартире матушки Валерии, происходил спиритический сеанс.

Снова сидели за круглым столом при свече матушка, Валерия и няня Серафима. На этот раз дух отца вызывала Валерия, которая проникновенно говорила:

– Отец, услышь меня! Помоги мне! Я не понимаю, что со мной. Я люблю своего мужа, хоть у нас и нет детей, я счастлива с ним… Каждое утро я радуюсь, когда вижу Иннокентия, он мил со мной, у нас мир и покой в семье. Но недавно… это началось.. Не знаю, как тебе сказать… Во мне поселились тревога, непокой. Я будто лечу куда-то и не могу остановиться. А сны, сны! Что-то черное и непреодолимое облекает меня… Сладость и истома. Отец, такого не было! Что это? Я не знаю этому названия. Куда и что меня влечет? Ответь!

Дрожащими пальцами она дотронулась до блюдечка. То же сделали матушка и няня.

Блюдце поползло по столу и остановилось на букве «А».

– А! – выдохнула матушка.

Следующей была буква «М». Весь ответ сложился в короткое слово «АМОК».

– Амок? Что это? – проговорила Валерия.

– Первый раз слышу, – сказала матушка.

– Амок… амок… – потерянно повторяла Валерия, и вдруг вскочила с места, заторопилась. – Матушка, мне ехать пора! Матушка, не поминайте лихом!

– Боже, Лера, что с тобой! Да ты не в себе!

– Матушка, не останавливайте! Амок! Да-да! Это амок! Я не знаю, что это, но слово страшное и верное… Я возвращаюсь!

Батюшка и Иннокентий сидели на высокой открытой террасе над ночным садом и пили чай.

– И его слуга очень странен. Он малаец, немой, но не глухой, – рассказывал Иннокентий. – Он часто колдует в павильоне…

– Чары бесовские! – воскликнул батюшка. – Венедикт, помнится, был не совсем тверд в вере, а поскитался по странам диким и растерял остатки…

Внизу на темной, освещаемой луной дороге, показался Венедикт в белой чалме верхом на черной лошади. Рядом шла оседланная белая. Их силуэтв четко виднелись на темной дороге.

– Вот, вот он, смотрите! – указал Иннокентий.

Всадник въехал в парк и последовал по аллеям. Сквозь листву кое-где мелькали профили белой и черной лошадей.

– Вот что я скажу, Иннокентий Петрович, – начал святой отец. – Хоть старинная дружба и предъявляет права, но благоразумная осторожность указывает на необходимость проститься с Венедиктом. Удалите его по-хорошему, по-христиански… Вам и супруге вашей будет спокойней.

– Спасибо, батюшка! Я непременно это исполню.

– Вот и славно…

Вдруг на дороге показались горящие автомобильные фары. Иннокентий подался вперед, встревожился.

– Валерия возвращается! Почему они возвратились одновременно! Неужели они… – он не договорил, но огонь ревности вспыхнул в нем.

Автомобиль с Валерией, прожигая фарами пространство, двигался по ночному саду, волшебно освещая деревья.

Батюшка и Иннокентий спустились по лестнице в холл первого этажа особняка.

В холл из сада вошла Валерия.

Она подошла к батюшке, поцеловала ему пуку.

– Здравствуйте, святой отец!

– Здравствуйте, дочь моя! А мы с вами туда-обратно. Здравствуй и прощай. Мне уж домой пора.

– Хотите, я вас доставлю на авто? – спросил Иннокентий.

– Нет, спасибо… Я больше лошадкам доверяю, чем вашим моторам…

Они распрощались. Иннокентий вышел на крыльцо и проводил батюшку. Едва дождавшись, когда пролетка отъедет от крыльца, он бросился в дом. Валерии в холле не было, он нашел ее в спальне.

Она стояла у окна, как была с дороги, не переодевшись, и смотрела в ночной сад. Ветер шевелил темную листву.

Иннокентий подошел к ней сзади, обнял за плечи.

Она обернулась.

– Отец Константин посоветовал мне вежливо выпроводить нашего гостя. Он уверен, что твое нервное состояние связано с ним… – сказал Иннокентий.

Она вздрогнула, потом неожиданно улыбнулась, обняла мужа.

– Вот и правильно! Он очень тяжел… Эта восточная мистика…

Валерия посветлела. Поцеловав мужа, она начала переодеваться.

– Я ужинала у матушки…

– Ты была у матушки?

– Да, заезжала на полчаса… У нее новый выводок. Семь котят. Ты по-прежнему не хочешь взять у нее котенка?

– Нет, Лера… Я не любитель, ты знаешь.

– Устала… Ванна и спать! – объявила она. – Боже, неужели мы избавимся от этих фокусов!

Уже подойдя к двери ванной, она оглянулась.

– Иннокентий, ты не знаешь, что такое «амок»?

– «Амок»? Зачем тебе? Амок – это вид помешательства, часто наблюдаемый среди малайцев… Человек, не помня себя, убегает прочь, сокрушая все на своем пути…

Она застыла, пораженная.

– Малайцев? Ты сказал «малайцев»?

– Да. Это болезнь жителей Малайи…

Она вошла в ванную и прикрыла дверь.

Слуга-малаец в ночном саду стоял, сложив руки на животе, перед мраморной скульптурой сатира.

Внезапно он поднял руки и простер их по направлению к сатиру.

Сатир ожил, заиграл на свирели, из которой вырывались звуки песни торжествующей любви. Но они были странно искажены, словно злобная усмешка пронизала песню.

Малаец словно дирижировал ожившей статуей и наконец, сделав завершающий жест, остановил его – но остановил совсем не в той позе, в которой он был изваян.

Удовлетворенно покачав головой, малаец направился к павильону. Проходя мимо освещенных окон спальни супругов, он остановился и очертил руками круг, как бы обнимающий дом хозяев.

В спальне супругов Валерия уже спала, а Иннокентий тихо ступал по ковру взад и вперед в глубоком раздумье. Он еще настойчивее задавал себе вопросы, на которые не находил ответа. Точно ли Венедикт стал чернокнижником? Не отравил ли он Валерию?

Он часто поглядывал на жену, но ее лицо было спокойно. Ночной сад за окном таинственно играл тенями.

Луна опять взошла на безоблачное небо, и вместе с нею в спальню сквозь открытую форточку проникло дуновение. Занавеска слабо зашевелилась.

Иннокентий бросился к окну, отдернул занавеску, пристально вглядываясь в ночную тьму. Ему показалось, что со стороны павильона раздается та же мелодия, но на этот раз какая-то бравурная, боевая…

Как вдруг шум и шелест крыльев донеслись из сада, и в стекло мягко и тяжело что-то ударилось. Иннокентий испуганно отскочил от окна. За окном что-то трепетало и билось. Он снова шагнул к окну и увидел за ним на земле, точнее, на каменной террасе, куда выходила дверь спальни, раненую птицу, которая билась в конвульсиях. Мелодия стала громче.

Он услышал какой-то шум за спиной и оглянулся. Валерия приподнялась на постели, чутко вслушиваясь с закрытыми глазами в музыку. Затем она опустила сначала одну ногу, потом вторую и, как лунатик, безжизненно устремив прямо перед собою потускневшие глаза и протянув вперед руки, тихо и медленно направилась к двери в сад.

Иннокентий проворно отскочил с ее пути и выбежал в другую дверь спальни, а там через темный холл выскочил на улицу. Обежав дом, он оказался на террасе, куда выходила дверь, и мигом подпер ее камнем.

Валерия уже пыталась открыть ее, налегая изнутри, потом раздались ее слабые стоны.

Звуки песни становились все резче, острее, мучительнее. Венедикт оглянулся: окна павильона горели ярким светом! Он бросился туда. Пробегая мимо мраморного сатира, он вдруг остановился, как вкопанный. Что-то в его облике показалось ему странным.

И тут он увидел, что от павильона по аллее медленно ступает Венедикт в индийском костюме и в чалме, перевязанный кушаком, за которым торчат украшенные драгоценными камнями ножны кинжала. Он шел по дорожке, залитой лунным светом, тоже как лунатик, безжизненно раскрыв глаза. Иннокентий бросился к нему, но тот, не заметив его, прошел мимо, мерно ступая шаг за шагом, и лицо его смеялось при свете луны, как у малайца.

Иннокентий услышал, как что-то стукнуло в доме. Он посмотрел туда и увидел, что Валерия распахнула окно и сквозняк вынес из комнаты занавески. И в этих трепещущих на ветру занавесках он увидел свою жену, которая стояла на подоконнике, протянув обе руки к приближавшемуся навстречу Венедикту.

Несказанное бешенство нахлынуло на Иннокентия. Одним прыжком он догнал Венедикта и схватил его за горло.

– Проклятый колдун! – прохрипел он ему в лицо.

Лицо Венедикта исказилось в муке, но он как будто не слышал этого крика. И тогда Иннокентий, не помня себя, другой рукою вырвал кинжал из ножен на поясе Венедикта и по самую рукоять вогнал его ему в бок.

Страшно закричал Венедикт и, согнувшись и прижимая обе руки к кровоточащему боку, побежал обратно в павильон. И в тот же миг пронзительно закричала Валерия. Ноги у нее подкосились, и она упала бы с подоконника на террасу, если бы Иннокентий не подставил руки и не поймал ее.

Он бережно внес ее в дом через дверь, предварительно отодвинув камень, и донес до кровати. Там он осторожно уложил ее на спину, а сам присел рядом.

– Милая моя, родная… Спи, не тревожься… Я с тобою, все позади… Больше ничего не будет страшного в нашей жизни. Спи, родная… – шептал он ей, поглаживая ее по руке.

Она долго лежала неподвижно, но наконец открыла глаза, вздохнула глубоко, прерывисто и радостно, как человек, толькео что спасенный от неминучей смерти, и увидев мужа, обвила его шею руками и прижалась к нему.

– Ты, ты… Это ты… – шептала она.

Он гладил ее и успокаивал.

Понемногу руки ее разжались, голова откинулась назад, она прошептала:

– Слава Богу, все кончено… Но как я устала!

И заснула крепким, но не тяжелым сном.

Иннокентий устало прилег рядом и лежал неподвижно несколько секунд, как вдруг его обожгла мысль о Венедикте. Он вскочил на ноги, нервно заходил по комнате, подошел к окну, всмотрелся в темноту.

Ничего, только ночь и одно горящее окно павильона вдали.

Он осторожно открыл дверь, оглянувшись на спящую жену, и выскользнул из дома.

Следы ночной драмы он нашел тут же. На каменной террасе еще не высохла лужица крови на том месте, где он ударил кинжалом Венедикта. Он наклонился к ней, потрогал пальцем. Без сомнения, это была кровь. Капли крови уводили по дорожке дальше, к павильону.

Иннокентий направился туда крадучись и озираясь. Почему-то он ждал неожиданностей. У статуи сатира он вновь остановился, непроизвольно изобразил его нынешнюю позу, сравнил с прежней. Нет, не может быть, показалось…

В павильоне было тихо, горело лишь одно окно. Он увидел на ручке двери следы окровавленных пальцев, осторожно открыл дверь, прошел на цыпочках темную прихожую и остановился на пороге, пораженный увиденным.

Посреди комнаты, на персидском ковре, с парчовой подушкой под головой, покрытый широкой красной шалью с черными разводами, лежал на спине Венедикт. Лицо его, желтое, как воск, с закрытыми глазами, обращено было в потолок, дыхания не было заметно, он выглядел мертвецом.

У ног его, тоже закутанный в красную шаль, стоял на коленях малаец. Он держал в левой руке ветку неведомого растения, похожего на папоротник, и, наклонившись слегка вперед, неотвратно глядел на своего господина. Небольшой факел, воткнутый в пол, горел зеленоватым огнем и один освещал комнату.

Малаец не пошевелился при входе Иннокентия, только вскинул на него глаза и опять устремил их на Венедикта.

Время от времени он поднимал ветку и потрясал ею в воздухе, шепча губами беззвучные слова. На полу лежал окровавленный кинжал, которым Иннокентий поразил Венедикта.

Прошла минута.

Иннокентий приблизился к малайцу и, нагнувшись к нему, произнес сдавленнымс голосом:

– Умер?..

Малаец наклонил голову сверху вниз и, высвободив из-под шали свою правую руку, указал повелительно на дверь. Иннокентий открыл было рот, чтобы что-то еще спросить, но рука возобновила свой жест. Иннокентий, пятясь, покинул комнату.

Он снова оказался в ночном саду. Из-за деревьев он видел полоску нарождавшейся утренней зари – и она показалась ему кровавой.

И снова он направился к спальне, но не вошел в нее, а лишь посмотрел сквозь стекло на спящую Валерию. Она не проснулась, лицо ее было светло.

Иннокентий пошел далее, вошел в дом с главного входа и, подойдя к буфету, налил себе в рюмку водки. Опрокинул ее в рот, поморщился.

Отойдя к креслу, уселся в него, подперев голову руками, и незаметно уснул.

Разбудил его камердинер Николай, который осторожно трогал его за плечо, наклонившись к нему и участливо заглядывая в лицо.

– Иннокентий Петрович, извиняюсь… Велено срочно передать…

– А? Что? – встрепенулся Иннокентий.

– Слуга вашего друга, малаец, сейчас мне объявил, что его господин занемог и желает перебраться в город как можно скорее со всеми пожитками. Он просит вас, чтобы вы распорядились и дали в помощь людей для сборов. Вы позволите?

– Малаец вам это объявил? Каким образом? Ведь он немой, – удивился Иннокентий, просыпаясь по-настоящему.

– Вот бумага, на которой он все это написал, – камердинер протянул ему лист.

Иннокентий удивленно повертел его в руках.

– Однако, он правильно пишет по-русски… Так Венедикт, вы говорите, болен?

– Да, очень болен – и видеть его нельзя.

Иннокентий встал, подозрительно взглянул на камердинера – знает ли он о том, что произошло в саду ночью?

– За врачом не посылали?

– Нет, малаец не позволил.

– Он это тоже написал?

– Так точно, барин.

Иннокеннтий помолчал.

– Ну, что ж… Распорядись, – сказал он.

Николай удалился.

Иннокентий направился в спальню. Жена уже не спала, но лежала в постели. Супруги обменялись долгим, значительным взглядом.

– Его уже нет? – спросила она.

Иннокентий вздрогнул.

– Как… нет? Ты разве…

– Он уехал? – продолжила она.

У Иннокентия отлегло от сердца.

– Нет еще. Но он уезжает сегодня.

– И я его больше никогда-никогда не увижу?! – просияла она.

– Никогда.

Валерия вскочила с постели и бросилась в объятия мужа. Она поцеловала его.

– И те сны не повторятся?

– Нет, – улыбнулся он.

Она, танцуя, сделала круг по комнате. Потом остановилась, протянула обе руки к мужу.

– И мы не будем никогда говорить о нем, никогда, слышишь, мой милый? И я из комнаты не выйду, пока он не уедет. Да, постой!…

Она бросилась к зеркальному трюмо и, порывшись в ящичке, вынула из него жемчужное ожерелье, подаренное ей Венедиктом, и протянула его мужу.

– Возьми эту вещь и брось немедля в самый глубокий колодец!

Он принял ожерелье.

– А теперь обними меня – я твоя Валерия – и не приходи ко мне, пока… тот не уедет…

При последних словах какая-то болезненная усмешка исказила ее лицо.

Иннокентий обнял ее и вышел из дома с ожерельем в руках. Возле дома уже были заметны сборы. Дворовые люди носили в автомобиль ковры и сундуки. Шофер Георгий копался во внутренностях авто, готовя его к поездке.

Иннокентий пошел вглубь сада, прошел мимо заброшенного пруда и оказался возле хозяйственных построек за садом. Здесь был простой колодец с воротом. Он подошел к нему, заглянул – глубоко внизу блеснуло зеркало воды – и, взвесив на руке ожерелье, бросил его в колодец.

Из колодца показалось облачко зеленоватого дыма. Иннокентий отшатнулся от колодца, пошел прочь.

Неотразимое чувство влекло его посмотреть, что же сейчас происходит в павильоне. На этот раз он подкрался к нему сзади. Сюда выходило высокое круглое окно. Иннокентий сделал подставку из валявшегося здесь небольшого обрубка бревна и, забравшись на него, заглянул в окошко.

Венедикт уже не лежал на ковре. Одетый в дорожное восточное платье, он сидел в кресле, но казался трупом, так же как в первое посещение Иннокентия. Окаменелая голова завалилась на спинку кресла, и протянутые, плашмя положенные руки неподвижно желтели на коленях. Грудь не поднималась.

Около кресла, на полу, усеянном засохшими травами, стояло несколько плоских чашек с темной жидкостью. Вокруг каждой чашки свернулась, изредка сверкая золотыми глазками, небольшая змейка медного цвета; а прямо перед Венедиктом, в двух шагах от него, возвышалась длинная фигура малайца, облаченного в парчовую пеструю хламиду, подпоясанную хвостом тигра, с высокой шляпой в виде рогатой тиары на голове. Но он не был неподвижен; он то благоговейно кланялся и словно молился, то опять выпрямлялся во весь рост, становился даже на цыпочки; то мерно и широко разводил руками, то настойчиво двигал ими в направлении Венедикта и, казалось, грозил или повелевал, хмурил брови и топал ногою.

Все эти движения, видимо, стоили ему большого труда, причиняли даже страдания. Он дышал тяжело, пот лил с его лица. Вдруг он замер на месте и, набрав в грудь воздуха, наморщивши лоб, напряг и потянул к себе свои сжатые руки, точно он вожжи в них держал… и, к неописуемому ужасу Иннокентия, голова Венедикта медленно отделилась от спинки кресла и потянулась вслед за руками малайца…

Малаец отпустил их – и голова Венедикта опять тяжело откинулась назад; малаец повторил свои движения – и послушная голова повторила их за ними.

Темная жидкость в чашках закипела, а сами чашки зазвенели тонким звоном, и медные змейки волнообразно зашевелились вокруг каждой из них.

Тогда малаец сделал шаг вперед и, высоко подняв брови и страшно выпучив глаза, качнул головой на Венедикта… и веки мертвеца затрепетали, неровно расклеились, и из под них показались тусклые, как свинец, зрачки.

Гордым торжеством и радостью, радостью почти злобной, просияло лицо малайца; он широко раскрыл рот, и из самой глубины его гортани с усилием вырвался протяжный вой…

Губы Венедикта раскрылись тоже, и слабый стон задрожал на них в ответ тому нечеловеческому звуку…

И тут Иннокентий не выдержал, рухнул со своего постамента и, крестясь, побежал домой. Он снова подбежал к шкафчику в холле, дрожащими руками налил стопку и выпил залпом. Затем попытался открыть дверь спальни, но она была заперта.

Тогда он побежал на второй этаж, в мастерскую. Холст с недописанным портретом Валерии стоял посреди мастерской. Он заглянул в него.

На лице Валерии появилось какое-то новое выражение. Взгляд был безумен, оскал хищен. Иннокентий отшатнулся от своей картины и выбежал на верхнюю террасу.

Внизу заканчивались приготовления к отъезду. Он вцепился руками в ограждение террасы и застыл в напряженной позе, ожидая, когда же это закончится.

У павильона уже стоял нагруженный с верхом открытый автомобиль. Георгий сидел за рулем. Рядом слуга держал под уздцы лошадку малайца в длинной попоне. Самого малайца пока не было видно.

Но вот дверь павильона распахнулась, и оттуда, поддерживаемый слугою, появился Венедикт в черном облачении. Лицо его было мертвенно, и руки висели, как у мертвеца, но он переступал ногами.

Из конюшни вывели под уздцы черную оседланную лошадь и подвели к павильону.

Медленно-медленно Венедикт приблизился к лошади и занес ногу, чтобы вдеть ее в стремя. Малаец помог ему, подсадил, и вот Венедикт уже сидел на лошади!

Затаив дыхание, Иннокентий следил за этой сценой.

Венедикт нащупал поводья и натянул их. Малаец вспрыгнул на свою лошаденку и дал знак шоферу. Авто тронулось первым, за ним посеменила лошадка малайца, следом шагом двинулась черная лошадь с всаддником в черном одеянии, который сидел в седле, как истукан.

В этот момент в общей тишине раздалось громкое ржание, доносившееся из конюшни.

И сразу же, как по сигналу, сначала тихо, затем все громче и громче, зазвучала мелодия песни торжествующей любви – мрачного и торжественного, всесокрушающего гимна.

Из ворот конюшни вышел белый конь, которого вел весь в белом, с белым лицом слуга.

Процессия замедлила шаг, почти остановилась у окон и дверей спальни, прямо под Иннокентием. Мертвец повернул голову, и Иннокентий увидел его пустые мертвые глаза.

Музыка звучала все громче.

Внизу раздался стук ставен.

Белый конь со своим провожатым догнал процессию и остановился рядом с черным всадником.

И тут Иннокентий увидел, что из спальни, прямо под ним вышла одетая в свой автомобильный костюм Валерия. Только вместо длинного пиджака поверх галифе была надета белая свободная кофта с большим вырезом, а на шее висело то самое жемчужное ожерелье, что он выбросил час назад в колодец!

Малаец помог Валерии сесть на белого коня.

Процессия двинулась дальше.

Никто из слуг не двинулся, не проронил ни слова.

В полном молчании, под нарастающую музыку гимна, в котором все более и более звучали нотки болезненности, процессия выехала из сада и стала удаляться по дороге.

Как пригвожденный смотрел на это Иннокентий. Он хотел двинуться, но не мог. Ноги его не слушались, он окаменел.

Процессия уже терялась вдали, медленно-медленно отъезжая. Только пыль вилась по дороге.

Наконец Иннокентий смог сдвинуться с места, побежал по лестнице вниз, спотыкаясь и чуть не падая, пробежал спальню, выбежал в сад и наткнулся на пустой пьедестал, где прежде стояла статуя сатира. Теперь на нем валялся лишь кинжал, которым Иннокентий убил Венедикта.

Иннокентий рухнул к подножию пустого пьедестала, обнимая его руками, и замер так. А песня удовлетворенной, разрушительной любви уходила в высоту, в самое небо, откуда так хорошо было видно растерзанное пустое имение, дом с распахнутыми дверями, растерянных слуг и хозяина, который еще вчера полагал, что владеет и этим домом, и своим счастьем, и своим будущим.

1996

Content

Александр Житинский
Песнь торжествующей любви
История для кино по мотивам одноименной повести И. С. Тургенева

* * *