Сергей Зверев

Пепел врага

Пролог

Волк вышел из буковой рощи. Осмотрев янтарными глазами открытое пространство, он втянул ноздрями воздух. Вечерний туман, клочьями сползавший со склонов гор, скапливался в долинах и распадках, оседая тяжелыми ртутными каплями на шерсти зверя. Не учуяв ничего подозрительного, волк стряхнул влагу, от которой так противно ныли старые кости.

Зверь немало повидал на своем веку. Жизнь не щадила хищника. Схватки с соперниками, клыки собак пастухов, неудачные прыжки при преследовании добычи – все оставляло свои отметины на шкуре и отнимало силы. Когда-то он был предводителем стаи. Шел первым в загонах. Именно он наносил жертве смертельный удар.

Но потом все изменилось.

У стаи появился новый вожак. Самки больше не начинали похотливо скулить только от одного взгляда его желтых глаз. Наглая молодежь старалась украсть лучшие куски добычи прямо из-под носа. Только затупленные, но все еще грозные клыки заставляли наглецов помнить, с кем они имеют дело.

Волк дряхлел. Он уже не брезговал охотиться за пронырливыми мышами, чего никогда бы не позволил себе в расцвете сил. Тайком от серых собратьев он разрывал сточившимися от времени когтями норы грызунов и радовался самой ничтожной добыче. Но не это было самым худшим. Привычный мир, окружавший зверя, переменился. И не в лучшую сторону.

Небо над горами стало дрожать от рева стальных стрекоз, оставлявших после себя вонь и гарь. Этот рев заставлял волков прижиматься к земле, ползти на брюхе в поисках укрытия. Иногда стрекозы харкались огнем, и тогда горы тряслись, как во время схода лавин, а ущелья озарялись багровыми сполохами. На тропах, по которым раньше бродили пастухи, появились бородатые люди, обвешанные оружием. Следом за ними пришли мужчины в одинаковой одежде и тоже с оружием. Они убивали друг друга с яростью, неведомой волкам. Сладкий запах разлагающейся мертвечины пополз по ущельям вместе с туманом. Теперь найти пищу перестало быть проблемой. Но и сохранить жизнь стало трудней. Даже в глубоких норах и логовах, устроенных в расщелинах скал, волки не чувствовали себя в безопасности. Их своды дрожали и осыпались, когда в небе появлялись стальные стрекозы, умевшие плеваться огнем.

И тогда молодой вожак решил увести стаю на равнину. Горы перестали быть домом для волков.

С наступлением весны, когда снег сошел с пастушьих троп, а на деревьях набухли почки, стая снялась с насиженных мест. Выстроившись цепочкой, ступая след в след, волки двинулись в сторону встававшего из-за гребня горных вершин солнца. Вскоре они стали похожи на муравьев, спускающихся по покатому склону муравейника, а через минуту и вовсе исчезли.

Оставшись один, старик проводил своих серых собратьев долгим тоскливым воем. Волк остался в горах, которые по-прежнему считал своим домом. Он родился, охотился и слишком долго здесь жил, чтобы уходить вместе со всеми на равнину. Кроме того, он не был уверен, что там, на равнине, небеса не вздрагивают от рева стальных стрекоз, а воздух не пропах гарью и пороховым дымом. А если не уверен в этом, то зачем же тратить силы на долгий и опасный переход. Это были его горы, и волк никому не собирался их уступать.

Нынешняя дневная охота не задалась. Волк лишь приглушил голод несколькими пакостно пищащими в зубах грызунами. На окраине рощи он нашел выбеленный ветрами и дождями рассыпавшийся скелет лошади. Исследовав находку, он понял, что этим голод не утолишь. Покружив вокруг скелета, волк расшвырял ветхие кости лапой, перевернул носом череп с пустыми глазницами и тяжелой старческой трусцой двинулся вдоль опушки букового леса. Пробежав метров тридцать, волк остановился. В его желтых глазах отразились горные вершины. Хищник знал, что там, за каменной грядой, находится ущелье, по дну которого бежит дорога. Тяжело вздохнув, словно человек, которому предстоит нелегкая работа, волк еще раз осмотрелся и медленно затрусил по каменистому склону.

Подъем дался старому хищнику нелегко. Его впалые бока то вздымались, то опадали. Он часто останавливался, втягивая ноздрями воздух. Что-то скверное, пахнущее смертью пропитывало горный воздух. Иногда волк пригибал голову к земле, пытаясь обнаружить след возможной добычи. Но какой-то посторонний запах забивал ноздри хищника, мешал сосредоточиться.

Не подходя к обочине дороги, волк направился к скале, возле которой дорога резко поворачивала на север. Зажатая между склоном, поросшим лиственным лесом, и скалой, покрытой чахлым кустарником, дорога в этом месте походила на извивающийся змеиный хвост. Здесь шаг волка стал уверенным. В этих краях он знал каждый куст, каждую трещину в скале и каждую звезду на небе. Тут мать повела волчонка с пухом вместо шерсти на первую охоту. Недалеко от этого места было логово, где он появился на свет. Но волки лишены сентиментальности. Старик не совершал экскурсию по местам безоблачного детства. Хищник искал добычу, чтобы утолить изнуряющий голод, голод, выжигающий все внутри. Это испепеляющее чувство заставляло волка стискивать клыки при каждом урчащем звуке, возникающем внутри пустого желудка.

Добравшись до скалы, зверь, лавируя между кустами, поднялся к выступу, нависавшему над дорогой. Это была небольшая площадка с идеально ровной, отполированной ветрами поверхностью. Природа создала отличный наблюдательный пункт. Более того, она же позаботилась и об укрытии. Продолжением выступа была небольшая пещера, уходившая в недра скалы. По форме пещера напоминала лежащую на боку бутылку. Вход в нее был узким и длинным, как бутылочное горлышко, а главный зал достаточно просторным и вместительным. Иногда волк приносил сюда свою добычу, чтобы неспешно, в уединении и спокойствии, насладиться едой. Теперь такие фортели ему были не под силу. Да и достойной добычи не попадалось.

Добравшись до уступа, зверь лег. По пути он неосторожно наступил на засохший стебель чертополоха с тонкими, но твердыми колючками. Одна из игл впилась в лапу, но только сейчас волк почувствовал саднящую боль. Потряхивая головой, зверь принялся яростно выкусывать занозу. Справившись с ней, он положил морду на лапы и прикрыл глаза.

Внезапно шерсть на его загривке встала дыбом. Сначала он почувствовал запах. Вонь человеческого пота, оружейной смазки и еще десятка составляющих смешивалась в одну душную волну. Эта волна поднималась где-то в глубине леса напротив. Там она росла, набирала силы, чтобы, в конце концов, достичь ноздрей волчьего носа.

Повинуясь тысячелетнему инстинкту, зверь прижался к каменной поверхности выступа. В сумерках волк сливался со скалой, превращаясь в ее продолжение. Его глаза зорко следили за происходящим.

Он уже различал фигуры, мелькавшие среди стволов деревьев. Люди опускались на колени, снимали с плеч мешки и какие-то продолговатые предметы. Тихие металлические щелчки не сопровождались речью. Люди, среди которых были и бородачи, и совсем молодые, переговаривались скупыми жестами. Одни колдовали над железными трубами. Другие устанавливали какую-то штуковину с раскоряченными металлическими лапами. Третьи расползались по лесу, словно голодные вши по волчьей шерсти. Но зверь следил не за ними. Он наблюдал за группой людей, спустившихся к дороге.

Оказавшись внизу, группа разделилась. Двое направились на север от выступа, а двое – в противоположную сторону. На дороге остался стоять плотный, похожий на быка человек.

Волк подполз к краю выступа, чтобы получше рассмотреть чужака.

Человек был одет в пятнистую униформу. В руках он держал плоскую коробку, которую иногда подносил к губам, и что-то негромко говорил. Его голова с мясистым загривком все время вертелась, словно у пса, стерегущего отару овец. Четверо из его стаи, едва видимые в сумерках, копошились на дороге.

Волку хотелось привстать, чтобы лучше рассмотреть происходящее, но он знал, что этого делать нельзя. Можно было только ждать, пока люди уберутся и все успокоится. Но матерый хищник знал и другое – люди просто так не уходят. Они приходят в горы поохотиться и, как правило, в последнее время на таких же двуногих, как они сами.

Через несколько минут дорога опустела. Негромко свистнув, мужчина, в котором волк безошибочно определил вожака стаи, подозвал четверку соплеменников. Переговорив, они скрылись под кронами деревьев, но волк продолжал следить за их силуэтами.

Внезапно ему захотелось уползти, скрыться в глубине пещеры. Но порой губительное любопытство свойственно не только людям. Даже самый осторожный зверь попадает иногда в когти этого опасного чувства.

Волк не покинул свой наблюдательный пункт. Он лежал, распластанный на каменной поверхности выступа. Дорога змеилась тусклым отражением в его желтых глазах. Волк умел ждать. Умели ждать и люди, прятавшиеся в лесу. Ничто не выдавало их присутствия. Темный полумрак сгущавшейся ночи служил надежным укрытием и для зверья, и для людей. Казалось, мир застыл в безмолвии, которое ничто не может нарушить.

Но так длилось недолго. Сначала тишину нарушил глухой урчащий звук. Гул становился все сильнее. Он эхом бился среди каменных стен ущелья, и, казалось, лес отзывается на это шелестом своих ветвей. Гул нарастал, перерождаясь в надсадный рев. Колонна механических чудовищ, чадя своими вонючими двигателями, ползла по дороге. Желтые лучи света разрезали полумрак, а ветер гнал поднявшуюся пыль впереди нее.

Вторя колонне, зверь негромко зарычал. Шерсть на его загривке поднялась дыбом. Волк непроизвольно поднялся на передних выпрямившихся лапах. Его глаза то впивались в стену леса, то перебегали на ползущую внизу железную гусеницу колонны.

Волк видел, как из-за ствола дерева выглянул бородач. Он вскинул железную трубу, направив ее острый наконечник в сторону головной машины. Еще один приподнялся над кустарником, ожидая сигнала от вожака стаи.

А колонна продолжала свой путь. Вот она уже целиком втянулась в узкую горловину ущелья. Головная машина миновала поворот. Люди в лесу уже не старались остаться незамеченными. Некоторые вставали в полный рост, клацая затворами.

И тут волк понял, что произойдет дальше. Он слишком долго жил в горах, где шла война, а воздух пропах запахом мертвечины и пороховой гарью. Запрокинув голову, зверь протяжно завыл, словно оплакивая обезумевших людей, уничтожавших друг друга с неведомой даже хищникам жестокостью. Волк выл, не боясь привлечь к себе внимания. Он знал, что его никто не услышит, потому что за поворотом уже громыхнул взрыв.

Глава 1

Капитан Верещагин отдал приказ:

– Бойцов на броню. Доложить готовность к движению…

Несколько часов назад Павла Верещагина вызвали в комендатуру района. По замыслу командования полк, в котором служил капитан Верещагин, должен был контролировать перевалы и тропы, ведущие в Грузию. С таким же успехом командование могло приказать десантуре вычерпать котелками море или погасить плевками солнце. В этих местах троп и тайных проходов было не меньше, чем дыр в швейцарском сыре. На основных маршрутах, конечно же, выставили блокпосты, но толку от этого было мало. С приходом весны «духи» начинали сновать в горах, словно тараканы за нагретой печкой.

Но приказы не обсуждаются. И десантура парилась на сторожевых заставах, гонялась за боевиками, трясла подозрительные машины на блокпостах, работала по перехватам. Одним словом, занималась обыденной работой.

Капитан Верещагин командовал сводным подразделением, которое он сам не без юмора называл «пожарной командой». Подразделение могло быть поднято по тревоге в любой момент, чтобы прибыть на помощь атакованной заставе или отправиться на перехват банды, появившейся в горах. Группу быстрого реагирования создали по инициативе командира полка, прошедшего Афган и другие не менее горячие точки. Места были неспокойны. Поэтому отряд, готовый подняться по тревоге в любую минуту, был просто необходим.

Вызов в комендатуру Верещагина озадачил. Все дело в том, что на данный момент в его распоряжении находилось не более десятка бойцов. Накануне «духи» стали серьезно прижимать отдаленные сторожевые заставы, расположенные на юге района. Да и на грузинской стороне, по данным разведки, началось оживленное движение. Вдоль границы шастало не менее трех крупных бандформирований с вполне ясной целью – прощупать на прочность позиции федералов.

Учитывая обстановку, командир полка решил усилить заставы на самых опасных направлениях людьми капитана Верещагина. Правда, сделано это было без ведома самого Верещагина, угодившего в столь неподходящий момент в медсанбат.

Он неудачно прыгнул с брони бээрдээмки, поскользнулся и растянул связки. Болячка для десантника пустяковая, но беда, как известно, не приходит одна. Вдобавок ко всему капитан ушиб ногу, заработав воспаление надкостницы. А этот недуг уже требовал внимания медицины. Чертыхаясь, проклиная на чем свет стоит скользкую чеченскую грязь, Верещагин оставил свою «пожарную команду» на молоденького старлея и отправился в медсанбат. Там ласковые руки медсестры-контрактницы и волшебные притирки хирурга, любившего замахнуть по вечерам стопарь неразбавленного спирта, сделали свое дело. Воспаление прошло, а растянутые связки напоминали о себе лишь тупой болью.

В комендатуре капитана уже заждались. Комендант, седой подполковник с зеленым от усталости и недосыпания лицом, сидел за столом. Он поприветствовал вошедшего, отхлебнул из стакана крепкий чай и произнес скрипучим голосом:

– Тут вот какая бодяга, Верещагин. Надо колонну сопроводить.

– Куда? – сев с противоположной стороны стола, спросил десантник.

– На базу наших соседей, – расстилая перед собой карту, ответил комендант.

Посмотрев, куда указывает палец полковника, Верещагин присвистнул:

– Чего это они окружными путями катаются? Здесь ведь не Садовое кольцо. Здесь бандос на бандосе и горы кругом. И потом, если груз соседям предназначается, то почему же они его не встречают?

Возмущение десантника было оправданно. Колонна действительно шла каким-то странным маршрутом. Вместо того чтобы прибыть прямиком на базу мотострелкового полка, квартировавшегося в соседнем равнинном районе, колонна делала крюк, словно стремясь на экскурсию по самым опасным местам.

Комендант почесал седую голову:

– Да, бардака у нас много. Я иногда сам не понимаю. Там, наверху, они головой или жопой думают. Или им карты Лермонтов рисовал.

Верещагин уважал коменданта. Старый служака тянул военную лямку честно. Но новая должность полковнику была не по нутру. Он привык командовать, командовать солдатами, а не пастухами, торговцами и земледельцами. Но это было еще полбеды. По ночам эти пастухи и земледельцы доставали из схронов оружие и долбили по блокпостам и казармам. Жизнь среди оборотней может испортить самый закаленный характер. Такое случилось и с комендантом. Он стал чаще, чем надо, прикладываться к стакану, а его юмор становился все более загадочным.

Недоуменно пожав плечами, Верещагин спросил:

– При чем здесь Лермонтов?

– Служил он на Кавказе. Тут нашего великого поэта и завалили, – с непонятным ожесточением в голосе ответил комендант.

Достав из накладного кармана куртки изрядно помятую пачку сигарет, Верещагин достал одну, закурил и, со смаком затянувшись, выпустил клуб дыма, пряча в сизом облаке улыбку:

– Так ведь свои же убили. Михаил Юрьевич на дуэли погиб. И карты он отродясь не рисовал. Все больше поэмы пописывал. Да и потом, убили его в Пятигорске, далече от этих мест. А сюда во времена Михаила Юрьевича русские носа не показывали. Тут имам Шамиль правил.

Короткая лекция по истории и русской литературе подействовала на коменданта не самым лучшим образом. Он скривился, словно от приступа язвенной болезни, замахал руками, пытаясь разогнать табачный дым, и вдобавок опрокинул стакан с недопитым чаем. Стакан хрястнулся о пол, но не разбился. Он лишь прокатился к двери, оставляя за собой бурый след выливающейся жидкости, похожей на разбавленную соляркой кровь.

Навалившись грудью на стол, полковник прохрипел:

– Какая на хрен разница, где и кто грохнул поэта. Вот ты, Верещагин, умный, образованный, а не понимаешь, что есть места на земле, где люди всегда убивали друг друга. Может, Бог на такие места наложил проклятие, а может, тут атмосфера такая. Не знаю… Но как сто пятьдесят лет назад здесь гарцевал Шамиль, так все и осталось по-прежнему. Как резали людей, точно баранов, так и режут. Разве что тогда в Петербурге чечены гостиницами не владели и рынки не контролировали. А во дворцах и министерствах взятки от чеченов не брали. Да и казачий разъезд за мзду хрен бы повозку с порохом для теракта пропустил бы. Попробуй какой чеченец предложи… Через миг башка на казачьей пике торчала бы. А сейчас гаишники и менты самосвалы с гексогеном пропускают. – Комендант ожесточенно сплюнул себе под ноги.

Выпустив пар, полковник быстро успокоился. Он не любил попусту сотрясать воздух. Смахнув со стола остатки разлитого чая, комендант взглянул на развернутую карту. Никакой необходимости в этом не было. Район и прилегающие к нему окрестности комендант знал хорошо. Но он словно старался увидеть на бумажной простыне что-то невидимое, что-то такое, о чем позабыли топографы. Молчание затянулось.

Верещагин прикурил от уже обжигавшего пальцы окурка вторую сигарету и посмотрел в окно. Из него открывался вид на глухой двор, обнесенный бетонным забором, за которым располагался первый периметр обороны с укрепленными огневыми точками, дозорными вышками и тому подобными строениями, обеспечивающими безопасность для представителей федеральной власти. Впрочем, безопасность эта была призрачной. Эта самая безопасность вместе со стенами комендатуры и прилегающих к ней построек могла взлететь в любой момент на воздух вместе с машиной, начиненной пластидом, за рулем которой сидел бы приготовившийся к встрече с Аллахом шахид.

Взяв слегка фамильярный тон, капитан обратился к коменданту:

– Послушайте, Семенович, мне разрешение командира полка требуется.

Комендант махнул рукой:

– Уже получено.

– А поддержка с воздуха? – вежливо поинтересовался Верещагин.

Комендант наигранно задохнулся от возмущения:

– Какая поддержка! У тебя колонна из трех машин. Проскочишь только так. «Вертушки» в другом месте нужнее. Сам знаешь, что на южных заставах творится.

Идти без прикрытия с воздуха было нарушением инструкции. После расстрела отряда омоновцев и ряда нападений на караваны машин командование запретило проводку колонн без соответствующего сопровождения. Но извечная русская расхлябанность сильнее любого приказа и инструкции. В этом богом забытом районе, как и по всей территории Чечни, инструкции очень часто не выполнялись. Кроме того, Верещагина успокаивало еще одно обстоятельство – по трассе следования до сих пор не случилось ни одного подрыва. То ли боевикам была не интересна каменистая дорога, петлявшая между скал, то ли они сами слишком интенсивно пользовались этой дорогой, но фугасов на ней не ставили. Но для порядка десантник все же полюбопытствовал:

– Саперы разведку, конечно же, не проводили.

– Не проводили, – подтвердил полковник. – Но если настаиваешь, то можем пустить впереди колонны трал.

– С этим утюгом мы до скончания века кандыбать будем, – отверг неприемлемый вариант Верещагин.

– Это точно. Скорости вам это не прибавит.

– Значит, пойдем вслепую.

Комендант вновь завелся. Он вскочил и начал шагами мерить комнату. Было видно, что задание и ему не слишком нравится, что на полковника кто-то надавил сверху, кто-то отдал невразумительный, непродуманный приказ, преследующий какую-то сумасбродную цель. Но приказы в армии не обсуждаются. Кроме того, полковник ждал перевода на спокойную должность в тихий зауральский город, где в пригородном районе доживала свой век мать-старуха, а местную власть возглавлял одноклассник, с которым они сидели за одной партой. Так что еще до выхода в отставку полковнику были бы гарантированы несколько лет спокойной и достойной жизни, за которые можно было бы подготовиться к пенсии.

– Вслепую, Верещагин, котята слепые ползают. А ты – десантура. Бог войны.

Капитан быстро уточнил:

– Богом войны артиллерию кличут.

– Не придирайся к словам. То урок литературы мне преподаешь, то с расспросами занудливыми пристаешь. У меня и так голова кругом идет. Проблем с населением выше крыши. «Сверху» докладов об успехах строительства мирной жизни требуют. Призывают соблюдать законность. А как эту самую мирную жизнь строить и законность соблюдать, даже в Москве толком не представляют. Референдумы, выборы какие-то долбаные устраивают. Нет, капитан. Тут только один метод – мочить в сортире без передыху.

Десантник, которого этот разговор уже стал утомлять, веско заметил:

– Так ведь без малого двести лет мочим, а толку никакого. Как хватались «чехи» при каждом удобном случае за оружие, так и хватаются.

Кулак коменданта резко опустился на поверхность стола. Верещагин даже слегка вздрогнул от грохота.

– Значит, еще двести лет надо приучать чеченов к мирной жизни. Без всяких там выборов-шмыборов. А то на референдуме они нового Дудаева выберут, и закружится карусель по-новому. Нефиг в демократию играть. На войне как на войне. Кто сильнее, тот и правила устанавливает. А не хочешь по правилам победителя жить, добро пожаловать в сортир, где с тобой сделают то, что обещал наш президент. Вот и вся политика…

Через двадцать минут после разговора с комендантом капитан Верещагин стоял на месте формирования колонны. Два «ГАЗ-66» и «Урал» прятались в тени деревьев, росших на краю площадки. Возле машин лениво слонялись солдаты. По их не очень утомленным лицам можно было понять, что предыдущий отрезок пути не был слишком изнурительным. Только водитель «Урала», спрятавшись под открытым капотом, громко матерился.

Подойдя поближе, Верещагин спросил:

– Что, боец, ворчишь? Всех ворон своими матюгами распугал.

Из-под капота показалась чумазая физиономия водилы. Его мальчишечье лицо с оттопыренными ушами выражало высшую степень неудовольствия. Увидев перед собой офицера, водила шмыгнул носом, провел рукой по лицу и вяло сообщил:

– Движок как-то калечно пашет. Как перед рейсом соляру залил, так он и закапризничал. Может, форсунки забились. Как вы думаете, товарищ капитан?

Под носом у водилы образовалась черная маслянистая полоса. С таким камуфляжем мальчишка стал похожим на артиста из самодеятельного театра, которому выделили несуразную роль усача-гусара.

– Думать тебе, воин, положено. Ты на «Урале» рассекаешь. Вот и присматривай за своим железным конем. – Добавив металла в голосе, Верещагин приказал: – Ты, воин, языком по губешкам не стучи, а давай-ка побыстрее ликвидируй неисправность. Скоро начнем выдвигаться, и если по твоей милости застрянем… – Капитан сделал многозначительную паузу, придав зверское выражение лицу, – …запрягу вместо ишака и потянешь «Урал» на собственном горбу.

Солдат робко хихикнул, не зная, как воспринимать сказанное суровым десантником. Ведь в каждой шутке есть доля правды. А на войне определить эту самую грань довольно трудно. Нырнув под капот, водила яростно загрохотал железками.

Верещагин продолжил обход. Он уже знал, что БМП, стоявшие неподалеку от машин, уйдут обратно. Что сопровождать колонну придется только его десантникам, а значит, и ответственность делить будет не с кем. Впрочем, Верещагин и не привык надеяться на кого-либо. Он был настоящим десантником, жившим по принципу: «Если не мы, то кто?», усвоенному еще в Рязанском училище.

Но это странное задание, а точнее, его поспешность и непродуманность, не давало Верещагину покоя. К выходам, операциям, рейдам он привык готовиться основательно, с учетом всех особенностей предстоящего дела. Лишняя поспешность могла обернуться большой бедой. Верещагин же не любил подставлять ни своих людей, ни собственную голову. Риск он старался свести к минимуму. При разработке деталей предстоящей операции был въедлив до мелочей, как инспектор таможенной службы, шмонающий багаж контрабандиста.

Когда-то эту особенность отметил командир полка. При выборе позывных комполка с ходу выдал:

– Фамилия у тебя знатная – Верещагин. Как у героя из кинофильма «Белое солнце пустыни». Основательный мужик, надо сказать, был. Я в юные годы даже подражал ему. Говорил с хрипотцой и стакан мог замахнуть без закуски. Да… – мечтательно протянул комполка, зажмурившись. Затем, стряхнув видения безвозвратно ушедшей юности, сказал как отрезал: – Значит так, Верещагин, твои позывные будут Таможенник.

По молодости, тогда еще лейтенанту, такие позывные показались обидными.

Коллег в радиоэфире распознавали по более грозным наименованиям, в которых чаще фигурировали хищники или ядовитые твари со смертельным укусом. Но потом Верещагин оценил преимущества своих позывных. Он даже обнаружил в них какой-то потаенный смысл, подтекст. Таможенник, рассуждал он, обязан всякую дрянь задерживать. Быть на первом рубеже обороны государственных интересов. Так и поступал киногерой, державший границу вдоль побережья Каспийского моря на замке. Правда, нынешние таможенники мало походили на мужественного персонажа фильма. Нынче они стремились хорошенько подоить и государство, и его граждан. Но десантник зарубежные вояжи не совершал и с нравами наследников Верещагина знаком не был. Так позывной Таможенник стал вторым именем капитана. Он даже откликался на него во время застолий, которые иногда устраивали офицеры полка.

Даже комполка, вручая капитану орден «За мужество», оговорился:

– Заслужил крест, Таможенник! Но, услышав за спиной сдавленный смех начальника штаба, комполка тут же поправился: – Поздравляю, Верещагин, с первым орденом!

С тех пор радиопозывной приклеился к капитану намертво и превратился в его второе имя. Он привык к подколкам приятелей. На каждой дружеской попойке находился весельчак, который в сотый раз вопрошал:

– А за державу не обидно?

На что десантник незлобиво отвечал:

– Родину, как и друзей, не выбирают. – И, упреждая следующий стандартный вопрос, добавлял: – Мзды я не беру. Поэтому добавки не будет. И лучше, чем языком чесать, налегай на водочку, пока оная имеется в наличии.

Обычно после этого штатный юморист умолкал, поглядывая по сторонам. Товарищи Верещагина умели и воевать, и выпить. Причем если война в этой богом проклятой республике никак не заканчивалась, то водка на совместных офицерских посиделках испарялась с невиданной быстротой.

Обойдя замызганный грязью «газон», капитан столкнулся нос к носу с незнакомцем. Всех офицеров комендатуры Верещагин знал наперечет. А тут перед ним стоял упитанный мужчина, затянутый в новехонький камуфляж. Комплекцией он походил на добродушного артиста, рекламировавшего пиво «Толстяк». Вот только взгляд у незнакомца был неприветливым и колючим. Виски мужчины сияли благородной сединой. Пахло от незнакомца дорогим табаком и хорошим одеколоном.

Смерив Верещагина взглядом, мужчина вальяжно процедил:

– Что вам здесь нужно, капитан?

– Этот же вопрос могу задать и я, – не привыкший к подобному обращению, отрубил десантник.

Надменно выпятив нижнюю губу, незнакомец сообщил:

– Я подполковник Кривонравов из штаба объединенной группы войск.

Приняв подобие предусмотренной в таких случаях уставом стойки, капитан вяло откозырял:

– Здравия желаю, товарищ подполковник! Капитан Верещагин прибыл в ваше распоряжение.

Десантник уже знал, что именно этот холеный штабист привел колонну в их район. Он так же был проинформирован комендантом, что товарищ из штаба в горы не пойдет, а ближайшей «вертушкой» вернется в Ханкалу. Подобный расклад явно не внушал симпатии к вальяжному подполковнику. Поэтому десантник особо не вытягивался в струнку перед штабистом, которого неизвестно каким ветром занесло в эту глухомань.

Кривонравов, напротив, неожиданно расцвел улыбкой и протянул руку для уже неформального приветствия. Ладонь подполковника была влажной и холодной, словно лягушка, пойманная под смородиновым кустом.

– А, Верещагин… Наслышан. Наслышан… – с фальшивым добродушием протянул штабист. – Значит, ты колонну охранять будешь?

– Так карта легла, – неопределенно хмыкнул десантник.

– Ну, работенка плевая. У вас, я знаю по сводкам, обстановка спокойная. Подрывов на дорогах не наблюдается. Только на южном направлении бандформирования активничают, – блистал осведомленностью подполковник. – Но это далеко от маршрута движения.

Верещагин едва сдержался, чтобы не послать старшего по званию и должности офицера туда, куда Макар телят не гонял. Десантник терпеть не мог таких всезнаек из уютных штабных кабинетов. У них на бумаге всегда все получалось гладко. За проваленные операции они отделывались взысканиями или переводами на другие должности, а такие пахари войны, как капитан десантников, платили по максимуму: своими жизнями и жизнями подчиненных.

Сейчас особых причин лезть на рожон не было. Поэтому Верещагин еще раз поинтересовался:

– Что за груз везете?

Подполковник неожиданно стушевался. Он как-то съежился, а его глаза блудливо забегали. Достав из кармана куртки пачку «Парламента», он предложил:

– Закуривай.

Десантник вежливо отказался:

– Спасибо. Ваша травка для меня слабовата. Я люблю табачок позабористее. Так что за груз везем, товарищ подполковник?

Минуту Кривонравов делал вид, что не слышит. Он ожесточенно чиркал зажигалкой, которая полыхнула огнем с первого раза. Верещагин успел рассмотреть довольно дорогой прибор, служащий для добывания огня. Это была солидная вещица, которую любят иметь в своем арсенале преуспевающие бизнесмены и чиновники, разжиревшие на взятках. Заключенный в корпус из восемнадцатикаратного золота, механизм никогда не давал сбоев. Огонек на патентованном фильтре, пропитанном особой жидкостью, появлялся даже на самом сильном ветру. Такие зажигалки Верещагин видел в рекламных проспектах фирмы «Данхилл», работающей, как известно, для удовлетворения потребностей богатых людей планеты. Но у этого экземпляра была своя особенность. Ее десантник сумел рассмотреть, когда штабист неосторожно выпустил дорогую вещицу из рук. Налетевший порыв ветра отогнул полог брезентового тента, хлестнувшего Кривонравова по щеке.

Тот, схватившись за щеку, завопил:

– Закрепить тент как следует не можете! Водителя немедленно ко мне! Раздолбаи несчастные! Понабирали имбецилов в армию. Ничего толком сделать не могут.

На крик появился испуганный солдатик, похожий на одетого в униформу дрессированного мышонка. Но капитан нерадивого водилу не видел. Он рассматривал золотую зажигалку, которую поднял из придорожной пыли. Особенно его заинтересовали бока зажигалки, украшенные богатой гравировкой. На одной стороне было изображено здание с куполом и полумесяцем на шпиле, на второй – причудливый узор сплетался в арабскую вязь.

– Изречение из Корана, – произнес вслух догадку Верещагин.

– Да черт его знает. Я этих каракулей не понимаю, – где-то над ухом хмыкнул подполковник.

– А это, похоже, мечеть какая-то…

– Без пол-литра эту мусульманскую архитектуру не расшифруешь, – заливисто расхохотался подполковник.

Пальцы штабиста ловко впились в зажигалку, и через долю секунды дорогой предмет исчез в кармане Кривонравова.

«Трофейная штуковина. Кто-то изъял безделушку у какого-нибудь убитого эмира. Наигрался, а потом преподнес в качестве презента этой штабной крысе. Вот только за какие заслуги? Или скорее услуги, – рассуждал Верещагин, воскрешая в памяти необычную зажигалку. – Да, действительно, кому война – беда, а кому лучше матери родной. Погужуется этот подполковник в Ханкале еще немного, получит внеочередное звание. А там и до генеральских погон рукой подать. Мужик-то еще не старый. Опять же, пару дырок на кителе под ордена подготовит. Им, штабным, это дело проще организовать. Приедет домой героем войны. И презентов с собой вроде этой зажигалки привезет немерено. Да и с выплатой боевых у него проблем не будет. Одним словом, вернется товарищ Кривонравов в полном шоколаде. Как постареет, будет в школы ходить, рассказывать детишкам о восстановлении конституционного порядка на территории мятежной республики. А может, политикой займется. У нас народ военных любит. Доверяет людям в погонах. Станет главой районной администрации или, бери выше, депутатом Государственной думы. Будет с умным видом бумажки пописывать и бюджетом распоряжаться. А по праздникам будет появляться на публике с регалиями».

Неожиданно Верещагину стало стыдно от собственных мыслей. Он ничего не знал про человека, стоявшего напротив. А повод в виде золотой зажигалки был слишком незначительным, чтобы даже в мыслях давать скверную оценку настоящему и будущему подполковника Кривонравова.

Сам капитан в качестве трофеев признавал только оружие, найденное у боевиков. Деньгами, вещами и прочими предметами брезговал и солдатам мародерством заниматься запрещал. Но в уставе ничего не прописано насчет трофеев. А военного прокурора к каждому солдату, не желающему возвращаться домой голодранцем, не приставишь. Так что Верещагин решил не осуждать штабиста, успевшего слегка обогатиться на войне.

– О чем задумался, капитан? – Голос подполковника вывел десантника из задумчивости.

– Людей у меня маловато, – ответил Верещагин.

– Знаю. Комендант доложил. Возьмешь БМП и пяток солдат из моего резерва. Больше ничем помочь не могу, – картинно развел руками Кривонравов.

Капитан невесело усмехнулся:

– И на том спасибо.

– Лады. Не теряй времени. Вам засветло добраться надо. В горах темнеет рано, а путь все-таки не близкий, – с неожиданной заботой в голосе произнес гость.

– Разрешите идти?

– Идите, товарищ капитан, – сухо, по-уставному произнес подполковник.

Повернувшись, Верещагин чувствовал тяжелый взгляд подполковника, уткнувшийся в его спину двумя незримыми спицами. Этот взгляд скользил по подтянутой фигуре десантника, точно щупальца осьминога, присматривающегося к своей потенциальной добыче.

«А все-таки неприятный тип», – подумал капитан, направляясь к БМП, возле которой отдыхали мотострелки. Но навалившиеся заботы быстро стерли в душе неприятные эмоции, вызванные встречей с человеком, передоверившим ему колонну.

Остаток утра прошел в приготовлениях. Верещагин нещадно торопил и своих десантников, и вновь прибывших. Особенно беспокоил его дизельный неповоротливый «Урал» с лопоухим водителем. Но парень оказался толковым. Уже через двадцать минут он доложил об устранении неисправности.

Механики-водители по очереди докладывали о готовности к движению. Боевая разведывательная машина десанта уже пыхтела черными клубами отработанного топлива работающего на холостых оборотах двигателя. Машина, идущая в авангарде колонны, ждала своего командира.

Окинув взглядом колонну, Верещагин решительной походкой направился к бээрдээмке. Через секунду колонна ожила, превратившись в механическую змею, фыркающую выхлопными газами. Опустившись в люк, Верещагин махнул рукой.

Колонна начала движение.

Глава 2

Первая половина пути была проделана без особых проблем. Марш проходил размеренно, в четком соответствии с графиком, составленным Верещагиным.

Через несколько часов движения местность начала резко преображаться. Горизонт стал уползать вверх, а двигатели машин натужно ревели, взбираясь по пока не очень видимому подъему. Дорога, по которой двигалась колонна, поднималась в предгорья.

Старшина отделения, здоровяк двухметрового роста, сидел на броне бээрдээмки, положив на колени автомат. Родом из глухой сибирской деревни, старший сержант Васильев был прирожденным десантником. В подразделении его любили за спокойный нрав, а уважали за недюжинную силу.

Но однажды капитан Верещагин спас сержанта от трибунала. Пятеро перепивших контрактников прицепились с претензиями к ребятам из отделения Васильева. Десантники только начинали службу в Чечне. Несмотря на присущую их роду войск изначальную гордость и даже некоторую заносчивость, парни были необстрелянными новичками. Заматеревшие контрактники сразу это почувствовали. Они вычислили парней возле полевой кухни, развернутой на краю аэродрома. Взяв ребят в кольцо, они оттеснили десантников к отдаленному строению, примостившемуся за краем поля аэродрома. Прижав парней к стене дощатого барака, «контрабасы» с расплавившимися от водки мозгами изгалялись, как могли.

– Ну че, «духи», до дембеля вы не доживете, – загибая пальцы веером, гнусавили контрактники.

– Пошли вы куда подальше, «контрабасы» долбаные, – поддерживая честь ВДВ, огрызались самые смелые из новобранцев.

Беседа плавно перетекала в драку с неизвестным финалом. Как на грех, никого из офицеров, способных пресечь это безобразие, рядом не наблюдалось. Уже брызнула первая кровь из разбитых носов, когда на горизонте нарисовался сержант Васильев.

– Хорош, «гансы», выпендриваться. Идите дальше синьку давить. – Сержант предложил миролюбивый вариант разрешения конфликта.

Вместо переговоров один из самых ретивых контрактников залимонил Васильеву под глаз. Тот, даже не охнув, перехватил буяна в пояснице, поднял в воздух и, действуя словно тараном, всадил контрактника головой в стену. Подгнившие доски не выдержали. Контрактник улетел в образовавшийся пролом со скоростью торпеды. Очень скоро туда же последовали и остальные. Вскоре из хлипкого сооружения донеслись пронзительные вопли.

Но еще нестерпимее, чем бьющий по ушам крик, была удушливая вонь, расползавшаяся по всему аэродрому. Барак оказался стандартным люфтклозетом, сортиром, возведенным еще в первую чеченскую войну. Отхожим местом пользовались поочередно федералы, боевики генерала Дудаева, а затем вновь федералы. По обычной армейской расхлябанности выгребные ямы никто не чистил, так что естественных выделений там накопилось предостаточно, чтобы утонуть. Когда на крики, заглушавшие гул взмывающих в небо «вертушек», сбежалось пол-аэродрома, зрителям открылась одновременно уморительная и страшная картина. В дерьме барахтались моментально протрезвевшие контрактники, а сержант Васильев протягивал утопающим обломок доски.

Общими усилиями наглецов удалось вытащить. Но делом заинтересовалась военная прокуратура: началась очередная кампания по повышению морального облика военнослужащих и укреплению уставных взаимоотношений в объединенной группе войск.

В подразделение капитана Верещагина зачастил военный дознаватель. Крашеная блондинка с весьма соблазнительными формами, выпускница юридического факультета, решившая посвятить себя военной службе, вызывала на допросы участников инцидента. Особенно часто ей требовались объяснения капитана Верещагина.

Офицеры посмеивались:

– Смотри, Верещагин, девка-то в самом соку! А ты у нас офицер боевой, да и парень видный. Лови момент! Удовольствие получишь и сержанта от дисбата спасешь.

Капитан в тон отшучивался:

– Нереально. Я рыженьких люблю.

Но так или иначе, а военный дознаватель представила в бумагах десантников в самом выгодном свете. Прокурор счел дело неперспективным, предпочитая не раздувать скандал. Тем более что о купании в дерьме опухших от водки контрактников уже слагали легенды.

Было что или не было у капитана с блондинкой, никто не знал. Ровно через месяц «уазик» прокуратуры, в котором ехала женщина, попал под обстрел. Чеченский снайпер аккуратно продырявил скаты, а когда пассажиры машины стали расползаться по кустам, поймал в перекрестье оптического прицела модную укладку блондинки. Пуля попала девушке чуть выше переносицы. Больше из пассажиров «уазика» никто не пострадал.

С расспросами к капитану Верещагину также никто более не приставал. У десантников не принято копаться в личной жизни погибших. А Васильев прикипел к капитану всей душой. После памятной драки и последовавшего разбирательства он чувствовал себя должником командира.

…Колонна замедлила движение. Она ползла по серпантину на предельно низкой скорости. Головная машина миновала мост, перекинутый над узкой, но бурной речушкой. У моста были начисто снесены перила, а каменные опоры поставили еще в незапамятные времена. Сооружение выглядело как архитектурный памятник давно ушедшей эпохи. Но Верещагин знал, что грузоподъемность моста вполне позволяет пройти тяжелой колесной технике и бронетранспортерам. В прошлом году в этих местах произошло боевое столкновение с крупным отрядом полевого командира по кличке Сулейман. Банду рассеяли, но часть боевиков спряталась под опорами моста. Они отстреливались до последнего, а трупы боевиков уносила ледяная вода. С тех пор места эти пользовались недоброй славой.

Верещагин видел, как напряглись лица солдат. Сержант Васильев поправил лежащий на коленях «калаш». Повернувшись, он пытался рассмотреть хвост колонны.

– Скоро мертвый аул, – не поворачивая головы, сказал сержант.

– Знаю, – откликнулся капитан.

Они упомянули о еще одной достопримечательности здешних мест. В трехстах метрах за мостом располагалось покинутое селение. Если бы в Чечне был мир, сюда привозили бы туристов, любящих мрачные легенды и исторические предания. Когда-то, в глубокой древности, или, как говорится, до Всемирного потопа, тут обитал могучий тейп. Его старейшины не признали власть имама Шамиля. Имам набирал в свою армию молодежь для борьбы с неверными. А старейшины не хотели и слышать о какой-то войне, бывшей еще так далеко. Тогда имам прислал в селение посланников. Им отвели лучшую саклю, зарезали самых жирных баранов и после угощения предложили отдохнуть: мудрые старейшины предпочли перенести тяжелые переговоры на утро. Переговоры ни к чему не привели. Старейшины не желали жертвовать молодежью ради священной войны.

Пригрозив невиданными карами, посланники имама отправились восвояси, но до ставки Шамиля не добрались. По дороге посланников перехватил казачий отряд, совершавший по тылам противника глубокий, как сейчас бы сказали, диверсионный рейд. В скоротечной стычке все мюриды погибли, а Шамиль получил формальный повод привести упрямый тейп к покорности. Он обвинил старейшин в предательстве и сотрудничестве с русскими. Часть молодежи Шамиль переманил к себе. Непокорных же вырезал как баранов. Самые упрямые поднялись еще выше в горы, не желая делиться своей свободой ни с жестоким имамом, ни с иноверцами. Заброшенный аул опустел. Место это среди местных считалось проклятым, и никто тут, кроме дикого зверья, не селился.

Была и другая версия, более простая и понятная. Ее Верещагин слышал от начальника медицинской службы полка, мужика чрезвычайно эрудированного и лишенного всяческих исторических сантиментов. Так вот, начмед сообщил:

– Ты, Верещагин, за своими мальцами присматривай. Здешние края довольно паскудные.

– В смысле? – не понял тогда капитан.

– Тут природный очаг холеры находится. Лет двести тому назад эта зараза многих местных выкосила. Целые селения к Аллаху на свидание семьями отправлялись. Потом эпидемия прекратилась. А в двадцатые годы прошлого века вновь вспыхнула.

– И что? Ничего про это не слышал, – признался капитан.

Начмед, задумчиво глядя куда-то в сторону, закончил:

– Русские врачи эпидемию остановили. Моя бабка по материнской линии здесь эпидемиологом пахала. Несколько природных очагов локализировали, вакцинацию провели. В общем, спасли гордых горцев от глобального переселения в райские кущи. А у потомков память коротенькой оказалась. Или аксакалы не успели легенды про таких, как моя бабка, сложить. Быстро забыли. – Начмед не слишком весело усмехнулся и добавил: – Хорошо, что старуха не дожила до нынешнего беспредела. Умерла с чувством выполненного долга. До конца жизни верила в нерушимую дружбу советских народов. – Взволнованный воспоминаниями начмед достал из сейфа неприкосновенный запас в виде бутыли спирта, разлил голубоватую жидкость по стаканам и командирским тоном велел: – Давай, капитан, продезинфицируемся. Холера – дама коварная. Неизвестно, когда проснуться пожелает. Так что ты своим бойцам водичку сырую из ручьев в тех местах не очень-то пить позволяй. Война и холера парами гулять любят…

Рассматривая развалины домов, выплывавших навстречу бээрдээмке, Верещагин вспоминал тот разговор с не знающим сантиментов начмедом. Вид поселения наводил на мрачные мысли. Нет, капитан менее всего был подвержен мистике. Он вряд ли испугался бы, увидав на этой дороге призрак самого имама Шамиля. Но вот живые последователи дела борьбы с неверными десантника беспокоили всерьез.

– Васильев, будь повнимательнее, – выбираясь на броню, произнес капитан.

Лица солдат были тревожными. Аул представлял собой идеальную диспозицию для засады. Обломки стен торчали, словно гнилые зубы в пасти гигантского хищника. Выше домов на склонах гор торчали каменные башни, служившие некогда пунктами обороны. С вершин этих башен в любую минуту могли ударить гранатометчики, а из любого проема древних развалин – хлестнуть огнем крупнокалиберный пулемет.

Машины въезжали в аул, соблюдая дистанцию. Рыжая пыль вылетала из-под колес, чтобы осесть ржавой пеленой на броне, брезентовых тентах и лицах солдат.

– Гиблое, ой, гиблое местечко, – шептал сидевший рядом с сержантом боец по кличке Стропа. Прозвище он получил за высокий рост и худобу. Но на самом деле это был крепкий, будто свитый из стальных жил, парень. – Как тут люди могли жить? Куда угодно рожу поверни – везде камень.

Васильев, держа на изготовку автомат и зыркая по сторонам настороженным взглядом, прошипел:

– Задрал ты, Стропа, своим карканьем! Привык к своим приволжским степям.

Уроженец равнинных просторов вздохнул:

– У нас просторно. Куда ни глянь, до горизонта все открыто глазу. А тут, как в каменной могиле. Даже дышать трудно.

– Это воздух разреженный. И каши сегодня на завтрак ты перехавал. Вот тебе дыхалку и сперло.

Капитан прислушивался к пикировке бойцов, но бдительности не терял. Его глаза пытливо ощупывали каждую развалину, каждый камень. Но все вокруг дышало безмятежностью. Какое-то могильное спокойствие окутывало давно покинутый аул.

Скорее для порядка, чем по необходимости, Верещагин приказал:

– Отставить разговорчики!

Сержант незамедлительно откликнулся:

– Во, и я говорю: раскудахтался Стропа, как курица на жердочке.

Колонна покидала аул. Общее напряжение спадало. Нигде не мелькнуло даже тени. Самое опасное место маршрута колонна прошла на одном дыхании. Верещагин заметно повеселел. Сейчас можно было расслабиться. Но эта пустота в то же время могла вызвать опасное чувство, притупляющее бдительность. А на марше каждая оплошность могла обернуться бедой.

Верещагин спустился внутрь бээрдээмки. Настроив рацию, капитан вышел на связь. Рация довольно устаревшей конструкции в горах работала нестабильно. Не раз десантники завидовали белой завистью боевикам. У них координация велась по новейшим средствам. Коротковолновки, спутниковые телефоны, сканеры радиоэфира системы «GPS» были обычными вещами для боевиков. О таком изобилии технических средств федералы могли только мечтать.

В наушнике раздалось сухое потрескивание, точно кто-то невидимый ломал там пригоршню спичек. Поднеся ларингофон к губам, капитан произнес:

– Изба, ответьте Таможеннику.

«Избой» именовали командный пункт, куда через определенные промежутки времени следовало докладывать о продвижении колонны.

В наушнике что-то хрюкнуло, и искаженный голос бодро сообщил:

– Вас слышу, Таможенник. Прием.

– Прошли мертвый аул. Движемся по графику. Прием.

– Понял вас, Таможенник…

– Выйду на связь в установленный срок.

– Понял вас…

– Все. Конец связи. – Капитан снял с головы шлемофон и закрыл глаза.

Мерный рокот двигателя стальной коробки, внутри которой находился Верещагин, убаюкивал. Воспоминания сами собой всплывали в памяти. Почему-то ярче всего предстал перед глазами короткий, но очень важный эпизод из курсантской жизни.

Верещагин вспоминал, как он и его закадычный дружок Сашка Бойцов идут по взлетному полю с тяжеленными уложенными парашютами типа «Д-18». Перед ними выруливают на взлетную полосу самолеты «Ан-12». Скоро вся рота первого курса Рязанского училища ВДВ разобьется на девятки и вместе с выпускающим займет свои места в самолетах. А потом «Аннушки» взмоют в небо, наберут высоту и выйдут в район выброски.

Первый прыжок, как и первая любовь, никогда не забудется.

Верещагин всегда помнил то упоительное чувство восторга, охватившего его под куполом раскрытого парашюта. Потом будут прыжки и посложнее, но первый всегда остается первым.

Из сладкого забытья Верещагина вырвал глухой скрежет. Скрежет прорывался сквозь броню вместе с криками солдат, находившихся снаружи. Словно распрямившаяся пружина, капитан выбрался из люка. Даже мимолетного взгляда на колонну было достаточно, чтобы понять происходящее.

Машины на крутом серпантине сбросили темп. Такой расклад действовал на водил лучше любого снотворного. Лопоухий парень, руливший «Уралом», видимо, прикемарил. На крутом склоне он не довернул руль, и многотонная махина, перескочив обочину, поползла вниз по склону. Из-под ее бешено вращавшихся колес градом вылетали камни. «Урал» должен был неминуемо перевернуться. Но вопреки всем законам физики, гравитации и еще черт знает чего машина остановилась, прочертив на склоне весьма изящную дугу. Постояв секунду, «Урал» плавно сполз на нижнюю петлю серпантина.

Лопоухий боец кулем вывалился из кабины.

Подбежавший прапорщик, солидный мужик лет сорока пяти, схватил лопоухого за ворот выцветшей куртки.

– Ты что, уебище, угробиться захотел?! Тебя какая дура родила?!

С бэтээра посыпались пехотинцы, желающие воочию увидеть происходящее. Солдаты толпились на обочине, глядя сверху на «Урал» и опустившегося на колени лопоухого. Только десантники оставались на своих местах.

– Поспать на марше вздумал! – щедро отвешивая оплеухи, вопил прапор.

Но лопоухому было все равно. Солдатик раскачивался из стороны в сторону, погруженный в шоковое состояние. Его лицо ничего не выражало, кроме крайней степени страха, отключающего рефлексы и инстинкты.

Подоспевший Верещагин дернул прапора за плечо:

– Хорош голосить! Не в казарме.

Возбужденный прапорщик, решивший провести воспитательную работу на матюгах и зуботычинах, неожиданно взъярился:

– Я за груз отвечаю! Так что, капитан, иди ты…

Ладонь Верещагина вдруг превратилась в стальной захват. Он с силой сжал плечо прапора. Тот ойкнул, а его ноги согнулись в коленях. Заглядывая в глаза разбушевавшемуся воспитателю, Верещагин почти ласково произнес:

– А я и за груз, и за машины, и за людей отвечаю. Так что не возбухай, товарищ прапорщик. И не забывай, что с офицером разговариваешь. – Чуть смягчившись, десантник добавил: – До седых волос дожил, а держать себя в руках не научился. Вопишь, как проститутка, которой не заплатили. Парень и так обделался по самые уши. Видишь, какой корчь его пробил. На ногах стоять не может.

Лопоухому действительно было плохо. Бледный как мел, он сидел на земле и что-то нечленораздельно мычал.

– Дайте бойцу воды. Авось оклемается, – скорее попросил, чем приказал Верещагин.

Он обошел машину, проверяя состояние «Урала». Сползая по склону, машина выворотила то ли неизвестно кем вкопанный столб, то ли причудливо выветрившийся кусок скальной породы. Это препятствие затормозило скольжение многотонного «Урала», но повредило кузов и разорвало тент.

Верещагин легко взобрался внутрь. Сквозь прорванный тент в кузов заглядывало солнце. В его лучах капитан увидел длинные ящики, прикрытые брезентом. На брезенте стоял привычный для войны груз: стопка «цинков» с патронами, запасные аккумуляторные батареи, еще какая-то амуниция, несколько фляг, стопка тюков. Все это Верещагин видел не раз. Но вот нижняя часть груза, а именно длинные ящики, заинтересовала капитана. Откинув брезент и сняв «цинки», Верещагин принялся разгребать завал. Ящики во время схода по склону сместились.

Вскоре в кузов заглянул сержант Васильев.

– Помогай, – коротко бросил Верещагин.

– А че тут? – со степенностью, свойственной настоящим сибирякам, спросил сержант.

Переставляя новехонькие термоса для пищи, капитан пошутил:

– Конфетки-бараночки.

– Да я серьезно, – пробурчал сержант.

Очень скоро они добрались до заинтересовавшего Верещагина груза. Окрашенные зеленой краской ящики с металлической окантовкой были помечены фабричной маркировкой. Даже не читая набор букв и цифр, десантник понял, что внутри.

Понял и сержант, присвистнув от удивления:

– Это же «Стрелы»!

– Наметанный у тебя глаз, Васильев, – откликнулся капитан.

Сержант не без гордости отметил:

– Не первый месяц на войне.

Аккуратно отщелкнув замки, Верещагин открыл верхний ящик. Там, в заводской упаковке, лежало оружие, о котором мечтала любая банда. Новехонький переносной зенитный комплекс 9К-32 «Стрела-2», предназначенный для борьбы с воздушными целями, предстал перед ними, что называется, во всей красе. Только десантники думали о другом. Неделю назад из такой штуковины боевики сбили вертолет с ребятами из их полка. Сбили на подлете к блокированной боевиками заставе.

Дальнейший досмотр принес новые сюрпризы. Переносными зенитными комплексами дело не ограничилось. В правом углу борта, за штабелем ПЗРК, находилось оружие посовременнее. Первым обнаружил его сержант Васильев. Сначала раздалось сдавленное восклицание:

– Мать моя женщина! А это что за чудо?

Верещагин обернулся. В руках сержант вертел винтовку не совсем привычной формы. Винтовка отличалась от знакомой снайперской системы Драгунова.

– Покажи, – попросил капитан.

Сержант бережно, словно ребенка, передал оружие. Теперь настал черед удивляться командиру. Он, как человек, понимающий толк в орудиях убийства, бережно погладил приклад, проверил механизм затвора, провел пальцем по кронштейну, на который должен крепиться оптический прицел.

– Знаешь, что это за игрушка? – не поворачивая головы, спросил он сержанта.

– Нет.

– ВСК-94. Калибр – 12,74 миллиметра. Броню бэтээра прошивает насквозь. Новейший «винтарь».

– «Взломщик», что ли? – придвинувшись поближе, спросил сержант.

– Он самый. Только я ума не приложу, как этот «винтарь» здесь нарисовался. Его в войсках еще нет. Проходит как секретное оружие. А здесь так, запросто, и не одна единица. – Недоумению капитана не было предела.

Эту систему им демонстрировали не далее как месяц назад. Перед выстроенными на плацу офицерами появился заместитель командира полка по вооружению вместе с людьми в форме без знаков различия. Винтовку показывали с расстояния пяти метров, как и положено опытному образцу секретного оружия.

Сержант бережно принял «винтарь» из рук командира. Осмотрев, он положил оружие на прежнее место.

Но сюрпризы на этом не закончились. В кузове нашлось несколько коробок с биноклями, чья просветленная оптика с двенадцатикратным увеличением была мечтой любого федерала, воюющего в горах. Цели, видимые в такой бинокль, были особенно четкими, а силуэты людей, сооружений, очертания рельефа не расплывались бесформенным пятном.

Последней находкой, добившей капитана и его подчиненного, стали термотурбулентные реактивные заряды к ручному гранатомету РПГ-7.

– Такая хрень из бэтээра крематорий запросто сделает, – выдохнул сержант, рассматривая заостренное жало заряда.

– Легко, – подтвердил капитан.

Сержант покачал головой:

– Ну и арсенал собрали! Всего понемногу, но все отменного качества.

– Странно все это, Васильев. Везут секретное оружие вперемешку со всяким барахлом. Как будто это металлолом какой-то. Нас не предупредили. Никаких особых инструкций не давали. Передали груз по этапу и – прости-прощай, – задумчиво рассуждал капитан.

Внимая размышлениям командира, сержант все больше мрачнел:

– Не нравится мне все это.

– Согласен, – эхом откликнулся Верещагин.

– А давайте и остальные машины проверим.

Верещагин, ни секунды не задумываясь, поддержал инициативу:

– Толково мыслишь, сержант! Должны же мы знать, что сопровождаем.

– Факт, – усмехнулся Васильев.

Осмотр остальных машин дал похожие результаты. Среди обычного армейского имущества находились удивительные экземпляры невиданного доселе в войсках оружия.

Вернувшись к «Уралу», возле которого суетился прапорщик и все так же беспомощно сидел на земле лопоухий водила, капитан тихо сказал сержанту:

– Ты, Васильев, не трепись ребятам о том, что везем.

– Понял, товарищ капитан, – кивнул тот.

– Возьми пару зарядов и снаряди гранатометы. Потом на место вернем, – еще тише произнес Верещагин.

– Сделаем.

– И смотри в оба. Я «Урал» поведу, а ты в дозорной машине за главного остаешься. Понятен расклад?

– Да куда уж яснее, – ответил сержант.

– После прохода перевала свяжемся с командным пунктом.

– А может, сейчас?

Верещагин отрицательно покачал головой:

– Выполняй. Я с прапором потолкую…

Беседа с прапорщиком внятных результатов не принесла. Он охотно закурил предложенную капитаном сигарету, вытер пот со лба и с каким-то ожесточением осмотрел подступавшие к дороге горные склоны.

– Задрало меня все в этой Чечне, – зарычал прапор. – Третий год тут парюсь. Сыну на учебу хочу заработать. А так, видал бы я в гробу эту службу.

Стоявший рядом Верещагин положил собеседнику на плечо руку:

– Ладно, прапорщик, не бухти. Работа у нас такая. На гражданке отдохнешь. Выйдешь на пенсию, на рыбалку ходить будешь или на даче цветы выращивать. Красота…

– Доживу ли до пенсии? – совсем уж по-стариковски вздохнул уставший «кусок».

Притушив ногой окурок, десантник попытался приободрить собеседника:

– Не хандри! Груз доставим, а там и отметить это дело можно будет. У меня неприкосновенный запас имеется. Накроем поляну, барашка для шашлыка достанем. У меня знаешь как один сержант шашлыки жарить умеет? Пальчики оближешь! Снаружи с корочкой, а внутри мясо душистое, сочное, во рту тает.

Прапорщик внимательно посмотрел на десантника. Он чему-то усмехнулся в прокуренные усы, сверкнул металлическими фиксами и совсем уж по-свойски сказал:

– Ты, капитан, не грузи! Спрашивай прямо, что надо. Я ведь не студентка, чтобы ко мне подкатывать.

– Ты знаешь, что за груз везешь? – капитан, что называется, взял быка за рога.

– Так, всего понемногу. Сборная солянка. Амуницию для мотострелков. «Калаши» для местной милиции. Несколько приборов ночного видения, комплекты формы. – Прапорщик прервал перечисление, недоуменно уставившись на капитана. – А в чем, собственно, дело?

– Сам груз получал?

– Нет. Подполковник Кривонравов и его люди получение и погрузку от начала до конца проводили.

– А так бывает? – недоверчиво переспросил десантник.

Прапор взорвался:

– Ты что, капитан, только вчера родился?! У нас и не такое бывает. Я приказы начальства не обсуждаю. Ты прямо предъявы какие-то гонишь. Что, из груза что-то пропало?

Верещагин понял, что раскричавшийся прапорщик знает о грузе ровно столько же, сколько и он полчаса назад. Раздухарившегося прапора следовало немедленно успокоить. Он, кажется, действительно устал от военной пахоты. Такое в Чечне случалось. И это на войне было самым опасным. Верещагин это точно знал. В таком состоянии люди перестают чувствовать опасность, перестают бояться, а их инстинкт самосохранения отказывается работать. В таком состоянии человек может наделать массу глупостей.

Слегка встряхнув прапорщика за плечи, Верещагин сказал:

– Все, уважаемый, остынь. Пора трогаться. И так время потеряли.

– Что с водилой делать? – указав кивком головы на лопоухого, спросил прапорщик.

– Я «Урал» поведу. Парнишка не скоро оклемается.

Прапорщик тут же предложил свои услуги:

– Может, мне баранку покрутить?

– Еще успеешь. Ты лучше за своими орлами присматривай, – помогая водиле подняться, отрубил капитан…

Когда колонна подходила к перевалу, небо посерело. Погода портилась. С севера пришли тяжелые тучи. Налитые свинцом, они ползли по небосклону, цепляясь за вершины гор. В низинах змеиными клубками скапливался туман. Но в кабине «Урала» причуды погоды большого значения не имели. Машина шла ровно, а за ней мерно рокотал БТР с пехотинцами на броне.

Верещагин успел поближе познакомиться с лопоухим водилой. Он даже проникся симпатией к медленно отходившему от испуга парню. Водила с простым хорошим именем Иван был родом из Серпухова и уже успел прослужить половину определенного Родиной срока. Из родителей у Ивана была только мать.

– Чем матушка занимается? – поддерживая разговор, но не отвлекаясь при этом от дороги, спросил капитан.

– Полы в крутой конторе моет. На праздники от шефа подарки получает. Пару бутылок водки и хавчика немного. Они же, крутые, думают, что уборщице, кроме бухла и еды, ничего не надо, – с нескрываемым презрением к богатым говорил парень. – Я мамке после дембеля духи французские куплю. Настоящие духи, в хрустальном флаконе.

– Батя никогда парфюм не дарил? – глядя в зеркало бокового обзора, спросил капитан. Солдаты на броне казались нахохлившимися птицами, усевшимися на морской утес.

– Батя бухал по-черному. Через это копыта и откинул. Он, кроме водяры, ничего не признавал. Какой там парфюм, если у него трубы по жизни горели, – с ожесточением в голосе откликнулся Иван.

«Совсем еще пацан, а его на войну отправили. И ничего-то он в жизни не видел, кроме пьющего папаши и плачущей матери», – подумал капитан.

– На гражданке учиться пойдешь или как?

– В ментуру подамся. Мозги учебой парить не хочу. На фирму меня не возьмут…

– Это почему же? – не понял капитан.

– Я же с войны вернусь. Гражданские нас отмороженными считают. Кому ужаленные войной нужны? У нас в городе пацан один был. Он еще в первую чеченскую войну под Ножай-Юртом глаз потерял, Кутузовым все обзывали, – словоохотливо строчил отходящий от стресса водила. – Так вот, хозяин фирмы удумал его с зарплатой кидануть. Урезал пару стольников, а когда тот права начал качать, пообещал второй глаз выколоть. Ну, Кутузова и переклинило. Он за гранатой домой сбегал. Шефа в ресторане выщемил, когда тот отбивные с маслинами хавал, и «лимонку» ему на тарелку положил. – Парень зашелся смешком, от которого капитана передернуло. А Иван, захлебываясь, продолжал: – Шалман этот капитально тряхнуло. Туз хоть и скатился под стол, но пачку осколков поймал. Ему в больничке селезенку да еще какой-то ливер отрезали. Короче, наказал Кутузов фирмача.

Верещагин слушал молча, а в конце спросил:

– Ну, а с террористом вашим местным что стало?

Водила безразлично буркнул:

– Ничего хорошего. Ранило Кутузова в живот. Его хирурги подштопали, а суд срок офигетельный вкатил. Чувак и сломался: не захотел на зоне вшей кормить – повесился в камере.

В кабине повисла долгая пауза. Каждый думал о своем. Верещагину стало жалко незнакомого парня, чья жизнь обернулась сплошной нелепицей. Он хотел сказать что-то нравоучительное, предостерегающее Ивана от повторения незавидной судьбы, но не сумел. Ведь он не был священником или психоаналитиком, способным врачевать людские души. Капитан Верещагин был офицером воздушно-десантных войск, умеющим выполнять воинский долг в меру своих сил и понимания. Вот только в Чечне Верещагин наглядно увидел, что этот самый долг каждый понимает по-разному. А уж на гражданке такое понятие и вовсе позабыли.

Из невеселых раздумий капитана вывел взволнованный голос водилы. Тот, ерзая на сиденье, тыкал пальцем в лобовое стекло.

– Смотрите, товарищ капитан, на выступе скалы волк стоит.

Верещагин напряг зрение. Он видел выступ, похожий на сжатый пеликаний нос, но там никого не было. В густых сумерках сложно было что-либо рассмотреть.

– Привиделось, – сказал капитан.

– Точняк, волчара стоял, – твердил солдат.

– В горах и не такое пригрезится. Может, ты снова кемарить начал. Такое, Ваня, бывает, – усмехнулся десантник.

Усталость давала о себе знать. Но за перевалом начинался спуск в долину. А это означало, что самая тяжелая часть пути пройдена. Там, на равнине, колонна прибавила бы в темпе и очень скоро добралась бы до конечного пункта назначения. Там можно позабыть и о коварном серпантине, и о непонятном грузе, и о мрачном ущелье с угрюмыми зарослями по правому борту.

Капитан Верещагин покрепче сжал руль «Урала». Он повернулся к сидевшему рядом пареньку:

– Не дрейфь, Ванюшка, прорвемся.

Вдруг сквозь муть стекла дверцы капитан Верещагин увидел, как оживает угрюмый лес. Люди возникали из темноты бесшумными серыми призраками. Их присутствие в окутанном туманом лесу Верещагин почувствовал почти инстинктивно.

Губы капитана искривились в беззвучном крике:

– Засада!

Глава 3

Два раскатистых взрыва прогремели в ущелье синхронно. Шедший за «Уралом» бронетранспортер с пехотой на броне налетел на радиоуправляемый фугас внешней стороной правой гусеницы. Машину развернуло перпендикулярно дороге, а три катка отлетели начисто.

Шедшей в авангарде бээрдээмке повезло больше. То ли детонатор дал осечку, то ли ответственный за подрыв боевик прошляпил нужный момент, но БРДМ проскочил, оказавшись вне эпицентра взрыва. Машину лишь основательно тряхнуло, швырнув вперед на несколько метров. Правда, десантникам на броне от этого было не легче. Сметенные взрывной волной, они попадали на каменистую поверхность.

Одновременно со взрывами капитан Верещагин нажал ногой на тормоз. Он видел, как вздрогнул и уткнулся лицом в лобовое стекло лопоухий водила. Схватив бойца за тонкую шею, капитан повернул Ивана лицом к себе.

– Эй, парень, что с тобой? – выдохнул капитан.

Ответа не последовало. Мертвые глаза паренька уже увидели вечность, а правую сторону его лица заливала кровь. Пуля попала парню в висок, и смерть наступила мгновенно. В бессильной ярости капитан вскинул автомат. Его ствол уткнулся в проем окна дверцы с приспущенным стеклом.

– Ловите, твари, за Ивана, – гаркнул капитан.

Заряд из подствольного гранатомета ушел к лесу. Огненных сполох осветил стволы деревьев и бородачей, прятавшихся за ними. Но Верещагин этого не видел. Рванув ручку, он распахнул дверь и быстро выбрался из кабины. Выбрав позицию у колеса, десантник дал очередь, попытался вникнуть в ситуацию.

Подбитая бээмпэшка с разорванными гусеницами прочесывала лес огнем из башенной пушки. Стрелок, контуженный взрывом, все же не потерял способности ориентироваться. А вот водителю досталось. Верещагин видел, как тот попытался выбраться из люка. Чеченский снайпер, засевший совсем близко, снял бойца почти мгновенно. Водитель выгнулся дугой и сполз вовнутрь бронемашины.

Рядом с подорвавшимся бронетранспортером лежали распростертые в пыли пехотинцы. Только несколько человек сумели прийти в себя. Они-то и оказывали хоть какое-то сопротивление.

Привстав, Верещагин крикнул:

– Бойцы, за камни, за камни прячьтесь! Не дайте себя перестрелять как куропаток.

Со стороны остановившегося впереди «газона», подволакивая раненую ногу, как-то боком полз усатый прапорщик. Когда до Верещагина оставалось метров двадцать, прапор перевернулся на спину, хватаясь ладонями за грудь. Десантник, невзирая на разбойничий посвист пуль, подполз к прапору. Тот лежал, опрокинувшись навзничь. Его куртка успела набухнуть от крови, став черной. Прапорщик был жив и не выпускал из руки автомат.

– Капитан, помоги перевернуться, – едва шевеля губами, попросил он.

Верещагин немедленно исполнил просьбу. Прапор уперся локтями в землю, приподнялся, приложил к плечу приклад и расчетливыми скупыми очередями ударил в темноту. В паузах между очередями прапор слабеющим голосом шептал:

– Дело дрянь, капитан.

– Держись, – отвечал Верещагин.

Почти у самой обочины возникли три фигуры. Боевики вели огонь из положения стоя, стремясь прорваться к машинам. Верещагин перекатился через спину и тоже вскочил. Вскинув автомат, он веером пустил длинную очередь. Трое бандитов, срезанные свинцом, рухнули наземь. А капитан уже выбирал новую цель.

Вдруг с правой стороны раздалась серия взрывов. Гранатометчики, засевшие на позициях, били по бронетранспортеру.

«Пулеметчика хотят придушить», – понял Верещагин.

Он заметил и другую особенность – по машинам с грузом боевики огонь не вели. Они явно берегли машины или груз, находящийся в них.

«Так вот что вам надо», – мелькнула догадка в мозгу капитана.

Где-то за его спиной раздался долгий пронзительный крик. Капитан обернулся. На дороге в предсмертных судорогах корчился прапор, перерезанный пополам автоматной очередью. И сразу же за криком последовала очередная серия взрывов. Пристрелявшись, гранатометчики накрыли бронетранспортер. Огненный вал прошелся по корпусу машины. Искореженная башня стала похожей на вскрытую консервную банку, а спаренная с пулеметом гладкоствольная пушка замолчала.

«Четко, сволочи, сработали», – стиснул зубы капитан, отступая к голове атакованной боевиками колонны.

…Оглушенный взрывом, сержант Васильев, сжав зубы от боли, приподнялся на выпрямленных руках. Сквозь пелену порохового дыма, плывшего над дорогой, он попытался рассмотреть «Урал», в котором ехал его командир. Но из-за плотной дымовой завесы ничего не было видно.

– Сержант, ты живой?..

Крик с трудом доходил до сознания Васильева. Он повернул голову и увидел ползущего по-пластунски Стропу. Тот, иногда поворачиваясь на бок, огрызался короткими очередями из «калаша», стреляя в сторону леса.

– Стропа, не дергайся. Я в норме, – приходя в себя, рявкнул сержант.

Отщелкнув предохранитель, он лязгнул затвором, досылая патрон в патронник. Первую очередь сержант пустил наугад. Затем, различив сполохи огня за деревьями, он стал выбирать цели. Откуда-то из глубины черного леса ударил станковый пулемет. Пулеметчик работал грамотно, стараясь превратить уцелевшую бээрдээмку в решето.

– Сука, – прошептал Васильев.

Стараясь не промахнуться, он выстрелил в сторону строчащего пулемета. Выстрел не достиг цели. Подавить огневую точку одним выстрелом из подствольного гранатомета не так-то просто. Но судьба даже в самых страшных ситуациях любит подбрасывать неожиданные подарки. Внезапно сержант увидел валявшийся в пыли длинный предмет. Это был ручной противотанковый гранатомет, снаряженный по приказу командира термотурбулентным реактивным зарядом. Кто-то из бойцов при взрыве выронил оружие.

Стремительным броском сержант добрался до гранатомета. Встав в полный рост, он положил гранатомет на плечо. Пальцы Васильева легли на спусковой крючок.

– Получите гостинец от сержанта ВДВ, – сквозь зубы процедил он.

Двухкилограммовая граната с надсадным воем ушла к лесу. Склон озарился огненной вспышкой. Трещавший до сих пор пулемет захлебнулся и умолк.

– Словил, падла, – с торжествующей яростью воскликнул сержант.

Но тут же в канонаду выстрелов добавились новые ноты. Резервный расчет боевиков вышел на позиции, чтобы сменить умолкший пулемет. Свинцовый смерч заплясал на дороге с новой силой. Но в этой круговерти сержант вдруг почувствовал себя необычайно уверенно. Даже вопли боевиков, доносившиеся из леса, его не трогали.

– Командир! – закричал сержант, узнав в человеке, озаренном сполохами выстрелов, капитана Верещагина.

Первая часть атаки была завершена. Боевики ослабили огонь, достигнув желаемых результатов. Зажатая в узкой горловине колонна, блокированная сожженным бронетранспортером и побитой бээрдээмкой, стала легкой добычей. Главную часть операции «чехи» провели как по нотам: четко и хладнокровно. Сейчас они перегруппировывали силы. Несмотря на фактор внезапности, федералы оказали ожесточенное сопротивление, на которое боевики, видимо, не рассчитывали. Но перевес сил был на их стороне. Они не торопились, надеясь сохранить своих людей и довести начатое до конца.

– Сейчас попрут. – Сержант лежал рядом с Верещагиным.

– Сколько у нас людей? – присоединяя к автомату новый рожок, спросил капитан.

– Немного. Стропа на левом фланге оборону держит. Возле «коробочки» двое наших. А сколько пехоты уцелело, я не знаю, – подвел грустные итоги сержант.

Обстрел не прекращался ни на минуту. Уверенные в победе, боевики что-то гортанно кричали. Иногда к крикам примешивались угрожающие ругательства и призывы сдаваться:

– Эй, федералы, сейчас вам головы резать будем!

Сержант в сердцах сплюнул:

– Раскудахтались, душманы.

Верещагин молча смотрел на позиции противника. Он уже представлял, как со склона сойдут боевики. Судя по плотности огня, превосходство в живой силе было на их стороне. Спустившись к дороге, они уничтожат оставшихся в живых, захватят груз и растворятся в лесу. Этого капитан допустить не мог.

– Васильев, ждать помощи нам неоткуда, – спокойно произнес капитан.

– Рация наверняка загнулась, – сказал сержант.

– Даже если сумеем связаться с нашими, помощь придет не скоро. До прихода «вертушек» нас перережут как цыплят.

Последнее сравнение вызвало у сержанта приступ гнева:

– Ну уж ни хрена. Я и мои ребята на пернатых не похожи. Еще сумеем дать жару.

«Храбришься, сержант! Сколько ребят уже погибло», – горько посетовал про себя капитан.

Ущелье наполнилось мраком. В горах ночь наступает внезапно. На небе уже высыпала россыпь мелких, тускло блистающих в разрывах между тучами звезд. Такая темнотень была на руку попавшим в засаду федералам.

Капитан, посмотрев на небо, принял решение:

– Значит так, Васильев. Собирай людей.

– Будем отступать? – желая убедиться в правильности своей догадки, спросил сержант.

Верещагин с трудом выдавливал из себя слова:

– Да. Пойдем по склону. Придется кого-то оставить для прикрытия. Иначе не оторваться.

– Тому, кто останется, верная крышка, – вздохнул сержант.

Командир упрямо повторил:

– Иначе не оторваться… Но прежде, Васильев, надо уничтожить машины. Ты видел, что там за груз. «Духи» эти игрушки не должны получить.

– Это и коню понятно, – согласился не терявший головы даже под огнем сибиряк.

Через несколько минут, воспользовавшись паузой в атаке, бойцы собрались возле командира. Они расположились вдоль линии обороны, так что каждый мог передать соседу слова Верещагина. Справа и слева от капитана находились сержант и Стропа. Через них он отдавал последние приказания перед броском в темноту.

– Поднимаемся по склону группами по двое, – быстро говорил капитан. – Не останавливаться! Идти строго на север. Когда дойдете до ручья, повернуть вправо. Там будет тропа, которая ведет к окраине мертвого аула. Там стоит старая башня. Возле нее встречаемся. – Прервавшись, Верещагин посмотрел по сторонам. – Снарядить магазины трассерами! Поднимемся по склону и ударим из всех стволов по бензобакам. Но главная надежда на тебя, сержант, и на тебя, рядовой. – Он взглянул на лежавших рядом бойцов.

Васильев и Стропа, за плечами которых виднелись трубы снаряженных гранатометов, понимающе кивнули. Такое же оружие передали и Верещагину. Именно их выстрелы должны были уничтожить машины с бесценным грузом.

Оставался самый сложный вопрос – вопрос, похожий на приговор. Но Верещагин ради всех остальных должен был задать его:

– Кто останется прикрывать отход группы?

Долговязая фигура придвинулась к командиру.

– Товарищ капитан. Я останусь, – срывающимся от волнения голосом произнес Стропа.

Капитан протянул руку и на ощупь поймал ладонь своего бойца. Та была скользкой от крови. Стропа то ли поймал шальной осколок, то ли заработал пулевое ранение, но вида не подавал. Капитан достал из разгрузки несколько гранат и передал их подчиненному.

– До склона дойдешь? – спросил он.

– Как-нибудь докандыбаю. Я там отличный валун присмотрел. Буду за камнем, как у бога за пазухой, – с деланой беззаботностью ответил десантник.

– Куда тебя?

– Бочину порвало и, кажется, по низу живота осколком садануло. Кишка пока не лезет, но амуниция мокрая от крови.

В темноте Верещагин увидел, как побелели губы солдата. Капитан подавил в себе вспыхнувшее чувство жалости. Война – жестокая штука. На ней слишком часто случается, что ради жизни других кто-то обязан пожертвовать своей. Сегодня такой выбор сделал Стропа.

Присоединив полный рожок к автомату, капитан скомандовал:

– Рассредоточиваемся! По моему сигналу – две короткие очереди трассерами в воздух – отходим в горы.

Капитан понимал, что оторваться от боевиков шансы невелики. Единственным союзником выступал мрак. Был еще один шанс, делавший погоню маловероятной – «духи» хотели захватить машины с грузом в сохранности. Жизни нескольких солдат вряд ли были для них главной целью. Но Верещагин уже сделал выбор.

Неожиданно ущелье загудело тысячью голосов. Поднявшийся некстати ветер шумел в верхушках деревьев, играл с языками пламени, поднимавшимися над подбитым бронетранспортером. В разрывах между тучами предательски вынырнула луна.

Верещагин крепче сжал автомат.

– Не вовремя светило решило покрасоваться, ох как не вовремя, – прошептал он.

Две очереди красными строчками вспороли ночное небо. На дороге зашевелились фигуры поднимающихся бойцов. Сначала короткими перебежками, а достигнув обочины и встав в полный рост, они пробирались к склону горной гряды. Одновременно оживились засевшие в лесу боевики. Ведя огонь по отступающим солдатам, они спускались к брошенным на дороге машинам.

Верещагин видел, как падают бойцы, сраженные пулями снайпера. На секунду он усомнился в правильности выбранного плана. Может, стоило остаться на позициях и подороже продать свою жизнь. Но события развивались с неукротимой стремительностью.

Взобравшись на склон, Верещагин положил на землю автомат. Расчетливым движением он сбросил с плеча трубу гранатомета с остроносым жалом заряда. Где-то в темноте то же проделал сержант Васильев. В пламени пожарища и мертвенном свете луны капитан видел долговязую фигуру Стропы, примостившегося чуть ниже, за облюбованным валуном. Тот тоже приготовился открыть огонь по заданной цели.

– Не подведите, ребята, – как молитву повторял капитан.

Тщательно прицелившись, он произвел пуск. Граната, пробуравив тьму, с характерным шипением ушла к покинутому «Уралу». Следом раздались еще два резких хлопка.

– Есть!!! – не сдержал ликующего возгласа Верещагин.

Кузов «Урала» разворотило взрывом. Тент, казавшийся в темноте крылом гигантской летучей мыши, взметнулся вверх и, скомканный пламенем, тут же свернулся. С интервалом в долю секунды еще две машины утонули в огне, а со склона, по которому карабкались солдаты, к кострам протянулись нити трассирующих пуль.

Встав в полный рост, Верещагин закричал:

– Отходим! Всем отходить!

В это время оставшийся внизу Стропа готовился принять свой последний бой.

Он аккуратно разложил возле себя несколько гранат и запасные рожки. Покопавшись в карманах, десантник достал стропорез, который берег на дембель. Эта штуковина необходима при приземлении, когда дует сильный ветер, а купол парашюта невозможно погасить, и он тянет тебя на ствол векового дерева или бетонную стену. Тогда единственным шансом на спасение остается перерезать стропы. Он был для десантника талисманом. Стропорез солдат хотел подарить младшему брату, бредившему службой в воздушно-десантных войсках.

– Не судьба, – выдохнул Стропа, приподнимаясь из-за камня.

Боевики выскакивали на дорогу, как черти из табакерки.

– Куда торопитесь, муслимы?! Погуляли бы в лесу, воздухом подышали, – беря на прицел ближайшего боевика, прошептал Стропа.

Он бил короткими очередями, вызывая огонь на себя. Камень, за которым прятался десантник, казалось, визжал от боли. Пули откалывали от его поверхности летевшие во все стороны осколки. Стропа не чувствовал, как по его лицу струится кровь, а внизу уже образовалась лужица из вязкой красной жидкости, вытекающей из раны в боку.

– Врете, небритые, десантуру голыми руками не возьмете, – все шептал Стропа.

Противник обходил десантника с флангов, смыкая кольцо. Часть отряда поднималась по склону вверх. Стропа не мог видеть, что чеченцы начали преследовать отступавших товарищей. Десантник знал одно – он останется до конца на отведенном рубеже.

Когда пуля раздробила лучевую кость плеча и правая рука повисла безжизненной плетью, Стропа перевернулся на спину. В его широко открытых глазах отразилось небо. Желтый диск луны, выглядывающий в разрывах туч, был похож на купол раскрывшегося парашюта. Вдруг это видение исчезло. Вместо луны перед глазами десантника возникло лицо человека с густой взлохмаченной бородой, а затем его сменили другие.

Трое боевиков, держа оружие на изготовку, склонились над умирающим солдатом.

Один из них пнул Стропу ногой:

– Собака!

Десантник разомкнул губы, склеившиеся от запекшейся крови.

– Пусть твой ваххабитский бог разбирается, кто из нас животное, а кто – человек, – внятно произнес он.

В ту же секунду левая рука солдата, ладонь которой согревала ребристую поверхность гранаты, оказалась возле его черного от крови лица. Вырвав зубами чеку, Стропа прижал гранату к груди…

* * *

На очередной взрыв, прозвучавший за спиной, Верещагин не обернулся. Он бежал по склону, стараясь удержать равновесие. Капитан специально замедлял шаг, чтобы не терять из виду двух солдатиков, двигавшихся справа от него.

– Давайте, братки, поддайте, – подгонял бойцов капитан.

Но те, похоже, его не слышали. Коротконогий крепыш постоянно поднимал спотыкавшегося товарища. Тот, бывший физически послабее, задыхался на крутом подъеме. До гребня горы было еще порядочно, и капитан решил поддержать бойцов. Изменив маршрут, он нагнал пару и крикнул крепышу:

– Уходите! Уходите, не оглядываясь. Я прикрою.

Доходяга, поднимаясь в очередной раз с колен, прохрипел:

– Не могу.

Но крепыш, с благодарностью посмотрев на капитана, рявкнул:

– Пошел, Серега. Иначе я тебя собственными руками придушу.

Эта угроза придала бойцу новые силы. Он всхлипнул и с неожиданным проворством принялся карабкаться по каменистому склону. Верещагин же смотрел вниз. Пылающие машины освещали дорогу и мельтешащие на ней фигуры боевиков. Разрывы сотрясали полусгоревшие, оплавившиеся остова кузовов.

Долго любоваться фантасмагорическим зрелищем капитан не стал. На вершине гребня на фоне ночного неба появились фигуры. Видимо, группа боевиков, посланная обойти федералов с тыла, вышла на позиции. Колонна уже горела, но путь к отступлению федералам был отрезан. Обосновавшись на гребне, бандиты поливали отступавших из всех стволов.

Заметив опасность, капитан крикнул крепышу, поддерживающему за локоть ослабевшего приятеля:

– Назад… мать вашу, ребята, назад…

Но солдаты, не видя опасности, пробирались к гребню горы. Капитан видел, как расчет боевиков устанавливает пулемет. Проделывая характерные движения, «чехи» явно не торопились. Они занимали огневую позицию с неспешностью людей, уверенных в своей победе.

Эти минуты Верещагину показались вечностью. Капитан понимал, что пулемет свинцовой лавиной сметет всех, кто карабкался по склону. Но и путь вниз был отрезан. Со стороны дороги, по следу федералов, поднималась стая «духов».

– Ложитесь, прячьтесь за камни, пацаны! – кричал капитан, посылая очереди то вверх, то вниз.

Но его никто не слышал. Слова капитана тонули в общем грохоте боя. К автоматным очередям добавилось басовитое тарахтение. Это заговорил установленный на гребне пулемет. Лавина свинца пошла вниз по склону.

Сметенный огнем крепыш отпустил товарища и покатился по камням вниз. Его приятель, достав из «разгрузки» гранату, размахнулся, нелепо взмахнул руками и упал навзничь. Через секунду тело подняло над землей взрывом оказавшейся под ним гранаты.

С остальными дела обстояли не лучше. Залегший наверху расчет свое дело знал отменно. «Духи» работали в секторе обстрела с размахом, не жалея боеприпасов.

Капитан почувствовал, как ему обожгло плечо. Проведя ладонью, Верещагин понял, что пуля прошла по касательной, не задев кость. Лишь разорванная куртка топорщилась на левом предплечье петушиным гребнем.

А дальше произошло непредвиденное. Стоявшая в голове разгромленной колонны охваченная пламенем «бээрдээмка» вдруг ожила. Башня машины вздрогнула, повернулась, а ствол пушки хищно уткнулся в линию горизонта. Какие нечеловеческие силы держали при жизни стрелка, позабытого в пылающей машине, наверное, даже сам Господь не мог знать. Десантник, заживо горевший в этой стальной коробке, видимо, на какое-то время пришел в сознание. Сквозь багровые от отблесков огня триплексы он видел, как умирают его товарищи. Он и сам был обречен, запертый заклиненным люком в чреве машины.

Пушка, соединенная со спаренным пулеметом, еще раз качнулась, изменила угол наклона и задрожала от выстрелов. Стрелок бил по пулеметному расчету, засевшему на гребне горы. Похожий на выгнутую спину доисторического чудовища, гребень озарился сполохами огня. Разрывы грохотали один за другим, вызывая камнепад. Его грохот заглушал предсмертные крики боевиков, попавших под неожиданный обстрел. Второй залп накрыл пулеметный расчет. Изрубленные осколками боевики катились вниз по склону, присоединяясь к погибшим федералам.

Наступавшие от дороги «чехи» резко развернулись, почувствовав у себя за спиной присутствие несломленного противника. Они бежали к бээрдээмке и что-то кричали. Со стороны казалось, что стая одичавших псов пытается окружить упавшего медведя.

Верещагин видел, как враг в упор расстреливает из подствольных гранатометов обреченную машину. Слабая броня бээрдээмки лопалась, словно фольга от шоколада. Через минуту все было кончено.

В бессилии капитан опустился на землю и закрыл ладонями лицо. Верещагин заскрипел зубами, сдерживая нараставший где-то внутри, в самой глубине души, яростный крик. Он видел, как гибнут его ребята, и ничего не мог сделать. Если и существует для десантников особое место в аду, то, наверное, оно выглядит так, как эта дорога с машинами, охваченными огнем, так, как этот склон, усеянный телами убитых, и так, как эта бээрдээмка, развороченная взрывами.

– Товарищ капитан. – Голос, похожий на стон, прозвучал совсем рядом.

Верещагин вздрогнул, убирая ладони с лица. Он всмотрелся в темноту. Рядом, чуть ниже по склону, примерно метрах в тридцати он увидел лежащего на земле человека.

– Сержант?! – вскрикнул капитан.

Он быстро съехал вниз вместе с осыпающимися камнями.

Васильев попытался встать на ноги. Опираясь на приклад автомата, сержант немного приподнялся, застонал и, не в силах превозмочь боль, опустился на камни.

Оказавшийся рядом капитан торопливо спросил:

– Ранен?

– Пулеметчик, сука, достал, – прохрипел Васильев.

– Куда попали?

– По ногам прошлись…

Нагнувшись, капитан как можно спокойней произнес:

– Давай посмотрим.

– Уходите, товарищ капитан, меня капитально зацепило, – простонал Васильев.

– Здесь приказы отдаю я, – усмехнулся Верещагин, хотя смеяться ему хотелось меньше всего.

Даже беглого осмотра было достаточно, чтобы понять, насколько серьезна рана. Пули раздробили кости и коленную чашечку правой ноги сержанта. С такими ранениями он не то что встать, даже стонать не должен был. Но крепкое здоровье сибиряка помогало ему держаться.

– Что, капитан, хреново? – тихо спросил сержант.

– Хреново, Василий Васильевич, – Верещагин впервые назвал подчиненного по имени и отчеству.

– Кирдык нам, командир. – Голова сержанта безвольно свесилась на грудь.

Капитан приподнялся, осматривая поле боя. Он заметил, как померк под набежавшими тучами диск луны. Спасительная темнота спустилась на горы, на лес, на весь окружающий их мир. Только дорога багровела внизу кострами пожарищ.

– Погодь, Васька, умирать. Какие наши годы… – выдохнул капитан.

Взвалив на плечи сержанта, Верещагин двинулся вдоль склона. Он стремился использовать навалившийся мрак, чтобы добраться до выбранной позиции. Верещагин сам себе не мог объяснить, почему он решил идти к торчащему, точно пеликаний нос, выступу. Его словно магнитом притягивал этот нелепый отросток, повернутый к дороге. Иногда человеком руководит какая-то высшая сила, направляя и указывая путь, о котором никто не догадался бы.

Под ногами капитана шуршали и сыпались камни. Земля убегала из-под ног, но Верещагин ни разу не споткнулся. Даже сержант за плечами казался необычайно легким, почти невесомым. В минуту опасности такое случается. Сила приходит из ниоткуда. Но, может, это злость, желание доказать врагу, что ты еще жив, что ты не сдаешься, не подставляешь покорно голову под топор, удесятеряет наши возможности?

Оказавшись под выступом, капитан остановился. Осмотревшись, он начал подниматься.

Сержант перестал хрипеть. Дыхание Васильева стало тихим, как шелест прибрежного камыша в безветренный день.

– Сержант, ты живой? – не прекращая подъема, спросил капитан.

В ответ донеслось невнятное бормотание.

– Бля, Васек, не вздумай. Слышишь, сержант, не вздумай умереть. Разве зря я тебя на такую верхотуру тащу? Сейчас передохнешь, – зачастил капитан.

Для него вдруг стало очень важным сохранить хотя бы одну жизнь. Без этого и его собственная теряла смысл. А уж если и суждено было умереть, то Верещагин собирался дорого продать и свою жизнь, и жизнь сержанта.

Словно почувствовав обеспокоенность командира, Васильев откликнулся:

– Жив я, жив…

– Вот и лады. Мы с тобой еще дадим чаду по жизни. Мы, Васька, пока свое не отгуляли, – задыхаясь, говорил Верещагин.

– Да уж, хотелось бы пожить малек, – тихо признался сержант.

Когда они добрались до выступа, канонада на склоне и на дороге почти утихла. Изредка грохотали одиночные выстрелы. По крикам умирающих и ликующим возгласам нападавших можно было без труда догадаться, что происходит.

– Раненых добивают, – скрипнул зубами сержант.

– Все, Васек, теперь ребятам ничем не поможешь, – опуская подчиненного на землю, откликнулся капитан.

* * *

Они лежали на холодном камне, стараясь не смотреть вниз. Враги могли прийти вслед за ними по склону. А значит, следовало подготовиться к обороне. Прижимаясь к камню, Верещагин осмотрел новую позицию. Они с трудом умещались на узкой площадке, на которой и одному-то было сложно развернуться. Неожиданно за спиной, в казавшейся монолитной стене скалы капитан увидел темный проем.

– Кажется, пещера, – прошептал он.

Стараясь ничем не выдать своего присутствия на выступе, капитан подполз к пещере. Но еще до того, как проникнуть внутрь, он наткнулся на лежавшего неподвижно волка.

Покрытые свалявшейся шерстью бока зверя тяжело вздымались. Видимо, хищника достал шальной осколок, прилетевший с места боя. При приближении человека раненый зверь даже не поднял седой морды. Только верхняя губа зверя задралась, обнажая пожелтевшие клыки. Взгляды хищника и человека встретились.

– Что, серый, и тебе досталось? – прошептал капитан.

В это мгновение в глазах зверя зажегся и потух желтый огонек. По его телу прошла волна мелкой дрожи, а лапы вытянулись и, вздрогнув в последний раз, замерли. Верещагин отчетливо увидел развороченный осколком лоб хищника.

Осторожно перевалившись через тушу зверя, капитан пробрался в пещеру. Сначала она показалась ему слишком узкой, но чем дальше он продвигался по каменному желобу, тем больше становилось пространства. В этом каменном мешке вполне могли укрыться и он, и раненый товарищ.

Решение капитан принял не задумываясь. Передвигаясь все так же по-пластунски, он вернулся за сержантом. Схватив его за ворот куртки, капитан поволок Васильева внутрь укрытия.

Внутри пещеры царила могильная тишина. Только сквозь проем входа доносились крики, треск горящих машин и совсем уж редкие выстрелы. Оставив потерявшего сознание бойца в глубине пещеры, капитан вернулся. Он подтащил уже коченеющий труп зверя к самому входу. Это была слабая маскировка, но, как известно, утопающий хватается и за соломинку.

Вернувшись к сержанту, Верещагин отстегнул автоматные ремни. Быстро и сноровисто он наложил жгуты на перебитые ноги солдата. Эта мера хоть на какое-то время должна была остановить кровотечение.

Васильев громко в забытьи застонал.

– Тихо, Василий Васильевич, – с почти материнской лаской произнес капитан.

Его пропахшая порохом ладонь прикрыла губы сержанта. Со стороны, откуда они пришли, послышался шорох камнепада. Кто-то шел по склону. Верещагин прислушался. Люди переговаривались между собой, перемежая чеченские и русские слова. Свободной рукой капитан взвел затвор. Положив возле бедра автомат, Верещагин достал из карманов «разгрузки» оставшиеся гранаты. Потом он быстро обыскал карманы сержанта, извлекая из них последние запасы.

Внезапно голоса смолкли. Люди, добравшиеся до выступа, что-то рассматривали. Вдруг один пробасил с властными нотками в голосе:

– Борз!

Второй незамедлительно откликнулся:

– Ты смотри, Ахмед, действительно, сдохший волк. – Через секундную паузу боевик, говоривший на чистом русском языке, попросил: – Пошли отсюда! Чего падаль рассматривать…

– Это не падаль! Это волк. Все ночхой произошли от волков. А вы, русские, от собак и свиней.

– Ага, – весело согласился невидимый наемник. – Мы от свиней, чукчи от моржей, арабы от верблюдов, а америкосов вообще Бог вылепил из жевательной резинки… Пошли, Ахмед, пора сматывать удочки. И так Сулейман с катушек слетел от бешенства: груз упустили, людей потеряли. А тут еще Сулейман какую-то зажигалку обронил.

– Новую купит, – пробасил боевик.

По удаляющимся шагам Верещагин понял, что боевики уходят. Их укрытие осталось необнаруженным. Более всего капитану хотелось выбраться из каменной норы, передернуть затвор автомата и всадить в спину боевикам длинную очередь. Но Верещагин знал, что бесполезный героизм такая же паршивая штука, как и патологическая трусость. Чтобы побеждать на войне, нужно соизмерять свои возможности с обстоятельствами. А обстоятельства были не в пользу двух уцелевших десантников.

Внизу догорала колонна, возле которой крутились несколько бородачей. Главные силы банды уже отошли в лес, чтобы по тайным тропам уйти к своим волчьим логовам…

Через несколько часов ночь отступила.

Сначала алый клин восходящего солнца вспорол горизонт, окрашивая верхушки гор в розовый цвет. Затем над изломанной линией верхушек показалось и само светило.

Солнце безразлично взирало на расстрелянную колонну.

Где-то за горизонтом раздался клекот винтокрылых машин. Этот звук нарастал, эхо металось между каменными стенами ущелья. Вертолетчиков подняли по тревоге после того, как офицер с позывными Таможенник не вышел на связь. Пара боевых вертолетов, прозванных в войсках «крокодилами», пролетела над местом сражения. Пилот головной машины, заметив спускавшихся по склону людей, пошел на вираж. Описав круг, «вертушки» зависли над дорогой. Из них в вихре поднятой пыли выпрыгивали бойцы.

Капитан Верещагин сидел на обочине. Его руки поддерживали голову раненого сержанта. Глаза капитана были красными от усталости, боли и ненависти.

Когда десантировавшиеся с «вертушек» бойцы подбежали к нему, капитан поднял голову.

– Раненого – в «вертушку»! Быстро, – приказал Верещагин и, помолчав, добавил: – Здесь больше некого спасать.

Глава 4

Расследование обстоятельств гибели колонны вела группа офицеров военной контрразведки, прокуратуры и особого отдела.

В силу специфики профессии эти люди никому не доверяли. На каждого, кто попадал к ним в руки, они смотрели как на затаившегося врага, которого надо непременно разоблачить или уличить в преступных замыслах. Тяжелая наследственность сталинских времен крепко въелась в мозги контрразведчиков.

Конечно, среди них были глубоко порядочные, честные офицеры, но Верещагин с такими не сталкивался. Он вообще по жизни мало общался с людьми из этих сфер. Боевой офицер не то что брезговал водить дружбу с мастерами заплечных дел, но инстинктивно опасался прокурорских работников – раскормленных типов, заседающих в военном трибунале, особистов, плетущих свои сети в тиши кабинетов, и тому подобной братии. Верещагин понимал, что они делают необходимую работу. Кто-то должен разгребать грязь, ловить предателей и выявлять оборотней, продающих боевикам оружие. Но слишком часто эти ребята рубили головы, что называется, сплеча. Слишком часто с их подачи шли под трибунал понюхавшие пороху солдаты и офицеры. А этого капитан Верещагин служителям закона и хранителям государственных тайн простить не мог.

Поэтому вошедшего в комнату следователя он встретил не слишком приветливо.

Сухощавый следователь, похожий на некормленую борзую, брякнулся на раздолбанный табурет. Следак выглядел неважно. Его изрытое оспой лицо выражало высшую степень усталости и отвращения к окружающей действительности. Форма без знаков различия висела на служителе закона точно разукрашенный разводами мешок. Вообще он производил впечатление давно и жестоко пьющего человека.

Разложив на столе бумаги, следователь Морозов достал пачку сигарет.

– Кури, капитан, – предложил он.

Верещагин, севший с противоположной стороны стола, негромко заметил:

– Может, для начала поздороваемся?

Замечание утомленный по жизни следак воспринял вяло.

– Здравствуй, Верещагин. Не думал, что «десы» такие воспитанные, – скрипучим голосом пробормотал Морозов. – Не любишь ты меня.

– Я йогурт люблю. С удочкой на берегу реки обожаю посидеть. Вот хамства действительно не переношу. Кроме того, вы ведь не дама приятной наружности, чтобы вам симпатию высказывать, – парировал капитан.

Следак, расстегнув верхние пуговицы, помассировал горло с выступающим кадыком. Закончив процедуру, он откашлялся, как обычно делают заядлые курильщики, сплюнул в стоявшую рядом со столом пластиковую урну и вновь заскрипел:

– Сколько уже беседуем, а контакта не получается. Я же разобраться пытаюсь. Дело ведь серьезное. Колонна уничтожена. Обстоятельства проводки колонны туманны. Из команды уцелели только двое. Ты и сержант Васильев.

Последнее замечание резануло капитана по сердцу. Он даже привстал со стула.

– Виноваты, извините. В следующий раз обязательно лоб под пули подставим. К «грузу 200» вопросов не будет?

Слова капитана задели следователя. Он привстал, опрокинув ногой мусорку. Опираясь руками на жалобно скрипнувший стол, Морозов произнес:

– Сядь, капитан! Никто тебя под пули не гонит. Сейчас не сорок первый год. И я не командир заградительных отрядов. Уцелели, и слава богу. Но в произошедшем разобраться надо. Слишком много неувязок в этом деле. – Смягчив тон, следователь, уже не впервой беседовавший с Верещагиным, попросил. – Ты не гоношись. Мы ведь не в тюремной камере разговариваем…

Опускаясь, десантник буркнул:

– Утешили.

– Но расклад хреновый, – продолжал следак. – На нас «сверху» давят, требуют найти крайнего. Ты же в армии не первый год. Понимаешь, что главное – найти крайнего. Отчитаться перед начальством о выявленных недостатках и наказании виновных.

Верещагин, раздраженный философствованием собеседника, сыпанул пригоршней вопросов:

– Вот «сверху» и начинайте. Кто колонну в экстренном порядке по непроверенному маршруту отправил? Кто без разведки и без прикрытия с воздуха идти приказал? Кто, наконец, нарушил все писаные и неписаные инструкции? Почему в машинах вместо всякой хренотени оказались испытательные образцы самого современного оружия?

Пока капитан задавал вопросы, Морозов загибал на руке пальцы. Сжав ладонь в кулак, он задумчиво посмотрел на образовавшуюся конфигурацию.

– Ты, капитан, предлагаешь решить мне задачку со многими неизвестными. Значит, советуешь пройтись по «верхам»? – с кривой ухмылкой произнес служитель закона.

Верещагин отрубил:

– В самую точку попали.

– Пустой номер! «Наверху» свои расклады. Я уже посылал запросы в штаб. Там концов не найти. Каждый друг на друга кивает, а все вместе списывают на общую нескоординированность действий. Любят у нас мудреными словами суть замутить. Любой бардак оправдать могут. Ты, капитан, пойми меня правильно. Я козла отпущения делать из тебя не собираюсь. Я даже готов поверить, что ты настоящий герой. Но вот «наверху» кто-то хочет по-другому.

Верещагину стало жарко. Он протянул руку к пустому графину, стоявшему на столе. Повертев сосуд перед глазами, десантник поставил его обратно. Заметив это, следователь позвал дежурившего в коридоре прокуратуры солдата.

– Боец, бля, совсем службу забыл! Хочешь из теплого места на блокпост отправиться?! Там тебя мигом жизни научат! Срать без бронежилета не сядешь. Если такая борзота повторится, я позабочусь о твоем переводе, – отчитал нерадивого дневального желчный следак.

Бойцу на передовую не хотелось. В тихих коридорах военной прокуратуры, размещенной за шлагбаумами, бетонными заборами, контрольно-пропускными пунктами и прочими укрепсооружениями, служилось сытно и спокойно. Солдатик со скоростью молнии исчез и через секунду вернулся с графином, наполненным водой.

Верещагин наполнил стакан, осушил его одним глотком и тихо спросил:

– Кто же меня за труса держит?

Следак оглянулся на дверь.

– Подполковник Кривонравов в больших претензиях к тебе, – понизив голос, произнес он.

– Кривонравов? Тот, что колонну в наш район привел! – Удивлению десантника не было предела.

Перейдя на заговорщицкий шепот, следователь продолжил:

– Он самый. Я, Верещагин, честно тебе признаюсь. Этот Кривонравов – еще тот фрукт. Пока ты в санчасти плечо врачевал, он полковничьи погоны получил. Подвязки у него в Москве серьезные. Карьеру быстро делает. Но не об этом речь. – Следователь взял тайм-аут, чтобы промочить горло и закурить очередную сигарету. – Этот новоиспеченный «полкан» утверждает, что в машинах никаких образцов нового вооружения не было. Что машины везли обычные «калаши» и амуницию для солдат районного гарнизона. Плюс еще кое-какую мелочовку для чеченских ментов. А ты утверждаешь, что в машинах выставку секретного вооружения видел. Нестыковка получается…

Капитан сжал ладонями виски. Услышанное не укладывалось в голове.

– Но я же видел, – словно в забытьи, пробормотал он. – И сержант Васильев может подтвердить.

– «Видел» к делу не пришьешь, – важно заметил Морозов.

Нервно потирая раненое плечо, капитан воскликнул:

– А осмотр места, где расстреляли колонну, ничего не дал? Могли ведь остаться фрагменты, детали, маркировка на ящиках… Неужели никаких вещественных доказательств?

– Ты детективов на больничной койке перечитался. Какие вещдоки? Так все сгорело к е…ной матери. А что не сгорело, то «чехи» уничтожили. Вместо дороги одни воронки от взрывов, и стреляных гильз вокруг немерено, – разводя руками, зачастил следователь. – Нет. Эксперты с кое-каким материалом работают. Но это скорее для соблюдения формальностей делается. Ничего конкретного пока не вырисовывается.

Следователь встал, обошел вокруг стола и, остановившись возле капитана, заглянул тому в глаза.

– Знаешь, Верещагин, я тебе верю. На этого свеженького «полкана» контрразведчики давненько косо поглядывают. Кривонравов материально-техническим обеспечением занимается в штабе. Так в его ведомстве то склады с амуницией загорятся, то еще какая-нибудь хренотень приключится. Другого давно с должности турнули бы. Или отправили в какой-нибудь Мухосранск военным комиссаром с допризывников бабки снимать. А он звезды на погоны ловит. По штабу, выкатив пузо вперед, рассекает. – Следователь с таинственным видом человека, сказавшего больше, чем надо, замолчал.

Верещагин поднял глаза. Тень сомнения пробежала по лицу десантника. Следователь явно что-то не договаривал, предлагая ему самому сделать выводы. Но капитан не торопился. В этом прокуренном помещении, где сама атмосфера была пропитана подозрениями и недомолвками, каждое слово могло вызвать непредсказуемые последствия.

Верещагина уже неоднократно допрашивали. У каждого, кто с ним разговаривал, был свой подход, своя манера вести разговор. Морозов старался выглядеть предельно откровенным. После его слов капитан впервые взглянул на трагедию, происшедшую в ущелье, по-другому.

После недолгого раздумья Верещагин сказал:

– Проверьте склады. Проведите ревизию. Неужели с вашими возможностями это так сложно? Новые образцы вооружения – это ведь не дрова.

– Проверили. По официальным данным, новые образцы оружия дошли до адресата. А по неофициальным… – Следак многозначительно покачал головой.

Информация о наличии у боевиков новых типов вооружения давно перестала быть сенсацией. Каналы поставок были многочисленны и хорошо отлажены. При нищенском существовании оборонки опытные образцы могли уходить прямиком с испытательных стендов, закрытых лабораторий, заводских цехов. Бойцы Верещагина и сами не раз попадали под обстрел новейших снайперских винтовок, невесть как оказавшихся у боевиков. Однажды они обнаружили схрон с парой суперсовременных автоматов «абакан». Ни на одном из них не было серийного номера. Оружие десантники сдали представителю ФСБ, хотя с превеликим удовольствием оставили бы «стволы» себе.

– Зачем вы мне про Кривонравова рассказываете? – оставив осторожность, спросил Верещагин.

– Хочу, чтобы ты знал, кто на тебя бочки катит, – с наигранной искренностью ответил следак.

– Значит, в трусости меня обвиняет?

– Хуже. Предполагает, что это ты колонну боевикам сдал. – Заметив реакцию десантника, Морозов поспешил уточнить: – Эту болтовню никто всерьез не воспринимает. Но Кривонравов такую версию выдвинул.

Кулак капитана опустился на поверхность стола.

– Сволочь!

– Дрянь порядочная, – охотно согласился следак.

– Я его достану. – Гнев и обида переполняли капитана.

Морозов рассудительно заметил:

– Ты горячки не пори! Я эту информацию конфиденциально сообщил. Так что, будь добр, не подставляй меня. И не забывай про столичные связи «полкана».

– Положил я на его связи с прибором! – рявкнул Верещагин.

Испуганный солдатик заглянул в кабинет. Следователь сделал страшные глаза, и солдатик исчез.

Морозов возобновил беседу:

– Ты, капитан, отправляйся в полк. Выздоравливай. Но о разговоре нашем помни. Ты сейчас по лезвию бритвы идешь. Можешь крест на грудь за героизм получить, а можешь с армией распрощаться.

– Пугаешь? – усмехнулся капитан, перейдя на «ты». – Но чем?!

Следователь не придал этому никакого значения. Он сосредоточенно вышагивал по кабинету, двигаясь по диагонали из угла в угол.

– Предостерегаю. Я гадов немало на свете повидал. Но Кривонравов, по-моему, экземпляр особенный. Из-за таких, как он и его московские покровители, мы уж который год «чехов» додолбать не можем, – с холодной яростью произнес следак, возвращаясь за стол.

– Вот и дави гадов! Блюди чистоту наших рядов, – не без иронии вставил десантник.

Морозов, перегнувшись через стол, выдохнул:

– Давил и давить буду.

Неосторожным движением он задел стопку бумаг, лежащих на столе. Из стопки выпало несколько глянцевых прямоугольников. На фотографиях, составляющих часть материалов расследования, были запечатлены ущелье, трупы солдат, сгоревшие автомобили и другие малоприятные виды с места побоища.

Верещагин взял в руки одну из фотографий.

– Что это? – спросил он.

На фотографии был запечатлен предмет, который он уже видел.

Морозов, взглянув мимоходом, равнодушно протянул:

– Зажигалка. Нашли в лесу возле обочины. Кто-то из главарей потерял. Дорогая вещица, сработана из восемнадцатикаратного золота. И гравировка нехилая. Мне на такую хренотень несколько месяцев пахать надо.

Зажигалка, снятая в разных ракурсах, была точной копией прибора для добывания огня, хозяином которого был полковник Кривонравов. Такая же мечеть со стрелой минарета над огромным куполом. Та же арабская вязь с буквами, похожими на разбежавшихся по золотой поверхности насекомых.

– Знакомая вещица? – заметив неподдельный интерес десантника, спросил следователь.

Верещагин на мгновение задумался, чтобы затем решительно ответить:

– Нет.

На этом беседа со следователем закончилась. Капитан отправился в полк, а следователь еще долго расхаживал по кабинету и непрерывно курил.

* * *

Морозов не в первый раз сталкивался с Кривонравовым. Но столкновения эти произошли, так сказать, на личной почве. Дело в том, что оба уже не очень молодых, но по-прежнему падких на особ прекрасного пола мужика положили глаз на одну и ту же особу.

Знойная женщина, откомандированная на время из Москвы заниматься проблемой возвращения и обустройства беженцев, околдовала и полковника, и следователя. Морозов, бывший уже три года в разводе и успевший истосковаться по женской ласке, влюбился, как пацан. Узнав, что дама тоже разведенка, он стал строить далеко идущие планы.

С пылкостью молодого влюбленного Морозов ухаживал за объектом своих воздыханий. Столичная дама, слегка потрепанная временем и многочисленными романами, сохранила тем не менее привлекательные формы, сводившие следователя с ума. А когда Морозову удалось затащить ее в постель, он и вовсе обалдел. Дама показала ему такие чудеса любви, которым могли бы позавидовать самые искушенные режиссеры немецких порнофильмов.

Но военно-полевой роман длился недолго. Морозов проморгал серьезного соперника, внезапно возникшего на горизонте. Дама стала избегать общество занудливого следака. Зато, по слухам, она все больше времени проводила в обществе подполковника Кривонравова.

Следователь сох от страсти, но ничего поделать не мог. Данные, которые он собрал, были неутешительными. Он даже под каким-то благовидным предлогом вызвал к себе сотрудницу учреждения, где работала его пассия.

Разбитная бабенка сначала испугалась вызова к следователю. Вникнув в ситуацию, она проникновенно сказала:

– Пользуетесь служебным положением.

Сообразив, что с подругой объекта его воздыханий лучше играть открытыми картами, Морозов признался:

– Я ведь люблю Эмму Михайловну.

Женское сердце дрогнуло. Собеседница раскрыла сумочку, достала пудреницу, посмотрела в зеркальце и, убедившись, что густая штукатурка макияжа надежно скрывает морщины, звенящим от ненависти голосом безапелляционно заявила:

– Стерва она! Бабе скоро полтинник стукнет, а она ведет себя, как малолетняя проститутка. Трахается с каждым встречным-поперечным.

Смущенный резкостью высказываний, Морозов промямлил:

– Ну зачем же так?

Невнятное замечание покинутого возлюбленного вызвало новый взрыв эмоций. Отбросив все условности и решив называть вещи своими именами, дама затараторила:

– А как?! Она мне все уши прожужжала о своих любовных похождениях. Приперлась сюда из Москвы точно на курорт. Конечно, тут мужики голодные до баб. С чеченками не забалуешь. В постель затащишь, а она – шахидка. Смертница. Мигом в трусах граната окажется. Или ночью боевиков приведет и… – дама сделала выразительный жест, чиркнув ладонью по горлу, – секир башка!

Чтобы придать разговору более непринужденный характер, Морозов достал из сейфа бутылку «Гжелки» и плитку шоколада.

Наполнив стаканы на четверть, он пододвинул водку собеседнице.

– Выпьем, – почти просительно произнес он.

– Выпьем, – с готовностью согласилась дама.

Проглотив допинг, в полном молчании принялись за закуску. Морозов жевал, не чувствуя вкуса тающих во рту кусков с налипшими лоскутами фольги. Дама, напротив, жевала с аппетитом, облизывая накрашенные губы острым язычком. Заглушив горечь водки сладостью шоколада, она решила окончательно добить следователя. Забросив ногу за ногу и демонстрируя округлые колени, она застрекотала, точно сорока, усевшаяся на заборе:

– Чего ты сохнешь?! Эта сучка из постели подполковника Кривонравова сутками не выползает. Ты это знаешь?

– Догадываюсь, – раздавленный собственным ничтожеством, промямлил следак.

– Он же пялит ее во все дыры, – не выбирая выражений, тараторила дама. – А ты с цветами к ней бегаешь, подарки покупаешь. Наши все над тобой смеются!

От этих слов Морозова передернуло. Он налил водки, увеличивая дозу до критических размеров, выпил залпом почти полный стакан, крякнул и уставился осоловевшими глазами на собеседницу. Та, сочтя, что подходящий момент настал, перешла в решительную атаку. Томно закатив глаза, она пустила в ход все свои женские чары.

– Я бы такого мужика, как ты, никогда не предала, – промурлыкала лучшая подруга Эммы Михайловны.

– Неужели? – проурчал следак, которому в данный момент все женщины были отвратительны.

– Не сомневайтесь, – навалившись увядшей грудью на стол, прошептала дама.

Все попытки соблазнить осоловевшего от горя и водки следователя оказались бесполезными. С трудом выпроводив даму, Морозов допил «Гжелку» прямо из горлышка и, стараясь не попасться на глаза начальству, отправился спать. Очутившись в комнате офицерского общежития, Морозов полез под кровать, достал картонный ящик, в котором хранился запас спиртного, и стал его методично уничтожать.

Наутро он проснулся с тяжелой головой. Страдая от похмельного синдрома, Морозов отправился разгребать оставленные вчера дела. Дел у сотрудника военной прокуратуры хватало.

Морозов брел по пустому коридору, в конце которого нарисовалась до боли знакомая фигура. Подполковник Кривонравов собственной персоной двигался навстречу следователю с широченной улыбкой на сытой физиономии.

– Здорово, Шерлок Холмс, – весело пробасил подполковник.

Морозова чуть не стошнило.

– Здравия желаю, – сдавленным от ненависти голосом просипел следак.

– Что так официально? Мы ведь не первый день знакомы, – Кривонравов буквально светился самодовольством и уверенностью.

Морозову хотелось вцепиться в эту сытую, пахнущую хорошим одеколоном физиономию. Но такой роскоши работник прокуратуры позволить себе не мог. Он вымученно улыбался, старательно отворачиваясь в сторону.

Уловив густой сивушный запах, Кривонравов приобнял следователя за плечи:

– Керосинишь? Ты бы притормозил, Морозов! В твоем возрасте печень надо беречь. И начальство за бухалово по голове не погладит. У нас теперь в моде здоровый образ жизни. Бери пример с президента. Владимир Владимирович и не пьет, и не курит, и на иностранных языках разговаривает. Теперь на таких мужиков бабы западают, а пьянтосы не в моде.

Вдруг физиономия следака с впавшими щеками стала багровой. Он учащенно заморгал, закашлялся, сплевывая себе под ноги коричневые сгустки настоянной на никотине слюны. Глаза Морозова стали красными, как у кролика. Последнюю фразу, слетевшую с губ подполковника, он воспринял как прямое оскорбление, как недвусмысленный намек на его неудачу на любовном фронте. Расшатанные служебной деятельностью нервы следака не выдержали. Он отступил на шаг, окинул полную фигуру Кривонравова презрительным взглядом, после чего прошипел:

– Я тебе Эмму Михайловну никогда не прощу.

Смущенный таким напором, Кривонравов остолбенел, но через секунду оправился, понял, о чем идет речь, и дал отпор:

– Надо было не щелкать клювом. Эмма Михайловна – женщина шикарная. Ей соответствующий кавалер нужен. А ты, следак, извини, на Дон Жуана не тянешь. Найди себе куколку попроще.

Морозов, в голове которого витали не выветрившиеся за ночь алкогольные пары, шаг за шагом теснил подполковника по коридору. Он двигался с упрямством танка и уже не контролировал эмоции.

– Оставь ее, – брызгая слюной, мычал следак. – По-хорошему…

На шум из кабинетов стали выглядывать любопытные лица. Таким Морозова никогда не видели. Напротив, начальство всегда ставило его в пример как сотрудника с железной выдержкой, крепкими нервами и уравновешенным характером. Кто знал, что в душе этого неприметного, серого человечка, истосковавшегося от одиночества, скопилась такая взрывоопасная смесь, состоящая из страсти и злобы.

Кривонравов этого не понял и совершил большую ошибку. Но об ошибках мы узнаем гораздо позднее, когда судьба уже предъявляет счет к оплате.

Вместо того чтобы погасить конфликт, Кривонравов решил окончательно растоптать следователя. Остановившись, он ухмыльнулся и выдохнул в лицо Морозову:

– Слушай, Отелло, не тебе указывать, кого мне драть!

– Скотина, – задыхаясь, просипел Морозов.

Чем больше следователь выходил из себя, тем самоувереннее становился подполковник. Эта ругань в полутемном коридоре даже забавляла Кривонравова. К даме с аппетитными формами он больших чувств не питал. Дома подполковника ждала жена, которая его вполне устраивала. Но порой самолюбие заставляет совершать опрометчивые шаги даже самых расчетливых людей. Именно это и происходило с подполковником.

Схватив за шиворот тщедушного следака, Кривонравов гаркнул:

– Выбирай слова! За оскорбление офицера, старшего по званию, знаешь что полагается… Я тебя, клопа, в пыль сотру! Отправлю служить туда, куда Макар телят не гонял. Понял, Шерлок Холмс долбаный? Жопой трубку курить будешь. Отчитывать меня вздумал!.. – Что-что, а орать подполковник умел. Его голосовые связки напряглись до предела. – …Если невмоготу, то закройся в кабинете и займись онанизмом. В Российской армии это дело устав не запрещает.

В дверных проемах с торчащими лицами любопытствующих раздались смешки. Опозоренный Морозов втянул голову в плечи. Вырвавшись из рук подполковника, он повернулся и побрел в свой кабинет. Вслед ему несся унизительный хохот сослуживцев, солдат комендантской роты, сочный басовитый смех Кривонравова.

Как известно, хорошо смеется тот, кто смеется последним. Морозов знал, что не бывает людей безгрешных. Когда-то он обожал почитывать историческую литературу. Причем штудировал он не дешевые романчики, а серьезные исследования и мемуары. Это занятие не пропало даром. В голове следака то и дело всплывали толковые мысли умных людей. Топая по коридору, опозоренный Морозов произносил про себя высказывание великого кардинала, первого министра Франции и большого мастера интриг, монсеньора Ришелье: «Покажите мне человека, а я найду грехи, за которые его следует повесить».

Позднее подполковник попытался загладить инцидент. Кривонравову были нужны свои люди в прокуратуре. Он пришел к Морозову с соблазнительно позвякивающими в пакете бутылками. Следак пил отборный коньяк, ел закуску и клялся Кривонравову, что все плохое забыл.

Уходя, захмелевший подполковник остановился возле двери.

– А бабу я тебе все равно не отдам. – Улыбка блуждала на лице Кривонравова.

– Оставь ее себе, – ответил Морозов со зловещим блеском в глазах.

С той поры следак не выпускал обидчика из зоны своего внимания. Он не мог отслеживать каждый шаг Кривонравова. Это было невозможно и по техническим причинам, и по соображениям безопасности – Кривонравов был не самой последней фигурой в региональном оперативном штабе по управлению контртеррористической операцией. Излишняя внимательность к персоне без пяти минут полковника могла обернуться для Морозова крупными неприятностями. Ведь разработку подполковника он вел на свой страх и риск.

Следак рыл землю носом, чтобы накопать хоть что-нибудь на обидчика. Информаторы Морозова, а по-простому стукачи, доставляли обрывочные сведения о темных делишках Кривонравова. Но сведения эти больше походили на домыслы или сочиненные на ходу сказки. Да и что могли рассказать о старшем офицере попавшие на крючок следака проштрафившиеся контрактники или зеленые лейтенанты? Ничего конкретного.

Отрывочные факты о махинациях Кривонравова следак аккуратно фиксировал в отдельном досье. Папку он хранил на нижней полке служебного сейфа, под стопкой бумаг. Иногда он забирал эту папку с собой. Уединившись, Морозов пересматривал записки и кряхтел от досады. Позиции подполковника были неуязвимы. Все прегрешения Кривонравов мог спихнуть на нерадивых подчиненных или списать на обычный армейский бардак. В войсках умели красть, не оставляя следов.

Расстрел колонны, сформированной при участии подполковника Кривонравова, пробудил в следователе азарт охотника. Он нутром чувствовал, что этот жирный боров причастен к трагедии, произошедшей в ущелье. Оставалось только найти неопровержимые доказательства и, если таковые обнаружатся, довести дело до трибунала. Это была заветная мечта следователя Морозова, не умевшего прощать обид. Ради этой мечты он был готов рисковать по-крупному.

Кроме того, Морозов считал себя незаслуженно обойденным чинами, наградами и похвалой начальства. Некоторые сопляки на громких делах сделали карьеру, стремительно взлетели по служебной лестнице, получили большие звезды на погоны. Морозов до боли в животе завидовал таким счастливчикам…

После ухода капитана Верещагина прошло несколько часов. Кабинет следователя тонул в табачном дыму. Среди сизой пелены Морозов двигался почти на ощупь. В зарешеченное окно вползали густые сумерки, но следователь не включал свет. Ему нравилась темнота и этот кабинет, похожий на паучью нору.

– Верещагин. – Бормоча под нос, Морозов ходил из угла в угол. – Ты, капитан, скорее всего, должен был умереть. Это факт. А вместо этого ты сжег груз и выжил. Простят ли тебе это… Не знаю. Но в любом случае я о тебе не забуду.

Морозов подошел к сейфу, вставил ключ в скважину, повернул ручку и открыл тихо скрипнувшую стальную дверцу. Нагнувшись, он изъял с нижней полки заветную папку, сунул ее под мышку и вышел из кабинета.

* * *

Командира полка, в котором служил Верещагин, десантники за глаза любовно звали «папой». Комполка вполне соответствовал данному прозвищу. Невысокий кряжистый мужик с ранней сединой на висках даже внешне походил на почтенного отца большого семейства.

В годы недоброй памяти первой чеченской войны майор Дронов командовал батальоном. Его подразделение, брошенное в круговерть уличных боев, отвлекало на себя огонь противника, удерживая плацдарм за рекой Сунджей.

В феврале девяносто пятого, когда Грозный был полностью окружен и сопротивление боевиков ослабло, комбата ранили.

Это произошло на окраине в ходе одной из многочисленных стычек. Группа боевиков блокировала отряд федералов в полуразрушенном здании склада. Дронов, идущий на соединение с основными силами, заметил оранжевый дым, поднимающийся над развалинами. Комбат тут же развернул колонну бронемашин, хотя мог этого не делать. Атаковав с ходу, десантники разорвали кольцо окружения и пробились к зданию. Отступавшие чеченцы огрызались плотным огнем. На прощание по десантникам и засевшим в развалинах федералам дали залп из не менее чем трех станковых противотанковых гранатометов. Майор Дронов попал под этот прощальный салют боевиков.

Нашпигованного осколками комбата доставили в госпиталь, а потом перевезли вместе с другими тяжелоранеными в Москву. Пройдя через несколько операций, Дронов встал на ноги и продолжил службу. После успешного окончания академии Дронову доверили командовать полком.

В отличие от многих старших офицеров, Дронов знал цену солдатской крови. Своих людей понапрасну не подставлял. Надеялся, что позор первой чеченской войны не повторится и искренне желал, чтобы эта перемалывающая жизни мясорубка, раскрученная в непокорной республике, поскорее остановилась. Войну он воспринимал как тяжелую грязную работу, отнимающую силы, здоровье и нервы.

– Разрешите. – Капитан Верещагин приоткрыл дверь.

Комполка сидел в кабинете, напоминающем монашескую келью. Кабинет, странной идеально квадратной формы размером четыре на четыре метра, был тесноват для такого крепкого мужчины, как Дронов. Но в раздолбанной войной Чечне каждое помещение могло считаться роскошью.

– Входи, капитан, – приветливо махнул рукой комполка.

Офицеры поздоровались за руку. Дронов никогда понапрасну не показывал своего превосходства перед подчиненными. Его предок в третьем колене служил в лейб-гвардейском императорском полку. Прадед Дронова сгинул в болотах Восточной Пруссии, когда выходил из немецкого окружения. Больше в семье офицеров не было, пока комполка не возобновил традицию служить Родине. Гены гвардейца передались по наследству правнуку.

– Как плечо? – участливо спросил комполка.

– Нормально, – усаживаясь в конце Т-образного стола, ответил Верещагин.

Комполка озабоченно произнес:

– Ты не хорохорься! Это место особенное. Плечевые кости – тонкая конструкция. Надо хорошенько обследоваться. Пролечиться как следует.

«Откуда у «папы» такие глубокие познания в медицине? Сейчас еще атлас анатомический достанет, чтобы наглядно продемонстрировать особенности сухожилий и связок предплечья», – улыбнулся про себя капитан.

Заметив тень улыбки на лице Верещагина, комполка тут же отреагировал:

– Напрасно ухмыляешься.

– Извините, товарищ полковник, – с серьезной миной произнес Верещагин.

– И физия у тебя бледная. Ой, не нравится мне твоя кондиция, капитан. Рано тебя из медсанбата отпустили.

– Да здоров я! – воскликнул Верещагин.

Нахмурившись, комполка отрубил:

– Это не тебе решать.

– То есть… – не понимая, куда клонит «папа», произнес капитан.

Комполка зашуршал разложенными на столе бумагами. Выдернув из папки лист, он потряс им перед глазами Верещагина.

– Представление на правительственные награды для твоих парней я подписал. Сегодня отправим наверх, – резко сменив тему, сказал Дронов.

– Спасибо.

С неожиданной ожесточенностью комполка произнес:

– Мертвых у нас любят награждать. С оставшимися в живых – хуже.

Сообразив, что речь пойдет о главном, Верещагин внутренне напрягся.

– Тебе, капитан, тоже орден полагается, – продолжал командир. – Но пока разбор полетов идет, придется подождать.

Верещагин, которому надоели допросы, полунамеки следователей и вообще вся эта катавасия, глухо пробормотал:

– Обойдусь.

Комполка встал из-за стола. В тесном пространстве кабинета его фигура выглядела еще внушительнее. Капитан тоже вскочил.

Необычайно серьезным голосом Дронов сказал:

– Орденами, брат, не разбрасываются.

– Так точно, – исправляя оплошность, отчеканил капитан.

– Да ты садись! Это я нужные слова к месту из хорошего фильма вспомнил, – невесело улыбнулся «папа».

Верещагин подчинился просьбе командира.

Тот, как о давно решенном деле, произнес:

– В общем, так, капитан. Поедешь в краткосрочный отпуск. Проведаешь златоглавую, погуляешь по Арбату. Дома давно не был?

– Давно.

– Вот и проведаешь родные места. Заодно дам тебе адресок друга. Он хирургом в главном военном госпитале работает. Классный специалист, между прочим. Посмотрит твое плечо.

– Не надо, – попробовал возразить капитан.

Дронов фальшиво возмутился:

– Опять за свое?!

– Но ведь расследование не закончено. Меня в любой момент вызвать могут.

– Вызовут – приедешь. Ты подписку о невыезде давал?

– Нет, – пожал плечами капитан.

– Вот видишь, не давал. А я, как командир полка, имею право наградить отличившегося офицера краткосрочным отпуском. – Смягчив тон, Дронов добавил: – Начмед тоже бумагу выправит. Мол, тебе необходима консультация ведущих хирургов.

Десантник, не искушенный в интригах, рубанул сплеча:

– Зачем все это, Александр Иванович?

Комполка, понурив голову, молчал. В кабинете повисла звенящая тишина. Что-то грызло комполка изнутри.

Прервав затянувшуюся паузу, Дронов сказал:

– Не нравится мне вся эта возня вокруг тебя.

– Что именно? – спросил капитан.

– Разные тыловые крысы домыслы строят, – уклонился от прямого ответа Дронов.

Желая помочь командиру, Верещагин назвал фамилию, которую комполка не отваживался произнести вслух:

– Кривонравов воду мутит?

Глаза комполка округлились от удивления.

– А ты откуда знаешь?

– Следователь проинформировал, – усмехнулся Верещагин.

– Болтливые нынче следаки стали. – Карандаш в пальцах комполка хрустнул и переломился пополам. – Но это хорошо, что ты расклад знаешь. Я из тебя крайнего сделать не дам. Компетентные органы разберутся. Тогда и эта тыловая крыса фитилек прикрутит. А пока тебе лучше на время уехать.

Поняв, что с «папой» лучше не спорить, капитан Верещагин кивнул. В душе он не был уверен в правильности решения командира. Краткосрочный отпуск ничего не решал, но он оценил заботу Дронова.

Не удержавшись, капитан спросил:

– Думаете, все утрясется?

– Я тебя отсылаю, чтобы ты глупостей не наделал, – с подкупающим откровением признался Дронов. – Тут атмосфера такая, что рука сама собой к пистолету потянется. А после того, что ты пережил, болтовня этой паскуды Кривонравова любого довести сможет. Так что поезжай, Паша.

С сумрачным видом Верещагин согласился:

– Хорошо, Александр Иванович. Я сделаю, как вы приказываете.

– Я прошу, – с несвойственной военному человеку деликатностью уточнил Дронов.

Капитан встал. Слегка подрагивающим от волнения голосом Верещагин спросил:

– Вы-то хоть мне верите?

Полковник Дронов без колебания ответил:

– Верю, Таможенник.

Получив необходимые документы в строевой части, Верещагин с первым попутным бортом улетел в Моздок.

Глава 5

Специальное разведывательное подразделение Министерства обороны, предназначенное для поиска и уничтожения боевиков без суда и следствия, возвращалось с задания.

Солдаты шли не спеша, след в след. Вел небольшой отряд, состоящий из пяти человек, ладно сложенный мужчина в странной форме. Обшитый лоскутами черно-зеленой материи комбинезон делал его похожим на сердитого ежа, сноровисто двигающегося по узкой тропе. На фоне травы, кустов и прочих элементов горного ландшафта такой костюм делал разведчиков невидимыми.

Перед спуском в ложбину, окруженную со всех сторон горами, командир маленького отряда остановился. Впереди было минное поле, прикрывавшее подступы к вертолетной площадке и развернутому в неприметной ложбине командному пункту.

Оглянувшись, майор Илья Бойцов осмотрел свой маленький отряд.

Сегодня он мог быть доволен ребятами. Спецназовцы сработали на совесть. Операция по уничтожению тайной базы сепаратистов прошла без сучка без задоринки. Тайное логово «чехов», оборудованное высоко в горах, перестало существовать. База стала могилой и для десятка боевиков, оберегавших схроны с оружием и продовольствием.

Пленных в этот раз майор Бойцов приказал не брать.

Дав бойцам пятиминутную передышку, Бойцов связался по рации с командным пунктом.

– Десятый, ответь Вепрю, – присев на остывший за ночь камень, произнес Бойцов.

В наушнике, вставленном в ухо майора, раздался отчетливый голос оператора радиоразведки, отвечавшего за связь с разведчиками:

– Десятый на связи.

– Мы на подходе.

– Что с потерями?

– Потерь нет.

– «Вертушки» видели дым в вашем квадрате.

– База уничтожена. Задание выполнено, – поправив микрофон, закрепленный на вороте маскировочного комбинезона, сообщил майор.

– Вепрь, вас понял. Конец связи. – В наушнике что-то булькнуло, перед тем как наступила тишина.

Разведчики сами выбирают себе позывные. Бойцову нравился осторожный лесной зверь с неукротимым нравом. Правда, некоторых начальников смущал казавшийся неблагозвучным позывной, но Бойцов настоял на своем. Он и на заданиях действовал как матерый секач: когда надо – осторожничал, когда требовала ситуация – шел напролом.

Поднявшись с камня, Бойцов махнул рукой сидевшему на корточках спецназовцу. Тот встал, передавая сигнал по цепочке. Пока не поднялся замыкающий, Бойцов продолжал наблюдение за отрядом.

Он лично отбирал парней в свою группу. Придирчиво штудировал досье каждого, проверял физическую форму потенциальных кандидатов, проводя рукопашные бои.

Правила отбора были простыми. Спецназовец должен был уметь подчиняться, должен был быть готовым убивать и не пить водку. Последнее, казавшееся самым легким, на самом деле таковым не являлось. К горячительным напиткам на войне отношение особенное. Лучшего средства для снятия стресса не найти, если не считать наркоту. Но «дурью» баловались законченные болваны, которых Бойцов и за солдат никогда не считал. А вот к водяре даже в спецназе многие относились снисходительно.

Нет, сам майор Илья Бойцов, конечно, не был монахом. Однако он всегда помнил золотое правило: надо знать, с кем, когда и сколько пить. Отряд могли поднять в любую минуту. Поэтому Бойцов установил жесткий сухой закон. За нарушение оного майор жестоко наказывал.

Когда-то его, зеленого лейтенанта, подставил напарник, у которого задрожали руки. Спецназовец, керосинивший перед заданием несколько суток, не снял из снайперской винтовки нарисовавшегося в тылу боевика. Огромный бородач с ходу, длинной очередью от бедра срезал спецназовца. Бойцову тоже досталось. Одна пуля прошила бок и еще несколько, срикошетив от скалы, впились в бедро и разорвали щеку. Бойцов упал, обливаясь кровью. К нему с гортанными воплями помчался боевик. Он принял упавшего спецназовца за мертвого, но через секунду убедился, что очень жестоко ошибся. Бойцов нащупал рукоять ножа, выдернул оружие с остро заточенным лезвием из ножен и, почти не целясь, метнул в приближающегося врага.

Нож по рукоятку вошел в горло бородача. Тот по инерции пробежал еще несколько шагов, чтобы рухнуть прямиком на Бойцова. Из вспоротой глотки врага фонтаном хлестала кровь. Сбрасывая с себя обмякшее тело, раненый Бойцов захлебывался от своей и чужой крови. На память о тех событиях у майора остался шрам на правой щеке и несколько отметин на теле, а пившего спецназовца отправили домой в цинковом гробу.

Все это Бойцов вспомнил, глядя на долговязую фигуру замыкающего. Тыл отряда прикрывал высокий парень со старым добрым «калашом» калибра 7,62 в руках.

* * *

Белобрысый субъект, которого в отряде звали не иначе как Шваб, был спецназовцем, что называется, от бога.

Вообще-то, по паспорту он был Витаутасом Швабкенисом, литовцем по национальности и славянином в душе. Его родители всю жизнь провели в геологических экспедициях, скитаясь по бескрайним просторам Сибири и Крайнего Севера. По семейному преданию, Шваб родился чуть ли не в палатке на берегах Иртыша. Скорее всего, это была красивая сказка, выдуманная родителями. В свидетельстве о рождении было указанно, что Витаутас Швабкенис появился на белый свет в акушерском пункте сельской больницы.

С детских лет маленький Шваб познавал тайгу, слушал шум сосен, учился ориентироваться по звездному небу. Швабкенис-старший, открывший не одно месторождение полезных ископаемых, продолжал работать. Родители брали в летние экспедиции подросшего сына. Но экспедиции становились все короче, финансирование урезалось, а открытые месторождения не разрабатывались. В разваливающейся стране под названием СССР наступал кризис.

Когда очумелый от водки начальник, возомнивший себя большим специалистом по национальному вопросу, обозвал Швабкениса-старшего «недобитым лесным братом», семья решила перебраться на историческую родину.

В Литве Швабу не понравилось. Ему не хватало простора, а жизнь казалась пресной и унылой. Политикой он не интересовался, работать клерком, посаженным за стеклянную перегородку какого-нибудь банка, не захотел.

Новая власть вернула родителям отнятый при Советах хутор. Более того, дед Шваба по отцовской линии действительно оказался «лесным братом». За его борьбу с оккупантами правительство выплатило семье Швабкениса компенсацию. Продав хутор, постаревший отец Шваба купил квартиру и начал потихоньку спиваться, пристрастившись к литовской можжевеловой настойке с красивым названием «Дарповене», что в переводе означает «Еще по одной».

Шваб тем временем отправился служить в вооруженных силах своей новой родины. Служба в бригаде «Железные волки» нагнала на Шваба еще большую тоску. Пару раз они выезжали на маневры, напоминающие пионерскую игру «Зарница», и еще несколько раз на учениях отрабатывали навыки по спасению мирного населения во время предполагаемой техногенной катастрофы.

Поняв, что если он останется на исторической родине, то засохнет от тоски или пойдет по отцовскому пути, Шваб отправился в российское посольство. Удивившись желанию молодого литовца – паспорта в те времена меняли некоторые представители некоренных национальностей, спешившие распрощаться с прибалтийской республикой, – посольские работники пошли навстречу.

В отряде Шваба уважали и немного побаивались. Он мастерски владел холодным оружием, великолепно ориентировался на местности, отличался невозмутимым нравом и своеобразным чувством юмора.

Однажды, когда отряд только сформировался и еще не успел усвоить что такое дисциплина, Бойцова вызвали в штаб.

Шваб остался за старшего.

Команда решила немного расслабиться, раздобыв два ящика водки. Организатором попойки выступал здоровенный амбал по прозвищу Гном. Здоровяк был в отряде пулеметчиком. Родившийся и выросший в рабочих кварталах, Гном считал выпивку нормой жизни. Сухой закон, установленный командиром, он соблюдал, но при любой возможности старался нарушить. Поэтому, как только командир убыл, Гном начал готовиться к пиршеству. В палатке на длинном ящике из-под «НУРСа» накрыли стол. Выставив батарею бутылок, Гном вскрыл банки с тушенкой, разложил разломанные пополам буханки хлеба и все это великолепие украсил черемшой.

Вошедший Шваб, бывший не в курсе намечаемого события, так и остался стоять возле откинутого полога палатки.

– Вы че, ребята, долбанулись? – оправившись от неожиданности, спросил он.

Гном, на правах предводителя компании, широко улыбнулся:

– Поляна накрыта. Присоединяйся!

Подойдя к столу, похожему на окрашенный зеленой краской гроб, спецназовец спросил:

– Гном, твоя затея?

– Моя, – ответил тот.

– А не много ли водяры на четыре рыла? – с ехидцей поинтересовался Шваб.

– В самый раз. Даже боюсь, что добавку придется искать, – почувствовав неладное, насупился Гном.

Он встал перед напарником и расправил плечи. Настроение у Гнома было переменчивым, как погода в Уральских горах. Остальные с интересом наблюдали за развитием конфликта.

Лицо Шваба оставалось безучастным, как у хорошего игрока в покер.

– Значит, ужраться решили, – произнес он.

Стоявший напротив Гном заревел:

– Ты че, права качать вздумал? Без году неделя чеченскую грязь месишь, а уже большим командиром себя возомнил?

Оставаясь по-прежнему невозмутимым, Шваб ответил:

– Вообще-то, меня Вепрь старшим назначил. И насчет выпивки указаний не давал. Может, тебя, Гном, отдельно проинструктировали? Ты так и скажи.

Смущенный ледяным спокойствием литовца, спецназовец невнятно пробормотал:

– Ладно, хорош наезжать! Тут же детская доза. Посидим маленько, поговорим по душам, расслабимся. На войне без этого дела, – он выразительно прищелкнул сложенными щепотью пальцами возле горла, – никак нельзя. Крышу снести может.

Шваб продолжал издеваться над здоровяком:

– Так это лечебное мероприятие? Сеанс коллективной психологической разгрузки? А я-то, тупой прибалт, не догоняю фишки. Думаю, Гном обыкновенное бухлово замутить решил. А тут все по-научному, как в аптеке.

Сообразив, что над ним откровенно потешаются, Гном вновь заревел:

– Так и знал, что ты бухтеть начнешь. Не можешь по-человечески с братьями посидеть? Обязательно выпендриться надо? Это у вас, прибалтов, в крови. Европейцы сраные, фашисты недобитые! Шваб, ты чего в России остался? Сидел бы сейчас на берегу моря, кильку ловил. А может, поехал бы к америкосам в академию учиться. Пиндосы теперь вашего брата шибко уважают – мундиры старые присылают.

Не выдержав несправедливых обвинений, в разговор встрял механик-водитель Ступа, в чьих жилах имелась изрядная примесь украинской крови:

– Ты, Гном, пургу не гони. За такие слова по сопатке можно словить. Шваб не хуже тебя за Россию воюет. Помнишь, как он месяц назад снайпершу завалил? А она, между прочим, из его краев была…

Перегнувший палку Гном хмуро буркнул:

– Снайперша национальным флагом не размахивала. Откуда Шваб знал, что она из Прибалтики. Просто вставил пистон суке, прежде чем та его замокрила. Понял, адвокат бандеровский?

Оскорбленный потомок запорожских казаков взвился:

– Ты, Гном, от безделья совсем ох…л. Тупишь по-крупному. Шваба ни за что обложил. Теперь на меня набросился. Может, выйдем, перемахнемся один на один. Разберемся с национальным вопросом как настоящие мужики. А то мне от твоих речуг блевать хочется.

В палатке назревал крупный конфликт.

Атмосферу неожиданно разрядил Шваб. Он обнял здоровяка за плечи, подмигнул раскрасневшемуся механику и притворно мирным голосом произнес:

– Ладно, ребята, хорош гоношиться. Лучше сходите к поварятам – у них в заначке бочка соленых огурчиков имеется. Я точно знаю. Тряхните кашеваров, авось и нам деликатесов обломится.

Неожиданное предложение застало Гнома врасплох. Он и сам уже искал удобный выход из сложившейся ситуации. Расплывшись в улыбке, Гном хлопнул напарника по плечу:

– Дело говоришь. Я мигом к поварятам сбегаю.

– Только не реви там как носорог, которому яйца оторвали, – загадочно улыбаясь, сказал Шваб.

– Все по-культурному сделаю, – ухмыльнулся здоровяк.

Когда он ушел, Шваб под благовидными предлогами выправил из палатки остальных.

Оставшись один, он аккуратно скрутил у всех бутылок пробки. Поставив бутылки в ряд, Шваб достал из-под нар вещмешок, а из него пучок серебристых цилиндриков с длинными разноцветными проводами. Мурлыча под нос какую-то песню, спецназовец опустил цилиндрики в несколько бутылок. Затем он распрямил проводки, зажав их в ладони левой руки. В правой же руке у Шваба оказалась обычная батарейка. Усевшись возле стола, он принялся ждать возвращения сослуживцев.

Гном вернулся недовольным. С порога он заявил:

– Наколол меня. Никаких огурцов у кашеваров нет. Я все обыскал.

– Плохо искал, – распрямляя оголенные концы проводков, усмехнулся Шваб.

Заметив странные действия, здоровяк напрягся.

– Ты чего удумал, ирод? – предвидя непоправимое, прошептал он.

Остальные спецназовцы, выглядывавшие из-за широкой спины Гнома, давились от смеха. В бутылках покачивались цилиндрики электродетонаторов.

– Шваб, будь человеком! Не глупи, – молитвенно сложив руки, произнес здоровяк.

Но оставленный за старшего спецназовец был неумолим. Все с тем же невозмутимым лицом он соединил первую пару проводков с полюсами батарейки. Раздался хлопок, и бутылка разлетелась вдребезги.

– Приказы надо выполнять. Иначе армия превратится в стадо орангутанов, – назидательно произнес Шваб, поднося следующую пару проводков к источнику тока.

Водка растекалась по столу, насыщая собой разломанный хлеб, и скапливалась озерцами возле банок.

– Остановись! – стенал Гном.

За хлопком следовал хлопок, а за ними раздавался звон разбитого стекла.

Шваб уничтожал спиртное с методичностью палача. Ошалевший от такого невиданного зрелища, Гном хватал ртом воздух, напоминая выброшенную на берег рыбу. Иногда он находил в себе силы, чтобы прошипеть:

– Нет, Шваб, ты не русский человек. Русские так не поступают.

– Я солдат специального подразделения, – с важностью отвечал прибалт, осуществляя очередной подрыв.

Когда ряд бутылок поредел, Шваб остановился. Он осмотрел стол оценивающим взглядом, отложил батарейку, встал и, взяв со стола оставшуюся тару, вручил ее Гному.

– Это тебе для снятия стресса. Индивидуальная доза, – профессорским тоном произнес он.

Дико вращая глазами, пулеметчик взял бутылки и с размаху хрястнул их о край буржуйки, стоявшей в центре палатки.

– Я же для всех старался! – чуть не плача выкрикнул здоровяк, выбегая из палатки.

Подошедший к Швабу механик пробормотал:

– Ну ты и учудил. – Сделав паузу, он извинительно добавил: – Может, того, ты напрасно так круто разрулил. Гном до слез обиделся. Он ведь действительно ради всех напрягался.

Шваб обернулся. Заглянув в лицо другу и таинственно подмигнув, он сказал:

– Я же не садист. Большую часть водки в термос слил. Только немного для запаха оставил. Надо же было Гнома построить.

Ступа переломился от смеха.

На войне смешное перемежается со страшным. Ровно через полчаса лагерь подвергся обстрелу боевиков. Установив на склонах гор минометы, крупный отряд чеченцев решил проверить федералов на прочность. Разыгравшаяся непогода не позволяла поднять в воздух «вертушки».

Лагерь дрожал от разрывов мин. Осколки секли брезентовые палатки в лапшу. Отовсюду доносились крики раненых и умирающих солдат. Пройдя сквозь заставы и уничтожив посты охранения, боевики заняли выгодные позиции. Произведя обстрел, банда рассредоточилась, чтобы небольшими отрядами отойти в горы.

Еще не смолкли разрывы, как отряд спецназовцев начал выдвижение в квадрат, где находилась банда. Напав на след одного из отрядов, спецназовцы начали преследование. Они настигли чеченцев на горной тропе, серпантином уходившей вверх. Обремененные минометами бандиты уступали спецназовцам в скорости движения, но превосходили их по численности.

– Разделимся, обойдем, возьмем в клещи и ударим с двух сторон, – наблюдая за противником в бинокль, решил Шваб. – Кто пойдет со мной?

– Я.

Шваб, не оглядываясь, узнал голос пулеметчика.

– Хорошо, – удовлетворенно произнес он.

Обойдя противника с фланга, спецназовцы перекрыли тропу, по которой бандиты уходили в горы. Гном со своим пулеметом устроился за поваленным ветром стволом векового дерева. Установив треногу, он поднял прицельную планку.

Когда появились первые фигуры, Шваб приказал:

– Пропусти, это авангард.

– Не учи ученого, – пробормотал Гном.

Дождавшись подхода главных сил, он открыл огонь, сметая бандитов с тропы.

Те, растерявшись, открыли беспорядочную стрельбу. Ахнул гранатомет, и перед стволом дерева вырос черный гриб разрыва.

Гном запрокинул голову, закрывая ладонями лицо.

Лежавший неподалеку Шваб закричал:

– Ранен?

Гном что-то мычал, показывая на уши. Пригнувшись, спецназовец пробрался к товарищу. Беглого осмотра было достаточно, чтобы понять, что Гном не ранен, а контужен взрывной волной. Прижав друга к земле, Шваб взялся за пулемет.

В том бою они уничтожили весь отряд вместе с главарем банды.

Гном отказался ехать в госпиталь, предпочтя в качестве лекарства принимать содержимое термоса. Иногда он укоризненно смотрел на друга и повторял:

– Это ты, Шваб, своими шутками нерусскими беду накликал! Разве можно водку взрывать?

Четвертым членом команды спецназовцев был молчаливый субъект по прозвищу Кэмел. Такое прозвище он получил за пристрастие к американским сигаретам с нарисованным на пачке верблюдом. Кэмел и сам своей выносливостью и невозмутимостью немного напоминал это животное.

Гном подначивал молчуна:

– Эй, верблюд горный, когда курить бросишь?

На что Кэмел философски замечал:

– Должен же человек от чего-нибудь умереть.

А в целом майор Илья Бойцов собрал отличную команду. Он был уверен в каждом, как в самом себе. Сплоченность отряда была испытана во многих передрягах.

* * *

Спуск в долину занял немного времени.

По едва заметной тропе спецназовцы шли не спеша, прислушиваясь к каждому шороху за спиной. Они пересекли заминированный участок, спустились еще ниже метров на триста, после чего Бойцов по переговорному устройству, работавшему на ультракоротких волнах, вызвал замыкающего:

– Шваб.

– Слушаю, командир, – отозвался тот.

– Поставь на тропе растяжку.

– Сделаем.

– Только не вошкайся, – глядя на разгорающийся рассвет, сказал Бойцов.

– Понял.

Заминировать пути отхода майор приказал на всякий случай. Преследования он не опасался. Все боевики, охранявшие базу, были мертвы. Однако этот труднодоступный район по-прежнему оставался опорным краем бандформирований. Отсюда они уходили в свои набеги. Сюда, в эти мрачные горы, возвращались зализывать раны. Для спецназовцев этот район был территорией войны. Войны, идущей без правил.

С рассветом спецназовцы спустились в долину.

Командный пункт переехал сюда недавно. На земле еще сохранились следы шин. Предупредив боевое охранение условным сигналом, группа вошла на территорию пункта, расположенного за линией невидимого фронта. Собственно, фронт тут был повсюду, хотя средства официальной пропаганды трубили о завершении военной части контртеррористической операции.

Прежде чем отправиться на доклад к командиру, Бойцов заскочил в «кунг» машины радиоразведки.

В тесном помещении, заставленном радиоаппаратурой и компьютерами, круглосуточно дежурили операторы, сканирующие эфир. Все переговоры они записывали на жесткие диски компьютеров. Полученную информацию затем перегоняли в центр радиоперехвата и радиоборьбы, где записи тщательно изучались. Голоса главарей идентифицировались, содержание разговоров анализировалось.

Войдя в «кунг», Бойцов постоял, давая глазам привыкнуть к полумраку.

– Привет, слухачи, – поприветствовал он операторов.

Сидевший за крайним компьютером толстячок с бледной кожей снял наушники:

– С возвращением, Вепрь.

Бойцов протянул руку для приветствия. Ладонь оператора была влажной и холодной, как у человека с нарушенным кровообращением.

– Спасибо, Семенов, за доброе слово. Ты бы бегом трусцой занялся. Побегал бы вокруг «кунга», животик растряс. А то дома будет трудно выполнять супружеские обязанности. Раздавишь жену брюхом.

Грубоватый солдатский юмор ничуть не обидел полного оператора. Он взлохматил не по-уставному длинные волосы, рассмеялся и, вставая, произнес:

– Ничего. Приспособимся. Я на боевые «Камасутру» на видеокассете куплю. Там и для худых, и для толстых варианты есть. Главное, чтобы домой с «хозяйством» вернуться.

Вдруг один из терминалов «заговорил». На мониторе компьютера заплясала ломаная линия графика записываемого звука.

Оператор оглянулся.

– По твоему поводу шумят. Крепко «чехи» обиделись, – удовлетворенно хмыкнул он.

Бойцов довольно улыбнулся:

– Есть за что.

Поколдовав над устройством, сканирующим эфир, оператор, прислушиваясь к голосам, звучавшим в динамиках терминала, удивленно произнес:

– Рано спохватились.

Майор пожал плечами:

– Вести в горах разносятся быстро.

– Может, на базе кто-нибудь остался, – осторожно предположил оператор.

Бойцов уверенно отверг такое предположение:

– Никого не осталось. Одни трупы. Мои ребята свое дело знают. За нами грязь подчищать не приходится.

Майор, как всякий нормальный человек, не любил убивать. Но убийство было частью его работы. А работу Бойцов привык выполнять тщательно и до конца.

Больше всего Бойцов боялся привыкнуть к смерти. Тогда и собственная жизнь, и жизнь близких теряет ценность. Он знал парней, с которыми происходила такая штука. У каждого свой запас прочности. Если он на исходе – из спецназа надо уходить. Иначе ты можешь превратиться в безмозглого мясника, сеющего вокруг смерть и разрушение. Или стать обреченным человеком с выжженной душей, которого очень быстро найдет костлявая старуха с косой.

Майор воевал не за абстрактные цели. Ему было наплевать на конституционный порядок или целостность государства. Он даже не смог бы разъяснить, что такое этот самый конституционный порядок и с чем его едят. Бойцов сражался за своих солдат, за тех, кто сгнил в бандитских ямах, за заложников, которым отрезали головы, за погибших во время терактов и за то, чтобы это средневековое скотство поскорее прекратилось.

Майор презирал тупых политиков, заваривших эту кашу и отсиживающихся в фешенебельных резиденциях под охраной верных телохранителей. Но беспредельная тупость политиканов не оправдывала звериной ненависти бандюков, вздумавших поставить на колени целую страну. Впрочем, война оставляла мало времени для философствования. Лишь иногда Бойцову нестерпимо хотелось собрать в кучу больших людей, замутивших весь этот кровавый беспредел, дать им в руки оружие и заставить убивать друг друга перед созванным народом. Но это была лишь наивная мечта, которую майор быстро прогонял прочь. Война уже перешла ту черту, когда еще можно было попробовать уладить проблемы мятежной республики мирным путем. Теперь среди боевиков главенствовали непримиримые отморозки и религиозные фанатики. А этих парней можно было остановить только с помощью оружия. Иных средств майор не видел.

Поговорив с оператором, Бойцов перешел в командно-штабную машину.

Та стояла в центре разбитого лагеря, укрытая маскировочной сетью. Возле нее негромко тарахтел электрогенератор и нарезал круги часовой. При виде спецназовца солдат отдал честь. Бойцов знал парнишку, просившегося к нему в группу.

– Главный у себя? – остановившись, спросил он.

– Так точно! – бодро выкрикнул солдат.

– Не ори, тут не плац, чтобы глотку драть, – поморщился Бойцов.

– Виноват. – Лицо солдата огорченно сморщилось.

– Да ладно, – по-свойски бросил майор, не хотевший обидеть восторженно таращившегося на него часового.

В командной машине было прохладно и тихо. На столе с картами жужжал вентилятор. Рядом с ним стоял электрочайник «Бош», попыхивающий паром. Когда майор вошел, чайник автоматически отключился.

Сидевший за столом седой человек в камуфлированной форме без знаков различия – командир командного пункта на территории врага – встал.

– За что тебя уважаю, Вепрь, так это за то, что приходишь вовремя, – весело произнес седой, шагнув навстречу майору.

– Точность в нашей профессии много значит, – приближаясь к командиру, ответил Бойцов.

Они пожали друг другу руки, после чего майор отступил на шаг, чтобы приступить к официальному докладу:

– Товарищ полковник, задание выполнено. Потерь среди личного состава нет.

Полковник со смешной фамилией Бородавник на разведке и диверсионной работе, что называется, зубы съел. Специалист экстра-класса, он успел повоевать и в Афгане, и в Африке. Еще в советские времена Бородавник, которого уже тогда сослуживцы называли не иначе как Борода, попал в серьезную передрягу. У самолета, перевозившего группу инструкторов и военных специалистов в Анголу, самопроизвольно открылась аппарель. Людей буквально высосало из разгерметизированного чрева транспортника, летевшего над океаном. С неимоверной высоты Борода вместе с другими рухнул в воды Атлантического океана.

Он выжил и добрался до берега.

Отлежавшись в рыбацкой деревне, Борода самостоятельно, в одиночку, пробрался через территорию, контролируемую повстанцами, к лагерю правительственных войск.

Советские офицеры, бывшие в лагере в качестве советников, онемели, когда вышедший из буша оборванец, похожий на ходячий скелет, на чистом русском языке сказал:

– Хлеба дайте. Жрать до смерти хочется.

Потом Бороду долго мурыжили контрразведчики. Никто не мог поверить, что он не утонул, преодолел путь в триста километров и нашел своих.

Усадив Бойцова за стол, командир разлил по стаканам кипяток. Из желтой картонной коробки Борода достал пакетированный чай.

– Давай, Вепрь, все по порядку, – окуная пакеты в кипяток, сказал он.

Ожидая, пока заварится чай, Бойцов кратко доложил о ходе операции:

– Вышли к базе строго по расписанию.

– Ты как машинист поезда говоришь, – усмехнулся Борода.

– Рассредоточились. Я приказал ударить с флангов. Сняли часовых.

– Наверное, ты и Шваб работали. – Способности группы Вепря полковник знал наизусть.

Прихлебывая горячий чай, Бойцов кивнул:

– Так точно.

– Продолжай.

– Значит, сняли часовых, подобрались к домишкам и сделали закладки радиоуправляемых мин. Когда туман начал подниматься, отошли на выбранные позиции.

– Это примерно во сколько? – делая пометки в блокноте, спросил Борода.

Майор наморщил лоб, хотя прекрасно знал время.

– К четырем утра уложились.

– Без наблюдения начали. Самодеятельностью занимаешься, – укоризненно покачал головой Борода.

Майор отрубил:

– Некогда было наблюдать.

– Тебе виднее.

– Я знал, что базу охраняет не более двух десятков человек. Сразу определил.

Борода хитро прищурился.

– По каким признакам?

Майор Бойцов вытер губы, отставил стакан и с обстоятельностью ученика, отвечающего выученный урок, сообщил:

– Охранение жидкое выставили. Затем, только в двух домах из труб дым шел. Значит, остальные пустовали. И на северной тропе свежие следы виднелись. Я сразу понял, что часть наших клиентов с базы ушли.

Удовлетворенный услышанным, полковник усмехнулся:

– Повезло парням.

– До поры до времени, – зловеще откликнулся Вепрь.

Командир притворно пожурил подчиненного:

– Ну, ты людоедом не прикидывайся. Может, они одумаются, сдадутся и попадут под амнистию.

Бойцов энергично замотал головой:

– Раньше Волга вспять потечет, чем они одумаются. Черного кобеля набело не перекрасишь.

– Это точно, – тяжело вздохнул Борода.

Покончив с чаем, Бойцов продолжал:

– На рассвете мы ударили. Сначала рванули закладки. У одного дома стена рухнула. А потом увидели, что маленько оплошали.

Борода резко вскинул голову:

– В чем дело?

– Одна закладка не сработала, – признался Бойцов.

– Кто ставил? – взгляд командира стал колючим.

– Кэмел.

– Еще такое повторится… – насупившись, загудел Борода.

Бойцов поспешил заступиться за подчиненного:

– Не повторится.

Полковник упрямо повторил:

– Но ты его погоняй по минному делу.

– Иногда и космические корабли падают. А тут обычный детонатор дал сбой, – пожал плечами Бойцов.

– Это не оправдание, – упрямо гнул свою линию Борода.

Полковник в вопросах проведения операций был страшным педантом, никаких отговорок в расчет не принимал.

Бойцов поскорее постарался замять тему:

– Зато потом Кэмел отработал на «отлично». Бил «чехов» из своего винтаря навзлет.

Полковник засмеялся:

– Ладно, Вепрь, не напрягайся. Любишь ты своих ребят от неприятностей отмазывать. Прямо как наседка над ними квохчешь.

Сообразив, что гроза миновала, майор облегченно вздохнул:

– Что есть, то есть.

В открытую дверь «кунга» хлынул солнечный свет. Светило, поднявшееся в зенит, повисло над ложбиной. Полковник встал, подошел к дверному проему и, прикрыв глаза рукой, долго смотрел на солнце.

– Как думаешь, Вепрь, при нашей жизни эта бодяга кончится? – неожиданно спросил Борода.

Майор взглянул на командира:

– Какая?

– Война в Чечне.

– Не знаю, – честно ответил Бойцов.

– Вот и я не знаю. Трудно воевать, когда этой мути конца-краю не видно. Вчера под Шатоем мой старинный друг на фугасе подорвался. В цинковый ящик мешок с обгоревшими костями положили. Сформировали, бля, посылку на родину героя.

Смачно сплюнув, полковник витиевато выругался.

Бойцов переспросил:

– Кто-то из наших?

Командир обернулся.

Только сейчас Бойцов понял, как полковник устал. Его лицо в солнечном свете сохраняло землисто-серый оттенок.

– Нет, – отрывисто ответил Борода. – Владик врачом был. Мы в главном военном госпитале познакомились. Он меня штопал после командировки в Северный Афганистан. А потом Владик, дурья башка, сюда добровольцем отправился. Хотя мог в Москве сидеть, кафедрой в академии заведовать, статьи по хирургии писать.

Бойцов деликатно вставил:

– Судьба.

– Это выбор, Вепрь. Все последующее – это не более чем результат наших решений, – негромко произнес полковник, закрывая дверь «кунга».

Они еще побаловались чайком, ожидая прибытия вертолетов. Командный пункт на территории врага сворачивался. После разгрома базы боевиков Борода со своим хозяйством перемещался в другой квадрат.

Мотивы передислокации полковник объяснил очень быстро. Расстелив сложенную карту, он указал на район:

– Вот здесь сволота ваххабитская активизировалась.

Склонившись над картой, Бойцов изучал рельеф местности.

– Гиблое местечко, – решил он.

Борода обыденно сообщил:

– Недавно колонну сожгли.

– Кто?

– По нашим источникам, Сулейман и его люди.

Бойцов задумался. Имя одного из самых свирепых полевых командиров было ему знакомо. В памяти спецназовца всплывали данные из секретного досье, составленного спецслужбами на полевого командира.

– Он же вроде погиб еще в первую чеченскую?! – удивился Бойцов.

Борода пояснил:

– Думали, что погиб.

– Живучий, гад, – хмыкнул Бойцов.

– Вернулся полгода тому назад. Отлежался в Иордании и приехал деньги отрабатывать. Пока банду сколачивал, сидел тихо. А сейчас активизировался. У него, по данным контрразведки, подвязки и среди наших имеются.

Бойцов напрягся. Он ненавидел предателей, готовых ради денег заключить союз с любой нечистью.

– Точная информация?

На вопрос полковник ответил неопределенно:

– Предстоит проверить, но похоже, что кто-то оружием Сулеймана подогревает. Причем самыми последними разработками. Пока канал поставок раскрыть не удалось.

Спецназовец возмутился:

– Пусть «фээсбэшники» напрягутся.

Борода остудил его пыл:

– Они землю носом роют, но к Сулейману не так-то просто подступиться. В Иордании его не только лечили, но и учили. Эта сволочь собственную службу безопасности сколотила. Контрразведывательную работу ведет по всем правилам.

Бойцов философски отметил:

– Жить захочешь – всему научишься.

– Всему научиться невозможно, – назидательно произнес Борода. – Кстати, при проводке колонны уцелели только двое.

Эта новость оставила спецназовца равнодушным. Он привык к сухой статистике потерь, к смерти, выкашивающей ряды федералов и боевиков.

Не дождавшись реакции, Борода спросил:

– Не хочешь узнать – кто?

Майор насторожился:

– А это имеет значение?

– Уверен, что для тебя имеет, – ответил командир.

Неожиданно Бойцову стало жарко. Он повернул вентилятор, направив на себя струю прохладного воздуха.

– И кто же? – приглушенным голосом переспросил он.

– Капитан Верещагин и сержант Васильев.

Бойцов вскочил, зацепился за прикрученный к полу железный табурет и, с трудом удержав равновесие, опустился на прежнее место.

– Пашка Верещагин? – выдохнул майор.

– Он самый, – подтвердил Борода. – Вы, кажется, учились вместе?

– Да. В Рязанском училище ВДВ.

Командир, пришедший в спецназ из стен этого же училища, что-то тоже вспомнил. Его глаза подернулись дымкой воспоминаний.

– Пашка жив? – переспросил Бойцов.

Борода поспешил успокоить побледневшего майора:

– Я же сказал, что живой. А вот сержанту, насколько мне известно, повезло меньше. Парню в операционных палатах надолго прописаться придется.

Бойцов сидел на стуле, раскачиваясь из стороны в сторону. Временами он бормотал, словно впавший в транс буддийский монах:

– Пашка – друган мой закадычный! Если с ним что случилось, «чехам» никогда не прощу!

Подошедший полковник похлопал спецназовца по плечу:

– Не раскисай, Вепрь. Это тебе не к лицу. Забирай ребят и отправляйся в Моздок. Там тебя приятель ищет. Вот при встрече обо всем и поговорите. Заодно ребятам передохнуть дашь.

Бойцов поднялся. Заглянув командиру в глаза, он произнес:

– Спасибо, Борода.

Тот в ответ лишь понимающе улыбнулся.

Глава 6

Госпиталь встретил Верещагина горьким запахом карболки, вонью медикаментов и букетом неприятных ароматов с пищеблока. На контрольно-пропускном пункте капитан узнал дорогу в отделение, где лежал сержант Васильев. Улететь, не повидав сержанта, Верещагин не мог.

В коридорах миловидные сестрички оборачивались, заглядываясь на бравого капитана. Но сегодня Верещагину не хотелось флиртовать с представительницами прекрасного пола в белых халатах. Он с содроганием представлял, как откроет дверь палаты, как увидит покалеченного сержанта, в глазах которого светится только одно желание – умереть.

Ожидания не оправдались. Открыв дверь, Верещагин был встречен довольно бодрым восклицанием:

– Командир, какими судьбами?!

Приподняв голову, сержант приветливо махнул рукой, опутанной трубкой капельницы и проводами, подключенными к прибору, стоявшему на передвижном столике.

Присев на край кровати, Верещагин нагнулся, чтобы обнять сержанта.

– Здорово, Василий, – прошептал он, отворачиваясь, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Нижняя четверть кровати – там, где должны были находиться ноги десантника, – была пуста.

Опустив голову на подушку, сержант тихо сказал:

– Укоротили меня костоправы.

– Бывает, – не найдя нужных слов, невпопад ляпнул Верещагин.

– До колен ноги оттяпали, – с обреченной покорностью продолжал сержант.

– Теперь протезы хорошие делают.

Васильев слегка улыбнулся:

– Знаю. Не хотелось бы быть калекой. Лежать остаток жизни на спине и смотреть, как по потолку мухи ползают.

– Не дрейфь, Василий, деньги мы найдем, – старался, как мог, Верещагин.

– Много бабла на искусственные ходики надо.

– Деньги найдем, – с жесткой решительностью повторил капитан.

Васильев, поправив подушку, сказал:

– Да тут «айболиты» талдычат, что дальше резать надо. Не заживают мои культяпки.

Капитан старался не смотреть на пустоту под одеялом.

– Может, в Москву переправить? В госпиталь Бурденко – там спецы классные, асы в хирургии.

Сержант отрицательно покачал головой:

– Тут тоже ништяк. Профессор меня оперировал. Прикольный мужик. Одному «гансу» из краснодарского полка голыми руками неразорвавшуюся гранату вытаскивал. Гранату «чехи» из «станчака» шуганули, так она, падла, не разорвалась, а между ребрами у «ганса» застряла, – Васильев перевел дух, хватая губами воздух.

Воспользовавшись заминкой, капитан достал из пакета двухлитровую бутылку «Фанты».

– Может, пить хочешь?

– Не-а, – отказался сержант, чтобы через секунду продолжить: – Ну так вот. Профессор всех баб из операционной на хрен выгнал. На парня, что наркозом заведует, ворох «бронников» напялил и пошел орудовать. Гранату голыми руками доставал, а под окном операционной саперы от страха об…сь.

Верещагин рассмеялся:

– Боевой мужик!

С гордостью, будто он сам ассистировал на сложной операции, сержант сказал:

– Это точно. Об этом случае даже в газете писали.

– Ну а с пехотинцем что?

– Ребра вправили, дырку зашили и отправили на дембель.

Разговор прервала шустрая сестричка, похожая в своем накрахмаленном халате на белую подопытную мышь. Она осторожно приоткрыла дверь, просунула в образовавшуюся щель остренький носик и негромко пискнула:

– Скоро обход, заканчивайте беседу.

Верещагин просительно произнес:

– Я же только что пришел.

– Больного нельзя утомлять, – пропищала сестричка.

Сержант добавил:

– Брось, Света. Я и так тут, как в могиле.

– А вы, больной, молчите, – оборвала сержанта «мышка».

Тот довольно грубо рявкнул:

– Закрой дверь, зануда.

«Мышка» обиженно всхлипнула, но продолжала стоять на своем:

– Васильев, не хамите! А вы, товарищ капитан, вообще не должны здесь находиться. Зря я пошла вам навстречу. Зря пропустила. Теперь мне влетит от старшей сестры. А если завотделением увидит… – Глаза «мышки» с выступившими слезинками стали размером с чайные блюдца.

Верещагин пожалел девушку. Покопавшись в пакете, он достал оранжевый апельсин, прибавил к нему плитку горького пористого шоколада «Нестле» и, соорудив подарок, подошел к сестричке.

– Это вам, – протягивая лакомства, произнес он.

– Взятка? – пискнула «мышка».

По-джентльменски предупредительно капитан возразил:

– Дань уважения.

В коридоре раздались голоса. Это легендарный профессор начал обход раньше времени. Похожий на Дон Кихота, но без знаменитой бородки, сухопарый хирург шел по коридору в окружении свиты. Увидав начальника, «мышка» испуганно вздрогнула, прижала к груди подарок и прошмыгнула в палату. Прижавшись спиной к стенке, она простонала:

– Ну, все – сейчас Иваныч мне вставит.

Светило военной хирургии – специалист по огнестрельным ранениям – ворвался в палату со скоростью торнадо. Казалось, врач не умел стоять на месте. Он все время должен был двигаться.

На Верещагина хирург вначале не обратил внимания. Посмотрев на показания приборов, он констатировал:

– Положение стабильное.

За его спиной раздалось:

– Совсем как в официальных сводках про Чечню. Стабилизация продолжается, а изменений к лучшему не наблюдается.

Хирург оглянулся. Его пытливые глаза уставились на капитана:

– Это что за умник? Почему пропустили в палату без халата?

Прятавшаяся за спинами «мышка» только шмыгала носом в ожидании неминуемой взбучки. Строгая дама, сопровождавшая профессора на обходе и бывшая, по-видимому, той самой пресловутой старшей сестрой, скрипучим голосом возвестила:

– Товарищ капитан, немедленно покиньте палату. – Следующие слова она адресовала всхлипывающей девушке: – А с тобой будет отдельный разговор.

Верещагин собирался вступиться за сестричку, но его опередил похожий на литературного героя хирург. Поправив на носу очки, он внушительно пробасил, обращаясь к старшей сестре:

– Не нагнетайте, голубушка! Это я разрешил общение с пациентом. Так что Светлана тут ни при чем. Мы пообщаемся с капитаном минут пять наедине.

Деликатно подхватив десантника под локоть, хирург вывел его в коридор. Устроившись в темном закутке, профессор присел на край кадушки, в которой, по идее, должна была расти пальма. Он отогнул полу халата и из кармана брюк достал пачку сигарет.

Ловким движением выбив сигарету из пачки, профессор предложил:

– Курите.

Капитан, пребывавший в легком недоумении, потому что никакого разрешения от хирурга не получал, отказался:

– Я думал, что в госпиталях запрещено курить.

– Верно. Но мы живем в России, где запреты для того и существуют, чтобы их нарушать, – заявил хирург.

Глаза профессора при этом оставались грустными. Слишком часто они видели, как тает призрачная граница между жизнью и смертью.

– Вы капитан Верещагин? – попыхивая едким дымком недорогих сигарет, спросил профессор.

Этот вопрос заставил десантника еще больше удивиться.

– Так точно.

Профессор похлопал его по плечу:

– Ах, голубчик, оставьте эту казенщину. Я хоть и ношу погоны с большими звездами, военный врач все-таки, но излишнего формализма не переношу. Не радуют, понимаете ли, батенька, чины в наше время. Теперь если в чинах, то или вор, или прощелыга. Так, по крайней мере, общество думает.

«А он ведь прав. О военных сейчас мало кто хорошо отзывается. Солдатиков жалеют, а вот офицеров не жалуют. Писаки всякую ерунду в газетах пишут. Из-за ссучившихся сволочей пятно на всю армию легло», – подумал Верещагин, вслух спросив:

– Вы откуда мою фамилию знаете?

Хирург глубоко затянулся, докурил сигарету до фильтра и, затушив ее в кадке, ответил:

– Сержант твое имя в бреду часто повторял. Вот я и запомнил. Наверное, крепко уважает тебя сержант.

Проглотив комок, застрявший в горле, капитан отозвался:

– Наверное.

– Крепкий он парень, – задумчиво произнес хирург.

Верещагин невесело вздохнул:

– Как ему теперь жить?

Его собеседник недовольно поморщился:

– Ты не спеши сержанта списывать. Другие и при руках и при ногах не живут, а только небо коптят. От рождения немощью страдают и на судьбу жалуются. Все ноют, что не в той стране родились, не так родители воспитали или слишком маленькое наследство оставили. А Васильев – молодец. Не скулит. Он свое место в жизни и без ног найдет. Только помогать ему надо. Улавливаешь мысль, капитан?

– Улавливаю, – отозвался Верещагин.

– Хуже всего, когда друзья отворачиваются.

Десантник утвердительно качнул головой:

– Согласен.

– А ты сержанта от смерти спас. Ну и мы, как можем, стараемся. Так что, капитан, мы с тобой вроде как компаньоны, – рассмеялся хирург. Он порывисто встал, пожал капитану руку и на прощание добавил: – Ладно, ты еще немного с Васильевым поговори и отчаливай. Ему волноваться вредно.

– В Москву скоро переправите? – вспомнив слова сержанта, спросил Верещагин.

– Пока он не транспортабельный, – удаляясь со скоростью курьерского поезда, проинформировал хирург.

Уже в спину медицинскому начальнику Верещагин крикнул:

– Вы сестричку-то не наказывайте!

Медик остановился, обернулся и с грустью произнес:

– Да ладно, адвокат, успокойся. Девчонкам и так тут хватает. Вроде должны уже ко всему привыкнуть. А как насмотрятся на парней вроде Васильева, так и ходят с глазами на мокром месте.

Через секунду доктор исчез в лабиринте коридоров.

Капитан еще долго смотрел в темноту коридора, размышляя о том, через какие испытания еще придется пройти сержанту. В душе поднималась волна ярости по отношению к тем, кто превратил здорового парня в калеку, к тем, кто убивает за деньги, при этом прикрываясь громкими словами, и особенно к тем, кто помогает убийцам, предает своих ради своих шкурных интересов.

Вернувшись в палату, Верещагин увидел, что сержант лежит с закрытыми глазами.

– Спит? – спросил капитан у примостившейся на краю постели «мышки».

– Разволновали вы его, – шепотом ответила сестричка.

Верещагин заметил, что девушка по-особенному смотрит на сержанта – с заботой и нежностью, непредусмотренными служебными обязанностями.

Положив ладонь на дверную ручку, капитан тихо произнес:

– Светлана, позаботься о парне. Такого мужика еще поискать надо.

Девушка робко улыбнулась.

«А она красивая», – отметил про себя Верещагин.

– Не волнуйтесь. Я Василия не оставлю, – с твердостью, присущей только влюбленным женщинам, произнесла сестричка.

Капитан вышел из хирургического корпуса с удивительным спокойствием в душе. Такого он давно не испытывал.

Верещагин двинулся неспешным шагом по тенистой аллее. Кое-где на скамейках сидели пациенты госпиталя, наслаждавшиеся тишиной, солнечным светом и общением друг с другом. Они заплатили за эту роскошь ранами и болезнями.

Сидевший на последней скамейке худой паренек в нелепом синем халате с перебинтованными руками окликнул Верещагина:

– Товарищ капитан, угостите сигареткой?!

Десантник, порывшись в карманах, достал пачку и протянул ее солдату:

– Держи, воин!

Солдатик виновато улыбнулся, показывая глазами на руки:

– Прикурите, пожалуйста!

Только сейчас десантник увидел, что у парня начисто отсутствуют кисти рук. Вместо них из рукавов халата выглядывают перепеленатые бинтами культяпки.

– Врачи говорят, что скоро научусь культями все делать, – продолжая застенчиво улыбаться, произнес паренек.

Верещагин прикурил сигарету и осторожно поднес ее к губам пацана.

Тот, жадно затянувшись, выдохнул:

– Я после армии в художественное училище поступать хотел. Теперь кранты. Разве этим рисовать можно?

Подняв культяпки, солдатик посмотрел на то, что еще недавно было ладонями с пальцами, способными переносить на холст человеческие лица, пейзажи или лунный свет.

Верещагин не стал утешать калеку. Вместо слов он снял с плеча брезентовую сумку, раскрыл молнию и, покопавшись внутри, достал блок сигарет.

– Это мне? – недоверчиво спросил безрукий.

– Тебе, – положив блок на скамейку, ответил капитан.

– Может, распечатаете? Мне целлофан будет трудно снять, – попросил растроганный щедростью незнакомца солдат.

Верещагин отреагировал жестко:

– Тебе, парень, надо учиться заново жить. Жалости ни от кого не жди. Рассчитывай только на себя. Для тебя, солдат, война еще не скоро закончится. Вот с этого целлофана и начинай.

Не оглядываясь, капитан направился к КПП. Он прошел через пост с дежурным за стеклянной перегородкой.

Выйдя за пределы госпиталя, Верещагин чуть не угодил под колеса затормозившей легковушки.

– Куда летишь, чертяка?! – в сердцах выругался капитан.

Двери машины распахнулись, и из нее, словно выброшенный стальной пружиной, выскочил темноволосый мужчина в штатской одежде. Не давая опомниться, он заключил Верещагина в объятия:

– Здоров, Пашка!

– Илья… Бойцов… Ты откуда? – не веря, что видит друга, как заведенный вопрошал Верещагин.

– Оттуда, откуда и ты – Рука спецназовца указала на юг, где находилась Чечня.

– Как меня нашел? – продолжая стискивать друга в объятиях, спросил Верещагин.

– Работа у нас такая, – рассмеялся командир спецназовцев.

* * *

Бойцов и Верещагин познакомились в сержантской учебке. Перед отправкой в полк учебку посетил «купец». Бравый полковник с орденской колодкой на полгруди сразу положил глаз на друзей.

– Орлы, а не попробовать ли вам стать курсантами славного Рязанского училища ВДВ? Физические данные у вас отличные. Аттестаты тоже вроде ничего, – после обстоятельного собеседования предложил «купец».

Вместо полка Верещагин и Бойцов оказались за столами с экзаменационными билетами. Оба, несмотря на серьезный конкурс, были зачислены в училище. Летние лагеря, марш-броски, прыжки с парашютом и многое другое заполнили их жизнь. Многие не выдерживали нагрузок. На стол начальника училища ложились рапорта об отчислении. Но друзья, стоически выносившие все испытания, уже не представляли своей жизни без армии. Так бывает, что призвание само находит тебя.

А потом судьба повела каждого по своей дороге.

Однажды в училище прибыла представительная делегация военных из ближневосточной страны. Смуглолицые арабы в форме, блистающей золотым шитьем, осматривали учебные классы, знакомились с бытом курсантов. Ознакомившись с показухой, арабы изъявили желание посетить полигон и побывать на стрельбах.

Взвод курсантов показал отличные результаты.

Арабы восхищенно цокали языками, начальство довольно улыбалось, представители Министерства обороны поглядывали на часы. Их утомили высокие гости, не бравшие в рот ни капли спиртного.

И тут одному из арабов захотелось уточнить технические характеристики станкового гранатомета. Как на грех, переводчик отлучился по нужде в отдаленный от наблюдательного пункта туалет.

Высокий чин с красными лампасами на брюках побагровел. Генерал-лейтенант заревел, как раненный в причинное место медведь:

– Где этот гребаный толмач?! Позорит, паскуда, перед гостями.

И тут произошло неожиданное. Из строя вышел курсант и, соблюдая правила устава, обратился к взводному:

– Разрешите, товарищ старший лейтенант, я попробую.

Брови взводного поползли вверх. Он опасливо покосился на багрового генерал-лейтенанта и прошипел:

– Бойцов, ты что, с дуба грохнулся? А если эти черножопые по-английски не понимают?!

Настырный курсант гнул свое:

– Я по-арабски попробую объясниться.

Взводный совсем очумел:

– Ты… на арабском? Ты, Бойцов, понимаешь, что говоришь?

Курсант пожал плечами:

– Понимаю.

Лейтенант испуганно завертел головой, подозревая, что с курсантом происходит что-то неладное. Он успел повертеть пальцем у виска, прежде чем за его спиной раздался генеральский рев.

– Лейтенант, ты что телишься? Давай курсанта к арабам!

Бойцов парадным шагом вышел из строя. Вытянувшись по струнке перед генералом, он отрапортовал:

– Курсант Бойцов по вашему приказанию прибыл.

Генерал испытывающе взглянул на него:

– Ты, сынок, серьезно язык знаешь?

– Самоучка, товарищ генерал-лейтенант, – признался Илья.

– Смотри, сынок, если облажаешься, из нарядов у меня не вылезешь, – по-отечески пообещал генерал.

Когда переводчик вернулся из отхожего места, то увидел следующую картину: ближневосточные гости оживленно болтали на родном языке, а их гидом был простой курсант.

Секрет Бойцова объяснялся просто. Его отец, инженер по профессии, строил гидротехнические сооружения в Сирии и Ираке. Там Бойцов-старший увлекся культурой незнакомой цивилизации. Приезжая домой, он привозил книги, которые читать следовало справа налево. В их доме появилось множество диковинных вещей, связанных с Востоком.

Командировки и нездоровый климат дельты рек Тигра и Евфрата подточили здоровье Бойцова-старшего. На комиссии ему дали группу инвалидности. О заграничных командировках он мог позабыть навсегда. Но увлечение Востоком осталось. Каким-то неведомым путем Бойцов-старший вычислил, что в их провинциальном городке живет еще один человек, знающий арабский мир как свои пять пальцев.

Дед со старорежимным именем Порфирий в сорок первом году попал в плен к немцам. Они отправили Порфирия Макаровича вкалывать на военный завод, расположенный на оккупированной французской территории. Солдат горбатиться на немцев не стал и, убив конвоира, бежал вместе с группой французов. Те по своим каналам установили связь с партизанами, сумевшими переправить беглецов в Алжир. Туда, к генералу де Голлю, стекались французы, которые собирались бороться против фашизма с оружием в руках.

Повоевать Порфирию Макаровичу довелось недолго. На колонну, везшую воду, боеприпасы и продукты в отдаленный форт, напал отряд кочевников. Этим парням было наплевать на мировую войну, антигитлеровскую коалицию и прочие выкрутасы большой политики. Они, как и их предки, столетиями промышляли разбойным ремеслом и работорговлей.

Переход через пустыню выдержали немногие пленники. Среди них оказался и Порфирий Макарович. Его продали шейху, управлявшему жизнью в оазисе, расположенном в самом сердце Сахары. Шейх, в свою очередь, подарил пленника старцу, считавшемуся в общине непревзойденным знатоком племенных традиций и религиозного права.

Караванные пути проходили далеко от оазиса. Вокруг зеленого островка простирались лишь раскаленные пески пустыни. Шансы на успешный побег были минимальными, а точнее – нулевыми. Порфирий Макарович на время смирился со своей участью.

Старец относился к нему хорошо. Он научил пленника арабской грамоте, чтобы читать Коран, и уговаривал принять ислам.

На закате дней старец решил совершить последнее путешествие к мусульманским святыням, расположенным на далеком Аравийском полуострове. Порфирий Макарович понял, что судьба предоставляет ему шанс. Он уговорил старца взять его с собой.

Когда караван пересек пустыню и добрался до Порт-Саида, пленник бежал. Египтяне передали иностранца колониальным властям. В свою очередь, английские чиновники застращали Порфирия Макаровича ужасами сталинских лагерей, перспективой расстрела, как только он пересечет границу Советской России, и прочими напастями.

На долгие годы Порфирий Макарович бросил якорь в Порт-Саиде. Он полюбил этот город, но не женился, не обзавелся детьми. Порфирий Макарович не хотел пускать корни в гостеприимной, но по-прежнему чужой земле.

Летом шестьдесят седьмого года на Ближнем Востоке вспыхнула очередная война. Мощнейшие египетские укрепления одно за другим падали под ударами израильтян. По городу наносились ракетно-бомбовые удары. Глядя на пылающие улицы и разрушенные дома, Порфирий Макарович вспоминал сорок первый год.

Но однажды все прекратилось. К Порфирию Макаровичу прибежал сосед и, ни слова не говоря, потащил в порт.

Когда они прибежали на пирс, араб показал на серые громадины кораблей, вставшие на рейд Порт-Саида.

– Русские пришли, – восторженно выдохнул араб, у которого под бомбами погиб сын.

Советская эскадра, в составе которой были ракетные крейсеры, эсминцы и десантные корабли, взяла город и побережье под свою защиту. Налеты авиации немедленно прекратились, а танковые колонны израильтян повернули обратно. Арабы молились на советских морских пехотинцев, когда те с развернутыми знаменами торжественным маршем прошли по центральной улице Порт-Саида.

Порфирий Макарович стоял в толпе и плакал от гордости, глядя на бравых парней в черных беретах.

Когда были потушены последние пожарища, он отправился в Каир, чтобы встретиться с сотрудниками советского посольства.

Пожилого человека встретили настороженно. Его рассказ выслушали с недоверием, но пообещали помочь вернуться на родину.

Однако дорога домой для старого солдата оказалась длиннее, чем он предполагал. С ним пожелал встретиться резидент советской разведки.

Человек, которого трудно было отличить от араба, встретился с Порфирием Макаровичем в неприметной забегаловке на окраине города. За чашкой крепчайшего кофе резидент повел неспешную беседу:

– Вы знаете, что Ближний Восток становится ареной противостояния между многими странами?

Порфирий Макарович с вежливой ехидцей уточнил:

– Эти земли уже второе тысячелетие являются таковыми. Кто здесь только не сражался: египтяне, хетты, греки, римляне, арабы, крестоносцы, турки, англичане…

Резидент поднял руки в шутливом жесте. Разведчик обязан знать человеческую психологию, иначе он обречен на быстрый провал. Седьмым чувством резидент понял, что с сидящим напротив человеком надо играть открытыми картами. Отказавшись от кальяна, резидент проводил официанта взглядом и, придвинувшись поближе, сказал весьма серьезным тоном:

– Порфирий Макарович, нам нужны в Египте свои глаза и уши.

– Кому это – нам? – собеседник задал вопрос, на который уже предполагал возможный ответ.

Резидент стал предельно внимательным. Он буквально буравил собеседника взглядом потеменевших глаз.

– Главному разведывательному управлению Генштаба, – внушительно произнес он.

Неискушенный в системе разведслужб Советского Союза, Порфирий Макарович разочарованно протянул:

– Значит, вы не из КГБ?!

– Мы делаем одно общее дело. Только каждая организация своими методами и на разных направлениях. – Достав из портсигара тонкую сигарету, резидент закурил, распространяя вокруг себя клубы ароматного дыма. – Впрочем, не будем забегать вперед. У меня, надеюсь, будет возможность поближе познакомить вас с организацией, которую я представляю…

Так началась вторая жизнь Порфирия Макаровича.

Под благовидным предлогом он переселился в зону Суэцкого канала. Резидент снабдил нового агента солидной денежной суммой. На эти деньги Порфирий Макарович открыл собственное дело и занялся коммерцией. Он много путешествовал по всему Ближнему Востоку, особенно часто бывая в Иерусалиме и Бейруте.

Информация, которую поставлял Порфирий Макарович, может, и не была из разряда совершенно секретных, но для оценки общего положения дел во взрывоопасном регионе имела важное значение.

В середине семидесятых годов случилось долгожданное: Центр разрешил своему агенту вернуться на родину.

Поселился Порфирий Макарович в провинции. На накопленные деньги купил деревянный дом с палисадником и маленьким огородиком. Туда-то и приходил инженер Бойцов с сыном, чтобы поупражняться в разговорном арабском языке.

Илья, открыв рот, слушал воспоминания старика, смотрел пожелтевшие фотографии, схватывал на лету незнакомые слова и фразы. Впрочем, фотографий у Порфирия Макаровича было немного, о своих мытарствах рассказывал он неохотно, о работе в разведке до поры до времени молчал вообще, но языку смышленого пацана учил с видимым удовольствием.

Он часто повторял:

– Родину, пацан, как и здоровье, ни за какие деньги не купишь.

Уроки, которые он преподал, Бойцов-младший запомнил.

После случая на полигоне курсанта Бойцова вызвал для собеседования представитель спецфакультета, готовившего кадры для Главного разведывательного управления Генштаба вооруженных сил. Без лишних предисловий майор со шрамом на лице спросил:

– Курсант, почему в анкете не указал, что владеешь арабским?

Бойцов четко отрапортовал:

– Счел свои познания весьма скромными.

– Ишь ты, – смягчившись, улыбнулся майор, – какие мы самокритичные. Как же ты, такой скромняга, в десантуру подался?

Илья улыбнулся в ответ:

– Рисковать люблю.

– Мы можем предоставить для этого неограниченные возможности, – с непроницаемым лицом предложил майор.

Бойцов не мог и не должен был знать, что люди из здания Главного разведуправления, расположенного на Хорошевском шоссе, более известного как «Аквариум», активно изучают его досье, отрабатывают окружение курсанта, скрупулезно изучают наклонности и характеристики потенциального кандидата.

ГРУ всегда отличалось тщательным подбором кадров. Поэтому за все смутные годы перестройки эта спецслужба не утратила своей мощи и значимости.

Илья не мог знать, что через несколько дней майор посетит отставного агента ГРУ по Ближнему Востоку и что за чаем с домашним вареньем Порфирий Макарович одобрит выбор своих коллег. Веское слово старика сыграло свою роль. Но Бойцову еще предстояло через многое пройти, прежде чем стать курсантом спецфакультета.

Несомненными плюсами Ильи были отличная физическая подготовка и склонность к языкам. В училище ему помимо арабского пришлось штудировать фарси – персидский язык, составленный на основе арабской графики. На этом языке говорит половина Афганистана и еще значительная доля населения некоторых беспокойных стран, расположенных за южными рубежами России.

Хотя руководство ГРУ клятвенно заверяло журналистов, что «Аквариум» не проводит активных мероприятий на территории сопредельных государств, знание языков Илья проверил на практике в ходе тайных операций.

Однако центр тревожных событий, происходящих в мире, с пугающей неизбежностью перемещался в Россию, а конкретнее – в определенную ее часть под названием Чечня. Сюда, в тень кавказских хребтов, текли деньги, оружие, наемники, религиозные фанатики и прочие составляющие компоненты джихада – священной войны мусульман против неверных.

Илья в священные войны не верил, зная, что за красивыми словами и цитатами из Корана скрываются шкурные интересы главарей, геополитические расчеты радикалов, желающих перекроить карту мира на свой лад, и обреченное упрямство убийц, осатаневших от пролитой крови. Таких людей майор Бойцов уничтожал без колебания. Это была его работа. Работа ликвидатора, призванного убивать для того, чтобы нормальные люди могли жить в мире.

Но еще больше Бойцов ненавидел предательство. Это чувство было растворено в крови спецназовца. С фанатиками, радикалами, наемниками все было ясно как божий день. Они воюют в открытую, с оружием в руках. Предатели действуют изнутри. Они, как раковая опухоль, разъедают организм государства, заражают ядом стяжательства и вседозволенности неустойчивые умы. Оплачивают свой комфорт жизнями тех, для кого присяга и верность Родине – не пустые слова. А потом самые умные из них сидят в уютных апартаментах и строчат мемуары, где представляют себя ангелами в белых одеждах.

* * *

Кафе с открытой террасой посетители своим вниманием не баловали. Людей в зале было мало, а на террасе с видом на Терек и того меньше. Такой расклад вполне устраивал товарищей, искавших уединенное место.

Слабый ветер от реки колыхал цветастый тент, под которыми прятались столы из красного пластика. Друзья сидели за крайним, расположенным у ограждения террасы.

Пока готовился заказанный шашлык, Верещагин успел в общих чертах изложить все обстоятельства расстрела колонны.

Бойцов слушал друга молча, не перебивая, стараясь вычленить из рассказа важные моменты.

Дьявол кроется в деталях. Вот эти самые детали и пытался не пропустить Бойцов.

Еще до встречи с другом он по своим каналам собрал информацию о происшедшей трагедии и фигурантах этого дела. Теперь он мысленно сопоставлял данные, смутные предположения и догадки, услышанные от Верещагина, с оперативными сведениями своего учреждения.

Когда от мангала потянуло ароматом жареного мяса, Бойцов предложил:

– Давай, Паша, накатим по сто граммов.

Верещагин угрюмо покачал головой:

– Не хочется. И так на душе тошно, да и самолет у меня скоро.

– За ребят! – настаивал спецназовец. Он щелкнул пальцами, подзывая официантку.

Через секунду на столе стояла бутылка водки местного разлива, на этикетке которой красовался герб Моздока.

Не чокаясь, друзья выпили и немного помолчали.

Первым нарушил молчание Бойцов. Видя живого, но подавленного друга, он попытался приободрить его:

– Ты, Паша, не терзайся. Твоей вины в происшедшем нет.

Десантник скрипнул зубами:

– Я уверен, Илья, что нас подставили! Колонну ждали, точно!

– Это факт, – согласился с очевидным Илья.

– Но кто? Кривонравов? Слишком явно он светился. Сам подогнал груз. Не может человек так глупо голову под топор подкладывать. Если Кривонравов связан с боевиками, то не мог он действовать так тупо. Может, зря я наговариваю на полковника, – рассуждал Верещагин, не притрагиваясь к дымящемуся шашлыку – Ну, видел я зажигалку, найденную на обочине. И такую же у полковника.

– Это почти ничего не доказывает, – опережая друга, сказал Илья.

Плеснув водки в стаканы, Верещагин произнес:

– Других доказательств у меня нет.

– Пусть следователи доказательства ищут.

Десантник сердито дернул плечом и нахмурился:

– У нас следаки за крайними охотятся. Главное – найти, на кого можно всех собак повесить или в грязи вывалять. А виноватые… – Он обреченно махнул рукой.

Пока Бойцов с аппетитом поглощал шашлык, Верещагин задумчиво смотрел на речной поток. Под солнцем река казалась живым существом, покрытым чешуей из серебристого металла, на котором играют солнечные блики.

Покончив с шашлыком, спецназовец вытер губы салфеткой и, тщательно подбирая слова, продолжил:

– Тут, Пашка, расклад такой намечается. Через несколько дней мою команду в ваши места перебрасывают. Будем на крупного зверя охотиться.

Десантник привстал со стула.

– Да ты сиди, – остановил его друг.

– Сулеймана обложить хотите? – выдохнул Верещагин.

Понизив голос, Илья подтвердил:

– Его, голубчика. За этой сволочью еще в первую чеченскую гонялись наши ребята. Думали, что положили гада. А он всплыл.

– Но вы же… – Не докончив, Верещагин осекся.

Он знал, что команда Бойцова занимается ликвидацией. Но вслух такие вещи не произносились. Решение о внесудебной ликвидации наиболее опасных террористов и главарей непримиримых боевиков было не совсем безупречным с точки зрения законности. Но каждый здравомыслящий человек понимал, что на данном этапе чеченской кампании это решение было меньшим злом из всех возможных.

– Ликвидаторы, – докончил слова друга Бойцов, – Ты забыл, что в придачу к этому я еще и офицер разведки. А нам проявлять инициативу не запрещено. Это в войсках лишняя инициатива наказуема. Мы же не мясники по забою скота. Иногда и головой должны работать. Но о главной моей специализации, Пашка, старайся даже не вспоминать. Я когда-то сболтнул лишнего.

О тайной миссии подразделения друга Верещагин догадался сам. Полгода тому назад десантники принимали участие в операции в приграничных с Грузией районах. Они держали оборону на горном перевале. Командование передало сообщение, что с сопредельной стороны к границе идет крупный отряд боевиков. Перед ними уходит от преследования группа своих. Десантникам следовало отсечь банду и не перестрелять своих. Своими как раз и оказалась команда Бойцова.

Уничтожение полевого командира, окопавшегося на территории сопредельного государства, прошло не совсем гладко. Кто-то из бдительных и продажных грузинских пограничников сообщил боевикам о передвижении отряда. Поднятые по команде отряды объединились в одну стаю и начали преследование спецназовцев, повинных в смерти их главаря.

Все закончилось благополучно. Напоровшись на кинжальный огонь десантников, чечены скатились с перевала, как тающий снег под лучами весеннего солнца. В бою приняла участие и группа спецназовцев Ильи Бойцова.

Буквально на следующий день все информационные агентства сообщили о гибели крупной фигуры из окружения непризнанного российскими властями президента Масхадова. Очередной эмир закончил свой путь с расколотым пулей черепом. Официальный Тбилиси поднял крик по поводу незаконного вторжения российских военных на территорию суверенного государства. Но российское Министерство обороны и представители МИДа активно отрицали подобное вмешательство.

Всю эту словесную перепалку Илья и Павел слышали в сводках новостей, передаваемых по радио. Десантники вернулись на место постоянной дислокации, куда и заглянул командир спецназовцев.

Офицеры уже успели выпить за встречу и добавить еще по одной. Тогда-то Верещагин и спросил у друга:

– Твоя работа?

– Моя, – без ложной скромности ответил Бойцов.

Слегка захмелевший капитан сказал:

– Лихо.

На что Бойцов, тоже бывший навеселе, спохватился и предупредил:

– Но это строго секретная информация!

– Понятно, – качнул головой десантник.

Удивительно быстро протрезвевший спецназовец пытался исправить оплошность:

– Нет, ты не понял. Это сверхсекретная информация.

Тогда Верещагин успокоил товарища. Внимательно посмотрев другу в глаза, он сказал:

– Нет ничего тайного, что не стало бы явным. Но в этом мире все должно быть уравновешено. Журналисты и историки вытаскивают тайны на обозрение широкой публики. Спецхраны оберегают их как зеницу ока. А мы, солдаты, защищаем и тех, и других. Ну а вы, спецслужбы, делаете эти тайны. Так что, Илья, у каждого своя работа, и я выполнять чужую не собираюсь. Журналюги к нам не приезжают. Интервью у пахарей войны не берут, а больше мне делиться не с кем. Так что, – он прикрыл рот ладонью, – могила.

Беседу Верещагин постарался стереть из памяти, но это оказалось невозможным…

Ветер с Терека принес прохладу.

Бойцов подставил под легкие порывы ветра лицо.

Верещагин смотрел на друга и вспоминал, как во время прыжков с парашютом в училище, когда Илья еще не перешел на спецфакультет, тоже дул легкий ветер…

Кто-то из московского начальства, наплевав на предупреждения метеорологов, решил блеснуть перед комиссией из Министерства обороны выучкой курсантов. Метеорологи предупреждали о сгущавшемся тумане. Высокий начальник заявил, что туман десантуре не помеха и что ветер разгонит эту муть.

По вине высокопоставленного идиота десантирование началось в условиях нулевой видимости. И все было бы ничего, но со всех сторон полигон окружали озера. Спасательная служба на озерах была. Однако в тумане спасатели оказались бесполезными. Звук на воде разносится далеко.

Ветер усилился. Он не смог разогнать туман, который, точно косматый зверь, прижался к земле, распластался по поверхности озер, уполз в леса.

Верещагин, десантировавшийся за другом, видел, как Илью уносит к озеру. Тот пытался маневрировать, но ничего не получалось. Купол его парашюта завис над линзой озера, чтобы затем стремительно опуститься вниз.

Верещагин приземлился более удачно. Он быстро погасил купол, сбросил лямки и тяжелую амуницию. С разгона нырнув в стылую воду, Верещагин задохнулся от холода. Он торопился, потому что знал – в полной амуниции, оказавшись в холодной воде озера, десантник камнем идет ко дну.

Верещагин плыл вразмашку, ориентируясь на белое пятно парашюта, распластавшегося на воде. Добравшись до места неудачного приземления друга, он сделал глубокий вдох. Нырял Верещагин с открытыми глазами. В озерной мути увидеть человека не так-то просто.

Стараясь не запутаться в стропах парашюта, Павел добрался до друга, уже успевшего нахлебаться воды. Рывком отстегнув лямки, он подтолкнул обмякшее тело Ильи к поверхности. Бойцов инстинктивно глотнул воздух, ошалело замотал головой. Не ожидавшему такой прыти Верещагину пришлось садануть друга по челюсти. Тот пытался вцепиться в своего спасителя и потянуть на дно.

Подоспевшие спасатели втащили обоих курсантов в лодку. Отплевываясь пропахшей тиной озерной водой, Павел костерил дуболома, приказавшего совершить десантирование.

Илья, медленно приходивший в себя, улыбался посиневшими губами, ни на секунду не отпуская ладонь спасшего его друга…

* * *

Одернув рукав куртки, Верещагин посмотрел на часы. Стрелки неумолимо отсчитывали быстротечное время.

– Скоро самолет, надо двигаться на «взлетку», – произнес он.

Бойцов не понял:

– Куда?

– В аэропорт, – засмеялся Верещагин.

– Совсем мы с этой войной замудохались. Даже нормально говорить разучились. Шпарим специфическими словечками. Скоро жестами объясняться начнем, – расплачиваясь с официанткой, посетовал Илья.

Поднимаясь, приятель пожал плечами:

– Ничего особенного. У людей определенных профессий свой жаргон. Мы и на пенсии парки будем называть «зеленкой».

Илья, перехватывая у друга сумку, хмыкнул:

– Если доживем до пенсии. – И добавил словами известного романса: – Кавалергарда век недолог.

У выхода из кафе друзья поймали такси. Сторговавшись с шустрым таксистом, похожим на крысу в кепке, офицеры направились в аэропорт. Они сидели на заднем сиденье, продолжая приглушенными голосами разговор. Таксист вертел головой, пытаясь вникнуть в суть беседы клиентов. Он то и дело поглядывал в зеркало, которое отражало лица пассажиров.

Бойцову такое любопытство крайне не понравилось. Он нагнулся к водителю, натянул ему кепку на уши, после чего предупредил:

– Смотри на дорогу, джигит!

– Ты чего, дорогой? – заныл таксист.

Спецназовец добавил металла в голосе:

– Дорогими жена да мама с папой бывают. А я в тебе родственных черт не нахожу. Так что кончай базарить и гони побыстрее на «взлетку».

Больше водила офицеров не беспокоил.

В буфете аэропорта друзья выпили на посошок по порции местной, не слишком хорошей водки.

Женский, но механический голос объявил о начале регистрации рейса на Москву. К стойке потянулись люди с паспортами, билетами и багажом в руках.

Бойцов заключил друга в объятия.

– Ладно, Пашка, езжай в Белокаменную и ни о чем не думай! А мы тут пошустрим маленько. Предъявим счета за ребят и за тебя кому следует.

Слегка отстранившись, Верещагин заглянул другу в глаза.

– Не получится не думать. Я и сейчас не понимаю, на хрена я в Москву лечу. Мое место здесь.

Людской поток обтекал друзей, стоявших в центре зала.

В глазах спецназовца Верещагин прочел недоговоренность.

– Ты еще что-то хочешь сказать? – спросил он.

После минутного замешательства Бойцов ответил:

– Знаешь, Пашка, у Кривонравова сын в Москве есть. Крутой фирмач, по моим данным. Занимается всем понемногу, но очень быстро поднялся. Ты бы присмотрелся к полковничьему отпрыску на досуге. Может, оттуда ниточка потянется. – Помолчав, он добавил: – Только дров не наломай.

На лице десантника появилась жесткая улыбка.

– Заметано. Найду, с какой стороны подкатить. И консультант у меня в Первопрестольной имеется. Хороший консультант…

Крепкое рукопожатие, которым обменялись друзья, завершило процедуру прощания. Верещагин направился к регистрационной стойке, а Бойцов вышел на улицу.

Он сидел на лавке, пока не услышал рев двигателей самолета. Спецназовец поднял глаза, провожая взглядом друга, уносящегося вместе с лайнером в поднебесье.

Глава 7

Дом на окраине селения, расположенного километрах в пяти к северу от Аргуна, казался сказочным замком. Среди так и не восстановленных развалин он выделялся белизной стен и крышей, крытой красной черепицей.

Федералы не проявляли к опустевшему селению никакого интереса. Здесь от силы проживало чуть более дюжины семей, не замеченных в связях с боевиками. Оставшимся жителям пришлось пережить несколько зачисток, которые никаких результатов не принесли. Гораздо больше проблем возникало в расположенном неподалеку Аргуне. Здешние же места считались чуть ли не оазисом спокойствия.

Добротный дом на окраине селения принадлежал уважаемому человеку – Беслану Ганирову, разменявшему уже восьмой десяток лет. Трое сыновей Ганирова погибли еще в первую чеченскую войну на улицах Грозного. Русский танкист удачным выстрелом накрыл «Жигули», в которых ехали братья Ганировы. С тех пор старик ушел в себя. Политикой не занимался. В связях с боевиками замечен не был. С федералами вел себя подчеркнуто холодно, но вражды не выказывал.

Когда-то Беслан ворочал большими делами. Теперь он доживал свой век в шикарных хоромах, чудом уцелевших при обстреле селения реактивной артиллерией.

– Аллах сохранил дом, а взамен потребовал детей, – шептались местные.

В советские времена Беслан Ганиров занимался строительством. Под его руководством бригады шабашников возводили в казахстанских степях жилые поселки, животноводческие комплексы, элеваторы для хранения зерна и прочие строения. Шабашники много работали и много получали. Председатели совхозов специально для них вели двойную бухгалтерию и проплачивали заработанное «черным налом».

Беслан вырос в этих диких азиатских степях. Его вместе с родителями доставили сюда в вагоне для перевозки скота. Лютой зимой, когда степь каменеет от холода, депортированных чеченцев выбросили в снег на глухом полустанке. Солдаты НКВД вручили каждому по лопате и приказали рыть землянки. Яма, выдолбленная в стылой земле, стала первым строением, возведенным Бесланом Ганировым. Гораздо позднее он понял, что на строительстве можно неплохо заработать, а деньги в любом обществе означают свободу.

Страна ждала от степной республики большого хлеба. На подъем целины направлялись огромные средства, которые требовалось освоить в кратчайшие сроки. Руководители хозяйств хватались за голову, читая планы, спущенные сверху. Рабочих рук в хозяйствах не хватало. И тут, как по мановению волшебной палочки, перед озадаченным руководителем появлялся Беслан со своими людьми.

Он брался за любое задание. Его не пугали сжатые сроки и тяжелые условия. Взамен он выдвигал два требования: платить в тройном размере и не лезть с ценными указаниями. Руководители хозяйств, выдерживающие эти условия, получали потом правительственные награды и новые высокие назначения. Их физиономии мелькали в телевизионных трансляциях с партийных съездов и на первых полосах центральных газет. Их называли крепкими хозяйственниками, передовиками социалистического производства. А Беслан, оставаясь в тени, получал деньги. Хорошие деньги.

Бригады, которые он контролировал, состояли преимущественно из выходцев с Северного Кавказа. Костяк составляли чеченцы, но были и даргинцы, ингуши, адыгейцы, ногайцы. Русских Беслан брал в дело неохотно. Он обвинял их в пьянстве и лени, но настоящие причины были глубже. Где-то в сумеречных закоулках подсознания, на генном уровне, жила в душе чеченца нелюбовь к представителям этой нации. Но если возникала необходимость в каком-либо специалисте, Беслан задвигал эту нелюбовь куда подальше.

Когда депортированным народам разрешили вернуться на родину, семья Ганировых охотно воспользовалась этой возможностью. В родовом селении Беслан построил дом, помог старикам обзавестись хозяйством, женился, наделал сыновей, негласно проспонсировал возведение мечети, навербовал в свои бригады молодежи и вернулся заколачивать деньги в казахские степи.

На сезонные шабашки уезжали многие. Беслан давал возможность хорошо заработать, поэтому его имя пользовалось почетом и уважением. Он заматерел, стал настоящим главой рода. Каждое его слово имело вес и значение.

Но это было дома. А в азиатских степях за место под солнцем приходилось драться. Руководители хозяйств становились поприжимистее, да и конкурентов прибавилось. Разные шустрые оперативники райотделов по борьбе с расхищением социалистической собственности требовали новых взяток. Партийные начальники тоже не отставали. И те, и другие пытались доить бригады шабашников по полной программе. Но Беслан умудрялся вести дело с прежним размахом. Впрочем, случались досадные промахи, один из которых чуть было не стоил ему свободы.

Колченогий казах – председатель крупного колхоза – решил «кинуть» бригаду шабашников. Он отказался платить за выполненную работу по тройному тарифу. Более того, когда Беслан приехал уладить конфликт миром, обнаглевший азиат грубо оскорбил его.

– Жаль, Сталин не додавил вас, черножопых, – сказал колченогий, швыряя к ногам Беслана ведомость. – Расписывайся в получении денег и проваливай в свой аул!

Ведомость шеф шабашников подписал и, аккуратно сложив, спрятал в карман. Выходя из кабинета, Беслан недобро сверкнул глазами. У двери он задержался, чтобы, не поворачивая головы, пообещать:

– За кидалово ты, верблюжья задница, ответишь. Жопой саксаул щипать будешь, если положенные бабки моим людям не выплатишь.

Казах угрозу воспринял серьезно. Он не стал обращаться в милицию или писать письма в партийные органы. Четверо крепких парней, состоявших в родственных связях с председателем совхоза, денно и нощно стали его охранять. Клановая преданность на Востоке надежнее законов и правоохранительных органов. В кольце родственников, которым платил из сэкономленных денег, казах чувствовал себя как за каменной стеной.

Для Беслана сложившаяся ситуация грозила утратой авторитета. Он рассчитался с людьми из собственного кармана. Однако по степи уже поползли нехорошие слухи о том, что при желании даже Ганирова можно развести на бабки. Дурной пример заразителен, это Беслан хорошо понимал. Другие руководители могли последовать примеру колченогого, и тогда с налаженным делом можно было бы распрощаться.

Вот тогда в вагончике, стоявшем у недостроенной зерносушилки, и появился крепко сбитый парень с бычьей шеей и глазами отморозка.

Вагончик был штаб-квартирой Беслана, его резиденцией и местом для решения самых деликатных вопросов. Тут производились расчеты, заключались новые контракты, хранилось нечто вроде «общака», из которого выплачивались и реальные, а не прописанные на бумаге, зарплаты, и взятки.

Парня звали Арби Зараев.

Под началом Беслана он работал всего лишь второй сезон, но тот уже успел присмотреться к этому немногословному мрачноватому соплеменнику.

Арби был выходцем из южных районов Чечни. В глухом ауле у него остались престарелая мать и несколько сестер. Отец Арби, работавший пастухом, погиб при невыясненных обстоятельствах. Его нашли зарезанным возле колхозной кошары, из которой пропали несколько овец. Местные поговаривали, что видели в горах двух бродяг, у одного из которых на плече болталось ружье, принадлежавшее отцу Арби.

На некоторое время подросток исчез из дома. Куда отправился Арби, где он провел несколько дней, никто не спрашивал. А через неделю горный поток прибил к берегу тела двух мертвецов с располосованными глотками и изуродованными лицами. В пустые глазницы кто-то вставил убитым овечьи глаза. С тех пор молчаливого парня побаивались даже односельчане.

Беслан, знавший о происшедшем, взял парня под свое крыло без колебаний. Работал Арби, как и все, но было в нем что-то особенное. Держался он особняком, словно был прямым потомком пророка Мохаммеда, не желающего унижаться общением с простыми смертными. Говорил мало, умел держать себя в руках, с готовностью исполнял любой приказ Беслана. В парне чувствовалась внутренняя сила, которую он не выставлял напоказ. Поэтому с выбором кандидатуры для выполнения задуманного у Беслана проблем не было.

В вагончике состоялась короткая беседа с далеко идущими последствиями.

– Арби, нас обманули, – скорбно произнес Ганиров.

Сидевший на краешке табуретки молодой чеченец ответил скупой однозначной фразой. При этом его верхняя губа чуть приподнялась, обнажая ряд ровных белых зубов.

– Я знаю.

– Нас назвали черножопыми недобитками.

– Я знаю. – Губа Арби задиралась все выше и выше, как у волка, увидевшего противника.

– Надо наказать колченогого козла. Наказать так, чтобы другим неповадно было. Ты берешься за это дело?

Тогда Арби согласился. Он отказался брать с собой помощников, пообещав, что исполнит все сам. Так и случилось.

Колченогий председатель имел одну слабость. Он с ума сходил от белокурых женщин европейского типа. Очередная пассия председателя заведовала фельдшерским пунктом, расположенным в главной усадьбе соседнего хозяйства. На свидания казах ездил один. Родственники не одобряли подобного блуда, а жена, похожая на каменное изваяние с вершин древних курганов, устраивала настоящие битвы с битьем посуды, царапаньем физиономии и вырыванием волос. Покорными женщины, выросшие в степи, вопреки расхожему мнению, никогда не были. Поэтому на свидания казах отправлялся без охраны, то есть без родственников, готовых настучать скандалистке-жене в самый неподходящий момент.

О дальнейшем Беслан знал со слов своего подручного. Больше полумесяца Арби пас обидчика, вычисляя каждый его шаг. Он выяснил маршрут передвижения и даты визитов. Осмотрел местность и изучил привычки будущей жертвы.

Амурным утехам любовники предавались на берегу искусственного озера – в домике, где смотрители за шлюзами хранили свой инструментарий. Он-то и стал орудием убийства.

Арби ворвался в домик, когда парочка находилась на пике страсти. Звезданув председателя по затылку стальным рычагом, служившим для подъема задвижек шлюза, убийца сделал паузу. Он выпрямился, ударом ноги столкнул обмякшее тело на грязный пол, чтобы приняться за истошно визжащую фельдшерицу.

Женщина не знала, что в кузове машины, на которой приехал убийца, лежит ее муж, в глотку которого Арби залил не менее литра водки. Сделав из любовников стальной кочергой две отбивные, убийца оставил трупы плавать в луже крови. Мужа покойницы он сбросил в яму возле северной стороны шлюза. Парень умел заметать следы.

Следствию была предложена готовая версия: разъяренный муж, разогретый алкоголем, в состоянии аффекта убивает неверную жену и ее любовника, а затем кончает жизнь самоубийством.

Но на беду Беслана и его подручного, сработавшего безупречно, вдова стала настаивать, чтобы следаки копнули поглубже. У бабы, похожей на каменное изваяние, оказались большие связи в правительстве республики. Колченогого мужа она по-настоящему любила. Следователи принялись носом землю рыть, стараясь прояснить дело до конца.

Почувствовав, что земля начинает гореть под ногами, Беслан вызвал парня к себе. Беседа состоялась все в том же вагончике, в тени недостроенной зерносушилки.

– Арби, ты сделал все хорошо. Но сейчас тебе лучше уехать, – чеканя каждое слово, произнес Ганиров.

– Понимаю, Беслан. Как скажешь. – Казалось, парень принимает волю старшего с покорностью барана, бредущего за пастухом.

Беслан между тем продолжал инструктировать убийцу:

– О деньгах не беспокойся. Получишь сполна. Часть отдам тебе. Часть передадут матери. Домой покуда не возвращайся. Поезжай в Москву. Я дам тебе адреса хороших людей. Они помогут устроиться, дадут кров над головой, помогут с работой.

Парень слушал молча, лишь изредка кивая в такт говорящему. При этом холодные глаза убийцы смотрели на Беслана не мигая. Будучи и сам не робкого десятка, Ганиров чувствовал, как спину пробирает холодок.

Когда он закончил и протянул пакет с деньгами, Арби сказал:

– Я думал, что ты меня убьешь.

– Что? – удивленно вскинул брови Беслан. – Зачем же?!

Пряча за отворот куртки пакет с деньгами, убийца с легкой усмешкой пояснил:

– Убьешь и бросишь в степи лисицам. Я бы так поступил. Зачем оставлять человека, который может свидетельствовать против тебя. Мертвецы умеют хранить молчание, а живого всегда можно заставить говорить. За меня мстить некому. – Застегивая молнию, Арби добавил: – Но ты сделал правильный выбор.

Он бесшумно выскользнул из вагончика, чтобы раствориться в ночной степи.

– Жизнь покажет, – бросил ему в спину Беслан.

Так, на время, дороги Беслана Ганирова и Арби Зараева разошлись.

Годы брали свое. Беслан и заметить не успел, как подкралась старость, подросли сыновья, а в бороде не осталось ни единого черного волоска. Он свернул свои дела в степной республике, осел в родных краях.

По слухам, и у Арби все складывалось неплохо. Парень воспользовался шансом, поступил в Институт нефтегазовой промышленности на заочное отделение, готовился стать инженером. С такой специальностью пусть скромное, но стабильное будущее было ему гарантировано. На время Беслан позабыл о своем подручном.

Но зимой девяносто пятого года их дороги вновь пересеклись.

Беслан уже успел оплакать убитых сыновей, так и не погребенных по мусульманскому обряду. Они остались лежать, впрессованные танковыми гусеницами в куске искореженного металла на улицах разрушенного Грозного. С их гибелью у старика не осталось ничего, что удерживало бы его на этом свете. Так, по крайней мере, ему казалось.

Но Беслан не позволял себе раскиснуть – ведь война никого не обошла стороной. Теперь она грохотала эхом выстрелов крупнокалиберных пулеметов на самой окраине села.

Когда скоротечный бой с окруженными на окраине мотострелками закончился, в село вошли боевики. Крупный отряд, оставивший по приказу генерала Дудаева плацдарм у реки Сунджа, передислоцировался на юг республики. Там, на заранее подготовленных базах, они планировали отдышаться, провести перегруппировку, чтобы ударить по федералам с новой силой.

Командовал отрядом не кто иной, как Арби Зараев.

Беслан сразу узнал его, хотя сделать это было непросто. Из подвижного, быстрого молодого человека он превратился в массивного неспешного мужчину с густой окладистой бородой.

Одетый в камуфлированную форму, «разгрузку» с топорщившимися от боеприпасов карманами, Арби стоял возле группы пленных. Солдаты, присевшие на корточки, почти еще дети, испуганно таращились на бородача, отдававшего приказы на непонятном языке. Только сидевший в центре лейтенант, чьи русые волосы слиплись от крови, сочившейся из раны на голове, смотрел на командира боевиков с нескрываемой ненавистью.

Бывшего босса командир боевиков встретил спокойным, полным превосходства взглядом. Когда тот подошел поближе, Арби поприветствовал старика:

– Здравствуй, Беслан! Вот и свиделись.

– Здравствуй, – ответил Ганиров.

Возвысив голос, чтобы слышали окружающие, полевой командир произнес:

– Я знаю про твоих сыновей. Они погибли, как воины.

– На все воля Аллаха, – скорбно отозвался Беслан.

Громкие слова не трогали душу старика. Он никогда не был религиозным фанатиком. Но в сыновьях заключалась вся его жизнь. Их смерть вынула у Ганирова из груди сердце, и эта пустота болела больше всего. Ни молитвы, ни повседневные заботы не могли заглушить эту боль. Жизнь не терпит пустоты. Ее место занимает или смирение, или желание отомстить. Беслан Ганиров выбрал последнее.

Подойдя к старому знакомому, Ганиров что-то прошептал ему на ухо.

Через несколько минут группу пленников вывели на окраину села. Солдат срочной службы пинками согнали в змеившийся вдоль околицы овраг, тянувшийся до протекавшей рядом с селением речушки.

Стоя на краю оврага, командир боевиков зычным голосом приказал:

– Бегите к реке! Она приведет вас к дороге. Никогда сюда не возвращайтесь. Мы не звери. Детей не убиваем. Так и скажите своим толстозадым генералам. Но запомните, если вернетесь, мы заставим вас жрать собственные потроха.

Солдаты, осыпаемые градом насмешек, вжав головы в плечи, ринулись по каменистому дну оврага к реке. Они бежали, а в спину бойцам смотрел раненый лейтенант, которого боевики не отпустили. Офицер провожал бойцов взглядом, в котором не было ни презрения, ни разочарования в подчиненных. Только одна тоска. Он ведь и сам был почти мальчишкой, успевшим прослужить после окончания училища совсем немного.

Зайдя за спину лейтенанта, Беслан Ганиров протянул руку. Следовавший за ним командир боевиков вложил в раскрытую ладонь старика массивную рукоять охотничьего ножа с широким лезвием, утонченным канавками для стока крови. Взмахнув рукой, Беслан всадил нож в шею лейтенанта.

Офицер захрипел и опустился на колени. Жизнь не хотела покидать молодое тело. Офицер пытался подняться, но ноги не слушались его.

– Помоги, – гаркнул командир одному из боевиков.

Подскочивший верзила выстрелом в затылок добил пленного.

Пнув труп носком сапога, Арби Зараев расплылся в улыбке:

– Видишь, Беслан, одной собакой меньше. Они дорого заплатят за смерть наших братьев, за смерть твоих сыновей. Теперь мы будем хозяевами своей земли.

Стирая с лица кровь жертвы, Беслан Ганиров глухо, по-звериному, проурчал:

– Одного мало. Они забрали у меня троих.

Подхватив старика под локоть, командир отряда отвел Беслана от края оврага. Глядя, как сбрасывают вниз труп, он пообещал:

– Будет больше. Война только началась. И чтобы ее выиграть, одной милости Аллаха мало. Нужны люди, оружие, еда, боеприпасы, лекарства для раненых и многое другое.

Старик прервал его:

– Я понимаю. Не продолжай. Все это можно купить за деньги.

– Верно, – усмехнулся главарь боевиков.

Беслан, растопырив перед лицом собственную пятерню, созерцал перепачканные кровью пальцы. Утолщенные в суставах, иссушенные временем, с длинными, но чистыми ногтями, они напоминали лапу стервятника, успевшего полакомиться мясом жертвы.

– Деньги зарабатывать я умею, – усмехаясь своим потаенным мыслям, произнес старик.

Арби, а точнее полевой командир, известный под именем Сулейман, одобрительно хлопнул собеседника по плечу:

– Вот и отлично. Значит, повоюем…

Эта встреча вдохнула в дряблое тело Беслана Ганирова новую жизнь. Он быстро восстановил связи с деловыми партнерами за пределами Чечни. Но теперь его бизнес носил специфический характер. Из южных районов степной республики курьеры, работавшие на Ганирова, везли пакеты с вязким, похожим на застывшее коровье дерьмо веществом. В российских городах, и прежде всего Москве, героин низкой очистки не задерживался и попадал к дилерам. А уж от них он расползался по провонявшим ацетоном или разбавителем наркопритонам, подворотням, недостроенным корпусам остановившихся заводов. Эта «дурь» предназначалась для сопливой молодежи и конченых наркотов, крепко сидевших на игле.

Для привередливых клиентов Ганиров поставлял товар классом повыше. Афганский опиум высокой очистки и белый, как снег на горных вершинах, кокаин приходили из дальнего зарубежья.

Товар по своим каналам переправлял Сулейман.

* * *

По официальным сводкам, полевой командир Сулейман погиб в ходе общевойсковой операции, проведенной в южных районах Чечни. Лишь немногие знали, что он с располосованным осколком брюхом вырвался из кольца окружения. Придерживая обеими руками вываливающиеся внутренности, полевой командир по руслу обмелевшей реки угрем проскользнул через все кордоны и заставы. В пастушьей лачуге он отлежался, вправил не задетые осколками внутренности и сшил разорванную полость суровыми нитками. Подоспевшие на помощь боевики из отрядов Масхадова вывезли Сулеймана в более надежное укрытие.

Через месяц он перебрался в Иорданию, где и был прооперирован.

Оправившись, Сулейман пытался разобраться в быстро меняющейся обстановке. Он пытался наладить контакты с влиятельными людьми, искал доступ к большим деньгам, аккумулированным в так называемых благотворительных мусульманских фондах. По приказу из Чечни для вербовки наемников Сулейман наведался в тренировочные лагеря исламских фундаменталистов, расположенные на Ближнем Востоке. Оттуда его откомандировали в такую глухомань, в которой верблюд мог подохнуть от тоски. В афганском Регистане он долго задерживаться не стал. За талибов всерьез собирались взяться американцы. Дни их были сочтены.

Однако заграничные вояжи расширяют кругозор. Сулейман многое понял, сделав для себя выводы. Он уяснил, что война – это хорошо организованный бизнес со своими правилами. Что бедные – это всего лишь расходный материал в прибыльном бизнесе. Что настоящие дирижеры всегда находятся в тени и получают причитающиеся проценты. Что стать таким дирижером труднее, чем попасть в райские кущи, потому что все роли уже распределены и лучшие места давно заняты.

Деньги дают под известное имя, или, как принято выражаться у менеджеров, под раскрученный бренд. Басаев – это бренд. Хаттаб – это бренд. А Сулейман оставался одним из многих полевых командиров. Мелкой монетой для размена в большой игре. Сражаясь же за дело ислама, можно было сделать себе имя, а значит, обеспечить будущее.

Сулейман умел держать нос по ветру. Находясь в Иордании, он совершил несколько поездок в соседнее государство. Побывав в Саудовской Аравии, Сулейман понял, что и сам ислам бывает разным. Кто-то молится под открытым небом, а потом отправляется спать в рваную палатку. А кто-то возносит хвалу Аллаху в мечетях под золотыми куполами, после чего отправляется на роскошной машине в дом, переполненный благами западной цивилизации. Кто-то живет надеждой, что смерть сменит постылую нищету, голод и убожество на вечную жизнь в райских садах. А кто-то, не дожидаясь благословения Аллаха, строит свой индивидуальный рай на грешной земле.

В Саудовской Аравии, этом королевстве, лопающемся от нефтедолларов и денег паломников, совершающих хадж к святым местам, Сулейман стал ярым ваххабитом. В глубине души он признавался сам себе, что ни черта не понимает в этом религиозном учении. Но приверженность ваххабизму хорошо оплачивалась, и это было главным.

Со временем Сулеймана начало тошнить от пустынных пейзажей, занудных разговоров старцев, разбирающих тонкости учения, и их непонятных проповедей, повышенного внимания иорданской контрразведки и их конкурентов из саудовских спецслужб. Кроме того, участие в наркобизнесе было сопряжено с определенным риском. В любой момент высокопоставленные покровители могли сдать Сулеймана. Но больше всего донимала крысиная возня таких же, как он сам, пешек, оказавшихся за границей своей родины, старавшихся продать себя подороже.

По ночам Сулейману снились горы, утренний туман, сползающий по склонам в долины, вьющиеся серпантином дороги, на которых так удобно устраивать засады, буковые рощи и развалины старинных башен, служивших укрытием его далеким предкам.

Потом в сон врывались менее идиллические картины. Туман оказывался пороховым дымом, стелющимся вдоль дорог с горящими машинами. От склонов тянулся инверсионный след запущенной зенитной ракеты, ищущей воздушную цель. И только буковый лес в снах боевика продолжал шептать своими ветвями извечную песню.

Когда отряды Шамиля Басаева вторглись в Дагестан, Сулейман понял – пора возвращаться. В Чечне начинались большие дела.

Перед отъездом он встретился с некоторыми влиятельными людьми, которые на первых порах помогли деньгами.

Один из них, грузный шейх с бородкой а-ля Троцкий, объяснил свою щедрость:

– Мы инвестируем деньги не в вас, а в джихад против неверных. Постарайтесь оправдать наши надежды.

– Все деньги принадлежат Аллаху, – покорно склонив голову, ответил Сулейман.

Но он-то знал истинную причину щедрости толстозадого шейха, владевшего дюжиной нефтяных скважин на Аравийском полуострове в зоне Персидского залива. Сулейман знал, что американцы после событий 11 сентября решили уменьшить зависимость своей экономики от ближневосточной нефти. Покупая нефть у арабов, они невольно спонсировали террористов. Теперь янки пытались разнообразить источники поставок нефти в свою страну.

Россия в списке потенциальных кандидатов на поставки могла занять первое место. С ее неограниченными запасами, работягами, готовыми вкалывать за пригоршню долларов в самых суровых условиях, с ее опытом нефтедобычи, а главное – с ее продажными чиновниками и алчными олигархами, вывозящими прибыль в западные банки, – Россия могла с успехом заменить Саудовскую Аравию.

Но кто станет делать ставку на нестабильную страну?! Страну, где идет широкомасштабная война. Где на улицах городов гремят взрывы, а магистральные нефтепроводы в любой момент могут стать объектом террористической атаки. Бизнес любит порядок и предсказуемость. Поэтому, спонсируя войну в России, шейх обеспечивал стабильность своих доходов. Продолжение войны в далекой стране лежало в сфере его экономических интересов, а Аллаха должны были умилостивить трупы неверных.

Деньги творят чудеса. Имея деньги, вы можете стать известной эстрадной звездой или прослыть мудрецом, знающим ответы на все вопросы бытия. Можете приобрести непререкаемый авторитет или превратиться в филантропа, на которого бедняки будут молиться как на икону. А можно нанять банду головорезов, чтобы зарабатывать на войне еще большие деньги.

Сулейман знал, где найти нужных людей. Его вербовщики шныряли по лагерям беженцев, отбирая готовую на все, только чтобы вырваться из нищеты, молодежь. Юнцов переправляли на базы, расположенные на территории сопредельного государства. Но это был сырой материал, полуфабрикат, из которого еще предстояло сделать настоящих волков. С сопляками заниматься серьезными делами Сулейман не собирался.

Костяк банды составили надежные, проверенные в боях кадры. Группа наемников, выполнявшая одновременно роль инструкторов, усилила отряд. Среди них были идейные религиозные фанатики, начавшие свой личный джихад еще в Афгане. Были и просто любители подзаработать на крови.

С Бесланом Ганировым Сулейман связи не терял никогда. Он был его доверенным лицом в Чечне. Его информатором и деловым партнером. Его курицей, несущей золотые яйца, и одновременно наставником. Связь со стариком Сулейман тщательно скрывал. Встречи проводил с соблюдением всех правил конспирации. Они дополняли друг друга как сиамские близнецы, у которых общая кровеносная система.

* * *

Дом старика, расположенный в относительно мирном районе, Сулейман использовал для встреч в исключительных случаях. С документами, купленными у продажного чиновника из паспортно-визовой службы, он мог беспрепятственно проехать через любой блокпост.

Обычно его сопровождали трое телохранителей с надежно спрятанным оружием. Пока Сулейман с хозяином дома обсуждали планы на будущее или подсчитывали доходы от продажи наркотиков и финансовых махинаций, боевики коротали время в комнате на первом этаже дома. Молчаливая женщина, бывшая чем-то вроде служанки у Ганирова, приносила парням отварное мясо на широком блюде и миску черемши. Это нехитрое лакомство скрашивало боевикам ожидание. Сегодня Сулейман не позволил охранникам даже выйти из машины. Он приказал перегнать внешне потрепанный «Мицубиси Паджеро» под навес. Со злостью хлопнув дверцей, Сулейман проследовал в дом.

Через десять минут во внутренний двор въехал армейский «УАЗ».

Из него вывалился грузный мужчина в камуфлированной форме без опознавательных знаков. Двигаясь как-то боком, поминутно озираясь по сторонам, смахивая со лба проступающий пот, гость торопливо поднялся по лестнице на крыльцо. Его, вопреки восточному обычаю, никто не встречал у порога.

Молчаливая женщина, больше похожая на бесплотную тень, отворила дверь.

Мужчина не удостоил привратницу даже кивком головы. Оказавшись внутри, он уверенно двинулся по коридору. Сторонний наблюдатель сразу бы понял, что мужчина бывал здесь неоднократно.

Пройдя по полутемному коридору, гость оказался в комнате.

Помещение было обставлено со спартанской простотой, без претензий на роскошь. Посередине комнаты стоял невысокий столик. Пол был покрыт ковром. Единственным украшением комнаты были изречения из Корана, развешанные по стенам. Одинаковые по формату плакаты, забранные под стекло, висели почти под самым потолком.

При появлении гостя двое сидевших на ковре мужчин одновременно поставили на стол дымящиеся пиалы с чаем.

Старик поднял глаза, словно читая одно из изречений священной книги.

Сулейман уставился на гостя.

– Что, полковник, тебе сразу глотку перерезать или дать помучиться? – вместо приветствия произнес командир боевиков.

Кривонравов, а именно он и был гостем в доме под красной крышей, не выказывая ни тени страха, опустился перед столом на корточки:

– Ты за берегами-то смотри, Сулейман. Я ведь не волчонок из твоей стаи. Меня дешевыми понтами не прошибешь.

Оглаживая густую бороду, боевик коротко всхрапнул, словно стреноженный конь. Это трудно было назвать смехом. Звук поднимался из самого нутра Сулеймана, со свистом проходя сквозь зубы:

– Ай-ай-ай, полковник Российской армии, а разговаривает, как лагерная рвань. Ну что ты набычился, Кривонравов? Насупился, как проститутка, которой не заплатили. Я мало отстегиваю тебе? А может, Беслан обделяет долей твоего сынка в Москве? Скажи… Мы исправимся…

Гость испуганно отшатнулся:

– Не кипятись, Сулейман!

– Не кипятись? А кто вернет мне людей? Кто вернет оружие, за которое я заплатил сполна? – Полевой командир уже не сдерживал эмоций.

– Я думал… – попытался остановить словоизвержение Кривонравов.

– Чем ты думал? Чем ты вообще думаешь? – Лицо Сулеймана стало серым от ненависти. – Это оружие мне надо как воздух. И где оно? Разве товар не мог еще немного полежать на складах?

– Не мог, – с неожиданной твердостью ответил Кривонравов.

– Почему?

Багровея, Кривонравов начал:

– Контрразведчики что-то пронюхали. Я же объяснял, что склады начали основательно трясти. Даже «фээфсбэшников» к проверке привлекли. Я ведь на складах не сухпайки хранил. Если бы «контрики» что-нибудь нашли, то ниточка ко мне привела бы. А это трибунал! Верный вышак. Оружие срочно со складов вывозить надо было.

Хозяин дома в разговоре не участвовал. Старик смотрел на гостя с нескрываемым презрением. Еще в годы первой чеченской войны тогда еще капитан Кривонравов приторговывал горюче-смазочными материалами. После заключения мира он начал быстро расти в чинах, используя деньги, полученные от боевиков, на взятки и подношения нужным людям.

Вторую часть он вложил в сына. Парень, бывший точной копией отца и по внешности, и по душевным качествам, подался в бизнес. Он основал торгово-закупочную фирму, занимавшуюся всем понемногу. Но деньги имеют обыкновение быстро исчезать. Бизнес у отпрыска не заладился. Возникли проблемы с кредиторами. Когда Кривонравов начал подумывать об отставке, к нему наведались московские друзья Беслана. Чеченцы взяли под крыло фирму Кривонравова-младшего. Помогли деньгами старшему.

Полковник крепко сидел на крючке. Крепче, чем он сам мог предполагать. До сих пор у него с чеченцами проблем не возникало. За оказанные услуги Сулейман исправно отстегивал. Большего, чем мог сделать Кривонравов, не требовал. Хотя Сулейман и намекал, что неплохо бы было обзавестись человечком, имеющим доступ к оперативным планам штаба контртеррористической операции. Кривонравов пообещал присмотреться к офицерам, имеющим доступ к нужной информации.

Ободренный этим обещанием, Сулейман вручил подельнику маленький сувенир. Золотая зажигалка с выгравированными контурами мечети Аль-Акса, святого для каждого мусульманина места, перекочевала в карман полковника. Эти дорогие безделушки, подаренные иорданским шейхом, владеющим сетью ювелирных магазинов, Сулейман использовал вместо наград, вручая их особо отличившимся боевикам. Он и сам пользовался такой.

С трудом подавив ярость, Сулейман спросил:

– Новую партию быстро собрать можно?

Полковник замахал руками:

– Товар штучный. Его не так просто достать.

– А ты напрягись, – гнул свое бородач.

Кривонравов невыразительно промямлил:

– Это почти невозможно.

– Почти? – с ехидцей переспросил боевик.

– Да. Опытные образцы сразу поступают в подразделения. Спецназовцам, разведбатам десантуры, кое-что перепадает омоновцам. Такой товар на склады не поступает.

– Но загубленную партию ты собрать смог, – выдвинул весомый аргумент Сулейман.

На что полковник немедленно отреагировал:

– Удача улыбнулась. Это оружие прямиком с международной выставки третьей стране передали. Нашему союзничку, так сказать. В качестве безвозмездной братской помощи. А союзничек, не будь дураком, железки решил выгодно перепродать. Их чиновники слишком бедно живут. Взятками, такими, как у нас, там не балуют. Так, перепадает кое-что по мелочовке. Ну, я и предложил ребятам все эти цацки по выгодной цене под липовые контракты скупить. Мол, ушли опытные образцы в слаборазвитую африканскую страну с концами. Израсходовали черные боеприпасы на охоте за носорогами, а что не израсходовали, то в джунглях потеряли. – Полковник самодовольно рассмеялся. – Только оружие никуда не отправлялось. Все смогли на месте прокрутить. Ребята нужные бумаги подписали. Всю бумажную тряхомудию, как положено, оформили, бабки на счета положили и укатили в родные края. А для меня самое сложное началось. Такие подарки в Чечню из Москвы бандеролью не переправишь. И на гуманитарную помощь эти штуки не похожи. Вот над чем голову мне поломать пришлось… – Тяжело вздохнув, Кривонравов скорбно поджал губы. – А ты, Сулейман, всю операцию коту под хвост пустил.

Боевик приподнялся и низким голосом прорычал:

– Я… Я, по твоей милости, людей положил. Засветился без надобности. Теперь федералы носом землю рыть будут, чтобы меня достать. И все из-за тебя. Обещал, что колонна пойдет без прикрытия.

Полковник пожал плечами:

– Так оно и было. Горстка десантуры на броне – разве это прикрытие?

Это замечание заставило полевого командира вздрогнуть, вспоминая бой.

А Кривонравов не щадил собеседника. С явным удовольствием он продолжал перечислять военные неудачи:

– Даже подчистить следы за собой толком не смогли, оставили свидетелей.

Сулейман удивленно поднял брови:

– То есть…

– Капитан и раненый сержант в пещере спрятались.

– Суки, – заскрипел зубами Сулейман.

Ироническая ухмылка скользнула по лощеному лицу предателя:

– Они не суки. Они – настоящие волки. Этот капитан, Верещагин, организовал оборону колонны. Он-то и приказал сжечь нужные машины к едрене фене. А твои козлы бородатые облажались. Прощелкали логово, где волк схоронился.

До сих пор молчавший старик подал голос:

– Значит, уже на марше капитан что-то заподозрил. Он груз видел?

Хотя вопрос не адресовался конкретно Кривонравову, но тот машинально ответил:

– Возможно. Я как-то об этом не подумал.

Успевший за это время успокоиться Сулейман с холодом в голосе заметил:

– Дурак ты, Кривонравов. Меня поучаешь, а сам как пацан подставляешься. Отсюда ниточка и к тебе потянуться может.

Такая версия ничуть не смутила предателя. Ни один мускул не дрогнул на сытом лице Кривонравова. В его голосе звучала железобетонная уверенность:

– Капитан сейчас под следствием. Его можно обвинить в халатности при исполнении служебных обязанностей, в трусости, в чем угодно. На месте твои люди все подобрали?

– Вроде бы все, – неуверенно ответил полевой командир.

Полковник торжествующе завершил:

– Значит, у следствия никаких зацепок нет. Капитан мог нафантазировать насчет груза. Ранило капитана, вот у него в башке все и перепуталось.

Предположение не убедило хозяина дома. Старик сидел, опустив глаза. Его высохшие пальцы теребили кончик седой бороды.

Заметив задумчивость Ганирова, Сулейман спросил:

– Беслан, что тебя беспокоит?

Бесцветные, выцветшие глаза уставились на командира.

– Все, – коротко ответил старик.

Полковника передернуло, как от удара током.

– Ну вот. По новой закрутилось. Надо не назад смотреть, а думать о будущем. Что было, то прошло, – зачастил Кривонравов.

В эту минуту полковник был особенно отвратителен. Его лицо покрылось испариной, а объемистое чрево колыхалось, как надувной матрас.

В глубине души Кривонравов побаивался старика больше, чем Сулеймана. За плечами Ганирова были прожитые годы, жизненный опыт и абсолютное презрение к будущему. Он не хотел ни денег, ни славы, ни уважения окружающих. Он ничего не хотел от жизни, принимая ее за бренный миг пребывания на переполненной страданиями земле. Беслан Ганиров хотел лишь убивать. Пусть не собственными руками. Пусть с помощью других. Даже таких ничтожеств, как этот отвратительный боров Кривонравов, предающий своих.

Отхлебнув остывшего чая, старик тихо прошелестел, обращаясь к гостю:

– Сейчас ты похож на кастрата. На евнуха с отрезанными яйцами, который пробрался в гарем и пытается убедить чужих жен, что может удовлетворить любую. Но мы не женщины. Мы знаем, что без нас ты ничего не значишь…

В подобном тоне с полковником разговаривали впервые. От неожиданности он даже открыл рот. По законам восточного гостеприимства гостя нельзя обидеть даже взглядом. Но Кривонравов забыл, что он был не гостем, а деловым партнером. А теперь ему давали понять, что и этот статус недействителен. Слова старика низводили его до уровня простой «шестерки», предназначенной обслуживать интересы настоящих хозяев.

– Ты что несешь, старик?! – по-щенячьи взвизгнул полковник.

В водянистых глазах хозяина дома вспыхнул зловещий огонек.

Сулейман наблюдал за развитием событий с плохо скрываемым злорадством, однако простить оскорбления старшего по возрасту не мог. Встав во весь рост, он гаркнул:

– Молчи!

Полковник сразу съежился, утопив голову в пухлых плечах. Он перестал чувствовать себя хозяином положения, понял, что отныне никогда не сможет разговаривать ни с Сулейманом, ни со стариком как с равными. А еще Кривонравову припомнилось, что этажом ниже сидят головорезы, готовые выполнить любой приказ командира. Услужливое воображение труса сразу нарисовало в мозгу полковника серию ужасных картин, списанных с натуры. Он видел, что боевики делали с врагами или ставшими им ненужными людьми. Все эти отрезанные головы, заживо закопанные, распятые, разделанные, словно говяжьи туши, пленные чередой проплыли перед глазами Кривонравова.

Проглотив подступившую к горлу блевотину, полковник просипел:

– Извини.

Старик не удостоил его даже взглядом. Продолжая теребить серебристую бороду, он говорил, словно вколачивая гвоздь за гвоздем в крышку гроба:

– Ты отупел от жадности. Деньги, проплаченные за товар, вернешь.

Вспомнив размеры суммы и понесенные сопутствующие расходы, Кривонравов охнул:

– Не смогу.

– Тогда отработаешь.

– Как? – шепотом переспросил Кривонравов.

Беслан бросил быстрый взгляд на полевого командира. Тот оставался стоять, скрестив руки на груди.

Повернувшись к гостю, старик растянул бескровные губы в тонкой ядовитой улыбке. Теперь его лицо стало неотличимым от профиля хищной птицы, зависшей над добычей.

– Предоставишь равноценную товару замену.

Кривонравов в изнеможении закатил глаза:

– Но я же объяснил, что это невозможно.

Беслан повторил:

– Я говорю о замене.

Ответом был невнятный всхлип:

– Не понимаю.

– Поясню. Скоро близится святая для нас дата. – Голос старика стал необычайно торжественным. – Дата, когда имам Шамиль объявил газават всем неверным, осквернившим земли Кавказа. Мы должны отметить эту дату. Отметить так, чтобы все узнали, что чеченцы не забыли об имаме Шамиле.

Кривонравов, утративший весь свой лоск, сидел, навалившись грудью на невысокий стол. Он загипнотизированно пялился на старика, ожидая чего-то страшного. Но то, что он услышал, добило его окончательно.

Смягчив тон, старик продолжил:

– Мы не просили тебя сообщить, когда в Ханкалу прилетит президент или министр обороны. Ты ведь все равно не узнаешь маршрута пролета и даты.

Кривонравов быстро уточнил:

– Этим занимаются люди из Федеральной службы охраны.

– Но сюда собираются приехать сопляки, которые будут учить наших детей. Добровольцы, которым не сидится в России. Они хуже, чем солдаты или спецназовцы. Они хотят отнять наше будущее. – Стервенея, старик царапал поверхность стола острыми ногтями. – Нашим детям не надо учиться. Все, что им нужно, написано в Коране. Остальное они узнают от нас.

Полковник невпопад вставил:

– Согласен.

Хозяин дома резко оборвал гостя:

– Твоего согласия никто не спрашивает. Ты что-нибудь знаешь о прибытии этих учителей-добровольцев?

Полковник заерзал, словно его усадили на шило:

– Немного. Их привезут в Ханкалу «вертушкой».

– Отлично, – скривился в усмешке старик.

– Потом их определят в школы, расположенные в самых спокойных районах. Они ведь сами почти дети.

Беслан задумчиво рассматривал собеседника, изредка переводя взгляд на командира боевиков.

Сулейман, для которого этот разговор оказался чистой импровизацией, внимательно слушал. Федеральные средства массовой информации уже давно трубили об акции молодежной организации, близкой к президенту России. Активисты организации начали набор добровольцев из числа молодых учителей и выпускников высших учебных заведений, желающих поработать в Чечне. Сообразив, что целью террористической атаки старик выбрал именно эту группу, Сулейман перехватил инициативу.

– Ты сообщишь нам точную дату прибытия, – завершил он.

Когда до полковника дошло, Кривонравов побледнел от ужаса. Он взмахнул руками, точно пытался отогнать поразившее его воображение чудовищное видение. Заикаясь, он только и сумел выдавить:

– Я… я… я…

Перегнувшись через стол, старик схватил гостя за подбородок:

– Перестань блеять. У тебя нет выбора. Кто платит, тот и заказывает музыку. А платим тебе мы. – Подумав, он добавил: – Смотри, не нагадь мне на ковер.

Встреча была закончена.

Нервная система полковника оказалась крепче, чем он сам мог подумать. Былая уверенность вернулась к Кривонравову. В череде его преступлений это могло оказаться самым подлым, если вообще существует шкала подлости, по которой можно измерять уровень предательства, но в то же время наименее рискованным. Его участие в планируемом теракте сводилось к минимуму, а это успокаивало.

В коридоре Кривонравова остановил вопрос старика:

– А где сейчас этот капитан?

– Кто? – переспросил полковник.

– Капитан, который уцелел.

– В Москве. Командир полка ему краткосрочный отпуск устроил, – ответил Кривонравов.

На секунду в коридоре установилась гнетущая тишина. Полковник тяжело сопел, боясь нарушить молчание.

– В Москве, – повторил старик. – Все дороги ведут туда… Предупреди сына, чтобы был повнимательнее.

Кривонравов делано рассмеялся. Его фальшивый хохоток эхом заметался между стен темного коридора.

– Да он и близко к моему сыну не сунется. Радехонек небось, что уцелел. Будет квасить по столичным кабакам, если бабки есть. А если нет, с дешевыми проститутками оттягиваться.

Скрипучий старческий голос прервал:

– Этот парень – настоящий воин. От него всякого можно ждать. Пусть твой последыш будет начеку.

Оскорбление Кривонравов проглотил молча. Внезапно он вспомнил, что не успел поговорить о настырном следаке, наступающем ему на пятки. Следователь военной прокуратуры слишком активно занимался складами, откуда было вывезено оружие. Он скрупулезно собирал информацию и о странных обстоятельствах неудачной проводки колонны. Все это очень беспокоило полковника, который знал и причины личной неприязни следака.

– Меня больше один мудак из прокуратуры беспокоит. Сует нос не в свои дела, – поспешил сообщить он.

– Разберемся и с ним, – заверил старик.

Когда гость ушел, Сулейман опустил руку в накладной карман камуфлированной армейской куртки натовского образца. Оттуда он достал диктофон. Выключив запись, Сулейман перемотал микрокассету, изъял ее из устройства и аккуратно спрятал в прозрачную коробку футляра. Таких кассет, составлявших аудиоархив бесед с предателем, у полевого командира накопилось немало. Но любая из них означала для полковника смертный приговор.

Глава 8

В доме Верещагиных вот уже неделю бушевал скандал.

Неожиданный приезд Павла ничего не изменил. Ругань шла между отцом и дочерью. Младшая сестра Павла, недавно окончившая педагогический вуз, решила выполнять свой профессиональный долг в Чечне.

Решение дочери стало для Верещагина-старшего полной неожиданностью.

После смерти жены, сгоревшей в одночасье от рака, Владимир Петрович поднимал детей сам. Он так и не женился повторно, хотя повзрослевший сын деликатно намекал, что время идет и не стоит коротать свой век бобылем. Теперь из отцовского гнезда собиралась упорхнуть и Катерина, в которой отец души не чаял. Упорхнуть в края, где шла война без правил, а человеческая жизнь ничего не значила.

За ужином скандал вспыхнул с новой силой.

Кромсая ножом прожаренную отбивную с хрустящей корочкой, Владимир Петрович увещевал непокорную дочь:

– Катька, дуреха, куда ты прешься? Мало того, что там Пашка башку под пули подставляет, так еще и тебя к чеченам нелегкая несет?

Сидевшие за круглым столом дети старались понапрасну не обижать отца. Верещагины были дружной семьей, и это было главным наследством, которое им оставила покойница-мать.

За годы службы отца они не нажили ничего из предметов роскоши. Переезды из гарнизона в гарнизон, жизнь в медвежьих углах где-нибудь на берегах Уссури или в азиатских пустынях не способствовали росту материального благополучия семьи.

Квартира в Москве и «Жигули» седьмой модели были единственной весомой наградой Родины для Владимира Петровича. И то получить квартиру отставному офицеру погранвойск помогли более удачливые сослуживцы, дослужившиеся до генеральских чинов и высоких должностей.

Перед павловской реформой, сожравшей сбережения миллионов честных граждан Страны Советов, Владимир Павлович успел прикупить дачу в ближнем Подмосковье. На ней Верещагин-старший все время что-то мастерил, выращивал изумительно хрустящие огурчики, полный набор произрастающих в здешних широтах овощей и море цветов. Огурцы шли на засолку, овощи съедались в свежем виде и консервировались, а цветы он аккуратно срезал и отвозил на могилу жены. Многие из соседок по даче заглядывались на хозяйственного отставника, но Владимир Петрович оставался непоколебим.

Он не боялся, как многие люди его возраста, остаться один. В конце концов, дети выбирают свои дороги. Мешать им, проявлять эгоизм и погружаться в старческий маразм Владимир Петрович не собирался. Он ни слова не сказал, когда сын подал документы в Рязанское училище. Он не стал стучать в кабинеты высокопоставленных друзей, когда Павел отправился в Чечню. Старый служака имел свои представления о воинском долге и офицерской чести. Менять их на склоне лет Владимир Петрович не собирался.

Но с дочерью все складывалось по-другому.

Катя была точной копией матери. Такая же худенькая, непоседливая, с короткой стрижкой темно-русых волос и взрывным характером, она до боли напоминала Владимиру Петровичу безвременно ушедшую супругу. К тому же Катерина была поздним и долгожданным ребенком. А таких, как известно, любят с утроенной энергией. Поэтому решение отправиться в Чечню по призыву проправительственной организации вызвало у Владимира Петровича шок.

– Кто-нибудь из начальства этих, как их там, «Пьющих вместе» едет в Чечню? – полосуя ножом отбивную, ехидно вопрошал Владимир Петрович.

Екатерина, накладывая брату салат, еле сдержалась:

– Не пьющих… Организация называется «Действующие вместе». И в ней собралась нормальная молодежь, которая хочет жить в нормальной стране.

Вспомнив о последней шумной акции организации, устроенной на одной из московских площадей, Верещагин-старший заметил:

– Нормальные, как ты изволила выразиться, организации книги на площадях не рвут и костры из них не устраивают. Последней «нормальной» организацией, устраивающей подобные действа, был немецкий гитлерюгенд. Для Германии, между прочим, потом это все очень плохо закончилось.

От возмущения Катя поперхнулась. Откашлявшись, она не слишком уверенно зачастила:

– Не передергивай, пожалуйста! Ничего они не сжигали. Обменяли на русскую классику несколько дешевых детективов и парочку произведений сомнительных авторов, вот и все.

– Сжигали, сжигали… Я сам по телику видел. Омерзительное зрелище. Еще унитаз гигантский соорудили, шутники долбаные. Их бы ко мне на заставу, на Уссури. Отхожие места чистить. Ишь чего удумали – книги рвать! Из таких хорьков потом замполиты и вырастают. – «Замполит» в устах Владимира Петровича было самым страшным ругательством. Он, бывший строевой офицер, терпеть не мог бездельников, привыкших работать исключительно языком. – Я сам в состоянии разобраться, что читать, а что не читать. Не им, молокососам, решать.

– А молодежь? – нервно постукивая вилкой по краю тарелки, поинтересовалась Катя.

Отец тут же парировал:

– А молодежь и так ни хрена не читает. Она в «ящик» целыми днями пялится, по подворотням пиво пьет или на компьютере играется. Так что твои «Пьющие вместе» фигней занимаются.

Завершив тираду, Владимир Петрович достал пробку из горлышка хрустального графина, взболтнул его, наблюдая, как в водке образуется вихрь из пузырьков. Наливать водку в праздничный сосуд его приучила жена. Этой привычке Верещагин-старший не изменял.

– Ну, давай, сынок, вздрогнем.

Поднимая рюмку, Павел отметил про себя, что отец пока держится молодцом. Иные в его возрасте выглядят глубокими стариками.

«Сказывается армейская закалка», – подумал он.

Спокойному употреблению алкоголя помешал насмешливый девичий голосок.

– Это вы пьете каждый вечер за ужином. А мои коллеги вообще не употребляют. В организации сухой закон, – с чувством превосходства заявила Катя.

Медленно осушив рюмку, глава семьи сделал глубокий выдох, закусил хрустящим огурчиком, после чего спор возобновился с новой силой.

– Наивная, – с чувством человека, познавшего жизнь, произнес Верещагин-старший. – Может, твои приятели и не пьют. А вот руководители этой конторы бухают всенепременно.

Катя встрепенулась:

– Ты откуда знаешь?

Раздражение Владимира Петровича росло пропорционально выпитому.

– Начальники в России не могут не пить. Традиция такая. Непьющий начальник – такая же несуразица, как еврей-оленевод. А таких, как известно, в природе не существует. Так что твои палачи книг наверняка балуются крепкими напитками. Вам, наивным, втюхивают всякую ботву про патриотический долг, здоровье нации, возрождение страны. Посылают сопляков черт знает куда, а потом красуются в телике с довольными рожами. Хотят чеченов учить, пусть сами и едут.

Поняв, что пора вмешаться, Павел прервал отца:

– Хватит, папа. Катя – взрослый человек, и ей пора научиться принимать самостоятельные решения.

Не ожидавший такого поворота, Верещагин-старший задохнулся от возмущения.

– Я думал, что хоть ты меня понимаешь. Ты же видишь своими глазами, что там происходит. Сестру в мясорубку отправляешь… Ну, Пашка, не ждал от тебя такого.

Хлопнув еще одну рюмку водки, отец демонстративно удалился на кухню. Было слышно, как он громко хлопает дверцей шкафа, в котором хранился запас сигарет.

Владимир Петрович курил исключительно сигареты без фильтра, вставляя их в короткий янтарный мундштук с растрескавшимся наконечником. Все новомодные фильтры, снижающие количество никотина, попадающего в организм, он отвергал. Даже теорию собственную выдумал, что чем табак дешевле и злее, тем он безопаснее. Но надрывный кашель, мучивший Верещагина-старшего, свидетельствовал об обратном. Вот и сейчас он зашелся в очередном приступе.

Подождав, пока отец выйдет на балкон, Павел сказал сестре:

– Там действительно опасно.

– Догадываюсь, – улыбнулась Катя.

– Тогда зачем ты туда едешь?

Минуту подумав, девушка ответила вопросом на вопрос:

– Ты рисунки чеченских детишек видел?

– Нет.

– На них только взрывы, трупы, горящие дома. Они, кроме войны, ничего не видели. Кто-то же должен их убедить, что есть другая жизнь. Жизнь, где не стреляют. Где не боятся зачисток. Что есть города, в которых улицы состоят из домов, а не из развалин.

Павел вздохнул:

– Наивная.

– Возможно…

Поняв, что сестру не переубедить (упрямство было семейной чертой Верещагиных), Павел отодвинулся вместе со стулом от стола. Он сидел, раскачиваясь на задних ножках стула так, как любил это делать в детстве.

– И когда отправляетесь? – спросил он, глядя мимо сестры.

– Скоро. Через четыре дня, – ответила Катя.

Только тут он посмотрел на сестру. В глазах девушки мерцал огонек решительности, который никому не было дано погасить.

– Значит, в Чечне и встретимся, – улыбнулся Павел, вставая со стула.

Когда он вышел на балкон, отец уже успел выкурить две сигареты. Подрагивающими пальцами он вставлял в мундштук третью.

Обняв его за плечи, Павел попросил:

– Ты бы не курил столько.

– Небось сам чадишь, как паровоз, – с фальшивым недовольством буркнул Владимир Петрович.

– Глядя по обстановке, – неопределенно пожал плечами Павел.

Хриплым и слабым голосом растерянного человека, отец произнес:

– А обстановка, судя по твоему ранению, там хреновая. Ты толком и не объяснил, за что тебе отпуск дали.

Павел, свалившийся как снег на голову, действительно не стал пугать родных рассказом о происшедшем в ущелье и всем тем, что за этим последовало. В их семье было принято не особо распространяться о работе. Граница приучила Владимира Петровича к скрытности и научила ценить радости обыденной жизни. Вечерами за столом они говорили о перспективах урожая с огорода, разбитого на территории заставы. Об обнаруженных новых грибных местах или особо уловистом рыбном месте в изгибах Уссури. О планах на предстоящий отпуск. И никогда – о передвижениях войск по ту сторону границы или ночной перестрелке на нейтральной полосе. Этими проблемами занимались мужчины, носившие военную форму.

Лгать отцу Павел не мог и не хотел. Поэтому ответил по-военному четко:

– До мира там еще далеко. Мочилово идет конкретное. Но, по сравнению с прошлыми временами, уже лучше.

Нещадно чадя вонючей сигаретой, от дыма которой мошкара, долетавшая до балкона, падала замертво, Владимир Петрович отметил:

– Утешил! Научился балакать, как замполит на политзанятиях. Сказал все и ничего. Тебе, Пашка, журналюгой следовало стать. Умеешь конкретную тему обратить в абстрактную болтовню. А ты в десантники подался… Плечо-то болит?

Облокотившись на перила, Павел смотрел на вечерний город:

– Да нет. Пустяковая царапина.

– Опять хитришь. Ночью-то стонал – небось от боли, – тихо произнес Владимир Петрович.

Он не мог знать, что ночью капитану Верещагину снилось ущелье, тонувшее в огне и пороховом дыму. А на дне этого ущелья гибли его солдаты. Глядя на окна многоэтажек, в которых отражалось заходящее солнце, Верещагину казалось, что он видит отблески этого огня.

Телефонный звонок, доносящийся из глубины квартиры, заставил Павла вздрогнуть.

Он ждал этого звонка.

* * *

Офис частной охранной фирмы с громким названием «Легион» располагался в трехэтажном особняке, окруженном старыми липами. Только что отреставрированный дом – чистый образец архитектурного стиля «русский модерн» – и небольшой, уютный, ухоженный и хорошо освещенный в это вечернее время парк свидетельствовали о том, что в особняке обитают далеко не бедные организации.

«Легион» занимал правое крыло нижнего этажа.

Офис охранной фирмы имел отдельный вход, оснащенный системой видеонаблюдения. Миниатюрная камера, установленная на кронштейне, изменила радиус обзора, как только Верещагин взошел на первую ступеньку лестницы. На назойливый стеклянный глаз, отслеживающий его передвижения, Павел внимания не обращал. Добравшись до массивной двери, он протянул руку к кнопке звонка. Но дверь открылась раньше, чем он успел позвонить.

Коротко стриженный битюг с квадратной челюстью после вежливого приветствия пригласил Верещагина пройти внутрь.

– Вадим Серафимович ждет вас, – низким голосом терминатора произнес он.

От охранника пахло дорогим лосьоном после бритья и хорошим табаком.

«Тебя бы, лось, в горы! Да с полной выкладкой по склону градусов в шестьдесят к вершине пробежаться. Какие бы тогда ароматы от тебя исходили?! На московском асфальте все мы джентльмены и красавцы. А вот когда в чеченской грязи по горло искупаешься, выглядишь не так респектабельно. И пахнет от тебя, как от ломовой лошади, замученной работой», – с неожиданной неприязнью подумал Верещагин, созерцая холеную физиономию битюга.

Тот, уловив неприязнь во взгляде гостя, никак не отреагировал. Видимо, служба в фирме приучила к разным проявлениям человеческих эмоций. Проводив гостя до двери без опознавательных знаков в виде табличек, но с роскошной ручкой и сверкающими петлями, битюг бесшумно удалился.

Верещагин повернул ручку и толкнул дверь, ощущая ее внушительный вес. Сработанная из дуба дверь тем не менее легко подалась, поворачиваясь на идеально подогнанных дверных петлях, при изготовлении которых применялась лазерная обработка.

Павел не смог отказать себе в удовольствии еще раз проверить плавность хода этих вроде бы обычных приспособлений, каждое из которых стоило немногим меньше его месячного содержания вместе с причитающимися боевыми.

Из кабинета, освещенного неяркой настольной лампой, донесся возглас:

– Пашка, хорош с дверями баловаться! У меня рабочий день уже давно закончился. По твоей милости, между прочим, я здесь торчу.

Верещагин переступил порог.

Остановился, пытаясь определить местонахождение владельца фирмы «Легион». Увидав восседавшего на кожаном диване с высокой спинкой широкоплечего крепыша с бритой наголо головой и модной испанской бородкой, Верещагин насмешливо откликнулся:

– Привет, Серафим! За сверхурочные с меня причитается.

В ответ раздался громовой хохот. Владелец роскошного кабинета, на стенах которого висела целая коллекция холодного оружия разных стран и эпох, не смог сдержаться.

– Ну ты, Верещагин, и наглец! С твоей капитанской зарплатой сильно не разгонишься. – Продолжая говорить, хозяин кабинета пожал гостю руку. – Проходи! Садись. Выпьешь чего-нибудь?

Верещагин отрицательно покачал головой:

– Это вы, буржуи, научились на западный манер оттягиваться. С паузами, маленькими дозами, в разумных пределах. Вроде бы и не пьяный, и в то же время не совсем трезвый, – опускаясь на приятно поскрипывающий диван, он продолжил: – Я же остаюсь верным русской традиции. Если пить, то до упора, на полную катушку. А так, цедить по капле – это не для меня.

– Как хочешь, – подойдя к бару, пожал плечами лысый крепыш.

Хозяином кабинета и владельцем фирмы «Легион» был однокашник Верещагина по Рязанскому училищу ВДВ, давно сменивший военную форму на костюм преуспевающего бизнесмена.

Вадим Серафимович Лесной, а для друзей просто Серафим, ушел из армии не по собственному желанию. Его, как молодого, но уже хорошо себя зарекомендовавшего офицера с боевым опытом, направили в учебный центр.

Под его командованием оказались двое оболтусов, для которых служба была настоящей каторгой. Великовозрастные детины не придумали ничего лучшего, как совершить в карауле самострел. На военной карьере Серафима эти ребята поставили крест. Он подал рапорт. Прошение об отставке командование удовлетворило.

На гражданке выпускник Рязанского училища ВДВ не потерялся. Серафима быстро подобрала служба безопасности одной из влиятельных банковских структур. Серафим быстро продвигался по служебной лестнице, но тут случилась очередная неприятность.

Владельца банка обвинили в финансовых махинациях. Он скрылся за границей, а на него был выписан международный ордер на арест. Однако арестовать беглого банкира оказалось делом непростым. Он мигом заделался политическим беженцем, критикующим неправильную политику российских властей, и прежде всего президента, призывающего без суда и следствия мочить в сортире борцов за независимость Чечни.

Властям такая бодяга не понравилась. По команде сверху в кутузку загребли многих, кто хоть как-то был близок к банкиру. В их числе оказался и Серафим.

Год он парился в следственном изоляторе. Там он обзавелся новыми знакомствами. А молчание и нежелание давать на бывшего босса хоть какой-нибудь компромат сыграло Серафиму на руку. У очень серьезных людей он приобрел авторитет и уважение. Умение хранить чужие тайны всегда и везде высоко ценилось. Поэтому, когда Серафим решил перейти на свои хлеба, то есть создать собственную фирму, ему помогли и с лицензией, и с деньгами.

Обо всем этом Павел знал. Он поддерживал связь с однокашником и даже привозил ему передачу, когда тот сидел в Бутырке.

Со временем дела у Серафима пошли в гору. Но об источниках своего благополучия он предпочитал умалчивать. Вероятно, некоторые дела фирмы «Легион» шли вразрез с буквой закона. Но что в России делается в четком соответствии с законом?

Верещагин не собирался ни судить друга, ни лезть в его дела. У него и своих забот хватало по горло. Слова Ильи Бойцова о сыне полковника Кривонравова, ворочающего делами в Москве, не выходили у него из головы.

Трезво оценивая свои возможности, Верещагин обратился за помощью к владельцу «Легиона». Серафим артачиться не стал. Пообещал собрать всю возможную информацию в кратчайшие сроки.

Звонок означал, что слово свое он сдержал.

Прихватив из бара пузатую бутылку французского коньяка, Серафим присоединился к Верещагину. Он неспешно откупорил сосуд, плеснул янтарной жидкости на дно широких бокалов. Взяв свой бокал и взболтнув, принялся согревать коньяк теплом ладоней.

Некоторое время Серафим молчал.

Верещагин не торопил приятеля. Он понимал, что московские расклады – это совсем не то, к чему он привык в армии. Здесь все было гораздо подлее и запутаннее. Тут переплетались интересы многих людей, за каждым из которых стояли большие деньги или важная должность. Серафим лучше разбирался во всей этой столичной паутине, сотканной из людской жадности, тщеславия и властолюбия.

– Чего молчишь? – не выдержал Верещагин. – Выкладывай…

Его приятель тяжело вздохнул, пригубил коньяк и, отставив пузатый бокал в сторону, без энтузиазма произнес:

– Паршивую работенку ты мне задал. К этому полковничьему сынку ближе, чем на пушечный выстрел, подходить не следует. Крученый мужик. И подвязки у него солидные. – Закуривая, Серафим свободной рукой достал из стоявшего возле ножки стола портфеля ворох бумаг и фотографий. Швырнув весь этот архив на стол, он продолжил: – Тут мои люди собрали кое-какие материалы.

Верещагин прервал его, одновременно перебирая бумаги:

– Досье, что ли?

– Для сбора досье больше времени требуется. И потом, сам понимаешь, сбор материалов – дело дорогостоящее. Специалисты и техника нынче стоят недешево. А это так… – Серафим с деланым безразличием махнул рукой, – отдельные фрагменты бурной деятельности Вити Кривонравова.

Но наигранное равнодушие не могло скрыть беспокойства, владевшего Серафимом. Он слишком часто затягивался сигаретой. Слишком часто прикладывался к бокалу с коньяком. Иногда он вставал, подходил к стене, увешанной оружием, подолгу всматривался в потускневшую от времени и, возможно, от пролитой крови сталь клинков.

Знакомившийся с бумагами Верещагин попросил:

– Серафим, притормози! Хорош бегать! Отвлекаешь.

Шлепнувшись на диван, владелец охранной фирмы «Легион» решительным глотком покончил с коньяком. Он повернул голову, наблюдая за реакцией Верещагина. Тот старался вникнуть в копии счетов, контрактов, фрагментов банковских проводок. Цифры, наименования банков и компаний мелькали перед глазами капитана воздушно-десантных войск, сливаясь в трудную для понимания абракадабру.

– Что, впечатляет? – нетерпеливо спросил Серафим.

Верещагин с легким разочарованием в голосе ответил:

– Я же не Джордж Сорос. В эту финансовую трихомудию с ходу въехать не могу. Не обучен с цифирью разбираться. Это ты наблатыкался с лету в дебетах-кредитах фишку просекать.

Серафим признался:

– Жизнь заставит – не такому научишься.

Верещагин внимательно посмотрел на однокашника по училищу. За годы жизни в столице владелец «Легиона» приобрел некоторый лоск, но и солдатской выправки не растерял. Под обликом респектабельного господина все-таки проглядывался бесшабашный Вадька Лесной, верный курсантскому братству. Но что-то в нем все-таки изменилось. Он научился взвешивать слова и быть осторожным.

Сложив в стопку разрозненные листы, Верещагин попросил:

– Ты, Серафимушка, прокомментируй, что к чему. Эти бумаги к делу ведь не подошьешь.

Серафим тряхнул головой:

– Верно. К делу не подошьешь. Ведь добыты они не совсем легальным путем. Но кое-какие выводы сделать можно.

– И какие же? – устраиваясь поудобнее, спросил Верещагин.

– Нечист Кривонравов-младший на руку. Контракты липовые прокручивает. Махинациями с заграничными поставками балуется.

Секунду Верещагин удивленно таращился на друга. Все услышанное было настолько банальным, что он не находил слов. Весь российский бизнес, ну если не весь, то значительная его часть, строился на махинациях и аферах. Рассуждать об этом было так же скучно, как обсуждать прогноз погоды на завтра.

Хлопнув себя по коленям, Верещагин воскликнул:

– Ну, Серафим, ты меня удивил. Сообщил истину…

Хозяин «Легиона» пресек возможные насмешки:

– Ты не выхиляйся! Дослушай до конца. Этот щенок под чеченцами ходит…

Верещагин подобрался, передвинувшись на край дивана:

– Ты уверен?!

– Абсолютно. Мои ребята пробили, кто его фирму «крышует». Через лавочку Кривонравова-младшего большие бабки прокачиваются. Часть отмывается и на легальные банковские счета укладывается. Часть идет на оплату каких-то муторных контрактов. А за всем этим чечены стоят. Это точняк. Мои информаторы порожняк гнать не будут. За фуфло они передо мной отвечают.

Верещагин попросил:

– Налей-ка мне коньяка.

– Проняло? – усмехнулся Серафим.

– Есть маленько…

Расправившись с коньяком, Верещагин повторно перелистал бумаги. Теперь он всматривался в каждую цифру.

– Наверняка папаша с сыном общий бизнес ведут, – рассуждая вслух, заметил Верещагин.

На что Серафим отреагировал довольно уклончиво:

– Всяко бывает. Может, папаша и не в курсах про делишки сына.

Неожиданно Верещагин взорвался:

– Брось дурочку из себя лепить. Тут все ясно как божий день. Кривонравовы рубят бабло семейным подрядом. На крови деньги куют. Папаша в Чечне делянки окучивает, а сынок здесь кассу делает.

Лицо приятеля скривилось в скептической ухмылке.

– Это, Паша, лирика. Ничем не подкрепленные догадки.

Схватив бумаги, лежащие на столе, Верещагин потряс ими в воздухе:

– А это что?!

Серафим хмыкнул, пожимая плечами:

– Ни один серьезный следователь не примет эти бумаги во внимание. Во-первых, это лишь копии документов. Во-вторых, добытые, как я говорил, незаконным путем. А в-третьих, хороший адвокат, который у Кривонравова-младшего, конечно же, найдется, этими бумагами в суде задницу себе подотрет.

Последнюю фразу владелец «Легиона» произнес с откровенным раздражением. Было видно, что Серафим был уже не рад, что ввязался в это дело.

Уловив состояние друга, Верещагин примирительно произнес:

– Не напрягайся, Вадик. Я тебя в стремные разборки не втягиваю. Я ведь сообразительный. У вас свои столичные расклады. Репутация фирмы, имидж, деловые знакомства и прочее понтовое фуфло, которое нам, простым солдатам, вовек не понять…

Серафим с ехидцей отозвался:

– Да ладно, Пашка. Воспитательную работу со своими бойцами проводи. А я уже старый, чтобы мне нотации читали.

На секунду в офисе повисла тишина. Потом прозвучали слова, заставившие хозяина «Легиона» вздрогнуть и втянуть бритую голову в плечи.

– Мои бойцы, Серафим, в ущелье остались, – негромко произнес Верещагин, а в его глазах отразилась сталь клинков, развешанных на стенах. – Им морали теперь читать только Всевышний имеет право…

Серафим был неплохим товарищем, помнящим о военном братстве. Но чувствовалось, что столичные расклады наложили на него свой отпечаток. Он стал слишком осторожным и суетливым, как все люди, для которых собственная выгода превыше всего.

Наблюдая, как приятель пытается достать из красной пачки «Данхилл» сигарету, Верещагин спросил:

– Я бумаги с собой заберу, лады?

Брови Серафима нахмурились.

– Зачем?

– Покажу одному толковому следаку из военной прокуратуры. Он этой бухгалтерией очень заинтересуется, – положив ладонь на стопку бумаг, медленно произнес Верещагин. Одновременно он наблюдал за реакцией товарища. – Следак этот, по фамилии Морозов, большой зуб на Кривонравова-старшего имеет. Уж что там к чему, я не знаю, а бумагам он обрадуется. У этого Морозова хватка не хуже, чем у бультерьера. Дашь ему палец – он всю руку откусит. Ты не возражаешь, если я твой архив конфискую?

Выдержав испытующий взгляд приятеля, Серафим невесело усмехнулся:

– Подставляешь меня, Верещагин… Пользуешься моей добротой по полной программе. Ну да черт с тобой! Забирай бумаги.

Верещагин подвинул стопку к себе.

Приняв решение, хозяин кабинета неожиданно сделал широкий жест.

– У твоего следака факс, надеюсь, имеется? – поднимаясь с дивана, спросил Серафим.

Верещагин достал бумажник, извлек из него прямоугольник визитки, врученной некогда следователем Морозовым, и, пробежавшись по ней глазами, ответил:

– Конечно же, имеется. Он же не участковым работает. Как-никак следователь военной прокуратуры в самой горячей точке.

Подойдя к столу, Серафим выдвинул полку, на которой стоял черный аппарат с лотком для подачи бумаги. Проверив какие-то кнопки, Серафим предложил:

– Зачем дело в долгий ящик откладывать? Давай эти бумаги твоему следаку по факсу зашпульнем. Там, в прокуратуре, надеюсь, дежурный сумеет принять. А завтра, по утряни, твой Морозов, если он, конечно, такой умный, посылочке и обрадуется. Начнет бумажками шуршать, прикидывать, что подшить к делу, а что попридержать… Толковая мысль?

Верещагин задумался: «Зря я на Серафима гнал. Похоже, парень не совсем тут скурвился. Десантное братство просто так из сердца не вычеркнешь…»

Вслух же он произнес:

– Хорошая идея! Запускай шарманку.

Установив связь через систему позывных, Верещагин проинструктировал дежурного. Заспанный дежурный долго не мог понять, откуда звонят и чего, собственно говоря, от него хотят. Но потом невидимый собеседник, что называется, раскочегарился, пообещав передать все факсимильные копии документов в руки Морозову.

Первый лист, скользнув по направляющим лотка, исчез в чреве аппарата…

Пока невидимые лучи сканировали информацию и переводили ее в электронные сигналы, бегущие по проводам в далекую горную республику, проходило время. Стопка бумаги, положенная перед аппаратом, таяла медленно. Так же медленно вырастал бумажный холм уже просканированных документов.

Ожидание скрашивал коньяк.

Опорожнив до донышка первую бутылку, друзья принялись за вторую. На выпивку Серафим не скупился. Как у каждого уважающего себя делового человека, его бар был забит под завязку. Это Верещагин успел заметить.

Хозяину «Легиона» следовало бы поменьше увлекаться алкоголем. С каждым глотком выпитого коньяка Серафим мрачнел на глазах. На его скулах играли желваки, а пальцы его руки, вкладывавшей очередной лист, предательски подрагивали.

Заметив это, Верещагин спросил:

– Слушай, Серафим, может, мы зря всю эту бодягу с документами затеяли? Ты ведь знаешь, я друзей подставлять не люблю. Я в ваших раскладах плохо ориентируюсь. Может, я напрасно на тебя давил…

Серафим поднял покрасневшие от выпивки и табачного дыма глаза. Сквозь зубы он с неожиданной яростью процедил:

– Ну, во-первых, давить можно на тесто, а я из другого материала сделан. А во-вторых, задрали меня все эти расклады. Иногда, не поверишь, хочется всех этих «деловых» под ствол поставить и посмотреть, как они в штаны гадят. Это они, суки, за бабки готовы любой нечисти все что угодно продать. Ради выгоды могут атомную бомбу стырить для какого-нибудь фанатика…

Наблюдая за хмелевшим на глазах приятелем, Верещагин недоверчиво хмыкнул:

– Это, брат, уже ты лирику гонишь. Выступаешь, словно оратор на коммунистическом митинге про распродажу Родины.

Быстро раскисающий Серафим лил коньяк мимо пузатого бокала, стоявшего на стопке отсканированных бумаг. Янтарный напиток растекался по бумаге, оставляя след, похожий на пятно запекшейся крови.

– Тебе, Пашка, легко, – с пьяной тоской промычал хозяин «Легиона».

Верещагин перехватил руку приятеля, отнял у него бутылку. Переставив бокал, он аккуратно стряхнул коньяк с бумаги.

– Куда уж легче. Прямо с курорта к тебе приехал. На горных лыжах катался вместе с чеченскими инструкторами, – засмеялся он.

– Да я не в том смысле, – пустился в пьяные объяснения Серафим. – Там, на войне, все ясно. Где враг, а где друг. А тут… – Он обреченно махнул рукой.

Верещагин вздохнул:

– Там тоже, как видишь, не все так просто…

Он подошел к окну.

Фиолетовый мрак московской ночи, подсвеченный огнями окон, реклам и фонарей, был совсем иной, нежели темнота чеченских ночей. Он не скрывал очертания зданий, перспективу улиц, стоящих вдоль тротуаров деревьев, а неузнаваемо менял их дневной облик. Ночью город казался другим, словно вместо суетливой дневной Москвы из-под земли поднимался иной мегаполис, построенный по другим планам и живущий своей таинственной жизнью.

В Чечне же и днем и ночью ничего не менялось. Все те же враждебные горы и «зеленка», в глубине которой таилась смерть, составляли неизменный пейзаж.

Серафим почти закончил передачу документов. Через факс оставалось пропустить лишь несколько разрозненных листов, скрепленных пластмассовой скрепкой. Наклюкавшийся Серафим тщетно пытался сорвать ее.

– Давай помогу, – увидев мучения приятеля, предложил Верещагин.

Тот с готовностью согласился:

– Потрудись. Это ведь тебе надо.

Передав бумаги, Серафим направился было в сторону бара. По дороге он зацепился за край стола, чуть было не упал и, засмеявшись, вернулся к дивану.

– Кажется, перегрузка, – самокритично признался он. – Я еще в обед принять успел. Был на бизнес-ланче. – Словосочетание иностранных слов он произнес с особой выразительностью. – Пришлось бухнуть с деловым партнером. Махнули «вискаря» граммов по двести.

Верещагин заправил последний лист в лоток факса. Глядя, как валик аппарата затягивает лист в скрытое под крышкой устройство, он с издевкой заметил:

– Не лег «вискарь»… А может, коньяком шлифовать не стоило. Эх… Серафим, Серафим, погубят тебя эти бизнес-ланчи, презентации, фуршеты, приемы, тусовки и прочая светская суета. Заработаешь ты на них или алкоголизм в особо тяжелой форме, или ожирение.

Хозяин «Легиона» тем временем примостился на диване, устраиваясь поудобнее. Было заметно, что Серафиму не впервой ночевать в этом кабинете. Семьей он не обзавелся, а квартира его находилась на другом конце города.

– Хочешь, домой отвезу? – отключая факс, спросил Верещагин.

Тот отрицательно замотал головой:

– Я здесь перекемарю. У меня все необходимое имеется. В диване плед лежит. Душ с полным джентльменским набором в виде бритвы, пены для бритья, лосьонов, дезодорантов и даже геля для интимных частей тела, – в этом месте Серафим приподнялся, глупо хихикнул и тут же опустился, – также в наших апартаментах имеется. Тут ведь не курсантская казарма.

Верещагин с сожалением посмотрел на друга.

– Это понятно, – тихо, обращаясь сам к себе, произнес он.

Больше в кабинете начальника охранной фирмы «Легион» делать было нечего. Свернув бумаги трубкой, Верещагин собрался уходить. Краткосрочный отпуск скоро заканчивался. Ему хотелось побольше побыть со своими, еще раз переговорить с упрямой сестрой и поддержать отца.

Кроме того, Верещагину не терпелось в спокойной обстановке пересмотреть добытые документы. Он чувствовал, что именно в этих бумагах кроется ключ к разгадке трагической гибели колонны.

Стараясь не шуметь, Верещагин надел джинсовую куртку, под которую спрятал скрученные трубкой бумаги.

От кожаной поверхности дивана оторвалась взлохмаченная голова Серафима:

– Уходишь?

Верещагин коротко бросил:

– Пора. Спасибо тебе, Серафим!

– Всегда к вашим услугам, – полушутливо ответил тот и вдруг спешно добавил: – Да, чуть не забыл. Чечены, которые с Кривонравовым-младшим работают, исправно какому-то старику долю отстегивают. Он у них за пахана, если по блатным раскладам прикидывать. Или за казначея… – Задумавшись, Серафим высказал еще одно предположение: – А может, глава какого-нибудь тейпа. Хрен их там разберешь с их родоплеменными пережитками. В общем, этот старик в ауле под Аргуном живет. Он в курсе всех московских дел. А фамилия этого аксакала – Ганиров… Беслан Ганиров… – Выдав порцию информации, Серафим бессильно опустил голову, едва успев добавить: – Может, это важно…

Верещагин, мгновенно зафиксировавший в памяти еще одну чеченскую фамилию, довольно равнодушно отозвался:

– Возможно.

Попрощавшись, Верещагин вышел на улицу. Ночной воздух, замешанный на прохладе, запахе остывающего асфальта и аромате, идущем от клумбы, пьянил почище коньяка и сигаретного дыма. Но Верещагин старался сохранить ясность ума.

Сейчас его больше всего занимала реакция Морозова. В том, что въедливый следак вцепится в полученные бумаги, как пес в брошенную кость, он не сомневался.

«Вот только куда выведет эта ниточка, – размышлял он, – не ложный ли это след, ведущий в пустоту? Ведь то, что Кривонравов-младший ведет дела с чеченами, еще ничего не доказывает… А фамилию старика стоит запомнить. Надо перезвонить Илье. Ввести его в курс дела. Передать все, что тут удалось разведать. Пусть пробьет по своим каналам этого Беслана Ганирова. Да и о бумагах ему следует знать… Все-таки интересно, как отреагирует Морозов на мою посылку из Москвы. Наверное, удивится… Интересно, чем он сегодня занимался…»

* * *

«Удивительно, как изменчива фортуна», – повторял следователь Морозов, прихорашиваясь перед зеркалом.

Причиной его хорошего настроения была записка, полученная от Эммы Михайловны накануне. Знойная женщина, объект его желаний, пыталась возобновить прерванную связь. В записке, переданной через дежурного, дама сердца следователя Морозова сообщала о горячем желании немедленно встретиться.

«Нам необходимо разобраться в наших отношениях. Так больше продолжаться не может. Только немедленная встреча поможет распутать этот узел», – писала Эмма Михайловна на карточке розового цвета.

Несколько искусственный и возвышенный тон Морозова не удивил. Он знал, что его дама сердца обожает романы Даниэллы Стилл и фильмы из той же серии. А там люди нормальным языком не разговаривают. Герои подобных сериалов общаются исключительно высоким штилем. Эту манеру переняла и Эмма Михайловна, которая, несмотря на свою бурную личную жизнь, в глубине души все еще верила в чистую любовь.

По получении записки следователь попробовал связаться со своей пассией по телефону. В Управлении по делам репатриантов ответили, что Эмма Михайловна убыла с инспекцией на объект и когда будет – неизвестно. Это означало, что на рабочем месте ее не застать.

Этот рабочий день казался Морозову вечностью. Он с трудом вникал в материалы заведенных дел, невпопад отвечал на вопросы сослуживцев, подолгу задумчиво смотрел в окно. В уме старый холостяк, охваченный любовным томлением, составлял план пылкой речи. Он надеялся вернуть Эмму Михайловну себе.

Во всем этом приятном повороте событий Морозова смущало одно обстоятельство: время и место встречи.

Место свидания, назначенное Эммой Михайловной, находилось вне пределов хорошо охраняемой территории военной базы. Рандеву должно было состояться возле старой автобусной остановки, от которой остался полуразвалившийся навес и бетонные столбики с останками сгнившей скамейки. Рейсовые автобусы по пригородным маршрутам в этом направлении уже давно не ходили.

Сразу за остановкой простиралось поле, поросшее низким кустарником. Посередине поля торчал проржавевший остов сожженного куммулятивным выстрелом танка. Кто сжег машину и кому она принадлежала, уже никто не помнил. Может, неудачливый экипаж состоял из противников генерала Дудаева, марширующих на Грозный в ноябре девяносто четвертого года. А может, в танке горели сепаратисты, вставшие на пути русской армии год спустя. Теперь это никого не интересовало – слишком много новых братских могил появилось на этой земле с тех времен.

Неподалеку от разрушенной остановки располагался блокпост. С него отлично просматривалась местность, а остановка вообще была как на ладони. Боевики сюда соваться побаивались.

Эмма Михайловна предлагала встретиться вечером, но еще до наступления темноты. Она обещала подъехать на служебной машине своего управления. Морозов так же мог пользоваться автотранспортом прокуратуры без каких-либо ограничений.

Он заявился на стоянку прокуратуры, благоухающий французским парфюмом, с чисто выбритым лицом, в новом, ни разу не надеванном камуфляже.

Взяв со стоянки закрепленный за ним «УАЗ», Морозов покинул тщательно охраняемый объект. Глядя ему вслед, дежурный на КПП в задумчивости обратился к напарнику:

– Мороз-то на встречу со стукачом попер.

Напарник, обладавший аналитическим складом ума, покрутил пальцем у виска:

– Ну, ты совсем тупой! Он же расфуфырился до краев. Просто Филипп Киркоров какой-то. А пахнет… – Солдат втянул ноздрями воздух. – Чувствуешь?

Напарник, не разбиравшийся в тонкостях парфюмерной науки, захлопал глазами:

– Не-а…

– Классным парфюмом шмонит. «Пакко и Рабани». Тонкий, чувственный и вместе с тем мужественный аромат. – Цитируя всплывшую в голове рекламу, часовой мечтательно зажмурился. – Я таким на гражданке перед каждой свиданкой полировался. Телки от этого млеют.

– Понятно, – завороженно глядя в рот напарнику, протянул солдатик, на что тот презрительно отозвался:

– Что ты, мазут, понимаешь! Привык в своей деревне под трактором валяться. Из-под него тебя, наверное, на призывной пункт и вытащили. Под него и залезешь, когда на гражданку отвалишь.

– Глохни, ты, шнырь с городской помойки. Да, я после дембеля на хозяйство вернусь землю пахать. А что в этом плохого? – Сжав увесистые кулаки, парень, призванный из сельской местности, прижал напарника к серой бетонной стене.

Тот вяло отмахнулся от приятеля, переводя разговор в более спокойное русло:

– Остынь, хлебороб! Нам еще до дембеля дожить надо. – Подумав, он с завистью добавил: – А следак-то к бабе на свиданку попер. Это факт…

Морозов добрался до места встречи без приключений.

Территория, прилегающая к дороге, выглядела безлюдной. Только с южной стороны доносились голоса и металлический лязг. Шум исходил от блокпоста, похожего на маленькую крепость с российским флагом на самодельном флагштоке. Глядя на него, Морозову становилось спокойнее.

Через несколько минут ожидания он начал нервничать. Теперь его взгляд перемещался то к линии горизонта, то к остову сгоревшего танка, то к вяло полоскавшемуся на слабом ветре флагу.

– Задерживаетесь, Эмма Михайловна, – поглядывая на часы, повторял следак.

Природная осторожность, помноженная на чутье профессионального сыщика, брали свое. Неожиданно сплюнув под ноги, Морозов направился к «уазику». Подумав, что проблемы можно обсудить на базе, он решил перехватить даму сердца по дороге.

Незаметно для себя Морозов принялся рассуждать вслух:

– Какого хрена сюда надо было переться? Что ей в голову стукнуло? Компрометации она, что ли, боялась. Разговоров гарнизонных кумушек… Да ведь плевала Эмма на все эти разговоры. Я ее знаю.

Цепь рассуждений прервал гул приближающейся машины. Машина шла с большой скоростью, как будто за ней гнались. Лихо взвизгнув тормозами, белая «девятка» остановилась возле «уазика». Из нее, сначала эффектно выставив ногу, обтянутую черной лайкрой чулок, вышла Эмма Михайловна собственной персоной.

– Здравствуй, Морозов, – сухо поприветствовала она.

Такое начало немного смутило следователя. Он надеялся, судя по записке, на более теплый прием.

– Здравствуй, Эммочка, – с заискивающей улыбкой произнес он.

Такая форма приветствия вызвала у Эммы Михайловны презрительную улыбку. Она демонстративно фыркнула и, отвернувшись, стала осматривать окрестность. Затем с легким недоумением она задала граничащий с идиотизмом вопрос:

– А что, полковник Кривонравов еще не приехал?

Она спросила это так, словно встреча происходила на Садовом кольце, кишащем пешеходами и транспортом.

Глупая ухмылка осветила лицо следака:

– Кривонравов? А при чем тут Кривонравов?!

Теперь настал черед удивляться даме. Округлив глаза, Эмма Михайловна попыталась прояснить ситуацию:

– А какого… я сюда приперлась? Если бы не просьба полковника… Думаешь, мне приятно с тобой встречаться?

Ее грудь, раздуваемая как кузнечные мехи, эффектно выпадала из глубокого выреза кофты. Ветер трепал ее волосы, и казалось, что даже серьги в ушах дамы мелодично позвякивают. Но следак на все эти прелести не реагировал. Его мозг, приученный расшифровывать самые запутанные ситуации, посылал тревожные сигналы.

Глаза у Морозова сузились.

– Стоп, дорогуша, с этого места поподробнее, – стальным голосом проскрипел он.

От перемены тона Эмма Михайловна съежилась, прикрыв вырез кофты ладонями.

– А чего поподробнее? Кривонравов меня попросил организовать встречу, – с плаксивыми нотками произнесла она.

– Зачем?

– Сказал, что ты его терроризируешь. Постоянно угрожаешь. И все это из-за меня. Поэтому надо встретиться тет-а-тет и во всем разобраться.

Морозов нервно потер переносицу, одновременно как бы для себя осуществляя перевод услышанного:

– Значит, встретиться с глазу на глаз. – Он сглотнул подступивший к горлу комок. – Но почему здесь и где он сам?

Эмма Михайловна по-овечьи проблеяла:

– Не знаю. Я написала записку, как он просил.

Ее слов следователь уже не слышал. Боковым зрением Морозов заметил движение возле подбитого танка. Человеческая голова высунулась из укрытия и сразу исчезла. Но и этого было достаточно, чтобы следователь запаниковал.

– В машину! – заорал он.

Эмма Михайловна вместо того, чтобы выполнить приказ, ойкнула и присела.

В эту же секунду боевик из отряда Сулеймана, засевший возле танка, нажал на кнопку устройства, приводящего в действие радиоуправляемый электродетонатор.

Фугас, заложенный возле остановки, рванул немедленно. Черный столб вырос из-под земли, устремился к небу, срывая остатки навеса из шифера. Взрывная волна швырнула людей на землю, а осколки раскаленного металла, перемешанного с бетонным крошевом и землей, летели вслед.

Упав, Морозов не почувствовал боли. Вернее, боль была настолько сильной, что человеческий организм отказывался воспринимать ее. Располосованное осколками тело следователя кровоточило, как раздавленный плод граната.

В шоке Морозов еще сумел подняться. Он даже нашел в себе силы посмотреть в сторону, где секунду тому назад находилась Эмма Михайловна.

Обезображенная взрывом женщина в дымящихся лохмотьях билась в предсмертной агонии. Взрыв опрокинул ее лицом к земле. Она пыталась подняться, выпрямляя руки, и снова падала вниз.

– Эмма! – Из глотки следователя вырвался клекочущий вопль.

Встав, он подбежал к женщине. Та, содрогнувшись в последний раз, неожиданно вытянулась по струнке и затихла.

Со стороны блокпоста раздались выстрелы. Кто-то для острастки саданул длинной очередью вдоль дороги трассирующими пулями. Кровавый росчерк ушел к горизонту.

В это время исполнитель покушения припал к монокуляру прицела снайперской винтовки. Работа, которую ему поручил командир и за которую он должен был получить деньги, оставалась незавершенной. Человек на шоссе оставался живым.

– Шайтан, – просипел боевик.

Поймав цель в перекрестье оптического прицела, он плавно нажал на спусковой крючок.

Пуля, раздробив височную кость, вошла в мозг Морозова. Следователь вскинул руки, словно собирался сдаться в плен. Он упал на труп женщины, прикрывая ее наготу вместо изодранной в клочья одежды.

Результатов снайпер не ждал. Он был уверен – цель поражена. Пока на блокпосту суетились, медлили с выдвижением, снайпер отошел по заранее определенному маршруту к развилке проселочных дорог.

В джипе его ждал Сулейман.

– Эмир, работа сделана, – хрипло отрапортовал снайпер.

Командир удовлетворенно кивнул головой:

– Слава Аллаху! Мы свою часть исполнили. Теперь полковник Кривонравов наш должник до гробовой доски. – Помолчав, Сулейман мрачно добавил: – Эта собака долги отдавать не любит. Да и любого из нас переживет.

Снайпер, ни на секунду не выпускавший винтовку из рук, отозвался с равнодушием палача, выполнившего свою работу:

– На все воля Всевышнего.

Приспустив стекло окна дверцы, полевой командир вглядывался в окружающий ландшафт. Смеркалось. Туман, прижимаясь к земле, подползал к обочине дороги. Его языки змеились между стволами деревьев. Казалось, грозное и безжалостное существо, чье зыбкое тело спрятано в чаще, пытается дотянуться до людей, сидящих в машине, белыми щупальцами.

Неожиданно Сулейману стало не по себе. Грубо толкнув водителя в плечи, он рявкнул:

– Ждешь, когда федералы придут по твою душу?! Поехали…

Джип тронулся с места. Внедорожник с выключенными фарами нырнул в туман, как подводная лодка, опускающаяся на недосягаемую глубину.

Глава 9

Федералы пришли предъявить счет Сулейману и его людям с рассветом.

Операция по уничтожению бандформирования была спланирована в рекордно короткие сроки. Главную базу боевиков, расположенную в труднодоступном приграничном горном районе, засекли с воздуха. Агентурные сведения подтвердили, что именно Сулейман свил тут свое гнездо.

Скрытно выдвинувшись в указанный квадрат, подразделения десантников остановились на указанных рубежах.

Группе спецназовцев под командованием майора Бойцова было приказано захватить главаря бандформирования. Взять живым или мертвым.

– Лучше, конечно, живым, – провожая группу на задание, напутствовал спецназовцев Бородавник. – Он много знает. Долго за границей жил. Связи с тамошними заправилами наладил. Мог бы много любопытного рассказать. Но этот Али-Баба долбаный один раз уже выскользнул из наших рук. Не дайте ему по второму разу выкинуть такой фокус. Пора Сулейману заплатить по счетам.

Майор Бойцов ответил за всех:

– Заплатит. Никуда не денется. Только сначала на несколько вопросов ответит. А там, – он многозначительно хмыкнул, – посмотрим по обстоятельствам.

Спецназовцы появились возле логова Сулеймана раньше десантуры. Подойдя к объекту вплотную, они отслеживали каждый шаг боевиков.

А объект, где банда свила свое гнездо, был необычный.

Еще во времена Советского Союза здесь, в труднодоступном горном районе, решили построить станцию слежения за космическими объектами, а в перспективе намеревались возвести целый комплекс зданий. Станция планировалась как объект двойного назначения: то есть как научно-исследовательский центр и военная станция слежения.

Построить успели немногое. В скальной породе прорубили несколько штолен, возвели бетонные кубы двух зданий, расчистили пятачок под будущую вертолетную площадку. От строителей остались сборные дощатые бараки, много проржавевшего железного хлама и битое бутылочное стекло. От дороги, ведшей к станции, осталась едва заметная колея, вдоль которой запросто можно было наткнуться на мины. От станции в разные стороны расходились тропы, по которым можно было незаметно уйти к перевалам, а через них за границу или спуститься на равнину.

Все это федералы старались учесть. На тропах выставили засады, предупредили пограничников. Но все эти меры были лишь обязательным мероприятием. Успеха они не гарантировали. Банда могла просочиться сквозь все заслоны, заставы, блокпосты, как вода сквозь песок. В горах полностью блокировать отряд Сулеймана было невозможно. Банду можно было разгромить только внезапным, стремительным ударом, чтобы не дать боевикам расползтись по схронам, зашиться в пещерах, уйти за кордон.

Но главное – банду следовало обезглавить – схватить или уничтожить ее главаря. Отряд без лидера перестанет быть боевым подразделением, превратится в осатаневшую от страха шайку одиночек. Эту задачу предстояло выполнить спецназовцам майора Бойцова.

Его парни, разбившись на пары, пристально наблюдали за базой боевиков. У каждой пары был ноктовизирный бинокль. В такую штуковину безлунной ночью можно было засечь даже притаившуюся в тридцати метрах мышь. Засев на склонах гор, спецназовцы изучали базу, а о результатах докладывали командиру. Тот, в свою очередь, сообщал об обнаруженных огневых точках, постах охранения выдвигающейся на позиции десантуре. Каждое слово, передаваемое Бойцовым командиру десантников, могло обернуться спасенной жизнью какого-нибудь рязанского или тульского парня, которому не придется в бою подставляться под пули понапрасну. Поэтому Бойцов перед рассветом все чаще и чаще выходил в эфир.

Когда ночное небо стало бледнеть, он отдернул рукав маскхалата. Циферблат часов мерцал голубым свечением. До начала операции оставалось совсем немного времени. Стараясь снять нараставшее напряжение, Бойцов прижался щекой к остывшему за ночь камню, служившему ему укрытием. Потом он сделал несколько глубоких вздохов. Эта нехитрая гимнастика помогала взбодриться. Достав рацию, Бойцов вышел на связь.

Для начала он вызвал притаившихся на западных склонах Шваба и Ступу. Ближе к рассвету они переместились почти вплотную к базе. Парни рисковали. Но риск был обычным уделом спецназовцев. Именно на этом направлении находились два пулеметных гнезда. Установленные там крупнокалиберные пулеметы могли наделать много беды. Их сектор обстрела перекрывал и единственную дорогу, и все западные склоны. На точках постоянно дежурили пулеметные расчеты. Перед рассветом они сменились. Об этом и доложил вышедший на связь Шваб.

– Свеженькие заступили. Кудахчут точно куры.

– Шваб, пулеметы на вашей совести, – приглушенным голосом напомнил Бойцов.

– Понятно без комментариев, – слегка растягивая слова, отозвался спецназовец.

– Сулейман не нарисовался? – для порядка задал вопрос Бойцов.

– Нет, пока не видно…

Перед началом операции люди группы Бойцова получили целый электронный фотоархив изображений полевого командира. Потратив немало времени на изучение, спецназовцы с покрасневшими глазами от долгого сидения перед монитором ноутбука знали теперь каждую волосинку в бороде Сулеймана. Спецы не поленились составить даже возможные варианты лица полевого командира, измененные пластической операцией. Вся эта информация перекочевала с жестких дисков ноутбука в головные подкорки спецназовцев. Теперь они могли опознать полевого командира среди тысяч и тысяч лиц с безупречной точностью. Эта особенность была необходимой составляющей частью профессии людей из группы Бойцова.

Пока еще невидимый рассвет окончательно не смыл ночь с небосклона, Бойцов поспешил проверить, как обстоят дела у второй пары.

Гном и Кэмел контролировали восточную сторону базы. Оттуда лучше всего просматривалась поросшая по краям кустарником недостроенная вертолетная площадка и фасады двух бетонных сооружений, над которыми так и не успели возвести крыши. В этих зданиях боевики оборудовали склады. Там же квартировались и основные силы банды. Под казармы бетонные загоны мало годились, но построить что-нибудь иное в этой гористой местности было сложно. А в бараках – один из них был почти полностью разобран – жили, по-видимому, боевики, составлявшие личный эскорт полевого командира. Такой вывод сделал наблюдавший за этим сектором неприметный в своем маскхалате Гном.

Он отозвался на вызов командира с секундным опозданием:

– На связи…

– В чем дело, Гном? – недовольно бросил в переговорное устройство Бойцов.

Спецназовец пояснил:

– «Чеху» одному из барака приспичило по нужде. Чистоплотным оказался. Не стал возле жилища гадить. В нашу сторону направился. Пока он отливал, мне не с руки было шевелиться.

Поняв, что его бойцы сменили место дислокации и вплотную подошли к границам базы, Бойцов отчитал подчиненных:

– Гном, Кэмел, опять вперед батьки в пекло лезете?!

В ответ в наушниках раздался чуть насмешливый голос Гнома:

– Так ведь до начала представления времени не осталось. Уже третий звонок, командир…

Бойцов освободил ухо от наушника. Предутреннюю тишину нарушал тонкий звук, который с каждой секундой нарастал. Пока еще невидимое в предутренних сумерках, звено вертолетов было уже на подходе к базе.

Связавшись поочередно со своими людьми, Бойцов скомандовал:

– Ребята, начинаем работать. Понапрасну не подставляйтесь. Это приказ…

Последнюю фразу Бойцов произносил на каждом задании. И все его подчиненные понимали, что на самом деле это не формальный приказ, не казенные слова, а самая что ни на есть искренняя просьба, идущая от сердца.

Последним, с кем связался Бойцов, был командир десантников:

– «Вертушки» на подходе. Мы тоже приступаем. Все, комбат, действуем по плану. Встречаемся на базе…

Звено штурмовых вертолетов «Ми-24», выстроившись в боевой порядок, шло для нанесения ракетно-бомбового удара. Но, прежде чем к делу приступили «вертушки», над логовом банды с оглушительным ревом пронеслась пара «сушек». Сбросив бомбы, самолеты умчались за линию гор. Заложив петлю, они вернулись повторить процедуру. А вслед за ними лавину огня обрушили «вертушки».

В считаные секунды база окуталась дымом. Вертолеты сделали еще несколько заходов, прежде чем удалиться. Отработав по объекту, они взяли курс на аэродром.

Их удар вызвал панику среди боевиков. Полураздетые люди метались между зданиями. Гортанные вопли перемежались автоматными очередями. Все чаще в эту какофонию вплетались вопли раненых и тех, кто уже направлялся на встречу с Аллахом. Спустившиеся со склонов спецназовцы еще до подхода основных сил приступили к ликвидации.

На западной окраине базы прогремели два взрыва. Пулеметные точки, накрытые огнем подствольных гранатометов Шваба и Ступы, перестали существовать. Искореженные взрывами пулеметы уткнулись стволами в рассветное небо. Рядом на бруствере из камней остались лежать иссеченные осколками тела боевиков.

В это же время Бойцов, простреливая пространство короткими очередями, рвался к бараку. Там, у его стен, он должен был встретиться со второй парой спецназовцев. За его спиной нарастал гул боя. Десантура, поднявшись из своих укрытий, пошла в атаку.

Бойцов оглянулся. Он был уже перед самым входом в барак, из которого пока никто не выходил. Эта секундная оплошность чуть было не стоила майору жизни.

Дверь барака внезапно распахнулась, и на его пороге возник голый по пояс верзила. Внешность выдавала в нем славянина. Наемник таращил глаза на спецназовца. В его руках был снаряженный гранатомет, который он направлял прямо на майора.

Но Бойцов на мгновение опередил наемника. Всадив тому в живот автоматную очередь, Бойцов ринулся вперед. Боковым зрением он видел бегущего Гнома и мелькающего за его спиной Ступу.

– Командир, ты цел? – закричал Гном.

– Целее не бывает, – поднимая гранатомет, отозвался Бойцов.

Отойдя на несколько шагов, он опустился на правое колено. Раздался хлопок. Оставляя за собой след, граната, выпущенная Бойцовым из гранатомета, ушла в черный проем двери. Казалось, здание подпрыгнуло от взрыва. Из проема повалил дым, а в глубине барака раздались вопли и проклятия. Но спецназовцы к этой какофонии не прислушивались. Включив инфракрасные прицелы, они нырнули в сизую пелену, щедро поливая всех тех, кто уцелел после взрыва, свинцом.

Внутри барака творился настоящий ад. На дощатом полу, скользком от крови, распластались трупы боевиков. У входа раненых не было. Уцелевшие отступали в глубь барака, пытались спрятаться на двухъярусных нарах, укрыться за штабелями ящиков или выскользнуть в узкие проемы окон.

Спецназовцы действовали с хирургической точностью. Забросив за спину автомат, Бойцов вел огонь из пистолета. Безотказный «стечкин» – лучшее оружие для ведения боя в закрытых помещениях – бил с неумолимой точностью. Боевики, похожие в дыму на бесплотные тени, падали один за другим.

Прикрывавший левый фланг Кэмел вдруг, коротко охнув, осел на заляпанный кровью пол.

Продолжая вести огонь, Бойцов крикнул:

– Что с тобой?

– Зацепило…

– Сильно?

– Не очень. – Хватаясь за стойку нар, Кэмел пытался встать на. ноги.

– Лежи! Не вставай. Без тебя обойдемся, – крикнул Бойцов, двигаясь в глубь барака.

На фоне пламени разгорающегося пожара человеческие фигуры вырисовывались особенно отчетливо. По этим мечущимся мишеням и вели огонь спецназовцы. В пылу боя Бойцов чуть было не споткнулся о лежавшего навзничь бородача. Майор чертыхнулся, приняв того за труп. Но боевик громко застонал, перевернулся на бок.

– Не убивай, – просипел раненый.

Бойцов нашел в себе силы пошутить:

– Посмотрим на твое поведение.

Пожар разгорался все сильнее. Едкий дым, смешанный с пороховыми газами, выедал глаза. Внутри барака становилось темнее, чем в шахте. Казалось, внутри охваченного огнем помещения не оставалось ни молекулы пригодного для дыхания кислорода.

Не оборачиваясь, Бойцов крикнул:

– Ступа, ты меня слышишь?

Из-за спины раздалось:

– Да тут я, командир.

– Уходим! Помоги Кэмелу – его зацепило.

– Знаю… Он за нами кандыбает.

Поднимая за шиворот бородача, Бойцов повторил:

– Поможешь Кэмелу выбраться. Уходим из этого гадюшника.

Завершающим аккордом акции стали ручные гранаты, полетевшие в дальний конец барака. Тем, кто находился там, пришлось принять на себя дождь стальных осколков. После этого боевики уже не помышляли о сопротивлении. Наружу спецназовцы выбрались без особых осложнений.

Прямо у входа в барак Бойцов допросил пленного. Приведя его в чувство несколькими шлепками по физиономии, заросшей почти до самых глаз бородой, Бойцов задал единственный вопрос:

– Где Сулейман?

Пленный, пустив на бороду сосульку из красной от крови слюны, замычал:

– А… а… а…

Стоявший рядом с пленным Шваб показал тому гранату:

– Ты, падла, контуженого из себя не строй. Ты контуженым будешь, когда я тебе этот фрукт в пасть затолкаю. Без чеки, заметь. Не успеешь зубами щелкнуть, как твоя басмаческая душа полетит в ад.

После такого внушения к бородачу вернулся дар речи. Повернувшись к Бойцову, он отчетливо, как на разводе, доложил:

– Сулейман три дня тому назад уехал. Куда, я, честно, не знаю. Пока не возвращался.

– А кто знает? – наклонившись к лицу бородача, спросил Бойцов.

Тот быстро ответил, косясь на поигрывающего гранатой Шваба:

– Никто не знает. Эмир зря не болтает. Его пути ведомы только Аллаху.

На это Кэмел философски заметил:

– Ну это ты загибаешь. Люди по земле ходят. Значит, следы оставляют. А по следам любого найти можно. – Подумав, он добавил: – И эмира твоего мы найдем.

Операция по ликвидации банды Сулеймана прошла безупречно. Стремительный бросок десантников, последовавший сразу же после атаки с воздуха, не позволил сепаратистам организовать оборону. Лишь несколько человек смогли отойти в горы. Потери десантников были невелики.

– Хорошо поработали твои ребята…

Стоявший в задумчивости Бойцов вздрогнул от прозвучавшей над самым ухом фразы. Комбат десантников широко улыбался, протягивая спецназовцу сигареты. Бойцов взял одну, закурил.

– Да. Неплохо, – без особо энтузиазма признался он.

Комбат понимающе взглянул:

– Смурной, что главаря не взяли?! Этого долбаного Сулеймана за задницу не схватили… Не горюй. Без своей своры, амуниции, складов он – ничто. Ноль без палочки. Как змея, у которой ядовитые зубы вырвали. Длинный червяк, и ничего больше.

В небе застрекотали вертолеты, прилетевшие забрать «груз 200» и раненых. Солдаты засуетились, обозначая сигнальными огнями место посадки. Из-за чадящего дыма, поднимавшегося столбом к небесам, пилоты не спешили приземляться.

Глядя на пожарище, Бойцов задумчиво промолвил:

– Червяк, говоришь?.. Слишком быстро у них, если не раздавить, ядовитые зубы отрастают. Интересно, в какую нору он уполз?

Бойцов не знал, что за дымом, черным обелиском поднимающимся к небесам, уже давно наблюдала еще одна группа людей. Они вышли из машины километрах в пяти от базы.

Стоя возле джипа, Сулейман, не отрываясь, смотрел на траурную полосу, пересекающую горизонт. Горело его логово. Задыхаясь от ярости и страха, он проскрипел:

– Возвращаемся к Ганирову! Быстро!

Только там полевой командир мог чувствовать себя в безопасности.

* * *

Звонок от друга застал Бойцова врасплох. Утром вместе с полковником Бородавником они детально анализировали ход операции. А сразу после обеда позвонил Верещагин.

Сообщив, что скоро возвращается в Чечню, он как бы мимоходом проинформировал друга:

– Я там кое-какие любопытные бумаги переслал следователю Морозову… – После короткой паузы Верещагин уточнил: – Тому самому следаку, который дело о расстреле колонны ведет и под полковника Кривонравова копает. Любопытные бумаги, надо сказать, раздобыл. Я оригиналы с собой привезу.

Прижав поплотнее к уху мобильник, Бойцов мрачно произнес:

– Грохнули твоего Морозова! Заманили в засаду и завалили!

Трубка замолчала, чтобы через секунду взорваться ругательствами.

Бойцов терпеливо выслушал тираду друга, успел за это время закурить сигарету и размешать сахар в стакане крепкого чая.

– Закончил сквернословить? – вклинился в образовавшуюся паузу Бойцов.

– Да…

– Слушай дальше… Беда одна не ходит. Я вчера с операции вернулся. Накрыли логово Сулеймана…

В трубке раздалось учащенное дыхание Верещагина.

– …банду его полностью раскатали. Операцию провели ювелирно, но вот самого Сулеймана повязать не удалось.

Реакцией было короткое восклицание друга:

– Замочили?!

Бойцов закашлялся. Отставив чай и вдавив только что раскуренную сигарету в пепельницу, сделанную армейским умельцем из гильзы снаряда, он ответил:

– Среди убитых Сулеймана тоже не оказалось.

– Значит, ушел, – обреченно вздохнула трубка.

– Похоже, – мрачно пробормотал Бойцов.

Он и сам считал операцию не совсем успешной. Хотя банда и была разгромлена, но ведь главарь ушел от возмездия. Пройдет немного времени, и он, словно магнит, станет притягивать к себе людей, начнет вербовать наемников. Затем все повторится вновь. Но долго предаваться унылому анализу ближайшего будущего Бойцову было не суждено. Трубка вдруг взорвалась скороговоркой:

– Слушай, Илья, я тут раскопал, что Кривонравов-младший связан с московскими чеченами…

Бойцов рассмеялся:

– Открытие на Нобелевскую премию тянет. Да в Москве чечены многие фирмы «крышуют»…

– Ты дослушай, – просительно произнес невидимый собеседник. – У московских покровителей Кривонравова-младшего один хозяин. И сидит он в Чечне.

Теперь Бойцов буквально прилип к трубке. Он старался не пропустить ни единого слова, расслышать каждый звук. Инстинкт спецназовца подсказывал ему, что Верещагин вышел на тропу, которая может привести к выскользнувшему из западни зверю.

– Фамилия этого аксакала – Ганиров. Беслан Ганиров.

Напряженно барабаня по поверхности стола костяшками пальцев, Бойцов коротко бросил:

– Я все понял… До встречи!

* * *

Группа Бойцова прибыла к дому под красной черепичной крышей вечером. Спецназовцы еще не успели отдохнуть после операции, проведенной на базе. Но на их лицах, как ни всматривался командир, нельзя было найти ни тени усталости. Охотничий азарт действовал сильнее любого допинга.

Вычислить местонахождение Беслана Ганирова не составило особого труда. Старик не скрывал своего места пребывания, а дом – это не замаскированный бандитский схрон. Получить разрешение на проверку тоже было не сложно. Хотя в республике и работала очередная проверка, контролирующая обоснованность пресловутых зачисток, разрешение было получено без промедления. На слишком уж крупного зверя охотилась группа Бойцова. Ставки были слишком велики, да и полковник Бородавник надавил по своим каналам.

Приближалась полночь. Два часа наблюдения за домом ничего не дали. Днем вести наблюдение за домом было практически невозможно. В полуразрушенном селении чужаки вряд ли бы смогли долго оставаться незамеченными. Бойцов не был уверен, что их уже не обнаружили и не сообщили о прибытии группы хозяину дома под красной черепичной крышей. Он хорошо знал, как чеченцы умеют передавать новости по беспроволочному телеграфу. Особенно если эти новости не очень хорошие.

Но и в дом войти было непросто. Самой главной проблемой были его размеры. По самым приблизительным оценкам, в доме, судя по его площади, насчитывалось с десяток комнат.

Наблюдавший за объектом Шваб, не отрываясь от бинокля с ноктовизиром, успел поделиться этим соображением с командиром:

– Есть где затихариться!

Операция проходила по линии военных, поэтому ни резвых омоновцев, ни бесшабашных собровцев рядом не было. Такие акции не терпят лишней суеты. Поэтому Бойцов приказал солдатам пока сидеть тихо и без нужды не высовываться.

Выбрав трех наиболее, на его взгляд, смышленых, он приказал:

– Так, воины, сейчас мы направляемся к воротам. Вежливо постучим и попросим хозяина впустить. А ты, – он обратился к водиле бэтээра, – держи свою тачку под парами. Возможно, придется таранить ворота.

Белобрысый паренек с лицом, на котором виднелись ямочки от перенесенной оспы, бодро ответил:

– Есть, товарищ майор…

Когда Бойцов с солдатами направлялся к воротам, его люди, прижимаясь к забору, обходили объект с флангов. Бойцов знал, что обитатели дома, услышав рокот следующего за ним бэтээра, наверняка проснулись. Но вот что они решат предпринять, майор знать не мог.

Вопреки ожиданию ворота таранить не пришлось. На стук в приоткрытую щель выглянула заспанная физиономия женщины.

– Чего надо? – спросила она.

– Открывай, – лаконично бросил Бойцов.

Его ладони грели цевье «калашникова». Стараясь рассмотреть двор, он вытянул шею. Но ничего, кроме узкой полосы и бледного лица женщины, не увидел.

Створки ворот бесшумно разошлись. Женщина жмурила глаза, прикрываясь рукой от яркого света фар бэтээра.

Обгоняя Бойцова, в ворота прошмыгнул солдат, толкнув плечом женщину. Через долю секунды раздался его радостный крик:

– Заходите. Тут чисто.

Солдат явно поторопился. Еще оставаясь возле ворот, Бойцов инстинктивно почувствовал присутствие во дворе врага. Войдя внутрь, он окинул взглядом площадку перед домом. И лишь потом поднял глаза вверх. Секунды промедления было достаточно, чтобы человек, возникший из темноты на балконе второго этажа, вскинул гранатомет.

Всаженная в упор граната разворотила башню бэтээра. Но гранатометчик не увидел результатов своего удачного выстрела. Срезанный автоматной очередью, он вскинул руки и повис на перилах. А из дверного проема уже летела очередная порция свинца.

Сгруппировавшись, Бойцов в прыжке сбил стоявшего перед ним солдатика с ног. Тот вскрикнул, упал, выставив перед собой руки. Бойцов придавил его своим телом. Солдат стоял на линии огня, и это был единственный способ спасти его.

Уже в падении Бойцов открыл ответный огонь. Он продолжал жать на курок, не давая солдату подняться. Двое других успели спрятаться за гудевшими от пуль створками ворот.

А вот женщине повезло меньше. Истошно крича, она каталась по замощенному плитками дворику, хватаясь руками за простреленные ноги.

Вдруг дворик озарился нестерпимо ярким светом. Это подоспевший Шваб, выглянув из-за угла дома, швырнул гранату, заставившую стрелка замолчать.

С тыла дома также раздавались выстрелы. Там вступили в бой Гном и Ступа. Судя по канонаде и характерному звуку рикошета пуль, отскакивающих от кирпичной стены, спецназовцы накрыли плотным огнем окна, из которых отстреливались боевики.

Но Бойцов на эту какофонию не обращал внимания. Вскочив, он рванул к двери. Следом за ним, покинув свое укрытие, мчался Шваб, а за ним летел спасенный солдатик.

Оказавшись в темном узком коридоре, Бойцов выпустил длинную очередь, расчищая себе путь. Он ориентировался в темноте с ловкостью хищника, вышедшего на ночную охоту. Даже не включая инфракрасного прицела, он бил наверняка.

Шваб, поддерживающий командира огнем, действовал столь же безошибочно. Оставив в коридоре два трупа боевиков, спецназовцы, продолжая работать в паре, занялись проверкой помещений. Они двигались от комнаты к комнате, общаясь на языке жестов. А наверху проникшие на второй этаж при помощи заранее приготовленных шестов Гном и Ступа делали то же самое дело. Судя по редким выстрелам, их миссия заканчивалась.

Достав в одной из комнат небритого громилу выстрелами в живот, Бойцов и Шваб вернулись в коридор. И тут их ждал неожиданный сюрприз. Нарисовавшись из темноты, прямо перед спецназовцами возник старик. С взлохмаченной белой бородой, он был похож на призрака, поднявшегося из могилы. Но в руках этот призрак держал абсолютно реальное оружие. Ствол девятимиллиметрового пистолета системы «беретта» изрыгал огонь.

– Шваб, ложись! – крикнул Бойцов.

Он отпрянул к стене, уходя с траектории огня. Рикошетом отскакивающие от стен пули с надсадным визгом метались по коридору. А старик с обреченной яростью шел вперед.

Прицельный выстрел, произведенный командиром спецназовцев, остановил Беслана Ганирова. Одна пуля вошла в переносицу хозяина дома, вторая перебила ему горло. Он хрипло вскрикнул и, захлебываясь собственной кровью, упал замертво…

Сулеймана спецназовцы обнаружили на цокольном этаже. В большом помещении, использовавшемся как склад, он был один. Зажатый в угол главарь боевиков походил на загнанного волка. Он стоял, подняв над головой руку. Его посиневшие от злобы и ярости губы шептали то ли молитву, то ли проклятия. Побелевшие в костяшках пальцы Сулеймана сжимали гранату.

– За мной пришли? Берите… Вот он я! – не крикнул, а скорее прорычал главарь разгромленной банды, поворачиваясь боком.

Вырванная из гранаты чека, которую он держал в зубах, с тихим звоном упала на бетонный пол. Неуловимую долю секунды Бойцов слышал за собой только тяжелое дыхание своих людей. Взрыв в замкнутом помещении не оставлял им шансов на спасение.

Где-то за его спиной был молоденький солдатик, которого он сшиб с ног во дворе и который ни на шаг не отставал от спецназовцев, приглушенно прошептал:

– Все… кранты…

Но майор Бойцов так не считал.

Точным движением он вскинул «стечкин». Молниеносно прицелившись, он выстрелил в место, которое на латыни медики называют medula oblongata. Повреждение этой точки вызывает у человека обратную реакцию. Его ладони самопроизвольно сжимаются, оставаясь в таком положении несколько секунд. Именно этих секунд хватило Бойцову, чтобы прыжком добраться до раненого врага, разжать его пальцы и осторожно извлечь из них гранату.

Бережно держа ее, точно перезревший фрукт, Бойцов перевернулся на спину, сел и, глядя с улыбкой на белую словно мел физиономию солдатика, устало улыбнулся:

– Вот так вот, воин. Теперь надо мусорку подходящую найти…

* * *

Полковник Кривонравов сидел, тупо уставившись на лопасти вращающегося вентилятора.

Двадцать минут тому назад в его служебный кабинет явился незваный посетитель. Представившись, он показал служебное удостоверение майора спецподразделения Главного разведуправления Генштаба. Чем занимаются люди из этих засекреченных подразделений, полковник Кривонравов был хорошо осведомлен. Придав лицу недовольно-кислое выражение, он с чиновничьим безразличием спросил:

– Майор, разве я могу чем-нибудь помочь вашему ведомству? По-моему, возможности ГРУ безграничны.

Усевшийся без приглашения Илья Бойцов согласно кивнул головой:

– В этом вы правы.

Затем на столе перед Кривонравовым возникла стопка магнитофонных кассет. Перебирая их, неожиданный гость продолжил:

– Послушайте их внимательно. Это копии, снятые с аудиоархива, хранившегося в доме Беслана Ганирова. А записаны эти весьма содержательные беседы полевым командиром по прозвищу Сулейман. Его собеседника, я надеюсь, вам представлять не надо. Свой голос вы наверняка узнаете.

С каждым словом Бойцова Кривонравов бледнел все больше и больше. Его спина, лоб, ладони рук покрылись испариной. Выпученные глаза грозились выскочить из орбит. С трудом оторвавшись от кресла, он поднялся, опираясь руками о стол.

– Майор, это провокация! И вы за нее ответите, – прошипел полковник, с трудом выталкивая из перехваченной спазмом глотки слова.

Сверкнув глазами, гость отчеканил:

– Сядь, полковник! С Сулейманом уже беседуют контрразведчики. А ты, когда будешь слушать, вспомни парней, оставшихся по твоей милости в ущелье…

Не произнося больше ни слова, страшный гость вышел.

Полковник Кривонравов снял стоявший на сейфе магнитофон. Вставив кассету, он нажал на воспроизведение.

Слушая запись, он смотрел на настенный календарь, которым особенно гордился. Пара московских художников, бывших хорошими портретистами, сварганили дюжину изображений президента России. Каждому месяцу соответствовало свое изображение. Президент то смеялся, то был задумчив, то по-отечески улыбался. Сейчас, не в самый печальный месяц, президент сурово хмурил брови. Более того, чем дольше журчала в магнитофоне пленка, тем с большей ненавистью смотрел президент на полковника Кривонравова. Во всяком случае, тому так казалось.

Руки полковника сами потянулись к ящику стола. Достав табельный пистолет, Кривонравов снял предохранитель. Затем носовым платком он зачем-то протер ствол и вставил его в рот. Корчась от страха, Кривонравов нажал на курок.

Последнее, что видел в своей жизни полковник, были лопасти вращающегося вентилятора, разбрызгивающие по кабинету попавшую на них кровь.

* * *

Прибывший из Москвы самолет с учителями-добровольцами на борту встречали представители власти, военные и корреспонденты. Когда официальная часть закончилась, к трапу, возле которого в ожидании транспорта стояли добровольцы, подошел одетый в гражданское Илья Бойцов. Он знал, что этим бортом вместе с сестрой прилетит и его друг капитан Верещагин. Стоя за спинами государственных мужей и генералитета из регионального штаба по проведению контртеррористической операции, он увидел и Павла, и Катю. Но пока он пробирался к самолету, те исчезли в людской толчее.

Организация, как всегда, хромала. Ответственные за размещение и безопасность выкрикивали нужные фамилии. Журналисты метались, пытаясь заполучить нужных собеседников. Илья стоял среди этого хаоса, недоуменно крутя головой.

Вдруг на шею ему с визгом бросилась девушка.

– Илья, привет!

– Здорово, Катюша! – Спецназовец расцеловал сестру друга.

Вынырнувший из толпы Верещагин с ходу заключил командира спецназовцев в объятия. Когда эмоции от встречи схлынули, троица направилась к краю летного поля. Они шли, весело болтая, подначивая друг друга и толкаясь, словно расшалившиеся на переменке школьники.

Больше всех тараторила Катя. Подхватив под локти мужчин, она говорила без остановки:

– Представляешь, меня Пашка сюда не хотел пускать. Обзывал глупой идеалисткой…

Илья, поправив на плече сумку девушки, усмехнулся:

– Без идеалисток жизнь неинтересна.

На это Катя незамедлительно отреагировала:

– Это что? Комплимент или пошлый намек? – И тут же, без паузы, не дожидаясь ответа, выпалила: – А правда, что здесь волки водятся? Или Пашка, как обычно, наврал?

Илья остановился, посмотрел в глаза другу и негромко произнес:

– Не только волки, но и шакалы. Но их становится все меньше.

Content

Сергей Зверев
Пепел врага

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9