Александр Житинский

Фигня

Истории для кино

От автора

В эту книгу вошли вещи, написанные для кино или же с расчетом на экранизацию. Такого рода проза отличается особым вниманием к фабуле и сюжетным переходам, а также к диалогу. Безусловно, она выглядит несколько облегченной по сравнению с традиционной прозой, однако уже давно стала особым жанром, существующим наряду с фильмами, которые созданы по этим произведениям.

Здесь представлены разные по характеру истории – от комедии абсурда, до триллера. Некоторые из них созданы «по мотивам» – удобная форма создания киноверсий прозы, когда можно уйти достаточно далеко от оригинала. Так кинороман «Фигня» по сути написан по мотивам моей повести «Подданный Бризании», но мотивы эти едва проглядываются. А вот в «Барышне-крестянке» следование авторскому сюжету было более точным.

Работа в кино никогда не рассматривалась мною как самостоятельная форма творчества. Я придерживаюсь мнения, что автор сценария, кинодраматург обязан лишь помогать автору фильма – режиссеру и выполнять его пожелания. Это не исключает собственно литературных задач, которые выполняет сценарий, призванный не только обозначить канву действия, но и всей свой фактурой предугадать атмосферу будущего фильма, пользуясь при этом весьма ограниченным набором средств.

Так случилось, что все фильмы, созданные в Москве, на киностудии «Мосфильм» в мастерской Георгия Данелия, принадлежат Алексею Николаевичу Сахарову, ныне покойному, – замечательному режиссеру и человеку. Внезапная смерть режиссера прервала нашу работу еще над одной экранизацией – совсем в другим жанре, чем завоевавшая популярность «Барышня-крестьянка», а именно, над тургеневской «Песней торжествующей любви», помещенной в этом сборнике. Здесь уже тургеневский оригинал значительно видоизменен, в чем смогут легко убедиться читатели.

Я не скажу, что работа в кино всегда приносила мне моральное удовлетворение качеством выпущенных фильмов. Однако она помогала мне не заботиться о том, опубликуют или нет очередную повесть или роман, а значит, писать их так, как мне представлялось нужным. Ну, и само сочинительство веселых историй для кино, само собой, часто было приятным занятием.

Александр Житинский

Фигня

Кинороман-буфф

Над страной фигня летала

Неизвестного металла.

Очень много в наши дни

Неопознанной фигни.

Часть 1

Агенты Интерпола

Глава 1.

Шифровки

Шифровальный отдел Большого дома работал в три смены. Самой напряженной всегда считалась ночная, потому как секретные документы обычно передаются по ночам, под покровом темноты, когда шифрованным текстам сподручнее преодолевать пространства планеты. Последние годы ввиду непрерывных сокращений и переименований КГБ опытные шифровальщицы покинули место работы, – одни ушли в коммерческие структуры, другие – на пенсию, где продолжали по инерции разгадывать ребусы и кроссворды, поэтому в ту ночь, когда началась наша история, в отделе бодрствовали лишь молоденькая шифровальщица Тонечка и старая грымза Зинаида Евгеньевна, которая получала шифровки еще от Рихарда Зорге.

Зинаида Евгеньевна только что приняла телегу на двенадцати листах от японского резидента и привычно, не заглядывая в гроссбух дешифратора, переписывала сообщение русским текстом на бумагу. Компьютеров Зинаида Евгеньевна не признавала.

– Вот чурка! – комментировала она информацию японского резидента. – Пишет, что премьер-министр замешан в махинациях. Об этом в газетах позавчера писали.

– А у меня – из Парагвая, – отозвалась Тонечка. – Очень интересно, только многое непонятно.

– Что там интересного может быть – Парагвае-то? – проворчала Зинаида Евгеньевна.

– Вот послушайте. «Генералу Карамышеву. Известная вам персона по кличке Яшка Тунгус формирует кабинет министров. В него уже вошли проходившие по разным делам Витя Бакс, Кенгуру, Жид Захар и Мурик. Посты силовых министров пока вакантны. Считаю необходимым приступить к ликвидации банды… Ортега Гонзалес».

– Он такой же Ортега, как я Майкл Джексон, – прокомментировала Зинаида Евгеньевна. – Петька Курашов его зовут, в Парагвае уже лет двадцать ошивается. Синекура. Скорее всего, придумал все от начала до конца. Он Парагваю этому вшивому все время цену набивает. Ликвидация банды! Да кто ж ему денег даст на ликвидацию?

– И все же непонятно, – вздохнула Тонечка, – почему этот Тунгус формирует кабинет? Там что – нет кабинета?

– А вот это уже – не нашего ума дело, – строго сказала Зинаида Евгеньевна. – Наверху разберутся.

Некоторое время работали молча, переводя значки и цифры в осмысленный текст. Как вдруг Зинаида Евгеньевна рассмеялась:

– Тонечка, посмотри! Ну просто за людей уже не считают!

Тоня оторвалась от своего компьютера, подошла к коллеге и заглянула ей через плечо. На столе лежала шифровка, начинавшаяся словами: «РНБДПЧДММН РДИПДСМН!». И далее несколько рядов букв такой же абракадабры.

– Знаешь шифр? – строго спросила Зинаида Евгеньевна.

– Не-ет… – пролепетала Тонечка.

– Плохо. Двойка. Это Интерпол нас на вшивость проверяет. Шифр элементарнейший. Пользовались им русские разведчики в первую мировую войну. Даю три секунды на расшифровку. Раз, два…

– Ой, погодите!.. Нет, не могу… – Тонечка чуть не плакала.

– Три! – торжествующе провозгласила Зинаида Евгеньевна. – Эти слова означают «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Каждая буква заменяется следующей за ней буквой русского алфавита. Такие вещи знать надо, радость моя… – проворковала довольная грымза. – Уйду я – как будете работать?

– Ну и что там написано? – смущенно поинтересовалась Тонечка.

– «В ответ на ваш запрос сообщаем о готовности Интерпола принять на стажировку двух сотрудников российских служб безопасности для отработки приемов борьбы с международной организованной преступностью. Заведующий международным отделом Интерпола Ферри О’Нейл», – Зинаида Евгеньевна читала шифровку, как обычную газету.

– Здорово! – восхитилась Тонечка.

– Ничего здорового не вижу, – сухо проговорила Зинаида Евгеньевна. – В Интерполе думают, что у нас совсем специалистов не осталось. Такие шифры гонят! Ничего, я им исходящее зашифрую «сигмой плюс». Они там попрыгают!

«Сигма плюс» был новейший шифр, в котором буквы зашифровывались сложной формулой, включающей дату и астрономическое время написания текста, так что для правильной расшифровки требовалось угадать, когда был составлен текст.

Тонечка вернулась к своему месту и принялась за очередной документ.

Шифр был непростой, но, повозившись минут пятнадцать, она записала в компьютер следующую расшифровку телеграммы:

«Международный форум боди-реслинга приглашает представителя России для участия. Заявку просим прислать в оргкомитет до 15 июня с. г.»

– Зинаида Евгеньевна, а что такое боди-реслинг? – робко спросила Тонечка.

– Я думаю, это культуризм, – не отрываясь от документа, ответила Зинаида Евгеньевна.

Тонечка не знала, что такое культуризм, но переспрашивать побоялась. Поразмыслив еще секунд десять, она написала адрес телеграммы: «Комитет по культуре».

Глава 2

Последнее задание

Жрать в доме было нечего.

Позавчера мать продала за доллар последнюю мельхиоровую вилку и тут же пропила его со своим сожителем Семеном, одноногим ветераном Корейской войны.

Правда, Семен утверждал, что ногу ему оторвало во Вьетнаме, но как он мог там оказаться? Во Вьетнаме наши, как известно, не воевали. Не воевали они и в Корее, но это официально. Негласно же Семен летал на северокорейском самолете стрелком-радистом и лично сбил одну «летающую крепость». Обмен американской «летающей крепости» на оторванную ногу плюс медаль «За отвагу», которую Семен тоже давно пропил, был вполне выгоден. И сам Семен так считал. Корею же перепутал со Вьетнамом по давности лет и благодаря хроническому алкоголизму.

Да и мудрено ли перепутать две столь отдаленные страны, населенные весьма похожими существами?

Семен, пропивая вилку, все удивлялся: «Знать бы во Вьетнаме, что на доллары пить придется, я бы их там мешок насшибал!» Врал, наверное.

Короче говоря, вилок в доме уже не осталось, да они были и не нужны, потому как есть ими было нечего. Ольга нашла в дальнем углу кухонного шкафчика бумажный кулек, в котором чудом сохранилась половинка печенья «Мария», и позавтракала.

Теперь нужно было отправляться на работу. Но на какую? Дело в том, что Ольга Пенкина, корреспондент по профессии, сотрудничала с десятком питерских газет и со всеми неудачно. Это касалось и коротких репортажей, которые она писала, и фотоснимков. Последнее фото, изображавшее Гребенщикова сидящим на корточках в буддийском храме перед заезжим ламой, ей удалось опубликовать месяц назад и получить за него червонец, то есть десять тысяч. С той поры ни фотографии Карла Льюиса, ни описание и изображение митинга протеста против «Игр доброй воли», ни душераздирающие сцены похорон генерального директора АО «Синтезатор» Башмакова, застреленного в своей постели вместе с двумя любовницами, не заинтересовали редакторов. Причиной тому, по всей вероятности, было низкое качество негативов, потому что Ольга за неимением средств снимала допотопным «Любителем», который хотя и выдавал негативы 6х6, но никак не мог конкурировать с «Минолтами», «Олимпусами» и «Кодаками».

Ольга мечтала о «Минолте» и старалась заработать на камеру, снимая «Любителем», но это совсем не то же самое, что заработать на «Любитель», снимая «Минолтой».

Ольга спрятала «Любитель» в сумку и направилась в «Северный курьер» – новую газету с криминальным уклоном (то есть там рассказывали о криминальных делах, да и издавали ее, похоже, тоже уголовники…).

Главный уголовник, то есть редактор, по прозвищу Тщедушный, потому что он был одновременно тщеславным и душевным мафиози, отчего и взялся издавать газету, не довольствуясь только рэкетом, вернул Ольге три пленки, не пошедшие в дело, и сказал:

– Последнее тебе задание, Пенкина. Ступай в Большой дом и отсними брифинг интерполовцев. Я бы послал своих, но они в этот дом идти не желают. Не нравится им эта хаза. А ты все-таки девушка.

Ольга вспомнила, что первоначальное наименование газеты было «Северный бандит», но комитет по печати отказался регистрировать газету с таким названием, и Тщедушный придумал синоним, который, кстати, уже начинал входить в обиход.

«Тридцать пять тысяч одних курьеров» – так называлась статья в «Часе пик» о разгуле организованной преступности.

– Заметано, – сказала Ольга, мысленно сплюнув.

Она даже в разговоре с бандитом старалась выглядеть профессионалкой. Не всегда это удавалось. Родом Ольга была из деревни под Будогощью, образование восемь классов, а фотографировать ее научил один заезжий дачник из Москвы, кажется, художник. Он и подарил Ольге свой «Любитель», одновременно пытаясь склонить к сожительству на колхозном сеновале, но Ольга не далась, хотя ей было тогда семнадцать лет. О чем сожалела до сих пор, поскольку никаких домогательств с тех пор не наблюдалось, – и это было странно, ибо вид Ольги прямо-таки взывал к сожительству, но разве что на сеновале. Ольга была кровь с молоком, плотно сбитая, мордастенькая, шустрая, языкастая, с круглыми аппетитными коленками. Одним словом, красотка.

Но бизнесмены и бандиты предпочитали других, похожих на красоток из западных журналов – длинноногих, томных, худющих, раскрашенных, как первомайская демонстрация. Ольга один раз смотрела «Пентхауз» до седьмой страницы – дальше не смогла. С тех пор решила никогда никому не отдаваться, чтобы ненароком не впасть в порнографию. А было ей уже двадцать три. Самое время.

Однако инженеру или служащему что отдаваться? Отдашься – и дальше что? Продавай вилки, если они у него есть, что тоже сомнительно…

Ольга отправилась в Большой дом пешком, благо он был неподалеку от «Курьера». Проходя по улице Пестеля, до сих пор по непонятным причинам не вернувшей себе старое название, она увидела забавную сценку.

К старому дому, где шел капитальный ремонт, подъехал «мерседес», начиненный пятью коротко стриженными молодыми людьми. Одновременно бесшумно опустились все стекла машины, из окон «мерседеса» высунулись пять автоматных стволов вороненой стали – два слева и три справа – и принялись поливать пространство длинными и слегка заунывными очередями. Правые стволы стреляли по пустым окнам ремонтируемого дома, а левые поверх голов прохожих, видимо, просто за компанию.

Прохожие в радиусе ста метров нехотя легли на тротуар и принялись выжидать. В это время из окон обстреливаемого дома высунулось дуло пулемета, который тоже начал издавать громкие отрывистые звуки. В «мерседесе» на глазах стали образовываться аккуратные круглые дырки. Себестоимость предстоящего ремонта автомобиля с каждой секундой увеличивалась на сто долларов.

Ольга тоже улеглась на углу Моховой, не забыв подстелить газету «Пятница» со своей фотографией Гребенщикова, и не спеша извлекла из сумочки «Любитель». Навела на резкость, щелкнула. В ту же секунду один из стволов «мерседеса» сосредоточил огонь по ней.

– Вот говно, для его же газеты стараюсь… – пробормотала Ольга, продолжая съемку.

Автоматчик, видимо, был таким же дилетантом в стрельбе, как Ольга в фотоискусстве. Но патронов израсходовал больше, чем Ольга кадров. Внезапно Ольга заметила лежащего ничком в двух шагах от «мерседеса» молоденького лейтенанта милиции в форме. Время от времени он поднимал голову, и тогда можно было увидеть его голубые, полные непонимания глаза. Пули бодро свистели над ним в обе стороны. Лейтенант абсолютно не интересовал курьеров, хотя был вооружен табельным оружием, торчавшим в кобуре на боку.

Ольга улучила момент, когда он в очередной раз покажет свое простое и доверчивое лицо, – и щелкнула. «Клевый кадр! – мысленно похвалила она себя. – И мент молодец. Храбрый. Другой бы давно обосрался».

Ольга, подобно всем деревенским, не делала различия между нормативной и ненормативной лексикой, поскольку в устном и печатном обиходе грань между ними стерлась еще до переезда Ольги в Питер.

Мерседес наконец, получив десятка три мелких пробоин в своем туловище, умчался на станцию техобслуживания. Из него капала кровь, оставляя на улице Пестеля красную пунктирную полоску. А лейтенант, приободрившись, вскочил на ноги и, выхватив из кобуры пистолет системы Макарова, прыгнул прямо в окно ремонтируемого дома. Именно в то, из которого десять секунд назад торчало дуло пулемета.

«Все. Покойник», – подумала Ольга, зачехляя фотоаппарат и пряча «Пятницу» в сумку. После чего отправилась дальше.

Прохожие с недовольным видом разбредались по своим делам.

Глава 3

Верните табельное оружие

Когда Иван сообразил, что стреляют, первым движением его было – выхватить пистолет, а вторым – упасть на тротуар. Второе движение удалось лучше, и Иван упал рядом с подкатившим «мерседесом», из которого началась пальба. Он прижал щеку к пыльному тротуару, успевая фиксировать события, происходящие в окнах ремонтируемого дома, ибо голова Ивана оказалась повернутой именно туда.

Рабочие в спецовках, только что занимавшиеся мирным ремонтным делом, побросали мастерки, выставили в пустой проем окна первого этажа пулемет и ответили на нападение такой же беспорядочной пальбой.

Иван на мгновение приподнял голову в надежде увидеть автомобиль патрульной милицейской службы, но заметил вокруг только разбросанные по тротуару тела земляков. Кто из них был жив, кто мертв – поди догадайся.

Несомненно живой была лишь девушка метрах в тридцати от Ивана, которая, лежа на животе, заглядывала сверху в видоискатель «Любителя», невзирая на выстрелы.

Иван снова уронил голову на тротуар и принялся напряженно размышлять, как не ронять достоинства.

Вскочить на ноги и дать предупредительный выстрел в воздух? Так требовал Устав, но не обстоятельства. Во-первых, в бешеной обоюдной пальбе одинокий предупредительный выстрел милиционера наверняка прозвучит неубедительно, во-вторых, Иван вряд ли успеет произвести следующий выстрел – на поражение, поскольку будет скошен очередями.

Стрелять из положения лежа? Но в кого? Чью сторону он должен принять? И допустимо ли лейтенанту УВД принимать чью-нибудь сторону в разборке двух бандформирований?

В том, что происходит разборка, сомневаться не приходилось. Молодые люди в «мерседесе» сомнений не вызывали, и строительные рабочие с пулеметом на месте работы тоже выглядели подозрительно.

Главное, Иван опаздывал. Перестрелка сильно его задерживала и срывала все планы. И еще было жаль пачкать форму – новенькую, ненадеванную.

Он еще раз приподнял голову и успел заметить, что проклятая девка с фотоаппаратом нажала на спуск.

«Компромат…» – подумал Иван, роняя голову на другую щеку.

Теперь он мог полюбоваться молодцами в «мерседесе». Все были как на подбор – с круглыми стрижеными головами и квадратными подбородками. Но стрелять явно не умели. «Калашниковы» тряслись у них в руках, как больные Паркинсона. Один из бандитов уже уронил голову на плечо другому и матерился сквозь зубы. Видно, его пробило пулей.

«Мерседес», исчерпав аргументы, умчался, лишив Ивана возможности выбирать. Преступники остались лишь в доме, поэтому Иван, вскочив на ноги и выхватив пистолет, прыгнул в опустевшее окно. Уже на подоконнике он вспомнил о предупредительном выстреле, выпалил вверх, попал в перекрытие, из которого вывалился кусок бетона и рухнул ему на плечо.

Но Иван этого даже не заметил. Он ринулся внутрь захламленного лабиринта комнат, лестниц и перекрытий.

Он выскочил на лестничную площадку и побежал влево, откуда слышался топот ног.

– Стой! – крикнул Иван, и эхо гулко разнесло его голос по этажам.

Вдалеке мелькнула убегающая фигура. Иван повернул туда, вбежал в пустой проем двери, и тут ему на голову упал черный просмоленный рулон рубероида.

Лейтенант покачнулся, на мгновение потерял ориентировку и был тут же схвачен двумя злоумышленниками в комбинезонах, выскочившими невесть откуда. Один был громила высоченного роста, другой, напротив, складный худощавый человек лет тридцати пяти. Что поразило Ивана – так это его предельно интеллигентное лицо с тонкими, прямо-таки аристократическими чертами.

В мгновение ока лейтенанта повалили на пол лицом вниз, пистолет выхватили, руки заломили за спину. В довершение всего бандиты ловко запеленали Ивана в тот же рулон рубероида, который на него свалился, так что из рулона выглядывали лишь голова и ботинки Ивана.

– Не сметь, сволочи! – хрипел Иван.

– Помалкивай, служивый, – отозвался Горилла.

– Нигде не давит? – участливо поинтересовался Интеллигент, когда работа по упаковке Ивана была окончена.

– Нет, спасибо, – автоматически ответил вежливостью на вежливость Иван.

Тут он просто последовал совету преподавателя школы милиции по курсу «Милицейский этикет», который неоднократно говорил, что на вежливость нужно отвечать вежливостью автоматически.

Откуда-то появился хорошо одетый человек с кудрявой черной бородкой и кейсом в руке. По виду главарь. Ему передали пистолет Ивана, он поставил его на предохранитель, спрятал в кейс.

– Зачем суешься не в свои дела, дурила? – ласково обратился он к Ивану.

– Отдайте пистолет! – потребовал Иван, извиваясь в рубероиде.

– Самим пригодится… – пробормотал Горилла.

– Мужики, я на брифинг опаздываю, – сказал Иван уже довольно мирно.

– Слышь, Федор, на брифинг опаздывает, – улыбнулся Главарь, обращаясь к Горилле.

– Хуифинг, – сказал Горилла.

– Не выражаться на работе! – прикрикнул на него Главарь.

– А что за брифинг, господин лейтенант? – поинтересовался Интеллигент.

– Не могу сказать. Служебная тайна, – ответил Иван. – Пистолет-то верните, не будьте скотами. Меня в загранку не пустят за утерю табельного оружия.

– Может, отдадим, Александр Маркович? У господина лейтенанта загранка накрывается медным тазом, – сказал Интеллигент.

– Я же сказал, Максим. Не выражаться, – устало проговорил Главарь. – Попользуемся и отдадим! – громко, как глухому, прокричал он Ивану, склонившись к рулону.

Он повернулся и не спеша пошел к выходу. Максим и Федор последовали за ним.

– Только не палите из него почем зря! Мне за патроны отчитываться! – крикнул им вдогонку Иван.

Шаги бандитов стихли.

Иван попробовал перемещаться, отталкиваясь носками ботинок от пола. Получалось плохо. Тогда он, напружинив тело, резко выгнулся. Рулон подпрыгнул, переместившись сантиметров на тридцать. Иван выгнулся еще раз, еще…

Рулон, прыгая, как лягушка, приблизился к лестничному пролету и с шумом скатился со ступенек, разматывая Ивана. Лейтенант поднялся на ноги, горестно осмотрел мундир, перепачканный смолой и грязью, застегнул пустую кобуру и отправился на брифинг.

Глава 4

Напарники

В пресс-центре бывшего Управления КГБ, а ныне Управления Федеральной службы безопасности готовились к пресс-конференции для российских и иностранных журналистов. Такие пресс-конференции были еще в новинку для бывалых сотрудников КГБ, привыкших, что буквально все сведения касательно деятельности этого учреждения составляют государственную тайну, но и они мирились с веяниями времени. Хотя не любили эти веяния. Тайно работать проще.

Особенно же не любили журналистов – это наглое и продажное племя, которое в былые годы рассыпалось перед чекистами в комплиментах, а теперь не уставало поливать грязью. Потому пропускной режим на пресс-конференциях был особенно жесток.

Фотокорреспондент Ольга Пенкина хорошо это знала, поэтому запаслась удостоверением молодежного агентства «НИКА», а не одиозного «Курьера». «НИКА» расшифровывалось как Независимое информационно-коммерческое агентство, печатало новости и рекламу, но больше всего – скандальную хронику. В «НИКЕ» работал приятель Ольги вечный тусовщик Миша Зуйков, он-то и исхлопотал удостоверение.

Однако на прапорщика в дверях здания удостоверение «НИКИ» не произвело никакого впечатления.

– Вас нет в списке, – заявил он.

– Вызовите генерала! – сказала Ольга.

– А может, сразу министра? – предложил прапорщик.

– Та-ак… – Ольга отступила на шаг, выхватила «Любитель» жестом, которым обычно выхватывают гранату, и нацелилась на прапорщика. – Цепной пес демократии! – выкрикнула она.

Прапорщик блаженно улыбался. Он уже был цепным псом коммунистов, сейчас служил демократам, а в перспективе готов был до пенсии сидеть на цепи у либералов или неофашистов.

Но девушка ему нравилась. Была в его вкусе.

– Фотку подаришь – пущу… – неожиданно улыбнулся он.

– Чью? Вашу? – не поняла она.

– Свою…

Ольга пошла за фотографией.

А в это время в комнате за сценой конференц-зала ждали четвертого участника пресс-конференции, которым был лейтенант милиции Иван Середа, выпутывающийся из рубероида в пустом доме на улице Пестеля.

Ожидавших было трое – генерал госбезопасности Глеб Карамышев, продвинувшийся за три года на это звание со звездочек капитана. За каждый удачно подавленный путч он получал сразу две новых звезды. Поэтому звезд у Глеба было много, а лет по-прежнему мало, не более тридцати пяти.

Вторым был капитан госбезопасности Вадим Богоявленский, высокого роста, стройный и подтянутый, напоминавший чем-то белогвардейского офицера. Между прочим, бывший друг, одногодок и однокашник Карамышева. Вадиму не так повезло с путчами, поэтому звезд на погонах у него осталось четыре – и все маленькие. Очевидно, неудачи карьеры объяснялись ненадежной фамилией Богоявленский, от которой за версту разило церковным духом. Внешность и манеры капитана также были излишне изысканными для КГБ. Потому, когда случался путч, его держали в запасе или на мелких поручениях, а на передовую, к телецентру, крушить боевиков оппозиции, посылали Карамышева.

И наконец, в комнате находился полковник милиции Редькин, давно перешедший границу пенсионного возраста, но сохраняемый в кадрах ввиду тяжелой криминогенной обстановки, а также за былые заслуги по организации похорон Сталина.

– Где же ваш человек, полковник? – нервно взглянув на часы, спросил Карамышев. – Пора начинать.

«Заткнись, сопля несчастная», – подумал полковник, но вслух сказал:

– Не могу знать, товарищ генерал. Исправный офицер.

– Не иначе раскрывает преступление, – иронически проговорил Карамышев, но Редькин иронии не понял.

– Если так, молодец, товарищ генерал!

– Глеб, кончай волокиту. Начнем без мента, – по старой памяти, как к равному, обратился Богоявленский к Карамышеву.

Он не учел присутствие постороннего, и не просто постороннего, а представителя конкурирующего ведомства. Карамышев приосанился и громко крикнул:

– Встать! Как вы обращаетесь к старшим по званию, капитан?!

С испугу вскочил полковник Редькин, капитан же продолжал сидеть.

Редькин, видя, что вопрос направлен не ему, смущенно плюхнулся в кресло, а Вадим, напротив, нехотя встал.

– Смирно! – еще громче закричал Карамышев.

Богоявленский принял стойку, которую с некоторой натяжкой можно было принять за стойку «смирно».

– Как положено обращаться к старшему по званию, капитан? – грозно повторил генерал.

Капитан не успел ответить, потому что распахнулась дверь, и в комнату ввалился запыхавшийся лейтенант ГУВД Иван Середа.

Было такое впечатление, что Середу вымазали дегтем, а затем вываляли в пыли. Лицо было исцарапано, руки в крови, ботинки серы от пыли.

– Товарищ полковник! – приложил ладонь к козырьку Иван. – Лейтенант Середа явился…

– Не запылился… – ядовито вставил Карамышев.

– Никак нет, товарищ генерал. Запылился. И загрязнился, – сокрушенно проговорил Иван, поворачиваясь к генералу.

Полковник Редькин вскочил с кресла и обежал лейтенанта мелкими шажками:

– Что за вид, Середа? Ты знаешь, куда ты пришел, Иван?!

– Так точно, товарищ полковник! В Северо-Западное управление Федеральной службы безопасности России! – бодро отрапортовал Иван.

– Вот именно. На брифинг, – вставил генерал. – Знаешь, что такое брифинг?

– Так точно! Вчера узнал. От немецкого слова Brief, что означает «письма». Писание писем!

Карамышев вытаращил глаза, но опровергнуть информацию не решился, поскольку немецким владел в пределах курсов повышения квалификации офицеров КГБ. Зато Вадим Богоявленский презрительно бросил:

– Чепуха!

Но расшифровывать слово не стал. Этот щекотливый вопрос проехали, и Карамышев приказал Вадиму и Ивану переодеться для брифинга, ибо предстать перед прессой оба должны были в специальной униформе.

Переодеваясь, Иван коротко рассказывал Редькину о происшествии на улице Пестеля:

– А они как подкатят, да как начнут: пах! пах! А те в ответ: тра-та-та-та! А эти: бабах! Дырки в «мерсе» —во! Кулак пролезет…

– Ну ладно, а ты где был? – спросил Редькин.

– Рядом. Участвовал в задержании.

– Ну и?..

– Задержали… На пятнадцать минут, – сказал Иван.

– И отпустили?! – изумился полковник.

– Как видите, – сказал Иван.

– Так кто кого отпустил? – запутался Редькин.

– Меня отпустили, – признался Иван.

– Тьфу ты! – рассердился полковник. – А я думал…

– Не… Не получилось их взять. Но я всех в лицо запомнил, – сказал Иван. – Не уйдут.

Наконец оба молодых офицера переоделись и предстали перед начальством в том виде, в каком их должны были увидеть журналисты: белоснежные блестящие обтягивающие костюмы, нечто среднее между одеждой астронавтов и костюмом любителей подводной охоты, на лицах – маски, как у Фантомаса. Они были бы совершенно одинаковы, если бы не разница в росте и в комплекции.

И тут Карамышев решил их познакомить.

– Вам предстоит работать вместе не один день. Вы должны хорошо узнать друг друга. Пожмите руки, товарищи!

Иван с готовностью протянул свою крепкую ладонь и стиснул узкую аристократическую ладошку Вадима. Тот скривился от боли, даже под маской было заметно.

– Потише, пожалуйста… Капитан Богоявленский, – произнес он.

– От души… Лейтенант Середа, – широко улыбнулся Иван.

– Капитан Богоявленский назначен старшим группы, – сообщил генерал.

Редькин обиженно засопел.

– Группа-то межведомственная, товарищ генерал… Можно бы и без субординации.

А сам подумал: «Опять органы всех под себя подминают!»

– Приказы не обсуждаются, – сухо отрезал Карамышев. – Прошу на сцену, – он указал обоим Фантомасам – высокому худому и плотному маленькому – на дверь, ведущую в зал.

Глава 5

Брифинг

Зал пресс-центра был заполнен журналистами до отказа. Четверка представителей служб безопасности расселась за столом, где таблички с наименованием должности, звания и фамилии имелись лишь у двух центральных мест, а именно – у мест Карамышева и Редькина. Места российских Фантомасов никаких данных не имели.

Карамышев придвинул к себе микрофон и начал говорить.

– Дамы и господа! Уважаемые товарищи! В соответствии с программой усиления борьбы с организованной преступностью и договоренностью между российскими компетентными органами и Интерполом на длительную стажировку за рубеж отправляются два сотрудника российских служб безопасности. Ранее подобные акции хранились в глубокой тайне, однако политика гласности, проводимая в нашей стране, вносит свои коррективы в работу милиции и службы безопасности. Мы хотим представить вам агентов, вы можете задать им вопросы. Надеюсь, не нужно объяснять, почему они в таком виде. Определенные круги у нас и за рубежом дорого заплатили бы за то, чтобы иметь их фотографии… Прошу вопросы.

Первой подняла руку пожилая иностранная леди, увешанная десятком фотоаппаратов, под тяжестью которых она колебалась, едва не переламываясь в пояснице.

– Журнал «Тайм». Соединенные Штаты Америки, – представилась она на плохом русском языке. – Какого рода задание будут выполнять агенты?

– Программа разработана Интерполом и будет сообщена агентам по прибытии на место назначения, – сказал генерал.

– А что это за место? – выкрикнул кто-то.

– Может, адрес вам назвать? – пошутил генерал. – В Европе. Это точно.

Гул разочарования прокатился по залу. Журналисты поняли, что и на этот раз правды им не скажут.

Поднялся неправдоподобно черный негр с белым воротничком.

– Омубу Бусленга, Зимбабве. Намечается ли сотрудничество с африканскими странами? – спросил он.

Генерал и полковник переглянулись. Проблемы африканской преступности пока мало волновали цивилизованные страны.

– Почему же нет… Посотрудничаем… Когда русская мафия до вас доберется, – тоже пошутил полковник, не желая отставать от генерала.

Журналисты что-то застрочили в блокноты.

– Можно ли понимать вас так, что Россия регулирует засылку своих преступников в другие страны? – вскочил с вопросом эстонец из газеты «Ээсти Вээсти».

– Упаси вас Бог! – испугался Редькин, а Карамышев, выхватив микрофон у коллеги, предупредил, что на провокационные вопросы ответов не будет.

Внезапно в дверях зала возник шум. Там пробивалась сквозь охрану Ольга Пенкина с «Любителем» на шее и диктофоном в руках.

Ее пытались не пустить.

– Я требую! – раздался ее возглас.

Журналисты обернулись к дверям.

– Что там такое? – спросил генерал в микрофон.

– Без приглашения, товарищ генерал! – доложил через зал дежурный в дверях.

– Я представляю молодежную прессу! Не имеете права! – билась в дверях Ольга.

Западные журналисты навострили уши. Запахло зажимом гласности и демократии.

– Пропустите, – приказал Карамышев.

Ольга независимо тряхнула мальчишеской прической и прошла по проходу в первый ряд, где уселась рядом с пожилой американкой из журнала «Тайм». И тут же вызывающе протянула руку с диктофоном к сцене.

Снова встала американка, покачиваясь под тяжестью грозди фотоаппаратов.

– Американскую публику интересует вопрос, почему только сейчас Россия вступает в международные контакты по борьбе с преступностью? Разве раньше в этом не было необходимости?

– М-м… – промычал Карамышев. – Железный занавес, мэм… Необходимости и вправду не было.

И тут американка, громыхая фотоаппаратами, все-таки упала. Ее принялись поднимать. Первой бросилась Ольга. Она довольно быстро извлекла пожилую леди из-под груды оптических приборов и спросила на языке, который считала английским:

– Вы не ушиблись?

– Простите, я не говорю по-немецки, – сказала корреспондентка, но потом рассыпалась в благодарностях Ольге и даже выбрала из кучи фотоаппаратов один и повесила Ольге на шею.

– Тебе! – Она ткнула Пенкину пальцем в довольно пухлую грудь.

– Мне?! – ткнула себя в грудь Ольга.

– Да! Да! Он есть тяжелый для мой лет, – сказала американка.

Ольга посмотрела на камеру. Это была «Минолта»! Ольга прижала фотоаппарат к груди, из глаз ее брызнули слезы, она в порыве благодарности расцеловала старую леди, а потом принялась бешено обстреливать из «Минолты» президиум и зал, упиваясь возможностями камеры.

Брифинг продолжался.

– Газета «Московские новости», – поднялся журналист в третьем ряду. – Вопрос к милиции. Каковы масштабы организованной преступности в России?

Редькин шумно вздохнул.

– Ну, какие масштабы… Я бы сказал – отдельные негативные явления.

Ольга возмущенно вскочила с места.

– Ольга Пенкина, агентство «НИКА». Вы говорите – отдельные явления? Я только что своими глазами видела перестрелку двух банд на улице Пестеля! Средь бела дня! А ваш сотрудник, лейтенант, между прочим, валялся на тротуаре и прикидывался мертвым, как божья коровка, поджав лапки!

Иван возмущенно заерзал на стуле, но себя не выдал.

– Ну и… Ваш вопрос? – недовольно спросил Карамышев.

– Меня интересуют имена агентов.

– Этого я не могу вам сообщить.

– А что вообще вы можете сообщить? Где гласность?! – еще более возмутилась Ольга.

– Прошу не мешать проведению брифинга, – теряя терпение, сказал генерал.

– Тогда у меня вопрос к нему, – ткнула она пальцем в Ивана. – Пусть расскажет о себе. Это интересует нашего читателя.

Ольга села, снова выставила вперед руку с диктофоном.

Иван нехотя придвинул к себе микрофон. Однако его предупредил генерал, поставивший микрофон на место.

– Извините, нам нельзя обнародовать голоса агентов, – сказал он. – Возможно опознание по звуку. Спрашивайте, полковник будет транслировать.

– Я уже спросила. Меня интересует возраст, семейное положение, образование… Если оно есть. Все, что сочтет нужным, – сказала Ольга.

Редькин склонил ухо к Ивану, тот принялся шептать что-то полковнику. Редькин напряженно вслушивался и зачем-то загибал пальцы. Потом он отвалился от Ивана и приник к микрофону.

– Мне двадцать пять лет, – заявил полковник. – То есть ему, – поправился он, услышав смех в зале. – Родился в деревне. В какой, сказать не могу. Окончил высшую школу милиции. Не женат.

Это было все, что счел нужным Иван сообщить о себе.

Но Ольге этого было мало.

– Кто ваши любимые литературные герои? – спросила она, чем повергла полковника и лейтенанта в глубочайшее уныние.

Они долго совещались, потом Редькин объявил:

– Том и Джерри!

Глава 6

Сборы в дорогу

Определенно Пенкиной начало везти!

Первым доказательством была американская «Минолта». Вторым – немедленная публикация в «Курьере» на первой полосе фотографии лежащего на тротуаре лейтенанта милиции с торчащими над ним из «мерседеса» стволами автоматов. И наконец, третьим доказательством стало то, что Тщедушный предложил Ольге заграничную командировку!

– Поедешь с ними, – сказал он. – Разведка донесла номер рейса. По дороге постарайся опознать, подружиться…

– На интим не согласна! – гордо заявила Пенкина.

– Ну и дура! Какой интим в самолете? Хотя если постараться… – задумчиво сказал он, видимо, что-то припоминая.

– А дальше? – спросила Ольга.

– Сообщай все, что сможешь узнать. Фиксируй каждое движение. И фотографии. Больше фотографий.

– Денег дадите – будут фотографии, – сказала Ольга.

Тщедушный открыл ящик стола, засунул туда руку и не глядя извлек пачку измятых долларов. Прикинул их на вес.

– Тонны три… Хватит?

– На первое время, – сказала Ольга, поражаясь собственной наглости, ибо самая большая сумма в валюте, которую она когда-либо держала в руках, исчислялась двадцатью дойчмарками.

Мать Ольги, узнав, что дочь собирается за границу, устроила скандал, перешедший в запой с тем же Семеном. Ольга спонсировала запой пятнадцатью долларами, больше не дала. На продукты не пожалела бы, но понимала – пропьют. Купила в дом алюминиевую посуду, ножи и вилки. А себе – новые джинсы и кодаковскую пленку.

Визу сделал «Северный курьер». Лететь предстояло в Париж. Ольга взяла в библиотеке Хемингуэя и быстро прочла, как он там жил в Париже.

Ей понравилось, особенно названия напитков, которые употреблял писатель.

Относительно опознания она особенно не беспокоилась. Надеялась на свой профессиональный взгляд фотографа. Еще уходя с брифинга, приметила, как двигались Фантомасы: высокий слегка расслабленно подволакивал ноги, а коренастый косолапил. И еще была наводка: Том и Джерри. Просмотрела три видеокассеты и купила комикс про кота и мышку. Еще пять долларов.

Волновалась только насчет языков, которым была не обучена. Но знала – в Париже полно русских. Выручат.

Перед отъездом мать слегка протрезвела и пришла к Ольге прощаться.

– Ты вот что, доча… – сказала она, глядя на Ольгу затуманенным влажным взглядом. – Назад не торопись. А лучше всего – оставайся там.

– Как? – ахнула Ольга.

– Выходи замуж. Пора. Французы, говорят, на наших девок падкие.

– Так я ж языка не знаю!

– И не надо. С мужиком ляжешь, никакого языка не потребуется.

– Так это у нас. А они, может, поговорить любят.

– И у нас, и у них в этом деле не до разговоров, – мудро заметила мать.

– А в других делах? – засомневалась Ольга.

– Выучишься. Не дура. Все равно возвращаться тебе будет некуда. Денег нету, я одну комнату продам. Честно говорю.

Ольга всплакнула. Не стала напоминать матери о том, как вытащила ее из деревни два года назад, получила две комнаты в коммуналке как лимитчица, работая на стройке ученицей штукатура, как кормила и поила ее вместе с Семеном… Но качать права не стала. Верила, что эта поездка перевернет ее судьбу и выведет в люди. И не с французом, а саму по себе.

«Сдам ментов бандитам за очень крупную сумму, – подумала она мстительно. – По десять тонн баксов за нос!»

Глава 7

Бриллианты от Зумика

Александр Маркович Вайнзуммер по кличке Зумик был не просто евреем с высшим физико-математическим образованием, а евреем патриотически настроенным. Все уже давно уехали, а Зумик и не помышлял об этом. Он был демократом и реформатором, строил капитализм в России и пытался внедрить основы честного бизнеса, поначалу идя криминальным путем. Но Зумик верил в Россию и надеялся, что она когда-нибудь да сойдет с мрачного уголовного пути на цивилизованную тропинку к светлому капиталистическому будущему.

Пока же Зумик изготовлял фальшивые бриллианты на установке высокого давления в научно-исследовательском институте, где уже много лет числился старшим научным сотрудником, и сплавлял их за рубеж нелегальным путем. Каждый раз боялся, клял себя и своих подручных бандитов, но деваться некуда – на зарплату старшего научного не проживешь и уж подавно капитализм в России не построишь.

Зумик мечтал о капитализме не просто для обеспеченной жизни, а из идейных соображений. Он мечтал утереть нос всем этим Моням-Шмоням, покинувшим истинную родину ради родины исторической. А то и вовсе дунувшим в Штаты за длинным долларом. Зумик представлял себе много раз, как в один прекрасный день он выйдет к микрофону – впрочем, откуда у него микрофон? – и шарахнет на всю планету: «Ну и кто из нас был прав, жидовские морды? Искали где лучше, а оказались в глубокой жопе! Никого в Россию не пустим! Пропадайте в своем вонючем Тель-Авиве!» И выключит микрофон.

Конечно, Зумик боялся не дожить до этого светлого дня, поэтому торопил события. Фальшивые бриллианты ручейком утекали за рубеж, оттуда струилась речка долларов, которые Зумик вкладывал в производство, короче говоря, инвестировал российскую промышленность. И в суммах немалых. До миллиона долларов в месяц. Конечно, это капля в море, размышлял он, но если бы второй такой Зумик, третий Зумик… Сотня-другая Зумиков могла перевернуть Россию вверх дном. Но где они, Зумики? Все пропадают в Израиле, утопая в собственном дерьме. Каждый раз, провожая очередного друга в эту клоаку, Зумик прощался с ним на всю жизнь, вычеркивал из своего прошлого как полного еврейского мудака, не понимающего одной простой вещи: Бог создал Россию для евреев. Ни в одной другой стране им так вольготно не живется, несмотря на все антисемитизмы. Нигде они не стоят в первых рядах прогресса – только в России. Нигде их не делают национальными героями – только здесь. И мучениками тоже. Не без этого. Так ведь оно и почетнее!

И лишь одного уехавшего еврея уважал, мало того – боготворил Зумик за его выдающийся авантюризм и не менее выдающийся талант. Это был его бывший однокашник Яшка, физик по первой специальности и уголовник по всем остальным. Ныне Яшка в основном обитал в Париже, с ним Зумик и имел дело. Привлекало его и то, что Яшка никогда не занимался делом ради голых денег. Всегда имел в виду что-то высшее, зачастую не совсем понятное.

Вот и сейчас, снаряжая в очередную командировку к Яшке своих новых подручных, стажеров-бандитов Максима и Федора, Александр Маркович Вайнзуммер был более всего озабочен новой идеей Яшки, которая приплыла к Зумику в виде сугубо секретного письма и перевернула мировоззрение немолодого уже еврея.

Зумик в очередной раз восхитился Яшкой и стал готовить экспедицию с бриллиантами.

Из соображений конспирации Зумик не выдавал подручным истинное имя партнера, а пользовался псевдонимом.

– Перес поднялся круто. Ворочает большими деньгами… Адрес у него такой: Париж, Елисейские Поля, кабаре «Донья Исидора».

– «О-о Шамз Элизэ!..» – пропел Максим строчку Джо Дассена, засовывая очередной бриллиант в тюбик с ультрамарином.

Максим и Федор были перемазаны в краске, работали с увлечением. Дело происходило в мастерской художника-авангардиста Петра Охты-Мохты, арендованной для этого случая на несколько часов. Пьяный Охта-Мохта – связанный, с кляпом во рту и с повязкой на глазах – валялся в соседней комнате. Водка была арендной платой, остальное – из соображений конспирации.

Зумик вынимал бриллианты из мешочка, секунду любовался и передавал стажерам, которые прятали камешки в свинцовые тюбики с краской: разматывали свинцовую оболочку тюбика с задней стороны, засовывали пинцетом бриллиант в тюбик и снова закатывали. Никаким таможенным рентгеновским лучам не прощупать.

– Александр Маркович, командировки оформили? – спросил гориллоподобный Федор, патологоанатом по первой специальности, кандидат медицинских наук.

– Все в порядке. От Союза художников. Помалюете там немного… на Монмартре. Что-нибудь абстрактное. Сообщите Пересу об интерполовцах…

– Каких интерполовцах? – поинтересовался Максим, в прошлом литературовед.

– Газеты надо читать! – строго заметил Зумик.

– Я читаю, – обиделся Максим.

– Что же ты читаешь? – ядовито поинтересовался Зумик.

– «Литературку», «Коммерсант-дейли»…

– Хуэйли… – добродушно ввернул Федор.

– Я же вас просил, Федор Васильевич. На работе не выражаться, – поморщился Зумик. – А читать надо «Северный курьер». Там сообщение о брифинге интерполовцев. Есть сведения, что они летят в Париж. Надо бы с ними того… Разобраться.

– По-мокрому, Александр Маркович? – спросил Максим.

– По-мокрому, Максим, – вздохнул Зумик, любуясь бриллиантом. – А что делать? Мы гуманисты, но не до такой же степени! Кстати, менту пистолет вернули?

– Тому, с улицы Пестеля? – спросил Федор.

– Ну да. Из рубероида.

– Нет, – мотнул головой Федор. – У нас пистолет.

– Вернуть! – потребовал Зумик. – Наше слово твердое. Обещал – верни.

– Так ведь потребуется… в Париже, – возразил Федор.

Зумик уставился на него изумленным взглядом.

– Ты эту пушку через границу собираешься тащить?! Ну, насмешил! Отдай менту, в Париже для интерполовцев тебе другое оружие подыщут.

– А как их найти? Париж – город большой, – спросил Федор.

– Перес поможет. Он же понимает, что нам всем сладко не будет, если Интерпол и наши снюхаются.

– Александр Маркович, под кого работать? – спросил Максим.

– Под Переса работай.

– Да нет же! В какой манере – на Монмартре?.. Под Кандинского? Под Шагала?

– Это на ваше усмотрение. Только не зарывайтесь. Не дай Бог написать что-нибудь гениальное! Засветитесь на весь мир. Запомните: вы – художники средней руки. Ремесленники. Будете продавать полотна – не заряжайте. У вас другая профессия… – наставлял Зумик стажеров.

– Ну хоть на пиво можно заработать? – жалобно спросил Федор.

– На пиво – пожалуйста! – раздобрился Зумик. – Особенно там не разгуливайтесь. У вас дело серьезное – ментов мочить.

Он перевернул мешочек, потряс его. Мешочек был пуст. Триста семьдесят два бриллианта весом около пяти тысяч каратов сидели в тюбиках новоявленных абстракционистов с Монмартра.

Принесли Охту-Мохту, откачали кофием и долго еще учились держать кисть и палитру, разбавлять краску и наносить уверенные ремесленные мазки на холст.

Охта-Мохта даже в состоянии грогги производил весьма приятное впечатление своим профессионализмом и полной незлобивостью к бандитам, арендовавшим мастерскую на таких зверских условиях.

Зумик в творчестве не участвовал. Он сидел в кресле с калькулятором и перемножал караты на доллары, одновременно размышляя над новой идеей своего друга, которая наконец-то поможет радикально обустроить Россию.

Глава 8

Отеческое напутствие

Полковник Тимофей Петрович Редькин относился к Ивану как к родному сыну. Иван был его выдвиженец. Редькин взял его прямо из ПТУ, узнав, что мальчишка сирота. Потом школа милиции, работа постового, участкового…

И везде, на всех этапах службы, Иван ощущал отеческую поддержку Редькина. Если бы не Тимофей Петрович, не видать бы Ивану заграничной командировки, тем более что были другие претенденты, даже с ограниченным знанием языка попадались. В пределах трех классов. Иван же ни на каком языке – ни буб-бум, зато надежный.

Редькин перед отъездом позвал Ивана в ресторан. Посидеть в неформальной обстановке. Заодно сделать легкий втык за допущенный накануне прокол. Когда сели за столик, Редькин первым делом протянул Ивану сложенную вдвое газету «Северный курьер». На первой полосе под броским заголовком «Будни милиции» Иван увидел свое изображение. Камера проклятой девчонки запечатлела его, когда он приподнял голову и взглянул вокруг. В глазах был ужас, фуражка съехала, лицо перекошено.

– Вот так мы выглядим… – шумно вздохнул Редькин.

– Так ведь стреляли, гады! – плачущим голосом возразил Иван, указывая пальцем на автоматные стволы, торчащие из «мерседеса».

– Кто ж тебя так подловил, Иван?

– Журналистка эта, Ольга Пенкина. Помните на брифинге? Наглая, как танк.

– Эта пигалица? Что она там делала?

– Лежала… неподалеку. Попадется она мне! – стиснул зубы Иван.

Официант подплыл с подносом, на котором среди закусок красовался пузатый графинчик с коньяком. Полковник разлил коньяк по рюмкам.

– С младшими по званию нельзя, но ты мне вроде сына, Иван. Не подкачай там, – говорил Редькин, глядя на него с любовью.

– Тимофей Петрович, я не пью, – несмело сказал Иван.

– Молодец, – одобрил Редькин. – И не куришь?

– Нет.

– И баб… – Редькин наклонился к уху Ивана и улыбаясь прошептал такое слово, что у Ивана округлились глаза, как на фотографии.

– Нет… Не очень, – потупившись, сказал он.

– Не очень! – рассмеялся полковник. – Твое здоровье. Как говорят, всех баб не перетрахаешь, но стремиться к этому надо!

Он опрокинул рюмку в рот с автоматизмом, достигнутым годами тренировки, и заел огурцом.

– Может, последний раз в жизни видимся, Иван, – вдруг взгрустнулось полковнику. Глаза его подернулись влагой. – Мафия она – ого-го! У нее лапы длинные… Но и мы не лыком шиты. Верно?

– Так точно, товарищ полковник! – согласился Иван.

– С капитаном из органов не заискивай. Не лебези. Веди себя достойно. Он с гонором, по всему видать… – продолжал наставлять Редькин.

Внезапно на улице за окном раздались выстрелы. Мимо окон ресторана, пригнувшись, пробежал человек с автоматом. Лицо его было наполовину закрыто шарфом.

Посетители ресторана в испуге принялись заползать под столики.

– Опять двадцать пять… – вздохнул Редькин. – Казанская группировка, по звуку слышу.

Он не спеша налил вторую рюмку.

Пуля пробила стекло витрины и впилась в стену прямо над полковником. Со стены посыпалась штукатурка.

Полковник, крякнув, выпил. Иван загрустил.

– Что пригорюнился, Ваня? – спросил Редькин, кладя руку на плечо лейтенанта.

Посетители ресторана несмело принялись выползать из-под столиков.

– Отстранят меня от задания, – признался Иван.

– Почему? Ты утвержден. Завтра сдашь дела, личное оружие – и лети себе в Париж!

– То-то и оно… – Иван совсем загрустил.

– Не понимаю, – тихо произнес полковник.

– Личное оружие, товарищ полковник… – начал было Иван, но тут у столика вновь возник официант со сложенной белоснежной салфеткой в руке.

– Вам просили передать… – Он с поклоном вручил салфетку Ивану.

Иван удивленно принял сверток, развернул. В салфетке лежал его личный пистолет системы Макарова!

– Вот оно, личное оружие! – обрадованно вскричал Иван, хватая пистолет и ненароком нажимая на курок.

Грохнул выстрел. В дальнем углу ресторана с потолка посыпались осколки плафона.

– Осторожней, Иван… – проворчал разомлевший уже полковник.

Официант невозмутимо чиркнул карандашом в счете, положил бумажку перед полковником.

– Триста коньяку, огурчики, осетринка, плафон… Всего на пятьсот сорок семь тысяч шестьсот рублей.

– Но-но, ты говори да не заговаривайся! – вскричал полковник, выкладывая рядом со счетом милицейское удостоверение.

– Пардон! – официант смел листок со стола. – Ошибочка. Двадцать девять девяносто. По старым ценам.

Полковник кинул на скатерть пятидесятирублевую монетку:

– Сдачи не надо!

Глава 9

Попутчики

Самолет на Париж вылетал в одиннадцать ноль-ноль. Как всегда перед рейсом, стюардессы сошлись в кружок и гадали на ромашке:

– Угонят – не угонят, угонят – не угонят…

Подошел штурман корабля, спросил озабоченно:

– Что получается, Катюша?

Катюша оторвала последний лепесток.

– Вроде не должны угнать, Андрей Гаврилыч…

– В прошлый раз тоже хорошо нагадала, а где сели? В Пакистане вместо Копенгагена.

Напарница подтолкнула Катюшу.

– Теперь погадай на другое.

Катюша взяла новую ромашку, начала отрывать лепестки.

– Взорвут – не взорвут, взорвут – не взорвут…

– Типун тебе на язык! – не выдержал штурман и отошел.

Вместо него от столика, за которым пил кофе экипаж, отделился грузный командир корабля. Подошел к девушкам, с минуту смотрел, как Катюша шепча отрывает лепестки. Наконец последний лепесток упал на пол. Воцарилось напряженное молчание.

– Ну? – спросил командир.

– Не угонят, но взорвут, Сергей Романович, – вздохнула Катя.

– Ну, ладно… Поглядим, – помрачнел командир. – Гадальщица из тебя… В следующий раз пускай Нестерова гадает.

А в очереди на регистрацию томились будущие попутчики, которым суждено было вместе пережить захватывающие приключения за границей.

Ольгу провожал корреспондент «НИКИ» Миша Зуйков, кругленький молодой человек в очках, прослышавший про задание «Северного курьера» и надеявшийся под это дело получить от Ольги бесплатную информацию.

– Учти, тебе нужно установить их личности до Парижа, – обшаривая очередь глазами, заговорщически шептал Миша. – Потом будет поздно. Интерпол их спрячет, концов не найдешь…

– Я подниму кампанию в прогрессивной прессе, – храбро сказала Ольга.

– А если кампания не поднимется? – резонно возразил Миша. – Тебе нужно сорвать завесу секретности. Копии материалов шли нам факсом.

– «Курьер» с меня голову снимет, – сказала Ольга.

– Я буду переписывать, мама родная не узнает. Пусть докажут, что твои материалы.

– Они и доказывать не станут. Шлепнут – и все, – сказала Ольга.

– Кого? – испугался Миша.

– Всю вашу «НИКУ».

– Нас не запугаешь! – шепотом выкрикнул Зуйков.

Он порылся в карманах и сунул Ольге в руку какой-то небольшой предмет.

– Спрячь получше. На всякий пожарный.

– Что это? – Ольга взглянула на предмет.

– Газовый баллончик. Паралайзер. Вырубает клиента на пять минут. Будь осторожна, сама не нанюхайся.

Ольга сунула баллончик за ворот, в лифчик. Зуйков с сомнением взглянул на ее пухлую грудь.

– Место ненадежное.

– Почему? – удивилась Ольга.

– Кто-нибудь нажмет случайно, если будет… ухаживать.

– Я ему случайно нажму! – пообещала Ольга. – У меня надежнее места нет.

К концу очереди подошли трое: мужчина с кудрявой черной бородкой и два художника в беретах и с этюдниками. Один был громадного роста, с волосатыми руками, а второй с тонкими аристократическими чертами лица. Зуйков подозрительно оглядел их и подергал Ольгу за рукав.

– Обрати внимание, – тихо сказал он.

– А что? – спросила она.

– По-моему, это они. Интерполовцы.

– Это же художники! – удивилась она.

– Они для конспирации и акробатами прикинутся. Проверь их.

Ольга кивнула и, как бы от нечего делать, принялась фланировать вдоль очереди, поигрывая «Минолтой» на ремешке. Проходя мимо художников, напряженно прислушивалась к их разговору.

– На плас Пигаль не ходить, – инструктировал своих подопечных Зумик.

– Плас Хуяль, – ни к селу ни к городу брякнул Федор.

– Федор! – воскликнул Зумик.

– А почему не ходить, Александр Маркович? – осведомился Максим.

– Бабы там! Первым делом – задание!

Услышав про задание, Ольга навострила уши. Ей помешал маленького росточка тщедушный человек с восторженным и слегка сумасшедшим взглядом. Ему было на вид под тридцать, взгляд выдавал новичка.

– Здесь регистрация на Париж? – с некоторым трудом выговорил он, и Ольга поняла, что он слегка навеселе.

– Да, – холодно кивнула она.

– Вы тоже летите? Замечательно! Великолепно! Меня зовут Алексей, – представился он.

Ольга молчала.

– Вы в гости или в командировку? – не замечая ее холодности, продолжал Алексей.

– Я контрабандистка! – огрызнулась она.

Художники сделали каменные лица. Зумик округлил глаза и побледнел.

Ольга подмигнула им, давая понять, что пошутила. Все трое натянуто улыбнулись.

Один Алексей ничего не заметил. Он отогнул полу пиджака. Из кармана джинсов торчала початая бутылка коньяка.

– Я тоже контрабандист! – засмеялся он. – Я первый раз, вы не поверите! Невероятный случай. На форум лечу, – доверительно сообщил он Ольге.

Но тут она увидела, что подходит ее очередь, и поспешила к Зуйкову. Она метнула сумку на весы и выложила перед стюардессой билет.

– Ну, пока, Пенкина! – проговорил Зуйков и поцеловал Ольгу в щеку. – Держись там!

– Не боись! – Ольга шагнула за барьер, отделяющий ее от прошлой жизни.

Сразу за нею прошли еще двое – совершенно неприметные молодые люди в костюмах и при галстуках. Один потоньше и повыше, другой – крепкий и коренастый.

– Помнишь, Вадим, эта девка на брифинге нас доставала, – шепотом сказал Иван, указывая глазами на Ольгу.

– Не помнишь, а помните. Не девка, а мадемуазель, – холодно поправил Вадим. – Сколько раз вам повторять! В Европу летите!

– Фу-ты, ну-ты! – обиделся Иван.

Пассажиры подъехали на автобусе к самолету, зашли по трапу в салон и заняли свои места. Восторженный молодой человек оказался рядом с Ольгой, а художники Максим и Федор – через проход от них в том же ряду. Прямо за Ольгой занял кресло странный тип лет шестидесяти пяти с густой копной кучерявых черных волос и хищным изогнутым носом. Он был явно чем-то недоволен, что-то непрестанно бурчал себе под нос. К животу он прижимал потрепанный портфель крокодиловой кожи.

Иван и Вадим уселись чуть позади, через три ряда.

– Добрый день, дамы и господа! – сказала стюардесса Катюша. – Наш самолет совершает рейс Санкт-Петербург – Париж. Прошу вас пристегнуться и желаю счастливого полета.

– Ну, это мы еще посмотрим! – зловеще пробормотал кучерявый тип с портфелем.

Глава 10

Бранко

Первым делом Алексей вытянул из кармана плоскую бутылку коньяка и приложился к горлышку. Ольга с неприязнью покосилась на него. Пьяниц она недолюбливала.

Он с готовностью протянул ей бутылку.

– Хотите? Помогает от волнения.

– Я не волнуюсь, – сухо сказала она.

– А я – жутко! Последний раз летал в детстве. Работа сидячая, в Публичке работаю…

Ольга демонстративно откинулась в кресле и прикрыла глаза.

– Простите… – смешался Алексей. – Я уже вам надоел. Обидно.

С горя он еще раз приложился к бутылке. Увидев это, художники Максим и Федор раскрыли этюдники, заполненные тюбиками с краской и бутылочками разбавителя. Синхронно открутили пробочки у разбавителя, отхлебнули.

Иван толкнул в бок Вадима.

– Надо было тоже прихватить…

– Вы же не пьете.

– Не пью, – с тоской сказал Иван. – А хочется. Ты не догадался взять?

Вадима передернуло.

– Иван, я прошу называть меня на «вы». Мы с вами в одном колледже не учились.

– Подумаешь! В колледже! – обиделся Иван. – Мы теперь братки, Вадим. Вместе грудь под пули подставлять придется.

– Не имею ни малейшего желания, – парировал Вадим и тоже демонстративно прикрыл глаза.

Самолет вырулил на старт, взревел моторами, понесся по взлетной полосе и наконец с усилием оторвался от земли.

Не прошло и трех минут, как кучерявый старик с портфелем оживился и жестами подозвал к себе стюардессу. Когда Катюша подошла, он щелкнул замком портфеля и извлек из него конверт, перевязанный голубой ленточкой с бантиком.

– Прошу передать командиру, – произнес он с нервным смешком.

– А что там? – спросила она.

– Любовное послание, – зловеще захихикал он.

Стюардесса пожала плечами и направилась в пилотскую кабину. А нервный старик запустил правую руку в портфель по локоть и оставил там, будто что-то держал наготове.

Катюша вошла в кабину, где командир и второй пилот, поставив корабль в автоматический режим, резались в шахматы.

– Сергей Романыч, вам письмо, – сказала стюардесса, протягивая командиру конверт.

– Что еще за письмо. Читай, – сказал командир, не отрывая взгляд от доски.

– Оно запечатано.

– Распечатай. Надеюсь, не любовное послание, – улыбнулся командир, делая ход.

Она распечатала, извлекла листок бумаги и прочла:

– «Требую изменить курс самолета и совершить посадку в городе Тирана, столице Народной республики Албания. В случае невыполнения моей просьбы угрожаю взорвать самолет имеющимся при мне взрывным устройством. С уважением, Бранко Синицын».

– Как? – переспросил командир.

– Бранко Синицын.

– Небось опять какой-нибудь сопляк? – задумчиво спросил командир, вертя в руке коня и не зная, на какое поле его поставить.

– Нет, пожилой… Что я вам говорила, Сергей Романыч? Взорвут по гаданию вышло – вот и взрывают!

– Помолчи. Пожилой может и взорвать… – вздохнул командир. – Пойди, объяви пассажирам, а мы подумаем.

Стюардесса покинула кабину.

– Что скажешь, Егорыч? – спросил командир заместителя.

– Чего он там потерял, в Тиране, этот мудак? По-моему, там уже все тип-топ. Демократия.

– Да не в этом дело. Как туда лететь. Ни разу же туда не летали, – задумался командир.

Щелкнуло в динамике громкоговорящей трансляции, и милый девичий голос объявил:

– Товарищи пассажиры! Дамы и господа! Наш самолет захвачен террористом Бранко Синицыным. Этот паразит сидит на месте одиннадцать «бе». Прошу сохранять спокойствие и выдержку. Террорист требует посадки в городе Тирана Народной республики Албания. Экипаж воздушного лайнера прилагает усилия к устранению инцидента.

Пассажиры переваривали сообщение стюардессы, постепенно приходя в ужас. Кто-то переводил кому-то на другой язык, кто-то нервно вскочил с места, но был осажен соседом. Взоры пассажиров стягивались к креслу, где сидел, сверкая глазами, Бранко Синицын.

Иван растолкал спящего Вадима.

– Проснитесь, товарищ капитан! Нештатная ситуевина.

– Что?! – Вадим захлопал глазами.

– Вон та гнида, – ткнул вперед пальцем Иван, – хочет угнать нас в Албанию.

Вадим пригляделся.

– Так это же Бранко Синицын! – сказал он.

– Вы знакомы? – удивился Иван.

– Да он весь комитет затрахал своими фокусами! – сказал Вадим и поднялся с места, намереваясь подойти к террористу. – Бранко! Кончай базар! Здесь тебе не Питер! – громко обратился он к Синицыну.

– Не подходить! Взорву! – выкрикнул Бранко, еще глубже засовывая руку в портфель. – Вы мое слово знаете!

Вадим сел, пожал плечами.

– Может взорвать. Я его слово знаю.

Ольга выхватила из сумочки блокнот и обернулась к террористу.

– Ольга Пенкина, независимая молодежная пресса. Небольшое интервью для нашего издания.

Террорист подозрительно посмотрел на нее, но ничего не ответил.

– С какой целью вы намереваетесь лететь в Албанию? – продолжала Ольга.

– Там свято чтут память великого вождя, – отрывисто проговорил Бранко.

– Значит, вы сталинист?

– Я воспитан великим вождем… Не подходить! – взвизгнул Бранко, заметив, что кто-то из пассажиров сделал движение в его сторону.

– Он лично вас воспитывал? – Ольга резво строчила в блокноте.

– Моя мать вместе со мной бежала от клики Тито в Советский Союз. Это моя вторая родина. Но она забыла великого вождя…

– Как же. Его забудешь… – прокомментировал через проход Максим. – Старик, все мы воспитаны великим вождем. Но это не повод, чтобы взрывать самолеты, – задушевно обратился он к Бранко.

– Вынь руку из портфеля, падло, – еще задушевнее сказал Федор. – Своими руками кастрирую, – продолжал бывший патологоанатом.

Иван обратил внимание на говорящего. Несколько секунд он напряженно всматривался в него и наконец узнал! Не говоря ни слова, Иван выпрыгнул из кресла, одним прыжком оказался рядом с Федором и схватил того за грудки.

– Ага! Попался, сволочь!

– Ты чего? Ошалел? Чего нужно? – отбивался Федор.

– Ребята, это бандит! – звонко выкрикнул Иван на весь самолет. – Федор, да? Федор? – наседал он на противника.

– Ну, Федор… – признался тот и вдруг сам узнал Середу. – Господи, Иван! Вот так встреча! – Он попытался хлопнуть Ивана по плечу, но тот ловко перехватил его руку и стал заламывать ее за спину, что было непросто, ибо руки Федора были как чугунные балки.

Бранко Синицын вскочил на ноги.

– Всем сидеть! – заверещал он.

– Да погоди, ты, отец! Не до тебя, – отмахнулся от него Федор. Он пыхтел, стараясь освободиться от мертвой милицейской хватки Ивана. – Тут… можно сказать… друзья встретились!

Максим поспешил на помощь товарищу, всадив кулак в живот Ивану, отчего тот сломался в поясе, но руки Федора не выпустил.

– Иван, советую применить каратэ! – выкрикнул со своего места Вадим.

– Хуятэ! – возразил Федор, опуская чугунный кулак свободной руки на темечко Ивану.

Вадим вздохнул, поправил галстук и тоже ввязался в схватку.

Четверо молодых мужчин, тяжело дыша, возились в узком проходе. О Бранко Синицыне как-то забыли. Он топтался рядом, растерянный, не зная, каким образом вновь вернуть внимание публики, и вдруг выхватил из портфеля руку с зажатой в кулаке лимонкой.

– За родину! За Сталина! – вскричал он, вырывая чеку и швыряя лимонку на ковровую дорожку самолета.

Пассажиры зажали уши ладонями. Ольга Пенкина невозмутимо и профессионально щелкнула «Минолтой». Вспышка блица озарила салон и фигуры четверых соперников, прекративших драку и с некоторым изумлением уставившихся себе под ноги, где лежала на ковре лимонка с вырванной чекой.

Секунда оцепенения прошла. Бранко нагнулся, поднял лимонку, потряс ее возле уха, как сломанный будильник, и снова шарахнул об пол с криком:

– Долой оппортунизм!

Лимонка и не думала взрываться. Первым опомнился Федор. Он нагнулся и поднял лимонку своей волосатой рукой. Внимательно осмотрел ее.

– Старик, должен тебя огорчить. Пензенский завод. Ихние лимонки взрываются раз в году по обещанию.

С этими словами Федор вывернул взрыватель, спрятал в карман, а безвредную лимонку вернул поникшему Бранко.

– Держи на память. Ничего понадежнее нет?

Бранко обиженно плюхнулся в кресло, отвернулся. Противоборствующие пары вернулись к своим разборкам.

– Мужики, не будем раскачивать самолет, – предложил Федор.

– В Париже разберемся… – угрожающе произнес Иван.

Вадим поправил прическу и вернулся на свое место. Остальные тоже расселись по своим креслам и, как по команде, прикрыли глаза.

К Бранко Синицыну, тяжело переживавшему свой позор, подошла стюардесса Катюша, возвратила ему письмо.

– Мы вас не видели, вы нас не взрывали. Договорились?

Глава 11

Похищение Ольги

Париж встретил их солнечной погодой, музыкой, веселыми лицами людей разных национальностей. Один за другим пассажиры проходили таможенный досмотр.

Первым миновал таможенный зал Алексей. На выходе он был остановлен подтянутым сотрудником русского посольства.

– Господин Заблудский?

– Ну, какой я господин… – смутился Алексей. – Можно по-старому: товарищ.

– Прошу в машину. Вас ждет посол.

– Вот это да! – радостно воскликнул Алексей и проследовал в посольскую машину, сопровождаемый завистливыми взглядами попутчиков.

Ольга пристроилась к Максиму, шепнула ему:

– Я вас узнала. Не отпирайтесь.

– Классику читали? – спросил бывший литературовед.

– Почему? – удивилась Ольга.

– Это почти цитата. «Вы мне писали. Не отпирайтесь». Пушкин, «Евгений Онегин», глава четвертая.

Ольга округлила глаза. Этот мент, оказывается, неплохо разбирался в литературе. А на брифинге дурака валял, городил что-то про Тома и Джерри. Конспиратор!

– Интерполовцы, да? – горячим таинственным шепотом выдохнула она в ухо Максиму.

Тот отшатнулся так, что его берет едва не слетел с головы. Ольга приняла это за признание.

– Не бойтесь, я не выдам. Вы только…

– Минуточку! – прервал ее Максим и, взяв под локоть, повлек в дальний конец зала, где маячили две характерные гангстерские фигуры в длинных белых плащах и широкополых шляпах. Это были встречавшие коллег члены местной мафии, подручные Переса.

Федор двинулся вслед с этюдниками на плечах.

Иван дернулся было за ними, но Вадим остановил его:

– Вы забыли о задании.

– Так ведь уводят девку бандиты! – заволновался Иван.

– Здесь они не бандиты, а такие же подданные России, как и мы. Пускай уводят. Не будет совать нос не в свои дела. Пойдемте, кажется, нас встречают, – Вадим указал на притулившегося на скамейке бедно одетого старика, у которого между колен было зажато древко с табличкой «Интерпол».

Они подошли к старику.

– Вы не нас часом встречаете? – обратился к старику по-русски Вадим, но тут же спохватился и попытался перейти на французский. Но старик не дал ему блеснуть.

– Вас! Вас! – радостно ответил он тоже по-русски. – Вы на стажировку в Интерпол? Иван и Вадим?

– Простите, вы русский? – подозрительно спросил Вадим.

– А то какой же! Самый натуральный. Почитай сорок пять лет здесь околачиваюсь. – Старик отставил древко в сторону, достал из папки бумаги.

Иван краем глаза следил за Ольгой и компанией бандитов, которые разговаривали в другом конце зала. Французские бандиты по очереди целовали ручку Ольге.

– Эмигрант? – неприязненно спросил старика Вадим.

– Сам ты эмигрант! – огрызнулся старик. – Заслан сюда еще Лаврентием Палычем. Был резидентом, потом раскрыли, отсидел свое за шпионаж, потом устроился в Интерполе. Наши-то от меня открестились, а здесь стаж шел по специальности. Теперь на пенсии, работаю при них курьером. – Старик указал на табличку.

– Ну и что вы имеете нам сообщить? – надменно спросил Вадим.

Бандиты вместе с Ольгой двинулись к выходу. Все были оживлены, смеялись. Больше всех Ольга.

– Вадим, уходят! – воскликнул Иван.

Старик мельком посмотрел в ту сторону.

– Брассон и Тарден, известные личности. В случае чего я вам адресок дам. А эти с ними – ваши ребята? Подсадные?

– Подсадные, – кивнул Вадим.

– Тоже дело… Значит, Интерпол наш сейчас весь на Багамах. Ловят там кого-то. Велели вас встретить, выдать командировочные и поселить. Они там поймают кого надо, вернутся и займутся вами… Вот ведомость, распишитесь… – Старик уже шуршал франками.

Иван быстро расписался, сунул деньги в карман, не считая, и устремился за уходящими бандитами.

– Мерси, – кивнул Вадим старику и поспешил за напарником.

– А поселить? Гостиницу знаете? «Коммодор», бульвар Оссман… – выкрикнул вслед старик.

– Найдем! – бросил Иван.

– Шустрые пацаны… – с нежностью произнес старик. – Наведут здесь шороху.

Напарники выскочили из здания аэровокзала. Черный лимузин, в котором сидели четыре бандита и Ольга, медленно откатывал от тротуара.

– Такси! – крикнул Иван.

– Вы с ума сошли, лейтенант! Все командировочные просадим! – прошипел Вадим.

– Человек дороже, Вадим. Я плачу, – ответил Иван.

Подкатило такси с водителем-индусом. Напарники прыгнули в машину, и такси устремилось вслед за черным лимузином.

В машине бандитов Брассон и Тарден ехали впереди, а Ольга – сзади, зажатая с двух сторон Максимом и Федором. Она еще не подозревала о роковой ошибке и бойко тараторила, пытаясь склонить мнимых интерполовцев к сотрудничеству.

– …Мне обещан еженедельный подвал в «Курьере». Вы сохраняете полное инкогнито, имена вымышлены… Скажем, один будет Максим, а второй… Федор! Годится?

Бандиты дружно поперхнулись.

– Я не прошу вас разглашать тайны. Будете мне рассказывать – чему вас учат в Интерполе, как идет стажировка… Гонорар гарантируется.

– Сколько? – спросил Федор.

– По сотне баксов за интервью.

– А сколько интервью?

– Да хоть каждый день! – расщедрилась Ольга.

Сидящий рядом с водителем Брассон обернулся и спросил по-французски:

– Мадемуазель – проститутка?

– Почти, – сказал понимавший по-французски Максим. – Она журналистка.

– Одно не мешает другому, – заметил Брассон. – Отдай ее мне. Она мне нравится.

– Да ради Бога! Бери, – сказал Максим.

Ольга обеспокоенно переводила взгляд с одного на другого. Она поняла, что речь идет о ней.

– Что он сказал? – спросила она.

– Французский товарищ предлагает тебе руку, сердце и кошелек, – перевел Максим.

– Ого! – сказала Ольга, вспомнив напутствие матери. – Мне так много не надо. Достаточно кошелька.

Максим перевел французам. Бандиты рассмеялись.

– А ты ничего! С тобой можно работать, – сказал Максим.

– Ну! О чем я говорю! – обрадовалась Ольга.

Брассон взглянул в зеркало заднего вида и заметил погоню. Он обернулся и молча указал пальцем на заднее стекло. Максим и Федор повернули головы и увидели метрах в десяти сзади напряженное лицо Ивана за лобовым стеклом такси.

– Этот мент допрыгается, – сказал Федор.

– Кто мент? – упавшим голосом спросила Ольга.

Но бандиты не ответили. Брассон молча извлек из бардачка лимузина револьвер и передал Максиму. Тот протянул оружие Федору.

– Почему я? – спросил Федор мрачно.

– А кто? Я? – изумился Максим.

Брассон протянул другой револьвер Максиму. Тот тоже передал его коллеге.

– Возьми в обе руки. С двух рук вернее.

Федор молча принял револьвер, обернулся назад и наставил оба дула через заднее стекло на Ивана. Иван погрозил ему кулаком из такси. Вадим на заднем сиденье спрятал голову за кресло.

– Стрелять не надо, – сказал Брассон. – Они игрушечные.

– Пока не стреляй, Федя, – перевел Максим. – Береги патроны. Пуляй, как поедем через мост. Пускай падают в Сену.

– Хуену… – процедил Федор сквозь зубы.

– Товарищи… – начала Ольга, но Максим прервал ее:

– Пленку! Быстро!

– Какую пленку?

– Ты фотографировала нас в самолете. Где пленка?

– В камере.

– Давай сюда!

До Пенкиной наконец дошло, с кем она имеет дело. Она открыла сумку, порылась в ней для вида и вдруг молниеносным жестом выхватила из лифчика баллончик с паралайзером. Не дав Максиму опомниться, она прыснула газом прямо ему в лицо, в переносье. Тот закатил глаза и вырубился в одну секунду. Федор повернул голову к Ольге и тоже получил в нос струю дурмана. Уже теряя сознание от запаха газообразного наркотика, Ольга размашисто пустила газ на передние сиденья, будто опрыскивала дезинсекталем диван с клопами.

Машина потеряла управление, сбила несколько столбиков ограждения и улетела в неглубокий кювет. Такси с интерполовцами резко затормозило. Из машины выскочили Иван и Вадим. Когда они распахнули дверцу лимузина, в нос им ударил запах газа. Иван перестал дышать, извлек Ольгу из-под навалившихся на нее двух тел в бархатных куртках и беретах и бережно перенес ее в такси. Вадим на всякий случай вынул пистолеты из рук безжизненного Федора.

Такси умчалось.

Через пять минут тела начали подавать признаки жизни. Первым пришел в себя Брассон. Он оглянулся назад и увидел лишь русских коллег, обнявшихся, как братья, на заднем сиденье.

– О, мадемуазель… – простонал француз.

Глава 12

Посол недоволен

Алексея Заблудского привели в приемную русского посла и оставили ждать на канапе под гобеленом, изображавшим королевскую охоту Людовика XIV. В ногах Алексея стоял его чемодан.

Алексея мучил вопрос: зачем он понадобился послу. Вообще, его первая заграничная командировка таила в себе тьму загадок. Когда из комитета по культуре пришла разнарядка в Публичку, в которой предписывалось подобрать участника для всемирного форума работников культуры, директор библиотеки позвонил в комитет и поинтересовался у секретарши, каково содержание форума. Повестка дня, так сказать. Не нужно ли делать доклад? Секретарша недовольно ответила, что, мол, решайте сами, на повестке дня какой-то Бадди Рестлинг. Перерыли все энциклопедии, но нашли лишь рок-музыканта Бадди Холли, Бадди Рестлинга не нашли. Чтобы избежать конфуза, решили послать маленького человека Лешу Заблудского. С него и спросу нет, не доктор наук и даже не кандидат. Послушает там про Бадди, потом сделает сообщение для работников библиотеки.

Алексей не ожидал такого приема в Париже, но, с другой стороны, был доволен. Один бы он тут заблудился, несмотря на довольно сносное знание французского и еще двух языков. Наконец в приемную из кабинета посла вышел секретарь и объявил:

– Заходите. Николай Дмитриевич вас ждет… Нет-нет, чемодан оставьте.

Заблудский, робея, вошел в кабинет посла и увидел за столом крепкого мужчину с бычьей шеей, которую как-то нелепо стягивал узкий галстук. По всему видать, посол раньше был штангистом или борцом.

– Бонжур, – приветствовал посла Алексей.

Ему показалось, что с послом России во Франции уместнее всего разговаривать по-французски.

Но посол развеял его иллюзии.

– Попрошу по-нашему, – довольно сурово сказал он. – Вы администратор?

– Администратор чего?

– Группы или как там у вас? Сборной.

«Какой еще сборной?» – подумал Заблудский.

– Нет, я один. Участник форума по Бадди Рестлингу.

Посла подкинуло в кресле.

– Вы?! – вскричал он.

Он вскочил с места, оказавшись на голову выше Заблудского, и довольно резво подскочил к нему. С полминуты он внимательно изучал Алексея, а потом для верности даже ощупал.

– Кто вас посылал? – зловеще спросил он.

– Комитет по культуре, – честно ответил Заблудский.

– Почему комитет по культуре?

– Так ведь форум по культуре… – растерялся Заблудский.

– Культуре чего? – прорычал посол.

– Этого… Бадди Рестлинга.

– Боди-реслинга! – вскричал посол. – Вы хоть знаете, что это такое?

– Нет, – помотал головой Заблудский.

– А чего же едете?

– Посылают – и еду. Узнать.

– Вот и узнавайте! Я умываю руки! МИД сделал все, что мог. Если там такие остолопы… – Посол вернулся на место, нажал кнопку звонка. Явился секретарь.

– Выдать деньги, поселить, указать место проведения! Пусть расхлебывают сами! Это же позорище! Чем они там думают? – в ярости гремел посол, на что секретарь лишь скорбно поджал губы. – Свободны! – закончил посол.

Это звучало как оправдательный приговор после десяти лет тюрьмы. Секретарь с Алексеем поспешно покинули кабинет.

– Вот, получите… – секретарь выдал Алексею деньги и какие-то бумаги. – Явитесь по этому адресу и зарегистрируетесь от России.

– От целой России! – ахнул Алексей.

– Можете не от целой. Можете от какой-нибудь ее части. Но желательно все же от целой, – терпеливо разъяснил секретарь. – Вам все объяснят. Языком владеете?

– Немного, – скромно сказал Алексей.

– Там и нужно немного. Адью!.. Все претензии к тем, кто вас оформлял.

– А у меня нет претензий, – простодушно сказал Алексей.

– Будут, – пообещал секретарь.

Глава 12

Дон Перес

Кабаре «Донья Исидора», названное так по имени официальной хозяйки и главной артистки кабаре, располагалось в шикарном месте, на Елисейских Полях, в сени цветущих каштанов. Площадка для парковки автомобилей пока была пуста, из кабаре доносились звуки гитар – это репетировало мексиканское трио, выпускники Ленинградской консерватории Семенов, Фриш и Левинский, готовясь к дебюту на парижских подмостках. В Париже было жарко, плюс двадцать восемь.

Фактический хозяин кабаре дон Перес де Гуэйра, он же бывший одессит Яша Чеботарь, сидел в своем кабинете, расположенном за сценой, и пил виски со льдом, развлекаясь стрельбой из пневматического пистолета по игральным картам. Пересу было уже за шестьдесят, крупные черты его красивого лица, морщины на лбу и шрам на подбородке указывали на нелегкий жизненный путь. Когда-то он был подающим надежды сталинским стипендиатом на физическом факультете Ленинградского университета, где учился вместе с Зумиком, потом открыл новую элементарную частицу, за что был исключен из комсомола и университета, а дальше… Об этом можно было написать отдельный роман, но это надолго затянуло бы настоящее повествование, поэтому зафиксируем лишь, что Перес, купивший паспорт на это имя всего три года назад, просто сидел, положив ноги на стол, и расстреливал бубнового валета, зажатого в канделябре на телевизоре Sony.

В настоящее время Перес был занят одной идеей, обещавшей ни много ни мало перевернуть мир, но, к сожалению, как и почти все идеи Якова Вениаминовича Чеботаря, подпадавшей под одну из статей Уголовного кодекса большинства цивилизованных стран. А именно, под статью об изготовлении и продаже наркотиков.

Недавно он впервые изложил свою идею в письме к другу Зумику, не прося, а буквально-таки требуя содействия, и теперь ждал его гонцов, чтобы начать акцию. Кстати, в том же письме он полемизировал со своим старым другом, прекрасно зная его многолетние настроения. Так вот, Перес заметил, что тезис Зумика о том, что Бог создал Россию для евреев, нуждается в некоторой поправке. «Бог создал евреев для России, – написал Перес в письме, – и я собираюсь доказать это на деле». Но в результате так и сяк получалось, что они созданы друг для друга, поэтому Зумик не обиделся.

Дверь кабинета с шумом распахнулась, и в комнату ввалились четверо мужчин: художники Максим и Федор и их парижские друзья Брассон и Тарден. Все четверо вели себя так, как будто были изрядно пьяны – покачивались, глупо хихикали, развязно болтали.

– Вот он! – вскричал Брассон, указывая на Переса. – Дон Перес де Гуйэра, прошу любить и жаловать.

Перес, не снимая ног со стола, невозмутимо прицелился и выстрелил. Бубновый валет получил еще одну дырку в голове. Перес отхлебнул виски.

– Боже мой, Яков Вениаминович! – Федор развел свои могучие руки и сделал два нетвердых шага к Пересу, как бы намереваясь его обнять.

– Мы с вами встречались? – задал вопрос Перес, показывая всем своим видом, что он не желает объятий.

– А то как же! В Иркутске. Я вскрывал вашего подельника, его шлепнули в перестрелке. А вы тогда получили семь лет условно.

Перес поморщился. Как видно, воспоминание было ему неприятно.

– Переменили специальность? – спросил он.

– Всего полгода. Платят мало. Жмуриков много, но перестали вскрывать. Чтобы не расстраиваться, – Федор пьяно захихикал.

– А почему вы пьяны? С какой стати? – недовольно спросил Перес.

– Хуяти! – Федор плюхнулся на диван. – Все эта чертова девка! Кто же знал, что у нее в сумочке паралайзер!

Брассон и Тарден покачивались в дверях, как водоросли. Перес сказал им что-то по-французски, и они уплыли из кабинета.

Максим промычал нечто, вполне невразумительно. Он был пьянее своего друга, поскольку получил самую сильную дозу нервно-паралитического газа, к тому же был субтильней Федора.

– Какая девка? – продолжил разговор Перес.

– Яков Вениаминович, не стоит беспокоиться… Завтра мы ее прикончим – и все! Все!

– Ее зовут Ольга Пенкина… – выдавил из себя Максим.

В кабинет фурией ворвалась донья Исидора в одних трусиках с блестками. На ходу она застегивала лифчик. Донья только что репетировала стриптиз под аккомпанемент мексиканского трио.

– Этот мексиканский жиды мой злость! – выпалила она, плеснула себе виски и сделала глоток. – Он играет «Бесаме мучо», как хоронить оркестр. Кто есть такие тут? – спросила она, заметив Максима и Федора.

Поскольку Максим при виде доньи сразу потерял сознание, отвечал Федор.

– Мы, мым… То есть мэ, мэм… – промычал он.

– Что ты мычать, как коров! – набросилась на него донья.

– Исидора, это люди от Зумика, – мягко проговорил Перес, обнимая донью за талию.

– Почему есть пьян? – спросила Исидора.

– Какая-то девка обстреляла их баллончиком.

– Пара… лайзер, мым, – попытался объяснить Федор.

Максим пришел в себя, бессмысленно озирался по сторонам, пытаясь понять, где он находится.

– Камушки привезли? – спросил Перес.

– Так точно, Яков Вениаминович, – ответил Федор, раскрывая неверными руками этюдник.

– Забудь это имя! – грозно приказал Перес.

– Слушаюсь, господин Перес.

Федор взял один из тюбиков, оторвал нижнюю часть и выдавил краску на лист бумаги. Краска стекла, под нею обозначился бугорок.

– Бриллиант, мым, – объяснил Федор.

– Только он… фальшивый… – пьяно улыбнулся Максим.

Федор взглянул на приятеля диким взглядом.

– Ты что… – начал он, но Перес перебил:

– Я знаю, что фальшивый. Настоящие я не покупаю. Смысла нет. Сколько всего?

– Триста семьдесят два.

– Отлично. Обратно повезете товар, – сказал Перес.

– А деньги?

– Я договорился с Александром Марковичем. Плачу не деньгами, а товаром.

– Товар-деньги-товар, – вспомнилось что-то Максиму.

– А что за товар? – спросил Федор.

– Да так, фигня… Пока сказать не могу. Коммерческая тайна, – улыбнулся Перес.

– Как же мы возьмем вашу фигню, не зная – что это за товар? – развел руками Максим.

– Ладно! Берем фигню! Какую дадите. У нас никакой фигни нет, – отрубил Федор.

– О’кей, – сказал Перес. – Я вам дам сто двадцать.

Донья Исидора прислушивалась к разговору, хотя не очень понимала его смысл. Она тоже не знала, какой товар предлагает гонцам Зумика Перес.

– Чего? Штук? Метров? Килограммов? – допытывались гонцы.

– М-м… – Пересу не хотелось говорить, но он все же нехотя сказал: – Килограммов.

– Ого! Как мы это потащим? – испугался Максим.

– Своя ноша не тянет, – сказал Федор.

Тут Максим вспомнил еще об одном поручении Зумика и рассказал Пересу о двух русских агентах Интерпола. Описал приметы Ивана и Вадима, повадки: при встрече заламывать руки за спину. Перес кивал, он хорошо знал это племя ментов, насиделся в России.

– Короче, хотелось бы их того… устранить, – закончил Максим.

– Это само собой, – кивнул Перес.

– Мокрый акция? – встревожилась донья.

– Для вас – сухая, – успокоил ее Максим. – Нужна техническая помощь: оружие, взрывчатка.

– О’кей.

– А где они сейчас?

– Вот то-то и оно. Мы их потеряли, – вздохнул Максим.

– Когда они прилетели в Париж? – спросил Перес.

– Сегодня, вместе с нами.

– Значит, завтра они попрутся в Лувр. Ищите их там.

Федор хотел было образовать свою излюбленную присказку к слову Лувр, но не сумел. А может, смутило присутствие доньи.

Глава 14

В Лувре

Иван и Вадим, а также примкнувшая к ним Ольга действительно с утра направились в Лувр.

Иван не хотел: что они там потеряли? Вадим был индифферентен. Однако Ольга настаивала.

– Мы культурные люди или нет? – прямо спросила она.

Вопрос озадачил агентов. Вадим пожевал губами, считая ниже своего достоинства отвечать на подобные вопросы, а Иван хотел честно сказать «нет», но сообразил:

– А ведь правда, надо идти. У них там офигенная сигнализация, поди. Надо посмотреть.

И вот они уже бродили по залам, посвященным искусству итальянского Кватроченто: Вадим с видом эстета, Ольга, недовольная тем, что нельзя фотографировать, и Середа, выискивающий за каждым полотном датчик сигнализации.

Вадим остановился у полотна Боттичелли, потом отошел, прикрыл один глаз, соорудил из пальцев квадратик, что-то вычленил из картины, долго смотрел, восторженный…

Ольга потрясенно смотрела на него. Она не знала, что бывают такие офицеры ФСБ.

Внезапно Вадим зарыдал – тихо, интеллигентно, наедине с совестью.

– Вадим, Вадим… – с жалостью сказала Ольга.

– Не могу смотреть на Боттичелли без слез. Простите, – сказал Вадим. – Вообще, я хотел стать художником, но потянуло в госбезопасность. Она важнее. На данном этапе.

– Да уж, художники… – с сомнением проговорила Ольга, вспомнив Максима и Федора.

– Вы бы, Иван, больше живописью интересовались, – посоветовал Вадим лейтенанту. – Охранная сигнализация здесь в порядке, я вас уверяю.

– Да? – с вызовом спросил Середа и, оглянувшись по сторонам, снял со стены небольшую картину. Перед этим он на мгновение засунул за картину руку. – Это, по-вашему, порядок?

– Как вы это сделали? Картина не охраняется? – удивился Вадим.

– Почему не охраняется? Вот они, датчики, – указал на стену Иван. – Я их отключил. Система примитивная.

– Ванечка, вы собираетесь ее украсть? – испугалась Ольга.

– На фига она мне? Вас, гражданка Пенкина, все на провокации тянет! – укоризненно сказал Иван, вешая картину на место.

После героического освобождения Ольги она и Иван долго выясняли отношения в отеле «Коммодор». Иван укорял Ольгу не столько за позорящий его снимок, сколько за сотрудничество с мафиозным «Курьером», на деньги которого Ольга и сняла номер в «Коммодоре». Постановил впредь, до суда, называть ее гражданка Пенкина. Ольга же по широте души называла его Ванечка или Ваня. Ей всех было жаль, даже милиционеров и бандитов.

Народу в Лувре было немного. Почти сплошь из СНГ. Мимо промаршировала экскурсия русских теток во главе с экскурсоводом, тоже русской теткой.

– Слышь, Вадим, а французы в Париже есть? – спросил Иван, проводив их глазами.

– Есть. Я видела, – сказала Ольга.

– Но русских-то больше…

– Нас и должно быть больше, – сказал Вадим. – Мы – великая нация.

Все трое на секунду присмирели, ощущая себя представителями великой нации. Но дотошный Иван все же спросил:

– А чем мы великие? А, Вадим?

– Всем. Величиной. Отставить разговоры, лейтенант, – приказал старший по званию.

Иван глубоко задумался. Может быть, впервые в жизни.

Они пошли к выходу.

Когда выходили на улицу, Ольга забежала вперед, навела на агентов «Минолту» и нажала на спуск.

– Клевый кадр! Русские агенты Интерпола выходят из Лувра! – похвасталась она. – Все помню, Вадик, глазки вам на отпечатке прикрою черной полосочкой, чтобы не узнали, – поспешила она успокоить Богоявленского, увидев его недовольство.

– Да я не о том, Ольга. Это понятно… Ты нам за каждый кадр сколько обещала?

– По десять баксов на нос. Если нос есть на снимке, – сказала Ольга.

– А когда платить будешь?

– По возвращении. Сейчас у меня денег не хватит. Ты же знаешь, гостиница пятьсот франков в день, а сколько еще тут проторчим – одному Богу известно.

– И все же – запроси свое начальство. Пусть подошлют. У нас тоже деньги скоро кончатся, – сказал Вадим.

Иван слушал недовольно, сопел.

– У бандитов грязные деньги брать не буду, – наконец сказал он. – Пускай гражданка Пенкина их отмывает.

– Так я их и отмою, Ванечка! Еще как отмою! Хочешь, здесь в «Либерасьон» или в «Фигаро» напечатаем ваши фейсы? – спросила Ольга.

– Это другое дело, – проворчал Иван.

За разговором не заметили стоявших у входа в Лувр двух художников в темных очках. Они что-то малевали на холстах, установленных на этюдниках. Когда троица прошла, художники бодро свернули этюдники и устремились следом за нею.

Глава 15

Потомственный взрывник

В скором времени мафиози Максим и Федор, следя за неразлучной тройкой, дошли до бульвара Оссман и увидели, что все трое скрылись в отеле «Коммодор». Максим, оставив этюдник на попечение напарника, скрылся за стеклянными дверями отеля, а Федор, положив на каждое плечо по этюднику, принялся прохаживаться по бульвару, всматриваясь в окна отеля.

Под одним из каштанов на бульваре стоял нищий старик. Перед ним лежала кепка. Старик довольно крепким еще голосом исполнял Марш юных нахимовцев.

Солнышко светит ясное,

Здравствуй, страна прекрасная!

Юные нахимовцы тебе шлют привет!

В мире нет другой

Родины такой.

Путь нам осеняет, словно утренний свет,

Знамя твоих побед.

Простор голубой,

Волна за кормой,

Гордо реет на мачте

Флаг отчизны родной.

Вперед мы идем,

С пути не свернем,

Потому что мы Сталина имя

В сердцах своих несем!

Федор сразу узнал в старике Бранко Синицына, но не мешал ему, слушал песню до конца. Старик пел взволнованно, в конце песни по его небритой щеке скатилась слеза.

– Дед, ты еще на свободе? – весело приветствовал его Федор, когда пение кончилось.

Бранко вгляделся в Федора и вдруг бросился на него с криком:

– Фашист! Недобиток! Не дал мне умереть достойно!

Порыв Бранко разбился о могучую грудь Федора. Тот сделал легкий вдох, распрямив торс, и Бранко отлетел на исходную позицию под каштаном. Федор положил свои ручищи ему на плечи и проговорил ласково:

– Бранко, умирай достойно, но в одиночку. Зачем тащить с собой еще триста человек?

– Теперь я здесь один! Нищий! Без единого франка! – кричал старик.

– Да, репертуар у тебя… – задумался Федор.

Из отеля «Коммодор» деловой походкой вышел Максим, приблизился к ним, машинально пожал руку Бранко.

– Они в семнадцатом номере. Вот окно, – указал он на окно второго этажа, которое находилось буквально над ними, вблизи каштана. – А ты что здесь делаешь, отец? – обратился он к Бранко.

– Пою, – мрачно ответил тот.

– И танцуешь? – подхватил шутку Максим.

– Нет, только пою, – не поддержал шутку Бранко.

– И много платят?

– За день – два франка.

– Не густо… – Максим оценивающе посмотрел на старика; в голову ему пришла идея. – Хочешь заработать франки и улететь в свою любимую Тирану? Хотя я лично посоветовал бы Гавану.

– Хочу, – сказал Бранко.

– Только учти, тебя там могут расстрелять.

– Пускай.

Максим вынул из кармана бумажку в сто франков, повертел перед носом старика.

– Это задаток. Выполнишь задание, получишь еще девятьсот франков.

– Какое задание? – Глаза Бранко загорелись.

– Вон за тем окном, – указал Максим вверх, – живут оппортунисты…

– Настоящие недобитки, – вставил слово Федор.

– Они опоганили великого вождя. Лимонка при тебе?

Старик с готовностью выхватил из кармана лимонку.

– Погоди, не так быстро. Федя, дай ему взрыватель.

Федор протянул старику взрыватель, объяснил:

– Вот здесь сточишь надфилем два миллиметра. Тогда сработает. Понял?

Бранко радостно кивал.

– Взорвешь этих, приходи за гонораром в кабаре «Донья Исидора» на Елисейских Полях, – сказал Максим.

– Только чтобы все надежно. Понял? – веско сказал Федор.

– Я потомственный взрывник! – гордо заявил Бранко. – Мой отец взрывал фашистские составы в отряде Тито. Потом взрывал Тито…

– Не слышал что-то, чтобы он его взорвал… – заметил Максим.

– Отца расстреляли, а мы с матерью бежали в Союз…

– Ладно. Свою автобиографию напишешь следователю, – остановил старика Максим. – И гуманнее, старичок, гуманнее! Постарайся, кроме этих, никого не угробить!

– Слушаюсь, гражданин начальник! – вытянулся в струнку Бранко.

Глава 16

Специалист по Бадди Рестлингу

Настроение у Алексея Заблудского было приподнятое, несмотря на обескураживающий прием в посольстве. Денег дали по русским меркам невероятную сумму: почти миллион рублей. Во франках, разумеется. Как-нибудь разберемся с этим Бадди, думал Алексей. Не уроним чести России.

Подходя по адресу, указанному в посольстве, Заблудский испытал некоторое беспокойство. Он понял, что ему и впрямь предстоит что-то необычное. Здание представляло из себя стеклянный дворец, на фасаде которого развевались флаги. Алексей насчитал сто четырнадцать. Среди них – флаг России. Сознание того, что честь этого конкретного флага, в сущности, зависит от него одного, Алексея Заблудского, необыкновенно окрыляло.

Также на фасаде располагалась огромная афиша с изображением молодого человека в одних плавках с невероятным количеством выпирающих из всех частей тела мышц. Даже из тех, где их, по мнению Заблудского, быть не могло. «Бадди Рестлинг, – подумал Алексей. – Вот он какой. Может, он античный поэт? Или философ. На древнего грека похож».

Но Бадди Рестлинг был похож, скорее, на виноградную гроздь. Мускулы выпирали из него, как ягоды.

Алексей вошел внутрь. В фойе было людно. Самое интересное, что и здесь очень часто встречались люди, по комплекции схожие с Бадди Рестлингом. «Последователи», – решил Алексей и подумал, что это правильно. В человеке все должно быть прекрасно – и лицо, и одежда, и так далее – это он знал с детства, хотя у него самого прекрасными были лишь душа и мысли, а лицо и в особенности одежда – так себе.

Особенно поражали поклонницы Бадди Рестлинга – белокожие и темнокожие женщины с мускулами как у ломовых лошадей. Точнее, коней с яйцами, – так подумал Заблудский и застеснялся грубости этого сравнения.

Алексей ходил среди этих огромных фигур, как в лесу, стесняясь спросить. Наконец осмелился и поинтересовался поанглийски у величавого негра размерами с трех Отелло, где регистрация участников.

– Там, – ответил негр и показал пальцем, напоминающим копченую сардельку, на антресольный этаж холла.

Алексей поднялся туда и увидел длинный стол, за которым сидели девушки в униформе. Перед каждой стоял букетик флажков. Заблудский нашел букетик, в котором находился флажок России, и обратился к соответствующей девушке:

– Хау ду ю ду. Ай эм фром Раша. Май нэйм из Заблудский.

– Здравствуй, – с акцентом произнесла девушка по-русски. – Ты тренер, коуч? Менеджер?

Ему было приятно, что она сразу обратилась к нему на «ты». И мускулов на ней было немного, не больше, чем у Алексея.

– Я один. Элоун, – охотно объяснил он. – Участник. Партисипент.

Она порылась в списках, нашла фамилию Заблудского, после чего с нескрываемым интересом уставилась на Алексея.

– Ты участник форума боди-реслинга?

– Да, меня послали… Ознакомиться. От комитета по культуре.

– О’кей, – сказала она и принялась заполнять документы.

Алексей рассматривал сидящих неподалеку гигантов, тоже занимавшихся оформлением документов.

– Вот твоя карточка участника, намбер…

Намбер, то есть номер, был 77. Счастливый.

– Это программа. Здесь места тренировок. Можешь пойти посмотреть. – Она указала куда-то в сторону. – Конкурсный показ послезавтра.

– Показ чего? – удивился он.

– Тела. Боди.

– Чего? – пролепетал он.

– Мус-ку-ла-туры, – по складам произнесла она.

– Так у меня… Нет ее… – произнес он трагическим шепотом.

– Ай си. Я вижу. Покажешь что есть.

Алексей встал со стула и, как в бреду, направился к дверям, указанным девушкой. Там был прекрасно оборудованный тренажерный зал, где атлеты качали мышцы с неукоснительностью автоматов. Алексей застыл в дверях, наблюдая великолепную и пугающую картину блестящих тел, состоящих из узлов мышц. Он знал, что ни одной такой мышцы у него нет. И таких горделивых поз, какие принимали атлеты, ему никогда не освоить.

Так вот он каков, Бадди Рестлинг! Античный философ, мать его за ногу!

У Алексея был вид человека, пережившего жестокий удар судьбы. Одна из участниц, на голову выше Алексея, проходя мимо, улыбнулась и шлепнула Алексея по заднице. Мол, не робей, мужик.

От этого шлепка Заблудский вылетел из зала, как пушинка, и тихо-тихо, бочком покинул место форума. Уходя, оглянулся на флаг России, который гордо развевался на ветру.

Естественно, последующие три часа Заблудский надирался в каком-то дешевом ресторанчике, придумывая ослепительную месть своему начальству, комитету по культуре и отделу виз и регистрации. Пил он кальвадос, как герои Ремарка.

Когда он вышел из ресторанчика, было уже темно. Над Сеной горели огоньки домов, теплый вечер спустился на Париж, пели шансонье. Алексей размяк, тоже мурлыкал что-то. Ему стало все по фигу, а когда все по фигу – лучше не надо.

«И покажу что есть», думал он. По правде сказать, единственный достойный мускул, который мог посоперничать на международной арене, показу не подлежал. Алексей был из тех мужчин, про которых говорят «маленькое дерево в сук растет». Но и сук никаких не наблюдалось.

Он шел по набережной, напевая Высоцкого, «Все не так, ребята», и не заметил, как попал в толпу клошаров, которые, как летучие мыши, в каких-то хламидах, окружили его и принялись галдеть. Он понял, что они говорят между собой, что вот, мол, еще один русский забрел на набережную.

– А кто первый? – пьяно спросил он по-французски.

Клошары увлекли его под мост, где прямо на гранитном парапете что-то обтачивал лохматый человек, окруженный клошарами. Клошары все время пытались отобрать у него надфиль, человек сердился, отпихивал их локтями и бормотал:

– Не мешайте… Вот народ! Одно слово, клошары!

– Бранко! – воскликнул Алексей и полез обниматься.

Бранко испуганно отшатнулся, но потом увидел, что это не мент и не бандит, приобнял Заблудского, похлопал по спине.

– Хочешь выпить? – спросил Алексей, показывая бутылку кальвадоса.

– Не могу. Срочное задание, – сухо ответил Бранко.

Алексей взглянул на парапет, где лежали лимонка, взрыватель и надфиль.

– Все взрываешь?.. А я, брат, так влип, так влип…

Он отхлебнул из бутылки. Клошары окружили его, загалдели, указывая на бутылку.

– На всех не хватит, месье. Самому мало, – твердо заявил Алексей.

Бранко наконец сточил что надо во взрывателе, засунул его в лимонку. Клошары почтительно отступили. Бранко со вздохом сунул лимонку в карман.

– Пошли, что ли? Тебе куда? – спросил Алексей.

– Отель «Коммодор».

– И мне! – обрадовался он. – Пошли вместе. А то в этом Париже… Черт ногу сломит.

Он обнял Бранко за плечи, и они побрели куда-то в темноту по набережной Сены, провожаемые почтительными взглядами клошаров.

Глава 17

Авось образуется

Дело в Париже было вечером, делать в Париже было нечего. Ольга с друзьями играли в подкидного дурачка в номере на двоих, принадлежащем Ивану и Вадиму.

На холодильнике стоял стеклянный графин с засунутым в него кипятильником.

В графине варились три яйца.

– Тебе сдавать. – Ольга передала колоду Ивану. – Ты опять дурак.

– М-да… – задумчиво протянул Вадим.

Иван понял намек старшего группы. Мол, с таким помощником далеко не уедешь. Он потемнел лицом и принялся яростно тасовать колоду.

В углу номера работал телевизор. На экране появился диктор, принялся что-то говорить по-французски.

Ольга с надеждой посмотрела на Вадима. Но тот медлил, не переводил, хотел, чтобы его попросили.

– Вадик, ну, пожалуйста… Что говорят?

– На Багамах задержана крупная партия наркотиков, – перевел Вадим.

– Наши работают? – спросил Иван.

– Ваши, – саркастически ответил Вадим.

Иван обиделся еще пуще.

– Значит, скоро вернутся, – сделала вывод Ольга.

– Скорее бы, деньги кончаются, – сказал Вадим.

– Вы, товарищ капитан, все о деньгах… – с укоризной проговорил в пространство Иван.

– Я забочусь о группе. Группу надо чем-то кормить, – парировал капитан.

– Кстати, кипит! – Ольга указала на графин.

Иван отложил колоду, подошел к холодильнику и выдернул шнур нагревателя. Затем распахнул холодильник. Тот был набит едой и выпивкой. Иван вздохнул.

– Может, возьмем чего? Не заметят, а? – спросил он.

– Не роняйте чести офицера, Иван, – сказал капитан. – Нам не расплатиться.

– Ванечка, давай сюда яйца, давай… – Ольга уже поставила на столик блюдца, резала хлеб.

Иван извлек ложкой из графина яйца, сложил их на тарелку. Партнеры, обжигаясь, принялись сдирать скорлупу.

– А-а, была не была! Угощаю! – Ольга направилась к холодильнику, широким жестом распахнула его, достала большую бутылку виски. – Надо выпить за знакомство и начало работы!

Она поставила бутылку на столик, а рядом фужеры.

Иван с готовностью разлил виски, получилось каждому ровно по фужеру.

– Вот ведь делают, и отмерять не надо! – радостно удивился Иван.

– Ну, мальчики, за успех нашего дела! – подняла фужер Ольга.

Они чокнулись, и Ольга молодецки заглотила весь фужер разом: была уже привычна, много раз ходила на презентации, где нужно успеть за считанные секунды выпить и закусить, иначе все будет сметено со стола ордой голодных журналистов.

Вадим интеллигентно отхлебнул глоток и поставил фужер на место. Иван же, глядя на Ольгу, тоже допил до дна.

Закусили яйцом, помолчали, ожидая действия шотландского напитка. И он подействовал очень скоро, так что вторая бутылка оказалась на столике ровно через десять минут, – ее достал Иван – а третья незамедлительно последовала за второй. Само собой, с тою же быстротой перемещались из холодильника на столик изысканные закуски: патэ разных сортов, сыры камамбер и горгонсола, селедочка в винном соусе…

Вадим недолго исполнял роль кавалергарда, вскоре он так же молодецки высасывал фужеры до дна, правда, не удержался и попытался-таки испортить настроение Ивану.

– Учтите, лейтенант, расплачиваться за все это придется вам…

– Ой, напугал! – рассмеялась Ольга.

– Ничего, авось образуется… – сказал размякший, захмелевший Иван. – А виски все-таки дрянь в сравнении с водкой.

– Так не пили бы, – заметил Вадим.

– Как же не пить… когда вот оно, полный холодильник!

Ольга закурила, положила ногу на ногу, так что ее круглые коленки невольно привлекли внимание мужчин и потребовали традиционного тоста, который офицеры выпили стоя, отведя локотки в сторону, после чего принялись лобызать Ольгу.

Тут же все перешли на «ты» и еще дальше.

Иван направился в туалет, оттуда раздавались его восхищенные восклицания: «Ну, еб твою мать! Чтоб я так жил!» Вадим же, подсев к Ольге и думая совсем недолго, направил свою тонкую аристократическую ладонь ей под юбку, за что тут же получил увесистый удар по морде. Капитан отлетел, удивленный.

– Ты чего?! – обиделся он.

– А ничего! На хуя мне это надо. Я девственница! – гордо заявила Ольга.

– Пардон… – слегка отрезвел капитан.

Иван вернулся к компании и долго пытался рассказать о том, что он увидел в туалете. Слов не хватало даже с привлечением ненормативной лексики.

Ольга вынула блокнот из сумки.

– Ша, мальчики! Хватит пиздеть. Пишем второй репортаж из Интерпола. Первое событие, то есть мое освобождение, я уже описала.

– Больше событий не было, – развел руками Иван.

– Надо изобрести событие, – сказала она.

– Можно пойти в эмигрантский клуб, – предложил Вадим. – Там много моих бывших подследственных. Будет о чем поговорить. Наверняка случатся события.

– Типа: морду набьют, – прокомментировала Ольга.

И тут из-за стены донеслось глухое и заунывное пение:

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым…

– Наши! – воскликнул Иван.

Они повскакали с мест, причем Иван предусмотрительно прихватил с собою бутылку виски и фужеры, и гурьбою выскочили в коридор. Пение доносилось из-за двери соседнего, шестнадцатого номера. Вадим безо всяких церемоний распахнул дверь…

Посреди комнаты на ковре, поджав по-турецки ноги, сидел Алексей Заблудский и самозабвенно выпевал Есенина, прикрыв глаза.

Перед ним на ковре стояла полупустая бутылка кальвадоса и фужер.

– Алеша! – выдохнула Ольга, бросаясь к нему. – Он же летел с нами, помните? Из Публички, от комитета по культуре… – напомнила Ольга друзьям.

– Культурист, значит? – то ли пошутил, то ли всерьез спросил Иван.

Услышав это слово, Заблудский заплакал и повалился на ковер.

Его подняли, но он твердил лишь одно – «Бадди Рестлинг». Ему догадались дать виски, Алексей успокоился, обвел новых друзей печальными пьяными глазами и сказал:

– Мне-то ничего, фиг со мной. А вот Россия…

– Да объясни ты, что стряслось с Россией! – потребовала Ольга.

– Стряслось! – проговорил Алексей, и в ту же секунду где-то совсем рядом громыхнул страшной силы взрыв. Стена гостиничного номера обвалилась, обнажив соседнюю комнату, где только что сидели Ольга, Иван и Вадим. Она была страшна – мебель переломана, в ковре выжжена дыра, холодильник вдребезги.

Из разбитых бутылок вытекало то, что не успели допить друзья.

– Видишь, я говорил, что все образуется… – неуверенно проговорил Иван, глядя на эту страшную картину.

– Это Бранко. Его почерк, – сказал Алексей.

– Почему ты так думаешь? – сразу приступил к следствию Вадим.

– Да я видел, как он с лимонкой на дерево лез. Я его подсаживал.

Глава 18

Терракт

А дело было так.

Когда Бранко с Заблудским в обнимку подошли к дверям «Коммодора», Алексей пригласил старика зайти выпить кальвадоса. Но Бранко отлепился от него и направился прочь от дверей.

– Ты не пойдешь? – удивился Алексей.

– Мне туда не надо. Помоги мне, брат, – попросил Бранко.

Заблудский послушно поплелся за ним. Они подошли к каштану, росшему под окнами отеля.

– Подсади, будь другом. – Бранко указал на каштан.

Алексей, не удивившись, подставил спину. Бранко вскарабкался на него, ухватился за нижний сук и попытался подтянуться. Но силы старого партизана были уже не те. Он висел на суке, болтая ногами в воздухе. Заблудский поймал его за пятки и с усилием принялся выжимать вверх. Кое-как они справились с задачей, и Бранко водрузился на суке, откуда мог уже перелезть на следующую ветвь.

– Спасибо, товарищ! Иди! Иди! – махнул Бранко рукой. – Дальше я сам.

Заблудский тоже помахал ему рукой и отправился в свой номер. Бранко отломил от дерева тонкую длинную ветвь и не спеша принялся освобождать ее от листьев.

Внизу, под каштаном, возник ансамбль перуанских музыкантов, которые тут же принялись играть на своих дудках и гитарах, не обращая внимания на падающие на них сверху листья. С одной стороны, это было хорошо, потому что создавало шум, с другой – плохо, ибо собрался народ, а это лишние свидетели. Бранко деловито примотал лимонку запасенным шпагатом к концу образовавшегося длинного удилища и провел испытания получившегося террористического приспособления. Он протянул руку с удилищем к раскрытой форточке окна и убедился, что лимонка аккурат влезает в форточку. Бранко удовлетворенно хмыкнул и притянул лимонку к себе. Однако то ли он ее плохо привязал, то ли шпагат оказался слишком тонким, но лимонка сорвалась и упала вниз, попав прямо на темечко главному перуанскому музыканту, художественному руководителю с гитарой. Хорошо, он был в сомбреро, которое слегка смягчило удар, но не настолько, чтобы перуанец его не заметил. Он упал под каштаном, продолжая еще несколько секунд механически играть слабеющими пальцами. Его собратья склонились над ним, играя на дудках, потому что выступление продолжалось. Потом все так же, не прерывая музыки, они дружно взглянули вверх и увидели в густой листве Бранко.

Музыканты взяли последний аккорд, побросали инструменты и всей гурьбой полезли на каштан, подсаживая друг друга. Это напоминало штурм крепости Измаил Суворовым.

Поверженный перуанский худрук остался лежать на бульваре, смотря пустыми глазами в парижское небо. Вокруг каштана стремительно образовывалась толпа зевак.

Бранко, выругавшись, попытался удрать от нападавших. Он стремительно полез вверх, но каштан быстро кончился, и Бранко остался на верхней ветке, которая была очень ненадежна. Перуанцы, похожие на стадо обезьян в сомбреро, ловко карабкались к нему. Привыкли у себя в пампасах. Бранко перекрестился, хотя был убежденным атеистом, и отступил по ветке еще на шаг.

Громила-перуанец, размахивая дудкой, устремился к нему, но тут ветвь обломилась, и Бранко с перуанцем, сосчитав все ветви каштана, грохнулись на бульвар.

Толпа зевак зааплодировала. Они думали, что это бродячий цирк. Цирковому номеру не хватало эффектной концовки. И Бранко, надо отдать ему должное, не растерялся. Он схватил лимонку, которая лежала рядом с поверженным музыкальным руководителем, выдернул чеку и с криком «Оп-ля!» зашвырнул ее в окно второго этажа, причем со страху попал в раскрытую форточку. После чего повернулся к толпе и поклонился подчеркнуто театрально, отставив руки назад. Это его и спасло.

Французы бешено зааплодировали, обрушившиеся с дерева перуанцы тоже принялись кланяться по привычке, а Бранко юркнул в толпу и растворился в ней.

У него было три секунды, и он использовал их максимально.

Вверху, в окне отеля «Коммодор», блеснула молния, прогремел взрыв, на бульвар посыпались осколки стекла.

Бранко самодовольно улыбнулся, потер руки и не спеша удалился по бульвару с видом человека, исполнившего свой долг.

Подоспевшая полиция уже вязала ансамбль перуанских музыкантов.

Глава 19

Форум боди-реслинга (1)

В переполненном зале, расположенном амфитеатром, окружавшим центральный помост, под звуки бравурной музыки открылся всемирный форум боди-реслинга.

В центре помоста находился обтянутый канатами ринг, где должны были проходить состязания по реслингу, а вокруг, на подиуме, предполагалась демонстрация боди.

Алексей и его новые друзья за день, оставшийся до форума, успели узнать, что демонстрация боди – произвольная, а реслинг имеет только одно правило: никаких правил.

То есть все складывалось удачно. Делай что хочешь, только побеждай.

Заблудского готовили тщательно. Ольга купила ему трусы за пятнадцать франков и майку – самого маленького размера. Она все равно была великовата. Алексей вспомнил комплекс физзарядки, которому его учили в пионерлагере, устроили репетицию в номере Вадима, полученном вместо взорванного – он был вместительнее, – и решили: где наша не пропадала! Выступим. Не посрамим чести России.

На форум отправились все вместе.

Ольге удалось получить журналистскую аккредитацию, а Ивана и Максима пропустили по временным удостоверениям Интерпола. Так что на этом сэкономили шестьсот франков. Места получили роскошные, в ложе прессы. «Минолта» Ольги работала без отдыха. Пенкина успела связаться с газетой «Спорт-экспресс» в Москве, где были изумлены участием русского спортсмена в состязаниях по боди-реслингу и проявили большую заинтересованность в материалах.

Оставалось побеждать.

Заблудский ночь перед состязаниями провел спокойно, молился. Он оказался верующим. Неизвестно, что его больше беспокоило: демонстрация боди или реслинг без правил.

Во втором случае могли запросто убить соперники, а в первом – публика.

Его физические показатели перед состязаниями были таковы: рост сто шестьдесят четыре, вес пятьдесят восемь, количество отжиманий от пола на руках в положении лежа – четыре.

Наконец началось!

Ольга и интерполовцы заняли места в ложе прессы, в первом ряду, в двух шагах от подиума. Уже гремели аплодисменты.

На подиум вышли ведущие – звезды французского кино. Мужчина был во фраке, а женщина в вечернем платье.

– Мадам и месье! Леди и джентльмены! На нас возложена почетная обязанность открыть состязания всемирного форума боди-реслинга, в котором участвуют представители ста четырнадцати стран. Начинаем парад-алле участников!

Под звуки марша на подиум вступили атлеты. Впереди каждого гиганта шествовала девушка с флагом, одетая в несколько полосок материи – на груди и бедрах. Сзади вообще ничего из материи видно не было. По существу, прикрыты были лишь соски и некоторая часть лобка.

Иван поморщился. Он этого не любил. Вадим, напротив, был весь внимание.

Заблудский в новых сатиновых трусиках, усеянных незабудками, шествовал за красавицей, стараясь не смотреть на ее ягодицы. Красавица, играя всеми выпуклостями, несла табличку с надписью «Russia».

– По-моему, ничего смотрится… – шепнула Ольга.

– Да, бабец в порядке, – кивнул Вадим.

– При чем здесь бабец! Лешка хорошо смотрится. Свежо.

– С нашей кормежки – вполне прилично, – согласился Иван.

Атлеты под звуки музыки ходили вокруг ринга, делая эффектные движения руками и ногами, вздувая отдельные группы мышц, которые нарастали, как волны, а потом спадали. Алексей проделывал пионерский комплекс, что также смотрелось оригинально.

Во всяком случае, публика не свистела. Русские – черт знает, на что они способны. Немного озадачивала подчеркнутая хилость атлета, но именно здесь и угадывалась изощренная тактическая уловка русских. Это особенно настораживало. Во всяком случае, многие гиганты бросали все более озабоченные взгляды на невозмутимого Заблудского. Явно нервничали.

Судьи выбросили оценки за боди по десятибалльной системе. Победил негр из Швеции, он получил 9,7. Росту в нем было сто девяносто шесть, вес сто пятьдесят четыре, обхват бицепса, как объем груди у Алексея, – девяносто четыре.

Заблудскому дали 3,5, что вызвало негодование публики. Правда, было не совсем понятно – против чего протестуют: по поводу завышения или занижения оценки?

С этими баллами Заблудский занял, как это ни странно, не последнее, а предпоследнее место. На последнем оказался представитель Уругвая, дисквалифицированный за показ непристойных частей тела. Он так раздул мускулы, что его трико лопнуло и кое-что вывалилось. Он был очень опечален.

Некоторой компенсацией оказался приз зрительских симпатий, врученный Заблудскому. Это была серебряная ваза и чек на десять тысяч франков.

Ликованию друзей не было предела. Алексей совсем ошалел и хотел было отказаться от дальнейших состязаний, но ему сказали: нельзя. Он должен был заявиться в один из кругов реслинга.

Тут правила были такие. Каждый атлет мог начинать с первого тура, но мог заявить себя на борьбу сразу во втором, третьем и так далее вплоть до финала. Но если проигрыш в первом туре ничем не грозил, кроме моральных огорчений, то поражение во втором влекло штраф в тысячу франков, в третьем – пять тысяч и так далее. Поражение участника, который начинал сразу с финала, влекло штраф в сто тысяч долларов. Но и приз был гигантский: миллион долларов.

Если же атлет честно карабкался к финалу со ступеньки на ступеньку, он мог проигрывать без материальных последствий.

Сразу в третий тур заявили себя швед и представитель Канады. Начать со второго пожелали восемнадцать атлетов. Безумцев, рискнувших выставить себя сразу в финал, не нашлось никого.

Кроме Заблудского.

Когда объявили, что представитель России начинает борьбу в финале, то есть, по существу, ждет, когда все остальные участники выявят между собою сильнейшего, чтобы бороться только с ним за звание чемпиона, в зале началось невероятное. Корреспонденты всех изданий кинулись к Алексею. Пенкина была в первых рядах.

– Вот это по-нашему! – Ольга успела расцеловать Заблудского, но была оттеснена собратьями по профессии, которые совали микрофоны в зубы Алексею и обстреливали его вспышками блицев.

Алексей на все вопросы отвечал двумя фразами, причем обе плохо поддавались переводу.

Первая: – Пропадать, так с музыкой!

Вторая: – Нам, татарам, один хуй!

Из чего некоторые агентства заключили, что Заблудский – представитель Татарстана.

Таким образом, еще до начала состязаний по реслингу была одержана первая крупная моральная победа. Противники были психологически подавлены. Начались уже схватки первого круга, но публика и корреспонденты не обращали на них никакого внимания. Все взоры были устремлены к Заблудскому.

Ольге удалось все же пробиться к нему. Она обняла его за хилые плечи, нежно спросила:

– На что надеешься, Леш?

– Ни на что, – отвечал он спокойно. – Убьют, передай вазу маме, а десять тысяч франков – на перевоз тела домой и похороны.

– А если не убьют? Если только покалечат? Кто штраф будет платить?

– Комитет по культуре! – сказал Алексей, и глаза его мстительно блеснули.

Глава 20

Новое задание

Перес де Гуэйра по своему обыкновению сидел в кабинете, положив ноги на стол и покуривая сигару. На нем было черное сомбреро, в руках пистолет. Мафиози Максим и Федор писали его портрет на одном холсте двумя кистями. Тренировались для Монмартра.

В кабинет робко вошел Бранко Синицын и остановился в дверях.

Мафиози не обратили на него ни малейшего внимания.

Бранко помялся немного, он не привык просить.

– Това… – начал он, но осекся. – Господа, я пришел за вознаграждением. Дело сделано.

– Кто этот человек? – холодно спросил Перес, не выпуская сигары изо рта.

– Бранко Синицын. Тот самый, – ответил Максим.

Они разговаривали так, будто Бранко не было рядом. Старик начал волноваться.

– О каком деле он говорит? – спросил Перес.

– Вероятно, о взрыве.

– То есть о деле, которое он завалил? – продолжал Перес.

У Бранко перехватило дыхание.

– Господа… Как на духу… Мощный взрыв, стекла повылетали. Даю руку на отсечение, там никого не осталось в живых…

– Побереги руку, она тебе еще понадобится, – заметил Перес.

– Господа, я не понимаю. Что-нибудь не так? – заволновался Бранко.

– Вы газеты читали, Синицын? – спросил Максим.

– Нет. Я не понимаю по-французски.

– В газетах написано, что человеческих жертв нет. Взрыв произвел материальный ущерб.

– Как?! – воскликнул Бранко.

– Мало того. Вы нарушили договор. Обещали взорвать сами, но потом зачем-то привлекли для этой цели перуанскую банду.

– Они меня чуть не убили! – воскликнул Бранко.

– Вот-вот, они тебя чуть не убили, они интерполовцев чуть не убили! – взорвался Перес. – А «чуть» не считается! Убивать надо! Убивать!

Синицын сник. Он понял, что денег не дадут.

Максим отложил кисть.

– Что будем делать, мистер Перес?

– Зови уж меня тогда Перес-сан, – улыбнулся Яша.

Он пронизывающе глянул на Бранко.

– Будешь работать на нас?

– Вы так спрашиваете, будто у меня есть выбор! – взвился Бранко. – Конечно, буду!

– То-то, – подобрел Перес.

Он отложил пистолет, снял шляпу и, поднявшись с кресла, взглянул на холст.

– М-да… Вы когда-нибудь раньше рисовали? – спросил он художников.

– Мы абстракционисты по легенде. Александр Маркович велел работать под Кандинского, – вызывающе сказал Максим.

– Морду вам набьют на Монмартре за такого Кандинского, – сказал Перес и вышел из комнаты.

Федор почесал подбородок.

– Чего ему не нравится? Похоже, Бранко? – спросил он старика.

Бранко взглянул на холст.

– На что?

– Не на что, а на кого. На Переса похоже?

– А кто такой Перес?

– Прости, забыл вас познакомить, – сказал Федор.

Перес вернулся в кабинет. Он нес картонный ящик из-под макарон, сгибаясь в три погибели под его тяжестью. Тяжело грохнул его на пол.

– Вот Перес, – представил главаря Федор.

– Очень приятно, – кивнул Бранко. – Что это? – указал он на коробку.

– Динамит, – лаконично ответил Перес.

Он запустил руку в коробку и извлек шашку динамита. Передал ее Синицыну. Бранко почтительно взвесил шашку на руке.

– На весь Интерпол хватит, – сказал Максим.

– Нет, доза на одного человека, – покачал головой Перес.

Бранко нагнулся и вытащил из коробки еще две шашки.

– Сообразительный! – похвалил Перес. – Возьми еще это. – Он указал на часовой механизм, напоминающий будильник с циферблатом и контактом для взрывателя. Рядом лежало устройство дистанционного управления с пластмассовой кнопкой, размерами с кофейное блюдечко. Перес не спеша завел будильник, поставил время, вставил контакт в динамитную шашку.

– Делается вот так, – пояснил он Бранко. – Выбирается удобное место, подкладывается заряд, рассчитывается время и…

– Ба-бах! – вскричал Бранко так внезапно и громко, что художники вздрогнули. – Все понял!

Перес несколько секунд смотрел на него безнадежным взглядом.

– Где вы учились, Синицын? – спросил он задумчиво.

– В высшей партийной школе, – ответил Бранко.

– Тогда действуйте.

Перес плюхнулся в кресло, наблюдая, как Бранко вновь укладывает шашки в коробку и пытается связать ее своим брючным ремнем.

– Куда вы ее собираетесь нести? – спросил Перес.

– В отель «Коммодор».

– Не надо. Сначала выследите, где они бывают, потом минируйте. «Коммодор» больше не трогайте. Эта штука разнесет отель на куски, а я не хочу ради двух ментов портить Париж.

– Значит, взрывать не в Париже? – не понял Бранко.

– Лучше всего в общественном туалете, – посоветовал Перес.

– Они туда не ходят. Туалеты платные, – подал голос Максим.

– Ну, я не знаю! Придумайте что-нибудь! Вы же исполнители. Я не могу заниматься мелочами. – Перес сделал знак рукой, давая понять, что сеанс окончен.

Взрывники, подхватив этюдники и динамит, поспешили на Монмартр.

Глава 21

Форум боди-реслинга (2)

Постепенно внимание публики переместилось к рингу, и Алексей смог немного передохнуть. Он осмотрелся по сторонам, увидел рядом с креслом, где он сидел, прислоненный к стене и уже никому не нужный флаг России.

Алексей подошел к флагу и снял полотнище с древка. Затем он завернулся в это полотнище, поскольку в зале было прохладно, а из одежды на Алексее – одни трусы. Увидев это, публика снова зааплодировала.

В таком виде, раскрашенный в государственные цвета, он явился в ложу прессы к друзьям, чтобы вместе понаблюдать за схватками.

– Алексей, ты бы знамя снял. Привлекаешь внимание, – посоветовал ему Вадим.

– И правильно, что привлекает, пусть знают наших! – возразила Ольга. – Носи знамя, Лешенька. Ты – финалист!

Самозваный финалист наконец вперился глазами в ринг и только тут понял, какое испытание ему предстоит.

Борцы, раскрашенные в боевые цвета, как индейцы, обращались друг с другом с такой неимоверной жестокостью, перед которой бледнели средневековые пытки. В начале схватки, как правило, они пытались задушить друг друга, обхватив своими ручищами шею противника. Однако шеи были крепкие, не задушишь. Затем борцы переходили к ударам. Наибольшей популярностью пользовался удар головой противника о собственное колено. Поверженных на пол соперников добивали, прыгая на них сверху всей тушей, стараясь смять, раздавить, размозжить. Туши были по полтора центнера в среднем. При ударе туши о тушу возникал леденящий сердце глухой звук отбиваемого мяса. Атлеты умело пользовались пружинящими канатами. Отталкиваясь от них, они неимоверно увеличивали силу удара. Было впечатление, что на ринге происходит побоище паровых молотов – с уханьем, скрежетом и лязгом.

Алексей медленно оседал в российском знамени, пока оно не покрыло его с головой.

Ольга нашла его там, заглянула сверху в дырку. Алексей был бледен, как мел.

– Как ты думаешь, сколько мне удастся продержаться? – прошептал он.

– До первого удара, – прямо сказала Ольга. – А ты уворачивайся. Ты легкий, а они, смотри, какие неповоротливые!

– Я буду уворачиваться… – прошептал он.

Особенно страшное впечатление производил итальянец Бузатти. Он уже раздавил шведа, которого вчетвером унесли с ринга, разбил о свое могучее колено морды двум неграм и выбросил за канаты, как пушинку, болгарина. Весь в крови соперников, он яростно рычал, продвигаясь к финалу.

Алексей наблюдал за ним, как наблюдает из окопа новобранец за движущейся на него колонной танков. Он высунул голову и руку из знамени, попросил Ольгу:

– Дай лист бумаги и авторучку.

Ольга достала из сумочки блокнот, вырвала лист. Алексей пристроился писать письмо на обложке блокнота.

«Дорогая мамочка!

Пишу тебе перед выступлением по Бадди Рестлингу. Все же пришлось выступать, хотя материал для меня незнакомый, немного волнуюсь…»

Бузатти в это время добивал поверженного турка ногами в живот. Слышался хруст турецких костей.

«…Встретили меня хорошо, аплодировали. Я один представляю всю Россию. За нее, как говорится, не жалко и голову сложить. Но это я к слову. Тебе передадут вазу, не удивляйся. Отдай три тыщи рублей, которые я занимал у Семендяева. Здесь было очень интересно, узнал много нового. Целую тебя, милая мама! Прощай. Твой Алешка.»

Он сложил листок вдвое, надписал адрес.

– Отошлешь дома, – сказал он, передавая листок Пенкиной.

Она кивнула. Слезы стояли у нее в глазах.

Мужчины-интерполовцы сидели молча, закусив губы. Вспоминали ОМОН. Здесь очень пригодился бы батальон ОМОНа. Иначе с этими зверями не справиться.

Бузатти только что свернул шею японцу и вышел в полуфинал, где его соперником был негр из Камеруна. Тоже изверг рода человеческого.

Они сшиблись в центре ринга с таким звериным воплем, что Алексей на секунду потерял сознание. Когда он открыл глаза, камерунец в прыжке вонзал обе черные ноги, похожие на железнодорожные шпалы, в живот сопернику. Но Бузатти и ухом не повел. Кстати, у него не было уха, ему его откусили в семьдесят девятом году на чемпионате Европы. Оттолкнувшись от канатов, он устремился лысым черепом вперед и с хрустом вонзил его в плоский мясистый нос негра.

Лысина стала красной от крови. Негр зашатался, потрясенный в прямом и переносном смысле слова. А Бузатти, не теряя ни секунды, ребрами ладоней с двух сторон ударил его в шею. Глаза негра выскочили из орбит, на секунду осветив своими ослепительно белыми белками окружающее пространство. Негр автоматически провел ответный удар коленом в пах Бузатти, но тут же получил громадную оплеуху ладонью по челюсти и упал на спину. Бузатти взвился в воздух, сгруппировался и десятипудовым фугасом устремился вниз.

Пока он падал на растопырившего зенки камерунца, в зале была гробовая тишина. Слышно было лишь то, как от волнения икнул Алексей. Тело Бузатти с запасом кинетической энергии в десять мегатонн тротила упало на негра, что-то крякнуло, зашипело и испустило дух.

Все было кончено. Соперник Заблудского определился. Точнее, не соперник, а убийца.

Бузатти, помахав окороком руки, отправился перекусить. После каждого боя он съедал пять отбивных с кровью и выпивал галлон пива.

Жить Алексею осталось ровно пять отбивных и один галлон.

Однако он взял себя в руки и, когда судья-информатор объявил, что для финального боя на ринг вызывается представитель России, эффектным жестом скинул с плеч знамя и побежал по проходу к рингу.

Стремление к эффектам его и спасло. Он хотел попасть на ринг так, как это делало большинство тяжеловесов. Они просто кидали свое тело на верхний канат, переваливались через него и, получив толчок от распрямившегося каната, оказывались одним прыжком в центре ринга. Алексей хотел повторить этот трюк, прыгнул грудью на канат, но перевалиться в силу малой инерции тела не удалось, и канат просто отбросил его назад, в зал. Алексей описал дугу в воздухе, перелетел через подиум и рухнул в проходе, поломав затылком спинку стула. Как подьячий Крякутный, когда учился летать с колокольни.

Его подняли. Кроме вздувшейся шишки на затылке, Алексей получил открытый перелом предплечья.

– Повезло дураку… – пробормотал Вадим. – Отделался легким испугом.

– За державу обидно, – сказала Ольга.

Многотысячный зал, жаждавший крови, разочарованно загудел. Крови было мало.

И тут Иван Середа, подхватив оставленное Заблудским знамя, которое развевалось за ним, как плащ Александра Македонского в рекламном клипе банка «Империал», коршуном слетел к рингу и, юркнув под канаты, оказался рядом с рычащим от нетерпения Бузатти. Он был итальянцу по подмышки.

К Ивану подскочил рефери.

Иван что-то коротко сказал ему непонятно на каком языке, последовало короткое совещание судей, после чего информатор объявил:

– В команде России замена. Вместо получившего травму Алексея Заблудского выступает запасной Иван Середа. Согласно положению, штраф за проигрыш увеличивается в этом случае до двухсот тысяч долларов.

– Не потянет министерство внутренних дел такую сумму, – сказал Вадим.

– А ФСБ потянет? Иди на ринг! – блеснула глазами Ольга.

Алексея унесли в медпункт, секунданты уже готовили Ивана к схватке. Бузатти из своего угла изучал соперника.

Когда Ивана раздели до синих сатиновых трусов, выяснилось, что он мог бы рассчитывать на пять баллов по боди. Крепкий был мужик, из Рязанской области.

Кроме трусов, на нем остались черные носки, что придавало Ивану особенно боевой вид.

Соперников свели в центре, они пожали друг другу руки. Бузатти смотрел на Ивана сверху, как на таракана, выползшего неизвестно откуда. С удивлением и некоторой настороженностью.

Ударил гонг. Бузатти растопырил ручищи и двинулся на Ивана, издавая истошный вопль:

– А-аа!

– Хуй на-аа! – звонко закричал Иван и, быстро обежав соперника, сунул ему ногой в носке промеж лопаток. Все-таки хорошо его учили в школе милиции. Растяжка не подвела, носок сверкнул в воздухе, как молния. Бузатти оглянуться не успел.

Публика зааплодировала. Это была какая-то новая тактика.

Бузатти повернулся к Ивану с некоторым недоумением. Комариный укус носка он не ощутил. Увидев соперника, он поднял кулак и занес его над головою Ивана с явным намерением опустить на темя, но Иван, уклонившись от этого предложения, схватил просвистевший в воздухе кулак Бузатти и мигом вывернул гиганту руку за спину по своей старой милицейской привычке.

Итальянец согнулся, и тут Ваня залепил ему черным носком в морду. Не опасно, но обидно.

Бузатти запыхтел, стараясь вырваться. Ему удалось другой рукой дотянуться до шеи Ивана, и он принялся ее ломать одними пальцами. Слышался хруст сдвигаемых позвонков.

Ольга была бледна. Она не переставая щелкала «Минолтой», помня о профессиональном долге, а скорее чисто автоматически и шептала только:

– Держись, Ванечка… Держись…

Ивану удалось освободить шею, но и Бузатти вырвал свою руку. Они снова ходили по кругу, глядя друг на друга яростными глазами.

Гигант явно проигрывал в ловкости. Едва он начинал грозное движение, как Иван тут же оказывался у него за спиной, успевая влепить Бузатти удар по заднице или ребрам. Итальянцу это было как слону дробина, мышц для защиты хватало, но самолюбие его явно было задето.

Наконец ему удалось поймать Ивана за руку. Он притянул его к себе, обнял обеими руками и стал нежно душить, прижимая к своему животу. Иван потерялся в его ручищах, торчала лишь его голова, как тогда из рулона рубероида.

– Все. Финита ля комедия, – проговорил Вадим.

И тут в зале раздался истошный Ольгин вопль:

– По яйцам его, Ванечка! По яйцам!

Иван резко двинул коленом в пах Бузатти. Тот неожиданно завизжал и завертелся на ринге от боли. Иван же, освободившись, подпрыгнул вверх и провел классический прием каратэ: удар пяткой по челюсти. Ярко вспыхнул блиц «Минолты». Итальянец закачался от боли сразу в двух местах, а Иван вспрыгнул ему сзади на спину, обхватил голову Бузатти и, вонзив ему указательные пальцы в глазные веки, стал давить, стараясь загнать глаза поглубже.

Ослепший, оседланный Иваном гигант, изрыгая ругательства, шатался на ринге, терпел, но глаза все-таки дороже миллиона долларов!

– Баста! – прорычал итальянец. – Финита!

– Я же говорил: финита, – пожал плечами Вадим.

Иван спрыгнул с соперника, посмотрел на свои побелевшие от напряжения пальцы. Итальянец все еще был ослеплен, глаза медленно возвращались на свое место, не показывая Бузатти ничего, кроме красных и зеленых кругов.

Информатор объявил:

– Победа России!

Что творилось в зале! Итальянцы рыдали, негры плясали, японцы молились. И все орали на своих языках. Но громче всех кричала Пенкина:

– Победа России! Ура! Ванечка! Ваня! Победа!

Вадим дружественно аплодировал подчиненному, соображая, какую часть из миллиона долларов надо отдать министерству, какую оставить себе и как делить эти деньги между членами группы.

Алексей, лежа в медпункте с шиной на предплечье, услышал рев зала и поинтересовался:

– Его убили?

– Нет! Ему выдавили глаза! Вот так! – пожилая французская медсестра хищно изогнула пальцы. – Так ему и надо, этому грязному макароннику!

– Он не ест макарон, – возразил Алексей.

– А то я не знаю, кто ест макароны, а кто не ест! Лежи и не дергайся… Ты побеждал вашего запасного у себя в стране? – поинтересовалась она.

– Ивана? Нет, еще не приходилось встречаться… Мы с ним в разных командах. Как же он теперь без глаз? В Интерполе?

– У русского глаза на месте. Это у итальяшки они там, там, внутри! Под черепушкой! Русский загнал его глаза внутрь и получит за это миллион долларов! – восторженно проговорила медсестра.

Алексей снова потерял сознание.

Глава 22

Триумфатор

А на ринге уже сооружали пьедестал для награждения. Бузатти с красными слезящимися глазами потерянно бродил по подиуму. Четыре служителя принесли для церемонии камерунца, положили на ступень пьедестала с цифрой 3. Камерунец еще не пришел в сознание.

Иван, завернутый в знамя России, давал интервью французскому телевидению. На все вопросы отвечал правдиво, кроме вопроса о профессии. Здесь он скромно именовал себя служащим.

Корреспонденты особенно интересовались его товарищем по команде, первым номером российской сборной Алексеем Заблудским.

– Силен как бык, – сказал про него Иван. – Я его побаиваюсь.

– Чем же он силен? С виду мсье Заблудский не производит впечатление могучего человека, – задал вопрос корреспондент.

– У нас все сильны духом, – ответил Иван.

И тут его пригласили на награждение.

Атлеты заняли места на пьедестале. В центре, на верхней ступени, стоял Иван Середа с накинутым на плечи российским флагом. Справа от него тер глаза итальянец Бузатти, слева лежал бездыханный камерунский негр.

– Первое место в состязаниях по реслингу занял Иван Середа, Россия! – объявил информатор. – Он награждается золотой медалью и чеком на миллион долларов. Кроме того, официальный спонсор форума фирма «Тойота» дарит победителю автомобиль модели «карина»!

На шею Ивану повесили золотую медаль, вручили чек и ключи от «тойоты карины». Бузатти получил чек на триста тысяч долларов и японский телевизор. В руку негра вложили чек на сто тысяч.

Оркестр заиграл гимн Советского Союза за неимением другой официальной русской музыки.

Иван прослезился. Слезы струились у него по щекам, он украдкой вытирал их кончиком национального флага.

Плачущая Ольга наугад щелкала камерой, потому что слезы застилали ей глаза.

Вадим аплодировал сходительно. Он явно завидовал молодому товарищу. Кроме того, никак не мог решить морально-этический вопрос с долларами.

Поэтому, когда Ивану воздали положенное и он снова оказался рядом с товарищами, Вадим невзначай спросил:

– Что с деньгами будем делать, лейтенант?

– Разделим поровну. На четыре части, – ответил Иван. – Победа общая.

– А министерству?

– Фиг ему, министерству! – выпалила Ольга. – Министерство его на форум не посылало.

Тут, кстати, вспомнили о первом номере команды, отправились его разыскивать, сопровождаемые телевизионными операторами, которые снимали каждый шаг Ивана.

– Засветимся на весь мир, – недовольно бурчал Вадим. Он уже был представлен Иваном как тренер.

Ликующего Алексея нашли в медпункте. Лежа на койке, он пел, дирижируя загипсованной левой рукой:

Этот день Победы порохом пропах!

Это праздник с сединою на висках!

Его подняли, в обнимку проследовали к выходу из дворца спорта, где уже ждала триумфатора новенькая «тойота». Представитель японской фирмы выдал Ивану все необходимые документы.

– Прошу! – широким жестом пригласил друзей в машину Иван.

– Погоди, Ваня! А затариться? – остановил его Алексей.

Он подозвал служителя, что-то сказал ему по-французски, а через минуту двое гарсонов уже тащили в «тойоту» ящик шампанского.

– От нашего стола вашему столу! – шутил Алексей. Он молодцевато расплатился франками, поскольку уже успел с помощью все той же медсестры поменять чек на наличные. Сама медсестра тоже толпилась рядом, прижимая к груди серебряную вазу. Она все боялась, что Алексей ее забудет.

Иван сел за руль, Ольга села рядом, сзади устроились Вадим и Алексей, а между ними – ящик шампанского и серебряная ваза. Едва отвалили от тротуара, Заблудский открыл первую бутылку, налил полную вазу и передал на переднее сиденье Ольге.

– Иван за рулем, пей за двоих! – сказал он.

– Хоть за троих! – храбро сказала Ольга. – Ну, Ванечка, ты им дал просраться! За тебя!

И она припала к вазе.

– Боюсь, могут последовать неприятности, – сказал Вадим.

– Не нуди, Вадик! – Ольга оторвалась от пустой вазы, передала ее назад.

Сбоку от них мчалась открытая машина французского телевидения. Оператор не спускал объектива с чемпиона мира по реслингу и его друзей.

Оказались на Монмартре, среди пестрой толпы актеров, музыкантов и художников.

Ольга первая обратила внимание на знакомые фигуры в бархатных куртках и беретах. Они стояли у этюдников и с важным видом водили кистями по холстам. За ними с оценивающим видом толпились зеваки.

– Смотри! – толкнула Ивана в бок Ольга.

– Федя… – растроганно проговорил Иван, выключил зажигание и вылез из машины, направляясь к бывшему врагу.

За Иваном нестройными рядами поплелись друзья: Ольга с бутылкой шампанского, Вадим с вазой и Алексей с двумя бутылками. Он был уже совершенно пьян.

– Федя, кто старое помянет… – Иван уже обнимал гориллоподобного художника. – У меня сегодня такой день!..

– Женишься, что ли? – не понял Федор, взглянув на Ольгу.

– Это успеется, – отвечал Иван. – Я, Федя, чемпион мира по реслингу!

– Хуеслингу! – конечно же, вырвалось у Федора. – А что это такое?

– Это когда можно драться как хочешь – руками, ногами, зубами – без всяких правил.

– Да мы всегда так деремся! Ишь удивил!

Иван обернулся к своим:

– Ребята, дайте мужикам шампанского.

Ольга налила шампанского в вазу, поднесла Федору. Увидев Ольгу, Федор отшатнулся.

– Ты?!

– Пей, мудила гороховый, – ласково сказала Ольга. – Это не отрава.

Федор принял вазу, приложился, передал Максиму. Иван чокнулся бутылкой со своими и провозгласил тост:

– За Россию! Мы, положим, сыщики, вы – мафия. Но все мы – русские!

– Ваня, дай я тебя поцелую! – растрогался Федор. – Молодец! Не посрамил чести!

Они облобызались. Телевидение снимало эту сцену.

– Это дело надо отметить, – предложил Максим. – Тут одно кабаре есть. Отличное место!

– Поехали! – радушно показал Иван на «тойоту». – Денег хватит. Миллион долларов дали.

Бандиты-художники ослабли, закачались, как от паралайзера.

– Сколько? – проговорил Максим.

– Миллион. Поехали!

Федор нашел в себе силы направиться к дверце, но вдруг остановился.

– А вы нас того… не в Интерпол свезете?

– Обижаешь, Федя… – укоризненно сказал Иван.

Перегруженная пассажирами «тойота» медленно тронулась с места. Над Монмартром зажглись вечерние огни.

Ольга сидела на коленях у Алексея, и тот, онемев от счастья, боялся пошевельнуться, чтобы не обнаружить то, чего обнаруживать было нельзя.

Когда проезжали по набережной под мостом, Алексей вдруг скомандовал:

– Останови, Ваня!

Иван затормозил.

– Эй, клошары! – крикнул Алексей в темноту из окна машины.

Откуда-то из темных углов к машине осторожно приблизилось человек семь клошаров.

Алексей протянул им из окна две бутылки шампанского. Они были буквально вырваны из рук. Алексей застонал от боли в сломанном предплечье.

– Мать вашу! – выругался он. – Выпейте за русского богатыря Ивана и меня не поминайте лихом, – сказал он по-французски.

Клошаров уже и след простыл.

Через пять минут были на Елисейских Полях, у входа в кабаре, где на этот раз не пробиться было от скопления автомобилей новейших марок.

– Паркуйся на гостевых местах доньи Исидоры, – указал Максим на свободное место.

Едва припарковались, из темноты возник молчаливый Бранко.

– Дед, а ты здесь какими судьбами? – воскликнул Алексей.

– Работает гарсоном, – объяснил Максим. – Оставьте ему ключи, он присмотрит за машиной, уберет… Исправный.

Иван кинул ключи через капот машины. Бранко поймал, стал кланяться почему-то по-японски, сложив ладошки перед грудью.

– Прошу вас! – указал на дверь Максим.

Гости прошли внутрь. Федор задержал за полу куртки Максима.

– Максим, зачем же так по-свински поступать? Старик же их взорвет!

– Я ему этого не приказывал. У каждого своя работа, Федя. Не бери в голову, – ответил напарник.

Они устремились за гостями.

Бранко подошел к «тойоте», провел рукой по капоту.

– Хорошая машина… Жалко портить… – пробормотал он.

Глава 23

Неудавшийся стриптиз

Максим первым делом пошел доложить хозяину о новых гостях. Войдя в кабинет, он увидел следующую картину. Перес, склонившись над тарелкой, в которой была гора квашеной капусты, обеими руками уплетал ее, чавкая и урча от удовольствия. Завидев Максима, он рукой поманил его к себе.

– Присоединяйтесь! – предложил он. – Только что получили из России. Прямо с Тишинского рынка. Это бесподобно.

Донья сидела у трельяжа, красилась перед выступлением.

Максим взял щепотку капусты из вежливости, бросил в рот.

– Между прочим, агенты Интерпола в зале, – сказал он небрежно.

– Не есть хорошо, – сказала донья.

– Какие агенты? Где? – встревожился Перес.

– Те самые. Из России. Мы их доставили сюда.

– Где Бранко? – Перес поспешно вытер руки платком. – Надо взрывать!

– Он уже взрывает, шеф.

– Никакой взрывать! – взвилась донья. – Мой гость русский офицер. Я есть дать ему концерт, выпивка, дансинг. Потом взорвать, потом!

– Ну, если тебе так хочется, дорогая… – Перес обнял и поцеловал Исидору.

Максим вернулся в зал. О миллионном чеке Ивана говорить Пересу не стал.

Федор уже организовал столик, на котором стояли серебряные ведерки со льдом. Из ведерок высовывались серебряные горлышки шампанского. Кабаре было заполнено до отказа.

Максим уселся рядом с Федором, шепнул ему:

– Приказано напоить, потом взорвать.

– Неудобно. Сами пригласили… – проворчал Федор.

Вадим уже делал заказ официанту на всю компанию. Явно мелочился, выискивал закуски подешевле. Иван по праву виновника торжества сделал ему дружеское замечание:

– Да не жидись ты, капитан. Миллион в кармане.

– Антисемитизм мне неприятен, – сказал капитан.

– А что это такое? – спросил Иван.

– Ненависть к евреям, – объяснил капитан.

– С чего ты взял? – искренне удивился Иван.

На низкую эстраду вышел конферансье во фраке и объявил по-французски:

– Выступает несравненная донья Исидора!

Исидора появилась под звуки гитар мексиканско-питерского трио. Была она в парчовом, облегающем тело длинном платье с вырезом до крестца на спине, перечеркнутой прозрачной ленточкой от лифчика, в длинных перчатках и в туфлях на высоких каблуках.

Донья мягко, по-кошачьи двигалась по сцене и пела что-то испанское. Впрочем, пение не было козырем доньи, и она это знала. Так же, как и танец. Спев совсем немного, Исидора принялась стягивать с руки левую перчатку. Начиналась коронка доньи – стриптиз.

Медленно-медленно, как старая змеиная кожа, перчатка покидала руку Исидоры, обнажая великолепной формы руку – чувственную до такой степени, до какой может быть чувственна простая женская рука.

– Если у нее рука такая… – не закончил фразу Вадим.

– Там все в порядке, знай наших! – воскликнул Федор.

Перчатка упала на пол под рев зала.

За ней последовала вторая.

На снятие перчаток ушло минут пятнадцать. Донья приступила к платью.

Она обернулась спиною к залу и, покачивая бедрами, нашла в самом низу выреза хвостик молнии. Исидора потянула за хвостик так медленно, что одного из пуэрториканцев за столиком в зале хватил сексуальный удар. Его унесли.

Молния расстегнулась на три сантиметра, начав обнажать кружевные черные трусики доньи.

Едва Иван увидел их край, он повернул стул так, чтобы сидеть спиной к эстраде. Он не любил стриптиз. Точнее, никогда не видел, а увидев, невзлюбил.

Донья продолжала сладострастно продвигать молнию все ниже и ниже, медленно показывая трусики. Неизвестно, что было лучше и дороже – парчовое платье или кружевные трусики.

Публика выла от восторга.

Вадим нахмурился, он едва сдерживал то, что в народе называют оргазм.

Ольга была вполне индифферентна, пила шампанское. Мафиози Максим и Федор вели себе спокойнее Вадима, но тоже не без чувства.

Наконец под звуки гитар молния благополучно доехала почти до конца подола, и Исидора вышла из своего платья, как Афродита из пены. Переступила его туфельками и оставила искрящимся холмиком на эстраде, а сама предстала перед публикой в трусиках и полупрозрачном лифчике, умело показывающем основные достоинства груди. Грудь была небольшая, острая, с гигантскими сосками, торчащими из-под лифчика, как гвозди.

Иван зевнул в пространство. Ему надоело наблюдать темнокожие физиономии с устремленными на донью горящими глазами.

– Скоро она кончит? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Вадим, бледнея еще больше.

Донья принялась за лифчик и расправилась с ним на удивление быстро, минут за пять. Мексиканское трио наконец раскочегарилось. Гитары бренчали резво и стройно, любо-дорого.

Когда лифчик обвалился на пол, донья издала под музыку нечто, похожее на хриплое рычание, и Вадим этого не выдержал. Извинившись, он ушел в туалет. Его покачивало.

Здешние зрители были крепче. Они требовали главного и знали, что им это дадут.

Но тут донья наконец заметила, что один из мужчин в зале сидит к ней спиной. Профессиональное самолюбие доньи было задето. Изгибаясь всем телом и пританцовывая, она начала движение с эстрады в зал, к столику, где сидела русская компания.

Пытавшийся вернуться из туалета Вадим заметил, что донья подходит к его друзьям, и поспешно ретировался обратно.

А донья, обойдя столик, остановилась напротив Ивана и начала работу с трусиками. Ее соски были направлены на лейтенанта, как дула пистолетов Макарова.

Иван не знал, куда спрятать глаза.

– Чего прицепилась?.. Скажите ей, чтобы ушла… – бормотал он, нагнув голову.

Ольга попыталась было заслонить собою Ивана, спасти от позора, но служители кабаре мягко и бесшумно осадили ее, вернули на место. Нельзя мешать выступлению.

Трусики были на полу! Восторг зала достиг апогея, все орали слова любви и признательности донье.

Все, кроме Ивана. Лейтенант милиции сидел, набычившись, пунцовый от стыда, а рядом с ним покачивала бедрами обнаженная красавица.

– Как вам не стыдно… – глухо пробормотал Иван. – Вы же девушка…

– Что?! Что ты сказать?! – Донья сделала знак музыкантам, чтобы те прекратили играть.

Зрители тоже замолчали. В зале наступила внезапная тишина.

– Неприлично это… Как она не понимает… – продолжал Иван, обращаясь неизвестно к кому.

– Ты?! – Донья с изумлением смотрела сверху на Ивана.

– Вы роняете свое женское достоинство! – наконец внятно объяснил ей свое недовольство Иван.

Донья побледнела. Все ожидали, что она сейчас на правах хозяйки выставит за дверь этот бесчувственный милицейский чурбан, но Исидора внезапно упала на колени перед Иваном и принялась с жадностью целовать его руки.

– Ты красной! Красной! Мой Бог! Он красной, как рак! Это счастливый меня! Ты хотел, чтобы я одевалась? Да? Да? – Она заглядывала ему в глаза.

– Да… Оденьтесь, пожалуйста… – попросил он.

Исидора выпрямилась. Глаза ее блеснули. Она указала на Ивана царственным жестом.

– Он мой мужчина. Никто не есть его трогать. Я любить его!

И вернулась на эстраду, не забыв подобрать трусики. Там она собрала разбросанные части туалета и удалилась, помахивая ими в воздухе. Прощальный воздушный поцелуй она послала Ивану. Но тот его не видел, он по-прежнему сидел спиною к эстраде.

Глава 24

Посол доволен

А в это время Бранко, напевая народную партизанскую песню, минировал «тойоту карину». Делал это, как всегда, тщательно, с любовью и знанием дела. Сначала подложил под каждое сиденье по шашке динамита, потом соединил шашки проводами, подключил взрыватель замедленного действия, а теперь настраивал часовой механизм.

Как вдруг к кабаре подрулил кортеж из трех автомобилей. На них развевались флажки России.

Бранко сплюнул и спрятал часовой механизм.

Из первой машины выбежал характерный молодой человек в штатском, распахнул дверцу второй машины, и оттуда появился могучий мужчина в костюме, типичный оппортунист и ренегат, предавший родную партию, чтобы служить новым властям.

Это был посол России во Франции.

Увидев Бранко, он спросил по-французски:

– Мсье, русские атлеты здесь?

– Здесь, – с вызовом сказал Бранко по-русски. – Только они не атлеты, а сыщики.

– Сыщики? – удивился посол. – А мне говорили, что они направлены комитетом по культуре… Вы член делегации?

– В некотором роде, – ответил Бранко.

– Чем занимаетесь?

– Массажист, – лаконично ответил Бранко.

– А-а… Ну, массируйте, массируйте! – Посол приветственно взмахнул рукой и проследовал в кабаре в сопровождении трех атташе.

Бранко задумчиво посмотрел на посольские машины.

«Взорвать, что ли, за компанию?» – подумал он. Но подумав, решил, что Перес по головке не погладит. Слишком громкая акция. Успеется.

А посольские атташе уже объяснялись со служителями. Вызванный ими, появился Перес, который, конечно же, не стал демонстрировать знание русского языка, объяснялся через переводчика.

Посол заявил, что только что в горячих новостях телевидения передали репортаж с форума боди-реслинга, интервью с Иваном, репортаж с улиц Парижа, из которого посол понял, что празднование победы происходит в кабаре «Донья Исидора». Посол сказал, что он поспешил сюда не только как посол, но и как бывший борец классического стиля, чемпион Европы 1962-го года.

– Очень приятно, – хмуро сказал Перес. – Проходите, они здесь. Донья Исидора, хозяйка кабаре, примет вас после выступления.

Посол восол в зал.

То есть пошел вошел в зал.

Атташе расчищали ему дорогу в темноте, расшвыривая попадавшийся под руку негритянский сброд.

Посол надвинулся на столик русских и протянул обе руки к Ивану.

– Господин Середа, от имени и по поручению правительства Российской Федерации… Позволь, Иван, я тебя поцелую как бывший борец!

– Кто это? – шепотом спросил Иван.

– Не боись, Ваня, это посол России! Мы с ним знакомы, – объяснил пьяный Заблудский.

Посол стиснул Ивана в своих могучих объятиях, которые были не слабее объятий Бузатти.

– У-у, конспираторы! – шумел он. – Прикидывались овечками! Комитет по культуре! Видна омоновская хватка, видна!

– Ну, все… Засветились окончательно… – махнул рукой вернувшийся к столу Вадим.

– А это кто? Товарищи по команде? Алексей, вижу! Поздравляю! Рука до свадьбы заживет… – Посол пожал здоровую руку Алексею, познакомился с Вадимом и Ольгой.

После чего было самое время выпить. Посол опрокинул фужер виски и уселся за стол так прочно, что все поняли – это надолго.

– А эти молодые люди кто? – спросил он Пенкину, указывая на Максима и Федора.

– Художники. Друзья детства, – ответила Ольга.

– Эмигранты?

– Нет, командировочные.

Посол чокнулся с мафией, опрокинул еще один фужер. Пил он профессионально, одним глотком. Атташе за соседним столиком тоже не теряли времени даром.

Бранко появился в зале, взглянул на компанию. Он не знал, на какое время ставить часовой механизм.

К нему вышел Максим, они о чем-то посовещались. Бранко удалился.

А Максим снова отправился в ставку верховного главнокомандования, чтобы уточнить время, когда старику взрывать. Здесь не могло быть неопределенности.

Максим зашел в кабинет Переса и застал там семейный скандал шефа и доньи. Исидора сидела в кресле в чем мать родила, не успела еще одеться, а склонившийся над нею Перес орал:

– Ментам продалась, сука!

– Пардон, я не помешал? – вежливо осведомился Максим.

– Пожалуйста, заходите, – кивнул Перес и продолжал донимать донью: – Мы должны уничтожить их, а ты целуешь им руки!

– Нет им! Один Иван! – защищалась Исидора.

– Нехорошо, донья… – мягко заметил Максим.

– Клянусь Христом… – продолжал Перес, но донья, вскочив на ноги, перебила его.

– Не клянись Христос! Он любить людей!

– Ты предлагаешь мне любить ментов? – опешил Перес.

– Христос любить ментов. Он всех любить… Этот мальчик иметь чистый глаз, – с волнением проговорила донья.

– Этот мальчик, не задумываясь, сдаст тебя Интерполу. Он для этого сюда приехал, – не сдавался Перес.

– Отдай мента Исидора, – сказала она.

– Ты что… любишь его? – дрогнувшим голосом спросил Перес.

– Да! Да! Да! – взорвалась она. – Я ненавидеть стриптиз! Кабаре! Париж! Я не хотеть деньги, я хотеть любовь!

– Фу-ты, ну-ты… – сказал Максим.

Донья поспешно натянула трусики и бросилась прочь из кабинета, размахивая лифчиком, как флажком. Перес, зарычав от ярости, устремился за ней.

Взрыв откладывался на неопределенное время.

Максим вернулся к «тойоте», рядом с которой томился Бранко, и предупредил старика, что сам даст знак. Бранко должен поставить взрыватель на пять минут позже этого знака.

– А какой будет знак? – спросил любивший точность Бранко.

– Я хлопну пробкой шампанского, – сказал Максим.

– Хорошо, комиссар, – кивнул Бранко.

Глава 25

Карнавал

Исидора снова появилась на эстраде – на этот раз в белом вечернем платье с глухим воротом и в широкополой шляпе с пером.

– Дамы и господа! – обратилась она к гостям по-французски. – Сегодня к нам пришли самые сильные люди России. Их зовут Иван, Вадим и Алексей. В честь моих русских друзей я объявляю карнавал!

Она сошла в зал и вывела на сцену слегка упиравшихся агентов Интерпола и Алексея Заблудского.

Засверкали вспышки фотокамер. Музыканты заиграли бешеную самбу – и донья, подобрав юбку, пустилась в пляс, тряся подолом перед собой.

Алексей был уже очень хорош, поэтому он без колебаний поддержал донью. Плясал дерзко и четко, как грифельный карандаш. Вадим делал финты руками, как фокусник. Иван неумело топтался на месте.

Исидора за руки потянула мужчин с эстрады в зал, на танцплощадку, где уже извивались темнокожие и русский посол с тремя атташе.

За столиком русских гостей остались Ольга и Федор. Ольга пригорюнилась, глядя на танцующих. Федор выпил очередной фужер виски и галантно обратился к даме:

– Вы позволите потанцевать с вами?

– С бандитами не танцую, – сказала она.

Федор обиделся:

– Просидишь здесь весь карнавал. Мужиков твоих уже увели. Пойдем!

Ольга покорилась обстоятельствам.

Вадиму удалось в одиночку завладеть Исидорой. Он обхватил ее за талию, пылко прижал к себе, и они закружились в вихре танца. Иван облегченно вздохнул и потихоньку ретировался с танцплощадки.

Он вернулся за пустой столик и загрустил. Поискал глазами Ольгу и увидел, что она танцует с Федором, положив руки на его могучие плечи. Алексей рядом плясал сразу с двумя негритянками. А может, у него двоилось.

Перес появился в зале. Он был мрачен как туча. Рядом сразу же возник Максим.

– Донт ворри, дон, – сказал он. – Пусть напляшутся перед смертью. Бранко уже начинил машину взрывчаткой. Я командую парадом.

– А ты мне нравишься, парень. – Перес положил руку на плечо Максиму. – Давай выпьем.

Тут же возник официант с подносом, Перес и Максим взяли по бокалу. Максим обнял Переса, увел к стойке, не переставая бдительно наблюдать за событиями на танцплощадке и за столиками.

Федор потерял в толпе танцующих Ольгу и нашел другую женщину. Потом выяснилось, что это переодетый женщиной гомик, клюнувший на великолепные физические данные Федора. А Ольга вернулась за столик к Ивану и уселась рядом. Иван закусывал.

– Ванечка, ты бы вилочку в левую руку взял, – жалостно проговорила Ольга, охваченная внезапно вспыхнувшим к Ивану чувством.

– Откуда же знать… – смутился он.

– Ничего, привыкнешь. Небось первый раз в Европе…

– Я тебя что хотел спросить, – начал Иван. – Вот ты обо мне в газету пишешь…

– Пишу, Ваня.

– Не позоришь?

– Что ты! Ты у меня герой, – с любовью сказала она.

– А Вадим?

– И Вадим.

Иван придвинулся к ней, жарко зашептал в ухо:

– Ты не смотри, что я деревенский. Я еще кое-кому фитиль вставлю!

– Да ты уже вставил, Ваня, – сказала она, намекая на Бузатти.

Иван почему-то покраснел.

– Нет, еще нет…

– А я тоже деревенская, Вань, – призналась она. – В Париже хорошо, а в Будогощи получше будет.

– В Рязани была? – спросил он. – Лучший город.

Донья Исидора наконец оторвалась от Вадима, буквально отпихнула его от себя и, поискав глазами Ивана, направилась к нему.

– Вания, дансинг, Вания! – блестя своими огромными, чуть раскосыми черными глазами, пригласила она Ивана.

Лейтенант не мог отказать.

Донья закружила его, увлекая все дальше от столика, к эстраде. Там, улучив момент, она юркнула за кулисы, потянув Ивана за руку, и они оба скрылись из глаз.

Максим краем глаза следил за ними, успевая отвлекать внимание Переса. Увидев, что пара исчезла, Максим сказал шефу:

– Пойду проверю динамит.

– О’кей, – благодушно кивнул Перес.

Максим бросился к кабинету хозяина.

Когда он отворил дверь, донья уже успела стянуть с себя левую половину платья, правой же рукою раздевала упиравшегося Ивана.

– Позвольте, мэм, я помогу, – галантно бросился на помощь Максим.

Он стянул с доньи вторую половину платья, оставив ее в трусиках и в лифчике, и они вдвоем, в четыре руки, принялись расстегивать на Иване брюки и рубашку.

– Что вы делаете, товарищи?.. – шептал обескураженный лейтенант.

– Иван, неудобно отказывать хозяйке. Будь умницей, – тяжело дыша, приговаривал Максим.

Когда на Иване осталась лишь его чемпионская форма – сатиновые трусы и черные носки – Максим вежливо покинул апартаменты, не забыв вынести за дверь одежду Ивана.

Далее он действовал точно и хладнокровно.

Первым делом Максим извлек из кармана брюк чек на миллион долларов и спрятал его за подкладку берета. Одежду Ивана бросил на пол перед дверью. Затем быстрым шагом вернулся в зал, подошел к стойке и тронул Переса за плечо.

– Шеф, донья изволит отдаваться менту.

– Где?! – взревел Перес.

– В вашем кабинете, шеф.

Переса ветром сдуло от стойки. Круша все на своем пути, дон полетел за кулисы. А Максим направился к столику, где одиноко сидела Ольга. Плюхнувшись на стол рядом с нею, он потянулся к бутылке шампанского, стал неторопливо сдирать серебряную фольгу с пробки.

За его действиями жадно следил от дверей кабаре Бранко Синицын.

– Вот мы тут сидим, – лениво начал Максим, – а Иван с Исидорой, между прочим, трахаются.

– Где?! – подскочила Ольга.

– Там, – указал он за кулисы.

Ольга вихрем помчалась к эстраде. Увидев ее порыв, за нею побежали Вадим с Алексеем.

А Максим открутил проволоку на пробке, отставил горлышко в сторону и произвел эффектный салют с обильной пеной, которая залила плясавших поблизости атташе. Это был единственный неосторожный жест в цепи продуманных действий, ибо атташе тренированно скрутили Максима и принялись мять ему бока. Максим уворачивался, придерживая на голове драгоценный берет.

Но дело было уже сделано. Бранко Синицын увидел выстрел шампанского, удовлетворенно прикрыл глаза и ушел взводить адскую машину.

Глава 26

Погоня

Схватка с доньей была посерьезнее поединка с Бузатти. Глаза не выдавишь. Все-таки женщина. Иван оборонялся как мог, но донье удалось-таки стянуть с него один носок, и теперь последним оплотом Ивана были трусы, которые оказались на редкость прочны. Донья буквально повисла на них, а Иван, вцепившись обеими руками в резинку, медленно отступал к двери, волоча донью по полу за собой.

– Я любить тебя… – твердила она. – Почему ты не хотеть?

– Я хотеть… Потом… Не здесь… – тяжело выговаривал чемпион по реслингу.

Трусы угрожающе затрещали.

– У-у, сука! – взвыл Иван и тут же получил от доньи оплеуху.

Она отпустила трусы и принялась избивать Ивана, а он только прикрывался руками, пока ему не удалось задом открыть дверь.

За дверью стоял Перес в черном сомбреро.

Иван успел нагнуться, и кулак Переса просвистел над его головой. Зато Исидора не успела, и следующий взмах руки Переса поразил ее.

Иван выскочил в коридор, подобрал свою одежду, но тут же был сражен прямым ударом в подбородок, который нанесла ему подоспевшая Пенкина.

– Оленька… – прошептал он, падая.

– Я тебе дам – Оленька! Падло мохнатое! – Она была прекрасна в своем гневе.

Иван, прижимая одежду к груди, в одном носке, бросился по коридору. Ольга за ним. Следом бежала Исидора, которой удалось увернуться от обезумевшего любовника.

По дороге им встретились Вадим и Алексей.

– Вы куда, ребята? – спросил Заблудский.

Ответа не последовало, поэтому соратники поспешили следом.

Перес в это время бешено выдвигал ящики письменного стола, ища револьвер.

– Всех пристрелю, как собак! – рычал он.

Наконец, пистолет был найден, Перес произвел устрашающий выстрел в потолок и бросился в погоню за беглецами.

В зале продолжалось веселье, гремела самба. На танцплощадке три русских атташе избивали Максима, Федор избивал обнаружившего себя неосторожными приставаниями гомика, за компанию дрались еще несколько пуэрториканцев и негров.

Карнавал был в разгаре.

Внезапно из-за кулис эстрады вылетел Иван в порванных трусах и в одном носке. Он почему-то прихрамывал. За ним, размахивая вырванной у мексиканского трио гитарой, мчалась Ольга, следом выскочили мало что понимающие Вадим и Алексей, а последней – Исидора в одном нижнем белье. Они проследовали к выходу, путаясь в дерущихся.

Паля из пистолета, показался Перес.

– Ложись! – заорал он, размахивая револьвером.

Но лег на пол один посол. Остальные продолжали биться, кое-кто танцевал.

Атташе отбросили Максима, который облегченно упал на пол, обеими руками прижимая к голове берет. Расстановка сил была ясна для атташе. Гнались за русскими, значит, нужно было их защищать.

Атташе набросились на Переса. Один тренированным ударом выбил у него из рук револьвер, двое других повалили на пол. На помощь хозяину бросились служащие, человек пять. В центре танцплощадки произошла грандиозная свалка.

А убегавшие выскочили на Елисейские Поля, где их почтительно встретил Бранко. Он протянул Ивану ключи от «тойоты», но подоспевшая Исидора оттолкнула руку старика.

– Вания, я есть ехать с тобой. Мой кар! – Она указала на джип «шевроле», стоявший рядом. – Перес убить меня! Вания!

– На кой она нам! – вскричал Вадим. – Ее только нам не хватало.

– Так ведь убьют женщину, Вадим, – заступился за нее Иван.

– Так ей и надо! – крикнула Ольга, замахиваясь на донью гитарой.

– Ребята, потом разберемся, – миролюбиво проговорил Заблудский, отворяя дверцы джипа. – Кто поведет?

– Я драйвер! – объявила донья, садясь за руль.

Алексей уселся рядом с ней, остальные сзади. Иван принялся неловко натягивать брюки, извиваясь всем телом.

– Оля, ей-Богу… – шептал он. – Ничего не было.

Джип с ревом отвалил от дверей кабаре, оставив на тротуаре брошенную гитару и рядом старика Бранко в полном недоумении. Синицын вертел в руках ключи от «тойоты», раздумывая, что делать с ними дальше, ибо из пяти оставшихся до взрыва минут прошли уже две.

Его раздумья прервал выскочивший из кабаре Перес.

– Где они?! – взревел он.

– Уехали, господин, – Бранко указал на скрывающийся за поворотом джип.

Перес прорычал что-то, выхватил у Бранко ключи, прыгнул в «тойоту» и помчался следом за неверной доньей.

Бранко посмотрел на часы и перекрестился.

Визжали тормоза, машины неслись по улицам ночного Парижа.

Донья вела машину на дьявольской скорости, с ненавистью взглядывая в зеркало заднего вида, где уже виднелись огни преследующей их «тойоты».

– Он думать, я есть его вещь! Кабаре мой имени! Публикум смотреть меня! – не переставая восклицала она. – Христос посылать мне Ванию!

– Христос и министерство внутренних дел, – уточнил Вадим.

– О, как он надоедлив для мой! – вскричала донья. – Вы должен знать. Он не есть испанец, нет. Он есть еврей Одессы. О-о, чтоб тебя разорвать! – воздела она глаза к небу.

Сзади прогремел взрыв. «тойота» разлетелась на куски, вечернюю улицу заволокло дымом.

– Мадам, его разорвало, – сообщил Вадим.

– Мой Бог! Я не думать, что это есть так буквально, – сказала донья.

Глава 26

Инструктор Интерпола

Уже когда подъезжали к отелю «Коммодор», Ивана как громом поразила догадка.

– А ведь этот взрыв для нас предназначался, Вадим. Мы ведь должны были на «тойоте» уехать.

– В самом деле… Мне в голову не пришло, – признался Вадим.

– Бранко. Его почерк, – приподнял голову дремавший Заблудский.

Донья затормозила на бульваре Оссман. Была глубокая ночь. Лишь одно окно светилось в отеле. Это было окно номера, который занимали агенты Интерпола.

Вадим первым обратил на это внимание.

– Стоп! Туда нельзя. Там засада.

– Люди Переса, – кивнула донья. – Надо звонить полис.

Примчавшийся через три минуты на желтом джипе полицейский патруль обнаружил под окнами отеля группу из трех мужчин и двух женщин, одна из которых была в кружевных трусах и лифчике. Правда, на ее плечи был наброшен пиджак. Это был пиджак Алексея производства швейного объединения «Пролетарский труд».

Смотрелся он на донье великолепно.

Пятеро полицейских, сопровождаемые потерпевшими, ворвались на второй этаж и вышибли дверь ногой.

В номере на кресле, вытянув длинные ноги, дремал рослый детина с трехдневной щетиной на подбородке, иссеченном шрамами. Услышав шум, он открыл глаза.

– Что случилось? – недовольно спросил он по-английски.

Однако полицейские вместо того, чтобы скрутить злоумышленника, почтительно вытянулись и взяли под козырек.

– Прошу прощения, капитан. Мы не знали… – подобострастно проговорил полицейский офицер. – Сорри. Экскьюз ми.

Обернувшись к Вадиму, полицейский прошипел тихо:

– Это капитан Маккензи из Интерпола! Предупреждать надо!

После чего полицейские хотели быстро ретироваться, но Маккензи остановил их жестом.

– Стойте, парни. Сдается мне, что вам придется прихватить с собою эту дамочку. – Он указал на донью. – Только я сначала перекинусь с нею парой фраз.

Капитан встал, оказавшись ростом за шесть футов и косой сажени в плечах. В сантиметрах тоже довольно много. Он не спеша закурил, явно подражая Шварценеггеру в каком-то кинофильме (потом оказалось, что это Шварценеггер подражал ему, ибо Маккензи был консультантом на том фильме), и подошел к русским.

– Капитан Джеральд Маккензи. – Он протянул руку Вадиму, потом Ивану и Алексею. – Мне поручено руководить вашей стажировкой.

Он сделал паузу, видимо, вспоминая что-то, потом добавил по-русски с акцентом:

– Ебена мать.

Французские полицейские расплылись в улыбке. Им явно нравилась эта холодная бесстрастная манера супермена.

Маккензи хлопнул Ивана по плечу.

– Ты здорово работал на ринге. Поздравляю. Много денег, ебена мать. Надеюсь, ты положил чек в банковский сейф?

Иван понял по интонации, что его о чем-то спрашивают и вопросительно взглянул на друзей.

Заблудский перевел.

– Нет, чек при мне, – ответил Иван.

– Он не при тебе. Ты ошибаешься, парень. – Маккензи помахал перед носом Ивана пальцем. – Если ты шатался с ним по Парижу больше часа, он уже не может быть при тебе. Или ты не можешь быть жив. Одно из двух, ебена мать.

Иван выслушал перевод и полез в карман.

– Да вот же… – и осекся.

Чека не было!

– И вправду… – пробормотал он.

– Не финти, лейтенант! – взвился Вадим. – Куда дел миллион?! Не хочешь делиться?!

Маккензи уже все понял. Он подошел к Исидоре, указательным пальцем приподнял ее подбородок. Исидора взглянула на него томно, как кролик на удава.

– Капитан, это наша подруга, – сказал Вадим, не привыкший к такому обращению с дамами.

– Смирно стоять! – сквозь зубы приказал капитан. – Я сделаю из вас настоящих полицейских. Распустились там, в России.

И снова добавил те же два слова по-русски.

Русские офицеры и Заблудский вытянули руки по швам. Маккензи продолжил разговор с доньей.

– Исидора, ты знаешь меня двадцать лет, с тех пор как ты занималась проституцией в пуэрториканских кварталах Нью-Йорка. Меня когда-нибудь подводил нюх? Зачем ты вертишься вокруг наших стажеров? И где миллион этого парня?

– Иван, не верь этот человек! Это был белый квартал! Я не есть брать твой миллион! – пылко воскликнула донья, и совершенно зря, потому что Иван не понял ни слова из английской речи Маккензи. – Я уже другая, – добавила она по-английски.

– Чепуха! Человек таков, каким создал его Бог. А тебя он создал проституткой, – возразил капитан.

– Что они говорят? – тихо спросил Иван.

– О Боге разговаривают, – пояснил Заблудский.

– За что вы хотите арестовать меня сейчас? – вызывающе спросила Исидора.

– Пока что – за оскорбление общественной нравственности, – указал капитан на одеяние Исидоры. – Если за тобой ничего нет и ты не брала миллион у этого парня, через три часа тебя отпустят. Увести! – сделал он знак полицейским.

Исидору увели.

– Вания, я найду тебя! – донесся из коридора ее крик.

– Ты лучше миллион найди, – процедил сквозь зубы Вадим.

Потеря миллиона оглушила всех. Каждый уже успел построить какие-то планы, мысленно истратил хотя бы пару сотен долларов… И вот все рухнуло.

Капитан обернулся к своим подопечным. В этот момент Ольга ослепила его вспышкой. Маккензи поморщился.

– Фотографирование агентов Интерпола запрещено. Негатив сдашь мне, – сказал он Ольге и, оглядев парней, продолжил с расстановкой: – А теперь ровно на две недели вы забудете маму, папу, Россию и вашу Коммунистическую партию. Я один буду вам папой, мамой, Россией и Коммунистической партией. Ебена мать!

Глава 28

Сукин кот

Донья вернулась в кабаре под утро, – продрогшая, поникшая, осипшая. На ней была пижама, выданная ей под расписку в полиции. «Сукины дети! – думала она обо всех сразу. – Надо же так ловко упереть миллион. Кто это сделал?»

Она вошла в кабаре. Портье спал на рабочем месте. На танцплощадке два пьяных в стельку негра продолжали вяло мутузить друг друга. В углу ресторана догуливало мексиканское трио Фриш, Левинский и Семенов.

Донья подошла к музыкантам. Они попытались встать, но смог это сделать только интеллигентный Фриш.

– Мадам, примите наши соболезнования… – сказал он и жестом пригласил донью к столу.

– А что случилось? – спросила Исидора, садясь и наливая себе мартини.

– Дон Перес взорван, мадам. Вы не знали?

– А-а, это… И серьезно?

– Он в реанимации, в частной клинике своего друга.

– Я знаю эту клинику. Дон Перес часто там лечится от алкоголизма.

Она выпила, закурила.

«Кто? Кто?» – вертелось у нее в голове.

Перес отпадал. Он не стал бы красть, скорее бы убил Ивана, если бы узнал о миллионе. Бранко… Тоже не вор, взрывник… Но в зале была еще куча людей, многие из которых смотрели форум по телевизору и видели награждение Ивана. Каждый из них мог похитить чек. Исидора знала эту публику.

Где он держал чек? Исидора вспомнила, как был одет Иван. Футболка с короткими рукавами и надписью «Динамо», джинсы, кроссовки. Чек мог быть в одном из карманов джинсов. Но у этих брюк, как известно, очень узкие обтягивающие карманы. Так просто из них ничего не вынешь. Снимал ли Иван брюки?.. И вдруг в памяти ее всплыла картина: Максим в бархатной куртке и в берете, прижимая к груди одежду Ивана, пятится из кабинета…

– У-у, сукин кот! – воскликнула донья, отчего Фриш побледнел, а остальные протрезвели.

– Вы нам, мадам? – пролепетал Фриш.

Исидора не ответила, она ткнула сигарету в пепельницу и решительным шагом направилась в апартаменты Переса.

При кабаре были жилые помещения: квартира Переса, где он жил с Исидорой, и еще несколько гостевых комнат, где принимали партнеров из разных стран мира. Две из них сейчас занимали Максим и Федор.

Исидора нашла комнату Максима и попыталась открыть дверь. Она была заперта.

– Максим… – тихо позвала она.

За дверь послышалось шевеление, потом сонный голос Максима спросил:

– Кто там?

– Это я, Исидора…

Дверь приотворилась, Максим выглянул. Был он в башмаках, брюках, бархатной куртке и берете.

– Ты не спишь? – удивилась она.

– Сплю. Что надо, донья?

– Почему ты есть одет?

– Привычка спать одетым. С детства… Я вас слушаю.

– Может быть, ты приглашать даму в комната? – возмутилась Исидора.

Максим нехотя посторонился и пропустил Исидору к себе. Донья поняла, что у нее есть только один шанс, и нужно немедленно ошеломить партнера.

Она повернулась к Максиму и бросилась ему на шею.

– Я не любить Иван. Я любить Максим! Ты снимать с меня платье, твоя рука настоящий тореро. О, как я хотеть тебя!

– Ну, вы даете, донья… – оторопел Максим.

– Да! Да! Даю! Тебе – даю! – жарко зашептала она.

Она профессиональным движением запустила ему руку под ремень брюк. Максим вскрикнул от неожиданности.

– Тихо, мальчик… – проворковала Исидора. – Ты разбудишь стража…

– Какую, на хуй, стражу… Сколько времени? – пытался сопротивляться он.

– Время – ночь. Наша ночь. – Она засмеялась грудным смехом, увлекая Максима на кровать.

– А Перес? – выложил последний козырь Максим.

– Перес – реанимация. Доктор сказать: Перес оторвать член. Орган мужеский пол, – безбожно врала она, а может, говорила правду, поскольку не обладала решительно никакой информацией – что именно было оторвано у Переса.

Она зря это сказала. Это был явный перебор. На мужчину с воображением такое сообщение действует угнетающе. А Максим в прошлом был литературоведом.

– У Хемингуэя есть такая история. Называется «Фиеста», – попытался он повернуть разговор в литературное русло.

– Да! Да! Фиеста! Нас с тобой – фиеста! Ты мой замена Перес. Мы не оставлять его, кормить, поить, одевать. Но он не есть больше мужчина. А ты… О-о… Твой рука… – Исидора что-то расстегивала, отвинчивала, развязывала. Короче говоря, демонтировала одежду Максима.

Он нехотя, скорее механически стал снимать с нее пижаму.

Это возбудило донью до такой степени, что она стала срывать одеяние Максима с нечеловеческой силой. Бархатная куртка и брюки трещали по швам, кровать угрожающе скрипела.

Через минуту на Максиме остался один берет, а на донье – перстень и серьги.

Исидора попыталась сорвать берет с Максима, но он уцепился за него обеими руками и натянул до ушей.

– Я привык в берете, – сказал он.

«Чек там», – отметила донья про себя.

– Где твой кондом? – спросила она.

– Что? А-а… – вспомнил он слово. – У меня нет кондома. Мы обычно так…

– Тогда иди прими душ.

Максим послушно направился в ванную. Берета не снял. Из ванной донесся шум воды, через пять минут Максим возвратился сильно посвежевший. Но в берете.

«Сукин кот!» – подумала донья.

Она уже успела продумать программу и сразу же обрушила на Максима всю мощь своего темперамента и профессионализма.

Вероятно, это был самый дорогостоящий половой акт в истории. На кону стоял миллион долларов. Один партнер должен был получить его, а второй – потерять.

Программа Исидоры состояла из так называемого «Большого каскада», который обычно применяется проститутками Нью-Йорка с клиентами на полную ночь, кроме того, имеющими справку от врача об отсутствии сердечно-сосудистых заболеваний. «Большой каскад» включает семь приемов и позиций, располагаемых в строгой последовательности:

1. Айс-крим.

2. Сингапурские ночи.

3. Силвер спун.

4. Чарли тянет за хвост кобылку.

5. Дабл айс-крим.

6. Мэджик имеджин.

7. Родео.

Варьируется лишь продолжительность отдельных упражнений. Каскад составлен с таким расчетом, чтобы оргазм наступал каждую нечетную позицию, кроме первой, а последний сопровождался обмороком.

Собственно, обморок партнера и был конечной целью Исидоры, но для этого Максима предстояло буквально силком проволочь сквозь три оргазма. Вдобавок решить проблему берета.

Максим был подготовлен из рук вон плохо. Пытался применять какие-то дедовские приемы и все время удивленно восклицал:

– Ну, ты даешь!

Но вскоре уже не мог ни на что отвлекаться, работал, как каторжник на урановых копях.

«Серебряная ложка» удалась партнерам неплохо, с «двойным мороженым» пришлось повозиться, а к «родео» партнер был выжат как лимон и скакал на необъезженном мустанге в полуобморочном состоянии.

Донья работала классно. Она создала такой ритм, что берет потихоньку сползал с головы, а у партнера не было времени или сил его поправить. Последние такты родео довершили дело: оргазм совпал со срывом берета с головы и его падением на пол. После чего Максим провалился в глубокий обморок.

Донья выбралась из-под бесчувственного тела партнера, как вылезают из-под обломков рухнувшего дома. Она по опыту знала: у нее есть гарантированные пять минут. Может быть, больше.

Она подняла берет и сразу нащупала под подкладкой чек. Глаза Исидоры сверкнули. Подкладка была тщательно зашита, но Исидора одним движением острого ногтя разрезала нить, вытянула ее и достала из-под подкладки чек в полиэтиленовом пакетике.

Половина дела была сделана. Осталось совсем немного. Донья нашла на столе нитку и иголку – те самые, с помощью которых Максим пытался замести следы – изготовила бумажку по размеру чека, на которой написала печатными буквами по-русски: «СУКИН КОТ».

Она упаковала записку в прозрачный пакетик и спрятала в берет. После чего аккуратно зашила. На все это ушло три с половиной минуты. Затем донья спрятала чек под простыню и улеглась рядом с Максимом, предварительно натянув ему берет на голову.

У нее осталось еще время подумать, как поступить с чеком. Исидора решила пока Ивану не отдавать, он такой доверчивый, непременно где-нибудь посеет. «Будет возвращаться домой, отдам», решила донья. А может быть, судьба соединит их… Но об этом она даже не решалась думать.

Максим очнулся лишь через восемь минут. Он с ужасом посмотрел на донью, сполз с кровати и, придерживая берет, уполз в ванную.

Его не было полчаса. Когда он вернулся, Исидора, уже в пижаме, с чеком за лифчиком, разговаривала по телефону. Точнее, имитировала разговор.

– Да, это большая удача. Я очень рада… Невероятное везение! Спасибо, доктор! – говорила она по-французски.

Потом положила трубку.

– Я очень жалеть, но доктор пришивать мужеский орган Перес. Нам ждать другой раз. Другой взрыв.

– Бедный Перес… – промолвил Максим.

Глава 29

Стажировка

Иногда Ольге казалось, что она уже год живет в Париже, хотя не прошло и месяца. Она уже изучила все окрестные магазины вокруг отеля, регулярно ходила на рынок, закупала продукты, вела хозяйство. На ее попечении была вся группа стажеров, включая Заблудского, которому продлили визу на три месяца по ходатайству Интерпола. С помощью русского посла продлили визу и Ольге, все понимали, что без женской заботы ребята долго не протянут. Накормить надо, обстирать, сказать ласковое слово.

Кроме того, Пенкина практически содержала группу. После того как несколько крупнейших газет опубликовали ее фотографию, на которой Иван пяткой в черном носке крушил в прыжке челюсть Бузатти, нет-нет да и удавалось пристроить репортажные кадры. За них хорошо платили, больше, чем получали стажеры.

Приз зрительских симпатий в десять тысяч франков проели довольно быстро. Оплата отеля пожирала кучу денег, питание тоже было недешево, да и выпить после работы надо. Дешевый кальвадос опротивел, иной раз раскошеливались на джин или водку.

О потере миллиона никто не вспоминал. Запретная тема. Зачем сыпать соль на рану?

Короче говоря, наступили суровые парижские будни. Ребята работали на совесть, в особенности Алексей, в котором проснулся детективный талант.

Сначала его записали в группу стажеров по недосмотру Маккензи. Капитан забыл, сколько должно приехать стажеров из России – два, три?.. Но к тому моменту, когда ошибка обнаружилась, Алексей произвел фурор в Интерполе своим умением распознавать наркотики по запаху лучше любой розыскной собаки. Он сам не знал, как это делает, но когда ему предлагали пакетики с двадцатью видами наркотиков – от анаши до героина, он безошибочно отличал один от другого и мог сказать, где какой.

Капитан Джеральд Маккензи не давал спуску. Каждое утро он вывозил агентов на полигон Интерпола в двадцати километрах от Парижа, где и происходило обучение.

Оно включало традиционные предметы: стрельбу, восточные единоборства, вождение автомобиля в экстремальных условиях, радиодело, а также нетрадиционные для милицейских школ дисциплины: работу с ядами, наркотиками и валютой различных стран. И если лейтенант Середа отлично справлялся с силовыми предметами, то капитан Богоявленский не знал себе равных в работе с ядами и, в особенности, с валютой.

Работа с ядами включала в себя приготовление различных ядов и противоядий от них. Обычно, когда наступало время ядов, капитан Маккензи приводил стажеров в лабораторию и, указав на шкаф с химикалиями, предлагал парням приготовить какой-нибудь сильнодействующий яд. Это занимало от десяти минут до часу, после чего приступали к испытаниям.

Испытания состояли в проверке яда на товарищах. Допустим, Вадим изготовлял смесь цианистого калия с мышьяком и хотел попробовать этот состав на Иване. Он обязан был сообщить Ивану химическую формулу своего яда, Иван же готовил противоядие. Далее Иван выпивал стаканчик изготовленного коллегой снадобья и запивал своим противоядием. Если он правильно угадывал состав противоядия, то получал зачет по этому яду и коллеги менялись местами. Теперь уже Вадим заглатывал стаканчик сулемы, настоянной на кураре, и запивал своим лекарством.

В случае незачета в дело вступала реанимационная бригада, дежурившая наготове. Откачивали довольно быстро, за сутки. Надо признать, что такой метод обучения был весьма эффективен.

Стреляли тоже в основном не по мишеням, а друг по другу. Это вырабатывало хороший спортивный азарт. Ну, естественно, применяли бронежилеты и по незащищенным местам тела старались не стрелять, берегли товарища.

Нечего и говорить, что восточные единоборства тоже проходили по этому канону, так что на знаменитой пятке Ивана, поразившей Бузатти, вскоре образовалась мозоль от бесчисленных ударов по телам и головам коллег. Ивану тоже доставалось. Даже Алексей вскоре вполне уверенно мог отправить в бессознанку долговязого Вадима, нанеся ему удар в живот или висок. Но относились к этому с юмором, по-дружески.

После таких упражнений настоящим кайфом был урок по наркотикам, где стажеры дегустировали тот или иной вид, стараясь как можно лучше изучить симптомы наркотического опьянения и последующей ломки. Потом на досуге рассказывали друг другу галлюцинации. У Алексея все они были эротического свойства. Он купил журнал «Блиц», где на каждой странице было огромное цветное фото модели в завлекательной позе, и во время галлюцинаций трахал их страницу за страницей.

Понятно, что такие нагрузки не могли не сказаться. В отель «Коммодор» возвращались выжатые, как лимоны, если не были в реанимации после неудачного зачета по ядам. Но таких случаев было всего четыре. Дважды откачивали Ивана после того, как Вадим пробовал на нем сложные смеси цианидов, по одному – Вадима и Алексея, удачно отравленных тем же Иваном. А мелкие огнестрельные ранения даже не считали.

Донимал своей взрывной деятельностью Бранко Синицын. Он повадился посылать Ивану подарки якобы от поклонников боди-реслинга, перевязанные цветной ленточкой, с трогательной надписью по-русски: «Иванушке Середе от любящей Зины (Наташи, Насти и т. п.)». Иван едва не прокололся на первой посылке: сердце взыграло, хотел сразу вскрыть, но бдительный Вадим сдал посылку Маккензи, тот проверил ее на просвет рентгеном и обнаружил мину. В дальнейшем эти посылки прихватывали с собою на полигон и там взрывали в минуты отдыха.

К концу второй недели стажеры чувствовали себя в такой физической и моральной кондиции, что могли втроем выйти против всей сицилийской мафии, а также тюменской и казанской группировок. А Вадим мог на ощупь, с завязанными глазами, отличить стодолларовую банкноту выпуска восемьдесят пятого года от банкноты восемьдесят шестого.

На время забыли о каких-либо личных отношениях, любовях, дружбах, обидах. Стажировка поглощала все силы. Вдобавок – непрерывная изжога от ядов и синяки от восточных единоборств.

Ольга оказалась настоящей боевой подругой, выслушивала рассказы, кто кого подстрелил или отравил, давала дельные советы. И люто ненавидела капитана Джеральда Маккензи за то, что тот измывается над парнями. Маккензи не скрывал, что обычный процент выживаемости стажеров после двухнедельного курса – тридцать три процента. То есть, согласно статистике, уцелеть должен был один. Но проходил день за днем, а все были живы и почти здоровы. Маккензи начал нервничать, увеличил нагрузки и даже предлагал отказаться от бронежилетов при стрельбе, но предложение не встретило поддержки руководства Интерпола.

Последние дни жили как на иголках. Готовились к выпускному экзамену, где экзаменовать их должен был лично Джеральд Маккензи. То есть лично он в течение одного дня должен будет травить, стрелять, колотить стажеров, причем за летальный исход экзаменов ответственности нести не будет, ибо каждый стажер давал перед экзаменом подписку: «В моей смерти на экзамене прошу винить меня самого».

Конечно, Маккензи был заинтересован в том, чтобы Интерпол получил новых специалистов, но при таком высоком проценте выживаемости, который демонстрировали русские ребята, вполне мог себе позволить на экзамене угробить хотя бы одного. В этом как-то не сомневались. Алексей, и не без оснований, полагал, что провалится именно он, опять заготовил письмо маме и часто ходил в православную церковь, которая находилась неподалеку.

Между прочим, познакомился там со скромной прихожанкой Анютой. Их роман развивался стремительно, несколько дней Заблудский галлюцинировал Анютой во время наркотических уроков, но потом был отравлен Середой и попал в реанимацию. Неизвестно, чем его откачивали, но после того, как он оттуда вышел, временно исчезло половое влечение, Алексей пропустил свидание на заутрене, расслабился, и Анюта исчезла из поля зрения, так и не успев получить ничего, кроме галлюцинаций.

Другая женщина, известная уже донья Исидора, не оставляла своих попыток завладеть Иваном, но Пенкина стояла на страже – не как возлюбленная, а как сестра.

Исидора обычно подъезжала на джипе ранним утром, вечером она была допоздна занята в своем кабаре. Джип был завален цветами, подаренными донье за стриптиз.

Все эти цветы она передавала через портье Ивану, который в это время обычно принимал душ, брился и ел на завтрак овсяную кашу. В номер донья подниматься не осмеливалась, боялась Ольги.

Иван сваливал цветы в угол, позже Ольга передавала их на реализацию мадам Дюбуазье, пожилой женщине, которая торговала ими на бульваре и отсчитывала Ольге пятьдесят процентов с выручки. А Исидора терпеливо ждала, когда Иван спустится, чтобы уехать на полигон.

Иван в окружении товарищей быстро и деловито спускался по лестнице, Исидора бросалась ему навстречу с криком:

– Вания, я есть хотеть любить!

Неизвестно, что она под этим подразумевала.

Иван обычно коротко интересовался здоровьем Переса и передавал ему привет. После чего уезжал с капитаном Маккензи.

Так развивался этот роман. Можно сказать, стоял на месте.

Исидора пыталась подкупить Ольгу, сулила ей пятьдесят тысяч франков за то, чтобы Ольга проваливала обратно в Россию. Засиделась, мол. Обещала следить за парнями, приставить к ним гувернантку. Но Ольга отказалась. Неизвестно еще, что за гувернантка. Наверняка проститутка, а может, и хуже, хотя хуже этого Ольга не могла себе представить.

Истекли две недели, и стажерам были предоставлены три дня на самостоятельную подготовку к экзаменам. Ребята занялись теорией, практика уже стояла ядами поперек горла. И, конечно, гадали относительно места распределения.

– Хорошо бы на Майами или во Флориду, – сказал Вадим.

– А по мне так лучше домой, – признался Иван. – Криминогенная обстановка.

– Она везде криминогенная. Нужно только поискать, – сказал Вадим.

– А может, пошлют в научно-исследовательский институт? – высказал свое тайное желание Заблудский, которому, честно говоря, не хотелось связываться с мафиями. Лучше нюхать наркотики, быть экспертом.

– Ребята, а как же я? – опечалилась Ольга.

– А ты с Максимом и Федором домой поедешь, – не без злорадства заявил Вадим. – Кстати, вчера видел их работу в витрине галереи. Здесь неподалеку. Страшная мазня. Подписано Максим и Федор. Семь тысяч франков…

– Растут ребята… – заметил Алексей.

– Они уже, наверное, дома давно. Уже в Крестах, – сказал Иван.

– Ой, сомневаюсь, – сказала Ольга.

Последний вечер перед экзаменам посвятили причастию и профилактике отравлений. Причастились все, даже Ольга. На всякий случай. Алексей сделал соответствующие распоряжения по имуществу, а потом до глубокой ночи молился. На него жалко было смотреть.

– Слышь, Лешк, кончай нудеть, – сказал Иван, когда Алексей уже в десятый раз завел «Отче наш». – Смотри лучше, что я придумал.

И он вынул из кармана длинную зеленую резинку, напоминавшую кондом, только длиннее. Это был детский воздушный шарик в виде тонкой колбаски.

– Не понял, – сказал Заблудский.

– Ну и дурак. Спасение твое, – сказал Иван.

Глава 30

Экзамен

Маккензи приехал в семь утра. Подтянутый, как всегда, бритый наголо. Стажеры поняли: чтобы лучше, больнее бить противников лысой башкой. В данном случае, экзаменующихся.

– Готовы, ебена мать? – весело спросил он.

Этой матерью он уже всех достал. Пробовали обучить его для разнообразия другим матерным выражениям, но он твердил как попугай: ебена мать да ебена мать, будто других слов нету.

Стажеры молча кивнули.

Капитан посчитал это за признак волнения, выложил на стол три расписки. На каждой было написано: «В моей смерти на экзамене прошу винить меня самого». Все трое расписались, также молча.

– Да что вы как воды в рот набрали, ебена мать? – спросил Маккензи.

– Переживают, – сказала Ольга, провожавшая ребят на экзамен.

Маккензи рассмеялся.

– Правильно переживают! Не будь я капитан Маккензи, если сегодня все трое вернутся домой. Такого еще не было. Кого-нибудь да провалю. В подземное царство, – мрачно и тяжеловесно пошутил он.

Стажеры проследовали в автомобиль. По пути приняли цветы от доньи, выслушали еще раз ее притязания. На этот раз Иван несколько растрогался, пожал на прощание донье руку. Влюблена баба как-никак. Чем она виновата?

На полигон приехали в девять утра. В небольшом коттедже для отдыха и развлечений уже ждала стажеров экзаменационная комиссия: полковник и майор, оба англичане, и старик-кореец с жидкой бороденкой. Он спал в кресле. А может, глаза такие узкие.

Иван сразу показал, что он настроен по-боевому. Едва стажеры были представлены комиссии, а их расписки выложены на стол, как Иван мрачно проговорил:

– Пускай Джеральд тоже распишется. Леш, переведи, чтобы тоже дал такую расписку.

Голос у Ивана был глухой, чуть булькающий.

Заблудский перевел. Тоже булькающим голосом.

– Русская делегация просит, чтобы капитан Маккензи дал такую же расписку.

– Я?! – изумился капитан. – Зачем?

– Мало ли… – уклончиво проговорил Иван.

Маккензи пожал плечами, но все же написал на листке: «В моей смерти на экзамене прошу винить меня самого». При этом посмотрел на Ивана весьма выразительно. Мол, готовься к смерти, парень.

Однако было видно, что слегка перетрухал.

– Ну вот, теперь мы на равных, – пробулькал Иван.

Церемония была окончена. Все пошли в лабораторию ядов. Экзамен начинался с ядов, ибо этот предмет многое прояснял.

Маккензи повязал фартук, надел резиновые перчатки и начал готовить яд для Заблудского. Из пяти компонентов, одним из которых была ртуть. Он смешал смесь в миксере, как бармен, налил в бокал и придвинул Леше.

– Плиз, сэр.

Леша посмотрел формулу, затем подошел к холодильнику, нашел пакет молока, налил в стакан. Комиссия наблюдала за его действиями с интересом.

Затем Заблудский взял фужер двумя пальцами и проговорил голосом чревовещателя:

– Ваше здоровье!

И заглотил фужер яда, запив его молоком.

Врач реанимационной бригады сделал знак медсестрам готовить промывание желудка и переливание крови. Маккензи смотрел на экзаменующегося с уважением и даже некоторой благодарностью. Он решил, что Алексей добровольно уходит из жизни, чтобы не осложнять комиссии работу.

Прошла минута, другая. Алексей не умирал.

– Расчетное время яда прошло, – объявил полковник. – Курсант Заблудский получает зачет.

– Сеньк ю, – пробулькал Алексей.

– Ит из импоссибл, – прошипел Маккензи и начал приготовлять снадобье для Вадима.

Вадим запил сложный яд капитана минералкой. И тоже не умер.

Старик-кореец широко раскрыл глаза. Проснулся. Вадим получил зачет.

В фужер для Ивана Маккензи слил все, что имелось в лаборатории. Иван вспомнил своих любимых Тома и Джерри, когда Том готовит адскую отравленную смесь для своего маленького друга. Между прочим, жидкость в фужере так же дымилась и постреливала, как в мультфильме.

Иван даже холодильника не раскрыл. Маханул фужер одним глотком и занюхал обшлагом рубашки.

– Ну, ебена мать, теперь понимаешь?! – храбро пробулькал он Маккензи.

Медсестра поднесла капитану валерьянки.

Первый раунд был выигран вчистую. Объявили пятиминутный перерыв.

Курсанты вышли в туалет. Реаниматоры пока не уходили, ждали, чем все это кончится.

В туалете Заблудский широко открыл рот, и Иван осторожно вытянул у него из желудка длинную кишку воздушного шарика, в конце которой болталась увесистая смертоносная капля яда. Кондом сработал!

Такая же резиновая кишка была извлечена из Вадима. Но когда Алексей заглянул в рот Ивану, чтобы помочь ему избавиться от кондома, то кишки не обнаружил.

– Ваня, ты ее не проглотил?

Иван засунул палец в рот, поискал.

– Нету… – сказал он.

Все трое разом представили, как в желудке Ивана резиновым комочком лежит смертоносная порция в сто пятьдесят граммов яду.

– Как ты думаешь, может разъесть резину? – озабоченно спросил Иван.

– Это вряд ли. Лишь бы не пролилось. Ты осторожнее, не делай лишних движений, – посоветовал Леша.

Все трое, избавившись от кондома в горле, говорили уже нормальными голосами.

Однако лишних движений предстояло сделать довольно много. Начинались зачеты по единоборствам.

Первой значилась стрельба. Маккензи, потерпевший страшное фиаско на ядах, был полон решимости уложить всех троих, лишь бы поправить свое реноме.

На этот раз начинал Иван.

Перестреливались на стрельбище, с трех сторон укрытом брустверами с цветущими на них тюльпанами. Красиво было вокруг, пели французские птицы. Иван потихоньку прислушивался к желудку, хотя знал, что яд мгновенного действия. Если хоть капля просочится, – все, хана.

– Выбирайте оружие, – сказал полковник.

– Шестизарядный Смит-Вессон, – сказал Маккензи.

– Автомат Калашникова, – предложил Иван.

Это тоже была домашняя заготовка. Автомат Калашникова в программу входил, но стреляли из него по мишеням, друг по другу – никогда. Велика вероятность поражения насмерть.

– Хорошо, ебена мать, – сказал Маккензи.

Комиссия, врачи и экзаменующиеся укрылись в блиндаже с телевизионными мониторами, на которых хорошо была видна цветущая поляна стрельбища. Преподавателю и курсанту дали по автомату, бронежилету и каске. Надев амуницию, они разошлись метров на пятьдесят, повернулись лицом друг к другу.

– Огонь! – скомандовал по трансляции полковник.

Оба разом упали на траву и принялись поливать друг друга очередями. На мониторах хорошо были видны лица курсанта и преподавателя. На обоих была зверская решимость прикончить противника. Но Иван выглядел человечнее.

Одна за другой возникали на касках вмятины от пуль. Комиссия вела счет. Вадим и Леша тоже считали, болея.

– Маккензи ведет три-два. А вот сравнялись, видишь…

Внезапно Иван вскочил на ноги. Капитан сразу же дал очередь веером, но Иван подпрыгнул, пули прошли под ногами. Приземлившись, Иван с большего угла буквально прошил противника, оставив на бронежилете экзаменатора ровную строчку отметин, будто пробежала сороконожка. Набрал этим кучу очков.

Полковник с майором обменялись одобрительными репликами.

Маккензи перекосило. Он пополз по-пластунски к Ивану, осыпаемый градом пуль.

– Прикладом добить хочет, – предположил Алексей.

– Прикладом нельзя. Зачет по стрельбе, – напомнил Вадим.

Теперь противники били друг по другу в упор, так что отскочившие пули, случалось, возвращались обратно. Маккензи тупо бил в одну точку Ивановой каски, будто буравил дыру в стене шлямбуром. Вмятина была чудовищная, палец влезет. Иван набирал очки выстрелами по туловищу. Бронежилет Маккензи разлохматился, напоминал уже дедовский разлезшийся ватник, найденный на чердаке пятьдесят лет спустя после смерти деда.

Комиссия сбилась со счета попаданий.

И тут патроны у обоих кончились.

– Гранату, ебена мать! – прорычал Маккензи.

Это был дополнительный вопрос по билету. Ассистенты, сидевшие на корточках в укрытии, как мальчики на корте, бегом поднесли состязающимся по гранате, те разом вырвали чеку, метнули и взорвались, обезобразив зеленое стрельбище.

Когда дым и пыль рассеялись, в глубоких воронках лежали окровавленные, но живые, курсант и преподаватель.

Обоих унесли в медчасть. Комиссия после небольшого разбора поставила Ивану отлично. О служебном соответствии Маккензи пока не говорили.

Был объявлен получасовой тайм-аут, во время которого Ивану и Джеральду накладывали швы. Капитан вернулся на экзамен весь в повязках и вызвал на поединок Вадима. На этот раз выбрали пистолеты ТТ и по три обоймы каждому. Вадим сразу ушел в глухую защиту, улегся в воронку, образованную взрывом, и стал потихоньку закапываться в рыхлую землю, вибрируя всем телом. Напрасно Маккензи кричал ему про мать и требовал, чтобы Вадим показал хоть какую-нибудь часть тела. Вадима не было видно, из земли торчала только каска и кисть с пистолетом, который производил ритмичные выстрелы.

Оба остались невредимы, Вадим получил удовлетворительно.

Без перерыва экзаменовался Заблудский. Он показал себя настоящим работником культуры, подошел к экзамену как эстет. Потребовал дуэльные пистолеты Лепажа. Тут, конечно, не только любовь к истории и красоте сыграла свою роль. Пистолет Лепажа однозарядный, и Леша надеялся – авось пронесет.

При таких пистолетах и правила стрельбы были дуэльные. Стрелялись с десяти шагов. Преподавателя и курсанта развели по обе стороны барьера, обозначенного ветками боярышника, и скомандовали сходиться. Маккензи выставил руку с пистолетом вперед и направился к барьеру с видом человека, у которого нет времени на пустяки. Быстро расправиться – и дальше.

Заблудский двинулся навстречу капитану бочком, приставным шагом, как артист пантомимы. Внезапно, не доходя метров двух до барьера, Заблудский вытаращил глаза и ткнул указательным пальцем в небо:

– Гляди, ебена мать!

Маккензи, конечно, задрал голову вверх и вытаращился на чудо, увиденное Алексеем. Но ничего там не увидел. Алексей улучил момент и выстрелил. Попал аккурат в пистолет противника, разнес его в щепки. Со страха, конечно. Но выглядело это эффектно. Комиссия впервые зааплодировала.

Маккензи завыл от боли в перебитой кисти, в которой была зажата сломанная рукоять пистолета. Как в дерьмо опущенный.

Алексей получил отлично и особый значок за изящество и артистизм, которым награждались агенты Интерпола, сумевшие справиться с преступником наиболее быстрым, красивым и бескровным способом. На значке был изображен Чарли Чаплин, повергающий на землю с помощью своей трости огромного верзилу.

Разобравшись с курсантами, обратились к преподавателю.

– Капитан! – сказал полковник. – Интерпол отмечает исключительно высокую подготовку русских курсантов, их сообразительность и ловкость. Спасибо, Джеральд… Но вы устали. Вам нужно отдохнуть.

– Да… Да… – потерянно твердил Маккензи. – Но кто будет экзаменовать парней дальше?

– Мы попросим мистера Пак Чжонхи, нашего эксперта, – указал полковник на дремлющего корейца.

– А вы не боитесь, полковник, что в этом случае Интерпол не получит ни одного специалиста? Вдобавок тела отправлять в Россию. Сплошные расходы, – сказал Маккензи.

– Ничего, мы попросим мистера Пака работать в одну треть его силы. – Полковник потряс старичка за плечо. – Серти сри персент, мистер Пак! – проорал он ему в лицо.

Глуховатый старичок проснулся, захлопал узкими глазками, как китайская кукла, затряс седой бородой. Но потом закивал, мол, понял. И ушел переодеваться.

– Я вам не завидую, ебена мать, – прямо заявил Маккензи стажерам. – Старина Пак из вас котлету сделает.

– Этот божий одуванчик? – удивился Заблудский.

– Угу. Божий, – Маккензи сплюнул кровью.

Старичок появился в длинной белой хламиде, под которой невесомо колебалось его тщедушное тельце. Сложил морщинистые ручки перед собою и поклонился партнерам.

– Раздевайтесь, – приказал Маккензи.

Он уже развалился в кресле, потягивал джус.

– Парни, я не смогу его бить. Ему же за восемьдесят, – сказал Иван, раздеваясь.

– Ну, ты осторожнее… Мягче… Ногами не бей, – посоветовал Леша.

Иван разделся до своей чемпионской формы и вышел на татами. Поклонился старичку.

Однако тот посчитал, что уже кланялся русским, поэтому вместо приветствия просто вспорхнул в воздух, как бабочка-капустница, и произвел ногами какое-то движение, которое никто не уловил в силу его абсолютной молниеносности. Наблюдатели успели зафиксировать только сам момент касания пятки старичка иванова носа. Пятка была тоже морщинистая, чистенькая. Вообще старичок был ухоженный.

Ивана откачивали десять минут. Старик в это время дремал на татами в положении стоя. А может, медитировал.

Когда Иван пришел в сознание, он спросил:

– Что это было? Какой прием?

– Радушный, – сказал Заблудский.

Иван вышел на татами и сразу, уже без прежнего пиетета, бросился на старичка. Он тоже хотел поразить его пяткой, красиво полетел на него в положении стрелы, но старик, неуловимо отклонившись, перехватил пятку Ивана и, продолжив его стремительное движение, направил дальше.

Иван улетел метров на десять и рухнул на ковер, как подбитый самолет.

Последующие пять минут были посвящены полетам Ивана над, рядом и даже под старичком. В это время старик напоминал юного авиаконструктора, который проводит испытания новой летающей модели. Наконец ему это надоело, и он прикончил свою модель коротким ударом ребра ладони по печени, когда Иван в очередной раз, матерясь, пролетал мимо.

Ивана унесли, а на ковер вышел бледный капитан Богоявленский. Он попытался сразу провести удушающий прием, старик дал себя обнять, и Вадим изо всей силы сдавил его, как вдруг, охнув, стал оседать и сполз по старичку вниз.

Кореец сделал знак врачам, чтобы они действовали быстрее. Видимо, прием был серьезный. Но какой – об этом оставалось только гадать.

Заблудский вышел на татами с широкой улыбкой и сразу направился к корейцу с протянутой растопыренной пятерней. Хотел, видно, пожать ему руку, поблагодарить за прекрасное владение ушу. Старик тоже улыбнулся, польщенный, и протянул узкую ладошку Леше. Однако тот, схватив ладошку, тут же резко дернул руку старика вниз и подставил колено, чтобы встретить его лицо. Невесомый кореец врезался бороденкой в лешино колено и упал. А Заблудский, недолго думая, ухватился за край его хламиды и натянул ему на голову, лишив экзаменатора ориентации. Запакованный в собственное одеяние старик беспомощно барахтался на татами. Алексей поднял его, как мешок, из которого торчали ноги, и раскрутив, бросил за ковер. После чего, победно ткнув кулаком в небо, удалился с ковра.

Когда потрясенный кореец выпутался из хламиды, он подошел к Заблудскому и, упав на колени, ткнулся лбом ему в ступню.

– Ничего, отец. Бывает… – ласково проговорил Алексей.

Заблудский получил отлично и второй значок с Чарли Чаплином, остальные довольствовались тройками…

Вечером пили у себя в номере. Алексей живописал события устно, Ольга строчила статью в «Курьер», посвященную экзамену, Вадим сочинял рапорт в ФСБ.

Перевязанный с ног до головы Иван прислушивался к желудку, где, как бомба замедленного действия, лежал яд Маккензи. Затем ушел в туалет. Через пять минут оттуда донесся его торжествующий рев.

– Просрался… – счастливо улыбнулась Ольга, оторвавшись от статьи.

Глава 31

Распределение

Не успели затянуться экзаменационные раны, как курсантов пригласили на распределение. Уже имелся факс из Москвы, в котором генерал Карамышев давал разрешение на использование новоиспеченных агентов в Интерполе в течение шести месяцев. Это была плата ФСБ и милиции за обучение.

С Заблудским было сложнее. С одной стороны, комитет по культуре никак не рассчитывал получить назад дипломированного агента Интерпола, поэтому платить за обучение не собирался. Более того, Заблудского уже заочно уволили из библиотеки за прогулы. С другой стороны, он был отличник, прошедший испытания без единой царапины с двумя почетными знаками. Кроме того, умел распознавать наркотики. Интерпол задним числом оформил Алексею стипендию, которую и засчитали в качестве платы за обучение.

Оставалась Ольга. Ей не составило труда продлить заграничную командировку и получить новое задание: следовать за агентами хоть на край света и расписывать их подвиги. Вместе с заданием пришли гонорар и командировочные – целых четыре тысячи долларов, часть из которых тут же пропили.

Наконец через пять дней после экзамена курсанты предстали перед той же комиссией, на этот раз усиленной генералом Ферри О’Нейлом и ослабленной отсутствующим корейским специалистом Паком, который все еще находился в больнице после общения с Заблудским.

Генерал О’Нейл был брав и эффектен, как дюжина попугаев. Он затмил Джеральда, который был весь в бинтах, к тому же простужен и с приступом острого остеохондроза. Совсем скрутило мужика.

Комиссия восседала за столом, накрытым красным бархатом. На столе лежали удостоверения, жетоны Интерпола в виде небольшого овального платинового знака с чеканкой IP, крепящегося к оборотной стороне лацкана, и несколько маленьких цветных упаковок непонятного происхождения и назначения.

Стажеры вытянулись перед комиссией. Ольга в стороне, пристроив на треноге свою «Минолту», запечатлевала торжественную сцену.

– Учтите, мадемуазель, при публикации фотографий на всех лицах должны быть черные маски, – сказал генерал Ферри.

– Заретуширую, – пообещала Ольга.

– Итак, господа, – обратился генерал к стажерам, – вы закончили полный курс стажировки и успешно выдержали экзамен, – генерал покосился на Маккензи, который, скрючившись, сидел за столом, положив на колени забинтованные кулаки. – Я имею честь вручить вам удостоверения и нагрудные знаки агентов Интерпола.

Маккензи зашевелил забинтованными конечностями.

– Е… бекхх… накхх… матькхх!.. – прокашлял он.

– Вы сидели бы, капитан, – укоризненным шепотом обратился к нему полковник. – Счет три-ноль в пользу русских.

– Четы-кххх… ре-кхх… – прокашлял Маккензи. – Старикхх Пакххх…

Ферри О’Нейл в это время, выпятив грудь, вручал стажерам удостоверения с жетонами.

Стажеры благодарили специально созданной в недрах ФСБ фразой:

– Служу России и международному сообществу!

Один Заблудский, как всегда, перепутал и произнес по привычке:

– Служу Советскому Союзу! Тьфу!..

Но непонимающий по-русски генерал Ферри уже прикреплял к его пиджаку жетон.

Ольга щелкала «Минолтой», одновременно стараясь представить себе полосу «Курьера» с физиономиями на фотоснимках, залепленными черными прямоугольниками. Получалось плохо.

А Ферри, раздав жетоны, приступил к формулированию задания.

– Мы направляем вашу группу в Южную Америку, в Касальянку… – сказал он значительно.

Маккензи застонал, облапив бинтами загипсованную голову. Ферри покосился на него.

– И чего стонать? Нормальное задание… – неуверенно проговорил генерал.

Он отошел от стола и откинул занавеску на стене, обнаружив под ней карту Южной Америки.

– Где-то тут… – пошарил он авторучкой по карте. – То ли в Колумбии, то ли в Парагвае… Придется поискать. Есть сигналы, что там что-то нечисто. Туда тянутся нити.

– А чего нечисто-то? – подал голос Иван.

Заблудский перевел.

Генерал вернулся к столу, взял одну из разноцветных упаковок, протянул Алексею.

– Подойдите сюда, агент. Говорят, вы обнаружили недюжинные способности… Определите, что это за наркотик.

Алексей подошел, взял упаковку, понюхал. Потом развернул, высыпал на ладонь щепотку зеленоватого порошка, попробовал на язык.

– Черт его знает… Фигня какая-то… – с сомнением проговорил он.

– Правильно! Молодец! – прогремел Ферри. – Это фигня!

На упаковке в зеленом кругу была нарисован увесистый желтый кукиш, а по ободу написано: FIGNIA.

– Этот новый вид наркотика поступает на мировой рынок из Касальянки. Вам поручается установить производителя наркотика, объем продаж, рынки сбыта. Обезвредить местную наркомафию.

Маккензи опять глухо застонал.

– И не сомневайтесь, капитан! – повысил голос Ферри. – Если эти парни проявят такие же способности, как на экзамене, наркомафии придется туго.

Маккензи наконец утвердительно замычал.

Ферри опять выпятил грудь.

– Агент Иван Середа!

– Я! – выпалил Иван.

– Интерпол назначает вас старшим группы.

– Есть!

– Как?! – взвился Вадим. – Старший группы – я. Меня назначили в ФСБ!

– Нам ваша ФСБ не указ, – веско ответил Ферри. – Прошу принять к сведению.

Богоявленский принял к сведению, но не согласился.

– Возможно, в Касальянке, если вы ее найдете, будет опасно, – продолжал генерал. – Учтите, что Интерпол страхует каждого из вас на миллион долларов. Ваши наследники получат неплохой капитал.

– Можно вопрос? – спросил Иван.

– Говорите, – кивнул Ферри.

– А если наследников нет?

Генерал подумал.

– Вы поплывете туда на теплоходе, чтобы немного отдохнуть после трудной стажировки. Плыть туда неделю. Можно успеть, – сказал он.

– Чего успеть? – не понял Иван.

– Сделать наследников, идиот! – прошипел Вадим.

– А-а, – протянул Иван.

Ольга почему-то покраснела.

Глава 32

У постели больного

В частной клинике Марка Шабри, на втором этаже, в палате люкс проходил курс послевзрывного лечения Перес де Гуэйра. Он лежал в специальной кровати с множеством приспособлений, растяжек, подвесок, на которых живописно покачивались его загипсованные конечности. Перес напоминал краба в панцире с растянутыми на веревочках клешями. При этом бормотал песенку Высоцкого: «Вот лежу я, весь загипсованный, каждый член у меня расфасованный…» Собственно член был в полном порядке, цел и невредим.

Перес просматривал газету «Северный курьер», которую услужливо развернул перед ним Максим. Донья Исидора, облаченная в белый халат, кормила Переса из ложечки кашей. В палате находился также Бранко Синицын, который, устроившись в углу просторной палаты за столиком, чистил боевое оружие – пистолеты и автоматы, а также производил инвентаризацию гранат. Как всегда, был очень увлечен делом.

Перес внимательно рассмотрел фотографии на полосе, где были запечатлены финальные акты стажировки – экзамен и распределение. Глаза всех снимавшихся были запечатаны черными прямоугольниками.

– Как дети, ей-богу… – бормотал Перес. – Будто я никого не узнаю. Вот этот – Маккензи, а это старик Пак. А вот и наши русские друзья… Где они теперь? Уехали? – Перес посмотрел на донью.

– Еще нет, – опустила она глаза.

– Бранко, ты когда вплотную ими займешься? – повысил голос Перес.

– Так я все время… вплотную… – отозвался Синицын.

– Видим, как ты вплотную, – Перес пошевелил пальцами под гипсом. – У тебя динамит остался?

– Это плохой динамит, господин, – кротко ответил Бранко.

– Почему?

– Потому что вы находитесь здесь, а не на кладбище.

– Динамит прекрасный! Это ты взрывник хреновый. Ищи их и взрывай! – приказал Перес.

Раздался стук в дверь, затем она приотворилась, и в палату вплыл огромный букет роз. За букетом не сразу удалось разглядеть Ивана и Вадима в выходных костюмах, при галстуках и почему-то в шляпах-канотье. Они были похожи на танцоров степа.

Бранко вскочил, схватился за автомат, но тут же смутился, увидев, как Вадим протягивает букет Пересу. Загипсованный Перес принять букета не смог, Максим услужливо перехватил цветы у интерполовца.

– Дон Перес, мы весьма сожалеем, – начал Вадим по-французски. – Путаница машин произошла не по нашей вине. Мы вскоре покидаем Париж и пришли пожелать вам скорейшего выздоровления.

– Цветы для мой успех… – прошептала донья.

– Твои цветочки, Исидора, – тихо признался Иван. – Ты уж прости, с деньгами туговато.

– Один слово – и ты будь золотым! – жарко прошептала донья, пока Перес нюхал букет из рук Максима.

– Спасибо вам за гостеприимство, – закончил Вадим.

Перес повернул голову к Синицыну.

– Бранко, угости друзей.

Бранко вновь схватил автомат, заправил рожок с патронами, навел дуло на гостей.

– Ты сдурел! – прикрикнул на него шеф. – Я говорю, подай виски со льдом, кретин!

Когда Бранко принес поднос с разлитым по фужерам виски «Королева Анна» с содовой и со льдом, Вадим поинтересовался как бы в шутку:

– Отравлено? А то тут нас один тип травил…

– Кто? – живо поинтересовался Перес.

– Один американец.

– Я не занимаюсь отравлениями, – гордо заявил Бранко. – Я взрывник!

– В моем доме можете пить смело, – сказал Перес и первым отхлебнул из бокала, который поднесла ему донья Исидора.

Все выпили как добрые друзья. Так, в сущности, и было. Все свои, все соотечественники, кроме Исидоры, что им делить? Иван Середа, добрый парень, расчувствовался и, поднимая второй фужер виски, произнес тост:

– За нашу встречу!

– Ну, это вряд ли, – усмехнулся Вадим.

– А что? Все может быть, – сказал Иван.

– Мы в Россию не собираемся, – улыбнулся из гипсового панциря Перес.

– А мы не в Россию едем. За океан, – загадочно улыбнулся Вадим.

– За океан тем более, – сказал Перес.

Попрощались совсем по-родственному, по-русски. Кто старое помянет, тому глаз вон. Бранко об этом позаботится.

Когда интерполовцы ушли, в палате еще минуту стояла просветленная тишина.

– Может, не взрывать их, господин? – подал голос Бранко.

– Самому не хочется. Но надо, – ответил Перес.

Внезапно в палату вбежал запыхавшийся Федор. Он был чем-то взволнован.

– Шеф! Я купил место распределения интерполовцев! С вас триста баксов!

– Хуяксов! – спародировал Федора Перес. – Они только что тут были, сами рассказали. За океан едут, – ответил Перес. – Плакали твои баксы.

– Во-первых, не едут, а плывут, – обиженно засопел Федор. – А во-вторых, за океаном места много. Например, Южная Америка.

Перес насторожился. Его черный глаз хищно выглянул из белого короба.

– Говори!

– А баксы дадите?

– Говори!

– Касальянка, – буднично произнес Федор.

– Что?! – взревел Перес, разом обрывая все веревки, на которых были подвешены его конечности.

Он вскочил с кровати и принялся лупить загипсованными руками по железной спинке. Гипс разлетался на куски.

– Что ты делать! Мой бог! – вскричала донья.

– Ты не понимаешь! Касальянка! Это святая святых моих владений! Источник всех богатств!

Он размял отекшие руки, сел на кровать, задумался.

– Слушайте сюда. Мы с вами летим в Касальянку, – обратился он к Максиму и Федору. – Исидора сопровождает ментов. Бранко их взрывает.

– Всех?! – ужаснулась Исидора.

– Ну если сумеешь откачать своего Иванушку-дурачка, то я ему в Касальянке рыло начищу, – улыбнулся Перес.

– С вас триста баксов, шеф, – напомнил Федор.

Глава 33

Круиз траха

Не прошло и трех дней, как из Марселя отплыл в круиз на Буэнос-Айрес белоснежный теплоход под греческим флагом компании «Эпиротики». Теплоход назывался «Ренессанс», капитан назывался Папаиоанну, остальные члены команды назывались Попандопулосами. Попандопулосов было сто тридцать два человека.

Интерпол не поскупился. Иван и Вадим получили номер люкс со множеством зеркал, но с одной, правда непомерной ширины, кроватью.

Ольга и Алексей поселились в двухместных каютах третьего класса. Их соседями были французские круизные пассажиры.

– Зашибись! – сказал Иван, зайдя в свою каюту.

Вадим лишь поморщился.

– Вы во сне не дергаетесь? – спросил он Ивана, внезапно снова перейдя на «вы».

– Да откуда ж я знаю, Вадим? – искренне удивился Иван. – Я же сплю, значит, в отключке. Поспишь рядом, узнаешь.

Вадим еще больше скривился.

После назначения Ивана командиром группы между друзьями по борьбе пробежала черная кошка. Вадим оставался командиром по российским законам, Иван стал главным по международным правилам. Вадима это весьма задевало, Иван же – в силу чисто природной деликатности – старался не заострять вопроса. Правда, и повода покомандовать пока не было.

На корабле собралась неплохая компания: возвращались домой из Европы баскетболистки сборной Чили – двухметровые смуглые девки с раскосыми глазами и лапищами, как ковш экскаватора; плыли куда глаза глядят беженцы из Боснии; перевозил груз в две тонны тельняшек из России аргентинский купец Сильво. В Аргентине наблюдался ажиотажный спрос на тельняшки.

Кроме вышеназванных пассажиров пересекали океан агенты Переса: несравненная донья в люксе с огромным, но неиспользуемым по назначению сексодромом, и старик Бранко в трюмной каюте на двоих, напичканной динамитом.

Остальные пассажиры были в основном молодая французская шелупень, производившая много шума и вибраций. Эти ехали в круиз отдохнуть.

Надо сказать, что Бранко удалось пробраться на теплоход незамеченным для интерполовцев, и теперь, вот уже вторые сутки, он сидел в своем трюме, выше третьей палубы не поднимался, то и дело меняя динамитные шашки в холодильнике. Он где-то вычитал, что динамит лучше сохраняется при низкой температуре, но весь запас в холодильник не умещался, и Бранко охлаждал шашки по очереди.

Кстати, жара была жуткая. «Ренессанс» приближался к экватору.

Наши ребята, впервые окунувшиеся в роскошь тропических круизов, двое суток прожигали жизнь и доллары на верхней палубе у бассейна с баром, валяясь на топчанах с пластиковыми подстилками и в шезлонгах.

Ольга тут же обгорела и стала мазаться йогуртом, что тоже обходилось в копеечку.

На третий день, еще до обеда, Леша Заблудский быстро просадил свои командировочные в баре, выпив оглушительное для бармена количество мексиканской текилы – двести семьдесят граммов! – и упал в бассейн, где плескались две чилийские баскетболистки. Появление пьяненького тщедушного русского паренька позабавило двухметровых красоток, и они принялись перекидывать его одна другой, как баскетбольный, а точнее сказать, ватерпольный мяч.

Заблудский пьяновато хохотал от щекотки.

Эта разминка настолько возбудила одну из чилиек, что она, приняв очередной пас, не выпустила мяч из рук, а вылезла из бассейна с Заблудским на спине и, крупно шагая, удалилась по направлению к своей каюте.

Леша висел на ее плече, как полотенце. Совершенно потерял волю.

Иван и Вадим в это время возлежали в шезлонгах, нацепив черные очки, а Ольга пряталась под тентом, потихоньку слизывая йогурт с обгоревших рук.

Вынос Заблудского их взволновал.

– Куда она его? – спросила Ольга тревожно.

– Трахать, – пояснил Вадим.

– Господь с тобой, Вадик! У него ж не встанет со страху! – простодушно возразила Пенкина.

Капитан, пользуясь эвфемизмами, объяснил, что это совсем не обязательно и чилийка сможет добиться цели, используя другие конечности Заблудского – ноги, руки… На худой конец голову.

– У него и голова не встанет. Напился, как змей, – сказала Ольга.

Иван заерзал на топчане. Направление разговора ему явно не нравилось.

Вадим снисходительно улыбнулся и пояснил, что мужчина всегда должен оставаться мужчиной. Не успел он закончить свое изящное рассуждение, как из бассейна, будто стратегическая ракета из шахты, выдвинулась оставшаяся чилийка. Вода стекала с нее водопадами. Чилийская девушка была раздосадована потерей русского юноши и искала замену. Ее раскосый взгляд скользнул по обнаженным телам и остановился на капитане Богоявленском.

Не успел Вадим охнуть, как могучая чилийка (центровая чилийской сборной, как позже выяснилось), шагнув к Вадиму, вырвала его из шезлонга и, забросив на спину, пошла вслед за товаркой.

Вадим извивался у нее на спине, как уж на сковородке. Но Иван не пошевелился. Он не мог вступить в поединок с женщиной. Пускай уж Вадим остается мужчиной. Если сможет.

– Понесли пристраивать миллион, – прокомментировала Ольга.

– Как? – не понял Иван.

– Ну, страховочный миллион наследникам. Если эта чилийская каланча родит от Вадима, а его пристрелят в Касальянке, интерполовский миллион уедет к чилийскому младенцу. Понял, Иван?

В последних слова Ольги было столько скрытой горечи и нежности, что у Ивана мурашки поползли по спине.

– Вряд ли она родит… – пробормотал он.

Насчет того, что Богоявленского пристрелят, сомнений было меньше.

– А мы, Иван? – прямо спросила Ольга.

– Так где же, Оля? Где? – с тоской воззвал лейтенант. – Не на палубе же?

– Ты не хочешь, – сурово сказала она.

– Хочу, Оля! – насколько мог страстно воскликнул Иван.

Они помолчали, соображая.

– Я могу попросить Марианну… – робко проговорила Ольга.

Иван понял. Марианна была соседкой Ольги по каюте.

– Не надо, Оля. Не унижайся. Они могут подумать, что для нас это самое главное. А это не главное, – сказал лейтенант.

Они опять помолчали.

– Надо же… Такой большой корабль, а места нет… – удивился Иван.

И тут на верхней палубе вновь появилась чилийская центровая. Она бережно, как ребенка, несла на руках капитана Богоявленского.

Чилийка подошла ближе и опустила Вадима в шезлонг.

– Сорри, – сухо сказала она.

После чего с шумом упала в бассейн и принялась бешено метаться стилем баттерфляй от стенки до стенки, производя массу брызг. Расходовала неиспользованную энергию.

– Ну? – в один голос спросили Иван и Ольга.

– Как вы могли подумать?! – возмутился капитан. – Я на такие варианты не иду. Принципиально. Мне только СПИДа не хватало.

Иван придвинул шезлонг ближе к капитану.

– Вадим, я что хотел вас попросить… Вы не уступите место в нашей каюте? Только на одну ночь…

– Кому еще? – поднял брови Вадим.

– Нашему товарищу Ольге.

– Зачем?!

Иван потупился.

– Мы же не спрашивали вас, зачем вы ушли с чилийской девушкой.

Вадим чуть не задохнулся.

– Так у меня… так у нас… У нее ничего не получилось! – наконец нашелся он.

– А у нас получится, Вадим, – проникновенно сказал Середа.

Чилийская девушка между тем, практически вскипятив воду в бассейне, выбралась из него и растянулась на палубе от мачты до мачты.

И тут из недр теплохода появился Леша Заблудский в плавках наизнанку. В руке у него была зажата пачка купюр. Он подошел к бару, хватил фужер текилы с лимоном и солью, затем орлиным взором окинул палубу.

– Откуда у него деньги? – шепотом спросила Ольга.

– Заработал, – ухмыльнулся Иван.

– Неужто сутенером заделался?

– Это не сутенер. Это хуже, – пояснил грамотный Вадим.

Но как хуже – не объяснил. А половой гигант Заблудский направился прямо к центровой и без всяких церемоний хлопнул ее по заду. Центровая перевернулась на живот и посмотрела на Заблудского взглядом Гулливера, проснувшегося в стране лилипутов.

– Сейчас вмажет… – прошептал Вадим, почему-то потирая скулу.

Но чилийка не вмазала, потому что в эту минуту на палубе появилась ее двухметровая подружка. Она двигалась так томно, с таким отрешенным выражением на смуглом скуластом лице, что центровая, мгновенно оценив ситуацию, вскочила на ноги, сграбастала Заблудского под мышку и унесла его внутрь теплохода мимо своей удовлетворенной и счастливой напарницы.

– По рукам пошел, – прокомментировала Ольга.

– Ничего. Пускай парень деньги заработает на выпивку, – сказал Иван.

– Таким способом? – иронически спросил Вадим.

– Ты и таким не можешь, – прямо сказала Пенкина.

Капитан сплюнул в досаде и поднялся из шезлонга.

– Будет вам место, – сказал он.

Он переоделся в белый костюм и направился к пассажирскому помощнику капитана Попандопулосу, чтобы попросить себе какую-нибудь каюту на ближайшую ночь. При этом размышлял о том, что наметившийся роман Ольги и Ивана может отрицательно сказаться на ходе операции. Вдобавок этот пьяница и бабник Заблудский. А еще интеллигент… Не зря в ФСБ интеллигентов не любят. На словах интеллигент, а копни его глубже – пьяница и бабник. Если не педераст.

Вадим нашел служебную каюту пассажирского помощника и постучал.

– Камин, плиз! – донесся голос.

Богоявленский вошел и застыл на месте.

Попандопулос в белом кителе с шевронами сидел за письменным столом, уставившись в стену, где были вмонтированы четыре телевизионных экрана. На каждом из них показывали порнофильм.

На первом экране дама в летах на роскошной кровати с балдахином кувыркалась с двумя молодыми людьми, по виду мексиканцами. Те трахали ее в хвост и в гриву, издавая мексиканские вопли.

На втором экране пожилой мужчина, зажав в объятиях молодую любовницу, лобызал ее круглые загорелые груди, на которых был четкий след от купальника. Девушка была в стереонаушниках.

На третьем молодые влюбленные трахались в бешеном ритме, как кролики, осыпая друг друга каплями пота.

На четвертом было месиво обнаженных негритянских тел, человек шесть, разобрать, что там происходит, не было возможности. Все смешалось: жаркое дыхание, придыхание, крики и стоны, похлопывание по ляжкам и незатейливый постельный разговор.

– Так хорошо?

– Да.

– А так?

– Тоже хорошо.

– А та-ак?!!

– О-оо!

Попандопулос не сводил глаз с экранов. Вадим кашлянул.

– Простите, сэр, что я отрываю вас от приятного времяпрепровождения…

Помощник капитана взглянул на него недовольно.

– Это моя служба, милейший. Я наблюдаю за порядком на корабле.

– Вы хотите сказать, что все это происходит здесь, на борту? – Вадим показал на экране.

– А где же? В Голливуде?! – захохотал Попандопулос.

– Я думал, видеофильмы…

– Вы плохого мнения обо мне. Я не смотрю порно. Порно оскорбляет нравственность, – обиделся Попандопулос.

– А это что?! – вскричал Вадим, указывая на экраны.

– Люди отдыхают. Они имеют право отдыхать, как им нравится. Они же не снимаются в кино.

Пожилой любовник внезапно перевернул девицу на живот и набросился на нее сзади так страстно, что с нее слетели наушники.

Негритянский группенсекс колыхался в едином ритме, издавая урчание.

– Вы хотите сказать, что подглядываете тайком? – спросил Вадим.

– Я не подглядываю. Я слежу за порядком и безопасностью пассажиров. В каждой каюте установлена видеокамера. Я могу переключать каюты с первого класса по четвертый… – Попандопулос защелкал ручками.

В каютах либо трахались, либо было пусто. Вдруг на первом экране возник Бранко Синицын, который засовывал что-то в плоской коробке под широкий матрас двуспальной кровати.

– А это что за тип? – спросил помощник.

– Это Бранко Синицын, – сказал Вадим.

– Вы его знаете?

– Прекрасно.

– Ну, тогда все в порядке. – Помощник переключился на новый экран, где трахались гомосексуалисты.

– Я вас прошу… – поморщился Вадим.

Попандопулос восстановил пожилую затраханную мексиканцами леди.

– Какие проблемы? – спросил он.

Вадим попросил на одну ночь пустую каюту без всяких объяснений. Попандопулосу объяснять было не нужно. Он очень хорошо знал, зачем люди берут пустые каюты.

– Пятьдесят долларов, – сказал он.

Вадим отвернул белый лацкан и показал жетон Интерпола.

– О! Нет вопросов! – грек поднял вверх ладони. – У вас какая каюта?

– Семнадцатая.

Попандопулос перевел экран кают первого класса на семнадцатую каюту. На экране снова возник Бранко, который на этот раз засовывал длинный провод под махровый ковер на полу каюты.

– Ваш друг, – сказал грек.

– М-да… – протянул Вадим, а сам подумал: «Что он там делает? Наверное, документы ищет?»

– А где его женщина? – спросил грек.

– Какая женщина?

– Ну, зачем он в каюте без партнера?

– А-а… Он старик. Ему не нужно. А попробуйте посмотреть, что происходит в каюте люкс номер три, – попросил Вадим.

На экране возникла голая донья Исидора, которая читала книгу «Русская кухня», лежа на широченной кровати.

– Тоже без партнера, – удивился помощник. – Странная у вас группа.

Вадиму стало обидно за русскую честь, и он попросил грека настроиться на каюту чилийских баскетболисток.

Там происходило нечто чудовищное. Алексей Заблудский с задранным к потолку членом, который был едва ли не больше его самого, прыгал на животе центровой, как на батуте. Она при этом издавала утробный чилийский смех. Затем поймала его за инструмент и направила в себя, как направляют шприц с противозачаточной мазью. Заблудский стал работать с частотой отбойного молотка.

– Интересный пассажир. Он уже третью обрабатывает, – заметил грек.

– Вторую, – поправил Вадим.

– Третью. Первая была утром, до завтрака.

– Ну, шустрила! – вырвалось у Вадима по-русски.

– Его так зовут? Шустрила? Он ваш друг? – заинтересовался грек. – У него невиданный фаллос. Кстати, перед этим здесь был один типчик вот с таким крошечным фаллосом, – засмеялся грек, оттопыривая мизинец. – С этой же леди. Но он ничего не смог сделать. Наверное, не из вашей команды.

Вадим покраснел.

– Какую вы мне дадите каюту? – сухо осведомился он.

Грек переключил тумблер. Возникла одноместная пустая каюта, в которой на стене висела кожаная плеть.

– Номер тридцать девять.

– А плетка зачем?

– На всякий случай. Среди пассажиров встречаются садисты и мазохисты. Упаси Бог, мистер сыщик, к вам это не относится, – рассмеялся Попандопулос.

Капитан получил ключ и отправился в свою новую каюту. Там он снял со стены плетку и засунул ее в шкаф, после чего принялся искать глазок видеокамеры. Найдя его под потолком, капитан залепил объектив жевательной резинкой и улегся на кровать в расстроенных чувствах.

– Фаллос… – бормотал он. – Придумали же слово, суки греки…

Глава 34

Планы доньи

Донья дочитывала рецепт приготовления блинчиков с мясом, а мысль ее металась в поисках выхода из создавшейся ситуации.

Бранко Синицын доложил ей утром, что все готово к взрыву, украден дубликат ключа от каюты интерполовцев, и днем он будет минировать матрас в каюте Ивана и Вадима, пока агенты загорают. А ночью взорвет к ядрене фене. Последних слов донья не поняла, но страх за судьбу Ивана охватил ее. Ядреня феня представлялась чем-то чрезвычайно опасным.

– Ты мочь делать взрывать? – спросила донья.

Печальный умный взгляд Синицына выражал надежду на то, что на этот раз интерполовцы не избегнут своей участи.

Поэтому блинчики и ватрушки, голубцы и пельмени, которыми донья намеревалась потчевать Ивана на своем ранчо в Техасе, пока отступили на второй план. Сначала спасти Ивана, потом кормить. Никак не наоборот. Так решила Исидора.

Днем Исидора несколько раз выходила на палубу, где загорал Иван рядом с этой несносной толстой русской журналисткой, вымазанной йогуртом. Донья махала Ивану ручкой, он не отвечал. «Ничего, – думала донья, – он еще не знает о чеке и блинчиках с мясом».

Она решила похитить Ивана вечером. Для этого необходимо было приготовиться. Донья еще раз поднялась на вертолетную площадку рядом с трубой. Там стоял небольшой вертолет, возле которого в шезлонгах загорали пилоты – белобрысые молодые шведы Улле и Уве.

– У вас все готово? – спросила донья.

– Так точно, мэм! – Шведы вскочили на ноги, вытянули руки по швам.

– Завтра утром. Пассажиров двое. Курс – Флорида, – отчеканила донья.

– Нет проблем!

Принципиальная договоренность о фрахте вертолета была достигнута еще вчера. Побег с борта лайнера стоил двадцать пять тысяч долларов. Остальные девятьсот семьдесят пять тысяч донья собиралась вернуть Ивану в Техасе.

Едва она вернулась в каюту и переоделась в соблазнительное короткое платьице, как в дверь кто-то заскребся. Донья подумала, что это Бранко, отворила.

На пороге стоял Вадим в белом костюме, с красной гвоздикой в петлице и в шляпе-канотье.

– Добрый вечер, мадемуазель, – он галантно приподнял шляпу.

– Здоровый, – холодно кивнула она.

– Да, здоровый, – подтвердил он, не поняв, что донье это слово заменяет русское «здравствуйте».

– Что ты хотеть?

– Я тебя хотеть, – с готовностью откликнулся Вадим, вынимая гвоздику из петлицы и протягивая донье.

– Все хотеть, – сказала она явную неправду, поскольку претендентов больше не наблюдалось.

– Я больше хотеть, – сказал он твердо и шагнул в каюту.

Появление разгоряченного капитана в шляпе-канотье путало все планы доньи. Она быстро размышляла, что проще и потребует меньших затрат: отдаться ему сразу и отпустить, либо выгонять, применяя физическую силу и зовя на помощь попандопулосов.

После минутного колебания донья решила отдаться. Заодно и проверить силу чувств капитана. А то на словах все горазды. «Больше хотеть!» Вот мы и посмотрим.

Кроме всего прочего, это был запасной вариант для Техаса. Слабый, конечно, после Переса и Ивана, но все же из ФСБ. В Америке можно продать какой-нибудь скучающей миллионерше.

– Гут. Я себя тебе давать. Гут, – кивнула донья деловито и, расстегнув молнию, скинула платьице.

Капитан снял канотье и вытер платком внезапно вспотевший лоб. Донья жестами дала понять, что, кроме шляпы, нужно еще кое-что снять. Капитан дрожащими руками стал расстегивать ремень. Донья нетерпеливо отвела его руки от ремня, положила себе на талию. Сама же занялась ремнем. Вадим стал стаскивать с нее лифчик через голову, забыв расстегнуть. Этим страшно мешал донье, у которой заклинило ремень. Наконец практически одновременно они справились и оказались оба в одних трусах.

Донья с типично испанским гиканьем изящно спустила трусы капитана на пол, он же замешкался, проделывая то же самое, зачем-то нагнулся до полу и вдруг уперся лбом в лобок доньи. Это так его поразило, что капитан закатил глаза и без звука осел на пол. Голая донья склонилась над ним.

– Давать дальше! Дальше давать! – потребовала она.

– Жарко… – пробормотал капитан.

Донья ударила его ногой по спине. Шлепок получился звонким – спина капитана была мокра от пота. Он вскочил на ноги, подхватил донью липкими потными руками и поволок на кровать. Донья успела утереться краем простыни и перевернулась на спину, закрыв глаза и приняв классическую позу. Прождав минуту, она открыла глаза.

Вадим стоял перед нею на коленях и, скосив страшные глаза вниз, повторял свистящим шепотом:

– Встать! Встать, сволочь!

Будто требовал почтить чью-то память. Вероятно, память о собственной дееспособности. Его инструмент с диковинным греческим названием не реагировал на эти призывы.

Донья, повинуясь какому-то непонятному приступу человеколюбия, попыталась ему помочь. Инструмент остался безмятежным и прохладным, несмотря на жару. Будто его только что вынули из холодильника.

– Ты хотеть меня? – спросила донья.

– Я хотеть, он – не хотеть! – капитан был в отчаянии.

– Ты договариваться с ним, потом договариваться с Исидора, – обрисовала программу донья.

Капитан ушел в ванную договариваться с фаллосом, а донья опять принялась за «Русскую кухню».

Через три минуты радостный капитан с исправным с виду инструментом выскочил из ванной и прилетел на кровать к донье. Она, как контролер ОТК, проверила готовность и не удержалась от сарказма:

– Два дюйм. Это есть размер мальчик девять лет.

От этого замечания размер сократился до одного дюйма, и фаллос опять стал некондиционным.

Вадим натянул трусы, надел шляпу и уселся в кресло. Донья тоже принялась одеваться.

– Прости меня, – сказал он. – Я никогда не пробовал в тропиках.

– Следующий тайм – Северный полюс, да? – рассмеялась донья.

И тут капитан зарыдал, как мальчишка. Всю сознательную жизнь он носил с собою свой мужской позор, который, как утверждают специалисты, вовсе не является позором. Но это все слова! Каждый раз, завоевывая женщину, капитан страшился момента, когда она скажет «да». Потому что два дюйма – это судьба.

Исидора подошла к нему, погладила по затылку.

– Не плакай. Я куплю тебе электрический. Вот такой! – Она отмерила руками полметра.

Вадим улыбнулся сквозь слезы.

– Он дорогой, наверное…

– Здоровье дороже, – сказала донья по-испански.

Вадим натянул брюки, надел пиджак, сунул гвоздику в петлицу.

– Очень красивый! Не снимать ничего никогда. Такой все любить, – искренне восхитилась донья.

– Я тоже думаю, что постель – это не главное, – сказал капитан. – Должна быть духовная близость.

Донья не поняла, но согласилась.

Когда Вадим ушел, она влезла под душ, борясь с приступом желания. Как ни был слаб и потен капитан, он все же возбудил ее. Теперь эта энергия понадобится для похищения Ивана.

Исидора не заблуждалась: Иван добровольно не сдастся. Ежедневное подношение букетов не сломило его, он спешит на задание и вряд ли его соблазнит техасское ранчо. Поэтому надо брать его силой.

План Исидоры был таков. Вечером, после ужина, когда все пассажиры корабля собираются в музыкальном салоне на танцы, дождаться выхода Ивана в туалет. Там его лишают сознания с помощью хлороформа два попандопулоса и тащат к вертолету. Еще три грека в это время отвлекают внимание друзей Ивана: один танцует с Ольгой, другой пьет с Заблудским, а третий разговаривает с Вадимом о Ельцине.

Вертолет взмывает в воздух и берет курс на Флориду. Иван приходит в сознание уже в Америке. А дальше из газет он узнает о гибели своих друзей после взрыва на «Ренессансе» и, конечно, благодарен Исидоре. Все было логично.

Однако с этими русскими всегда все не так. Чем логичней план, тем абсурднее он приводится в исполнение.

После ужина донья спустилась в музыкальный салон.

Все пятеро попандопулосов, получившие уже аванс, были наготове. Однако русских в салоне не наблюдалось. Наяривал сиртаки греческий оркестр, плясала французская шелупень, а интерполовцев нигде не было видно. И это было странно, потому что предыдущие два вечера все четверо не вылезали из музыкального салона.

Исидора прошлась по барам – никого. Зашла в видеозал – никого. Вышла на верхнюю палубу – то же самое.

Тогда она последовательно обошла все три каюты русских. Никто не отозвался на ее стук. И это неудивительно, поскольку Ольга с Иваном никому не отворяли, Заблудский продолжал работать с чилийскими баскетболистками, а Вадим находился в каюте для мазохистов, не известной донье, где истязал себя морально.

Тогда донья направилась к Бранко. Старик сидел в своей каюте с собранным чемоданом и держал на коленях пластмассовую кнопку величиной с блюдце.

– Все готово, мэм, – рапортовал он. – Взрыв назначен на два часа ночи.

– Я отменяю взрыв, – сказала Исидора. – Русские где-то спрятались. Взрывать будешь по моему сигналу.

– Слушаюсь, мэм. – Старик с кнопкой под мышкой удалился в ночной бар, где заказал себе стаканчик апельсинового сока. Он уселся с ним за столик, выложил кнопку дистанционного взрывателя перед собою и принялся дисциплинированно ждать сигнала.

А донья расставила подручных-греков у дверей интерполовцев, а сама взяла себе джин с тоником в баре музыкального салона и уселась за столик, решив дождаться кого-нибудь из русских. Не могли они сквозь землю провалиться, тем более что на тысячу километров кругом земли не было.

Глава 35

Влюбленные

Иван с Ольгой впервые остались одни и заробели.

Ольга пришла в каюту мужчин, успев переодеться и смыть йогурт, тогда как Иван был еще в плавках. Поэтому он, извинившись, исчез в ванной и через пять минут вышел оттуда в вечернем костюме и штиблетах.

– Поговорим, Ольга?

– Поговорим.

Их лица пылали – от солнца, от стеснения, от счастья. Они уселись в креслах за круглый столик и посмотрели друг на друга.

– А о чем, Ваня? – спросила она.

– О жизни, – просто сказал он.

Но никто не начинал, оба молчали. Слов уже не нужно было, они понимали друг друга без них. Посидели минут пятнадцать.

– Вот и поговорили, – сказал Иван, поднимаясь.

– Знаешь, что я забыла сказать? Домик хочу. На Карельском перешейке. С огородом…

– С банькой… – добавил он.

– С кошкой…

– И собакой.

– И веранда. Чай будем пить…

– Постой, я тебя правильно понял? У нас трое детишек будет? – спросил Иван.

– Трое, правильно, – кивнула она.

– Тогда нужно не откладывать… – обеспокоенно сказал Иван, оглянувшись на широченную кровать.

– Так-то оно так… – вздохнула Ольга.

– Че вздыхаешь? Чай не дрова колоть, – пошутил Иван, хотя его уже колотила нервная дрожь.

– Да уж лучше дрова, – сказала она, опускаясь на кровать.

Иван уселся рядом, положил руку Ольге на колено, но, подумав, снял.

– Ты знаешь, как дальше? – спросил он.

– Откуда ж, Вань?

– А я думал – знаешь… – вздохнул он.

– А я думала – ты знаешь. Не впервой ведь…

– В том-то и дело, что впервой, – признался он.

– И я впервой.

– Во влипли! – сказал Иван, и оба расхохотались.

Решили действовать как в кино. Разделись самостоятельно. Ольга сказала, что так ей нравится больше. Когда Ольга, морщась от боли в обожженном теле, стянула лифчик, Иван умилился:

– Титечки…

– Титек не видел?

– Да где ж увидишь? В РУВД, что ль? Только в кино.

Он потрогал их пальцем.

– Мягкие…

И не без смущения стянул с себя трусы.

Теперь пришла очередь удивляться Ольге.

– Какой… твердый… – уважительно сказала она. – Он всегда такой?

– Не… Обычно по утрам, – сказал Иван.

– Сейчас же вечер.

– Ну, не знаю… А ты что, не видела раньше?

– Да где же? В кино голых теток показывают, а голых мужиков – редко. Порнуху я не смотрю. К нудистам не ходила. Где, Вань, на хуй посмотреть?

Насмотревшись друг на друга, задумались: что делать дальше? То есть в принципе знали, но очень уж это представлялось нелепым. Нельзя же так не уважать друг друга!

Тут в дверь требовательно постучали, и Ольга с Иваном в испуге юркнули под одеяло. Иван вырубил свет, и они притихли, прижавшись друг к другу.

– Вания! – взывала из-за двери донья. – Я есть хотеть любить!

– Вот привязалась… – пробормотал Иван, теснее прижимаясь к Ольге.

Исидора ушла. Ольга умиротворенно посапывала на плече у Ивана. Она была горячая и мягкая, гладкая, как атлас. От нее пахло малиновым йогуртом. Иван поцеловал ее в ухо, счастливый, и заснул.

Проснулся он глубокой ночью, точнее, уже под утро от быстрых горячих прикосновений ольгиных рук. Ее пухлые губы касались его лица, осыпая его поцелуями. Неизвестно, бодрствовала ли Ольга при этом, скорее всего нет, но Ивану было все равно, ибо он почувствовал необычайный прилив во все члены и впервые дал рукам делать то, что они захотят.

Честно говоря, он сам удивлялся их желаниям, потому что руки проникали туда, куда он не то чтобы не хотел, но просто боялся подумать. Ольге это нравилось, судя по ее стонам и бормотаниям. Ее мягкие ладони тоже творили чудеса, так что через несколько минут Иван соколом взвился над кроватью и спикировал сверху на готовую к любви Ольгу.

Их пронзила дрожь первого проникновения (потом уже Иван сравнивал это острое ощущение с первым прыжком в бандитский притон с пистолетом наголо), и они принялись любить друг друга столь яростно и отчаянно, что корабль «Ренессанс» приобрел дополнительную качку.

Поскольку оба не знали, чем это должно закончиться, то воспринимали взрывы, время от времени сотрясавшие их вместе или порознь, за некий промежуточный результат и ждали чего-то совсем уж необыкновенного.

И оно пришло! После шести-семи промежуточных взрывов, когда мокрый от пота и счастья Иван приподнял голову и бросил взгляд в иллюминатор, увидев край восходящего солнца, он от полноты любви издал торжествующий рев, совпавший с пронзительным криком Ольги, и в этот момент влюбленных подняло в воздух могучей волной, и они полетели, полетели, не отрываясь друг от друга, в поднебесную высь, где ангелы Божьи пели песнь торжествующей любви.

Они даже не слышали адского грохота, сопровождавшего столь невиданный оргазм.

Это взорвались под матрасом пятьдесят килограммов динамита.

Глава 36

Взрыв

А получилось это так. Донья Исидора дождалась окончания танцев в музыкальном салоне, поглотив семь коктейлей, а друзей не дождалась. О Бранко она попросту забыла, напившись джина, и отправилась спать. Верные попандопулосы продолжали дежурить у кают русских.

Бранко Синицын столь же дисциплинированно продолжал дежурить у красной кнопки в ночном баре. Голова его клонилась все ниже, и наконец Бранко заснул, уронив свою буйную шевелюру на стол и продолжая обеими руками держать кнопку.

Вокруг пили последние посетители. Шел четвертый час утра.

И тут в ночном баре появилась шумная компания, состоявшая из двенадцати чилийских баскетболисток во главе с тренершей и Алексея Заблудского – осунувшегося, но гордого собою.

Алексей только что с большим запасом побил рекорд Гиннеса, принадлежавший одному пуэрториканцу, который на мюнхенской Олимпиаде сумел удовлетворить легкоатлетическую женскую эстафету 4х400 из Кении за одну ночь.

Чилийские девушки тоже были довольны, включая сорокалетнюю тренершу, которая экзаменовала Алексея последней. По этому поводу они заказали уйму шампанского, сдвинули столики и уселись неподалеку от спящего Бранко.

Пока бармен носил бокалы и бутылки, Алексей прошелся по бару, чтобы размять ноги, и заметил спящего Бранко.

– О-о, старик! Что ты здесь делаешь? – удивился он.

Бранко не реагировал.

– Проснись, отец! – продолжал Алексей, нажимая ладонью на красную кнопку, которую обнимал спящий. – Дзынь-дзынь!

Где-то вдали громыхнул взрыв, от которого «Ренессанс» заметно качнуло.

– Слышите! – поднял палец Алексей. – Салют!

От грохота Бранко проснулся и с ужасом уставился на Заблудского.

– Ты… нажал… ты… – Губы не слушались старика.

– Да, я нажал, – благодушно объяснил Алексей. – Что ты так волнуешься, отец? Надеюсь, это не адская машина?

– А что же еще?! – заорал Бранко, бросаясь к двери.

Алексей побежал за ним, оставив недоумевающих чилийских великанш. Они мчались по коридору мимо кают, где просыпались испуганные пассажиры. Паника охватывала Ренессанс, как пожар. Люди поспешно натягивали одежду, выскакивали в коридоры, бежали неизвестно куда. По громкоговорящей трансляции шли без остановки сигналы шлюпочной тревоги.

Бранко и Алексей прибежали к каюте, которую занимали Иван и Вадим. В коридоре уже, пошатываясь, стоял полуодетый Вадим Богоявленский. Перед ним было пустое обугленное пространство, где прежде была каюта. Дверь в коридор была высажена, а также полностью исчезла стена каюты, где был иллюминатор. Прямо за каютой начиналось море, которое плескалось метра на два ниже уровня пола.

Оцепенение прошло. Все трое устремились на палубу, где обезумевшие от страха пассажиры штурмовали спасательные шлюпки и завязывали спасательные жилеты. По трансляции передавали увещевания капитана, который заявлял, что опасности для корабля нет, пробоина находится гораздо выше ватерлинии.

Им встретилась растрепанная донья. Она схватила Вадима за грудки, крича:

– Где Вания?! Где мой Вания?!

– Его спроси, – указал Вадим на Бранко.

– Почему меня?! – взвизгнул старик. – Его спроси! – Он ткнул пальцем в Заблудского.

– Ну, где он?! – зарыдала донья.

Заблудский воздел глаза к небу.

– Взлетел, мадемуазель.

– Куда?!

– В воздух. Адская машина, мадемуазель.

Донья зарыдала пуще. Внезапно за ее спиной возникли пилоты вертолета Уве и Улле. Оба в синей форме и в белых перчатках.

– Нештатная ситуация, мэм. Мы ждем указаний.

Донья сверкнула глазами.

– Бранко и вы… все! В вертолет, немедленно!

– Я не одет, Исидора, – попытался возразить Вадим.

– В вертолет! – грозно повторила она.

Улле и Уве сопроводили Бранко, Алексея и Вадима в вертолет. Донья еще раз проверила, при ней ли чек на миллион, и пошла следом.

У вертолета метался полупьяный торговец Сильвио с мешком тельняшек.

– Спасите меня! Спасите мой товар! – устремился он к донье.

– Никто не собирается тонуть. Возьмите себя в руки, – парировала она.

– Куда же вы направляетесь?! – вскричал негоциант, увидев, что шведы начинают разогревать мотор.

– На прогулку… Ладно, так и быть, давайте товар, – смилостивилась донья, глядя на полуголого Вадима.

– Спасибо, мэм, вот мой адрес, мэм! – кричал негоциант, пока пропеллер вертолета раскручивался. Потом уже ничего не стало слышно.

Вихрь от пропеллера прогнал любопытствующих и паникующих, вертолет мягко оторвался от палубы и взмыл в воздух.

– Флорида, мэм? – спросил Улле.

– Нет, Касальянка. Южная Америка, – изменила маршрут донья.

– Пятьдесят тысяч, – невозмутимо изменил цену Уве.

– Почему так дорого?

– Мы не знаем дороги. Кроме того, пассажиров в два раза больше.

– Согласна, – сказала Исидора.

Пассажиры вертолета прильнули к окнам. На безбрежной глади утреннего моря с восходящим на горизонте огромным солнцем покачивался белоснежный «Ренессанс» с дыркой в боку. Паника постепенно утихала, путешественники разбредались по своим каютам. Солнце выкатывалось в небо.

– Смотрите! – закричал Вадим.

В полукилометре от теплохода на воде покачивалось белое пятнышко.

– Бинокль! – потребовала донья.

Уве протянул ей бинокль. Донья приставила окуляры к глазам и к своему ужасу и радости одновременно увидела плывущий по волнам океана широкий белоснежный матрац, на котором в костюмах Адама и Евы безмятежно занимались любовью Иван и Ольга.

Они не заметили взрыва. Они вообще ничего не замечали.

– Карамба! – воскликнула донья.

Вертолет взял курс к матрацу с влюбленными.

Часть 2

Русский чай

Глава 1

Вперед в Касальянку!

Куда же понесло вас, любезные вы мои? Куда понесло меня вместе с вами?

В Касальянку!

Да видел ли кто эту Касальянку, знает ли что о ней? Может, вовсе нет никакой Касальянки, лишь кричат какаду в сумрачной сельве над Амазонкой да скалятся из мутной воды зеленые аллигаторы-кайманы.

Ни души во всей Амазонии, хоть пройди ее всю из края в край с револьвером наизготовку.

Но вот звук из прошлого века: было, говорят, в тех местах поселение русских народников, сбежавших от царизма и основавших на краю света колонию социалистического толка. Об этом писал журнал «Нива» в 1903 году, а граф Лев Толстой переписывался с тамошним главным колонистом Петром Молочаевым, имея даже намерение посетить Касальянку, но не успел.

Потом долго ничего не слышно о Касальянке, до 1942 года, когда вдруг оттуда пришла в Москву посылка – три бочки целебного настоя, приготовленного из плавников барракуды, всего четыреста сорок литров. Потом этот настой широко применялся во фронтовых условиях и входил составной компонентой в мазь Вишневского.

И наконец, уже в эпоху перестройки Касальянка всплыла в прессе последний раз, когда министр иностранных дел Шеварднадзе сделал в Женеве заявление о том, что отныне уголовные преступники, отбывшие наказание, будут направляться в ссылку как на Восток, то есть на Колыму, так и на Запад, то есть за рубеж. В качестве одного из пунктов высылки русских, тогда еще советских, уголовников в числе других промелькнуло ничего не говорящее название Касальянка.

Но об этом тут же забыли, тем более что так и осталось неизвестным – осуществился ли план Шеварднадзе.

Вот в такую неизвестную, прямо скажем, область направлялся вертолет, ведомый невозмутимыми шведами Улле и Уве.

В пилотской кабине Иван Середа в длинной тельняшке на голое тело, напоминавшей мини-платье, вертел ручку настройки радиоприемника. На голове Ивана были наушники. За его спиной стоял Вадим тоже в тельняшке и в трусах.

– Алло! Интерпол?.. Алло! – взывал Иван в микрофон. – Докладывает командир группы лейтенант Середа. Держим курс на Касальянку… Вы слышите меня? Жду указаний…

По-видимому, указания последовали, потому что Иван, схватив авторучку, спешно принялся что-то записывать на клочке бумаги.

Вадим попытался заглянуть в листок, но Иван отгородился туловищем.

– Вас понял! – закричал Иван в микрофон. – Буду выходить на связь регулярно в это же время. Конец приема.

Иван поднялся с кресла, уступив Вадиму место. При этом командиры обменялись выразительными взглядами. Вадим занял место за передатчиком и настроился на новую волну.

Иван не ушел, теперь уже он ревниво следил за действиями товарища.

– Алло! Москва?.. Докладывает командир группы капитан Богоявленский, – начал доклад Вадим. – Подлетаем к Касальянке. Жду ваших указаний… Понял! Записываю… Дай карандаш! – повернулся он к Ивану, после чего принялся так же конспиративно строчить указания из Москвы.

– Вас понял! Да! Группа в полном составе. Есть даже лишние. Буду докладывать регулярно. Отбой!

Вадим снял наушники, взглянул на Ивана.

– Ну, что тебе передали?

– А тебе? – осведомился Иван.

Вадим, не ответив, направился в салон, где ожидали их остальные участники экспедиции. Исидора с Ольгой, забыв о соперничестве, как подружки, склонились к одному иллюминатору и разглядывали бесконечные тропические леса верховьев Амазонки. Донья что-то объясняла Ольге, на которой, кстати, была надета такая же русская тельняшка.

Бранко с Заблудским резались в кости. Оба тоже были в тельняшках – за компанию.

Увидев начальство, все оставили свои занятия и ожидающе уставились на Ивана и Вадима.

Командиры переглянулись. Никто не хотел первым раскрывать карты.

Донья решила показать – кто есть кто на борту этого вертолета.

– Ну, что сказать Интерпол? Этот старый мудадайло Джеральд?

Командиры проглотили новый термин «мудадайло», посчитав его испанским словом.

– Интерпол передает всем привет, – начал Иван. – Донье будет смягчена статья за спасение агентов. Бранко Синицыну не будет. Отягчающие обстоятельства, отец. Капралу Заблудскому поставлено на вид за неосторожное обращение с детонатором…

– Они говорить так, будто я есть их карман! – возмутилась донья.

– У них есть сведения, что Перес де Гуэйра имеет непосредственное отношение к Касальянке и уже вылетел туда с двумя подручными.

Донья презрительно расхохоталась.

– Как это по-русски? Снег прошлой зимы! Открывать Америка!

– В Касальянке изготовляется новый наркотик, донья, чтоб вы знали. Называется «фигня», – сказал Иван.

– Фигния? – удивилась донья. – Мой не знать.

– А наш знать, – сказал Иван и посмотрел на Вадима. – У меня все. Я по-честному. Что у тебя?

Капитан заглянул в бумажку.

– То же самое. Только про «фигню» они еще не знают. Добавлено, что Перес де Гуэйра и Яков Вениаминович Чеботарь, дважды судимый – одно и то же лицо.

Донья засмеялась еще пуще:

– Новость для твой? Да?

– Исидора, – прервал ее смех Вадим, – Яков Вениаминович когда-нибудь говорил вам, что занимался проблемой Тунгусского метеорита?

Донья посерьезнела:

– Нет, никогда. Клянусь мадонной!

– А что это такое, Вадим? – спросил Середа.

Вадим взглянул на него сверху вниз.

– Серость – бич советской милиции! – наставительно произнес он.

– Сам ты бич, – парировал лейтенант. – Мы оперативники, академий не кончали. Рассказал бы лучше.

– Тунгусский метеорит – загадочное явление природы. В 1908 году свалился в тайге неподалеку от Байкала, леса повалил до черта, небо сияло неделю… А сам метеорит не нашли.

– Куда же он делся? – спросила Ольга.

– Никто не знает… Наш Перес три раза в экспедицию ездил на Тунгуску, искал… – сказал Вадим.

– Ну а к наркотикам это какое отношение имеет? – спросила Ольга.

– Вот и в Москве спрашивают – какое? Мы должны выяснить.

– В огороде буза, а в Киеве брат отец, – продолжала демонстрировать знание русского языка Исидора. – Никаких отношений! Яков много есть чего делать в жизнь. Сидеть тюрьма, элементарный частица, торговля… Он как это есть… Бриллиант! У него много поверхность.

Пока осмысляли текст доньи, из кабины вышел Уве.

– Касальянка, мэм. – сказал он.

Глава 2

Торжественная встреча

Вертолет завис над площадкой, подняв тучи пыли, затем начал медленно снижаться и наконец коснулся колесами земли Южной Америки.

Открылась дверца, пилот сбросил лесенку, и из кабины выглянули Иван и Вадим в тельняшках.

– Ого! – сказал Иван.

Все выглядело так, как обычно бывает при встрече официальной правительственной делегации. С правой стороны замер строй солдат в экзотической военной форме с винтовками. Солдаты по виду были метисами. Слева стояла разномастная толпа, более всего напоминавшая ораву анархистов времен революции, как их принято было изображать в кинофильмах недавних лет. В центре, на ковровой дорожке, ждал желанных гостей дон Перес де Гуэйра на костылях с одной загипсованной ногой. По бокам от него навытяжку стояли Максим и Федор в генеральских мундирах той же экзотической формы. За ними разместился оркестр, состоящий из двух гармошек и трех балалаек.

– Ну, кто первый пойдет? – нетерпеливо спросил Вадим.

– Давай ты, – великодушно предложил Иван. – Все-таки в штанах.

Вадим потрусил вниз по лесенке, Иван пошел за ним. Следом из вертолета показались Заблудский, Ольга, Бранко и донья Исидора, все в тельняшках. Прибывшие были похожи на команду пиратского судна.

Оркестр грянул марш тореадора из оперы Бизе «Кармен», и Перес ловко поскакал на костылях навстречу гостям, напоминая старого пирата Сильвера.

Максим и Федор поспешили за ним, придерживая болтающиеся на боку сабли и тихо матерясь в такт музыке. Их обогнал долговязый небритый человек в дырявой футболке, который нес наперевес микрофонную стойку.

Иван и Вадим выступили вперед, одернув тельняшки. Перес подскакал к ним на костылях и отдал честь. То же сделали генералы Максим и Федор. Долговязый поставил микрофонную стойку перед Пересом.

– Дон Перес, ну к чему это… – недовольно поморщился Вадим. – Прямо оперетка какая-то…

– Сами виноваты. Приперлись без приглашения! – свистящим шепотом отвечал Перес. – Теперь терпите протокол. Обязан принять по протоколу. Юридически мы государство.

Он взялся рукой за стойку и притянул к себе микрофон, как поп-звезда.

– Дамы и господа! – прорычал Перес в микрофон по-русски. – Мы рады приветствовать наших дорогих гостей из России на гостеприимной земле вольной страны Касальянки! Наши связи с Россией обширны и многогранны. У нас один государственный язык – русский, почти все граждане Касальянки – выходцы из России!

– Да ну! – вырвалось у Ивана.

– Баранки гну! – огрызнулся Перес.

Микрофон, дотоле не работавший, включился именно на этой реплике Переса, и над летным полем ни к селу ни к городу прогремело: «Баранки гну!»

Генералы Максим и Федор недоуменно переглянулись. Перес поискал глазами долговязого радиста и погрозил ему кулаком.

– Различия государственных систем не имеют значения. Я уверен, что наши народы рука об руку будут идти к процветанию! – закончил Перес и уступил место перед микрофоном.

– Кто будет говорить? – шепнул Вадим Ивану.

– Говори ты. У тебя язык лучше подвешен.

Вадим откашлялся.

– Господин президент! Дамы и господа! Товарищи! Мы прибыли к вам с миссией доброй воли. Вся наша делегация испытывает чувство глубокого удовлетворения. Мы хотим побыстрее сесть за стол переговоров. Да здравствует свободолюбивый касальянский народ!

Вадим блестяще справился со своею задачей. Образец ораторского искусства. Коротко и ясно.

Донья Исидора, стоявшая за его спиной, с гордостью посмотрела на коротко стриженный затылок Вадима. После инцидента с двумя дюймами она все чаще ловила себя на том, что думает о Вадиме почти с любовью. Его жизненная драма, как ни странно, размягчила донью, а трахаться, откровенно говоря, уже порядком надоело.

Бухнула пушка в кустах. Балалайки и гармошки затянули гимн России. На флагштоке аэропорта поползли вверх два флага – России и Касальянки. Последний представлял из себя желтое полотнище, в центре которого был изображен зеленый кукиш.

Гимн России сменился гимном Касальянки, представлявшим из себя известный романс на стихи Лермонтова. Толпа бомжей и анархистов, высекая из себя светлые слезы, хором грянула:

Белеет парус одинокой

В тумане моря голубом. —

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?

Перес украдкой вытер слезу. В этот миг он был истинно прекрасен – старый пират-сентименталист, калека всех режимов и властей, полупреступник-полугений, творивший добро посредством зла.

Играют волны, ветер свищет,

И мачта гнется и скрыпит;

Увы, – он счастия не ищет

И не от счастия бежит! —

Под ним струя светлей лазури,

Над ним луч солнца золотой, —

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой!..

Неожиданно к каноническому тексту Лермонтова оказалась присобачена еще одна строфа, принадлежавшая Александру Блоку:

Простим угрюмство – разве это

Сокрытый двигатель его?

Он весь – дитя добра и света,

Он весь – свободы торжество!

Но этого никто не заметил. Вероятно, на полное невежество и рассчитывал Яков Вениаминович Чеботарь, когда компоновал текст гимна из стихотворений двух классиков.

Поющие просветлели, кое-кто даже перекрестился. Перес, повернувшись к гостям, сделал приглашающий жест:

– Пошли знакомиться с правительством.

Они подошли к разношерстной толпе, которая вблизи выглядела еще хуже, чем издали: исковерканные жизнью физиономии, глаза пропойц и воров, сломанные носы, торчащие уши, острые хищные кадыки. Выделялся изнеженностью лишь один смазливый молодой человек, напоминавший раскормленного котенка. По-видимому, он был здесь новичком, потому что нервно дергался и старался придать себе бравый вид.

С него и начал Перес.

– Министр печати и информации, – представил он молодого человека.

Тот протянул руку Ивану и поспешно отрапортовал:

– Двести шесть, часть вторая!

– Середа, – сказал Иван.

Следующим был одноглазый громила, оказавшийся министром среднего и тяжелого машиностроения. Перес не без гордости произнес его титул, впрочем, тут же добавил со свойственной ему честностью, что ни среднего, ни тем более тяжелого машиностроения в Касальянке пока нет, а министр назначен про запас.

– Сто семьдесят семь прим, – сказал громила.

– Середа, – повторил Иван.

Далее члены кабинета называли различные цифры, но чаще всего повторялись 186, 112 и 88. Долговязый радиолюбитель заведовал комитетом по телевидению и радиовещанию. Ни того ни другого в Касальянке тоже не было.

Наконец Иван не выдержал.

– А что это за цифры? – спросил он. – Телефоны?

– Это статьи Уголовного кодекса, по которым они были осуждены в Советском Союзе и в России, – не скрывая удовольствия, объяснил Перес. – Все они русские беженцы.

– И лишенцы, – добавил министр печати и информации.

Глава 3

Ненормативный Биков

Парад войск Касальянки принимал новый министр обороны Федор, командовал парадом начальник генерального штаба Максим.

Надо сказать, очередная смена имиджа контрабандистов– бриллиантщиков, которые внезапно превратились из монмартрских художников в генералов, пошла им явно на пользу. Смотрелись они гораздо убедительнее, чем на Монмартре. За два дня успели ознакомиться с делами, провести строевой смотр и небольшое учение, состоявшее в сборке и разборке имевшегося на вооружении автомата Калашникова, который по традиции вручался лучшему бойцу. Вся армия минут сорок разбирала автомат, но собрать не смогла. Главнокомандующий и его заместитель, вспомнив школьный курс военной подготовки, собрали автомат. Он достался Хосе Лауренсио Хименесу, молодому бойцу-гвардейцу. В армии Переса все были метисы и все – гвардейцы. Всего бойцов насчитывалось тридцать четыре человека и два капрала.

Эта армия под звуки тех же балалаек бодро промаршировала мимо президента и гостей, и Перес пригласил прибывших в здание аэропорта на пресс-конференцию.

Долговязый министр-радист снова поволок микрофонную стойку, а министр печати и информации побежал вперед организовывать место встречи с журналистами. Журналистов было двое – сам министр и Пенкина.

– Я его узнала, – шепнула Ольга Ивану.

– Кого?

– Министра этого. По печати. Я его по телевизору видела в «Пресс-клубе». Он из журнала «Собутыльник».

– А сюда как попал? – спросил Иван.

– Не знаю.

Иван прибавил шаг, догнал министра.

– Ты кто? – прямо спросил он.

– Дима, – просто ответил министр.

– Фамилия?

– Биков.

– Как здесь оказался?

– Осужден условно за ненормативную лексику, хуе-мое, – ответил Биков. – Пен-клуб отмазал.

Из этих слов Иван не понял ничего, кроме «хуе-мое».

– Норму не выполнил, что ли?

– Мудила ты, товарищ, огородная! Я тебе, бля, русским языком говорю, матом ругался, на хуй! В печати! – взорвался Биков.

При этом его молодое красивое лицо стало еще красивей.

– Зачем? Тебе что, слов не хватало? – искренне удивился Иван.

– Хватало, – опечалился Биков. – Знаешь, какие я стихи писал, сержант!

– Я лейтенант, – поправил Иван.

– Один хуй. Вот скажи, пошел в жопу – это хулиганство или нет?

– Смотря кто пошел, – мудро ответил Иван. – Если сосед или товарищ по работе, к примеру, то нет…

– А если президент? – не унимался Биков.

– Неужто ты президента послал? – усомнился Иван.

– Нет. Министра по чрезвычайным ситуациям. В газете. Шутя.

– Ну и правильно дали, – заключил Иван. – Я бы на месте суда…

– А я его в рот ебал! – заорал Биков. – Суд! Мне Стругацкий факс прислал!.. Ничего, я им еще врежу. Здесь свобода слова – полная! Журнал буду издавать. Знаешь, как называется? «Фигня»! Не слабо, да?

– «Фигня»? – насторожился Иван. – Почему?

– Да так. Слово красивое. И не матерное.

Сзади плелись члены кабинета, надеявшиеся на бесплатное угощение после пресс-конференции. Они негромко роптали и обменивались впечатлениями.

– Бабы-то две, – сказал громила по машиностроению. – Которая Яшкина?

– Вроде бы чернявая, – отозвался министр юстиции.

– Он такой живоглот – двух возьмет, не подавится, – злобно сказал машиностроитель, серчавший на президента за отсутствие машиностроения.

– Ты бы помолчал, Николай, – оборвал его председатель комитета по телевидению. – Тебе такое министерство дали. Ни хера делать не надо, а оклад идет. Сидел бы сейчас в Воркуте, срок мотал…

– Павел абсолютно прав. Абсолютно! – поддержал товарища по кабинету старик-еврей, министр торговли. – Мы должны молиться на Якова Вениаминыча.

– Подлипалы! – не сдавался громила. – Погодите, я путч вам устрою.

– Ой-ой-ой! Эти путчи! Напугали нас путчами! – замахал на него руками еврей. – Сидите и не рыпайтесь.

Министр обороны с помощником отделились от толпы и направились обратно к вертолету.

Пилоты Уве и Улле сидели в тени лопасти на складных стульчиках и резались в кости.

– Свободен, шеф? – обратился Федор к Уве.

– Не понимаю, – сказал пилот по-английски.

Максим перевел вопрос.

– Я зафрахтован доньей Исидорой, – ответил пилот.

– Ну, донья… Считай, что ее уже нет. Надо кинуть груз в Вену. Сто двадцать килограммов.

Пилот вынул из кармана калькулятор, посчитал.

– Двенадцать тысяч баксов. Какой груз?

– Да так. Фигня.

– Двадцать пять тысяч.

– Годится. – Федор шлепнул его по ладони двумя пальцами. – А на этих не обращай внимания, – кивнул он в сторон аэровокзала, куда входила делегация. – Через час их расстреляют.

– О’кей, – сказал пилот.

Глава 4

Программа действий

После пресс-конференции, на которой Перес отбивался от вопросов Пенкиной о правах человека в Касальянке, а Биков острил, что права есть, а человеков нет, президент пригласил донью Исидору и Бранко в кабинет, находившийся тут же, в аэровокзале, который по совместительству оказался президентским дворцом.

Министры в это время накинулись на халяву, состоявшую из копченых ножек Буша, квашеной капусты и немерянного количества водки. Интерполовцы последовали общему примеру и уже через два стакана их нельзя было отличить от министров. Такие же вдохновенные.

Кабинет Переса был обставлен в неожиданном стиле любителя путешествий: карты, чучела птиц и животных, огромный глобус. Прислонив костыль к столу, Перес не без труда уселся на стул, скрестил руки на груди и несколько секунд испытующе глядел на своих подручных.

Бранко виновато переминался с ноги на ногу, донья же делала вид, что происходящее ее не касается. Она подошла к чучелу фламинго и погладила его по длинной изогнутой шее.

– Ну что? Опять динамит плохой? – укоризненно начал Перес, глядя на Бранко. – Хоть бы одного взорвал, ей-богу! Как заколдобило! Теперь возись с ними.

– Отпустите меня в Сантьяго, – глухо промолвил Бранко.

– Вот еще! Придумал. Будешь работать здесь… И ты тоже хороша! – Перес повернулся к Исидоре, обратившись к ней пофранцузски. – Приволокла полный вертолет интерполовцев. Так бы они полгода нас искали, а тут – пожалуйста! У меня только пошли дела…

– Дела?! – Донья с ходу перешла в контратаку. – Знаю я твои дела! Кто мне говорил, что готовит в Касальянке глобальный эксперимент? Что от этого зависит будущее России и всего мира? Я поверила, дурочка… А на самом деле ты просто делаешь деньги с помощью своего зелья!

– Что ты знаешь… – отмахнулся он от нее.

– А вот знаю!

Перес немного подумал, вращая большие пальцы один вокруг другого. Потом вынул из ящика письменного стола ключ, бросил его Бранко. Тот поймал.

– Пойдешь на склад, возьмешь сколько нужно взрывчатки, оружия, патронов…

– Опять… – вздохнул Бранко, но тут же поправился: – Слушаюсь, господин…

– Если они не примут моих условий, займешься ликвидацией. Я не могу их официально расстрелять. Будет международный скандал, меня в ООН не примут. Мне нужно, чтобы они погибли от руки коммунистического террориста. За себя не бойся, тебя я потом спрячу.

– Как я получу приказ? – спросил Бранко.

– Следи за мной. Условной фразой будет: «Да свершится воля Господня!» Повтори.

– Да свершится воля Господня, – послушно повторил Бранко.

– Как только я произнесу эту фразу – считай, приговор им уже подписан. Сам выберешь место и время. Не тяни. Постарайся поэффектнее, чтобы было больше свидетелей…

– Да я всегда эффектно, – пожал плечами Бранко.

– Знаю, как ты эффектно… – Перес постучал кулаком по загипсованной ноге. – А ты сегодня же полетишь к народу с Ольгой, – обратился он к Исидоре.

– Куда?

– На ферму, в колонию. К моему народу.

– Видела я этот народ. Головорезы.

– Это не народ. Это правительство. Не впадай в марксистскую ошибку. Народ и правительство не едины. Народ у меня весь на ферме. Семьсот тридцать два человека… – Голос Переса потеплел. – Все как на подбор.

– Зачем мы туда полетим? – спросила Исидора.

– Журналистка должна написать правду. Как живут, чем занимаются.

– Неужто ты заинтересован в правде? – спросила донья.

– Все! Хватит! – Перес пристукнул ладонью по столу. – Подойди ко мне… – неожиданно дрогнувшим голосом произнес он.

Исидора нехотя повиновалась. Перес обнял ее за талию одной рукой, притянул к себе. Бранко Синицын тактично отвернулся.

– Ну что? Ты соблазнила этого мента? – спросил Перес.

– Нет. Он любит Ольгу.

– Дур-рак! – выругался Перес. – Ему такой шанс выпал. Я соскучился по тебе… Дурака и застрелить не жалко. Как считаешь, Синицын? – обратился он к Бранко по-русски.

Бранко замялся.

– Как вам будет угодно…

– Не убивай их, – попросила донья.

– Если пойдут ко мне министрами – не убью. Ивану министерство внутренних дел отдам.

– Иван не пойдет, – сказала она.

– Вдвойне дураком будет. У меня ж не работа, а мечта. При таких-то людях… Да у них и внутренних дел никаких нету, министерство жалко заводить… Ладно, ступайте. Я тут позанимаюсь полчаса, – Перес нацепил на нос очки, углубился в какие-то бумаги.

В очках он сразу стал неопасным стареющим человеком.

Исидора и Бранко вышли.

– Бранко, вы помните, как отец народов относился к наркотикам? – тихо спросила Исидора.

– Резко отрицательно, – так же тихо ответил Бранко.

– Вы уже знаете, что дон Перес производит и продает наркотики. Иван и Вадим хотят это пресечь. Вы меня поняли?

– Более чем, донья.

– Ой, не верю я вам… – покачала она головой.

– Да вы что – за идиота меня считаете?! С тех пор как ВПШ кончил, все за идиота считают! – обиделся Бранко. – Все будет хорошо. Еще ни одного порядочного человека не взорвал, – уже спокойнее добавил он.

Глава 5

Коммюнике

Пенкина не участвовала в общей пьянке, потому что Биков засадил ее за коммюнике. Он обещал Пересу коммюнике к вечеру.

Ольга никогда не писала коммюнике. Ей было интересно.

Они устроились в том же зале, где проходила пресс-конференция. Биков вел себя суетливо, зачем-то закрыл дверь на ключ, часто вытирал пот.

– Зачем дверь закрыл? – прямо спросила Ольга.

– Секретность, Пенкина, секретность… – озабоченно проговорил Биков и принялся опускать жалюзи.

За окном уже выносили из банкетного зала первых перепившихся министров и Алексея Заблудского. Их несли в правительственную деревню, располагавшуюся неподалеку, в парке.

В пресс-холле стало полутемно и лирично. Биков включил музыку и достал из холодильника ликер «Амаретто». Пенкина с интересом смотрела на эти приготовления к коммюнике.

Биков разлил ликер в рюмки и поднес одну Пенкиной. Та взяла осторожно, чтобы не расплескать, поскольку Биков наполнил рюмочку до краев.

Сам Дмитрий, будто этого и ждал, поставил свою рюмку на стол и внезапно грохнулся перед Пенкиной на колени. При этом уткнулся лбом ей в бедро. Пенкина не могла отбить атаку, ибо держала переполненную рюмочку и боялась пролить на голову Бикову.

– Оля! Оленька! – глухо взывал Биков, в промежутках покрывая бедро поцелуями и стремясь расширить их зону. – Я увидел тебя – и погиб! Здесь нет ни одной женщины! Кругом сельва и пьяные члены кабинета! Ты одна можешь меня спасти!

Ольга улучила момент и одним махом влила в себя рюмку. Одна из проблем была решена. Ольга отбросила рюмку и вцепилась пальцами в кудрявую шевелюру Бикова, стремясь оторвать его голову от своей ноги.

– Давай… писать… коммюнике… – с усилием выговорила она, ибо Биков был силен, как молодой бугаек.

– Давай… Только… сначала… любовь… – также в борьбе отвечал ей министр.

– Где… ты… предлагаешь?.. – полюбопытствовала Ольга, держа тяжелую голову навесу.

– Где… угодно… На столе… Я микрофоны… уберу… – тяжело дышал Биков.

– Да уж… давай… с микрофонами… – пыхтела Ольга.

Он оторвался от желанного бедра, вскочил, схватил ее на руки и понес к столу, где только что восседали делегации. Пенкина была увесиста, и Биков едва донес ее до стола, где бухнул достаточно неаккуратно.

Пенкина уселась на столе и, недолго думая, влепила Бикову увесистую оплеуху.

– За что? Вот они, микрофоны! – обиделся Биков.

– Я люблю другого, – заявила Пенкина.

– И люби. Кто тебе мешает?

– У тебя несерьезные намерения.

– Хорошо. Давай с намерениями. Выходи за меня, Перес нас распишет, будем выпускать журнал, – с готовностью предложил Дмитрий.

– Так ты небось женат.

Биков потупился. Было видно, что ему тяжело говорить правду, но иначе он как честный журналист не может.

– Женат. Семь раз, – сказал он.

– Сколько?! – вытаращила глаза Ольга. – Ты что – с пеленок женился? Тебе же тридцати нет!

– Двадцать семь, – подтвердил Биков. – Понимаешь, я искренний! – принялся искренне объяснять он. – Каждый раз на одном и том же попадаюсь. Иду с девушкой в ЗАГС, а она приводит подружку-свидетельницу! И я в нее тут же – бух! – и влюбляюсь! Семь раз так было.

– А я восьмой буду, да?

– Это навеки. Точно. Во-первых, свидетельниц нет, кроме доньи Исидоры, а она Пересова. Во-вторых, отсюда не убежишь. Если уж попал – как в зону на пожизненную каторгу. В-третьих, я ведь тебя люблю!

– Навеки? – задумалась Ольга. – Нет, навеки лучше дома. А тебя зачем сюда принесло?

Биков объяснил, что после гонений и судебных преследований, когда Пен-клуб спас его от тюрьмы, он решил эмигрировать ввиду невозможности печатно применять непечатные слова.

– А тебе это очень нужно? – вставила Ольга.

– Вообще-то можно и обойтись. Я ради принципа, – ответил Дмитрий.

Выбор был богатый: Штаты, Франция, Израиль… Но Биков выбрал Касальянку. Здесь сразу давали должность министра и жилье, вдобавок его друг, поэт-авангардист, эмигрировавший в Касальянку два года назад, написал ему, что житье райское и чертовски духовное.

– А он по какой статье сидел, этот друг? – спросила Пенкина.

– Он не сидел. Его сажать абсолютно не за что. Он ничего никогда не делал. Только стихи писал из точек и запятых.

– Значит, просто наркоман, – решила она.

– Чего вы все привязались! – взвился Биков. – Почему наркотики? В Касальянке колония добра и света, а вы про наркотики. Я наркотиков в глаза не видел.

– А Интерпол видел. И наши ребята видели. С той же эмблемой, что на вашем флаге.

– Странно, – задумался Биков. – Как же коммюнике писать? Про добро и свет или про наркотики?

– А на фига нам это коммюнике?

– Точно! Лучше любовь! – воспрянул Биков и полез на стол.

Ольга оправила юбку.

– Нет. Любви тоже не будет.

Опечаленный Биков подошел к окну и поднял жалюзи. За окном двигалась процессия солдат-метисов. Они несли министров домой за руки и за ноги. Впереди трое несли огромного министра обороны, следом тащили его начальника штаба, далее транспортировали бесчувственных гостей Вадима и Ивана, потом всех остальных, включая старенького министра торговли.

Все были пьяны в хлам.

– Банкет удался! – сказал Биков, и тут в дверь постучали.

Он открыл. На пороге стоял капрал и четверка солдат. Ни слова не говоря, двое солдат подхватили Бикова и понесли прочь. Оставшиеся двое взялись за Ольгу.

– Я не пил! – орал Биков. – Я коммюнике составлял! Пустите!

– У нас приказ: отнести членов кабинета и гостей в деревню, – сказал капрал по-испански.

Биков затих и только беззвучно и ненормативно матерился, глядя в бездонное небо над Касальянкой.

Глава 6

Правительственная деревня

Утром проснулись и обнаружили себя в двух соседних коттеджах, а точнее, дачных летних домиках. У каждого было по комнатке со всем необходимым: койка, стол, стул, тумбочка. Обстановка лагеря улучшенного режима.

Кстати, проснулись от того, что за окном свистал соловьем Биков. Свежий, как огурец. Будто не было вчера никакого коммюнике.

Ольга распахнула окно.

– Чего тебе? – не слишком любезно спросила она.

– Экскурсия в программе. Перес велел показать деревню и познакомить с членами кабинета.

– Так они ж вчера знакомились.

– Никто ничего про вчера не помнит. С утра надо знакомиться, – резонно возразил Биков.

Офицеры привели себя в порядок, то есть побрились и глотнули по сто граммов из бутылки Заблудского, которую тот украл вчера со стола на полном автопилоте, и вышли на свежий воздух.

В сельве ухали какаду. Где-то вдали перекликались гамадрилы.

Биков повел гостей по деревне.

Вся она состояла из однотипных дачных домиков, живописно разбросанных между деревьями. К дверям каждого домика были прикреплены таблички «Министерство юстиции», «Министерство самолетостроения», «Министерство сельского хозяйства» и тому подобные. После вчерашнего банкета министры находились на своих рабочих местах и приводили себя в порядок кто чем.

– …А здесь – министерство торговли, – указал на коттедж Дмитрий. – Министр – бывший директор овощебазы. Проворовался, получил восемь лет с конфискацией, посидел, попал под амнистию, эмигрировал… Очень толковый специалист.

Он постучал в дверь. На пороге появился пожилой печальный еврей в лапсердаке.

– Здравствуйте, Илья Захарыч, – сказал Биков, пожимая ему руку. – Знакомлю гостей, так сказать…

– Охотно отвечу на ваши вопросы, – сказал старик.

– Как идет торговля? – тут же спросила Ольга.

– Я не торгую. В Касальянке нет ни одного магазина, – скорбно сказал старик.

– А с другими странами?

– Это спросите в министерстве внешней торговли. Второй поворот направо, – указал он.

– А как же население? Жители? – не унималась Ольга.

– Все распределяет Яков Вениаминыч. Ну, а мне спокойней. Не проворуешься, отчетность упрощается… Впрочем, у меня есть маленькая лавочка. Для души, – сказал он таинственно, делая приглашающие знаки.

Ольга вошла в коттедж первой, за нею Вадим и Иван. Остальные не поместились, толпились в дверях.

Старик указал на миниатюрный прилавок с витриной, зашел за него, надел черные нарукавники.

– У вас какая валюта? – спросил он.

Интерполовцы переглянулись.

– У меня есть три франка, Исидора дала, – сказала Ольга.

– Прекрасно! – просиял старик. – По официальному курсу это соответствует тридцати бабкам. У нас деньги называются бабками, это Перес ввел… Давайте я вам обменяю.

Он отсчитал Ольге шесть бумажек по пять бабок. На каждой был портрет Переса.

– А теперь – покупайте, покупайте! Я уступлю, – старик засуетился, заулыбался – видно, давно не занимался профессией.

Ольга склонилась над витриной.

– Так. Мне, пожалуйста, зубную пасту, щетку, мыло…

– Оля, сигарет, – жалобно попросил Иван.

– И сигарет. Вот этих. Две пачки.

– Двадцать восемь бабок. У вас еще две бабки, – сказал старик.

– Попридержи, – распорядился Иван. – Пригодятся.

Они поблагодарили старика, вышли из министерства и тут же поспешно закурили. Биков благодушно наблюдал за ними, он был некурящий.

Прошли мимо министерства обороны, где, судя по звукам, банкет еще продолжался, но как-то тяжело, угрюмо. Все время что-то падало – то тело, то посуда. Туда не пошли.

– Почему Перес назначил военным министром Федора, а не Максима? – спросил Вадим. – Максим явно интеллигентней.

При этом покосился на Ивана. Но Иван тонкостью не отличался, пропустил мимо ушей.

– Федор суворовское училище кончал, – пояснил Биков.

Алексей Заблудский бочком-бочком отделился от компании и исчез в густых зарослях тропических кустарников.

Он пошел наугад, что-то выискивая. Наконец продрался через колючки и вышел к домику, на котором было написано «Министерство финансов», а чуть ниже рукописное объявление: «Рубли на бабки не меняем!»

Алексей взошел на крыльцо, постучал в дверь, роясь в кармане куртки левой рукой.

– Войдите! – раздался голос изнутри.

Заблудский вытащил из кармана деньги – гонорар чилийской сборной – и решительно вошел в министерство. Из всех интерполовцев он один был при деньгах, почему и отделился от товарищей в надежде потихоньку поменять валюту.

На кровати в одних трусах, положив ноги в кроссовках на спинку, лежал молодой, чрезвычайно загорелый человек с бородкой.

– Вы министр финансов? – спросил Алексей.

– Бабки понадобились? – осведомился тот. – Что меняете?

– Франки.

– Курс – один к пятидесяти, – сказал министр.

– Надо же, в министерстве торговли поменяли один к десяти! – удивился Алексей.

– Илья Захарович вас надул. Это курс прошлого месяца. Я его за это оштрафую, – сказал министр, доставая из тумбочки жестяную коробку для чая. – Сколько будете брать?

– На пять франков. А какая здесь цена водки?

– Полбанки за полбабки можно купить.

Заблудский просиял. Такая цена его устраивала.

– Двести пятьдесят бабок… – министр отсчитал банкноты. – Скажите, чего вы сюда приперлись? Будете наниматься к Пересу?

– Не знаю… – замялся Заблудский.

– По какой статье сидели?

– Не понимаю… Я из комитета по культуре…

– Место председателя комитета вакантно, учтите. Жаль, что не сидели, опыта мало.

– А вы… сидели? – робко спросил Алексей.

– Обижаете! Статья восемьдесят восьмая, незаконные валютные операции. Пять лет с конфискацией.

Заблудский пересчитал деньги, поблагодарил и, уходя, уже в дверях обернулся.

– Скажите, а где народ? Кругом одни министры…

– Черт его знает! Народа я не видел, – сказал министр, плюхаясь на койку и принимая прежнее положение. – Да не больно он нужен! Говорят, где-то за лесом… – махнул он рукой в сторону.

Глава 7

Расчеты доньи

Исидора провела бессонную ночь. Сначала не давал спать Перес, который требовал любви, что было весьма затруднительно при его загипсованной ноге. Только колоссальный опыт доньи и некоторые инженерные ухищрения позволили кое-как исполнить супружеские обязанности, причем Исидоре все время казалось, что она трахается с дорической колонной. Это мешало получить кайф.

Наконец Перес успокоился и заснул, положив гипсовую ногу на Исидору. Она дождалась, пока он захрапит, выбралась из-под ноги и ушла на свою половину. Повалившись на кровать, донья несколько минут смотрела в потолок и прислушивалась к своим ощущениям.

Переса она не любит, это ясно. Дело не в ноге, кости срастутся, а любовь – нет. Донья отчетливо понимала, что уже вступила на путь борьбы с Пересом, перевербовав Бранко. Правда, еще не очень понятно, что из этого получится. Выпускник ВПШ с его редким умением взрывать не того, кого надо, мог опять все перепутать. Но Перес уже не муж и не любовник, а противник.

Иван? Кто он теперь, отвергнувший море цветов и любви? Донья задумалась, вспомнила Пенкину, сатиновые трусы Ивана, его черные носки, а главное, плавающий посреди моря матрас, с которого вертолетом снимали любовников. Именно тогда что-то надломилось в душе доньи, когда она увидела в реальности то, к чему стремилась. Донья всегда подходила к любви эстетически; чистота движений и поз, музыкальность ритмов, изящество ласк и даже благозвучность издаваемых криков ценились ею больше, чем примитивный оргазм. Здесь же она увидела, извините за выражение, трахающееся картофельное пюре. Тюх-тюх-тюх – не поймешь, где Пенкина, где Иван, просто какой-то клубок рук и ног. Отвратительно.

Нет, Ивана она тоже не любит. Но относится к нему как к другу.

Донья впервые обратила мысленный взор на Заблудского, вспомнив его рассказ в вертолете о рекорде Гиннеса. Что ж, это впечатляет. Но после десяти лет в пуэрториканском квартале Нью-Йорка такие рассказы попахивают дилетантизмом.

Оставался Вадим… Донья прислушалась к себе и поняла, что думает о нем скорее с нежностью и печалью, чем с отвращением. Два дюйма в рабочем состоянии, дюйм на холостом ходу. Но при этом элегантность, чистота линий и врожденная интеллигентность. Разве это не является достаточной компенсацией? Да и стоит ли говорить о компенсации после сонмища пуэрториканских фаллосов? Они ей поперек горла стоят. Теперь можно уйти на заслуженный отдых. А захочется физической любви… Разве донья не придумает способа? Она знала по крайней мере три, когда можно обойтись без всяких дюймов.

К пяти часам утра донья поняла, что любит Вадима.

Из этого следовали чисто практические выводы. Прежде всего это касалось судьбы чека на миллион долларов.

Чек пока не разменян, нужно долететь до какого-нибудь банка, чтобы получить наличные и расплатиться за вертолет. Останется девятьсот пятьдесят тысяч… Какая часть из них принадлежит Ивану? По любви – все, а по расчету? Прежде всего следовало оценить услугу по спасению чека. По существу, оценить моральные и материальные затраты доньи, когда она трахалась с этим скупердяем в берете. Тут никакие деньги не покажутся слишком большими.

«Половину», – решила донья. Так будет справедливо. Без ее героических усилий Иван имел бы шиш с маслом, а сейчас ему отвалят полмиллиона!

Правда, не совсем полмиллиона, продолжала считать донья. Интерполовцы предполагали разделить приз поровну. Значит, по сто двадцать пять тысяч на брата, из которых следует еще вычесть стоимость вертолета в расчете на каждого (тут донья считала и себя, но не считала Бранко, находящегося в служебной командировке). Авиабилет на человека обходился в десять тысяч. В результате этих сложных расчетов, которые донья провела в уме без всякого калькулятора, у нее получилось:

Исидоре – 490 000,

остальным – по 115 000.

Донья на секунду усомнилась, не следует ли вычесть с Ивана и Ольги стоимость их спасения вертолетом, но решила проявить благородство.

Таким образом, на обзаведение семьи и обустройство ранчо в Техасе с Вадимом у них оставалось 605 тысяч баксов!

По 300 тысяч с копейками на каждый дюйм!

«Если бы их было десять… – подумала донья, уже засыпая, – …это было бы три миллиона долларов!..»

Глава 8

Проводы

Вертолет как бы нехотя начал раскручивать лопасти пропеллера, поднимая пыль над аэродромом.

В стороне, под сенью ипопекуаны, Ольга и Исидора прощались с Иваном и Вадимом.

Они стояли парами, как в кинофильме «Сердца четырех»: Иван с Ольгой, донья с Вадимом.

– Ванечка, ты уж себя береги. Никаких коммюнике с Пересом не подписывай. Он тебя объегорит, – давала наставления Ольга.

– Правда, хороший здесь климат? – говорил он. – Мы ему ультиматум выложим и прилетим к тебе.

– А если он вас убьет?

– Не должен… Интеллигентный человек, слыхала? Тунгусами занимался, – сказал Иван.

– Ты мой хороший! – умилилась она, целуя Ивана. – Метеоритами!

– Один черт, – сказал Иван.

У другой пары происходил следующий диалог.

– Пересу не верь! – шептала Исидора.

– Да я никому не верю. Это у меня профессиональное, – сказал Вадим.

– Он вас убить хочет, – сказала Исидора.

– Все просчитано, – возразил он. – Сам он убивать не будет, чтобы не осложнять международную обстановку. Поручит Бранко. А тот пока профессионалом станет… Это ему не марксизм-ленинизм. Тут опыт нужен.

– И все же стереги себя, – сказала она.

– Исидора, скажи… – Он замялся, потупил глаза. – Кого ты считаешь командиром группы?

– Твой, – сказала она твердо.

Вадим просиял.

– Правда? – Он поднял ее за локти и закружил.

Улле выглянул из кабины вертолета.

– Господа, у меня не так много горючего! – прокричал он по-английски, перекрикивая шум двигателя.

Иван и Вадим поспешили к вертолету, ведя своих дам.

В вертолете уже томился Биков, выпросивший у Переса разрешение сопровождать женщин к народу. Перспектива остаться с одними мужиками была ему явно не по душе.

По летному полю к вертолету бежал Максим в генеральской форме с саблей на боку. Он отдувался, вытирал на бегу пот.

– Приказано сопровождать, – переведя дух, доложил он Ивану.

– Кем приказано? – вскинулся Вадим. – Я старший группы.

Иван ничего не сказал, лишь посмотрел на товарища с горечью.

– Министром обороны приказано! Федькой! – плаксиво пожаловался Максим. – Я только пива попить собрался…

Путешественники забрались в вертолет, дверца захлопнулась.

Вертолет оторвался от площадки и взял курс в сторону сельвы. Иван и Вадим, помахав вслед руками, пошли к президентскому дворцу.

– Вадим, ты бы того, полегче… – заметил Иван. – Старший-то в группе – я…

– Знаешь… – начал Вадим, но не окончил, а указал товарищу вдаль: – Смотри!

Мимо президентского дворца по дорожке ехала повозка, запряженная осликом. В повозке сидел Бранко Синицын, погоняя животное прутом.

Интерполовцы кинулись наперерез террористу.

Повозка Бранко была доверху набита оружием и взрывчаткой.

– Отоварился? – укоризненно произнес Иван. – Эх, ты! Мы думали – ты перековался.

Бранко сильно смутился, натянул поводья.

– Тпрру! Товарищи… – начал он жалобно.

– Тамбовский волк тебе товарищ! – заявил Иван, и они с Вадимом, круто повернувшись, зашагали к деревне.

– При чем здесь тамбовский волк? – пожал плечами Бранко. – Я сюрприз им готовлю… Пошел! – стеганул он ослика.

Интерполовцы же через пять минут оказались в деревне.

– Надо срочно сообщить в Москву, – сказал Вадим. – Сталинист слишком круто экипировался. Может ненароком угробить.

– Как сообщить? Рация в вертолете, а он улетел, – сказал Иван.

– Должна быть радиостанция. В комитете по радиовещанию.

Они пошли искать комитет по радиовещанию.

По дороге наткнулись на заколоченный домик комитета госбезопасности, на двери которого болталась табличка «Требуется председатель».

Они остановились перед табличкой, переглянулись. Возникла пауза.

– Ты что подумал?! Что я товарищей могу предать?! Что я страну могу предать?! – вдруг накинулся Вадим на Ивана.

– Я подумал – когда ты еще у нас дослужишься… – признался Иван.

Вадим обиделся, зашагал дальше один. Иван виновато поплелся следом.

Вадим толкнул дверь с надписью «Комитет по радиовещанию» и вошел внутрь. За столом сидел тот самый долговязый, что возился с микрофонами. Он что-то паял. Стол был завален радиодеталями.

– Привет, – сказал Вадим. – Мне с Москвой нужно связаться.

– Всем нужно, – сказал министр. – Продали родину не за понюх табаку.

– Отставить идеологию, – сказал Вадим. – Где передатчик?

– Может, тебе еще и телевизор? Я передатчик не умею паять. Я монтажник радиоприемной аппаратуры.

Вадим подсел к нему, уставился в схему, которая лежала на столе перед монтажником.

– Сидел за что? – устало спросил Вадим.

– Хищение социалистической… Резисторы с завода выносил. Два года общего режима, – министр припаял детальку. – Да если б знал, какая гнида этот Перес, ни за что к нему в министры бы не пошел!

– А что так? – заинтересовался Вадим.

– Говорят, знаешь… – Министр понизил голос. – У него кабаре в Европе есть…

– Это правда, – кивнул Вадим.

– И еще… Будто наркоман он. Наркотой торгует.

– А вот это надо проверить, – сказал Вадим.

– Народ-то у нас верит ему, – горько продолжал министр. – Народ у нас золотой. Я был один раз… у народа. Утюги чинил. Такой народ – нигде такого нету!

– Это точно, – кивнул Вадим.

– Да не в России, а здесь! У вас я знаю, какой народ. Вор на воре сидит, вором погоняет.

– Ну, ты не очень… – неуверенно сказал Вадим.

– Вот сейчас допаяю – «Маяк» послушаем. Что там у нас творится…

– Нет, я пойду. – Вадим поднялся.

– Слушай, чего скажу. – Министр поманил его пальцем, и Вадим наклонился к нему. – Чаю не пейте у Переса. Водку пейте, а чаю не пейте, – шепотом сказал он.

– Чай – наркотик? – удивился Вадим.

– Ну, наркотик не наркотик… Разное говорят. Если его прижучить хотите – чаю не пейте. Народ водку не пьет, чай хлещет. Потому такой смирный…

Глава 9

Стол переговоров

Перес стукнул костылем по полу и провозгласил:

– Внести стол переговоров!

Солдаты-метисы вкатили круглый старинный стол и поставили его в центре зала, руководствуясь указаниями Переса, который прыгал на одной ноге, размахивая костылями, как дирижер палочками.

– Кресла сюда! Стулья туда!

Солдаты сервировали стол рюмками, чашками, тарелками с фруктами. Капрал внес громадный тульский самовар и водрузил на стол.

Перес оглядел стол, остался доволен.

– Пригласить делегации! – приказал он.

Открылись двери, и в зал вступили интерполовцы в сопровождении вооруженных карабинами метисов. Из противоположных дверей вышли министр обороны и Бранко Синицын, которого успели тоже обрядить в форму майора, отчего Бранко окончательно стал похож на партизана.

– Прошу вас, господа товарищи, – пригласил Перес к столу.

Все расселись.

– Наливайте кто чего хочет.

Капрал, прислуживавший у самовара, принялся разливать чай.

Чашки были поставлены лишь перед интерполовцами. Вадим многозначительно взглянул на Ивана. Тот еле заметно кивнул: уговор помнил.

Алексей потянулся к бутылке виски, налил себе и товарищам. То же сделал министр обороны, обслужив президента. Перес поднял рюмку.

– За встречу! Как говорится, не думали, не гадали!

Все выпили, не чокаясь.

– Значит, так, господа, – с расстановкой начал Перес. – Мне известно, с какой целью вы сюда прибыли. Сами понимаете, что я могу вас запросто расстрелять или повесить…

– На каком основании? – с вызовом спросил Вадим.

– На любом основании. Хоть на пальме, хоть на перекладине, – грубо пошутил Перес. – Здесь закон – сельва! Хоть три дня скачи, ни до какого города не доскачешь.

– Короче, Яков Вениаминович, – сказал Вадим.

Это была домашняя заготовка: дать Пересу понять, что о нем много известно.

Перес и вправду удивился:

– О! Вы знаете мое мирское имя? Исидоре голову откручу! Бороться, как вы понимаете, со мною невозможно. Мне можно только служить, что я вам и предлагаю.

– Ваши условия? – вдруг довольно развязно вступил Заблудский, наливая себе еще виски.

Вадим покосился на товарища.

– Министерство внутренних дел – Ивану, Комитет госбезопасности – Вадиму, а вам – комитет по культуре.

– Министерство культуры! – хлопнул ладошкой по столу Заблудский, и только тут все заметили, что он крепко под шафе.

– Ты где успел нализаться, гад? – прошептал Иван.

– Я тут полбанки за полбабки купил, – сознался Заблудский. – В госагропроме.

– Тьфу ты! – не выдержал Вадим. – Позоришь делегацию.

– Ну, так как же? – напомнил Перес.

– Я отказываюсь, – сказал Вадим.

– Я тоже отказываюсь, – сказал Иван и, подумав, добавил: – С негодованием.

– А я нет! – заявил Заблудский. – Согласен быть министром культуры. Я вне политики. У меня есть программа.

– Скотина! – выругался Вадим.

– Вы поосторожней с моими министрами, – заметил Перес. – Я это в протокол занесу.

Внезапно за окном раздались звуки перестрелки. Перес сделал знак рукой капралу у самовара.

– Пойди узнай, в чем там дело, – сказал он по-испански.

Капрал отдал честь и вышел.

– Ну, чего вы ломаетесь? Я не понимаю! – продолжал уламывать интерполовцев Перес. – Оклады нормальные, климат прекрасный, делать практически ничего не надо. Госбезопасность – тьфу! Один путч в месяц. Плюнуть и растереть.

Вернулся капрал, козырнул, доложил по-испански:

– Там переворот, мой господин.

– Опять? – поморщился Перес. – Вашу работу выполняю, – язвительно обратился он к Вадиму. – Что требуют? – опять повернулся он к капралу.

– Виски и выдать белую женщину.

Вадим, понимавший по-испански, вскинулся:

– Шиш им, а не белую женщину!

– Тихо! – остановил его Перес. – Здесь пока я командую. О какой белой женщине идет речь?

– О любой, господин. Но они понимают, что вашу женщину им не дадут. Согласны на журналистку.

Иван понял, о чем идет речь. Он сжал кулак, согнул руку в локте, а локоть прижал к животу. Получился интернациональный жест.

– Вот им!

– Во-первых, она в командировке, – сказал Перес. – Так и объясни. Во-вторых, расстреляй пятерых, остальным выдай виски. Немного. Не то опять к утру придется расстреливать, а у нас не такая большая армия.

– Слушаю, господин, – капрал исчез.

За дверью раздалась автоматная очередь. Это выполнял приказ гвардеец Хосе Лауренсио.

– Итак, продолжаю, – вернулся к переговорам Перес. – Не понимаю вашего упрямства. Федор при его занятости согласился министром побыть… – указал он на генерала.

– Я ненадолго, Яков Вениаминыч, – напомнил Федор. – Александр Маркович ждет…

– Да что ты заладил: Маркович да Маркович! Надо будет, мы и его сюда выпишем. Министерство по делам национальностей дадим. Будет у нас три еврея – он да я, да Захар! – Перес расхохотался, почему-то считая это остротой. – Бранко вот пристроили… – отечески глянул он на террориста. – Соглашайтесь, верно говорю!

– Мое слово твердое, – сказал Иван.

– Я не совсем понимаю, – начал Вадим вкрадчиво. – Зачем вам такая уйма министров? И почему в основном это уголовники?

– И не поймешь. Есть такое понятие – чистота эксперимента. Но ты не физик. Я провожу здесь чистый эксперимент.

– Какой?

– Чистый. Ничего больше не скажу. Россия огромна, ее раскачивать сто лет надо, а здесь все будет очень быстро. Тысяча человек – результат налицо!

За окном снова раздался выстрел.

– Что такое? – вскинулся Перес. – Федор, взгляни-ка. Армия твоя совсем разболталась.

Федор выскочил наружу. За окном послышался густой мат, потом все стихло. Федор вернулся.

– Министра легкой промышленности убили. Обещал армии сапоги, не выполнил.

– Вот как… – покачал головой Перес. – Министров, как цыплят, щелкают… Работать надо лучше. Вот укомплектуем кабинет…

Он ласково посмотрел на Ивана и Вадима.

– Последний раз спрашиваю.

– Нет-нет, не просите, – сухо сказал Вадим.

– Рады бы, но… – развел руками Иван.

Перес задумался, постучал пальцами по столу.

– Вы пейте чаек, пейте… – посоветовал он.

– Спасибо, что-то не хочется, – сказал Вадим.

Один Алексей придвинул к себе чашку и принялся отхлебывать чай. Иван пнул его ногой под столом.

– Мы же договаривались! – прошипел Вадим на ухо Заблудскому.

– Ребята, все путем. Отличный чай! – сказал Алексей, отхлебывая еще.

– Значит, не хотите… – уже с угрозой, тяжело проговорил Перес. – Что ж, да свершится воля Господня!

Майор Синицын, дремавший по левую руку диктатора, встрепенулся и вышел из-за стола.

– Я пойду, разрешите? У меня срочное дело.

– Иди, иди… – добродушно разрешил Перес.

Бранко вышел, бросая на Вадима и Ивана кроткие лучезарные взгляды.

Внезапно Алексей просветлел лицом и тоже встал из-за стола. Товарищи подозрительно следили за ним.

Алексей обошел стол, приблизился к Пересу. Капрал насторожился, полез в кобуру за пистолетом.

– Простите меня, я нехорошо думал о вас, – проникновенно обратился он к Пересу. – Теперь я вижу – вы совсем другой, не тот, за кого себя выдаете… Друзья, он чист сердцем! – провозгласил Заблудский, пытаясь поцеловать Переса.

Тот отмахивался от Алексея, как от назойливой мухи.

– Я тебе покажу – чист сердцем! Подхалим несчастный, – бормотал Перес.

Капрал оттащил Заблудского и продолжал держать его сзади за локти, ожидая указаний Переса.

– Отведи его в министерство культуры, а этих, – он кивнул в сторону интерполовцев, – сдай прокурору.

– За что? – вскочил Вадим.

– За незаконный переход границы. Я вам визы не давал!

Капрал щелкнул каблуками, и шестеро солдат кинулись к Ивану и Вадиму.

Глава 10

Народная деревня

Дремучий океан сельвы под лопастями вертолета внезапно кончился, и перед изумленными взорами гостей возник островок, словно бы каким-то чудом перенесенный в верховья Амазонки из Средней России.

На зеленом холме, поднимающемся над рекой, стояла церковка со звонницей, сложенная из белого камня, а поодаль живописно раскинулись бревенчатые избы с резными наличниками и крашеными коньками на крышах, крытых дранкой… Короче, внезапно дохнуло родиной, да так сильно, что Пенкина не выдержала, прослезилась:

– Хорошо-то как… Господи!

– Имитация, – сказал Биков.

– Сам ты имитация! Смотри – одуванчики!

– Откуда в Южной Америке одуванчики? Ты географию проходила?

– Что ж у меня глаз нету?

И действительно, когда приземлились и пошли по цветущему лугу, приметили не только одуванчики, но и ромашки, и клевер, и иван-да-марью…

За лесом, в правительственной деревне, была совсем другая флора. И солнце палило здесь не так яро, почти ласково, и река плескалась совсем по-домашнему.

От реки поднималась к деревне девушка с коромыслом. На нем висели ведра, полные чистой воды.

– К счастью, – заметила Ольга.

– Девушка, вы местная будете? – игриво обратился к ней Биков.

– Местная, господин хороший, – ответила она, окая по-вологодски.

– У-у, ядрен батон! – восхитился Биков. – Сейчас стихи сочиню, гадом буду!

И он действительно прокричал вслед удаляющейся девушке с коромыслом частушку:

Как попал на Амазонку,

Встретил там одну девчонку!

Повиляла мне бедром

И ушла себе с ведром!

Она оглянулась и сказала:

– Вы, пожалуйста, не позволяйте себе лишнего, не то я мужу скажу, он вас на дуэль вызовет.

– Твою мать! – восхитился Биков. – Погибнуть на дуэли в пампасах! Красиво, Пенкина?

– Зря вы смеетесь, – сказала девушка. – Министр здравоохранения вот так же смеялся, а потом муж его убил на дуэли. Вы ведь тоже из правительства будете?

– Стрелялись, что ли? – сбавил тон Дмитрий.

– Нет, на кулаках.

Девушка пошла дальше.

– Так это не дуэль, а мордобой будет… – пробормотал Биков, но дальше петь не стал.

Другая прилетевшая пара – Исидора и Максим – несколько поотстала. Максим еще в вертолете пытался пламенными взглядами напомнить Исидоре о «Большом каскаде», ужасы которого несколько стерлись в его памяти, а прелести остались.

Донья поначалу не понимала, в чем дело, – она все забыла, но потом вспомнила эту историю и догадалась, что Максим, по всей видимости, еще не вскрывал берета, иначе не выглядел бы столь безмятежным.

«Интересно, где он его носит?» – подумала донья, глядя на огромную генеральскую фуражку Максима с высокой тульей и вышитой на ней золотом фигой.

И вот теперь на лугу Максим, одуревший от родной природы, взял донью под локоток и недвусмысленно предложил:

– Исидора, давай найдем сеновал. Ты не представляешь, как хорошо на сеновале…

– Хорош сеновал что? – спросила донья.

– Любовь на сеновале. Пробовала?

– Что есть сеновал? Что он валит? – пыталась понять донья.

– Он ничего не валит. На него валят. Девушек, – сострил Максим.

– Это есть матрас, да?

– Ну да. Вроде. Большой такой, метра три в высоту. Из сухой травы.

Размеры матраса поразили воображение доньи. Она никогда не занималась любовью на таком огромном матрасе. На секунду даже захотелось попробовать. Пусть даже с этим сукиным котом. Но она быстро взяла себя в руки и осадила соблазнителя.

– Перес расстрелять два счет, – сказала она.

– Это он может… – вздохнул Максим и, сняв фуражку, вытер пот со лба.

Под фуражкой обнаружился берет – потерявший форму и мокрый от пота. Судя по всему, Максим не снимал его с той ночи.

– Зачем есть берет? – указала на него пальцем донья.

– Привычка – вторая натура, – уклончиво ответил он.

Они поднялись на холм и пошли по деревне, любуясь домиками в пряничном русском стиле. Местные жители выходили за калитки, кланялись гостям в пояс:

– Добро пожаловать, гости дорогие!

– С приездом вас! Здравствуйте!

– Здравствуйте! Очень приятно, – отвечали женщины, а Биков шепотом матерился от изумления.

– Русский стиль, да? – спрашивала Исидора.

– Потемкинская деревня, – сплюнул Биков.

– Какая?

– Показушная, – объяснил Биков.

– Кому же показывать? – удивилась Пенкина. – Здесь никого и не бывает, даже родных министров.

Они дошли до домика с вывеской «Чайная». На вывеске был изображен калач и фирменная желтая этикетка с зеленым кукишем посредине.

– Зайдем? – предложила Ольга.

– Министрам чай запрещен, – предупредил Максим.

– Мы не министры! – ответила Ольга, толкая дверь.

Внутри было уютно: столики, покрытые чистыми скатертями, на каждом столике – небольшой самовар. Сушки, сухарики, расписные чашки.

Хозяин, молодой человек в очках и с бородкой, похожий на Добролюбова, устремился к ним.

– Добро пожаловать, гости дорогие! Чем могу услужить?

– Прекратите паясничать! – возмутился Биков. – Говорите нормально.

– Позвольте, в чем же вы видите ненормальность? – удивился хозяин.

– Ну не бывает так! Не бывает! – закричал Биков.

Хозяин скорбно покачал головой.

– Понимаю. Вы недавно из России…

– А вы давно? – язвительно поинтересовался Биков.

– Нет, года не прошло… Но у нас тут климат… И чай… Да вы отведайте, – он жестом пригласил гостей за стол.

Гости уселись. Хозяин принялся хлопотать. Биков недовольно озирался, происходящее казалось ему ловкой, но непонятной мистификацией.

– Меня зовут Владимир Порфирьевич, – представился хозяин.

Бикова передернуло.

– Не бывает таких отчеств! Вы часом не из романа? Из Достоевского? – насмешливо спросил он.

– Нет, Господь с вами. Я из Костромы, – хозяин будто не замечал его насмешек.

Он быстро, но с достоинством обслужил гостей: заварил чай, разлил в чашки, подал варенье.

– Я могу быть свободен или вы позволите мне насладиться беседой с вами? – кротко спросил хозяин.

– Позволим насладиться, – сказал Биков.

– Наслаждайтесь, – подтвердил Максим.

– Тогда не изволите ли рассказать о причине вашего появления в Касальянке?

– Я за чаем приехал, – рубанул Максим. – Перес велел отгрузить триста килограммов.

– Так вы пейте чай. Пробуйте. Остынет, – подвинул к нему чашку Владимир Порфирьевич.

– Извините. Запрещено инструкцией. Перес не разрешает.

Владимир Порфирьевич омрачился.

– Мне больно, что вы называете Якова Вениаминовича вымышленным именем. Это грех, – сказал он.

Исидора и Ольга пили чай, прислушиваясь к разговору мужчин.

Максим после реплики хозяина смешался. Он не знал, что это грех – называть Переса Пересом. Зато Биков перешел в наступление.

– Лучше расскажите, за что вы сидели в России. По какой статье? Как эмигрировали? – приступил он к допросу.

– Я не сидел, как вы выражаетесь. Я преподавал в музыкальной школе по классу скрипки. Узнал, что в Касальянке есть русская колония добра и света. И уехал…

– Добра и света! Ебическая сила! – тихо выругался Биков.

Женщины пили чай и на глазах расцветали. Их лица сделались мечтательными и несколько рассеянными. Они будто воспарили над столом и слушали разговор с высоты своего снисхождения к мелким и недостойным проблемам жизни.

Хозяин подлил им еще, улыбаясь.

– Как видно, вы никогда не пробовали нашего чая, – сказал он. – Кстати, у него смешное имя. Он называется «фигня».

– Фигня? – удивленно переспросил Биков.

– Хороший чаек… – размягченно улыбнулась Ольга.

– Мадонна мой простит, Мадонна знать мой грех, – поникла головой донья.

– Может, попробовать «фигни»? – заерзал на стуле Биков. Ему стало любопытно.

– Перес… То есть Яков голову отвернет. Министрам нельзя, – сказал Максим.

– Что же министры – не люди! – воскликнул Биков, но к чаю не притронулся, чтобы не лишиться должности.

Он завел разговор о своем друге-авангардисте и выяснил, что тот работает фасовщиком чая, женился, завел детей, ходит в храм. Стихов из точек и запятых больше не пишет. Естественно, пьет чай.

– Чай фасует? Мужик же никогда ничего не делал. Принципиально, – удивился Дмитрий.

Максим наконец улучил момент, чтобы выяснить, где и как получить обещанную партию чая.

– Так вы идите на склад и скажите. Вам дадут, – сказал Владимир Порфирьевич.

– Без документов?

– Помилуйте, какие документы! Неужто вы будете врать?

– Буду, – вздохнул Максим.

– Тогда попейте чаю, – вновь придвинул к нему чашку хозяин.

Но Максим к чаю не притронулся.

Пенкина выхлебала чашку до конца, взглянула на Исидору с нежностью.

– Мне моя деревня вспомнилась. Коза Машка… Там у меня бабка еще жива, написать ей надо…

– Ты не зол на мой? – спросила донья.

– Не зол, доньюшка… Какой там зол, – махнула она рукой, и женщины расцеловались.

Пока они разговаривали, чайная заполнилась посетителями, которые сидели за самоварами, хлебали чаек, смеялись, плакали, лобызались…

Максим смылся по-английски. Биков ошалело крутил головой, ему страшно хотелось хлебнуть чаю, но вспоминалось покинутое министерство, а главное, мерещилась цветная обложка журнала, на которой крупными буквами было написано всего одно слово: «ФИГНЯ».

Глава 11

Клюква в сахаре

Бранко Синицын в своем коттеджике готовился к покушению. Как всегда, работал увлеченно. Голый по пояс, мокрый от пота, он заправлял патроны в рожок автомата, насвистывая партизанские песни и время от времени восклицая: «Да свершится воля Господня!» Полный магазин, по сорок восемь пуль на брата. На этот раз Бранко решил отказаться от динамита.

Закончив процесс, он навесил автомат на голое плечо и покрасовался с ним перед зеркалом, напоминая чеченского боевика. Затем озабоченно взглянул на часы, отложил автомат в сторону, накинул китель и покинул коттедж.

Через несколько минут он уже входил в министерство торговли. Министр Илья Захарович сидел в кресле, приложив к уху транзисторный приемник, и слушал футбольный репортаж из России.

Маленький седой одинокий еврей… Чего его потянуло в Южную Америку?

– Заходите, заходите… – жестами пригласил он Бранко. – «Спартак» выигрывает у «Динамо». Два – один. Вы что-нибудь хотели?

– Мне нужна клюква в сахаре, – без обиняков сказал Бранко.

– Боже мой! – Старик отложил приемник. – Клюква в сахаре! Боже мой! Как я вас понимаю… Где же я вам возьму клюкву в сахаре, дорогой мой?

– Поищите, пожалуйста, – сказал Бранко.

– Да где же я ее возьму! Вы смеетесь! – возмутился старик. – Ананасы – пожалуйста! Клюква, да еще в сахаре!

– Поищите, – твердил Бранко.

Старик, охая и вздыхая, а также сетуя на непонятливость покупателя, полез под кровать, извлек оттуда старый чемодан и раскрыл его. Он был полон экзотическими русскими продуктами: солеными грибами, огурчиками, моченой брусникой, квашеной капустой в банках, черной и красной икрой. Были там и несколько пачек клюквы в сахаре.

– Странно… – сказал министр. – Мне казалось, что я ее продал. Тут одно туземное племя обожает эту клюкву. За одну ягодку крокодила дают. Вам одну или две?

– Одну, – сказал Бранко.

– Ягодку?

– Пачку.

– Но это очень, очень дорого. Пятьсот бабок.

– Хорошо, – кивнул Бранко, отсчитывая бабки.

– Огурчиков не возьмете? Последняя банка, – сказал министр.

– Спасибо. Не надо. – Бранко поклонился и вышел из коттеджа, прижимая к груди картонную коробочку с клюквой в сахаре.

Пока Бранко готовился к покушению, его жертвы Иван и Максим сидели в маленькой комнате с зарешеченными окнами коттеджа министерства гражданской авиации, приспособленного под тюрьму за отсутствием министра и, конечно, авиации. Обитая железом дверь имела смотровой глазок, куда время от времени заглядывал раскосый глаз метиса, охранявшего тюрьму.

На Иване и Максиме были белые рубахи с длинными свободными рукавами типа той, в которой Жюльена Сореля вели на казнь в фильме «Красное и черное».

Уже завечерело. В сельве зловеще свистали ночные колибри и финдусы, гамадрилы спали.

В камере горел керосиновый ночник на трех пальчиковых батарейках, создавая тревожное скупое освещение.

Иван сидел на нижних нарах, напряженно размышляя. Вадим лежал над ним на верхних нарах, уставясь глазами в потолок. Между прочим, Перес специально заказал двухъярусные нары в карцер, чтобы министрам было привычней.

– А может, попробовать, Вадим? – спросил Иван.

– Страшно, Иван… Не созрел я для такого поста. Председатель комитета госбезопасности! Подумать только.

– Не боги горшки обжигают, – заметил Иван.

– Репрессировать начну. Не удержусь… Начну стремиться к бесконтрольной власти. Схема известная, – вслух размышлял Вадим.

– А ты удержись.

– Как же тут удержишься?! Ты эти хари видел?! – Вадим рывком сел на нарах, свесил вниз пятки, которые оказались перед носом Ивана.

– Да, народец еще тот… – вздохнул Иван, чуточку отодвигаясь. – Поэтому и хочется порядок навести. Ты бы в комитете действовал, а я в министерстве. Рука об руку. Ольге бы газету дали…

– «Касальянская правда», – сострил сверху Вадим.

– «Касальянский патриот», – поправил Иван серьезно. – Люди-то здесь русские. И за лесом русские, говорят…

– Ну, ладно. А Перес? Его же убирать придется! Путчевать! Вспомни ГКЧП.

– Что это такое? – спросил Иван.

– Эх, темнота… Путчисты. Пуго твой.

– Почему мой? – обиделся Иван. – Я с ним водку не пил. Надо будет – и путч устроим.

– Не, не пойду. Не уговаривай, Ваня. Руки чешутся – засадить всех в кутузку и расстрелять. Я себя знаю. Потом стыдно будет. Могу, между прочим, и товарищей по партии под горячую руку…

– Тогда не надо. Тогда будем помирать. – Иван завалился на нары.

– Ну, скажешь тоже… Вышлют – максимум, – неуверенно сказал Вадим.

Он вдруг заметил, что часовой смотрит в глазок.

– Эй! Принеси воды, – крикнул он по-испански.

Глаз часового исчез, через минуту дверь открылась, и часовой внес в камеру две бутылки пепси.

– Прокурор протрезвел? – спросил Вадим, принимая пепси.

– Нет, господин прокурор еще спит, – ответил часовой.

– Когда же он нас допрашивать будет, скотина? Мы и так здесь без санкции сидим, – сказал Вадим по-испански и добавил по-русски для друга: – Слышь, Вань, прокурор еще дрыхнет.

– Пускай уж лучше дрыхнет, – сказал Иван, открывая бутылку пепси об угол нар. – Слыхал, за что он у нас сидел? Нарушение социалистической законности. Лютовал, значит… Охота тебе с ним связываться?

– Так ведь расстреляют без суда и следствия, Ваня! Я же знаю, как это делается! – вскричал Вадим.

– А тебе нужно, чтобы через суд расстреляли? – ехидно заметил Иван.

Часовой, тупо послушав незнакомую речь, удалился. Лязгнул засов. Прошло не больше минуты, как за окном послышался тихий возглас:

– Ку-ку!

Узники подняли головы. За зарешеченным окном виднелось улыбающееся приветливое лицо Бранко Синицына.

Иван молча погрозил ему кулаком.

– Издеваешься, гад!

– Сейчас вам принесут передачу. Прочтите это! – сдавленным голосом произнес Бранко, бросая в открытую форточку сложенную в четыре раза записку.

Вадим поймал записку и поспешно спрятал ее, потому что часовой вновь вошел в камеру с картонной коробочкой в руках. Бранко исчез из окошка.

– Вам передача, – сказал часовой.

Вадим спрыгнул с верхних нар, принял коробочку. Часовой потоптался, видимо, ожидая, когда коробочку откроют, но не дождавшись, ушел. Только тогда Вадим уселся рядом с Иваном и осторожно открыл крышку.

– Клюква в сахаре… – удивленно констатировал Иван.

Глава 12

Государственный совет

За круглым столом, где еще недавно шли переговоры, на этот раз заседал Государственный Совет вольной республики Касальянка. В полном составе сидели члены кабинета, в том числе и Алексей Заблудский; на почетном месте, в деревянном кресле с высокой резной спинкой, восседал дон Перес де Гуэйра. У дверей зала дежурили солдаты, а у стены притулился на стуле Бранко Синицын, на коленях у которого как бы невзначай лежал автомат.

– Начинаем заседание Государственного Совета, – объявил Перес. – На повестке дня обсуждение поставок чая, утверждение плана по экспорту. Это первое… Второе: вопрос о незаконном проникновении в страну агентов Интерпола, арестованных по представлению прокурора… Где он, кстати?

– Запой у него, – тихо сообщил министр юстиции.

– Ладно, без него разберемся. В третьем пункте – разное. По первому вопросу докладывает министр внешней торговли. Прошу.

Поднялся солидный мужчина, действительно похожий на министра, в прошлом – председатель облисполкома, получивший срок за взятку. Держа перед собой листок, он принялся докладывать.

– План по экспорту на первое полугодие выполнен на сто семьдесят процентов. Сверхплановые закупки произведены Японией, Южной Кореей, Сингапуром. Поставки Соединенным Штатам остались на прежнем уровне.

– А когда ж в Россию продавать будем? – раздался голос министра здравоохранения.

– Вот, уже купили небольшую партию, – указал Перес на Федора. – Сто двадцать килограммов. Дальше будем больше.

– Как намереваетесь использовать?

– Чтоб я знал! – воскликнул Федор. – Я в глаза вашего чая не видал.

– Я приложу инструкцию для покупателей. Пойдет, как и везде, по коммерческим структурам, – сказал Перес.

– Национал-радикалов поите и этого… Жириновского! – воскликнул Илья Захарович.

– Там есть клиенты. Много, – утвердительно кивнул Перес, давая понять, что обсуждение закончено. – Прошу утвердить отчет. Кто за?

Все министры дружно подняли руки. Бранко тоже поднял.

– Единогласно. Переходим ко второму вопросу. Слово министру юстиции, – сказал Перес.

Поднялся министр юстиции – небритый желчный тип с бородкой.

– Я кратко, если можно. Расстрелять ментов – и дело с концом. Чтобы неповадно было.

– Я против! – выкрикнул Алексей.

– А ты кто такой? – удивился министр юстиции.

– Он министр культуры. Уже третий день. Вы же знакомились на брифинге, – укоризненно сказал Перес.

Знакомство Заблудского с юристом состояло в том, что их вынесли вместе из банкетного зала.

– А-а… Вспомнил, – хмуро сказал юрист. – Я закон напишу, если нужно. Вплоть до исключительной меры. А то повадятся.

– Хм… – сказал Перес. – Права человека должны соблюдаться неукоснительно. Я думаю, отпустим их с Богом. Вышлем из страны в двадцать четыре часа.

– Зачем так долго! В полчаса! – раздались возгласы.

– Введите арестованных, – распорядился Перес.

Бранко оживился, положил руки на автомат.

Открылась дверь, и в зал ввели Ивана и Вадима в тех же белых рубашках. Они были бледны и прекрасны, как молодогвардейцы. Они сделали несколько шагов и остановились в центре зала, прижавшись друг к другу плечами. Композиция напоминала бы известную скульптуру «Несгибаемые» скульптора Фивейского, где три бронзовых голых молодых человека стоят, надо полагать, лицом к лицу с палачами, – если бы не отсутствие Алексея. Он это понимал, поэтому потупил взгляд.

– Признаете ли вы… – начал Перес, но его перебил Бранко.

– Долой ревизионизм всех мастей! – фальцетом прокричал он, бросаясь к интерполовцам с автоматом наперевес.

Он затормозил в двух шагах от них и в упор прошил обоих очередью из автомата.

Иван и Вадим, словно стараясь защититься, прижали руки к груди, предсмертный ужас исказил их лица, а когда руки бессильно упали вдоль тела, все увидели, что на белых рубашках интерполовцев, на груди, расцветают алые пятна крови. Иван и Вадим беззвучно рухнули на пол.

– Что ты наделал, гад! – заорал Алексей, бросаясь к Синицыну.

Он вырвал у него из рук автомат и саданул Бранко по башке прикладом.

Синицын, как сноп, повалился рядом со своими жертвами.

Министры сидели, раскрыв рты. Такие развлечения были редкостью даже в Касальянке.

Подоспевшая стража отобрала автомат у Заблудского, скрутила ему руки за спиной.

– Ай, как нехорошо получилось… – почесывая подбородок, протянул Перес. – Международный скандал… Террориста – в тюрьму, – указал он на Бранко. – Остальных похоронить с воинскими почестями.

– Я хочу похоронить своих друзей… – сдерживая рыдания, проговорил Заблудский.

– Это пожалуйста. Сами виноваты. Нечего было дразнить террориста, – наставительно произнес Перес.

Солдаты за руки и за ноги вынесли тела интерполовцев. Заблудский шел следом. Бранко подняли с пола. Взгляд его был мутен, но радостен. Сбылась мечта партизана. Трупы врагов волокли на свалку истории.

– Ну, повеселились и хватит, – сказал Перес. – Пункт третий повестки дня. Разное.

Глава 13

Нормативный Биков

Покинув гостеприимную чайную, гости деревни по совету хозяина чайной направились в храм, чтобы представиться отцу Василию, главе духовной власти Касальянки.

Женщины находились в просветленно-возвышенном состоянии и то и дело порывались читать стихи – одна по-русски, другая по-испански, – однако ни та ни другая никаких стихов не знала, поэтому это напоминало песни без слов композитора Мендельсона.

– Я здесь уже… и все вокруг… тарам-та-та… Как хорошо, и листики зеленые, и тараканов нет, и мух! За океаном наша Родина, тарам-та-та, могучая, непобедимая! Тарам! – примерно такой стихотворный текст выговаривала Пенкина, Исидора же бормотала что-то по-испански, временами изображая пальцами игру на кастаньетах.

Биков мрачнел. Ему хотелось чаю и Пенкину. И даже Исидору. Он уже месяц не видел живого женского тела.

Они вошли в церковь и перекрестились кто как умел.

Навстречу им от алтаря уже шествовал молодой священник с окладистой русой бородой. За ним служка нес поднос с дымящимися чашками чая. Отец Василий нес в руке крест, который один за другим поцеловали все гости, включая католичку Исидору.

– Мир вам, дети мои! – провозгласил отец Василий и перекрестил их.

Пенкина, повинуясь какому-то чисто генетическому наитию, припала к руке батюшки и поцеловала ее. Исидора сделала то же самое, соблюдая неведомый ей ритуал. Бикову ничего не оставалось делать, он поспешно и немного стыдясь прикоснулся губами к тыльной стороне ладони отца Василия.

– Может быть, вы хотите исповедаться и причаститься? – спросил отец Василий.

– Хотим! – искренне выпалила Пенкина.

Биков не знал, что это такое. Он почувствовал, что его втягивают во что-то ненужное и вредное для его нынешней должности.

Первой исповедовалась Ольга.

Батюшка уединился с нею у алтаря и спросил, в чем она желает покаяться.

– Грешна, батюшка! Согрешила с товарищем по оружию, – доложила Пенкина.

– Он женат? – спросил отец.

– Нет. Стала бы я с женатым!

– И ты не замужем?

– Конечно, нет!

– Это не грех, дочь моя.

– Правда? – просияла Пенкина и в порыве благодарности еще раз поцеловала руку батюшки.

– Что еще? – спросил он.

– Да вроде… – стала припоминать она заповеди. – Не убивала, не крала…

– Унынию предавалась?

– Никогда! – заявила Пенкина.

– Так ты безгрешна, дочь моя. Причащайся.

Священник перекрестил ее, а служка поднес чашку чая. Пенкина выпила и просветлела до такой степени, что стала слегка просвечивать. Порхая, она вернулась к своим.

Разговор отца Василия с Исидорой был более длительным и напряженным, ибо выяснилось, что Исидора украла чек на миллион долларов и раскаивается в этом, а также переспала с доброй тысячей мужчин, подавляющая часть которых были женаты. Правда, унынию тоже не предавалась.

Выслушав глубокое раскаяние Исидоры на ломаном русском языке, отец Василий причастил и ее.

Настала очередь Бикова.

Пока приводили к причастию женщин, он мучительно решал для себя вопрос – стоит ли впутываться в эту авантюру с неясными последствиями. Литераторское любопытство победило. Поэтому, подойдя к отцу, он коротко доложил:

– Грешен, батюшка. Ругался матом. Публично. Также склонял к сожительству многих девушек и женщин.

– Успешно? – поинтересовался отец.

– Большей частью, – скромно сказал Биков.

– Да, матом нехорошо… – опечалился батюшка. – Грех тяжкий. Раскаиваешься хоть?

– Да понимаете… – начал Биков, но отец перебил его:

– Значит, не раскаиваешься.

– Как же не ругаться, отец? Вы же знаете, как живем! – начал оправдываться Биков.

– Знаю… Самому иногда хочется выразиться, когда радио «Свобода» послушаю – что там у вас делается… – задумался отец.

– Если б другие слова были… Не матерные…

– А вот ты и придумай их! – озарился отец Василий. – Тебе церковь памятник поставит.

– И прокуратура, – мрачно сострил Биков.

Отец Василий подвел Бикова к распятию, на котором висел металлический Иисус.

– Что такое русский мат? – задал риторический вопрос священник. – Взяли два половых, извините, органа, одни ягодицы и один глагол и построили изощреннейшую лексику! Это только у русских. Посмотри, как разнообразна человеческая анатомия, – указал он на распятого Христа. – Сколько всяких мест, куда можно посылать! В ухо, например. Чем хуже, чем…

– Понял, – кивнул Биков. – Каюсь! Причащайте! – Он уже горел творчеством.

Мысль отца Василия показалась ему крайне плодотворной. Быстро проглотив чай и почувствовав небывалую легкость и духовность, он потребовал авторучку, бумагу и келью для работы. Все это ему было предоставлено тут же.

И пока Ольга и Исидора в сопровождении вызванного экскурсовода осматривали чайные плантации Касальянки, Биков в келье творил нормативный русский мат, используя в качестве пособия икону, на которой был изображен все тот же распятый Иисус.

Для подкрепления ему дали термос с чаем. Уже на второй чашке Биков понял, что в министры не вернется и от чая не откажется никогда. Такого творческого подъема он никогда не испытывал, даже когда писал знаменитые свои стихи: «Я люблю тебя больше, чем нужно, я люблю тебя больше, чем нежно…»

Он начал с традиционных посылов в разные места, как внутрь, так и наружу.

С посылами внутрь было просто. Кроме ненормативных мест, имелось еще по крайней мере три дырки, куда можно было загнать неугодного собеседника.

– Пошел ты в ухо! – пробовал Биков на слух и записывал. – Пошел в нос! Иди ты в рот!

«Слабовато… – размышлял он про себя. – Для детсада годится, но уже для начальной школы надо что-то покрепче».

Его внимание привлекла обычно неиспользуемая часть тела, и он, радуясь находке, сочинил сразу несколько крепких выражений:

«Пошел ты в пуп!» или «Пошел на пуп!»

«Пуп тебе!»

«На пупа нам это надо».

«Пуп знает что».

«Пуп на!»

«Пуп с ним».

Пытаясь образовать глагол, Биков с радостью заметил, что народная мысль уже работала в направлении пупа, потому что слово «опупел» было широко известно. Но не довели дело до конца.

Вообще, при таком подходе многие идиомы сами собой включались в обиход нормативного мата. Например «зуб на зуб не попадает», «что в лоб, что по лбу» – и это существенно расширяло возможности и показывало, что Биков на правильном пути. Возможно, все это и было матом когда-то, но потом мат сузился до срамных мест.

Но подлинное творчество началось после третьей чашки чая. Биков разделся до трусов и, бросая на Спасителя восторженные взгляды, выкрикивал, записывая:

– Пуп тебе в бицепс!

– Сидим в глубоком ухе!

– Иди в ноздрю!

– Отпупили его, отзубатили и выбровили на зуб!

– Ты что, пупок, оволосател?

Покончив с посылами, Биков приступил к святая святых мата – выражениям с матерью. На выбор имелось несколько вариантов:

«Вез твою мать».

«Нес твою мать».

«Тряс твою мать».

И – «В лоб твою мать».

Биков оставил их в качестве запасных, чтобы ничего не пропадало, но это все было не то.

Он отпил еще из чашки, глядя на распятого Спасителя, и вдруг его осенило:

– Спас твою мать! – заорал Биков и, довольный, добавил от души любимое ругательство капитана Джеральда Маккензи в новой транскрипции:

– Спасена мать!

Отсюда, от этого чудесного глагола, пути вели в подлинные кущи мата, облагороженного глубоким первозданным смыслом избранного слова.

«Я вас всех спасал!»

«Спасенный в рот».

«Мы с этим делом наспасались».

«Спасенная в ухо».

И даже слово «спасибо» при этом становилось отчетливо матерным.

Биков исписал шесть страниц и понес их отцу Василию. Священник нацепил очки и ознакомился с текстом.

– Родной вы мой! – растроганно проговорил он, целуя Бикова. – Вы меня просто спасли! – Он сконфуженно умолк, поскольку допустил матерное выражение. – Ну, вы поняли… Это я немедленно пущу в народ. Люди у нас интеллигентные, но, сами понимаете, сразу не отвыкнешь. Допускают. Привьется у нас, а там, глядишь, и до России докатится, спасена мать!

Он немедленно передал словарь на ксерокс, и через полчаса служка понес кипу листов в деревню как новый, освященный церковью, кодекс бранных слов и выражений.

Бикову захотелось водки, но он пересилил себя. Это был рецидив прошлого, как и сорвавшееся с уст: «Ни хуя себе!», когда он увидел плоды своей работы, размноженные на копировальном аппарате.

В это время вернулись с полей донья с Ольгой, бережно неся мешочки с зеленым чаем, который им подарили сборщицы. Ольга зажгла свечу и поставила ее перед иконой Богоматери.

– Матерь Божья, помоги рабам твоим Ивану и Вадиму! – прошептала она, крестясь.

Глава 14

Похороны

А рабы Божьи Иван и Вадим в эту самую минуту тихо путешествовали в открытых гробах на кладбище Касальянки. Вадим лежал в повозке, влекомой осликом, а Иван – на лафете пушки, прицепленной к этой повозке. Ослика вел под уздцы капрал, Алексей Заблудский сидел в повозке. Замыкал процессию взвод солдат-метисов с карабинами.

Герои-интерполовцы в белых рубашках с алыми пятнами на груди, чинно сложив руки, обращены были лицами в бездонное южноамериканское небо.

Заблудский, посасывая из бутылочки виски, мерно причитал уже по третьему кругу, будто попик, совершающий отпевание.

– …Какие парни были, туземец! – обращался он к единственному слушателю-капралу. – Огонь парни были. Вдвоем могли всю мафию победить, если бы не сукин сын этот, сталинист… Гордые были, туземец, не пошли к Пересу в услужение, не то что я, слабый человек. Теперь уснут под чужим небом, матери не всплакнут над ними…

Лежащий в гробу на лафете Иван шмыгнул носом, растрогавшись.

– Душу вынул… – пробормотал он сквозь зубы.

– И любимые девушки не придут, не уронят слезу на могилку, – с пафосом продолжал Алексей, вошедший в роль плакальщика.

Вадим, ехавший, как и положено, ногами вперед, изловчился и сунул пяткой Заблудскому промеж лопаток.

– А? – очумело оглянулся Алексей.

Но Вадим уже смирно лежал в гробу, прикрыв глаза. Сонные, разморенные жарой метисы, тащившиеся за пушкой, ничего не заметили.

Повозка въехала на кладбище, расположенное на опушке тропического леса. Здесь было довольно много могил для такого небольшого государства. Стояли кресты с надписями и свежими венками: «Министру обороны от Президента», «Министру сельского хозяйства от Президента». Больше всего могил было министров сельского хозяйства – семь; самой свежей могилой было захоронение министра легкой промышленности, недопоставившего армии сапоги.

Повозка подкатила к двум открытым могилам и остановилась. Алексей спрыгнул на землю, подошел к краю могилы.

– Вот и последнее пристанище…

Он повернулся к гробам и патетически произнес:

– Простите, друзья, что не уберег вас от опасности! И мне придется сложить голову здесь, на краю Земли, и никто не скажет последнего прости…

Тут Вадим сел в гробу и спросил обиженно:

– Я все понимаю, одного не пойму: почему Иван на лафете ехал, а меня в повозке везли?

Иван тоже сел:

– Вадим прав. Он званием выше, его надо было на лафете везти…

– Ты уж, Леша, прости, но в следующий раз, пожалуйста… – начал Вадим.

Алексей, закатив глаза, беззвучно повалился в обморок, а метисы, побросав винтовки, с криками ужаса побежали в сельву во главе с капралом.

Иван вылез из гроба, подскочил к Алексею, похлопал его по щекам.

– Леха, ты что? Не в курсе? Я думал, Бранко тебя предупредил.

Вадим между тем деловито выпрыгнул из гроба, вывалил гроб из повозки на землю, отцепил пушку и побросал винтовки солдат в повозку.

– Брось ты его! Хлюпик! Он нас предал, – бросил он Ивану. – Уходить надо.

– Куда?

– В леса. Партизанить будем.

Иван с сожалением посмотрел на обморочного товарища, стянул с себя рубашку, бросил на землю. Вся грудь его была перемазана чем-то липким и красным.

– Клюква эта проклятая! Липнет, – сказал он.

Иван тоже скинул рубаху. Оба они прыгнули в повозку и Вадим хлестнул ослика вожжами.

– Но-о, пошел!

Повозка резво устремилась в сторону леса.

Алексей еще минут десять лежал в обмороке, потом очнулся и увидел рядом с могилами лишь белые рубашки своих товарищей, испачканные кровью. Ни солдат, ни повозки, ничего.

Алексей сложил рубахи на гробы, сам уселся на крышку гроба.

Не успел он осмыслить происходящее, как увидел, что к кладбищу приближается открытый джип, в котором сидели Перес и министр обороны. За ними в открытом грузовике мчалась банда министров, вооруженная карабинами.

Перес резко затормозил перед могилой, выпрыгнул из джипа, достал костыли и подскочил к Алексею.

– Ну? – грозно спросил он.

Алексей поднял к нему просветленное пьяное лицо.

– Воскресли и вознеслись… – сказал он, показывая руками – как они это сделали.

– Я тебе дам – вознеслись! – заорал Перес, замахиваясь на него костылем. – Евангелий начитался, безбожник!

Он взял в руки одну из рубах, исследовал ее, лизнул.

– Клюква в сахаре. Так я и думал. Кто дал Бранко клюкву в сахаре? – обратился он к министрам, которые скорбной стаей сгрудились вкруг могил.

– Я продал, – поник головой министр торговли.

– Вот, Илья Захарович, теперь ловите их, – указал на лес Перес. – Армия дезертировала, черт знает что! Республика в опасности. Поймать и привести живыми или мертвыми! Лучше мертвыми, – добавил он со свойственной ему прямотой. – Все ступайте! А ты будешь ими командовать, раз армию не уберег, – обратился он к Федору.

– Туземцы… Дикий религиозный народ… – оправдывался министр обороны.

– Учтите, если интерполовцы попадут в народную деревню – нам всем хана. Завтра же здесь будет десант парашютистов. Кончится ваша синекура. Так что в ваших же интересах…

Министры, повесив на плечи карабины, понуро поплелись к лесу. Федор шагал впереди с пистолетом в руке.

Алексей тоже поднялся.

– Ты со мной останешься, могильщик херов, – распорядился Перес. – За Христа поговорим, раз ты такой культурный. А сейчас пошли Бранко расстреливать.

Глава 15

Переворот

Старый партизан нервно разгуливал по камере, размышляя о непонятном коварстве Переса.

Прошло уже несколько часов с момента покушения, но никто не собирался освобождать его, прятать и тем более благодарить за правильно выполненное убийство.

Неужто все раскрылось? Бранко очень надеялся на удачливость Ивана и Вадима. В крайнем случае, если обнаружится, что они живы, Бранко не виноват. Ему не дали времени произвести контрольный выстрел в затылок.

Он поглядел в окошко, подергал прутья решетки. Решетка была крепка. Тогда Бранко взял в руки табуретку и, спрятавшись за дверью, постучал в дверной глазок.

Глазок приоткрылся, часовой заглянул в камеру и, не увидев Бранко, вновь закрыл глазок.

Бранко постучал снова.

Часовой снова заглянул, но на этот раз решил разобраться, в чем дело, и открыл дверь. Едва он ступил в камеру, как Бранко сзади оглушил его табуреткой.

Метис повалился на пол. Бранко, сделав извиняющийся жест, склонился над ним и начал расстегивать мундир.

Через несколько минут Бранко, облаченный в солдатскую форму, с карабином на плече, бодро шагал по направлению к лесу. Он тоже решил уйти в партизаны.

Судя по всему, в Касальянке назревала серьезная партизанская война.

Не успел он дойти до опушки сельвы, как навстречу ему показались Алексей Заблудский и Перес на костылях.

Увидев друг друга, они остановились.

– Вот так встреча! – воскликнул Перес. – А мы тебя расстреливать идем, Бранко, – сообщил он бывшему взрывнику.

– Не надо, господин. – Бранко снял с плеча винтовку.

Но Перес, опередив его, выхватил из кармана пистолет и навел его на Бранко.

– Жаль терять такого сообразительного помощника, – сказал он, – но ничего не поделаешь. Нет ли у тебя за пазухой клюквы в сахаре, Бранко? Сейчас она бы тебе очень пригодилась! – Перес захохотал.

И тут Алексей неожиданно выбил ногою из-под него костыль. Перес повалился в пыль, успев нажать курок, но не попал.

Алексей и подоспевший Бранко обезоружили диктатора.

– Вы низложены! – храбро заявил Заблудский.

– Я?! Низложен?! – изумился тот. – Ладно, на сей раз ваша взяла. Пошли обедать.

Алексей помог ему встать. Перес, опираясь на костыли, поковылял к своей резиденции. Бранко шел следом с винтовкой наперевес.

– И не стыдно тебе? – корил его Перес. – Цирк устроил, ей-богу! Нет чтобы по-настоящему убить! Клюкву придумал. Тебе в ТЮЗе работать, а не серьезным террором заниматься…

В сельве забухали выстрелы.

– Слышите? Наши ввязались в перестрелку. Сейчас приволокут голубчиков, – кивнул в сторону леса Перес.

– Вы не знаете Ивана и Вадима. Они будут отстреливаться до последнего патрона, – сказал Алексей.

– Да знаю я их. Остолопы, – сказал Перес.

Они пришли во дворец, где их встретила прислуга Переса – негритянка-повариха и стюард-испанец.

– Я арестован, – сообщил им Перес. – Временно. Накрыть обед на троих.

– Я не буду, – сказал Бранко. – Спасибо.

– Была бы честь предложена. На двоих, – сказал Перес.

Через несколько минут Перес и Алексей, как лучшие друзья, сидели рядом за столом за бутылкой виски, а стюард подносил блюда. Бранко, глотая слюну, с винтовкой наперевес стоял за креслом Переса. Тот не обращал на старика ни малейшего внимания.

– Я предприимчивый человек, понимаешь? – растолковывал он Алексею.

Заблудский с готовностью кивнул.

– Да ничего ты не понимаешь! Я всю жизнь занимался чем-то невероятным. Ювелиром был, физиком-термоядерщиком, на масспектрометре работал, в экспедиции ездил. Однажды попал на Тунгуску, где метеорит упал. Слышал про это?

Заблудский кивнул и нетвердой рукой потянулся за бутылкой.

– К этому времени я еще и экстрасенсом стал, парапсихологией увлекся. И почувствовал я в тех краях нелады с энергетическим полем, которое мы из космоса черпаем… Бранко, ты бы поел, ей-богу! – обернулся он к старику.

– Да, поел! А вы убежите! – сказал Бранко капризно.

– Куда же я убегу? Мне бежать некуда. На костылях. У меня никакого Сантьяго де Куба нету, – съязвил Перес.

Но Бранко остался стоять.

– Так вот… Почувствовал я там физически, – продолжал Перес, обгладывая баранью кость, – что энергия из меня выкачивается, уходит… Со страшной силой! Физическая, умственная…

– А половая? – поинтересовался Заблудский.

– И половая, естественно. Правда, там женщин не было. Ну, я измерения провел, сделал кое-какие выкладки. И что оказалось? Ты не представляешь!

– Не представляю, – кивнул Алексей.

– Я понял, почему у нас в России бардак уже восемьдесят пять лет!

– Семьдесят пять, – поправил Заблудский.

– Ты от Октября считаешь, как и все. Это ошибка. Я считаю от Тунгусского метеорита, который свалился на нас в одна тысяча девятьсот восьмом году. Метеорит имел отрицательный гравитационный полюс. Этого ты не поймешь. Но факт тот, что он пробил в биосфере огромную дырку над Россией, куда стала улетучиваться наша энергия. Русские кем были в девятнадцатом веке? Духовной нацией! А кем стали в двадцатом? Нацией испуганных идиотов. А все из-за Тунгусского метеорита.

– А я думал – из-за Коммунистической партии, – простодушно признался Заблудский.

– Ты мне эти диссидентские штучки брось! Ни одна компартия не смогла бы так оболванить народ. Вся духовная энергия усвистала в ту дырку. И китайской энергии много улетело. Китай там рядом. Про ненцев и якутов я уже не говорю. И посмотри, что получается? В этом регионе Земли, как теперь модно выражаться, – полнейшая деградация. А на другой половине – процветание. Что это значит?

– А что это значит? – спросил вдруг Бранко, который следил за объяснениями Переса с тревожным вниманием.

– Закон сохранения энергии! – поднял баранью кость вверх Перес. – Если в одном месте что-то убавится, то в другом прибавится. Вот оно здесь и прибавлялось. Я рассчитал точку на Земле, куда наша энергия возвращалась и растекалась отсюда по западному полушарию. Эта точка здесь, в Касальянке!

Перес торжествующе бросил кость в тарелку и обернулся к Бранко.

– А ты в меня целишься! Ты себе лучше пулю в лоб пусти. У тебя метеорит последние мозги вышиб! – напустился он на Бранко.

Партизан обиженно засопел.

– Не верю, – пробормотал он.

– Ну что с него взять? Сталинист, – вздохнул Перес. – Сталинисту если что втемяшилось, ему хоть кол на голове теши.

– Ну а что дальше? С энергией? – спросил протрезвевший от информации Заблудский.

– А дальше я уехал из страны, приехал сюда, убедился, что я полностью прав… Энергия здесь прет обалденная…

– Вот и я чувствую: что-то такое идет… входит… – воодушевился Заблудский.

– Виски в тебя входит, – пробурчал Перес. – Основали русскую колонию, стали выращивать чай… Собственно, русские здесь были, – нехотя продолжил Перес. – Один мудадайло по имени Петр Молочаев сюда наших социалистов приволок еще в начале века. Эсеры разные, меньшевики… Они севернее селились. Я их потомков сюда перетянул. На свою голову, – вздохнул Перес.

– Почему? – спросил Алексей.

– Потому что социалисты мудаки! И дети их мудаки, и внуки! – взорвался Перес.

Бранко потемнел, лязгнул затвором.

– Да-да! – повысил голос Перес. – Собственно, достает меня один мудак, внук Петра Молочаева, Платон. Толстовец наизнанку, мать его ети! Диссидентствует, сил нет. Критикует мою программу.

– А какая… программа? – осторожно спросил Заблудский.

– Ты еще не понял? То, что в России улетучивается, мы здесь принимаем. Духовная энергия нации накапливается в нашем продукте – в чае! Отсюда пойдет возрождение России! Здесь будут воспитаны новые русские!

– У нас уже есть новые русские, – возразил Заблудский.

– Ваши новые русские – тунгусы, метеоритом высосанные! У них вместо мозгов – мышцы. Представляешь, башка, набитая мышцами! И все напряжены. Такая мускульная, коротко постриженная башка. Типичные тунгусы! – рассвирепел Перес. – Александр Сергеич надеялся, что они его читать будут наравне с друзьями степей, калмыками, с Илюмжиновым. Шиш! Он метеорит не мог предвидеть. Тунгус был дикий, диким и остался. И еще новые тунгусы эти, в «мерседесах»…

– Вы же сами в «мерседесе», – возразил Заблудский.

– «Мерседес» «мерседесу» рознь. У меня будут самые новые русские. Они уже есть. Потому, что пьют чай, а не водку. Кроткие, умные, душевные, нежные люди. Ин-тел-ли-гент-ней-шие! – по складам выговорил Перес. – Ты не представляешь, как я их люблю. Я живу ради этого – вернуться в Россию не самолично, а новой духовной энергией! – Перес даже прослезился.

– Перес – вы гений! – прошептал Алексей. – Я преклоняюсь перед вами!

Бранко отступил на шаг, достал из-за пояса пистолет. Винтовку он навел на Переса, а пистолет – на Алексея.

– Теперь слушайте меня, – сказал он. – Вы оба – ренегаты. И ревизионисты. Это все противоречит историческому материализму. Историю не повернуть вспять!

– Бранко, прекрати говорить лозунгами, – повернулся к нему Перес.

– Ложись! – заорал Бранко. – Оба – на пол! Лицом в пол! Руки за голову!

Перес и Алексей повалились на пол, сцепив руки на затылке. Костыли Переса, прислоненные к стулу, упали тоже с диким грохотом.

– Вы знаете – я шутить не люблю! – орал партизан.

– Да уж знаем… – промычал, уткнувшись носом в пол, бывший диктатор и гений.

Бранко оглянулся. В окне была видна дорога, уходящая в сельву. По ней медленно брел ослик, катящий за собой пустую повозку.

Глава 16

Погоня

Ополчение из членов кабинета оказалось на редкость небоеспособным. Не пройдя и километра, министры сделали привал. Усевшись на камне и поваленных деревьях, они принялись беспорядочно палить в воздух, имитируя боевую активность. Именно эту пальбу и принял Перес за перестрелку.

– Хватит! – наконец скомандовал министр обороны. – Надо экономить патроны. Неизвестно, сколько мы их будем ловить. Вперед!

Министры не спеша двинулись дальше.

Внезапно министр финансов Витя Бакс вскинул винтовку и выстрелил. Федор тут же подскочил к нему.

– Ты что?

– Мелькнуло что-то.

– Я тебе покажу – мелькнуло! Я из-за вас в мокрое дело ввязываться не намерен. Стрелять только в воздух!.. Кто сидел по мокрому делу? – оглянулся он на министров.

Те молчали.

– Видите, никто не сидел. И не советую. Вы же расхитители, воры, в крайнем случае, насильники совершеннолетних. Люди сугубо мирных профессий. Зачем брать грех на душу?

– Я совершенно с вами согласен, – начал Илья Захарович. – Но Перес просил мертвыми.

– Это его заботы. Мы ему живых приведем, а дальше его дело.

Федор поднял винтовку и выстрелил в небо.

– Ива-ан! – закричал он что есть силы.

– Ого-го-го! – донесся откуда-то слабый ответ.

– За мной! – указал Федор направление и ринулся прямиком через бурелом сельвы.

Министры двинулись за ним, изредка постреливая в воздух.

А те, кого они так упорно догоняли, устроились на возвышении всего метрах в пятистах, откуда прекрасно было видно опушку сельвы. Впряженный в повозку ослик пасся на лужайке, а Иван и Вадим спешно строили укрепление из камней и лиан. Сразу за укреплением возвышалась скалистая гора. Можно сказать, интерполовцы были прижаты к стене.

Но не сдавались. Не умели сдаваться.

Иван разложил карабины на бруствере. Они с Вадимом закурили.

– Ну что, Ваня, примем последний бой… – сказал Вадим.

– Погоди, не хорони раньше времени.

Иван вгляделся вдаль. Из леса гурьбой выходили министры.

– А солдат-то нет. Одни министры, – сказал Иван.

– Какие они министры? Уголовники. Ухлопают за милую душу, – возразил Вадим.

– Я своих уголовников не боюсь, мы к ним привычные, – добродушно улыбнулся Иван.

Вадим прицелился, но Иван положил ладонь на ствол винтовки.

– Бей поверх голов.

– Почему? – дернулся Вадим.

– Испугаются они, уйдут. На кой черт им здесь жизни класть?

– А нам? – задумался Вадим.

– И нам ни к чему.

– Постой, постой! За что же мы воюем? – рассердился Вадим.

– За идею! – Иван поднял вверх указательный палец, на котором сидела крупная тропическая кузумла.

Иван в ужасе стряхнул кузумлу, грязно выругавшись. Она не спеша поползла в сельву.

– Бей поверх голов! – твердо приказал Иван.

Вадим прищурился, опустил вниз ствол винтовки.

– А почему, собственно, вы командуете? – вспомнил он давнюю тяжбу о приоритете.

– Советую, Вадя, советую…

Вадим выстрелил. Видимо, давно не стрелял из винтовки – отдача приклада отбросила его назад и больно ударила о скалу. Вадим завертелся на месте, воя от боли.

– Экий ты невезучий… – покачал головой Иван и тоже выпалил в воздух.

Министры залегли на опушке, с их стороны зазвучали выстрелы.

Ослик послушал этот шум и, махнув хвостом, удалился в сельву по направлению к правительственной деревне.

– Слышь, Вадим, а они тоже поверх голов бьют. Или стрелять совсем не умеют, – сказал Иван.

– А вам не нравится? Вам бы хотелось прямо себе в лоб? – сарказм Вадима был сильно подогрет болью в плече.

– Скорее тоже сообразили, что помирать неохота, – продолжал свои умозаключения Иван. – Тогда пора садиться за переговоры.

И, словно услышав эту мудрую сентенцию, министры на опушке выкинули белый флаг.

– Сдаются! – радостно воскликнул Вадим.

– Чего им сдаваться? – резонно возразил Иван. – Поговорить хотят.

На опушке выросла фигура Федора, размахивающая белым полотенцем.

– Давай сюда! Оружие брось! – крикнул ему Иван.

Федор отбросил пистолет и не спеша зашагал к укреплению агентов Интерпола.

Он подошел к брустверу и воткнул палку с привязанным к ней полотенцем между камней.

– Привет, – сказал Федор.

– Привет, – кивнули интерполовцы.

– Мужики, давайте не осложнять международную обстановку, – с ходу начал Федор. – Вы далеко не убежите, да и нам бегать за вами неохота. Приказано доставить вас к Пересу. А мне, между прочим, пора домой. Поэтому у меня компромиссное предложение: мы вас Пересу не сдаем, а забираем на родину. Но вы о Касальянке – ни гугу. Понятно? Кто здесь живет, что выращивают…

– Значит, чай все-таки наркотик? – в упор спросил Вадим.

– Хуетик! – с ходу образовал неологизм Федор. – Тебе что за дело?

– А то, что мы с наркотиками боремся, – сказал Иван.

– Ну и боритесь сколько угодно! Вам мало анаши?! Чего вы на чай набросились? Езжайте в Чечню и боритесь! – закричал Федор.

– Федор, вы нам предлагаете сделку с совестью. Мы ее не принимаем, – сказал Вадим.

– Чего же вы хотите?

– Чтобы по-честному, – сказал Иван.

Федор плохо понимал, что значит по-честному в данной обстановке.

– Если вы нас догоните – сдавайте Пересу. А не догоните… Сдадим вас Интерполу, – развел руками Иван.

С этими словами Иван забросил на каждое плечо по винтовке и зашагал прочь. Вадим последовал его примеру.

– Тьфу ты! Идиоты… – сплюнул Федор.

Он встал на бруствер и принялся размахивать белым флагом, привлекая внимание министров.

Министры загорали на опушке, не обращая внимания на призывы начальника.

– И эти кретины… – безнадежно пробормотал он и, спрыгнув с бруствера, зашагал к своему войску.

Глава 17

Чаепитие

Вечером в народной деревне была устроена официальная церемония чаепития в честь прибывших гостей.

Торжество происходило в избе-читальне, поразившей Бикова обилием и качеством книг. Брокгауз и Ефрон в старом издании, полная библиотека Сойкина, прижизненные публикации Пушкина и Толстого, не говоря о современных книгах. Наиболее полно была представлена русская философия – от протопопа Аввакума и Чаадаева до Николая Федорова и Лосева.

Сама изба-читальня являла собой вполне современную постройку, в которой черты русского стиля использовались лишь в качестве декора: петушок на коньке крыши да резные ставенки на окнах.

Внутри находились три зала – читальный, конференц-зал и компьютерный.

Увидев новенькие «Макинтоши», оснащенные принтерами и сканерами, Биков заплакал.

– Ну просто спасу нет! – растроганно выругался он. – Мы у себя в редакции два года просим… Я в «Лексиконе» работаю! – вдруг агрессивно и малопонятно воскликнул он, и тут же к нему подскочил официант с подносом, на котором стояли дымящиеся чашечки чая.

Биков выпил и присмирел.

Объяснения новоприбывшим, которые на этот раз были в полном составе, включая министра по особым поручениям, давал староста народной деревни Олег Григорьевич Брусилов – как позже выяснилось, заслуженный артист республики, бывший баритон Мариинки и по совместительству известный целитель-травник. А также внук знаменитого генерала, героя первой мировой.

Он был комплекции канцлера Коля – такой же осанистый, источающий мощь и доброжелательность.

– «Маки» нам поставила фирма «Эппл» по просьбе Якова Вениаминовича, – объяснял он плохо понимавшим женщинам. – Теперь мы в Интернете, смотрим Россию он-лайн.

Ольга и Исидора кивали с глубокомысленным выражением на лицах. Биков же так часто поминал Спасителя, что просто-таки удивлял своею набожностью.

Максим задержался в читальном зале и со страстью бывшего литературоведа перелистывал антикварные издания.

Зал между тем наполнялся местной интеллигенцией, хотя это слово вряд ли было уместно в деревне, где все были интеллигентами. Публика была одета по моде начала века: стоячие воротнички у мужчин, широкие длинные платья у женщин. Официанты разносили на подносиках чай, как бы аперитив к предстоящему генеральному чаепитию. Как потом объяснили, градус просветленности был у него пониже, чем у основного напитка, который уже готовили к подаче за огромным овальной формы столом, стоявшим посреди конференц-зала.

Наконец канцлер, то есть староста, пригласил всех к столу. Сам сел во главе на резном стуле, отдаленно напоминавшем трон; по правую руку от него уселся отец Василий в рясе, а по левую – субтильный господин с усиками, смокинг на котором странно топорщился, будто был с чужого плеча. Это был Антон Муравчик, временный представитель Президента в народной деревне, министр по чрезвычайным ситуациям.

Все представители Президента в деревне были временными и назначались на месяц, пока действовал срок антиалкогольной кодировки.

Больше чем на месяц ни одного министра закодировать не удалось – проверено практикой, – а то, что ситуация действительно была чрезвычайной, не более чем совпадение.

Гостей рассадили порознь, между хозяев. Биков сам выбрал соседку – роскошную молодую женщину с распущенными по спине волосами, незамужнюю художницу-анималистку, как он предварительно выяснил. Ее открытые плечи и полуоткрытая грудь чрезвычайно взволновали Бикова. Она так увлеченно рассказывала ему в паузах о кошечках и гамадрилах, которых она рисует, что Биков тут же влюбился, причем, благодаря чаю, влюбился возвышенно и крепко.

Пенкина устроилась с диктофоном неподалеку от начальства, за нею ухаживал офицер в морской форме – списанный из подводного флота за увлечение уфологией капитан-лейтенант. Исидору окружали двое лиц кавказской национальности из Кабардино-Балкарии, бывшие танцоры кабардинки и балкарки, ныне лучшие чаеводы Касальянки.

Внесли дымящиеся самовары и водрузили на стол вместе с заварными фарфоровыми чайничками. Разнесшийся по залу аромат, подобно фимиаму, настроил всех на ностальгическую ноту.

– Начнем, господа, – объявил Брусилов, поднимая чашку с чаем. – Я хотел бы выпить эту чашечку «фигни» за наших гостей из России. Фиг с ними и фиг с нами!

– Фиг с ними и фиг с нами! – повторил отец Василий, тоже поднимая чашку.

– Ни фига себе… – пробормотал удивленный этим тостом Биков.

Все чинно выпили.

– По просьбе гостей я расскажу немного о нашей колонии, – продолжал бывший баритон, увидев, что Пенкина настроила свой диктофон. – Нас пока немного, меньше тысячи выходцев из России, но я смею утверждать, что здесь собрались лучшие, духовные ее представители. Мы верим, что отсюда начнется ее возрождение…

И далее он рассказал об основах государственности Касальянки, введенных Пересом в качестве модели для будущей России. Эта государственность покоилась на отделении власти от народа. Контакты между ними были сведены к минимуму. Многокилометровые заросли сельвы отделяли народную деревню от правительственной. Политика в народе была объявлена вне закона. Никто никого не избирал и не мог быть избранным. Член общества, под любым предлогом пожелавший власти – даже ради высоких целей – тут же изгонялся из деревни.

– Правда, пока нашелся только один такой, – сказал Брусилов. – Некто Платон Молочаев, двойной диссидент.

– Почему двойной? – спросила Ольга.

– Потому что он враждует и с правительством, и с народом.

Между народом и правительством существовали простые товарные отношения. Каждый член колонии выращивал «фигню», занимался на свой вкус селекцией и сдавал продукт на приемный пункт представителю Президента, за что получал нужные ему товары – от строительных материалов, мебели и одежды до продуктов питания.

Курс «фигни» по отношению к бабкам, имеющим хождение в правительственной деревне, регулировался Президентом. В настоящее время за сто граммов «фигни» можно было получить товара на пятьсот семьдесят бабок.

В свободное от возделывания плантаций время жители Касальянки занимались исключительно трудами духовными: писали стихи и симфонии, изучали небесные объекты, в том числе и неопознанные, издавали малыми тиражами газеты и журналы, ставили спектакли, снимали фильмы, но более всего изучали историю России и философию.

Никто из них не знал, сколько и каких министерств существует в республике, каким образом меняется правительство и что вообще происходит в коридорах власти. Они имели самое смутное представление об этих коридорах.

– Вы не представляете, насколько это экономит духовную энергию народа! – сказал Брусилов.

К этому моменту уже было выпито по три чашки «фигни», поэтому даже политизированный Биков согласился.

– Но зачем же в таком случае государство? – подал голос молчавший дотоле Максим.

– Связь с внешним миром, торговля, международные отношения. Точнее, внешняя политика, потому что по культуре мы контактируем сами…

– Я что-то не понимаю… – упорствовал Максим.

Он, как и положено министру, чая не пил, грыз сухари с корицей, запивая их минералкой. Потому проявлял неуступчивость.

– Не понимаете? – Брусилов сделал знак, и официант включил телевизор, укрепленный высоко на кронштейне.

Экран вспыхнул, и присутствовавшие увидели, что идет программа «Сегодня».

Татьяна Миткова с присущим ей обаянием перечисляла случившиеся за день ужасы. Показывали разрушенные кварталы Грозного, трупы солдат, плачущих беженцев. Потом перешли на криминальную хронику. День выдался обычный: убили управляющего банком в Новгороде и взорвали аэровокзал в Махачкале. Потом долго показывали, как в Питере на Дворцовой два митинга мутузят друг друга с обоюдными выкриками «Фашисты!», а ОМОН их растаскивает.

– Таким выдался сегодняшний день. Я желаю вам всего хорошего, – объявила дикторша и исчезла.

Минуту за столом царило подавленное молчание. Его наконец прервал Брусилов.

– Если бы в России, да и везде, власть была бы отделена от народа, то господа политики делали бы все это сами. Бомбили, убивали, взрывали друг друга. Но они предпочитают делать это руками народа.

– Так что же – народ глуп? – спросил Максим.

– Нет. Народ доверчив и взволнован. Он принимает все близко к сердцу – призывы, лозунги, обвинения, угрозы, которые обрушивают на него политики. А надо, чтобы все было по фигу.

– Так это же пофигизм! – воскликнул Биков. – Социальная апатия.

Все за столом заулыбались, кивая.

– Вот именно, мой дорогой! Пофигизм – это молодость мира! Таков наш неофициальный лозунг, – улыбнулся Брусилов. – И чем скорее наша «фигня» дойдет до России, тем будет лучше для страны.

Исидора слушала диалог с напряженным вниманием, стараясь ухватить суть дела. И хотя выпила много чаю, заметно волновалась. Кабардино-балкарцы, впрочем, принимали это на свой счет.

– Я понимаю, «фигния» есть дойти до Россия сейчас? – с трудом подбирая слова, спросила донья.

– Точно так, мадемуазель, – ответил Брусилов.

Донья задумалась, что-то прикидывая в уме.

Начальник генерального штаба обеспокоенно посмотрел на нее. Вероятно, донья что-то замышляет. Но что? После «Большого каскада» он относился к донье с опаской. Подозревал в коварстве, и не зря.

Официальная часть церемонии кончилась тем, что отец Василий представил Бикова в качестве автора нового канонического русского мата и роздал присутствующим ксерокопии. Интеллигенты поаплодировали. Биков раскланялся.

Вообще аборигены были настроены благодушно. Напившись «фигни», они принялись читать стихи, петь и танцевать. Все были довольны друг другом, далеким правительством и общественным строем. Это выгодно отличало местную интеллигенцию от собратьев на всех континентах.

Анималистка, которую, как выяснил Биков, звали Римма, продемонстрировала маленькую выставку картин. Это были, с одной стороны, симпатичные сусальные кошечки, повязанные разноцветными бантами, с другой – омерзительные клыкастые гамадрилы, сиявшие потертыми красными задницами. Выставка почему-то называлась «Инь и Янь». Биков призадумался.

Наконец культурная часть была окончена, и собравшиеся вновь окружили стол.

Официанты внесли на подносах крохотные чашечки с особой, чрезвычайно сильной и дорогой «фигней», источавшей необыкновенный, пряный запах.

– Господа, финальный тост! – провозгласил Брусилов. – За любовь, господа, во всех ее проявлениях!

Все дружно выпили, прикрыв глаза, и воспарили настолько, что, кажется, оторвались от пола и секунду-другую повисели над паркетом, как марионетки в кукольном театре.

Ольга вдруг почувствовала непосредственную телепатическую связь с возлюбленным. Она увидела мысленным взором, что Иван сидит в какой-то пещере и пьет из стакана темно-коричневую жидкость, похожую на «фигню». Но при этом морщится.

Исидора, вероятно, тоже увидела бы Вадима, если бы не кабардино-балкарцы, которые, воспарив, с двух сторон подлетели к ней, как небесные ангелы с усиками, и принялись что-то жарко шептать – один по-кабардински, другой по-балкарски. Исидора обоих отлично понимала, но сделать для них ничего не могла. У нее уже были другие планы.

Не воспарил один Максим. Он понуро стоял у стола, сняв генеральскую фуражку и вытирая беретом пот со лба. «Не промок бы чек…» – с тоской подумал он, глядя на влажный берет. Чек мог скоро понадобиться, ибо после объяснений Брусилова у Максима созрел собственный план действий.

А собравшиеся, допив эликсир любви, взялись за руки, окружив стол живым кольцом, и Брусилов затянул красивым баритоном:

Пока земля еще вертится,

Пока еще ярок свет,

Господи, дай же ты каждому,

Чего у него нет.

Все дружно и с готовностью подхватили ритуальный гимн народной деревни:

Умному дай голову,

Трусливому дай коня,

Дай счастливому денег

И не забудь про меня!

«Голову – Пересу, Вадиму – коня, – переводила про себя донья, – Ивану – денег, но не все… – ведь и про меня нужно не забыть!»

Глава 18

Двойной диссидент

Оставив опешившего министра обороны у бруствера, интерполовцы устремились в сельву, на которую уже опускались стремительные тропические сумерки. Они обогнули скалу и углубились в непроходимую чащу, которая с каждым метром становилась все влажнее. Под ногами зачавкало. Почва колебалась.

– Болото, что ли? – догадался Иван.

Вадим выстрелил в воздух для острастки. Где-то вдали послышались крики и улюлюканье правительства.

– Догоняют, – сказал Вадим и выпалил снова.

– Вперед! – скомандовал Иван.

Но не успел он сделать трех шагов, как почва разверзлась под ним, и Иван по пояс провалился в трясину.

– Вадим, помоги! – крикнул он, держа винтовку над головой.

Вадим бросился к нему и тоже провалился в двух метрах от товарища. Они торчали из болота, как два грибка-подберезовика, и не могли ничего поделать. Трясина медленно засасывала их.

– Пропали, Иван, – сказал Вадим.

– Пропали, Вадим…

Шум кабинета министров нарастал, уже стали слышны отдельные голоса: «Господа, может, хер с ними?!» – фальцет министра торговли. «Я вам покажу хер с ними!» – бас министра обороны.

Но хер действительно был с ними. Херовое положение, лучше не скажешь.

Внезапно из-за большого валуна, торчавшего неподалеку, появился странный волосатый человек, одетый в звериные шкуры. Он был поразительно похож на Робинзона Крузо. В руках он зачем-то держал старинный фотоаппарат на треноге.

Робинзон крадучись приблизился к терпящим бедствие и с интересом принялся их разглядывать.

– Спасите нас, пожалуйста, – попросил Иван.

– Министры? – осведомился незнакомец.

– Нет.

– Откуда же вы?

– Из России, – сказал Вадим.

– Здесь все из России, – желчно парировал Робинзон. – Чем занимались в России?

– Я в милиции служил, а он из КГБ, – простодушно доложил Иван.

Незнакомец злорадно рассмеялся и не торопясь стал устанавливать треножник фотоаппарата.

– Если можно, поторопитесь. Нас засасывает, – предупредил Вадим.

Незнакомец не обратил на это внимания, а продолжал готовиться к съемке.

– Фотография века! – сообщил он. – Гибель русских ментов в амазонских болотах!

– Вы разве не собираетесь нас спасать? – встревожился Вадим.

Они с Иваном были уже по грудь в трясине.

– Вот именно, – кивнул Робинзон.

– Но это негуманно!

– Примерно то же самое я говорил на допросах, – сказал Робинзон. – И еще международное право поминал… Не шевелитесь! Снимаю!

Он щелкнул затвором, потом уселся на камень, закурил. Интерполовцы продолжали тонуть со скоростью пять сантиметров в минуту.

– А что вас сюда принесло, если не секрет? – осведомился незнакомец.

– Мы боремся с Пересом де Гуэйра, – сказал Вадим.

– Хм… Это меняет дело, – вздохнул Робинзон. – Придется спасать.

Он отвинтил фотоаппарат от треноги и протянул один ее конец Вадиму. Тот ухватился за нее и с большим трудом выбрался из трясины. Вместе с незнакомцем, пользуясь той же треногой, они вытянули Ивана.

Оба интерполовца были в грязи и ряске.

– А кто там стреляет? – спросил незнакомец, прислушиваясь.

– Кабинет министров. Они за нами гонятся.

– За мной! – приказал незнакомец, подхватывая треногу и фотоаппарат.

Они обогнули камень, за которым открылась тропа, ведущая вверх по склону горы. Все трое рысцой устремились на гору. Вскоре беглецам открылась пещера между скал. Они юркнули туда и оказались в жилище Робинзона. Там был каменный очаг, валялась нехитрая утварь, книги. На веревочке сушились проявленные негативы.

– Раздевайтесь, – приказал незнакомец. – Придется знакомиться. Платон Молочаев, диссидент.

Интерполовцы пожали Платону руку, назвав себя.

В пещере было темно. Платон зажег свечи, укрепленные в самодельном канделябре из козьих рогов, развел костер и повесил над ним одежду интерполовцев для просушки. Порывшись в дальнем углу пещеры, бросил Ивану и Вадиму козьи шкуры. Когда интерполовцы завернулись в них и уселись у очага, все трое стали напоминать племя троглодитов.

– Ну что? Надо бы за встречу… – промолвил Платон, извлекая на свет божий бутыль с коричневатой жидкостью и водружая на плоский камень, служивший ему столом. Рядом появились граненые стаканы.

Он разлил по полстакана.

– Вздрогнули! – произнес Платон короткий русский тост, и все мигом осушили стаканы.

– Значит, говорите, с Пересом боретесь? – Платон занюхал выпивку тыльной стороной ладони.

– Угу, с ним… – кивнули оба.

Они еще не знали, как себя вести. Кто перед ними? Сумасшедший? Беглый министр?

– Перес – гениальный человек! – воскликнул Платон, разливая по новой. – Ни за что не стал бы с вами пить, – признался он, чокаясь. – Как вспомню, как меня в Союзе мытарили… Но дело есть дело. Поехали!

Все поехали.

– Так о чем я говорю, – продолжал Молочаев, – Перес – гений, но на мне он обломился. Когда я свои три года за распространение антисоветчины отсидел, Перес прислал мне приглашение в Касальянку. Мой прадед здесь ошивался… Приехал я, Перес меня назначил заведовать Союзом писателей Касальянки… Я стишки пописывал. Тоже антисоветские. Посмотрел я, что здесь делается. Я же диссидент убежденный! В ситуации власть-народ я всегда встаю на сторону народа. Я понял, на чем играет Перес. Для народа он – отец-благодетель Яков Вениаминович, который распределяет блага и вроде бы из идейных соображений содержит общину добра и света. А для Европы он – дон Перес де Гуэйра, мафиози, содержатель кабаре и игорных домов. И знаете, на чем делает деньги?

– Знаем. На наркотиках, – кивнул Иван.

Платон разлил остатки из бутылки.

– Не совсем. На «фигне».

– На «фигне»? Что это? – спросил Вадим.

– Разновидность чая. Он здесь особый, обладает особыми свойствами.

Внезапно Иван погрустнел, с нежностью взглянул на Вадима.

– Я тебе давно хотел сказать, Вадим, – начал он с благородной грустью. – Я часто не прав бывал в отношениях с тобой. Завидовал, наверное, твоему уму, образованию… Ты прости меня.

– Что ты, Ваня, – растроганно отвечал Вадим. – Это я виноват. Высокомерия во мне много, гордыни. За лаптя тебя держал… Давай похристосуемся по-русски, простим друг другу обиды…

Они встали и троекратно расцеловались. Молочаев расхохотался.

– Что и требовалось доказать! Слушайте про чай.

– Да ну его на фиг, этот чай! – махнул рукою Иван.

– Вот именно. Наш чай обладает редчайшим свойством. Выпившему его все становится по фигу. Перес народ споил этим чаем. И торгует на экспорт. Знаете, кто у него покупает этот чай? – продолжал Молочаев.

– Платон, кончай вешать лапшу на уши, – добродушно сказал Вадим. – Ты за диссидентство сидел?

– Да, – кивнул Платон.

– Значит, по нашему ведомству. От имени комитета госбезопасности приношу тебе глубокие извинения! – Вадим двумя руками приподнял с места Платона и расцеловался с ним.

– Погоди, Вадим, дай послушать, – сказал Иван. – Так кто же все-таки этот чай покупает, от которого все по фигу?

– Деловые круги Америки, Японии, Канады, Германии. Теперь еще и Южной Кореи.

– А им зачем?

– Они угощают партнеров на деловых переговорах. Имеют на этом колоссальный барыш! Представь: нужно подписывать контракт, у них разногласия. Вносят чаек. Партнеры попьют, рукой махнут – ну их на фиг! – и быстренько все подписывают, – объяснил Молочаев.

– Умно придумано, молодец Перес, – одобрил Вадим.

– И вот я против этой системы восстал. Это обман народа. Решил сам стать президентом. Выдвинул свою кандидатуру… – Молочаев вдруг умолк.

– Ну и… – Интерполовцы ждали продолжения.

– Ну и меня… выдвинули… из народа. Изгнали. Я же говорю – Перес народ споил. Теперь с обоими воюю. Подбрасываю листовки народу.

– А листовки где берешь? – профессионально заинтересовался Вадим.

– Печатают мне. В Бразилии. Я фотографирую местную фауну, продаю негативы. Они мне присылают тираж. На вертолете. Собственно, не присылают, а сбрасывают прямо над деревней, – объяснил Молочаев.

– М-да… – Оба интерполовца поникли головами.

Молочаев тяжело вздохнул, показывая, как нелегка ноша двойного диссидентства.

– На фига это тебе, Платон?.. – задумчиво спросил Иван. – Фотографировал бы просто свою… фауну. Без листовок… А что это, кстати, такое? – спросил он.

– Животный мир, – объяснил Вадим.

– Все-то ты знаешь! – восхитился Иван. – За дружбу!

– За добро и свет! – поднял стакан Вадим.

– И эти туда же… – вздохнул Платон. – Но меня этим напитком не возьмешь. Мне намбутал в тюрьме кололи. И ничего.

– А что мы пьем, кстати? – заинтересовался Иван, разглядывая пустой уже стакан. – На виски не похоже. И балдеешь как-то странно…

– Это водка, настоенная на «фигне», – объяснил Молочаев. – Правительство хлещет спиртное, а народ «фигню». Мне как диссиденту приходится смешивать.

– Хороший напиток, – одобрил Вадим.

– Его бы в России продавать – цены бы ему не было! – заключил Иван.

– А вот тут ты не прав. Для России он смерти подобен, – покачал головой Вадим.

Глава 19

План Максима

Начальник генерального штаба, как и подобает стратегу, воспринял информацию о «фигне» творчески.

Услышав о чудодейственных свойствах напитка и о том, что его собираются экспортировать в Россию для создания там обстановки всеобщего пофигизма, Максим решил опередить события. Как-никак в берете у него чек на миллион долларов, поэтому зачем быть подручным какого-то Переса? Пора брать инициативу на себя.

У него дух захватывало от перспектив сбыта и применения. Достаточно отправить один мешок в Чечню за тот же миллион долларов, купив его здесь по смехотворной цене 5700 бабок за килограмм, что соответствовало примерно 23 баксам. Сколько там в мешке? Пускай 50 килограммов, пускай даже 100 – прибыль все равно получалось громадная.

А миллион за мешок для Чечни – совсем немного. Ведь это цена независимости. Премьер чайку попьет, председатель Совета безопасности, думские лидеры – да всякий! Хоть Чубайс, хоть Зюганов, хоть сам Жириновский. И подпишут любой договор как миленькие!

А криминальные структуры? А суды? А спаивать противоборствующий электорат в день выборов? Чтобы всем было по фигу. Возможности были громадны. Главное только, чтобы «фигня» доставалась не всем, а лишь некоторым. И тайно.

Посему на следующий же день с утра Максим отправился к представителю Президента.

Антон Муравчик сидел в своем огромном супермаркете, переполненном товарами для деревни, и подсчитывал вчерашнюю выручку, то есть пакетики «фигни», расфасованной на порции от ста граммов до килограмма. За его спиной громоздились три пластиковых мешка, битком набитые этими пакетиками.

По-видимому, Муравчик вел достаточно сложную бухгалтерию фигни, потому как то и дело перекладывал пакетики из кучки в кучку, шевелил губами и нажимал на кнопки калькулятора.

– Хэллоу! – приветствовал его начальник генерального штаба.

– Ну! – отвечал представитель Президента.

– Скажите, на каких условиях я мог бы приобрести партию «фигни»?

– Ни на каких.

– А если подумать? – спросил Максим веско.

Муравчик оторвался от калькулятора и внимательно взглянул на Максима.

– А сколько вам нужно? – поинтересовался он.

– Тонну! – заявил Максим.

– Идите, молодой человек, не мешайте работать, – Муравчик вернулся к калькулятору.

– Две тонны! – потребовал Максим, предполагая, что партия слишком мала.

– Если бы вы очень попросили и хорошо заплатили, я бы, пожалуй, смог отпустить вам один пакетик. Сто граммов, – печально сказал Муравчик. – Не больше.

– Почему?

– Вы разве не были на чаепитии? Вы же слышали, что у нас товарный обмен. Население сдает мне «фигню», я сдаю ее Президенту. Из рук в руки. Получаю за это товар для населения. Можно, допустим, обсчитаться на сто граммов. Но на тонну! Между прочим, тонна – это наш квартальный оборот.

– Хорошо. Поставим вопрос иначе. Сколько у вас сейчас «фигни»? – спросил Максим.

– Сколько? – Муравчик оглянулся на мешки. – Двести семьдесят килограммов. Партия за три недели. Завтра я должен отвезти ее Пересу. Как только ослика с повозкой пришлют…

– Какие могут быть варианты?

– Любые, – сказал Муравчик. – Вплоть до расстрела.

– Ладно. Десять тысяч баксов за партию. По рукам?

– Несерьезно…

– Пятьдесят.

Муравчик начал нервничать.

– А как я отчитаюсь? – заныл он.

– Ваше дело.

– Нет-нет, не просите. Жизнь дороже.

– Послушайте, Муравчик. Кем вы работали в России?

– Товароведом. А что?

– И вы еще спрашиваете, как вам отчитаться?

– Там могли посадить. А здесь голову оторвут.

– Семьдесят пять тысяч.

Муравчик вспотел. Он пытался мысленно подсчитать прибыль, учитывая себестоимость «фигни», и не мог.

– Хорошо. Допустим, я согласен. Как вы это вывезете? – Он указал на мешки.

– У меня есть вертолет.

Муравчик задумался, шевеля усами.

– Хорошо. Сто тысяч – и вы меня тоже вывозите отсюда на вертолете. Стопроцентная предоплата наличными.

На этот раз задумался начальник генерального штаба.

– Видите ли, у меня чек…

– Молодой человек… – Муравчик понизил голос до интимного. – Не считайте меня глупцом. Мы выберемся на континент, и там я вам буду совершенно не нужен.

– Но здесь же нет банка! – воскликнул Максим. – Я даю вам слово джентльмена!

Муравчик лишь поморщился.

– Знаем мы этих джентльменов…

– Патовая ситуация. Неужели нет выхода? – заволновался Максим.

– Есть, – подумав, сказал Муравчик. – Я оставляю мешки здесь, в тайнике. Вы довозите меня до ближайшего банка, я получаю деньги, после чего указываю вам местонахождение тайника.

– А если не указываете?

– Помилуйте, зачем мне это?

– А если меня будет здесь поджидать Перес?

– Сельва большая. Я дам вам совершенно конкретные приметы тайника. Это будет километрах в трех от деревни. Никто вас там поджидать не будет. Сядете на вертолете и заберете.

Максим оценил риск и нашел его разумным.

– Хорошо. Где ближайший банк? – спросил он.

– Я думаю, в Рио-де-Жанейро. Это в трехстах километрах южнее Касальянки.

– Договорились. Я жду вас через два часа на аэродроме.

– Идет. А я пока спрячу мешки.

Максим повернулся и вышел из супермаркета. Не теряя ни минуты, он направился к вертолету готовить вылет из Касальянки.

Глава 20

План доньи

Донья Исидора тоже извлекла совершенно практические выводы из информации, полученной от Брусилова. Планам Переса надо было помешать – и немедля!

Если «фигня» дойдет до России по каналам наркомафии и попадет к Зумику, то она будет действовать там как наркотик со всеми вытекающими отсюда последствиями. То есть попадет в криминальный оборот.

Если же ее привезут в Россию открыто как новый сорт чая, пробуждающий в человеке духовное начало, то последствия должны быть иными. «Фигней» можно будет торговать открыто, все будут знать, как она действует, и вряд ли она послужит злому делу.

Донья решила купить партию «фигни» и немедленно доставить ее в Россию. Она направилась к тому же Муравчику, но сначала заглянула в церковь к отцу Василию. Когда шла в храм, увидела пролетающий над деревней вертолет, из которого сыпались листовки. Донья подобрала одну и прочитала:

«Братья! Откажитесь от „фигни“! „Фигня“ – опиум для народа. Известные вам круги торгуют этим напитком как наркотиком. Правительство вас обманывает, прикрывая фальшивыми лозунгами добра и света обыкновенный наркобизнес. Все на борьбу с Пересом де Гуэйра!

Платон Молочаев.»

«Молодец диссидент! – подумала донья. – Интересно, где он раздобыл вертолет?»

Она вошла в церковь, где отец Василий проводил утреннюю службу. В храме было несколько человек. Донья дождалась, пока батюшка закончит молитву, и направилась за ним в притвор.

– Здоровый, – сказала она.

– Добрый день, дочь моя, – приветствовал ее отец.

– Я хотел сказать. «Фигния» не есть чай, он есть наркотик. Перес торговать Запад. Я знаю точь-в-точь.

– Дитя мое, вы излагаете взгляды Платона Молочаева, которые у нас признаны ложными, – мягко ответил отец Василий.

– Я не лжать, я знать! – ответила донья.

– Я вижу у вас в руке богопротивный листок, – указал отец на листовку. – Выбросьте его. Яков Вениаминович не станет творить зла. Я его хорошо знаю.

– Я тоже знать его очень хорошо. Он есть мой муж! – заявила Исидора.

– Вы жена Якова Вениаминовича?! – воскликнул священник. – Не может быть!

– Ну, почти. Мы без расписания в муниципалитет.

– То есть не расписаны с ним? И не венчались?

– Я жить с ним семь лет! И знать, как залупленный!

– Облупленный, – поправил священник. – И вы утверждаете, что он торгует чаем под видом наркотика?

– Да! Да! Да!

– О Боже! – воздел вверх глаза батюшка. – Да это же разрушает всю нашу систему!

– Да! Да!

Исидора повернулась и стремительно покинула храм. Отец Василий, качая головой, подошел к телефону и набрал номер старосты.

А донья устремилась к Муравчику и застала его за погрузкой пластиковых мешков с «фигней» в старенький джип.

– Я покупать все! – воскликнула она с ходу, увидев мешки.

– Невозможно, мэм, – пробормотал Муравчик.

– Две сто тысяч долларов!

Это было ровно вдвое больше, чем предложил начальник генерального штаба. Муравчик задергался.

Из дальнейших переговоров выяснилось, что у доньи тоже есть вертолет, и платить она собирается так же, по чеку.

«Да что они как сговорились!» – подумал Муравчик, лихорадочно ища выход из положения. Упускать такой барыш было невозможно. Но и честно удовлетворить обоих покупателей он был не в силах. Кого-то следовало надуть. Муравчик мгновенно перебрал в уме все комбинации и остановился на варианте, когда он летит в вертолете доньи с «фигней», а Максиму назначает встречу в Рио-де-Жанейро. Там получает деньги и подсовывает ему пустышку – тайник, где нет ничего. Чистый доход триста тысяч баксов.

– Хорошо, мэм, но я буду вынужден покинуть Касальянку вместе с вами, чтобы получить деньги и избежать мести дона Переса. Он тоже рассчитывает на эту «фигню», – указал на мешки Муравчик.

– Перебьет себя! Ноу проблем, – сказала донья. – Давай к вертолет!

И она вскочила в джип.

«Вот это женщина!» – подумал Муравчик.

Джип помчался к аэродрому. Уже на подъезде к нему, Муравчик почувствовал неладное. На пустом поле стоял лишь один вертолет, возле которого вели беседу три фигуры.

Джип затормозил у вертолета в кульминационный момент переговоров между Максимом и пилотами.

Дело в том, что Максим встретил совершенно непостижимое упорство пилотов, когда предложил им слетать в Рио, а затем вернуться за грузом. Шведы Улле и Уве настаивали на том, что они зафрахтованы доньей Исидорой, причем она еще не расплатилась с ними, потому они не могут взять следующий фрахт. Попытка уговорить пилотов сделать два рейса быстренько, по типу одна нога здесь, другая там, тоже потерпела провал. Тогда Максим выложил последний козырь. Он сказал, что оплатит долги Исидоры.

К его изумлению, шведы отказались. Максим никогда не сталкивался с такой честной до тупоумия нацией. Блестящий план рушился на глазах.

– Ладно. Не хотел вас огорчать… – помрачнев, сказал Максим. – Донью Исидору расстреляли.

Как ни странно, шведы поверили. Скорбно помолчав, Улле заявил, что раз так, они согласны, но только пусть господин не беспокоится о долгах доньи. Раз ее уже нет, то и долга нет. Это был коммерческий риск пилотов, и русскому господину незачем за него отвечать.

Максим готов был расцеловать этих тупиц.

Однако они все же желали до полета проверить платежеспособность русского господина, поэтому просят предъявить чек.

Максим достал из-под генеральской фуражки мятый берет и стал отрывать подкладку. В этот момент в дальнем конце аэродрома показался джип. Максим оторвал подкладку и извлек из-под нее завернутую в полиэтилен бумажку. На бумажке было крупно написано по-русски:

«СУКИН КОТ»

Обдав троицу облаком желтой пыли, джип затормозил у вертолета.

Еще не веря непоправимому, Максим дрожащей рукой ощупал внутренность подкладки. Там было пусто. И в этот момент он увидел за лобовым стеклом джипа прекрасное энергичное лицо Исидоры.

Тут же все связалось в цепочку: «Большой каскад», пятиминутный обморок, внезапное выздоровление Переса и исчезновение миллионного чека.

Максим в бешенстве кинулся на Исидору.

– Где мой чек?! Отвечай!!

«Похоже, что у них не только один вертолет на двоих, но и один чек…» – с грустью подумал Муравчик.

Исидора пантерой выпрыгнула из джипа.

– Это твой ответ – как ты украсть миллион у Иван! – выкрикнула она.

Шведы в это время с интересом разглядывали поднятый с земли чек с непонятными русскими буквами.

Неизвестно, чем бы кончилась намечавшаяся схватка между доньей и генералом, если бы не вмешался Муравчик. Буквально впрыгнув между ними, он объявил:

– Стоп! Запрещаю, как глава исполнительной власти на данной территории!

– Как начальник генерального штаба республики Касальянка возбуждаю иск против гражданки Исидоры и обвиняю ее в похищении у меня миллиона долларов! – перешел на правовые рельсы Максим.

– Как жена президент Перес буду обвинять твой, – донья ткнула пальцем в Максима, – что ты есть вор! Ты украдать миллион у Иван Середа, чемпион мира!

Муравчик мысленно взвесил шансы сторон. У Исидоры они были предпочтительнее.

– А как же… Рио? – спросил он.

Исидора решительно указала пилотам на джип.

– Грузить мешок сейчас! Лететь сегодня вечер, завтра утро… Этот генерал не есть должен быть здесь! – указала она на Максима.

Поняв, что схватка проиграна, Максим поплелся с аэродрома. И ведь говорил себе всегда – не связывайся с проститутками! Один раз нарушил правила – миллион проиграл…

– А я, мэм?.. – заискивающе спросил Муравчик. – Мне назад ходу нет. Перес голову снесет.

– Сторож здесь, – указала она на вертолет.

Глава 21

Низложенный диктатор

Между тем Пересу де Гуэйра сейчас было не до своего временного представителя в деревне, не до груза «фигни», не до самой власти. Ни до чего ему не было дела, кроме себя самого, ибо он был низложен в прямом смысле слова – низложен на дно деревянной повозки, запряженной осликом. Той самой, на которой еще два дня назад везли на кладбище гроб с Вадимом.

Он был спеленут крепкими лианами. Рядом с ним на дне повозки лежал Алексей Заблудский, тоже похожий на шелковичный кокон.

Ослик медленно брел по лесной дороге, брел, не погоняемый никем, на автопилоте. Вот уже сутки беспомощные диктатор и его незадачливый министр были отданы на волю ослику.

Случилось это, когда партизан Бранко, низложив диктатора, решил взять его в заложники. Он правильно рассудил, что вскоре должны вернуться министры, и тогда ему несдобровать. Поэтому он под прицелом довел заложников до леса, там обвязал крепкими лианами, засунул в рот кляпы и погрузил в повозку к вернувшемуся кстати ослику. Усевшись впереди, Бранко направил ослика в глубь леса.

Четкого плана у старого партизана не было. Вряд ли он собирался казнить ревизионистов, скорее хотел спасти собственную жизнь.

В повозку кроме заложников он свалил оставшуюся взрывчатку и оружие.

Перес, поначалу воспринявший этот опереточный путч не совсем всерьез, понял безрадостность своего положения, когда повозка углубилась в сельву километра на три. Уж он-то хорошо знал все опасности амазонских лесов. Перес тревожно замычал, привлекая внимание Бранко.

Тот оглянулся.

Диктатор дал ему понять, что хочет поговорить с ним. Бранко вынул кляп изо рта Переса.

– Куда ты нас везешь, идиот? – спросил Перес.

– Я не желаю разговаривать в подобном тоне, – ответил партизан.

– Пардон. Каковы ваши планы? – спросил диктатор.

– Я сдам вас в полицию.

– Где ты возьмешь полицию, старик? До ближайшей полиции сотни три километров. Ты заблудишься. Сельва непроходима.

– Для настоящих коммунистов нет препятствий, – заявил Бранко.

Перес глухо застонал. Он давно не имел дела с настоящими коммунистами. Разговор увял. Бранко снова засунул кляп Пересу и продолжал править повозкой, напевая несложную партизанскую песенку.

Примерно через час, когда сумерки стали спускаться над сельвой, Перес заворочался снова. Лежавший рядом, как бревно, Заблудский пробудился ото сна и тоже стал извиваться.

– Ну, чего вам? – спросил Бранко.

Он был в душе добрым человеком. Не мог видеть, как другие мучаются.

Перес продолжал взволнованно мычать.

Бранко остановил повозку, спрыгнул с козел, подошел к Пересу и вынул у него кляп изо рта.

– Я вас слушаю.

– Бранко, совсем забыл тебе сказать! – горячо начал Перес. – Мне же врач велел прийти вечером, снять гипс. – Перес подбородком указал на загипсованную ногу. – Я закрутился с тобой, понимаешь…

– Я попытаюсь вам помочь, – вежливо ответил партизан.

Он достал охотничий нож и склонился над загипсованной ногой Переса, намереваясь перерезать лианы. И тут лежавший рядом с Пересом Алексей, изогнувшись, нанес партизану сильнейший удар обеими связанными ногами в грудь.

Бранко отлетел в кусты, а Заблудский заорал ослику:

– Но-о! Трогай!

Испуганный ослик дернул повозку и резво побежал по дороге, увлекая пленников во тьму сельвы.

Бранко Синицын остался лежать в кустах, приходя в сознание.

– Кто тебя просил, кретин? Зачем ты это сделал?! – завопил Перес.

– Пусть не вяжет… в следующий раз! – мстительно выговорил Заблудский.

– Ты не мог подождать, когда он хотя бы ноги мне освободит?! Что мы теперь будем делать?! – лежа орал Перес.

– Не подумал, шеф. Хотел врезать… – оправдывался Алексей. – Может, встретим кого, развяжут…

– Кого мы здесь встретим?..

Попытки поговорить с осликом и направить его назад не увенчались успехом. Ослик упрямо влачил повозку все дальше и дальше от правительственной деревни. Перес догадался, что ослик направляется к народу тем путем, по которому он раз в месяц исправно возил мешки с «фигней». Это несколько успокоило диктатора. Оставалось надеяться, что их по пути не сожрут местные хищники и они не умрут от жажды и голода. Пути до народа было три дня при темпах ослика.

Лежа на спине, Перес смотрел в ночную тьму и размышлял о жизни. Давно у него не было свободной минутки для того, чтобы оглядеться и задуматься. Ему вдруг показалось странным все, что произошло с ним за долгую и тернистую жизнь. Он словно воспарил над повозкой, над ночной сельвой и разглядывал себя сверху – связанного по рукам и ногам диктатора игрушечного государства, дона Переса де Гуэйра, и вспоминал того девятнадцатилетнего студента Ленинградского университета Яшу Чеботаря, который ночами просиживал над «Теорией поля» Ландау и Лифшица, а потом открыл, точнее, предсказал новую элементарную частицу, какой-то мезон, благодаря чему и был исключен. Его тогда распирала гордость, он поместил статью в студенческий сборник, но выяснилось, что эти сведения сугубо секретны, так как имеют отношение к ядерным технологиям. Яша тогда никак не мог понять – как то, что родилось у него в голове, может стать секретным без его, Яшиного ведома и согласия?

Ему объяснили очень доходчиво. А его приятель Сашка Шарымов с филфака, с отделения журналистики, который на спор переплывал Неву в самом широком месте у Петропавловки, читал ему Тютчева: «Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои…» Он сам, между прочим, так и делал – писал стихи, но показывал их только близким друзьям. И стал большим человеком в журналистике, да и нынче, уже в пенсионном возрасте, издавал журнал в Москве, хотя не брезговал и вычиткой корректуры.

Но Яков был честолюбив. Государство хочет владеть мной? Никогда! Скорее я буду владеть государством! Так началась многолетняя борьба Яши сначала с Советской властью, но потом, когда он понял, что корень зла лежит не в ней, – с традиционной русской государственностью. Тут он отчасти следовал идеям князя Петра Кропоткина, но много внес и своего.

Как человек практики, Яша не мог ограничиться учением. Учения у него, собственно, и не было. А практика большая. Тунгусский метеорит подсказал ему одну причину деградации России, другая лежала в традиционной российской коррупции. Яша решил поставить чистый эксперимент – создать русское мини-государство, где власть состояла бы сплошь из воров и проходимцев, а народ – из интеллигентов. Для чего и приглашались сюда и те и другие.

И надо сказать, не было недостатка ни в тех ни в других.

Цель была такова: доказать, что в этом традиционно русском варианте возможно благоденствие государства. При одном условии – власть должна быть отделена от народа.

Поэтому в правительственной деревне процветали традиционные пороки: мздоимство, подсиживание, сколачивание коалиций, мелкое и крупное воровство, причем сам диктатор охотно и не без выгоды во всем этом участвовал. Путчи, заговоры – он особенно любил их раскрывать и подавлять.

А в народе об этом слыхом не слыхивали. Народ обожал президента и априори уважал правительство.

Это сильно напоминало бы сталинский режим, если бы не одно обстоятельство. Народ не служил сырьем для политических игр и репрессий. От его имени ничего не совершалось, к его разуму и воле не апеллировали. Перес сам знал, что ему делать.

Конечно, Перес понимал, что перенести эту модель на огромную Россию невозможно, но хотя бы общие идеи должны работать. Чтобы народ не интересовался политикой, его надо споить. Но не водкой – в этом была ошибка всех российских правителей – а «фигней». Развивая индифферентность к политике, «фигня» не уничтожала, а наоборот, пробуждала духовность.

Но почему же сейчас, плененный, без воды и хлеба, влекомый осликом по ночному тропическому лесу, диктатор испытывал горечь? Разве не удался ему грандиозный план? Разве не взрастил он новый продукт, обещавший перевернуть мир? Все так… Но Перес с горечью думал о том, что его великие цели станут понятны только потомкам, а современникам видны лишь сомнительные методы. «Авантюрист», «преступник», «диктатор» – вот как называют его почти все, кто знает. Никому в голову не придет, что он – спаситель отечества. Никому, кроме его маленького народа численностью семьсот тридцать два человека. Это его золотой запас. Эти люди знают, что Яков – гений и светлая личность. Все остальные, включая Зумика, относятся к нему с подозрением и, честно говоря, считают большим прохиндеем.

«Гений и злодейство – две вещи несовместные…» Прав, прав был Пушкин! И вот теперь вместо того, чтобы стоять в зале Королевской Академии Швеции во фраке и принимать из рук короля Нобелевскую премию, он лежит связанный в деревянной повозке, спеленутый старым, выжившим из ума сталинистом, а рядом валяется полное фуфло по интеллекту, хотя и хороший парень, пьяница и бабник Заблудский.

Хотелось пить, есть и счастья. Перес, растравляя свои раны, стал размышлять о любви. И здесь он приходил к неутешительным выводам. Нет, жизнь явно не удалась. Есть деньги, есть суета, есть друзья и враги, но любви все же нет.

«Распущу правительство, уйду в народ…» – подумал он. Хотя нет, анархии допускать нельзя. Какая-нибудь безыдейная сволочь сразу водрузится на его место. Народ ведь беспомощен и доверчив…

Так размышлял диктатор, в то время как повозка мерно катилась по узкой лесной дороге, преодолевая лужи, а колибри порхали над головами и свистели на все лады.

О чем думал Алексей Заблудский, остается тайной, но он тоже тяжело вздыхал и ворочался в своих лианах.

Глава 22

Инь и Янь

Оставим, оставим этих несчастных и обратимся к счастливым, которые добрались до Касальянки, даже не подозревая о тех сюрпризах, которые она таит!

Ольга Пенкина проводила все свободное время на чайной плантации капитана-уфолога, который посвящал ее в тайны селекции «фигни». Стройный и подтянутый капитан с усиками и в тельняшке, что делало его чрезвычайно похожим на известного митька Шинкарева, с увлечением рассказывал о новых сортах, которые ему удалось вывести. Здесь были «фигня» кайфовая, заполярная, железнодорожная; «фигня» по-татарски (он по матери был татарин), «фигня» с романтическим названием «Мурманские зори» и даже галактическая «фигня» специально для инопланетян, с которыми уфолог регулярно общался телепатически.

Пенкина исписала блокнот рецептами и отщелкала пленку, запечатлевая работу на плантации. Уфолог, не в пример Бикову, был сдержан и ни разу не позволил себе вольностей, хотя его взгляд был красноречив и печален. Селекция без подруги жизни теряла половину духовности.

Донья Исидора готовилась к перелету в Россию через правительственную деревню, где она надеялась подхватить Вадима, хотя еще не знала, во что это выльется, и вела подрывную работу против Переса среди духовного и светского руководства деревни.

Дима Биков, забыв обо всем, писал стихи. Он уже был представлен кошечкам и гамадрилам, в изобилии населявшим дом художницы. Их странное сожительство навело его на новое понимание сути Инь и Янь. Миловидные кошечки и отвратительные гамадрилы, олицетворявшие мужчин и женщин в понимании анималистки, заставили Диму впервые посмотреть на себя как на гамадрила и ужаснуться.

– Неужели вы видите нас такими? – спросил он у Риммы, придя к ней в гости во второй раз.

– Кого нас? – уточнила она.

– Мужчин.

– А разве не так? – спросила она, указывая на рыжего лохматого гамадрила, который, презрев разницу видов, пытался в очередной раз взгромоздиться на серебристого цвета пушистую кошечку с розовым бантом.

– Ну, это же не главное… – протянул Биков.

– И вы будете дружить со мной без этого? – спросила она.

Биков задумался.

– Не-ет, – покачал он головой. – Но это будет красиво…

– Сомневаюсь. Это не может быть красиво, – сказала Римма.

Гамадрил в это время скакал на обезумевшей от ужаса кошечке, пытаясь овладеть ею.

Дима не знал, как донести до художницы убийственную диалектику любви. Поэтому он просто взял ее за локоть и слегка притянул к себе.

– Ну? – обреченно прошептала она. – Дальше ведь под юбку полезете?

– М-мм… – замялся Биков. – Выходите за меня замуж, Римма.

– Я уже выходила, – сказала она. – Это было так ужасно, что пришлось бежать сюда, на край света.

– А что так? – участливо поинтересовался Биков, еще крепче притягивая Римму к себе.

– Вы не представляете! Мой муж попытался меня изнасиловать после свадьбы. Вот как эта грязная обезьяна! – указала она на неутомимого гамадрила.

– В этой позе? – уточнил Биков.

– Ах, я не помню! Это было оскорбительно. Он все время искал что-то… шарил там… ниже талии…

Биков отстранился от Риммы:

– А где, вы полагаете, надо искать?

– Зачем что-то искать! – рассердилась она. – У нас была чистая возвышенная любовь, он читал мне стихи, я писала его портрет. Да, мы целовались иногда… Это ведь принято? Но чтобы так грубо! Руками!

– Римма, вы когда-нибудь видели половой акт? – прямо спросил Биков.

– Да. Конечно. Я много раз видела в кино, как целуются. Один раз целовалась сама. Мои родители педагоги. Они считали, что целоваться непедагогично.

– А е… – хотел воскликнуть Биков, но осекся. Он хотел спросить, педагогично ли трахаться. Одновременно с изумлением глубокой девственностью Риммы он испытывал ни с чем не сравнимое чувство альпиниста, стоящего перед неприступной, никем не покоренной вершиной. Работы здесь было надолго – и работы трудной.

– Ну, а голого мужчину вы когда-нибудь видели? – спросил он ее, как спрашивает доктор, болели ли вы в детстве свинкой.

– Зачем мне? – дернула она красивым плечом. – Я анималистка. Я даже в художественной школе не писала обнаженной мужской натуры. Для меня мужчин драпировали.

– Обнаженный мужчина тоже в каком-то смысле энимэл, – попытался сострить Биков, но Римма не поняла.

Внезапно Биков взял Римму за руку и положил ее ладонь себе на брюки в том месте, где они застегиваются. Римма округлила глаза и через три секунды, почувствовав, как под ее ладонью начинает стремительно расти что-то неведомое, чего раньше там не было, повалилась в обморок.

– Ну, ядрен корень! – вслух восхитился Биков. – Пошли в церковь венчаться, Римма, клянусь Богом! – Он склонился над художницей и, похлопав ее по щекам, привел в чувство.

Расстояние между церковью и той автоматической штукой, меняющей свои размеры, было так велико, что Римма заколебалась.

– А вы не будете потом…

– Гамадрилом? – весело спросил он. – Нет, я буду котом!

Несмотря на ужасы дефлорации, замуж почему-то все же хотелось, и Римма согласилась.

Дмитрий тут же развил бешеную активность. Оповестил старосту и отца Василия, повесил объявление на главной площади деревни, у открытой эстрады, где обычно проходили концерты, а также нашел свидетелей. Ими согласились быть Пенкина и начальник генерального штаба Максим, который после провала задуманной операции ходил по деревне потерянный и придумывал, как бы изъять у Исидоры чек. Убивать не хотел, рука не поднималась, да и драться с женщинами не умел в силу врожденной интеллигентности.

Венчание было назначено на утро следующего дня. Исидора обещала обождать Пенкину, чтобы вместе лететь в Касальянку, а пока занималась тем, что перевербовывала кабардино-балкарцев, предлагая им прямые поставки «фигни» в Россию, минуя Муравчика. Опившиеся «фигней» кавказцы не реагировали на коммерческую выгоду, здесь могла действовать лишь красота доньи. Кстати, донья на практике обнаружила, что «фигня» вызывает лишь политическую и деловую апатию, но никак не чувственную. Она уже вкратце отдалась кабардинцу и вечером назначила свидание балкарцу, чтобы подписать с ним контракт на поставку.

Короче говоря, деревня жила обычной духовной жизнью, не зная о том, что с разных сторон к ней приближаются правители и инспектирующие организации в лице интерполовских агентов.

В этот вечер в деревне выпили много чая, поскольку надвигавшееся венчание было значительным стрессом. Биков не отказался бы и от водки, но воспоминания о рыжем гамадриле отрезвляли. Вечером, сидя в гостинице, он написал поэму под названием «Не фига себе!» и успел прочитать ее Пенкиной, которая, попивая чаек, грустила о своем Иване.

Исидора же провела вечер бурно, в лучших традициях кабаре. Профессионализм не позволил ей просто отбывать номер, и она отдалась балкарцу страстно, красиво и вдохновенно, как и полагается настоящей артистке. Кавказец по имени Керим-бей тут же предложил, кроме сердца, руку и плантацию «фигни», но донья мягко отвергла это предложение, и они уснули, успев подписать контракт о ежемесячных поставках в Россию в количестве ста килограммов.

Донья проснулась рано от того, что кто-то постучал в окно. Она попыталась растормошить Керим-бея, но кавалер ее, отдавший все силы любви, спал непробудно. Тогда донья, накинув простыню, подошла к окошку и подняла пластиковые жалюзи. С той стороны окна на нее глянуло изможденное, в засохшей ряске, небритое лицо Вадима Богоявленского. Он был задрапирован в козьи шкуры, на каждом плече висело по карабину.

– Мадонна миа… – прошептала донья.

Глава 23

Венчание

Да, первыми добрались до народа агенты Интерпола, ведомые непримиримым Молочаевым. Суточный марш по болотам и холмам привел их в деревню раньше министров, которые все еще блуждали по сельве.

Молочаев появился там, откуда его изгнали два месяца назад, чувствуя себя в безопасности под охраной карабинов. Впрочем, в безоружной деревне, где только у представителя Президента имелся старый кольт, ничто ему не угрожало.

Они вошли в деревню ранним утром, когда касальянский пастух гнал на пастбище небольшое стадо коров и овец, а самые рьяные касальянцы уже копошились на плантациях «фигни», собирая миротворное зелье.

На центральной площади рядом с открытой эстрадой на доске объявлений была рукописная афиша:

«Господин Дмитрий Биков и госпожа Римма Кучерявенко имеют честь пригласить граждан Касальянки на венчание в субботу, в полдень…» И стояла дата.

Внизу была приписка: «После церемонии состоится народное вече с сообщением доньи Исидоры дос Кончас и Буатрогенья».

Интерполовцы принялись загибать пальцы, считая дни недели, когда они блуждали по сельве. Получилось, что венчание и вече сегодня.

– Интересно, что хочет сообщить Исидора? – задумался Вадим.

– Быстро он успел… – завистливо проговорил Иван, имея в виду Бикова.

– Перес его расстреляет, как пить дать, – заметил Вадим. – Он ведь министр, а министрам жениться не положено.

– И пускай! Лучше один раз по-человечески… А-а! Пропади все! – вскричал Иван, внезапно впадая в истерику. – Надоело! Лучшие годы проходят, Вадим!.. На хера нам это надо! – Он сорвал с плеча карабин, бросил на землю.

– Такая служба, Иван. – Вадим подобрал его карабин, повесил себе на плечо. У него стало на каждом плече по карабину.

– Где Ольга? Где Исидора? Чаю хочу! – продолжал истерику Иван.

Это был явный нервный срыв чемпиона по боди-реслингу.

Молочаев обнял его за плечи.

– А думаешь, мне легко, Иван? В пещере живу, борюсь с этими… ублюдками. Правду отстаиваю, – увещевал он Ивана.

– Ему надо отдохнуть, – сделал вывод Вадим и направился к ближайшей избе. Постучав в окошко, он немного подождал, потом постучал снова. Окно наконец распахнулась, и в нем предстала завернутая в простыню лохматая и сонная донья Исидора дос Кончас и Буатрогенья.

– Мадонна миа… – проговорила она, увидев Вадима.

– Исидора… – дрогнувшим голосом произнес капитан.

Донья, не долго думая, выпрыгнула из окошка и, поспешно прикрыв ставни, бросилась в объятия Вадима. При этом простыня, в которую была завернута Исидора, спала с плеч, но счастливые влюбленные даже не заметили этого. Впрочем, как и карабинов, которые сильно мешали объятиям. Иван несколько секунд наблюдал за ними остановившимися глазами. Наконец его молнией прожгла мысль, что Пенкина тоже здесь, рядом!

– Оленька, Оленька… – задыхаясь, произнес боец и, подбежав к избе, буквально впрыгнул в окно, из которого только что выскочила донья.

– Ах, Вания так неосторожна! – молвила донья, вслед за чем из дома раздалось утробное рычание, и ровно через секунду чемпион по боди-реслингу птицей вылетел из окна и распластался на земле. А в окне возникло прекрасное в своем гневе усатое лицо Керим-бея.

– Вах! – воскликнул он. – Почему без стука?!

– Исидора… – прошептал Вадим, отодвигая от себя голую донью. – Кто этот господин? Почему он в твоем доме?

– Я у себя дома! – прогремел балкарец.

Исидора подняла простыню, снова завернулась в нее и застыла в позе оскорбленной невинности.

– Это хозяин гостиница, – сказала она.

– А где Ольга? – спросил Иван.

– Она – другая гостиница, – сказала донья.

Иван потребовал немедленно показать ему эту другую гостиницу, и все, включая Керим-бея, который бросал на донью жаркие взгляды, отправились к дому уфолога. Донья так и отправилась в простыне, обмотавшись ею наподобие сари.

Трудолюбивый уфолог уже был на плантации. Выслушав гостей, он сопроводил их в комнату Ольги, где Пенкина трудилась над очередным репортажем из Касальянки.

Крепенькая, кругленькая, пышущая нерастраченной любовной энергией Ольга живописала государственный строй Касальянки с искренним восхищением. Появление Ивана явилось восторженной точкой.

Пенкина отбросила авторучку и повисла на Иване.

– Ванечка! Тут некоторые уже венчаются, а тебя все нет!

– Сейчас… Мы это дело мигом… – бормотал Иван, тиская Ольгу в объятиях.

Исидора встрепенулась и, схватив Вадима за запястье, приблизила его руку к себе. Вадим неправильно истолковал этот жест, попытался притянуть донью, но в данном случае это было излишне. Исидора хотела лишь взглянуть на часы Вадима – который час.

– Утренние восемь, – возвестила она. – Мы имеем четыре часов.

– Для чего? – не понял Вадим.

– Чтобы женить тебя на мой! – ткнула она себя в простыню.

Пенкина завизжала от радости. Молочаев растерянно огляделся по сторонам. Его профессиональное диссидентское самолюбие было задето. Он находился в деревне уже с полчаса, а его присутствия просто не замечали.

Последним дошло до Керим-бея. Непостижимое коварство доньи, завернутой в простыню с постели, где она еще несколько часов назад… Вах! Керим-бей повернулся на своих высоких балкарских каблуках и вышел вон. По-видимому, пошел стреляться, только из чего?

Ведь единственный пистолет был у Муравчика, а единственный Муравчик прятался в сельве неподалеку от аэродрома, ожидая бегства из Касальянки.

Последующие четыре часа были посвящены лихорадочным приготовлениям к еще двум свадьбам, которые решено было играть немедля, не дожидаясь новых осложнений, которые могли вот-вот наступить с приходом банды министров.

Во-первых, известили отца Василия и старосту деревни.

Во-вторых, поставили в известность Бикова и его художницу с гамадрилами.

Биков сказал:

– Спасаться – так вместе!

Неизвестно, было ли это ругательством.

В-третьих, известили жителей деревни, и они нанесли из своих сундуков кучу свадебного тряпья, чтобы приличествующим образом одеть женихов, невест и шаферов.

К одиннадцати часам все три пары были разнаряжены. Невесты – в длинных белых кружевных платьях с фатами, женихи – в черных смокингах с белыми бабочками, шаферы – в безукоризненных костюмах. Кстати, шаферами стали:

– у Бикова с Риммой – начальник генерального штаба Максим;

– у Пенкиной с Иваном – диссидент Молочаев;

– у доньи с капитаном – вызванный с аэродрома Антон Муравчик.

В полдень под торжественный благовест на площади перед храмом собралось все население Касальянки до единого человека, включая грудных детей в колясках и на руках.

Струнный октет заиграл свадебный марш Мендельсона. Три пары в свадебных одеяниях вошли в храм. Мальчики несли за невестами длинные шлейфы. И началось венчание.

Поскольку это таинство церкви наряду с крещением и отпеванием является делом сугубо личным, мы не будем останавливаться на нем подробно. Скажем только, что все было честь по чести, как и подобает в России, даже если она за семью морями.

Горели свечи, пели певчие, Христос благословлял тремя перстами ненормативного Бикова, иноверку Исидору, бойцов Интерпола, девственницу Римму и сотрудницу бандитской газеты Ольгу Пенкину. Он всех принимал и понимал, так же как и действующий от его имени отец Василий.

Деревенский староста Брусилов заботливо хмурил лоб, поскольку эта тройная свадьба порождала несколько проблем сразу: как отнесется Отец и Благодетель к женитьбе бывшей супруги? бывшего министра? где будут жить молодожены? И так далее.

Молочаев, державший венец над головою Ивана, впервые, может быть, усомнился в необходимости вечной борьбы и тоже захотел чего-то более мирного и прочного, чем жизнь холодного фотографа в пещере.

Донья нетерпеливо покусывала губы, поскольку рвалась в бой. Она уже успела изложить Вадиму свой план, и капитан принял его, равно как и свою долю от миллионного чека.

Молодожены Иван и Ольга были просто ошарашены сообщением о найденном чеке и тут же решили строить домик в деревне, заводить корову и плантацию, устраиваться и обживаться.

«Бог не выдаст, а Министерство внутренних дел не съест», – думал Иван, стоя под венцом.

Была одна закавыка – за деньгами нужно было лететь за триста километров. Эта проблема волновала донью и Антона Муравчика, который с венцом в руках стоял за спиною Вадима.

Отец Василий благословил новобрачных, хор спел «Многая лета», молодожены расцеловались, и процессия, во главе которой шли три молодые пары, двинулась к площади.

Брусилов на ходу пытался отговорить донью и хотя бы перенести вече на более позднее время – после свадебного обеда, но Исидора была непреклонна. Она хотела открыть глаза народу до свадебного пира.

Звонарь ударил в набат, возвещая последний акт этой народной драмы.

Глава 24

Вече

Густой колокольный звон стоял над Касальянкой. Русская колония собиралась у открытой деревянной эстрады, где уже стояли Брусилов и духовный отец.

Неподалеку от эстрады на открытом воздухе простерлись длинные столы, накрытые белыми скатертями. На них уже дымились самовары в ожидании свадебного большого чаепития.

Внизу, у ступенек, ведущих на эстраду, ожидали открытия веча невесты в белых платьях и женихи. Правда, пар осталось две: по дороге на вече Биков и Римма откололись и направились домой. Дмитрий объяснил, что пора кормить кошечек, на самом же деле ему не терпелось начать курс практической диалектики со своею молодой женой.

Наконец Брусилов, убедившись, что все в сборе, поднял руку.

– Дамы и господа! Мы собрали вас здесь, на чрезвычайном вече, чтобы обсудить вопрос о действиях нашего Президента. Слово для сообщения имеет наша гостья донья Исидора дос Кончас и Буатрогенья.

Исидора, подобрав длинный шлейф, поднялась на помост.

– Гражданин товарищ! – храбро начала донья. – Я есть бывший друг жена Якова Веня… меня… – Она не смогла произнести отчества, рассердилась и топнула ножкой в белой туфельке.

– Якова Вениаминовича! – выкрикнула Ольга, помогая подруге.

– Я жить с ним бок на бок семь лет! – продолжала донья.

– Брак гражданский, церковью не освященный, – вставил свое слово отец Василий.

– Да! Я сейчас любить Вадим! Мы муж и жена – одна сатана! – вспомнила донья поговорку и окончательно запуталась в дебрях русского языка.

– Дело! Дело говори! – раздалось из толпы.

– Перес прохиндуй! – выпалила донья. – Он родной отец продавать!

Толпа заволновалась. Послышались негодующие крики: «Пусть объяснит!», «Это ложь!»

Пенкина не выдержала и бросилась на подмогу Исидоре. Теперь на эстраде были две митингующие невесты в подвенечных платьях. Это производило сильнейшее впечатление, как если бы футбольный матч судил священник в рясе.

– Вы производите чай, да? А это и есть наркотик, которым ваш Президент торгует с Западом! То есть с Востоком, если отсюда считать! Он ваше добро и свет поштучно продает!

Ропот в толпе возрос. Граждане Касальянки не хотели верить в преступления человека, которого они боготворили. Тщетно отец Василий воздевал руки кверху, чтобы успокоить народ.

– Товарищи! – крикнула Ольга.

– Мы вам не товарищи! – раздалось в ответ.

– Господа, извиняюсь! Дело даже не в чае. Чай – ерунда! Дело в вашем государстве. Вами управляет банда уголовных элементов, вот что обидно! Разве можно нести добро и свет с таким правительством? Ваши министры – уроды и ублюдки! И поставил их над вами дон Перес! Разве не так? – горячо убеждала Ольга.

Она вдруг заметила, что внимание народа рассеивается. Многие стали поворачивать головы, всматриваться куда-то вдаль, по толпе прошло волнение…

Ольга тоже взглянула туда.

По пыльной проселочной дороге со стороны зеленеющей вдали сельвы тянулся странный отряд вооруженных людей во главе с огромным человеком в генеральской форме с пистолетом в руках.

Они подошли ближе. Люди расступались перед ними. Отряд достиг эстрады и остановился перед ней в двух шагах от безоружных женихов.

– Кто это? Откуда эти люди? – перешептывались в толпе. – Да это же министры! Ей-богу, господа! Это правительство!

Министр обороны Федор в изрядно перепачканной и помятой генеральской форме, тяжело ступая, поднялся на эстраду и отдал честь священнику.

– Честь имею, батюшка, Мне не хотелось бы мешать проведению вашего митинга…

– Это вече, – поправил батюшка.

– Пардон, веча… У меня есть приказ Президента. Мне приказано арестовать преступников, выдающих себя за агентов Интерпола. Кто может указать их местонахожде… – Федор вдруг осекся, потому что его взгляд остановился на женихах. – Да вот же они! Иван, Вадим! Вы что, маскируетесь, что ли? Ишь, разрядились! – захохотал Федор.

Начальник генерального штаба Максим в костюме шафера подошел ближе и, приставив ладонь ко рту, подал реплику, как суфлер:

– Они женятся, Федя! Женихи они!

– Ну, поздравляю! – от души улыбнулся Федор. – Молодцы, не теряли времени. Не то что эти… – Он с горечью взглянул на министров. – Арестовать женихов! – отдал он приказ.

Министры нехотя направились к Ивану и Вадиму, но Ольга, выступив вперед, простерла к народу руки.

– Народ! Вас обманывают! Президент хочет избавиться от простых русских парней – Ивана и Вадима. Они не преступники. Они кроткие добрые люди, истинные православные!

– Что ты мелешь? Менты они, а не православные, – опешил Федор.

– Во всем виновато правительство! – воскликнула Ольга, указывая на министров, точно пенсионерка на коммунистическом митинге. – Посмотрите на них! Разве может свободный народ управляться такими правителями?!

Обитатели Касальянки наконец поняли – кто перед ними. Они с интересом уставились на министров, которых видели впервые. Те застенчиво прятали глаза.

– Я предлагаю судить их! – выкрикнула Ольга, развивая свой ораторский успех.

Отец Василий шагнул к ней, успокаивающе погладил по плечу.

– Успокойся, дочь моя… Братья и сестры! – обратился он к народу. – Будем ли мы судить правительство или ну его на фиг?

И весь народ Касальянки – мужчины, женщины, старики и дети малые, – вскинув вверх правую руку с пальцами, сложенными в фигу, в один голос ответил:

– Ну его на фиг!

– Господа, сдайте оружие, и ну вас на фиг, – вежливым густым баритоном обратился с эстрады к правительству Брусилов.

Министры послушно сложили оружие рядом с помостом, но продолжали недоуменно топтаться на месте, ибо не понимали – что же значит на фиг? Какой мере наказания или поощрения соответствует эта формулировка?

Федор откашлялся, снова выступил вперед.

– Я хочу сделать заявление от имени правительства…

– Почему вы? – возразил снизу министр торговли. – Вы у нас без году неделю министром. Дайте ветерану…

И он полез на эстраду. Федор был вынужден уступить ему место.

– Русичи! – старческим тенором начал Илья Захарович. – Не судите да не судимы будете. Мы не желаем больше служить прогнившему режиму Переса де Гуэйры! Этот тиран дискредитирует русскую идею. Этот мошенник имеет столько бабок… О, сколько он имеет бабок! – закатил глаза министр торговли.

И тут в наступившей тишине послышался крик осла.

Все опять оглянулись. К площади приближалась повозка, запряженная осликом. В повозке сидели связанные по рукам Перес де Гуэйра и Алексей Заблудский.

Повозка медленно двигалась сквозь толпу. Народ Касальянки по привычке кланялся Президенту в пояс. Повинуясь общему порыву, министры опустились на колени. Женихи сплотились теснее, понимая, что сейчас предстоит последняя схватка.

Ослик дотащил повозку до эстрады и остановился. В повозке, кроме связанных, навалены были винтовки и шашки аммонала.

– Развяжет меня кто-нибудь или нет, черт меня дери! – вскричал Перес.

К нему бросились министр финансов и кто-то из толпы зрителей. Переса развязали, принялись за Алексея, находившегося в полубредовом от голода состоянии.

Перес с трудом поднялся на эстраду.

– Да здравствует Президент Касальянки! – фальцетом вскричал Илья Захарович.

Отец Василий осенил Президента крестом.

Перес снисходительно поцеловал руку священника.

– Что здесь происходит? – спросил он, оглядывая собравшихся.

– Да так… ничего… решаем процедурные вопросы… – замявшись, объяснил Брусилов.

Перес наконец увидел Исидору и Пенкину в свадебных платьях. Он тряхнул головой, как бы сбрасывая с себя наваждение.

– Исидора… Что за маскарад?

Донья кошачьим шагом приблизилась к нему и влепила пощечину, которая прогремела над Касальянкой, как выстрел пушки на Петропавловской крепости. От неожиданности Перес рухнул с эстрады.

– Ты низложен, наркоман! – воскликнула она.

– Опять низложен? Да что вы все как сговорились?! – изумленно проговорил Перес, поднимаясь с земли.

Отец Василий тихо обратился к донье:

– Вы бы того, полегче, уважаемая… Зачем семейные дрязги выносить на публику? Вы уедете, а нам здесь жить…

– Взять его! – скомандовала донья, указывая на Переса.

– Я тебе возьму! – прорычал Перес.

Произошло всеобщее замешательство. Никто не знал, кого слушаться – Президента ли, получившего увесистую пощечину, его бывшую супругу или местную администрацию?

Не успел народ опомниться, как раздался запредельно дикий крик:

– Всем слушать меня! Ложись!

Конечно, никто сразу не лег, а лишь обернулись на крик. Он исходил с повозки. На ней среди винтовок и аммонала стоял старик в черных очках и в котелке, дотоле мирно наблюдавший за церемонией митинга. В руках у него была ручная граната марки РГД.

– Да это же Бранко… Гадом буду… – прошептал Иван.

И действительно, это был старый партизан, проникший в деревню еще накануне вечером и смешавшийся с местными жителями. Он наконец решил, что требуется его вмешательство.

– Ложись! – еще пуще заорал он, взмахивая гранатой.

– Бранко, осторожней! – предупредил Перес.

– Всех взорву к ядрени фене! – орал партизан.

– Где ты только таким словам выучился? В партшколе? – продолжал иронизировать Перес. – Не бойтесь, господа. У него никогда ничего не взрывается… – обратился он к народу.

– Да?! А ногу свою забыл с гипсом? – выложил козырь Бранко. – Ложись!

Народ нехотя лег на траву, как на пикнике.

– А теперь слушайте, что скажу вам я, коммунист… – с пафосом начал Бранко, для убедительности прижав к груди гранату…

Перес поморщился. Дурновкусие партизана явно ему претило. Интерполовцы заскучали, предвидя речи о ревизионизме.

Но не успел Бранко открыть рот, как на площади появились молодожены Дмитрий и Римма. Да не просто появились, а впорхнули туда, как на крыльях, светясь счастьем любви и удавшейся физической близости.

Римма была в коротеньком сарафане, подчеркивавшем ее длинные стройные ноги, а Биков в шортах и в майке с надписью Pen-club. Они шли, взявшись за руки, затем Биков подхватил подругу на руки и играючи понес ее к эстраде, совершенно не обращая внимания на пикантное положение, возникшее на народном вече.

За четой молодоженов дружной стайкой бежали кошечки и гамадрилы, причем последние выглядели подчеркнуто интеллигентно.

Дмитрий подошел к эстраде и сияя поставил Римму на землю. Перес тяжело смотрел на него.

– Перес, блин! – воскликнул Биков, ударяя Президента по плечу. – Я женился, спаси меня Бог!

– Поздравляю, – хмуро ответил Перес.

– А ты, Бранко, чего там торчишь? – обратился к стоящему на повозке партизану Биков. – Слезай, старик! Выпьем за молодоженов! Подать чай!

Мальчишки-официанты, словно этого ждали, бросились с подносами, на которых стояли стаканчики «фигни», к высоким гостям и к народу.

– Я не пью, – тихо сказал Перес.

– Не уважаешь? Обидишь навек, – так же тихо ответил Биков.

Перес взял стаканчик. Бранко с повозки не слез, но стаканчик из рук мальчика принял. Министры, видя податливость президента, тоже разобрали стаканчики.

Перес поднял руку со стаканом и обернулся к народу, который уже стоя готовился выпить.

– Живите дружно! – хрипло проговорил Перес и залпом осушил стакан.

– Да-да! Будьте счастливы, и снова за дело! – возгласил Бранко, выпивая стакан и возвращая внимание к гранате.

Но тут что-то щелкнуло в голове старого партизана, и лицо его озарилось ангельской улыбкой.

– Впрочем, взрывать успеется, – сказал он.

– Точно! Прошу к столу! – воскликнул Биков.

И все повалили к столу, радуясь, что применение гранаты откладывается.

Впервые народ и правительство уселись за общий стол на общий пир. И оппозиция в лице Молочаева сидела тут же. И проворовавшиеся в лице Муравчика. И террористы в лице Бранко.

Перес смахнул слезу.

– Золотой народ… – пробормотал он.

Рядом с ним за столом оказался Иван. Перес наклонился к нему.

– Иван, ты не сердишься?

– За что?

– За похороны. Кто ж знал, что у тебя за пазухой клюква?

– Ничего, Яков Вениаминович. Бывает.

И пошли тосты, и полилась рекою «фигня», примирившая через полчаса правых и виноватых. И уже Брусилов, подняв чашу с «фигней», спрашивал народ:

– Господа, будем ли мы менять Президента или фиг с ним?

И народ отвечал:

– Фиг с ним!

– Будем ли мы судить агентов Интерпола или ну их на фиг?

И все, включая Президента, вынесли вердикт:

– Ну их на фиг!

Бранко незаметно выбрался из-за стола. Его трясло от чувств, переполнявших старое партизанское сердце.

Старик впервые за свою жизнь почувствовал, что борьба, которой он отдал всю свою жизнь, была пустяком в сравнении с тем чувством примирения и всеобщей любви, что он испытал, выпив всего три чашки «фигни». «Зачем? Для чего?» – думал он в ужасе, сжимая в кармане сюртука ручку гранаты. Получалось, что жизнь прошла напрасно.

Бранко подошел к повозке, все так же стоявшей у эстрады. Ослик мирно щипал траву. Бранко распряг ослика и, взяв его под уздцы, отвел в сторонку, за эстраду, стараясь не привлекать внимания пирующих.

Там он привязал ослика, перекрестился третий раз в жизни и зачем-то перекрестил ослика. Затем Бранко вернулся к повозке и влез в нее. Здесь он еще раз перекрестился и вынул из кармана гранату.

За столом в это время чествовали Молочаева и целовались с ним.

Иван и Ольга, склонившись друг к другу, никого не слушали, а тихо говорили о своем будущем счастье в маленькой России, устроенной благодаря странной «фигне», растущей здесь, в Касальянке.

Бранко вырвал чеку гранаты и с размаху бросил ее на дно повозки.

Раздался страшной силы взрыв.

Сидящие за столом успели заметить, как над ними пролетают обломки повозки и нелепый старик в сюртуке, размахивающий руками и кричащий на лету слабеющим голосом:

– Прощаю всех!..

Санкт-Петербург – Стокгольм – Санкт-Петербург

1995-97

Истории для кино

Филиал

АВТОР: Пускай они сами рассказывают. Там у них черт ногу сломит. Так все запуталось, что за какую ниточку ни потянуть – непременно кого-нибудь обидишь, а люди все до чрезвычайности милые, несправедливо будет их обижать. Да в сущности, они ни в чем и не виноваты…

РУМЯНЦЕВ: Я шел устраиваться на работу как молодой специалист. Я, и вправду, молодой, мне двадцать четыре года. Все впереди. Я с надеждами шел, хотел горы своротить.

Дом нашел не сразу. Он ничем не выделялся в ряду старых домов постройки начала века. Не верилось, что здесь располагается солидное учреждение, точнее, его филиал.

Издали заметил молодую мамашу. Она безуспешно пыталась затолкать в подъезд детскую коляску. Пружинная дверь сопротивлялась. Я поспешил на помощь.

У дверей подъезда увидел стеклянную табличку, удостоверяющую, что здесь находится филиал НИИ. В скобках было уточнение: лаборатория НОТ.

НОТ – это научная организация труда.

Мамаша подозрительно на меня глянула, но поняла, что я бескорыстно. Вместе мы вкатили коляску в подъезд. Там был полумрак. Вверх уходила широкая лестница.

– Спасибо, – произнесла мамаша.

– Я вам помогу, – предложил я.

Она недоверчиво улыбнулась, но ухватилась за ручку коляски. Я подхватил с другой стороны, и мы потащили коляску наверх.

– Мальчик или девочка? – спросил я, отдуваясь.

– Не все ли равно? – философски заметила она.

– Пожалуй, вы правы, – отвечал я вежливо. – Разницу начинаешь замечать лет через двадцать.

– У вас такой опыт? – она насмешливо.

– Мама говорила.

Так мы и тащили – она впереди, пятясь, а я сзади. В коляске спал малыш в возрасте около года. Никаким филиалом пока не пахло.

– На каком этаже лаборатория? – спросил я.

– На третьем. Вы к кому?

– На работу устраиваться.

– А-а… – протянула она несколько загадочно.

Мы остановились на площадке третьего этажа.

– Спасибо, – сказала она, доставая ключи. – Вам тоже сюда.

И она указала на дверь. С виду в ней не было ничего необычного, если не считать такой же стеклянной таблички, как внизу. Сверху латунный надраенный номер 19, с правой стороны – набор разнообразных кнопок с фамилиями и без, как в обычной коммуналке.

Мамаша отперла дверь и вкатила коляску в квартиру. Я вошел следом.

Передо мною открылась просторная прихожая, по которой неторопливо прогуливался кот. Прихожая больше походила на танцзал с огромным, от полу до потолка, зеркалом, вделанным в простенок против двери. Интерьер являл собою странное сочетание учрежденческого и коммунального быта. Висела Доска почета, стояло в углу переходящее красное знамя, но тут же рядом висел на крюке велосипед. Угол прихожей занимали развешанные на веревке пеленки.

Но главное было не в этом. Сразу за дверью, справа, за старинным столиком с изогнутыми ножками и телефоном, сидела пожилая вахтерша в форме стрелка ВОХР. Она пила чай.

– Пропуск, – сказала она, когда мы вошли.

– Анна Семеновна, да сколько ж можно! – возмутилась мамаша. – Туда – пропуск, обратно – пропуск!..

– Ничего не знаю, Катенька. Сергей Ефимович требует, – сочувственно отозвалась вахтерша.

Катенька полезла в карман коляски и вынула два пропуска. Разом раскрыла их и протянула вахтерше. На одном была ее фотография, на другом – младенца с соской.

– Я вам халвы купила, – сказала Катя, пряча пропуска.

– Вот спасибо. Сколько с меня?

– Рубль сорок семь.

Катя положила на стол сверток халвы, вахтерша отсчитала деньги. Я терпеливо ждал. Катя повезла коляску вглубь квартиры.

– А этот?.. С тобой, что ли? – спросила вслед вахтерша, кивнув на меня.

– Нет, он к вам, – Катя даже не обернулась.

– Я к товарищу Шляхману, – сказал я.

– Фамилия?

– Румянцев. Петр Васильевич Румянцев.

Она выдвинула ящичек, принялась рыться в бумагах. В это время в прихожей возникла пожилая дама интеллигентного вида, одетая по-домашнему. В руках у нее была дымящаяся джезва. Дама приостановилась, взглянула на меня.

– Добрый день…

– Здравствуйте, – кивнул я.

– Вы делец или жилец? – спросила она с некоторой надменностью.

– Простите, не понял…

– Делец он, делец! – с досадой воскликнула вахтерша. – Разве не видать? Где же у меня список, ах ты господи!

– Ах, значит, вы делец… – протянула аристократическая старуха. – Меня зовут Виктория Львовна. Заходите на кофе.

– Спасибо… – пробормотал я.

– Делать им нечего. На кофе… – проворчала вахтерша.

Она нашла бумажку и водрузила на нос очки.

– Как фамилия?

– Румянцев.

Старуха плавно удалялась по коридору. Кот шел за нею. Она пропустила его в комнату и исчезла за дверью, успев одарить меня покровительственным взглядом.

– Румянцев… – вахтерша поставила галочку. – Только Сергея Ефимовича нету. Он в исполкоме.

– Чего же вы мне голову морочите? – разозлился я.

– А вы идите к к Горгоне Михайловне. Это все одно. У нас что Сергей Ефимович, что Горгона Михайловна – это все одно.

– Кто она?

– Зам Сергея Ефимовича. По коридору налево.

Я двинулся по коридору, точно разведчик во вражеском тылу. Не успел ступить двух шагов, как приоткрылась дверь ванной и оттуда выглянула хорошенькая женская головка, обмотанная полотенцем.

– Анна Семеновна, не приходил? – спросила она вахтершу пугливым шепотом.

– Нет. Давай быстрей! – так же шепотом отозвалась вахтерша.

– А Горгона?

– У себя.

Женщина с тюрбаном пулей вылетела из ванной, успев улыбнуться мне чуть-чуть заискивающе, и кинулась по коридору прочь. Она была в халате и банных резиновых шлепанцах. Оставляя мокрые следы, она добежала до какой-то двери и юркнула в нее, как мышка.

Я пошел дальше и постучал наугад в дверь по левую сторону.

– Заходи, не стесняйся! – отозвался хриплый женский голос.

Я заглянул. В большой жилой комнате, тесно заставленной разномастной мебелью, сидела за столом женщина лет сорока с грубым лицом и строчила на швейной машинке.

– Вы Горгона Михайловна? – робко спросил я.

– Следующая дверь, – она мотнула головой, не переставая крутить ручку машинки.

Я отворил следующую дверь. Там был небольшой учрежденческий кабинет с унылым набором: шкаф, стулья, письменный стол. За столом сидела начальница в строгом костюме. Перед нею стояло зеркальце. Начальница примеряла детский слюнявчик с цыпленком. Увидев меня, она молниеносно сорвала слюнявчик с груди.

– Вы ко мне? Почему без стука?!

– Извините, – сказал я. – Мне нужна Горгона Михайловна.

– Я вас слушаю.

– Я Румянцев. Мы договари…

– Я в курсе. Трудовая книжка при вас?

Я протянул трудовую книжку. Она раскрыла ее и стала листать. Но, как видно, ее больше интересовало происходящее в коридоре, откуда донесся звук шагов. Она отбросила книжку и подбежала к дверям, вся обратившись в слух.

– Вода. Вам не кажеться?

– М-м… – промычал я.

– Вы не заметили в коридоре ничего подозрительного? – тихо спросила она.

Для меня здесь все было подозрительным, поэтому я опять пожал плечами.

– В районе ванной, – уточнила она.

– Да нет… Девушка какая-то мылась…

– Ага! – ее глаза вспыхнули. – За мной! Вы будете свидетелем.

И она бросилась вон из кабинета, увлекая меня за собой.

КАТЯ: Главное в воспитании ребенка – это делать все по режиму. Вот сейчас мы пришли с гулянья, переоделись и до обеда у нас с Митенькой культурная программа. Я читаю ему сказки. Он стоит в кроватке, вернее, прыгает, уцепившись ручками за оградку, и таращит на меня свои глазенки. Очень похож на Володю, но Володя даже никогда не узнает об этом. Это решено.

– Слушай дальше… «Вот бежит мышка, влезла в эту рукавичку и говори: „Тут я буду жить“. А в это время лягушка – прыг-прыг! – спрашивает: „Кто, кто в рукавичке живет?“ – „Мышка-поскребушка. А ты кто?“ – „А я лягушка-попрыгушка. Пусти и меня!“ – „Иди“. Вот их уже двое…»

За стеной загудело.

– Слышишь, Митенька? Это фен… Скажи: фен… Тетя Люся опять ванну принимала в рабочее время. Никогда так не делай!

ЛЮСЯ: Люблю ходить по острию бритвы! Это упоительно!

Фен в одной руке, он гудит. Волосы еще мокрые. Другой рукою застегиваю последние пуговицы. Все это я проделываю в бешеном темпе, как солдат по боевой тревоге. Я стою за занавеской, которая отгораживает угол нашей комнаты, где мы обычно пьем чай, примеряем наряды и занимаемся косметикой. Занавеска от фена развивается, как знамя.

Наши девушки по ту сторону наверняка сейчас за меня болеют, как на стадионе. Девушки – это наши сотрудницы Ира, Нина и Ксения Дмитриевна. Последняя уже далеко не девушка, ей скоро на пенсию, но так уж мы друг друга называем. Она, кстати, в душе меня осуждает, я знаю. Но не выдает.

– Люська, быстрей! – зовет Ира.

– С огнем играет… – голос рассудительной Нины.

– Я не понимаю… – вздох Ксении Дмитриевны.

ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА: Первым делом я осмотрела место преступления, то есть ванную комнату. Налицо явные улики: колонка теплая, воздух повышенно влажен, зеркало запотело. Я обратила на это внимание Петра Васильевича.

– Видите?

Мы вышли из ванной, и я обратилась к вахтерше.

– Кто сейчас мылся, Анна Семеновна?

– А я почем знаю. Я за этой дверью смотрю, за той не смотрю… Дельцы не мылись.

Я направилась в лабораторию женщин. Новичок покорно шел за мной. Несомненно, симпатичный молодой человек.

– А почему дельцы? – спросил он несмело.

– Ах, глупости! Ненавижу это слово. Придумают тоже! Те, кто живут, – жильцы, а кто работает, делом занимаются – дельцы. Понимаете?

– Понимаю…

ЛЮСЯ: Только бы успеть! Вылетаю из-за занавески, мчусь к своему столу, плюхаюсь на стул, успеваю открыть план социального развития отрасли, хватаю карандаш…

…И в эту же секунду появляется Горгона. У меня невинные глаза. Девушки еле сдерживаются. Успела! Горгона понимает, что проиграла. Свирепо смотрит на меня. За нею вваливаетcя незнакомый молодой мужик. Симпатичный, но сразу видно, что тюфяк.

Вопросительно смотрим на Горгону.

– Разрешите представить нового сотрудника, – говорит она медовым голосом. – Петр Васильевич Румянцев, специалист по вычислительной технике.

– У нас разве есть вычислительная техника? – ехидно спрашивает Ксения.

– Нет, так будет, – отрезает Горгона.

Она приближается к нам, улыбаясь. Хочет представить этому хмырю. Много чести!

– Ксения Дмитриевна, наш старейший сотрудник…

Ксения, конечно, взвивается.

– Мы же с вами выяснили. Вы – старейший, Горгона Михайловна.

– Два месяца туда-сюда. Пустяки, – Горгона идет к Ире.

– Ирина Петровна, лаборант…

Ирка молодец! Вскакивает и делает книксен.

– Нина Александровна, инженер по технике безопасности.

Нина скромно кивает. Горгона перемещается ко мне. Ох, не нравится мне это!

– Наш социальный психолог Людмила Серге… А почему у вас волосы мокрые? – внезапно обращается она ко мне.

– Да где же они мокрые? – я дотрагиваюсь до виска.

– Да вот же они мокрые! Вот! – и цап меня за волосы.

– И не мокрые вовсе, а просто… влажные.

– А влажные они почему? – шипит Горгона.

– От работы мысли, – бухает Ира.

– Мысли?! – взвизгивает Горгона и оборачивается к Ирине, как собака, которую дернули за хвост. – Молодой человек, подите сюда.

Хмырь приблизился. Видно, что боится.

– Скажите, могут ли так повлажнеть волосы от работы мысли? – она хватает его за руку и погружает ее в мою прическу. Этот эксперт чуть в обморок не падает.

– Вы принимали ванну! Не отпирайтесь!

– Неправда! – ору.

– Принимали ванну в рабочее время на рабочем месте! В ванной комнате следы мытья.

– Это жильцы, – парирую.

– Жильцы на работе.

– Это Виктория Львовна, – обороняюсь дальше.

– А то мы не знаем привычек Виктории Львовны! Ваш почерк… Петр Васильевич, вы видели, как эта дама принимала ванну?

Правдолюбец закатывает глаза, вздыхает и говорит:

– Видел.

– Вы меня в ванной видели?! Ну, знаете!.. – я вне себя от возмущения.

– Нет, я вас в ванной не видел. Вы оттуда вышли, – оправдывается он, не зная куда девать глаза.

– Я мыла руки! Я должна работать чистыми руками!

– И все-таки голова у вас влажная, – заключает Горгона. – Я вынесу вопрос на профсоюзное собрание.

– Выносите куда хотите.

– Пойдемте, Петр Васильевич.

Они направляются к двери. Хмырь пытается взглядом попросить у меня прощения, но я игнорирую. Хлопает дверь.

– Шпиона нам только не хватало… – вздыхает Ира после паузы.

АННА СЕМЕНОВНА: Утром у нас ну прямо цирк, ей-богу!.. Вот уж попала в учрежденьице на старости-то лет. Хотя мое дело маленькое – пропуска проверять и проявлять бдительность.

Перво-наперво появились эти прошмондовки, сабуровские двойняшки Валька и Галька. Здоровые кобылы, уж замуж пора. Сегодня чуть ли не голышом, на ногах вязаные носки до колен, головы обмотали лентами, чтоб прическа не мешала. Одинаковые, как две капли молока, и такие же белые. Упитанные.

– С добрым утром, Анна Семеновна!

– Ну, здравствуйте…

Включили музыку – не приведи Господь! – и сразу начали дергаться. Скачут, задницами вертят, стыдно смотреть. Пол ходуном. Называется аэробика.

И тут же в дверях Горгона, как назло. Показала пропуск честь по чести, кивнула.

– Анна Семеновна, почему танцы в служебном помещении?

А что я ей скажу? Попробуй им запрети.

– Это аэробика! – скачет Валька.

– Прихожая общая! – выдрючивается Галька.

– Я буду ставить вопрос.

– Ставьте! – разворачиваются и дергают задом.

Горгона пошла к себе – будто аршин проглотила. Принципиальная. Жалко ее. Никого у ней нет, одна служба.

ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА: Каждое утро с тяжелым сердцем прихожу к себе в кабинет, достаю журнал прихода и ухода, расписываюсь и начинаю ждать сотрудников. В прихожей гремит музыка. Можно ли так работать?..

А ловко у них получается. Интересно, смогла бы я? Надо попробовать. Вышла из-за стола, согнула руку в локтях – поехали! Ногу – раз! Вторую – два!

Вваливается Ксения Дмитриевна.

– Доброе… ох!

– Здравствуйте, – принимаю деловой вид, сажусь, придвигаю ей журнал.

Она расписывается, уходит.

Настроение безнадежно испорчено.

АННА СЕМЕНОВНА: Прибежала на работу Ирка, увидела девок.

– Ой, девочки, я тоже хочу!

– Пожалуйста! – отвечают.

Ирка куртку скинула, бросила на Катькины веревки и тоже давай скакать!

– Отметься хоть сперва, – говорю.

– Успею!

Явился Слава Бусиков, художник-оформитель. Славный мужчина, только толстый. Сложил руки на животе, губу выпятил, смотрит. А чего ж не смотреть, девки ядреные. Им бы рожать, а они скачут.

– Надо секцию организовать, – наконец вымолвил.

– Вот и займитесь. Вы же у нас культорг, – Ирка отвечает.

– Это дело физорга, – Бусиков сказал и ушел отмечаться к Горгоне.

Катюшка выкатила коляску с Митей, везет в ясли. Катюшка серьезная, не то что эти. Девки расступились в пляске, пропустили ее к двери. Показала пропуска – свой и Митенькин.

– Бусиков! – я кричу, чтобы музыку переорать.

Бусиков выглянул, сразу все понял, побежал помогать Катюшке спустить коляску вниз. По-моему, Бусиков к Катюшке неровно дышит.

Вот наконец и новенький явился, что вчера Люську заложил. Скромный по первости. Достал новенький пропуск. Девки еще шибче заскакали. Новый мужчина.

– Сперва зайдите к Горгоне Михайловне, – я наставляю. – Распишитесь в журнале, не то она вам прогул закатает.

Он бочком-бочком девок обошел. Оторвать глаз не может. Скромный, а туда же. Ирка на него смотрит, как стрекоза на лягушку.

– Имею право! – кричит. – Рабочий день еще не начался.

– Да я что… Пожалуйста, – он опешил.

Пошел по коридору и наткнулся на Сабурову. Она высунулась из своей комнаты с «Беломором» в зубах.

– Девки, кончайте задницами вертеть! Марш домой!

Посмотрела на новенького, будто прицениваясь. Он дальше пошлепал. Подошла ко мне.

– Новенький?

– Новенький.

– Женат?

– Вроде, нет.

– А ты, Семеновна, точно узнай. Нам «вроде» не нужны… Я кому сказала! – на дочек.

Делать мне больше нечего, как ее прошмондовкам женихов ловить!

Девки удалились. Пришла Нина. А Люськи нет. Поди, опять опоздает.

И тут выплывает эта недорезанная буржуйка. В стеганом халате. Ей этот стеганый халат, как козе баян.

– Бонжур, – поет.

– Бонжур, чего ж не бонжур, – отвечаю.

– У вас по-прежнему хромает произношение, – огорчена.

– Мы гимназиев не кончали, – говорю нарочно.

– Помилуйте, какие гимназии! Мне же слава Богу, не сто лет. Домашнее образование плюс университет.

– А у меня минус университет. Шли бы вы, Виктория Львовна, ей богу. Я на службе.

– Пардон… Куда ж я направлялась? Склероз.

Подошла к туалету, дернула ручку. А оттуда Сабурова орет:

– Ну, кто это там?! Занято.

Ужасно огорчилась, ушла на цыпочках.

Где-то в квартире радио включили. Диктор сказал: «Передаем сигналы точного времени. Начало последнего, шестого сигнала соответствует девяти часам московского времени».

Стало пикать. А я уже его жду, красавца нашего.

С шестым сигналом отворилась дверь, и на пороге – наш начальник Сергей Ефимович. Явился – не запылился. Отец родной.

– Доброе утро, Анна Семеновна.

– Доброе утро, Сергей Ефимович.

– Все в порядке, Анна Семеновна?

– Как всегда, Сергей Ефимович.

Бачок в туалете – буррр… Начальник туда покосился, но ничего не сказал, пошел к себе.

Сабурова из туалета вышла, злая, как ведьма.

– Я вас заставлю мыть места общего пользования! – говорит.

РУМЯНЦЕВ: Сегодня начальник ставил мне научно-производственную задачу. Это происходило в его кабинете, выходящем эркером на проспект. В эркере на мраморной черной колонне стоял бюст Гомера, тоже мраморный, но белый. Гомер смотрел куда-то вдаль слепыми глазами. На стене висела карта страны, разрисованная непонятными значками, сгрудившимися на Востоке.

На письменном столе – перекидной календарь, телефоны. Сбоку – устройство селекторной связи.

Сергей Ефимович, вооружившись указкой, стоял возле карты, как учитель географии.

– …Наша отрасль – новая, растущая. Быстро растущая. Как видите, Петр Васильевич, основная масса предприятий расположена в Восточной Сибири. Далеко… – он обвел указкой значительную часть Якутии. – Наша задача – обеспечить отрасль обоснованными рекомендациями в области научной организации труда и создать автоматизированную систему управления отраслью. Системой будете заниматься вы.

– Один? – спросил я, глядя на бескрайние просторы Якутии.

– Почему один? Когда поставим вычислительную машину, у вас будет своя программистка. Вот съедут соседи, тогда мы развернемся!

В коридоре раздался крик: «И яичек захвати десятка два! – Ладно, захвачу…»

– Почему же они не съезжают? – спросил я.

– Не всё сразу. Очень многие уже выехали. В этой комнате, например, жил известный литературовед. Да вы его знаете… Забыл фамилию. Он занимался Вольтером, – указал он на Гомера.

– Разве это не Гомер? – спросил я.

– Да в этом ли суть? – воскликнул Шляхман. – Главное, он уехал, выполнил распоряжение исполкома. Молодец! Вольтера, правда, оставил нам, он прикручен намертво.

– А остальные?

– Тянут, – огорченно констатировал начальник. – У каждого свои причины. А мы ждать не можем, надо разворачивать работу. Отрасль должна трудиться по науке!

В коридоре снова послышались голоса: «Никто не видел плана социалистического развития? – Он в кухне, под супом…»

– Сергей Ефимович, а чем занимается отрасль? – спросил я.

– Видите ли, вопрос непростой, – замялся он. – Но я узнаю. Я непременно узнаю и скажу вам… Производим, надо полагать. Или строим… В крайнем случае, добываем. Но суть-то не в этом! Везде люди, которыми надо управлять научно… Я вам советую не обращать внимания на досадные мелочи, а сразу же включаться в работу. Сейчас будем думать, как мы вас посадим.

– Посадим? – вздрогнул я.

– Я имею в виду рабочее место, – улыбнулся он.

Сергей Ефимович щелкнул селектором и сказал в микрофон:

– Горгона Михайловна, зайдите, пожалуйста.

– Я не Горгона Михайловна, я Виктория Львовна, – раздался голос динамика. – Все равно зайти?

– Нет, не надо. Извините! – он переключил тумблер. – Горгона Михайловна?

– Я.

– Зайдите ко мне, пожалуйста, – начальник отключил селектор и объяснил: – Селектор провели во все комнаты. Видите, что получается.

ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА: Я захватила блокнот и сверточек для Катеньки. Единственная моя отрада. Дочка моя была бы сейчас такой, если бы… Вышла в коридор. Надо проверить ванную. Вошла туда – никого. Дотронулась рукою до колонки. Теплая. Значит, опять кто-то мылся.

Открыла дверь к Виктории Львовне. Так и есть! Сидят Ксения Дмитриевна и Виктория Львовна, вяжут макраме. Ксения вскочила.

– Я на минутку зашла…

Да такое макраме год надо вязать! Я молча закрыла дверь, пошла дальше.

В прихожей тихо. Анна Семеновна дремлет, Катя развешивает пеленки. Я подошла к ней, говорю шепотом:

– Катюша, это от меня Митеньке, – сую сверток со слюнявчиками.

– Ой, что вы… – смутилась, развернула сверток.

– Дома! Дома! Спрячьте! – сую ей слюнявчик в руки. Не дай Бог, кто из наших увидит.

Приняла строгий вид и вошла к начальнику.

РУМЯНЦЕВ: Появилась Горгона с блокнотом.

– Слушаю вас.

– Садитесь, пожалуйста… Как вы думаете, где мы разместим Петра Васильевича?

– Этот вопрос мне спать не дает, – с горечью, сказала она. – Ни у вас, ни у меня, сами понимаете… У женщин тесно, потом они непрерывно что-нибудь меряют, будут стесняться…

– Измерения? С помощью чего? – не понял Шляхман.

– Колготки они меряют и юбки, Сергей Ефимович! Им Сабурова приносит. Я борюсь.

– А она где берет?

– Она же уборщицей в «Интуристе»…

– Хм… У меня сын джинсы просит. Сорок шестой.

– Подумаем. Остается Бусиков.

– Только не у Бусикова! Бусикова нельзя нервировать, он сорвет структурную схему. Вообще, у него краски, подрамники, клей…

– А хорошо бы к Бусикову, – мечтательно произнесла Горгона. – А то неизвестно, что он там делает.

– Что же он там делает?

– Спит, Сергей Ефимович. На обед выходит с заспанными глазами.

– Может, они у него такие от переутомления? – начальник нажал тумблер. – Бусиков!

Из динамика донесся детский плач, а потом женский голос:

– Вы мне ребенка разбудили!

Сергей Ефимович поспешно нажал на тумблер.

– Черт! Никак не могу привыкнуть. Кто это?

– Это Катя. Митенька сегодня не пошел в ясли, у него температура…

– Бусиков! – вновь позвал начальник.

– Есть Бусиков! – отозвался художник.

– Работайте, Бусиков, – начальник выключил селектор. – Видите, не спит. Нет, к Бусикову нельзя.

– Ну, а куда же? – развела руками Горгона.

– Может, кто-нибудь выедет в ближайшие дни? – робко спросил я.

– От них дождешься, – сказала Горгона.

– Нет, эти будут стоять насмерть… – протянул начальник. – Знаете что? Поищите сами. Квартира большая, мы еще не всю ее обследовали. Женщины далеко ходить боятся, мне некогда, Бусикову лень. Походите. Может, там есть свободные помещения… – он слабо махнул рукой куда-то вдаль.

– Очень может быть, – сказала Горгона. – Оттуда часто доносится шум.

ЛЮСЯ: На кухне у нас веселее всего. Готовим обед. Сегодня решили освоить луковый суп из «Рецептов французской кухни». Ира режет лук, поминутно вытирая глаза, а Нина трет сыр. Тут же Сабурова за другой плитой жарит картошку. Виктория Львовна рядом со своею неизменной серебряной джезвой.

Я варю бульон.

Сковородка скворчит, вода булькает… Дым и пар.

– Пока девок замуж не выдам – не уеду, – в который раз объясняет нам Сабурова. – Какой смысл? Вот зятьев пропишу, будет у нас три семьи в одной комнате. Должны дать три квартиры. А так – одну. Есть разница?

– Да мы вас и не гоним. Живите, – говорит Нина.

– Кто не гонит, а кто и гонит.

– Женихи-то есть, Вера Платоновна? – спрашивает Ира.

– Давай лук, – я тороплю.

– Попробуйте рыбки, – Сабурова угощает. – Женихов полно. Зятья нужны. Чего мои девки в этих дискотеках делают – не знаю. Я бы давно замуж выскочила.

– Молодежь сейчас хочет красиво жить, – изрекает Виктория Львовна.

– Ну! – говорит Сабурова. Непонятно – соглашается или возражает.

Мы загружаем лук в керамические горшочки. Появляется Румянцев. Уже неделю шатается по филиалу, как привидение, место ищет. Так ему и надо!

– Заходи, Петя, не стесняйся! Хочешь корюшки? – Сабурова расцветает в улыбке. – Заходи, садись…

Он заходит. Она усаживает его за своим кухонным столом. Накладывает корюшки в тарелку. Вот и попался зять на приманку!

– Спасибо, ну что вы, – скромно отказывается, но не тут-то было. Начинает есть.

– Петр Васильевич, а как поживает программа обработки анкет социально-психологических исследований? – интересуюсь.

– Погоди! Дай поесть, – машет на меня Сабурова.

– Люсенька, я вам вручную обработаю. Я уже начала, – говорит Виктория Львовна. – Для меня это удовольствие – вспомнить расчетные работы. Я ведь бухгалтер, – поясняет она Румянцеву.

– Виктория Львовна, а что там дальше в квартире? – Румянцев показывает рукой куда-то влево. – Нет ли там свободной комнаты? Мне сидеть негде.

– Сиди у меня. А что? – сразу подхватывает Сабурова. – Девки мои обе работают сутки через трое. Дома всегда только одна… Они у меня дежурные в гостинице… Сиди себе. Места много. Можешь даже полежать…

– Петр Васильевич… – предостерегающе качает головой Виктория Львовна.

– Чего? Чего Петр Васильевич? Человеку работать негде. Должны мы помочь как соседи? По-соседски надо жить… Ешьте, ешьте… Стол приготовлю…

– Соглашайтесь, Румянцев, – говорю я.

– Спасибо… Я… Я сначала поищу там… Хорошо? – он обескуражен.

– Поищи, – жестко говорит Сабурова. – Только не заходи далеко. Заблудишься.

– Петр Васильевич, там теперь опасно, – кивает Виктория.

– И темно, – пугаю я.

– Фонарика нету? – спрашивает первопроходец.

– Свечка есть, – Сабурова дает ему свечу.

Он зажигает и неуверенно удаляется. Виктория Львовна осеняет его крестом.

Мы сгрудились в дверях и долго смотрели ему вслед – как он уходил со свечой по темному коридору, пока огонек не пропал.

РУМЯНЦЕВ: Действительно страшно. Сначала на меня упал таз со стены. Я его не заметил и задел плечом. Но это полбеды. Коридор раздвоился, я пошел по левому. Темно, тени пляшут, и откуда-то раздаются странные звуки, будто выбивают пыль из подушки.

Наткнулся на ванну. Прямо посреди коридора стоит ванна. Наклонился со свечой. В ванне множество рапир для фехтования. Уже ничему не удивляюсь.

Прошел несколько шагов и уперся в кирпичную стену от пола до потолка. Приложил к ней ухо. По-прежнему выбивают подушку.

Повернул, дошел до развилки, начал обследовать правый коридор. Звуки отчетливее. Вдруг что-то забелело в темноте. Что-то живое. Приблизился, поднес свечку…

– Ой! – крикнул детский голос, и я получил колоссальный удар в нос чем-то плотным и мягким.

Упал, заорав от страха. Свеча погасла, вылетев из руки.

– Кто здесь? – спрашиваю, дрожа.

– А ты кто? – детский голос из темноты.

– Я Румянцев, – отвечаю совершенно по-идиотски.

– А я Саша…

– Что ты тут делаешь, Саша? – спрашиваю я, ползая по полу и ища обломок свечи.

– Я наказан.

– Нет, это я наказан, – бормочу. – Говорили – не ходи…

Вдруг открывается сбоку дверь, освещая часть коридора и фигурку мальчика лет десяти в огромных боксерских перчатка, трусах и майке. В проеме показывается какой-то бородач. Борода светится по краям. Бородач пытается вглядеться в темноту.

– Что здесь такое?

– Дяденька упал, – говорит маленький боксер.

ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА: Когда ушел Румянцев, я сразу решила поставить вопрос перед Сергеем Ефимовичем. Дальше так продолжаться не может. Сергей Ефимович либеральничает. Нужна жесткая рука.

Я раскрыла блокнот.

– Сергей Ефимович, тут у меня данные о дисциплине. Она падает.

– Куда? – спросил Сергей Ефимович.

– Откровенно говоря, падать ей уже некуда. Вот смотрите. За последнюю неделю Людмила Сергеевна трижды принимала ванну в рабочее время…

– Чистоплотная женщина, – заметил Сергей Ефимович.

– Каждый день опаздывает. Ирина и Нина осваивают французскую кухню. Ксения Дмитриевна занимается макраме…

– Чем?

– Макраме. Вяжет узлы под руководством Виктории Львовны. Бусиков стирает пеленки.

– Бусиков – добрый человек. Я всегда говорил.

– Пока мы не выселим соседей и не закроем кухню и ванную комнату, дисциплины не будет. Пора обращаться в милицию.

– Негуманно, Горгона Михайловна… Было решение исполкома о передаче нам жилой площади и о расселении жильцов. Они потихоньку уезжают. Вольтер, например, давно уехал, – он обернулся на бюст.

– Но ведь нужны какие-то меры. Представьте себе, в прежние времена…

– О, в прежние времена… – протянул Сергей Ефимович.

– За ванну в рабочее время судили!

– Не преувеличивайте, Горгона Михайловна. Увольняли, это было. По собственному желанию.

– Ну, хотя бы. Хотя бы… А мы?

– А что, если отключить горячую воду, – придумал начальник.

– Жильцы не дадут. У Катюши ребенок.

– М-да… Впрочем, с горячей водой лучше. И кухня не помеха, если разумно…

– Так о чем же и я говорю. Если разумно.

– Может быть, разрешим ванну в обеденный перерыв? – предложил Сергей Ефимович.

– А обед?

– И обед в обеденный перерыв.

– А макраме? Пеленки?

– Вы правы, обеденного перерыва может не хватить. А увеличивать рабочий день нам трудовое законодательство не позволит.

Сергей Ефимович прошелся по кабинету, подошел к Вольтеру.

– Вот так, брат Вольтер! Это почище твоей «Божественной комедии».

Внезапно щелкнул селектор, и голос Людмилы Сергеевны спросил:

– Сергей Ефимович, вы луковый суп будете?

Сергей Ефимович виновато взглянул на меня, подошел к микрофону и сказал:

– Половинку.

РУМЯНЦЕВ: Мужик с бородой оказался директором детской спортивной школы. Он показал мне свое хозяйство. За нами ходил мальчик в боксерских перчатках, который двинул меня в нос.

– Выходит, мы с вами осваиваем квартиру с двух сторон? – он распахнул дверь в маленький зал, где тузили друг друга юные боксеры.

– Но у нас постановление исполкома.

– У нас десять постановлений. А что толку?

– Как же так?

Мы пошли дальше.

– А здесь борцы, – показал он. – Школа у меня небольшая, но дала трех мастеров международного класса.

В зале, пыхтя, боролись юноши в трико.

– Так что вы своим скажите, что все права у нас. Мы будем осваивать площадь дальше, – продолжал он.

– И мы будем осваивать, – несмело возразил я.

Он распахнул дверь в зал штанги. Там боролись с земным притяжением крепкие молодые люди.

– Значит, будем кто кого? – весело спросил он.

Грохотали штанги, перекатывались мышцы атлетов.

– Как же могло так получиться? – спросил я растерянно.

– Квартира такая… Нестандартная. На границе двух районов… Вот тот будет олимпийский чемпион, – показал он на парня.

– А мы проектируем автоматизированную систему отрасли, – продолжал сопротивляться я.

– Отраслей много, а чемпион – один. В вашем конце мы будем размещать секцию фехтования.

Мы дошли до выхода. Там тоже сидел вахтер, как у нас, но не старушка, а старичок.

– Вот и все мое хозяйство… Это хорошо, что вы зашли. Теперь мы знаем, с кем бороться. Верно, Саша? – он подмигнул мальчишке.

– Точно, – солидно подтвердил тот.

БУСИКОВ: Я толстый. Ну и что? Зато я ленивый. Так считается, и я не хочу лишать людей приятной возможности поиронизировать на сей счет. На самом деле, я один здесь делаю полезную работу. Не считая Митькиных пеленок. Сергей Ефимович, кстати, это хорошо понимает. Я оформляю чужие идеи и проекты в виде графиков, схем и макетов. Поскольку идей не так уж много, то я оформляю нечто эфемерное. Пустоту. Поэтому я – творец.

Сижу и рисую управленческую структуру нашей отрасли, какой она должна быть по науке. Получается красиво. Вчера закончил блок-схему АСУ. Вот она, рядом, на подрамнике. Вокруг беспорядок, хлам, обрезки бумаги. Это я нарочно, чтобы ко мне пореже заходили. Работать мешают.

Блок-схему я исполнил, когда узнал, что Пете поручено проектировать автоматизированную систему. Пока он ее еще спроектирует, а у меня уже готово!

А вот и он. Входит с потерянным видом.

– Слава, у тебя нет плана производственных помещений?

– Чего-о?

– Ну, планировки этой квартиры.

– Нет. Зачем тебе?

– Надо.

Он все-таки заметил блок-схему. Нужно было ее припрятать.

– Слушай, а что это такое? – недоумевает.

– Твоя АСУ, – говорю. – Слушай, можешь мне помочь? Вот тебе ножницы, нарезай соломку из ватмана, – впихиваю ему это в руки, чтобы отвлечь, он вяло сопротивляется, не отрывая глаз от схемы.

– Так я же еще не спроектировал, – начинает тупо резать.

– Проектируй себе на здоровье! Я что – тебе мешаю?..

– Так это же не…

– А кто поймет? Квадратики, стрелочки, все эстетично…

Режет, смотрит на схему. Вижу, она начинает ему нравиться. Смеется. Смеется сильнее.

– Ай да Бусиков! А это – что?!

– Перфоратор. Там же написано.

– Зачем здесь – перфоратор?! На кой черт сюда – перфоратор?! Здесь интегратор!

– А я почем знаю? Ты специалист… Да оставь ты ее в покое! – я поворачиваю подрамник лицом к стене. – У тебя свой план, у меня – свой. У меня в соцобязательствах написано: сдать в этом месяце блок-схему АСУ.

Онемел. Не привык еще. Ничего, привыкнет.

– Петя, не нравится мне твое настроение. Хочешь холст загрунтовать? – предлагаю ему.

– Зачем? – смотрит, как я начинаю грунтовать.

– Катюшин портрет буду писать. Маслом. Думаешь, Бусиков – дизайнер? Бусиков – пейзажист и портретист.

Начинает грунтовать. Хороший, в сущности, парень. Покладистый. Немного нервный, это есть. Но это от молодости.

– Слава, – говорит задумчиво, – а это надолго?

– Портрет? На неделю.

– Нет, не портрет… Это… – изображает кистью овал в пространстве.

– Навсегда, Петя, – говорю я как можно спокойнее.

ЛЮСЯ: Анна Семеновна чуть в обморок не упала, когда увидела меня с чемоданом. Даже пропуск забыла спросить.

– Люся, чего это?

– Все, Анна Семеновна! Крутой жизненный поворот. От мужа ушла!

– Да зачем же?

– Не сошлись характерами. Не знаете, где Виктория Львовна?

А Виктория Львовна уже спешит из комнаты.

– Здесь я, Люсенька. Жду. Все уже готово.

Я прямо к ней. Тащу чемодан. Анна Семеновна так ничего и не поняла.

Виктория Львовна заводит меня к себе. Там у нее сплошной антиквариат. Угол отгорожен ширмой. За нею – диван, трюмо, столик. Это мой уголок. Здесь я буду жить.

– Располагайтесь. Так будет удобно? – показывает она мне.

– Прекрасно. Большое вам спасибо.

Ставлю чемодан, раскрываю, начинаю устраиваться.

– Я вас хорошо понимаю… – качает головой.

– Не говорите. Замучил подозрениями.

– Эти необоснованные подозрения мужей… Сколько можно?

– Подозрения как раз обоснованные, – говорю. – Но все равно замучил. Пусть помается, а я у вас пока поживу. Заодно и на работу перестану опаздывать.

– Мы ваши анкетки вместе раз-два… Я уже обсчитала, – хвастается Виктория Львовна.

– Неужели? Вы просто молодец!

– Вот! – с гордостью подводит меня к дубовому столу, на котором горка моих анкет и таблицы расчета. Я взяла одну, поглядела.

– Потрясно, Виктория Львовна. Вы гений.

– Вы думаете, Сергей Ефимович будет доволен?

– Он вам руки будет целовать. Кстати, мог бы и заплатить.

– Ну что вы… Неудобно…

– А что, это идея! – сегодня я – сама решимость. – Пойдемте!

– Куда? Я не одета, – пугается Виктория Львовна.

– Пойдемте, пойдемте…

Мы выходим из комнаты и направляемся в кабинет шефа. Открываю без стука. Шеф вытирает пыль с бюста. Стоит на стуле и гладит тряпкой мраморные кудри.

– К вам можно, Сергей Ефимович?

– Пожалуйста, – спрыгивает со стула, как зайчик.

– Проходите, Виктория Львовна, – я приглашаю старуху.

Она заходит, здоровается. Шеф занимает место за столом.

– Я вас слушаю.

– Сергей Ефимович, вы знаете, что Виктория Львовна принимает участие в обработке социально-психологических анкет нашего института?

– Да, я в курсе.

– Не можем ли мы принять ее на работу на два месяца как пенсионера, чтобы оплатить расчеты?

– М-м… Это возможно. У вас какой стаж? – обращается он к ней.

– Сорок два года.

– Солидно. На ставку инженера пойдете? Сто тридцать пять плюс премия.

– Я согласна, – кивает она.

– Тогда пишите заявление и к Горгоне Михайловне.

– Вот это разговор! Спасибо, Сергей Ефимович, – говорю я.

– Не за что. У вас все?

– Пока все.

– Желаю удачи, – встает.

Мы выходим в прихожую. Сабурова вытирает пол шваброй. Сегодня ее дежурство в квартире.

– Познакомьтесь, – говорю я. – Наш новый сотрудник, инженер Виктория Львовна.

Сабурова отбрасывает швабру.

– А я, значит, за бесплатно буду вам полы тереть?! – и она прямиком направляется в кабинет шефа.

ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА: Митенька – мое счастье. Такой прелестный мальчик. Если бы не он, я бы здесь с ума сошла. Сегодня Катюша попросила меня посидеть с ним, у нее дела. Поскольку я должна находиться на рабочем месте, я взяла его с коляской в свой кабинет. И вот мы сидим – он в коляске, я рядом, за письменным столом. Я кормлю его супом-пюре и читаю сказку. Он любит, когда ему читают.

– «…Вот их уже трое. Бежит лисичка. „Кто, кто в рукавичке живет?“ – „Мышка-поскребушка, лягушка-попрыгушка да зайчик-побегайчик. А ты кто?“ – „А я лисичка-сестричка. Пустите и меня!“ – „Иди“…» Еще ложечку… Вот так, мое солнышко… Мамочка скоро придет. Бусиков напишет ее портрет, и она придет. Ты мой внучек будешь, хорошо?.. Еще одну. Молодец… Слушай дальше…

Где-то поют на три голоса. Наверное, наши…

– «Вот их уже четверо сидят…»

Внезапно открылась дверь, и вошла Сабурова с ведром и шваброй.

– Что такое? Зачем? – я возмущена.

– Приборка помещений, – поставила ведро, начала тереть.

– Что у вас за рвение сегодня, Вера Платоновна?

– Это не рвение, а дисциплина. Я теперь у вас работаю.

– Как?!

– Вот заявление. Сергей Ефимович подписал, – вынула из кармана фартука листок, положила на стол.

Я взяла листок. Все верно. Вот и резолюция: «Оформить на ставку уборщицы».

– А как же ваш «Интурист»? – спросила я с иронией.

– Перебьется. Девок надо выдавать. За ними глаз нужен… Подвиньте коляску…

Я откатила коляску, она проехалась шваброй по полу, подхватила ведро. Перед дверью остановилась в задумчивости.

– Как вы думаете, у Виктории Львовны я тоже должна убираться?

– Зачем же у нее? Только в отделах.

– Она ж тоже нынче сотрудница. И Люська у ней живет. Выходит, отдел…

– Тогда убирайтесь, – пожала я плечами.

– Вот не было печали… – ушла.

– Нет, Митенька, это сумасшедший дом… – я снова взялась за ложку. – «Глядь – бежит волчок…»

Щелкнул селектор, раздался голос Сергея Ефимовича:

– Горгона Михайловна, принесите мне, пожалуйста, штатное расписание нашего института…

– Сейчас, Сергей Ефимович.

Достала объемистую папку, положила ее в коляску, Митеньке в ноги.

– Поехали к начальнику, Митенька. Вырастешь, мы тебя тоже на оклад поставим…

Повезла Митеньку к Сергею Ефимовичу.

РУМЯНЦЕВ: Я сидел и считал на калькуляторе. Условия мне Сабурова создала замечательные. На столе – электрический самовар, заварной чайничек, сахар. Каждый день печет мне оладьи. Я ем оладьи и считаю.

На тахте валялась Галька. Или Валька. В джинсах и стереонаушниках. Я нет-нет да и посматривал на нее. Девица в порядке.

– И чего вы все считаете, Петр Васильевич! Считаете и считаете! – вдруг она заорала.

Я не сообразил, что это она из-за стереонаушников орет. Ответил спокойно:

– Понимаете, Галочка, я считаю смету на создание автоматизированной системы. Будет такая система, которая поможет установить порядок в нашей отрасли. Машина станет считать и выдавать планы, а люди будут по этим планам работать. Ритмично и производительно.

– Я все равно ничего не слышу! – заорала она снова.

– А вы снимите наушники, – посоветовал я.

Она сдернула наушники, уселась на тахте.

– Мне скучно! – капризно.

– Пойдите в кино.

– Была.

– Почитайте книжку.

– Я на работе книжку читаю. Сидишь целые сутки, делать нечего. И дома делать нечего…

Встала, прошлась по комнате. Я глаза отвел. Сразу куда-то мои цифры ускакали.

– Галя, хотите чаю? – потянулся за стаканом.

– Я не Галя. Я Валя.

– Простите.

– Ничего, нас даже мать путает. Вот она сейчас не знает – кто дома: Валя или Галя. Да ей и наплевать.

Подсела к столу, началось чаепитие.

– А в гостинице вообще… Мы с Галкой на одной должности, то она дежурит, то я. И еще две сменщицы. Четверо нас – дежурных по этажу. Гости думают, что нас трое. Мы с сестричкой за одну сходим. Мы уже даже не объясняли, устали… Нас зовут Валя. Я старше на сорок минут. Мать хотела одну меня, а вышло две…

– Интересно, – сказал я, хотя ничего интересного в этом не было.

Где-то запели «Летят утки…

Валя задумчиво ела оладьи.

– Скажите, Валя, вам это не надоело? – спросил я.

– Что? – не поняла она.

– Ну, несколько странный быт… Тут и работают, тут же и живут.

– Я привычная. У нас в гостинице всегда так. Сидишь на этаже, работаешь, а шаг ступил в какой-нибудь номер – и уже вроде живешь… Чай пьешь с пирожными или музыку слушаешь…

– А мне странно… – признался я.

– Это с непривычки. Вот вы сейчас что делаете – работаете или живете?

– Ну… Живу. Мы же чай пьем.

– А вы же можете другой рукой на кнопочку нажать? Нажмите, не бойтесь.

Я, как дурак, нажал на кнопку сброса калькулятора.

– Вот вы уже и работаете. Одной рукой работаете, а другой рукой живете…

Потрясающая у нее логика!

– Да пойми же ты, что нельзя в такой обстановке внедрять научную организацию труда! – я от волнения даже на „ты“ перешел.

– А кто тебя просит? – вылупила глаза.

– Отрасль просит!

– Где это такая отрасль? Я такой отрасли не знаю, чтобы обеими руками работали.

– На Чукотке у нас отрасль… – сказал я хмуро.

– Ну, там может быть… Я там не была. Давай потанцуем.

– Чего?!

– Скучно…

Она подошла к проигрывателю, включила. Полилась музыка.

– Выходи, выходи! Засиделся. Надо же и перерывы делать. Это по науке.

Я поднялся, стали танцевать. В комнату заглянула Сабурова, понимающе улыбнулась.

– Не буду мешать. Работайте…

И исчезла.

САБУРОВА: Попался, милок! Пусть поглубже наживу заглотнет. Я дверь прикрыла, пошла к Бусикову. Открываю – мать честная! Сидит в кресле Катерина в длинном платье с распущенными волосами, а Бусиков с нее картину рисует.

– Бусиков! – зову шепотом.

Он оборачивается. Взгляд потусторонний.

– У тебя когда убраться можно?

– Никогда, – отворачивается.

– Да погоди ты! Мне велено везде убирать, – вхожу.

– Только не у меня. Здесь беспорядок не простой, а творческий.

Я зашла, остановилась перед картиной. Гляжу.

– Как получается, Вера Платоновна? – Катька спрашивает.

– Ничего. Похожа… Только… чегой-то не хватает.

– Чего же это не хватает? – обиделся Бусиков.

– Жизни не хватает, вот чего! Ты бы ей в руки хоть швабру дал, что ли. Или вон лурон этот, – показала на сверток бумаги. – Она же кто у тебя? Современница?

– Современница, – согласился Бусиков.

– А современницы с пустыми руками без дела не сидят! Пусть хоть по телефону говорит. Все дело.

– Вы думаете? – засомневался Бусиков.

– Да чего тут думать!.. Значит, у тебя убирать не надо. Кать, хочешь я у тебя подмету заместо Бусикова?

– Ну, что вы, Вера Платоновна! Я сама, – Катька смутилась.

– Сама так сама. Учти, ты у нас единственная жиличка осталась, мы со Львовной уже дельцы… Подумай, Слав… – это я Бусикову уже с намеком, хоть он и женат.

– Что вы имеете в виду? – Катька покраснела.

– Катюша, не меняйте позы, – сделал замечание Бусиков. – Вера Платоновна…

– Ухожу, ухожу…

Только вышла в коридор, смотрю – Львовна шествует с огнетушителем. Гордо прошла мимо, я за нею. Любопытно. Дошла до своей двери и вешает на нее какую-то табличку. Глянула ей через плечо: „Отдел социальной психологии“. Ого!

Львовна дверь открыла и туда. Я за нею.

– А вы куда? – спрашивает.

– Я в этом учреждении работаю, – указываю ей на табличку. – Куда хочу, туда хожу. Хотите – заходите в мой отдел в любую минуту рабочего времени.

– Ах, вот как? – вешает огнетушитель на крюк у двери, а на саму дверь прикнопливает аккуратный листок с каким-то планом.

Глянула я – мать честная! „План эвакуации на случай пожара“.

– А мне? – говорю.

– Огнетушитель можете получить у завхоза в главном здании, а таблички и планы эвакуации Бусиков чертит, – ответила сухо.

– Мерси!

Побежала обратно к Бусикову.

– Бусиков, ты мне планчик такой же нарисуй, как у Львовны… Катюшка, тебе огнетушитель захватить на складе?

– Хватайте, Вера Платоновна, – говорит Бусиков. – Все равно вместе будем гореть.

Побежала дальше. Мимо женской лаборатории. Они все себе поют.

НИНА: Сегодня особенно хорошо поется. С тех пор, как Людмила ушла к Виктории Львовне, у нас с пением полный порядок. Классическое трехголосье. И слух у всех замечательный, не то что у Людмилы.

С обеда мы сидели за занавесочкой, пили кофе и распевали песни. Много спели. Закончили „Синий платочек“ по заказу Ксении Дмитриевны, и она сказала:

– Девчата, может, хватит?

– А что делать, Ксения Дмитриевна? Делать-то что?

– Ой, верно… Забыли нас, все забыли… – вздохнула она.

– А Люська – до чего ж подлая! – воскликнула Ира. – Ну, ладно, от мужа ушла. Но от нас зачем уходить?

– Это она из-за ванны. Теперь ей как жиличке можно принимать ванну, – рассудительно сказала Ксения Дмитриевна.

– Менять коллектив на ванну… – пожала плечами Ира.

– Давайте еще споем, – предложила я.

– А что?

– „Вот кто-то с горочки…“

– Запевай.

И мы затянули „Вот кто-то с горочки спустился…“ Нас бы в хор Пятницкого, честное слово. Я веду мелодию, Ксения Дмитриевна вторит, а Ирка подголоском. Вся наша тоска по любви и по работе в этой песне.

Спели два куплета.

– Ох, хорошо… – вздохнула Ксения Дмитриевна.

– А правда говорят, что нас спортсмены выселять будут? – спросила Ира.

– Правда. Петя узнавал. Мы выселяем соседей, а спортсмены нас, – подтвердила Ксения Дмитриевна.

– А спортсмены какие?

– Юниоры.

– А по профессии?

– Говорит, силачи. Один его в нос двинул.

– Так ему и надо. Видели, он уже к двойняшкам пристроился. Не пропадет, – сказала Ира.

– Давайте споем, – опять предложила я и, не дожидаясь согласия, запела „Миллион алых роз“.

Спели куплет и припев.

– А Бусиков Катькин портрет пишет, – сказала Ира.

– Влюбился, видать, – кивнула Ксения Дмитриевна.

– Не понимаю. У Катьки ребенок, у него тоже семья…

– Только нас никто не рисует, – вздохнула я.

– Давайте споем, девочки, – предложила Ира.

– Все. Хватит петь! – оборвала Ксения Дмитриевна. – Надо что-то делать. Так дальше продолжаться не может.

– Давайте выступим на собрании с кажем: либо Сергей Ефимович даст нам данные по отрасли, либо выселит соседей, либо мы уйдем! – вскочила Ира.

– Никуда мы не уйдем… – покачала головой Ксения Дмитриевна. – И соседей он не выселит, они ему нужны…

– Зачем? – удивились мы.

– Он ими прикрывается. Как чего не сделали, первый козырь: вы же знаете, в каких условиях мы работаем!.. Но отрасль из него надо вынуть.

– Обязательно! – сказала я. – Техника безопасности, например, это же очень конкретно. Я должна знать, как минимум, где они работают! Если наверху, то нужно следить за тем, чтобы не упасть. Если внизу, то чтобы на тебя не упало. Правда? Если на морозе, то варежки, а у компьютера варежек не нужно, нужны защитные экраны…

– Решено. Выступаем, – сказала Ксения Дмитриевна. – Пускай едет на край света и привозит нам данные.

– А соседей… Ксения Дмитриевна… Неужели не выселит? Неужели мы так и будем здесь жить… – я чуть не заплакала от тоски, когда до меня дошла по-настоящему эта мысль.

– Жить-то ладно, – сказала мудрая Ксения Дмитриевна. – Неужели мы так работать будем?

АННА СЕМЕНОВНА: Слава богу, еще один день позади. Последней Горгона ушла.

– До завтра, Анна Семеновна.

– Всего хорошего, Горгона Михайловна.

Я пошла проверять рабочие помещения с ключами.

Зашла в лабораторию женщин. Никого. Заглянула за занавеску. Чистенько. Портрет Аллы Пугачевой. Чашки вымыты.

Выключила свет, заперла дверь на ключ.

Заглянула к Катюшке. У нее новенький огнетушитель висит. Митя спит. Она мне знаки делает: тихо!.. Я киваю: что же, не понимаю разве, что ребенок спит? Сама вяжет, телевизор смотрит без звука. Там хоккей.

– Я ушла, – шепчу. – Осторожней с огнем.

Улыбнулась, помахала рукой.

Постучала к Сабуровым.

– Открыто! – голос Веры.

Приоткрыла дверь, а там наш Петька. Сидит за столом, как король, пирогами обставлен. Слева от него мамаша, справа – дочка. У него уже кусок в рот не лезет.

– Петь, – говорю, – рабочий день-то кончился. Или не заметил?

Он вскочил, не успев прожевать. Смотрит на меня благодарными глазами.

– Спасибо за угощение. Я пойду. Анне Семеновне нужно помещения сдавать…

Видно, никак его не пущали. Вот прицепились!

– Чего это ты, Семеновна, вместо Горгоны взялась за порядком смотреть? – Сабурова мне недовольно. – Может, человек хочет сверхурочно поработать?

– Кто ж ему платить будет за ваши сверхурочные пироги?

– Не волнуйся, найдем чем платить!

А Петька суетится, кланяется. Выскочил в коридор, дух перевел.

– Спасибо, Анна Семеновна, – шепчет. – Еле ноги унес.

– Ты радоваться-то погоди.

Убежал домой, к мамке. Скрутят они его, как пить дать.

Вдруг открывается дверь Виктории Львовны, и на пороге она сама. Очки на носу, в руках какие-то бумажки.

– Анна Семеновна, как хорошо, что вы не ушли! Нам для статистики не хватает одной анкеты вспомогательных служб. Пожалуйста!

– Не, никаких служб. Я работу кончила.

– Анна Семеновна, миленькая! – Люська из комнаты кричит.

Зашла. Там у них дым коромыслом, бумажки разбросаны, стол завален анкетами. Люська в халатике, коленками уперлась в стул, шарит карандашом по каким-то таблицам. Виктория меня усадила, положила перед собою анкету.

– Я буду спрашивать, вы отвечайте – да или нет.

– Давайте, только быстро.

– Привлекает ли вас в вашей работе возможность получать моральное удовлетворение?

– Да. А что это?

Она крестик поставила и дальше.

– Способствует ли характер вашей работы неформальному общению с сослуживцами?

– Ой, да ну вас! – говорю. – Я не пойму что-то.

– Ну, по-житейски, по-человечески часто общаетесь с нами? – перевела Люська.

– Да я только так и общаюсь.

– Значит, да, – Виктория важно. – Есть ли у вас резервы для повышения производительности труда?

– Нет. У меня никаких резервов нету.

– Считаете ли вы, что можно что-то улучшить в организационной структуре вашего отдела, лаборатории?

– Опять не пойму. Да ведь хуже-то некуда, – я вздыхаю.

– Пишите: да, – Люська командует. – Спасибо, Анна Семеновна, вы нам очень помогли. Сейчас мы с вами навалимся, Виктория Львовна, к полуночи должны закончить.

– Я кофе сварю. Закончим! – старуха решительно.

Что за люди у нас! Я удивляюсь. То не заставишь работать, а то как подхватятся – не остановить.

Я тихонечко удалилась, чтобы не мешать. Они и не заметили. Остался Бусиков. Стучу к нему. Молчание. Толкнула дверь, на открылась.

Славка сидит в кресле, голову откинул, не шевелится. Глаза прикрыты. Я думала – помер. Толкнула его.

– Слава, ты что?

Он глаза открыл, молчит. Рукой указал на стенку. Глянула туда, батюшки-светы! На стенке Катькин портрет. Будто сидит она в кресле с Митенькой на руках, а позади вся наша квартира дыбом. Кто сидит, кто бежит, кто под душем, кто у самовара. И я при дверях в форме. Все мелкие, как тараканы, одна Катька большая.

– Слава, ты не заболел? Иди домой.

Он головой трясет.

– Что же ты – здесь ночевать будешь?

Он кивает.

– Так ты ж мне филиал сожжешь. Начнешь курить, а здеся бумаги.

Он тычет пальцем в огнетушитель: потушу, мол.

– Да что у тебя – язык отнялся?!

Снова кивает, но хоть улыбнулся, и то слава Богу! Ну и пусть сидит. Втрескался в Катьку, не иначе. Вон какую картину отгрохал.

Повесила я ключи на доску, доску на замочек заперла.

– Я ушла! Филиал не спалите! – крикнула всем.

И дверью – хлоп.

БУСИКОВ: Тихо в филиале. Ночь… Из крана на кухне вода капает, звон ее гулко разносится по квартире. Я лампу на штативе установил перед моею Мадонной и сижу, смотрю на нее.

Тени в мастерской, все причудливо – не так, как днем.

Услышал мяуканье за дверью, поднялся.

– А-а, это ты, Мурзик… Заходи, – впустил кота Виктории Львовны. Он степенно зашел.

– Правда, хороша, Мурзик? – показал ему на портрет. – В жизни она еще лучше. Впрочем, ты знаешь…

Кот на кресло вспрыгнул, свернулся калачиком. А я подошел к селектору и долго смотрел на него, решаясь. Была ни была! Нажал на клавишу.

– Катя, ты не спишь? – тихо сказал и почувствовал, что голос дрожит. – Это я, Слава…

КАТЯ: Я голову от подушки подняла, со сна ничего не соображаю. Откуда здесь Бусиков? Кубарем скатилась с тахты – и к селектору. Прикрутила громкость, чтобы Митька не проснулся. Но не выключила. Сижу в ночной рубашке, слушаю. А Бусиков говорит.

– Теперь ты всегда со мной, понимаешь? Я сижу и смотрю на тебя, работать совсем перестал. Я только когда тебя написал… То есть вас с Митей… понял, что я… Катенька, мне трудно это произнести, я уже лет пятнадцать таких слов не говорил. Потом я женат, понимаешь… Короче говоря, хорошая штука – селектор. Он придает мне духу. Так бы я не решился. Сейчас скажу. Неважно, слышишь ты меня или нет. Даже хорошо, что меня никто не слышит…

ЛЮСЯ: Сидим, пьем чай. Все сделали. Половина первого. Слушаем Бусикова по селектору. Он у нас вместо программы для полуночников.

„Я люблю тебя, Катенька. Говорю это при свидетеле. Здесь у меня Мурзик, он слышит…“

– Мурзик у него, – киваю я Виктории Львовне.

– Может, выключим, Люся? Неудобно подслушивать…

– Ничего по селектору в любви объясняться!

«…Вот я и сказал. Если ты мне не веришь, если не принимаешь мою любовь, то ничего не говори мне утром. Сделай вид, что ты этого не слышала. Я буду думать, что ты просто спала. Но если ты слышишь и если чувствуешь то же, что чувствую я, то дай мне знак…»

– Интересно, какой? – я отхлебываю чай.

«…Знаешь, в кабинете шефа в углу переносная урна для голосования. С прошлых выборов осталась. Положи в нее что-нибудь. Ну, хоть заколку, что ли…»

– Остроумно, – комментирует Виктория Львовна. – И романтично.

«…Катя, я стихи сегодня сочинил, пока смотрел на тебя. Можно, почитаю?

Твое лицо мне снилось много лет,

Оно всплывало медленно и властно

Средь лиц других, унылых и несчастных,

Среди людских больших и малых бед…»

ГОМЕР: Клянусь Зевсом, странно слышать на исходе двадцатого столетия стихи о любви в пустом кабинете по селектору. Здесь все такое служебное: столы, стулья, телефоны, диаграммы. А в окне стоит луна – та же самая, что светила Пенелопе, ожидающей своего Одиссея…

И сразу исчезало все: дела,

Людские лица, суета мирская…

Та приближалась, как волна морская,

Неотвратимо и легко ты шла…

САБУРОВА: Нам только стихов по ночам не хватало! Лежим, слушаем с Валькой. Или с Галькой.

«…Сегодня я почувствовал себя Пигмалионом. Я создал свою Галатею и влюбился в нее. Ты помнишь этот миф? Теперь я в него верю. Любовь должна пройти через руку художника, тогда он верит в ее истинность…»

– Совсем чокнулся, – бормочу я.

– Мам, может, он пьяный? – спрашивает Валька.

«…Помнишь, Пигмалион попросил богов, чтобы они оживили Галатею…»

Ну все! Хватит! Подбегаю к селектору, хлопаю по клавише.

– Ты, Пигмалион! Может дашь людям поспать?!

БУСИКОВ: Я отпрыгнул от селектора, как от змеи. Какой ужас! Мурзик тоже вскочил в кресле, выгнул спину. Все погибло! Неужели они слышали?! Какой я дурак! Я схватился за голову и замычал.

Хоть в петлю лезь. Спас меня звонок, раздавшийся в прихожей, а вслед за тем тяжелые удары в дверь с лестничной площадки. Похоже, били ногой.

Звонок повторился. Селектор щелкнул и сказал голосом Людмилы Сергеевны:

– Слава, спросите кто. Вы один мужчина в филиале.

Я вышел в прихожую, подошел к двери, прислушался. Удары башмаком повторились.

– Кто там? – спросил я.

– Почтальон Печкин! Открывай! – голос был угрожающий и, вроде, пьяный.

– Что вам нужно?

– Жена моя нужна! Открывай!

От растерянности я открыл. Не успел опомниться, как на меня с лестницы прыгнул какой-то мужик, сбил с ног и, насев, принялся молотить меня куда попало.

– Вот вы чем занимаетесь здесь, в своем филиале!

– Вы Катин муж? – успел спросить я его между ударами.

Он опешил, прекратил побоище…

– Почему Катин? Люсин.

– Ах вы муж Людмилы Сергеевны! – я его чуть не расцеловал.

– Ну! Где она?

Но Людмила Сергеевна уже стояла в дверях комнаты Виктории Львовны, запахнутая в бело-розовый халатик, со взглядом пронзительным и гневным.

– Василий! Встань! Как тебе не стыдно?!

Василий встал. За спиною Людмилы возникла Виктория Львовна.

– Как вы могли подумать о вашей жене… – начала она.

– Погоди! – отмахнулся от нее Василий. – Это кто? – указал он на меня.

– Бусиков, – хором ответили женщины.

– Бусиков я, – подтвердил я, поднимаясь.

– Ты должен извиниться, – произнесла Людмила.

И тут из своей комнаты, как фурия, выскочила Сабурова.

– Да кончится это или нет?! Я милицию вызову!

– Ого, сколько вас тут, – уважительно сказал Василий.

– Убирайся домой! Я к тебе не вернусь! – Людмила круто повернулась и исчезла в дверях.

– Мы к вам не вернемся! – Львовна последовала за ней.

– И не больно хотелось, – сказала им вслед Сабурова и тоже скрылась за дверью.

– Ну… Куда ж я ночью? – спросил Василий.

– Пошли ко мне, Вася. Ну их всех в баню, – предложил я.

– Это мысль, – сказал Василий. – Выпить есть?

– Разбавитель для красок.

– Сойдет.

И мы пошли спать.

ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА: Утром произошло событие, которое стало каплей, переполнившей чашу моего терпения. Людмила Сергеевна явилась расписываться в журнале прямо из постели, в халате. Вошла нечесанная, позевывая…

– Можно расписаться? Я не опоздала?

– В каком вы виде?!

– Нигде не написано, в каком виде положено являться на работу, – она чиркнула свою подпись и удалилась.

Это плевок. Я немедленно сняла трубку и набрала номер.

– Алексей Алексеевич? Это Горгона Михайловна. Здравствуйте… У нас состоится сегодня. Как договаривались. Вы сможете?.. Да, прямо сейчас. Спасибо… До встречи.

Повесила трубку и сразу к Сергею Ефимовичу. Когда шла через прихожую, увидела Сабурову. Она стояла, опершись о швабру, у столика вахтерши и с кем-то разговаривала по телефону.

– Методические рекомендации, да… Можете приходить. АСУ вас не интересует? Есть интересные материалы… Пожалуйста… Не стоит.

Я замедлила шаг.

– С кем вы, Вера Платоновна?

– Командировочные. Интересуются нашими разработками…

– Ах, вот как…

Злости уже не хватает. Сабурова взялась за швабру, а я к начальнику. У него сидел интеллигентного вида старик, опираясь на резную палку. В эркере двое молодых людей в рабочей одежде возились у бюста Вольтера. Что-то обмеряли.

– Здравствуйте, Сергей Ефимович.

– Здравствуйте. Познакомьтесь, Горгона Михайловна. Это Павел Ермолаевич Князевский, профессор, доктор филологических наук, специалист по Вольтеру…

– По Гомеру, – поправил старик, поднимаясь.

Он церемонно поцеловал мне руку.

– Редкое у вас имя, Горгона Михайловна.

– Не говорите. Два года мучаюсь.

– А раньше? – он вскинул брови.

– Раньше я не знала, что оно означает. Думала: просто красивое иностранное имя… И родители так думали. Потом мне открыли глаза.

– А что, имя какое-нибудь знаменитое? – заинтересовался Сергей Ефимович.

– В некотором роде, – улыбнулся профессор.

– Я вас слушаю, Горгона Михайловна, – сказал начальник.

– У нас давно намечено общее собрание коллектива…

– Да, я в курсе.

– Я предлагаю провести сегодня. Сейчас.

– Ну что ж… Павел Ермолаевич нам не помешает? Тут у него дела с Воль… С Гомером.

– Нам уже ничто не помешает, Сергей Ефимович.

– Не могу без него жить, – признался профессор, поглядев на бюст. – Вот попросил молодых людей помочь…

– Значит, я собираю коллектив? – спросила я.

– Собирайте.

АННА СЕМЕНОВНА: Горгона выскочила от начальника и давай дверями хлопать. Забегала туда-сюда.

– Товарищи, общее собрание! Прошу в кабинет Сергея Ефимовича! Несите стулья.

Все потянулись со стульями к кабинету.

Горгона к Бусикову:

– Вячеслав Андреевич, вы слышите?

– Сейчас! – Бусиков сонным голосом из-за двери.

Из комнаты Сабуровой вышли все со стульями: сама Сабурова, наш Петя и Валька. Он у них, как под конвоем. Катюшка с Митенькой показались из ванной, умывались там. Она его на руках несет. Горгона к ней подошла.

– Катенька, общее собрание.

– Я тоже должна? – она удивилась.

– Все, все участвуют. И Митю берите.

Дверь в кабинет начальника распахнута. Вижу, как они там рассаживаются. Гляжу – Сабурова подошла к голосовательной урне, что в углу стоит, и незаметно туда чего-то опустила. Голосует, что ли?

Горгона девушек поторапливает, певуний наших. Потом подошла ко мне.

– Анна Семеновна, когда участковый придет, позовите меня.

– А участковый-то зачем?

– Без участкового нам трудовую дисциплину не поднять.

Ну, мое дело маленькое. Наконец, Катюшка Митю привезла в коляске. Он сидит в бутылочкой. Все в кабинет зашли и дверь прикрыли.

Я тихонечко к двери – и слушаю. Ничего не разобрать, только бу-бу-бу… Вдруг звонок в дверь. Открыла – молоденький милиционер, лейтенантик.

– Здравствуйте, – откозырял. – Горгона Михайловна у себя?

– Тама они, – показала на кабинет.

– Я подожду.

Лейтенант по прихожей прошелся, стал Доску почета смотреть.

ЛЮСЯ: Я, как всегда, с краю. Меня это мало касается. Слушаю в полуха, как Горгона распинается.

– …и дальнейшего повышения трудовой дисциплины. Однако, невыполнение отдельными жильцами постановления исполкома затрудняет филиалу выполнение производственных планов. Бытовые условия разлагающе действуют на некоторых членов коллектива.

Сейчас про меня начнет. И точно.

– …Участились случаи принятия ванной в рабочее время, ночевок в лабораториях, приготовления пищи и застолий с жильцами.

– Это вы про что? – Сабурова сразу.

– Я про пироги и оладьи, которыми вы потчуете Петра Васильевича.

– Петр Васильевич – мой коллега, – Сабурова встала. – Он в моем отделе сидит, но все же не ночует, как у других, – и она выразительно посмотрела на Викторию Львовну.

Это уже камушек в мой огород. Я вскочила.

– Виктория Львовна досрочно завершила программу социально-психологических исследований. А то, что я временно у нее проживаю, имеет отношение только к моей личной жизни. И я не позволю вмешиваться!

– Ага, к твоей! А по ночам мужики пьяные шастают – ко мне?!

– Это к Бусикову, – пискнула Виктория Львовна.

Начальство заволновалось. Про этот факт они еще не знали. Озираются по сторонам. Академик по Гомеру сидит довольный, будто «Одиссею» по телевизору смотрит. Его ребята, что бюст пилили, остановились – им тоже интересно.

– Кстати, где Бусиков? – подал голос Сергей Ефимович.

Катька покраснела, будто Бусиков у нее ночевал. Горгона сразу ей на помощь:

– Слава сейчас придет. У него просыхает клей.

– У него кое-кто другой просыхает, – Сабурова ехидно.

– Товарищи! Мы отвлеклись, – шеф постучал карандашом по стакану.

Тут Анна Семеновна заглядывает.

– Горгона Михайловна, милиция пришла.

– Пригласите сюда.

Мы притихли. Неожиданный поворот… Входит милиционер – скромный, я бы даже сказала – застенчивый. Поздоровался, ищет, куда присесть.

– Пожалуйста, Алексей Алексеевич, в президиум, – Горгона его приглашает к столу начальника. Он прошел бочком, сел.

Рабочие опять принялись пилить бюст.

– Товарищи, я специально пригласила нашего участкового, чтобы в его присутствии задать жильцам все тот же вопрос: почему они не выполняют распоряжение исполкома об освобождении площади? – обратилась к собранию Горгона.

Молчание.

– Начнем с вас, Виктория Львовна.

– Я прожила в этой квартире всю жизнь и хочу умереть здесь! – Виктория встала.

– Умирать не требуется. Вам дадут однокомнатную квартиру. Неужели вам, старому человеку, приятно жить в таких ужасных условиях?

– Я здесь блокаду пережила. И это переживем.

– Не взывайте к нашим чувствам.

– А к чему же взывать? Нет, я не уеду, – Виктория Львовна села.

– Вера Платоновна, а вы?

– Мои причины знаете, – Сабурова даже не встает. – Мне и здесь хорошо. Работа близко.

Катька, не дожидаясь вопроса, вскочила, слезы из глаз.

– И я не могу, товарищи! Кто меня с Митенькой пустит? Я же эту комнату сняла на два года, пока хозяин в Антарктиде…

– Сядьте, Катюша. У вас особое положение, мы знаем, – Горгона ласково. – Видите, Алексей Алексеевич?

Лейтенант заерзал. Что тут скажешь? Вообще, его больше заинтересовало пиление бюста. Он как сел, все время оглядывался назад, в эркер. Непорядок чувствует спиной.

– А почему… пилят? – спросил он.

– Видите ли, Гомер – моя личная собственность. Я его хочу забрать, – академик с достоинством.

– А-а… Тогда продолжайте.

– Что – продолжайте? Вы можете употребить власть? – Горгона спрашивает у участкового.

А ему не хочется. Или не может. Смотрит затравленно. Вдруг открывается дверь и вваливаются Бусиков и Василий. Вид у обоих помятый.

– Здравствуйте, – говорит Бусиков.

– Можно присоединиться? – спрашивает Василий.

– Ты еще тут?! – я не выдерживаю.

– Я еще тут, – он покорно кивает.

– Посторонний… – слышу голос Горгоны.

– Да какой же я посторонний? Моя жена здесь работает и живет!

Лейтенант решительно встает, оправляет китель. По-моему, он даже рад появлению Василия. Можно с достоинством смыться.

– Гражданин, пройдемте!

– Вы все тут заодно… Ладно… Слава, чего стоишь?! – Василий пытается сопротивляться.

– Не трогайте его, он мой гость! – кричит Бусиков.

Общее смятение и возня. Рабочие снимают бюст Гомера и несут к выходу. Участковый выталкивает Василия за дверь. Бусиков защищает его, но Катька, вскочив, удерживает Бусикова.

Митька в коляске орет. И все орут.

– Прошу очистить помещение! – это милиционер.

– За что?! – Бусиков.

– Товарищи, собрание продолжается! – Горгона.

– Люська, домой лучше не приходи! – снова Василий.

– Она прекрасная, порядочная женщина! – это Виктория Львовна.

– Поберегись! – один из рабочих.

– Товарищи, пропустите Гомера, – просит академик.

Клубок выкатывается в прихожую: Васька, милиционер, Бусиков, Катюша. Следом с жутким напряжением несут мраморного Гомера. Литературовед задерживается в дверях.

– Извините за беспокойство. Всего вам доброго.

– Заходите, Павел Ермолаевич, – любезно говорит шеф.

– Благодарю… Жаль, что я столь поспешно выехал. У вас тут весело.

– Бюстик заменить вы обещали, – шеф указывает на пустой пьедестал. – Он у нас на балансе. Материальная ценность.

– Непременно, – кивает академик.

Он выходит. Крики в прихожей затихают. Все снова рассаживаются. Горгона пытается успокоить Митьку.

– Переходим ко второму вопросу, – говорит шеф. – Обязательства филиала на третий квартал. Кто желает выступить?

– Я желаю! – Нина с вызовом поднимает руку.

БУСИКОВ: Милиционер увел Василия, выплыл из квартиры Гомер, раскланялся профессор. Напоследок поцеловал ручку Катеньке.

Мы остались вдвоем, не считая Анны Семеновны.

Посмотрели друг на друга.

– Митенька плачет. Надо соску, – сказала Катя.

– Всем соски надо. Разорались, – проворчала Анна Семеновна.

Катенька бросилась в свою комнату за соской. Я за ней. Она вбежала к себе, оставив дверь открытой. Я вошел следом, стою в дверях. Она ищет соску.

– Господи, да где же она?! – не смотрит на меня.

Наконец нашла. Спешит обратно.

– Пойдем, пойдем… – лихорадочно.

– Он уже не плачет. Слышишь?

Она остановилась. Стоим в коридоре у ее двери, близко-близко друг к другу. Анна Семеновна нас не видит из-за угла. Я обнял Катеньку и поцеловал. Она стоит, не шелохнувшись. А мне так хорошо стало, легко… Даже какой-то нежный звон в ушах образовался. Целую ее в шею.

– Ой, – она вздрогнула.

– Что? – я поднял лицо.

– Смотри! – показывает мне за спину.

Я обернулся. Гляжу, в глубине коридора двое пацанов в белых костюмах и масках – фехтуют! И звон рапир, который я принял за Бог знает что.

– А ну кыш! Кыш отсюда! – из-за угла выскочила Анна Семеновна.

Мы с Катей отпрянули друг от друга. Мальчишки скрылись.

– Уж не впервой, – сказала вахтерша. – Ой, не к добру.

Мы пошли обратно. Не успели дойти, как двери раскрываются, из кабинета наши расходятся со стульями. Собрание кончилось. Все почему-то довольны. Горгона коляску везет. Катенька ее подхватила – и к себе.

– Спасибо, Горгона Михайловна…

– Чем кончилось? – спрашиваю у наших девушек.

– Победа! Сергей Ефимович согласился съездить в Сибирь. Хочет разузнать про отрасль, – ответила Нина.

И сам шеф показался из кабинета. Пышет энергией.

– Слава, подготовьте структуру управления для командировки. И схему АСУ.

– Будет сделано.

Все какие-то празднично-потерянные. Еще бы! Шеф едет осваивать отрасль. Хочется его обнять. Вот и Сабурова выходит из своей комнаты, несет валенки, вставленные один в другой. Валенки добротные, на войлочной подошве, задник кожей обшит.

– Это вам, Сергей Ефимович. Как-никак в Сибирь едете, – протягивает валенки шефу.

– Спасибо… Но… сейчас лето.

– У нас лето, а там еще неизвестно что. Берите. От мужа остались.

– Ну, спасибо. Он у вас охотником был.

– Ага, охотником… До баб, – Сабурова отвечает.

– Товарищи, обед стынет! – Людмила Сергеевна кричит из кухни.

Народ потянулся обедать, а я в кабинет шефа заскочил. Схватил урну для голосования – и в мастерскую. Дверь за собою прикрыл, размотал проволочку, что крышку держала, и вытряхнул содержимое прямо на схему управленческой структуры.

На ватман упали пять женских заколок, причем, одна старинная, костяная.

ЛЮСЯ: Шеф уехал, благодать! Теперь по утрам у нас аэробика до упаду. Ирина, Нина и я – в первом ряду, а сзади – Ксения Дмитриевна и Катька, пока Бусиков с Митенькой сидит. Горгона не участвует, но мы знаем, что она у себя в кабинете тайком пляшет.

Сабурова на стремянке протирает верхнюю часть зеркала, в котором мы все отражаемся.

– Вера Платоновна, а чего ж дочки не идут? – спрашивает Ксения.

– Приболели.

– Приболели… – ворчит Анна Сергеевна. – Сказала бы по-простому: в положении они. Что ж мы – не видим? Свои же люди.

Сабурова чуть не грохается со стремянки.

– Чего?!

– Чего слышала.

Сабурова медленно-медленно, так что даже страшно становится, спускается со стремянки, подходит к Анне Семеновне.

– Точно говоришь, Семеновна?

– У меня глаз – ватерпас.

– Обе?

– Обе, Платоновна, обе.

Сабурова поворачивается и идет к себе с тряпкой в руках. Мы начинаем расползаться. Ирка выключила музыку. Сабурова рвет на себя дверь и исчезает за нею. Мы прячемся в своей лаборатории, но от двери не отходим – прислушиваемся…

РУМЯНЦЕВ: Сабурова вошла и смотрит на нас. А мы с Валей и Галей играем в «эрудит». Сегодня обе девушки дома и им, как всегда, скучно. От карт я наотрез отказался, прививаю им интеллектуальные наклонности.

– «Пыха» – есть такое слово? – спрашивает Валя.

– Нет, – отвечаю.

– А у меня только неприличное выходит. Можно? – интересуется Галя.

– Ни в коем случае.

Сабурова смотрела-смотрела, а потом сказала ласковым донельзя голосом:

– Петя, тебя можно на минуточку?

– Пожалуйста, – я встал.

Мы вышли в коридор, но Сабурова не остановилась, а последовала в ванную. Я недоумевая пошел за ней. В ванной она заперлась на крючок, открыла воду в умывальнике, а потом, резко оборотившись ко мне, обеими руками пихнула меня в грудь.

– Ты?!

От неожиданности я свалился в ванну. Ноги свисают через край. Положение глупейшее. А Сабурова, наклонившись, орет, перекрывая шум воды:

– Отвечай! Ты?!

– Я вас не…

Сабурова меня тряпкой – р-раз! Я закрылся. «Убьет!» – думаю.

– За что, Вера Платоновна?!

– Не выйдешь отсюда, пока не сознаешься, – она повернулась, вышла из ванной и защелкнула меня на задвижку.

Я, кряхтя, выбрался из ванной.

– В чем?! – крикнул я своему отражению в зеркале.

В квартире молчание.

БУСИКОВ: Митька ко мне уже привык. Сидит в кресле, я его игрушками обложил, но он все тянется к моим инструментам. На стене моя картина. Я читаю ему сказку, а сам нет-нет и взгляну на портрет, сравниваю сходство с оригиналом.

– На тебе фломастер и слушай дальше. «Уже их шестеро, и так им тесно, что не повернуться! А тут затрещали сучья, вылезает медведь и тоже к рукавичке подходит, ревет: „Кто, кто в рукавичке живет?“ – „Мышка-поскребушка, лягушка-попрыгушка, зайчик-побегайчик, лисичка-сестричка, волчок-серый бочок да кабан-клыкан. А ты кто?“ – „Гу-гу-гу, вас тут многовато“…»

Катя вбежала, глаза круглые.

– Петя не виноват!

– В чем? – я не понял.

– Зять не он! Слава богу, кто-то со стороны. Сестры сознались.

– Значит, свадьбы не будет?

– Почему не будет? Сабурова их вызвала, должны прийти. Валька и Галька обещали привести.

– Катенька, давай и мы тоже.

– Что?

– Поженимся.

– Нет, я не могу разрушать семью.

– Она уже разрушена. Я домой не вернусь.

– Вернешься. Правда, Митенька?

В дверь постучали, потом просунулась голова Анны Семеновны.

– Слава, к тебе пришли. Похоже, жена. Пускать?

– Ой! – Катя перепугалась.

Я ее за руку взял, усадил.

– Пускайте, Анна Семеновна.

Через минуту вошла моя жена, за нею шестнадцатилетняя дочь. Обе одинаково накрашены и надменны. Катя сидит с Митенькой под своим портретом ни жива, ни мертва. Жена посмотрела на нее, потом на портрет.

– Мне все понятно.

– Нет, вы не думайте… – Катя попыталась подняться, но я удержал ее.

– Сиди.

– Мама, Бусиков соскучился по пеленкам, – дочь говорит.

– Бусиков, я ли тебя не любила? – спрашивает жена.

– Ты ли… – бормочу.

– На квартиру можешь не претендовать, ничего не выйдет. Мебель остается за нами. Чемоданчик я тебе уже собрала.

– Спасибо, – киваю.

Она еще раз взглянула на портрет.

– Меня, небось, ни разу не нарисовал. Все это филиал ваш. Куда начальство смотрит?

– Пойдем, мама… – дочь сказала.

– Прощай, Бусиков. Ты не принес нам счастья.

Вышли. Мы молчим.

– Слава, не возвращайся к ним, – тихо сказала Катя.

АННА СЕМЕНОВНА: Открываю дверь – на пороге красивый молодой грузин. С виду форсистый, но побаивается. Прихожую сразу взглядом окинул. А у нас там никого, только Петька сидит за столиком, работает. Его давеча из отдела Сабуровой выперли.

– Вы к кому? – спрашиваю.

– К Валентине Сабуровой.

Явился, значит, один жених.

– Валька! – кричу. – К тебе пришли!

Она выпорхнула из комнаты, принаряженная, бросилась ему на шею. Петька сидит, головы не поднимает.

– Нодари!

– Валечка!

– Ты, главное, ничего не бойся. Мать крутая, но отходчивая, – шепчет она ему.

Тут и Сабурова выплывает. Вырядилась, как черт знает кто. Окинула будущего зятя взглядом, руку протянула. Он к ней припал, целует.

– Вера Платоновна.

– Нодари, – Валька говорит.

– Второго подождем – и за стол, – Сабурова сказала и отступила, сияя. Вот, мол, какие у нас зятья! А мне – тьфу!

Переминаются они, не знают что делать. показалась из комнаты Галка. Ухватилась за косяк, дальше двинуться не может.

– Нодари… – шепчет.

– Валечка… – он ей.

Она бросается ему на шею, а он стоит, бедный, на Вальку смотрит. Вот-вот в обморок хлопнется. Валька сестрицу отозвала.

– Ты чего это? Это мой Нодари.

– Нет, это мой Нодари.

– Почему же это твой Нодари, когда это мой Нодари!

– А вот и нет! Мой это Нодари, и все!

Грузин стоит, глаза с одной на другую прыгают. Петька чуть под стол не заполз.

– Ясно, – Сабурова лицом потемнела. – Это наш Нодари. Другого, выходит, не будет. Пошли за стол.

Пошли впереди. Девки своего Нодари с двух сторон подхватили – и за нею. Петька от смеха давится.

– Чего смеешься, дурень? – я ему, когда те ушли. – Тебе ж это боком выйдет! На второй-то тебе придется жениться!

– Да вы что?! В своем уме?! – он заорал.

– Я-то в своем, не в вашем. А вот вы куда свой ум задевали – я не знаю.

САБУРОВА: Главное – спокойствие. Потом они у меня попрыгают, а сейчас надобно марку держать. Усадила зятька за стол с пирогами и вином, девки по бокам, я – напротив.

– Рассказывайте, – говорю. – Где познакомились, когда…

– Я лично у нас в гостинице, на седьмом этаже, – Валька говорит.

– И я на седьмом. Во время дежурства, – Галька вторит.

– Нодари у нас в длительной командировке, – Валька продолжает.

– Он очень внимательный, – Галька за ней.

– Вижу… Как же так случилось, гражданин Нодари, что вы с двумя девушками спутались?

– Почему с двумя?! Она одна всегда была. Валя!

– Нас обеих Валями зовут, для простоты, – Валька поясняет.

– Вот вам и простота. Допрыгались! – я не сдержалась.

– Да если бы я знал что их две, я бы в другую гостиницу поселился! Не виноват я, что они такие одинаковые! – он канючит.

– Что же вы друг дружке не говорили, что у вас Нодари этот? – спрашиваю у дочерей.

– Нет, мы не делимся, – Валька гордо.

– У нас у каждой своя личная жизнь! – Галька.

– Да какая ж она своя, ежели общая! – взрываюсь.

– Всем делиться – времени не хватит, – Валька возражает.

– Ладно. Любишь ее? – спрашиваю прямо у этого Нодари.

– Люблю! – очень пылко. – Кого?

– Ну, кого, кого! Ее, дочь мою.

Переводит глаза с одной на другую. Вижу, выбрать не может.

– Смотри, на обеих заставлю жениться, – я пригрозила.

– Я не мусульманин, – хмуро.

– Как в длительные командировки ездить – так мусульманин, а как жениться – так нет!

– Давайте, что ли, выпьем? – Валька робко.

Галька налила. Подняли бокалы.

– За встречу, – Галька предложила.

– Со свиданьицем! – я чокнулась с зятьком.

ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА: Как только Анна Семеновна доложила мне о сложившейся ситуации, я сразу поняла – чем она грозит филиалу. Аморалка – везде аморалка. Пятно непременно падет на филиал. Надо было срочно что-то предпринимать.

Я выглянула из кабинета в прихожу и позвала:

– Петр Васильевич, зайдите ко мне, пожалуйста.

Он поднялся, пошел.

Я прикрыла дверь кабинета, усадила его на стул.

– Петр Васильевич… Как идет работа?

– Нормально, Горгона Михайловна. Заканчиваю программу оптимизации людских ресурсов по критерию минимальной загруженности непроизводительными работами…

– Понятно. А в прихожей вам как? Не дует?

– Нет, ничего. Вот только куда мы вычислительную машину будем ставить? Скоро обещают отгрузить…

– Да, проблема… А почему вы ушли из отдела Сабуровой?

– По личным мотивам, – отвечает.

– Петр Васильевич, вы уже, вероятно, поняли, что у нас не бывает личных мотивов. Специфика нашего филиала такова, что у нас все мотивы – общественные…

– Что вы хотите этим сказать? – он насторожился.

– Я хочу сказать, что поползли нехорошие слухи. Говорят даже в главном здании. Намекают на ваши отношения с сестрами Сабуровыми.

– Так все же разъяснилось! – он радостно отвечает. – Это не я! Это один грузин.

– Разъяснилось только на половину, – сказала я скорбно. – Грузин действительно один. А сестер двое.

– Ну, а я здесь причем?

– При том, что вы могли бы взять на себя половину ответственности и тем очень помочь филиалу.

– Ни за что!

– Петр Васильевич, ну что вам стоит. Поймите, это продиктовано исключительно производственной необходимостью. Вы оформите брак, Сабуровых наконец расселят, и мы сможем поставить у них в отделе вычислительную машину.

– Ловко! – он задумался.

– Решайтесь, я очень вас прошу. Иначе пятно на филиал. Знаете, разбирать не будут – жильцы они или дельцы. Аморалка есть аморалка. В конце концов, мы же не требуем, чтобы на всю жизнь. На часть жизни…

– Но это как бы обман… – он уже сомневался.

– Нет, не обман. Вы же с ними танцевали. Все видели… И в «эрудит» играли. Это почти любовь… Решайтесь, Петр Васильевич. Бусиков тоже женится. За компанию все легче… Я вас от имени месткома прошу.

– Хорошо. Если от месткома…

– Ну вот и прекрасно. И свадьба за счет профсоюза, об этом вы не волнуйтесь!

РУМЯНЦЕВ: Вот так без меня меня женили. Я вышел от Горгоны, чуть пошатываясь. Что ж, назвался груздем…

Я постучал к Сабуровым.

– Входите!

Вошел. Они сидят за столом. Не поймешь – то ли поминки, то ли помолвка.

– Вера Платоновна, – сказал я с порога, – я прошу руки вашей дочери.

Это их слегка ошарашило. Сабурова первая пришла в себя и, кажется, все усекла правильно.

– Которой же, Петя? – ласково спросила.

– Любой. Мне все равно.

Нодари вскочил, изображая то ли ревность, то ли восторг. Схватил меня за грудки. А мне действительно все равно. Какое-то равнодушие навалилось.

– Да как вы смеете?! Я их люблю!

– И я их люблю. Я всех люблю.

– Парни, кончайте петушиться, – сказала Сабурова. – Вы теперь свояки. Я согласна отдать вам дочерей. Сами решите – кому какая.

– А мы… – пискнула Валечка.

– Молчать! Раньше нужно было думать! Индивидуальность надо иметь! – загремела Сабурова.

– Пойдем выйдем, – предложил мне Нодари.

Мы вышли в прихожую, закурили.

– Давай честно, – сказал Нодари и, вынув из коробка две спички, сломал одну из них.

Потом он спрятал обе спички в кулаке, на миг отвернувшись от меня, и сказал:

– Выбирай ты. Мне – что останется. Длинная – Валечка.

Я вытянул спичку за головку.

– Длинная, – сказал Нодари.

И мы обнялись с ним, как свояки.

ЛЮСЯ: Что на кухне сегодня делается – не передать! Свадьба есть свадьба. Да не простая, а тройная. Пока молодые с Горгоной и Сабуровой во дворце, остальные женщины филиала готовят обед. Режем салаты, заправляем – все празднично одеты, в белоснежных передниках.

– Нина, поливай майонезом, – командую.

– Сколько осталось? Опаздывают уже, – это Ирка.

– Сейчас приедут. Виктория Львовна, посмотрите жаркое.

Нина демонстрирует убранный салат.

– Девочки, посмотрите!

– Все-таки профсоюз у нас – что надо! – Ирка в восхищении.

– Девушки, учтите – следующие вы, – говорит Ксения Дмитриевна.

– Только не сразу, в следующем квартале, – уточняю я.

Я подхватываю блюдо с мясным ассорти и иду к столу.

Стол накрыт в кабинете шефа и прихожей. Обе створки двери кабинета распахнуты, так что он образует с прихожей один зал. Длинный стол тянется от письменного стола шефа, накрытого скатертью, до места Анны Семеновны. Она тоже при параде, пуговицы сияют.

На столе уже все готово – закуски, шампанское.

Звонок в дверь.

– Они! – я мигом стаскиваю передник, поправляю прическу.

Анна Семеновна отпирает. На пороге – академик по Гомеру, за ним на лестнице – две фигуры с каким-то большим свертком.

– Здравствуйте! – он входит в филиал.

– Добрый день, – киваю я.

– О, у вас торжество! Может быть, я не вовремя?

– Проходите, проходите. Это даже хорошо. Будете гостем… – я приглашаю.

– Видите ли, я хочу вернуть должок. Я обещал вашему начальнику бюст, – академик указывает на сверток, который внесли те двое, что отпиливали Гомера.

Они следуют в кабинет, прямо к мраморному столбу в эркере, который возвышается за местами для молодых.

Разворачивают – там бюст Гоголя.

– Я решил, что это будет соответствовать…

– Большое спасибо. Прекрасный свадебный подарок, – благодарю я.

– Идут! – предупреждает Анна Семеновна, взглянув в открытую дверь на лестницу.

– Девочки! – кричу я.

На мой зов из кухни вылетают все женщины. Ирка с магнитофоном, из которого звучит свадебный марш Мендельсона.

В филиал входят счастливые пары: Бусиков с Катей, Петя с Валей и Нодари с Галей. За ними сияющие Горгона и Сабурова.

Поцелуи, поздравления…

– Эй, там еще что-то несут, – предупреждает вахтерша.

– Наверное, свадебные подарки, – шутит кто-то.

В дверях появляется грузчик с квитанцией.

– Вычислительную машину будете получать?

– Будем! – Петя срывается с места.

Пока он расписывается в квитанциях, четыре человека вносят с лестницы вычислительную машину величиною с двухтумбовый письменный стол. Ее приставляют к свадебному столу.

– Товарищи, занимаем места! – командует Горгона. – Всех, всех просим, – говорит она грузчикам и рабочим, которые принесли Гоголя. Те устраиваются в конце, за вычислительной машиной.

– Люся, скатерть! – командует Сабурова.

Я бросаюсь в комнату Виктории, приношу скатерку и накрываю ею вычислительную машину. Возвышается только пульт. На машине сразу появляются тарелки и закуски.

Общая суматоха. Наконец все рассаживаются. В центре Бусиков с Катей, по бокам две другие пары. Во главе также Сабурова и Горгона.

Горгона поднимается с места. Она хорошо смотрится на фоне бюста Гоголя.

– Товарищи, разрешите наше собрание считать открытым. Прошу налить шампанского.

Взлетают пробки, пенятся струи…

Горгона поднимает бокал.

– Первый тост я хочу поднять за здоровье молодых!

– Горько! – кричим мы.

Мы выпиваем, три пары целуются. Из комнаты Кати доносится плач.

– Митенька проснулся! – Виктория Львовна спешит за ним.

Она приносит малыша, и Катя берет его себе на руки. Веселье усиливается.

– Разрешите мне! – я кричу.

Я поднимаюсь с бокалом. Вокруг родные счастливые лица.

– Товарищи! Я хочу предложить тост за наш филиал. Он стал нам родным и близким. И это неудивительно, если вспомнить, что слово «филиал» происходит от греческого «филео», что означает – любить! Выпьем за любовь!

Мы пьем. Поднимается академик по Гомеру. У него аллаверды.

– Я хотел бы несколько уточнить этимологию слова «филиал». Оно происходит от латинского слова «филиалис», что означает «сыновний». Однако, мне как специалисту больше нравится этимология, предложенная вашей очаровательной сотрудницей, поэтому отныне во всех словарях я намерен писать, что «филиал», в особенности же – ваш филиал, происходит от слова «любить».

– За любовь!

– Горько!

– Горько-горько-горько! – скандируем.

Мы и не замечаем, что в дверях стоит наш начальник Сергей Ефимович, и лицо у него действительно горькое.

СЕРГЕЙ ЕФИМОВИЧ: Жаль мне было нарушать праздничное настроение коллектива. Но дело есть дело.

Когда все смолкли, и взоры обратились на меня, я выдержал паузу и сказал:

– Товарищи, простите, что я, так сказать, нарушаю… Я вынужден сообщить вам пренеприятнейшее известие.

Тишина стала зловещей.

– Нашей отрасли там нет.

Что-то звякнуло в мертвой тишине.

– Как нет? – спросила Горгона Михайловна.

– Ее еще нет. Создание отрасли планируется в следующей пятилетке.

– Фу ты господи! – сказал Виктория Львовна. – Прямо напугали. Мы уже думали Бог знает что. Нет – так будет! Я не доживу – Митенька доживет. Верно, товарищи?

– Горько! – крикнул кто-то.

И молодые слились в поцелуях.

АННА СЕМЕНОВНА: Под конец все фотографироваться решили. Спустились всей свадьбой на улицу, встали у подъезда. Одна я в филиале осталась, но и я видела. Я в эркере окошко распахнула, встала под бюстом, смотрю…

Все расположились у вывески – и молодые, и старые, и Митенька на руках у Катьки, и кот Мурзик на руках у Виктории Львовны.

Профессор фотографировал. Ему пришлось отойти на дорогу, чтобы все поместились. Движение остановилось, Все смотрели нашу свадьбу. И Гоголь смотрел, свесив нос.

Профессор щелкнул.

И вдруг откуда ни возьмись – музыка донеслась. Лезгинка. Глянула я из окна на бульвар – смотрю а там приближается толпа человек с полсотни. Пляшут на ходу, поют…

– Глядите туда! – крикнула нашим.

Все повернулись. Нодари сказал:

– Родственники из Тбилиси. Самолет опоздал немного…

А они катятся по бульвару. Солнышко сияет, осень золотая, в воздухе тепло… Сейчас будет веселье.

Я окошко прикрыла, вернулась в прихожую. А там двое мальчишек фехтуют прямо возле стола. Ловко у них получается. Засмотрелась я на них. А лезгинка приближается, уже по лестнице катится вверх. Отворяй, Семеновна, ворота…

ГОГОЛЬ: «Но что страннее, что непонятнее всего, – это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы…»

1985

Время летать!

Лунева разбудил ранний телефонный звонок. Откинув одеяло, Лунев сунул ноги в шлепанцы и, как был в пижаме, направился из спальни в кабинет.

Жена тоже проснулась. Она оторвала голову от подушки и проводила мужа взглядом, полным тревожного ожидания.

Лунев подошел к письменному столу. Там рядом с телефонным аппаратом и письменным прибором стояла модель реактивного самолета «ТУ-154». Телефон трезвонил, не переставая.

Лунев снял трубку и привычно проговорил:

– Лунев слушает.

Последовала долгая пауза, во время которой Лунев стоял неподвижно, слушая абонента. Лицо его было сосредоточенным.

– Спасибо, – наконец сказал он.

А потом, после короткого молчания:

– Постараюсь оправдать доверие.

Он положил трубку, постоял несколько мгновений, что-то обдумывая, и вернулся в спальню.

Жена встретила его тем же ожидающим взглядом.

– Можешь меня поздравить, – хмуро сказал Лунев.

Вокзал местного аэропорта в эти утренние часы напоминал Ноев ковчег. Точнее, спящий Ноев ковчег, который к тому же никуда не плывет. Еще точнее – это было сонное царство, хорошо известное по русским сказкам.

Тут и там, группами и поодиночке, приткнувшись к чемоданам и тюкам, свернувшись в креслах, притулившись к перегородкам, в самых живописных позах спали и дремали пассажиры.

Здесь были все возрасты, национальности, социальные группы.

Служащие аэропорта дисциплинированно дремали на рабочих местах: за регистрационными стойками, в справочном бюро, в вокзальном буфете. Если кто и двигался, то так лениво и плавно, что это лишь подчеркивало общее состояние спячки. Тихо было в аэропорту, никаких звуков, кроме храпа да посапывания, не раздавалось.

Аэропорт был захолустный, провинциальный, постройки пятидесятых годов. Стояли пальмы в кадках. Отдельные новшества, вроде кресел на колесиках, только подчеркивали провинциальность.

Именно в таких широких креслах ожидала вылета группа пассажиров: старик интеллигентного вида с худым лицом и впалыми щеками; мужчина средних лет, по виду – производственник; молодой человек с бородкой и румяными круглыми щечками; наконец, красивая женщина, которую портила лишь обильная косметика, зато украшала дорогая шуба.

Производственник дремал, вытянув вперед ноги и надвинув на нос шапку, отчего были видны лишь его широкие скулы. Остальные трое вели вялый разговор: все уже успели перезнакомиться за время многочасового ожидания.

– Ну, а раньше?.. – устало спросил молодой, обращаясь к старику.

– Сколько себя помню, здесь всегда творилось бог знает что! – раздраженно вмешалась женщина.

– Не скажите, – возразил старик. – При Силине работали нормально. Правильно работали.

– Силин? Кто это? – спросила женщина.

– Сразу видно, что вы молоды, – улыбнулся старик. – Был такой начальник аэропорта, царство ему небесное!

– Вспомнили Силина… – вздохнул молодой. – При Силине летали на «илах», на винтовой технике…

– Дело не в технике, а в людях, – сказал старик.

– Они допрыгаются… – вдруг тяжело пообещал производственник, не меняя позы.

Все замолкли, посмотрели на него. Однако, он свою мысль не продолжил.

– Нет, так мы никогда не улетим! – женщина резко поднялась и направилась туда, где под сенью декоративной пальмы расположилась группа людей с музыкальными инструментами в футлярах. Это был аккомпанирующий состав, сопровождавший певицу в гастрольной поездке.

Певица потрясла за плечо молодого администратора.

– Аркадий!

Тот поднял голову, посмотрел спросонья.

– Ты узнавал?

– Не порите панику, Валентина Григорьевна! – недовольно произнес Аркадий. – Рейс откладывается на два часа.

– Это уже шестые два часа!

– Да не улетим мы сегодня, ежу понятно, – отозвался саксофонист в летах. – Ничего, Валентина, сейчас ресторанчик откроют…

Щелкнуло в динамике, висящем над пальмой, и оттуда донесся девичий голос:

– «Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом 4515 до Махачкалы. Ваш вылет задерживается на два часа по метеоусловиям».

В кабинете начальника Службы обеспечения полетов происходило тем временем конфиденциальное совещание. В нем участвовали хозяин кабинета Петр Герасимович Горохов – плотный крепенький старичок, каких именуют иногда «боровичками», – и его подчиненный Борис Чиненков, человек лет тридцати пяти с юрким примечающим взглядом. Они сидели за столом для совещаний напротив друг друга и переговаривались тихо и внятно, глядя друг другу в глаза.

– Ну, а если? – с сомнением проговорил Горохов.

– Никаких если, Петр Герасимович! Что они – не понимают?! – Чиненков перешел на свистящий шепот. – Да я первый уйду… Там ведь не дураки сидят. Сравнивать вас и Лунева!

– Думаешь? – озабоченно переспросил Горохов, словно окидывая себя мысленным взором.

– Факт!

Щелкнуло в системе диспетчерской связи, запищал зуммер. Горохов вразвалочку подошел к пульту, нажал клавишу.

– Слушаю, Горохов.

– «Петр Герасимович, на Махачкалу опять задержка!» – сказал в динамике женский голос.

– А в чем дело?

– «Кажется, не заправлен.»

– А ты узнай… И не трезвонь больше. Мне некогда, – Горохов нажал клавишу и вернулся к Чиненкову. У того уже были готовы аргументы.

– Лунев нашей службы не нюхал. Что у него? Летал как все…

– Положим, летал-то он… – попытался возразить Горохов.

– А что? Я вам скажу – разговоров больше! – убежденно зашептал Чиненков. – У нас же как? Человек один раз вылетит по расписанию, так о нем уже песни поют.

– А переучивался в Академии? Не шутка. Факультет организации производства, – вздохнул Горохов.

– Ах-ах! Подумаешь. Факультет.

– И потом – молодой он, – выложил последний козырь Горохов.

– Сомнительное преимущество, – парировал Чиненков. – Молодой – сиречь неопытный. А у вас стаж почти полвека… В нашей системе, я вам скажу, никакие знания роли не играют… Только опыт! Сложная система у нас, надежности мало. Молодым тут делать нечего, они пусть ума набираются под руководством старших. Вот я – молодой… Разве я не понимаю, что руководить аэропортом должны вы, а не Лунев…

Опять запищал зуммер. Горохов подошел к пульту, включил связь.

– «Петро, ты не забыл, что сегодня хоккей?»

– Ты мне лучше про рейс на Махачкалу скажи, – добродушно отвечал Горохов.

– «Там все в норме. Улетят. Не сегодня, так завтра».

– Смотри у меня, Федор!

Горохов снова выключил селектор, оперся кулаками на стол, глянул орлом.

– Значит, говоришь, меня должны?

– Больше некого, Петр Герасимович! – развел руками Чиненков.

В аэровокзал как-то бочком вошел худощавый человек с жалобным, слегка заискивающим лицом. Под мышкой он неловко держал большую картонную коробку из-под макарон. Близоруко, с прищуром оглядев зал, он направился к выходу на перрон, где сгрудились встречающие. Пробираться по залу было трудно, человек то и дело путался в лабиринте чемоданов и спящих.

Подойдя к девушке в форме, дежурившей у выхода, он спросил:

– Рейс из Иркутска прибыл?

– Нет еще.

– А когда?

– Как прилетят, так и будет.

– Понятно…

Он отошел к стене, поставил коробку на пол. По тому, как он управлялся с нею, было видно, что коробка пуста.

Рядом стояла увядающая женщина с увядающим букетом.

– Вы тоже иркутский встречаете? – спросил мужчина робко.

Она вздрогнула, отчего с букета осыпалось на пол еще несколько лепестков.

– Это безобразие! Опаздывает на двое суток.

– Иркутский? – испугался он.

– Ташкентский! Ташкентский! У меня цветы вянут.

Лепестки бесшумно падали на пол.

– А вы узнайте, – жалостливо посоветовал он.

– У кого? – она презрительно посмотрела на него. – В этом аэропорту даже начальника нет!

– Как же они… без начальника?.. – мужчина совсем сник.

– А вот так! – торжествующе сказала она и вдруг, с ненавистью взглянув на букет, швырнула его в урну.

Официант в плохо отутюженном смокинге появился за стеклянной дверью ресторана и перевернул табличку. Было «Ресторан закрыт», стало «Ресторан открыт». Он распахнул дверь и отодвинулся в сторону, приглашая пассажиров зайти.

В ресторан стали втекать первые посетители. В их числе была и группа гастролирующих музыкантов: певица Валентина, администратор Аркадий, пожилой саксофонист Виктор Иванович и молодой барабанщик Толик… Они заняли стол. Певица взяла меню.

Официант подошел к ним.

– У нас еще ничего не готово. Плита разогревается, – сообщил он.

– Зачем же вы открываете? – недовольно сказала певица.

– Расписание, – пожал он плечами.

– Вы бы лучше летали по расписанию! – вскипела она.

– Валентина, не нервничай, – примирительно сказал саксофонист. – У ресторана одно расписание, у плиты другое…

– У самолетов – третье, – подхватил Аркадий.

– Как вас зовут? – обратился саксофонист к официанту.

– Иннокентий.

– Вот что, Кеша. Сидеть мы здесь будем долго. Пока не улетим, – начал саксофонист.

– У меня смена кончается в восемнадцать, – оказал официант.

– Значит, передашь нас сменщику.

– Да вы что?! Намерены здесь до вечера сидеть?! – опять разнервничалась певица. – У нас вылет через два часа.

– Блажен, кто верует… – сказал Аркадий.

– Ты не торопись, Кеша, – не обращая внимания на них, продолжал саксофонист. – Пока плита разогревается, принеси-ка нам закусочки. А как с этим делом? – он изобразил двумя пальцами «стопарик».

– Ну, вы же знаете… – развел руками официант.

– Понятно, – кивнул саксофонист.

Официант удалился.

– Я лично здесь сидеть не намерена, – сказала Валентина. – К обеду я должна быть в Иркутске.

– К завтрашнему обеду, – уточнил администратор.

– Почему? – удивилась она.

– Сегодня, летать не будут. Сегодня должны назначить начальника. Завтра он выйдет, и мы улетим…

– Или не улетим… – благодушно добавил саксофонист. – Чем здесь плохо? Закуска та же, что в Иркутске, – он указал на приближающегося с подносом официанта.

– Аркадий, ты откуда про начальника знаешь? – спросил Толик.

– У меня профессия такая, Толик. Ты на барабанах стучишь, ты ничего знать на обязан. А я администратор… Я даже знаю, кто будет новым начальником аэропорта.

Официант, уже расставлявший на столике закуски, насторожился, прислушиваясь к разговору.

– Кто? – спросил саксофонист.

– Лунев.

– Вот уж нет! – не выдержал официант. – Горохов будет. В крайнем случае – Афанасьев.

– Он мне говорит! – кивнул на официанта Аркадий.

– Кеша, рюмочки, пожалуйста, – попросил саксофонист.

Официант поставил рюмки.

– Только по-тихому, – сказал он.

– Да какая разница! Разница-то какая! – воскликнула Валентина. – Горохов! Лунев! Мы их как не видели, так и не увидим! Нам главное – вовремя вылететь!

– Ошибаетесь, Валентина Григорьевна, – заметил администратор. – Неглубоко копаете.

– А у нас с собой было, – саксофонист опустил рюмку под стол и налил из фляги, не вынимая ее из внутреннего кармана пиджака.

Официант Иннокентий с нервной прямой спиной вошел в служебное помещение ресторана. Там у стойки буфета ожидали очереди на раздачу старый официант и молодая официантка в наколке. Толстая буфетчица резала ветчину.

Иннокентий остановился, выдержал паузу, сказал значительно:

– Говорят, Лунев будет.

– Типун тебе на язык! – вздрогнула буфетчица.

– Откуда знаешь, Кеша? – спросила официантка.

– Фраер один сказал.

– На то он и фраер! – рассердилась буфетчица. – Горохов будет, Петр Герасимович, сто лет его знаем. А ты – Лунев… Кто это – Лунев?

– Пилот. Командир корабля, – сказал старый официант.

– Который непьющий, что ли? – спросила буфетчица.

– Он.

– А ведь верно! – вспомнила молодая официантка. – Раньше всегда заказывал чанахи, водку не заказывал.

– Ну? Где вы видели непьющих начальников?! – сказала буфетчица.

– Ну, сейчас-то не выпивают, – заметил старый официант.

– Ага, держи карман! – сказала буфетчица. – Дома пьют, запершись… Лунев! Фу, ты, господи! – она двинула тарелку с ветчиной по стойке.

– Если Лунев придет, нам всем крышка. Говорят, мужик крутой, – задумчиво сказал старый официант.

– А что он нам? У нас другая система, – сказала буфетчица.

– Вот нашлет он на вас, Ирина Семеновна, народный контроль, тогда узнаете – какая у нас система! – засмеялся Иннокентий.

– Система у нас одна – социалистическая, – строго заметил старый официант и удалился с коньяком.

– Не надо лозунгов! – крикнула вслед буфетчица. – Ну что ты скажешь?! А?! Совсем распустились!

По радио объявили: «Внимание пассажиров! Произвел посадку рейс 4508 из Иркутска».

Иннокентий, молодая официантка и буфетчица прослушали объявление, окаменев.

– Это что-то новенькое… – официантка подхватилась, побежала в зал.

– Вот! А вы говорите, – гордо произнес Иннокентий.

– Не может быть… – прошептала буфетчица.

Пассажиры иркутского рейса толпой входили с перрона в аэровокзал. Человек с коробкой, снова подхватив ее под мышку, вглядывался в их лица. Рядом обнимались, раздавались восклицания, приветствия…

Поток пассажиров иссяк. Дежурная закрыла турникет.

Человек с коробкой подошел к ней.

– Простите… Моя фамилия Туркин. Тут должна была прилететь гражданка с корзинкой. В ней кот. Я кота встречаю.

– Кота? – удивилась дежурная.

– Ну, да. Ангорского… Может быть, не все вышли?

– Пассажиры все вышли, – сказала дежурная. – Про котов сказать не могу.

Туркин обернулся.

– Товарищи! Секундочку внимания! – громко обратился он к оставшимся пассажирам иркутского рейса. – В самолете из Иркутска везли кота? Ангорского, дымчатого?..

– Ты бы еще медведя спросил! – добродушно ответил один.

– Нет-нет, никаких котов не было, я вас уверяю, – сказала женщина.

Пассажиры потеряли интерес к Туркину. Он в растерянности озирался по сторонам. Внезапно его потянула за рукав старушка, выросшая будто из-под земли. Старушка отвела Туркина в сторонку и, кинув взгляд по сторонам, сообщила шепотом:

– Был кот.

– У кого?

– Женщина сидела рядом, с корзинкой. В дубленке до пят.

– Точно! – воскликнул Туркин.

– В корзинке кот. Я же знаю.

– А где она?

– Пошла и пошла. Первой к дверям сунулась.

– Спасибо, бабуля! – Туркин кинулся к выходу.

В справочном окошке появилось лицо.

– Девушка, когда начнется регистрация на Мурманск?

– Рейс задерживается.

– Почему?

– По метеоусловиям.

Мгновенно появилось другое лицо, будто в календарике наручных часов сменилась дата.

– Как с Кишиневом?

– Задержка.

– Опять?!

– По метеоусловиям.

– Вы в окно взгляните! «Мороз и солнце, день чуде…»

Возникло новое лицо, с усами.

– Девушка, когда в Тбилиси полетим?

– Задержка.

– Такая красивая девушка…

– По метеоусловиям.

Опять новое лицо молодого человека.

– Девушка, как вас зовут?

– Задержка.

– Можно с вами встретиться?

– По метеоусловиям…

В тесную будочку справочной службы ворвалась другая девушка в аэрофлотовской форме.

– Милка! Горохов! – запыхавшись, сообщила она.

Не успело следующее лицо задать свой вопрос, как Милка резко опустила перед ним шторку, закрывающую окошко, и обернулась к подружке.

– Точно?

– Абсолютно. Парамонов сказал.

– А он откуда знает?

– Ему Сакович сказал.

– Сакович знает… – кивнула Мила.

– Правда, здорово? Такой мужик! Помнишь, у него на юбилее? Шестьдесят пять ему было…

– Семьдесят, – поправила Мила.

– Тем более. И почти никакого маразма. Слава богу, что он. Теперь все будет хорошо…

– По-старому будет, – кивнула Мила.

Рука пассажира снаружи приподняла шторку. Появилось лицо.

– Девушки, почему не летаем?

– Им бы только летать! Что за народ! – громко возмутилась Мила. – Спросите у руководителя полетов!

Руководитель полетов Афанасьев в специальной машине с надписью «Руководитель полетов» выехал на заснеженную взлетно-посадочную полосу. Машина помчалась по полосе, взметая снежные вихри.

Афанасьев сидел рядом с водителем и переговаривался по радиотелефону с диспетчерской службой.

– Николай, я ее не вижу.

– «Рано еще, Игорь Дмитриевич. До объекта полтора километра».

– Почему не чистят полосу?

– «А зачем, Игорь Дмитриевич?»

– Что значит – зачем? Положено.

– «АТБ говорит, что водителя не могут найти».

– Пускай дадут другого.

– «Где ж его взять?»

Афанасьев увидел вдали фигурку человека. Подъехали ближе. Это была лыжница в ярком костюме, которая не спеша совершала прогулку по взлетно-посадочной полосе. Машина затормозила рядом с нею. Лыжница остановилась, вопросительно взглянула на машину. Афанасьев распахнул дверцу.

– Руководитель полетов Афанасьев, – представился он.

– Зоя Сергеевна, – приветливо кивнула она.

– Вам известно, Зоя Сергеевна, что здесь нельзя прогуливаться на лыжах?

– Почему? – удивилась она.

– Это аэродром. Вы находитесь на взлетно-посадочной полосе.

Лыжница посмотрела себе под ноги. Ее изумление было совершенно искренним.

– Первый раз слышу, – сказала она. – Здесь летают?

– Здесь взлетают и садятся самолеты! – Афанасьев потерял терпение.

– Никогда не замечала… Я каждое воскресенье здесь гуляю. Никогда никаких самолетов…

– То, что самолеты не летают… по техническим причинам… еще не повод, – пряча глаза, объяснил Афанасьев. – А что, никогда не видели самолетов? – вдруг спросил он.

– Вы меня за дуру принимаете! – обиделась женщина. – Неужели я поперлась бы под самолет?

– Кто вас знает… – с сомнением сказал Афанасьев. – Пожалуйста, пройдемте в машину. Я вынужден составить акт.

– Ой, как интересно! – сказала она, отстегивая лыжи.

Машина с торчащими из окна лыжами умчалась по аэродромному полю.

В диспетчерском зале у индикаторов сидели дежурные диспетчеры – три человека в аэрофлотовской форме. Все трое были молоды. Звали их Саша, Миша и Леша.

Дежурные скучали. Индикаторы обзора были пусты.

– А сколько мы посадили на прошлой неделе? – спросил Миша.

– Зачем тебе? – обернулся к нему Леша.

– Отчет составляю.

– Четыре, кажется…

– Три, – авторитетно заявил Саша.

– Так и запишем… – склонился над листком Миша. – Остальные восемьдесят четыре рейса пошли на запасные полосы по метеоусловиям…

– Что у нас за метеоусловия такие? – вслух начал рассуждать Леша, глядя в окно, за которым сверкал солнечный зимний денек. – Я в Москве был, в Ленинграде… Там летают как часы.

– Там климат другой, – объяснил Саша.

– Да тебе-то что? Нам же спокойней. Забыл, что Афанасьев говорит? – сказал Миша.

– «Стопроцентная безопасность полетов обеспечивается лишь стопроцентным отсутствием полетов», – процитировал Саша.

– А как же иркутянин сел? – не унимался Леша.

– Иркутянин настырный. Передал, что израсходовал ресурс топлива. Пришлось сажать, куда денешься. Игорь Дмитриевич переволновался…

– Этот иркутянин раньше с Луневым работал, – сказал Саша.

– Говорят Лунев всегда по расписанию летал? – спросил Леша.

– Да ты что! – удавился Миша.

– Факт! – сказал Саша. – Как ему удавалось – не знаю. Но летал.

– Эх, пришел бы Лунев… – вздохнул Леша. – Полетали бы хоть немножко…

– У нас работа не сдельная, – сказал Саша.

– Хочется поработать, – признался Леша.

– А-а… – протянул Миша.

– Лунева не поставят, – заявил Саша. – Во-первых, молодой…

– Скажешь, молодой! Ему пятьдесят, – сказал Миша.

– Для руководящей работы – это мальчик. Во-вторых, они же понимают, что Лунев начнет все ломать. А кому это нужно?

– Пассажирам это нужно, – хмуро заметил Леша.

– А кто у нас думает о пассажирах? Думают о безопасности, – сказал Миша.

– Ага. О безопасности собственного зада, – кивнул Саша.

– Но почему же везде летают нормально! Хорошо летают! – вскричал Леша. – А мы тут сидим, ждем чего-то...

– Зато у нас безопасность полетов – наивысшая по стране, – заметил Саша.

– Скоро будет стопроцентная, – отозвался Миша.

На экране его индикатора появилась точка. Миша испуганно взглянул на нее, заволновался.

– Ребята, у меня метка!

Леша и Саша поспешили к его индикатору.

– Это ташкентский, – сказал Саша.

– По расписанию летит, – кивнул Леша. – Ребята, может, посадим, а? Запроси, запроси его!

– А как? Я уже забыл, – сказал Миша.

– Да как-нибудь запроси! Видишь, летит!

Миша включил микрофон.

– Рейс 4739! Вижу вас, – передал он.

– «Рейс 4739 просит посадки», – раздался голос из динамика.

– Сажай! Сажай! Дай я посажу! – умоляюще шептал Леша.

– А Игорь Дмитриевич?.. – засомневался Миша.

– У нас же метео… – сказал Саша.

– Да ты в окно взгляни! – крикнул Леша.

– Отставить! – раздался у них за спиной голос.

Диспетчеры оглянулись. В дверях стоял руководитель полетов. Из-за его плеча с любопытством выглядывала женщина с лыжами в руках.

Игорь Дмитриевич подошел к микрофону.

– Рейс 4739! Аэропорт закрыт по метеоусловиям. Прошу следовать на запасной аэродром.

– «Ничего другого от вас не ожидали», – сообщил рейс.

– Счастливой посадки! – Афанасьев выключил микрофон и с грозным видом обернулся к подчиненным.

– Это что за самодеятельность?!

– Так ведь погода… – пожал плечами Леша, кивая на окно.

– А верхние слои атмосферы? – парировал Афанасьев. – Чтобы этого больше не было!

Лыжница, осмелев, разглядывала индикаторы.

– И вправду, аэропорт… – сказала она. – А я думала, он совсем в другой стороне.

– А вас, гражданка… – начал Афанасьев, но не закончил.

В диспетчерский зал вбежала стюардесса Надя.

– Назначили! – взволнованно сообщила она.

– Кого? – в один голос спросили диспетчеры.

– Игоря Дмитриевича!

Все взгляды обратились к Афанасьеву. Он крякнул, помрачнел и подошел к стюардессе.

– Кто сказал? – спросил он тихо.

– Парамонов сказал.

– А он откуда знает?

– Ему Сакович сказал.

– Сакович знает… – тяжело проговорил Афанасьев.

– Поздравляю вас, Игорь Дмитриевич! – сказала Надя.

– С чем? – Афанасьев был явно расстроен. – У меня своих забот хватает! Вот, пожалуйста – гражданки по полосе бегают… Я же отказывался. Что я со всем этим буду делать?! – вскричал он, разведя руками.

– Что случилось, товарищи? – несмело спросила лыжница. – Может, я могу помочь?

– Пойдемте оформлять протокол, – мрачно сказал Афанасьев.

Они с лыжницей удалились из зала. Диспетчеры помолчали.

– Вот и полетали… – резюмировал Леша. – Надя, почему ты не в Харькове?

– Керосина нет, Леша, – жалобно сказала стюардесса.

Чиненков распахнул двери кабинета Горохова и первым шагнул туда с букетом. За ним последовал официант Иннокентий с подносом, на котором стояло ведерко для шампанского, накрытое белой салфеткой, чашки кофе и коробка конфет. Следом за официантом вошли две женщины – служащие аэропорта в форме.

– Дорогой Петр Герасимович, – с подъемом начал Чиненков, подойдя к столу. – Разрешите от имени коллектива поздравить вас с назначением на эту ответственную должность…

Горохов встал, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Может, погодим, Борис? Официально еще не сообщили.

– Сакович сказал, Петр Герасимович…

Иннокентий расставил кофе и эффектным жестом сдернул салфетку с ведерка. В нем стоял высокий букет гвоздик. Лицо у Горохова вытянулось.

– Поздравляем, поздравляем… – женщины подняли чашечки кофе.

– Постараюсь оправдать доверие, – сказал Горохов, неловко поднимая чашечку.

– Разве это дело? – вздохнул Иннокентий. – Кофием чокаться…

Он выложил на стол коробку конфет и удалился с подносом.

– Вот и дождались… – умильно произнесла одна из женщин.

– Радость какая в аэропорту – вы не представляете! – фальшиво воскликнул Чиненков.

– Особенно среди пассажиров, – добавила вторая. – Мы решили пустить в продажу билеты до Минвод. Надо отметить это событие.

– Повременим, Лидия Павловна, – нахмурился Горохов.

– Но Сакович же…

– Не в Саковиче дело. Машин-то нет…

– Но будут со временем.

– А керосин? Нет, это дело непростое.

– Тогда, может быть, отправим рейс в Иркутск? На радостях? А? – с воодушевлением предложил Чиненков.

– Как мы его отправим? – шумно вздохнул Горохов.

– Если поднапрячься, то можно, Петр Герасимович, – сказала первая.

– Вы думаете? – с сомнением проговорил Горохов. Сколько километров до Иркутска?

Он нажал кнопку селектора.

– Иван Демьянович, давай мозговать насчет иркутского рейса.

– «Нереально, Петр Герасимович. Нe раньше среды», – отозвался динамик.

– Осилим, Петр Герасимович! Энтузиазм такой у людей! – шептал сбоку Чиненков.

– Даешь ускорение, Демьяныч. – Будем готовить, – твердо сказал Горохов.

– Успеха вам! – сказала вторая женщина.

Бокалы вновь сдвинулись.

Нарядные стюардессы заняли места за регистрационной стойкой. Взгляды пассажиров с надеждой обратились на них. Чувствуя себя в центре внимания, одна из девушек включила микрофон.

В аэровокзале разнеслось: «Внимание! Объявляется регистрация билетов на рейс 4214 до Иркутска».

Моментально перед стойкой образовалась очередь.

– Неужели полетим? – первый пассажир радостно бросил чемодан на весы.

– Естественно, – пожала плечами проводница.

– Ах, естественно… – он сразу помрачнел.

– У вас же билет до Харькова! – недоуменно обратилась к пассажиру проводница, разглядывая билет.

– Я передумал. Я хочу в Иркутск, – твердо сказал он.

– Но вы же брали на Харьков!

– Я хочу куда-нибудь улететь. Разницу оплачу, – пассажир занервничал.

– Подождите, будет харьковский рейс.

– Будет! Будет! Мне надоел этот буддизм! – заволновался он. – Я хочу быть в Иркутске. Оттуда легче долететь до Харькова!

– Подождите окончания регистрации. Если будут свободные места…

– Будут?! – он сорвал чемодан с весов, отошел в сторону.

– Товарищи, регистрируем только тех, у кого билеты в Иркутск, – обратилась проводница к очереди.

Очередь начала таять.

Туркин с картонной коробкой растерянно слонялся вдоль очереди на такси, вглядываясь в лица пассажиров.

Мамаша с грудным ребенком, проходившая к началу очереди, обратилась к нему:

– Мужчина, вы кота искали?

– Я не муж… – испугался Туркин и тут же поправился. – Я искал.

– Он там, у выхода с перрона.

– Спасибо! – Туркин помчался туда.

Он прибежал к турникету, где все так же скучала дежурная.

У её ног стояла плетеная корзинка, закрытая плетеной же крышечкой на веревочке.

– Нашелся? – с ходу обратился к дежурной Туркин.

– А как же. У нас ничего не пропадает.

– Где же он был?

– Егo ветеринарная служба проверяла. Пассажирка сказала, что кот не ее. Оставила корзинку и ушла…

– Все правильно, – подтвердил Туркин. – Слава богу! Понимаете, начальнику моему подарили в Иркутске кота. Для детишек. Ну, жена его позвонила, просила встретить. Если бы он пропал, мне бы… – Туркин на радостях был словоохотлив.

– Так он и пропал, – спокойно заявила дежурная.

– Как?! – Туркин дернулся к корзине, откинул крышку.

Корзина была пуста.

– Он мяучил сильно. Я его выпустила погулять, – объяснила дежурная.

Туркин обалдело глядел на нее.

– Мяучил?.. Да вы понимаете – что вы наделали?!

– Мне только и делов – с чужими котами возиться!

– Где я его теперь найду?! – орал Туркин.

– Найдете.

– Мы же с ним не знакомы!!

– Познакомитесь.

Туркин мгновенно обмяк, подхватил корзину и пошел куда-то – с корзиной в одной руке и коробкой в другой.

Музыканты продолжали пировать. Стол был заставлен закусками, саксофонист то и дело наливал из фляги себе и Аркадию.

Иннокентий принес цыплят табака и принялся убирать лишнюю посуду.

– Вот, к примеру, был я в Саратове, – рассказывал администратор. – Аэропорт как аэропорт. Не лучше и не хуже нашего. Но летают, черти! Сам видел!.. Допустим, объявили регистрацию. Если уж объявили регистрацию, то будь спокоен – улетишь. Без регистрации – не знаю, не стану врать, а с регистрацией – точно! В тот же день.

– Брось заливать, – сказал саксофонист.

– Аркадий правильно говорит, – заметила Валентина. – Надо верить!

– Взлетают – можно часы проверять, – продолжал ободренный Аркадий. – В расписании написано: двенадцать двадцать семь. К примеру… В двенадцать двадцать семь, будьте уверены, колеса отрываются от земли, самолет от колес, пассажиры от самолета… Можно часы проверять.

– Аркадий, тебе уже хватит, – строго сказала певица.

– Да он закусывает, Валентина. Я слежу, – сказал саксофонист. – Кеша, дружок, давай еще!

– Вы уже все брали, – сказал Иннокентий.

– Неси по-новой.

– Вот Лунев придет… И все будет… – заплетающимся языком пообещал Аркадий.

– Уже Горохов назначен. Не надо песен, – кинул официант, удаляясь на кухню.

– Горохов? Не знаю… – пробормотал Аркадий.

По радио объявили: «Закончена регистрация билетов на рейс 4214 до Иркутска. Просим пассажиров собраться у выхода на перрон».

– На пушку берет, – сказал саксофонист.

– Не улетят, нет, – помотал головой Аркадий.

– Мальчики, а может, попробуем? Вдруг правда? – взмолилась певица.

– Валентина, не суетись, – оказал саксофонист. – Мы люди тертые. Горохов пришел? Пришел… А ты суетишься.

Барабанщик Толик молча поднялся.

– Толик, ты куда? – спросил Аркадий.

– Пойду барабаны соберу.

– Поверил? Мальчик.

– На поезд пойду, – сказал Толик.

– А что? Может, он и прав… – философски заметил саксофонист.

– Встречай нас в Иркутске. Гостиницу не забудь сделать, – напутствовал его Аркадий.

– Петь как хочется, мальчики… – призналась Валентина.

– А ты попой, попой… – разрешил саксофонист. – Когда еще в Иркутске споешь…

И Валентина запела негромко:

Дождливым вечером, вечером, вечером,

Когда пилотам, скажем прямо, делать нечего,

Мы приземлимся за столом,

Поговорим о том, о сем

И нашу песенку любимую споем…

Припев подхватили все вместе.

Пора впуть-дорогу!

В дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю…

Иннокентий приближался к столику с полным подносом.

Пение слышалось и в вокзальной закусочной, расположившейся неподалеку от входа в ресторан. Там за высокими мраморными столиками подкреплялись наскоро пассажиры. Среди них были и старик с молодым румяным интеллигентом. Они вели беседу за кофе с холодной курицей.

– Да ведь не то обидно, что не летаем, Максим Петрович, – с болью говорил интеллигент, держа в руках косточку. – Обидно, что не верим уже, не верим ни в какие полеты, ни в какие расписания!.. А-а, да что говорить!

– Ну, не скажите, Андрей Константинович, – отвечал старик. – Что не летаем – тоже обидно. Времени жалко, сил…

– И ведь каждый раз надеемся улететь, заметьте! Сколько раз себе говорил: все, баста! Езжу только поездом!.. – И каждый раз надежда перевешивала. Вдруг что-то изменилось?

– А при Силине был все-таки порядок, – заметил старик.

– И порядок был, и вера была, в этом я с ваш согласен. Но безопасности полетов все же не было…

– Да, рисковали, – согласился старик. – Однако, было за что рисковать. Теперь же не рискуем, поскольку не летаем. Вот какой парадокс!

– Я вам честно скажу, Максим Петрович. Лично я готов здесь дневать и ночевать. Готов неделями дожидаться рейса. Но скажите мне прямо и честно: нет горючего. Или там экипаж не готов. Рейс состоится в следующем квартале. Так ведь?.. Нет, ссылаются на погоду. Погода, видишь, виновата!

– Правду сказать, – еще полдела, – заметил старик. – Правду сделать надо.

– Конечно! А что у нас? Объявляют регистрацию, а не верят сами, что рейс состоится. И пассажиры, естественно, не верят… В прошлом месяце продали билеты на фиктивный рейс до Киева. Я на нем летел. То есть, не летел… Приехал в аэропорт, прошел регистрацию, сел в самолет… Представляете: сел в самолет! Каково фарисейство! Продержали нас на старте с включенными моторами полчаса, потом отвезли назад, вернули деньги за билеты… А самолет этот, как я потом узнал, вовсе к полету не предназначен. Он для тренировок на земле, у него двигатели от мотоцикла. Только шумят. Имитируют полетную обстановку… Оказывается, затыкали квартальный план по реализации билетов и по возврату тоже. Разом две единицы и закрыли…

– И все ведь знают это, – сказал старик.

– Знают и берут билеты! Вот в чем ужас… Теперь говорят: Горохов…

– Афанасьев, – сказал старик.

– А я слышал – Горохов.

– Хрен редьки не слаще. Хотя, если Горохов, то шансы улететь есть. Правда, небольшие. Я его давно знаю, опытный руководитель, – рассказывал старик. – Методы у него авральные, надо прямо сказать. Но если захочет, пару рейсов в неделю организовать может. Если сильно захочет.

– А Афанасьев? – спросил интеллигент.

– Этот осторожен. Всего боится. Думаю, при нем летать вовсе не будем, – прямо сказал старик.

– Почему же вы домой не ушли? Если Афанасьев? – не понял молодой.

– Ну, Афанасьев тоже не вечен. Кругом перемены. Хочется надеяться… Скольких я на своем веку пережил… Силин, Прокопенко, Гуляев, Толмачев… – начал перечислять старик.

– Вы много летали… – уважительно произнес интеллигент.

– Два раза, – кивнул старик. – Два раза мне удалось улететь из этого аэропорта. Один раз при Силине и еще один раз при Толмачеве. Правда, случайно…

По радио объявили: «Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом 4214 до Иркутска. Ваш вылет задерживается на два часа по метеоусловиям».

– Ну вот… – удовлетворенно улыбнулся старик.

Туркин с коробкой и корзиной плелся по пустому служебному коридору, безнадежно повторяя: «Кис-кис-кис…» Проходя мимо фаянсовой белой урны, он вдруг остановился, с раздражением взглянул на коробку и тут же, разорвав ее на куски, запихнул остатки в урну. Затем последовал дальше, повторяя все то же.

Афанасьев собрал молодых диспетчеров в комнате отдыха рядом с диспетчерским залом. Он усадил их за столик, сам уселся напротив и, испытующе оглядев подчиненных, начал:

– Ребятки, обстановка сильно осложнилась. Если Сакович не врет, мне завтра принимать аэропорт. Но аэропорт к этому не готов.

– Не волнуйтесь, Игорь Дмитриевич. Все будет о’кей, – сказал Миша.

– Тебе легко говорить. Придет новый руководитель полетов, начнет рейсы принимать, а отдуваться мне…

– А вы назначьте такого, чтобы можно было опереться, – посоветовал Саша.

Афанасьев обвел их взглядом.

– Я ведь из вас назначу, ребятки, – сказал он тихо.

Саша и Миша потупились.

– Ага, не хотите! – оказал Афанасьев.

– Я хочу, – застенчиво сказал Леша.

Афанасьев с сомнением посмотрел на него.

– А кто чуть не посадил ташкентский рейс?

– Исправится, – вступился за товарища Миша.

– С кем не бывает, – cказал Саша.

– Смотри, Алексей! Ты ведь знаешь – я рейсы не принимаю, потому, что обратно им не улететь. Горючего нет и не предвидится. Я бы с радостью.

– Да я понимаю… – пробормотал Алексей.

Лыжница Зоя Сергеевна в это время с интересом прогуливалась по пустому диспетчерскому залу, разглядывала приборы. Светились голубым светом индикаторы. Внезапно запищало за пультом. Она подошла туда. Голос из динамика сквозь шорохи и трески сказал:

– «Аэропорт! Я рейс 4412 из Риги. Прошу посадки».

– Пожалуйста, – сказала Зоя Сергеевна.

– «Не понял. Повторите».

– Садитесь, садитесь…

– «Дайте координаты».

– Не могу. Я здесь случайно, – сказала она.

– «Вечно в этом аэропорту что-нибудь не так! Сажусь визуально!» – сказал голос пилота.

– Счастливо! – улыбнулась Зоя Сергеевна.

Афанасьев выглянул из комнаты отдыха.

– С кем вы там разговариваете? – спросил он.

– Кажется, с самолетом.

– С каким?

– Из Риги.

– Ну?

– Садится он, – смутилась Зоя Сергеевна.

– Как садится?! – Афанасьев бросился к микрофону. – Рейс 4412! Посадку запрещаю! Как поняли?

– «Поздно! Снижаюсь!» – ответил пилот.

Афанасьев в панике выбежал из зала.

Диспетчер Леша и стюардесса Надя шли, прогуливаясь, по заснеженному полю аэродрома, как вдруг мимо них промчалась машина руководителя полетов. Афанасьев сидел рядом с водителем и что-то говорил в микрофон с озабоченным видом.

– ЧП, что ли? – спросил Леша.

– Какое у нас ЧП? – возразила Надя. – Наверное, опять кто-то гуляет по полосе.

Они пошли молча, взявшись за руки.

– А не боишься? – спросила Надя.

– Не боюсь. Хочу принимать рейсы. Душа болит, стыдно… – сказал Леша.

– Все уже привыкли, – сказала она.

– А я нет. И не привыкну. Я диспетчер. Я должен принимать и выпускать самолеты. Летают же в Ленинграде, в Москве… А мы что – не можем?..

– Не хотим, – сказала она.

– А я хочу.

– Тогда мы совсем перестанем видеться, – сказала Надя. – Ты будешь сидеть за индикатором, а я буду летать, летать, летать…

– Ничего, Наденька, – успокоил он ее. – Я день и ночь работать готов, лишь бы что-нибудь изменилось.

– Только бы Лунев пришел… – вздохнула она.

– Лунев один ничего не сделает…

– А я ведь с Луневым летала…

– Когда?

– Это был его последний рейс перед Академией. Горючего нет, аэропорт закрыт, диспетчеры в шахматы играют… Тихий ужас! Как мы взлетели по расписанию – до сих пор не понимаю. Лунев сам регистрировал пассажиров.

– Ну, это-то ни к чему… – сказал Леша.

– Пассажиры ему ворох цветов преподнесли. Ты не представляешь, какими они вышли из самолета. Один человек много может.

– И я смогу. Вот увидишь, – упрямо сказал он.

– Афанасьев тебя уволит.

– Посмотрим!

Вдали раздался гул. Надя и Леша подняли головы и увидели реактивный лайнер, идущий на посадку. Он коснулся колесами полосы, побежал по ней, взметая снег… За самолетом мчалась машина Афанасьева.

В гуле двигателей утонуло радостное «ура!», которым Надя и Леша встретили приземление самолета.

Организация иркутского рейса всецело захватила Горохова. Он сидел перед микрофоном в своем кабинете, сняв форменную тужурку и закатав рукава рубашки. На столе стоял стакан с чаем. Светился экран телевизора, на котором был виден самолет иркутского рейса. Рядом копошились люди.

– Ты пойми, Демьяныч, это дело нашей чести, – убеждал Горохов микрофон. – Мы уже регистрацию провели. Сегодня иркутский рейс должен быть в воздухе!

– «Ой, сомнительно, Петр Герасимович», – отозвался динамик.

– Я же тебе керосин нашел! Ты его заправил?

– «Заправил».

– Так в чем же дело?

– «Неразгружен он. Надо разгрузить, а потом загрузить. Считай, сутки…»

– Почему сутки!? Откуда сутки? – волновался Горохов.

– «Из смены грузчиков вышел всего один. Да и тот…»

– Что? Уже?

– «Уже».

– Ну, я не знаю. Сам разгружай, но чтоб иркутский был готов. Я его провожу как ударный объект.

– «Понял», – уныло отозвался голос Ивана Демьяновича.

Горохов переключил селектор.

– Нина? Готовь транспарант.

– «Неужто полетим, Петр Герасимович?» – радостно отозвался женский голос.

– А ты думала… – покровительственно улыбнулся Горохов.

В кабинет робко вдвинулся Туркин с корзинкой, остановился у двери, вопросительно глядя на Горохова. Тот выключил микрофон, посмотрел строго на посетителя.

– Вы по какому вопросу?

– Кот… – жалобно вымолвил Туркин.

– Что – кот?

– Пропал кот.

– Ну, а я здесь при чем?! Вы меня от дела отрываете! Кот, понимаешь! – загремел Горохов.

– Это кот Василия Николаевича, – сказал Туркин.

– Панкратова? – Горохов понизил тон.

Туркин лишь слабо развел руками: кого же? Разве есть другие Василии Николаевичи?

Горохов молча пробарабанил пальцами по столу, обдумывая ситуацию. Лицо его стало сосредоточенным.

– Садитесь. Рассказывайте, – он указал на стул.

– Я референт Василия Николаевича. Туркин. – представился Туркин.

– Горохов, – Петр Герасимович через стол протянул Туркину руку.

– Сегодня из Иркутска прибыл кот. Василий Николаевич передал его с Эммой Павловной из Управления культуры. Я должен был встретить. Ну, и… кот потерялся. Пошел гулять и не вернулся…

– Как это – пошел гулять?

– Ваша дежурная его выпустила. Пожалела…

Горохов нажал кнопку селектора.

– Демин? Кто у тебя там на выходе с перрона?

– «Пирожкова».

– Дай ей дрозда, чтобы осторожнее обращалась с котами!

– «Понял».

Горохов выключил микрофон, задумался.

– Какой кот? – спросил он.

– Ангорский, дымчатый.

– Борис, зайди ко мне, – сказал Горохов, вновь щелкнув клавишей селектора.

– А сам Василий Николаевич когда вернется? – обратился он к Туркину.

– В среду…

Горохов что-то пометил в перекидном календаре. Вошел Чиненков.

– Слушаю вас, Петр Герасимович.

– Боря, пропал кот Панкратова. Вот тебе товарищ…

– Туркин, – подсказал референт.

– …Туркин, и чтобы кот был. Понял? Из-под земли достань!

– Слушаюсь…

Туркин и Чиненков обменялись рукопожатием и вышли из кабинета. Горохов нажал несколько клавиш сразу.

– Всем службам! Пропал кот ангорский, дымчатый. Разыскать и доставить в мой кабинет. Объявить по вокзалу. Срочно!

В диспетчерском зале вновь царили тишина и спокойствие. Миша и Саша играли в шахматы. Леша сидел у индикатора, подперев голову рукой.

По трансляции передали:

– «Граждане пассажиры! Внимание! Пропал кот ангорский, дымчатый. Нашедшего просят доставить животное в кабинет сменного заместителя начальника аэропорта. Повторяю: пропал кот…»

– Зин! Слышала! Кот пропал!

Леша убавил громкость.

– У-у… Стыдуха… – глухо протянул он.

– Умно придумано, – прокомментировал Саша. – Сейчас весь аэропорт будет искать кота. Глядишь, время и пролетит.

– Никакого кота нет, я уверен, – сказал Миша. – Отвлекающий маневр… Тебе шах.

– Что же делать? Делать-то что? – бормотал Леша.

– Не ной, – сказал Саша.

– «Аэропорт! Рейс 4765 из Архангельска просит посадки», – донеслось из динамика.

– Рейс 4765! Вас понял. Посадку запрещаю, – ответил Леша.

– «Вас понял. Следую на запасной аэродром».

– Мат! – сказал Миша, переставляя фигурку.

Они снова принялись расставлять партию. По трансляции передали:

– «Граждане пассажиры! Внимание!..»

– Сколько можно про кота?! – вскричал Леша.

– «Пассажиров, следующих рейсами до Иркутска, Харькова, Кишинева, Тбилиси, Мурманска, Хабаровска, прошедших и непрошедших регистрацию, просят собраться у выхода на перрон. Повторяю…»

Леша подскочил к динамику, прибавил громкость. Пока дикторша повторяла объявление, на лице Леши отразилась целая гамма чувств – от недоумения до восторга.

– Слышали?! – закричал он.

– Что они – обалдели? Зачем это? – пожал плечами Миша.

– Значит, выпускают рейсы! Зачем же еще!

– Наивный ты… – ласково проговорил Саша, поглядев на Лешу.

Тот бросился к индикатору, уселся в кресло, приготовился к работе.

Аэровокзал зашевелился. Подхватив свои чемоданы и тюки, пассажиры стекались к выходу на перрон. Там образовалась толпа. Люди волновались, привставали на цыпочки, стараясь разглядеть – что происходит у дверей.

У дверей с турникетом стояла дежурная Пирожкова, рядом с нею командир иркутского рейса, а сбоку – небольшой духовой оркестр. Командир что-то шепнул Пирожковой. Дежурная распахнула двери на перрон и открыла турникет. Оркестр заиграл марш «Все выше…».

– Прошу вас, товарищи! – громко объявила дежурная.

Толпа повалила к дверям.

Компания в ресторане, заслышав далекие звуки марша «Все выше, и выше, и выше», – насторожилась.

– Ребята, надо пойти. Кажется, вылетаем, – сказала Валентина.

– Нас не купишь, – помотал головой Аркадий.

– Валентина, а десерт? – проговорил саксофонист с трудом.

– При чем десерт! Пошли, я вам говорю! Не думала, что вы такие несознательные! А еще советские песни играете! Фу! – разгорячилась певица.

– Не улетят они. Даже с песнями, – сказал Аркадий.

– С такими, как вы, мы никогда никуда не улетим! Только о себе! Пошли! – кричала она.

– Пошли, – пожал плечами Аркадий, поднимаясь.

– Я столик подержу, – сказал саксофонист.

– Эх, ты! – Валентина резко поднялась, пошла к выходу. Администратор неохотно последовал за ней.

Саксофонист подозвал официанта.

– Кеша, что там происходит? Почему музыка?

– Митинг по случаю отправки иркутского рейса.

– Может, в самом деле отправят?

– Вряд ли, – сказал официант. – Праздничный обед для экипажа заказан. Вряд ли.

– Тогда принеси, голубчик, кофе…

Разукрашенный лентами самолет стоял на заснеженном поле. К его боку, к багажному отделению, таскали чемоданы грузчик и мужчина в аэрофлотовской шинели. Они спешили закончить погрузку багажа.

К самолету был приставлен трап. На нем, как на импровизированной трибуне, стояли Горохов, Афанасьев, командир корабля и представитель пассажиров. Висел транспарант: «Даешь иркутский рейс!» Перед трапом стояла большая толпа пассажиров с вещами. Сбоку разместился оркестр.

Музыканты доиграли марш, и Горохов открыл митинг.

– Товарищи! Сегодня коллектив нашего авиапредприятия в ознаменование своих обязательств отправляет рейс на Иркутск комфортабельный лайнер «ТУ-134». Митинг, посвященный этому знаменательному событию, считаю открытым!

Оркестр грянул туш.

Старик с молодым интеллигентом продолжали свой разговор в удобных креслах, повернутых к широким окнам аэровокзала, через которые прекрасно была видна картина митинга на летном поле.

– Что ни говорите, Максим Петрович, а неприятно чувствовать себя отщепенцем. Хочется быть там, – указал за окно молодой.

– Одно из двух, – отвечал старик. – Или здесь чувствовать себя отщепенцем, или там чувствовать себя дураком. Мы, Андрей Константинович, не хотим быть дураками, не так ли? Но поневоле превращаемся в отщепенцев. Думаете, мне это приятно?

– Я отнюдь не протестую против формы. Но ведь она должна быть наполнена содержанием. Если бы после митинга всех рассадили по самолетам и тут же отправили…

– Эк, чего захотели!

– И все же чертовски неприятно. Да и заметить могут, что нас нет, – молодой интеллигент заерзал в кресле. – Я, пожалуй, пойду, – сказал он после паузы.

– Как знаете, – пожал плечами старик.

Молодой поднялся и направился к выходу. Старик долго смотрел через окно, как бредет по аэродрому к митингующей толпе его фигурка с портфелем в руках.

– Слово предоставляется слесарю-наладчику завода игровых автоматов товарищу Середкину, – объявил с трапа Горохов.

Представитель пассажиров сделал шаг вперед.

– Когда отправят рейс на Кишинев? – дерзко выкрикнул из задних рядов молодой интеллигент.

– Вопросы потом, товарищи, – сказал Горохов.

– Наш завод игровых автоматов по итогам квартального плана занял второе место среди предприятий отрасли, – начал слесарь.

Грузчик и аэрофлотовец, поглядывая на толпу, запихивали в чрево самолета последние чемоданы.

Чиненков и Туркин в это самое время напряженно искали кота. Они брели в полутьме по подвалу аэровокзала среди переплетений труб с продранной теплоизоляцией и проводов. Под ногами что-то хлюпало. И тот, и другой были изрядно перепачканы и злы.

– Кис-кис-кис… – безнадежно бормотал Туркин осипшим голосом.

– Да прекратите вы! – прикрикнул на него Чиненков.

– А как же звать? – растерялся Туркин.

– Зовите по имени. У вас курить есть?

– Я не знаю, как его зовут. – Туркин пошарил по карманам.

Они закурили, уселись на какую-то трубу.

– Чертова работа, – пожаловался Чиненков. – Мой дуб мне покою не дает. Чуть что: «Боря.! Боря!» Старый дурак!

– Кто это? – испугался Туркин.

– Горохов… У тебя тоже старый пень? – неожиданно обратился он на «ты» к Туркину.

– Шестьдесят восемь, – осторожно сказал Туркин.

– А чего же он на пенсию не идет? Устал ведь, как пить дать, – зло говорил Туркин.. – Нет, держится за кресло!.. Представь: этот старый судак назначен начальником аэропорта.

– Кто? – опять спросил Туркин.

– Ну, Горохов же!.. Он уже взлета от посадки отличить не может. Ему только – давай, давай!.. Принцип реактивного действия не знает. Я серьезно… Не знает он, почему летают самолеты. Правда, они у нас не летают, больше на земле стоят… Тебя как зовут? – вдруг спросил он Туркина.

– Сережа.

– Скажи, Серега, разве ты в тысячу раз больше не знаешь, чем твой Панкратов? Кто ему речи пишет?

– Я, – потупился Туркин.

– А почему он их читает, а не ты? Задумывался когда-нибудь?

– Нет, – честно ответил Туркин.

– Потому что такие, как ты, не задумываются. Вот почему.

– А ты лучше, что ли? – обиделся Туркин.

Чиненков задумался, затягиваясь сигаретой.

– Мне ничего не надо, – оправдывался Туркин. – Только бы не дергали меня. Я такие речи писать могу. У меня стиль хороший. Пускай он их говорит, мне не жалко. У него голос, а у меня стиль. Я так считаю, что говорить должны те, у кого голос и внешность. А думать… те, у кого голова. Как считаешь?

– Потому мы здесь в подвале и сидим! Ищем твоего поганого кота! А они на трибунах стоят! – Чиненков со злостью отбросил сигарету, зашагал куда-то вдоль трубы.

Туркин рысцой последовал за ним.

– Я, если хочешь знать, еще хуже тебя! – не оборачиваясь, чеканил Чиненков. – Мне много нужно. Практически все!.. Я хочу своей очереди дождаться. А пока мне нужно задницы лизать… Котов, ядри их душу!..

Туркин пошел медленнее, стал отставать.

– Скажешь, я подонок? А я понятие имею! Я это все в гробу… – Чиненков оглянулся.

Туркина сзади не было.

– Серега, ты где?!

Чиненков дернулся назад, сделал шаг, другой… Туркин сидел на трубе, уткнув лицо в ладони. Он плакал.

– Ты чего, Сережа? Ну, чего ты?.. – растерялся Чиненков. – Да брось ты… Найдем мы твоего кота. Сейчас все будет…

Он помог Туркину подняться, повел его дальше, поддерживая за плечи.

– Давай, Сережа… Кис-кис-кис…

– Кис-кис-кис… – всхлипывая, повторял Туркин.

Пассажиры переминались на морозе, окутанные паром.

– Слово имеет руководитель полетов товарищ Афанасьев, – объявил Горохов.

Афанасьев сделал шаг вперед, откашлялся.

– Товарищи! Наш аэропорт имеет лучшие в стране показатели по безопасности полетов. Достигнуто это путем постоянного повышения профессионального мастерства при четком взаимодействии с работниками метеослужбы…

Леша оторвал взгляд от индикатора, оглянулся на играющих в шахматы приятелей.

– Вот что. Валите отсюда, – вдруг решительно сказал он.

– М-м? – промычал Саша, не отрываясь от доски.

– Давайте! Давайте! – Леша вскочил, принялся их выпихивать.

– Спокойствие! – промолвил Саша.

– Да объясни ты! – воскликнул Миша.

– Мешаете.

Игроки, поддерживая доску с расставленными фигурами за углы, послушно ретировались в комнату отдыха. Леша захлопнул за ними дверь, закрыл на ключ. Затем он решительно вернулся к пульту, вздохнул, как перед прыжком в глубину, и сел в кресло.

– Всем рейсам, следующим курсом 250! – объявил он в микрофон. – Внимание! Аэропорт открыт. Посадку разрешаю. Как поняли?

– «Рейс 4897 из Мурманска. Вас понял. Прошу посадки», – тут же отозвался голос из динамика.

– Даю координаты.

В двери диспетчерского зала забарабанили.

– Митинг, посвященный ударной отправке рейса 4714 на Иркутск, разрешите считать закрытым! – объявил Горохов. – Начинаем посадку!

Оркестр вновь заиграл туш. Первые пассажиры взошли по трапу, предъявляя билеты бортпроводнице. У тех и других были счастливые сияющие лица.

– А как с остальными рейсами? – выкрикнул молодой интеллигент.

– Вопрос решается, товарищи! – ответил сверху Горохов.

Вдруг над аэропортом раздался гул двигателей. Все подняли головы вверх. На посадку шел лайнер «ИЛ-86».

– Это еще что?.. – растерянно прошептал Афанасьев и, расталкивая поднимавшихся по трапу пассажиров, бросился к своей машине.

Он хлопнул дверцей, машина умчалась.

Горохов, насупившись, смотрел в сторону садящегося самолета.

Пассажиры с других рейсов, участвовавшие в митинге, нестройной толпой потянулись обратно к аэровокзалу.

Навстречу им по летному полю бежала дежурная Пирожкова, держа в руках листок бумаги, который колыхался на ветру.

Она подбежала к трапу.

– Петр Герасимович… – пролепетала она, тяжело дыша.

– Что случилось? – недовольно спросил Горохов, спускаясь.

– Вот… – она протянула листок.

– Погоди… – Горохов достал из кармана футляр с очками, водрузил очки на нос, принялся читать бумажку.

Он прочитал текст, тяжело вздохнул и, аккуратно сложив, спрятал во внутренний карман шинели. Засунув руки в карманы и не взглянув на Пирожкову, Горохов пошел прочь от самолета по летному полю.

Бортпроводница у трапа, пропускавшая пассажиров, не выдержала, обратилась к Пирожковой:

– Танька, чего там?

– Телефонограмма. Лунева назначили. Завтра приступает к должности.

Горохов уходил вдаль по бескрайнему полю – сгорбленный, сломленный ударом судьбы.

Аэровокзал бурлил. Новость о Луневе передавалась из уст в уста, ее обсуждали. У кабинки справочной службы выстроилась длинная очередь.

В прорези окошка появилось лицо.

– Девушка, это правда?

– Что?

– Ну, Лунев…

– Правда.

Лицо сменилось.

– Девушка, я слышал, Лунева назначили?

– Назначили.

– А какой он?

– Что значит – какой?

– Хороший или плохой?

– У нас все начальники хорошие, – с достоинством отвечала Мила.

– Сколько ему лет, хотя бы?

– Кажется, пятьдесят.

– Что делается! – лицо исчезло.

Появился кавказец.

– Девушка, скажи, в Баку теперь совсем не будем летать?

– Почему вы так решили?

– Лунев…

– Будем летать по расписанию.

– Хорошая девушка…

Возникло лицо молодого парня, который уже пытался познакомиться с Милой.

– Девушка, как вас зовут?

– Мила.

– А Лунева как зовут?

– Геннадий Сергеевич.

– А меня зовут Витя, – он протянул в окошечко руку, пожал милину ладошку. – Говорят, правильный мужик?

– Не знаю.

– Давайте встретимся!

– Где?

– Во Фрунзе. Если улетим. Теперь ведь улетим, да?

– Не знаю.

Парня вытеснила деревенская старушка.

– Доченька, расскажи…

– Что вам рассказать?

– Про этого… нового начальника.

– Зачем это вам?

– Не летала я никогда, понимаешь? У меня сын в Сибири. Туда только самолетом можно. А я боюсь… Недельку здесь потолкалась, еще больше испугалась. Загробят, как пить дать, при такой-то службе… Вот я и думаю: мне дальше ждать или как? Может, что перемениться?

– Не могу сказать.

– А кто могёт?

– Подождите, я узнаю.

Мила опустила шторку окошка, набрала по телефону номер.

– Тань, а Тань… Там у вас Нади нету?.. Ну, которая с Луневым работала… Скажи ей, чтобы ко мне пришла. Только быстренько!

В тесной комнатке, набилось человек десять молодых аэрофлотовцев – бортпроводницы, пилоты, техники… Пирожкова остановилась в дверях.

Надя рассказывала.

– Театры любит… Как прилетим в какой-нибудь город, сразу идем в театр всем экипажем. Потом обсуждение спектакля… Особенно комедии. Но не пустые, а со смыслом. Правда, смеялся на них он мало, все больше грустнел. Выйдет из зала, головой тряхнет и говорит: «Ничего, еще не вечер…»

– А что это значит? – последовал вопрос.

– Кто его знает?.. Я его как-то спросила: «Геннадий Сергеевич, почему вы комедии любите?» А он говорит: «Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым. Маркс сказал». – «Чего же вы не смеетесь?» – спрашиваю. – «Да видишь, Надя, – говорит, – никак нам с прошлым не расстаться, никак…»

Вошла Пирожкоова.

– Надя, тебя Мила просит зайти. В справку.

– Зачем?

– Не знаю.

– Пассажиры, видать, интересуются, – сказал один из пилотов.

– А как же? Всем интересно, – согласился другой.

Надя пошла к дверям. Несколько человек двинулись за нею.

Чиненков и Туркин вылезли из канализационного люка, откинув изнутри крышку, и оказались в хозяйственном дворе ресторана. Здесь стояли баки, переполненные пищевыми отходами, в которых копошилось множество кошек.

У распахнутого служебного входа в ресторан стояла «Волга» – пикап с откинутой задней дверцей. В нее грузили ящики с помидорами, на заднее сиденье наваливали какие-то пакеты. Сноровисто бегали официанты под присмотром буфетчицы.

– Наверняка, кот здесь. К местным прибился, – сказал Чиненков, указывая на кошек.

Туркин жмурился на солнце.

– Откуда вы, такие красивые? Боря, погляди на себя! – сказала буфетчица.

Чиненков принялся отряхиваться.

– Кота ищем, Ирина Семеновна.

– Какого кота?

– Потерялся важный кот. Не поможете?

– Не до тебя сейчас. Тут такое творится!

– А что случилось? ОБХСС?

– Хуже… Лунева назначили.

Чиненков окаменел.

– Ну, все. Это все, – не разжимая зубов, проговорил он.

Туркин с корзиной ходил вдоль мусорных баков, высматривая кота… Кошки лениво укрывались за баками. Чиненков подошел к Туркину вплотную. Туркин испуганно взглянул на него.

– Лунева назначили, слышал?

– Думаете, это серьезно? – спросил Туркин.

– Это крышка… Мне. Тебе. Котам… Всему крышка!

– А мне почему? – спросил Туркин.

– Ты что – не понимаешь? Теперь и твой Панкратов полетит. Все полетят.

– Так это же хорошо… Давно не летали. Мало же летали… – лепетал Туркин.

– Дурак! – Чиненков круто повернулся, зашагал к служебному входу.

– Боря! А я? – растерялся Туркин.

Чиненков остановился, обернулся.

– Мой тебе совет: лови здесь кота – любого! – и дуй на службу. И сиди тихо. С котом. Жди новостей.

Он скрылся в дверях.

Туркин раскрыл корзину и трусцой побежал к бакам. Кошки кинулись врассыпную.

Саксофонист все еще сидел в ресторане, ждал товарищей. Вокруг суетились официанты – убирали грязную посуду, рассчитывались с посетителями, свертывали скатерти, клали на столы ножками вверх стулья.

Саксофонист смотрел на это удивленно.

Подошел официант.

– Давайте рассчитаемся.

– А я не собираюсь уходить.

– Ресторан закрывается.

– Вот как? Интересно, почему?

– Буфетчица и шеф-повар уволились.

– Быстро у вас все делается. А кофе?

– Гражданин, я спешу.

– Да объясни толком, Кеша! – воскликнул саксофонист.

– Лунев, – коротко сказал Кеша.

– И… что?

– Ваш товарищ был прав. Назначили Лунева.

– И на этом основании я не могу выпить кофе? Не понимаю!

В зал ресторана со служебного хода вошел Чиненков в грязной шинели. Подошел к официанту.

– Иннокентий, налей мне сто пятьдесят.

– Боря! – взмолился официант. – Ну, ты же знаешь… Борьба за трезвость!

– Пожалуйста, здесь осталось, – саксофонист налил в фужер коньяку из фляги.

– Спасибо, – Чиненков присел на стул.

Саксофонист отсчитывал деньги. Официант взял, пересчитал, положил на стол сдачу.

– Сдачи не надо, – сказал музыкант.

– Я лучше знаю, что надо и что не надо, – сказал Иннокентий с достоинством и отошел.

– Что с ним? – удивился саксофонист. – Сдал до копейки.

– Лунев… – вздохнул Чиненков и залпом выпил коньяк.

– А что это все-таки, значит?

– Это значит – полетим… – мрачно сказал Чиненков.

– О! Тогда я побежал. Извините! – саксофонист исчез.

Чиненков посмотрел ему вслед и слил остатки его коньяка в свой фужер.

Руководитель полетов Афанасьев, как раненый зверь, метался у запертых дверей диспетчерского зала, в котором Леша продолжал методично сажать самолеты.

– Алексей, немедленно прекрати! – взывал он.

Афанасьев подбежал к окну. Увидев, что по взлетно-посадочной полосе катится очередной самолет, он снова подбежал к двери.

– Сажай! Сажай! Потом я тебя посажу!

За дверью слышался ровный глуховатый голос Леши:

– Рейс 4918, вас понял. Даю координаты. Удаление восемь, курс 250. Посадку разрешаю…

Афанасьев вновь подбежал к окну. Вывернув шею, стал вглядываться в небо. Поодаль в нерешительности маялись Саша и Миша.

– Что вы стоите?! Вызывайте «Скорую»! – накинулся на них Афанасьев.

– Зачем?

– Он сумасшедший! Не видите?!

По полосе катился зарубежный самолет с маркой авиакомпании «САС». Афанасьев приник к двери диспетчерского зала.

– Лешенька, христом-богом прошу… Зачем губишь? Зачем иностранца посадил? Нам и без иностранца не разобраться… Что он о нас подумает?.. Алексей! Ты слышишь меня?! – сорвался он в крик.

– Рейс 4617, посадку разрешаю… – донесся из-за двери Лешин голос.

– Леша, мне же до пенсии полгода. Потерпи чуток… Потом сажай кого хочешь… Будь человеком, Алексеи!.. – умолял Афанасьев.

Он вдруг выпрямился, глаза его сверкнули безумным огнем.

– Предатель! – заорал он и вдруг схватился за грудь.

– Вызывай «Скорую», – шепнул Миша Саше.

Тот побежал по коридору.

Афанасьев без сил подошел к окну, оперся на подоконник.

– Как сажает… – восхищенно прошептал он. – Как классно сажает… Гаденыш… Мне бы так сажать.

У кабинки справочного бюро в немом молчании застыла огромная толпа пассажиров. Новости передавались по цепочке от деревенской старушки, которая так и дежурила у окошка с просунутой в него головой, и далее по залу, как волны.

Надя в кабинке рассказывала, старушка изредка поворачивалась к толпе и передавала свое резюме.

– Говорит: добрый, – и снова головой в окошко.

– Добрый… добрый… добрый… – зашелестело в толпе.

– Говорит: двое детей. Жена – инженер.

– Двое детей… инженер… жена… – пошло кругами.

И снова напряженное ожидание.

– Говорит: честный. Без обману.

– Честный… обману… честный…

Последовала долгая пауза, во время которой тишина достигла такой степени, что стало слышно, как мяучит где-то кот.

– Говорит: не пьет! – радостно сообщила старуха.

В толпе разнесся гул не то одобрения, не то изумления.

– Спроси, бабуля, порядок будет или нет?

Старушка сунула голову в окошко и тут же вынырнула.

– Порядок любит! – одобрительно передала она.

– Любит… любит… любит… – передавалось по цепочке.

– Пошли, Георгий, все понятно, – кивнул грузин своему приятелю, и они начали выбираться из густой толпы. Люди смыкались за ними.

А чуть поодаль, в тех же креслах, но теперь развернутых лицом к залу, чтобы можно было видеть толпу у справочной, сидели те же, знакомые нам, интеллигентный старик, румяный интеллигент и производственник, который по-прежнему дремал, надвинув шапку на глаза.

– Луневу я не завидую, – сказал старик. – Принимать такое хозяйство. Тут нужно сперва все сломать, а потом строить заново.

– Не согласен с вами, Максим Петрович, – возразил молодой. – В сущности, требуется только одно: твердо сказать, как обстоит истинное положение вещей. Лунева поддержат. Пассажиры полны энтузиазма.

– А служащие аэропорта? Они привыкли к тому, что самолеты не летают. Им так удобнее. Они уже потеряли квалификацию… Да и пассажиры ваши… – с сомнением сказал старик.

– Есть молодые силы. Надо выдвигать их.

– Сказать просто… Хозяйство большое, его сразу не повернуть. Боюсь, неразберихи только прибавится.

– Вы скептик, Максим Петрович.

– Я просто больше вас жил, Андрей Константинович.

– И все же что-то должно произойти.

– Иркутский рейс до сих пор стоит… – как бы невзначай заметил старик, обернувшись на окно.

– А вы видели, как много сегодня прибыло рейсов?

– Видел… Принять рейсы – не штука. Надобно их отправить.

– Все зависит от руководства! – убежденно сказал молодой.

– Ничего от руководства не зависит, – покачал головой старик. – Вы говорите, что Лунев деловой, умный, порядочный человек. Вполне допускаю. Допускаю также, что в первый месяц что-то изменится. На энтузиазме… А потом все вернется на круги своя. Вот увидите.

– Давайте встретимся здесь через год, – предложил молодой.

– Если доживу…

Раздалось объявление:

– «Товарищи пассажиры! Произвел посадку рейс 4675 из Махачкалы. К пассажирам большая просьба: помогите разгрузить багаж. В аэропорту не укомплектована бригада грузчиков. Желающих прошу собраться у выхода на перрон».

– Ну, вот вам и перемены, – сказал старик – Скоро объявят, что не укомплектованы экипажи и попросят пассажиров самих управлять самолетами…

– По крайней мере, это будет честно! – сказал интеллигент.

– А по-моему, лучше бы укомплектовали бригаду грузчиков, – не сдавался старик.

Производственник сдвинул шапку на затылок, привстал, осмотрел собеседников.

– Хватит болтать. Пошли грузить, – сказал он.

Он поднялся с кресла и направился к выходу на перрон. Старик и молодой, переглянувшись, последовали за ним.

В кабинете Горохова горела настольная лампа. Петр Герасимович сидел за столом, ящики были выдвинуты. Он доставал папки, сортировал их, кидал ненужные бумаги в корзину. Там уже был огромный ворох.

Он нажал на клавишу селектора.

– Боря, зайди ко мне, – сказал в микрофон.

Петр Герасимович подошел к окну. На аэродром спустились сумерки. Было заметно оживление на летном поле, где стояли несколько самолетов. Горели фары заправщиков, раздавался гул. Горохов смотрел долго, как бы прощаясь со всем этим.

Неслышно появился Чиненков.

– Звали?

– Это ты, Боря… – Горохов обернулся. – Вот такие дела…

– Знаю, – сухо сказал Чиненков.

– Остаешься за меня. Я тебя рекомендую Луневу.

– А вы, Петр Герасимович?

– Я свое оттрубил. Пора на покой… Надо дело в надежные руки передать.

– У меня ненадежные, – оказал Чиненков.

– В каком смысле?

– Как вы – я могу работать, Петр Герасимович, Как Лунев – не могу.

– Ничего, пообвыкнешь. Сдерживать его будешь. А то он больно горяч. Захочет все сразу… Кота нашли?

– Нашли, – соврал Чиненков.

– И то слава богу. Где был?

– В ресторане.

– А чего там народ на поле делает? – спросил Горохов, указывая за окно.

– Грузят. Перешли на самообслуживание.

– Стоит лишь на секунду отвлечься – и сразу… черт знает что… – вздохнул Горохов. – Ну, я пошел… – он пожал Чиненкову руку – Смотри, чтобы до Лунева рейсы не выпускали. Он придет – пусть сам разбирается.

Тяжело ступая, он вышел из кабинета.

Чиненков подошел к столу, сел, как бы примериваясь, расставил локти. Потом откинулся на спинку стула и вдруг судорожно, болезненно захохотал.

На поле аэродрома, в свете прожекторов, разгружали и загружали самолеты. Длинные цепочки пассажиров выстроились от багажников к аэровокзалу. По цепочкам передавались чемоданы, тюки, рюкзаки.

Работали старик с молодым интеллигентом. В цепочке стоял и Туркин. У ног его была корзинка для кота.

К цепочке подъехала служебная машина. Из нее выглянул человек в форме..

– Товарищи! Кто умеет заправлять лайнер «ИЛ-86»? – обратился он к толпе.

Пассажиры приостановили работу.

Производственник подошел к машине.

– Что я вам говорил, – оказал старик, передавая молодому человеку чемодан.

– Ну и что! И ничего особенного, – упрямо возразил тот, тяжело дыша.

Старик уже протягивал ему очередной чемодан.

Из иллюминаторов самолета иркутского рейса разглядывали картину погрузки пассажиры. Они чувствовали себя несколько неловко.

– Товарищи, а что же мы? – спросила, наконец, певица.

– А что мы? Мы, можно сказать, уже улетели.

– Но мы же не улетели!

– Действительно, товарищи, надо помочь, – отозвался голос из конца салона.

– Как хотите! Я не пойду! Я месяц ждал этого рейса. А что, если он улетит, пока мы грузим? – заволновался пассажир.

– Морозно —протянул другой.

– Да куда он улетит? Без экипажа?!

– Пойдемте, пойдемте, товарищи! – певица в шубке двинулась по проходу к дверям.

Пассажиры иркутского рейса сходили по трапу и пристраивались к цепочкам разгружающих.

Вновь подъехала машина. Из нее выглянула Надя.

– Товарищи! В буфете для вас приготовлен горячий кофе и закуски!

Алексей с видом человека, хорошо сделавшего свое дело, отворил двери диспетчерского зала и сказал:

– Теперь можете расстреливать!

В комнате отдыха над лежащим Афанасьевым хлопотали врачи. Афанасьев был раздет до пояса, ему снимали кардиограмму. Он приподнял голову, взглянул на Лешу.

– Все рейсы посадил? – спросил он слабый голосом.

– Все, Игорь Дмитриевич.

– Молоток… Под суд… пойдешь… Но суд тебя… оправдает, – он уронил голову на подушку.

– Не шевелитесь, больной, – строго сказала женщина – врач.

Поздно вечером аэровокзал выглядел по-праздничному. Потрудившиеся на морозе пассажиры пили кофе, сгрудившись вместе и разложив на чемоданах еду, захваченную в дорогу и купленную в буфете. Все смешались – рабочие, студенты, военнослужащие. Настроение у всех было приподнятое. Молодые аэрофлотовцы тоже были в этом кругу.

Старик с молодым интеллигентом, как всегда, сидели рядом. Они ели вареные вкрутую яйца. Тут же пристроилась и музыкальная группа во главе с певицей. И Леша с Надей были тут, и даже Туркин, примостившийся на отшибе.

– Жаль немного, товарищи, что не умеем мы еще водить самолеты, – с жаром говорил молодой интеллигент, держа в правой руке стакан с кофе. – Я думаю, что со временем так и будет. Помните, об этом мечтал еще Маяковский. «Землю попашем – попишем стихи!»

– Надеюсь, – вы шутите, Андрей Константинович, – наклонился к нему старик.

– Нисколько!

– Нет уж, я в свою дудку дудел и буду дудеть, – сказал саксофонист.

– Друзья, я предлагаю тост, – администратор Аркадий взял застолье в свои руки. – Все налейте кофе!

Из термосов полился кофе.

– Я хочу выпить за Алексея, – обратился Аркадий к Леше. – Чтобы он в будущем руководил не только полетами вниз, на землю, но и полетами вверх! В частности, чтобы завтра же за обеспечил нас рейсом на Иркутск!

– А нас – на Кишинев.

– На Мурманск!

– На Ригу!

Все выпили кофе.

– Теперь, товарищи, у нас осталась только одна мечта, – продолжал Аркадий.

– Какая?

– Поспать, – сказал саксофонист.

– Найти кота товарищу Туркину! – закончил Аркадий.

Туркин вздрогнул, засмущался.

– Да я сам, спасибо…

Вдруг щелкнул репродуктор, и над залом разнесся вежливо – холодноватый женский голос:

– «Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом 4122 на Тюмень. Ваш вылет задерживается на два часа по метеоусловиям…»

Лица пассажиров помрачнели.

– Опять… – вздохнул кто-то.

– Это новая смена пришла. Они еще ничего не знают! – догадалась Надя.

– Валя, спой, – попросил саксофонист.

– Что ж… – певица повела плечом. – Только вы подыграйте. Музыканты расчехлили инструменты, и над залом поплыло;

«Летят утки и три гуся…

Кого люблю, не дождуся…»

Стоял в ночном поле иркутский самолет на старте, и ветер трепал разноцветные ленты у него на крыльях. Прожектор высвечивал далекий снежный путь.

Аэровокзал спал. Спали пассажиры в зале и сотрудники аэропорта на рабочих местах.

Спали самолеты на стоянках.

Спали пассажиры иркутского рейса в салоне.

Спали индикаторы.

Спал руководитель полетов Афанасьев в больнице.

Ворочался во сне Горохов.

Не спал только кот ангорский дымчатый, который прогуливался по аэровокзалу, обходя спящих пассажиров и неслышно ступая по мраморному полу мягкими лапами.

Лунева разбудил будильник.

Он поднялся с кровати, начал делать утреннюю гимнастику. Пело утренние песни радио.

Потом Лунев брился. Он был сосредоточен.

Жена проводила его до дверей. Лунев был в форме. Он молча поцеловал жену.

Лунев вышел на улицу, сел в «Жигули», завел мотор и поехал.

Он ехал по городу – сосредоточенный и собранный. Машина свернула на шоссе. Вдалеке виднелось здание аэровокзала.

Лунев оставил машину на стоянке и направился ко входу в аэровокзал. Вокруг не было ни души. Под стеклянными дверями вокзала съежился на морозе ангорский кот.

– Ну что? Холодно? – Лунев наклонился, взял кота на руки.

Так он и вошел в аэровокзал – с котом на руках. И сразу рядом с Луневым тихо и услужливо возник Чиненков.

– Разрешите, Геннадий Сергеевич… Котика…

Лунев передал ему кота и пошел через аэровокзал твердым спокойным шагом, будто не замечая, что пассажиры встают со своих мест, провожая его глазами.

Так он и шел в фокусе людских ожидающих взглядов, а за ним мягко шагал Чиненков с котом на руках, а еще позади плелся с корзиной бедняга Туркин.

Март 1985 г.

Не уезжай ты, мой голубчик!

История для кино по мотивам рассказа А. Житинского «Элегия Массне»

Стебликов вбежал в здание Ленинградского вокзала, когда зеленые точки электронных часов показывали 23.42. Пальто Стебликова было распахнуто, шапка сбилась, шарф свисал из кармана. В руках Стебликов нес туго набитую сумку и картонную коробку с игрушечным вертолетом для сына.

Всегда он так возвращался из Москвы – впритык, прямо из-за дружеского стола, обремененный покупками, новостями и алкоголем. На этот раз имелось отягчающее обстоятельство: у Стебликова не было обратного билета. Поэтому он сразу ринулся на перрон, надеясь уехать «зайцем» на одном из ночных поездов.

Перейдя на быстрый шаг, он двинулся вдоль стоявших по обеим сторонам платформы красных экспрессов. Проводники и проводницы с полотняными билетными кляссерами в руках торчали у распахнутых дверей вагонов, проверяя билеты у солидного делового люда: министерских чиновников в пыжиковых шапках, генералов в форме, творческих работников в дубленках. Стебликов выбрал проводницу, возле которой не было никого, и подошел к ней.

– Тетенька, возьмите в Ленинград, – жалобно дыша, обратился он к ней.

– Где ж ты так нагрузился, дяденька? – насмешливо ответила она, оглядывая Стебликова.

Он поставил сумку на перрон, вынул из кармана шарф и поспешно обмотал его вокруг шеи, виновато взглядывая на проводницу. Покорная комичность не раз выручала Стебликова.

– Друзья провожали… – проникновенно сказал он.

– Нет, не могу. У меня Райкин едет, – заявила проводница, давая понять, что одновременный проезд Стебликова и Райкина в одном вагоне исключен.

Стебликов и сам понял несуразность своих притязаний и, подхватив сумку, направился к следующему вагону.

Здесь проводница была помоложе и посмешливее.

– У вас Райкин не едет? – сделал гениальный ход Стебликов.

– Нет. Он, вроде, в соседнем… – улыбнулась она.

– Тогда возьмите меня.

– А билет?

– С билетом я бы не просил, – гордо сказал Стебликов.

Проводница с сомнением осмотрела Стебликова. Видно, он ей понравился своей находчивостью, но служебный долг пересилил.

– У меня генералов много… – с сочувствием сказала она.

– Та-ак… – протянул Стебликов. – Значит, простому человеку уже…

– Спроси в следующем вагоне. Там, кажется, никого, – посоветовала она.

Стебликов пошел дальше, стараясь, чтобы обида на генералов и народных артистов не слишком омрачала настроение, приподнятое дружеским застольем.

У следующей проводницы лицо было доброе. Стебликов любил такие круглые и с виду глупые лица.

– Мамаша, возьмите домой, – проникновенно сказал он.

– Какая я тебе, к черту, мамаша! На себя посмотри! Тебе, небось, все сорок! – неожиданно напустилась она на него.

– Тридцать пять, – опешил Стебликов.

– А морда на сорок! Ишь, как перекосило!

– Ну, ладно! Возьмешь или нет? – вдруг грубо спросил он.

– Подожди в сторонке, – сказала она.

Стебликов отошел к середине платформы дожидаться знака. Кругом, задевая его чемоданами и портфелями, спешили к вагонам опаздывающие пассажиры. Дикторша забубнила что-то про отправление.

Проводница пропустила в вагон молодого человека, по виду – иностранца, и осмотрелась по сторонам.

Перрон перед «Стрелой» опустел. Проводники вдвинулись в тамбуры.

– Ну, чего стоишь? Заходи! – громким шепотом позвала проводница и, посторонившись, пропустила Стебликова в вагон.

Он протиснулся в узкий коридорчик перед служебным купе. Проводница топала за ним.

– Тариф знаешь? – спросила она.

– Не впервой! – радостно выдохнул Стебликов.

– Ступай в десятое двухместное. Я сейчас приду.

Лицо Стебликова озарила улыбка. Вот так удача! Без билета – да в двухместном купе! Он, сияя, распахнул дверь указанного купе и увидел попутчика – крепкого толстомордого мужчину лет тридцати с малюсенькими глазками. Он был в пиджаке и при галстуке.

– Добрый вечер! – радостно кивнул Стебликов. – Попутчиками будем?

Мужчина удивленно поглядел на него, но кивнул.

Стебликов швырнул сумку и картонную коробку на верхнюю полку, туда же последовали пальто с шапкой.

– Думал уже – не уеду. Алексей, – представился он, протягивая попутчику руку.

– Николай, – попутчик коротко пожал руку Стебликову, не вставая с нижней полки, где он сидел.

Стебликов плюхнулся рядом.

– Из командировки? Или к нам в гости? – дружелюбно спросил он.

Николай слабо отреагировал на вопрос. Он сидел, неподвижно уставившись в стенку. Стебликов озадаченно взглянул на него, слегка пожал плечами: не хочет разговаривать – не надо. Он пошарил в карманах, нашел сигареты.

– Покурим? – протянул он пачку Николаю.

– А… билет у вас есть, понимаешь? – выдохнул вдруг Николай.

– Тебе-то что? – удивился Стебликов.

Николай обиженно и зло засопел, собираясь с мыслями, но тут в купе появилась проводница. Она заискивающе и как-то умильно взглянула на Николая и, полуобняв Стебликова за плечи, нараспев принялась объяснять:

– Племянника пустила. Вы не возражаете? Место-то пропадает, вот я и подумала… Или вы против?

– Пускай, – буркнул Николай, передавая ей рубль на белье.

Стебликов тоже нашел рубль, протянул проводнице.

– Зачем же, племяшик? Что ж, я тебя бесплатно не провезу? – фальшиво улыбнулась проводница, отодвигая рубль.

Стебликов молча пожал плечами и встал, разминая в пальцах сигарету. Проводница пропустила его к дверям и вышла за ним в коридор, по-родственному похлопывая Стебликова по рукаву.

– Что за цирк? – недовольно обернулся к ней Стебликов, когда они вышли.

– Ты помалкивай. Твое дело десятое. Покуришь – и спи себе тихо до Ленинграда, – посоветовала она.

Стебликов стал пробираться к противоположному тамбуру, где находилась курилка. По коридору сновали иностранцы, раздавалась английская речь. Стебликов заметил, что некоторые иностранцы курят в коридоре и купе, не утруждая себя выходом в тамбур. Более того, когда он протискивался между окном и длинным рыжим парнем в трикотажной кофте с надписью «New Jercey», парень этот, между прочим, тоже куривший, заметил в руке Стебликова сигарету и тут же щелкнул зажигалкой.

Стебликову ничего не оставалось, как неуверенно прикурить. К счастью, проводница была далеко, в начале вагоне.

– Тут, вообще-то… нельзя курить, – несмело сказал Стебликов молодому иностранцу.

Тот дружественно улыбнулся и, ткнув себя указательным пальцем в грудь, четко произнес:

– Меня зовут Эрик. Как зовут тебя?[1]

Стебликов понял Эрика, хотя английским владел крайне слабо. Подумав секунду, он сконструировал ответную фразу:

– Май нейм из Алексей.

– О, Алекс! – обрадовался Эрик и, повернувшись к открытым дверям купе, где сгрудились у столика его друзья, сообщил им: – Тут русский парень. Его зовут Алекс. Дайте-ка нам выпить!

– Эрик опять нарвался на агента КГБ, – добродушно проворчал молодой толстяк, наливая две порции виски в бумажные стаканчики.

Стаканчики передали в коридор Эрику. Тот протянул один из них Стебликову:

– Я хочу с тобой выпить. Ты понимаешь по-английски?

– Сенк ю… вери… – растерялся Стебликов, принимая стаканчик. – Я плохо говорю. Не понимаю… Ай донт андерстенд! – вдруг вспомнил он нужную фразу.

Выпить ему, конечно, хотелось, но так, чтобы не уронить достоинства, не показаться этим иностранцам жалким прихлебателем.

Эрик дотронулся своим бумажным стаканчиком до стаканчика Стебликова.

– Алекс!

– Эрик! – скопировал его приветственную интонацию Алексей.

Проводница, переваливаясь, подошла к ним, по-хозяйски оглядывая открытые купе, и уже хотела было протиснуться дальше к концу коридора, как вдруг заметила Стебликова. Она остолбенело уставилась на него.

– Ты?!

– Я… – неуверенно ответил Алексей.

– Ты что же себе позволяешь? – изумленно выдохнула она, переводя взгляд с сигареты в одной руке Алексея на стаканчик с виски в другой. – Ты где находишься?

– А что такого… – растерялся он, прекрасно, впрочем, понимая, что переступил положенную для русского человека границу дозволенного.

– Марш в купе – и чтобы больше я тебя не видела! – отрезала проводница, отодвигая Стебликова плечом и шествуя далее. – Под монастырь меня хочет подвести! – объяснила она Эрику, взиравшему на эту сцену с полнейшим непониманием.

– Есть проблемы? Чего хочет эта стюардесса? – участливо обратился Эрик к Стебликову.

Стебликов лишь вяло махнул рукой, понимая, что объяснить всего не может – и не только из-за плохого знания английского.

Он допил виски, сунул в стаканчик недокуренную сигарету и смял его. После чего отнес стаканчик в конец коридора, чтобы выбросить в мусорный бачок.

Проводница, которая как раз в этот момент покидала вагон, оглянулась на дисциплинированного Стебликова, лицо ее смягчилось.

– Ну, вот… Давно бы так. Четыре вагона американцев везем, – понизив голос, доверительно сообщила она Алексею. – А ты выступаешь. Иди спать!

И она скрылась в тамбуре, хлопнув дверью.

Стебликов понуро поплелся к своему купе. Проходя мимо Эрика и его компании в купе, он преклонил голову к сложенным ладоням и объяснил американцам, почему он их покидает:

– Слип… Слип…

– Гуд найт! – помахал ему рукою Эрик.

– Агента не устроила наша компания? Он захотел спать? – спросил из купе толстяк.

– Этот парень не очень похож на агента,– сказал Эрик, глядя вслед удаляющемуся Стебликову.

– Держу пари, что это новый помощник Николая, – сказала девушка из той же компании.

– Новый возлюбленный Николая,– уточнил толстяк, и все засмеялись.

Стебликов в конце коридора открыл дверь и скрылся в двухместном купе.

– Да, он пошел к Николаю, – сообщил Эрик компании.

А Стебликов, войдя в купе, увидел своего попутчика Николая уже в майке и брюках. Николай сидел на застеленной постели и читал «Правду».

Стебликов нехотя принялся застилать верхнюю полку, поневоле мешая Николаю. Тот недовольно ерзал на месте. Стебликов вдруг вспомнил что-то, потянулся за сумкой, расстегнул ее и извлек бутылку пива.

– Пива не хотите? – показал он бутылку Николаю.

Тот опустил газету и внимательно, с каким-то даже сожалением взглянул на Алексея.

– Нет, не хочу, – наконец произнес он.

– А открывалки не найдется? – беспечно продолжал Стебликов.

– По-моему, вам хватит, – скучным голосом сказал Николай.

– Почему вы так решили? – удивился Стебликов, пытаясь открыть бутылку о край стола. – Ну, я осел! – радостно доложил он. – Тут же есть открывашка…

Он засунул бутылку под столик, нащупал привинченную открывашку под столешницей и открыл пиво. Пена брызнула из горлышка, попала на брюки Николаю. Тот возмущенно отпрыгнул.

– Мало того, что без билета, понимаешь! Да еще поддатый! Сейчас надышишь перегаром! – вскричал он.

Стебликов срочно отхлебнул глоток, чтобы остановить выброс пенной струи, с недоумением воззрился сверху на Николая.

– Да ну тебя. С тобой каши не сваришь… – заявил он, направляясь к двери и снова открывая ее.

– Спать! – рявкнул Николай.

– Сам спи. Мне еще не хочется, – обернулся Стебликов и с силою задвинул дверь.

Он увидел, что Эрик стоит на том же месте со стаканчиком в руке, и сразу направился к нему.

– Вот. Пиво… Хочешь? – показал он ему бутылку.

– Что это такое? – заинтересовался Эрик.

– Пиво… Бир… – вспомнил слово Стебликов.

– Алекс принес русского пива,– объявил Эрик друзьям в купе. – Кто хочет?

К Стебликову потянулись руки с бумажными стаканчиками. Он вошел в купе и принялся наливать каждому понемножку, дружелюбно бормоча:

– Тут немного… Всего одна бутылка… Попробовать…

Он вылил все до капли под одобрительные возгласы американцев. Видя, что хозяину ничего не досталось, толстяк снабдил Стебликова порцией виски.

– За дружбу! – оглядев американцев, провозгласил Стебликов.

– О! Мир! Дружба! – загалдели американцы.

Все выпили. Алекса усадили на нижнюю полку между толстяком и девушкой. Напротив примостились Эрик и еще три человека – среди них один негр. Американцы дружелюбно и простодушно глядели на Алекса.

– Как вам нравится в Советском Союзе? – начал он эту небольшую пресс-конференцию, но по лицам увидел, что американцы не понимают. – Ду ю… – попытался он перевести себя, но понял, что не готов к этому.

Толстяк решил представить общество. Тыкая каждого пальцем, он обошел всю компанию, начав с себя:

– Даглас… Розмари… Эрик… Роберт… Сэнди.

– Алекс, – поклонился Стебликов, стукая себя ладонью по груди. – Рашен инженир, – добавил он после паузы.

– О! рашен инженир! Йес! – закивали американцы, весело переглядываясь друг с другом.

– Эрик, ты уверен, что агент действительно не понимает по-английски? Возможно, он притворяется? – обратился Даглас к Эрику, с улыбкой следя за выражением лица Алекса.

– Разве это имеет значение? – пожал плечами Эрик.

Алекс сообразил, что говорят о нем, перевел взгляд с Дагласа на Эрика.

– Двенадцать лет учил английский. Семь лет в школе и пять в институте. Ни черта не знаю! Как так может быть? – обратился он со своим недоумением к американцам. – Я не тупой, ей-богу! Обрывки слов в башке… Диффикалт… индепенденс…

– Трудный? Независимость?.. О чем он говорит? – переглянулись американцы.

– А все потому, что система у нас такая, – продолжал несколько потерявший тормоза Стебликов. – По-русски никто не говорит? Ду ю спик рашен? – оглядел он хозяев. – Вот и хорошо! Сто лет можешь учиться – ничему не научишься. Сто лет работай – ничего не заработаешь! Знаешь, сколько я получаю? – внезапно обернулся он к толстому Дагласу. – Двадцать долларов в месяц! Это по курсу черного рынка. Два блока сигарет, я узнавал…

Американцы, почтительно скучая, слушали разговорившегося Стебликова.

Внезапно на верхней полке купе что-то зашевелилось, и из-под одеяла показалась старушечья голова в кружевном чепце.

Стебликов с удивлением воззрился снизу на старуху. А она, не обращая на компанию ни малейшего внимания, села на полке, сняла с крючка свою сумку и, порывшись в ней, извлекла оттуда наполовину опорожненную бутылку «Столичной» и пластмассовый стаканчик. Поднеся бутылку и стаканчик к носу, старушка ловко плеснула в стаканчик порцию водки и мигом глотнула, как лекарство. После чего она, наконец, заметила компанию молодежи внизу и взглянула на Стебликова, как птица с ветки.

– Миссис Бэрридж, у нас новый агент. Его зовут Алекс. Он говорит, что его специальность – инженер,– представил Стебликова Даглас.

Алекс услышал свое имя и поклонился старушке. А она, приподняв стаканчик и бутылку, покачала ими в воздухе, делая приглашающий жест, который Стебликов истолковал как «хочешь выпить?».

Алекс застенчиво потупился.

Старушка отмерила ему порцию, протянула сверху. Алекс принял.

– А мне? – заявил Даглас под общий смех.

– Я уважаю агентов тайной полиции. Это нелегкая служба, поверьте мне. Мой муж пятнадцать лет был агентом ФБР, – наставительно произнесла миссис Бэрридж.

– А потом? – спросил Даглас.

– Потом я его прогнала,– заявила миссис Бэрридж под дружный хохот и, приняв от Алекса опустошенный стаканчик, повернулась лицом к стенке и вновь укрылась одеялом.

Негр извлек откуда-то ящик с баночным пивом, принялся раздавать. Банки открывались с характерными сухими хлопками и шипением. Алекс, покосившись по сторонам, чтобы не оплошать, тоже открыл свою банку и сделал затяжной глоток.

– Хорошие вы ребята… – растроганно сказал он, опуская кружку. – Давайте споем, что ли… Рашен сонгс, понимаешь? – обратился Алекс к Эрику.

– Рашен сонгс, йес, – послушно кивнул Эрик.

– Нау! – Алекс поднял палец, и все притихли.

Стебликов собрался с духом, настроился и даже прикрыл глаза, а потом, помогая себе дирижерскими движениями указательного пальца, тихо и проникновенно начал:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит…

И звезда с звездою говорит.

Американцы слушали серьезно и внимательно, покоренные распевом Стебликова. А он затянул второй куплет, но очень скоро, к собственному сожалению, понял, что не очень твердо помнит слова.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

Что же мне…

Он на секунду приостановил пение.

– Черт! Слов не помню! – покрутил он головой. – Да вам все равно – лишь бы складно! – махнул он рукой и продолжил:

…так плохо и так трудно?

Я пою совсем уже с трудом…

Я пою совсем уже с трудом.

Уж не жду… И вы со мной не ждите!

Нас не жаль ни Богу – никому…

Уходите, братцы, уходите.

Вся земля давно уже в дыму…

Вся земля давно уже в дыму.

Стебликову, чувствовалось, самому нравится эта неожиданная импровизация, он начал озорничать, хитро взглядывая на американцев, поэтому следующий куплет вышел совсем диким:

Поезд мчится, мчится в чистом поле

По просторам родины чуднуй…

Пронеси, Господь! Чего же боле?

Темный дуб склонился надо мной…

Темный дуб склонился надо мной.

Пока Стебликов пел, в купе набилось еще человек шесть американцев, заслышавших громкое пение. Толпа в коридоре прибывала. Американцы привставали на цыпочки, желая лучше разглядеть поющего Стебликова. Где-то на втором куплете из служебного купе вышла проводница и обеспокоенно засеменила к толпе в коридоре. Удостоверившись, что распевает ее беспокойный «племянник», проводница охнула и поспешила к Николаю. Через минуту Николай выскочил из купе, на ходу застегивая пуговицы на рубашке, проводница семенила за ним.

Они подошли к толпе и встали в задних рядах, ожидая пока Стебликов закончит.

А он, допев рефрен, раскланялся со слезою в глазах, растроганный собственным пением.

Аплодисмент был бешеный. Американцы возбудились, как дети, хлопали Стебликова по плечу, наливали еще виски.

– Кто автор стихов? – спросил Эрик.

– Поэтри? – уловил знакомое слово Алекс. – Лермонтов написал. Михаил Юрьевич…

И тут Алекс увидел среди американских лиц, в задних рядах толпы, знакомые физиономии проводницы и Николая. Оба оторопело глазели на Стебликова, не в силах вымолвить ни слова.

Алекс сделал вид, что не заметил их, хотя проводница знаками настойчиво предлагала ему покинуть купе. Но протиснуться в толпу американцев ни она, ни Николай не решались.

Алекс заметил, что напротив него появилось много новых лиц, среди них две женщины, на вид лет за тридцать: одна высокая, с черными прядями волос, а другая маленького роста блондинка с короткой стрижкой и в очках. Обе смотрели на Стебликова с большим любопытством. Блондинка, перехватив взгляд Алекса, обратилась к нему с вопросом:

– Скажите, является ли пение сотрудника КГБ проявлением политики гласности?

– Я не… – развел руками Алекс. – Донт андерстенд.

Николай, по-видимому, прекрасно понял вопрос блондинки, потому что лицо его побагровело, и он сдавленно выкрикнул из задних рядов зрителей:

– Ты… за кого себя выдаешь?!

Американцы оглянулись на Николая, а Стебликов, желая сгладить намечающийся конфликт, поспешно произнес:

– А теперь давайте вашу. Вместе!.. Америкен сонг!

И затянул, хитро поглядывая на американцев:

– Глори, глори, алиллуйя!..

Американцы дружно подхватили, смеясь, и вместе со Стебликовым спели пару куплетов, в то время как потемневший от злобы Николай тихо шептал проводнице:

– Вызовите бригадира… Немедленно!

Проводница вздохнула и отправилась по коридору прочь из вагона.

Едва стихли возгласы и аплодисменты, вызванные совместным пением, как Николай позвал негромко и властно:

– Алексей!

– Да не хочу я спать! – отмахнулся от него Стебликов. – Хорошо сидим!

– Прошу прощения… Мой товарищ устал…– на плохом английском языке проговорил Николай, раздвигая американцев и вырастая в купе перед Стебликовым в полный рост.

– Мистер Николай, вы тоже хотите спеть с нами? – ядовито осведомилась блондинка.

– К сожалению, не получится, мисс Барбара,– ответил он ей и коротко бросил Алексею: – Пойдем!

– Ну, ты и зануда… – вздохнул Стебликов, и вдруг до него дошло. – Так ты сопровождающий, что ли?.. Так бы и сказал, – упавшим голосом произнес Алекс.

– Пойдем! – повторил Николай.

– А что я такого сделал? Подумаешь, попеть нельзя… – заканючил Стебликов.

– Ты у меня попоешь… – тихо пообещал Николай.

– Произвол! – воскликнул Стебликов, и вдруг, собрав в аварийном порядке все свои знания в английском, произвел на свет следующую фразу: – Братья! Я не хочу уходить. Мне хорошо с вами!

– Я тебе покажу: братья! – не выдержал Николай, хватая Стебликова за руку и силой пытаясь вытащить его из купе.

Американцы в растерянности наблюдали за этой сценой и жалкими попытками Алекса сопротивляться. Лишь одна Барбара проявила решительность. Она дернула Николая за рубашку и с вызовом проговорила:

– Почему вы запрещаете вашему коллеге быть среди нас? Это не противоречит правилам!

– Он не коллега. Я его не знаю. Он пьян и едет без билета! Правила требуют высадить его на ближайшей остановке,– отчеканил Николай и уже специально для Стебликова добвил: – Ты у меня в Бологом вылетишь, как миленький!

– Братья…– упавшим голосом повторил Стебликов.

– Оставьте его в покое! Алекс ни в чем не виноват! – загалдели американцы.

Старуха на верхней полке вылезла из-под одеяла и энергичным жестом указала Николаю на дверь:

– Вон! Вы мешаете моему сну!

Николай растерялся, отпустил Стебликова. Барбара воспользовалась этим, встряла между Алексом и его противником и принялась энергично подталкивать Стебликова к двери, приговаривая:

– Алекс! Пойдем отсюда! Быстрее!

– Куда? – спросил Алекс и, мучительно скривив лицо, проблеял перевод: – Ве-а?..

– Тебя нужно познакомить с Джесси.

– Точно, Барбара! Познакомь его с Джесси, не то она проспит самое интересное в России! – одобрил Даглас.

Стебликов оказался в коридоре, подталкиваемый Барбарой. Американцы расступились, пропустив их, а также ее высокую чернявую подружку, и последовали гурьбою следом.

Николай безуспешно пытался пробиться сзади сквозь строй американцев. Те словно не замечали его.

– Алексей! Пожалеешь! – угрожающе взывал он через голову туристов.

– Пошел в жопу… – пробормотал Алекс и, оглянувшись, улыбнулся шедшей за ним Барбаре. – Верно я говорю?

– Йес! – кивнула она, поняв вопросительную его интонацию.

Они ускорили шаг. Хлопнули двери тамбура. На громыхающей площадке между вагонами Барбаре вздумалось познакомиться. Она внезапно притянула Алекса к себе за руку и прокричала ему в ухо, указывая на себя:

– Барбара!

– Варвара, значит? Понял! – прокричал в ответ Стебликов. – Меня Алекс зовут. Алекс!

– О’кей!

Они пошли дальше, уже не выпуская рук друг друга, причем Барбара вышла вперед и вела Алекса. Подружка шла позади. Толпа американцев остановилась в тамбуре, закурила. Николай, попытавшись пробиться за Барбарой и Алексом, внезапно остановился.

– Ладно! Сейчас бригадир придет… Мы этого голубчика прикрутим! – пообещал он американцам.

Николай резко повернулся и направился обратно в вагон.

Американцы дружно рассмеялись.

А Барбара уже вводила Алекса в полутемное купе, где две нижние полки были пусты, а на верхних спали.

Барбара первым делом врубила полный свет, а затем принялась дергать за края одеял, свисающие с обеих верхних полок. При этом она без умолку тараторила:

– Немедленно просыпайтесь! Вы пропускаете уникальное событие! Джесси! Майкл!.. Выспитесь в Ленинграде. У нас гость, слышите вы?.. Это настоящий русский, он поет русские песни!

Проснувшиеся захлопали глазами. Это были молодая пышная негритянка и тщедушный прыщавый юноша. Оживленно переговариваясь с Барбарой, они мигом натянули спортивные брюки и свалились с полок, дружелюбно разглядывая Алекса.

– Майкл, – сунул ему руку юноша. – Джесси! – представил он негритянку.

Алекса усадили на нижнюю полку, дверь купе Барбара закрыла на замок.

– Майкл, у тебя есть выпить? – спросила она.

– Шампанское, – сказал он, извлекая из сумки бутылку.

– Отлично!

Появились такие же бумажные стаканчики, пробка хлопнула в потолок. Барбара вручила Алексу стаканчик и пристроилась рядом с ним на полке, поджав под себя ноги – так уютно и по-домашнему, что Алекс испытал одновременно робость и что-то близкое к счастью.

– Алекс, спой нам. Русские песни, пожалуйста,– попросила она.

– Рашен сонгс? – переспросил он, чокаясь с ней.

Они выпили.

– Романс хотите? Сейчас, настроиться надо… – сказал Алекс.

Несколько секунд он вызывал в душе умиротворенное лирическое настроение, а потом тихо запел, глядя на Барбару:

Не уезжай ты, мой голубчик,

Печально жить мне без тебя.

Дай на прощанье обещанье,

Что не забудешь ты меня.

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь меня, что любишь меня…

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь ты меня!

Джесси – музыкальная, как все негритянки, уже тихонько подпевала без слов. Заметив это, Алекс принялся дирижировать.

– Давайте вместе! Слушайте:

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь меня, что любишь меня…

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь ты меня!

И все американцы, сначала несмело, а потом все более уверенно подтягивали ему: «Скажи ты мне…» и «Что любишь ты меня!»

Чрезвычайно довольный Алекс затянул второй куплет:

Когда порой тебя не вижу,

Грустна, задумчива сижу…

Но тут в дверь громко постучали. Алекс примолк, испуганно взглянув на Барбару. Она тоже насторожилась. Стук повторился.

– Кто там? – громко спросила Барбара.

– Мисс Барбара, откройте, пожалуйста, дверь. Здесь бригадир поезда,– раздался из-за двери голос Николая.

Алекс обеспокоенно взглянул на Барбару, не понимая.

– Ка-ге-бе, – шепнула она ему, сделав страшные глаза.

– Это за мной, – шепнул он, указывая на себя.

– Я не одета! Подождите одну минуту! – крикнула Барбара в сторону двери.

Она быстро оглянулась по сторонам, вверх – увидела верхнее багажное отделение, молча указала на него пальцем: лезь туда! Алекс послушно и быстро полез на верхнюю полку, прыщавый американец подсаживал его, потом помог втиснуться в узкий багажник и прикрыл сумкой. Алекс дико взирал из темноты багажника, прислушиваясь к звукам.

Барбара щелкнула замком, распахнула дверь.

В коридоре стояли трое: Николай, проводница и бригадир поезда в форме железнодорожника и в фуражке.

– Простите, мисс. В вашем купе едет безбилетный пассажир,– произнес Николай, пытаясь заглянуть за плечо Барбары.

– Это ошибка. Здесь никого нет, – хладнокровно парировала Барбара.

– Но мы слышали русское пение, – продолжал он, вдвигаясь в купе и обшаривая глазами полки. – Где он? Где Алексей?

– Это мы пели. Мы разучиваем русские песни, – внезапно вступилась Джесси, вырастая перед Николаем во весь рост.

Она была выше Николая на полголовы. Поводя плечами, негритянка буквально выперла Николая в коридор, напевая на ломаном русском языке:

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что льюбишь менья, что льюбишь менья…

– Но где же Алексей? – чуть не плача, воскликнул Николай.

– Он ушел спать, – махнула рукой в сторону Барбара.

– Куда – спать?! Ему негде спать! – вскричал Николай по-русски.

– Пошел в общий вагон. Наверняка, – шепнула проводница.

– Если Телегин его пристроил – башку сверну! – пообещал бригадир, и вся компания двинулась дальше – искать Алекса.

Барбара задвинула дверь, победоносно взглянула на друзей.

– Алекс, вылезай! Мы их обманули! – позвала она.

Стебликов, кряхтя, вылез из укрытия и прыгнул вниз с верхней полки прямо в объятия Барбары. Американцы радовались, как дети. Тут же было налито шампанское, они молчаливо чокнулись, как заговорщики, и шепотом, сблизив лица, спели:

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь меня, что любишь меня…

– Тсс! – приложил палец к губам Алекс. – Варя, ну ты молоток… – расслабленно протянул он, положив руку на плечо Барбары.

– Молоток? – переспросила она. – Вот из ит – молоток?

– Это чем бьют. По башке, – показал он, и все счастливо рассмеялись.

Барбара осмотрелась по-хозяйски, секунду подумала, потом решительно указала на свою полку.

– Алекс будет спать здесь, а мы с Джейн устроимся вместе, – после чего попыталась перевести это Стебликову. – Алекс… слип… хиэ…

– Нет-нет, – замотал он головой. – Я пойду. Туда, – указал он на дверь.

– Но тебе же негде ночевать?

– Ничего… Пристроюсь где-нибудь. Мне главное – Бологое проскочить. После Бологого уже не высадят… Спасибо вам… Сенк ю вери мач…

Он раскланялся, вышел в пустой коридор. Барбара последовала за ним. Дверь купе за нею закрылась.

Они остались вдвоем в полутемном грохочущем коридоре и, взглянув друг на друга, обнялись, как после долгой разлуки. Барбара подняла лицо, сорвала очки, и Алекс поцеловал ее в губы долгим томительным поцелуем.

– Ну, Варя… – выдохнул он, оторвавшись.

– Ай лав ю… – прошептала она, снова впиваясь в него губами.

Он почувствовал, что она дрожит от страсти, еще крепче прижал ее к себе.

Барбара оглядывалась, как бы чего-то ища, по лицу ее было видно, что она напряженно ищет выхода из создавшейся ситуации.

– Ве-э?.. Ве-э?..– шептала она.

– Негде, Варя… – печально развел он руками.

Алекс вновь привлек ее к себе, как вдруг глаза Барбары расширились от страха. Она поспешно нацепила очки.

– Смотри! – она указала рукою за спину Алекса.

Он оглянулся. В конце коридора маячила фигура Николая. Тот тоже их увидел и направился к ним, не очень даже и спеша, ибо выхода у беглецов не было.

– Бежим! – воскликнул Алекс, хватая ее за руку и устремляясь в противоположную сторону.

Они стремглав бросились по коридору к выходу из вагона. Николай побежал за ними.

Беглецы проскочили площадку между вагонами, и Алекс находчиво защелкнул замок. Николай уже бешено рвал дверь, но она не поддавалась. Алекс состроил ему рожу через стекло, Барбара в восторге аплодировала. Николай за стеклом беззвучно шевелил губами, изрыгая ругательства.

Поняв, что дверь не открыть, Николай бросился в служебное купе будить проводницу – ту самую, молодую и смешливую, к которой просился Стебликов в Москве.

– Быстрее! Открыть дверь! Срочно! – он сунул ей под нос свое удостоверение.

Проводница, ничего не понимая, поспешила открывать, нашаривая в кармане ключи.

Алекс с Барбарой побежали дальше. В конце следующего вагона Алекс распахнул дверь туалета, вопросительно взглянул на Барбару. Она жалко улыбнулась – что же делать, если так… Алекс решительно мотнул головой, со злостью захлопнул дверь и повлек Барбару дальше.

Они оказались в спальном вагоне. Посреди коридора светилось открытое купе. Алекс направился туда. Барбара неуверенно последовала за ним.

Они услышали, как бьется Николай в очередную дверь, которую Алекс не забыл защелкнуть.

Алекс вырос в дверях спального двухместного купе и увидел двух мужчин – молодого и старого – которые мирно сидели за столиком и беседовали за бутылкой коньяка. Ни слова не говоря, Алекс шагнул в купе, затащил за собой Барбару и задвинул дверь.

– Что такое? Вы ошиблись! – вскричал молодой человек.

– Тсс! – сделал ему знак Алекс и погасил свет, оставив в купе только синий ночник.

– Послушайте! Что вы делаете? – недовольно спросил старый.

– Я вас умоляю – ни слова. Я сейчас всю объясню. Ради Бога, извините, – умоляюще прошептал Алекс и приник ухом к двери.

Николай в это время прорвался в вагон с помощью новой проводницы, распахнул туалет, осмотрел его и побежал дальше. В конце вагона он снова подергал ручку туалета. Тот был заперт.

– Откройте! Я требую именем Союза Советских Социалистических Республик! – взревел Николай, колотясь в дверь.

Дверь открылась. Из туалета вынырнул маленький испуганный вьетнамец, на ходу застегивая штаны.

– Сорри! – рявкнул Николай, устремляясь дальше.

Вьетнамец испуганно затрусил по коридору и укрылся в своем купе.

Алекс же, переждав опасность, отлепился ухом от двери и смущенно улыбнулся ничего не понимающим хозяевам.

– Простите еще раз… Меня зовут Алексей, а это Барбара. Она американка, по-русски не говорит… Дело в том, что у меня нет билета, а я еще пою…

– Нам-то что? – напористо вскричал молодой. – Сергей Ильич, что за номера?! – обратился он к старику.

– Погоди, Андрюша… Если наш мужик посреди ночи врывается к незнакомым людям с американской женщиной, то для этого должны быть очень веские основания… – добродушно проговорил Сергей Ильич. – Вы присаживайтесь, присаживайтесь…

Он пересел к Андрюше, уступив нижнюю полку Алексу и Барбаре. Они уселись, причем Барбара, как и в своем купе, поджала ноги и уютно, как к родному, прильнула к Стебликову.

Сергей Ильич понимающе улыбнулся.

– Вы правы… – начал собираться с мыслями Алекс. – Основания веские. Меня арестовать хотят…

– Арестовать? За что? – спросил старик.

– Как хотите, Сергей Ильич, а я в эти игры не играю! – вскричал Андрюша. – Заметут вместе с ним, потом отмазывайся!

– То есть, не арестовать, просто высадить в Бологом, – поправился Алекс. – Хотя могут и арестовать…

– Да что ты сделал-то, что сделал?! – нетерпеливо вскричал Андрюша.

– Не кричи, – поправил старик.

– Я же говорю: спел песню. Лермонтова…

– Ты нам мозги не пудрь!

– Алекс, почему он кричит? Они нам не рады? Скажи им, что мы сейчас уйдем, – промурлыкала Барбара, преданно взглядывая на Стебликова.

– Мы вам рады, мисс… Но поймите наше положение. Вы в нашей стране бывали? – сбавил тон Андрюша.

– Нет, – сказала она.

– У нас условия… не такие, как у вас.

– Нельзя петь в поезде? – удивилась она.

– Можно, все можно, – поморщился он. – Если разрешат.

– Что она говорит? – поинтересовался старик.

– Да им петь зачем-то вздумалось! Ни черта не понимаю! – воскликнул Андрюша.

– А я понимаю… – сказал Сергей Ильич, ставя на столик рядом со своим два чистых стакана и плеская туда коньяку. – Давайте выпьем за знакомство.

– Вот… Это по-нашему… – пробормотал Алекс. – А то перед иностранкой неудобно, ей-богу!

Пока они знакомились в купе, Николай добежал до общего сидячего вагона, где спали в креслах пассажиры, и обходил его, внимательно вглядываясь в лица. Кое-кто просыпался, пугаясь. Николай жестами успокаивал пассажира, шел дальше.

А в ночном купе между Алексом и Барбарой и их новыми знакомыми уже завязалась беседа. Андрюша повеселел после выпитого, обращался с Алексом вполне по-свойски.

– …А я сначала испугался. Думаю: что за мужик? Может, рэкетир? Ну, когда ты ее втащил, отошло немного… – объяснял он Алексу.

– Спросите у нее: кто она, что… Мне интересно. Я, к сожалению, совсем языка не знаю, – попросил Андрюшу Стебликов.

– А ты что – не знаешь про нее ничего? – удивился тот.

– Да мы только что познакомились.

– Ну, ты даешь! – одобрил Андрюша и обратился к Барбаре с вопросом: – Мисс Барбара, нам хотелось бы знать – чем вы занимаетесь у себя дома? Ваше семейное положение?

– Я разведена. У меня дочь, ей двенадцать лет…– начала Барбара, все уютнее пристраиваясь к Алексу.

– Она в разводе, – подмигнул Андрюша Стебликову. – Дочка. Двенадцать лет…

– Я служу в фирме «Ликон инкорпорейтед»… Занимаюсь рекламой компьютеров. Неплохо зарабатываю… Люблю путешествовать.

– Она рекламирует компьютеры, – перевел Андрюша.

– Ну-ка, ну-ка… – оживился Сергей Ильич.

Он пошарил рукою в кармане висевшего за его спиной пиджака и извлек визитку, которую протянул Барбаре.

– Объясни ей, кто я такой.

– Надо же. Я тоже программист, – удивился Стебликов.

– Где работаешь? – спросил старик.

– В ящике. Секретном, – сказал Стебликов.

– Сколько имеешь?

– Двести семьдесят.

Старик вытащил еще одну визитку, протянул Стебликову.

– Позвони. Нам программисты нужны. Системщики.

Барбара переводила взгляд со старика на Стебликова, не понимая – о чем они говорят.

– Мистер Погорельский, – указал на старика Андрюша, – является председателем кооперативного сообщества «Информатика-сервис». Хочет открыть совместное предприятие…

– О, это интересно! – оживилась Барбара.

Стебликов внимательно изучал визитку старика.

– Может быть, вашу фирму заинтересует это предложение?

– Я передам это нашему президенту, – сказала Барбара.

– Она передаст президенту, – перевел Андрюша.

– Соединенных Штатов? – удивился Алекс.

– Нет, фирмы… А ваш друг, между прочим, программист. Работает с компьютерами, – несколько игриво обратился Андрюша к Барбаре, кивая на Стебликова.

– О-о… Должно быть, он много получает? – уважительно сказала она.

– Угу. Навалом, – кивнул Андрюша, зевая.

– К сожалению, моя визитка осталась в купе…– начала Барбара.

– Ничего, мы запишем, – Андрюша достал записную книжку и авторучку. – Продиктуйте, пожалуйста, адрес фирмы.

– Бостон. Рочестер-стрит, бокс «В», 1752. Телефакс «Инди, 789—345», – сказала она. – Барбара Мерфи.

– Барбара Мерфи, – повторил он.

Стебликов занервничал. Разговор пошел не по тому руслу. Так хорошо все началось! Он почувствовал, что трезвеет. Стебликов положил руку на плечо Барбары, как бы давая понять – кто истинный хозяин этой женщины. Она сразу отбросила деловитость, прильнула к нему. Алекс растроганно улыбнулся.

– Андрюш, покурить не хочешь? – со значением обратился старик к своему молодому другу.

– Я спать хочу, – сказал Андрюша.

– Пойдем, пойдем покурим… Вам полчаса хватит? – улыбаясь, обратился старик к Стебликову.

– На что? – растерялся тот.

– Но мы же понимаем… Женщина готова. Не смущайтесь, такое раз в жизни бывает… Все люди, – говорил старик, выпроваживая Андрюшу, который весьма неохотно покидал купе.

– Нет, но как же… – пролепетал Стебликов.

– А вы мне понравились, обязательно позвоните. У нас будете иметь втрое больше, – уже в дверях обернулся Сергей Ильич к Стебликову.

Барбара как бы дремала на плече Алекса.

– Желаю счастья! Гуд найт! – старик вышел в коридор и закрыл за собою дверь.

Барбара открыла один глаз, посмотрела снизу на Стебликова и вдруг рассмеялась. Стебликов, напротив, нахмурился. Она метнулась к выключателю, и синий ночной свет озарил купе.

Барбара обняла Стебликова, они вновь поцеловались, но Алекс был какой-то вялый. Завод кончился.

– Они уступили нам купе на всю ночь? – спросила она.

– Я не понимаю… Донт андерстенд.

– Они сейчас вернутся? – она знаками перевела себя.

– Через полчаса, – нехотя сказал он. – Половина часа.

– О’кей! – деловито сказала Барбара и принялась стягивать с себя одежду.

Алекс сидел нахохлившись.

– Ну что же ты, Алекс? У нас мало времени, – сказала она, притягивая его к себе и целуя.

Он поцеловал ее, стягивая с себя куртку. Она лихорадочно помогала ему, расстегивала пуговицы на рубашке, шепча:

– Ай лав ю… ай лав ю… Я хочу тебя, Алекс…

Он вдруг резко вскочил на ноги, начал застегивать пуговицы:

– Нет!

– Почему? – спросила она.

Барбара полулежала перед ним в синем свете ночника – обнаженная до пояса, в расстегнутой юбке. Он уселся на противоположную полку. Барбара остервенело дернула молнию на юбке – ту заклинило.

– Почему? Почему ты не хочешь? Я люблю тебя, ты так хорошо пел… Мы с тобой взрослые люди, мы имеем на это право… – говорила она чуть не плача.

Алекс схватился за голову.

– Я хочу тебя. Ай лав ю!.. Но я не могу. Понимаешь? Импоссибл!

– Почему? Ты болен?.. Неужели у тебя СПИД? – испугалась она.

– У меня ничего не получится. Потому что я – несвободный человек, понимаешь?! – закричал он. – Я боюсь! Я работаю в секретной конторе, у меня первый допуск. Тебе этого не понять. Мне с иностранцами вообще видеться нельзя! А трахаться – тем более! Я подписку давал… Господи, что я говорю!..

Он уселся рядом с нею, погладил по плечу.

– Барбара, милая… Прости меня. Но здесь – не могу. Чужая постель. Эти сейчас вернутся… Просто – не получится. Понимаешь?

Она непонимающе глядела на него, потом догадка озарила ее лицо.

– Я понимаю, у тебя семья. Ты любишь жену… Ты не можешь ей изменить. Я уважаю тебя за это… Но то, что мы хотели сделать, не повредит твоей жене… Ты по-прежнему будешь любить свою жену. Но у тебя останется память обо мне…

– При чем здесь «вайф»! – вскричал он, уловив знакомое слово. – Да, у меня есть «вайф»! Или ты хочешь стать моей «вайф»? Я не понимаю.

– Ты хороший муж, Алекс. Извини меня, я могла повредить твоей репутации, – сказала она, надевая лифчик и поворачиваясь к нему спиной. – Застегни, пожалуйста.

Он понял, застегнул.

– Дикость какая-то… – пробормотал Алекс.

– Я очень тебя хотела, – вздохнула она, одеваясь.

– Я и говорю: в следующий раз, – кивнул он. – Ты где остановишься в Питере?

– Я не понимаю.

– Вот хотел ин Ленингрэд? – сказал он.

– Отель «Ленинград». Всего один один. Послезавтра у нас самолет на Нью-Йорк. Один день… Завтра, – повторила она.

– Уан дей? Туморроу? – задумался Алекс. – Трудная задача.

Она вдруг всполошилась, стала заглядывать ему в глаза.

– Алекс, но ты скажи мне правду? Может быть, у тебя все же СПИД? Ты должен предупредить меня. Я очень боюсь СПИДА.

– Что ты говоришь? – нахмурил он брови. – Рипит!

– СПИД, Алекс, СПИД!

– Эйдс? Что это такое? Ах, эйдс! Это же СПИД!.. У тебя СПИД?! – испугался он.

– Нет, у тебя, – указала она на него пальцем.

– У меня?! Ноу, Варя! У меня нет СПИДА! Упаси Господь!

– Хочешь, я пришлю приглашение тебе в Америку?

– Не понял. Рипит!

– Я… Тебя… В Америку… Приглашаю, – она подкрепляла слова энергичными жестами.

– Меня? В Америку?.. Нет, Варя, не получится.

– Почему?

– Я в секретной конторе работаю. Даже если уволюсь, десять лет – «невыездной»… Ну, как тебе объяснить? Милитари, понимаешь?

– Ты военный? – удивилась она.

– Ну, в некотором смысле. Подневольный. Не пустят меня в Америку. Ай донт кам ин Америка.

Теперь опечалилась Барбара.

– Хочешь, я пришлю тебе подарок? – она оглядела Алекса. – Что-нибудь из одежды?

– Презент? Не надо мне презентов. Как-нибудь перебьемся, – хмуро ответил он, но вдруг оживился. – А скажи, у тебя такие истории бывали? С мужиками?.. Ну, не с американцами?

– Я не понимаю.

– Ну, как бы это сказать?.. Лав… Ю лав виз форин мэн…

– Да… Однажды в Испании. Там тоже был отличный мужчина.

– Тореадор? Тореро? – с надеждой спросил Алекс.

– Нет, почему тореадор?.. Биржевой маклер.

Пока они так беседовали, гостеприимные хозяева купе, покуривая в тамбуре, предавались воспоминаниям на темы любви:

– …Я ее очень любил, – рассказывал Сергей Ильич, пуская дым. – И знаешь, что интересно – нисколько нам не мешало то, что она по-русски не говорила, а я, естественно, по-китайски тоже ни слова. Изъяснялись жестами…

– А где это было? – спросил Андрюша.

– В Порт-Артуре, после войны… Там наша база была… Нет, что ни говорил, а иностранная женщина – особая женщина. тут, кроме любви, еще и национальная гордость. Честь Отечества не уронить!..

– А у меня шведка была… – признался Андрюша.

– Но про шведку выслушать не удалось, потому что распахнулась вагонная дверь, и в тамбур ввалился угрюмый и злой Николай. Он взглянул на курящих с некоторым подозрением: уж слишком поздний был час.

– Сигаретой не угостите? – спросил он.

– С удовольствием, – Сергей Ильич протянул ему пачку.

Андрюша поднес Николая зажигалку. В это время заскрипели тормоза, вагон качнулся и остановился.

– Что это? – спросил старик.

– Бологое, – взглянув в окно, ответил Андрюша.

– Ну вот. Теперь Алексея уже не высадят. Доедет до Ленинграда.

Николай насторожился, но ничего не сказал.

– Ну, пойдемте, что ли? – взглянув на часы, спросил Андрюша.

– Погоди, дай человеку насладиться. Он же затурканный, зачуханный инженер… Потом всю жизнь будет вспоминать эту Барбару. Любовь – она, понимаешь, непредвиденна!

– Где… они? – вдруг хрипло спросил Николай.

– Кто? – не понял старик.

– Эти… Алексей и Барбара. Я их ищу.

– А-а… Так это вы их гоняете по всему поезду? Так-так-так, – прищурился Сергей Ильич. – Знает службу… Пес цепной, – кивнул он на Николая, обращаясь к Андрюше.

– Но-но… – вскинулся Николай.

– Ты нас не пугай, чекист сраный, – внезапно ожесточился старик. – Я вашего брата в лагерях перевидал! А ну-ка, Андрюша, подсоби!

Старик щелкнул замком и распахнул дверь тамбура. Из двери вагона хлынул в тамбур морозный воздух. Сергей Ильич и Андрюша подхватили Николая под руки и, несмотря на его отчаянное сопротивление и крики, выкинули из вагона.

– Не сметь! Вы у меня ответите! – кричал Николай.

– Ничего… мы уже за все ответили… – пыхтел старик.

Дверь захлопнулась. И в ту же минуту тронулся поезд.

Николай заметался по перрону, как заяц, потом бросился куда-то вперед, пытаясь найти открытую дверь. Поезд проплывал мимо него. Двери были заперты. Наконец он увидел одну, где виднелась фигура проводника. Отчаянным усилием догнав эту последнюю дверь, Николай впрыгнул в тамбур.

Утром он сидел, еще более злой, чем ночью, в своем купе и списывал паспортные данные Алекса в свою записную книжку. Перед ним на столе стояла раскрытая сумка Алекса, лежала картонная коробка с вертолетом и шапка с шарфом. Пальто Алекса Николай держал на коленях.

Рядом с ним ожидал нарушителя бригадир поезда.

– А если не придет? – спросил бригадир.

– Куда он денется? Паспорт – вот он! – Николай кончил записывать, спрятал паспорт в карман сумки, застегнул молнию.

Распахнулась дверь купе, и на пороге возникла пышная фигура негритянки Джесси в яркой юбке.

– Прошу прощения, – сказала она.

– Что вы хотите? – спросил Николай.

– Я очень сожалею, но мне придется забрать кое-какие вещи,– заявила негритянка, направляясь к столику и забирая вещи Алекса.

– Зачем они вам? Это не ваше! – Николай схватился за сумку.

– Разве это ваши вещи?

– Нет, это вещи моего попутчика Алексея.

– Ваш попутчик Алекс попросил политического убежища! – огорошила его Джесси.

– Где?..– от неожиданности он спросил по-русски.

– В нашем купе! – гордо проговорила она, сорвала пальто Алекса с колен Николая и удалилась, покачивая пышными бедрами.

Поезд «Красная Стрела» подкатил к перрону Московского вокзала. Николай с портфелем первым выскочил на платформу, стал вглядываться в конец поезда, ожидая Алекса.

Наконец он его увидел. Алекса вели под руки – справа Джесси, слева – Барбара. Прыщавый американец нес следом сумку Алекса и вертолет. С победоносным видом эта процессия прошествовала мимо Николая.

Николай сплюнул.

– Никуда ты не денешься… – пробормотал он.

Внезапно проводница, стоявшая у дверей вагона, догнала Алекса и выросла перед ним.

– А платить кто будет?! – остановила она компанию.

– За что?! – искренне зумился Стебликов.

– За провоз… ну ты и фрукт! Знала бы, ни за что не взяла! Плати!

– Я же у вас не ехал, – попытался возразить он.

– А бегали за тобой полночи! Плати!

Алекс полез в карман, вынул два червонца.

– Четвертной! – потребовала проводница.

– Алекс, что она хочет? – спросила Барбара.

– Мани, – сказал Алекс. – Больше нету.

– Тьфу на тебя! – проводница спрятала червонцы в карман. – Учти, ты на крючке! Все про тебя известно.

– Как?..– упавшим голосом произнес он, но проводница уже исчезла в толпе.

Они пошли дальше, переговариваясь. Алекс оглядывался – нет ли погони. Но никто за ними не гнался.

У начала платформы, там где стояло табло с указателем поездов, Барбара остановилась.

– Алекс, стоп!

Он послушно встал под табло, взял у помощника сумку и вертолет. Барбара отошла на несколько шагов, вынула из сумочки маленький фотоаппарат и навела его на Алекса.

Он криво улыбнулся. Вспышка блица озарила его лицо. Барбара спрятала фотоаппарат.

– Гуд бай, Алекс!

– Гуд бай, Барбара!

Она чмокнула его в щеку и, повернувшись, пошла туда, куда шла основная часть группы – на стоянку с автобусами «Интуриста». Алекс ждал, что она оглянется, все смотрел ей вслед – но Барбара не оглянулась.

Он вздохнул и пошел к метро.

Днем на работе Стебликов чувствовал себя совершенно разбитым. Слишком много переживаний выпало на прошедшую бессонную ночь. Он, как всегда, сидел за своим персональным компьютером в большом машинном зале своей конторы, где, кроме «персоналок», стояли письменные столы и различные машинные устройства. На дисплеях светились картинки, числа, графики. Стебликов вяло тыкал пальцами в клавиатуру, вызывая на экран таблицы данных.

– Лешенька, что такой квелый? – поинтересовалась сидевшая за соседним дисплеем сослуживица Анна Николаевна, женщина лет сорока пяти.

– Не выспался, Анна Николаевна.

– Место плохое досталось в поезде?

– Нет, место хорошее было… – улыбнулся он.

– Так ты отпросись, пойди поспи. Я твои данные выведу. Где ж это видано – сразу с поезда на работу! Ты и дома не был?

– Нет, – помотал головой Стебликов.

– Ксюша, небось, волнуется…

– Я ей позвонил… Ксюше… – Стебликов ткнул пальцем в клавишу, экран погас. – Анна Николаевна, вы мужу когда-нибудь изменяли? – вдруг спросил он.

– Лешенька, ты сдурел, ей-богу! – рассмеялась она. – Да если бы даже изменяла – неужто сказала бы тебе? Это личное дело каждого. Интимное… А что случилось?

– Да вот я думаю, что у нас интимных дел не осталось. У нас все дела – общественные. Даже государственные!

– Да ну тебя! Темнишь ты что-то, – сказала Анна Николаевна.

Начальник отдела, сидевший в конце зала, поднялся со своего места и громко объявил:

– Обеденный перерыв – сорок пять минут. Пятнадцать минут – проветривание!

И включил радиоточку. Сотрудники послушно покинули свои места и дисциплинированно двинулись к выходу.

– Начинаем передачу «В рабочий полдень, – донеслось из динамика. – Передаем старинные русские романсы в исполнении Галины Каревой».

– Пойди, пойди, отпросись! А то он сейчас уйдет! – шепнула Анна Николаевна Стебликову.

– Господи, как надоело! Отпросись! Проветривание… – простонал Стебликов, роняя голову на клавиатуру компьютера.

И тут из динамика донеслось:

Не уезжай ты, мой голубчик,

Печально жить мне без тебя.

Дай на прощанье обещанье,

Что не забудешь ты меня.

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь меня, что любишь меня!

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь ты меня!

Несколько секунд Стебликов слушал, не поднимая головы, но напрягшись всем телом. Затем порывисто вскочил и выбежал из отдела, провожаемый недоуменным взглядом Анны Николаевны.

Он бежал по этажам своего «ящика», сопровождаемый романсом, звучащим у него в ушах – бежал к выходу, на свободу, спешил к любви, уплывшей от него прошлой ночью – и никто не в силах был его остановить…

Никто, кроме вахтера. Стебликов вбежал в проходную, точь-в-точь, когда оборвался романс. Знакомый вахтер Петр Алексеич дремал у турникета.

– Петр Алексеич, пропустите, – попросил Стебликов.

– Увольнительную давай, – сказал вахтер.

– Нету.

– Ты будто первый день работаешь! Без увольнительной не имею права!

– Ну, Петр Алексеич!

– И не проси. Мне выговор ни к чему.

Стебликов нашел в столовой начальника отдела, который дисциплинированно стоял в очереди с алюминиевым подносом в руках.

– Вячеслав Сергеич, простите… Вы меня не отпустите с обеда?

– А что такое?

– Мне надо…

– Вы плохо себя чувствуете?

– Ну… Можно сказать так, – замялся Стебликов.

– Ступайте в медсанчасть. Возьмите у них справку, потом пишите докладную. Вы же знаете порядок.

– Справку?! Докладную?! – вскричал Стебликов, внезапно пиная ногой подвернувшийся стул на железных ножках. – А если человеку нужно?! Уан дей, понимаете? Уан дей!! – тряс он указательным пальцем под носом начальника.

Но Вячеслав Сергеевич был невозмутим.

– Прекратите истерику. Не позорьте отдел, – негромко сказал он.

Стебликов обмяк и покинул столовую, провожаемый осуждающими взглядами.

Ему пришлось досидеть до конца рабочего дня. Когда весь отдел дружно собирался домой после звонка, Стебликов, помявшись, попросил сослуживицу:

– Анна Николаевна, у вас не найдется пятьдесят рублей? До получки.

Она внимательно на него посмотрела.

– В командировке, понимаете, все спустил… – добавил Алексей.

– На, возьми, – она дала ему деньги. – По глазам вижу – выпить захотелось!

– Как вы догадались, Анна Николаевна? – улыбнулся он.

Первым делом, выйдя из проходной, Стебликов позвонил своему старшему брату Василию, капитану второго ранга, работавшему в военно-морском училище.

Он опустил монетку в автомат, набрал номер.

– Будьте добры Стебликова Василия Петровича… – Алексей немного подождал, потом начал говорить: – Вася, привет!.. Да, вернулся, все о’кей… Слушай, давай встретимся, мне нужно тебе кое-что сказать… Нет, с мамой в порядке… И дома в порядке… Ну, встретимся, расскажу. История потрясающая!.. Давай через полчаса на Финляндском, у лысого…

Через полчаса Стебликов стоял у памятника Ленину на броневике близ Финляндского вокзала. Вскоре подошел его брат в форме Военно-морского флота. Брат был плотнее Стебликова, солиднее. На вид ему был лет сорок.

Они пожали друг другу руки.

– Ну, что у тебя? – спросил Василий.

– Не здесь же, Вася! Пойдем куда-нибудь, посидим…

– Меня Лидия ждет, – брат посмотрел на часы.

– Не надо песен! Ничего она не ждет… Не так часто с братом видишься. Пойдем!

– Куда? – сдался брат.

– Ну, пойдем в гостиницу «Ленинград». В ресторан.

– Дороговато. Может, в шашлычную? – засомневался брат.

– Деньги есть. Я плачу, – заявил Алексей.

– Это что-то новенькое, – усмехнулся брат.

Они двинулись к гостинице «Ленинград» по набережной, вдоль замерзшей Невы, обмениваясь пока семейными новостями. Уже стемнело, зажглись фонари. Гостиница «Ленинград» выплывала из темноты, как огромный корабль со светящимися иллюминаторами.

В ресторане мэтр подвел их к столику, где уже сидели две лохматые юные девицы, потягивая через соломнку коктейль.

– Пожалуйста, – мэтр указал на стулья, положил меню.

Девицы едва заметно поморщились.

– Миш, – позвала одна из них мэтра.

Тот склонился к ней.

– Ты же обещал фиников, – обиженно произнесла она шепотом.

– Нету фиников. Бери что дают.

Она презрительно дернула плечом.

Брат Василий развернул меню, поглядывая на девиц. Они его сразу заинтересовали. Стебликов, напротив, не обратил на них ни малейшего внимания, ему не терпелось поскорее начать рассказ.

Подошел официант, вытянулся перед столиком со скучающим видом.

Брат вопросительно взглянул на Алексея.

– У тебя денег много?

– Как сказать… На двоих хватит, – Алексей метнул взгляд на девиц. Мол, не зарывайся.

– Значит, так. Бутылку водки, закусочку… На горячее – филе по-деревенски, – распорядился брат.

– Шампанского не желаете? – официант повел глазами в сторону девиц.

– Не желаем, Леха? – переспросил брат.

– Нет, – отрезал Алексей.

Девицы оскорбленно вздернули носики.

– Понимаешь, я такую женщину встретил… – горячо зашептал брату в ухо Алексей.

– Когда успел? – удивился брат.

– Сегодня ночью. Удивительная!.. Американка, между прочим.

У памятника Петру Первому на площади Декабристов падал снег. Медный всадник взлетал в вечернее питерское небо, освещаемый прожекторами. У памятника толпились американские туристы, фотографировались со вспышкой. Поодаль стоял красный «Икарус».

Американцы потянулись к автобусу. Среди них была и Барбара в короткой лисьей шубке.

Николай ждал их у раскрытой двери автобуса, приглашая зайти.

Барбара прошла мимо него, окинув ироническим взглядом.

Она уселась в кресло у окна. Автобус тронулся.

– Мы проезжаем по площади, где в 1814 году произошло восстание декабристов, – говорила в микрофон женщина-экскурсовод. – Раньше она называлась Сенатской по имени Правительственного Сената… А сейчас вы видите знаменитый Исаакиевский собор, построенный архитектором Монферраном…

Барбара в окно не смотрела, она ушла в себя, вспоминая незамысловатый мотивчик русского романса, пока автобус мчался по заснеженному Ленинграду. Бубнила где-то далеко экскурсовод; Николай, сидевший на первом сиденье, бдительно всматривался в темноту, но Барбаре было не до того…

– Дамы и господа! Мы можем еще заехать посмотреть на Смольный монастырь… Или вы желаете вернуться в гостиницу? – спросила экскурсовод.

– В гостиницу! Я хочу в гостиницу, – встрепенулась Барбара.

В ресторане между тем Алексей заканчивал свой рассказ. Он разгорячился, вспоминая все перипетии прошедшей ночи, и уже не обращал внимания на девиц напротив, не понижая голоса. Девицы же, поняв, что братья не собираются их «снимать», героически дотягивали свои коктейли и невольно слушали исповедь Алексея.

Водка была уже выпита на две трети, закуски съедены.

– До утра досидел у них в купе. Разговаривали. Знаешь, английский откуда-то взялся… Подкорка, видимо, работала, – говорил Алексей.

– Ну, а вещи свои? Пальто?

– Джесси принесла. Негритянка… Вот такая баба! – Алексей поднял вверх большой палец. – Веселая.

– М-да… – брат налил по рюмке. – Значит, так ничего и не было?

– Как – не было? – обиделся Алексей. – Знаешь, как она дрожала! «Ай лав ю» – говорит! Но не могу я в такой обстановке!

– Жаль, что не трахнул… – брат выпил.

– Да не в том дело… – пригорюнился Алексей.

– И в том тоже, – наставительно произнес Василий.

Девицы фыркнули. Братья взглянули на них.

– Куда ему – трахнуть! На себя посмотри! Штатницу захотел! – не выдержала она. – Врет он все!

– Почему?..– опешил Алексей.

– Потому что ты «совок»!

– Цыц, прошмондовки! – прикрикнул на них Василий. – Не вашего ума дело… А вообще, скажи спасибо, Леха, что тебя за жопу не взяли. Лопухнулся твой кагебешник.

– Но за что, Вася? – обиженно спросил Алексей.

– Есть за что, – жестко сказал брат. – Ты про это только никому не трепись. Не надо… Было и было. Слава Богу, что так обошлось. Могло быть хуже.

– Вась, а ведь она где-то тут… В гостинице, – жалобно произнес Алексей.

– Не вздумай, слышишь! Ишь, разошелся! Забыл, где живешь?

– Так ведь перестройка, Вась…

– Вот и спи с перестройкой! А американок не трогай. Ты всем можешь навредить, не только себе. Я из-за тебя не хочу с флота вылетать! – всерьез выговаривал брат.

Алексей, отодвинувшись, с изумлением слушал Васю.

Заиграла музыка, пары потянулись к площадке танцевать.

– Всё! Забыли об этом! – распорядился брат. – Не желаете потанцевать? – обратился он к одной из девиц.

Та манерно повела плечами, но встала из-за стола. Василий повел ее на площадку.

Ее подружка ожидала того же от Алексея. Но он ушел в себя, что-то обдумывая.

– Эй, парень! Зачем тебе штатница? Столько мороки… – позвала она его. – Пойдем со мной.

– Что? – Алексей очнулся, дико взглянул на нее.

– У тебя денег на штатницу не хватит.

– Да?! – воскликнул он, вскакивая из-за стола.

Алексей оглянулся. Брат танцевал, увлеченный беседой с девицей. Стебликов воровато, бочком отошел от стола и устремился по внутренней лестнице вверх, в бюро распределения.

Он миновал коктейль-бар на втором этаже ресторана, прошел через холл и оказался в пустынном вестибюле, где за стойкой бюро распределения скучали две девушки в униформе. Он подошел к одной из них.

– Простите, мне необходимо узнать – в каком номере остановилась Барбара Мерфи, Соединенные Штаты Америки…

Служащая, скучая, взглянула на него.

– Такие сведения мы даем по предоставлении документа.

Алекс, не задумываясь, выложил на стойку паспорт.

Девушка взглянула на него уже с интересом и принялась листать паспорт. Затем она полезла в книгу регистрации и долго перелистывала страницы.

– К сожалению, вы ошиблись. Такой не значится, – сказала она, возвращая паспорт.

– Как? Не может быть…

Алекс отошел от стойки, взглянул сквозь огромные стекла на картину ночного города, Невы и крейсера «Аврора», затем уселся на кожаный диванчик, размышляя – что делать дальше.

И вдруг он увидел, что к парадному входу подкатил красный интуристовский «Икарус», открылась дверь, и оттуда стали выходить пассажиры.

Швейцар распахнул входную стеклянную дверь, и в вестибюль вошла первая группа иностранцев, человек десять. Среди них Алексей сразу увидел Барбару в рыжей шубке.

Она тоже сразу увидела и узнала его.

– Алекс! – воскликнула она и побежала через пустынный вестибюль, стуча каблучками по каменному полу.

– Барбара! – он сделал два шага ей навстречу, распахивая объятья.

Они обнялись посреди вестибюля на глазах застывшей в дверях группы американцев.

– А я тебя тут жду… Я знал, что мы встретимся… пойдем со мной… – шептал он, мешая английские и русские слова.

– Я тоже знала. Я люблю тебя, – говорила она.

Он скинул с ее плеч шубку, небрежно бросил ее на полусогнутую руку и, подхватив Барбару под локоток, направился с нею в ресторан. Дело происходило так, будто они с Барбарой были где-нибудь в Монте-Карло.

Вошедший в вестибюль с улицы Николай успел увидеть лишь спины удаляющихся вниз по лестнице Барбары и Алекса. Он обеспокоенно перевел взгляд на группу подопечных американцев.

– Кто это? Куда Направилась мисс Барбара?

– Она встретила своего друга, – ответила Джесси.

– Какого друга?

– По-моему, это мистер Алекс. Впрочем, я могу ошибаться.

– Мистер Алекс?.. Ну, он у меня допрыгается! – Николай дернулся к лестнице и заглянул вниз.

Он увидел, что Барбара и Алекс направляются через холл к ресторану. Удовлетворенно кивнув, Николай не стал спешить за ними, а вернулся к туристам.

А возлюбленные пошли между столиков к покинутому месту Алекса. Посетители не без любопытства взирали на них. Алекс почувствовал, что двигается с несвойственной ему элегантностью, и даже его весьма обыкновенная одежда советского пошива не стесняла движений.

За их столиком на этот раз скучала первая девица. Алекс поискал глазами и нашел в танцующей толпе брата. Тот танцевал со второй. Видимо, чередовал танцы, пока Алекс отсутствовал.

Первая девица подобралась, увидев Барбару, не спускала с нее глаз. Алекс усадил Барбару на место брата, сделал повелительный знак официанту.

– Чистый прибор, побыстрее!

Официант кивнул с готовностью, тут же накрыл для Барбары, изогнулся в ожидании приказа.

– Что-нибудь легкого… И шампанского, – распорядился Алекс.

Официант исчез. Девица улучила момент, бросила Алексу:

– Штатница?

Алекс небрежно кивнул: чего там, обычное дело… Он перекинул шубку через спинку стула, уселся рядом с Барбарой.

– Ты хочешь есть? Или, быть может, потанцуем?

– Я хочу посидеть с тобой, – сказала она.

Алекс вновь поискал глазами брата. Он увидел, что Василий вывел девицу из толпы танцующих и о чем-то с ней говорит, бросая недовольные взгляды на столик, где сидел Алекс. Брат явно торопился. Он что-то передал девице и, круто развернувшись, направился к выходу. Через секунду его и след простыл.

Его партнерша вернулась к столику.

– Ваш брат просил передать. Его срочно вызвали домой, – сказала она, выкладывая перед Алексом пятнадцать рублей.

– Ай да Вася… – покрутил головой Алекс.

– Ты чем-то недоволен? – спросила Барбара.

– Нет, все о’кей. Сейчас принесут шампанского… Слушай, я ведь все понимаю, что ты говоришь! – удивленно сказал ей Алекс.

– Это твои знакомые? – показала она на девиц.

– Нет, я их не знаю…

Официант принес шампанское и салат из крабов. Он откупорил бутылку, налил Барбаре и Алексу.

– И девушкам, пожалуйста, – сказал Алекс.

Официант налил девицам. Те оживились, заулыбались. Теперь они поглядывали на Алекса подобострастно. Алекс поднял фужер, чокнулся с Барбарой и с девицами.

– За встречу, – сказал он и перевел ей: – За нашу встречу.

– О да! Это ты хорошо придумал!

– Вы не спросите у вашей дамы, может быть она продаст валюту, – пискнула первая девица.

– Оставим эти неуместные разговоры, – сказал Алекс.

Как вдруг рядом с их столиком вырос Николай. Он молча смотрел на Алекса, покачиваясь с пятки на носок и засунув руки в карманы. Алекс выдержал его взгляд, утер рот салфеткой и спросил небрежно:

– Я чем-нибудь вам обязан?

– Ты обязан уйти в ноль секунд, – тихо, с расстановкой, отвечал Николай. – Тобой еще займутся. Отпусти иностранку и вали отсюда!

– Простите, не понял, – улыбнулся Алекс.

Барбара нервно переводила взгляд с Алекса на Николая.

– Алекс, я пойду… я не хочу для тебя неприятностей…

– Неприятности будут, мисс, – успокоил ее Николай.

– Слушай, чего ты ко мне пристал? – миролюбиво спросил Алекс.

– Сказать, да? Я отвечаю за безопасность этих людей. Это раз. Я не знаю, какие у тебя намерения: фарцовка, валютные операции… Ты же не просто так ее обхаживаешь! – воскликнул он. – Кроме того, вы, гражданин Стебликов, работаете в закрытом учреждении. Это тоже входит в нашу компетенцию… Не говоря о том, что вы женаты…

– Ах, вы еще и моралист? – спросил Алексей.

– Да, я – моралист. Поэтому мораль такая: дуй отсюда, пока цел. Не то я сдам тебя милиции за фарцовку и тебя там так отделают… – Николай по-хозяйски взялся за шубку Барбары, сделал ей знак: – Мисс Барбара, за мной, пожалуйста!

И тут Алекс, распрямившись, как пружина, нанес Николаю сильнейший удар в челюсть. Николай повалился на пол в проходе между столиками. Алекс достал деньги, швырнул их на столик, обернулся к Барбаре:

– Пойдем отсюда. Здесь нас не любят.

Он вновь подхватил шубку, взял Барбару под локоток, но тут подскочил официант.

– Что случилось? Стой!

– Он приставал к моей женщине, – кивнул на Николая Алекс и прошествовал с Барбарой мимо официанта к выходу.

Николай, бормоча что-то и держась за челюсть, медленно поднялся с пола. Он попытался броситься вдогонку за Алексом, но был остановлен девицами, которые буквально вцепились в него, усадили за столик, щебеча:

– Сиди! Сиди! Сам же виноват! Зачем приставал к штатнице? Давай лучше выпьем… Не надо за ними ходить, он тебе еще врежет, он каратист, я его хорошо знаю…

Официант повертелся рядом со столиком, увидел, что инцидент улажен, и удалился.

В гардеробе Алекс получил свое пальто, помог одеться Барбаре и оделся сам. Он ждал, что сейчас выскочат из ресторанного зала дюжие молодцы, схватят, собьют с ног… Но никто не выскочил.

Они миновали швейцара и вышли на мороз. Алекс взял Барбару под руку и быстрым шагом повел вдоль Невы к Петроградской стороне. Барбара обеспокоенно взглядывала на него.

– Куда мы идем? Может быть, пойдем ко мне в номер?

– Меня там схватят… Не бойся. Ты веришь мне?

– Да, вполне. Делай так, как считаешь нужным, – сказала она.

Он остановился, привлек ее к себе, и они вновь слились в поцелуе напротив освещенного крейсера «Аврора».

– Выпить бы чего достать… – пробормотал он, когда они снова зашагали к мосту Свободы.

Они перешли через мост и оказались на углу улицы Куйбышева и Чапаева. У закрытого киоска стояла группа людей характерного вида. Они словно бы кого-то ждали, переминаясь на холоде. Алекс и Барбара направились к ним.

– Мужики, выпить не продадите? – тихо спросил Алекс.

– Чего нужно? – конспиративно ответил один.

– Шампанского.

– Ну, ты даешь! – рассмеялся торговец. – У нас только водка и крепленое.

– Крепленое сколько?

– Как всегда, восемь…

– Давай бутылку, – сказал Алекс.

Барбара с нескрываемым любопытством слушала этот разговор, хотя ничего не понимала. Судя по ее лицу, ей эта сцена очень нравилась.

Торговец, оглядевшись, подозвал подручног с сумкой. Алекс полез в карман, нашел пятерку. Он порылся еще, но больше денег не обнаружил.

– Черт! – выругался он. – Не хватает…

– Ну, чего ж ты тогда… – сказал мужик.

– Что нужно, Алекс? – с готовностью произнесла Барбара.

– Мани, – сказал он, и она тут же протянула ему бумажку в десять долларов.

– Что это? – удивился он.

– Десять долларов. Мало? Я могу дать еще.

– Мужики, десять долларов возьмете? – Алекс показал им бумажку.

Торговцев словно ветром сдуло. Бормоча страшные ругательства, они кинулись в темную подворотню. Алекс вернулся деньги Барбаре.

– Не берут. Неконвертируемая валюта…

Он зашел в телефонную будку, вытащил из кармана записную книжку, а в ней нашел визитную карточку. Он опустил монетку и набрал номер.

– Иди ко мне! – позвал он в будку Барбару.

Она втиснулась к нему и прижалась всем телом.

– Сергей Ильич! Простите, что поздно… Это Алексей, ваш вчерашний попутчик… – сказал Алекс в трубку.

Новенькая «Тойота» с ленинградским номером подъехала к мрачному дому на старой ленинградской улице. Сергей Ильич вышел из-за руля, обогнул машину и открыл дверцу. С заднего сиденья вылезли из машины Барбара и Алекс. Сергей Ильич подхватил портфель, запер машину и пригласил гостей в подъезд.

Они поднялись на второй этаж по темной, полуразрушенной лестнице.

– Осторожней… – говорил Сергей Ильич. – Мы только что купили этот дом. Успели отремонтировать только офис. Скоро мы его восстановим…

Он отпер ключом резную дубовую дверь, и они оказались в просторной прихожей. Сергей Ильич зажег свет, и перед Барбарой и Алексом предстало настоящее великолепие со вкусом отделанной старой квартиры.

– Раздевайтесь, – он помог Барбаре снять шубку, повесил ее на оленьи рога. – Это наша контора…

Он повел их по коридору, приоткрыл дверь в комнату.

– Здесь кабинет для заседаний… Там пока склад материальных ценностей, – показал он на запертую дверь. – А вот здесь – небольшая гостиница для приезжающих…

Он ввел Барбару и Алекса в уютную комнату с двумя деревянными кроватями, диваном, креслами, телевизором. Настоящий гостиничный номер «люкс».

– Там, в шкафу, постельное белье, – показал он Алексу. – Желаю хорошо отдохнуть…

С этими словами старик вынул из портфеля бутылку шампанского, поставил на столик. Оттуда же он извлек букетик гвоздик, поставил в вазу.

Барбара смущенно улыбалась.

– Большое спасибо, – сказала она.

Старик церемонно поцеловал ей руку. Затем он раскланялся с Барбарой и вышел в прихожую. Алекс провожал его.

– Когда у нее самолет? – спросил он.

– В двенадцать тридцать, – сказал Алекс.

– Провудите ее, позвоните мне, чтобы передать ключи. Спокойной ночи… То есть, вы понимаете…

– Спасибо, Сергей Ильич… Мне, право, неудобно… Мы вас так обеспокоили, – бормотал Алекс.

– Запомните, молодой человек. Это вам пригодится… Человек добровольно никогда не делает ничего, что было бы ему в тягость или невыгодно… Мне приятно помочь вам, кроме того, из этой ночи может родиться что-нибудь вполне реальное. Вы меня понимаете?

– Нет, – сказал Алекс. – Вы имеете в виду…

– Совместное предприятие, – рассмеялся он. – Не бойтесь!

С этими словами Сергей Ильич исчез из квартиры. Алекс вернулся к Барбаре.

Она качалась в большом кожаном кресле, с восхищением осматривая обстановку.

– Алекс, у вас удивительная страна! – воскликнула она.

– Я знаю, – кивнул он.

– Нас поселили в этот отель до утра? – спросила она.

– До твоего рейса, – сказал он.

– Вот как? Тогда я должна предупредить Джейн.

Барбара сняла трубку телефона, набрала номер гостиницы. Алекс подошел к ней сзади, обнял.

– Хеллоу! Джей? Это Барбара… Я в гостях, приеду завтра в аэропорт… Все в порядке, меня здесь прекрасно принимают, – Барбара поцеловала Алекса. – У меня будет поручение: собери мою сумку и привези к самолету. О’кей?..– Барбара тихо засмеялась, слушая подругу. – О да! Это самое сильное впечатление от поездки! До встречи!

Она повесила трубку и, повернувшись к Алексу, поцеловала его уже всерьез. Они повалились в глубокое кресло, осыпая друг друга поцелуями.

– Стоп! Давай выпьем за нашу встречу! – Алекс взял бутылку, открыл ее, разлил шампанское в бокалы, обнаруженные в серванте.

Они чокнулись, выпили. Алекс раскрыл шкаф, кинул на кровать накрахмаленный комплект белья. Барбара принялась стелить.

– Давненько я не стелила постель мужчине, – призналась она.

– А я давненько не спал с иностранной женщиной, – улыбнулся он.

– Признайся, ты нас разыграл вчера. Ты прекрасно говоришь по-английски!

– Клянусь! Я не знал, что прекрасно говорю по-английски… Я вообще многого не знал. Не знал, например, что могу дать агенту по морде… Не знал, что имею право любить.

– Здесь есть ванна? – спросила она, доставая из шкафа полотенце.

– Здесь есть всё!

Она поцеловала его и удалилась в ванную. А Стебликов, вздохнув, снял трубку и набрал номер.

– Ксюша, это ты?.. Да… Со мной все в порядке, не волнуйся. Сашка спит?.. Где-где!.. Секретная миссия. Консультирую по компьютерам одну фирму… После расскажу… Ей-богу, не вру!.. Ну, Ксюш… Подожди, я все объясню…

Стебликов отодвинул трубку от уха, печально посмотрел на нее, затем уложил на рычажки. Он обхватил голову руками и замычал что-то нечленораздельное, раскачиваясь в кресле.

Вошла Барбара, замотанная в большое махровое полотенце.

– Варя… – пробормотал он, потрясенный.

Она сбросила полотенце и юркнула под одеяло. Он подошел к ней, но она остановила его движением руки.

– Я не закрыла воду в ванной, – сказала она.

– А-а… Понял, – Стебликов послушно направился в ванную.

Барбара откинулась на подушку и прикрыла глаза, отдыхая. Внезапно в прихожей раздался шум, послышались шаги. Затем в комнату заглянула усатая физиономия в вязаной шапочке и зимней куртке.

– Это что за явление? – недоуменно спросил незнакомец, уставясь на Барару. – Ты кто такая?

Барбара молчала, натянув одеяло до подбородка.

– Мужики, здесь баба в постели, – оглянувшись, сообщил кому-то усатый. – Заносите в контору! Туда! Туда! – крикнул он, показывая кому-то пальцем.

Затем снова обернулся к Барбаре.

– Будем говорить или будем молчать? Я ведь сейчас милицию вызову, – угрожающе произнес усатый.

Внезапно за его спиною раздалось громкое пение:

Не уезжай ты, мой голубчик…

Печально жить мне без тебя…

По коридору в одних трусах шествовал вымытый Стебликов. Он был в прекрасном расположении духа. Увидев усатого, Стебликов осекся. Однако, он растерялся лишь на мгновенье. Он обошел усатого, затем повернулся к нему лицом и царственно приказал:

– Прошу вас выйти вон!

– Меня? – изумился усатый. – Ты думаешь, что если тебя наняли сторожить контору, то ты сюда баб будешь таскать… Я сейчас эту шлюху на улицу выкину! Вместе с тобой!

– Молчать… – тихо и внятно приказал Стебликов, причем это вышло так внушительно, что усатый, и вправду, замолчал. – Еще слово – и вы уволены. Перед вами – представитель фирмы «Ликон инкорпорейтед», – указал он на Барбару. – Варя, разъясни этому человеку – кто ты такая.

Барбара резким движением уселась на постели, придерживая одеяло на груди.

– Как вы смеете врываться в гостиницу? Мистер Погорельский гарантировал мне отдых и полный покой! Я буду жаловаться вашей фирме! Немедленно покиньте отель!

– Вот видите, – сделал жест в сторону Барбары Стебликов. – Может быть, мне позвонить Сергею Ильичу?

– Нет-нет, – усатый побледнел.

– А теперь объясните – что вы здесь делаете?

– Мы компьютер привезли. Сейчас покупатель явится, – хмуро доложил усатый.

– Почему так поздно?

– Покупатель из Казахстана. Завтра улетает в шесть утра… Мы думали, он завтра приедет…

– Так… Стебликов задумался. – Сейчас я приму решение. Выйдите, пожалуйста.

Усатый попятился в коридор, прикрыл за собой дверь.

– Алекс, какая у вас интересная страна…– бессильно проговорила Барбара.

Через полчаса Алекс в полном облачении сидел перед светящимся экраном дисплея и уверенно манипулировал клавишами компьютера. Рядом с ним сидел небольшого роста казах, который явно не успевал следить за действиями Алекса, но был в полном восхищении от его работы и возможностей компьютера. Он причмокивал губами и кивал головой.

Барбара сидела по другую сторону от казаха и бесстрастным голосом коммивояжера, знающего цену своей продукции, давала пояснения, которые тут же переводил Алекс.

– В режиме обработки данных компьютер ИБМ способен работать с файлами до восьмидесяти мегабайт на винчестере…

– Винчестер – восемьдесят мегабайт, возможности интерфейса практически неограничены… – пояснял Алекс.

Усатый и два его молодых помощника мажористого вида с почтением слушали, стоя сзади.

– Я все понял, – кивнул казах. – Столько это стоит?

– Комплект – восемьдесят тысяч, – сказал Алекс.

– Но мне говорили – шестьдесят пять…

– Кто говорил? Эти? – кивнул на усатого Алекс. – Вы их больше слушайте. Восемьдесят – хорошая цена. Как ты думаешь, Барбара, стоит ли ему купить этот компьютер и быстрее убраться отсюда?

– О, йес! – кивнула она.

– Хорошо, я согласен, – сказал казах.

Усатый за его спиной изобразил восторг на лице, показал большой палец подручным.

– Грузите, – небрежно сказал Алекс. – И постарайтесь нам не мешать.

Они с Барбарой вышли из конторы, направились в спальню. Едва они переступили порог, как их схватил приступ беззвучного смеха.

А в коридоре топали ногами, выносили ящики с компьютером.

Алекс налил шампанского, они с Барбарой выпили.

– За успех нашего предприятия! – провозгласил он тост.

Раздался робкий стук в дверь.

– Войдите! – разрешил Алекс.

В спальню подобострастной походкой вошел усатый. В руках он держал пачку денег.

– Извините, мы сейчас уйдем… Вы продали машину на пятнадцать тонн дороже, чем было договорено… Вот ваша доля, процент прибыли. Здесь пять тонн…

– Такие мелочи… – небрежно протянул Алекс. – оставьте там, – он указал на телевизор.

Усатый положил деньги на телевизор, откланялся.

– Больше вас никто не побеспокоит. Извините…

Его шаги затихли по коридору, затем в замке повернулся ключ.

Алекс и Барбара взглянули друг на друга.

– Вот такая любовь, Варя… – вздохнул он. – Скажи: лю-бовь…

– Лью-боффь, – повторила Барбара.

– Не кар-то-шка…

– Нье кар-то-шка… – повторила она.

Он приблизился к ней, и опять, как вчера ночью, почувствовал, что завод кончился. Алекс печально пожал плечами:

– Что ты скажешь! Везде засада… Давай споем:

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь меня, что любишь меня…

И Барбара с готовностью подхватила:

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь ты меня!

Она обняла его, и оба повалились на кровать.

Наутро влюбленную пару можно было видеть в магазине «Мелодия», на Невском проспекте, где Алекс покупал пластинку русских романсов для Барбары.

Продавщица завернула пластинку, дала Алексу. Он подошел к Барбаре, ожидавшей его в сторонке.

– Это подарок для тебя.

– Что здесь? – спросила она.

– Голубчик… – грустно улыбнулся он.

Барбара прижала пластинку к груди.

Они вышли на улицу, пошли по проспекту. Сияло солнце, шли навстречу прохожие – и почти все обращали на Алекса и Барбару внимание. Что-то было в их лицах такое, что не часто встречается на будничных улицах Ленинграда.

На углу он увидел продавщицу гвоздик. Охапка цветов торчала из ведра. Они подошли к продавщице.

– Вам сколько? – спросила она.

– Все! – сказал Алекс.

Продавщица принялась считать гвоздики, Алекс отсчитывал деньги из пачки, оставленной усатым.

Барбара обняла охапку гвоздик, и они вышли на проезжую часть ловить такси. Вероятно, у них был столь необычный вид, что такси остановилось сразу. Алекс по-хозяйски распахнул дверь, усадил Барбару, затем уселся с нею рядом.

– Аэропорт, пожалуйста, – сказал он.

Они подкатили к зданию аэропорта, к международному отделу. Алекс помог Барбаре выйти из машины, расплатился с водителем, щедро дав на чай.

Он уже вознамерился вести ее в здание аэропорта, но она остановила его.

– Тебе не нужно туда ходить. У тебя могут быть неприятности.

– Вот еще! – сказал он.

Они прошли сквозь стеклянные двери и оказались в просторном холле, где шла регистрация пассажиров. Вся американская группа стояла с чемоданами и сумками в очереди. И конечно, все как один американцы оглянулись на них, когда Барбара и Алекс появились в зале.

Они шли через зал – легкие, молодые и бесстрашные – так что весь аэровокзал замер, любуясь ими.

А в стороне стоял Николай с нашлепкой пластыря на скуле, и рядом с ним – два молодчика с квадратными фигурами.

Барбара подошла к своим. Джейн и Джесси обрадованно обняли ее, как после разлуки. Все знакомые американцы жестами и улыбками выражали Алексу свое одобрение.

– Алекс, гуд! – слышались возгласы.

Стебликов скромно улыбался. Он понимал, что заслужил эту славу.

Миссис Бэрридж подошла к нему, сняла с себя какой-то американский значок, нацепила на грудь Алексу.

– Храни тебя Господь! – сказала она.

– Благодарю вас, мэм, – кивнул Алекс.

Николай и его помощники мрачно наблюдали.

– Пассажиров рейса Ленинград – Нью-Йорк просим пройти в таможенный зал, – прозвучало объявление.

Барбара дернулась, беспомощно посмотрела вверх, откуда доносился голос, разлучающий их, по всей вероятности, навсегда.

– Алекс… – прошептала она, прижимаясь к нему.

Он обнял ее, поцеловал, делая это со спокойным достоинством свободного человека.

– Мы увидимся? Ты приедешь ко мне? – спрашивала она.

– Варя, ты же знаешь, что это невозможно, – сказал он по-русски.

По щекам ее покатились слезы. Она еще раз поцеловала Алекса, потом резко повернулась – и исчезла за дверью таможни.

К Алексу сзади неслышно подошли Николай и помощники.

Алекс не обернулся, но почувствовал их приближение. Не поворачивая головы, он тихо произнес:

– Дайте проводить.

И, повернувшись, пошел к выходу. Агенты двинулись за ним.

Они стояли у парапета – Алекс и Николай, агенты чуть сзади – и смотрели туда, где готовился к старту огромный самолет. Алекс смотрел спокойно, он весь был собран, словно не хотел расплескать то, что было внутри. Николай глядел хмуро, точимый, как ни странно, завистью к этому нелепому человеку, который не совершил, в сущности, никакого подвига – но стал другим, каким Николаю уже никогда не стать.

Самолет, взревев моторами, побежал по дорожке.

– Трахнул хоть?.. – срывающимся голосом спросил Николай.

Он хотел спросить грубо, хотел унизить – но не получилось, голос подвел. Алекс повернул к нему голову – и просто молча посмотрел на него – с жалостью и презрением.

Самолет взмыл в небо.

– Пошли, что ли? – почти нежно сказал Николай.

Алекс засунул руки в карманы пальто и зашагал, как арестант, по наклонному пандусу – туда, где ждала их черная «Волга».

Помощники Николая двигались по бокам, а сам он волочился сзади – нахохлившийся, жалкий, бессмысленный.

Не уезжай ты, мой голубчик,

Печально жить мне без тебя.

Дай на прощанье обещанье,

Что не забудешь ты меня…

Они уселись в «Волгу» – Николай впереди, Алекс – сзади, в окружении квадратных парней. Машина резко взяла с места.

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь меня, что любишь меня!

Скажи ты мне, скажи ты мне,

Что любишь ты меня!

И пока звучал этот романс – долго-долго! – Алекс ехал в окружении агентов с тупыми бессмысленными лицами. Лицо же Алекса было прекрасно – оно было чистым и ясным, он улыбался каким-то своим мыслям и воспоминаниям и чем-то напоминал блаженного, свершившего свое жизненное предназначение.

1991

Барышня-крестьянка

История для кино по мотивам одноименной повести А. С. Пушкина

Лиза проснулась оттого, что утренний солнечный лучик, выбившийся из-за занавески окна, добрался-таки до ее лица. Лиза сморщила носик, звонко чихнула и распахнула глаза.

– С добрым утром! – сказала она себе, отодвигаясь от солнца, потом потянулась сладко, обнажив по локоть руки из-под широких рукавов шелковой ночной сорочки, и взглянула на себя в зеркало у противоположной стены спальни.

Зеркало было овальным, огромным, в темной дубовой раме. Оттуда посмотрело на Лизу ее заспанное личико – посмотрело с любопытством и предвкушением какого-то озорства.

– Здрасте-пожалуйста! – ответила из зеркала сама себе Лиза почему-то басом и в тот же миг, откинув одеяло, уселась на кровати, свесив босые ноги из-под длинной сорочки. Она вытянула их перед собою и поиграла пальчиками ног, будто разминая. Видно, пальчики ей понравились, она довольно хмыкнула, решительно спрыгнула с постели и подбежала к окну.

Из-за оконных занавесок видна была часть барского двора, где происходила обычная утренняя суета: раздували самовар, из которого валил дым; девки вытряхивали ковер; на галерее гувернантка мисс Жаксон в потешном наряде с невозмутимым видом делала английскую утреннюю гимнастику. Григорий Иванович, в шлафроке и колпаке, что-то втолковывал кузнецу Василию, стоя с ним подле распряженной коляски. Вот барин закончил разговор и направился к дому.

Лиза опустила занавеску, с улыбкой скрытно продолжая наблюдать за папенькой.

Григорий Иванович поднял голову к дочкиному окну и неожиданным бельканто пропел:

– Re'veillez-vous, belle endormie!..

Сухой кашель мисс Жаксон заставил его смолкнуть на полуслове. Покосившись на галерею, Григорий Иванович бодро прокричал, как заправский лондонский кокни:

– Бетси! Good morning!

Лиза распахнула окно и помахала отцу рукой:

– Good morning, Daddy!

Звонко рассмеялась и подбежала к зеркалу.

Принимать позы у зеркала была ее любимая игра. Она встала подбочась, потом ловко накрутила на голову тюрбан из полотенца, скорчила несколько гримасок – победительную, удивленную и удрученную. Затем, поискав глазами вокруг, увидала тарелку, полную слив, схватила, не задумываясь, сливу и мигом съела. Косточку выплюнула на пол. Какая-то мысль пробежала по ее лицу, она взяла с тарелки еще две сливы и засунула за щеки. Посмотрела в зеркало – физиономия изменилась значительно. Этого Лизе показалось мало; она схватила сурьмяной карандаш и ловко нарисовала себе усы. Теперь из зеркала глядела на нее рожица с оттопыренными щеками, в черных усах да еще в тюрбане.

Лиза, полюбовавшись собою, взяла со столика перед зеркалом колокольчик и позвонила.

Колокольчик позвонил заливисто, и, будто откликаясь ему, где-то в деревне проголосил петух.

Лиза юркнула обратно в постель и укрылась с головою одеялом. Заскрипели ступени лестницы – это поднималась в спаленку, на второй этаж барского дома, Лизина прислужница Настя. Она была чуть постарше, но столь же ветрена, как ее барышня. Настя несла медный узкогорлый кувшин с водою для утреннего умывания. Она отворила дверь и подошла с кувшином к постели.

– Померещилось мне, что ли? Звали аль нет, барышня? – шепотом спросила она, боясь разбудить.

– Тысячу раз звала! Да разве ж тебя дозовешься, Настя! – измененным голосом из-за слив за щеками отозвалась барышня – и с этими словами показала лицо из-под одеяла!..

Настя шарахнуласть от постели, кувшин выпал из ее рук.

– Господь с вами! Опять за свое! Когда ж вы остепенитесь! – запричитала она, пытаясь спасти выливавшуюся из кувшина воду, и споро кинулась вон за тряпкой.

Лиза хохотала и каталась по постели, болтая в воздухе ногами.

Настя уже подтирала пролившуюся воду.

Лиза перестала хохотать, затихла, села на постели – руки-ноги в стороны, как у куклы, – и внезапно опечалилась.

– Скучно, Настя… Так скучно, что и жить не хочется, – промолвила она со вздохом, и даже всхлипнула.

– Тогда давайте умываться! Глядишь, веселее станет, – с этими словами Настя сняла с головы барышни тюрбан, подвела ее к умывальнику, представлявшему собою мраморный столик с вставленным в углубление тазом и зеркалом. Лиза взглянула на себя на этот раз в зеркало умывальника, слабо улыбнулась, провела пальчиком по черным усам. Пальчик замарался. Лиза взяла с полочки умывальника мыло.

– Взять мыльце… – начала она, и Настя тут же весело подхватила:

– Да помыть рыльце!.. Сорочку-то снимите, замочите!

Лиза стянула сорочку и наклонилась к умывальнику. Настя принялась лить из кувшина воду ей на ладони. Лиза мылила ладони и смывала с лица нарисованные усы.

Внезапно она обернулась к Насте.

– Я загадала на усы!

– Чего-чего? – удивилась Настя.

– Ничего. Загадала – и все! Лей пуще!

И вновь наклонилась к умывальнику. Настя метко направила изгибавшуюся дугой струю в желобок на тонкой девической шейке и забормотала, припоминая:

– Усы чешутся к гостинцам, к лакомству, к свиданью, к целованью…

Лиза ежилась под струей, плескалась, повизгивала, наконец, не выдержала:

– Ой, мочи нет!.. Дай сюда!

Она выхватила у Насти кувшин, подняла над головой и разом выплеснула из него всю оставшуюся воду на грудь себе и на лицо…

Часы пробили восемь раз, когда Лиза вошла в гостиную.

Стол был накрыт, и мисс Жаксон, уже набеленная и затянутая в рюмочку, нарезывала тоненькие тартинки. Отец сидел чинно во главе стола.

– Morning, miss Jackson, – кивнула Лиза гувернантке.

– Seet down, pleas, Bethy, – с трудом выговорил Григорий Иванович, обнимая дочь вполне по-русски и усаживая ее рядом с собою. Произношение у него было, конечно, прескверное, но ритуал был соблюден, и отец и дочь получили право говорить далее по-русски.

Ненила внесла чашу с дымящейся овсянкой.

Муромский скосил глаза на мисс Жаксон и заправил крахмальную салфетку за воротник. Получив свою порцию овсянки, он попытался есть, но салфетка топорщилась, Григорий Иванович в cердцах сорвал ее и хотел уже было отбросить, но встретился взглядом с мисс Жаксон и, точно провинившийся школяр, положил салфетку на колени.

– Опять овсянка… – протянула Лиза.

– Кушай, Лизавета. Для желудка полезно, – сказал отец.

– Oatmeal – лучший porridge, – кивнула мисс Жаксон и, с удовольствием проглотив ложку каши, продолжила застольный разговор: – Погода вовсе неплохой today. Я рекомендовайт walking…

– Будет, все будет, – закивал Муромский. – И прогулки будут, и игры. Я Рощина звал поиграть в крокет, он обещал сегодня заехать с супругой и дочерьми. Вот уж посплетничаете о женихах, а, Лизок?!..

– Какие у нас женихи! – отмахнулась Лиза. – Вот разве что к соседу нашему сын приехал… Говорят, прошел науку в Дерптском университете…

– Это к Берестову, что ль? – отложил ложку отец. – Опомнись, голубушка, иль ты забыла!? Иван Петрович Берестов – враг мне! Медведь и провинциал, каких свет не видел!..

– Сосед ведь…

– Со своим обедом не хожу по соседям! – кипятился Муромский. – Больно горд Иван Петрович, меня за дурака держит! Нет, ни его, ни сына его знать не желаю!..

– Не хочу для желудка, хочу вкусненького! – вдруг сердито отодвинула тарелку с овсянкой Лиза. – А ваш порридж ешьте сами!

Она вскочила из-за стола и выбежала вон.

– Я не понимайт… Мисс Бетси сегодня не самой в себе, – сказала мисс Жаксон.

– Замуж ей пора, вот что я скажу, – вздохнул отец и, скомкав салфетку, отшвырнул-таки ее в сторону. Потом тяжело поднялся и вышел вслед за дочерью, чуть не столкнувшись с Ненилой. Та водрузила самовар на стол, с недоумением глядя вслед барину.

– Barbarian сountry… – прошептала мисс Жаксон и налила себе чаю по-английски, с молоком.

А в это время соседский сын Алексей Берестов во всю прыть скакал на рьяном жеребце средь высоких трав раздольного луга. Чувство свободы и радость жизни распирали его, иногда он что-то кричал на ухо коню, и тот косил бешеным глазом, воротил морду и скалил зубы, будто смеялся.

Ярко светило июльское солнце, в небе кучерявились белоснежные облачка, стелилась трава под копыта коня и свистел в ушах ветер.

Фонтаном искрящихся брызг взметнул всадник мелкий ручей, промчался сквозь белизну березовой рощи и устремился в золотой покой соснового бора. Там он поехал медленнее, озирая с улыбкою деревья, словно здороваясь с ними. Лес был полон звуков и жизни: пели птицы; жужжа, кружились над цветами шмели и пчелы; порхали бабочки…

Алексей пришпорил коня, гикнул, проскакал опушкой – и вылетел на высокий берег реки, что волнистой голубой лентой вилась по зеленой равнине. Тут от полноты чувств он даже запел какую-то арию, но оборвал на полуслове, спрыгнул с коня и, снимая с себя на ходу рубаху-апаш, брюки и сапоги, покатился вниз к реке.

По за кустами у противоположного берега купались девки и бабы. Они были в белых рубахах, только недоросток Фенька плескалась голышом. Привлеченные пением юноши, они, присев в воде, втихомолку наблюдали за тем, как Алексей, оставшись в чем мать родила (тут бабы и девки, ойкнув, отвернулись, только Фенька таращила бесстыжие глаза), с разбегу бухнулся в прозрачную воду. Поплыл саженками, крутнулся в воде – и тут приметил белые рубахи баб. Помахал им рукой – и скрылся под водой…

Бабы ждали, озираясь. Следили, где вынырнет, даже встали во весь рост. Нет и нет.

– Утоп, что ли? – глухо спросила Фенька. И вдруг диким голосом завизжала и забарахталась в воде, и тут же рядом с нею с фырканьем появилась голова молодого барина, который поднырнул под девку да и ухватил ее за ляжки. Девки и бабы, вздымая брызги, бросились на берег к ворохам одежды. Последней убегала Фенька, сверкая розовым задом.

Алексей хохотал им вслед и хлопал по воде руками…

В своем родовом имении Иван Петрович Берестов принимал гостей, собравшихся по случаю возвращения его сына в родительское гнездо после успешного завершения университетского курса.

В ожидании обеда Колбина и Рощина вкупе с очаровательным Владимиром Яковлевичем Хлупиным и его милейшей тетушкой расположились в ротонде и наладились перекинуться в бостон по копейке.

– А правду ли говорили, – вопросила тетушка Арина Петровна, – что мадам де Сталь была шпионом Буонапарта?

– Помилуйте, ma tante, – возразил Хлупин, – как могла она, десять лет гонимая Наполеоном, насилу убежавшая под покровительство русского императора, друг Шатобриана и Байрона, быть шпионом Буонапарта!

– Очень, очень может статься! Наполеон был такая бестия, а мадам де Сталь – претонкая штучка!..

– Я слышала, что однажды она спросила Бонапарта, кого он почитает первой женщиною в свете, – заметила жена Рощина. – И знаете, что он ответил? «Сelle qui a fait le plus d'enfants»!

– Pardon, французскому не обучена, – поджала губы Арина Петровна.

– «Ту, которая народила более детей!» – перевела жена Колбина. – Бонапарт попал не в бровь, а в глаз – ведь у мадам де Сталь не было детей!..

Неподалеку по аллее прогуливались сестра Колбиной Амалия, молодящаяся столичная дама, приехавшая на лето из Санкт-Петербурга, и жена Захарьина Мария.

– Я начала Ричардсона, – рассказывала Мария, – благославясь, прочла предисловие переводчика…

– Надобно жить в деревне, чтобы осилить хваленую «Клариссу»… – вставила Амалия.

– Он говорит, что первые шесть частей скучненьки, зато последние вознаградят терпение читателя. Читаю том, второй, третий… скучно, мочи нет! Ну, думаю, сейчас я буду вознаграждена! И что же? Читаю смерть Клариссы, смерть Ловласа – и конец!.. Так и не заметила перехода от скучных частей к занимательным…

– Какая, все-таки, ужасная разница между идеалами бабушек и внучек! Ну что, скажите, общего между Ловласом и Адольфом?! А между тем роль женщины не изменяется…

– Вы правы, совершенно правы!.. – горячо поддержала Амалию Мария.

– Нет сомнения, что русские женщины лучше образованы, более читают, более мыслят, нежели мужчины, занятые Бог знает чем…

Алексей подскакал к дому со стороны заднего двора. У кухонного флигеля суетились слуги. Алексей спешился, передал поводья конюху и тут же столкнулся с поварихой.

– Поспешайте, барин, заждались вас! Иван Петрович шибко серчают… – всполошно сообщила она.

Алексей бросился в дом, птицей взлетел по лестнице в свою комнату, сорвал с себя пропыленную рубаху и стал поспешно переодеваться.

… А хозяин, тем временем, показывал гостям свою псарню.

В сопровождении главного псаря, управляющего и трех помещиков – Захарьина, Рощина и Колбина – Иван Петрович то подходил к загону с борзыми, то приседал на корточки перед легавыми, о чем-то говорил с ними, трепал морды… Ему поднесли в лукошке щенят. Он выбрал двух и обратился к Колбину:

– Лев Дмитрич, знаю, тебе мои борзые нравятся. Прими, друг любезный, из нового помета…

Колбин принял корзину, рассыпавшись в благодарностях:

– Иван Петрович, подарок царский! Давно мечтал… Благодарю покорно!

– А вы, Евгений Семенович, еще не заболели псовой охотой?

– Некогда все, Иван Петрович, – уныло отозвался Захарьин. – Хозяйство не отпускает… Нынче опять ожидаю недорода. Не знаю, ей-богу, что и делать!.. Хочу перенять английскую методу у соседа вашего, Григория Ивановича Муромского…

– Да-с! – проговорил Берестов с усмешкой. – У меня не то, что у него… Куда нам по-англицки разоряться! Были бы мы по-русски хоть сыты.

Гости улыбнулись и вслед за хозяином вышли в сад.

Идучи впереди, Иван Петрович пустился в нравоучительные рассуждения:

– Все эти заморские нововведения в первую голову крестьянин своим горбом чувствует. А я так думаю: чем более мы имеем над ним прав, тем более и наших обязанностей! Муромский – мот! Я таких не приемлю! Вот причина упадка нашего дворянства: дед был богат, сын уже нуждается, а внук идет по миру… Древние фамилии приходят в ничтожество!..

…В гостиной музицировала молодежь: две дочери Колбиных, три дочери Рощиных – Вера, Елена и Софья – и столичный отрок Вольдемар, сын Амалии. Все слушали романс, который пели сестры Колбины.

И тут в гостиную явился Алексей Берестов.

Как не похож он был на того удальца, что совсем недавно, полный радости, скакал в упоении по холмам! Перед девами предстал скучающий молодой dandy с небрежно-рассеянным взглядом, одетый во все черное. Он отвесил общий поклон, расслабленно облокотился на фортепиано, свесив руку с длинными пальцами.

Все замерли, впившись глазами в огромный перстень на безымянном пальце в виде мертвой головы. Рука Алексея поднялась ко рту, деликатно скрывая набежавшую вдруг зевоту. Столичный отрок не выдержал, подошел к Алексею и сочувственно прошептал:

– Как я вас понимаю!.. Мне тоже страх как скучно здесь после столицы, а уж вам, после студенческого братства…

Алексей смерил его холодным взглядом с головы до ног и процедил еле слышно:

– J'aime mieux m'ennuyer autrement…

– Как он похож на Чайльд-Гарольда!.. – восторженно шепнула одна из рощинских девиц, младшая.

– Притворяется, – шепнула в ответ старшая.

…Было три часа пополудни, когда коляски и кареты с гостями покатили от крыльца. Иван Петрович махал вслед коляскам рукой. Колбинские девицы, ехавшие в последней карете, долго еще трясли в окна платочками, не в силах оторвать зачарованных глаз от сына хозяина.

Алексей с облегчением стащил с шеи черный галстух, спрятал в карман.

– Ну, что, какая из девиц приглянулась? – грубовато спросил отец.

– Все жеманницы, – вздохнул Алексей и фыркнул раздраженно.

– А по мне, так наши сельские барышни, выросшие под яблонями и между скирдами, воспитанные нянюшками и природою, гораздо милее столичных красавиц… На тебя, милый, не угодишь! Сам-то хорош! Вырядился бог знает как! – Иван Петрович поворотился и пошел в дом.

– Батюшка, мне нужно с вами поговорить, – сказал Алексей.

– Что ж… Пошли, поговорим…

В кабинете Иван Петрович взял со стола трубку, набил ее, жестом пригласил сына сесть. Но тот остался стоять. Иван Петрович уселся в кресло.

– Говори, Алеша. Что надумал?

– Батюшка, позвольте без обиняков…

– Ну?

– Отпустите в военную службу.

– Ах, вот ты зачем усы отпустил! В гусары, значит, метишь… – сказал отец, пуская кольца дыма.

– Да-с, в гусары, – кивнул Алексей.

– После университета, голубчик, в статскую службу идут, а не в военную.

– Молод был и глуп. Теперь хочу быть гусаром.

– А знаешь ли ты, – старик закинул ногу на ногу, – что звание помещика есть та же служба? Заниматься управлением тысяч душ, коих благосостояние зависит от тебя, важнее, чем командовать взводом или переписывать дипломатические депеши…

– Я знаю.

– А знаешь, так почему не хочешь продолжить мое дело?

– Душа не лежит. Увы, я не l'homme des champs…

– Ты ведь и не пробовал хозяйствовать! Я никак в толк не возьму: почему главное старание большей части наших дворян состоит не в том, чтобы сделать детей своих людьми, а в том, чтобы поскорее сделать их гвардии унтер-офицерами?.. Я им уподобляться не хочу.

– Но почему же, батюшка?

– Потому, что военная служба нынче – это вино, карты и разврат. Не то, что при Павле Петровиче, царство ему небесное! Тогда был порядок, а нынче гусары только шампанское горазды пить и за юбками охотиться. Не пущу!

– Вы в самом деле лишаете меня выбора? – тихо произнес Алексей.

– В самом деле! Такова моя отцовская воля. Ты меня знаешь.

– Ну, и вы, батюшка, меня знаете! Я своего добьюсь!

– Ишь ты! – Отец встал, прошелся по кабинету, успокаиваясь. – Пообвыкни здесь пока… Понравится – останешься, не понравится – ступай служить статским. Но в гусары не пойдешь! Ступай.

Сын коротко кивнул отцу и, по-военному повернувшись, вышел из кабинета.

А в Прилучине в это время отец и дочь Муромские играли в крокет, ожидая Рощиных. Вооружившись молоточками, они пытались прогнать деревянные шары сквозь воротца на специально оборудованной травяной лужайке.

Показалась карета Рощиных.

Григорий Иванович направился навстречу гостям. Из кареты вышли Рощин с женою и три их дочери.

– Здравствуйте, гости дорогие! Мы уж заждались, – сказал Муромский, подходя.

– Здравствуйте, Григорий Иванович. Мы ж договорились – к вечеру!.. Званы были на обед в Тугилово, к Берестовым, – отвечал Рощин.

Муромский нахмурился.

– Этот «хранитель русской старины» все обеды дает! – с иронией произнес он, возвращаясь на площадку для крокета. – И что же было?.. «Щи да каша – пища наша»?

– Щи, конечно, были – с грибами и пампушками, а еще телячья голова под соусом, ушное и «гусарская печень»! Ну и, конечно, пироги всех видов… Еле дышу… – потер довольно живот Рощин.

Муромский сглотнул слюну.

– Ну, а мы вам заморское угощенье приготовили, – бодро сказал он. – Крокет! Европейская игра, уж получше, чем вист. Из Петербурга выписал. Попробуйте, Петр Сергеевич!

Рощин несмело взял из рук Муромского молоток, Лиза отдала свой жене Рощина.

– Папа, мы пойдем ко мне, – сказала Лиза отцу.

– Идите, идите, у вас свои тайны… – улыбнулся Муромский.

Девицы стайкой удалились, щебеча на ходу:

– Ах, Лиза, если б ты видела, как уморительно были одеты девицы Колбины!..

– И откуда только они берут свои наряды?!

– У них на платья были нашиты не цветы, а какие-то сушеные грибы!..

– …А в чем, скажите, смысл этой игры, Григорий Иванович? – осведомилась Рощина, вертя молоток в руках.

– Попасть шаром в воротца.

– И все? – усмехнулся Рощин.

– Да вы попадите сначала!

Рощин размахнулся и ударил. Шар улетел в кусты.

– Эк вы размашисто! – крякнул Муромский.

– По-русски! – рассмеялся Рощин. – Воля ваша, Григорий Иванович, а городки лучше. Там уж ударишь, так ударишь!

– Нам бы все сплеча… Сдержанности учиться надо, сдержанности и аккуратности! Англичане нам в этом сто очков вперед дадут. И в хозяйственной методе, кстати, – наставительно говорил Муромский, пока слуга, одетый английским жокеем, разыскивал в кустах шар.

– Весьма возможно. Только, знаете ли, «на чужой манер хлеб русский не родится». Не помню, кто сказал… – возразил гость.

– Да уж знаю, кто… Берестов, небось. А вот Петр Великий завещал у Европы учиться!

– Далась вам эта civilisation europe'enne… У России свой путь!

В ответ Муромский сильно ударил шар и прогнал его сквозь все воротца.

В Лизиной светелке девицы Софья, Вера и Елена рассказывали подруге о своем новом знакомце.

– …И вот представь, – говорила и показывала Вера, – входит он, скользит взглядом по лицам и эдак равнодушно отворачивается… Вольдемар спрашивает: «Не скучно ли вам?» А Берестов выставил свой перстень, – он у него в виде мертвой головы, представляешь? Протер перстень о рукав, глянул так на Вольдемара – и только что не зевнул!..

– Такой же гордец, как его батюшка, – определила Лиза.

– Ну, прямо Чайльд-Гарольд! – сказала Елена.

– И ни за кем не волочился? – поинтересовалась Лиза.

– В нашу сторону даже не взглянул… – вздохнула Софья.

– Ну, тому причина есть… – Вера вынула из-за рукава сложенный вчетверо листок. – Вот почему он ни на кого не смотрит… Мне Оленька Колбина сегодня презентовала.

Все склонились над листком.

– Списано с письма Алексея Берестова в Москву. То есть, не с письма, а с конверта… «Авдотье Петровне Курочкиной, в Москве, напротив Алексеевского монастыря, в доме медника Савельева… Прошу покорнейше доставить письмо сие А.Н.Р.»– прочитала Вера.

– А – эн – эр… – хором повторили девицы.

– Вот и поди отгадай, – огорчилась Софья.

– Если кому не терпится, можно и погадать… – лукаво и загадочно произнесла Лиза.

– Ой, Лизанька, как это?.. Скажи скорей! – встрепенулись девицы. – Что придумала?..

Лизавета и сама загорелась.

– Сегодня же ночь на Ивана Купала, самая гадальная ночь!.. Деревенские будут через костры скакать, женихов загадывать… Будут венки по реке пускать…

– Можно еще луну зеркалом ловить, суженый покажется, – вставила Елена.

– Только это все пустое! – сверкала глазами Лиза. – А вот я, от покойной нянюшки, верное гадание знаю…

Девицы открыли рты.

– Вы ж сегодня у нас остаетесь? Вот и погадаем ночью, если не забоитесь…

Сестры испуганно притихли, а Лиза вновь взяла листок и задумчиво прочитала:

– А, эн, эр…

Следом за вороным конем, влекомым в поводу Настей, робко ступали по росной траве затуманенного луга четыре девушки, все в белых длинных рубахах и с распущенными волосами, как лесные нимфы или русалки. Последней шла самая младшая из девиц, Елена. Она прихватила с собой зеркало и нет-нет да и заглядывала в него, наведя на луну.

Посреди луга Настя остановила коня, сбросила с плеч шаль, обернула ею морду коня. Конь храпел, вздрагивал.

– Ну, кто первый?..

– Давай уж ты, Настенька!..

– Ну, ин ладно.

Настя ловко вскочила в седло.

– Водите!

Лиза взялась за повод и стала кружить коня на месте. Софья, Вера и Елена разошлись в три стороны и пошли по кругу, приговаривая хором вслед за Лизой:

– Ты кружись, кружись, мой конь…

Не ярись ты, охолонь…

На спине твоей невеста,

Укажи ей мужа место!..

Гой еси,

К нему неси!..

Лиза отпустила повод. Конь потоптался на месте, помотал головой, крутнулся по своей воле – и вдруг уверенно пошел вперед в известном только ему направлении…

– Тпру! – не выдержала Настя.

Девушки подбежали.

– Настя, что там?!.. – спросила Лиза, глядя в ту сторону, куда указывала голова коня. А Насте уже давно это было ясно.

– Да наша деревня, Прилучино… – грустно ответила она. – В конюшню его тянет.

– Теперь я! – горячилась Лиза. – У тебя суженый и есть в нашей деревне…

Настя спрыгнула с коня, помогла усесться барышне. И все повторилось, как и в первый раз, только коня теперь кружила Настя.

На этот раз конь думал не долго. Всхрапнув и заржав, он сразу поскакал по лугу.

– Стой!.. Тпру, окаянный!.. Да стой же!!.. – кричала Настя, не на шутку встревожась.

Девицы визжали. Конь вдруг круто забрал вправо, поскакал немного по прямой – и сам остановился, как вкопанный…

Когда все подбежали, перепуганная Лиза сидела неподвижно, намертво вцепившись в холку коня и устремив взор вперед, в непроглядный туман.

– Настя… – помертвевшими губами еле выговорила Лиза. – Куда это он так сразу поскакал?.. На конюшню, что ли?..

– Да нет, барышня, – ответила Настя, оглядевшись и определив направление. – В Тугилово!.. К Берестовым…

Лиза одевалась. Она была уже в нижнем белье с рюшами, в панталонах и туфельках, теперь же выбирала платье. Настя одно за другим извлекала из платяного шкафа наряды и показывала ей.

– Не хочу, – говорила Лиза.

– А это?

– Не… Сегодня не нравится.

– Вчера ж нравилось. Что же сегодня?

– Вчера было вчера. Давай зелененькое…. Там где-то… – Лиза пошевелила пальчиками, показывая, где висит платье.

– Воля ваша…

Настя достала зеленое платье, показала Лизе. Та наконец удовлетворенно закивала и замахала руками: давай сюда! Настя сняла платьице с вешалки, принялась наряжать барышню, помогла ей надеть его, а затем начала зашнуровывать и застегивать многочисленные шнурки и застежки. Лиза оглядывала себя придирчиво, будто на бал собиралась.

– Позвольте мне сегодня пойти в гости, – сказала вдруг Настя.

– Изволь. А куда? – беспечно ответила барышня.

– В Тугилово, к Берестовым…

При этих словах Лиза как-то напряглась и внимательно посмотрела на свою служанку. Та продолжала:

– Поварова жена у них именинница и вчера приходила звать нас отобедать.

– Вот! – Лиза хлопнула себя по бокам. – Господа в ссоре, а слуги друг друга угощают!

– А какое нам дело до господ! – возразила Настя. – К тому же я ваша, а не папенькина. Это папенька ваш в ссоре с Тугиловским барином. А вы ведь не бранились еще с молодым Берестовым…

– И побранюсь! Непременно побранюсь! – топнула ножкой Лиза. – Как только увижу – тут же и побранюсь!.. Вот только увидеть как? – печально закончила она.

– Старики пускай себе дерутся, коли им весело. А ваше дело – молодое! – Настя толкнула барышню локтем в бок и расхохоталась.

– Постарайся, Настя, увидеть Алексея Берестова, да расскажи мне хорошенько, каков он собою и что за человек, – наставительно произнесла Лиза.

– И носит ли он усы, – весело подхватила Настя.

– Что ты несешь, Настя! – Лизины бровки сошлись к переносице. – Какие усы? При чем здесь усы?!..

– Так вы же загадали на усы, – опешила Настя. – Сами говорили…

– Ничего я не говорила! Мало ли что я говорила! Говорила да забыла… Ступай к своим Берестовым и делай там, что хочешь!

С этими словами Лиза поспешила к лесенке, чтобы спуститься вниз к завтраку.

Молодая дворня, парни и девки числом около двадцати, играли в «горелышки» на краю барского сада в Тугилово. Выстроившись попарно «столбцом», они звонко подхватывали хором вслед за одиноким «горевшим»:

– Гори, гори ясно,

чтобы не погасло!

– Погляди на небо —

там птички летят,

колокольчики звенят!

– Раз, два, три —

огонь, гори!..

Задняя чета разбежалась врознь, «горевший» парень стремительно догнал девку и встал с нею в голову столбца. Новый одиночка стал «гореть»:

– Горю, горю жарко!

Едет Захарка!

И все весело подхватили:

– Сам на кобыле,

жена – на коровке,

дети – на тележках,

слуга – на собаках!

Погляди наверх —

там несется пест!..

Гости постарше издали наблюдали за игрой, сидя вкруг стола, накрытого к чаю прямо под яблонями, вблизи кухонного флигеля. Жена тугиловского повара, именинница Лукерья Федотовна, восседала с мужем во главе стола, на коем центральное место занимал пузатый медный самовар с поставленным сверху фаянсовым чайником, расписанным красными петухами. Рядом с именинницей сидела приказчица Берестовых со своими двумя дочерьми. Одеты они были с барского плеча, а потому в горелки не играли. Среди прочих сидели прилучинские – Ненила и Анисья Егоровна, ключница Муромского. (Настя и Дунька играли с молодыми).

Стол был уставлен вареньями и печеньями. Кроме родного, домашнего, было и барское угощенье – синее, красное и полосатое бланманже. Гости чинно хлебали чай из блюдец, мирно беседовали.

– Блажманже кушайте, гости дорогие, – угощала Лукерья Федотовна. – Блажманже мой Ваня как самому барину готовил.

Повар Иван Семенович, уже изрядно под хмельком, сиял как тот начищенный медный самовар, что стоял на столе. Прикрывая глаза, он задушевно выводил на балалайке «Ясного сокола». Егерь Никита искусно ему подыгрывал.

Бланманже накладывали в розеточки осторожно, с почтением.

– Ты, Лукерья, неверно говоришь, – молвила приказчица. Барин велит говорить «бланманже», а не «блажманже». Очень серчает.

– Пущай «бланманже», – согласилась Лукерья. – А по мне «блажманже» красивше.

– Нашему барину такого бы повара, – сказала Ненила. – Глядишь, и нам перепало бы. А то и себя, и всех овсянкой заморил. И мясо всегда сырое, с кровью. Бр-р!..

– Это он после кончины барыни на аглицкую моду свихнулся, – пояснила Анисья Егоровна.

– Обеднял, что ли? – посочувствовала приказчица.

– Овес не от бедности, – вступилась за барина ключница. – Овес для здоровья полезный.

– Лошадям он полезный, – буркнула Ненила.

Иван Семенович вдруг встал и расплылся в улыбке, указывая пальцем:

– Вона!.. Молодой барин прискакали-с…

Все посмотрели туда, где среди деревьев ярко светилась над крупом коня белая рубаха, мелькая из света в тень.

Алексей Берестов придержал коня и повел его шагом, по кругу приближаясь к играющим. Он был разгорячен верховой прогулкой – щеки горели, глаза сверкали, ворот рубахи был широко распахнут. Картинно подбоченясь, он игриво поглядывал на парней и девок. Те немного стушевались присутствием барина, но, переглянувшись, продолжили игру. Озорно тряхнув белокурой головой, «горевший» заголосил лукавую запевку:

– Горю-горю, пень!

– Чего горишь? – хором вопросили девки и ребята.

– Девки хочу! – смело ответствовал он, кося глазом на барина.

– Какой?

– Молодой!

– А любишь?

– Люблю!

– Черевички купишь?

– Куплю!

– Прощай, дружок!

– Не попадайся!..

Последняя пара разбежалась, «горевший» стремглав пустился за девкой и скоро догнал ее – признаться, она не очень спешила. Новая чета встала в голову столбца, случившийся одиноким занял свое место…

И тут молодой барин не утерпел. Он спрыгнул с коня, подвел его к «горевшему» и, передавая узду, приказал:

– Погуляй и сведи на конюшню. Теперь я гореть буду!

Все оживились, засмеялись, ожидая забавы.

Последней парой стояли Настя и Дунька, парней на всех девушек не хватило.

– Ой, – задохнулась от страха Дунька. – Пропали…

– Ништо, – Настя подобралась вся, как кошка, – меня ему не догнать…

– Гори, гори ясно! – закричал барин громко, не хуже деревенских. – Чтобы не погасло!

Голос его не терялся даже в хоре.

– Погляди на небо,

там птички летят,

колокольчики звенят!

– Раз, два, три – огонь, гори! – выкрикнул Алексей Берестов и сорвался пулей с места.

Настя и Дунька порскнули в разные стороны. Дунька заметалась, заверещала, обмерла – и встала, как столб, закрыв глаза. Но барин как ветер промчался мимо, устремившись за бойкой Настей. Только мимоходом коснулся Дуньки рукой.

– Ишь, какая! Ужо я тебя! – раззадорившись, кричал он Насте.

Та бегала кругами, ловко увертываясь среди деревьев.

Парни и девки не оставались безучастными.

– Шибче, барин! – подбадривали ребята. – За косу ее хватай!..

– Лети, Настена!.. Лети, касатка!.. Не поддавайся!..

За чайным столом, забыв чинность, все поднялись и с интересом следили за игрой.

– Бешеный какой… – охнула Ненила.

– Сроду такого не видывала, – подивилась Анисья Егоровна, – чтобы барину – и в горелки с дворовыми бегать…

– Они у нас – чистый огонь-с, – с одобрением сказал Иван Семенович.

Алексей наконец догнал Настю и с ходу, поворотив ее лицом к себе, крепко поцеловал в губы.

– Ох! – только и успела охнуть она, как барин тут же припечатал ей второй поцелуй.

– Вот охальник… – потрясенно прошептала Ненила, опускаясь на скамью.

Все остальные – и молодежь, и пожилые – были довольны победой барина и кликами выражали свое одобрение. Иван Семенович ударил плясовую.

– …Ты откуда такая взялась? – запыхавшись, спрашивал Алексей, держа Настю за руку и ведя ее в голову столбца. – Я тебя не знаю…

– Прилучинская я. Григория Ивановича Муромского, соседа вашего…

– Этого сумасшедшего англомана?

– Как-как? – не поняла Настя. – И вовсе он не сумасшедший. Он хороший. А дочка у него – загляденье.

– Ну да! Знаю я здешних барышень. У них одни книжки в голове. Жеманницы. Слова попросту не скажут. Не то, что ты!

Они встали на свое место впереди всех. Перед ними стояла Дунька, надув губы и с глазами, полными слез.

– Ну, что ты? – с улыбкой спросил Берестов. – Начинай!

Дунька помотала головой и указала пальцем на Настю.

– Ей гореть… Барин меня первую догнал.

Алексей оторопел, изумленно оглядел Дуньку.

– Ах, тебя первую?! – он рассмеялся. – Ну, так получай награду!

Он крепко обнял Дуню и наградил ее поцелуем в губы.

Спускались летние сумерки над Прилучиным, из раскрытых окон барского дома доносились звуки фортепиано. Это играла мисс Жаксон.

В глубине парка, в конце отдаленной аллеи, Лиза с нетерпением ожидала возвращения Насти.

Вот послышались шаги, Настя быстро вышла на аллею и ойкнула, едва не столкнувшись с барышней.

– Наконец-то, – выдохнула Лиза, схватила Настю за руку и усадила на ближайшую скамью. – Рассказывай…

– Ну, Лизавета Григорьевна, – сказала Настя, переведя дух, – видела я молодого Берестова!.. Нагляделась довольно – целый день были вместе…

– Расскажи, расскажи по порядку!

– Извольте-с… – Настя посидела еще немного, успокаивая дыхание, и начала: – Вот пошли мы, как вы разрешили, на именины поваровой жены в Тугилово – я, Анисья Егоровна, Ненила, Дунька…

– Хорошо, знаю! – Лиза в нетерпении дернула Настю за рукав. – Ну, потом?

– Позвольте-с, расскажу все по порядку… Вот пришли мы к самому обеду. Комната полна была народу. Были колбинские, захарьевские, приказчица с дочерьми, хлупинские…

– Ну! А Берестов?

– Погодите-с, – Настя превосходно замечала возбуждение барышни, но, шутя, играла с нею, как кошка с мышью. – Вот мы сели за стол, приказчица на первом месте, я подле нее… А дочери и надулись, да мне наплевать на них!..

– Ах, Настя, как ты скучна с вечными своими подробностями! – Лиза вскочила со скамьи. – Мочи нет слушать!

Она сделала вид, что ей вовсе уже не интересен Настин рассказ, и решительно направилась к дому.

– Да как же вы нетерпеливы! – Настя поспешила за ней.

Возле ограды барышня замедлила шаг, и Настя продолжила рассказ:

– Ну вот, вышли мы из-за стола… А сидели мы часа три, и обед был славный…

– Настя!

– Вот вышли мы из-за стола и перешли в сад чай пить, а молодые стали играть в горелки, и мы с Дунькой тоже. И как только пришел наш черед бежать – тут молодой барин и явился! Прискакал на коне, как гусар!..

Лиза остановилась, как споткнулась.

– Ну, что ж? Правда ли, что он так хорош собой?

– Удивительно хорош! – Настя показала, каков был барин на коне. – Красавец, можно сказать: стройный, румянец во всю щеку – и усы… Премиленькие такие усики!

Лиза как будто и не слышала про усы, пошла далее.

– А я так думала, что лицо у него бледное… – разочарованно промолвила она. – Что же, каков он тебе показался? Печален, задумчив?..

– Что вы! Долой с коня – и ну с нами в горелки бегать!

– С вами в горелки бегать?! Невозможно!

– Очень возможно! Да что еще выдумал: поймает – и ну целовать! – И припомнила: – А усики-то щекочутся…

Тут уж Лиза встала как вкопанная, всплеснула руками и уставилась на Настю пристально. Помолчала и сказала:

– Воля твоя, Настя, ты врешь.

– Воля ваша, барышня, не вру, – Настя тоже не отводила глаз. – Я насилу от него отделалась. Целый день с нами так и провозился…

Лиза круто отвернулась от Насти и быстро пошла прочь, вскричав на ходу:

– Да как же говорят, что он влюблен и ни на кого не смотрит?!..

– Не знаю-с! – поспешая за нею, тараторила Настя. – А на меня так уж слишком смотрел! Да и на Таню, приказчикову дочь, тоже, да и на Пашу колбинскую, да грех сказать – никого не обидел, даже нашу Дуньку! Такой баловник!..

– Это удивительно… Да что он в Дуньке-то нашел?!..

С этими словами, сказанными громко, не таясь, они вошли в дом.

И вот уже Настя собирала барышню ко сну. Сидя перед зеркалом и заплетая волосы на ночь, Лиза спросила:

– А что в доме про него слышно?

– Про кого? – отозвалась Настя, застилая постель.

– Ах, Настя! Да про Берестова же!

– А что слышно… Барин, сказывают, прекрасный: такой добрый, такой веселый. Одно не хорошо: за девушками слишком любит гоняться. Да, по мне, это еще не беда: со временем остепенится…

Настя уложила барышню в постелю, укрыла одеялом, подоткнула под бочок как маленькой.

– Как бы мне хотелось его видеть! – сказала Лиза со вздохом, уже борясь со сном.

Настя присела на край кровати, заговорила шепотом, будто сказку на ночь рассказывала:

– Да что же тут мудреного?.. Тугилово от нас недалеко, всего три версты… Подите гулять в ту сторону или поезжайте верхом… Вы верно встретите его… Он же всякий день, рано поутру, ходит с ружьем на охоту…

– Да нет, нехорошо… – возражала Лиза, уже прикрыв глаза. – Он может подумать, что я за ним гоняюсь… К тому же отцы наши в ссоре, так и мне все же нельзя будет с ним познакомиться… – Она примолкла, засыпая.

– Ну, поглядим еще… Утро вечера мудренее… – успокоила ее Настя.

Вдруг Лиза села на постели, широко раскрыв глаза.

– Ах, Настя! Знаешь ли, что?!..

– Ахти, господи!.. – отпрянула Настя.

– Наряжусь я крестьянкою!

Настя прыснула, прижала пальцы к губам и сказала:

– А и в самом деле!.. Наденьте толстую рубашку, сарафан – да и ступайте смело в Тугилово!.. Ручаюсь вам, что Берестов уж вас не прозевает…

– А по-здешнему я говорить умею прекрасно. – Лиза снова упала на подушку, повернулась на бок и счастливо прошептала: – Ах, Настя, милая Настя! Какая славная выдумка!..

И тотчас же заснула.

Настя перекрестила ее, загасила свечи и вышла вон.

И тотчас светелка Лизы наполнилась лунным сиянием.

Глаза девы распахнулись, она повернулась к окну. Сквозь ветки липы прямо на нее смотрела круглая луна.

Лиза встала, подошла к окну.

Двор усадьбы, сад, село на холме и далекий лес – все было залито голубым лунным светом.

Лиза вздохнула и вернулась к постели. Но не легла, а только присела – не спалось…

… – Авдотьюшка, дружочек, дай хоть один блиночек! – верещал Петрушка.

– Сядь у окошка

Да подожди немножко, – отвечала кукла Авдотья, скрываясь за пестрым пологом, свисавшим с обруча над головою бродячего кукольника.

– Пока муж придет в дом,

Угости скорей блином! – увещевал надетый на руку Петрушка.

– Ну уж ладно,

Говоришь ты больно складно, – прорычал грозным басом кукольный муж, появляясь над пологом и принимаясь дубасить Петрушку колотушкой.

Скрипучий, пронзительный голос Петрушки, изображаемый с помощью пищика, доносился до крайних рядов небольшого уездного базара, куда лихо подкатила легкая летняя коляска. В ней сидели Лиза и Настя, правила коляской Дунька. Осадив лошадей, она вопросительно оглянулась назад. Настя и барышня, раскрыв рты, с одинаковым любопытством глазели по сторонам. А вокруг кипела базарная жизнь: стоял неумолчный говор, мычали коровы, привязанные к телегам, били крыльями куры и гуси, блеяли в загоне овцы…

Мужики, бабы, девки, парни из окрестных сел, с корзинами и без, сновали между рядами и телегами, с которых продавали овощи, фрукты, мясо, птицу, лапти, горшки и еще всякую утварь, живность и снедь. Вот проехал мимо барин верхом на мерине, которого вел под уздцы стремянный, следом тащился слуга. Барин указывал ему, что купить. Проезжали и другие коляски, переваливаясь на рытвинах, в них сидели барыни и барышни, тоже с интересом глазели по сторонам, выбирали товары.

Небо было ясное, высокое, голубое…

О чем распорядилась Лиза, с помощью Насти сойдя с коляски, не было слышно за шумом базара, а только Настя, получив денег, стремглав побежала к единственной лавке. Дунька осталась сидеть на облучке, а Лиза побрела вдоль торговых рядов.

Одни торговцы зазывали, выкликали товар, другие стояли молча, будто им и дела нет, да утирали раскрасневшиеся от жары лица.

– А вот сбитень горячий!

Подходи, кто с похмелья плачет!

С нашего сбитня голова не болит,

Ума-разума не вредит.

Извольте кушать,

А не глядеть да слушать!..

Рядом другой продавец старался:

– Лучшей репы в свете нет!

Какой вкус, какой цвет!

Все едят да хвалят,

Нашего брата по головке гладят!..

За прилавком с деревянными и глиняными игрушками кудрявый весельчак выкрикивал:

– Игрушечка диво,

Забавна, красива!

Угодно купить?

Могу уступить!..

Но Лиза уже не могла оторвать глаз от «панорамы», то есть яркого ящика с двумя увеличительными стеклами и коньком наверху, внутри которого вращались «картины». Рядом стоял дед-раешник, одетый в серый домотканый кафтан, расшитый желтой и красной тесьмой, в лаптях и шапке-коломенке, на которой болтались цветные ленточки. Он крутил рукоять и пояснял:

– Вот вам город Париж,

Что въедешь, то и угоришь…

А вот и город Марсель,

Что не видите отсель…

Лиза не утерпела и припала к увеличительному стеклу. Ах, какая красота ей открылась!..

– А вот город Питер, – слышала Лиза речь деда, —

Что барам бока повытер!

Там живут смышленые немцы

И всякие разные иноземцы.

Русский хлеб едят

И косо на нас глядят.

Набивают свои карманы

И нас же бранят за обманы…

– Барышня! – дернула Лизу за рукав Настя, и барышня с неохотой оторвалась от прелестной картины.

– Вот! – в одной руке Настя держала четыре аршина толстого полотна, в другой – пятиаршинный кусок синей китайки.

– Изрядно, голубушка! – порадовалась Лиза. – Теперь – пуговки медные!.. Пошли к офене!

Лиза не забыла дать деду денежку, ухватила Настю за рукав и потянула за собой.

Коробейник щедро насыпал Насте полную горстку пуговок.

– На пятиалтынный не много ли? – улыбнулась ему Настя.

– Для такой раскрасавицы лишнего не жалко, – сверкнул глазом офеня и прибавил потаенно: – А для барышни отдушки есть… Иноземные!..

– Благодарствуйте! – Настя поклонилась офене и поспешила за барышней, которая уже устремилась на звук волынки. Это на полянке за базаром, в окружении толпы зевак, показывал свое искусство медвежатник.

– А ну-ка, мишенька, – говорил он, – покажи, как бабушка Ерофеевна блины на масленой печь собиралась, блинов не напекла, только сослепу руки сожгла да от дров угорела? Ах, блины, блинцы!..

Медведь лизал лапу и ревел. Зрители добродушно смеялись, а Лиза и Настя пуще всех.

– А как, Михаил Потапыч, красные девицы белятся-румянятся, в зеркальце смотрятся, прихорашиваются?..

Медведь уселся, одной лапой стал тереть морду, а другой вертел перед собой…

В девичьей все были заняты делом: кто ткал, кто прял, кто шил, кто вязал. А кто и вышивал. В большой комнате было светло и уютно: в солнечных лучах плавали пылинки, горела лампадка пред иконой Богоматери, мирно постукивал ткацкий станок да журчали веретена. Девушки работали и пели – ладно, негромко и печально.

Вышла Дуня на дорогу,

Помолившись Богу.

Дуня плачет, завывает,

Друга провожает.

Друг поехал на чужбину,

Дальнюю сторонку,

Ох уж эта мне чужбина —

Горькая кручина!..

На чужбине молодицы,

Красные девицы,

Остаюся я младая

Горькою вдовицей.

Вспомяни меня младую,

Аль я приревную,

Вспомяни меня заочно,

Хоть и не нарочно.

Настя и Дунька трудились над нарядом для барышни. Одна обметывала ворот у рубахи, другая пришивала пуговки к сарафану.

Дверь тихонько приоткрылась, заглянула барышня, спросила кивком – ну как, готово ли?..

Настя и Дунька согласно кивнули в ответ.

Тогда Лизавета широко распахнула дверь и вошла решительно, по-хозяйски. Прошлась между девками, поглядывая строго – кто чего наработал, и вышла, на ходу еще раз покосившись на Настю и дав ей знак: жду, мол.

По уходу хозяйки Настя и Дунька скорехонько прикончили дело, перекусили нитки – и Настя на вытянутых руках вынесла сшитый синий сарафан и белую полотняную рубаху.

Не прекращая пения, девушки переглянулись улыбчиво – все-то они знали…

– …А ведь признайся, Настя, никогда еще не казалась я тебе так мила? – спросила Лиза, примеривая обнову перед зеркалом в своей светелке. – И почему я не родилась крестьянкою?!..

Она с удовольствием оглядела себя с головы до ног, потом низко поклонилась зеркалу, опустив руку до пола.

– Благодарствуйте, барин! – Выпрямилась и покачала головою: – Не пойму я, что вы говорите… – И сделала глупое лицо. – Я дочь Василья-кузнеца, из Прилучина, иду по грибы!.. Ну, как, Настя, похоже? – Лиза по-крестьянски закрылась рукавом.

Настя критически смотрела на барышню, скрестив руки на груди и подперев подбородок кулачком.

– Уж больно личико у вас… – Настя не могла подобрать слово, наконец, нашла. – Беленькое…

– А ты хочешь, чтоб оно черненьким было? Я, чай, не эфиоп!

Лиза рассмеялась и крутнулась перед зеркалом.

– Девка – и в туфлях! – фыркнула Настя. – Так не бывает.

Лиза задумалась на минуту – и сбросила туфельки.

– А босиком – бывает?

– Босиком бывает…

Прямо в белых нитяных чулочках Лиза сбежала вниз по лестнице, спорхнула с крыльца, пробежала несколько шагов по траве – и вдруг запрыгала, держась одной рукою за пятку.

– Ой, колется…

– Непривычны вы босиком, – подходя, сказала Настя. – Ножки нежные…

– Вели принести лапти, – приказала Лиза.

– Так по вашей ножке и не найти, больно мала, – засомневалась Настя.

– Тогда вели сплести! К утру чтобы были!.. – Лиза топнула необутой ножкой по земле, вновь вскрикнула от боли и схватилась за ногу.

Настя отломила веточку с куста, присела подле барышни и смерила веточкой ступню. Лишнее отломила.

…Весело помахивая веточкой-меркой, Настя бежала по тропинке вдоль берега. Река сверкала сквозь осоку, искрилась на перекатах. Змейкой струилась навстречу тропинка. Солнце мельтешило в листве. Настя жмурилась на бегу и чему-то улыбалась. На скрипучем мостке задержалась, глянула вниз. В прозрачной воде лениво шевелили хвостами голавли.

– Ужо я вас… – пообещала им Настя и сбежала с мостка, всполошив на мелководье белоснежных гусей. Они грозно зашипели вслед, но Настя уже скрылась за прибрежными кустами…

На лугу мирно паслись швейцарские коровы, позванивая своими колокольцами. Пастух Трофим, русый и кудрявый молодец, лежал навзничь в траве, запрокинув руки за голову, жевал травинку и смотрел в небо. Там захлебывался песней жаворонок.

– Трофи-и-им!.. – послышался крик Насти.

Пастух приподнялся на локте – вставать было лень – и с улыбкой поджидал девушку.

– Трофимушка!.. – Настя подбежала, запыхавшись, и села рядом. – Вот… – она протянула веточку и перевела дыхание, – надобно сплести пару лаптей по этой мерке.

– Изволь, – отвечал пастух, по-прежнему улыбаясь, – сплету тебе так, что любо-дорого… – Он разглядел веточку. – Кому ж это понадобились детские лапоточки?..

– Не твое дело, – отвечала Настя. – Не замешкай только работою, принеси к завтрашнему утру. Страсть как надо!..

– Дорого обойдется… – Трофим лукаво прищурил глаз.

– Откуплюсь, не то… – Настя тоже улыбалась, смотрела ему в глаза и не спешила вставать.

– За скорую работу вперед платят… – протянул Трофим – и вдруг обхватил Настю, повалил в траву и принялся целовать.

Лиза тоже проснулась, соскочила с кровати и подбежала к окну.

Весь дом еще спал.

За воротами заспанная Настя ожидала пастуха.

Все ближе и ближе играл рожок, и вот уже деревенское стадо потянулось мимо барского дома. Трофим, перестав играть, подошел к Насте, отдал ей маленькие пестрые лапти и получил полтину в награждение. Этого ему показалось мало, он потянулся обнять Настю, но та отмахнулась, с досадою указав на барские покои.

Пастух снова заиграл и пошел восвояси. Стадо, пыля, потянулось к реке.

…Лиза любовалась собой, и так и сяк вертясь перед зеркалом, кокетливо держа косынку за углы, притопывая лапотками.

– Спасибо, милая Настя! – вполголоса говорила она, боясь потревожить свою соседку, мисс Жаксон. – Какая же ты славная! И что бы я без тебя!?.. Ну, с Богом?..

– Вы, барышня, в таком виде осрамитесь, – изрекла Настя.

– А что? – удивилась Лиза. – Чем не селянка?

– А волосы? – показала Настя. – Нешто так девки носят?

– И то! – спохватилась Лиза. – Заплетай скорей!..

Настя принялась заплетать ей косу, а Лиза в это время давала ей наставления:

– Если мисс Жаксон спросит, где я, скажи, что барышня, мол, решила с этого дни выполнять английское правило, встала пораньше и пошла гулять…

– А какое правило? Если спросит…

– «Early to bed and early to rise

Makes the man healthy, wealthy and wise»!

– Ну, барышня, такое мне и не повторить!..

– Скажи по-нашему: «Кто рано встает, тому Бог подает».

– Так-то лучше…

– Сама же ожидай меня… Ну, хоть на конюшне. Платье не забудь!..

Коса была заплетена, легла на грудь.

– Хороша девка! – одобрила Настя. – Кузовок не забудьте, вы ж по грибы идете…

Они беззвучно рассмеялись, прижимая пальцы к губам.

– В тугиловской роще не забирайте влево, – наставляла Настя, когда они тихонечко спускались по лестнице, – а то как раз угодите в Бесовское болото…

– Отчего-то оно бесовское?

– По-разному говорят… А вот как мне бабушка рассказывала. Еще до француза это было… Одна пастушка стерегла свиней недалече от этого болота. И сделалась беременною. И никак не могла объяснить, почему это случилось, только все повторяла про болотного беса…

– Ой, страхи какие!..

Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков ожидали солнца.

Лиза, казалось, не шла, а летела.

Ее ножки в пестреньких лапотках, мелькая, приминали седую от росы траву. Лиза озиралась на ходу, боясь какой-нибудь знакомой встречи, но при том веселилась по-младенчески и даже напевала под нос:

Капитанская дочь,

Не ходи гулять в полночь…

Только приблизившись к березовой роще, стоящей на рубеже отцовского владения, Лиза пошла тише. В сумрак рощи она вошла уже совсем тихо, как в храм.

Глухой, перекатный шум дерев приветствовал девушку. Веселость ее притихла. Сердце сильно билось, само не зная почему…

Лес потемнел, березы сменились осинами, стали попадаться все чаще хмурые ели. Скоро открылась тихая полянка, посередь которой, как зеркальце, отсвечивал далекое небо маленький бочажок-озерцо. Лиза огляделась, присела на бревно и заглянула в бочажок.

Таинственный мир открылся ей. Хозяином в нем был толстый жук-плывунец, то нырявший деловито в глубину, то лениво поднимавшийся к поверхности глотнуть воздуху. Мелкие козявки споро скользили по глади воды. Шныряли головастики, лягуха таращила глаза…

Лиза подняла голову. Она словно впервые увидала эту лесную жизнь, независящую от нее и в то же время слитную с нею.

Вот проскакала с ветки на ветку белка. Шмель, жужжа, вился вокруг цветка. Вдали за березами, ломая сучья и ветви, темной тенью прошествовал лось.

Лиза прилегла и стала смотреть на верхушки елей, уже освещенные солнцем, и на синее небо между ними. Мало-помалу предалась она сладкой мечтательности…

Вдруг прекрасная легавая собака залаяла на нее.

Лиза испуганно вскрикнула и вскочила на ноги.

– Тout beau, Sbogar, ici! – раздался мужской голос и молодой охотник показался из-за кустарника. Это был Алексей Берестов.

– Не бойсь, милая, – сказал он Лизе, – собака моя не кусается…

Лиза оправилась от испуга и тотчас принялась играть свою роль.

– Да нет, барин, боюсь, – сказала она, притворяясь полуиспуганной, полузастенчивой. – Она, вишь, какая злая, ну как опять кинется…

Алексей подозвал к себе пса и прижал его к ноге, удерживая за загривок.

– Ну, вот, иди себе спокойно…

Лиза пошла от него, поминутно оглядываясь.

Алексей между тем пристально глядел вслед молодой крестьянке. Вдруг спохватился, позвал:

– Если ты боишься, я провожу тебя!

Он накинул на собаку ошейник и заспешил за девушкой, шепча:

– Gracieuse… Fre'tillon…

Лиза тем временем вышла на дорожку, осененную с обеих сторон высокими деревьями. Алексей догнал ее, повесил ружье на плечо и зашагал рядом, искоса поглядывая на Лизу. Пес тянул вперед, мельтешил под ногами. Алексей отпустил его.

– Мы и без провожатых не заблудим, – сказала Лиза.

– Нам как раз по пути! – слукавил Алексей. – Ты ведь позволишь мне покуда идти подле себя?

– А кто те мешает? – ответила Лиза. – Вольному воля, а дорога мирская…

Лиза скромно опустила глаза.

Собака носилась кругами по лесу, распугивая птиц.

– Откуда ты? – спросил Алексей.

– Из Прилучина. Я дочь Василья-кузнеца, иду по грибы, – бойко, как по-писаному, отвечала Лиза. – А ты, барин? Тугиловский, что ль?

– Точно так, – отвечал Алексей. – А только я не барин, я камердинер молодого барина…

Лиза поглядела на него и засмеялась.

– А вот и врешь! – сказала она. – Не на дуру напал. Вижу, что ты сам барин!

– Почему же видишь?

– Да по всему.

– Однако ж?..

– Да как же барина со слугою не распознать? И одет-то не так, и баишь иначе, и собаку-то кличешь не по-нашему!..

Алексей рассмеялся. Хорошенькая поселянка все более нравилась ему. Некоторое время шли молча, Алексей тихонько насвистывал военную музыку. И вдруг остановились.

Поперек дороги разлилась широкая лужа.

Не успела Лиза сообразить, что ей предпринять, как молодой барин подхватил ее на руки и перенес через лужу, а перенеся – не сразу опустил на землю, задержал в объятиях.

Лиза отпрыгнула от него, не шутя замахнулась кузовком.

Сердце ее зашлось, слова никак не шли с языка.

– Вы!.. Да как вы!.. Ишь вы какой!..

Алексей опешил, стоял неподвижно.

Пес убрал язык, склонил голову набок.

Лиза овладела собой, опустила кузовок и сказала с важностию:

– Если вы хотите, чтобы мы были вперед приятелями, то не извольте забываться!..

Брови Алексея поднялись от удивления, он расхохотался.

– Это кто ж тебя научил так говорить-то, помилуй Бог!.. Уж не Настя ли, моя знакомая, девушка вашей барышни, как, бишь, ее зовут-то…

– Лизавета Григорьевна, – подсказала Лиза, поджав губы.

Она понимала, что вышла ненароком из своей роли, и теперь старалась поправить положение.

– А что думаешь, разве я и на барском дворе никогда не бываю?.. – сказала она. – Небось, всякого наслышалась и нагляделась…

– Так не сама ли это Лизавета Григорьевна распространяет просвещение между крестьян? – догадался Берестов и развел руками: – Non, c'est unique! Vraiment c'est un charme!..

– Я не по-нашему тоже могу… – сказала Лиза.

– Неужто? А ну-ка!

Лиза подумала и спросила таинственно:

– «Гутмонин» – знаешь, что такое?

– Ну, что? – улыбаясь, спросил Алексей.

– «Доброго вам здоровьичка», значит. По-аглицки…

Тут уж Берестов прямо покатился со смеху. Даже пес залаял от восторга. Лиза не удержалась, прыснула – и тоже раскатилась колокольчиком. Так они стояли и смеялись посреди дороги, то хлопая себя по бокам, то показывая друг на друга пальцами; и пес радостно прыгал между ними, и птицы гомонили над головами.

– Однако, – спохватилась Лиза, переведя дух, – болтая с тобою, грибов не наберешь… Иди-ка ты, барин, в сторону, а я в другую. Прощения просим… – в пояс поклонилась она ему.

Алексей утирал набежавшие от смеха слезы.

– Да как же тебя зовут хоть, душа моя? – спросил он.

– Акулиной зовут, – ответила Лиза и заспешила по тропке в сторону от дороги.

– Акулина! – крикнул Берестов, и в березовой роще будто аукнулось: «…Акулина-а!»

– Скоро буду в гости к твоему батюшке, жди!..

Лиза остановилась, испуганно оглянулась.

– К какому батюшке?.. – еле вымолвила она.

– К Василью-кузнецу, – Алексей шел к ней.

– Что ты, что ты! – возвразила с живостию Лиза, возвращаясь. – Ради Христа, не приходи…

– Что так?

– Коли дома узнают, что я с барином в роще болтала наедине, то мне беда будет… Отец прибьет меня до смерти!

– Да я непременно хочу с тобой опять видеться!

– Ну, я когда-нибудь опять сюда приду за грибами…

– Когда же?!

– Да хоть завтра.

Они опять стояли рядом. Их руки соединились. Лизины тонкие пальчики хотели высвободиться, пальцы Алексея удерживали их.

– Милая Акулина, расцеловал бы тебя, да не смею… Так завтра, в это время, не правда ли?

– Да, да… Да пусти же, барин, мне домой пора…

– И ты не обманешь меня?

– Не обману.

– Побожись!

Она, наконец, освободила руки и перекрестилась:

– Ну, вот те Cвятая Пятница, приду.

И побежала прочь, теряясь меж березовых стволов.

Алексей счастливо смотрел ей вслед, потом вдруг сорвал с головы картуз, запустил в небо и навскидку пальнул по нему из ружья.

Картуз разлетелся в пух и прах.

…Лиза открыла скрипучую дверь, навешенную в воротах конюшни, и шагнула в полумрак, где жарко блестели глаза лошадей в стойлах да выгибались дуги повозок, да блестели лаком крылья колясок.

– Настя!.. – шепотом позвала Лиза. – Ты здесь?

– А?! Что?.. – испуганно всполошилась Настя совсем рядом.

Она, оказывается, спала на сиденьи барской кареты, подложив под голову узелок с одеждой барышни.

– Фу, как ты меня напугала!.. – вскрикнула Лиза. – Спишь, никак?

– Ну и сплю… А че мне делать? Мне поутру миловаться не с кем… – съязвила Настя.

Но Лиза уже торопливо расплетала косу и пропустила ее слова мимо ушей.

– Давай скорей одеваться!

– Ну, расскажите же, барышня! – нетерпеливо спросила Настя. – Виделись с ним?

– Да, повстречались…

– И… что?

– И ничего. А ты что думала?

– Целовал вас?

– Вон что сочинила!.. Да как он посмел бы!

– Очень бы и посмел, – сказала Настя. – А то я не знаю!

– Нет, Настя… Не трогал он меня, да я и не далась бы!

Лиза начала переодеваться – сняла сарафан, рубашку…

Лошади, повернув морды, скосили любопытные глаза.

С помощью Насти Лиза облачилась в свое платье.

– …Мы просто поговорили и… разошлись.

– И все?! – разочарованно спросила Настя.

– И все… – вздохнула Лиза, опуская голову, и вдруг победно вскричала: – Завтра утром опять встретимся!

Она толкнула Настю в бок, отчего служанка завалилась на охапку сена, подле которой они разговаривали.

– Ай да барышня! Ну, вот так давно бы! А то… – Настя хохотала, катаясь на сене.

Григорий Иванович хлопнул добрую рюмку водки, спрятал в шкафчик графин и рюмку и, дернув плечом в сторону укоризненного взгляда мисс Жаксон, уселся за стол, на котором уже был накрыт завтрак.

Мисс Жаксон, как всегда, нарезывала тартинки.

– Good morning, – сказала Лиза, входя. – Что значит: «Доброго всем здоровьичка»!..

– Morning… – мисс Жаксон округлила глаза.

– Морнинг, морнинг, душенька! – радостно приветствовал ее отец.

Чмокнув папеньку, Лиза заняла свое место.

– Ты, говорят, гуляла поутру… – начал отец, отведывая тартинок. – Это похвально. Нет ничего здоровее, как просыпаться на заре! Не так ли, мисс Жаксон? – при этом он неприметно подмигнул дочери.

– Early to bed and early to rise… – начала мисс, а Лиза и Григорий Иванович хором закончили:

– …makes the man healthy, wealthy and wise!!..

Мисс Жаксон поджала губы и уткнулась в овсянку. Добрейший Григорий Иванович постарался загладить эту беззлобную шутку, продолжив разговор:

– Ты помнишь, Лизанька, сколько жил Левенгук?

– А кто это, папенька?

– Ну, Лизок…

– Miss Bethy, were studying this scientist! – сказала мисс Жаксон. – Мы учить о нем его жизнь прошлом годе.

– Ах, я забыла! – беспечно отозвалась Лиза. – Так кто же это?

– Этот голландец изобрел такой прибор, в котором видны мельчайшие твари. Но дело совсем не в этом, – отец наставительно поднял вилку. – Он прожил девяносто один год! И все потому, что вставал каждый день в пять утра и отправлялся собирать свои коллекции. Зимой и летом!..

– И совсем не пил водка, – вмешалась мисс Жаксон.

– Это уж конечно… – смущенно крякнул Григорий Иванович.

– Я теперь тоже собираю коллекции, – сказала Лиза.

– What is kind of your collection? – язвительно поинтересовалась мисс Жаксон.

– Это такие… усатые… Впрочем, весьма симпатичные! Водятся в рощах, выходят на охоту рано-рано…

– Тебе удалось поймать хоть одного? – спросил Григорий Иванович, слушавший с интересом.

– Я только одного такого и видела, – ответила Лиза, чему-то улыбаясь. – Но я его поймаю!..

– А где же ты гуляла?

– В тугиловской роще.

– Вот это напрасно, – огорчился отец. – Ты не должна туда ходить. Лови своих… усатых в другой стороне. Помни, Лиза, Иван Петрович Берестов – враг нашему семейству. Не приведи Господь, увидит тебя на своих землях – позору не оберешься!..

– Хорошо, папенька, – потупила глаза Лиза. – Я вам обещаю.

К полудню стало жарко.

Прикрывшись от солнца зонтиками, Лиза и Настя тряслись в легкой коляске, которая бойко катила по пыльной дороге среди раздольных прилучинских полей. Эта конная прогулка была придумана Лизой только для того, чтобы наедине с Настей, без помех, хорошенько рассудить происшедшее.

… – Нет-нет, Настя, я все обдумала! – говорила Лиза горячо. – С моей стороны это было легкомыслие, не боле… Я не должна больше ходить в рощу. Да я и папеньке обещала!

– А Берестову?!.. – наклонясь поближе, вполголоса возразила Настя, таясь от Дуньки, которая, как всегда, лихоправила лошадьми. – Берестову тож обещали!..

– И ему обещала… – сникла Лиза. – Ах ты, Господи, как же поступить?!..

– Да кто узнает? Вам ведь хочется, а чего хочется, того и просится!

– Нет, милая Настя, – серьезно возразила Лиза. – Не так живи, как хочется, а так живи, как Бог велит!

– А он вам разве велит? – нашла Настя резон. – Папенька велит, а папенька, чай, не Господь-Бог…

– Тпру-у-у! – резко остановила лошадей Дунька и обернулась: – Барышня, Буланка похрамывает, перековать бы надо. Когда еще мимо кузни поедем… Что прикажете?

– Делай, как знаешь, – вяло махнула рукой Лиза, разомлевшая от жары; стала обмахиваться веером.

Вышел кузнец Василий, земно поклонился барышне, поприветствовал:

– С ведром тебя, матушка!

– Спаси вас Бог… – кивнула Лиза.

Кузнец стал осматривать копыта Буланки, вместе с Дунькой они распрягли кобылу, повели к кузнице.

– Во, – тихо скзала Настя и показала глазами, – ваша крестница… Акулина, дочь Василия.

– Что? – не поняла Лиза, потом посмотрела в сторону кузницы – и увидела там на завалинке толстую рябую девку в рубахе на голое тело, которая что-то ела, лениво отгоняя мух и рассеянно следя за тем, как играют в бабки златовласые, замаранные ребятишки – очевидно, ее братья.

– Да-да… – растерянно прошептала Лиза. – Знаю…

Настя постращала барышню:

– А ну, как Берестов, не найдя вас в роще, побежит в кузню да увидит ее?!.. Да и поймет, что вы его обманули?!..

Лиза обмерла, замотала головой:

– Нет, Берестов не пойдет в Прилучино! Ему это будет неприлично!..

– Прилично – неприлично… Не найдет вас – точно так и сделает! – твердила свое Настя. – Завтра же и сделает!..

– Ой, и вправду! Он может! Он такой! – испугалась Лиза. – Так ты считаешь – надобно идти?

– А то как же? Назвались груздем – полезайте в кузов…

– Ну, тогда в последний раз! – решилась Лиза.

Кузнец начал колотить молотом по раскаленной полоске железа, сгибая ее в подкову…

Отдохнувши после обеда, Иван Петрович Берестов имел обыкновение час-другой диктовать сыну свои мемуары.

Сидя за столом в кабинете и по-школярски прикусив язык, Алексей торопливо скрипел пером, еле успевая за отцом. А тот, расхаживая туда-сюда по кабинету, воодушевленно изрекал:

– …Невозможно без прискорбия видеть уничижения наших исторических родов… Никто у нас ими не дорожит, начиная с тех, которые им принадлежат…

Иван Петрович задумался, оформляя следующую мысль и бормоча себе под нос.

Алексей поднял глаза от бумаги и тоже задумался. Мысли его улетели далеко, он улыбался…

А отец уже продолжил диктовку:

– Да какой гордости воспоминаний ожидать от народа, у которого пишут на памятнике: «Гражданину Минину и князю Пожарскому»!.. Ты успеваешь, Алексей?

Берестов-младший спохватился, снова шустро заскрипел пером.

– Какой князь Пожарский? Что такое гражданин Минин? – горячился Берестов-старший. – Был окольничий князь Дмитрий Михайлович Пожарский и мещанин Козьма Минич Сухорукий, выборный человек от всего государства!.. Но отечество забыло даже настоящие имена своих избавителей… Жалок народ, для коего прошедшее не существует!..

Утомившись, Иван Петрович расслабленно опустился в кресла. И тогда Алексей решился.

– Батюшка, позвольте сказать…

– Что? – живо повернулся отец. – Ты не согласен?

– Да нет, я не о том… – смешался сын. – Лошадь у меня расковалась.

– Ну, так вели подковать, – с досадой сказал отец.

– Степан подковал, да плохо. Видно, пьян был…

– Пьян был – выпороть! Только я что-то не очень верю. Степан и пьяный подкует так, что любо-дорого… Ну, вели перековать! И не перебивай по пустякам! О чем, бишь, я…

– А вы разрешите перековать у другого кузнеца? – не отставал Алексей.

– У кого же другого? У нас один кузнец.

– В Прилучине, говорят, есть Василий. Хороший кузнец…

– Что-о?.. – отец грозно поднялся с кресел. – В Прилучине?! У Муромского?.. Да как ты посмел даже подумать такое?! Знаешь, как он обо мне отозвался недавно, Хлупин давеча сказывал?.. «Провинциальный медведь»! Мы для него – дураки неотесанные, дремучие… А он, значит, отесанный. По-англицки отесанный, ровный со всех боков!.. И не думай.

Отец походил еще по кабинету, пофыркивая, потом раздраженно сказал:

– С мысли сбил… Ну, все, на сегодня довольно. Ступай! —

И стал усердно набивать чубук.

Алексей понуро направился к выходу, затворил за собою дверь и только там, в гостиной, обернувшись к двери, показал ей язык – и огляделся тут же: не видел ли кто из слуг? Потом уныло поплелся к себе. Поднявшись в свою комнату, он бросился на софу лицом в подушку.

И привиделась ему пронизанная утренними лучами солнца березовая роща, и звонко смеющаяся милая Акулина, и радостно лающий пес, прыгающий ему на грудь и облизывающий лицо!..

…От этого Алексей и проснулся, рывком сел на софе.

Пес жарко дышал ему в лицо, повизгивая, срываясь на лай. В дверях стоял заспанный егерь.

– Велели пораньше разбудить, барин…

Было пять часов утра.

Через несколько секунд Алексей уже выскочил на крыльцо с ружьем в руках. Пес прыгал следом.

Алексей свистнул – и они оба побежали в сторону леса.

– Барин! Ружье-то не заряжено! – крикнул вслед егерь. – Ружье зарядить забыл… – сокрушенно вздохнул он, почесался и побрел досыпать.

Алексей явился в рощу первым. Огляделся, проверяя, точно ли определил место первой встречи, затем подозвал собаку и, прицепив к ошейнику поводок, привязал пса в сторонке к дереву.

– Pardon, mon ami, attendez ici… Важный разговор.

И тут увидел меж кустарника мелькнувший синий сарафан. Алексей живо спрятался за широким стволом старого дуба.

Лиза, незаметив его, прошла рядом в печальной задумчивости. Алексей выпрыгнул из-за дерева и, припав на одно колено, крепко схватил ее за руку.

– Акулина, душа моя! Пришла… Я заждался сегодняшнего утра!

Лиза улыбнулась ему.

– Встань, барин, что ты, право…

– А почему глазки грустные? – спросил он с нежностию, поднимаясь. – Что случилось?..

– А то и случилось, барин, что видимся мы в последний раз. Сегодня уж я пришла, не смогла не сдержать данного тебе слова, но более не приду, не обессудь…

– Но почему же? – вскричал Алексей.

– Да уж потому, что ни к чему доброму эти встречи довести нас не могут. Нельзя нам видеться, нехорошо это…

– Да что ж в этом нехорошего, милая Акулина?! Поверь, ничего дурного я и в мыслях не имею!..

– Нет, барин, тайное всегда грех, потом непременно каяться придется. Не дай Бог, кто узнает – барин с крестьянкою встречается! И тебе не сдобровать, а уж мне… – девушка безнадежно махнула рукой и пошла прочь.

– Постой, не спеши… – Алексей догнал ее, подвел к пеньку, усадил. – Теперь выслушай меня… Такой девушки, как ты, я еще никогда не встречал, Господь свидетель. Это он мне тебя послал! И я заверяю его и тебя в полной невинности моих желаний!.. Я обещаю никогда не подать тебе и малого повода к раскаянию! Буду повиноваться тебе во всем. – Он говорил языком истинной страсти и в эту минуту был точно влюблен, – только не лишай меня единственной отныне отрады: видеться с тобою наедине, хотя бы через день, хотя бы дважды в неделю!..

Лиза выслушала его и покачала головой:

– Сегодня – последний раз…

– Никогда не говори – последний раз! Не нам решать – какой раз последний, а какой нет, – возразил Алексей.

Лиза долго молча смотрела на него.

Собака Берестова натягивала поводок, хотела быть рядом, сгорая от любопытства.

– Дай мне слово, – сказала она наконец, – что ты никогда не будешь искать меня в деревне или расспрашивать обо мне. Дай мне слово не искать других со мной свиданий, кроме тех, что я сама назначу.

– Клянусь Святой Пятницей! – охотно поклялся Алексей.

– Мне не нужно клятвы, – сказала Лиза. – Довольно одного твоего обещания.

Они отвязали пса и пошли по лесу, взявшись за руки, как дети.

Вот они вошли в темный ельник, поросший снизу густым высоким папоротником. В широких узорчатых листах мелькали их головы. Стелились под ноги брусничные заросли, сверкали бусинки зрелых ягод. Иногда попадался гриб. Алексей указывал на него, а Лиза срывала и опускала в свой кузовок. Они говорили о чем-то, только им ведомом, но слышно было лишь пение птиц да музыкулеса.

Из ельника вышли на поляну, окруженную кустами малины, и принялись есть ягоды, смеясь. Алексей наклонял ветку, обсыпанную малиной, а Лиза зубами срывала ягоды. А то Лиза подавала ему ягодку на ладошке, и Алексей брал ее губами.

Так они пришли на край леса и остановились.

– Ну, мне пора, – сказала Лиза.

– Уже? – огляделся, приходя в себя, Алексей.

Они стояли друг против друга, не в силах разойтись.

– А ты, барин, надолго ли в наши места? – спросила Лиза.

– Не знаю пока, – ответил Алексей. – Я прошусь у батюшки в военную службу, да он не пускает. Не жалует нынешнихвоенных. А в статской службе я смысла не вижу.

– И кем ты хочешь воевать?

– Гусаром… – развернул плечи Алексей.

– Гусары все ветреники, сказывают…

– Это кто же тебе сказал? Твоя барышня? Не верь ей!

Они помолчали. Лица их неодолимо тянулись навстречу друг другу… Лиза опомнилась первой, решительно отступила.

– Помни свое обещанье, барин, – сказала она, повернулась и пошла через поле, не разбирая дороги. Собака заметалась между ними, то убегая к Лизе, то возвращаясь к хозяину, наконец, сделала выбор, прижалась к ноге барина и задрала голову, ожидая приказаний.

Отойдя далеко, Лиза все-таки оглянулась.

Барин и собака все еще стояли на краю леса, глядя ей вслед…

…В полумраке конюшни откуда-то сверху слышались неясные шорохи и сдавленный смех.

– Настя, ты здесь?.. – шепотом позвала Лиза.

Прислушалась – полная тишина. Только кони вздыхали да стучали копытами. И мотали укоризненно головами.

Половину конюшни занимал высокий сеновал, к которому была приставлена лестница. Наверху сеновала снова послышалась возня, и опять все смолкло…

Лиза решительно подошла к лестнице.

– Настасья, ты здесь, я слышу! – вполголоса сказала она, подняв голову кверху, и только поставила ногу на ступеньку, как по сену кубарем скатилась расхристанная Настя.

– Опять, что ли, заснула? – спросила Лиза.

– Ну, так… спала, ага… – тяжело дыша и оправляя юбку, доложила Настя. В словах ее сквозила досада.

– Давай скорей! – приказала Лиза.

Настя взяла припрятанный узелок с одеждой и стала помогать барышне переодеваться.

– Настя! – вдруг замерла Лиза, прижав руки к груди. – Настя, я влюблена! – возвышенно-горьким тоном произнесла она.

– Ну и хорошо, – здраво кивнула Настя. – Чего хотели, на то и налетели.

– И он влюблен, Настя! – еще возвышеннее, еще горше сказала Лиза.

– Вот уж не поверю! С чего взяли?

– Он мне все время твердил «же ву зем», думая, что я не понимаю! Я ему накрепко приказала про любовь не говорить, так он по-французски! Понимаешь? – блестя глазами, живо объяснила Лиза, торопливо одеваясь.

– «Жавузем»? Чего это? – спросила Настя.

– «Я вас люблю», по-французски!.. Ох, Настя, что ж нам делать? Вот куда я сама себя завела. Теперь не отступить. Признаться ему – стыдно, да и семейства наши враждуют, придется расстаться… Хотя я для него – крестьянка, серьезных намерений у него быть не может… Признаться, я хотела бы, очень хотела бы увидеть барина на коленях перед дочерью сельского кузнеца с предложением руки и сердца!.. – Она даже глаза прищурила от этой романтически-мстительной мечты.

Настя украдкой поглядела наверх. Там, едва приметный за сеном, таращил любопытные глаза пастух Трофим. Настя погрозила ему, а Лиза даже и не заметила ее странного поведения, увлеченная своими мечтаниями.

– «Же ву зем», понимаешь? «Же – ву – зем»!! – повторяя эти слова и счастливо смеясь, Лиза выбежала из конюшни. Настя посмотрела ей вслед, вздохнула, но следом не пошла, а подобрала юбку и снова взлезла на сеновал. Там ее поджидал Трофим, возлежащий на сене в рубахе с распахнутым воротом.

– Жа-ву-зем! – Настя бросилась ему в объятья.

У барского крыльца гарцевал жеребец, сдерживаемый лакеем. Григорий Иванович читал послание, врученное нарочным. Прочтя, сказал:

– Передавай, голубчик, поклоны и скажи: непременно будем!

Гонец вскочил в седло и был таков.

– Здравствуй, Лизок! – оборотился Григорий Иванович к подошедшей дочери и, в ответ на ее вопросительный вслед посыльному взгляд, пояснил: – Рощины прислали пригалшение. Завтра «Первоверховные апостолы Петр и Павел», у Павла Петровича двойные именины… Так что готовься! С утра и поедем… А теперь пошли завтракать!

И он вошел в дом.

Лизавета как стояла, так и села на ступеньку, всплеснув в отчаянии руками…

На следующее утро Алексей Берестов понапрасну маялся на месте свиданья в несносном для него ожидании. Он был без собаки и потому вдвойне тосковал. Алексей то ходил туда-сюда, поглядывая по сторонам, то присаживался на пенек, то снова вскакивал навстречу треснувшему сучку… Акулины все не было.

Наконец он извлек брегет, посмотрел на него, вздохнул сокрушенно и в последний раз посмотрел в ту сторону, откуда ожидал Акулину. Потом спрятал часы и поплелся восвояси. И еще не один раз оглянулся, уходя…

И была ночь, и было утро.

И снова поднялось солнце в небеса.

И опять бежала Лиза по тропинке к заветной роще.

Алексей уже поджидал ее на опушке. Он широко расставил руки навстречу, намереваясь поймать девушку в объятья, но Лиза резко замедлила бег, остановилась в двух шагах от Алексея и, поклонившись степенно, сказала:

– С добрым утром, барин. Как почивалось?

– Худо я почивал, милая Акулина, – отвечал Алексей, с осторожностию кладя руку ей на плечи, – куда как худо! А вчера так вовсе было не помер… Что ж ты не пришла?

– Прощения просим… – опустила глаза Лизавета. – Вчерась был Петра-Павла день, так отец мой запил… Пришлось мне за малыми братишками присматривать.

– Так у тебя есть братья? – оживился Алексей. – Вот и послала бы, кого посмышленее, ко мне с запискою, я б и не мучился… Да и тебе бы привет отписал!

«Акулина» совсем пригорюнилась.

– Я, барин, дура безграмотная…

Она грустно пошла по тропинке. Губы, неприметно для Берестова, лукаво улыбались…

Алексей смутился, осознавая услышанное, но потом быстро догнал Лизавету.

– И! Есть о чем сокрушаться! Да если хочешь, я тотчас выучу тебя грамоте!..

– Ой, барин… – Лиза широко раскрыла глаза. – Неужто взаправду? Боюсь, не одолеть мне…

– Ну, отчего бы не попытаться?.. – не очень уверенно сказал Алексей.

– Уж я так бы хотела поскорее выучиться писать!

– Изволь, милая, начнем хоть сейчас.

Они сели на поваленное дерево. Алексей вынул из кармана карандаш и записную книжку, раскрыл ее – и обучение началось. Алексей выводил на листе крупные буквы:

– Вот это буква – «АЗ», говорится – «А-А-А»… Это – «БУКИ», говорится – «Б, Б, Бэ»…

Он показал, как произносится «б», это было смешно.

– Б, А, Б – А, БА – БА… – писал Алексей и вновь показывал: – БУКИ – АЗ, БУКИ – АЗ, БАБА…

Лиза беззвучно повторяла за ним…

… А вскоре уже непослушным карандашом выводила на бумаге неровный ряд кривых, будто пьяных буковок: «А, А, А»..

…Теперь Лизавета спешила на зорьке в рощу, как торопятся в школу поутру школяры.

Алексей поджидал у поваленного дерева с приготовленными карандашами и бумагой. Обняв любезную «Акулину», он усаживал ее на дерево, как за парту, извлекал из охотничьей сумы собственноручно изготовленные картонки со всеми буквами алфавита и вешал очередную на ветку. Сегодня это была буква «У».

Они усаживались рядышком, Лиза брала карандаш и с превеликим усердием принималась водить им по бумаге. Алексей старался не менее, то и дело беря руку девушки в свою, направляя линию. Головы их оказывались совсем близко, и Алексей невольно переводил взгляд от бумаги на золотистый локон, вьющийся вкруг нежного ушка. А на бумаге тем временем являлось во всей красе чудесное имя «АКУЛИНА»….

Лето, между тем, пролетело незаметно.

Настала осень золотая,

Природа трепетна, бледна,

Как жертва, пышно убрана…

В казакинчике и теплом полушалке, Лиза все так же сидела на поваленном дереве, только в руках у нее была книга Н.Карамзина «Наталья, боярская дочь», из которой она читала по складам, но довольно сносно. Алексей Берестов, одетый уже тоже по-осеннему, расхаживал перед нею, слушая и удовлетворенно кивая. Вот Лиза закончила чтение, подняла глаза на барина – как, мол?..

Алексей истинно был в изумлении, порывисто подошел к девушке.

– Акулина, ты просто чудо! – воскликнул он. – У нас учение идет скорее, чем по ланкастерской системе!

– Нужто скорее, барин? – лукаво сказала Лиза.

– Теперь мы будем переписываться!

Алексей рассмеялся, крепко обнял ее – и тут уж они поцеловались…

Назавтра Берестов во весь опор скакал по лесной дороге, торопясь к месту свиданий. День был ясный и холодный. Осенний лес осыпал его багряной листвой.

Вот и знакомое место. Алексей спрыгнул с коня, подбежал к дереву, сунул руку в условленную расщелину и извлек свернутую четвертушку простой синей бумаги. Развернул.

«Милый барин, – прочел он каракульки своей любезной, – вечор читала твою книгу да в голову нейдет думала про свою судьбу. Зачем я тебе простая крестьянка когда все барышни по тебе сохнут. Нещасная твоя Акулина.»

Алексей прочел письмо, улыбаясь, но под конец погрустнел, присел на дерево и задумался. Было тихо, осенние листья падали с дерев. Вот он тряхнул головой, бережно спрятал письмо Акулины, достал свое, написанное заранее, положил его в расщелину, вскочил на коня и ускакал.

Тогда из-за густого можжевелового куста поднялась Настя, втайне исправлявшая должность почтальона, подбежала к дереву, достала из расщелины барское письмо и быстренько скрылась в лесных зарослях…

…И вот уже Лиза, укрывшись от посторонних глаз в беседке, зачитывала верной наперснице письмо Берестова к Акулине:

«Мой ангел! Ты уже изрядно продвинулась в чтении.

Приспело время познакомить тебя со стихами.

Посылаю тебе строки из сочинения Константина Николаевича Батюшкова, с коими я совершенно согласен.

Я помню голос милых слов,

Я помню очи голубые,

Я помню локоны златые

Небрежно вьющихся власов.

Моей пастушки несравненной

Я помню весь наряд простой,

И образ милой, незабвенной

Повсюду странствует со мной.

С тем и позволь обнять тебя, душа моя. А.Б.»

– Ах, Настя, как хорошо… – прошептала Лиза, прижимая листок к груди, – как я счастлива!..

В ясное, холодное утро Григорий Иванович Муромский, соблазнясь хорошею погодою, решил прогуляться верхом на своей куцой кобылке и рысью поехал на край родовых владений.

В окраинной роще он остановился, намереваясь отхлебнуть из фляжки, но тут увидел на расстоянии всего лишь пистолетного выстрела соседей своих: Ивана Петровича Берестова, гордо сидящего верхом, в чекмене, подбитом лисьим мехом, и сына его, Алексея Ивановича. Рядом с ними стремянный сдерживал три пары борзых. Все были в напряжении, как перед атакой.

Делать было нечего. Муромский, как образованный европеец, несколько протронул лошадь по направлению к противникам и учтиво их приветствовал.

Берестов отвечал с таким же усердием, с каковым цепной медведь кланяется «господам» по приказанию своего вожатого. Алексей по-военному четко кивнул, опустив подбородок к груди.

Муромский хотел уже с достоинством отъехать, как вдруг окрестности огласились пронзительными криками и оглушительным треском.

Весь этот шум производили дворовые мальчишки с трещотками, которые стали прочесывать кустарник. Заяц выскочил из кустарника и побежал полем. Берестовы и стремянный закричали во все горло, пустили собак и во весь опор поскакали следом.

Лошадь Муромского, не бывавшая никогда на охоте, испугалась и понесла. Бедный Григорий Иванович из последних сил сохранял осанку бывалого наездника. Доскакав до оврага, кобыла вдруг кинулась в сторону, Муромский не усидел и довольно-таки тяжело упал на землю. Кобыла, как только почувствовала себя без седока, тотчас остановилась, будто опомнясь.

Алексей в азарте продолжал с криком скакать за собаками и зайцем, а Иван Петрович, краем глаза увидав, что произошло с соседом, круто поворотил коня и поскакал к нему.

– Не ушиблись, Григорий Иванович? – участливо осведомился он, подскакав. – Это моя вина, покорнейше прошу простить!..

Муромский уже поднялся, хромая и охая, и потирал бок и руку.

– Аж дух вышибло… Старею, – без прикрас признался он.

Стремянный привел виновную лошадь, держа ее под уздцы.

Подскакавший Алексей помог Муромскому взобраться на седло.

– Григорий Иванович, прошу пожаловать ко мне, – пригласил Берестов-старший. – Вам необходимо отдышаться, и ногу надобно осмотреть. Лекарь у меня кудесник, войну прошел…

– Да я ничего… Уже, никак, отпустило… – попытался отговориться Муромский, но не тут-то было.

– Как хотите, Григорий Иванович, а никаких отговорок не приму, – миролюбиво, но твердо сказал Берестов. – Вы, я вижу, плохи, а до меня отсюда ближе, чем до вашего дома!.. Нартай, – кликнул он. – Предупреди лекаря!

Стремянный поскакал вперед, сопровождаемый собаками и мальчишками.

– Считайте, что я взял вас в плен, – пошутил Иван Петрович и рассмеялся. Алексей с удовольствием подхватил смех отца, а смущенный Григорий Иванович улыбался-улыбался, да вдруг и раскатился тоненьким хохотком, кривясь от боли в боку…

…За столом царило полнейшее благодушие. Григорий Иванович, возбужденный происшествием и добрым обедом, вдохновенно распространялся на излюбленную тему, найдя в Иване Петровиче заинтересованного слушателя:

– …А настоящий старинный русский «Ерофеич» делается так: берем по восьми золотников мяты, аниса и померанцевых орешков, крупно так истолченных, заливаем все это штофом очищенной на березовых угольях водки – и на две недели на чердак, под стреху, в тепло; а зимой – в запечье… Опрокинешь рюмочку такого «Ерофеича», воротясь с отъезжего поля – и сразу в сердце рай, здравствуй, дом родимый!.. Э, любезный Иван Петрович! А какую малиновую ратафию творила покойная моя Марья Васильевна!..

– Слушаю вас, милейший Григорий Иванович, и сердце радуется! – с искренним чувством воскликнул тоже раскрасневшийся Иван Петрович. – Я ведь, признаться, полагал, что вы употребляете какой-нибудь джин, или шотландский виски, или ром ямайский!.. Каюсь теперь, потому как вижу, что вы истинно русский человек! Dis-moi ce que tu bois, je te dirai qui tu es! – заключил он по-французски и тут же на всякий случай перевел: – «Скажи мне, что ты пьешь, и я скажу тебе, кто ты».

– Спасибо на добром слове, Иван Петрович…

Поутру еще враждовавшие соседи смотрели друг на друга с полной симпатией.

Алексей слушал их разговор, не вмешиваясь, заметно скучая.

Ушибленная нога Григория Ивановича, над которой уже потрудился лекарь, сделав согревающий компресс, лежала на приставленном стуле, перевязанная теплой шалью. Вот он поставил ногу на пол и сказал:

– Как ни хорошо мне у вас, а пора. Дочка, небось, места себе не находит… Иван Петрович и вы, Алексей Иванович! Дайте мне честное слово, что завтра же прибудете к нам в Прилучино отобедать по-приятельски, отведать моих наливок и настоек!..

– С удовольствием принимаем ваше приглашение, Григорий Иванович! – приложил руку к сердцу Берестов-старший и сказал сыну:

– Алеша, вели заложить дрожки для Григорья Иваныча. Верхом ему будет затруднительно. – И, не дав соседу произнести ни слова благодарности, поднял рюмку: – Ну, на посошок!

– Эк угораздило меня, – сокрушенно вздохнул Муромский.

– Я так думаю, что на то была воля Божья, – сказал Берестов.

Они чокнулись и с удовольствием выпили.

…Едва дрожки с Григорием Ивановичем объявились в Прилучине, как Лиза выбежала навстречу и засыпала отца вопросами:

– Боже мой, папб, что случилось с вашей ногой?.. И где ваша лошадь?.. А чьи это дрожки?..

– Вот уж не угадешь, my dear, – отвечал Григорий Иванович. – Ивана Петровича Берестова! А, каково?!..

– Что это значит, папб? – удивилась Лиза.

– А то и значит, Лизок, что вся наша прежняя вражда в одночасье прекратилась… благодаря пугливости моей куцой кобылки!.. Твой старый отец с позором пал на землю, а Берестов помог ему, пригласил к себе, накормил-напоил… Его лекарь правил мне ногу, и вообще Иван Петрович оказался вовсе не медведем, как я его себе представлял, а милейшим человеком… А все злые языки!

Так говорил Григорий Иванович, с помощью дочери выходя из дрожек и поднимаясь по ступеням крыльца. Остановился передохнуть и объявил:

– Завтра будут у нас к обеду!

– Что вы говорите?.. – Лиза не верила своим ушам. – Берестовы, отец и сын?!.. Завтра у нас обедать?!..

– Натурально! – радовался отец.

– Нет, папенька, как вам угодно, а я ни за что не покажусь, – в волнении проговорила Лиза.

– Что ты, с ума сошла? – возразил отец. – Давно ли ты стала так застенчива? Или ты питаешь к ним наследственную ненависть, как романическая героиня? Полно, не дурачься…

– Нет, папб, ни за что на свете, ни за какие сокровища не явлюсь я перед Берестовыми!

– Ну, как знаешь… – огорченно пожал плечами отец. – Надеюсь, что этот припадок мизантропии будет не продолжителен; авось, еще передумаешь… Пойду отдохну.

И, оставив дочь, Григорий Иванович вошел в дом.

Лиза бросилась искать верную Настю.

Найдя, за руку втащила в свою светелку.

– Да че стряслось-то, барышня? – недоумевала Настя.

– Доигрались! – выпалила Лиза. – Я тебе говорила!.. Это все ты: «Подите да подите в рощу!».. Я так и знала!..

– Я чегой-то не пойму… – насторожилась Настя.

– Завтра Берестовы явятся к нам обедать! Оба!! И Алексей меня увидит…

Настя охнула, прикрыв рот рукой.

– Вот уж эти господа!.. Поди, пойми их.

– Ты лучше скажи, как я должна теперь поступить? Что он подумает, увидев меня? Какое мнение он будет иметь о моем поведении и правилах, о моем благоразумии? – наступала на служанку Лиза.

– Так вы не выходите, скажитесь больной… – посоветовала Настя.

– Да, больной, – не согласилась Лиза. – А думаешь, мне не хочется увидеть, как я ему покажусь?..

– Ну, тогда не знаю, – развела руками Настя. – И то вам не так, и это негоже… А вы опять переоденьтесь! Только наоборот! Авось, и не признает.

– Как это – наоборот?

– А как мадам… – Настя махнула в сторону соседней комнаты.

Лиза поняла, восторженно уставилась на служанку.

– Ну, Настена… Ну, умница!

Она вдруг подбежала к окну.

Возле амбаров, в окружении дворовых детей, мисс Жаксон играла в городки с конюхом, одетым английским жокеем. Вот она широко размахнулась и мощно запустила биту.

«Бабушка в окошке» брызнула во все стороны!..

Ребятишки радостно закричали, а мисс Жаксон невозмутимо ожидала, пока ей сложат следующую фигуру.

Лиза выбежала из комнаты, поманив Настю за собой. Они на цыпочках прошли по галерее и юркнули в комнату мисс Жаксон.

Главное место в ней занимал трельяж, уставленный склянками и баночками с различными мазями, белилами, румянами, сурьмой и прочей косметикой, коей пользовалась обильно мисс Жаксон. Настя подставила подол, и Лиза принялась, почти не разбирая, но так, чтобы не была заметна пропажа, швырять в подол банки и склянки. После чего обе так же бесшумно исчезли из комнаты…

На другой день за завтраком Григорий Иванович спросил у дочки:

– Ну, что, Лиза, все ли ты намерена спрятаться от Берестовых?

– Извольте, папб, я приму их, если это вам угодно, но только с уговором…

– С каким же уговором?

– Как бы я перед ними ни явилась, что б я ни сделала, вы бранить меня не будете и не дадите никакого знака удивления или неудовольствия…

– Опять какие-нибудь проказы! – сказал, смеясь, Григорий Иванович. – Ну, хорошо, хорошо, согласен. Делай, что хочешь, милая моя шалунья!

С этими словами он поцеловал ее в лоб и удалился, а Лиза, еще немного поерзав под пристальным взглядом мисс Жаксон, наконец чинно утерлась салфеткой и вышла из-за стола. Церемонно откланявшись, она покинула гостиную спокойно и с достоинством, но за дверью подпрыгнула, взвизгнув, и стремглав бросилась к себе – приготовляться.

Мисс Жаксон в изумлении воззрилась на дверь.

В середине дня коляска домашней работы, запряженная шестеркой лошадей, въехала во двор и покатилась около густо-зеленого дернового круга. На козлах сидел кучер, в коляске восседал Иван Петрович Берестов. За коляской верхом на лошади гарцевал его сын Алексей.

Хозяин Прилучина встречал гостей на крыльце, одетый с подобающей случаю пышностью, в сопровождении двух ливрейных лакеев. Прихрамывая, он все-таки сбежал по ступеням, простирая руки к гостям.

– Добро пожаловать, Иван Петрович!.. Рад вас видеть, Алексей Иванович!

Алексей спрыгнул с коня, передал его подошедшему конюху, помог отцу сойти с коляски.

– Как доехали? Не растрясло? – беспокоился Григорий Иванович. – Дороги у нас плохи, все руки не доходят…

– Не беспокойтесь, Григорий Иванович, – отвечал Берестов, улыбаясь добродушно, и шутил: – Дороги у вас – как по всей России, нам не привыкать…

– Я читал в «Сенатских ведомостях», что вскорости такая картина очень переменится…

– По расчисленью философических таблиц – лет чрез пятьсот! – сказал Берестов, и все рассмеялись. Так они говорили, обмениваясь рукопожатиями и разминая ноги. Дворня же была весьма озадачена небывалым посещением.

– Не хотите ли перед обедом осмотреть сад и мой зверинец? – с потаенной гордостью спросил хозяин.

– Как же, много наслышан, – ответил Берестов. – Очень любопытно посмотреть!..

– Тогда милости прошу! – пригласил Григорий Иванович и повел гостей по дорожкам, тщательно выметенным и усыпанным песком. Сзади молчаливо следовали лакеи.

– …Яблони и груши английских сортов, – показывал Муромский, – и ухаживают за ними по английской методе…

Иван Петрович хмыкнул, хотел что-то сказать, но сын удержал его, напоминая о состоявшемся примирении.

– А вот это мое «хобби», как говорят англичане, – сказал Григорий Иванович, вводя гостей в зверинец.

– А как же по-русски? – спросил Иван Петрович.

– «Страстишка», – живо перевел Муромский. – Увлечение, одним словом… В прошлом годе выписал я двух фазанов, а теперь к ним прибавились и попугаи…

Он указал на вольер, в котором разгуливали прекрасные птицы в пестром оперении с длинными хвостами. В красивой клетке над ними кувыркались попугаи.

Прошли мимо клеток с волком, рысью, медведем и енотом.

– А вот это – моя гордость! – остановил гостей Муромский.

В клетке сидела сиамская кошечка.

– Так это же кошка! – воскликнул Иван Петрович.

– Из Сиама! – поднял палец Григорий Иванович. – Любопытнейшие повадки, скажу я вам!

Кошка с презрением смотрела на людей голубыми глазами.

…Бормоча английские ругательства, мисс Жаксон, сидя перед зеркалом в корсете, перебирала баночки на трельяже, не находя нужных. Вскочила, подбежала к окну.

Хозяин и гости шли по дорожке к дому, возвращаясь после осмотра зверинца.

Мисс Жаксон бросилась к зеркалу и стала лихорадочно наносить косметику на сердитое лицо…

Стол был накрыт, слуги стояли на изготовку. В ожидании Лизы гости и хозяин располжились на диванах, продолжая беседу, начатую, видимо, еще в саду.

– …А в турецкую кампанию я был уже в Петербурге, так что с турками повоевать не довелось, о чем до сей поры жалею, – говорил хозяин.

– А мне так пришлось, – сказал Берестов-старший. – Под рукой князя Кутузова бил Ахмет-пашу и под Рущуком, и в Слободзее… И сразу оттуда, вместе с Михаилом Илларионовичем, – скорей в Россию, заступать пути Бонапарту! Какие времена были, право!..

Алексей поглядывал на дверь, ожидая вскоре увидеть молодую дочь хозяина.

– Вот он просится в гусары, – кивнул на сына Иван Петрович. – Ну, скажите, Григорий Иванович, разве нынешние гусары сравнятся с прежними?!..

– И говорить нечего! Вы, Алексей Иванович, на досуге порасспросите батюшку, он вам такое расскажет… – Григорий Иванович заговорщицки подмигнул Берестову, потом забеспокоился:

– Однако же, где моя Лиза, где моя красавица?..

Послышался стук каблучков. Алексей приготовился, напустил на себя рассеянно-равнодушный вид и повернул голову с такою гордою небрежностью, что сердце хозяйской дочки непременно должно было бы сразу содрогнуться. Но эта мина вдруг слетела с его лица, глаза изумленно расширились, он оцепенел: в дверях стояла мисс Жаксон, набеленная, затянутая, с потупленными глазами сделавшая маленький книксен. Ошеломленный Алексей вопросительно посмотрел на хозяина.

– Это мисс Жаксон, воспитательница моей дочери, родом из графства Йоркшир, – сказал Муромский и спросил: – Where is Bethy?

– I don't know, – ответила мисс Жаксон. – Мисс Бетси с утра запирать себя в спальня.

И тут в столовую вошла Лиза.

Мужчины поднялись.

– Прошу любить и жаловать! Дочь моя Лизавета.

Григорий Иванович начал представление звонко, но голос его упал – да и вовсе умолк, поперхнувшись…

Лиза, его смуглая Лиза, набелена была по уши, насурьмлена пуще самой мисс Жаксон; фальшивые локоны, гораздо светлее собственных ее волос, взбиты были, как парик Людовика ХIV; рукава торчали как фижмы у мадам Помпадур; талия была перетянута, как буква Х, и все бриллианты ее матери, еще не заложенные в ломбард, сияли на ее пальцах, шее и ушах.

Григорий Иванович овладел собой и, подавивши смех, продолжил представление:

– У нас, голубушка, радость: к нам любезно пожаловали Иван Петрович Берестов и сын его, Алексей Иванович! Привечай гостей!

Алексей смотрел холодно, со снисходительной усмешкой на губах. Он заметно расслабился и заскучал, отец его подошел к Лизе, поцеловал руку. Алексей с досадою ему последовал. Когда прикоснулся он губами к беленьким пальчикам, они задрожали…

Алексей успел заметить и ножку, с намерением выставленную и обутую со всевозможным кокетством.

– How do you do, gentlemen! – бойко затараторила Лиза. – Pleased to meet you sorry i'm late. – Она широко повела рукой: – Seet down, gentlemen!

– Прошу к столу! – подхватил Муромский.

Уселись за стол.

Мисс Жаксон строго взглядывала на Лизу, уже догадавшись, куда подевались ее сурьма и белила. Лиза делала вид, что не замечает ее выразительных взглядов. Она вновь обратилась к гостям:

– What do you prefer – meat or poultry?

Иван Петрович прокашлялся и вдруг на приличном английском ответил:

– I would like my steak rare…

Англичанка, а за нею и Муромский, зааплодировали. Алексей удивленно взглянул на отца.

Лакеи стали разносить блюда, а Муромский ухватил за горло сосуд мутного стекла и обратился к Ивану Петровичу:

– Рекомендую, Иван Петрович! Подлинный рябиновый «Спотыкач», еще варяжского рецепта! Сам делал…

Выпили. Оценили. Крякнули. Налили по второй. Иван Петрович, не испытывая никакой неловкости, накладывал себе закуски. Стол был богат.

– А вы, Алексей Иванович, после университета по какой части служить намереваетесь? – жеманясь и нараспев спросила Лиза. – По военной или по статской?

– Хочет в гусары, да я не пускаю! – за сына ответил Иван Петрович.

– Обожаю военных! – продолжала игру, и довольно искусно, Лиза. – За мною ухаживал один гусар… Вы помните, папб?

Муромский изумленно поднял брови, но понял, что дочь шалит, и с улыбкой поддержал игру:

– Как же, как же… В Петербурге, у княгини Выготской. Помню!.. Бравый был гусар!

Лиза повернулась к Алексею и сказала, глядя на него томно и обольстительно:

– К вашим усам, Алексей Иванович, очень бы подошел гусарский мундир…

Алексей замер с куском во рту, взглянул на Лизу и не нашел, что сказать в ответ. Только с усилием проглотил кусок. Иван Петрович, желая перебить неприятную для него тему разговора, поднял лафитник.

– Пью за ваше здоровье, соседи, за наши добрые впредь отношения!

– За мир и дружбу! – подытожил Григорий Иванович.

…Сидя в зимнем саду, Григорий Иванович с удовольствием, отдуваясь, попивал чаек из блюдечка и говорил с дочкой, вспоминая визит Берестовых.

– А что это тебе вздумалось дурачить их? Предупредила бы хоть меня… Очень было смешно!..

Он припомнил Лизино озорство и раскатился своим тоненьким хохотком.

– Я нарочно, папенька, – Лиза нежно обняла и поцеловала отца. – Больно уж он надутый, этот Берестов. Как гусь. Строит кого-то из себя…

– Ты о младшем? А мне он понравился…

Лиза уселась на простенькие качели, сооруженные здесь же, и стала тихонько раскачиваться, мечтательно улыбаясь. Отец в умилении смотрел на нее, потом вдруг снова прыснул.

– А знаешь ли что, Лизок? Белилы, право, тебе пристали! Не вхожу в тайны дамского туалета, но на твоем месте я бы стал белиться. Не слишком, а слегка…

– Я подумаю… – протянула Лиза и рассмеялась. – Как я рада, что вам моя шутка понравилась!

– Ну, кое-кому она не понравилась вовсе…

– Мисс Жаксон?.. Ой, сейчас же пойду и задобрю ее!

Лиза спрыгнула с дощечки качелей и помчалась к гувернантке.

Англичанка раздраженно ходила в своей комнате из угла в угол, покуривая маленькую трубку-носогрейку.

Раздался стук в дверь.

– Кто есть тут? – громко вопросила англичанка.

– Мисс Жаксон, это я! – раздался из-за двери Лизин голос.

– Я не одетый! Я лег отдыхнать! – заявила мисс Жаксон.

– Ну, пожалуйста! Я на минуточку! Please pardon the disturbance…

– Не покоя нет где… Вы – crazy girl!

– Мисс Жаксон, вы ведь такая добрая! – взмолилась из-за двери Лиза.

Гувернантка открыла дверь и неприступно встала на пороге.

– Мисс Жаксон, вы ведь простите меня, правда, простите? – горячо начала Лиза. – Мне было совестно показываться чернавкою перед гостями… Я не смела просить вас… Но я была уверена, что вы простите мне своевольство… Мне так хотелось быть красивой, как вы!

Мисс Жаксон смягчилась.

– Я думал, вы хотеть поднимайт меня курам смеяться…

– Что вы, что вы, мисс Жаксон, милая моя, дорогая! – Лиза все же вошла в комнату. – Я полагалась на вашу доброту…

– Однако, если то… Пусть будет, – успокоилась мисс Жаксон. – Но лучший спрошать меня сам.

– Простите, простите! Excuse me, please, – Лиза порывисто обняла гувернантку, и той ничего не оставалось делать, как ответить на ее поцелуй.

– Если вы хотит применяйт белый-черный краска, я дару вам бритиш белил, – мисс выбрала баночку и протянула Лизе.

– Ах, как вы добры! Спасибо! Thank you very much!

Лиза прижала баночку к груди и сделала книксен.

Дверь закрылась.

– …Ты был, барин, вечор у наших господ? – спросила назавтра Лиза у Алексея, когда они прогуливались по осенней «роще свиданий», шурша желтыми облетевшими листьями. – Какова показалась тебе барышня?..

Алексей на это безразлично пожал плечами и слукавил:

– Да я ее как-то и не заметил…

– Жаль, – тоже слукавила Лиза.

– А почему же?

– А потому, что я хотела спросить у тебя… Правда ли, говорят…

– Что же говорят?

– Правду ли говорят, будто я на барышню похожа?

– Какой вздор! Да барышня ваша и в подметки тебе не годится!

– Ах, барин, грех тебе это говорить! Барышня такая беленькая, такая щеголиха! Куда мне с нею равняться!

– Беленькая? Да на ее физиономии белил на вершок, едва не осыпаются. Брови чернит – видно, своих не имеет… А уж говорит, прости меня, господи…

– И что же говорит? – что-то слишком живо заинтересовалась «Акулина».

– «Обожаю военных!.. Вам пойдет мундир к усам!» Тьфу! Одно жеманство и глупость!

– Глупость?! – искренне обиделась Лиза. – Да в чем же ты глупость увидал?..

– Во всем! Что ни скажет, все глупо, даже по-англицки… Век бы ее не видать!

– Неужто больше не поедешь в Прилучино?

– Никогда!

Долго шли молча. Лес был тих. Только листья шуршали.

– Значит, не приглянулась тебе наша барышня… – в странном огорчении сказала Лиза.

– Ты во сто раз краше! – Алексей притянул Лизу к себе, но она вырвалась и, будто обидевшись, пошла от него прочь.

– Акулина, куда же ты?.. Бог с ней, с этой барышней! Прости, ежели не то сказал…

Алексей бросился догонять свою милую Акулину, но наша барышня-крестьянка уходила от него все дальше и дальше. Так и шли они друг за другом, мелькая среди черных дерев, пока не вышли за пределы леса…

В гостиной у Муромских пылал камин. Григорий Иванович сидел в кресле у камина, напротив него с английской книгой в руках сидела мисс Жаксон. Шел очередной урок английского языка. Мисс Жаксон читала вслух по-английски, четко выговаривая слова, Муромский переводил услышанное. Видно было, что урок ему нейдет и думает он совсем о другом. Вот он перевел очередную фразу.

– Это не вовсе точно, – сказала мисс Жаксон.

– Я вот что думаю, мисс Жаксон, – без всякого перехода продолжил вслух свои мысли Григорий Иванович. – Ведь по смерти Ивана Петровича, дай Бог ему здоровья, все его имение перейдет Алексею. А?..

Мисс Жаксон некоторое время смотрела на него, осмысливая услышанное. Наконец, ответила:

– Это не предмет наш lesson.

– Не предмет… Очень даже предмет!

Муромский поднялся из кресла, заходил по гостиной.

– Алексей Иванович Берестов станет одним из богатейших помещиков губернии… Не сейчас, в будущем! Но – станет, ибо таков закон природы…

– «That, that is, is». Shakespeare, – изрекла мисс Жаксон.

– Да-да, что есть, то есть, как сказал Шекспир, – от возбуждения с ходу перевел Муромскиий. – Ясно теперь?

– I don't understand, – сказала англичанка.

– Экая вы непонятливая! Жена ему нужна! – Григорий Иванович присел на подлокотник кресла, в котором сидела мисс Жаксон, и наклонился к ней совсем близко, отчего гувернантка вспыхнула и потупилась. – И нет ему никакой причины не жениться на Лизе! – Это соображение Григорий Иванович сообщил чуть ли не в самое ухо мисс Жаксон.

– На наш барышня? – поняла наконец, англичанка.

– Вот именно! На наш барышня! – рассмеялся Муромский. – А что? Чем не вышла? Красавица, умница… А то, что озорница, то, поверьте, это мужчинам даже нравится.

Мисс Жаксон призадумалась над этой сентенцией.

Словно скинув тяжелую ношу, Григорий Иванович плюхнулся снова в кресло и приказал:

– Читайте далее, что там у нас?..

Утро Иван Петрович Берестов начинал, по обыкновению, с того, что правил записанные Алексеем накануне вечером свои мемуары. Так и в это утро он, ни свет ни заря, уже стоял у конторки и скрипел пером.

Постучали.

– Заходи! – громко позволил Берестов.

Вошел управляющий, поздоровался.

– Что, Павел Алексеевич, с чем пожаловал? Опять на повара жаловаться будешь?

– Никак нет-с, Иван Петрович. Подарочек вам прибыл… – управляющий обеими руками протянул хозяину длинный инкрустированный футляр красного дерева.

– От кого? – удивился Берестов.

– Григорий Иванович Муромский изволили препроводить с личным письмом.

Берестов принял футляр, положил его на стол и раскрыл. Там, в бархатном ложе, лежало охотничье ружье с прикладом, также инкрустированным перламутром. Берестов довольно крякнул и развернул письмо, протянутое управляющим. Пробежал его глазами:

– «…С благодраностию за благородный поступок и в честь приближающихся именин ваших прошу…» – прочитал он несколько строк. – Что ж, прекрасное ружьецо. Григорий Иванович знает толк. А что, Павел Алексеевич, он ведь вправду близкий родственник графу Пронскому?

– Точно так-с. Племянник супруги графа.

– Граф Пронский – человек знатный и сильный. Он Алексею сможет быть полезен… – размышлял вслух Иван Петрович, вертя в руках ружье и проверяя спуск. – Смекаешь, о чем говорю?

Берестов прицелился из ружья.

– Как не понять, Иван Петрович. Отлично понимаю-с… Муромский будет рад отдать свою дочь за нашего Алешу.

– У Григория Ивановича, конечно, английской дури много, но человек он оборотливый: первым из помещиков губернии догадался заложить имение в Опекунский совет!.. Что ж, были врагами, станем сватами! Вели закладывать дрожки, поеду к соседу с благодарностью. Да щеночка подбери помордастей…

Корзина с уютно свернувшимся легавым щенком стояла у ног Григория Ивановича. Он сидел в зимнем саду напротив Ивана Петровича Берестова, с которым они теперь, обговорив уже самое главное, со вкусом попивали кофий с коньяком.

– А ну, как наши молодые фордыбачить станут? – высказал сомнение Муромский.

– Признаться, с этой стороны я никаких препятствий не вижу, – усмехнулся Берестов. – Мой ждет не дождется, чтобы я его женил. А ваша Лиза, на мой взгляд, непременно должна будет в него влюбиться. Надобно только почаще возить их друг к другу в гости, а время и природа все сладят…

– И то верно. Ну, с Богом! – Григорий Иванович поднял рюмку, они чокнулись, выпили, а потом поднялись и, обнявшись, трижды поцеловались.

По возвращении, проходя через гостиную, Берестов позвал сына:

– Зайди ко мне, Алеша.

В кабинете Иван Петрович закурил трубку и, немного помолчав, сказал:

– Что же ты, Алеша, давно про военную службу не поговариваешь? Иль гусарский мундир уже тебя не прельщает?..

– Нет, батюшка, – отвечал почтительно Алексей, – я вижу, что вам не угодно, чтоб я шел в гусары. Мой долг – вам повиноваться…

– Хорошо, – удовлетворенно сказал Иван Петрович, – вижу, что ты послушный сын, это мне утешительно… Не хочу ж и я тебя неволить – не понуждаю тебя вступить… тотчас… в статскую службу. – Он выпустил огромный клуб дыма. – А покамест намерен я тебя женить.

– На ком это, батюшка? – спросил изумленный Алексей.

– На Лизавете Григорьевне Муромской, – отвечал Иван Петрович. – Невеста хоть куда, не правда ли?

Алексей пожал плечами, развел руками.

– Батюшка, я о женитьбе еще не думаю…

– Ты не думаешь, так я уж за тебя все обдумал и передумал!..

Алексей ошеломленно молчал. Наконец, с трудом выдавил:

– Воля ваша, батюшка, но… Лиза Муромская мне вовсе не нравится!

Иван Петрович закашлялся, сел прямо, сказал с напором:

– После понравится. Стерпится – слюбится.

Уставясь в пол, сын упрямо пробурчал:

– Я не чувствую себя способным сделать ее счастие…

– Не твое горе – ее счастие.

– Как вам угодно, а я не хочу жениться и не женюсь!

– Что?!.. – Иван Петрович поднялся. – Так-то ты почитаешь волю родительскую… Добро! Ты женишься, или я тебя прокляну, а имение, как Бог свят, продам и промотаю, и тебе полушки не оставлю! Даю тебе три дня на размышление, а покамест не смей на глаза мне показаться!..

Алексей вышел из кабинета и так хлопнул дверью, что Иван Петрович вздрогнул, а потом удовлетворенно ухмыльнулся…

Вечером, при свече, в своей комнатке наверху, Алексей писал письмо любезной своей Акулине, поспешно и не глядя тыкая гусиное перо в чернильницу. Он очень волновался, иногда вскакивал с места, делал шаг-другой по тесной комнатке – и вновь бросался к столу. Слезы текли по его щекам. Вот он отбросил перо, уронил голову на руки и… заснул мгновенно, как это часто случается с молодыми людьми от сильных душевных переживаний.

И приснился ему чудесный сон!..

Он увидел себя посреди золотого хлебного поля, по которому он двигался, широко и сильно взмахивая косой. На нем была широкая полотняная рубаха, на ногах – лапти и порты из мешковины. По тропинке к нему бежала Акулина с узелком в руках. Она подала ему крынку, он с жадностью припал к ней и стал пить холодное молоко, заливая подбородок и грудь. Потом утерся рукавом, обнял Акулину и крепко поцеловал ее в губы…

Алексей очнулся за столом.

Свеча сгорела. В окна сочился рассвет. Вспыхивали зарницы, пошумливал отдаленный гром. Надвигалась гроза.

Алексей поспешно перечел письмо, вложил его в конверт – и бросился вон…

Гроза расходилась не на шутку. Молнии прорезывали небо там и сям, скрипели под ветром деревья, смерчи взметывали столбами обветшалые листья.

Алексей углублялся в чашу дерев, движением стараясь заглушить смятение души. Он шел не разбирая дороги. Сучья поминутно задевали и царапали его, ноги вязли в раскисшей глине, он скользил и едва не падал – но ничего не замечал. Наконец достигнул он знакомой полянки, со всех сторон окруженной лесом. Вот и поваленное дерево, и бочажок. Алексей остановился, тяжело опустился на холодный дерн и долго сидел неподвижно, взирая на замутившуюся поверхность озерца, на беспокойное кружение по воде нескольких поблеклых листьев, на замершую жизнь в бездонной, темной глубине.

Зашумели по вершинам первые капли дождя, пали на воду.

Алексей поднялся, достал письмо, вложил его в заветную расщелину и побрел прочь под косыми струями дождя…

Яркое утреннее солнце освещало подмоченный листок. Лиза с волнением читала письмо Алексея, еле разбирая расплывшиеся слова.

«Милая Акулина, душа моя!» – слышался ей ласковый голос любимого. – «Настал час решить нам свою судьбу. Сегодня батюшка, грозя проклятием и разорением, повелел мне жениться на барышне вашей Лизавете. А я люблю только тебя, ангел мой, потому готов принять всякое будущее. Пойдешь ли ты со мною, душа моя?..»

Алексей, нетерпеливо погоняя коня, во весь опор сказал по дороге из Тугилова в Прилучино. И вместе с ним летели слова его письма к Акулине:

«…Я предлагаю тебе руку и сердце навеки, никого мне больше не надо. А жить мы будем своими трудами, и Бог нам в помощь! Желанная Акулина! Ответь мне „да“, никого не бойся, ни отца, ни людей, и ты сделаешь счастье всей моей жизни!

Навеки твой Алексей Берестов.»

– Дома ли Григорий Иванович? – спросил Алексей, останавливая свою лошадь перед крыльцом прилучинского дома.

– Никак нет, – отвечал слуга. – Григорий Иванович с утра изволил выехать.

– Вот досада… – пробурчал Алексей. В это время из дома донеслись звуки фортепиано. Алексей прислушался.

– А барышня, как я понимаю, дома? Это ведь Лизавета Григорьевна музицирует?

– Оне-с, – с гордостью ответил слуга.

Алексей спрыгнул с коня, отдал поводья в руки лакею и взбежал на крыльцо. Перед тем, как войти в дом, мелко перекрестился. И вдруг замер: сквозь музыку расслышались знакомые слова Константина Николаевича Батюшкова, посланные Берестовым Акулине еще в пору обучения ее грамоте.

Я помню голос милых слов,

Я помню очи голубые,

Я помню локоны златые

Небрежно вьющихся власов.

Моей пастушки несравненной

Я помню весь наряд простой,

И образ милой, незабвенной

Повсюду странствует со мной…

Алексей вошел… и остолбенел!

Лиза… нет, Акулина, милая смуглая Акулина, не в сарафане, а в белом утреннем платьице, сидела перед фортепиано спиною к дверм и пела романс, сочиненный, очевидно, ею самой на полюбившиеся слова. Листок со стихами лежал перед нею на пюпитре. Она была так занята игрой и пением, что не слыхала, как вошел Алексей.

Вот она закончила, обернулась, и – ах! – вскрикнула, вскочила и хотела убежать. Алексей бросился к ней, обнял, стараясь удержать.

– Акулина! Милая Акулина! Радость моя!..

Лиза старалась от него освободиться.

– Mais laissez-moi donc, monsieur! Mais etes-vous fou, – повторяла она, отворачиваясь.

– Акулина, счастье мое, Акулина! – теряя голову, говорил Алексей, целуя ее руки и падая на колени.

Мисс Жаксон не знала, что и подумать.

В эту минуту дверь отворилась и вошел Григорий Иванович.

Все замерли, как были.

– Ага! – радостно сказал Муромский. – Да у вас, кажется, дело совсем уже слажено…

И в этот миг Лиза опустилась на колени рядом с Алексеем.

– Благословите, батюшка!.. Мы давно любим друг друга.

– Сейчас… сейчас, – заметался Григорий Иванович, бросаясь в боковые покои. – Образ несите! – донесся его крик.

Стоя на коленях, Лиза и Алексей держались за руки и не могли насмотреться друг на друга.

Мисс Жаксон, неожиданно обнаружив светлую и ясную улыбку, осенила влюбленных англиканским крестным знамением.

Григорий Иванович вернулся с образом Христа. Держа икону перед собой в воздетых высоко руках, он сказал, и губы у него задрожали:

– Господь с вами, детушки мои родимые… Будьте счастливы, любите друг друга! Ибо сказано: «Плодитесь и размножайтесь»…

Лизавета и Алексей склонили головы, Григорий Иванович торжественно перекрестил их иконой.

Молодые взглянули друг на друга, и Алексей потянулся губами к Лизе-Акулине, нареченной своей невесте.

1992

Песнь торжествующей любви

История для кино по мотивам одноименной повести И. С. Тургенева

Бледные летние сумерки спускались на Дворцовую площадь. Приближалась таинственная минута прихода белой ночи с ее особой прозрачностью и объемностью, когда каждая тень и каждый звук живут своей частной жизнью и полны смысла и значения.

В Петербурге гуляли. Гуляли в трактирах и питейных заведениях, в гостиницах и ресторанах, во дворцах, на Островах. Гуляли и в Зимнем, во внутреннем летнем саду, за прикрытыми коваными воротами. Зеваки из народа группками стояли поодаль, глядя на освещенный проем ворот, за которыми разыгрывалось волшебное действо.

Оттуда доносилось:

– Карету Великого князя Сергея Александровича!

Цокали копыта лошадей, карета подъезжала к дверям, и через несколько секунд выезжала из освещенного двора на площадь – блистающая, парящая, со счастливым бородатым лицом кучера, сидящего на верхотуре.

– Экипаж княгини Бекетовой!

И выезжал экипаж с лакированными дверцами, за которыми в пене кружев виднелось оживленное лицо молодой княгини и позументы офицера, сжимающего маленькую ладонь в своих руках.

– Авто фрейлины двора Его Императорского Величества Валерии!

Открытый автомобиль с шофером в огромных очках и черных перчатках с раструбами подкатил к дворцовым дверям. Из них вышла молодая стройная женщина в кожаных галифе, длинном пиджаке и кожаном шлеме. Шофер распахнул дверцу и помог ей сесть в авто. Женщина надела автомобильные защитные очки, и авто мягко тронулось.

Когда автомобиль проезжал мимо зевак, последние испуганно крестились.

Мягко покачиваясь на шинах, авто выехало на Мойку и повернуло к Конюшенной. Вода масляно перекатывалось под мостами, черные удилища рыболовов на фоне бледного неба застыли в ожидании клева, а в воздухе был разлит какой-то неясный звук, будто нечаянно задетая струна, затихая, тянет и тянет свою тревожную ноту.

Валерия сидела прямо и глядела перед собою. Так же строг и торжествен был ее шофер в кожаных крагах.

Спас-на-крови, Екатерининский, нищие с провалами вместо глаз, целующиеся парочки в сени Михайловского, пьяный матрос с бескозыркой в руке – все это проплывало мимо, будто во сне.

Недвижимо было лицо Валерии.

Где-то заиграла шарманка. Золотые морды грифонов, державших висячий Банковский мост, выплыли из сумрака и скрылись в нем. Юродивый увязался за автомобилем, громко бормоча:

– Антихристовы спицы! Истинно так! Царевну-лягушку везут! Истинно говорю!

И отстал.

Как вдруг все звуки разом оборвались. Валерия повернула лицо и встретилась взглядом – внезапно, будто с разбегу налетела на стенку – с лицом господина лет тридцати пяти, лицом смуглым, с усами и бородкой, с длинной шевелюрой и слегка раскосыми глазами.

Он стоял у ограды канала и смотрел на Валерию столь пронзительным взглядом, что она отшатнулась и, повернувшись к шоферу, воскликнула:

– Ну что же так медленно, Георгий! Быстрее! Быстрее!

Авто рванулось вперед и исчезло за поворотом.

Незнакомый господин проводил его глазами, по лицу его скользнула усмешка. Рядом с ним стоял низкорослый азиатский человек с длинными висячими усами и абсолютно непроницаемым взглядом.

Авто мчалось по загородному шоссе в направлении к востоку, где уже рождалась новая заря.

Валерия сняла очки и кожаный шлем. Ее волосы развевались на ветру, она задыхалась от встречного ветра. На лице отражалось смятение. Смуглое лицо с бородкой, встретившееся ей по пути, напоминало о себе, всплывая в памяти.

Авто въехало в ворота богатого особняка, прятавшегося в парке. Валерия вышла из автомобиля и быстрым шагом пошла по аллее к дому, где светилось единственное окно.

Слуга открыл ей дверь, она вошла в полутемный холл. Дверь во внутренние апартаменты отворилась, и навстречу Валерии вышел ее муж Иннокентий – молодой, но уже начавший полнеть мужчина в роскошном китайском халате. Он поспешил к жене и заключил ее в объятия.

– Ты припозднилась, дорогая… Александра Федоровна удержу не знает. А был ли граф Кутайсов? – спрашивал он жену, в то время как она, спрятавшись у него на груди, молча поглаживала рукою блестящие шелковые цветы на халате мужа.

– Да что с тобой? – удивился он, отстраняя ее.

– Устала, – улыбнулась она, поднимая лицо. – А Кутайсов был, конечно, и опять волочился за Нинель Соколицыной, а та опять делала все возможное, чтобы ее муж это заметил, а Соколицын лишь делал вид, что ревнует, а сам подволакивался за Соней… Скучно, Иннокентий!

– Лера, мне дела нет, за кем волочился Кутайсов! – воскликнул Иннокентий. – Он проиграл мне месяц назад семьсот рублей и не едет. Я думал, он приболел, а он, оказывается, на балах… на балах…

Говоря это, Иннокентий уже вел под руку жену вглубь квартиры. Они миновали просторную гостиную и оказались в спальне с застекленными дверями, выходившими в сад. За окном в саду горели газовые фонари, шевелились ветви деревьев, отбрасывая на дорожки узорчатые тени, белели в темноте садовые скульптуры.

Валерия выглядела уже успокоенной привычным семейным уютом и заботливостью мужа. Она на ходу скинула пиджак и, подхватив пеньюар, удалилась в ванную комнату.

Там она не спеша разделась, внимательно вглядываясь в большое зеркало, как вдруг в зеркале потемнело, оно разверзлось в глубину и открыло перед Валерией какой-то восточный город с купеческим караваном, бредущим к базару, а сбоку выдвинулся из-за рамы ровно на пол-лица тот самый смуглый господин, который встретился ей сегодня на Екатерининском.

Валерия вскрикнула и отшатнулась от зеркала.

Этот ее крик услышал муж в спальне. Он встрепенулся, затем на цыпочках подошел к двери ванной комнаты и прислушался.

За дверью было слышно журчанье воды.

Иннокентий поднес к двери мягкий пуфик и взобрался на него, вытянувшись на цыпочках. Над дверью в ванную было стекло, туда ему и удалось заглянуть.

Он увидел сидящую в ванне Валерию, окруженную белоснежной пеной. Она обнимала эти громоздящиеся хлопья, притягивала к себе, купалась в них, будто занимаясь изысканной любовной игрой…

Пуфик под Иннокентием предательски вывернулся, муж упал на ковер.

Утром они завтракали в столовой. Подавал старый камердинер Николай в ливрее. Разговор шел о занимававших обоих супругах спиритических сеансах, мода на которые установилась в Петербурге.

– …И тогда барон Краевский спрашивает у души Леонардо… Нет, ты только послушай, Лера. Поручик Краевский обращается к великому Леонардо! Буквально в следующих выражениях: «Не соблаговолит ли господин да Винчи ответить на вопрос, кто ему более по душе – блондинки или брюнетки?» Ну и натурально начинают двигать блюдечко по столу…

Валерия слушала рассеянно, мысли ее были заняты другим. Она помешивала ложечкой кофе, на устах была деланая улыбка.

– И вот стали появляться буквы. Первая – «бэ», вторая почему-то «о». Тут все переглянулись. Далее последовали «эль», «вэ», «а» и «н»! Бол-ван! Вот так душа Леонардо ответила на вопрос барона!

Иннокентий засмеялся, довольный собою и этой историей. Валерия была безучастна, но муж, казалось, не замечал этого.

– Как ты считаешь, этот случай говорит в пользу спиритизма? Я думаю, да, поскольку душа Леонардо не солга…

– Венедикт вернулся, – внезапно тихим голосом перебила его Валерия.

– Что? Венедикт? Какой… Ах, Венедикт!..

Лицо Иннокентия на мгновенье омрачилось. Он пробарабанил пальцами по столу, что-то обдумывая, потом обратился к камердинеру.

– Николай, будьте добры, у меня в библиотеке над столом, третья полка. Черный кожаный альбом. Принесите, пожалуйста…

Камердинер удалился.

Несколько секунд длилось молчание.

– …Хм… Я не понимаю… Почему ты так взволнована? – наконец начал он. – Дела давно минувших дней, преданья, так сказать…

Вернулся камердинер с толстым кожаным альбомом. Иннокентий положил его себе на колени, отодвинувшись от стола, и раскрыл. В альбоме были акварели, изображавшие человеческие фигурки в саду, берег пруда, качели, особняк…

– Как я писал… – покачивая головой приговаривал Иннокентий, перелистывая альбом. – Боже мой…

На одном из разворотов альбома находился сложенный вчетверо лист бумаги. Иннокентий развернул его и прочел:

– «Мой любезный и единственный друг! С горечью извещаю тебя, что я принял решение покинуть родину…»

Акварель в альбоме, изображавшая зимний лес с тяжелыми синеватыми шапками снега на ветвях елей, ожила и открыла заснеженную аллею, окруженную зимними деревьями, по которой двигался юноша в студенческой шинели и фуражке.

Ветер сметал с веток снег, кружил метелью.

Навстречу издалека приближалась фигура другого юноши, который был в шубе и в меховой шапке. Они встретились на деревянном мостике, перекинутом через замерзшую речку.

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу, потом обнялись. Что-то было сказано между ними, какие-то короткие слова, но их не слышно было по причине завываний ветра. Потом, резко повернувшись, молодые люди разошлись в разные стороны.

Валерия вошла в особняк, принадлежащий ее матери, – старый деревянный двухэтажный дом на Каменном острове. Ее встретила пожилая служанка, ее бывшая няня. Кланяясь и целуя Валерии руки, няня приговаривала:

– Лерочка, золотце, светик наш ясный… Пошто так редко заходишь?

– Ой, нянюшка, времени все нет.

– Чай по балам…

– Матушка дома?

– Где ж ей быть? Она ныне все больше дома… Кыш! Кыш, вертихвостки! – отогнала она нескольких кошек, сбежавшихся тоже встречать Валерию.

Это был настоящий кошачий приют. Пока Валерия поднималась на второй этаж к матушке, она встретила, наверное, с полдюжины кошек, которые располагались в самых неожиданных местах этого старинного особняка.

Матушка встретила дочь, сидя на софе в окружении кошек, которым она повязывала банты.

Они расцеловались.

– У нас сегодня день рождения Макса, – матушка указала на пушистого белого кота, лежащего на подушке. На коте было что-то вроде орденской ленты.

– Поздравляю… – Валерия рассеянно улыбнулась. – Maman, вы помните Венедикта?

– Венедикта? – матушка вопросительно подняла брови. – Ах, Венедикта! Помню, конечно! Он сватался к тебе, не правда ли? Сколько же времени прошло?

– Пятнадцать лет, – быстро ответила Валерия.

– Господи, как время летит! – вздохнула матушка.

– Maman, мне необходимо письмо…

– Какое же?

– Ну как же! Помните то письмо, в котором Иннокентий и его друг… – она замялась. – Письмо, с которым я пришла к вам. Письмо, которое решило мою судьбу…

– Ты недовольна своей судьбой? – спросила матушка.

– Нет, не о том речь. Я счастлива с Иннокентием… Но я хотела бы взглянуть на то письмо.

– Изволь, – пожала плечами мать.

Она подошла к комоду, отперла один из ящиков ключом, выдвинула его и принялась рыться. Предметы, которые она при этом извлекала и клала на верхнюю крышку комода, были весьма неожиданны, если не сказать больше.

Здесь были золотой портсигар, иконка в окладе, фотографические карточки молодых офицеров, какой-то чулок, который матушка некоторое время с удивлением рассматривала, опознавая, колода карт, засохшая хризантема, записная книжка с золотым тиснением… Последним был извлечен маленький револьвер.

– Подумать только, из этого он застрелился! – вслух удивилась матушка.

– Кто? – спросила Валерия.

– Ты не знаешь.

Наконец она нашла пакет, перевязанный розовой ленточкой. Развязала его и извлекла оттуда конверт.

– Вот это письмо. Как они его вдвоем писали? Непостижимо!

Она передала письмо Валерии. Та достала листок из конверта. Каллиграфический почерк расплывался, открывая картину давних лет, начало этой романтической истории…

А тогда зимой был рождественский бал в Институте благородных девиц в Смольном.

Институтки в масках «домино» танцевали со студентами в гусарских костюмах, тоже в черных полумасках. Это был какой-то медленный танец типа котильона, тягучий, томный, изысканный. Он тянулся долго и наконец закончился. Пары, не покидая центра зала, повернулись в одну сторону и замерли в ожидании.

За танцем наблюдало жюри, состоящее из пожилых дам и господ. Когда музыка смолкла, распорядительница бала поднялась и объявила:

– Дамы и господа! Решением нашей высокой комиссии победительницей в танцклассе объявляется маска «ночь Мадрида».

Маска сделала книксен.

Зрители, среди которых были Иннокентий и Венедикт, бурно зааплодировали.

– Мы попросим госпожу маску раскрыть свое инкогнито! – выкрикнул с места румяный старичок, тоже член жюри.

Победительница сняла маску и все увидели юную институтку Валерию. Шум прошел по залу.

– Валерия! Это Валерия!

– Я так и знал!

– Слава Валерии!

А ее партнер, не снимая своей маски, под звуки музыки обвел свою партнершу по кругу вдоль публики.

Когда Валерия проходила мимо друзей, она кинула на них взгляд. Оба юноши приняли его жадно, взоры их пылали, они тянулись к ней в едином порыве, а когда она прошла, Венедикт первым развернулся и бросился бегом прочь из зала. Иннокентий последовал за ним.

Они выбежали на балкон с балюстрадой; часто дыша, остановились у перил. Облачки пара вылетали изо рта. Внизу были огни города, наверху сияли звезды.

– Какая девушка! Я никого не знаю красивей! – воскликнул Венедикт.

– Ты прав. Я положительно влюбился в нее, – отвечал Иннокентий.

– Нет, это я влюбился! Я! Слышишь? И буду добиваться ее благосклонности.

– Но позволь, Венедикт. Как же быть мне? Мы ведь друзья с тобой. Нам не пристало быть соперниками, – возразил ему Иннокентий.

– Как знаешь, как знаешь… В любви друзей нет.

– Тогда я тоже буду добиваться ее. Но дай мне слово, что ты безропотно покоришься ее решению, даже если оно будет тебе не по сердцу, – сказал Иннокентий.

– Ты надеешься выиграть?

– Надеюсь.

– Ну, тогда поклянемся на крови, что наша борьба будет честной! – бросив на друга пламенный взгляд, предложил Венедикт.

Они оба обнажили запястья, подняв рукава. Венедикт первым провел бритвой по коже и передал бритву другу. Иннокентий тоже полоснул себя по руке. Они прижали запястья друг к другу. Кровь текла из надрезов, стекала в ложбинку, образованную сдвинутыми запястьями, смешивалась там, капала на камень…

– Клянусь! – сказал Иннокентий.

– Клянусь! – повторил Венедикт.

Лилась прекрасная музыка, окна особняка, подернутые морозными узорами, таинственно светились в темноте. Там, за стеклом, в уютной комнате при свечах Венедикт давал урок на флейте Валерии.

Они играли вместе какую-то мелодию, и он бросал на Валерию выразительные взгляды, отчего она смущенно прятала глаза.

Окно подернулось инеем и скрыло эту картинку, а потом открыло другую. В той же комнате урок живописи Валерии давал Иннокентий. Она сидела за столом, а он, склонившись над ней, водил ее рукой с кисточкой по листу бумаги. Там оставался след акварели.

И вот уже какие-то разговоры, которых мы не слышим, и споры, и смех… Портьеры и драпировки. Обстановка домашнего театра. То один юноша, то другой завладевают вниманием Валерии, что-то горячо говорят, жестикулируют. Капает воск с горящих свечей. Горит огонь в камине. Каминные часы отбивают часы и минуты.

Иннокентий распахнул дверь и вошел к своему другу в кабинет, в центре которого стоял маленький рояль. Венедикт что-то импровизировал на фортепьяно, прикрыв глаза. Иннокентий подошел к нему сзади и осторожно прикрыл крышку рояля. Венедикт убрал руки с клавиатуры, вопросительно посмотрел на друга.

– Я пришел тебе сказать, что так больше продолжаться не может, – начал Иннокентий.

Венедикт молчал.

– Я чувствую, что ты становишься мне… неприятен. Я не хочу этого. Ты мой друг, а дружба для меня… Почему ты молчишь, Венедикт?

Тот усмехнулся, взял с крышки рояля флейту, приложил к губам и просвистел музыкальную фразу.

– Я люблю ее, и ты ее любишь. Все более и более… – горячась, продолжал Иннокентий. – Но я не знаю, я не смею…

Венедикт опять ответил музыкальной фразой.

– Скажи, ты целовал ее? Целовал?

Венедикт просвистел ответ, из которого явствовало, что это пока несбыточная мечта для него.

– Да прекрати ты дурачиться! – воскликнул Иннокентий.

Венедикт внезапно резким движеним положил флейту на рояль, глаза его блеснули.

– Я не дурачусь!

– Но что делать? Она не дает никому форы, мы… мы играем в благородство. А время идет!

Венедикт мрачно слушал, потом отвернулся.

Иннокентий силою повернул его к себе.

– Ты будешь слушать меня?!

И тогда Венедикт, вцепившимсь ему в лацканы с неимоверной силой, тряхнул его, черты его исказились, и он проорал:

– Я ненавижу тебя! Ненавижу!

Еще секунда – и они схватились бы в поединке, но Иннокентий первым оттолкнул друга, отвернулся, закрыл лицо руками.

– Прости, я не хотел… – сказал он.

– Да, да… Прости, – опустил голову Венедикт.

Иннокентий решительно подошел к столу, положил лист бумаги, придвинул чернильницу, нашел перо.

– Иди сюда. Пиши, – он протянул перо другу.

– Я ничего писать не буду. Хочешь, пиши сам, – ответил Венедикт.

– Давай напишем ей письмо. Честно и открыто. Пусть она решит, – сказал Иннокентий, садясь за стол.

Венедикт пожал плечами.

Валерия стояла перед матушкой и читала письмо вслух.

Матушка сидела в постели, укрыв ноги одеялом, на голове чепец, пеньюар с воланами. На коленях дремал кот. В головах супружеской кровати висел писаный маслом портрет покойного отца Валерии – по-видимому, видного чиновника, с Владимиром 1 степени.

– …поэтому реши нашу судьбу. Мы оба пылаем к тебе любовью, мы оба сочли бы за счастье идти с тобою под венец, но судьбе угодно, чтобы один из нас был отвергнут. Назови счастливца и пожалей несчастного. Если же мы оба немилы тебе, то мы покоримся и этому, но тогда ты разобьешь два сердца вместо одного… Подписано: Венедикт и Иннокентий.

Матушка погладила кота.

– Кто ж тебе мил? – спросила она.

– Не знаю. Воля ваша, матушка.

– Этот больно уж… крут, – сказала матушка. – А тот… Надо батюшку спросить, – воздела она глаза к портрету.

Вечером, при свечах, отбрасывающих на стены колеблющиеся тени, в небольшой комнате с занавешенными окнами, видимо, специально обставленной для этих целей, начался спиритический сеанс. Участниц было трое: матушка Валерии, сама Валерия и нянюшка Серафима.

Они сидели за небольшим круглым столиком, по краю которого в секторах написаны были буквы алфавита, а посредине лежало блюдечко донцем вверх. Матушка перекрестилась, то же сделали остальные. Затем матушка, обращаясь к кому-то наверх, начала говорить:

– Свет наш ясный Родион Алексеич! Слышишь ли ты нас?

Она прислушалась, потом кивнула:

– Слышит… Знаешь ли ты, Родион Алексеич, о дочери нашей Валерии? Письмо ей пришло марьяжное. Знаешь ли, от кого?

И снова прислушалась и кивнула:

– Знает… Тогда ответь, друг наш дальний, благодетель, кому быть суженым дочери нашей?

Она сделала паузу, потом по кивку ее все трое положили пальцы на блюдечко, и оно пришло в движение. Глаза у всех троих были прикрыты, они наощупь толкали кончиками пальцев блюдечко, а оно ползло и ползло к краю стола, пока не остановилось на букве «И».

– Мы слышим тебя! Говори дальше! – одушевилась матушка.

И снова поползло блюдце, и остановилось на букве «Н».

– Никак Иннокентий? – предположила Серафима.

– Молчи, Сима! Говори, свет наш ясный… – снова обратилась к духу матушка.

Черный кот скользнул блестящей тенью вдоль спущенной портьеры и растворился во мраке.

И снова та же зимняя аллея, где прощались друзья. Иннокентий в распахнутой шубе встретил на мостике друга в студенческой шинели. Они обнялись.

– Когда вернешься? Я буду скучать без тебя, – сказал Иннокентий.

– Ты теперь скучать уж не будешь! – блеснул глазами Венедикт. – Я этого наблюдать не намерен. И вернусь я, запомни, когда последние следы страсти исчезнут в душе моей.

Резко повернувшись, Венедикт зашагал обратно.

Иннокентий, держа письмо друга навесу, задумчиво повторил последние его строки:

– «И вернусь я, когда последние следы страсти исчезнут в моей душе…» Следовательно, они исчезли, не так ли?

Он запахнул альбом, еще раз мельком полюбовавшись акварелями.

– А писал я славно… Давненько мы не возобновляли этюды. Ты не против? Я чувствую прилив вдохновения.

– Как скажешь, милый… – улыбнулась она.

В глухом конце парка, у пруда, заросшего ряской, в буйстве зелени медленно раздевалась Валерия, чтобы предстать перед мужем обнаженной для позирования.

Иннокентий в свободной рубахе с бантом, с длинными волосами, устанавливал мольберт, поглядывал на солнце, выбирал кисти – короче, делал все, что делает живописец, готовясь к этюду на пленере.

Валерия снимала чулки, поставив ногу на наклоненный к пруду ствол ольхи. Иннокентий прервал подготовку, невольно залюбовался ею.

– Я готова, – она предстала перед ним обнаженной.

– Сядь на ствол, пожалуйста… К воде… Так… – руководил Иннокентий моделью. – Очень хорошо. Так удобно?

– Да, – кивнула она.

– Очень хорошо… – он нанес на холст первый штрих грифелем.

По пруду плыл белый лебедь. Обнаженная Валерия на стволе тоже чем-то напоминала лебедя.

– Ты знаешь, что пришло мне в голову, – неожиданно начал муж. – Не пригласить ли нам Венедикта сюда? Наверняка он в гостинице… Друзей нет… Он ведь тогда дом продал. Ты знаешь? Мне не хватало его все эти годы. Мужская дружба, знаешь…

Валерия обратила к нему лицо. Что-то странное было в его выражении. Он осекся. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу.

– Иди ко мне, – тихо позвала она.

Он отложил кисть, неуверенно приблизился к ней. Она обвила его шею руками, прильнула к нему, к губам, одновременно расстегивая ему рубаху, и они опустились в густую зеленую траву.

В Михайловском саду свистали птицы, по аллеям прогуливались пары, какой-то господин дрессировал собаку, заставляя ее прыгать сквозь обруч.

Был ясный летний день.

Иннокентий в безукоризненном белом костюме, в рубашке со стоячим воротничком и в канотье шел к павильону Росси на берегу Мойки. Он волновался, высматривая кого-то вдали, вертел головой, то ускорял, то замедлял шаг.

Наконец он дошел до павильона, осмотрелся, обошел его. Никого здесь не было. Только на ступенях павильона сидел странный восточный человек в длинных одеждах. У него была смуглая кожа и свисающие жидкие усы. Он был неподвижен, как истукан.

Иннокентий снял канотье, вытер платком пот. Как вдруг в нише павильона вырисовалась фигура в черном. Как показалось Иннокентию, она возникла прямо из стены. Человек в длинном плаще и широкополой шляпе, с жесткими чертами лица, усиками и небольшой бородкой в упор смотрел на Иннокентия.

– Венедикт?.. – полувопросительно произнес Иннокентий.

Тот еле заметно усмехнулся и сделал несколько кошачьих шагов вперед.

– Это ты… – уже более утвердительно сказал Иннокентий и тоже сделал неуверенный шаг к Венедикту.

Они сошлись близко и некоторое время молча изучали друг друга. А затем Венедикт внезапно распахнул объятия – будто раскрыл черные крылья – и заключил в них друга. Обрадовавшийся Иннокентий оживился, тоже обнял его.

– Рад тебя видеть, друг мой, – сказал Венедикт.

– Господи, Венедикт… Это ты… Я уж не чаял… Где ты пропадал, мой друг? – бормотал Иннокентий.

– В странах дальних, в странах южных средь людей и дел ненужных… – загадочно улыбаясь, продекламировал Венедикт. – Признаться, я был удивлен, получив твое письмо вчера, – он перешел на деловой тон. – Каким образом ты узнал о моем возвращении?

– Я? А мне сказала… – хотел сказать правду Иннокентий, но почему-то осекся. – Княжна Вербицкая мне сказала. Она видела тебя где-то, – соврал Иннокентий.

– Странно. Я ее не видел, – сказал Венедикт, и было видно, что он заметил ложь друга. – Ну да ладно… Я рад, что вижу тебя. И вижу на давнем месте наших встреч, – он окинул рукою сад.

Они сошли по ступеням в парк и пошли по аллее. Когда они прошли мимо восточного человека и отошли на пять шагов, он тихо снялся со ступенек и последовал за ними, как на веревочке, мелкими шажками. Лицо его было непроницаемо.

Иннокентий почувствовал спиною присутствие этого человека, стал нервно оглядываться. Венедикт томил его, не объяснял ничего. Наконец, когда Иннокентий не выдержал и, оглянувшись, в упор взглянул на восточного человека – мол, что вам угодно? – Венедикт пояснил небрежно:

– Это мой слуга. Он малаец. Он нем от рожденья.

И сделал ему какой-то знак пальцами.

Малаец кивнул и, отбежав назад на несколько метров, занял новую дистанцию, чтобы не нервировать Иннокентия.

Друзья последовали дальше.

– Я хочу предложить тебе погостить у нас, – сказал Иннокентий. – Мы давно не виделись… Валерия будет рада… – с некоторым усилием произнес он.

– Валерия? – поднял свои черные брови Венедикт, как бы припоминая, кто бы это мог быть. – Ах, Валерия… Ну да… Это неплохая мысль. Петербург мне уже надоел.

– Вот-вот! – оживился Иннокентий. – Чего тебе скучать в своем «Англетере». У нас в Гатчине превосходно!

Они в этот момент проходили по аллее мимо господина, дрессирующего своего черного гладкого добермана. И внезапно доберман кинулся на Венедикта со злобным рычанием.

Малаец позади них принял боевую позу, скрестил ладони и сделал несколько точных и быстрых пассов в направлении собаки. И внезапно доберман заскулил, завилял хвостом и стал пятиться назад от Венедикта, который не обратил на этот инцидент решительно никакого внимания.

Въезд Венедикта в имение Иннокентия и Валерии был пышным и странным.

Впереди вели оседланного белого жеребца арабской породы. Конь и его сбруя были украшены драгоценностями. Его вел мальчик в белом тюрбане и национальной индийской одежде.

За белым жеребцом на черной лошади шагом ехал Венедикт в длинномроскошном одеянии непонятного происхождения. Но это было явно восточное одеяние. Следом на низкорослой лошадке поспевал слуга-малаец, а за ним молодые слуги в бедуинских головных уборах несли паланкины, груженые сундуками, коврами, статуэтками, утварью с Востока.

Вся эта процессия величаво проследовала по главной аллее парка к особняку, там повернула, следуя указаниям слуг Иннокентия и направилась к стоящему поодаль, в глубине парка, застекленному одноэтажному павильону. У его дверей уже ждали гостя Иннокентий и Валерия.

Венедикт спешился с помощью малайца и подошел к своим друзьям. Он отвесил им церемонный поклон, приложив правую руку к груди, на что муж и жена тоже поклонились, несколько смущенные подобной церемонностью.

– Рад видеть вас, – сказал Иннокентий.

– Надеюсь, вам здесь понравится… – сказала Валерия.

– Благодарю… – Венедикт еще раз поклонился, а затем сделал знак рукой.

По этому знаку двое юношей поднесли ему кованый ларец. Он открыл его и достал оттуда жемчужное ожерелье. Сделав шаг к Валерии, он приложил ожерелье к ее шее и тут же отнял руки. И оно будто прилипло к коже, так что Валерия вскрикнула от неожиданности.

– Это вам с берегов Индийского океана, – сказал Венедикт.

– Спасибо… – прошептала она, дотрагиваясь до крупных жемчужин.

– Когда же ты расскажешь нам о своих путешествиях? – спросил Иннокентий.

– Когда хотите, хоть сегодня же.

– Отлично! Мы ждем тебя…

Иннокентий и Валерия удалились в особняк, а слуги принялись вносить вещи в павильон. Венедикт прошелся по аллее и остановился перед мраморной скульптурой, изображавшей сатира. Что-то в облике сатира было схоже с Венедиктом, но заметил ли он это – неизвестно.

А Валерия в своем доме быстро прошла в спальню и сразу же подошла к зеркалу. Она смотрела на ожерелье. Затем попыталась снять его, но у нее не получилось. Ожерелье будто приклеилось к телу. Валерия испуганно перекрестилась, шепча что-то вроде заклинания. И тогда ожерелье позволило снять себя, оставив на коже багровые следы. Валерия не знала, что делать. Она хотела позвать мужа, потом передумала и принялась тщательно запудривать следы ожерелья…

Вечером на открытой террасе особняка Иннокентий и Валерия слушали рассказ Венедикта о его путешествиях.

Собственно, это более походило на цирковое представление, в котором Венедикту ассистировал слуга-малаец, одетый в длинную белую хламиду.

Иннокентий и его жена сидели в легких плетеных креслах за двумя круглыми столиками на таких же плетеных ножках и попивали кофе. В нескольких шагах от них, у балюстрады, на фоне вечереющего неба, Венедикт в тюрбане наигрывал на маленькой флейте, под звуки которой из стоящей перед ним амфоры медленно появлялась головка кобры.

Восхищение и ужас отразились на лице Валерии.

Иннокентий зааплодировал.

Венедикт с достоинством поклонился и продолжил рассказ.

– …Там же, в Индии я посетил старого йога, который научил меня многим премудростям. Я пробыл у него полгода и стал любимым учеником. Теперь мне полностью подвластно мое тело. И не только тело…

Он сделал знак малайцу, и тот в одно мгновенье развернул легкую ширму с натянутым китайским расписным шелком, за которой и скрылся Венедикт. Через мгновенье малаец убрал ширму, и зрители увидели Венедикта, парящим в воздухе в метре над полом в позе «лотоса». При этом он лишь одним пальцем опирался на стоящую рядом трость.

Малаец восстановил ширму.

– Браво, друг мой! Браво! – воскликнул Иннокентий.

Венедикт вышел из-за ширмы.

Малаец появился со старинной бутылкой странной формы, стоявшей на металлическом подносе в окружении яшмовых пиал.

Венедикт разлил вино. Оно текло золотистой густой струей.

– Это вино из Шираза, – сказал он.

Малаец обнес всех, они подняли рюмки.

– Но скажи мне, как ты это делаешь? Это же какое-то приспособление, которого мы не видим. Не так ли? Тяготение не может позволить тебе… – продолжал Иннокентий.

– Может, – прервал его Венедикт. – Мне – может.

– Не хочешь ли ты сказать, что ты в своих путешествиях стал этаким сверхчеловеком… Что ты обладаешь сверхъестественными способностями?

Валерия выпила вина.

– Нет, это естественные способности человека, но они развиты до полного своего раскрытия. Хотите посмотреть, где я был? – внезапно спросил он.

– Посмотреть? У тебя с собой дагерротипы? – спросил Иннокентий.

– Нет. Просто я могу сделать так, что вы это увидите…

И он, приблизившись к друзьям, сделал несколько пассов перед ними.

Внезапно бледное небо вокруг налилось напряженным красным цветом, фигура Венедикта на его фоне засветилась голубым, раздался вой ветра, возник вихрь, и все трое оказались в каком-то восточном городе, где по улицам ходили люди и верблюды, но наши путешественники будто парили над ними, светясь тем же голубоватым светом.

– Я был здесь в самом начале своего пути. Здесь я начал познавать истину, в той чайхане… – указал Венедикт на приземистое здание. – А дальше я прошел семь стран, все тайны мира открылись мне…

Пустыни и величавые реки возникали перед взором путешественников. Восточные базары и празднества, скульптуры богов и храмы.

Снеговые громады тибетских пиков возвысились перед ними. Валерия замерла в восхищении, а Венедикт продолжал:

– …и я стал совершенным. Я познал абсолют. Теперь никакие земные заботы и чувства не тревожат меня…

– А любовь? – вырвалось у нее.

– И любовь…

Их полет продолжался, пока перед ними не распахнулось звездное небо, а потом темнота поглотила их, чтобы вернуть на ту же террасу, над которой уже горели в небе звезды.

Малаец подал своему господину индийскую скрипку. Верх ее обтягивала голубоватая змеиная кожа, тростниковый смычок имел вид полукруглый, а на самом его конце блистал заостренный алмаз.

– Этот инструмент подарил мне один индус… – сказал Венедикт и приложил скрипку к подбородку.

Раздалась музыка, которая внезапно обрела силу, зазвучала многоголосьем – страстная мелодия, преобразившая Венедикта.

Он хищно скрючился, его глаз блистал, а смычок в руке был более похож на оружие – на длинный нож или на саблю.

Валерия подалась вперед ухватившись за подлокотники плетеного кресла. Таким огнем, такой торжествующей радостью горела эта мелодия, что Иннокентию и его жене стало жутко.

Алмаз на конце смычка яростно вспыхивал, Венедикт раскачивался ва такт мелодии и внезапно оборвал игру, уронив руку со смычком.

– Что это такое? Что ты нам сыграл? – воскликнул Иннокентий.

– Эту песнь я услышал на Цейлоне… Мелодия местной народности. Она слывет там песнью удовлетворенной любви… – медленно и, казалось, вяло отвечал Венедикт, но при последних словах он метнул огненный взгляд на Валерию.

– Повтори нам.

– Нет, этого повторить нельзя. Да и поздно. Вам следует отдохнуть, и я устал, – Венедикт подошел к креслу Валерии и наклонился, чтобы поцеловать ей руку.

Она протянула ему ладонь, все еще находясь во власти музыки. Венедикт сжал ее крепко и приложил тыльной стороной к губам, не отрывая от Валерии пристального взгляда. Она сделала другой рукой жест, как бы пытаясь защититься, но он смычком в левой руке легонько щелкнул по запястью Валерии, и ее рука безжизненно опустилась.

Венедикт пожал руку Иннокентию, но как-то сухо, по-деловому, и удалился.

Иннокентий взял жену под руку, и они направились в спальню.

– Не принял ли он там индийскую веру? – говорил на ходу муж. – Если так, то нам трудно будет понять друг друга… Вообще, он сильно изменился, ты не находишь?

Валерия не отвечала.

В спальне она присела на край супружеской кровати и принялась рассеянно раздеваться. Иннокентий облачился в пижаму, поцеловал жене руку и лег под одеяло.

– Ты чем-то недовольна? – спросил он, видя, что она не ложится.

– Нет, просто немного болит голова, – она надела ночную длинную и тонкую рубаху, подошла к застекленной двери, ведущей в ночной сад.

Ветер шевелил листья, в глубине горели газовые фонари, белели скульптуры.

– Спокойной ночи, – Иннокентий повернулся набок и закрыл глаза.

Она всматривалась в ночной сад. Бабочки бились о стекло. Она приблизила лицо к самому стеклу, напряженно следя за бабочками, пытающимися преодолеть невидимую преграду.

Внезапно она отпрянула от окна. Из темноты сада неподвижно смотрел на нее слуга-малаец. Потом он повернулся и последовал дальше по аллее, ведя под уздцы белого жеребца.

Они скрылись за кустами.

Валерия легла в постель и долго смотрела на колеблющиеся на потолке отсветы фонарей. Наконец она прикрыла глаза.

За тонкой занавеской, прикрывающей прозрачную дверь, вновь показалось лицо малайца. Он еле заметно улыбался. Потом двумя пальцами поймал бившуюся о стекло бабочку и размозжил ее.

Валерия уже спала.

Ей приснился сон, в котором она попала в просторную комнату с низкими сводами.

Валерия была в белом индийском сари, обтягивавшем ее с ног до шеи.

Стены комнаты были выложены изразцами, тонкие колонны подпирали потолок. Бледнорозовый свет проникал в комнату, таинственно озаряя все предметы. Парчовые подушки лежали на коврах. По углам комнаты дымились высокие курильницы, представлявшие диковинных зверей.

Окон в комнате не было, дверь занавешена пологом…

И вдруг этот полог приоткрылся, и в комнату скользнул Венедикт в восточных шальварах, обнаженный до пояса. Он поклонился, дьявольски улыбаясь, и приблизился к Валерии.

Поцелуи и объятья, любовные игры… Игра теней и синеватого дыма из курильниц…

Валерия упала на подушки. Он овладел ею. Глаза ее были прикрыты в муке наслаждения, и в момент наивысшего блаженства она открыла их.

Спальня, окно в ночной сад…

Валерия приподнялась на постели, оглянулась по сторонам, еще не понимая, где она.

Рядом спал муж. Его лицо, обращенное вверх, было спокойно и печально. Он показался ей мертвым.

Вскрикнув, она разбудила его. Он проснулся, испуганно взглянул на нее.

– Что с тобою? – воскликнул он.

– Я видела… Я видела страшный сон!

И в это мгновенье из сада, сквозь закрытые двери донеслась мелодия той самой песни, которую играл им Венедикт.

Они оба бросились к окну и принялись вглядываться туда, откуда доносилась мелодия.

В глубине сада светилось окно павильона. Музыка доносилась оттуда. Словно завороженные, они дослушали мелодию до конца.

Когда замер последний звук, луна зашла за облако, и все погрузилось во тьму.

На следующее утро Венедикт вошел в столовую, когда Валерия и Иннокентий уже сидели за столом. Он был весел и даже казался довольным.

Малаец вошел за ним и остался у дверей.

– С добрым утром, друзья мои! – приветствовал Венедикт хозяев.

– Здравствуй, – сказал Иннокентий.

– С добрым утром, – опустила глаза Валерия.

– Ну-с… Хотите ли вы еще слушать.. – начал Венедикт, садясь за стол и заправляя салфетку за ворот.

– Ты, видно, не мог заснуть на новом месте? – прервал его Иннокентий. – Мы с женою слышали, как ты играл вчерашнюю песнь.

– Вот как? Вы слышали… Я играл, это так. Но перед тем я спал и видел удивительный сон.

Валерия вздрогнула.

– Какой сон? – спросил Иннокентий.

– Я видел, – начал Венедикт, не сводя глаз с Валерии, – будто я вступаю в просторную комнату со сводом, убранную по-восточному. Резные столбы подпирали свод, стены были покрыты изразцами, и хотя не было ни окон, ни свечей, всю комнату наполнял розовый свет, точно она вся была сложена из прозрачного камня. По углам дымились китайские курильницы, на полу лежали парчовые подушки вдоль узкого ковра. Я вошел через дверь, завешенную пологом, а из другой двери, прямо напротив – появилась женщина, которую я любил когда-то. И до того она мне показалась прекрасной, что я загорелся весь прежнею любовью…

Венедикт многозначительно умолк.

Валерия сидела неподвижно и только медленно бледнела. Дыхание ее стало глубже.

– Тогда, – продолжал Венедикт, – я проснулся и сыграл ту песнь.

– Но кто была эта женщина? – проговорил Иннокентий.

– Кто она была? Жена одного индийца. Я встретился с нею в городе Дели… Ее теперь уже нет в живых. Она умерла.

– А муж? – спросил Иннокентий, сам не зная, зачем он это спрашивает.

– Муж тоже, говорят, умер. Я их обоих скоро потерял из виду.

– Странно! – заметил Иннокентий. – Моя жена тоже видела нынешней ночью необыкновенный сон,

Венедикт пристально взглянул на Валерию.

– …Который она мне не рассказала, – добавил Иннокентий.

Валерия встала и вышла из комнаты.

– Что ж, я уезжаю в Петербург, вернусь вечером… – Венедикт встал из-за стола и вышел из комнаты.

Малаец последовал за ним.

Иннокентий несколько мгновений сидел в глубокой задумчивости. Затем решительно сорвал салфетку с груди и выбежал прочь из столовой.

Он ворвался в свою художественную мастерскую, где на мольберте стоял холст с недописанной картиной, изображавшщей обнаженную Валерию у пруда.

– Лера! – позвал он.

Ответа не было.

Иннокентий заглянул в спальню – тоже никого.

Тогда он выбежал в сад, сначала пошел по аллее быстрым шагом, потом побежал. У пруда ее не было, в беседке тоже. Наконец он увидел жену на дальней скамье в заброшенной аллее. Она сидела с опущенной головой и скрещенными на коленях руками, а над нею, выделяясь на темной зелени сада, мраморный сатир с искаженной злобной усмешкой лицом играл на свирели.

Иннокентий подбежал к ней.

– Что с тобою, друг мой? – он опустился перед нею на одно колено, поцеловал руки.

– Болит голова… Мне как-то не по себе…

– Тебе надо развеяться, это дурной сон… Знаешь что? Пойдем на сеанс, ты посидишь в мастерской, а я напишу твою головку. Получается недурственная картина, надо ее закончить! – с деланным воодушевлением уговаривал жену Иннокентий.

– Я готова, – она поднялась со скамьи.

Они пошли к дому.

Когда проходили мимо бывшей конюшни, где теперь стоял автомобиль, услышали ржанье.

– Это белая… – сказала она. – Зачем ему две лошади?

– Ты узнаешь их по ржанью? – улыбнулся он.

– Да, ведь подает голос только белая…

– Белый, – поправил он. – Это жеребец.

– Пускай так. Каждый вечер малаец выводит его гулять, и, проходя мимо моего окна, конь ржет. Я боюсь его! – сказала Валерия.

– Успокойся, ты просто не выспалась.

Они поднялись в мастерскую. Иннокентий усадил жену в кресло в трех шагах от себя, надел рабочую куртку, принялся устанавливать мольберт.

– Ну что ж… Начнем, – сказал он и нанес первый мазок на холст.

– У тебя сегодня другое выражение лица… Не то, что было тогда, – заметил он.

– Неудивительно. Лицу свойственно менять выражения.

– Да, конечно… Нет, это от платья. У обнаженной женщины другой взгляд, – сказал Иннокентий.

– Ты так считаешь?

– Я попрошу тебя. Разденься, пожалуйста.

Она пожала плечами, принялась раздеваться. Он смотрел на нее все более и более заинтересованно, потом взволнованно. Отложил кисть и подкрался к ней сзади. Обхватив жену, Иннокентий повернул ее к себе и поцеловал в губы.

Она не ответила ему. Не сопротивлялась, но была совершенно безжизненна.

Он отступил в досаде.

– Прости. Я не сдержался.

Она подхватила снятое уже платье и направилась к выходу. Иннокентий провожал ее взглядом, затем, когда она скрылась на лестнице, схватил кисточку и с размаху швырнул ее на пол.

Слуга-малаец зажег курильницу в павильоне, потом другую…

Сизый дым стлался по воздуху к окну.

Малаец вышел в сад и, семеня, пошел по аллее к дому хозяев, внимательно рассматривая песчаную дорожку. В одном месте он наклонился и прочертил палочкой на песке какой-то знак, затем отмерил от него несколько шагов и прочертил второй, а палочку воткнул в песок рядом с ним.

Его действия были загадочны и почему-то пугающи.

Венедикт вернулся к вечеру. Он проследовал к своему павильону по аллее. Увидел на открытой террасе наверху Иннокентия и весело помахал ему рукой.

Иннокентий ответил ему тем же, но его приветствие было не столь оживленным.

Венедикт вошел в павильон, и они со слугою поприветствовали друг друга по восточному обычаю, сложив ладони перед грудью и кланяясь.

Затем Венедикт разделся до пояса и сел на низкий кожаный пуф. Малаец уже приготовил растирания. Сделав несколько пассов над головою Венедикта, он принялся натирать его мазями. Глаза Венедикта были прикрыты.

В зеркалах, окружавших комнату бессчетное число раз отражались две фигуры в синеватом дыму курильниц.

Венедикт вошел в столовую с небольшой книжкой в руке. Иннокентий встретил его, пожал ему руку. Валерия сидела за столом и читала журнал.

– Добрый вечер! – поклонился ей Венедикт.

– Здравствуйте, Венедикт, – спокойно сказала она.

Венедикт сел за стол, положил перед собою книжку.

– Новый поэт. По-моему, превосходный, – указал он на книжку.

– Николай, подайте, пожалуйста, кофе, – распорядился Иннокентий.

Камердинер с поклоном удалился.

Валерия взглянула на книгу.

– Кто же? – спросила она.

– Некто Александр Блок. «Стихи о Прекрасной Даме».

– Вот как? – иронически проговорил Иннокентий. – Где же он встретил Прекрасную Даму в наше прозаическое время?

Венедикт взял томик.

Вхожу я в темные храмы,

Совершаю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцаньи красных лампад.

В тени у высокой колонны

Дрожу от скрипа дверей,

А в лицо мне глядит, озаренный,

Только образ, лишь сон о ней, —

прочел он. – Не правда ли, красиво?

– Излишне красиво, – поправил Иннокентий.

– А что скажет прекрасная Валерия? – шутливо спросил Венедикт.

– Обман. Все обман… – произнесла она, как бы про себя. – И стихи, и лампады… И сны.

– Сны – нет! – вдруг горячо возразил Венедикт. – Вы знаете, есть новейшая философская теория о том, что никакого сна нет. Это другая реальность, и еще неизвестно, какая из двух реальностей истинней…

Камердинер поставил чашечки с кофе.

– Не хотите ли снова ширазского вина? – спросил Венедикт.

– Нет-нет! – поспешно сказала Валерия.

– Ну да… Теперь уже и не нужно… – сказал он тоже как бы про себя.

Наступила пауза.

И в этот момент донеслось из сада ржанье жеребца.

Валерия вздрогнула, бросила ложечку на скатерть, встала.

– Как он меня напугал!

– Не сердитесь, госпожа. Я велю слуге выгуливать его в другом месте, – сказал Венедикт.

Валерия встала.

– Покойной ночи…

Она удалилась из столовой.

– Твоя жена обиделась? – спросил Венедикт, как ни в чем не бывало.

– Нет… Не знаю… – с досадой произнес Иннокентий. – Извини меня… – и он бросился вслед за Валерией.

Он нашел ее в спальне. Она лежала на постели одетая, но не спала.

Иннокентий подсел к ней. Она оживилась, обняла его, как бы ища защиты. Он поцеловал ее, заглянул в глаза.

– Знаешь, что я подумал? Ты напугалась своего сна, это явно. Не был ли это тот сон, что рассказал нам утром Венедикт? Может быть, это совпадение…

– Нет-нет! – поспешно перебила она его. – Я видела какое-то… чудовище… Оно хотело меня растерзать…

– Чудовище? В образе человека?

– Нет, зверя… Зверя! – она отвернулась и украла в подушках свое лицо.

Он некоторое время подержал ладонь жены, потом поцеловал ее и поднялся.

Иннокентий подошел к застекленным дверям, ведущим в ночной сад. Огромная полная луна вставала в глубине сада, перечеркнутая черными ветками. В тишине раздался крик ночной птицы, а потом откуда-то издалека донесся жалобный протяжный вой.

Иннокентий запахнул шторы.

Огромная голубая луна стремительно катилась в небо, освещая ночной сад. В саду среди ночной черной листвы стоял малаец, пристально глядя на прикрытую дверь, ведущую в спальню.

Вдруг он протянул обе руки по направлению к двери, и та бесшумно отворилась. Занавеска выпрасталась наружу и затрепетала на ветру.

Иннокентий проснулся, как от толчка.

Постель рядом с ним была пуста! Лишь откинутое одеяло напоминало о том, что здесь спала Валерия.

Занавеска, прежде закрывавшая дверь, была сдвинута на сторону. Полная луна светила в окно, заливая темную комнату призрачным светом.

Иннокентий привстал, сделал движение к двери, как вдруг абсолютно бесшумно и плавно снаружи в спальню вошла Валерия. Она двигалась совершенно сомнамбулически, слегка выставив перед собою руки.

С закрытыми глазами, с выражением тайного ужаса на неподвижном лице, Валерия приблизилась к постели и, ощупав ее протянутыми вперед руками, легла поспешно и молча.

– Лера… – тихо позвал Иннокентий.

Она спала.

Он осторожно коснулся ее и почувствовал, что ее лицо влажно. Откинул одеяло снизу увидел на подошвах ног жены песчинки.

Тогда он вскочил и побежал в сад через полуоткрытую дверь. Лунный, до жесткости яркий свет обливал все предметы. Он выбежал на песчаную дорожку и увидел на ней следы двух пар ног – одна пара была босая. Следы вели в беседку, находившуюся в стороне между павильоном и домом.

Иннокентий остановился в страхе, как вдруг со стороны павильона снова донеслись звуки той песни, которую он уже слышал в прошлую ночь. Он побежал к павильону и заглянул прежде в окно.

Посреди пустой комнаты, освещаемой двумя факелами, стоял обнаженный до пояса Венедикт и играл на индийской скрипке.

Иннокентий распахнул рывком дверь.

Венедикт прекратил играть, с удивлением взглянул на него.

– Ты был в саду? Ты выходил отсюда? – в волнении спросил Иннокентий.

– Не-ет… – неуверенно ответил он. – Впрочем, не знаю… Ты помешал мне, – недовольно проговорил он.

Иннокентий схватил его за руку.

– И почему ты опять играешь эту мелодию ночью? Ты опять видел сон? – с волнением и даже с угрозой спросил он.

Венедикт смотрел на него с холодной усмешкой.

– Отвечай! – Иннокентий потряс его за плечо.

Лицо Венедикта стало таинственным. Он приложил палец к губам.

Месяц стал, как круглый щит,

Как змея, река блестит…

Друг проснулся, недруг спит —

Ястреб курочку когтит…

Помогай! —

страшным хриплым шепотом нараспев произнес он.

– Что? Что ты сказал?

Но Венедикт, снова приложив скрипку к подбородку, провел смычком по струне.

Иннокентий отступил назад, повернулся и пошел прочь.

Когда он шел по дорожке назад, он вдруг увидел сбоку невиданный ранее цветок, который расцвел в саду ровно на том месте, где вчера слуга-малаец воткнул палочку.

Иннокентий постоял в задумчивости над цветком, тряхнул головой, будто отгоняя от себя наваждение, и вошел в спальню из сада.

Валерия не спала. Она была в волнении. Прямо в ночной рубашке она бросилась к вошедшему мужу, обняла его и крепко прижалась. Ее колотила дрожь.

– Слава Богу, ты вернулся! Я так боялась… Где ты был? Проснулась, тебя нет… – говорила она.

– Что с тобой, моя дорогая? Что с тобою? – повторял Иннокентий, стараясь ее успокоить и поглаживая.

– Ах, какие страшные сны я вижу! – шептала она. – Как ужасно…

Он подхватил ее на руки и понес к кровати. Бережно опустил ее на постель, сел рядом, обнял ее и шепча какие-то тихие слова, принялся гладить по голове, по плечам…

Успокоенная, она уснула.

Утром они вновь сидели в столовой за завтраком. Место Венедикта было пусто. Его прибор стоял на столе.

Супруги молча ели, изредка взглядывая на пустое место. Очевидно отсутствие Венедикта их тревожило.

Наконец Иннокентий не выдержал.

– Николай, узнайте у нашего гостя, будет ли он к завтраку, – обратился он к камердинеру.

– Слушаю-с…

Камердинер вышел из столовой и направился к павильону. У двери на коврике, расстеленном на каменном низком крыльце, сидел в позе лотоса слуга-малаец. Перед ним стоял медный сосуд, из которого вырывалось синее пламя. Малаец медитировал.

Николай хотел было войти в павильон, но слуга точным жестом остановил его.

– Барин-то твой дома? – громко, как глухому, прокричал ему камердинер.

Малаец отрицательно помотал головой.

– А где же он?

Малаец указал куда-то вдаль.

– Спрашивают, будет ли к завтраку…

Снова отрицательный жест.

Камердинер направился обратно.

В это время в столовой происходил следующий разговор между супругами.

– Иннокентий, мне надо в Петербург сегодня. Распорядись, пожалуйста, чтобы Георгий подготовил авто, – сказала Валерия.

– В Петербург? Дорогая, зачем тебе Петербург? Стоят такие дни, а в Петербурге дым и копоть!

– Мне надо.

– Ну, хорошо…

Вошел камердинер.

– Так что гость изволили отбыть, – доложил он.

– Куда? – спросил Иннокентий.

– Не имею чести знать-с…

– Неужто в Петербург отправился спозаранку… – вслух размышлял Иннокентий, и вдруг его озарило какое-то подозрение. – Лера, зачем все-таки ты едешь в Петербург?

– Мне нужно во дворец. Я обещала великим княжнам…

– Ну что ж… – Иннокентий был недоволен. – Николай, распорядитесь, чтобы закладывали авто.

– Слушаю-с… – поклонился камердинер и исчез.

Через некоторое время Иннокентий провожал жену в город.

Авто подкатило к главному входу в особняк. Валерия в своем обычном автомобильном костюме, состоящем из кожаных галифе, пиджака и шлема с очками, поцеловала Иннокентия и села в машину.

Машина тронулась. Иннокентий помахал ей вслед.

Автомобиль выехал на шоссе и почти тут же повстречался с пролеткой, в которой ехал священник в рясе. Это был отец Диомидий, духовник Иннокентия. Батюшка раскланялся с Валерией на ходу. Авто поехало дальше.

Батюшка, остановив пролетку, долго смотрел ей вслед, потом перекрестился, озабоченно что-то бормоча и поехал дальше.

Через минуту он уже въезжал в поместье Иннокентия. Подъехав к главному входу, батюшка остановил лошадь и вышел из пролетки.

Иннокентий ждал его. Он подошел к батюшке и поцеловал ему руку, а святой отец осенил его крестным знамением.

– Здравствуйте, батюшка.

– Здравствуйте, сын мой…

– Святой отец, я пригласил вас, чтобы вы приняли от меня дар нашему храму… – продолжал Иннокентий.

– Спасибо, Иннокентий Петрович. Вы нас не забываете. Что же за дар, смею осведомиться?

Они не спеша пошли по аллее вглубь сада.

– Серебряная чаша. Она досталась мне от моего покойного дядюшки генерала Раевского. Он был бездетен, одинок… Скончался в своем имении под Тулой. Чаша большая, ею можно пользоваться при причащении…

– А как же. Освятим и воспользуемся. Благодарю… Вы наш постоянный даритель, – еще раз поблагодарил батюшка.

– Но не только это заставило меня обратиться к вам. Я хотел просить вашего совета. Не знаю, как мне поступить… – Иннокентий замялся.

– А вы расскажите, сын мой, что вас заботит.

– У меня есть друг, вы его знаете. То есть, знали…

– Венедикт?

– Он. Самый близкий друг, с которым мы вместе выросли. Вы крестили нас в один день. Он вернулся из дальних странствий…

А Венедикт в это время скакал на своей черной лошади в поле, а рядом с ним скакал оседланный белый конь. Венедикт был в своем индийском костюме, в чалме с бриллиантом. Он доскакал до высокого берега реки и спешился. Здесь он привязал лошадей к стволу дерева, подошел к кромке обрыва и уселся на краю пропасти в буддийской позе «лотоса».

Солнце садилось в тучу у горизонта. Закат зловеще пылал всеми красками. Лицо Венедикта было печально и сосредоточено.

Белый конь и черная лошадь смирно стояли, положив морды друг на друга.

Солнце блеснуло последним лучом и погрузилось за горизонт. Зажглись звезды. Лицо Венедикта потемнело, лишь глаза ярко блистали, когда он открывал их и беззвучно молился.

А в Петербурге, на квартире матушки Валерии, происходил спиритический сеанс.

Снова сидели за круглым столом при свече матушка, Валерия и няня Серафима. На этот раз дух отца вызывала Валерия, которая проникновенно говорила:

– Отец, услышь меня! Помоги мне! Я не понимаю, что со мной. Я люблю своего мужа, хоть у нас и нет детей, я счастлива с ним… Каждое утро я радуюсь, когда вижу Иннокентия, он мил со мной, у нас мир и покой в семье. Но недавно… это началось.. Не знаю, как тебе сказать… Во мне поселились тревога, непокой. Я будто лечу куда-то и не могу остановиться. А сны, сны! Что-то черное и непреодолимое облекает меня… Сладость и истома. Отец, такого не было! Что это? Я не знаю этому названия. Куда и что меня влечет? Ответь!

Дрожащими пальцами она дотронулась до блюдечка. То же сделали матушка и няня.

Блюдце поползло по столу и остановилось на букве «А».

– А! – выдохнула матушка.

Следующей была буква «М». Весь ответ сложился в короткое слово «АМОК».

– Амок? Что это? – проговорила Валерия.

– Первый раз слышу, – сказала матушка.

– Амок… амок… – потерянно повторяла Валерия, и вдруг вскочила с места, заторопилась. – Матушка, мне ехать пора! Матушка, не поминайте лихом!

– Боже, Лера, что с тобой! Да ты не в себе!

– Матушка, не останавливайте! Амок! Да-да! Это амок! Я не знаю, что это, но слово страшное и верное… Я возвращаюсь!

Батюшка и Иннокентий сидели на высокой открытой террасе над ночным садом и пили чай.

– И его слуга очень странен. Он малаец, немой, но не глухой, – рассказывал Иннокентий. – Он часто колдует в павильоне…

– Чары бесовские! – воскликнул батюшка. – Венедикт, помнится, был не совсем тверд в вере, а поскитался по странам диким и растерял остатки…

Внизу на темной, освещаемой луной дороге, показался Венедикт в белой чалме верхом на черной лошади. Рядом шла оседланная белая. Их силуэтв четко виднелись на темной дороге.

– Вот, вот он, смотрите! – указал Иннокентий.

Всадник въехал в парк и последовал по аллеям. Сквозь листву кое-где мелькали профили белой и черной лошадей.

– Вот что я скажу, Иннокентий Петрович, – начал святой отец. – Хоть старинная дружба и предъявляет права, но благоразумная осторожность указывает на необходимость проститься с Венедиктом. Удалите его по-хорошему, по-христиански… Вам и супруге вашей будет спокойней.

– Спасибо, батюшка! Я непременно это исполню.

– Вот и славно…

Вдруг на дороге показались горящие автомобильные фары. Иннокентий подался вперед, встревожился.

– Валерия возвращается! Почему они возвратились одновременно! Неужели они… – он не договорил, но огонь ревности вспыхнул в нем.

Автомобиль с Валерией, прожигая фарами пространство, двигался по ночному саду, волшебно освещая деревья.

Батюшка и Иннокентий спустились по лестнице в холл первого этажа особняка.

В холл из сада вошла Валерия.

Она подошла к батюшке, поцеловала ему пуку.

– Здравствуйте, святой отец!

– Здравствуйте, дочь моя! А мы с вами туда-обратно. Здравствуй и прощай. Мне уж домой пора.

– Хотите, я вас доставлю на авто? – спросил Иннокентий.

– Нет, спасибо… Я больше лошадкам доверяю, чем вашим моторам…

Они распрощались. Иннокентий вышел на крыльцо и проводил батюшку. Едва дождавшись, когда пролетка отъедет от крыльца, он бросился в дом. Валерии в холле не было, он нашел ее в спальне.

Она стояла у окна, как была с дороги, не переодевшись, и смотрела в ночной сад. Ветер шевелил темную листву.

Иннокентий подошел к ней сзади, обнял за плечи.

Она обернулась.

– Отец Константин посоветовал мне вежливо выпроводить нашего гостя. Он уверен, что твое нервное состояние связано с ним… – сказал Иннокентий.

Она вздрогнула, потом неожиданно улыбнулась, обняла мужа.

– Вот и правильно! Он очень тяжел… Эта восточная мистика…

Валерия посветлела. Поцеловав мужа, она начала переодеваться.

– Я ужинала у матушки…

– Ты была у матушки?

– Да, заезжала на полчаса… У нее новый выводок. Семь котят. Ты по-прежнему не хочешь взять у нее котенка?

– Нет, Лера… Я не любитель, ты знаешь.

– Устала… Ванна и спать! – объявила она. – Боже, неужели мы избавимся от этих фокусов!

Уже подойдя к двери ванной, она оглянулась.

– Иннокентий, ты не знаешь, что такое «амок»?

– «Амок»? Зачем тебе? Амок – это вид помешательства, часто наблюдаемый среди малайцев… Человек, не помня себя, убегает прочь, сокрушая все на своем пути…

Она застыла, пораженная.

– Малайцев? Ты сказал «малайцев»?

– Да. Это болезнь жителей Малайи…

Она вошла в ванную и прикрыла дверь.

Слуга-малаец в ночном саду стоял, сложив руки на животе, перед мраморной скульптурой сатира.

Внезапно он поднял руки и простер их по направлению к сатиру.

Сатир ожил, заиграл на свирели, из которой вырывались звуки песни торжествующей любви. Но они были странно искажены, словно злобная усмешка пронизала песню.

Малаец словно дирижировал ожившей статуей и наконец, сделав завершающий жест, остановил его – но остановил совсем не в той позе, в которой он был изваян.

Удовлетворенно покачав головой, малаец направился к павильону. Проходя мимо освещенных окон спальни супругов, он остановился и очертил руками круг, как бы обнимающий дом хозяев.

В спальне супругов Валерия уже спала, а Иннокентий тихо ступал по ковру взад и вперед в глубоком раздумье. Он еще настойчивее задавал себе вопросы, на которые не находил ответа. Точно ли Венедикт стал чернокнижником? Не отравил ли он Валерию?

Он часто поглядывал на жену, но ее лицо было спокойно. Ночной сад за окном таинственно играл тенями.

Луна опять взошла на безоблачное небо, и вместе с нею в спальню сквозь открытую форточку проникло дуновение. Занавеска слабо зашевелилась.

Иннокентий бросился к окну, отдернул занавеску, пристально вглядываясь в ночную тьму. Ему показалось, что со стороны павильона раздается та же мелодия, но на этот раз какая-то бравурная, боевая…

Как вдруг шум и шелест крыльев донеслись из сада, и в стекло мягко и тяжело что-то ударилось. Иннокентий испуганно отскочил от окна. За окном что-то трепетало и билось. Он снова шагнул к окну и увидел за ним на земле, точнее, на каменной террасе, куда выходила дверь спальни, раненую птицу, которая билась в конвульсиях. Мелодия стала громче.

Он услышал какой-то шум за спиной и оглянулся. Валерия приподнялась на постели, чутко вслушиваясь с закрытыми глазами в музыку. Затем она опустила сначала одну ногу, потом вторую и, как лунатик, безжизненно устремив прямо перед собою потускневшие глаза и протянув вперед руки, тихо и медленно направилась к двери в сад.

Иннокентий проворно отскочил с ее пути и выбежал в другую дверь спальни, а там через темный холл выскочил на улицу. Обежав дом, он оказался на террасе, куда выходила дверь, и мигом подпер ее камнем.

Валерия уже пыталась открыть ее, налегая изнутри, потом раздались ее слабые стоны.

Звуки песни становились все резче, острее, мучительнее. Венедикт оглянулся: окна павильона горели ярким светом! Он бросился туда. Пробегая мимо мраморного сатира, он вдруг остановился, как вкопанный. Что-то в его облике показалось ему странным.

И тут он увидел, что от павильона по аллее медленно ступает Венедикт в индийском костюме и в чалме, перевязанный кушаком, за которым торчат украшенные драгоценными камнями ножны кинжала. Он шел по дорожке, залитой лунным светом, тоже как лунатик, безжизненно раскрыв глаза. Иннокентий бросился к нему, но тот, не заметив его, прошел мимо, мерно ступая шаг за шагом, и лицо его смеялось при свете луны, как у малайца.

Иннокентий услышал, как что-то стукнуло в доме. Он посмотрел туда и увидел, что Валерия распахнула окно и сквозняк вынес из комнаты занавески. И в этих трепещущих на ветру занавесках он увидел свою жену, которая стояла на подоконнике, протянув обе руки к приближавшемуся навстречу Венедикту.

Несказанное бешенство нахлынуло на Иннокентия. Одним прыжком он догнал Венедикта и схватил его за горло.

– Проклятый колдун! – прохрипел он ему в лицо.

Лицо Венедикта исказилось в муке, но он как будто не слышал этого крика. И тогда Иннокентий, не помня себя, другой рукою вырвал кинжал из ножен на поясе Венедикта и по самую рукоять вогнал его ему в бок.

Страшно закричал Венедикт и, согнувшись и прижимая обе руки к кровоточащему боку, побежал обратно в павильон. И в тот же миг пронзительно закричала Валерия. Ноги у нее подкосились, и она упала бы с подоконника на террасу, если бы Иннокентий не подставил руки и не поймал ее.

Он бережно внес ее в дом через дверь, предварительно отодвинув камень, и донес до кровати. Там он осторожно уложил ее на спину, а сам присел рядом.

– Милая моя, родная… Спи, не тревожься… Я с тобою, все позади… Больше ничего не будет страшного в нашей жизни. Спи, родная… – шептал он ей, поглаживая ее по руке.

Она долго лежала неподвижно, но наконец открыла глаза, вздохнула глубоко, прерывисто и радостно, как человек, толькео что спасенный от неминучей смерти, и увидев мужа, обвила его шею руками и прижалась к нему.

– Ты, ты… Это ты… – шептала она.

Он гладил ее и успокаивал.

Понемногу руки ее разжались, голова откинулась назад, она прошептала:

– Слава Богу, все кончено… Но как я устала!

И заснула крепким, но не тяжелым сном.

Иннокентий устало прилег рядом и лежал неподвижно несколько секунд, как вдруг его обожгла мысль о Венедикте. Он вскочил на ноги, нервно заходил по комнате, подошел к окну, всмотрелся в темноту.

Ничего, только ночь и одно горящее окно павильона вдали.

Он осторожно открыл дверь, оглянувшись на спящую жену, и выскользнул из дома.

Следы ночной драмы он нашел тут же. На каменной террасе еще не высохла лужица крови на том месте, где он ударил кинжалом Венедикта. Он наклонился к ней, потрогал пальцем. Без сомнения, это была кровь. Капли крови уводили по дорожке дальше, к павильону.

Иннокентий направился туда крадучись и озираясь. Почему-то он ждал неожиданностей. У статуи сатира он вновь остановился, непроизвольно изобразил его нынешнюю позу, сравнил с прежней. Нет, не может быть, показалось…

В павильоне было тихо, горело лишь одно окно. Он увидел на ручке двери следы окровавленных пальцев, осторожно открыл дверь, прошел на цыпочках темную прихожую и остановился на пороге, пораженный увиденным.

Посреди комнаты, на персидском ковре, с парчовой подушкой под головой, покрытый широкой красной шалью с черными разводами, лежал на спине Венедикт. Лицо его, желтое, как воск, с закрытыми глазами, обращено было в потолок, дыхания не было заметно, он выглядел мертвецом.

У ног его, тоже закутанный в красную шаль, стоял на коленях малаец. Он держал в левой руке ветку неведомого растения, похожего на папоротник, и, наклонившись слегка вперед, неотвратно глядел на своего господина. Небольшой факел, воткнутый в пол, горел зеленоватым огнем и один освещал комнату.

Малаец не пошевелился при входе Иннокентия, только вскинул на него глаза и опять устремил их на Венедикта.

Время от времени он поднимал ветку и потрясал ею в воздухе, шепча губами беззвучные слова. На полу лежал окровавленный кинжал, которым Иннокентий поразил Венедикта.

Прошла минута.

Иннокентий приблизился к малайцу и, нагнувшись к нему, произнес сдавленнымс голосом:

– Умер?..

Малаец наклонил голову сверху вниз и, высвободив из-под шали свою правую руку, указал повелительно на дверь. Иннокентий открыл было рот, чтобы что-то еще спросить, но рука возобновила свой жест. Иннокентий, пятясь, покинул комнату.

Он снова оказался в ночном саду. Из-за деревьев он видел полоску нарождавшейся утренней зари – и она показалась ему кровавой.

И снова он направился к спальне, но не вошел в нее, а лишь посмотрел сквозь стекло на спящую Валерию. Она не проснулась, лицо ее было светло.

Иннокентий пошел далее, вошел в дом с главного входа и, подойдя к буфету, налил себе в рюмку водки. Опрокинул ее в рот, поморщился.

Отойдя к креслу, уселся в него, подперев голову руками, и незаметно уснул.

Разбудил его камердинер Николай, который осторожно трогал его за плечо, наклонившись к нему и участливо заглядывая в лицо.

– Иннокентий Петрович, извиняюсь… Велено срочно передать…

– А? Что? – встрепенулся Иннокентий.

– Слуга вашего друга, малаец, сейчас мне объявил, что его господин занемог и желает перебраться в город как можно скорее со всеми пожитками. Он просит вас, чтобы вы распорядились и дали в помощь людей для сборов. Вы позволите?

– Малаец вам это объявил? Каким образом? Ведь он немой, – удивился Иннокентий, просыпаясь по-настоящему.

– Вот бумага, на которой он все это написал, – камердинер протянул ему лист.

Иннокентий удивленно повертел его в руках.

– Однако, он правильно пишет по-русски… Так Венедикт, вы говорите, болен?

– Да, очень болен – и видеть его нельзя.

Иннокентий встал, подозрительно взглянул на камердинера – знает ли он о том, что произошло в саду ночью?

– За врачом не посылали?

– Нет, малаец не позволил.

– Он это тоже написал?

– Так точно, барин.

Иннокеннтий помолчал.

– Ну, что ж… Распорядись, – сказал он.

Николай удалился.

Иннокентий направился в спальню. Жена уже не спала, но лежала в постели. Супруги обменялись долгим, значительным взглядом.

– Его уже нет? – спросила она.

Иннокентий вздрогнул.

– Как… нет? Ты разве…

– Он уехал? – продолжила она.

У Иннокентия отлегло от сердца.

– Нет еще. Но он уезжает сегодня.

– И я его больше никогда-никогда не увижу?! – просияла она.

– Никогда.

Валерия вскочила с постели и бросилась в объятия мужа. Она поцеловала его.

– И те сны не повторятся?

– Нет, – улыбнулся он.

Она, танцуя, сделала круг по комнате. Потом остановилась, протянула обе руки к мужу.

– И мы не будем никогда говорить о нем, никогда, слышишь, мой милый? И я из комнаты не выйду, пока он не уедет. Да, постой!…

Она бросилась к зеркальному трюмо и, порывшись в ящичке, вынула из него жемчужное ожерелье, подаренное ей Венедиктом, и протянула его мужу.

– Возьми эту вещь и брось немедля в самый глубокий колодец!

Он принял ожерелье.

– А теперь обними меня – я твоя Валерия – и не приходи ко мне, пока… тот не уедет…

При последних словах какая-то болезненная усмешка исказила ее лицо.

Иннокентий обнял ее и вышел из дома с ожерельем в руках. Возле дома уже были заметны сборы. Дворовые люди носили в автомобиль ковры и сундуки. Шофер Георгий копался во внутренностях авто, готовя его к поездке.

Иннокентий пошел вглубь сада, прошел мимо заброшенного пруда и оказался возле хозяйственных построек за садом. Здесь был простой колодец с воротом. Он подошел к нему, заглянул – глубоко внизу блеснуло зеркало воды – и, взвесив на руке ожерелье, бросил его в колодец.

Из колодца показалось облачко зеленоватого дыма. Иннокентий отшатнулся от колодца, пошел прочь.

Неотразимое чувство влекло его посмотреть, что же сейчас происходит в павильоне. На этот раз он подкрался к нему сзади. Сюда выходило высокое круглое окно. Иннокентий сделал подставку из валявшегося здесь небольшого обрубка бревна и, забравшись на него, заглянул в окошко.

Венедикт уже не лежал на ковре. Одетый в дорожное восточное платье, он сидел в кресле, но казался трупом, так же как в первое посещение Иннокентия. Окаменелая голова завалилась на спинку кресла, и протянутые, плашмя положенные руки неподвижно желтели на коленях. Грудь не поднималась.

Около кресла, на полу, усеянном засохшими травами, стояло несколько плоских чашек с темной жидкостью. Вокруг каждой чашки свернулась, изредка сверкая золотыми глазками, небольшая змейка медного цвета; а прямо перед Венедиктом, в двух шагах от него, возвышалась длинная фигура малайца, облаченного в парчовую пеструю хламиду, подпоясанную хвостом тигра, с высокой шляпой в виде рогатой тиары на голове. Но он не был неподвижен; он то благоговейно кланялся и словно молился, то опять выпрямлялся во весь рост, становился даже на цыпочки; то мерно и широко разводил руками, то настойчиво двигал ими в направлении Венедикта и, казалось, грозил или повелевал, хмурил брови и топал ногою.

Все эти движения, видимо, стоили ему большого труда, причиняли даже страдания. Он дышал тяжело, пот лил с его лица. Вдруг он замер на месте и, набрав в грудь воздуха, наморщивши лоб, напряг и потянул к себе свои сжатые руки, точно он вожжи в них держал… и, к неописуемому ужасу Иннокентия, голова Венедикта медленно отделилась от спинки кресла и потянулась вслед за руками малайца…

Малаец отпустил их – и голова Венедикта опять тяжело откинулась назад; малаец повторил свои движения – и послушная голова повторила их за ними.

Темная жидкость в чашках закипела, а сами чашки зазвенели тонким звоном, и медные змейки волнообразно зашевелились вокруг каждой из них.

Тогда малаец сделал шаг вперед и, высоко подняв брови и страшно выпучив глаза, качнул головой на Венедикта… и веки мертвеца затрепетали, неровно расклеились, и из под них показались тусклые, как свинец, зрачки.

Гордым торжеством и радостью, радостью почти злобной, просияло лицо малайца; он широко раскрыл рот, и из самой глубины его гортани с усилием вырвался протяжный вой…

Губы Венедикта раскрылись тоже, и слабый стон задрожал на них в ответ тому нечеловеческому звуку…

И тут Иннокентий не выдержал, рухнул со своего постамента и, крестясь, побежал домой. Он снова подбежал к шкафчику в холле, дрожащими руками налил стопку и выпил залпом. Затем попытался открыть дверь спальни, но она была заперта.

Тогда он побежал на второй этаж, в мастерскую. Холст с недописанным портретом Валерии стоял посреди мастерской. Он заглянул в него.

На лице Валерии появилось какое-то новое выражение. Взгляд был безумен, оскал хищен. Иннокентий отшатнулся от своей картины и выбежал на верхнюю террасу.

Внизу заканчивались приготовления к отъезду. Он вцепился руками в ограждение террасы и застыл в напряженной позе, ожидая, когда же это закончится.

У павильона уже стоял нагруженный с верхом открытый автомобиль. Георгий сидел за рулем. Рядом слуга держал под уздцы лошадку малайца в длинной попоне. Самого малайца пока не было видно.

Но вот дверь павильона распахнулась, и оттуда, поддерживаемый слугою, появился Венедикт в черном облачении. Лицо его было мертвенно, и руки висели, как у мертвеца, но он переступал ногами.

Из конюшни вывели под уздцы черную оседланную лошадь и подвели к павильону.

Медленно-медленно Венедикт приблизился к лошади и занес ногу, чтобы вдеть ее в стремя. Малаец помог ему, подсадил, и вот Венедикт уже сидел на лошади!

Затаив дыхание, Иннокентий следил за этой сценой.

Венедикт нащупал поводья и натянул их. Малаец вспрыгнул на свою лошаденку и дал знак шоферу. Авто тронулось первым, за ним посеменила лошадка малайца, следом шагом двинулась черная лошадь с всаддником в черном одеянии, который сидел в седле, как истукан.

В этот момент в общей тишине раздалось громкое ржание, доносившееся из конюшни.

И сразу же, как по сигналу, сначала тихо, затем все громче и громче, зазвучала мелодия песни торжествующей любви – мрачного и торжественного, всесокрушающего гимна.

Из ворот конюшни вышел белый конь, которого вел весь в белом, с белым лицом слуга.

Процессия замедлила шаг, почти остановилась у окон и дверей спальни, прямо под Иннокентием. Мертвец повернул голову, и Иннокентий увидел его пустые мертвые глаза.

Музыка звучала все громче.

Внизу раздался стук ставен.

Белый конь со своим провожатым догнал процессию и остановился рядом с черным всадником.

И тут Иннокентий увидел, что из спальни, прямо под ним вышла одетая в свой автомобильный костюм Валерия. Только вместо длинного пиджака поверх галифе была надета белая свободная кофта с большим вырезом, а на шее висело то самое жемчужное ожерелье, что он выбросил час назад в колодец!

Малаец помог Валерии сесть на белого коня.

Процессия двинулась дальше.

Никто из слуг не двинулся, не проронил ни слова.

В полном молчании, под нарастающую музыку гимна, в котором все более и более звучали нотки болезненности, процессия выехала из сада и стала удаляться по дороге.

Как пригвожденный смотрел на это Иннокентий. Он хотел двинуться, но не мог. Ноги его не слушались, он окаменел.

Процессия уже терялась вдали, медленно-медленно отъезжая. Только пыль вилась по дороге.

Наконец Иннокентий смог сдвинуться с места, побежал по лестнице вниз, спотыкаясь и чуть не падая, пробежал спальню, выбежал в сад и наткнулся на пустой пьедестал, где прежде стояла статуя сатира. Теперь на нем валялся лишь кинжал, которым Иннокентий убил Венедикта.

Иннокентий рухнул к подножию пустого пьедестала, обнимая его руками, и замер так. А песня удовлетворенной, разрушительной любви уходила в высоту, в самое небо, откуда так хорошо было видно растерзанное пустое имение, дом с распахнутыми дверями, растерянных слуг и хозяина, который еще вчера полагал, что владеет и этим домом, и своим счастьем, и своим будущим.

1996

Фильмография

фильмы по сценариям А. Житинского

«Уникум». (По мотивам повести А. Житинского «Снюсь»). Сценарий А. Житинского при участии В. Мельникова, реж. В. Мельников. Ленфильм, 1983.

В ролях: Василий Бочкарев, Евгения Глушенко, Татьяна Плотникова, Иннокентий Смоктуновский, Станислав Садальский, Галина Волчек, Светлана Крючкова, Михаил Козаков, Евгений Леонов, Юрий Богатырев, Баадур Цуладзе, Зинаида Шарко и др.

«Переступить черту». (По мотивам повести С. Родионова «Долгое дело»). Сценарий А. Житинского при участии Л. Разумовской и Э. Тробицына. Реж. Ю. Колтун. Лентелефильм, 1985

В ролях: Вадим Лобанов, Татьяна Васильева, Генрикас Кураускас, Сергей Андрейчук, Алексей Поляков и др.

«Время летать». Сценарий А. Житинского, реж. А. Сахаров. Мосфильм, 1987

В ролях: Валентин Гафт, Анастасия Немоляева, Елизавета Никищихина, Андрей Толубеев, Елена Соловей, Бруно Фрейндлих, В.А.Ильин, В.Л.Ильин, Наталья Фатеева и др.

«Филиал». Сценарий А. Житинского, реж. Е. Марковский. Беларусьфильм, 1988.

В ролях: Дмитрий Харатьян, Лидия Федосеева-Шукшина, Елена Яковлева и др.

«Лестница». (По мотивам одноименной повести А. Житинского). Сценарий А. Житинского, реж. А. Сахаров. Мосфильм, 1989

В ролях: Олег Меньшиков, Елена Яковлева, Леонид Куравлев, Светлана Аманова, Сергей Арцыбашев и др.

«Когда святые маршируют». Сценарий А. Житинского, реж. В. Воробьев. Ленфильм, 1990

В ролях: Вера Алентова, Владимир Стеклов, Эммануил Виторган, Борис Соколов, Александр Дольский, Александр Хочинский, Давид Голощекин, Игорь Дмитриев, Алла Балтер, Дмитрий Воробьев, Юлия Меньшова, Олег Погудин и др.

«Барышня-крестьянка». (По мотивам одноименной повести А. С. Пушкина). Сценарий А. Житинского и А. Сахарова, реж. А. Сахаров. Мосфильм, 1995.

В ролях: Елена Корикова, Дмитрий Щербина, Леонид Куравлев, Василий Лановой, Евгений Жариков, Наталья Гвоздикова, Ариадна Шенгелая, Светлана Аманова и др.

Примечания

1

Здесь и далее выделенные полужирным реплики означают перевод фразы, произносимой на самом деле по-английский

Content

Александр Житинский
Фигня
Истории для кино

От автора

Фигня Кинороман-буфф

Часть 1 Агенты Интерпола

Глава 1. Шифровки

Глава 2 Последнее задание

Глава 3 Верните табельное оружие

Глава 4 Напарники

Глава 5 Брифинг

Глава 6 Сборы в дорогу

Глава 7 Бриллианты от Зумика

Глава 8 Отеческое напутствие

Глава 9 Попутчики

Глава 10 Бранко

Глава 11 Похищение Ольги

Глава 12 Посол недоволен

Глава 12 Дон Перес

Глава 14 В Лувре

Глава 15 Потомственный взрывник

Глава 16 Специалист по Бадди Рестлингу

Глава 17 Авось образуется

Глава 18 Терракт

Глава 19 Форум боди-реслинга (1)

Глава 20 Новое задание

Глава 21 Форум боди-реслинга (2)

Глава 22 Триумфатор

Глава 23 Неудавшийся стриптиз

Глава 24 Посол доволен

Глава 25 Карнавал

Глава 26 Погоня

Глава 26 Инструктор Интерпола

Глава 28 Сукин кот

Глава 29 Стажировка

Глава 30 Экзамен

Глава 31 Распределение

Глава 32 У постели больного

Глава 33 Круиз траха

Глава 34 Планы доньи

Глава 35 Влюбленные

Глава 36 Взрыв

Часть 2 Русский чай

Глава 1 Вперед в Касальянку!

Глава 2 Торжественная встреча

Глава 3 Ненормативный Биков

Глава 4 Программа действий

Глава 5 Коммюнике

Глава 6 Правительственная деревня

Глава 7 Расчеты доньи

Глава 8 Проводы

Глава 9 Стол переговоров

Глава 10 Народная деревня

Глава 11 Клюква в сахаре

Глава 12 Государственный совет

Глава 13 Нормативный Биков

Глава 14 Похороны

Глава 15 Переворот

Глава 16 Погоня

Глава 17 Чаепитие

Глава 18 Двойной диссидент

Глава 19 План Максима

Глава 20 План доньи

Глава 21 Низложенный диктатор

Глава 22 Инь и Янь

Глава 23 Венчание

Глава 24 Вече

Истории для кино

Филиал

Время летать!

Не уезжай ты, мой голубчик! История для кино по мотивам рассказа А. Житинского «Элегия Массне»

Барышня-крестьянка История для кино по мотивам одноименной повести А. С. Пушкина

Песнь торжествующей любви История для кино по мотивам одноименной повести И. С. Тургенева

Фильмография фильмы по сценариям А. Житинского

Примечания