Дорис Лессинг

Марта Квест

Этот роман я посвящаю моей матери, которая оказывала мне такую великодушную и всестороннюю помощь, когда я его писала

Часть первая

Мне все так опротивело — даже будущее, хотя оно еще не наступило.

Олив Шрейнер

1

Две немолодые женщины вязали на веранде, защищенной от солнца завесой золотистого вьюнка; его тугие стебли были так густо усыпаны цветами, что оранжевые гроздья сдерживали, точно плотина, потоки слепящего полуденного света, который едва пробивался сквозь них. За этим пестрым барьером был затененный уголок, образованный с двух сторон стенами из глины, смешанной с навозом, а с третьей — скамейкой, уставленной раскрашенными жестянками из-под керосина, в которых росла красная и белая герань. Проникающие сквозь листву лучи солнца осыпали своими золотыми брызгами красный цементный пол и сидящих женщин. Они расположились тут с самого утра и будут сидеть до заката и болтать, болтать, благо язык без костей. Зовут их миссис Квест и миссис ван Ренсберг. На ступеньках веранды, на самом солнцепеке, примостилась Марта Квест, девочка лет пятнадцати, угловатая и неловкая: она то и дело меняла позу, стараясь, чтобы яркий свет не падал на лежащую на коленях книгу.

Марта хмурилась и время от времени кидала на женщин раздраженный взгляд: трещат без устали, никак не сосредоточишься. Но ведь ничто не мешало ей пересесть на другое место, поэтому злость, которая вспыхивала в ее душе всякий раз, когда к ней обращались с вопросом или когда в связи с тем или иным семейным событием упоминалось ее имя, была просто нелепа. А женщины нет-нет да и останавливали на девочке рассеянный, невидящий взор и даже понижали голос; тогда она поднимала голову и бросала на них взгляд, исполненный откровенного презрения, ибо она читала книгу Хэвелока Эллиса о проблеме пола и приняла все меры к тому, чтобы это дошло до сознания миссис Квест и ее гостьи: и зачем они так глупо переходят на шепот всякий раз, когда, сдабривая жвачку унылых пересудов о своей жизни, прислуге, детях, стряпне, заводят речь о чьих-нибудь родах или каком-нибудь скандале. По правде говоря, Марта читала вовсе не Хэвелока Эллиса, а совсем другую книгу, которую ей дали братья Коэн со станции; творение же Эллиса лежало на верхней ступеньке заглавием кверху, главным образом для того, чтобы позлить взрослых. Но ведь беседы между матерями семейств следуют определенному ритуалу, и Марте, которая большую часть своей жизни провела в атмосфере таких разговоров, пора бы знать, что у собеседниц и в мыслях нет кого-либо оскорбить. Просто, когда они входили в свои роли, им хотелось и Марту видеть в соответствующей роли «молоденькой девушки».

А на другом конце веранды в двух шезлонгах, поставленных рядом, сидели, глядя на буйные заросли кустарников и маисовые поля, мистер Коэн и мистер ван Ренсберг и беседовали об урожае, о погоде, о проблеме взаимоотношений с цветными. Оба джентльмена решительно повернулись спинами к женщинам, словно хотели подчеркнуть, что мужчинам, живущим неделями в накаленной атмосфере своего семейства и вне дома знающим только полевые работы, просто необходимо иной раз потолковать на отвлеченные темы. То, о чем они говорили, было так же хорошо знакомо Марте, как и то, о чем говорили женщины; обе беседы двумя струями неторопливо вливались в ее сознание и проходили через него подобно току крови, который она ощущала, лишь когда с раздражением вытягивала длинные, голые, загорелые ноги, затекавшие от неудобного положения. Услышав навязшую в зубах фразу: «Правительство рассчитывает, что фермеры…» и в ответ: «Кафры совсем распустились, ведь они…», Марта резким движением выпрямилась, и ее раздражение перешло в чувство неприязни к родителям. Просто невыносимо слушать все одно и то же: с тех пор как она себя помнит, они ни о чем другом не говорят, — и Марта перевела взгляд на раскинувшийся до самого горизонта вельд.[1]

В книгах, которые читала Марта, под словом «ферма» разумелся небольшой, аккуратный, тщательно возделанный участок с чистеньким домиком, а вокруг — поля. Перед Мартой же на целую милю раскинулись заросли, и лишь за ними виднелась полоска красной распаханной земли; потом опять заросли — мрачные, темно-зеленые, они взбирались по склону холма, окружая другой клочок земли; а за ним снова заросли — покрывая гряду за грядой, впадину за впадиной, они катили свои волны до самого горизонта, где вставала цепь голубоватых холмов. Видневшиеся, вдалеке поля были только робкой попыткой изменить почти нетронутый человеком ландшафт. И если бы, скажем, ястреб, широкими кругами чертивший небо над головой Марты, посмотрел вниз, он увидел бы под собой дом, торчавший на верхушке пологого холма, кучку камышовых хижин — селение туземцев, сгрудившееся на полмили ниже, — с десяток обработанных участков и больше ничего, что могло бы привлечь его взгляд, издревле устремленный вниз, ничего, что не было бы известно тысячам поколений предков этого ястреба.

Дом Квестов стоял на холме, в центре обширной, опоясанной горами котловины, и словно врезался в синеву небес, открытый всем ветрам. Прямо перед ним были Дамфризовы холмы, от которых его отделяло семь миль; семь миль было и до Оксфордской цепи, которая постепенно переходила на западе в покатые холмы; семь миль и до длинной горбатой горы на востоке, называвшейся Джейкобс-Бург. Позади не было ни гор, ни холмов — необъятная, бескрайняя равнина тянулась на север, сливаясь с голубоватым маревом и словно уводя в страну мечты, без которой немыслима жизнь.

А над всем этим, подобно опрокинутой чаше, лежало безоблачное африканское небо, так ослепительно сверкавшее, что у Марты резало глаза и она вынуждена была смотреть вдаль, а не вверх. Эти привычные безбрежные просторы вызывали у девочки лишь неприятное ощущение, какое, вероятно, бывает у птицы, попавшей в клетку.

Она перевела взгляд на книгу. Читать ей не хотелось: это был научно-популярный труд, самое название которого вызывало в Марте легкое, но безусловное раздражение. Если бы Марта умела выразить свои чувства словами, она, быть может, сказала бы, что спокойная деловитая манера изложения просто не соответствует ее смятенному душевному состоянию; а быть может, девочку настолько раздражали окружающая среда и собственные родители, что раздражение это распространялось на все, что попадало в ее поле зрения. Она отложила книгу и взяла Эллиса. Вообще говоря, пятнадцатилетнему подростку едва ли может показаться скучной книга, посвященная проблеме пола, но Марта никак не могла ею увлечься: интересные факты, которые были в ней подобраны, казалось, не имели никакого отношения к тем проблемам, которые девочка пыталась для себя решить. Она подняла глаза и испытующе посмотрела на миссис ван Ренсберг, мать одиннадцати детей.

Это была толстая, добродушная и в общем приятная женщина, в аккуратном цветастом ситцевом платье, свободном и длинном, с белым платочком, повязанным вокруг шеи, что придавало ей сходство с портретом ее бабушки. Длинные юбки и свободно повязанные вокруг шеи косынки были тогда в моде, но на миссис ван Ренсберг такой костюм производил впечатление чего-то старомодного. Марте это даже нравилось, но тут взгляд ее упал на ноги гостьи. Большие, бесформенные, мозолистые, с лиловыми венами, проступавшими сквозь покров загара, они беззастенчиво вылезали из зеленых сандалий, ища удобного положения. И Марта вдруг подумала с отвращением: ведь у миссис ван Ренсберг такие ноги потому, что у нее много детей.

Миссис ван Ренсберг была, что называется, женщина необразованная и (при случае, если того требовали приличия) могла посокрушаться о своем невежестве, хотя, глядя на нее, нельзя было сказать, что она жалеет об этом, — да она и не жалела. И все-таки сокрушалась, когда, скажем, миссис Квест вызывающе утверждала, что Марта — умница и уж конечно выбьется в люди. То, что голландка умудрялась сохранять при этом полнейшее спокойствие и добродушие, служило лишь доказательством ее силы воли, ибо выражение «выбьется в люди» миссис Квест употребляла вовсе не в том смысле, что Марта, скажем, станет врачом или юристом, — нет, это утверждение имело целью поразить мир и означало: «Моя дочь будет человеком, а ваша — просто чьей-нибудь женой». В свое время миссис Квест была типичной английской девушкой, хорошенькой, с мальчишеской фигурой, светло-каштановыми косами и голубыми, ясными, как весенний солнечный день, глазами; теперь же это была усталая, разочарованная в жизни, но решительная матрона, питающая честолюбивые планы относительно будущего своих детей, — впрочем, она стала бы такой, если бы и не покидала Англии.

Обе женщины уже много лет жили в этой сельской глуши, в семидесяти милях от ближайшего городка, который и сам-то был изрядным захолустьем; но в наши дни нет такого места на свете, которое было бы отрезанным от мира: у обоих семейств имелось радио, и они регулярно получали газеты «из дому» — консервативные газеты из Англии для Квестов и националистические листки из Южно-Африканского союза для ван Ренсбергов. Обе женщины были достаточно хорошо знакомы с духом времени и отдавали себе отчет в том, что кое-что в поведении детей может их шокировать — взять хотя бы эту самую книгу, которую Марта держит сейчас в руках; для них ее название отдавало клиникой, они о таких вещах и не задумывались. Вообще-то поведение Марты не вызвало бы ничего, кроме традиционного добродушно-сокрушенного вздоха, если бы ее упорное сидение на ступеньках не было само по себе вызывающим. И миссис Квест, считая необходимым каждые полчаса напоминать Марте, что она дождется солнечного удара, если не уйдет в тень, полагала равно необходимым время от времени вставлять сентенцию о том, что такое чтение едва ли может принести девушкам особый вред; услышав это, Марта бросала на кумушек взгляд, исполненный глубочайшего презрения, — взгляд человека несчастного и отчаявшегося, ибо в глубине души она сознавала, что взялась за эту книгу им назло, из чувства самоутверждения, а теперь это надежное оружие вдруг потеряло свой смысл и всю свою остроту.

Три месяца назад ее мать гневно заявила, что Эпштейн и Хэвелок Эллис омерзительны:

— Если через тысячу лет ученые займутся раскопками нашей цивилизации и найдут статуи Эпштейна и писания этого самого Эллиса, они решат, что мы были настоящими дикарями.

В эту пору жители колонии — без всякого желания с их стороны — были приобщены (по причинам дипломатического и финансового порядка) к так называемому «модернистскому искусству», что вызвало у них такую реакцию, словно им — каждому порознь и всем вместе — нанесено величайшее оскорбление. Статуи Эпштейна, уверяли они, даже условно нельзя признать изображением человека. Миссис Квест заимствовала эту точку зрения из передовой статьи «Замбези ньюс» — это было, пожалуй, первое суждение об искусстве и литературе, которое она высказала за последние двадцать лет. Марта же немедленно отправилась на станцию и взяла у братьев Коэн книжку об Эпштейне. Тут-то и выявилось одно из преимуществ человека, чьи вкусы не были сформированы под влиянием той или иной школьной способен смотреть на работы какого-нибудь Эпштейна с тем же глубоким интересом, что и на творения Микеланджело. Именно так и получилось с Мартой. Она была озадачена тем, что увидела, и решила показать матери книгу с репродукциями работ Эпштейна. Но миссис Квест в ту минуту была очень занята, да и впоследствии так и не выкроила времени, чтобы объяснить Марте, почему эти творения так непристойны и отвратительны, равно как и писания Хэвелока Эллиса.

И Марте казалось, что она совсем дура и всеми отринута. К тому же она знала, что у нее дурной характер и что она груба. Каждый день она принимала решение, что «отныне» будет совсем другой. Но сидевший в ней бесенок роковым образом всегда брал верх, вынуждая ее настораживаться при малейшем замечании матери, взвешивать его и, принимая вызов, огрызаться, хотя противника к этому времени уже и след простыл, ибо миссис Квест вся эта полемика просто не интересовала.

— Ах, — сказала миссис ван Ренсберг, помолчав, — важно не то, что человек читает, а как он себя ведет. — И она с искренним расположением посмотрела на Марту, ставшую пунцовой от злости и долгого пребывания на солнцепеке. — У тебя разболится голова, девочка, — машинально добавила она.

Но Марта даже не шевельнулась, упрямо склонившись над книгой, только глаза ее наполнились слезами.

Кумушки же, естественно, принялись болтать о том, как они вели себя, когда были молоды, опуская, впрочем, некоторые подробности, ибо миссис ван Ренсберг понимала, что многое в ее жизни могло бы смутить англичанку; поэтому они обменивались не воспоминаниями, а фразами, подсказанными им традициями, которые в общем мало чем отличались друг от друга, хотя миссис ван Ренсберг принадлежала к голландской реформистской церкви, а Квесты — к англиканской. Политических проблем они никогда не обсуждали, как не обсуждали и… Но что же они, собственно, обсуждали? Марта часто думала о том, что их многолетняя дружба, в сущности, устояла потому, что они о многом умалчивали — точнее, обо всем сколько-нибудь важном; эта мысль вызывала в девочке возрастающую неприязнь ко всему, что ее окружало, — неприязнь, постепенно ставшую в ней преобладающим чувством. С другой стороны, поскольку одна из приятельниц была закоренелой англичанкой, а вторая — закоренелой африкандеркой,[2] их дружбу можно было рассматривать как победу такта и добросердечия над почти непреодолимыми препятствиями, ибо в силу традиций они должны были ненавидеть друг друга. Марте подобные взаимоотношения казались, конечно, недопустимыми, ибо ее представления о дружбе были совсем иными и она до сих пор ждала появления настоящего, идеального друга.

«Друг, — переписала она чью-то мысль себе в дневник, — это прекрасный плавучий остров, поросший пальмами, который вечно ускользает от морехода, скитающегося по волнам Тихого океана…» — и так далее, до следующей подчеркнутой фразы: «Прошел слух, что земля эта обитаема, но потерпевший крушение мореход не видел на берегу следа человеческой ноги». И ниже: «Наши настоящие друзья — лишь отдаленное подобие тех, кому мы отдали свою душу».

Но неужели можно считать миссис ван Ренсберг хотя бы таким «отдаленным подобием»? Конечно нет. Это было бы осквернением священного понятия дружбы.

Марта слушала (уже не в первый раз) нескончаемый рассказ миссис ван Ренсберг о том, как за нею ухаживая мистер ван Ренсберг, — рассказ, до смешного лишенный всего, что хоть в какой-то мере могло быть названо романтическим (только не Мартой, инстинктивно разделявшей взгляды своего времени и отрицавшей романтику). Затем миссис Квест — в той же смешной манере, хоть и гораздо суше — рассказала о том, как выходила замуж она. Окончив свои повествования, подвергшиеся пусть непроизвольной, но тщательной цензуре, обе женщины посмотрели на Марту и одновременно сокрушенно вздохнули. Традиция требовала, чтобы они проповедовали осторожную мораль, которая помогала бы молодежи, была бы основой их разумной и достойной жизни; но, взглянув на лицо Марты, обе женщины растерялись. Миссис ван Ренсберг нерешительно помолчала, затем твердо заявила (твердость эта была направлена на то, чтоб подавить свою же собственную нерешительность):

— Девушка должна вести себя так, чтобы мужчины уважали ее.

Марта взглянула на нее с такой ненавистью и презрением, что почтенная матрона даже вздрогнула и поспешно повернулась к миссис Квест, как бы ища у нее поддержки.

— Конечно, — довольно неуверенно согласилась миссис Квест. — Мужчина ни за что не женится на девушке, которую он не уважает.

Марта медленно выпрямилась, захлопнула книгу, точно больше в ней не нуждалась, и, поджав губы, вся побелев от усилий, которых ей стоило сдержать свою ненависть, в упор посмотрела на обеих женщин. Затем поднялась и сказала тихим, сдавленным голосом:

— Какие вы гнусные: все взвешиваете, рассчитываете… — Тут она вынуждена была умолкнуть: от возмущения у нее перехватило дыхание. — Вы отвратительны, — дрожащими губами выговорила наконец она. И, повернувшись, бегом пересекла садик и исчезла в зарослях.

Обе женщины молча смотрели ей вслед. Миссис Квест была огорчена: она не понимала, почему дочь считает ее отвратительной; а миссис ван Ренсберг силилась найти подобающие сочувственные слова.

— Трудный ребенок, — виновато пробормотала миссис Квест.

А миссис ван Ренсберг сказала:

— Такой уж возраст; моя Марни ничуть не лучше.

Она и не предполагала, что слова ее были совершенно не к месту: миссис Квест никогда не поставила бы свою дочь на одну доску с Марни, которую она считала девушкой дурного тона — в пятнадцать лет красит губы, одевается как взрослая, и только и разговору, что о «мальчиках». Но миссис ван Ренсберг и не догадывалась, что задела самое больное место миссис Квест. Строгость, с какой воспитывали Марту, миссис ван Ренсберг относила за счет чисто английской придури своей приятельницы; что же касается Марни, то миссис ван Ренсберг была вполне уверена, что из нее выйдет разумная женщина, хорошая жена и мать. Итак, она продолжала разглагольствовать о Марни, а миссис Квест, не зная, как прервать свою бестактную собеседницу, внимала ей, время от времени вставляя: «Конечно», «Совершенно верно», про себя же думала: «Вся беда в том, что Марте приходится общаться с неподходящими девушками», разумея ту же Марни. Но голландка продолжала гнуть свою линию, ибо чувство национальной гордости было у нее развито не менее сильно, чем чувство превосходства у англичанки; тем не менее скоро их беседа снова перешла на служанок и стряпню. А вечером каждая принималась жаловаться мужу — одна с присущим англичанам неумением разбираться в классовых проблемах говорила, что миссис ван Ренсберг «ужасно нудная», а другая напрямик заявляла, что эти английские выродки когда-нибудь ее доконают: все на один манер, вообразили, будто им принадлежит вся земля, по которой они ступают. Но можно было предсказать заранее, что через некоторое время, смутно чувствуя себя виноватыми, приятельницы схватятся за трубку местного телефона, позвонят друг другу и проболтают с полчаса о слугах и стряпне. И все пойдет обычным чередом.

Тем временем Марта в припадке девичьей тоски лежала в высокой траве под деревом, повторяя про себя, что ее мать — отвратительное существо и что вообще «все эти старухи» отвратительны, а все знакомые, с их ложью, увертками, компромиссами, просто мерзки. Тоска эта — особая, и свойственна она молодым людям: им кажется, что обстоятельства мешают им наслаждаться всей полнотой жизни, которой так жаждет каждый их нерв, все их чувства.

Марта успокоилась довольно быстро. В ней пробудился инстинкт самосохранения, и она вся сразу как-то собралась и ожесточилась. Суровым и удивленным взором смотрела она на раскинувшиеся у ее ног, залитые солнцем, сверкающие заросли — она не видела их, она видела лишь себя, а видеть себя она могла только сквозь призму литературы. Если читать романы из жизни прошедших времен и считать, что они правильно отражают — как мы надеемся и верим — жизнь описываемой эпохи, то волей-неволей приходишь к убеждению, что жить молодым людям в те времена было куда легче, чем теперь. Разве X, Y и Z, эти жизнерадостные герои и героини, ненавидели школу, презирали не понимавших их родителей и учителей, вели всю жизнь борьбу за то, чтобы вырваться из среды, которую они считали неизмеримо ниже себя? Нет, конечно; а вот когда через сотню лет будут читать романы о нашем времени, то придут к выводу, что для всех без исключения юность была своего рода болезнью, ибо трудно найти хотя бы один роман, в котором не говорилось бы об этом. Ну а дальше что? Марта металась и не видела выхода.

Быть может, думала она (обращаясь к горькому юмору — ее прибежищу в такие минуты), нужно просто поставить крест на периоде, скажем, с четырнадцати до двадцати лет, как на чем-то предопределенном, и ждать наступления более счастливых времен, когда молодое существо — в полном сознании своей правоты — сможет опять наслаждаться жизнью? Какие счастливцы писатели будущего! Они смогут с легким сердцем писать о чем угодно, не испытывая чувства, что уклоняются от решения каких-то проблем: такая же вот Марта пойдет, как все дети, в школу, будет уважать своих учителей и любить родителей, будет уверенно смотреть в будущее, зная, что ее ждет счастливая и разумная жизнь! Но в таком случае (и тут Марта почувствовала, как ее всю передернуло от злости на этих холодных, равнодушных менторов, назойливо и упорно анализирующих в многотомных трудах состояние ее духа) о чем же они станут писать?

После вспышки злости, в которой Марта искала выход для обуревавших ее чувств, ей стало легче, она опять поверила в свои силы и, улегшись на спину, принялась раздумывать о себе. Хотя она часто с обидой сознавала, что на нее возложено бремя, о котором молодежь былых времен и понятия не имела, она не менее ясно сознавала и то, что выковывает оружие, которое поможет ей нести это бремя. Правда, она чувствовала себя несчастной, но в то же время обладала способностью бесстрастным оком взирать на свое несчастье. Этой способностью наблюдать себя со стороны — как если бы в мозгу ее, сразу за лобной костью, оживало крошечное ярко освещенное пространство — она была обязана братьям Коэн со станции, которые последние два года давали ей читать разные книжки. Джосс Коэн интересовался экономикой и социологией; книги на эти темы Марта читала, но они не волновали ее. Солли Коэн был прямо влюблен (другого слова не подберешь) в психологию: он страстно защищал все, что имело к ней хоть какое-то отношение, даже если взгляды любимых им героев противоречили друг другу. Вот из этих-то книг Марта и уяснила себе, что она такое, если смотреть со стороны. Она — подросток, и потому самой судьбой ей суждено быть несчастной; англичанка — и потому должна чувствовать себя неловко, всю жизнь обороняться от нападок; живет в четвертом десятилетии двадцатого века — и потому не может не сталкиваться с проблемами рас и классов; женщина — и потому вынуждена протестовать против закабаления женщин, существовавшего в прошлом. Ее мучило чувство вины, ответственности, стыда, но она не стремилась избавиться от этих мучений, хотя временами понимала, что братья Коэн, благодаря которым она увидела себя такой, испытывают от этого некое злобное удовольствие — вполне, впрочем, естественное. Порой она их ненавидела.

Но они, пожалуй, не ожидали, что умение объективно смотреть на себя со стороны приведет Марту к такому весьма неразумному выводу: «Ну хорошо, если обо всем этом уже давно сказано ясно и отчетливо, то зачем же мне мучиться? Раз нам это известно, почему мы еще и сами непременно должны пройти через это?» Она чувствовала, правда довольно смутно, что настало время сделать шаг вперед, к чему-то новому: уже недостаточно только называть вещи своими именами.

Главное же, что и сами эксперты, казалось, не знали, как она должна смотреть на себя. Одна группа утверждала, что ее участь была уже предопределена, когда она — слепой комочек — еще ворочалась в утробе миссис Квест. Она прошла через все стадии — рыбы, ящерицы, обезьяны, ее баюкали воды древних морей, в ушах отдавался гул прилива. Но этот прилив — ток крови миссис Квест — пел Марте не о чем-то далеком и неведомом — то были песни гнева, любви, страха, возмущения, оседавшие в податливом мозгу младенца, как веления рока.

Другие эксперты считали, что самый процесс рождения определил дальнейший путь Марты. В ту долгую ужасную ночь, в ночь тяжелых родов, когда все внутренности миссис Квест конвульсивно сжимались, стремясь освободиться от бремени, протолкнуть его сквозь неподатливые ворота костей (ибо миссис Квест была уже немолода для первого ребенка), в то самое время, когда Марта появилась на свет, вконец обессиленная, с багрово-красными следами от щипцов на лице, — и сложился ее характер, предопределивший всю ее дальнейшую жизнь.

А сколько было еще всяких школ и группок, сходившихся только в том, что в первые пять лет жизни закладывается основа всего последующего. Именно в эти годы (хотя Марта не помнила их), оказывается, происходили какие-то события, которые навсегда наложили на нее свой роковой отпечаток. О роке, предопределении твердили все. Марте, во всем несогласной со своими родителями, постоянно внушали, что ей не освободиться от их влияния и что слишком поздно себя переделывать. Она дошла до того, что чтение любой книги на эту тему вызывало у нее ощущение опустошенности и усталости, совсем как после долгих препирательств с матерью. Когда туземец-носильщик, чуть не бегом бежавший через вельд, приносил ей новую пачку книг от братьев Коэн, один вид этих книг уже приводил Марту в бешенство: на нее вдруг нападала усталость, и, лишь преодолев внутреннее сопротивление, она заставляла себя взяться за них. В ее спальне валялось с десяток книг, но она и не притрагивалась к ним: она знала, что, прочитав их, будет располагать более обширными сведениями о себе и будет еще меньше знать, как эти сведения использовать.

Но если Марта чувствовала себя несчастной от чтения книг, которые присылали ей Коэны, то те дни, когда она могла зайти к ним в лавку и повидать их, были счастливейшими в ее жизни. Беседа с ними преисполняла ее радостного возбуждения, все казалось ей тогда легким и достижимым. Когда ее родители приезжали на станцию, она тут же устремлялась в лавку для кафров; а иной раз ее подвозила туда попутная машина. Иногда же она ездила туда на велосипеде — только тайно, поскольку это ей запрещалось. Но дружбе ее с Коэнами не хватало простоты и открытости, и виною тому была миссис Квест. Не далее как на прошлой неделе она пререкалась по этому поводу с Мартой. Но не такой человек была миссис Квест, чтобы прямо сказать: «Я не хочу, чтобы ты водилась с этими евреями лавочниками». А потому начала она с того, что, мол, евреи и греки без зазрения совести эксплуатируют туземцев — больше, чем кто-либо, — и кончила тем, что прямо не знает, как быть с Мартой: она, видно, решила вогнать в гроб свою мать. И впервые на памяти Марты миссис Квест заплакала: хоть говорила она и не искренне, чувства ее были искренни вполне. И Марту глубоко взволновали слезы матери.

Накануне Марта совсем уже решила вытащить свой велосипед и отправиться на станцию — так ей необходимо было повидать братьев Коэн, но мысль о том, что мать опять устроит сцену, удержала ее. И она с виноватым видом поставила велосипед на место. Вот и сейчас, хотя ей больше всего на свете хотелось объяснить родителям, почему она так глупо и дико вела себя в присутствии миссис ван Ренсберг, — они добродушно посмеялись бы и происшествие перестало бы казаться чем-то из ряда вон выходящим, — Марта не могла принудить себя встать и выйти из-под сени большого дерева, не говоря уже о том, чтобы взять велосипед и тайком, в расчете, что никто ее не хватится, съездить на станцию. Поэтому она продолжала лежать под деревом, жесткие корни которого врезались ей в спину, и смотрела сквозь просветы в листве на ослепительное, отливавшее бронзой небо. Она растирала в ладонях мясистые листья и думала опять-таки о матери и миссис ван Ренсберг. Она не будет такой, как миссис ван Ренсберг, — толстой, практичной, хозяйственной женщиной; и не будет вечно ноющей, недовольной и раздраженной, как мать. Но на кого же она в таком случае будет похожа? Она перебрала в уме героинь, чьи образы подсказывала ей литература, и всех их отмела. Казалось, целая пропасть отделяет ее от прошлого; мысли, словно стая голодных рыб, метались, сталкиваясь в ее мозгу; она села, потирая затекшую поясницу, и посмотрела вниз вдоль аллей, обсаженных чахлыми деревцами, туда, где за тонким ковриком бурой редкой травы лежали рыжие пятна полей, невидимые из дома.

Там ползла четверка волов, запряженных в плуг, за ними туземец погонщик с длинным хлыстом, а впереди шагал чернокожий малыш, весь голенький, если не считать набедренной повязки, держа в руках повод, продетый сквозь ноздри первой пары волов. Погонщик не вызвал у Марты никаких симпатий — это был человек жестокий и грубый, слишком уж усердно пользовавшийся своим хлыстом, но жалость, в которой Марта отказывала себе, обратилась на чернокожего малыша, окутала его словно одеялом. И опять мысли в ее мозгу закружились, сталкиваясь друг с другом, как льдины во время ледохода, и вместо одного маленького чернокожего она увидела множество и по обыкновению без труда перенеслась в страну грез, замечтавшись с открытыми глазами. Она смотрела вдаль, где за распаханными полями и вельдом возвышалась гряда Дамфризовых холмов, и силою мечты преображала эту девственную страну. Там, над колючей листвой зарослей и чахлых деревьев, сверкая белизной, встал величественный город — улицы его пересекаются под прямым углом, дома украшены колоннами, к ним ведут открытые, обсаженные цветами террасы. Из города доносятся звуки лютен и плеск фонтанов, а по улицам движутся его обитатели, такие красивые и степенные, — черные, белые, коричневые; старики останавливаются и с улыбкой удовольствия смотрят на детей; голубоглазые беленькие детишки северян играют с бронзовыми темноглазыми детишками жителей юга, и взрослые улыбаются, глядя с одобрением, как дети столь разных отцов бегают вокруг белых колонн и высоких деревьев, среди цветов, окаймляющих террасы этого сказочного и древнего города…

Прошло около года. Марта сидела под тем же деревом, примерно в той же позе и бессознательно растирала между пальцами целые пригоршни листьев, превращая их в зеленую клейкую массу. Перед ее глазами стояло то же видение, только теперь все было продумано до мельчайших подробностей. Она могла бы начертить план этого города — от рыночной площади в центре до четырех ворот на окраинах. За воротами стоят ее родители, ван Ренсберги и большинство окрестных жителей, навеки изгнанных из этого солнечного города из-за узости и ограниченности своего кругозора; они удручены, им хочется войти в город, но их не пускает туда суровая, безжалостная Марта. К сожалению, за все, даже за мечты, приходится расплачиваться, и, по версии Марты, в золотой век у ворот прекрасного города непременно будет кто-то стоять и не пускать недостойных. Внезапно Марта услышала шаги и повернула голову: по узкой тропинке осторожно спускалась Марни, неуверенно ступая по камням на своих высоких каблуках.

— Эй, — взволнованно окликнула ее Марни, — слышала новость?

Ресницы Марты дрогнули, прогоняя видение, и она довольно сухо ответила:

— А, здравствуй.

Разница между нею и Марни сразу бросалась в глаза: волосы у Марни завиты, губы намазаны, ногти накрашены, на лице — жеманная, глупая улыбка, Марни нарочно улыбается так, чтобы казаться взрослее, только ей не удается подолгу сохранять эту маску, ибо девушка она от природы простая и здравомыслящая. Сейчас она была чем-то очень взволнована и походила на рослую школьницу, вырядившуюся потехи ради; однако при виде Марты, растянувшейся на траве и казавшейся в своем нескладном цветастом ситцевом платье преждевременно развившейся девчушкой лет одиннадцати (впечатлению этому способствовали длинные светлые волосы, перевязанные ленточкой), Марни вспомнила, что на ней нарядное платье, осторожно опустилась на траву, вытянула ноги в черных туфельках на высоком каблуке и с довольным видом посмотрела на свои шелковые чулки.

— Моя сестра выходит замуж, — объявила она.

Их было пять сестер, две — уже замужние, поэтому Марта спросила:

— Которая же? Мари?

Теперь на выданье была Мари.

— Ну что ты, какая Мари! — нетерпеливо, с пренебрежением воскликнула Марни. — Да разве она когда-нибудь найдет себе мужа? Ведь в ней нет никакой изюминки.

При словах «найдет себе мужа» Марта вспыхнула, нахмурилась и отвернулась. Марни вопросительно посмотрела на нее и встретила такой презрительный взгляд, что тоже покраснела, хоть и не знала почему.

— Ты даже не спрашиваешь кто, — с укоризной, но все же несколько смущенно сказала она и тут же выпалила: — Хочешь верь, хочешь нет — это Стефани.

Стефани было семнадцать лет. Но Марта только кивнула, услышав новость.

Совсем сбитая с толку, Марни промолвила:

— Что ни говори, а она здорово устроилась. У него восьмицилиндровая машина, а ферма даже больше, чем у папки.

От этого «здорово устроилась» Марта снова в душе содрогнулась. Неожиданная мысль вдруг прорезала ее сознание: «Я критикую мать за презрение к людям, а сама презираю ван Ренсбергов и считаю себя вправе это делать только потому, что у меня это — от ума». Однако Марта не могла допустить, чтобы эта мысль приняла у нее отчетливую форму, — она хоть и с большим трудом, но все же занималась самовоспитанием. И, помолчав немного, она через силу выдавила из себя:

— Я рада. Хорошо будет погулять на свадьбе.

Но сказано это было без всякого воодушевления. Марни вздохнула и, чтобы утешиться, посмотрела на свои хорошенькие наманикюренные ноготки. Ей так хотелось бы потолковать по душам с какой-нибудь сверстницей. Хотя среди африкандеров, поселившихся подле фермы ее отца, и были девочки ее возраста, Марни восхищалась Мартой и мечтала подружиться именно с ней. Она чуть не сказала, захлебываясь от смеха, что ей самой уже шестнадцать лет и что на будущий год — если «повезет» — она тоже, как и Стефани, могла бы «найти себе мужа». Однако, встретив взгляд Марты, смотревшей на нее из-под нахмуренных бровей, Марни пожалела, что не осталась на веранде, где обе матери обсуждали захватывающие подробности ухаживания и замужества. Но такова уж традиция: мужчины должны беседовать с мужчинами, женщины — с женщинами, а дети играть с детьми. Марни не считала себя ребенком, тогда как Марта, по-видимому, считала. И Марни решила, что если она одна вернется на веранду, то сможет присоединиться к беседе женщин, а если с ней будет Марта, их непременно прогонят. Она сказала:

— Моя мама сейчас рассказывает все твоей.

На что Марта с безотчетным раздражением заметила:

— Ну, в таком случае она насплетничается всласть. — И тут же добавила, спеша загладить свою неучтивость: — Маме это доставит большое удовольствие.

— О, я знаю, твоя мама не хочет, чтобы ты рано вышла замуж, она хочет, чтобы ты вышла в люди, — великодушно заметила Марни.

Но Марта снова нахмурилась и со злостью сказала:

— Нет, она была бы очень рада, если б я рано вышла замуж.

— А тебе самой хотелось бы, а? — ввернула Марни, пытаясь создать атмосферу, необходимую для того, чтобы «потолковать по душам».

Марта иронически усмехнулась.

— Рано выйти замуж? — переспросила она. — Это мне-то? Да я лучше умру. Связать себя по рукам и ногам детьми и хозяйством…

Марни удивленно посмотрела на подругу, та даже растерялась. Потом вызывающе бросила:

— А мама говорит, что ты влюблена в Джосса Коэна. — На лице Марты появилось такое выражение, что Марни испуганно хихикнула. — Ну, он-то, во всяком случае, влюблен в тебя, ведь правда?

— Влюблен?! — стиснув зубы, процедила Марта.

— Черт его знает; во всяком случае, ты ему нравишься.

— Это Джоссу-то Коэну! — гневно промолвила Марта.

— Но ведь он славный мальчик. И среди евреев бывают очень симпатичные, а он к тому же умный, как и ты.

— Ты мне просто противна, — заявила Марта; ей казалось, что она этим выразила свое отношение к расовым предрассудкам.

И снова на добродушном личике Марни отразились удивление и обида. Она бросила на Марту умоляющий взгляд и встала — ей хотелось поскорее удрать. Но в эту минуту Марта, скользнув по примятой длинной траве, согнула колени и рывком поднялась.

— Ой, всю шкуру ободрала, — заметила она, потирая сквозь платье поясницу.

Ее манера потешаться над собственной неуклюжестью, можно даже сказать — паясничать, вызвала у Марни какое-то дотоле неведомое неприятное чувство. «Все-таки очень странно, что Марта в шестнадцать лет носит такие платья, держится точно неуклюжий школьник и, как видно, считает это в порядке вещей», — подумала Марни. Тем не менее, усмотрев в поведении Марты желание восстановить мир, Марни сочла примирение состоявшимся, взглянула на заглавие книги, которую Марта держала в руке, — это была история жизни Сесиля Родса, — и спросила, интересно ли. Затем девушки направились по узкой тропинке, вившейся под низенькими чахлыми деревцами среди пожелтевшей травы, которая доходила им до плеч, к просеке, где стоял дом.

Дом этот ничем не отличался от жилищ туземцев — стены у него были глиняные, крыша — тростниковая, и строился он в расчете на то, что жить в нем будут всего два сезона; дело в том, что Квесты переселились в колонию после того, как побывали на одной выставке в Лондоне, где им наговорили, что поселенцы могут разбогатеть на маисе чуть ли не через год после того, как его посадят. Этого не произошло, и они так и продолжали жить в своем временном жилище. Дом представлял собой вытянутый овал, разделенный перегородками на комнаты; вокруг шли крытые дерном веранды. Сбоку прилепилась квадратная кухонька с жестяной крышей. Сейчас эта кухонька покосилась, жесть на ней стала пятнистой и проржавела. Крыша дома тоже осела, а стены так часто латали свежей глиной, что они стали похожи на пеструю мозаику всех цветов — от густого красного до блекло-желтого и серо-зеленого. В округе было много самых разнообразных домов, но дом Квестов был единственный в своем роде, ибо задуман он был как кирпичное здание с прочной крышей, а выполнен из дерна, глины и прессованного навоза.

Подходя к дому, девушки увидели своих матерей, сидевших за стеной из золотистого вьюнка. У самой веранды, прежде чем завернуть за угол и подняться по ступенькам, Марта поспешно бросила:

— Ты иди, а я… — и вошла в дом, тогда как Марни, мысленно поблагодарив подругу за догадливость, присоединилась к женщинам.

Марта проскользнула в комнату, точно преступница, которую могли уличить те, кто сидел на веранде, ибо стоило им повернуть голову, как они увидели бы ее в окно. Сначала, когда дом только построили, никаких веранд не было. Миссис Квест решила, что дом должен быть повернут фасадом к вельду. «Точно корабль — носом вперед», — весело поясняла она. Вокруг всего дома шли окна, из которых открывалась широкая панорама гор и вельда, — узкие простенки как бы разрезали ее на отдельные кадры. Теперь же перед окнами была устроена веранда с навесом, и в комнате стало довольно темно. У одной стены стояло пианино, несколько стульев и два небольших диванчика, а у другой — обеденный стол. Много лет назад, когда ковры и ситцевые занавески были еще новые, комната эта, с ее кремовыми стенами и гладким черным линолеумом под ковром, выглядела даже красивой. Сейчас же она казалась не только вылинявшей, но грязной и захламленной. К пианино никто не притрагивался. На буфете, где стоял серебряный чайный поднос, который подарили деду миссис Квест в день, когда он уходил из банка на пенсию, валялись какие-то камни, орехи, болты от плуга и склянки с лекарствами.

Когда миссис Квест только приехала, все над нею потешались по поводу ее пианино и дорогих ковров, ее платьев и того, что, заходя к соседям, она оставляла визитные карточки. Теперь она сама грустно посмеивалась над собой, вспоминая об этом.

Посреди комнаты торчал столб из очень твердого дерева — кратегуса, поддерживавший перекрытия потолка. Прежде чем поставить этот столб, его неделями вымачивали в крепком химическом растворе, чтобы предохранить от нашествия муравьев и всяких букашек; тем не менее он был теперь весь усеян крошечными дырочками, и, если приложить к нему ухо, можно было услышать, как трудятся мириады крошечных челюстей; из дырочек непрерывной струйкой сочилась тончайшая белая пыль. Марта стояла подле столба, выжидая, когда на веранде все отвернутся и она будет в безопасности, и чувствовала, как он шатается у своего основания под полом. Вот и все так у ее родителей: столько лет твердили друг другу, что необходимо вовремя сменить столб, а теперь, когда насекомые незаметно подточили его, так что от малейшего стука он гудит, как барабан, они успокаивают себя, говоря: ничего, мол, страшного, ведь крыша, собственно, никогда и не опиралась на него. И в самом деле, если взглянуть вверх, то между гребнем крыши и тем, на чем, казалось бы, она должна держаться, был виден просвет в добрых два дюйма. Для тростниковой крыши было, видимо, вполне достаточно переплетения тонких перекладин, на которых она покоится. Весь дом был такой — шаткий и нелепый; он держался буквально «на честном слове», но вопреки всякому вероятию, как преданный друг, продолжал стоять. «В один прекрасный день он рухнет нам на голову», — ворчала миссис Квест всякий раз, когда муж, по обыкновению, заявлял, что им не осилить ремонта. Но дом не рушился.

Улучив удобный момент, Марта проскользнула в соседнюю комнату. Это была спальня ее родителей — большая квадратная и довольно темная комната, в ней было всего два окна. Мебель была сколочена из банок из-под бензина и парафина, выкрашенных и обтянутых кретоном. Занавески, в свое время купленные в Лондоне, выцвели и стали желтовато-серыми. На тонкой сеточке основы, свободно пропускавшей слепящий солнечный свет, выделялись темные контуры важных павлинов, краска которых оказалась прочнее всего остального. У одной стены стояли рядом две широкие железные кровати; у другой, против них, — туалетный столик. Привычка не сделала Марту слепой, и она отлично понимала, до чего у них дома все убого и запущенно. Ни у кого из членов семьи не было ощущения, что они на самом деле живут здесь. Дом строился как временное пристанище — таким он и остался. В будущем году они непременно вернутся в Англию или переедут в город. Ведь будет же когда-нибудь хороший урожай, повезет и им, и они выиграют, нападут на золотую жилу. Годами мистер и миссис Квест толковали на эту тему; Марта теперь уже не прислушивалась к этим разговорам — они так ее раздражали, что она не могла их выносить. Уже в одиннадцать-двенадцать лет она понимала, что ее родители обманывают себя, понимала настолько ясно, что могла бы сказать: «Если бы они в самом деле хотели куда-то переехать, то давно бы это сделали». Но эта мысль, подсказанная трезвым рассудком и отчаянием, так никогда и не оформилась в мозгу Марты, и она, порицая родителей за их нелепые иллюзии, невольно разделяла их убеждение, что дом, где они живут, — это еще не их настоящий дом. Она знала, что Марни и другим соседям он кажется невероятно жалким и даже гадким; но стоит ли стыдиться того, что ты никогда — ни на минуту — не считал своим домом?

Итак, очутившись в спальне родителей и удостоверившись, что дверь плотно закрыта, Марта осторожно подошла к квадратному зеркальцу, висевшему на гвозде посредине оконной рамы, над туалетным столиком. Она даже не взглянула на столик — так противно ей было то, что стояло на нем. Многие годы миссис Квест называла женщин, употребляющих косметику, беспутными, а потом, убедившись, что все красятся, купила и себе губную помаду и лак для ногтей — да только неподходящего цвета, так как совсем не разбиралась в такого рода вещах. При этом от пудры ее пахло затхлой мукой, точно от лежалого кекса. Марта поспешно накрыла коробочку крышкой и сунула ее в ящик, чтобы не чувствовать запаха. Потом, приподнявшись на носки, стала разглядывать себя в зеркало — оно висело слишком высоко для нее, так как миссис Квест была женщина рослая. Марта не могла примириться с тем, как, по мнению матери, она должна выглядеть. Ночью она подолгу рассматривала себя в карманное зеркальце — прислонит его к подушке, ляжет рядом, чтобы видеть свое отражение, и нашептывает себе, точно возлюбленный своей подруге: «Красавица, какая же ты красавица!» Так она успокаивала себя, когда миссис Квест подшучивала над ее неуклюжестью или мистер Квест сетовал, что девушки в здешних краях слишком рано созревают.

У Марты было довольно широкое, но правильное лицо с заостренным подбородком, серьезные карие глаза, пухлые губы, прямые, как ниточка, черные брови. Иногда она приносила свое зеркальце в спальню к родителям и там, поставив его под углом к зеркалу, висевшему на окне, принималась разглядывать себя в профиль — при таком повороте ее широкое лицо казалось тоньше. Если вот так откинуть голову, распустить волосы, чтоб они светлой волной падали по плечам, и полураскрыть в нетерпеливом ожидании губы (Марта особенно тщательно трудилась над этим), то она по-своему даже хорошенькая. Но одно дело — лицо и голова, а совсем другое — тело: Марта ведь могла видеть себя лишь по частям — зеркало было очень маленькое. Платья, которые ей шила мать, были уродливы и даже неприличны: она была уже вполне сформировавшейся девушкой с высокой грудью, хоть и стянутой материей, но не менее заметной от этого, и полными бедрами, выпиравшими под прямою юбкой. Мать говорила, что в Англии девушки начинают «выезжать» самое раннее в шестнадцать лет, чаще даже — в восемнадцать, а до тех пор, если они из хорошей семьи, носят только такие вот платья. То, что сама она никогда не «выезжала» и что семье ее было далеко до того уровня аристократичности, какой необходим для выезда в свет, не меняло дела: уж таковы условности, на которых зиждется общественная жизнь Англии. К тому же миссис Квест вполне разумно полагала, что, если бы она удачнее вышла замуж или если бы они успешнее повели хозяйство, можно было бы договориться с преуспевающей родней и устроить «выезд в свет» для Марты. Таким образом, сколько Марта ни попрекала мать за снобизм, та и ухом не вела: невозмутимо обдергивала на Марте детские платьица, так что девушка съеживалась от раздражения, и несколько смущенно бормотала:

— О господи, ты стала совсем точно голубь-зобач!

Как-то раз миссис ван Ренсберг, присутствовавшая при такой сцене, мягко заметила:

— Но, миссис Квест, у Марты прелестная фигурка, почему вы хотите, чтоб она это скрывала?

Дело было, однако, вовсе не в фигуре Марты, а в социальных условностях; и если миссис ван Ренсберг могла сказать мужу, что миссис Квест делает все, чтобы превратить Марту в «дикарку», то сказать это самой миссис Квест она не могла.

В тот день долго сдерживаемое тайное возмущение прорвалось наконец наружу. Встав перед зеркалом, Марта взяла ножницы и отрезала лиф от юбки. Только было она принялась укладывать материю складками — такая юбка была у Марни, — как дверь отворилась и вошел ее отец. Он остановился и смущенно посмотрел на дочь, оголенную до пояса, в коротеньких розовых трусиках; но смущение это вызвало в нем двоякое чувство: ведь если Марта еще ребенок, то можно смотреть на нее и когда она раздета. Он сказал раздраженно: «Что ты тут делаешь?» — и направился к длинному шкафу возле кровати; шкаф этот составляли семь ящиков из-под бензина, поставленных один на другой. Они были окрашены в темно-зеленый цвет, а сверху прикрыты полинялой ситцевой занавеской. Шкаф был до отказа набит пузырьками с лекарствами, так что от малейшего прикосновения мог произойти обвал. Отец сказал ворчливо:

— Попробую-ка я эту новую штуку: что-то у меня желудок капризничает. — И принялся искать нужный ему пузырек. Он по очереди подносил их к окну и смотрел на свет. Тут взгляд его упал на Марту, и он заметил: — Мать не поблагодарит тебя за то, что ты кромсаешь платья, которые она тебе шьет.

— Но, папа, почему я должна носить платья для десятилетнего ребенка? — вызывающе спросила она.

— Да ты и есть еще ребенок, — возразил он с видом человека, оскорбленного в своих лучших чувствах. — И зачем только ты все время ссоришься с матерью?

Тут дверь опять с силой распахнулась, стукнув о стенку, и в комнату вошла миссис Квест.

— Почему ты убежала, Марта? — обратилась она к дочери. — Они как раз хотели рассказать тебе про Стефани. Это, право, невежливо с твоей стороны… — Она замолчала, уставившись на дочь, и наконец произнесла: — Ты что это делаешь?

— Больше я такие платья носить не намерена, — заявила Марта; она старалась говорить спокойно, однако тон у нее был, как всегда, обиженный и вызывающий.

— Но, дорогая моя, ты же испортила платье! А ты знаешь, как нам сейчас трудно, — сказала миссис Квест, с ужасом отметив про себя, насколько повзрослела дочь, какие у нее стали грудь и бока.

Миссис Квест взглянула на мужа, потом быстро подошла к дочери и положила руки ей на бедра, словно желая сдавить их и вернуть фигуре прежние детские очертания. Прикосновение матери заставило Марту отступить, и она невольно подняла руку: ее всю трясло от возмущения. Она готова была ударить мать по лицу, но сдержалась и, ошеломленная собственной яростью, опустила руку. А миссис Квест покраснела и только пробормотала:

— Дорогая моя!..

— Мне уже шестнадцать лет, — сдавленным голосом пробормотала Марта и посмотрела на отца, словно ища у него поддержки.

Но он поспешно отвернулся и стал капать лекарство в стакан.

— Дорогая моя, все хорошие девочки носят такие платья до…

— А я вовсе не хорошая девочка, — прервала ее Марта и вдруг расхохоталась. Миссис Квест с облегчением присоединилась к ней:

— Право же, дорогая, ты преглупо ведешь себя. — И уже более дружелюбно добавила: — Вот испортила платье, а ведь это очень дурно: ты же знаешь, как папе трудно добывать деньги…

Она снова замолчала, перехватив взгляд Марты. А Марта смотрела на шкаф с лекарствами. Миссис Квест испугалась: вдруг Марта скажет, как говорила уже не раз, что в этом шкафу на сотни фунтов стерлингов лекарств и что на воображаемые болезни мистера Квеста истрачено куда больше, чем на образование дочери.

Это, конечно, было далеко не так. Но самое удивительное, что, когда Марта сказала это, миссис Квест не осадила дочь, а начала спорить с ней о стоимости лекарств:

— Какая ерунда, дорогая, ты прекрасно знаешь, что они не могут стоить сотни фунтов стерлингов.

Она не сказала: «Твой отец очень болен», хотя мистер Квест был в самом деле болен — года три или четыре назад у него началась сахарная болезнь. И в связи с этим произошел эпизод, о котором ни Марта, ни миссис Квест не любили вспоминать. Как-то раз Марту, которая училась тогда в городе, вызвали из класса. В коридоре ее ждала миссис Квест. «У нас папа заболел!» — воскликнула она и, прочтя на лице Марты: «Ну и что же? Разве в этом есть что-нибудь новое?» — поспешно добавила: «Нет, он действительно болен. У него диабет, его надо отправить немедленно в больницу на исследование». Наступило продолжительное молчание, и наконец Марта, точно в бреду, пробормотала: «Я знала, что так будет». Не успели эти слова слететь с ее губ, как она виновато покраснела и поспешно бросилась к машине, где сидел отец. Обе женщины принялись ухаживать за ним, а мистер Квест, донельзя перепуганный, лишь выслушивал их успокоительные речи.

Всякий раз, когда Марта вспоминала эти свои слова, которые как будто только ждали подходящего случая, чтобы тотчас всплыть из недр ее сознания, ей становилось не по себе и она чувствовала себя очень виноватой. В глубине души она невольно думала: «Он хочет быть больным, ему нравится быть больным — теперь у него есть, по крайней мере, оправдание тому, что он ничего не достиг в жизни».

Больше того: в своих сокровенных мыслях она во всем винила мать.

Вся эта история с болезнью мистера Квеста породила столь неприязненные чувства между матерью и дочерью, что обе, как правило, старались не касаться щекотливой темы. Вот и теперь миссис Квест поспешно сказала, отходя от окна:

— Зачем ты расстраиваешь отца, он из-за тебя волнуется.

Голос у миссис Квест был низкий, тягучий.

— Ты хочешь сказать, что это ты волнуешься из-за меня, — холодно промолвила Марта, невольно переходя на шепот и бросая быстрый взгляд на отца. — Он даже не замечает, что мы здесь, — продолжала она. — Он целыми годами не видит нас…

Марта с удивлением заметила, что голос у нее дрожит и на глаза наворачиваются слезы. А мистер Квест поспешно вышел из комнаты, убеждая себя, что его жена и дочь вовсе не ссорятся. И как только он вышел, миссис Квест сказала своим обычным голосом:

— Одни только неприятности из-за тебя. А тебе и горя мало. Соришь деньгами, и…

Но Марта быстро пресекла эти излияния — выскочила из комнаты и убежала к себе. Дверь в ее комнату не запиралась и даже не прикрывалась как следует из-за сильного перекоса. Она была сколочена из досок туземцем плотником и за время дождей настолько покоробилась, что теперь скрипела и скребла пол, когда ее силой пытались втолкнуть в разбухшие, влажные от сырости косяки. Но хотя дверь не запиралась, она бывала иногда, так сказать, условно заперта, и сейчас был именно такой момент. Марта знала, что мать не войдет к ней. Она села на край постели и разрыдалась от злости.

Комната Марты была самой приятной в доме: большая, квадратная, свежевыбеленная и не слишком заставленная мебелью. Стены упирались прямо в крышу, которая покато опускалась от центральной балки, мягко поблескивая тростником, принявшим с годами серовато-золотистый оттенок. В комнате было широкое и низкое окно, выходившее прямо на лесистый склон, за которым виднелось огромное красноватое поле, за ним — холм, поросший молодым ровным кустарником (он казался подстриженным, хотя его никогда не обрезали для топки, как большинство деревьев на ферме), а позади этого холма высилась гора Джейкобс-Бург. Вся панорама была сейчас освещена закатом. Солнце садилось; птицы пели гимн уходящему дню, а кузнечики уже возвещали приближение ночи. Марта почувствовала усталость и прилегла на свою низкую железную кровать — кочковатый матрац и подушки уже давно слежались, и от ее тела образовалась уютная вмятина. Марта смотрела мимо ставших оранжевыми занавесок на небо, расцвеченное невероятно яркими красками. Она думала о предстоящей длительной борьбе, знала, чего это будет ей стоить, и сомневалась, выдержит ли. Она говорила себе: «Не сдамся, не сдамся…» Хотя, если бы ее спросили, против чего же она собирается бороться, она не смогла бы ответить.

И все-таки битва за одежду началась. Она растянулась на несколько месяцев; дело дошло до того, что бедный мистер Квест со стоном выходил из комнаты всякий раз, как всплывала эта тема, а всплывала она постоянно, поскольку служила для обеих женщин как бы отдушиной в той молчаливой борьбе, которую они вели друг с другом и которая не имела ничего общего ни с одеждой, ни даже с «благовоспитанностью».

Мистер Квест считал себя человеком миролюбивым. Он был высокий, стройный, темноволосый, говорил и двигался медленно; при этом был красив — он и по сей день нравился женщинам, которые охотно отвечали на бессознательно зовущий и плотоядный взгляд его красивых темных глаз. В этом взгляде было что-то от повесы; в те минуты, когда мистер Квест слегка флиртовал с миссис ван Ренсберг, он оживлялся, между тем как миссис Квест становилось не по себе, а Марта вдруг грустнела, видя своего отца таким, каким он, вероятно, был в дни своей молодости. Но обычно его красивое лицо казалось заурядным и даже маловыразительным — кроме тех случаев, когда мистер Квест бывал в ударе. Однако такие минуты выпадали очень редко, ибо если он и был повесой, то сам этого не подозревал.

Когда миссис Квест шутливо говорила, хотя в голосе ее и чувствовалось замешательство: «Бедняжка миссис ван Ренсберг так раскраснелась сегодня — ты совсем вскружил ей голову», — мистер Квест раздраженно парировал: «Вскружил ей голову? Что ты хочешь этим сказать? Я разговаривал с ней только из приличия». И он действительно был убежден в этом.

Больше всего на свете он любил сидеть в своем шезлонге на веранде и следить за игрой света и тени на холмах, за бегом сходящихся и тающих облаков; по ночам любил смотреть на молнию и слушать раскаты грома. Он мог сидеть так часами и молчать, а потом вдруг заявлял: «Право, не знаю, но мне кажется, все это что-то означает» или: «Что ни говорите, а жизнь — странная штука». Нрав у него был тихий, хотя по-своему и веселый, но в таком состоянии духа он пребывал лишь до тех пор, пока его не трогали, что означало в эту пору его жизни — до тех пор, пока с ним не заговаривали. А тогда его охватывало бессильное раздражение; теперь обе женщины без конца обращались к нему за поддержкой, а он беспомощно отвечал им: «Ради бога, ну о чем вы спорите? Ведь спорить-то не о чем». Как-то раз жена подошла к нему тайком от дочери и заговорила так решительно, что заставила себя выслушать. Однако добилась она лишь того, что он в отчаянии воскликнул: «Ну, если девочке хочется быть смешной, пусть! Не трать ты времени на споры». А когда Марта, отчаявшись, взмолилась: «Поговори с ней, пожалуйста, скажи ей, что мне ведь уже не десять лет», — он закричат: «О господи, да оставь ты меня в покое! И вообще она права, ты еще совсем ребенок; погляди на Марни: стыдно смотреть, как она разгуливает по ферме в трусах и на высоченных каблучищах». Но это только приводило в ярость Марту, которая вовсе не собиралась подражать Марни. И все-таки женщины не оставляли мистера Квеста в покое: по нескольку раз на день прибегали они к нему, раскрасневшиеся, злые, ссорясь и требуя его внимания. Они не давали ему спокойно подумать о войне, на которой он потерял здоровье, а быть может, и нечто более важное; они не давали ему спокойно помечтать о будущем, когда какое-то чудо внезапно перенесет их всех в город или в Англию; они приставали к нему, и он называл их про себя: «Эти окаянные торговки». Обе женщины чувствовали, что он махнул на них рукой, и возмущались, так что порой это возмущение даже объединяло их против него. Но таков уж удел всех миротворцев.

2

После пятнадцати лет Марте предстояло держать выпускные экзамены — нечего и говорить, что выдержать их она должна была блестяще. Но она даже не присутствовала на них, и не впервые в ее жизни все срывалось из-за чистой случайности — случайности, которую никто, а в особенности сама Марта, не мог бы назвать иначе, как ужасным невезением. Например, в одиннадцать лет ей тоже предстояло держать экзамены, очень важные для ее последующей жизни. Но за неделю до этого она вдруг слегла. По мнению всех, она была необычайно музыкальна, но какой-то рок неизменно мешал ей доказать свои способности и получить на экзаменах нужное количество баллов. Она трижды готовилась к причастию, и в конце концов пришлось от него отказаться, потому что, как выяснилось, она за это время успела стать атеисткой. Вот и теперь ей предстояло держать чрезвычайно важные для нее экзамены. Многие месяцы миссис Квест только и говорила о том, как Марта поступит в университет и как она получит там стипендию, а Марта слушала мать — порой с вниманием, чаще же ежась от смущения. За неделю до роковой даты Марта подцепила конъюнктивит, который свирепствовал среди учащихся ее школы, — болезнь не такая уж серьезная, но у Марты, судя по всему, она отразилась на зрении.

Стоял октябрь, месяц жары и цветов, пыли и духоты. В октябре городок, где училась Марта, весь утопал в цветах, словно принарядившись к празднику. Каждую улицу окаймляли деревья в пунцовом уборе, над каждым тротуаром, в каждом саду простирали свои легкие лепестки джакаранды, а под ними, подобно дискантам, вплетались в общий хор красок розоватые и белые бугинеи; позади же, словно низкий звук трубы в оркестре, вдруг вздымались ослепительно красные бугенвиллеи, ярким потоком переливаясь через каменные ограды. Повсюду живые краски и ослепительный свет — этот свет бомбардировал город, зной бил с белесых небес и рикошетом отскакивал от серого раскаленного асфальта, нависая над крышами дрожащей пеленой. Листва на деревьях — темно-зеленая, плотная, блестящая — была покрыта легким налетом пыли, точно вода в грязном водоеме. Проходишь мимо дерева, и кажется, что свет перескакивает с ветки на ветку, с листка на листок. Ужасный месяц октябрь! Ужасный своей красотой — красотой палящего зноя, пыли, духоты. Все только и смотрят на небо, на отягощенные листвой деревья вдоль улиц, на гряды свинцовых облаков, но проходят недели, а перемен никаких, лишь ветер завихрит пыль на перекрестке и тут же в изнеможении спадет. Вспоминаешь запах цветов — и на память тотчас приходит запах пыли и бензина; вспоминаешь победоносный оркестр красок — и на память тотчас приходит гневное, добела раскаленное небо. Вспоминаешь… впоследствии Марта вспоминала, что в это время у нее отчаянно болели глаза, потом веки закрылись, и началось нагноение; она лежала в затемненной комнате и пыталась подшучивать над своим состоянием: она ужасно боялась совсем ослепнуть. Вернее, она боялась собственного страха, так как бояться слепоты было нечего — половина девочек в ее школе болела этой болезнью. Просто надо было выждать, пока глазам не станет лучше. Но Марта не могла лежать в постели и терпеливо дожидаться выздоровления; она так приставала к сиделке, что ей в конце концов разрешили перебраться на веранду, где девушка сидела в тени густой завесы из золотого вьюнка, отделявшей ее от улицы; и тут, глядя сквозь воспаленные веки на лившийся с неба свет, она убеждалась, что видит. Марта проводила на веранде целые дни, и волны зноя и дурманящих ароматов наплывали на нее, заставляя вздрагивать от какой-то щемящей тоски. Тоски о чем? Она сидела и, болезненно морщась, точно от ударов невидимого врага, вдыхала тяжелый, насыщенный разнообразными запахами воздух. А тут еще экзамен. Она все свои надежды обычно возлагала на усиленные занятия в течение последних двух недель, ибо принадлежала к тому типу людей, которые с фотографической точностью могут запомнить и удержать в памяти что угодно, но… не более месяца. А потом все, что Марта успевала выучить, исчезало, как будто она никогда и не знала этого. Таким образом, вздумай Марта держать экзамены, она, вероятно, выдержала бы их, но весьма посредственно.

Миссис Квест сообщили, что у ее дочери инфекционный конъюнктивит. Затем она получила письмо от Марты, весьма истерическое; затем еще одно, на этот раз краткое и ничего не говорящее. Миссис Квест отправилась в город и повезла дочь к окулисту, который осмотрел ее и сказал, что с глазами все в порядке. Миссис Квест разозлилась и повезла дочь к другому окулисту — такую же злость вызывали у нее врачи, не сразу соглашавшиеся с диагнозом, который она ставила своему мужу. Второй окулист был человек терпеливый, склонный к иронии и подтвердил все, что наговорила ему миссис Квест.

Самое любопытное, что миссис Квест, чья воля на протяжении многих лет была направлена на то, чтобы заставить Марту хоть чем-то выделиться, — эта самая миссис Квест легко примирилась с болезнью дочери и даже настаивала на том, что зрение у Марты ослабело, когда Марта пыталась уверить ее в обратном. Как только миссис Квест прибыла в город и взяла все в свои руки, Марту словно подхватила некая сила и понесла в совершенно непредвиденном направлении — если вообще можно говорить о каком-либо предвидении применительно к чему-то необычайно путаному и противоречивому. В результате Марта вернулась на ферму — «чтобы дать отдых глазам», как объясняла соседям миссис Квест, почему-то гордившаяся тем, что так смущало Марту.

И вот Марта оказалась дома, «чтобы дать отдых глазам», но читала ничуть не меньше, чем всегда. Забавно было послушать, какие разговоры вызывало между матерью и дочерью столь неразумное поведение. Миссис Квест не говорила: «Ведь у тебя переутомлены глаза, зачем же ты читаешь?» — нет, она заявляла: «Ты это делаешь нарочно, чтобы расстроить меня!» Или: «Почему ты непременно должна читать такие книги?» Или: «Ты ставишь под угрозу все свое будущее и не желаешь считаться с моими советами». Марта хранила упорное насмешливое молчание и продолжала читать.

И вот в шестнадцать лет Марта ничем не занималась, безумно скучала и иногда втайне дивилась тому (впрочем, эта мысль приходила ей в голову лишь на миг и тут же исчезала), что она решила не сдавать экзаменов, которые ей было бы так легко выдержать. Ведь она была на голову выше своего класса и ей не пришлось бы даже особенно готовиться. Но поскольку разобраться в этом ей было трудно, она гнала эти мысли прочь. А все-таки — почему она обрекла себя на жизнь в этой глуши, откуда ей так не терпелось выбраться? Свидетельство об окончании школы было простейшим пропуском во внешний мир. А вот без него выбраться отсюда так трудно, что ее даже по ночам преследовали кошмары: ей снилось, будто она привязана за руки и за ноги к колесу паровоза, или будто по пояс увязла в зыбучих песках и никак не может оттуда вырваться, или взбирается по лестнице, которая движется вниз под ее ногами. У Марты было такое ощущение, точно ее кто-то околдовал.

Потом миссис Квест начала поговаривать о том, что вот Марни только что получила свидетельство об окончании школы, — и тон у нее был пренеприятный, точно она хотела сказать: «Если уж Марни смогла выдержать экзамены, то почему же ты не можешь?»

Марте не хотелось встречаться с Марни, и избегать этих встреч ей было нетрудно, ибо ван Ренсберги и Квесты за последнее время стали все больше отходить друг от друга. Причиной была не только внезапная перемена в отношениях — так бывает порой между соседями, — а нечто более основательное. Мистер ван Ренсберг становился все более ярым националистом, и миссис ван Ренсберг, встречая миссис Квест на станции, смотрела на нее теперь каким-то виноватым взглядом. Мало-помалу, в силу вполне естественной реакции, Квесты, говоря о ван Ренсбергах, стали называть их «эти проклятые африкандеры», хотя обе семьи дружили много лет, не думая о том, что они принадлежат к разным национальностям.

Марте не хотелось размышлять обо всем этом. Она была всецело занята собой и находилась в состоянии, близком к тяжелой депрессии. Впоследствии она вспоминала об этой поре как о худшем периоде своей жизни. Ей все время казалось, будто ее куда-то тащат, критикуют, расценивают, и это ее пугало. Она не понимала, почему поступает вопреки своей воле, своему разуму, вопреки всему, во что она верит. Ей казалось, что тело и мозг ее оцепенели.

Она была бессильна. Ее окружали поля их фермы, напоминавшие любимую страну, отказывавшую ей в правах гражданства. Она повторяла про себя знакомые с детства названия, точно магические формулы, потерявшие свою силу: Двадцать акров, Большая табачная земля, Поле на гребне, Сто акров, Клочок кафра, Заросли у изгороди, Участок под тыквой, — они казались ей сейчас просто обычными словами. Гуляя по Двадцати акрам, обсаженным с трех сторон рощицей из эвкалиптов (напоминавших об увлечении мистера Квеста лесонасаждениями), по этому клочку земли на склоне холма, розовому с желтым, усыпанному осколками кварца и белыми камешками, Марта с раздражением спрашивала себя: «Почему Двадцать акров? Ведь тут всего каких-нибудь двенадцать! Почему Сто акров, если их всего семьдесят шесть? Почему ее семейство так любит давать пышные названия самым обычным, даже захудалым вещам?» Дело в том, что сейчас в ее глазах все как-то измельчало, съежилось, словно село после стирки. Дом тоже представал перед ней в каком-то неприглядном виде. Он казался ей не только жалким, но просто отвратительным. Все разрушалось, подгнивало, провисало.

А еще хуже, гораздо хуже было то, что Марта наблюдала за своим отцом с чувством, близким к ужасу, ибо он начинал казаться ей человеком, погруженным в роковую летаргию. У него был такой вид, точно он наполовину спит или грезит. Правда, он уже не молод, говорила она себе, но еще и не стар: он как раз достиг того среднего возраста, когда люди довольно долго не меняются. Однако это отсутствие изменений было вызвано не тем, что какие-то силы в нем противились разрушению, а чем-то совсем иным. Чем же? Он поздно вставал по утрам, с мечтательным видом сидел за завтраком, а затем отправлялся в спальню, чтобы напичкать себя лекарствами от действительной болезни и от множества воображаемых; он рано возвращался с полей домой ко второму завтраку, после него спал — и с каждым днем все дольше, — а потом неподвижно сидел в раскладном стуле, дожидаясь заката. После этого — ужин, очень легкий, чтобы не повредить здоровью, и затем — поскорее в постель. Спать, спать — дом быт пропитан сном; и шепот миссис Квест походил на заклинания ведьмы: «Ты, должно быть, устала, дорогая. Не переутомляйся, дорогой». Девушке чудилось, что ею овладевает кошмар, точно она стала такой же, как ее отец, и в самом деле она чувствовала утомление и ей с большим трудом удавалось стряхнуть с себя эту одурь.

— Я не желаю быть усталой, — сердито бросала она матери, — нечего принуждать меня быть усталой.

Нелепые слова, но еще нелепее, что миссис Квест даже и не пыталась возражать. Лицо ее принимало терпеливое и скорбное выражение — лицо Вечной матери, держащей в своих руках этих близнецов — сон и смерть, сладкий и смертельный яд забвения. Такой представляла себе свою мать Марта — похожей на видение кошмара, который не выпускал ее из своих когтей.

Но порой препирательства между матерью и дочерью принимали более осмысленный характер.

— Ты ужасно несправедлива к отцу, — жалобно упрекала ее миссис Квест. — Он ведь болен, очень болен.

— Я знаю, что он болен, — с несчастным видом говорила Марта, чувствуя себя преступницей. Но тут же она заставляла себя добавить: — А посмотри на мистера Блэнка. Он ведь тоже болен, как и папа, но он… он совсем другой.

У мистера Блэнка, жившего в той же местности, была та же болезнь, что и у мистера Квеста, и даже в гораздо более серьезной форме; тем не менее он был подвижен и деятелен и вел себя так, точно необходимость глотать раз в день вытяжку из желез — такое же пустяковое дело, как чистить зубы или, скажем, есть на завтрак только фрукты. А вот мистер Квест всецело подчинил свою жизнь ритуалу болезни; он ни о чем другом не говорил — только про болезнь и про войну, про войну и про болезнь. Точно в его мозгу было проложено два параллельных канала. И когда мысли его отключались от одного предмета, они неизбежно переключались на другой, как автоматические стрелки на железной дороге.

Марте казалось даже, будто отец доволен тем, что ван Ренсберги больше у них не бывают, — ведь мистер ван Ренсберг всегда говорил о ферме, тогда как мистер Макдугал, занявший теперь его место, любил вспоминать об окопах.

Когда Марта молча, с насмешливой улыбкой проходила по веранде, она частенько видела отца, который сидел в уголке, как философ-созерцатель откинувшись на спинку раскладного кресла, и говорил: «Мы шли на разведку по ничейной земле. Нас было шестеро. Вдруг в воздух взвилась ракета, и при свете ее мы увидели, что находимся всего в каких-нибудь трех шагах от окопов, где засели боши. И вот…»

А на другом конце веранды миссис Квест беседовала с миссис Макдугал: «Это было как раз в ту пору, когда начали прибывать раненые из-под Галлиполи, и…»

Марта против воли прислушивалась к этой двойной литании страданий, ибо, с тех пор как она себя помнила, ее родители бормотали всегда одно и то же и их разговоры, казалось, составляли неотъемлемую часть ее плоти. Она со страхом следила за тем, какое действие оказывает на нее эта поэтизация страданий. Слова «ничейная земля», «снаряд», «боши» рождали в ней поэтические образы: ничейная земля — это черная, бесплодная пустыня, протянувшаяся между двумя армиями; разрывы снарядов вспыхивали среди мириадов цветных огней, совсем как фейерверк; боши были свирепыми великанами, в которых нет ничего человеческого, — видения из бредового сна; а слово «Галлиполи» звучало как название героического танца. Марта боялась власти этих слов, которые так сильно волновали ее и представлялись ей совсем не тем, что означали на самом деле.

В один из таких дней она стояла на ступеньках веранды, прислушиваясь к разговорам взрослых, как вдруг отец, обращаясь к ней, заметил: «Послушай, Мэтти, говорил я тебе когда-нибудь о…» — а она весьма нелюбезно, хотя и смущенно, ответила: «По-моему, тысячу раз». Он быстро поднял голову, посмотрел на нее, и на лице его появилось выражение растерянности и злобы.

— Тебе все это кажется шуточками, а мы вот пришли из окопов, и вдруг нам заявляют, что всякие разговоры о войне — табу, вот, оказывается, как.

— Но я ведь этого не говорила, — с несколько мрачным юмором заметила Марта и пошла прочь. А он крикнул ей вслед:

— Все вы пацифисты до поры до времени! Перед войной тоже были пацифисты, а когда она началась, все пошли драться. И ты пойдешь драться, помяни мое слово!

Марта никогда не считала себя пацифисткой, но, видимо, она была ею. Во всяком случае, такой она представлялась своему отцу; для него она принадлежала к той категории людей, которые «в двадцатых годах Отказывались восхвалять войну», хотя Марта в двадцатых годах еще только училась ходить и едва ли сейчас помнила ту пору. Однако она воссоздавала для себя атмосферу тех лет с помощью чтения, и потому самое слово «молодость», которое, по-видимому, было своего рода символом или талисманом для людей того десятилетия, порождало в ней смутное беспокойство и особое чувство недоверия к старшим.

Такие же чувства возникали у нее и когда мистер Квест принимался жаловаться на то, что международная еврейская банда прибрала к рукам весь мир (тема, которая не сходила у него последнее время с языка, после того как он прочел один памфлет, присланный ему по почте). Марта спорила с ним, возражая очень резонно и логично, — такой молоденькой девушке трудно понять, что есть вещи, против которых разум бессилен. А когда миссис Квест уверяла, что все кафры — грязные, ленивые и от рождения глупые, Марта принималась защищать кафров. Когда же оба ее родителя стали утверждать, что Гитлер не джентльмен, а просто беспринципный выскочка, Марта принялась защищать Гитлера; это-то и заставило ее призадуматься: ей стало казаться, что кто-то насилует ее волю, — когда родители, повысив голос, спорили с ней и, раздражаясь, с обиженным видом доказывали, что скоро непременно начнется война с Германией и Россией (это в ту пору, когда все вокруг говорили, что новая война невозможна, потому что «кому же от нее польза?»), Марте представлялось, что эта новая война непременно разразится, чтобы покарать ее, Марту, так критически отзывавшуюся о прошлой войне.

Вскоре к ним на каникулы приехал из своей привилегированной школы младший брат Марты Джонатан Квест, точно гость из другого, богатого мира. И впервые Марта осознала свою неприязнь к нему. Почему, спрашивала она себя, именно его, который по уму ей и в подметки не годится, послали в «хорошую школу», почему именно ему предоставлены все привилегии? В таких рассуждениях была, конечно, известная непоследовательность — ведь Марта сама заявила матери, что «ни за какие блага в мире не пойдет в эту школу снобов, даже если у нее и поправится зрение». Теперь она заметила, что в мыслях появилась какая-то неувязка. А приезд Джонатана лишь обострил это ощущение. Это был простой, добродушный юноша, внешне очень похожий на отца: он проводил каникулы, навещая соседей фермеров, иногда ездил на станцию в гости к грекам по фамилии Сократы и заходил в лавчонку для кафров, которую держали Коэны. Он был со всеми в прекрасных отношениях, но Марте казалось нечестным, что ее братец, который ненавидит африкандеров (или, вернее, разделяет традиционное мнение англичан о них, что то же самое), проводит целые дни в доме у ван Ренсбергов, будто их родной сын, и забегает поболтать с братьями Коэн, точно это самое обычное дело. И вот однажды Марта с саркастической усмешкой спросила его:

— Как ты можешь говорить о том, что евреи погубят весь мир, и в то же время ходить в гости к Солли и Джоссу?

Джонатан смутился:

— Но мы же знаем друг друга с детства! — И, заметив явно иронический взгляд сестры, добавил: — А вот ты никогда не заходишь к ним.

— Это вовсе не потому, что я разделяю твои взгляды.

Ответ Марты озадачил Джонатана: он и сам не знал, каких взглядов придерживается, — он просто повторял то, что говорили родители и что он слышал в школе.

— Ну а как же ты при твоих взглядах можешь утверждать, что Гитлер — порядочный человек?

— Я никогда и не утверждала, что он порядочный. Я говорила только, что…

Марта запнулась и покраснела. Теперь уже он иронически смотрел на нее. Правда, она говорила, что, если Гитлер — «выскочка», это еще вовсе не значит, что он лишен всяких способностей, а в их доме такое заявление было равносильно защите Гитлера. И Марта принялась обстоятельно и последовательно доказывать свою правоту. Джонатан, отнюдь не желавший с ней спорить, только поддразнивал ее, напевая, точно ребенок:

Мэтти разозлилась, Мэтти разозлилась!

— Ты просто младенец, — проворчала Марта (так обычно заканчивались все их споры) и повернулась к нему спиной. Но если человек от чего-то отворачивается, то он неминуемо должен к чему-то повернуться — перед Мартой оказалась книжная полка, и она взяла с нее первую попавшуюся книгу. Это тоже стало для нее привычным жестом. Сколько раз она вот так хватала ближайшую книгу, как бы желая этим сказать: «Я знаю, что говорю».

Вдруг ей пришло в голову, что ведь она называет себя «большой любительницей чтения», совершенно так же, как и мать, и так же необоснованно. Ну что, собственно, она читает? Все снова и снова перечитывает одни и те же книги или бесцельно мечтает, сидя всегда на одном и том же месте — под большим деревом, где жара, пробиваясь сквозь листву, действует на нее как наркотик. Она читала много стихов — но не рада смысла, а ради мелодий, которые были бы созвучны ритму шелестящих трав и покачиванию листьев над ее головой или помогли бы ей увидеть свою мечту — белоснежный город, населенный благородными людьми, который, подобно золотому миражу, вставал перед нею над привычными просторами высохшей травы и оголенными деревьями.

Она обыскала весь дом в жажде новых книг. А книг у Квестов было множество. Да и в комнате самой Марты полки были набиты сказками, сохранившимися еще со времен ее детства, и томиками стихов. В гостиной стояли шкафы с книгами родителей. Там были классики — Диккенс, Вальтер Скотт, Теккерей — и произведения других писателей, доставшиеся миссис Клест в наследство от богатых викторианских предков. Все это Марта прочла еще много лет назад и теперь перечитывала, но чувство неутоленного голода не покидало ее. Можно, конечно, сравнить маленького чернокожего с Оливером Твистом — а дальше что? Кроме классиков всюду валялись книги о «политике», вернее о том, что ее родители разумели под этим словом, — «Мемуары» Ллойда Джорджа или описания Первой мировой войны. Но ни одна из этих книг не имела решительно никакого отношения ни к их ферме, ни к толпам туземцев, гнувших спину на их землях, — то есть ко всему тому, о чем пишут в газетах, ни даже к тому, о чем говорится в «Моей борьбе», чтение которой, собственно, и вывело Марту из душевного равновесия.

Но вот как-то раз, за рядами пропыленных книг, она обнаружила томик Герберта Уэллса и, взяв его в руки, отчетливо почувствовала смутный протест, нежелание читать эту книгу, да такое сильное, что чуть не сунула ее обратно, и потянулась было, как всегда, за Шелли или Уитменом. Но внезапно смысл этого поступка дошел до сознания Марты, и она остановилась в замешательстве, спрашивая себя, что же это с ней. Ведь и раньше так бывало. Она снова посмотрела на книгу. Это была «Краткая история мира», и на титульном листе было надписано имя Джошуа Коэна. А с ним и с его братом Марта порвала дружбу, после того как Марни заявила ей однажды: «Ведь Джосс Коэн влюблен в тебя». Марте очень недоставало Коэнов. И все же она не могла заставить себя встретиться с ними. Сначала это объяснялось тем облегчением, которое она почувствовала, избавившись от их меткой и беспощадной критики, от необходимости читать их книги, разбираться в собственных взглядах. А в последнее время это объяснялось смутным и неосознанным стыдом за всю эту историю с болезнью глаз. Итак, она забрала книгу и отправилась в свое убежище под деревом, где и прочла ее от корки до корки. А прочитав, удивилась, почему она может с такой легкостью читать самые туманные и сложные стихи и ей так трудно бывает справиться с самой обыкновенной книгой о «фактах», как она это называла. И она пришла к выводу, что надо возобновить дружбу с Коэнами, потому что никто другой не в состоянии ей помочь. Пусть братья посоветуют ей, что читать. Ведь есть два вида чтения: один — когда человек только расширяет свои познания, и другой — когда человек вбирает в себя новые факты, новые взгляды с тем, чтобы впоследствии применить их в жизни. Первый способ Марте уже надоел, ей не терпелось перейти ко второму. Все книги, которые она два года назад взяла у братьев Коэн, прочитаны, и уже давно, но воспринять до конца то, что в них написано, она еще не могла.

Только как же теперь ей быть? Ведь она очень дурно поступила по отношению к братьям Коэн. Она иногда видела их, когда приезжала на станцию; но избегать встреч с людьми, которых знаешь годами, нелегкое дело, и Марте помогло в этом весьма нехитрое рассуждение. «Ну, не заподозрят же они меня в этом», — говорила она себе, разумея под «этим» антисемитизм, и принужденно улыбалась им как обычным знакомым. Они же кивали ей в ответ, но не подходили, полагая, что именно этого ей и хочется.

Поселок, где жили Коэны, насчитывал душ пятьдесят и возник вокруг лавчонки грека Сократа, известного среди фермеров под именем Сок. Кроме лавки в поселке были гараж, принадлежавший одному валлийцу, фермерский клуб, станция железной дороги — длинный крытый жестью сарай на сваях, коттедж десятника и гостиница, тоже принадлежавшая Сократу, при которой находился бар — подлинный центр общественной жизни района. Все эти строения были разбросаны на нескольких акрах красной пыльной земли; вдоль железнодорожного полотна тянулась узкая полоска бурой воды, где плавали утки — миссис Сократ приходила время от времени, чтобы извлечь одну из них и приготовить обед для постояльцев гостиницы, — а в зеленом иле по колено стояли волы, которых фермеры выпрягали на время погрузки фургонов; волы мирно пережевывали жвачку и лишь лениво поднимали глаза, когда над самыми их головами с грохотом проносился поезд. Мимо станции проходило два поезда в неделю; дальше полотно тянулось еще на двадцать миль в глубь страны и обрывалось у пологого подъема на гору, за которой расстилалась долина Замбези.

Зато оживленное движение было на шоссе, и перед баром весь день стояли запыленные машины.

Несколько лет тому назад Квесты два раза в неделю ездили на станцию, ибо миссис Квест была женщиной общительной. Но мистер Квест настолько не любил, чтобы его беспокоили, что они стали ездить теперь раз в месяц, да и то миссис Квест приходилось начинать наступление на мужа, по крайней мере, за неделю до поездки.

— Альфред! — говорила она небрежным и несколько вызывающим тоном. — Не забудь, мы завтра едем на станцию.

Он делал вид, что не слышит. Вернее, он поднимал на нее затуманенный взгляд, в котором сквозило раздражение, тотчас опускал глаза и весь как-то ссутуливался, точно хотел спрятаться от ее голоса.

— Послушай, дорогой, я же тебе говорила, что у нас нет муки и рабочим нужны новые фартуки, да и сахар почти весь вышел.

Он продолжал смотреть в пол, лицо его по-прежнему хранило упрямое выражение.

— Альфред! — кричала она.

— Ну что такое? — спрашивал он и поднимал на жену злой взгляд.

Испуганная этим гневным взглядом, который она, однако, сама же и вызвала и которому упрямо и мужественно противостояла многие годы, миссис Квест решительно, но все же понизив голос, скороговоркой произносила:

— Нам необходимо ехать на станцию.

— Мы можем послать фургон, — поспешно предлагал он и вставал, чтобы избежать дальнейшего разговора.

— Да нет же, Альфред. Ты сам говоришь, что не можешь отсылать надолго фургон, и к тому же глупо гонять его за двумя мешками… — Мистер Квест к этому времени был уже у двери; тогда миссис Квест повышала голос и кричала ему вслед: — А кроме того, мне хочется посмотреть, нет ли там хорошей материи. Я же совсем обносилась.

Тогда он останавливался и снова бросал на жену гневный взгляд, виноватый и укоризненный, ибо она пускала в ход оружие, которого он больше всего боялся; ведь она как бы говорила: «Мог бы, кажется, хоть раз в месяц вывезти меня куда-нибудь! Заставил жить на этой ужасной ферме, да еще в такой нищете. До того дошли, что дети наши ничем не отличаются от детей каких-то ван Ренсбергов, и…»

— Ну ладно, ладно, будь по-твоему, — говорил он, снова садясь, брал газету и закрывался ею.

— Так, значит, завтра, — говорила она. — Мы отправимся сразу после завтрака. Марта поможет мне собраться.

Она не видела возмущенного лица мужа, но газета слегка вздрагивала в знак протеста; зато Марта смотрела на мать в упор и сердито спрашивала:

— А как, собственно, мы должны готовиться к получасовому путешествию?

— Ну… ты же знаешь… столько всего… — И миссис Квест смущенно умолкала.

— О господи, — раздраженно продолжала Марта, — послушать нас, так можно подумать, будто мы собираемся, по крайней мере, в Англию или еще куда-нибудь.

Эту шутку часто повторяли в их семье, и миссис Квест всякий раз пользовалась случаем, чтобы рассмеяться своим еще девически звонким и довольно приятным смехом, хотя никто, кроме нее, не смеялся.

— Ну, с такой семейкой, как у меня, да когда никто не хочет и пальцем шевельнуть…

Она не ворчала, она скорее просила: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, ради бога, рассмейтесь!», обращаясь к недовольным, вечно спорящим мужу и дочери, которые ни за что не хотели хоть немного разрядить атмосферу. Но, видя, что лицо Марты продолжает хранить мрачное выражение, а газета по-прежнему стоит между нею и мужем, миссис Квест только вздыхала.

На следующее утро за завтраком она говорила:

— Не забудьте, мы сегодня едем на станцию.

И тут уж мистер Квест смирялся:

— Мы в самом деле должны ехать?

— Да, должны. И потом ты ведь сам будешь доволен, когда мы туда приедем.

Вот это уже было ошибкой со стороны миссис Квест.

— Ничего подобного. Я ненавижу эти поездки. Да и бензина у нас нет.

— У нас есть целая канистра в кладовке, — твердо заявляла миссис Квест.

Возражения иссякали: мистер Квест громко вздыхал и мирился с неизбежной судьбой. Но уже направляясь к баракам, он словно оживал: завеса, отделявшая от него внешний мир, как бы приподнималась, и глаза его внимательно следили за тем, что делают руки. Марте всегда становилось тревожно и неловко, когда она видела, с каким трудом он принуждает свой отсутствующий взгляд сосредоточиться на чем-то, смотреть на окружающий мир, следить за своими руками, словно они нескладные существа, живущие независимой от него жизнью.

Гараж представлял собой две оштукатуренные стены из жердей под жестяной крышей, открытый с двух сторон. Мистер Квест медленно, задним ходом выводил машину, которая, подскакивая и подпрыгивая на кочках, доезжала до зарослей, а потом давал полный ход вперед и выводил ее на расчищенную площадку. Затем он вылезал из машины и, нахмурившись, глядел на нее. Это был очень старый «форд». Краска с него слезла, занавесок на окнах не было — их где-то потеряли; одна дверца была привязана веревкой, а часть брезентового верха, прогнившего до дыр, покрыли сверху соломой. Мистер Квест купил машину за тридцать фунтов десять лет тому назад.

— Мотор совсем как новенький, — с гордостью бормотал он. И, подозвав Марту, пускался в разглагольствования: — В машине главное совсем не кузов. Только дураки способны бросать на ветер деньги за окраску и лак. Главное — мотор.

Мистер Квест любил, чтобы Марта была поблизости, когда он возился с машиной. Он даже посылал за ней в таких случаях прислугу. Марте тоже было наплевать, как выглядит машина, а вот то, что их драндулет ползет невероятно медленно, раздражало ее, и поэтому выражение ее лица становилось таким же отсутствующим и рассеянным, как у отца, который тем временем приносил воду в ведре, заливал ее в радиатор, отвязывал веревку от пришедшей в негодность ручки, а потом снова привязывал. И поскольку Марта никак не реагировала на его замечания, он начинал кидать на нее все более разгневанные взгляды.

— Все это очень хорошо, — говорил он, — по-твоему, хорошо, конечно…

Как правило, он так и не кончал фразы, ибо на лице Марты появлялась ироническая усмешка, и взгляды их встречались.

— Ох, папа! — ворчливо протестовала она. — Почему ты это говоришь? Я же не произнесла ни слова!

Тут она начинала потихоньку отходить все дальше и дальше от машины, с вожделением поглядывая на дом. Было так жарко! Зной и яркий свет били ей прямо в глаза, отражаясь от старой потрепанной машины.

— Куда это ты направилась? — с обидой спрашивал он.

Она возвращалась и, усевшись на подножку, раскрывала книгу, которую захватила с собой. Мистер Квест сразу смягчался, и в голосе его даже появлялись веселые интонации, когда он, поглаживая теплую солому на крыше машины, говорил:

— Всю жизнь любил соломенные крыши. На аккуратную соломенную крышу смотреть приятно. Помню, был у меня двоюродный брат Джордж — мастер был крыть соломой крышу! Конечно, у нас, на родине. Знаток своего дела, не то что эти окаянные черномазые, они бросают солому как попало. Когда поедешь в Англию, Мэтти, первое, что ты должна сделать, — это съездить в Колчестер и посмотреть, вышли ли дети Джорджа хоть наполовину в отца. Если да, то ты увидишь такие соломенные крыши, каких больше нигде в мире нет…

— Мэтти! — вдруг окликал он дочь, заметив, что она сидит, низко нагнув голову, всецело погруженная в чтение.

— Ну что? — спрашивала она в отчаянии, поднимая глаза от книги.

— Ты меня не слушаешь!

— Я слушаю.

— По-твоему — все хорошо… — долетал до нее ворчливый голос отца.

В тот день, провозившись с машиной около часа, мистер Квест вернулся домой в сопровождении Марты и потребовал чаю: он уже не пойдет сегодня на поля. А около двенадцати он начал волноваться, что завтрак запаздывает и они, видно, сегодня не выедут.

— Но, Альфред, — говорила несчастная миссис Квест, — сначала ты вовсе не хотел ехать, а теперь начинаешь волноваться за несколько часов…

— Вам хорошо говорить, а каково вести по этим дорогам машину двадцатилетней давности!

Марта даже зубами заскрипела от злости. С их холма видно было, как между деревьями, точно маленькие черные пчелки, мчатся машины других фермеров, оставляя позади облачко красной пыли. Все, ну положительно все доезжают до станции за несколько минут.

После завтрака мистер Квест, которому уже не терпелось двинуться в путь, поспешил к машине и снова проверил радиатор. Оказалось, что он пуст; тогда мистер Квест потребовал полдюжины яиц и, разбив их одно за другим, вылил в нутро машины. Яйца, образуя клейкую массу, залепляли распаявшийся радиатор. Однажды кто-то из соседей предложил применить маисовую муку; мистер Квест тотчас испробовал это средство с осторожностью и энтузиазмом ученого-экспериментатора. «В этом что-то есть», — шептал он, всыпая пригоршнями белую муку в чрево машины. Но на полпути раздался взрыв, пробка радиатора стрельнула вверх, и по ветровому стеклу веером разлетелись брызги мучнистой каши, а машина, точно вдруг ослепнув, замедлила ход и уткнулась в большое дерево. «М-да… — в раздумье проговорил мистер Квест, — интересно… Пожалуй, если бы мука была более мелкого помола…»

В общем, яйца оказались более надежным средством, хотя и в этом случае нельзя было ехать быстро и приходилось часто останавливаться, чтобы дать мотору остыть, не то вода могла закипеть, сорвать яичную заклепку со дна радиатора, и тогда…

После завтрака мистер Квест властно позвал жену и дочь:

— Мэй! Мэтти! Поехали, я завожу мотор, надо отправляться.

И миссис Квест, улыбаясь и в то же время ворча, поспешила к машине, на ходу надевая шляпку, а Марта неторопливо следовала за ней — на лице девушки была написана усталая покорность.

Машину подкатили к краю площадки на гребне холма. Мистер Квест сидел, напряженно вглядываясь вдаль, крепко вцепившись в рукоятку тормоза одной рукой, а другой обхватив руль.

— Поехали! — воскликнул он и отпустил тормоз. Однако ничего не последовало. — А, черт! — с отчаянием воскликнул он, словно утопающий, выпустивший из рук последнюю соломинку. — Давай, живо…

И они с миссис Квест начали раскачиваться на сиденьях — машина, дрожа и подпрыгивая, рывками заскользила по откосу, осторожно съехала по каменистой дороге к подножию холма, где тянулась глубокая канава, скатилась в нее и замерла.

— Черт бы ее побрал, — снова изрек мистер Квест, еле сдерживаясь и огорченно взглянув на своих двух дам. Не очень рассчитывая на успех, он попытался включить мотор с помощью стартера. Результат оказался мгновенным и неожиданным. Машина, скрипя и скрежеща, взлетела на край канавы и покатилась по дороге между полями маиса. Маис уже почти созрел — он стоял, тускло поблескивая, весь золотисто-серебряный, сухой, как бумага, и шелестел на ветру мириадами листьев. Внизу, там, где кончался этот участок, именуемый «Сто акров», пролегало полотно старой железной дороги. Не доезжая до нее, мистер Квест остановил машину, вышел, снял с радиатора пробку и заглянул внутрь. Там что-то слегка булькало, и оттуда еле уловимо тянуло тухлятиной.

— Пока все в порядке, — с удовлетворением сказал он, и они двинулись дальше.

Вскоре они снова остановились.

— Три с половиной мили, — пробормотал мистер Квест. — Уровень бензина должен быть…

Он посмотрел на стрелку, показывающую количество горючего в баке. Ведь до станции было целых семь миль. Вернее, всего пять и три четверти. Но раз до Дамфризовых холмов семь (тогда как на самом деле было всего шесть) и до Джейкобс-Бурга — тоже семь (тогда как на самом деле — по крайней мере девять), то и до станции должно быть семь миль: ведь так приятно иметь дом, который находится в самом центре некоего магического круга — какие богатства, какая власть могут сравниться с этим? Но одно дело — семь миль в поэтическом представлении мистера Квеста, и совсем другое, когда приходится в соответствии с этим проверять положение стрелки, указывающей на уровень бензина. Поэтому мистер Квест нахмурился и сказал:

— Придется, пожалуй, заехать в гараж. Просто удивительно: если люди добились того, что мотор может работать в течение целой человеческой жизни, почему же все остальное так недолговечно?

Прибыв на станцию, миссис Квест устремилась в лавку Сократа, держа в руке список покупок, а мистер Квест поехал в гараж. Марта постояла на веранде, выжидая, пока мать забудет о ее существовании, заговорившись с другими женщинами у прилавка, а потом быстро направилась к группе деревьев, за которыми виднелась лавка для кафров. Это было большое несуразное здание из кирпича с простенькой верандой на столбах. Марта пробралась между толпившимися по обыкновению перед лавкой туземками с детьми на спине, откинула занавеску из пестрых бус, висевшую на двери, и вошла. Через все помещение тянулся длинный прилавок, уставленный банками с яркими разноцветными леденцами и заваленный рулонами бумажных тканей. Вдоль стен стояли мешки с мукой и сахаром, велосипеды, коробки с парафином, ящики с земляными орехами. Над прилавком висели, позвякивая, дешевые бусы, связки вяленого мяса, губные гармошки и стеклянные побрякушки. В лавке стоял запах пота, дешевых красок и пыли, и Марта с удовольствием вдохнула его.

Старик Коэн холодно кивнул ей и, вежливо осведомившись о здоровье ее родителей, задолжавших ему пятьдесят фунтов стерлингов, умолк в ожидании заказа.

— Скажите, Солли у себя? — спросила Марта каким-то уж слишком вежливым тоном.

Старик поднял брови и неторопливо ответил:

— Он дома — для всех, кто хочет его видеть.

— Мне бы очень хотелось его повидать, — сказала Марта, с трудом выдавливая из себя слова.

— Вы как будто знали раньше, как к нему пройти, — сухо заметил он и кивнул на откидную крышку прилавка, под которую Марта частенько ныряла, когда была маленькой. Марта рассчитывала, что он поднимет для нее эту крышку, но он лишь молча наблюдал, как она сама неловко пытается ее приподнять. Подождав немного, он не спеша все же поднял ее и отступил, пропуская девушку.

Неожиданно для самой себя она вдруг сказала:

— Вы ошибаетесь, я вовсе не хотела…

Он искоса метнул на нее быстрый взгляд и не без сарказма спросил:

— Чего не хотели?

И, тут же отвернувшись, принялся доставать из банки ядовито-зеленые лакомства для негритенка, покрытого таким слоем красной пыли, что его черная кожа казалась ржавой.

Марта вошла в заднюю комнату, где и обнаружила братьев Коэн, которые читали, сидя в двух больших креслах, — Марте эти кресла казались признаком дурного вкуса, как, впрочем, и вся обстановка комнаты, очень маленькой, заставленной полированной мебелью и яркими китайскими безделушками. Во всем чувствовалось что-то показное, нарочитое, точно это была не комната, а витрина мебельного магазина. И в этой некрасивой, безвкусно обставленной комнате сидели Солли и Джосс — два философа — и читали (как Марта не преминула заметить) Платона и Бальзака в дорогих изданиях. Они с изумлением посмотрели на Марту, затем друг на друга, и после долгой паузы Солли заметил:

— Ты только погляди, кто к нам пришел!

А Джосс сказал:

— Ну и ну!

И оба умолкли, ожидая с ироническим видом, чтобы она заговорила.

Марта сказала:

— Я принесла вам вашу книгу. — И протянула ее.

— Покорнейше благодарим, — отозвался Солли и взял книгу.

А Джосс сделал вид, будто продолжает читать; Марте это было неприятно: ведь если верить миссис ван Ренсберг, он в свое время питал к ней нечто большее, чем чувство дружбы. Вместе с тем ей стало легче от того, что он не смотрит на нее. И, обращаясь к Солли, она с известным кокетством спросила:

— Можно присесть? — И тут же села.

— Из нее скоро выйдет настоящая модница, а? — заметил Солли Джоссу, и оба откровенно, в упор стали разглядывать гостью.

После всех своих ссор с матерью Марта наконец добилась того, что теперь сама шила себе платья. Кроме того, она голодала, чтобы придать своей фигуре элегантную гибкость и стройность, а поскольку от природы она принадлежала к типу пухленьких девушек, то результаты диеты не слишком украшали ее. Не понравились они и братьям Коэн, продолжавшим разговор, как если бы Марты вовсе тут не было.

— Желтый цвет идет ей, правда, Солли?

— Да, Джосс. И этот занятный разрез на платье тоже здорово придуман.

— Но уж слишком она тоща, Солли, слишком тоща. А все оттого, что перестала есть жирную, нездоровую, по ее мнению, еврейскую пищу.

— Что ж, Джосс, лучше быть тощей и иметь чистую кровь, чем быть толстой, жирной и зачумленной…

— Да замолчите вы наконец, — смущенно сказала Марта; братья подняли брови, покачали головой и вздохнули. — Я знаю, вы думаете… — начала она, и опять оказалось, что ей очень трудно докончить свою мысль.

— Что мы думаем? — почти одновременно спросили они, и в их тоне прозвучал тот же сарказм, что и у их отца.

— Все совсем не так, — сказала она с запинкой, но стараясь, чтобы слова ее звучали как можно искреннее, и с мольбою посмотрела на братьев. На минуту ей показалось, что она прощена, — так мягко заговорил с нею Джосс.

— Бедняжка Мэтти! — начал он. — Значит, тебе твоя мамочка запретила встречаться с нами?

Ласковый тон, каким была произнесена эта фраза, обманул Марту, и смысл не сразу дошел до ее сознания, а когда дошел, на глазах у нее выступили слезы.

— Нет, вовсе нет, — ответила она.

— Тайна! — изрек Джосс, продолжая подтрунивать над Мартой и кивком предлагая Солли поддержать его.

И тот, вздохнув с напускным сокрушением, добавил:

— …которую мы так и не узнаем — вот обида.

И вдруг Марта, сама не зная, как это у нее вырвалось, смущенно пролепетала:

— Это все миссис ван Ренсберг насплетничала…

Она посмотрела на Джосса, по смуглому лицу которого медленно разливалась краска, но он взглянул на нее с такою неприязнью, что она тут же умолкла.

— Оказывается, миссис ван Ренсберг насплетничала, — заметил Солли Джоссу.

— Да, — вставила Марта, не дав братьям продолжать. — По-видимому, это глупо, но я не могла… примириться с этим…

Последние слова она произнесла одним духом: эта встреча получилась совсем не такой, какой она ее себе представляла.

— Она не могла с этим примириться, — вздохнув, произнес Джосс и посмотрел на Солли.

— Не могла примириться, — вторя ему, с таким же вздохом проговорил Солли. И они с одинаковым движением взялись за книги и снова углубились в чтение. Марта продолжала сидеть на прежнем месте, с мольбою глядя на их опущенные лица, пытаясь сдержать краску смущения и все же чувствуя, что краснеет до корней волос. А когда, после довольно продолжительного молчания, Солли повторил небрежным тоном: — Она, видишь ли, не могла примириться с этим, а смотри-ка: сидит, не уходит, — Марта тотчас вскочила.

— Я же извинилась! — с негодованием воскликнула она. — И вы ошибаетесь. Да и вообще, почему вы оба такие обидчивые?

Она направилась к двери. Братья за ее спиной расхохотались — громко и насмешливо.

— На целых два года вычеркнула нас из своей жизни, а еще говорит, что мы обидчивые!

— Я вас не вычеркивала. И почему вы говорите обо мне так, точно меня здесь нет? — выпалила Марта и, споткнувшись, выскочила за дверь.

Пройдя мимо мистера Коэна, она увидела, что откидная крышка прилавка опущена, и молча остановилась, дожидаясь, чтобы мистер Коэн поднял ее; рыдания подступили к горлу, и она не могла говорить. Мистер Коэн посмотрел на нее, как ей показалось, с дружеской теплотой, но, подняв крышку, спокойно кивнул и сказал только:

— Всего хорошего, мисс Квест.

— Благодарю вас, — сказала она таким тоном, точно молила его о чем-то. Занавеска из бус качнулась и, прошелестев, повисла неподвижно за ее спиной, а Марта по пыльной тропинке зашагала в поселок.

Она шла по рельсам, ослепительно сверкавшим в знойных лучах солнца, направляясь в гараж, где мистер Квест вел увлекательный разговор с мистером Пэрри. Он все снова и снова настойчиво твердил:

— Войны не миновать. Все это хорошо для вас…

А мистер Пэрри вставлял: «Да, капитан Квест», «Нет, капитан Квест». В поселке все называли мистера Квеста «капитаном», хотя он протестовал, считая, что это несправедливо — ведь он кадровый военный. Марта разумно возражала ему: «Ты что же, хочешь сказать, что так можно называть только военных мирного времени? Значит, ты считаешь, что, если штатского призывают в армию и убивают на фронте, это совсем другое дело…» Ох, до чего же надоедлива эта рассудительная молодежь! И мистер Квест раздраженно пожимал плечами, повторяя: «Мне неприятно, когда меня зовут капитаном. Это неправильно, ведь я уже давно ушел из армии». А Марта про себя думала: «Как странно: человеку, который только и бредит войной, не нравится быть капитаном». Но эта мысль — естественная и здравая — конечно, никогда не высказывалась во время их глубокомысленных споров.

Мистер Пэрри слушал мистера Квеста довольно рассеянно: взгляд его неотрывно следил за помощником-туземцем, катившим шину по горячей пыли. Наконец мистер Пэрри не выдержал и, бросив: «Извините, но…», ринулся вперед.

— Послушай, Гидеон, сколько раз я тебе говорил… — заорал он на туземца и, вырвав у него из рук шину, покатил ее к лохани с водой. Гидеон пожал плечами и направился в глубь гаража, где было попрохладнее, — там он сел на груду автопокрышек и принялся прутиком чертить что-то по пыли. — Послушай, Гидеон… — гаркнул на него Пэрри.

Но Гидеон только нахмурился и сделал вид, что не слышит. Мистер Пэрри был шотландец, речь его не утратила легкого акцента и приятности интонаций, однако в разговоре он проглатывал слоги, и «послушай» звучало у него скорее как «пслушай». А когда он говорил «как бы там ни было», то даже сам удивлялся, что у него получалось.

Мистер Квест, разочаровавшись в своем слушателе, подошел к машине, влез в нее и сказал:

— И слушать не хотят. А ведь я говорил ему, что русские стакнутся с немцами и нападут на нас. Уж я знаю, что нападут. Вскоре после войны — моей войны — я встретил в поезде человека, который рассказывал, что он собственными глазами видел, как русские силой увозили к себе немецких ученых и заставляли работать на своих заводах, чтобы научиться у них делать танки и этими танками потом разгромить Британскую империю. Вот я и говорил сейчас Пэрри…

Марта слушала эти слова, не вникая в их смысл, — она была поглощена своими собственными переживаниями. Мистер Квест взглянул на нее через плечо и саркастически заметил:

— Тебе, конечно, скучно слушать про то, о чем сейчас не принято говорить. Но в свое время и ты с этим столкнешься, а я тебе тогда напомню, что все это было мной предсказано.

Марта отвернулась. В глазах ее стояли слезы. Ей казалось, что она всеми отвергнутое и самое несчастное существо на свете. Внезапно ей пришло на ум, что ведь и братья Коэн, должно быть, испытывали нечто подобное, когда она (во всяком случае, так это выглядело) отреклась от них; но она тотчас отбросила эту мысль. Такие натуры, как Марта, знают, что высокомерие у них напускное, оно объясняется чрезмерной застенчивостью, но лишь немногие из них понимают, что эта застенчивость питается опасной уверенностью в своей значительности, в том, что другие люди должны относиться к тебе с теплым чувством. Марта убеждала себя, что такие умные и независимые юноши, как братья Коэн, ни в какой мере не могут страдать от потери ее дружбы. «Но ведь мы дружили с детства», — говорил внутри ее некий голос, а другой голос холодно отвечал: «Друзей мы выбираем по собственному вкусу, а не потому, что нас вынуждают к тому обстоятельства». И все-таки Марта чуть не плакала от горя, унижения и сознания, что все ее покинули, — она сидела в духоте на заднем сиденье машины, зернышки солнечного света, танцуя, проникали сквозь дырявую крышу и, точно иголками, больно кололи ей кожу. Впервые она подумала о том, что ведь Коэны живут здесь почти в полной изоляции. Фермеры здороваются с ними кивком головы, обмениваются замечаниями о погоде, но не предлагают своей дружбы. Семейство греков поддерживает сложную систему дружеских отношений с другими греками — владельцами лавок вдоль железной дороги. А у Коэнов есть родственники только в городе и ни души — поблизости.

Наконец мистер Пэрри обнаружил в шине место, откуда цепочкой выскакивали на поверхность грязной воды пузырьки, и крикнул Гидеону:

— А ну поди сюда, лентяй, черномазое чучело, и заделай мне это. Да чтоб слушаться у меня!

Гидеон лениво поднялся и пошел латать камеру. А мистер Пэрри вернулся к машине, решив продолжить разговор с мистером Квестом.

— Простите, капитан, но, если хочешь, чтоб работа была сделана как следует, надо делать ее самому, не иначе. Этим черномазым нельзя доверять ни на грош, нет у них чувства гордости за свой труд.

— Я уже говорил вам, что вы ведете себя точно страусы, которые зарывают голову в песок. Всякому ясно, что война на носу, и если не в этом году, то на будущий год она начнется обязательно — как только они соберутся с силами…

— Вы думаете, немчура опять на нас полезет? — вежливо осведомился мистер Пэрри, но в голосе его звучало сомнение; при этом он повернулся так, чтобы все время видеть Гидеона.

В эту минуту на железнодорожной колее показался другой чернокожий, вприпрыжку мчавшийся к гаражу. Добежав до машины, он остановился.

— Баас Квест? — спросил он.

Мистер Квест, которого опять прервали на самом интересном месте, раздраженно посмотрел на него своими темными глазами. Но Марта, узнав чернокожего — это был повар Коэнов, — протянула руку к пакету, который он держал.

— Это мне, — сказала она и попросила повара подождать. Он тотчас направился к Гидеону, чтобы помочь ему чинить шину.

В пакете оказалась книга от Джосса, озаглавленная «Социальный аспект еврейского вопроса», а в ней записка: «Дорогая Мэтти Квест, эта книга очень полезна для твоей души, поэтому прочти ее, непременно прочти. Твой обидчивый Джосс».

Марта страшно обрадовалась. Это было прощение. Она еще раз прервала отца, попросила у него карандаш и написала: «Спасибо за книгу. Дело в том, что я брала ее у тебя года три назад и, конечно, согласна со всем, что в ней написано. Но я прочту ее снова и верну, когда мы в следующий раз приедем на станцию». Марта решила, что это произойдет очень скоро.

Как только наступил день, когда на станцию прибывала почта, Марта предложила поехать туда, но отец с видом человека, которого все эксплуатируют, наотрез отказался.

— Что это тебе захотелось на станцию? — полюбопытствовала миссис Квест.

— Я хочу повидать братьев Коэн, — сказала Марта.

— Разве ты дружишь с ними? — недовольным тоном спросила миссис Квест.

— По-моему, мы всегда были друзьями, — презрительно ответила Марта. А поскольку дальнейший разговор мог вестись лишь в том плане, что, мол, они, Квесты, конечно, не считают евреев и даже торговцев ниже себя и что не встречаются они с этим семейством чисто случайно, миссис Квест нелегко было найти подходящий ответ.

Марта позвонила Макдугалам, чтобы узнать, не поедут ли они на станцию. Нет, они не собираются. Она спросила ван Ренсбергов. Марни, замявшись, ответила, что папа теперь редко туда ездит. В конце концов Марта позвонила старику шотландцу мистеру Макферлайну, владельцу небольших разработок на Дамфризовых холмах, и он сказал, что да, он поедет завтра в город. Марта заявила матери, что поедет с ним, а обратно ее кто-нибудь подвезет (ибо мистер Макферлайн ехал действительно в город, а не на станцию, которую местные жители порой обозначали словом «город»).

— Ну, а если меня никто не подвезет, я дойду и пешком, — добавила она, подчеркнуто вызывающим тоном, который так раздражал ее мать.

Это, конечно, было нелепостью, нарушением одного из табу: «Белая девушка шла одна и вдруг…» — и сказано было в расчете на то, чтобы вызвать спор. Он тут же и разгорелся; исчерпав все доводы, обе женщины воззвали к мистеру Квесту.

— Ну а почему бы ей и не пройтись пешком? — неуверенно заметил мистер Квест. — В молодости — когда я еще жил в Англии — я делал по тридцать миль в день и не видел в этом ничего особенного.

— Но это же не Англия, — дрожащим голосом возразила миссис Квест. Перед ее мысленным взором уже вставали страшные видения того, что может произойти с Мартой, если она встретит чернокожего, замыслившего недоброе.

— Да ведь я же хожу по полям нашей фермы, сколько миль иной раз отмахаю, и почему-то никто против этого не возражает, — заладила свое Марта. — Как можно быть такой непоследовательной?

— Ну в общем, мне это не нравится. И ты же обещала не отходить от дома дальше чем на полмили.

Рассмеявшись злым смехом, Марта решила, что сейчас самая подходящая минута и надо выложить все, что она до сих пор тщательно скрывала.

— Но ведь я частенько бываю на Дамфризовых холмах и даже на Джейкобе-Бурге. Я уже не первый год совершаю такие прогулки.

— О господи, — беспомощно вздохнула миссис Квест. Она прекрасно знала, что Марта там бывает, но одно дело — знать, а совсем другое — услышать это из уст собственной дочери, да еще в такой момент. — А что будет, если на тебя нападет туземец?

— Я закричу, позову на помощь, — не задумываясь заявила Марта.

— О господи…

— Да не будь ты смешной, мама, — разозлившись, сказала Марта. — Если бы чернокожий изнасиловал меня, его бы повесили, а я стала бы национальной героиней. Так зачем ему это нужно? Никогда он этого не сделает, если бы даже и хотел.

— Но, дорогая, почитай газеты. Белых девушек то и дело на… на них нападают.

Но Марта не могла припомнить ни одного такого случая: это все одни пустые разговоры.

— Да, вот на прошлой неделе какой-то белый изнасиловал негритянку, и его оштрафовали на пять фунтов, — заметила она.

— Не об этом сейчас речь, — перебила ее миссис Квест. — Речь о том, что девушек насилуют.

— В таком случае они, видно, хотят, чтоб их насиловали, — мрачно сказала Марта и затаила дыхание: не потому, что усомнилась в собственной правоте, а потому, что увидела, какие лица стали у ее родителей, и испугалась; впервые они объединились и с искренним волнением начали выговаривать ей, описывая последствия, к которым может привести такое ее поведение. И закончили они свое нравоучение так:

— Того и гляди, туземцы сбросят нас в море, и тогда вся страна придет в запустение. Ведь эти несчастные черные неучи не могут обойтись без нас! — За этим следовал, как всегда, совсем уж нелогичный вывод: — И никакой благодарности за все, что мы для них делаем.

Эти слова произносились столь часто, что казались обеим сторонам заплесневелыми и фальшивыми. Марта молчала, так что родители — успокоения ради — могли принять ее молчание за согласие.

На следующее утро девушка спозаранку уже поджидала мистера Макферлайна у километрового столба, в высокой придорожной траве; до станции они добрались чуть не за десять минут.

Мистер Макферлайн был старик любезный, но себе на уме; он жил в полном одиночестве на своем руднике, который разрабатывал с ничтожнейшей затратой средств, однако с довольно большой затратой человеческих жизней. На его руднике то и дело происходили несчастные случаи. А в деревушке, прилегающей к руднику и населенной одними туземцами, было полным-полно детей-полукровок — его детей. Он был очень богат и весьма популярен. Он щедро жертвовал на благотворительные нужды и намеревался выставить свою кандидатуру в парламент от одного из городских округов. В связи с этим ему приходилось немало хлопотать, и он частенько ездил в город.

Машина стремительно неслась между деревьями, а он тем временем пустился в разведку: сжал колено Марты и хотел было погладить ей ногу повыше, но Марта одернула юбку и спокойно отодвинулась в угол машины, словно ничего не заметив. Тогда мистер Макферлайн убрал руку и на каждом повороте стал доказывать Марте, что, если бы не его хладнокровие, они непременно разбились бы насмерть. На последнем, особенно крутом повороте он даже содрал краску с заднего крыла, а когда они остановились перед лавкой Сократа, вокруг них вихрилось облако пыли. Сердце Марты неистово колотилось по многим причинам. Никто до сих пор не пытался гладить ее по колену. А кроме того, она была напугана сумасшедшей ездой. Вид у нее был смущенный, встревоженный, и старый шотландец решил отнестись к ней, как к маленькой девочке, которую он знает много лет. Он достал пухлый бумажник и, вынув из него ассигнацию в десять шиллингов, протянул ей.

— Это тебе на гостинцы — когда поедешь опять в школу, — грубовато-добродушным тоном сказал он.

Марта хотела вернуть ему бумажку, но у нее не хватило на это смелости: отчасти потому, что десять шиллингов были для нее огромной суммой, отчасти из какого-то подсознательного чувства, которое она могла бы описать так: «Если я откажусь от его денег, он подумает, что я это сделала из-за того, что он погладил меня».

Она вежливо поблагодарила мистера Макферлайна за то, что он подвез ее; машина с ревом проскочила железнодорожное полотно и помчалась по дороге в город, а до Марты донеслись слова песенки, которую распевал мистер Макферлайн: «Ах, милашка…»

Марта держала под мышкой книгу по еврейскому вопросу (которую она не перечитывала, считая, что к сложившемуся у нее на этот счет разумному мнению прибавлять уже нечего).

Она направилась в лавку для кафров. Мистер Коэн поздоровался с ней и поднял крышку прилавка. Он был низенький, приземистый. Его черные вьющиеся волосы были так коротко острижены, что производили впечатление надетой на голову шапочки; кожа была бледная, нездорового цвета. Марта подумата, что он похож на жабу или на что-то такое, что живет взаперти и никогда не видит солнца; он и в самом деле редко отходил от своего прилавка. Но он отнюдь не казался просто торгашом или мелким лавочником — у него было чувство собственного достоинства и какая-то целеустремленность, объяснявшиеся не только его принадлежностью к расе с древней культурой, но и тем, что этот нищий эмигрант из Центральной Европы обрек себя на изгнание, на жизнь в захолустье ради своих необычайно одаренных сыновей. Глаза у него были черные, мудрые и проницательные. Он не мог не нравиться. Однако Марта находила его отталкивающим — стыдно, но ничего не поделаешь; грека Сократа она тоже считала отталкивающим за его жирную кожу и невероятную толщину, но стыдно ей не было. Ох уж эта проблема антисемитизма! Она действовала ей на нервы и заставляла быть вечно настороже — вот поэтому-то Марта всегда так принужденно и держалась с мистером Коэном.

В задней комнате Марта обнаружила Солли — он был один — и в душе порадовалась, что на этот раз не подвергнется объединенным нападкам обоих братьев. К тому же в их сплоченности было что-то натянутое и фальшивое, ибо между братьями существовал сильнейший антагонизм — разница в темпераменте приводила к разнице в политических воззрениях: Солли был сионистом, а Джосс — социалистом. Солли был высокий, худощавый юноша с большой головой на длинной тонкой шее и крупными костлявыми кистями длинных рук — он казался каким-то угловатым и несобранным; его огромные черные глаза смотрели на мир с таким рассеянным и мрачным видом, что Марта чувствовала в нем что-то хорошо знакомое — правда, не совсем приятное, ибо Солли во многом напоминал Марте ее отца. А если она намерена бороться со склонностью к меланхолии, унаследованной от отца, то как же она может чистосердечно преклоняться перед Солли, хотя бы ей того и хотелось? В общем, ей было легче с Джоссом — приземистым, крепким, ладно скроенным юношей с веселым огоньком в честных глазах и насмешливо-практическим подходом к действительности; всем своим обликом он как бы говорил: «Ну зачем поднимать шум, когда все так просто!»

Солли взял книгу из рук Марты без малейших признаков той неприязни, с какой он отнесся к девушке в их прошлую встречу. Не успела Марта сесть, как в комнату вошла миссис Коэн с подносом в руках. Старшие Коэны строго блюли еврейские традиции, но сыновья не придерживались их. Многие годы миссис Коэн тщательно следила за тем, чтобы разные кушанья ели с разных тарелок, разными вилками и ножами, и сама мыла посуду, запрещая туземным слугам даже дотрагиваться до нее, а Джосс и Солли, углубившись за обедом в яростный спор, неизменно хватали не тот нож или вилку или, не глядя на тарелки, громоздили их друг на друга, так что миссис Коэн то и дело приходилось бранить и останавливать своих мальчиков. И она говорила с горестным смирением: «Я слишком стара, чтобы переучиваться».

Она по-прежнему мыла посуду и следила за тем, чтобы на тарелках из-под мяса не ели рыбу, но уже молчала, когда сыновья не соблюдали всех правил. Марта не видела в этом никакого смысла: если бы ее родители вздумали придерживаться таких нелепостей, с каким раздражением она препиралась бы с ними! Однако в миссис Коэн это казалось ей даже привлекательным. При одном виде этой пожилой толстухи еврейки с красивыми темными грустными глазами Марте становилось тепло на душе. И когда та спросила: «Вы, конечно, останетесь покушать с нами?» — она тотчас с восторгом согласилась. И через несколько минут они уже беседовали так, точно и не было этих двух лет, когда она к ним не заходила.

Солли должен был вскоре уехать в Кейптаун, чтобы там изучать медицину, и миссис Коэн уговаривала его остановиться у ее двоюродной сестры. Но Солли хотел быть независимым, хотел по-своему строить свою жизнь; а поскольку этого основного вопроса никто не затрагивал, то бесконечные споры велись вокруг автобусов, поездов и связанных с ними неудобств. Это напомнило Марте ее родной дом, где происходили такие же никому не нужные стычки из-за всякой ерунды. Вошел Джосс, как-то двусмысленно посмотрел на Марту и не сказал ни слова; а Марта разговорилась вовсю: голос у нее так и звенел.

Джосс решил изучать право. Но пока он был намерен остаться дома с родителями — в ожидании, когда они переедут в город. А они собирались это сделать после того, как продадут лавку. Такое отношение к отцу и матери представлялось Марте своего рода предательством в пользу старшего поколения. Ей казалось странным, даже просто непонятным, что он принимает сторону родителей в их споре с Солли, стремившимся к самостоятельности. Он рассуждал скорее как дядюшка, а не как брат.

Они сели за стол, и миссис Коэн спросила:

— Когда же вы думаете снова взяться за учение, Мэтти? Маму это, должно быть, очень тревожит!

— У меня еще глаза не поправились, — с запинкой ответила Марта, уставившись в тарелку. Когда же она подняла голову, то встретила скептический взгляд Джосса, которого так боялась.

— А что, собственно, с ними? — напрямик спросил он.

Она смущенно повела плечами, точно хотела сказать: «Оставь меня в покое». Но в этом семействе все подвергалось обсуждению, и Джосс сказал Солли:

— У нее переутомление глаз, представь себе!..

Солли на этот раз решил не вступать в союз против нее.

— А тебе-то что? — спросил он.

Джосс поднял брови:

— Мне? Ничего. Просто она была такой умницей. Жаль.

— Да оставьте вы ее в покое, — неожиданно вмешался мистер Коэн. — Она кого хочешь за пояс заткнет.

Марта была ему горячо благодарна за эти слова, но, не умея, как всегда, выразить свои чувства, она лишь опустила глаза, отчего лицо у нее сразу стало грустным.

— Конечно заткнет, — небрежно проронил Джосс, но в тоне его была какая-то особая нотка. Марта быстро вскинула на него глаза и тотчас поняла, что он имеет в виду прежде всего ее внешность; это отчасти обидело ее, а отчасти было ей приятно. Со времени ее превращения в довольно удачную подделку под красотку из модного журнала братья Коэн были первыми мужчинами, на которых она испробовала свои чары. Но она никогда не созналась бы даже себе, что тщательно наложенный грим и новое платье из зеленого полотна предназначались для того, чтобы произвести на них впечатление, а потому ей казалось бестактностью какое-либо упоминание о ее внешности или даже одобрительный взгляд — словом, Марта пребывала в таком смятении чувств, что не могла вымолвить ни слова и лишь молчала с довольно мрачным видом. После обеда мистер Коэн отправился обратно в лавку, а миссис Коэн к себе на кухню с грудой посуды, которой ее сыновья по-прежнему пользовались не так, как полагалось, и трое молодых людей остались одни. Разговор не вязался, и вскоре Марта поняла, что пора уходить. Но она медлила; под конец Солли вышел, и они с Джоссом тотчас почувствовали себя непринужденно — точно так же Марта чувствовала себя, когда оставалась вдвоем с Солли; и лишь когда они бывали втроем, от них словно начинали исходить противодействующие токи.

Джосс тотчас спросил:

— Что это за история? Почему ты раздумала идти в университет? — Этот прямой вопрос, который Марта никогда не задавала себе, остался без ответа; но Джосс настаивал: — Ты же не можешь торчать в этом захолустье и ничего не делать!

Она вызывающе ответила:

— Но ведь ты тоже не уезжаешь.

Его взгляд сказал ей, что это разные вещи, и, стараясь, чтобы в словах его не чувствовалось горечи, он пояснил:

— У моих родителей совсем нет друзей в деревне. Все будет иначе, когда они переедут в город.

Она снова промолчала, словно извиняясь за себя и за своих родителей. Потом встала и подошла к книжному шкафу — посмотреть, что там есть нового; стоявшие в нем книги отражали вкусы семьи: еврейские классики, труды о Палестине, о Польше и России; этими фолиантами питались два потока, стремительно расходившиеся в разные стороны, — Солли и Джосс. А новые книги, должно быть, хранятся в их общей спальне. Но в эту комнату ей заказан вход, поскольку теперь она стала для них мисс Квест. И во взгляде, который Марта устремила на Джосса, было смущение. Он следил за ней глазами и, перехватив ее взгляд, взял со стоявшего рядом стола большую стопку книг и протянул ей. И снова она почувствовала прилив радости: ведь он приготовил эти книги для нее. Он заметил спокойно:

— Возьми — это полезно для души.

Она просмотрела заглавия и возмутилась, как возмутился бы ребенок, если бы учитель заставил его изучать предметы, которые он усвоил год назад.

— В чем дело? — насмешливо спросил он. — Не нравятся?

— Но все это мне давно уже известно, — ответила она. И тотчас пожалела о сказанном: ее слова ведь можно было принять за хвастовство. А хотелось ей сказать вот что: «Я согласна со всем, что говорится в этих книгах».

Джосс окинул ее внимательным взглядом, сделал недоверчивую гримасу и вдруг, с тем небрежным безразличием, с каким просвещенный человек обратился бы к первобытному дикарю, спросил:

— Ты отрицаешь сегрегацию?

— Ну конечно.

— Конечно, — иронически повторил он. И снова спросил: — Тебе претят расовые предрассудки в любой их форме, включая и антисемитизм?

— Несомненно.

Это было произнесено уже с ноткой нетерпения.

— Ты атеистка?

— Ты прекрасно знаешь, что да.

— Ты веришь в социализм?

— Безусловно, — с жаром сказала она. И вдруг рассмеялась: в этой ее способности хохотать по поводу всякой нелепости, вероятно, и состояла главная особенность, отличавшая Марту от истинно серьезных людей; а Джосс нахмурился, очевидно не находя ничего смешного в том, что двадцатилетний еврейский юноша, выросший в патриархальной еврейской семье, и английская девушка, выросшая в семье с еще более закоснелыми — если это только возможно — предрассудками, беседуют о таких простых истинах в задней комнате туземной лавчонки, в деревне, населенной людьми, для которых каждое слово этой беседы звучало бы как опасная ересь.

— Ты словно спрашиваешь у меня урок по катехизису, — заметила Марта, все еще продолжая смеяться.

Он снова нахмурился, а она возмутилась: почему, собственно, его удивляет, что она думает так же, как и он?

— Ну, так что же ты собираешься делать? — деловито спросил он ее. В голосе его появились суровые нотки; Марта почувствовала себя глупой и виноватой: она поняла, что обидела его своим смехом.

— Право, не знаю, — жалобно отозвалась она.

И молча подняла на него глаза. А на лице его появилось такое выражение, что ей сразу все стало ясно: он находит ее прелестной в этом зеленом полотняном платье, подчеркивающем каждую линию ее молодого тела.

— По-моему, ты девушка что надо, — медленно произнес он, одобрительно оглядев ее. Но она обиделась — к чему эта похвала? Ведь они говорили о высоких материях! Почему же тогда эти нотки в его голосе? И она посмотрела на него так же сурово, как он только что смотрел на нее.

— Все это хорошо для тебя, ты мужчина, — сказала она с горечью и без всякого кокетства.

— Это будет хорошо и для тебя! — не без скрытого намека, весело и даже дерзко заметил он и рассмеялся, надеясь, что она будет вторить ему.

Но Марта лишь бросила на него обиженный взгляд и пробормотала:

— Ой, пошел ты к черту!

И снова, как в тот раз, выбежала из комнаты на яркий солнечный свет. Не успела она выйти за дверь, как поняла, что оказалась такой же уязвимой и обидчивой, каким, по ее словам, был он, и чуть не вернулась. Но гордость удержала ее. И она пошла дальше.

Улицы поселка словно вымерли. Было четыре часа пополудни. На бескрайнем безоблачном небе распухшее солнце проглядывало сквозь красноватую дымку зноя; жестяные крыши давали тусклый, сумеречный отблеск. Похоже было, что скоро пойдет дождь, а пока что продолговатый пруд с коричневой водой, окаймленной потрескавшейся грязью, настолько высох, что от него осталась только лужица. Перед баром стояло с полдюжины больших автомобилей; возле станции — штук двадцать машин похуже, в том числе и машина ван Ренсберга, и все они были набиты детьми самых разных возрастов.

«Африкандерский элемент» — как называют местных жителей англичане — приехал сюда за почтой.

Обычно легче подмечать нелепости и противоречия в социальной системе той или иной страны, когда находишься за ее пределами, и очень трудно — когда сам вырос в этой стране. Марта, пожалуй десятки раз видевшая эту картину, будто только сейчас прозрела — быть может, оттого, что она чувствовала себя обиженной и отвергнутой Джоссом, — ибо в поведении и в характерах этих людей было что-то, перекликавшееся в данную минуту с ее собственными чувствами.

В дни, когда прибывала почта, здесь можно было увидеть машины, принадлежавшие людям самого разного достатка — от огромных американских автомобилей табачных фермеров до неуклюжих драндулетов, как у Квестов; но владельцы этих машин, собираясь вместе, не думали о разнице в их общественном положении. Англичане и шотландцы, валлийцы и ирландцы, богатые и бедные — все хлопали друг друга по спине и называли по имени, точно члены большой семьи, исполненные друг к другу самых теплых, хотя и несколько искусственно подогретых чувств, так как встречаться на почте, на спортивных состязаниях и танцах еще не значит принадлежать к одной общине, ибо община — это собрание людей, живущих общей жизнью. А в данной местности было несколько самостоятельных общин — впрочем, членов их роднило лишь то, что они называли друг друга по имени, обменивались поздравительными открытками к Рождеству и были представлены в парламенте одним депутатом. В восточной части этого края, на склонах и уступах Джейкобс-Бурга, жили семьи табачников, и здесь общим знаменателем было богатство; остальные относились к ним снисходительно: ведь табачники славились попойками, разводами и присущей современным людям непоседливостью. К северу и к западу от фермы Квестов расселились семьи шотландцев, в большинстве своем связанные узами родства, — трудолюбивые, скромные, общительные люди, часто ходившие друг к другу в гости. С полдюжины ирландцев поселилось на склонах Оксфордской цепи, но никакого единения между ними не было — ну разве можно представить себе ирландца, который не был бы любопытнейшим индивидуалистом! Неподалеку от них находилось пять ферм, где жили англичане, принадлежавшие к той породе чудаков, которая расцветает пышным цветом только в колониях: полковник Кастерс, к примеру, который жил совсем один в каменном особняке, весь день спал и всю ночь читал, готовясь к написанию «Истории меланхолии на протяжении веков», — он был твердо уверен, что в один прекрасный день начнет свой труд, хотя ему было уже за семьдесят. Потом был еще лорд Джейми, который разгуливал голышом вокруг своей фермы и питался только фруктами и орехами; он яростно пререкался с женой из-за того, что она одевает детей, ибо считал, что даже пеленка, в которую завернут младенец, является оскорблением Господа Бога, создавшего Адама и Еву нагими. Рассказывали, что как-то раз он прискакал в деревню на огромной вороной лошади с рыжей гривой, совсем голый, с развевающейся рыжей бородой, отливавшей огнем на солнце, — большущий, здоровенный, с пронзительным взглядом наивных голубых глаз, сверкавших из-под завитков на лбу, совсем как у изумленного дикаря. Он спрыгнул с лошади, зашел в лавку и попросил фунт табаку, бутылку виски и еженедельную газету; и все, кто был в лавке, якобы поздоровались с ним, точно он был одет, так же как и они. Потом заговорили о погоде; с тех пор он ни разу больше не появлялся нагишом, и происшествие отошло в область преданий, относящихся к эпохе кафрских войн, пионеров и диких нравов. Какой интересной, наверно, была тогда жизнь, вздыхали обитатели тех мест, вспоминая своих предков, а ведь и прошло-то всего каких-нибудь тридцать лет с тех пор, как сюда приехали первые поселенцы. Вот было бы здорово, если бы этот дикарь на черной лошади снова появился во всей своей скандальной красе! Вот было бы здорово, если бы командор Дей вошел вдруг в лавку (как это и было однажды в ту золотую пору) в сопровождении двух прирученных леопардов, шествовавших по бокам, и трех наложниц, шествовавших сзади! Но увы, увы, он не появлялся, и они тоже не появлялись — время легенд прошло.

На протяжении многих лет эту группу безобидных чудаков отделяли от фермы Квестов сотни акров пустующей земли, считавшейся слишком бедной для того, чтобы вести на ней хозяйство. У ее границы, рядом с Квестами, поселились ван Ренсберги, словно первая ласточка; лишь за пять лет до начала этого рассказа сюда приехала семья африкандеров в одном из тех крытых фургонов, о которых в этих местах знали лишь понаслышке да из книг о великих следопытах. Вслед за ними прибыло еще одно семейство, потом еще… И вот теперь, в самом сердце этой местности, где люди жили на больших фермах с двумя-тремя детьми, экономкой, а иногда и управляющим, выросла община крепко спаянных, держащихся особняком голландцев; в то время как англичане обрабатывали тысячи акров, они обрабатывали всего каких-нибудь сто пятьдесят, зато получали с этой земли неплохой доход; в каждой семье было по девять-десять крепких, здоровых детей, в поселке имелся собственный клуб и островерхая церковь, где прихожане молились своему гневному богу. Они сами творили себе религию — это чувствовалось даже в громовых раскатах их голосов.

Они приезжали за почтой в такие дни, когда в железнодорожном поселке никого не было. Ставили машины рядком перед лавкой Сократа; все вместе отправлялись в гараж, что по ту сторону полотна; все вместе возвращались на станцию — друг за дружкой, гуськом, медленно раскачиваясь, как бы в такт движению крытых фургонов.

Так было и сегодня. Перед лавкой Сократа стояли в ряд одиннадцать машин, из которых вышло столько народу, что можно было бы заселить целую деревушку, — мужчины, женщины и дети; разбившись на кучки, они болтали, читали почту, ребятишки играли.

Марта стояла перед лавкой Сократа среди мешков с зерном, смотрела на этих людей и пыталась понять, что же в них создает такое впечатление сплоченности. Внешне это были сильные, ширококостные люди с открытыми лицами, унаследованными от их голландских предков. Но ведь слово «голландский» обычно вызывает представление о светлой коже и светлых волосах, голубых глазах и спокойном нраве, не так ли? Здесь же были большей частью смуглые брюнеты — точно солнце прокалило их беззащитную белую кожу и белокурые пушистые волосы, чтобы придать им большую сопротивляемость, и кожа их в южных широтах стала сухой, а волосы — жесткими. Женщины постарше одевались во все черное — здесь это считаюсь цветом почтенного возраста, тогда как в странах с другой культурой и в других условиях — это цвет траура или признак утонченного вкуса. Более молодые женщины носили пестрые платья — скорее миленькие, чем элегантные; девочки иногда — для защиты от солнца — надевали традиционные чепчики с широкой накрахмаленной оборкой; мужчины, как принято в этой стране, носили короткие штаны цвета хаки и рубашки с открытым воротом. Нет, одежда отражала лишь их склонность к вечному передвижению, непоседливость, даже неуверенность в завтрашнем дне; и если эти хорошенькие чепчики вы не встретите больше ни в одной стране мира, то платьица на девочках словно сделаны по моделям английских журналов; и если никто, кроме голландок определенного типа, не носит таких черных кружевных шляп (стоит вам завидеть такую шляпу ярдов за сто впереди, как вы уже знаете, что под нею окажется широкое, деловое, веселое и грубоватое лицо), то черные платья, в каких они ходят, по всей вероятности, выпускаются в Америке тысячами.

Однако впечатление сплоченности создавалось не этим, а чем-то другим — быть может, упрямой уверенностью в себе и общим обликом, присущим закоснелым колонизаторам, хотя в данном случае это были колонизаторы в стране, считавшей, что она уже прошла стадию колонизации.

Да, не так-то легко облечь в плоть и кровь какую-либо идею: Марта со стыдом припоминала, как мимоходом, не задумываясь, не раз заявляла Джоссу, что ненавидит расовые предрассудки, и вместе с тем всегда и прежде всего обращала внимание на то, к какой группе или национальности принадлежит тот или иной человек, какого цвета у него кожа, а уж потом — каков он сам по себе. Итак, Марта стояла на веранде перед лавочкой Сократа, смотрела на пустынную пыльную площадь, простиравшуюся до железнодорожного полотна, и думала о разных людях, которые проходят тут: туземцы, бесчисленные и безымянные; африкандеры — в самом слове этом было что-то поэтическое и породистое, говорившее об их крепких корнях; англичане, разделенные на множество группок и подгруппок и державшиеся вместе только благодаря сознанию, что «это британская страна» и они — хозяева в ней. И каждая группа, община, клан, объединяющие людей одного цвета кожи, жили и боролись отдельно от остальных в тяжелой ненормальной разобщенности; казалось, сама земля, небо, палящее солнце создают здесь эту атмосферу обособленности, а безбрежная ширь вселенной, с ее гигантским небесным куполом и необъятными горизонтами, опоясанными горными хребтами, все время напоминают человеку и никогда, ни на минуту не дают ему забыть о беспощадной неустанной борьбе почвы, воды и света, вселяющей жажду самоутверждения в жителей земли, которые, точно затерявшиеся в пустыне следопыты, без конца ссорятся, обуреваемые страхом, что они изберут не тот путь, хотя спасти их может лишь трезвое взаимопонимание и доверие друг к другу. Марта в самой себе ощущала противоборство самых разнообразных сил; усилие мысли, которое требовалось для того, чтобы изгнать из своего сознания такие слова, как «черный», «белый», «нация», «раса», изматывало ее, голова у нее болела, и тело было словно налито свинцом. Взглянув на машину ван Ренсберга, Марта подумала, что вот она знает эту семью уже столько лет и тем не менее ей сейчас не хочется даже пересечь пыльную площадь и поздороваться с ними. Все-таки она спустилась с веранды и направилась к их машине, но тут, когда уже было поздно отступать, ей вдруг пришло в голову, что, возможно, у ван Ренсбергов вовсе нет желания, чтобы все видели их дружбу с Квестами, и она смущенно улыбнулась.

Марта остановилась у дверцы машины и поздоровалась с мистером ван Ренсбергом. Он кивнул ей и, продолжая читать газету, повел плечом, как бы указывая на заднее сиденье, где расположилась Марни с двумя замужними сестрами, которые держали на коленях своих малышей. Рядом с мистером ван Ренсбергом сидел какой-то молодой человек; он поздоровался с Мартой, и она поспешила улыбнуться ему в ответ, подумав: «Должно быть, это их двоюродный брат», так как он был очень похож на ван Ренсбергов.

Марни принужденно улыбалась; она растерянно посмотрела на спину своего отца, и Марта тотчас пожалела, что подошла к ним. Взглянув через плечо мистера ван Ренсберга, она увидела, что он читает самую ярую националистическую газету из всех, издающихся на юге Африки, и хотя она не знала языка, ей не трудно было понять, что там написано, ибо слова и выражения, которыми пользуются националисты, одни и те же на любом языке. Но сознание, что человек с коротко подстриженными черными волосами разделяет мнения, наверняка содержащие протест против самого существования англичан в этой стране, побудило Марту понизить голос, точно она совершала преступление, и сказать, обращаясь к Марни:

— Почему бы тебе не зайти ко мне как-нибудь на днях?

— Я бы с удовольствием зашла, право же, с удовольствием, — сказала Марни тоже вполголоса, еще раз бросив взгляд на отца. — Твое платье, Марта, — просто блеск, — добавила она. — Ты мне не дашь снять фасон?

— Конечно. — Марта поглядела на несколько располневшую фигуру Марни. — Приезжай к нам на целый день…

Она проговорила это чуть ли не шепотом: нелепость происходящего злила ее. Затем они с Марни торопливо простились, улыбнувшись друг другу, точно двое заговорщиков. Марта улыбнулась также приятному молодому человеку, сидевшему на переднем сиденье, и быстро направилась обратно в лавку.

Она не нашла никого, кто подвез бы ее домой. А ей очень улыбалась мысль пройтись пешком; она так и сделала бы, но… девушка представила себе, сколько глаз будет с любопытством следить за ней, если она отправится одна пешком по дороге, где за день может пройти десяток машин. Ведь «белые девушки не должны…». Итак, она стояла в раздумье на веранде, как вдруг увидела приближающегося к ней Джосса и невольно улыбнулась: хоть Марта и относилась к Джоссу с большой теплотой, его занятный вид рассмешил ее. На нем был строгий темный костюм, под мышкой он держал книжки и ступал как-то осторожно, не торопясь, глядя себе под ноги и слегка сутулясь. Он уже сейчас казался тем чинным юристом, каким стремился стать; среди этих загорелых, одетых в хаки людей он производил впечатление обитателя другой планеты; он знал это и был этому рад. Ведь все эти фермеры — дети земли: прежде всего бросалось в глаза их могучее тело — сильные плечи, голые мускулистые ноги, точно вылитые из бронзы, широкий, пружинистый шаг или мощный бросок руки при ходьбе; двигались они на редкость красиво — свободно, неторопливо, под стать бескрайним просторам страны: здесь не увидишь неуверенной и осторожной походки человека, тщательно следящего за тем, чтобы не столкнуться с кем-нибудь. Да, здесь достаточно места, чтобы издали рассмотреть человека, будь то мужчина или женщина, — охватить взглядом с головы до ног. Потому-то вы прежде всего и замечаете самое характерное: походку, манеру держаться, а уж потом видите лицо. И до чего же оно совпадает с первоначальным впечатлением от человека — какие у всех этих людей красивые, честные лица, правдивые, здоровые, не ведающие страха, ни от кого не таящиеся. И наконец — глаза. Они завершают впечатление — посмотрите этим людям прямо в глаза: они встретят ваш взгляд открыто, без тени фальши. Нам нечего скрывать, говорят эти глаза: все на виду — хотите берите, хотите нет. Но в глубине этих дружелюбных карих, этих приветливых голубых глаз вы неизменно уловите какое-то смущение — трудно определить, что это, но заметно оно, пожалуй, яснее всего в минуту смеха. Человек рассмеется громко, заразительно, от всей души, а глаза смотрят куда-то в сторону: они как бы не здесь, они отсутствуют, в них какая-то пустота, чего-то недостает. Возьмите хотя бы статных молодых колонистов, разгуливающих по Стрэнду со своими английскими родственниками. Какая красивая молодежь, как они сложены: на голову выше всех остальных, загорелые, мускулистые, сильные, как лошади. А теперь загляните им в глаза. Они словно говорят: «Чего вы от нас хотите? Разве вам недостаточно нашего тела?» Вы уловите в них легкое раздражение, а в глубине зрачка не обнаружите той мягкой светящейся тьмы, которая там должна быть. Чего-то в этих глазах недостает.

По-видимому, нельзя иметь и то и другое, надо сделать выбор — и Джосс выбрал без колебания.

Глядя на него, Марта почувствовала, как в ней пробуждается неуместная, но вполне определенная жалость. Почему жалость? Ведь она завидовала ему до боли: он-то знает, чего хочет, и знает, как этого добиться. Она продолжала смотреть на подтянутую фигуру Джосса в темно-сером фланелевом костюме, — вот он осторожно переходит залитую солнцем пыльную площадь, и кажется, будто каждый нерв и каждый мускул его тела служат прямыми проводниками его воли. Марта видела, как он прямо, в упор смотрит перед собой, весь в этом взгляде, так что настоящее представление о нем можно получить, лишь заглянув ему в глаза. Марта видела, какая разница между Джоссом и всеми этими фермерами, и отчасти завидовала ему, а отчасти его жалела. Жалела? Почему? Разве человек, который знает, что он выбрал и почему, достоин жалости?

Марта следила за ним незаметно — чтобы иметь право самой себе сказать, что ничуть она за ним не следит: она боялась, что он может пройти мимо, лишь официально кивнув ей в знак приветствия. Но он подошел прямо к ней, протянул книги и отрывисто сказал:

— Я думаю, эти книги тебе понравятся.

— А откуда ты знал, что я еще здесь? — чисто по-женски переводя разговор на другую тему, спросила она.

— Мне же видна лавка сквозь деревья.

Марта вдруг почувствовала беспричинную злость, точно узнала, что за ней шпионили. Но тут он спросил:

— Как ты намерена добираться домой?

И она вызывающе ответила:

— Пойду пешком.

Однако Джосс, должно быть, не видел в этом ничего особенного, а потому, помолчав немного, он лишь сказал: «До скорой встречи!» — и пошел обратно через пыльную площадь. Марта была разочарована: он мог бы, по крайней мере, предложить ей вернуться к ним, подумала она. Потом сообразила, что он, наверно, ждал, чтобы она сама намекнула ему на это, и смутилась. Заставив себя не думать больше о Джоссе, после встреч с которым у нее всегда оставалось ощущение, что она не выказала должной чуткости и понимания, и взяв под мышку книги, которые точно придали ей уверенности в себе, Марта спустилась с сократовской веранды и зашагала по дороге домой.

Она никогда не совершала этого путешествия пешком — всегда в машине, а ребенком — на согретых солнцем, шершавых мешках с зерном, грудой наваленных в фургоне. Всю первую милю она вспоминала, как, поскрипывая и покачиваясь, двигался старый фургон, и ей казалось, что он вот-вот развалится надвое: тяжелые мешки как бы удерживали его на месте, а волы тянули вперед — на передке фургона это особенно чувствовалось. Здесь Марта и любила сидеть, вздрагивая и прислушиваясь, как под ней трещат доски, грозя в любую минуту разлететься на куски; но они все-таки держались и милю за милей медленно несли свой груз. Марта вспоминала, как угрожающе шевелились под нею мешки, — тяжелые это были мешки, но они перекатывались и съезжали с места от малейшего наклона повозки. Марта вспоминала приятный, теплый, отдающий свежей травою запах навоза, падающего лепешками на дорогу, и, хотя из-под колес фургона непрерывно поднимались вверх фонтаны красного песка и Марта ехала в облаках крутящейся пыли, она все время чувствовала сладкий аромат недавно пережеванной травы, точно огромные волы только что вернулись с заливных лугов, где растет жирная, сочная трава.

Через некоторое время Марта в нерешительности остановилась у фермы Макдугалов: если она зайдет, ей предложат чудесного шотландского чаю с пресными лепешками, жареные пирожки и свежесбитое масло. Но она не зашла — Макдугалы до сих пор не замечают, что она уже мисс Квест, и по-прежнему обращаются с ней, точно она младенец, а уж с этим она никак не может мириться.

Марта пошла медленнее: ей хотелось подольше продлить путешествие; она наслаждалась привольем — станция, где, как она была убеждена, все на нее глазеют и судачат о ней, осталась далеко позади, а дом, где уже само существование ее родителей напоминало о том, что она должна быть вечно начеку, вечно готова к отпору, еще не был виден. Сейчас некому было за ней следить, кругом — ни души, и она не спеша брела вперед, то перескакивая через колеи, то наклоняясь, чтобы выдернуть длинную, сладкую, точно сахарный тростник, травинку, которую так приятно жевать, когда идешь по пыльной дороге. Марта была счастлива этим ощущением полной свободы, и в то же время ей было грустно оттого, что уже близок дом; оба чувства все росли, и внезапно она поняла, что эта глубокая радость, смешанная с меланхолией, уже знакома ей, она уже ощущала ее и… Но Марта тотчас отбросила мысль, промелькнувшую в ее мозгу, словно тень от крыла птицы: она знала, что это чувство нельзя в себе вызвать. Его не ждешь — оно точно гость, который приходит без предупреждения. Более того: достаточно было ей с восторгом, но не без страха подумать о том, что вот оно сейчас придет, как оно исчезало — гость любил таинственность, Марта знала это и потому поспешила переключиться мыслями на другое. В то же время она подумала о том, что это ощущемне посещает ее в те минуты, когда на нее, как она это презрительно называла, «нападает религиозность»; переход к атеизму — а решилась Марта на него в один миг, с такой же легкостью, с какой снимаешь перчатку, — был мучителен для нее лишь постольку, поскольку она считала, что, как человек честный, должна распроститься с этим посещавшим ее кудесником — божественным экстазом. А потом оказалось, что такой жертвы никто от нее не требовал, оказалось, что… Усилием воли Марта остановила поток мыслей — настроение у нее уже испортилось, она была раздражена; не надо копаться в себе, не надо анализировать: ну зачем ей следить за работой собственного мозга, точно это какой-нибудь агрегат. Она вдруг заметила, что идет очень быстро и красоты природы — трава, деревья — перестали волновать ее. Был вечер, и притом чудесный: солнце заливаю расплавленным золотом темную зелень листвы, темно-красную почву, светло-желтую траву, окрашивая все в торжественно-яркие тона предзакатного часа. Внимание Марты привлекло одинокое дерево с белым стволом в легком облаке поблескивающих листьев — оно внезапно предстаю перед ней, будто выросло из плотной, спекшейся красной земли на небольшом пригорке, озаренное волшебным, как бы отраженным небесным светом, и сердце Марты болезненно сжалось от восторга, к которому примешивалась грусть. Она сознательно замедлила шаг, наслаждаясь этой меланхолической грустью; преодолев небольшой подъем, она вышла на площадку, где деревья расступались и открывался широкий вид на долину, — Марта никогда не видела ничего подобного, и зрелище это заставило ее забыть обо всем. Отсюда был виден их дом, прилепившийся у самого подножия зеленого холма, а между ним и тем холмом, где стояла Марта, простирались серебристо-золотые поля маиса; отсюда было миль пять до владений ван Ренсбергов — темной полосы деревьев, за которыми, точно стена, торжественно вздымалось безоблачное небо. Маис покачивался и шелестел, свет волнами пробегал по нему; вверху, неподвижно распластав крылья, парил ястреб; и смутный, до сладости мучительный экстаз овладел Мартой — на этот раз с такой силой, что она уже не боялась утратить его. Вокруг безмолвно стояли заросли, а на склоне, там, где их не было, мягко волновалась и чуть шелестела в лучах заходящего солнца трава; где-то поблизости фиалковое дерево изливало, словно благословение, свой аромат. Марта стояла, точно оцепенев: теперь она была уверена, что долгожданная минута придет. Уголком глаза она уловила какое-то движение и осторожно повернула голову, чтобы не нарушить того, что нарастало в ней. Марта увидела маленькую антилопу; она вышла из-за деревьев и, помахивая хвостиком, остановилась в нескольких шагах от девушки. Марта боялась пошевельнуться. Антилопа посмотрела на нее, потом повернула голову и, прижав уши, уставилась на заросли. Из-за деревьев вышла вторая антилопа; обе постояли, поглядели на Марту, потом, изящно перебирая ногами и звонко цокая по камням копытцами, пошли прочь, а солнце теплым светом заливало их шелковистые коричневые бока. Пройдя немного, они опустили головы и принялись щипать траву, нетерпеливо помахивая короткими хвостиками, на которых блестели белые пятна. Вдруг Марта почувствовала новый прилив восторга — и в ту же минуту вспомнила то, что всегда забывала: ведь это откровение, которого она всегда так ждала, несло с собой не радость, а боль; вспоминала же она всегда восторженное состояние, наступавшее уже потом, под конец, забывая, как тяжко ей было вызвать это состояние, которое, однако, не было ни «экстазом», ни «озарением» и ничем похожим на них, ибо все эти слова подразумевают нечто радостное. Из поэтической литературы, на которой почти всецело воспитывалась Марта, она, конечно, знала, что подобные состояния бывают нередко у людей религиозных. Но у нее это «мгновение» было так не похоже на все то, что, судя по описаниям, переживали другие люди! И лишь поняв, что это — явление самое обычное, «характерное для юношеской поры», как она с горечью и обидой сказала себе, Марта подумала: «Да ведь, пожалуй, то же самое бывает и у других!» Но в таком случае все они лжецы, все до единого; а впрочем, понятно почему: ведь и она обычно забывала, сколь мучительным было это озарение.

Несомненно, с чего-то все начиналось. Вот чувства этого нет — и вдруг оно появляется: его не избежишь и не спугнешь. Медленно разрастается ощущение слияния с природой — и вот сама Марта, и маленькие антилопы, и колышущиеся травы, и нагретые солнцем деревья, и склоны холмов в волнах серебристого маиса, и огромный купол синего света над головой, и комья земли под ногами — все становится единым целым, сотрясающимся от распада пляшущих атомов. Марта чувствовала, как подземные реки вливаются в ее артерии, мучительно прокладывая себе путь, и артерии разбухают от невероятного давления; плоть ее уподобилась земле — в ней, точно на дрожжах, идет процесс роста. Глаза Марты были широко раскрыты и неподвижны, точно глаз солнца. Ни секунды дольше (если тут применимо понятие времени) не могла бы она этого вынести, но вдруг внезапный рывок вперед — и все кончено: вот это и есть то «мгновение», которое невозможно потом припомнить. Ибо в этот отрезок времени (чем его измерить?!) Марта до конца постигла собственное ничтожество и всю незначительность рода человеческого. В ее ушах стоял первозданный скрежет — то вращались огромные колеса движения; в звуке этом не участвовал человек — так, покачиваясь, скрипит влекомый волами фургон. Не участвовал в нем и голос Марты — и все-таки она была частью всего этого: помимо ее воли ей разрешено было слиться с этим — на определенных условиях. На каких же? В тот миг, когда пространство и время (но ведь это слова, а насколько понимала Марта, слова здесь были равносильны крику ребенка среди урагана) формировали ее плоть, она поняла, что значит ошибаться; ошибалась же она в своем представлении о себе и о своем месте в хаосе материи! И теперь она должна была стать чем-то совсем другим — как если бы что-то новое нуждалось в ее плоти, чтобы обрести форму, как если бы существовала какая-то необходимость, требовавшая, чтобы Марта распалась и была заново создана в соответствии с этой необходимостью. Но ощущение это быстро прошло: волна схлынула, оставив Марту стоять на дороге, а она протягивала руки, чтобы схватить ускользавшее «мгновение», не дать ему кануть в разрушающий и созидающий хаос тьмы. Однако пережитое уже отошло в область прошлого, и вместо целого процесса у Марты сохранилось лишь воспоминание о чем-то одном: память многое меняет, и Марта в тоскливом томлении уже не могла дождаться, когда же ей вновь дано будет «пройти через это».

Ей был брошен вызов, но она его не приняла. И ее мучило чувство тоски. Она знала, что все это бред, стремление к чему-то, чего никогда не существовало, — словом, к «экстазу». А экстаза-то и не получалось, было лишь мучительное познавание. Словно прозвенел удар молота. Нет, нужно какое-то новое слово, чтобы определить подобное состояние.

Внезапно Марта очнулась и увидела, что стоит у дороги, прямо в траве, и смотрит на двух маленьких антилоп, которые, равнодушно помахивая хвостиками, щиплют траву, все дальше углубляясь в заросли. Марта вспомнила, что часто стреляла в этих зверьков, но теперъ она никогда больше не будет этого делать — ведь еще совсем недавно, в момент озарения, они были частью единого целого. Однако стоило Марте решить это, как в ней поднялось раздражение и злость на собственную беспомощность, словно она поймала себя на бесцельной лжи. Раздражение заглушало в ней сейчас все остальные чувства — не грусть, а простое, обыденное раздражение, тем более сильное, что сейчас, через какие-нибудь пять минут после «озарения», она уже вспоминала о нем как о чем-то бесконечно радостном и чудесном — видимо, об этом и нужно вспоминать как о величайшем счастье.

Марта медленно поплелась домой, решив пройти кратчайшим путем — вдоль изгороди, через маисовые поля. Земля была сухая, точно утрамбованная, вся в трещинах от засухи, — ногам Марты было больно ступать по ней в неудобных сандалиях, которые были красивы на вид, но мало пригодны для ходьбы. Она с трудом поднялась на холм и прошла прямо к себе, чтобы немного собраться с мыслями, прежде чем встретиться с родителями — точнее, с матерью, ибо встреча с отцом была равносильна попытке привлечь внимание рассерженного призрака.

Увы! Ни мечтаний, ни решений… Очутившись у себя в комнате, Марта почувствовала лишь злость и обиду — она была зла на всех окрестных жителей, на мистера Макферлайна, на Марни, которая теперь обязательно «забежит», чтобы снять фасон платья.

Миссис Квест вошла с керосиновой лампой — было уже темно.

— Ты дома, девочка? — воскликнула она. — А я так беспокоилась! Почему же ты не сказала мне, что вернулась?

— Как видишь, со мной ничего страшного не произошло: цела и невредима и все еще девственница.

— Дорогая моя… — начала было миссис Квест, однако, спохватившись, умолкла и повесила лампу на стену. Пламя заколебалось, мерцая синеватыми отблесками, потом разгорелось и залило приятным желтоватым светом неровную штукатурку вплоть до самых стропил, где в тени поблескивал виток потускневшей от времени проволоки. — Как ты добралась домой? — осторожно спросила миссис Квест.

— Пешком, — вызывающе ответила Марта и даже почувствовала некоторое разочарование, когда миссис Квест ни словом не отозвалась.

— Ну, поторапливайся, сейчас будем ужинать.

Марта послушно последовала за матерью и вдруг, неожиданно для самой себя, небрежно бросила тоном легкомысленной девчонки:

— Этот мерзкий старикашка Макферлайн вздумал было заигрывать со мной.

Она взглянула на отца, но тот медленно крошил хлеб, словно соразмеряя свои движения с течением своих мыслей, зато миссис Квест поспешно выпалила:

— Какая ерунда! Ты все это вообразила. Он не мог себе этого позволить.

Намек на то, что она слишком молода для такого рода ухаживаний, побудил Марту добавить:

— А потом в нем заговорила совесть, и он предложил мне десять шиллингов.

Взглянув еще раз на погруженного в свои мысли отца, она смущенно хихикнула, а миссис Квест сказала:

— Ну, уж он знает, как себя вести. Он очень порядочный человек.

— Порядочный? — язвительно заметила Марта. — А в деревне полным-полно его ребят!

— И зачем ты слушаешь всякие сплетни! — торопливо перебила ее миссис Квест, бросив взгляд на служанку, подававшую блюдо с овощами.

— Да ведь это всем известно. И потом ты же сама говорила об этом миссис Макдугал.

— Ну, это еще ничего значит, и я, право, не думаю…

— Лицемеры проклятые! — сказала Марта. — Болтают всякую чепуху насчет цветных, а вот мистер Макферлайн может спать с кем ему заблагорассудится, и…

— Дорогая моя! — воскликнула миссис Квест, бросив отчаянный взгляд в сторону невозмутимой служанки. — Подумай, что ты говоришь!

— Ну конечно, тебя только это и заботит. Лишь бы вся ложь и безобразие были скрыты, а там…

Миссис Квест вскипела, повысила голос, и — сражение началось: мать и дочь высказали друг другу все, что уже было высказано много раз; они кричали, перебивая одна другую, пока поднятый ими шум не заставил мистера Квеста гаркнуть:

— Да замолчите вы обе!

Мать и дочь с облегчением посмотрели на него: можно было подумать, что они только этого и добивались. Но мистер Квест больше не промолвил ни слова. Бросив на них взгляд, полный недоумения и отчаяния, он опустил глаза в тарелку и продолжал есть.

— Ты слышала, что сказал отец? — лицемерно спросила миссис Квест.

Марте было и больно и страшно оттого, что отец и мать объединились против нее, и она выкрикнула:

— Эх вы! Готовы на что угодно пойти, лишь бы все было шито-крыто, а еще христиане! Ну что вы делаете на самом деле?..

Но она тотчас устыдилась детской наивности своих слов. Впрочем, то, что мы говорим, обычно бывает намного мельче того, что мы думаем; а Марте казалось, пожалуй, самым обидным, что родители до сих пор смотрят на нее как на малое дитя, хотя она давно уже выросла. Вот и этот разговор потому так ужасает ее родителей, что свидетельствует о чрезмерном ее развитии. Но слова Марты все же пробили защитную броню, за которой прятался ее отец, ибо он поднял голову и со злостью объявил:

— Ну что ж, если мы такие плохие и тебе не терпится жить по-своему, можешь убираться на все четыре стороны. Пошла вон! — гаркнул он, возбуждаясь от собственных слов. — Пошла вон, убирайся и оставь нас в покое!

Марта в ужасе затаила дыхание: ведь собственный отец выгоняет ее из дому — ее, семнадцатилетнюю девушку! Но где-то внутри она понимала, что его слова — плод эмоциональной разрядки и обращать на них внимание не следует.

— Очень хорошо, — зло сказала она, — я уйду.

Марта и ее отец смотрели друг на друга через стол — мать сидела на своем обычном месте во главе стола. Две пары темных, гневных глаз словно впились друг в друга; мистер Квест первый опустил голову и виновато пробормотал:

— Я просто не могу больше выносить эти вечные ссоры, ссоры, ссоры! — И он с капризной раздражительностью швырнул на пол салфетку. Служанка тотчас нагнулась, подняла ее и подала хозяину. — Благодарю, — автоматически произнес мистер Квест, снова расстилая салфетку на коленях.

— Дорогой мой!.. — тихим, умоляющим голосом произнесла миссис Квест.

— Хоть деритесь, если хотите, но только, ради бога, когда меня тут нет, — ворчливо заметил он.

Все умолкли.

Сразу же после ужина Марта удалилась в свою комнату, говоря себе, что немедленно уйдет из дома, и воображение ее заработало, рисуя ожидающие ее заманчивые приключения. На ее кровати лежал еще не развернутый пакет с книгами. Она перерезала веревку, взглянула на названия, и чувство, что все ее покинули, еще больше усилилось. Это были книги по экономике, а ей так хотелось книг, которые могли бы объяснить сумятицу бушевавших в ней чувств.

На следующий день она встала рано, взяла ружье, вышла пройтись и убила небольшую антилопу возле Большой Табачной Земли (где ее отец выращивал табак в тот год, когда еще верил, что на этом можно разбогатеть). Мимо проходил туземец; Марта окликнула его и попросила отнести тушу к ним на кухню, хотя там, как оказалось, мяса было в избытке.

Пожалуй, может сложиться впечатление, что Марта заранее решила поохотиться, а на самом деле она просто рано проснулась и, поняв, что заснуть ей больше не удастся, решила выйти погулять — восход так чудесно окрасил небо; ружье она прихватила потому, что у нее вошло в привычку брать его с собой, хотя она почти никогда им не пользовалась; и в антилопу она выстрелила только потому, что та попалась ей на пути: Марта была очень удивлена, когда животное упало замертво; ну а уж раз оно мертво, зачем же отказываться от мяса. Так что все получилось совсем неожиданно — во всяком случае, в представлении Марты. И тем не менее смутное чувство вины не покидало ее. «О господи, ну не все ли равно, как это получилось?» — подумала она.

После завтрака Марта снова принялась просматривать книги Джосса. Они были написаны явно доброжелательными людьми, которым претит бедность. Марта переворачивала страницы с таким ощущением, что все это ей давно известно. Она не только была согласна с любым выводом, доказывавшим несправедливость системы, обрекшей ее, Марту Квест, жить на ферме, а не в Лондоне — «с людьми, с которыми можно отвести душу», — как она зло подшучивала над собой, зная, что это правда только отчасти. Книги эти прежде всего вызывали в ней мысль: «Да, конечно, нищета возмутительна, но почему об этом нужно без конца твердить? И как вы предлагаете изменить все это?» Под «всем этим» разумелась их ферма, толпы работавших на ней бесправных туземцев, соседи, считающие, что имеют право жить так, как они живут, и распоряжаться туземцами, как им заблагорассудится. Спокойная убежденность тона, каким были написаны эти книги, казалась просто нелепой в сравнении с теми страстями, которые кипели вокруг поднятых в них проблем. Марта представляла себе, как должен выглядеть автор подобных книг: чистенький, пухлый, слащавый человечек, который сидит у камина в кабинете с задернутыми портьерами, куда не долетает ни единый звук, и копается в своих мыслях.

Марта продержала книжки неделю, а потом вернула их с почтальоном. Кроме того, она приложила записку, в которой говорилось: «Мне хотелось бы почитать что-нибудь об эмансипации женщин». И только после того, как почтальон ушел, она сообразила, что просьба ее наивна и она глупо выдала свои затаенные мысли. С большим трудом заставила она себя развернуть присланный ей пакет. Внутри, как она и ожидала, была записка: «Я рад, что ты за три дня проглотила столько знаний по экономике. Какая же ты умница. Прилагаю весьма полезную книгу по вопросам пола. Я мог бы попросить для тебя книжки у Солли, который собрал неплохую коллекцию трудов по психологии и т. п., но, увы, он отбыл „жить, как ему хочется“, а отношения у нас не такие, чтобы я мог давать его книги без спроса». Кроме записки в свертке была книга «Происхождение семьи и частной собственности» Энгельса. Марта прочла ее и согласилась с каждым словом, которое было там написано. А точнее — с тем, что составляло смысл этой книги: теперь она уже была убеждена, что все браки, заключавшиеся в их округе, нелепы и даже безнравственны, не говоря уже о том, что совершаются они по старинке.

Марта сидела под деревом, поглаживая свои нагретые солнцем плечи — как приятно, что у нее такая упругая нежная кожа; потом перевела взгляд на свои длинные, стройные ноги, и ей почему-то вспомнились раздутые тела беременных женщин — она даже содрогнулась от возмущения, точно увидела предназначенную для нее клетку. Никогда, никогда, никогда, поклялась она себе, хотя внутри ее и росло ощущение, что этого не миновать; потом она подумала о том, что теперь книжки Солли недосягаемы для нее, потому что он и Джосс так неразумно ссорятся друг с другом; и еще подумала о Джоссе, к которому испытывала положительно непонятную неприязнь. Она презирала его за то, что он посмел отнестись к ней как к хорошенькой девушке, а через минуту — уже за то, что он поймал ее на слове и просто предложил ей книжки. Это смятение чувств вылилось у нее в какое-то нервное отвращение. Ну что ей дался этот Джосс — великолепно она без него обойдется!

И Марта вернула книгу Энгельса с такой сухой запиской, что от Джосса не пришло ни слова; когда Марта поняла, что ответа не будет, на нее напала тоска, и она принялась бродить по ферме, храня упорное молчание — точно завороженная.

Однажды утром она увидела отца, который сидел на бревне у края поля и наблюдал за тем, как туземцы роют канаву для стока дождевой воды. Мистер Квест держал трубку в зубах и, медленно растирая темный трубочный табак между ладонями, задумчиво следил за рабочими.

— Ну как дела, мальчик? — спросил он, когда Марта подсела к нему: по рассеянности он и дочку мог назвать «мальчиком».

Марта положила ружье на колени и, выдернув несколько травинок, чтобы пожевать, погрузилась в молчание, как и мистер Квест: когда миссис Квест не было поблизости, отец и дочь отлично чувствовали себя в обществе друг друга.

Но Марта не могла долго молчать: ей просто необходимо было, чтобы отец обратил на нее внимание; и вот она начала жаловаться на мать, а мистер Квест смущенно слушал ее. «Да, верно…» — соглашался он. Или: «Да, пожалуй, ты права». И всякий раз, когда он соглашался с Мартой, лицо его выражало лишь желание, чтобы она перестала на него нажимать, подумала бы не только о себе, но и о нем тоже. Однако Марта не отставала. Наконец, с обычной своей раздражительностью, он сказал:

— Твоя мать хорошая женщина. — И посмотрел на Марту взглядом, говорившим: «Ну, а теперь хватит».

— Хорошая? — повторила Марта, точно вызывая его на объяснение.

— Видишь ли… — начал он, слегка отодвигаясь от дочери.

— Нет, все-таки что ты имеешь в виду, называя ее «хорошей»? — настаивала Марта. — Ты прекрасно знаешь, что она… Я хочу сказать, что если быть хорошей — значит делать всегда по-своему, лишь бы только были соблюдены традиции, не размышляя, тогда быть хорошей нетрудно!

И она со злостью швырнула камешком в ствол дерева.

— Уж и не знаю, чем ты кончишь, если так начинаешь! — с укоризной сказал мистер Квест.

Подобный разговор происходил не впервые, и он боялся его. И отец и дочь помнили тот первый раз, когда он гневно спросил: «Так, значит, ты не любишь свою мать?» А Марта, разразившись злым смехом, ответила: «Люблю? Какая же тут может быть любовь? Она поступает как ей хочется, только с таким видом, будто она — жертва. А сама всю жизнь все делает по-своему. И ты говоришь о любви!»

После долгого молчания, во время которого мистер Квест постепенно вновь погрузился в свои мысли, Марта сказала вызывающе:

— Дело в том, что я просто не вижу, за что ее можно назвать хорошей! Ты говоришь какие-то слова, которые… не имеют никакого отношения к тому, что происходит в действительности…

Смутившись, она запнулась, хотя ничего сложного в том, что она хотела сказать, не было. Мысль ее сводилась вот к чему: люди часто воображают, что ими руководят совсем иные побуждения, чем на самом деле, и им надо раскрывать на это глаза.

— О господи, Мэтти! — воскликнул мистер Квест, внезапно вскипев, охваченный беспомощной злостью. — Ну чего ты от меня хочешь? Вот уже год, как у нас сущий ад. Вы только и делаете, что ругаетесь.

— Так ты хочешь, чтобы я ушла из дому? — патетически спросила Марта, а у самой сердце запрыгало от радости.

— Я ничего подобного никогда не говорил, — ответил несчастный мистер Квест. — Вечно ты впадаешь в крайности. — И помолчав немного, с надеждой добавил: — А ведь это была бы неплохая идея, а? Ты все время говоришь, что во многих отношениях переросла свою мать, и я должен признать, что это правда.

Марта ждала и надеялась — как и в разговорах с Джоссом, — что кто-то возьмет на себя ответственность за ее поступки, скажет ей, что делать, спасет ее. Мистеру Квесту следовало предложить ей какой-то практический план, и тогда, к немалому своему удивлению, он увидел бы, какая у него сговорчивая и благодарная дочь. А он вместо этого молчал. Молчание длилось уже несколько минут. Наконец мистер Квест с удовольствием вздохнул, посмотрел на залитые солнцем поля, на притихшие, разморенные жарой заросли, потом себе под ноги, где в старом пне копошились муравьи, и вдруг заметил мечтательным тоном:

— Вот поглядишь на этих муравьев, и всякие мысли приходят в голову, правда? Интересно, какими мы им кажемся — должно быть, чем-то вроде Господа Бога. Когда этот почвовед был у нас здесь в прошлом году, он рассказывал, что у муравьев есть свой язык и своя полиция — подумать только!

Марта не отвечала. Наконец он вопросительно покосился на дочь, но в глазах ее — злых и насмешливых — было такое глубокое порицание, что он сразу поднялся на ноги и сказал:

— Как насчет того, чтобы пойти домой и попросить чаю? В такую погоду ужасно пить хочется.

И отец с дочерью, храня молчание, вернулись в свой дом на холме.

3

Миссис Квест смотрела, как дочь и муж возвращаются с полей, и заранее нервничала. Накануне вечером, когда они остались вдвоем в своей темной спальне, она потребовала, чтобы мистер Квест поговорил с Мартой: девочка совершенно не желает слушаться матери и «губит свое будущее». Сигарета мистера Квеста ярко вспыхивала, освещая его склоненное озабоченное лицо; заметив выражение, появившееся на лице мужа, миссис Квест перегнулась к нему со своей кровати, и в голосе ее зазвучали визгливые, настойчивые нотки: пока было темно и миссис Квест не видела мужа, она забывала, с кем имеет дело, и говорила с большей уверенностью. Ну что он должен ей на это ответить? — спрашивал себя муж. «Да, да, конечно»? Или: «Ты совершенно права»? Или: «Да, Мэй, но ты, старушка, безусловно, преувеличиваешь»?

Миссис Квест не спала почти всю ночь, повторяя про себя язвительные упреки по адресу мужа, которые, однако, она не могла высказать ему вслух. Поскольку считалось, что только неудачи и его плохое здоровье довели семью до столь непоправимой, хоть и живописной, бедности, как же могла она выложить ему то, что думала на самом деле: «Ради бога, возьми себя в руки и веди хозяйство как следует. Тогда мы сможем послать Марту в хорошую школу и свести на нет то дурное влияние, которое оказали на нее ван Ренсберги и эти мальчишки Коэны…»

Ей пришло в голову написать брату; она даже решила сделать это; потом ей представилась Марта в условиях строго размеренной жизни английского семейства в одном из лондонских пригородов, Марта, посещающая школу для благовоспитанных английских девиц, — и ей стало не по себе. Кроме того, она вспомнила, что Марте ведь уже семнадцать лет, и злость ее перекинулась на самую девушку — поздно, теперь уже слишком поздно, и миссис Квест знала это. Размышления о Марте, как всегда, вызвали в ней такие гневные, мучительные и злобные чувства, что она не выдержала и принялась молиться за свою дочь: «Господи, помоги мне спасти ее, заставь ее забыть свои дурацкие идеи, сделай так, чтобы она стала похожей на своего брата». Наконец миссис Квест забылась сном, умиленная нежными мыслями о сыне.

Но, как видно, вчерашние полчаса, в течение которых она гневно и настойчиво уговаривала Альфреда вмешаться, не прошли для него даром. И у отца и у дочери были такие лица (а они оба чувствовали себя неловко и были красны как кумач), что миссис Квест преисполнилась надежды. Она велела служанке подавать чай и уселась у чайного столика на веранде, а Марта и мистер Квест кинулись в кресла, и оба сразу потянулись за книгами.

— Ну, так как дела? — спросила наконец миссис Квест, поглядывая на обоих.

Но они не слышали ее. Марта перевернула страницу; мистер Квест набивал трубку, а глаза его из-под нахмуренных бровей бегали по строкам раскрытой у него на коленях книги. Служанка принесла чай, и миссис Квест наполнила чашки.

Передавая чашку мистеру Квесту, она снова спросила:

— Ну, так как дела?

— Отлично, благодарю, — сказал мистер Квест, не поднимая глаз.

Миссис Квест поджала губы и, передавая Марте чашку, ревниво спросила:

— Хорошо побеседовали?

— Отлично, благодарю, — с отсутствующим видом ответила Марта.

Миссис Квест смотрела на них обоих с нескрываемой, но всепрощающей горечью. Мужа ее почти не было видно за клубами лениво поднимавшегося вверх голубого дыма. Он казался олицетворением фермера, работающего в поте лица своего и отдыхающего после трудового дня. Марта на первый взгляд могла бы сойти за хорошо воспитанную девушку на выданье — такую, какой хотела видеть ее миссис Квест. В своем ярко-желтом полотняном платье, слегка подгримированная, она казалась двадцатилетней. Но платье ее было измазано зеленью и измято, она жадно курила, и пальцы у нее уже пожелтели от никотина; на коленях небрежно лежало ружье, а на нем — книга; миссис Квест прочла название: «Упадок Британской империи». Уже одно то, что Марта читает такую книгу, доказывало, что она не одобряет свою мать, — а ведь какой тяжелой, полной разочарований была жизнь миссис Квест с тех пор, как она приехала в колонию! И миссис Квест откинулась на спинку кресла, на ее широком, квадратном, почти мужском лице отразилось терпеливое сожаление, маленькие голубые глазки затуманились, и она глубоко вздохнула.

Вздох сделал то, чего не могли сделать слова. Оба — Марта и мистер Квест — с виноватым видом подняли глаза. А миссис Квест забыла про них: невидящим взглядом смотрела она вдаль — на что-то, видимое только ей одной; прислонившись растрепанной седой головой к глиняной стене дома, она машинально накручивала на палец прядь седых волос — жест, который своей манерностью всегда терзал мистера Квеста; другой рукой она усталым, неловким и судорожным движением разглаживала юбку — Марте это показалось живым укором в неблагодарности.

— Ну что, старушка? — ласково и виновато окликнул ее мистер Квест.

Она оторвалась от своих видений и остановила взгляд на муже.

— Ну? — повторила она, но совсем другим тоном — сухим и насмешливо-терпеливым.

Марта заметила взгляд, каким обменялись ее родители, и, поднявшись с кресла, бросилась наутек. Это был взгляд, исполненный такого саркастического взаимопонимания, что она не в силах была его вынести, — ей стало мучительно жаль их. В то же время она подумала: «Ну как вы можете мириться с этим?» — и ей стало страшно за свое будущее, в котором — Марта это твердо решила — она никогда не пойдет на брак, основанный на такой вот иронической жалости друг к другу. Никогда, никогда, поклялась она себе; она уже взяла было ружье и намеревалась спуститься с веранды, как вдруг услышала шуршание подъезжающей машины.

— Гости! — предупредила она.

Родители разом вздохнули:

— О господи!

Но это была всего лишь Марни, а рядом с ней — муж одной из ее сестер.

— О господи! — повторил мистер Квест. — Если она опять в этих проклятых неприличных штанах, то…

Он встал и поспешно вышел.

Машина не подъехала к самому дому, а остановилась у края маленькой площадки перед ним. Марни подошла к веранде. Она была не в брюках, а в ярком пестром платье с кружевным воротничком и букетиком цветов у выреза. Она очень потолстела — стала почти такой же, как мать: ее массивные загорелые руки и ноги так и выпирали из узкого яркого шелкового платья, точно она была Брунгильдой, одетой в панцирь. Уложенные волнами волосы обрамляли добродушное лицо мещанки.

— Я на минутку, — еще издали крикнула она и ускорила шаги.

Марта поджидала ее, от души желая, чтобы миссис Квест тоже ушла, но та и не думала уходить: она бдительно наблюдала за ними, продолжая восседать за чайным столом. Тогда Марта спустилась навстречу Марни, чтобы не было слышно, о чем они будут говорить. Марни быстро зашептала:

— Слушай, Мэтти, дорогуша, мы устраиваем вечеринку. Будут одни друзья. Может, ты придешь? В будущую субботу.

И она поверх плеча Марты с опаской покосилась на миссис Квест.

Марта медлила, придумывая, как бы повежливее отказаться; потом вдруг взяла и согласилась, но так холодно, что Марни даже покраснела, точно от унижения. Заметив это, Марта, презирая себя в душе, сказала, что ей давно уже хочется потанцевать, что «в этой дыре» ну просто совсем нечем заняться, она даже добавила, что чувствует себя здесь очень одинокой. Голос ее — к ее собственному удивлению — звучал взволнованно; она тоже покраснела, точно выдала себя. Доброе сердце Марни сразу же отозвалось на эти взволнованные слова, в которых ей почудился даже упрек. И она сказала:

— Но, Мэтти, дорогуша, я давным-давно собиралась тебя пригласить, право же. Только я думала, что… — Она поперхнулась: нельзя же было сказать правду — пожаловаться на снобизм англичан и объяснить позицию своего отца. И она затараторила с добродушной насмешкой: — Если бы ты знала, в каком восторге от тебя мой братец Билли! Ну, дорогуша, он считает тебя верхом совершенства!

Она взвизгнула от удовольствия, но тут же осеклась, увидев лицо Марты.

Обе девушки, пунцовые как пуансетии, стояли молча друг против друга, сами не понимая, враги они или друзья, когда на дорожке появилась миссис Квест. Издали могло показаться, что они то ли хотят ударить друг друга, то ли вот-вот кинутся друг другу в объятия; но когда миссис Квест подошла, Марта вдруг обернулась и с живостью воскликнула:

— А я иду к Марни на танцы в субботу вечером!

— Отлично, дорогая, — неуверенно произнесла миссис Квест после минутного молчания.

— У нас будет совсем по-семейному, миссис Квест, ничего особенного. — И Марни сжала локоть Марты. — Ну, так до скорого. Мы заедем за тобой часов около восьми. — И она побежала к машине, крикнув через плечо: — Мама просила передать, что Мэтти может остаться ночевать у нас, если вы не против.

Марни тяжело взгромоздилась на сиденье, сияя улыбкой и размахивая на прощанье рукой; минута — и машина, спустившись с холма, исчезла среди деревьев.

— Так, значит, ты дружишь с ван Ренсбергами? — укоризненно сказала миссис Квест, словно это подтверждало ее наихудшие опасения.

— А я считала, что это вы с ван Ренсбергами давние друзья, — ледяным тоном отпарировала Марта и тем самым как бы вернула все на свои места.

— Что она там болтала насчет Билли? — спросила миссис Квест слегка шутливым, поддразнивающим тоном, каким говорила обычно, когда речь шла о любовных интрижках.

— А что? — спросила Марта и добавила: — Он очень славный малый.

Она ушла к себе в комнату; настроение у нее было такое приподнятое, что она даже спросила себя: «Почему это ты так ликуешь?» Но такое состояние продолжалось лишь до тех пор, пока она не вспомнила о самом Билли. Она не видела его года два или три. А он, должно быть, где-то видел ее, иначе откуда эти восхваления — ведь едва ли у него сохранилось приятное воспоминание об их последней встрече.

Однажды, в жаркий сырой день, когда в воздухе стоял туман от испарений, Марта целых два часа ползла на животе сквозь мелкую поросль, чтобы подобраться к большой винторогой антилопе, щипавшей траву на Ста акрах, и подстрелить ее. Выбрав удобное место, Марта только приладила ружье и прицелилась, как рядом прозвучал выстрел, антилопа упала, а из-за деревьев в нескольких шагах от нее вышел Билли ван Ренсберг и с видом победителя остановился над тушей животного.

— Это моя антилопа! — взвизгнула Марта.

Она была вся покрыта красной грязью, волосы у нее свисали прямыми прядями на плечи, из глаз текли слезы, прокладывая борозды по перемазанному грязью лицу. Билли извинился, но не уступил, а лишь ухудшил положение, предложив Марте половину добычи. Но ведь ей было нужно вовсе не мясо! Он уселся верхом на тушу и начат сдирать шкуру. Это был загорелый малый с копной густых волос; время от времени он удивленно поднимал голубые глаза на девочку, которая все кружила вокруг него и, плача от ярости, твердила:

— Это нечестно, это нечестно!

А под конец, когда в пронизанном солнцем воздухе разлился горячий запах крови, она сказала:

— Ты просто мясник, вот ты кто!

С этими словами она повернулась и зашагала прочь по большим красным глыбам земли, изо всех сил стараясь казаться равнодушной. Марта давно уже считала, что это происшествие принадлежит к поре ее детства, а потому не должно ее больше занимать. И сейчас ей было не по себе при мысли, что Билли, быть может, все еще помнит о нем. Вообще одна мысль о Билли вызывала в ней поистине необычное чувство обиды, а потому она решила о нем не думать.

Все это было в среду. В последующие два дня Марта почти ничего не ела и не спала — так ей не терпелось, чтобы поскорее наступил долгожданный день. Вечеринка, назначенная на субботу, казалась ей как бы вступлением в новую жизнь, а дом ван Ренсбергов представлялся чуть не дворцом, полным молодежи, которая на самом деле имела очень мало общего с теми сказочными образами, которыми Марта населила свой легендарный город. Квесты с опаской и удивлением поглядывали на дочь, которая из молчаливой, все критикующей девушки превратилась в оживленную взвинченную болтушку с горящими от волнения глазами, какой и полагается быть девушке, собирающейся на свой первый танцевальный вечер.

Больше всего волновала Марту проблема туалета — ведь Марни, которая с тринадцати лет одевалась как взрослая, будет, конечно, в вечернем платье. Миссис Квест попыталась предложить что-то розовое в оборочках, принадлежавшее в свое время ее десятилетней двоюродной сестре, уверяя, что оно от Хэррода, а это уже гарантия хорошего вкуса. Марта только рассмеялась — да иного ответа миссис Квест и не заслуживала, ибо она все еще видела свою дочь двенадцатилетним ребенком с бантиком в волосах, этакой «Алисой в Стране чудес», ибо такой образ позволял пока не думать о Билли и ему подобных. Вспыхнула ссора: Марта принялась язвительно объяснять, почему, даже если бы ей и было двенадцать лет, она все равно не могла бы появиться в этом розовом жоржетовом платьице у ван Ренсбергов — ведь не обязательно же экспортировать еще и «добропорядочных английских девочек». Дело кончилось тем, что миссис Квест вышла из комнаты, с горечью заявив, что все это капризы и пусть Марта не воображает, что ей станут покупать новое платье — им это не по карману. Она велела выгладить розовое платье и положить Марте на кровать, а Марта поспешно спрятала его: одна мысль о том, что сказали бы ван Ренсберги, увидев это прелестное скромное детское платьице, приводила ее в ужас.

В пятницу утром она позвонила мистеру Макферлайну, и еще не было девяти, как она уже стояла у поворота, поджидая его.

Мистер Макферлайн на этот раз ехал на станцию медленнее обычного. Его озадачивала Марта, которая всего на днях с детской непосредственностью приняла от него десять шиллингов, а сейчас пользуется его услугами со спокойной бесцеремонностью хорошенькой молодой женщины, считающей само собой разумеющимся, что мужчинам нравится, когда прибегают к их услугам. Она смотрела не на него, а на вельд, простиравшийся за окном. Наконец он спросил:

— Что это вас так влечет на станцию?

— Мне надо купить себе материи на платье, — заявила она.

Такой ответ не давал ему никакой зацепки ни для того, чтобы пошутить, ни — тем более — для того, чтобы поцеловаться; да и вообще эта строгая молодая особа, повернувшаяся к нему в профиль, как если бы его тут и не было, пожалуй, не из тех, кого можно поцеловать. Словом, мистеру Макферлайну напоминали о его возрасте, а это было для него непривычно. Года два назад вот эта самая девчонка вместе с братом приезжала на велосипеде к нему на рудник; они ели шоколадные вафли, слушали всякие истории, которые он им рассказывал, и с немалым смущением принимали деньги, которыми он с немалой щедростью их одаривал. Всего каких-нибудь два года тому назад он шлепал Марту, дергал ее за косы и называл «милочкой». И сейчас он прочувствованно сказал:

— Отцу твоему не везет, зато у него есть кое-что получше денег.

— Что же это? — вежливо спросила Марта.

Пыльная дорога, сплошь изрытая колеями, как раз круто пошла под уклон, и он не сразу мог повернуться к Марте. А она в упор смотрела на него, и в глазах ее медленно разгорался насмешливый огонек, заставивший его покраснеть. Бесстыдная мысль пришла ему в голову, но он тотчас прогнал ее — не из опасения, что соседи узнают об образе его жизни, а потому, что Марта была еще слишком юна: не может же она показать ему, что ей все известно; но что-то в ее лице заставило его подумать о своих многочисленных детях в деревне, и даже не столько, о них, сколько об их матерях.

Марта с коротким смешком снова отвернулась к окну. А он буркнул:

— Везет твоему отцу, что у него такая дочка. Смотрю вот я на тебя, милочка, и жалею, что не женился.

Марта опять повернула голову и посмотрела на него: брови ее приподнялись, а рот скривился в презанятную гримаску.

— М-да, — сказала она, — вы, конечно, не могли жениться на всех. Это ясно.

Они как раз подъехали к станции, и он рванул к себе рукоятку тормоза. Его крупное правильное лицо, испещренное сетью мелких красных жилок, побагровело. Марта открыла дверцу, вышла и очень вежливо сказала:

— Спасибо за то, что подвезли.

Уже удаляясь, она через плечо одарила его сияющей веселой улыбкой, одновременно и разозлившей мистера Макферлайна и как бы снявшей с него чувство вины. Он посмотрел вслед Марте, шагавшей своей угловатой, несколько деревянной походкой в направлении лавки Сократа, и ругнулся про себя: «А чтоб тебя черт побрал, маленькая…» Но тут же рассмеялся и в отличнейшем настроении отправился в город; впрочем, в глубине души он чувствовал себя неловко: когда он бывал пьян, то любил поразмыслить над тем, какой он великий грешник, — в такие-то минуты он и посылал местным благотворительным учреждениям чеки со щедрыми даяниями.

Марта вошла в лавку грека. Там не было покупателей. Один Сократ сидел за прилавком и по обыкновению читал уголовный роман. Он поздоровался, назвав ее мисс Квест, и выложил перед ней свои материи, извиняясь за скромный выбор: к сожалению, ничего нет подходящего для такой красивой молодой особы. Это был коротенький толстяк с черными, как изюминки, глазками и бледной гладкой кожей — степень его услужливости определялась богатством и чином покупателя. В данном случае он как бы мимоходом заметил, что мистер Квест должен ему сто фунтов стерлингов; Марта, услышав это, холодно сказала:

— Да, вы, пожалуй, правы, у вас нет ничего интересного.

И нехотя вышла из лавки, ибо у Сократа все же оказался отрез зеленого узорчатого шелка, который она с удовольствием приобрела бы.

На веранде она помедлила, прежде чем сойти на пыльную площадь, где солнечные лучи, казалось, хлестали прохожих, отскакивая от жестяных крыш и высыхающего пруда. Темная грязно-серая туча, точно большая губка, вобрала в себя всю яркость — солнце белесым шаром просвечивало сквозь нее, а вокруг по небу веером расходились накаленные добела острия лучей. Марта с опаской подумала: «Будем надеяться, что он не рассердится и не пошлет отцу счет». И еще подумала: «Вот проклятый даго».[3] Но тут же виновато спохватилась: ведь это слово она изгнала из употребления.

Марта сощурилась, так что глаза ее превратились в светящиеся щелочки, и пошла в лавку Коэнов. С чувством облегчения она на ощупь раздвинула занавеску из бус, в полной уверенности, что сейчас увидит мистера Коэна; но перед нею стоял Джосс, опершись, точно заправский приказчик, ладонями о прилавок, и ждал, пока туземец решит, покупать ли ему банджо. Увидев белую женщину, туземец посторонился, но Марта, чувствуя на себе взгляд Джосса, сказала на языке, при помощи которого у них дома принято было объясняться с кафрами:

— Нет, после вас.

Джосс слегка кивнул ей в знак одобрения, и Марта, отойдя в сторонку, принялась наблюдать за тем, как негр выбирает инструмент — он попробовал один, потом другой, наконец развязал грязную тряпку, висевшую у него на шее, и стал отсчитывать шестипенсовики и шиллинги. Банджо стоило тридцать шиллингов — двухмесячная заработная плата такого вот сельскохозяйственного рабочего; и когда он вышел, с детской радостью сжимая в руках инструмент. Марта и Джосс обменялись красноречивыми взглядами. Марте даже стало как-то неловко, что она пришла ради столь легкомысленной покупки, как материя на вечернее платье; к этому чувству примешивалось еще и другое, более застарелое: беспомощная злость оттого, что ее отец должен Сократу целых сто фунтов, а рабочему на ферме не заработать столько за всю свою короткую жизнь.

— Чем могу быть полезен? — спросил Джосс и принялся снимать с полки тяжелые штуки материи и раскладывать их на прилавке, а она стояла и смотрела на него.

— Почему ты все еще здесь? — спросила она, признаваясь в эту минуту самой себе, что пришла сюда затем, чтобы узнать, где он и что с ним.

— Задерживаемся с распродажей. Сок сует нам палки в колеса. Он ведь знает, что мы хотим поскорее продать лавку.

— И поэтому ты не можешь начать занятия в университете? Не понимаю, почему ты должен приносить себя в жертву, — с возмущением сказала она.

— Нет, вы только послушайте эту бунтарку, которая боится сделать шаг за порог собственного дома, — заметил он, поднимая глаза к усеянному мухами потолку и в то же время умело разматывая штуку розовой ткани.

— Но я вовсе не поэтому сижу дома, — сказала сквозь зубы Марта, точно он обвинял ее в чем-то нехорошем.

— В самом деле! — с саркастической усмешкой заметил он. И добавил уже более мягко, поймав ее смущенный взгляд: — Почему бы тебе не поехать в город и не поучиться чему-нибудь?

Она медлила с ответом, глядя на него умоляющими глазами.

— Я знаю, ты еще очень молода, — сказал он, — но ведь ты могла бы устроиться в женском общежитии или снять вместе с кем-нибудь комнату. Разве нет?

Мысль о женском общежитии задела Марту — она только потом поняла, что Джосс сказал это из самых лучших побуждений, — и брови ее насмешливо поползли вверх.

Джосс посмотрел на нее, как бы говоря: «Так какого же черта тебе надо?» И тотчас перешел на официальный тон:

— Не думаю, чтобы у нас нашлось что-нибудь подходящее для тебя. Сходи лучше к Соку, он как раз получил партию новых материй.

— Я уже была у Сока, — жалобно сказала Марта, у нее опять появилось чувство, что она всеми отринута.

— Ну, если у него нет ничего подходящего, так у нас и подавно. — И Джосс снова оперся ладонями о прилавок, приняв позу приказчика, которая так раздражала Марту и казалась ей такой неестественной. Но она продолжала чего-то ждать. Вскоре он снял руки с прилавка и серьезно посмотрел на нее. Он сдавался. — Я все-таки попробую что-нибудь подобрать для тебя, — сказал он наконец, обводя глазами полки. Марта вдруг вспомнила о безвкусной комнате позади лавки, встревожилась и тут же устыдилась своих чувств; в это время Джосс снял с полки штуку белой ткани и грубоватым тоном, в котором невольно проскальзывали нежные нотки, глубоко тронувшие Марту, сказал: — Вот белый. Самый подходящий цвет для молоденькой девушки.

Сразу сообразив, что из этого может получиться прелестное платье, Марта сказала:

— Я возьму шесть ярдов. — Но, судя по его лицу, она поняла, что, должно быть, согласилась слишком быстро, и, чтобы доставить удовольствие Джоссу, принялась ощупывать хрустящую материю, мысленно уже представляя себе, какое она сделает платье. — Я собираюсь на танцы к ван Ренсбергам, — заметила она, сама хорошенько не понимая, зачем это говорит.

Метнув на нее быстрый взгляд, он помрачнел и молча принялся отрезать материю.

— Почему ты никогда не приедешь потанцевать со мной? — словно бросая ей вызов, спросил он.

— А почему ты меня никогда не приглашаешь? — быстро отозвалась она.

Но он промолчал. Складывая материю, он разглаживал ее так ловко, что Марта не могла оторвать взгляда от его рук; наконец он завязал пакет и с легким насмешливым поклоном вручил его Марте.

— Записать на счет? — спросил он.

— Нет, я заплачу.

Протянув ему деньги, она еще помедлила в надежде, что он хоть взглянет на нее.

Но он сказал лишь:

— Всего хорошего!

И поспешно вышел в заднюю половину помещения, оставив лавку без присмотра.

А Марта под палящим солнцем пустилась в утомительный обратный путь, но не успела она сделать и несколько сот шагов, как ее нагнали Макдугалы и предложили подвезти.

Едва она добралась до своей комнаты и расстелила материю на постели, как вошла миссис Квест.

— О моя дорогая, мы так волновались… — начала было она, но, увидев материю, осеклась и даже покраснела от злости. — Да как ты смеешь транжирить деньги отца, когда тебе известно, что у нас их нет и мы так много должны Соку?

— Я сама заплатила за материю, — угрюмо буркнула Марта.

— То есть как это сама?

— У меня остались деньги от прошлого Рождества, да еще те десять шиллингов, которые мне дал мистер Макферлайн.

Помолчав немного, миссис Квест решила продолжать в том же духе:

— Но ведь эти деньги были тебе даны не для того, чтоб их транжирить. И во всяком случае…

— Что «во всяком случае»? — холодно спросила Марта.

Миссис Квест опять помолчала и наконец не вполне уверенным тоном, ибо слишком уж чудовищно было то, что она собиралась сказать, заявила:

— Пока тебе не стукнет двадцать один год, ты не можешь иметь собственные деньги… Если бы мы пожаловались на тебя в суд, то судья… м-м… я хочу сказать… — Марта побелела и, казалось, лишилась дара речи; это молчание и горькое осуждение, читавшееся в ее глазах, заставили миссис Квест поспешно выйти из комнаты, добавив уныло: — Ну, словом, я должна переговорить с твоим отцом.

Марта была без сил — так изнурили ее бушевавшие в ней чувства, и только мысль, что сегодня уже пятница и день клонится к вечеру, а платье должно быть готово к завтрашнему дню, заставила девушку приняться за шитье.

Во время ужина миссис Квест была весела и все время шутила, желая сгладить неприятное впечатление от предшествующего разговора, но Марта, делая вид, что не замечает попыток матери к примирению, твердила про себя, что этого разговора по поводу денег она никогда, никогда не забудет — он принадлежал к числу тех случаев, которые навсегда останутся у нее в памяти. Мистер Квест спокойно ужинал, благодаря небо за необычную кротость женской половины своего семейства и убеждая себя, что это свидетельствует о мире и согласии.

Сразу после ужина Марта направилась к себе, и родители вскоре услышали стрекот швейной машинки. Около полуночи миссис Квест, сгорая от любопытства, робко вошла в комнату дочери.

— Изволь ложиться спать, Мэтти. Слышишь? — сказала она.

Марта не отвечала. Она сидела на постели, окруженная волнами белой материи. Она даже не подняла головы. Миссис Квест задернула занавески, преграждая доступ лунному сиянию, заливавшему комнату, придавая мягкому тусклому свету лампы какой-то холодный зеленоватый оттенок, и сказала:

— Ты испортишь себе глаза.

— А я считала, что мои глаза давно уже испорчены, — холодно заметила Марта, и миссис Квест почему-то не нашла что ответить на эти слова, прозвучавшие как обвинение.

Она вышла из комнаты, вяло повторив:

— Изволь немедленно ложиться спать, слышишь, что я говорю?

Машинка стрекотала почти до самого утра, создавая необычный фон для треска кузнечиков и криков совы. Миссис Квест разбудила мужа и нажаловалась ему, что Марта ее не слушается, но он только сказал: «Ну, если ей хочется быть дурой, пусть дурит», — и повернулся в постели, заскрипев старыми пружинами. Марта слышала оба этих голоса, как того и желали родители, и, хотя уже собралась было ложиться, потому что небо посерело в проеме окна и она в самом деле очень устала, теперь решила поработать еще полчаса.

Она проснулась поздно: ей снилось, что она стоит в своем белом платье посреди большой залы — с потолка спускаются сверкающие люстры, стены задрапированы плотной пунцовой материей; Марта направилась к группе людей в длинных развевающихся одеждах, словно паривших над полом и похожих на живые статуи, и вдруг заметила у себя на юбке грязь: оказалось, что все платье у нее выпачкано. Она растерянно повернулась и хотела бежать, но в эту минуту Марни и ее брат подошли к ней и, сгибаясь от хохота и прикрывая рот рукой, жестами показали ей, что она должна поскорее уйти, пока остальные — прекрасные сказочные существа в конце длинной залы — не заметили ее.

Марта села в постели и увидела, что комната озарена не солнечным светом, а каким-то мрачным отблеском, падавшим от облаков, похожих на стальные горы. Был уже почти полдень, и, если она хочет закончить платье вовремя, ей надо торопиться. Но мысль о нем уже не доставляла ей удовольствия — радость исчезла, пока Марта спала. Она устало подумала, что наденет не его, а самое обычное платье, и лишь после того, как миссис Квест, просунув голову в дверь, сказала, что завтрак готов и Марта должна немедленно идти к столу, она заявила, что есть не будет: ей надо кончать платье.

Работа вернула ей утраченное настроение. И когда пошел дождь, ликованию Марты не было предела — это был первый дождь в сезоне; она сидела на кровати, продергивая иголку сквозь жесткую материю, а на крыше, у нее над головой, впитывая в себя воду, шуршал старый тростник, точно после стольких лет вспоминая, как сгибался и разгибался под дождем, стоя на корню. Вскоре тростник намок, и вода стала падать с крыши, скатываясь блестящими каплями на фоне плотной серой пелены дождя — такого сильного, что деревья в двадцати шагах казались бледными зелеными призраками.

В комнате было темно, и Марта зажгла свечу, образовавшую тусклое желтое пятно в окружающей тьме; но вскоре на улице посветлело, и, подойдя к окну, Марта увидела серую спину уже удаляющейся бури. Деревья наполовину выступили из стлавшегося по земле тумана — они стояли чистенькие, пышные, зеленые, и влага капала с каждого листка. Небо над самой головой уже голубело, сияло солнце, а совсем рядом еще чернела тяжелая туча. Марта задула свечу и сделала последние несколько стежков. Было всего четыре часа — как долго еще ждать, пока за ней приедут, она просто не вытерпит. Но вот наконец настало время ужина, и она вышла к столу в халате; миссис Квест ничего не сказала: на лице дочери было такое мечтательное, восторженное выражение, что где уж тут упрекать ее.

Без пяти минут восемь Марта вышла из своей комнаты в новом белом, шуршащем платье, держа в каждой руке по свече. Сказать, что она была спокойна, было бы неверно. Нет, она торжествовала победу над матерью, всем своим видом как бы говоря: «Теперь ты уже ничего не можешь поделать!» Даже не взглянув на миссис Квест, она твердым шагом прошла мимо, и только чувствовалось, как напряжены ее обнаженные смуглые плечи. Держась все так же скованно и неестественно, она подошла к отцу и остановилась, вопросительно глядя на него. Мистер Квест читал книгу, изданную неким обществом, которое утверждало, что Господь Бог самолично предназначил английскую нацию править миром от его имени, — эта теория вполне подтверждала представления мистера Квеста о справедливости; поэтому, когда тень дочери упала на книгу, которую он держал, мистер Квест не сразу поднял глаза, а сначала недовольно сдвинул брови. Наконец он все-таки оторвался от чтения и, избегая взгляда дочери, с надеждой смотревшей на него и как бы требовавшей ответа, в изумлении, молча уставился на ее оголенные плечи.

— Ну? — задыхаясь, спросила она наконец.

— Очень мило, — сухо сказал он.

— Я хорошо выгляжу, папа? — снова спросила она.

Он почему-то раздраженно повел плечами, то ли сердясь, что на него хотят оказать давление, то ли не вполне доверяя самому себе.

— Очень мило, — с расстановкой повторил он. И вдруг исступленно закричал: — Чересчур даже мило, черт тебя побери, пошла вон!

Марта все еще ждала чего-то. По обыкновению, два чувства боролись в ней: торжество — поскольку раздражение отца явно указывало на то, что она в самом деле «выглядит чересчур даже мило», и страх — поскольку теперь она была предоставлена на растерзание матери. И миссис Квест тотчас подошла к ней и начала:

— Вот что, Мэтти. Твой отец отлично разбирается в том, что можно и чего нельзя. Ты, право же, не можешь идти в этом платье, и…

Послышался звук подъезжающего автомобиля, и Марта сказала:

— Ну, я пошла.

Бросив на своих родителей последний взгляд, в котором были и обида и мольба, она направилась к двери, старательно подбирая юбку. Ей хотелось плакать, но она с возмущением поборола в себе эту слабость. Ведь в эту минуту, когда она стояла перед ними, она стояла не просто как Марта Квест, а словно некое видение, над которым не властно время, — Марта чувствовала, что и мать и отец навсегда сохранят в памяти (подобно тому, как мать лелеет в душе образ самой себя в подвенечном платье и вуали) образ девушки в белом платье, ожидающей их одобрения, — в эту минуту они должны были бы простить ей все, поцеловать ее, сказать несколько слов одобрения и отпустить. Однако ничего этого Марта не могла бы ни выразить словами, ни хотя бы отчетливо осознать. Она понимала лишь, что должна добиться свободы — тогда она будет уже не прежней Мартой, а существом, плывущим в извечном потоке жизни и выполняющим старую как мир роль, а для этого она должна расстаться со своими родителями, ибо они погубят ее жизнь; итак, она вышла из дому и, чувствуя, как грязь расступается под ее легкими туфельками, направилась по дорожке навстречу человеку, который поджидал ее, выделяясь темным силуэтом на фоне звездного, словно омытого дождем неба, служившего как бы сверкающим фоном для ее праздничного настроения.

Хотя Марта знала Билли ван Ренсберга с детских лет и всего каких-нибудь полчаса назад испытывала к нему с трудом подавляемое раздражение, точно он назойливое препятствие, мимо которого ей поневоле придется пройти, внезапно она поняла, что волнуется до потери сознания. Дело в том, что она внушила себе, будто этот человек, лицо которого она отлично видела при ярком свете звезд, вовсе не Билли, а какой-то родственник ван Ренсбергов — он ведь так похож на них.

Придя немного в себя, Марта обнаружила, что сидит на заднем сиденье машины у него на коленях; кроме нее в машине еще пять человек, и так тесно, что не поймешь, кто где сидит и чьи это руки и ноги. С переднего сиденья до нее долетел приглушенный голос Марни:

— Мэтти, познакомься… Ах, Джорджи, да подожди ты, мне же надо всех перезнакомить, да подожди же, говорю… Ну, знаешь что, Мэтти, тебе придется самой выяснять, кого как зовут. — Она умолкла и захихикала.

Пока машина, разбрызгивая грязь, скользила по дороге, а потом, переваливаясь и скрипя тормозами, пробиралась по маисовым полям, Марта полулежала, не шевелясь, на коленях у чужого мужчины, от всей души желая, чтоб ее сердце, на которое он очень скоро положил руку, перестало биться. Он крепко держал ее в объятиях, согревая теплом той чудесной интимности, какая обычно наступает после долгих дней ожидания. Тем временем их спутники запели: «Эх, лошадка, держи хвост по ветру, держи хвост по ветру, держи хвост по ветру». Марту задело, что ее спутник тотчас подхватил припев, точно эта близость, которая казалась ей таким блаженством, была для него самым обычным делом. Марта тоже запела — по-видимому, так надо — и вдруг услышала, что ее дрожащий голос фальшивит.

— Мэтти шокирована! — тотчас с удовольствием воскликнула Марни.

— Ничего подобного, Мэтти отлично себя чувствует, — сказал незнакомец, крепче прижимая ее к себе, и рассмеялся. Но смех был не совсем уверенный, и обнимал он ее осторожно, сжимая не больше и не меньше, чем полагается; и Марта постепенно поняла, что, хотя такая близость между молодыми людьми могла бы шокировать мать Марни или, во всяком случае, ее мать, все здесь подчинялись определенным, раз навсегда установленным правилам, одним из которых, в частности, было то, что девушки должны непременно визжать и возмущаться. Но она была в таком приподнятом настроении, когда пение и визг кажутся пошлыми, — она могла лишь молчать, чувствуя у своей щеки щеку незнакомца и глядя на то, как проносятся мимо мягкие очертания освещенных луною деревьев. Остальные же продолжали петь, время от времени окликая друг друга: «Джорджи, что ты там делаешь с Марни?» или: «Мэгги, не позволяй Дэрку так наваливаться!»; когда наконец внимание общества обратилось на Марту и ее партнера, она вдруг услышала, как он ответил за нее:

— О, Мэтти отлично себя чувствует, оставьте ее в покое.

Она не могла вымолвить ни слова: ей казалось, что машина уносит ее от всего реального к каким-то неведомым переживаниям, и, когда огни ее дома исчезли за деревьями, она стала всматриваться в ночь, ища во тьме огни дома ван Ренсбергов, словно это был маяк на чужой земле.

Теперь под низким тентом машины царил настоящий бедлам — все пели, кричали, а этим двум казалось, что их окружает тишина, и молодой человек шептал на ухо Марте: «Почему вы не взглянули на меня тогда, почему?» И с каждым «почему» он все нежнее и крепче прижимал ее к себе, словно молчаливо объяснялся с нею при помощи этого изобретенного им кода, — ласки его стали более смелыми, дыхание участилось. Но Марте его вопрос был приятен, она ждала, что он спросит ее об этом, — разве ее не влекло к нему, так же как его — к ней? Яркий луч света скользнул внутрь машины, молодой человек поспешно выпустил ее из объятий, и все чинно сели. Перед ними был дом ван Ренсбергов, казавшийся сказочным видением благодаря цепочке разноцветных огней, протянутой вдоль веранды, и деревьям, озаренным луной. Молодежь вылезла из машины, и девять пар глаз обследовали Марту с головы до ног. Оказалось, что она — единственная девушка в вечернем платье. Марни, с трудом выговаривая слова от изумления, быстро залопотала:

— До чего же ты здорово выглядишь, Мэтти! Можно будет снять фасон?

Она взяла Марту под руку и, забыв про молодого человека, с которым ехала в машине, направилась с ней к дому. А Марта невольно оглянулась: как он принял то, что казалось ей изменой, — сама она была взволнована, и у нее кружилась голова. Но Джордж уже обвил рукой талию другой девушки и пошел вместе с ней к веранде. Тогда Марта поискала глазами своего партнера: она считала, что уж он-то, конечно, должен подойти и забрать ее у Марни, но молодой человек в узком, неудобном костюме из толстой материи, которую она так хорошо знала теперь на ощупь, такой до странности знакомый и в то же время чужой, стоял спиной к ней, склонившись над открытым двигателем машины, и что-то отвертывал там гаечным ключом.

Итак, Марта поднялась вместе с Марни на широкую веранду, откуда все было убрано, чтобы освободить место для танцев. Там собралось уже человек двенадцать гостей. Марта не раз встречала их на станции и знала всех в лицо; она улыбнулась, как бы говоря, что они не стали друзьями по чистой случайности.

Марни провела ее через веранду в комнату, где сидел мистер ван Ренсберг без пиджака и читал газету при свете керосиновой лампы. Он кивнул, потом поднял голову и удивленно уставился на Марту. Марта смутилась: ее платье было слишком вычурным для такой вечеринки, и только восторженные возгласы и восхищение Марни удерживали ее от того, чтобы совсем не пасть духом.

Марни подошла к зеркалу и принялась размазывать губную помаду по пухлым улыбающимся губам, а Марта стояла рядом и ждала: ей не хотелось видеть себя в зеркале. Но когда они возвращались на веранду, она заметила свое отражение в оконном стекле и не узнала эту стройную, мечтательную девушку, повернувшую к своему изображению задумчивое лицо, обрамленное волною распущенных светлых волос. Марта настолько была не похожа сама на себя, что даже обернулась и посмотрела, не стоит ли позади нее еще какая-нибудь девушка в белом платье, но вместо девушки увидела своего спутника, прислонившегося к двери на веранду.

— Вы в полном порядке, — с каким-то нетерпением сказал он, точно долго ждал ее.

И тотчас же с подоконника раздались звуки старенького патефона, и все свободное пространство заполнили пары. Марта, приостановившаяся было, чтобы сначала посмотреть на все это и собраться с мыслями, была поражена грубым несоответствием между тем, как она себе представляла этот вечер, и тем, что увидела: разные люди могут, конечно, по-разному относиться к танцам, но уж, во всяком случае, не так! Мужчины и женщины, тесно прижавшись друг к другу, раскачивались и извивались под низкой крышей веранды, как бы выдвинутой в безбрежную ночь; покорно следуя стремительному ритму, они кружились то на одной ноге, то на другой, точно их туловища и ноги были подвластны не велениям мозга, а лишь тоненькому писку, исходившему из аккуратной черной коробки. Общество было очень смешанное — во всяком случае, таким оно показалось бы человеку постороннему, хотя Марта и чувствовала, что партнеров подбирали, следуя какому-то вполне определенному принципу. Единственное, чего здесь недоставало, — это веселья. Женатые пары, оживленно беседуя, расхаживали по веранде; люди с ярко выраженным семейным сходством держались вместе, точно само это сходство связывало их; единственными, кого, казалось, не связывали никакие незримые путы, были несколько девочек от девяти-десяти до пятнадцати лет, которые танцевали друг с другом, стараясь не нарушать ансамбля и с терпеливой завистью наблюдая за взрослыми, точно они олицетворяли собой все, что в их представлении связывалось с ожидающей их в будущем чудесной свободной жизнью. Женщины были в обычных платьях, молодые люди — в строгих костюмах, необычайно уродовавших их, или в удобной, привычной одежде цвета хаки, в которой они работали на ферме и которая делала их похожими на живописных крестьян. Марта снова почувствовала себя не в своей тарелке; самолюбие ее страдало — и все из-за платья, хотя никто не осуждал ее, — все лишь разглядывали с любопытством. Она невольно посмотрела на своего партнера, чувствуя, что его одобрение поддержит ее. И впервые за этот вечер увидела его таким, каким он был на самом деле, а не каким казался ей, когда она рисовала себе партнера по своему «первому танцу». Это был нескладный, еще не вполне сформировавшийся юноша со светлыми волосами, старательно расчесанными и прилизанными, чтобы они не падали на низкий лоб; плечи и руки у него были мускулистые, даже слишком мускулистые для такого юнца — мышцы горой выпирали под аккуратным костюмом, какой носят клерки. Восторженно и робко поглядывая на Марту, он то отбрасывал ее от себя, то снова привлекал к себе, при этом руки его работали так, точно он качал насос; на поворотах он приостанавливался и увлекал свою партнершу уже в другом направлении. Марта вдруг словно прозрела.

— Я ведь до сих пор не знаю, как вас зовут, — пробормотала она.

Рот его сначала растянулся в вежливой улыбке, точно если бы Марта сказала что-то очень смешное; потом он стал как вкопанный, опустил руки и уставился на нее, а его честное открытое лицо так и вспыхнуло.

— Как меня зовут? — переспросил он. И, чтобы спасти положение, добавил: — У вас своеобразное чувство юмора. — Он снова обнял ее, и ноги его опять стали выделывать па. Оба со смущенным видом продолжали кружиться по веранде.

— Но ведь я так давно вас не видела, — оправдываясь, сказала Марта, однако, говоря это, она уже понимала, что именно он сидел тогда рядом со своим отцом, когда она подходила к их машине на станции; просто непостижимо, как она не узнала Билли в этом молодом человеке.

— Да, конечно, конечно, — сдавленным голосом пробормотал он и вдруг запел на языке африкандеров, как бы желая этим подчеркнуть, что между ними «нет ничего общего». К нему присоединились другие — это была народная песня; визжание джаза смолкло, поставили новую пластинку. Все, кто был на веранде, быстро встали в две длинные шеренги друг против друга и принялись хлопать в ладоши. Марта, никогда не видевшая старинных танцев и не умевшая их танцевать, покачала головой и отошла в сторонку. И как только народный танец начался, ключом забило веселье, которого здесь так недоставало. Все оживились, все улыбались и пели; в течение нескольких минут, пока звучала музыка, все, кто был на веранде, забыв о застенчивости, как бы слились воедино, в одну большую группу; лица у всех просветлели, исчезла озабоченность, мужчины и женщины, сталкиваясь и раскланиваясь друг с другом в фигурах танца, открыто и прямо смотрели партнеру в глаза — человек в отдельности перестал существовать и как бы перестал нести ответственность только за себя одного. Однако музыка вскоре умолкла, и вместо нее зазвучала другая, более современная, с жалобными подвываниями. И Марта убежала, чтобы собраться с мыслями, в кухню, где миссис ван Ренсберг готовила ужин. Марни бросилась за подругой, увлекла ее в уголок и сказала:

— Все в порядке. Я объяснила ему, что у тебя и в мыслях не было его обидеть и ты вовсе не задираешь нос, а просто это у тебя от застенчивости.

Марте было неприятно, что поведение ее подвергалось критике, но Марни уже толкнула ее в объятия Билли и ободряюще похлопала обоих по плечу:

— Вот и хорошо, вот и правильно, не обижайся, дружок, еще вся ночь впереди.

Танцуя, Билли держал Марту на расстоянии вытянутой руки и время от времени поглядывал на нее огорченными и в то же время умоляющими глазами, а она весело болтала, чувствуя, однако, что в тоне ее звучит фальшь. Все внутри у нее застыло, и она нервничала.

С горечью думала она о том, что лучше было бы не приезжать сюда, а впрочем, она вполне могла бы подладиться к этой компании и слиться с дружелюбно настроенной, шумной толпой, если бы только рассосался крошечный тугой узелок скептического отношения к окружающим, засевший где-то у нее внутри. Она решила быть любезной с Билли, и он был почти благодарен ей за это — во всяком случае, считал, что это лучше, чем ничего. В течение медленно тянувшегося вечера они несколько раз наведывались в буфет, где стояли ряды бутылок с кейптаунским бренди и медовым пивом, и Марта очутилась во власти новой хмельной иллюзии: она внушила себе, что Билли и есть тот, с кем она так упорно ждала встречи последние несколько дней, и что именно для него она сшила белое платье.

К полуночи весь дом звенел от пения и смеха — шум стоял такой, что тоненького чириканья патефона почти не было слышно. У всех был вид мучеников — в комнатах стояла невыносимая духота, и парочки то и дело выбегали на ступеньки веранды, но здесь со смехом нерешительно останавливались: дорожки вокруг дома превратились в густую бурую грязь, и луна отражалась в оставшихся после ливня лужах. Иные пытались спуститься вниз под поощрительные крики остальных, но тут же отступали и возвращались обратно, а потом подыскивали себе укромный уголок в одной из жилых комнат или на кухне, где вот уже несколько часов неутомимо хлопотала миссис ван Ренсберг, нарезая хлеб для бутербродов и украшая кремом и фруктами торты и кексы. Здесь Марта увидела Марни: та сидела на коленях у какого-то незнакомого юноши, и оба преспокойно болтали с миссис ван Ренсберг; вот если бы ее мать была бы такой же великодушной и терпимой, с завистью подумала Марта. Однако, глядя на Марни, Марта понимала, что не смогла бы так вести себя; не то чтобы поведение Марни казалось ей неприличным — нет, оно ужасало ее: как можно с такой легкостью перепархивать от одного молодого человека к другому? Она заметила, что не только ее длинное платье, а и то обстоятельство, что она танцует лишь с Билли, отделяет ее от остальных. И тем не менее она не могла бы флиртовать с кем-то еще: ей пришлось бы тогда вести себя вопреки убеждению, что Билли или, вернее, тот, чьим прообразом он являлся, имеет на нее сегодня все права; а алкоголь лишь укреплял власть над нею той силы, которая впервые овладела Мартой четыре дня назад, в тот момент, когда она согласилась приехать на вечеринку. Она больше не принадлежала себе, она всецело подчинялась тому, что олицетворял собой Билли; окружающим же казалось, что она не в силах оторваться от него, а он не хочет ее отпускать. Вид этой пары, поглощенной друг другом и двигавшейся как во сне, положительно раздражал присутствующих; в какую бы комнату эти двое ни заходили, разговоры сразу прекращались и наступало смущенное молчание; только мистер ван Ренсберг наконец разрушил чары, и, когда Марта проходила мимо него, повиснув на руке Билли, он ткнул в нее концом своей трубки и сказал:

— Послушай-ка, Мэгги, поди сюда на минутку.

Она остановилась перед ним, растерянно мигая и с трудом приходя в себя. С ее лица исчезло мягкое выражение — она глядела на него в упор настороженным взглядом.

Мистер ван Ренсберг был крепко сбитый, сильный коротыш лет под шестьдесят, однако на его круглой коротко остриженной голове не было ни одного седого волоса, а обветренное лицо поражало отсутствием морщин. Несмотря на удушающую жару, его бычья шея была обмотана темно-красным шарфом, и своими черными колючими глазками он так же настороженно смотрел на Марту, как и она на него.

— Значит, твой отец все-таки разрешает тебе бывать у нас? — спросил он.

Марта покраснела и даже улыбнулась: неужели кто-то может подумать так об ее отце. Помолчав, она с намеренным кокетством и в то же время почтительно заметила:

— Но ведь вы сами еще не так давно бывали у нас.

И, спохватившись, поспешно посмотрела вокруг: несколько человек прислушивались к их разговору, и она побоялась, что мистеру ван Ренсбергу может быть неприятно это напоминание о его многолетней дружбе с Квестами.

Но он не стал продолжать разговор на эту тему. С несколько преднамеренной грубоватостью он снова ткнул в нее кончиком своей трубки и спросил, согласна ли она с тем, что англичане вели себя как звери в Англо-бурскую войну.

Она невольно рассмеялась: таким неожиданным показался ей этот вопрос.

— Для нас это не шутки, — резко заметил он.

— И для меня тоже, — сказала Марта. И робко добавила: — Но ведь это было очень давно, правда?

— Ничего подобного! — выкрикнул он. Потом, уже спокойнее, упрямо продолжал: — Ничего с тех пор не изменилось. Англичане по-прежнему задирают нос. Они грубияны и гордецы.

— Пожалуй, вы правы, — отозвалась Марта, знавшая немало случаев, подтверждавших его слова. И тут же, не выдержав, задала вполне естественный, но все же роковой вопрос: — Если вы нас так не любите, зачем же вы приехали в английскую колонию?

Стоявшие вокруг гости зароптали. Народу в комнате стало как будто больше, и входили все новые люди; насколько положение этого человека в семье отличается от положения ее отца, подумала Марта: все молчат, когда он говорит, предоставляя ему выступать от их имени, — он является для этих людей как бы патриархом, это властный и строгий отец, глава семьи; и в Марте шевельнулся страх: она поняла, что с ней говорят сейчас не как с частным лицом, а как с представительницей определенной общественной группы. А для такой роли она не годилась.

Мистер ван Ренсберг драматическим жестом опустил трубку, словно этим все было сказано, и, кивком приглашая окружающих согласиться с ним, проговорил с расстановкой:

— Так, так…

— Впрочем, я не вижу оснований, почему бы вам здесь не поселиться. Я лично могу только приветствовать ваше присутствие, — поспешно продолжала Марта, не устояв против искушения прибегнуть в целях самозащиты к легкой иронии, хоть и знала, что этим обидит его.

Наступило молчание — казалось, мистер ван Ренсберг ждет, что она скажет еще. Но, так и не дождавшись, заметил:

— У нас должны быть одинаковые права. Оба языка должны существовать на равных правах.

Марта с грустью вспомнила другой разговор, который был у нее на эту же тему с Джоссом. Она улыбнулась и твердо заявила — для чего, учитывая состав слушателей, ей потребовалось немало мужества, — что, по ее глубокому убеждению, все люди должны обладать равными правами, независимо от того, к какой расе они принадлежат, и…

Билли дернул ее сзади за платье и настойчиво позвал:

— Послушай, Мэтти, пойдем танцевать.

У мистера ван Ренсберга мелькнуло было невероятное предположение о ее политических взглядах, но он тотчас отбросил его и лишь смущенно пробормотал:

— Ну, тогда все в порядке, все в порядке…

Впоследствии он, конечно, назовет Марту лицемеркой — такой же, как все эти англичане.

А тем временем на веранде Билли, сам того не сознавая, сказал ей это в лицо.

— Почему ты не научишься говорить по-нашему? — спросил он, словно это было вполне естественным вопросом после того, что он от нее услышал.

Но Марта нашла, что это — сужение проблемы, уход от решения принципиальных вопросов, и весело ответила:

— Ну, если уж речь идет о том, чтобы воздать должное большим группам, то придется изучить, по крайней мере, еще с десяток туземных языков.

Она почувствовала, как напряглась его рука, обвивавшая ее талию. Так, значит, она ставит язык африкандеров на один уровень с языками этих презренных кафров! В нем вспыхнула ненависть, но всего лишь на миг — он издал смущенный смешок и склонил голову к голове Марты, заставляя себя забыть о ее своеобразных взглядах и от всей души желая возродить иллюзию духовного сродства с ней. Было поздно, кое-кто уже уехал, и Марта танцевала напряженно, нехотя — она хмурилась, вспоминая то, что произошло. Билли почувствовал, что танцев уже недостаточно, чтобы возродить исчезнувшее очарование, или, вернее, — что уже нет времени ждать, когда чары снова завладеют ими. И он увлек ее на ступеньки веранды. Луна стояла вровень с макушками деревьев, грязь на поляне поблескивала в лунном свете.

— Спустимся на минутку, — сказал он.

— Но там так грязно, — запротестовала она.

— Ничего, — торопливо успокоил он ее и потянул вниз.

Снова вода зачмокала под ее туфлями. Марта осторожно шагала по колдобинам, выбирая места, где грязь уже успела затвердеть, и крепко опираясь на руку Билли, который вел ее за дом, чтобы их не было видно. Одной рукой Марта придерживала юбку, чтобы не выпачкать ее в грязи, но он вдруг схватил ее за плечи, так что она вынуждена была опустить руки, и поцеловал. Он жадно впился в ее губы — голова ее запрокинулась. Марту возмутило жадное упорство этого властного рта, но откуда-то извне — всегда это приходило извне — возникло другое чувство, настойчиво требовавшее, чтобы он взял ее на руки и унес, точно добычу… только куда? В красную грязь, под кусты? Ее оскорбила эта слишком конкретная мысль, и она покорно отдалась его поцелуям; неловкая, неумелая рука скользнула по ее бедру — Марта рванулась из его объятий.

— Прекрати это! — сказала она таким холодным тоном, что ей самой стало неприятно.

— Извини, — сказал он и с таким униженным видом разжал объятия, что Марта почувствовала к нему отвращение.

И она пошла вперед, даже не посмотрев, следует ли он за ней; крайне смущенная, поднялась она по ступенькам веранды — несколько еще оставшихся пар следили за ними с многозначительными улыбками, но без всякого поддразнивания, сопровождавшего возвращение тех, кто отправлялся в такие же путешествия до них. Марта заметила, что все поглядывают на ее юбку, и, опустив глаза, увидела, что подол платья тяжело волочится по полу и весь в грязи.

— Боже, Мэтти, — подбежала к ней Марни, — твое чудесное платье!.. Ты испортила его… — Поахав еще немного, она схватила Марту за руку и потащила куда-то в дом, бросив на ходу: — Пойдем, застирай его, пока грязь не высохла.

Марта пошла, даже не взглянув на злосчастного Билли, благодаря в душе свою подругу за то, что та избавила ее от необходимости быть с ним наедине.

— Ты лучше сними платье, — сказала Марни. — Ты ведь остаешься у нас ночевать, так что все равно придется снимать его.

— Я забыла дома свой чемоданчик, — смущенно сказала Марта, покорно отдавая себя в руки Марни.

Она только сейчас вспомнила, что забыла взять с собой ночную рубашку и все, что нужно для ночевки в чужом доме: собираясь на вечер, она думала только о танцах и была в полном упоении.

— Пустяки, я дам тебе мою пижаму.

Пришла миссис ван Ренсберг и доброжелательно, по-матерински, принялась хлопотать вокруг Марты.

— Надо позвонить миссис Квест, — сказала она.

То, что Марта испортила платье, флиртуя с ее сыном, как видно, вовсе не казалось ей чем-то из ряда вон выходящим. Миссис ван Ренсберг поцеловала Марту, пожелала ей приятного сна и сказала, чтобы она не огорчалась: «Все в полном порядке, ничего страшного не произошло». От этих теплых, ласковых слов Марте захотелось плакать, и она обняла миссис ван Ренсберг точно ребенок и точно ребенок дала отвести себя в комнату, где ее и оставили одну.

Это была большая комната в задней части дома, которую освещали сейчас две высокие свечи, поставленные по обе стороны широкой двуспальной кровати, застланной белым. Окна выходили на вельд, который уже серел в предвестии рассвета, а луна казалась бледной и обессилевшей. Какой-то серебряный прямоугольник в глубине комнаты привлек внимание Марты; вглядевшись, она увидела, что это зеркало. Никогда еще не приходилось ей оставаться одной в комнате, где было зеркало в человеческий рост; она сбросила с себя одежду и подошла к нему. Ей казалось, что она видит кого-то другого, только не себя, или, вернее, себя, но такою, какой она будет в этом до боли желанном будущем. Обнаженная девушка с такой белой кожей и высокими маленькими грудями, которая, слегка нагнувшись вперед, смотрела на Марту из зеркала, была похожа на сказочное существо. Марта протянула руки, чтобы дотронуться до этой девушки, но они наткнулись на холодное стекло, и она увидела, как девушка медленно подняла и скрестила руки, прикрывая застенчивым движением грудь. Она не узнавала себя. Отойдя от зеркала, Марта постояла у окна; ей было досадно и обидно, что она позволила Билли, этому самозванцу, хотя бы на время завладеть ею — пусть даже на один вечер, пусть под видом кого-то другого.

На следующее утро она позавтракала вместе с ван Ренсбергами — это был целый клан в пятнадцать человек, состоявший из веселых и дружных двоюродных братьев, дядей и теть.

Домой Марта шла через заросли, неся платье в бумажном коричневом пакете; пройдя полпути, она сняла туфли: ей доставляло удовольствие ощущать, как грязь расступается под ногами и мягко охватывает их. В дом Марта вошла растрепанная, раскрасневшаяся, поздоровевшая — миссис Квест на радостях даже поцеловала ее: она надеется, что Марте было весело.

В последующие дни у Марты наступила реакция — все нервы ее точно омертвели. «Должно быть, она утомилась», — бормотала миссис Квест.

— Ты, должно быть, устала, спи, спи, спи, — без конца твердила она. И Марта спала точно загипнотизированная.

Потом она пришла в себя и с жадностью набросилась на чтение, надеясь через книги обрести душевное равновесие. Но чем больше она читала, тем больше все это казалось ей отвлеченным; правда, чтение помогло ей создать какой-то свой особый мир, не имевший ничего общего с тем, что ее окружало; между ее убеждениями и проблемами, которые перед нею выдвигала жизнь, стояла незримая стена, ее же вел болотный огонек. Нет, так продолжаться дальше не может. Дело было не только в том, что ею самой овладевали чувства, налетавшие на нее откуда-то со стороны, или так ей казалось, но и в том, что другие люди не желали оставаться в рамках той роли, которую они сами же для себя избрали, — например, Джосс или мистер ван Ренсберг. Они излагали ей свои мнения и получали от нее ответы, по которым могли бы, кажется, понять, что она разделяет их взгляды; так почему же не открылась чья-то дверь и она не смогла войти как желанная дочь в эту обитель людей с широкими, независимыми взглядами, исповедовать которые ей было суждено, и не только ей, но и всем человеческим существам: ведь ее убеждения сложились благодаря тем книгам, которые она читала, а книги эти были написаны гражданами той, далекой страны. Но разве можно чувствовать себя изгнанной из страны, которой не существует?

У Марты было такое ощущение, будто какой-то период ее жизни кончился и теперь должен начаться новый. Недели через две после танцев у ван Ренсбергов пришло письмо от Джосса. Он писал: «Я слышал, что в конторе адвокатской фирмы, где оба моих дяди состоят компаньонами, есть свободное место. Я говорил с ними о тебе. Поезжай в город и повидайся с дядей Джаспером. Не мешкай. Тебе необходимо выбраться из этого окружения. Твой Джосс». Письмо было написано наспех — по-видимому, Джосс очень торопился. А потом, спохватившись, аккуратненько приписал внизу: «Если я вмешиваюсь не в свое дело, извини».

Марта написала в ответ, что немедленно отправится в эту контору, и от души поблагодарила его. Она послала письмо с поваром: ей казалось, что Джосс должен немедленно узнать, как она отнеслась к его предложению.

Держа в руках письмо Джосса, она вышла на веранду и в нескольких словах, мимоходом, сообщила родителям, что собирается поступить на работу в городе; они были ошеломлены и засыпали ее вопросами, но она едва выслушала их. Теперь ей все казалось так просто.

— Не могли же вы думать, что я всю жизнь буду торчать здесь? — с недоумением спросила Марта, точно не прожила «здесь» эти два года в уверенности, что так будет всегда.

— Но почему именно Джосс… я хочу сказать, что раз тебе пришла охота уехать отсюда, то ведь мы могли бы посоветоваться с нашими друзьями, — беспомощно запротестовала несчастная миссис Квест.

Отъезд Марты она себе рисовала как что-то неприятное, что произойдет еще нескоро, ну, быть может, на той неделе; но, услышав, что Марта намерена отправиться в город с мистером Макферлайном завтра утром, она решительно заявила, что не допустит этого. Марта ничего не ответила, и тогда миссис Квест вдруг сказала, что сама поедет с ней в город.

— Ну уж нет, никуда ты не поедешь, — отрезала Марта ледяным тоном, в котором слышалась явная ненависть и который всегда так обезоруживал миссис Квест, считавшую, что ненависть между членами семьи — явление невозможное.

Весь этот последний день Марты не было дома; миссис Квест отправилась к ней в спальню и стала беспомощно озираться вокруг, пытаясь найти хоть какую-то разгадку настроениям своей дочери. Она обнаружила письмо Джосса, которое неприятно поразило ее; нашла перепачканное белое платье, все еще лежавшее в бумажном пакете и уже позеленевшее от плесени; взглянула на книги, валявшиеся на столике у кровати, и решила, что, скорее всего, они-то и повинны в случившемся; но это оказались томики Шелли, Байрона, Теннисона и Уильяма Морриса, и, хотя миссис Квест с юности не перечитывала их, она считала этих авторов слишком почтенными, чтобы они могли хоть в какой-то мере представлять опасность.

А Марта тем временем прощалась со своим детством. Она побывала у муравьиной кучи, возле которой опускалась на колени, когда на нее находил «религиозный экстаз»; пробралась сквозь густой кустарник к кварцевой жиле, где из-под земли бил чистый холодный ключ и где она не раз лежала, раздумывая о том, что далеко отсюда, за сотни миль, этот ручеек впадает в море; прошлась по деревне, где она потихоньку от матери играла с чернокожими ребятишками. В последний раз посидела она под большим деревом — но это ни к чему не привело: видно, детство сказало ей «прости» и уже ничто не трогало ее, как прежде.

На следующий день она отправилась в город с мистером Макферлайном, который пытался произвести на нее впечатление рассказом о том, как его только что избрали членом парламента от одного из городских округов, но в ответ на все свои старания услышал лишь несколько вежливых фраз, произнесенных с отсутствующим видом. Марта повидалась с мистером Коэном, дядей Джосса, получила место секретаря в конторе и еще до наступления ночи подыскала себе комнату. Родители ждали ее домой. Но она послала им телеграмму с просьбой прислать ей книги и вещи. «Не волнуйтесь, все хорошо», — гласила телеграмма.

И вот дверь наконец закрылась — позади осталась ферма и девочка, выросшая на ней. Теперь это уже не имело к Марте никакого отношения. Все кончено. Прошлое можно забыть.

Она стала новым человеком, и необыкновенная, чудесная, совсем новая жизнь открывалась перед ней.

Часть вторая

Самое плохое в женщине — это то, что она ждет от вас поклонения или хотя бы видимости его.

Барон Корво

1

Контора «Робинсон, Дэниел и Коэн» была втиснута в маленькое помещение на верхнем этаже одного из домов на Фаундерс-стрит — проспекте, отделявшем ту часть города, которая была построена в последнем десятилетии XIX века, от центра с его современными зданиями. Из окон, если смотреть влево, открывался вид на низкие жестяные крыши и покосившиеся домишки, где находились теперь лавки для кафров и для индейцев и трущобы квартала, населенного цветными. Справа, сверкая зеркальными стеклами окон, высились белые здания, а в самом конце улицы стоял особняк из бурого камня с множеством колонн и балконов — так называемый «Отель Макграта». Старожилы помнили, сколько было ликования, когда его строили; это же было торжество прогресса — первый современный отель в колонии! Фаундерс-стрит была узкая грязная улочка, и, хотя она получила свое название в память тех отважных людей, которые, проскакав через вельд, водрузили здесь английское знамя, не задумываясь над тем, какие это может иметь последствия для них самих или для кого-нибудь еще, — сейчас, со своими сомнительными меблированными комнатами и убогими лавчонками, она полностью отражала дух и интересы нынешних ее обитателей. Тем же духом веяло и от здания, где предстояло работать Марте. Нижний этаж его занимала крупная фирма оптовой торговли; когда вы поднимались по центральной железной лестнице, вившейся спиралью и похожей на огромный штопор, под вами расстилались настоящие соты из маленьких клетушек, и в каждой — человек без пиджака, чуть не погребенный под грудами бумаг, или девушка, стучащая на машинке; в глубине помещения тянулся узкой лентой прилавок, на котором были разложены «образцы». С каким облегчением взгляд романтика, скользнув по безликим клеркам в клетушках, обращался к этому прилавку, где лежало пять-шесть пестрых одеял и с десяток «штук» материи, безусловно непригодных для применения, но, по-видимому, необходимых хозяину фирмы, брату «верхнего» мистера Коэна и двоюродному брату мистера Коэна из лавчонки для кафров, как напоминание о том, что в мире существуют машины, текстильное производство и тысячи прочих удивительных вещей, которые он продавал через посредство своей фирмы при помощи этих кусочков бумаги. Быть может, мистер Коэн, тоже наживший себе состояние в лавчонке для цветных на этой же самой улице, но на другом ее конце, с сожалением думал о тех днях, когда продавал бусы, велосипеды и ткани, а потому среди столов своих клерков и ящичков с картотеками и воздвиг этот прилавок, который напоминал ему о той поре его жизни, когда он торговал самолично, — ведь только так, по его мнению, и следует торговать. На этом прилавке лежали большие раскрашенные фотографии портов всего мира, пароходов и паровозов. Казалось, никто, кроме самого старика Сэмюела Коэна, никогда не подходил к этому прилавку — тот, кто поднимался по винтовой лестнице, видел, как он перекладывает там одеяла и меняет местами фотографии.

На втором и третьем этажах жили квартиранты, и чем меньше о них будет сказано, тем лучше. Клиенты, посещавшие юридическую контору, имели полную возможность насладиться зрелищем женщины в халате, спешащей в ванную, но с каким вызывающим видом! — ведь она заплатила за свою комнату и имела здесь равные со всеми права. А по вечерам компаньоны-совладельцы юридической фирмы, задерживавшиеся порой допоздна, не раз звонили в полицию, чтобы прекратить скандал или выставить какого-нибудь хулигана. Словом, обитатели этих этажей не отличались респектабельностью и весьма мало соответствовали помещавшимся в одном с ними доме солидным предприятиям; но поскольку компаньоны собирались строиться, то все пока так и оставалось. Не успела Марта переступить порог этого дома, как сразу услышала что-то знакомое — мистер Коэн говорил клиенту:

— Вы должны извинить нас за соседей, но мы, право, тут ни при чем.

И это говорил человек, которому принадлежал весь дом и который был в нем хозяином; но поскольку он решил перестроить дом и все изменить в нем, то считал, что одного этого уже достаточно и окружающее вроде бы не существует.

С другой стороны, самый возраст дома придавал ему респектабельность. Людям, живущим в странах с более старой цивилизацией, пожалуй, покажется странным, что можно назвать старым здание, построенное в 1900 году. Но дом первый вознес свои четыре этажа над окружающими бунгало, об этом все тепло вспоминали и входили в него с тем приятным чувством, какое вызывает в нас старина, — так в Испании, отрываясь от путеводителя, поднимаешь взор и благоговейно шепчешь: «Подумать только, сколько веков тому назад это было построено!» После этого даже грязь и нищета кажутся живописными.

Юридическая фирма, о которой идет речь, старейшая в городе, была известна как контора Робинсона — по имени ее основателя, ныне покойного мистера Робинсона, и когда молодой мистер Робинсон бывал в ней, что случалось не часто, поскольку он был членом парламента и, следовательно, человеком весьма занятым, то он считался старшим, а два других его компаньона — мистер Коэн и мистер Дэниел — младшими. Но все это Марта уяснила себе лишь постепенно: сначала она пребывала в таком смятении чувств, что даже толком не могла разобрать, какое она сама-то занимает здесь положение, ибо понять это было не так просто.

У каждого из партнеров было по комнатушке, куда можно было попасть только через большую комнату, протиснувшись между столами, заставленными машинками, картотеками и телефонами, — собственно, здесь-то и помещалась контора; и хотя на первый взгляд в этой большой комнате как будто царила полная неразбериха — в ней сидело пятнадцать женщин самого разного возраста, — вскоре, однако, вы замечали, что работающие тут люди разбиты на группы. Главную группу составляли четверо старших секретарей, восседавших в конце комнаты за столами, уставленными телефонами; однако Марта, которая понятия не имела о том, что такое канцелярия, не сразу заметила это. В первое утро она явилась на работу, горя желанием показать свою невероятно высокую квалификацию, — явилась за полчаса до всех остальных и села в ожидании указаний. Вскоре стали собираться и другие девушки — поболтали немного и принялись за дело; потом прибыли оба компаньона, но никто ни с чем не обращался к Марте. Она продолжала сидеть сложа руки, пока наконец проходившая мимо женщина, тощая, светловолосая, с челкой и круглыми голубыми глазами, не заметила строго, что нечего зевать: надо присматриваться к тому, что делают другие. Из этого Марта поняла, что уже с самого начала не сумела должным образом зарекомендовать себя, и постаралась оторваться от стоявшего перед ее мысленным взором видения: как ей дают груды бумаг, написанных немыслимым почерком, и она, словно по волшебству, превращает их в аккуратные, солидные юридические документы, похожие на те, что выходят с машинки миссис Басс. И Марта заставила себя наблюдать за тем, что делается вокруг.

Наступило время завтрака, но она по-прежнему продолжала сидеть за своим столом: у нее оставалось до конца месяца всего десять шиллингов, и она утешала себя тем, что поголодать даже полезно — «для фигуры». Она прошлась между машинками, чтобы посмотреть, какую же работу ей придется выполнять, и, несмотря на всю веру в свои способности, ужаснулась: юридические документы… нет, нет, только не это! У нее было такое ощущение, точно ее, Марту, связал по рукам и ногам официальный, мертвый язык закона.

Перед самым концом перерыва дверь, на которой висела табличка «Мистер Джаспер Коэн», отворилась, и на пороге показался сам мистер Коэн; увидев Марту, он приостановился от неожиданности. Потом подошел к столу миссис Басс, положил на него какие-то документы и вернулся к себе. Почти тотчас зажужжал зуммер; пока Марта в недоумении смотрела на множество аппаратов, пытаясь понять, который же из них звонит, дверь снова отворилась, и мистер Коэн сказал:

— Это не телефон. Вас не обидит мой вопрос, мисс Квест: у вас есть деньги?

Но она почему-то принялась уверять его:

— О да, конечно, сколько угодно.

И покраснела — так по-ребячьи прозвучал этот ответ.

Он с сомнением посмотрел на нее и сказал:

— Зайдите на минутку ко мне в кабинет.

Марта последовала за ним. Кабинетик был очень маленький: мистеру Джасперу стоило немалых усилий протиснуться между стенкой и углом большого письменного стола, чтобы сесть на свое место. Он предложил Марте стул.

Мистер Джаспер Коэн уже успел завоевать ее сердце благодаря одному обстоятельству, которое, казалось бы, должно было привести к прямо противоположным результатам: он был страшный урод. Впрочем, нет, не страшный, а скорее фантастический — такой урод, что трудно даже описать. Он был коротенький, квадратный, бледный; однако то же можно было бы сказать и про Джосса, его племянника, и про его брата Макса. Только он был не просто квадратный, а что называется «поперек себя шире», точно его надули или у него спереди вырос горб. Голова у него была огромная — большой белый покатый лоб походил на конус, обрамленный волосами, которые редкими жирными прядями прикрывали белую, вечно потную лысину, а над ушами курчавились, словно густой черный пух, что в глазах Марты придавало ему сходство с нежной, еще не защищенной волосами головкой ребенка. Лицо у мистера Джаспера было несоразмерно широкое, бледное и бугристое, с приплюснутым бугристым носом, большим ртом, лиловыми губами и ушами, торчавшими по обе стороны лица, как ручки штопора. Столь же необычными были и его руки: широкие ладони выглядели как белые пухлые подушки, пальцы были короткие, почти квадратные, с лопатообразными ногтями — словом, не руки, а страшное их подобие; они неуклюже рылись в ящике, ища что-то, и Марте, следившей за ними затаив дыхание, хотелось помочь мистеру Джасперу. Она бы с радостью сделала что-нибудь для него: ведь у этого урода было такое нежное, мягкое выражение лица, на нем читалось столько упорства и чувства собственного достоинства! Ясно было, что этот обиженный судьбою человек не намерен ни извиняться, ни требовать к себе снисхождения — ну что поделаешь, раз он такой! И Марта спрашивала себя: «Что же тогда уродство?» — адресуя свое негодование к природе; и, пожалуй, впервые в жизни возблагодарила судьбу за то, что родилась не безобразной уродиной, и хоть не первой красавицей, а все-таки бесспорно хорошенькой.

Наконец мистер Джаспер Коэн нашел то, что искал. Это была пачка банкнот; он неуклюже вытянул из нее пять бумажек, одну за другой, и сказал:

— Вы пока получаете еще очень мало, так вот… — Увидев, что Марта колеблется, он поспешил добавить: — Я должен был сам подумать, что у человека, только что приехавшего из деревни, может и не быть денег. И потом, вы ведь старый друг моего племянника. — Для него это был решающий довод, и Марта взяла деньги, но чувствовала она себя немного виноватой — ведь она не была хорошим другом Джоссу. Она так горячо принялась благодарить мистера Джаспера, что тот явно расчувствовался и, чтобы скрыть это, поспешно сказал: — Через денек-другой мы дадим вам работу. А пока учитесь чему можете: все здесь, должно быть, кажется вам странным, раз вы никогда еще не были в канцелярии.

Марта поняла, что разговор окончен, и направилась к двери. Уже открывая ее, она услышала, как он сказал:

— Вы меня очень обяжете, если не станете рассказывать о том, что здесь было, миссис Басс. Ей не к чему это знать.

Марта недоверчиво посмотрела на него: ей почудился в его голосе оттенок боязни, и она чуть не рассмеялась. Но он уже уткнулся в какие-то бумаги.

Едва Марта вышла из кабинета мистера Джаспера, как столкнулась с другим мистером Коэном, возвращавшимся к себе. Он показался ей настолько же несимпатичным, насколько симпатичен был его брат. Внешне ничем не примечательный — обыкновенный, хорошо одетый еврей, в полосатом деловом костюме, бледный, подтянутый, представительный, с резкими манерами, — он держался официально, точно стремился прикрыть врожденную раздражительность чисто показным доброжелательством. Казалось, все в нем было направлено на то, чтобы создать впечатление человека, внешне прямо противоположного своему брату: если брата распирало, то он был плоский и прямой, как доска. Гладкие волосы черной шапочкой лежали на его голове, движения рук были размеренны, а на каждом мизинце красовалось по массивному кольцу с печаткой; галстук покоился в безопасности под узенькой золотой цепочкой, золотая цепочка от часов ограждала его подтянутый живот.

Марта вернулась к своему столу, как раз когда остальные девушки входили в комнату, и провела весь остаток дня, наблюдая за ними. Ей незачем было говорить (хотя миссис Басс сочла необходимым сообщить ей это), что в их конторе легко работать. Здесь не чувствовалось спешки; и, если кто-либо из девушек делал перерыв в работе, чтобы поболтать или выкурить сигарету, они не прикидывались, будто заняты, случись кому-нибудь из компаньонов выйти из кабинета. Когда мистер Макс Коэн приносил работу для своей секретарши, он вежливо просил: «Не будете ли так любезны сделать мне это, когда кончите пить чай?» И секретарша сначала допивала чай и только потом уже бралась за то, что он принес. Все это казалось Марте странным, хотя она и не знала, что бывает иначе. Возможно, что она вспоминала рассказы отца о том, как он работал в какой-то конторе в Англии, — из этой конторы он и сбежал в Африку, решив, что уж лучше стать фермером. «Я просто не в силах был выдержать. День за днем и все одно и то же, проклятая рутина. А потом, благодарение Богу, началась война, вернуться же в контору после такой встряски было все равно что отправиться на каторгу — ведь сидишь и сидишь за столом, точно мышь в норе». Поэтому вполне возможно, что Марта подсознательно боялась тоже попасть в такое место, а оказалось, что здесь довольно приятно — правда, пока она еще и пальцем не прикоснулась к машинке.

В этот ее первый рабочий день произошло два события. За столом возле двери, в которую входили клиенты, сидела молодая женщина, обязанностью которой было взимать деньги с должников. Они Приходили один за другим, белые, черные и цветные, и вносили небольшие суммы в счет своего долга. Молодая женщина держалась с ними сугубо официально и бесстрастно — должно быть, поэтому шевельнувшаяся было в Марте жалость к клиентам тотчас заглохла. Но вот сразу после полуденного перерыва в комнату вошла оборванная женщина, неся по крошечному ребенку на каждой руке; обливаясь слезами, она сказала, что не может ничего заплатить, — не разрешит ли ей кредитор пропустить этот месяц? Бесстрастная молодая женщина стала возражать, нарочито понизив голос, словно в надежде, что женщина в лохмотьях тоже заговорит тише. Но все машинистки уже прекратили работу, и Марта заметила, что они то и дело поглядывают в сторону миссис Басс. Как и следовало ожидать, сборщица долговых взносов вскоре подошла к миссис Басс и попросила:

— Не могли бы вы поговорить с мистером Коэном? Ей ведь в самом деле трудно приходится, и к тому же она ждет еще одного ребенка.

— А кто виноват, что у нее каждый год по ребенку? — сухо спросила миссис Басс.

— Но…

— Не буду я просить мистера Коэна! Он снова уступит ей, а она все врет — я видела ее вчера вечером пьяной у Макграта.

Оборванная женщина принялась рыдать еще отчаяннее.

— Позвольте я всю объясню мистеру Коэну, позвольте я ему объясню, — молила она.

Миссис Басс упорно не отрывала глаз от машинки, пальцы ее со злостью барабанили по клавишам; наконец дверь у нее за спиной распахнулась, и появился мистер Джаспер Коэн.

— Что тут такое происходит? — мягко спросил он.

— Ничего, — возмущенно ответила миссис Басс, — ровным счетом ничего.

Мистер Коэн перевел взгляд со своих притихших служащих на плачущую женщину.

— Мистер Коэн… — зарыдала та. — Мистер Коэн, у вас доброе сердце… Вы же знаете, я стараюсь изо всех сил. Замолвите за меня словечко!

— Но ты ведь обещала, — начал было мистер Коэн и, тут же прервав себя, поспешно докончил: — Ну ладно, ладно, не плачь. Я свяжусь с нашими клиентами. Запишите, миссис Басс, чтобы не забыть. — И он поскорее нырнул в свой кабинет.

Женщина вышла из конторы, вытирая глаза, — прежде чем закрыть за собой дверь, она бросила победоносный взгляд на миссис Басс, а миссис Басс драматическим жестом уронила руки с клавиш машинки, точно пианист с рояля по окончании пьесы, и воскликнула:

— Ну, что я вам говорила?

Сборщица долговых взносов, не выдержав грозного взгляда этих голубых глаз, совсем смешалась, и вид у нее стал очень виноватый.

— Но он же имеет право решать, — пробормотала она.

— Да, — трагическим тоном сказала миссис Басс. — Да. Потому всегда так и получается. Я делаю все от меня зависящее, чтобы защитить его, но… Ну да ладно, вот переедем в новую контору, там подобных штук больше не будет, уж можете мне поверить!

И она снова принялась стучать на машинке.

Второе происшествие было похоже на первое. Чарли, конторский рассыльный, с подносом в руках, обносил всех чаем; затем подошел к миссис Басс и стал ей что-то говорить, а она слушала его, не снимая с клавиш священнодействующих рук, как человек, который не намерен отрываться от работы.

— Нет, — громко сказала она, — нет, Чарли, лучше и не проси: ничего не выйдет.

И продолжала печатать.

Чарли повысил голос, чтобы перекричать шум машинки, но миссис Басс лишь быстрее застучала. Он крикнул:

— Сударыня!

Она внезапно остановилась — наступила драматическая пауза, — миссис Басс метнула на него гневный взгляд, крикнула: «Нет», — и снова застучала. Чарли глубоко вздохнул, добродушно пожал плечами и вышел из комнаты. Миссис Басс тотчас сняла руки с машинки, оглядела комнату и, задыхаясь, спросила:

— Нет, как вам нравится эта наглость?

Девушки сочувственно рассмеялись: по-видимому, им было ясно, что она разумела под «наглостью». Марта, ровно ничего не понявшая, внимательно посмотрела на Чарли, когда он вернулся в комнату, чтобы собрать пустые чашки. Это был высокий красивый юноша с темной бронзовой кожей, маленькой щеточкой усов на верхней губе и беспечным взглядом. Он насвистывал себе под нос какой-то танцевальный мотив. Миссис Басс следила за ним, не переставая работать, и наконец, выйдя из терпения, резко окликнула его:

— Чарли!

— Да, сударыня? — тотчас же отозвался он, поворачиваясь к ней.

— Мы и без твоих насвистываний знаем, что ты чемпион по танцам, — заметила миссис Басс.

Она явно не собиралась продолжать на эту тему разговор и выслушивать его оправдания, ибо, вытащив из машинки лист бумаги, тут же вставила новый, даже не взглянув в сторону Чарли.

Чарли перестал свистеть и, не спуская с нее своих черных бойких глаз, хотел проскользнуть мимо ее стула к двери мистера Коэна.

— Не беспокойся, пожалуйста, я сама возьму его чашку, — решительно сказала она, вспыхнув от гнева, и метнула на него возмущенный взгляд. А он смотрел на нее, как бы принимая вызов, и в глазах его танцевали задорные огоньки.

— Чарли! — в ярости воскликнула она. — Не смей просить денег у мистера Коэна!

— Нет, сударыня, не буду, — покорно сказал он и снова с видом человека, подчиняющегося судьбе, пожал плечами. Затем насмешливо покосился на миссис Басс и вышел; не успел он прикрыть за собой дверь, как из коридора донеслось его пронзительное насвистывание.

— Ну, видали вы что-нибудь подобное? — спросила миссис Басс, едва не лишаясь чувств от возмущения. — Ведь он намеревался пройти мимо меня в кабинет мистера Коэна и выклянчить аванс!

— А сколько он получает? — невольно вырвалось у Марты, и она тотчас поняла, что задавать такой вопрос не следовато — или это надо было сделать в другом тоне.

— Пять фунтов в месяц, — вызывающе ответила миссис Басс. — По меньшей мере на четыре фунта больше того, что он заслуживает. Слыхали вы когда-нибудь, чтобы конторский рассыльный получал столько? Даже главный повар у Макграта и тот получает семь фунтов! Мистер Коэн у нас такой мягкосердечный…

И, чуть не задохнувшись от невыразимого возмущения, она снова принялась печатать с такой злостью, точно в нее вселился сам черт.

Марта невольно подумала о том, что сама она будет получать всего двенадцать фунтов десять шиллингов, но в ее душе тотчас возникли нелепые, с точки зрения окружающих, возражения: ведь если она стоит за «полное равенство всех рас», то должна приветствовать этот маленький шажок к достижению своего идеала. А с другой стороны, сказывалось и воспитание: Марта почувствовала себя оскорбленной. Она спросила сидевшую с ней рядом молодую женщину, в чем состоят обязанности Чарли, и услышала в ответ, что он разносит письма, а иные отправляет по почте, готовит чай и выполняет поручения работающих в конторе девушек.

— Чарли — это, я вам скажу, штучка! — добродушно добавила она. — Мистер Коэн уверяет, что в городе есть два щеголя: его брат — вы, конечно, понимаете, что речь идет о Максе, — и его рассыльный. — Она посмотрела на Марту: рассмешит ее эта шутка или нет, и, когда Марта улыбнулась, продолжала: — Мне нравится Чарли. Он куда лучше многих черномазых, а это уже кое-что, не правда ли?

Марта рассеянно пробормотала, что, мол, да, конечно, а сама тем временем вела спор с предрассудками, заложенными в нее воспитанием. Ей никогда еще не приходилось слышать, чтобы туземцу платили больше двадцати шиллингов в месяц. Старший бой у ее отца получал двадцать шиллингов, прослужив десять лет. С одной стороны, она в душе была благодарна мистеру Коэну за его щедрость — как по отношению к ней самой, так и к Чарли, а с другой — старалась побороть в себе какой-то новый, неведомый для нее страх, ибо теперь она не могла без страха думать о том, что расстояние между нею и Чарли определяется в семь фунтов десять шиллингов звонкой монетой.

В половине пятого произошло событие, которое, впрочем, едва ли можно было назвать так, поскольку, как поняла Марта, это происходило каждый день. Девушки уже закрывали чехлами свои машинки, когда дверь распахнулась и в комнату вошла высокая красивая женщина; она кивнула миссис Басс и остановилась подле нее. Миссис Басс взялась за телефонную трубку.

— Явилась наша красавица, — пробормотала соседка-блондинка, обращаясь к Марте. — Я бы не отказалась иметь такой костюм, а вы? Эти евреи никогда ни в чем не отказывают своим женам.

Ну конечно, разве можно было не назвать жену мистера Коэна красавицей? Но Марту сейчас волновало не это, а то, что не одна она будет ждать появления мистера Коэна из кабинета. Ей и в голову не приходило, что у него может быть жена, миссис Коэн. Впрочем, чувства ее очень быстро пришли в равновесие: этот случай еще раз доказывал, как несправедлив мир. «Ведь эта миссис Коэн, — решила Марта, — ни чуточки не красива, тогда как мистер Коэн — прекрасен душой и внутренним содержанием». Правда, в плане общепринятых норм его жену вполне можно было назвать высокой, тонкой и элегантной, но Марте было угодно назвать ее костлявой, рыжей и расфуфыренной. На ней был костюм по фигуре из белого крепа, белая шапочка с ниспадающими черными перьями и множество драгоценностей. Драгоценности были настоящие, но слишком яркие. Когда мистер Коэн вышел на звонок миссис Басс, Марта пожалела его, но, поняв, что все женщины вокруг испытывают к нему ту же жалость, она решила сначала разобраться в своих чувствах.

— Вот бедняга, — спокойно сказала миссис Басс, лавируя между столами и вихляя узкими бедрами, чтобы не задеть за острые углы. — Вот бедняга, — повторила она, натягивая черные замшевые перчатки. — А впрочем, это не мое дело.

И она вышла, держась на почтительном расстоянии от своего хозяина и его супруги и с завистью наблюдая за ними.

2

Когда Марта вернулась домой, она обнаружила, что приехали отец и мать, и очень рассердилась. Она ожидала увидеть их не раньше чем через неделю, и сейчас ей показалось чудовищной несправедливостью то, что ее на протяжении многих лет терзали какими-то необыкновенными приготовлениями к поездке за семьдесят миль, а вот для такой поездки, оказывается, не потребовалось никаких приготовлений. Мистер и миссис Квест приехали в город, как говорится, «на один вечер». Мистер Квест завел с хозяйкой, миссис Ганн, беседу о войне, как только миссис Квест дата ему возможность заговорить, — до этого она усиленно доказывала миссис Ганн, и та вполне с ней соглашалась, что девушки нынче пошли упрямые и непослушные. Марта слышала весь этот разговор, доносившийся с задней веранды через окно в потолке ее комнаты, но упрямо решила не выходить к родителям. Она сидела на постели и ждала предстоящего сражения.

Комната была большая, убого обставленная. Низкая, застланная белым, железная кровать, совсем как у нее дома, на красном цементном полу — простой коричневый мат из кокосовых волокон; широкое окно-дверь выходит в маленький садик, полный цветов. За садиком тянется широкий проспект, и шум стоит такой, что деревенской жительнице, привыкшей только к раскатам грома, кваканью лягушек да треску кузнечиков, трудно не замечать его. Сидя на кровати, Марта вдруг почувствовала, что шум действует ей на нервы. Барабанные перепонки у нее как бы жили самостоятельной жизнью — они мучительно, болезненно колебались, силясь защититься от грохота транспорта. В ушах у нее стоял немолчный гул. Огромный грузовик, с ревом пронесшийся по проспекту, словно проехал по ее телу, по крайней мере так ей казалось; оглушительно прозвенел велосипедный звонок, точно это было здесь, в комнате. Она сидела, прислушиваясь, мучительно ловя малейший звук, но в то же время не упуская нити разговора за стенкой. Ее отец явно завладел вниманием миссис Ганн: теперь говорил уже он один. «Да, это было недели за две до событий под Пасчендейлом, — услышала Марта. — И — хотите верьте, хотите нет — я предчувствовал заранее, как все произойдет. Я даже написал домой, что, мол, наверно, меня убьют. У меня было такое чувство, точно надо мной нависла черная туча или кто-то накрыл меня черным бархатным капюшоном. Я пошел проверить связь. А когда очнулся, то уже был на госпитальном судне». Опять эти слова преследуют ее — Марта не только рассердилась, но и испугалась. В то время как она пыталась разобраться в звуках улицы, чтобы, хоть это и трудно, немного привыкнуть к ним, а глаза ее рассматривали жесткий волосяной мат на полу, перед ее мысленным взором возникла опустошенная местность, поваленные деревья, разрытая, превратившаяся в месиво земля, клубок колючей проволоки, а на ней развевается какая-то тряпка — клочок мундира. Рев автомобильного мотора на улице вдруг превратился в звук летящего снаряда, и Марта попыталась стряхнуть с себя наваждение. На душу ей, точно глыба, навалилось что-то страшное, гнетущее, неотвратимое. Все это было так знакомо, так до ужаса знакомо: Марта даже знала, какие слова сейчас произнесет отец и каким тоном, и, хотя тон был ворчливый, в нем чувствовалась пугающая взволнованность.

Когда дверь распахнулась и вошли родители, Марта поднялась им навстречу с решимостью человека, готового противостоять любому моральному и физическому нажиму. Но вместо ожидаемой атаки миссис Квест лишь проворчала:

— Какая ты все-таки невежа: тебя приглашали пить чай, а ты даже не соизволила выйти к столу. — Совершенно так же миссис Квест стала бы ей выговаривать, если бы Марта была невежлива по отношению к гостям, приехавшим к ним на ферму; от удивления Марта слова не могла вымолвить. — Ну, моя дорогая, — оживленно продолжала миссис Квест, расхаживая по комнате, как если бы это была ее спальня, — я распаковала твои вещи и прибрала их — не знаю, заметила ли ты это; потом я передвинула кровать — она у тебя стояла на сквозняке, а тебе ведь нужно много спать… — Заметив выражение, появившееся на лице Марты, она суетливо продолжала: — А теперь нам с папочкой пора возвращаться на ферму. Право же, мы вырвались с большим трудом, но ведь ты — такое беспомощное существо! У тебя усталый вид, тебе надо пораньше лечь.

Марта, как всегда, постаралась побороть одолевавшую ее усталость и сказала себе, что глупо считать себя виноватой: она же не просила их уезжать с фермы и мчаться за нею в город. Кроме того, она решила немедленно перебраться в другую комнату, где не будет чувствоваться присутствие миссис Квест и ее влияние.

Мистер Квест стоял у окна-двери, повернувшись спиной к женщинам.

— Мистер Ганн, наверно, был прелюбопытный тип, — задумчиво пробормотал он. — Сражался на Сомме. Я, должно быть, прибыл туда через каких-нибудь две недели после него. Ты, Мэтти, непременно попроси миссис Ганн как-нибудь рассказать тебе о нем. Она говорит, что он умер от сильного отравления газами. Какое безобразие, что в военном министерстве ни один человек не подумал о тех, кто, получив увечье на войне, расплачивается за это болезнью много лет спустя. Она говорит, что он не получал никакой пенсии. Чертовски несправедливо. — Мистер Квест обернулся: лицо его было задумчиво, озабоченно. Он порылся в карманах своей рабочей куртки — он не любил переодеваться: в чем ходил на ферме, в том и в город ездил, — вытащил пузырек с лекарством и беспомощно посмотрел вокруг. — А где же стакан? — спросил он. Миссис Квест взяла у него лекарство, накапала нужное количество капель над умывальником, и он залпом выпил свою порцию. — Ну, поехали? — раздраженно спросил он. — Ведь нам ехать да ехать на нашей старой калоше.

— Сейчас, сейчас… — виновато засуетилась миссис Квест. Она передвинула что-то на туалетном столике Марты и переставила стул. Потом подошла к дочери, которая стояла в стороне, застыв в каком-то нервном враждебном оцепенении, потрепала ее по плечу, по волосам, по руке — так плохой скульптор неумело тискает и мнет уже испорченный им кусок глины. — У тебя усталый вид, — пробормотала она упавшим голосом. — У тебя усталый вид, надо выспаться… Ложись пораньше.

— Мэй! — раздраженно крикнул мистер Квест, и миссис Квест выбежала из комнаты.

Марта из окна наблюдала, как они отъехали в своей залатанной, дребезжащей машине с дверцами, привязанными веревкой, и она, подпрыгивая, покатилась среди новеньких машин. Люди оборачивались и сочувственно улыбались, глядя на это живое напоминание о том, что они живут в сельскохозяйственной стране — и притом в такой, которая еще только делает свои первые шаги. Марта тоже невольно улыбнулась. Она все еще стояла, оцепенев, посреди комнаты, и в ней крепло решение уехать отсюда — уехать немедленно.

В дверь постучали. Стук в дверь — проявление вежливости, к которой Марта не привыкла, — смягчил ее, и она любезно ответила:

— Войдите.

Вошла миссис Ганн, рослая женщина, грузная и рыхлая. У нее были выцветшие рыжеватые волосы, блеклые, но красивые голубые глаза, вид усталый и добродушный.

— Я с удовольствием побеседовала с вашей мамой, — сказала она. — Глядя на вас, я удивлялась: такая молодая и совсем одна. — Марта тем временем усиленно обдумывала, как бы повежливее сказать хозяйке, что она собирается съехать, но что миссис Ганн тут абсолютно ни при чем — просто так нужно, а миссис Ганн продолжала болтать, и у Марты не хватало мужества перебить ее. — Ваша мама говорила, что вы совсем ничего не едите, и просила последить за вами. Я сказала, что вы питаетесь на стороне, но я все сделаю, что от меня зависит.

— В этом не будет необходимости, миссис ван Ренс… — Марта спохватилась и, помолчав немного, смущенно добавила: — Я хочу сказать — миссис Ганн. Я ем как лошадь.

Миссис Ганн удовлетворенно кивнула.

— Судя по всему, у вас есть голова на плечах. Я и вашей маме сказала, что девушки в наше время пошли очень здравомыслящие. Моя Рози целых два года встречалась с мальчиками до замужества, и мне ни разу не пришлось на нее голос повысить. Все дело в том, чтобы мужчина помнил свое место; надо с самого начата показать ему, что задаром тут ничего не получишь. — Марта хотела было съязвить, но миссис Ганн подошла и поцеловала ее, и девушка сразу растаяла. — Если вам что-нибудь понадобится, обратитесь ко мне. Я знаю, молодежь не любит, когда к ней пристают. Но вы смотрите на меня, как на свою маму.

— Благодарю вас, миссис ван Р… миссис Ганн, — от всей души сказала Марта, и миссис Ганн вышла.

Марта осмотрелась вокруг с такой неприязнью, точно все здесь было чем-то заражено. Она заглянула в ящики: все вещи были уложены так, как нравилось ее матери, об этом говорила каждая складочка, каждый сгиб. Но ведь за комнату заплачено до конца месяца, подумала Марта, и ей не по средствам плюнуть на все и переехать. Она выбросила вещи на пол и снова уложила их по своему вкусу, хотя посторонний глаз не заметил бы никакой разницы; затем она передвинула кровать на то место, где, как ей казалось, та раньше стояла, — но Марта не отличалась наблюдательностью и потому не помнила точно, где же все-таки стояла кровать. Когда со всем этим было покончено, Марта почувствовала, что очень устала, и, хотя было еще рано, разделась и подошла к окну: мимо дома проносились машины, и свет их фар скользил золотыми бликами и полосками по ней и по цветам в саду, которые вдруг яркими пятнами выступали из тьмы. За садиком и улицей виднелись черные силуэты деревьев, выступавшие на темном ночном небе. Там был парк. А за ним — город, который представлялся Марте таким же средоточием всяческих увеселений, каким, судя по книжкам, были Лондон и Нью-Йорк. Она мечтала о той минуте, когда ей предложат приобщиться к удовольствиям этого города, а сама невольно сравнивала силуэты вырисовывавшихся перед нею деревьев с очертаниями зарослей у себя на ферме; и ей начало казаться, что поля фермы как бы вытянулись в ночи, словно длинная призрачная рука, и на руке этой, на широкой ладони, стоит она, Марта, совсем крохотная фигурка, и из этого надежного укрытия смотрит на свою будущую жизнь. А утром, когда она проснулась и увидела залитый теплым солнечным светом кокосовый мат на полу, то еще сквозь сон с удивлением подумала: что это случилось с бочкой водовоза? Наверно, тормоза отказали, оттого она так и громыхает. Марта села в постели, и мало-помалу до ее сознания дошло, что она не у себя дома: мозг подсказал ей, что это вовсе не водовоз, а фургон, развозящий продукты, и уши у нее сразу заныли, как бы протестуя против непривычного шума.

В конторе она всю первую половину дня старалась «не зевать», наблюдая, как работают другие служащие. А после завтрака мистер Макс Коэн принес ей документ и велел перепечатать. Марта так волновалась, что три раза начинала сначала, и, когда мистер Коэн пришел за ним, у нее было напечатано лишь: «Меморандум соглашения о продаже» — вкривь и вкось наверху листа. Он нетерпеливо заверил ее, что ничего страшного нет, пусть она не торопится, но Марта вся сжалась. Пальцы у нее дрожали и были точно налиты свинцом, в голове стоял туман. Перепечатать две страницы, написанные его убористым мелким почерком, — чисто и аккуратно, чтобы было приятно посмотреть, казалось ей в ту минуту непосильной задачей. Мистер Макс так и ушел домой, не подойдя больше к ее столу; а она, выбросив в корзину для бумаг с десяток испорченных листов, решила прийти на следующее утро пораньше и сделать работу до появления остальных.

Уже выходя из комнаты, миссис Басс спросила ее:

— А у вас есть диплом?

Марта ответила, что нет, она училась печатать дома. Миссис Басс ничего не сказала, а лишь рассеянно кивнула, глаза ее в эту минуту были всецело заняты созерцанием элегантной жены мистера Джаспера Коэна.

Марта вышла из конторы, чувствуя себя до того униженной, что ничего не видела перед собой. Она смертельно ненавидела закон и все, что с ним связано. И она сказала себе: «Не буду я всю жизнь печатать эту идиотскую тарабарщину».

Она стояла на углу — в сумочке у нее лежали деньги мистера Джаспера Коэна, или, вернее, то, что от них осталось, — и с завистью наблюдала за беззаботной толпой молодых людей и девушек, входивших в «Отель Макфата». Постояв немного, Марта пересекла улицу и вошла в редакцию газеты «Замбези ньюс». Она решила повидать мистера Спэра, старого журналиста, который знал ее, когда она была «еще ребенком». Иными словами — года четыре назад, когда она во время каникул гостила месяц у него в доме. Она пробыла в редакции не больше получаса и вышла оттуда растерянная, с пылающими щеками. То, что произошло, было так неприятно, что не хотелось даже вспоминать. Но ей следовало запомнить — и запомнить крепко, что она — человек без специальности. И только тут она наконец поняла, какое огромное одолжение сделал ей мистер Коэн. А потому на следующее утро она уже совсем в другом настроении сидела в конторе за своим столом. Она, конечно, «не зевала», но смотреть, как работают другие, у нее просто не было времени: еще задолго до того, как был перепечатан первый документ, на столе ее лежало уже несколько других, и не успела она оглянуться, как настал обеденный перерыв. Слишком уж она была неопытна. Напрасно она старалась уверить себя, что документы, которые вышли из ее машинки, аккуратно сколотые и скрепленные зеленой полоской бумаги — в точности такой же, какой скрепляла свои безукоризненные, изысканно отпечатанные документы миссис Басс, — были выполнены удовлетворительно. На лице мистера Макса Коэна не отразилось ничего, когда он взял их, слегка кивнув головой, но потом Марта увидела, что миссис Басс перепечатывает их. Больше ей уже ничего не давали. Целый день она протомилась без дела за рабочим столом, мучительно сознавая свою никчемность; ей бы очень хотелось убежать, и в то же время ее не оставляла мысль о том, что будет дальше.

— Нечего расстраиваться из-за таких пустяков, — успокоительно заметила пухленькая блондиночка мисс Мейзи Гейл, сидевшая рядом с Мартой. — Делай то, что можешь, и все. Я всегда так поступаю.

Марта почувствовала себя оскорбленной и ответила натянутой улыбкой. Затем ее позвали к мистеру Джасперу Коэну, и она вошла в его кабинет с сильно бьющимся сердцем.

Урод спокойно ждал в своем кресле. Марте показалось, что лицо его было бледнее обычного, а толстые, лиловато-коричневые губы несколько раз пошевелились, прежде чем произнести первое слово. Наконец он взял себя в руки. Распрямил в кресле свое неуклюжее тело, взял толстыми опухшими пальцами карандаш и мягко сказал:

— Мисс Квест, мы, видимо, ошиблись, поручив вам так скоро эту работу и потребовав от вас квалифицированного ее выполнения. Но мне казалось, вы говорили, что учились печатать.

— Да, я считала, что умею печатать, — уныло пробормотала Марта. И тут же почувствовала, что позволяет себе такой тон опять-таки потому, что родственники хозяина — ее друзья.

— Ну ничего, это дело поправимое. Самой вам научиться было, конечно, нелегко, а потому я вот что хочу вам предложить. Вы поступите в Политехнический институт и несколько месяцев позанимаетесь там стенографией и машинописью. А это время будете помогать мисс Гейл. Вам ведь все равно надо научиться подшивать бумаги, так что это не будет потерей времени — рано или поздно все пригодится.

Марта с радостью согласилась, но про себя отметила, что он считает работу в помощь мисс Гейл чем-то ниже ее достоинства. Она была удивлена и польщена: все девушки, работавшие в конторе, казались Марте неизмеримо выше ее, они были такие уверенные в себе, такие опытные, она видела их как бы сквозь увеличительное стекло. А кроме того, Марта поняла, что мистер Коэн хочет преподать ей урок — правда, очень мягко и тактично — и она должна внимательно выслушать его.

— Видите ли, мисс Квест, вы ведь еще очень молоды — надеюсь, вы не обидитесь на мои слова? Девушка вы, безусловно, неглупая и… если уж позволите говорить прямо — вы же не собираетесь завтра выходить замуж, не так ли? — Он улыбнулся с неуверенным видом человека, который пытается говорить шутливо, но шутливый тон дается ему с трудом. Марта тотчас рассмеялась, и он благодарно стал вторить ей. — Нет, конечно нет. Когда человеку восемнадцать лет, можно не торопиться. Не следует выходить замуж слишком рано. Правда, у нас в стране ранние браки, кажется, входят в обычай — впрочем, это не мое дело. Так вот: многие девушки работают в конторе только для того, чтобы скоротать время до замужества, ничего дурного, конечно, в этом нет, — поспешил он заверить Марту. — Но я, вернее, мы придерживаемся на этот счет, пожалуй, несколько необычных взглядов: мы не считаем, что замужние женщины — плохие работники. Некоторые фирмы увольняют женщин, как только те выходят замуж. Ну а у нас, как вы, вероятно, заметили, все старшие секретари — замужем.

Еще одно унижение, подумала Марта: ей следовало все это подмечать, а она не подметила.

— Я — вернее, мы полагаем, что, если девушка иной раз повеселится, это вовсе не значит, что она должна плохо работать, но я рекомендовал бы вам не брать пример с некоторых девушек — о, это, безусловно, ценные работники, и мы, конечно, не могли бы без них обойтись, но они, по-видимому, считают, что раз они когда-нибудь выйдут замуж, то больше с них уже и спрашивать нечего.

Марта быстро взглянула на него — в его голосе прозвучала обида, но это, конечно, никак не могло относиться к ней. Мистер Коэн снова переменил положение своего неуклюжего тела, повертел в руках карандаш, хотел было что-то сказать, но передумал и вдруг заявил:

— Вот, по-моему, и все. Надеюсь, вы извините меня за то, что я все это вам выложил. Я убежден, мы убеждены… короче говоря, вы, несомненно, способная девушка, мисс Квест, и я надеюсь, что вы приложите к делу ваши способности: ведь хорошие секретари — большая редкость. Не правда ли, удивительно: это в наше-то время, когда большинство женщин готовятся к секретарской работе! — Он помолчал, подумал и сказал: — Надеюсь, вы не считаете профессию секретаря никудышной?

Марта заверила его, что хочет стать хорошим секретарем, хотя в глубине души была возмущена: да она способна на гораздо большее! Она поблагодарила мистера Коэна, вернулась к своему столу и уселась за него. Работы для нее по-прежнему не было. Сначала она ждала, чтобы кто-нибудь сказал ей, что делать, но потом ее вдруг осенило, что она сама должна позаботиться о себе. Тогда она подошла к миссис Басс и стала расспрашивать ее о Политехническом институте. Лицо миссис Басс прояснилось и выразило явное облегчение, показавшееся Марте оскорбительным. Она взяла со стола листок бумаги, на котором было напечатано расписание занятий, и разразилась следующей тирадой, делая паузу после каждой фразы, чтобы Марта имела время выразить согласие с ее доводами:

— Я рада, что вы не лишены здравого смысла… Вы не хотите походить на этих девиц, которые сидят тут, не спуская глаз с часов, и только и ждут, когда пробьет половина пятого и за ними придут их дружки, а потом пляшут всю ночь и на следующий день являются на работу без сил и только зевают… У нас уйма работы — уж можете мне поверить — для тех, кто хочет заниматься делом. — И устремив свои небесно-голубые глаза на Марту, она заметила: — Когда у вас такой замечательный хозяин, как мистер Коэн, разве не хочется всю душу вложить в работу? — Марта сказала, что да, конечно. Но разговор на этом не кончился. — Я пошла работать с пятнадцати лет, все время работала в Англии — я только два года назад приехала сюда, — а в Англии девушке, чтобы прожить, надо очень хорошо работать, это не то что здесь, где можно выйти замуж, стоит только захотеть. Так вот, за всю свою трудовую жизнь я ни разу не встречала такого человека, как мистер Коэн. — Марта сказала, что да, конечно, но миссис Басс не отставала: — У него сердце такое же большое, как он сам.

Тут уж Марта от всей души сказала «да» — и была отпущена с миром.

Вот теперь Марта поняла — но лишь после того, как ее ткнули носом, — какое разделение существует между всеми этими женщинами, сидящими в конторе. Когда мисс Гейл, перегнувшись к ней, прошептала, точно школьница: «Ну что, легко отделались?» — Марта холодно ответила: «Я буду учиться в Политехническом». И мисс Гейл, пожав плечами, с равнодушным видом отвернулась, как бы показывая, что ее ничуть не трогает такое предательство. А Марта с завистью и восхищением перевела взгляд с той группы, к которой она была причислена, на четырех секретарей и двух бухгалтеров, сидевших рядышком над толстыми книгами; она решила добиться высокой квалификации, и глаза ее приняли укоризненное выражение, когда она снова посмотрела на довольную собой и всем окружающим мисс Гейл.

Эти девушки, к которым принадлежала мисс Гейл, отличались от остальных не столько молодостью или привлекательностью, сколько каким-то снисходительным выражением лица — они словно делали кому-то одолжение, выполняя свои обязанности, которые они вовсе не считали обязательными.

После работы Марта отправилась в Политехнический институт, который находился на той же Фаундерс-стрит, всего в каких-нибудь ста ярдах от конторы. Низкое бурое здание — когда-то в нем, должно быть, сдавались меблированные комнаты — сейчас так и кишело людьми, вход в него был положительно забаррикадирован велосипедами. Марта, которая ничего не умела делать наполовину, записалась на ежедневные вечерние занятия и отправилась домой через парк, по белевшим среди темных деревьев дорожкам; она уже видела себя на месте миссис Басс. Видение это было столь же ярким и радужным, как и те, которые она рисовала себе раньше, мечтая о том, что станет художницей, или балериной, или оперной певицей, — подобно большинству современной молодежи ее возраста, она в воображении перепробовала уже все профессии.

Когда Марта подошла к дому, ей на минуту показалось, что она заблудилась, ибо сквозь легкие занавески на застекленной двери она увидела незнакомый силуэт. Наконец она нерешительно вошла: посреди ее комнаты стоял какой-то молодой человек.

— Вы Марта Квест? Моя мама получила письмо от вашей матушки и…

Он умолк и внимательно оглядел Марту: он был с ней холодно-вежлив, и тон его как бы говорил: «Я только выполняю данное мне поручение».

На вид ему было лет двадцать. Марта до сих пор видела лишь выросших на открытом воздухе деревенских крепышей да братьев Коэн — единственных студентов, притом будущих, с которыми ей приходилось встречаться, не считая ее брата, тоже студента, но не по призванию, а силою обстоятельств, и Донаван Андерсон показался ей человеком совершенно необычным. Это был высокий, широкоплечий и красивый малый в хорошо сшитом летнем костюме; на пальце у него блестело массивное золотое кольцо с печаткой. Марта не отличалась особой наблюдательностью, но широкие плечи означали в ее представлении мужественную внешность, и она оглядела Донавана, невольно ища в нем соответствующие черты; однако рубашка у него на груди, под синим галстуком, западала, тогда как на Билли или на ее брате она вздымалась бы горой, а под рукавами ощущались бы крепкие мускулы. Переведя взгляд вверх от впалой груди молодого человека, она увидела загорелое лицо с правильными чертами — довольно крупный нос, квадратный подбородок, высокий лоб — и несоответствующее всему этому выражение слабости.

Он сказал любезно:

— Мы с нетерпением ждали прелестную девушку, выросшую среди сельских просторов: до нас дошел слух, что вы прекрасная спортсменка и охотница.

Услышав это «до нас», Марта в изумлении уставилась на него, а потом со смехом заверила, что терпеть не может спорт, точно признание в любви к спорту заранее обязывало ее быть ловкой и грациозной.

— Вот это приятное открытие, потому что сам я — комнатное растение, а тут я был бы обязан изобретать для вас всякие подвижные развлечения.

Марта ядовито заметила, что ее удивляет, почему это он был бы обязан, на что юноша любезно рассмеялся и сказал:

— Ну, в таком случае я поведу вас в кино, а потом вы заедете к нам, чтобы познакомиться с мамой. Этого очень хотят обе наши мамы.

Марта сказала, что она с удовольствием принимает его приглашение, и они договорились встретиться завтра вечером, а это означало, что ей придется пропустить первый урок по стенографии. Затем они сообщили друг другу, что отныне он будет называть ее Мэтти, а она его — Дон. Мама, сказал Донаван, зовет его Донни, но такие уж эти мамы, ничего с ними не поделаешь. Он весьма галантно пожал руку Марты, попросив завтра не опаздывать, потому что единственное, чего он терпеть не может, это ждать девушек, и ушел. Марта бродила по комнате, чуть не задыхаясь от восторженного волнения: она уже представляла себе Донавана в роли возлюбленного и какая это будет необыкновенная, романтическая любовь — совсем как в книгах. Но надо еще дожить до завтрашнего вечера; Марта сгорала от нетерпения, но в ту самую минуту, когда она решила лечь спать, чтобы как можно больше времени провести в забытьи, к ней постучали, и миссис Ганн заботливо осведомилась, не хочет ли Марта поужинать. Марта отказалась, и только потому, что миссис Ганн сказала это заботливым тоном, сразу заставившим Марту ощетиниться. А ведь она питалась почти одним воздухом с тех пор, как переехала в город: у нее было слишком мало денег, чтобы «транжирить их на еду». Иными словами, она еще была в том периоде своей жизни, когда мысли неотступно возвращаются к вопросу о еде — и не потому, что хочешь чего-нибудь съесть, а потому, что думаешь, как бы не съесть. Вспомнив, что надо все же подкрепить свои силы, Марта тотчас представляла себе, как это отразится на ее фигуре, и затем нервным жестом проводила рукой по бедрам, точно хотела снять лишний жир. В этот вечер, прежде чем лечь в постель, она выгладила платье, которое решила надеть завтра. Какой-то инстинкт, о существовании которого она и не подозревала, подсказал ей, какое из ее платьев понравилось бы Донавану, и этот же инстинкт заставил ее с чувством удовлетворения провести рукой по бедрам и ногам. За последние два года она так похудела, что тазовые кости выступали под кожей, — какая радость! И сейчас, укладываясь спать, она дала себе обет ни в коем случае не полнеть.

На следующий день Марта помогала мисс Гейл подшивать и регистрировать бумаги и обнаружила, что эта особа не такая уж плохая девушка; они понравились друг другу, и за этот день миссис Басс не раз сурово поглядывала на них, а они виновато понижали голос.

Не успели девушки оглянуться, как пробило половина пятого, и Марта помчалась домой переодеваться, хотя Донаван должен был прийти не раньше шести. Она намазала лицо кремом, напудрилась и привела себя в порядок с помощью большого и маленького зеркал и ванны, расположенной рядом с ее комнатой, — ведь ей никто не мешал: миссис Квест была далеко. Итак, она приняла ванну, сделала маникюр и впервые — с чудесным ощущением, что она совершает что-то порочное, — педикюр, напудрила плечи, пощипала брови, хотя в этом не было никакой надобности, и уложила волосы, — точно выполняя чью-то волю, точно темные мечтательные глаза Донавана подсказывали ей, что делать и как должны лежать ее волосы на плечах. Впервые она познала то особое волнение, с каким женщина одевается для мужчины, — отец никогда не замечал, что на ней надето, пока она сама не спрашивала его мнения; брат ограничивался лишь насмешками, а вот Билли ван Ренсберг готов был одобрить все, что бы она ни надела.

Но когда Донаван явился и она предстала перед ним (по-прежнему подчиняясь какой-то неведомой силе), он повел себя совершенно неожиданно: Марта никогда бы не подумала, что мужчина может себя так вести. Он оглядел ее, критически, даже глубокомысленно, прищурившись, и, склонив голову набок, обошел вокруг. Но она не могла бы на него обидеться, таким бесстрастным оком он на нее смотрел.

— М-да, — пробормотал он, — м-да, но…

Он откинул ей волосы со лба, снова посмотрел, потом придал прическе прежний вид и кивнул. Все это вызвало у Марты очень странное ощущение: точно он не только рассматривает ее, а как бы сам становится ею и облекается в ее платье. Казалось, ею завладело другое существо — странное это было чувство, и оно вызывало в Марте еле уловимое, но бесспорное отвращение.

Произведя столь длительный и тщательный осмотр Марты, Донаван задумчиво произнес:

— Знаете, моя дорогая, чего не хватает этому платью? Вам не хватает… — Он подошел к платяному шкафу с таким видом, точно многие годы пользовался им, открыт дверцу и стал рыться в ее платьях, словно искал что-то вполне определенное. — Вы должны завтра купить черный лакированный пояс, — решительно сказал он. — Дюйма в полтора шириной, с маленькой плоской пряжкой.

И Марта вполне согласилась с ним: именно это ей и нужно.

— Вы должны непременно посоветоваться с мамой насчет платьев, — любезно продолжал он. — Она большой знаток по этой части. А теперь пошли: она не любит, когда ее заставляют ждать.

И он повел Марту к своей машине. Это был маленький открытый автомобильчик темно-зеленого цвета, старенький, но так и сверкавший свежей краской. И когда Донаван забрался на переднее сиденье и небрежно откинулся на спинку в ожидании Марты, у нее мелькнула мысль, что он положительно создан для этой машины, а машина — для него.

— Нравится? — безразличным тоном спросил он. — Купил в прошлом месяце за двенадцать фунтов десять шиллингов. Мы, мелкие государственные служащие, вынуждены довольствоваться крохами с чужого стола.

Сказал он это совершенно спокойно, отлично сознавая, что может быть доволен и собой, и своей машиной.

Ехать им было недалеко; оставив позади улицу, застроенную старыми домами, возведенными в период между 1900 и 1920 годами, они прокатили с полмили по обсаженной деревьями пыльной дороге и увидели дощечку, которая гласила: «Поселок Веллингтон». Тут они свернули на другую пыльную дорогу, которой со временем также предстояло стать улицей, окаймленной двумя рядами домов — их цементные фундаменты уже вырисовывались на голой земле, и повсюду стояли штабеля красного кирпича.

— Мы уже давно забрались сюда и одними из первых купили участок, когда землю еще продавали за бесценок, а сейчас она дорого стоит. Со временем здесь будет, конечно, самое модное место, — продолжал Донаван, и Марта про себя отметила, как искусно он умеет обратить ее внимание именно на то, что следует похвалить, например на свою машину. Так же было и с домом, когда они подъехали к нему. Это был единственный достроенный дом — узенькая кирпичная коробочка с круглыми, как отверстия скворешен, окнами, разукрашенная множеством железных завитушек. — Маме хотелось, чтобы дом был в испанском стиле, — заметил Донаван, видимо разумея железные украшения. И опять у Марты возникло ощущение, что он подсказывает ей, как надо думать.

Пока они ждали миссис Андерсон, Донаван показал Марте комнаты первого этажа; обстановка в них была изящная и дорогая — по крайней мере, так утверждал Донаван; ее похвалы, видимо, вполне удовлетворили его, ибо ее вежливость легко было принять за то же, чем являлся его небрежный тон. А Марта старалась подладиться под Донавана — ее опять-таки принуждала к этому какая-то внешняя сила, однако подчинялась она только потому, что где-то в глубине души тихо, но отчетливо звучал голос, говоривший, что все это никак ее не затрагивает. Потому-то ей так легко и просто с ним, что он ей безразличен. Наконец они уселись в большой гостиной, и тут произошел инцидент, окончательно утвердивший Марту в этом мнении. Она подошла к большой книжной полке и потянулась было за книгой: ей хотелось узнать, что за люди здесь живут, — она всегда смотрела книги, впервые попав в дом.

— Знаете, дорогая, — услышала она голос Донавана, — не стоит тратить время на это чтиво. Вы во всем доме не найдете ни одной новинки.

Не снимая руки с корешка, Марта обернулась к Донавану и осуждающе, с насмешкой посмотрела на него, точно не могла поверить, что правильно его расслышала.

— Как это понять — ни одной новинки? — спросила она таким тоном, какого он у нее еще не замечал, да едва ли и мог заметить за то короткое время, что они были знакомы.

— Мама забыла послать в Англию заказ на новые книги. Все это — прошлогодние боевики.

Марта с минуту смотрела на него, потом на лице ее промелькнуло подобие улыбки и тотчас исчезло; она сняла руку с книги и опустилась в кресло — вся ее поза говорила о готовности покорно следовать его велениям. В эту минуту в комнату вплыла миссис Андерсон; протянув Марте руки, она вынудила ее подняться, окинула быстрым критическим взглядом, ничего не упустив, и только уже после этого коснулась надушенной щекою щеки девушки — из опасения стереть свой грим. Затем Марте было разрешено снова усесться в кресло, а миссис Андерсон повернулась к сыну и подставила ему щеку для поцелуя.

На миссис Андерсон, высокой, дебелой женщине, туго затянутой в корсет, было черное шелковое платье с белой отделкой; светлые волосы ее были завиты по моде, но крупные белые руки как-то не вязались со всем обликом этой дамы, занятой только собой и своими туалетами. Она опустилась в низкое кресло, обитое пунцовым атласом, а сын сел напротив — по-видимому, это вошло у них в обычай. И они принялись ласково и добродушно подтрунивать друг над другом: мать — над тем, что он утром так опоздал к завтраку, а сын — что она всю первую половину дня провела у парикмахера, а сейчас надела такое платье — сразу видно было, что оно новое и дорогое. Марта сидела и слушала — при всем желании она не могла бы принять участие в разговоре, и вовсе не потому, что хозяева были намеренно невежливы: просто у них была такая манера, поддразнивая друг друга, выяснять, кто что делал. И как только миссис Андерсон выяснила, что Донни все же не опоздал в контору, что он завтракал с такой-то девушкой и собирается пойти с Мартой туда-то, а Донаван сказал ей, что она должна рано ложиться спать, «потому что пожилым женщинам нужно хорошенько высыпаться», — и был выруган за дерзость, — миссис Андерсон встала и снова поцеловала Марту. Вернее, она сделала вид, что собирается поцеловать, а на самом деле опять лишь слегка приложилась щекой к щеке Марты и попросила извинить ее: она сегодня приглашена на обед, и «молодым людям придется развлекаться самостоятельно». Затем она велела Донавану проследить, чтобы отцу был отнесен наверх поднос с едой — он сегодня не будет обедать со всеми.

И она с легкостью судна, несущегося на всех парусах, устремилась к двери, шурша юбками и небрежно держа за уголок малиновый шифоновый платочек.

— Интересно, с кем это ты сегодня обедаешь? — неожиданно бросил ей вслед Донаван ворчливым и обиженным тоном, какого Марта до сих пор от него не слыхала.

Миссис Андерсон остановилась спиной к ним — во всей ее позе чувствовалась настороженность — и начала перебирать лепестки желтых маков, стоявших в вазе на низеньком столике у двери.

— Ты никого из них не знаешь, дорогой, — уклончиво ответила она, но в голосе ее явственно прозвучали предостерегающие нотки. Она зацепилась платочком за мак, цветок выпал из вазы — он лежал теперь на полированном столике в луже воды. Марта, наблюдавшая за миссис Андерсон (Донаван не мог видеть мать, ибо он стоял, сердито отвернувшись), заметила, как потемнело вдруг от гнева ее красивое холеное лицо. — А, черт! — раздраженно пробормотала дама, покосившись на сына.

Она поспешно вытерла пролитую воду платочком и осторожно зажала комочек мокрой материи между большим и указательным пальцами, тогда как по лицу ее медленно разлилась улыбка и она посмотрела на Марту смеющимся и шаловливым, но почему-то виноватым взглядом; и хотя Марта не понимала, какой проступок ей предлагали совместными усилиями скрыть, она невольно улыбнулась в ответ. Увидев улыбку Марты, Донаван повернулся к матери — он был явно недоволен. Миссис Андерсон подплыла к нему, держа в руках мак, наклонилась и воткнула цветок в петлицу.

— Это моему маленькому мальчику, — пробормотала она и поцеловала его в макушку. Потом длинным крепким пальцем растрепала его тщательно причесанные волосы и взъерошила ему хохолок, отчего у Донавана сразу стал дурацкий вид. — Ну до чего же он мил, — заметила она. И снова прикусила язык, лукаво улыбнулась Марте, заглянула в укоризненные глаза сына, смотревшего на нее в упор, и вдруг покраснела. — Я опаздываю, — решительно заявила она и выскользнула из комнаты, снова задев юбкой стоявшие у двери цветы.

Донаван неподвижно сидел в кресле и, нахмурившись, осторожно приглаживал волосы рукой с наманикюренными ногтями. Когда он наконец заговорил, Марта была поражена — куда девалась вся его самоуверенность: перед нею был покинутый ребенок, говоривший срывающимся, жалобным голосом.

— Она каждый вечер уходит, и отцу волей-неволей приходится это терпеть. Одному богу известно, как он может целыми днями сидеть у себя в комнате и читать… — Он спохватился, вскочил и сказал уже совсем иным, обычным тоном: — Ну ладно, пойдемте посмотрим, что моя заблудшая мамаша оставила нам поесть.

Они уселись на противоположных концах длинного обеденного стола; прислуживал им туземец в традиционной форме — красная феска, белоснежная куртка, бесстрастное лицо. Через некоторое время он явился с подносом и подошел с ним к Донавану. На подносе был лишь поджаренный хлеб, вареное яйцо и кусочек дрожащего зеленого желе…

— У моего отца язва желудка, — пояснил Донаван таким тоном, точно это было для него личным оскорблением. — Унесите это, — сказал он, махнув слуге рукой. — А впрочем, нет, подождите. — Поднос снова поставили перед Донаваном; его губы медленно искривились в злой усмешке, очень похожей на усмешку его матери, он вынул из петлицы желтый мак, просунул его в кольцо с салфеткой и вторично махнул рукой, чтобы унесли поднос. — Ну вот, — с напускной ворчливостью заметил он, — вы и заглянули в семейную жизнь Андерсонов.

Однако смотрел он на Марту так, точно требовал от нее ответа, а она еще не в состоянии была его дать. Ей было жаль Донавана, но ей ни разу еще не приходилось сталкиваться с пожилыми дамами (ведь ее новой знакомой было по меньшей мере лет пятьдесят), которые обладали бы таким капризным очарованием, как миссис Андерсон. Кроме того, слово «язва» задело ее глубже, чем она хотела бы. Наконец она со вздохом сказала:

— Да, нелегко все это, правда?

Но, должно быть, она хватила через край, ибо Донаван тотчас встал на защиту матери и принялся объяснять Марте, как тяжело ей жить с мистером Андерсоном.

Когда они встали из-за стола, он сказал:

— А теперь нам надо спешить. Наверно, я должен познакомить вас с папой? А впрочем, нет. Вам ведь вовсе не хочется с ним знакомиться, правда?

И Марта направилась вслед за ним к машине. За все время, что она была в этом доме, она видела этого старого джентльмена всего пять-шесть раз. Когда-то он занимал большой пост на государственной службе — что-то связанное с финансами, — небрежно пояснил ей Донаван. Если мистер Андерсон спускался к столу, то сидел молча, но Марта привыкла к тому, что отцы обычно сидят за столом молча, а Донаван и его матушка трещали вовсю. В гостиной же он совсем не появлялся — тут царили мать с сыном, они сидели в низких креслах, обтянутых малиновым атласом, флиртовали, болтали, пикировались, зорко и настороженно следя друг за другом. Марта испытывала не меньшее облегчение, чем они, когда мистер Андерсон предпочитал оставаться в своей комнате, — уж больно не по годам она была чувствительна, но, когда он появлялся, она, несмотря на мучительную неловкость, глаз не могла оторвать от этого замкнутого и молчаливого человека, похожего в своем хорошо сшитом костюме на маленькую разряженную обезьянку, но обезьянку старую и грустную. Марта переводила взгляд с него на обаятельного молодого человека, его сына, и спрашивала себя: не приведут ли некоторые черты его характера, проявляющиеся пока в раздражительности и любви поныть, к тому, что и он станет таким же, как отец, — желчным, но ученым затворником, который будет безвыходно сидеть среди своих книг? Но нет, такое превращение невозможно. И потом, почему Марта решила, что мистер Андерсон — человек ученый? Просто потому, что он много читает? Он представлялся ей неким романтическим героем, действующим на фоне библиотечных полок, уставленных томами в строгих темных кожаных переплетах.

Однажды Марта явилась к Андерсонам и, обнаружив, что дома никого нет, поднялась наверх, в комнату мистера Андерсона, с апломбом хорошенькой девушки, привыкшей всюду встречать радушный прием, открыла дверь и вошла — однако входить сюда таким способом ей не следовало. Мистер Андерсон читал, сидя в большом кресле у окна, из которого открывался вид на вельд, как бы исчерченный сетью телеграфных проводов. Марта инстинктивно согнала с лица чарующую улыбку, услышав ворчливый голос, каким он спросил, что ей надо, села и решила поинтересоваться, что он читает, в полной уверенности, что нашла ключ к этому человеку. Но ее расчет оказался неверным. Он пробормотал что-то и, радуясь возможности не читать, отложил книгу в сторону. Марта успела прочесть название книги — «В три дня на Луну», — причем на обложке было изображено нечто похожее на бомбу с окном, из которого выглядывали полуголые мужчина и женщина. Возле кресла мистера Андерсона громоздились десятки таких книг. А на столе лежали выпуски «Синей книги», официальные отчеты и вырезки из газет; и тут Марта наконец поняла, что по-настоящему интересует его: он заговорил о недавно учрежденной правительством комиссии по изучению роста народонаселения, но тотчас же оборвал себя, заметив с горечью:

— Впрочем, в мои шестьдесят лет слишком поздно заниматься этим.

Волнуясь, Марта сказала, что этим мог бы заняться Донаван, но мистер Андерсон, как видно, считал, что ни его сын, ни Марта не годятся для такого рода занятий.

— Вам, конечно, все это кажется скучным, — ворчливо заметил он. — Но в свое время… Впрочем, теперь, как видно, проблемы пола заслоняют все остальное.

Марта смутилась, но не по той причине, по какой думал он. Услышав донесшиеся снизу голоса и смех, она поднялась и (машинально улыбаясь «чарующей» улыбкой, опять-таки благодаря незримому влиянию матери и сына, к которым ей предстояло присоединиться) поблагодарила за приятно проведенное время.

— Ладно, ладно, — снисходительно кивнул мистер Андерсон и снова углубился в научную фантастику.

Марта вышла от него с болью в душе: какой кошмар — сидеть целыми днями перед окном и смотреть на выжженную солнцем траву; но еще сильнее говорил в ней страх, который вызывала уже одна мысль, что в шестьдесят лет человеку только и остается смотреть в окно, листать скучные газетные отчеты да плохие романы.

Но в тот вечер, когда Марта впервые переступила порог этого дома, ее представление о мистере Андерсоне ограничилось подносом, на котором стояла пища для больного и лежала салфетка в серебряном кольце с воткнутым в него желтым маком.

Марта спросила, какой фильм они будут смотреть, и Донаван ответил, что ходит только в «Регал», таким тоном, точно хотел подчеркнуть, что и она должна следовать его примеру. Она промолчала, пытаясь про себя одобрить такой способ выбирать развлечения, но тут они приехали. «Регал» представлял собою большое обветшавшее здание в центре города, пестро разукрашенное цветными лампочками и афишами с изображением кинозвезд. Когда они вышли из машины, Донаван взял Марту под руку, и Марта инстинктивно посмотрела вокруг, пытаясь понять, почему он это сделал, ибо это как-то не вязалось с общей линией его поведения. Они медленно пробирались среди публики, стоявшей кучками, — оказывается, Донаван знал здесь почти всех; он с довольным и оживленным видом раскланивался направо и налево, и Марта почувствовала, что заражается его настроением; хотя тротуар, по которому она ступала, был обычным грязным городским тротуаром, афиши на стенах — аляповатыми, Марте казалось, что она попала в страну своей мечты. Все вокруг были молоды, группами стояли молодые люди и девушки, все они знали друг друга или, по крайней мере, так казалось; когда она и Донаван медленно пробирались сквозь толпу, все им улыбались — смущенная Марта даже не видела лиц, но десятки рук тянулись к ней для рукопожатия; когда же она и ее спутник наконец выбрались из переполненного фойе и стали подниматься по лестнице, до Марты — словно издалека — донесся его голос:

— Ну и успех, Мэтти! До чего же все они хотели поглазеть на новую девушку, приехавшую в наш город!

Пораженная Марта оглянулась на толпу, которую Донаван назвал собирательно «они», и увидела десятки пар глаз, следивших за ней. Тогда она выпрямилась, тряхнула головой, отбрасывая волосы со лба, и продолжала подниматься по лестнице, поддерживаемая Донаваном, — впрочем, как только толпа осталась позади, Донаван тут же выпустил ее локоть.

— Ну, вот вы и совершили свой первый выезд в свет, — довольным тоном снова заметил он.

Марта обозлилась; вернее, сидевшему в ней критически настроенному бесенку не понравился этот тон ублаготворенного собственника. И в то же время ее охватило приятное волнение от сознания, что на нее смотрят, ею любуются; в полном смятении чувств входила она в кинозал — тут Донаван снова начал приветливо махать рукой и перекликаться с бессчетным множеством знакомых. Марта предполагала, что ее всецело захватит фильм, ибо это была первая картина, которую она видела в своей жизни, если не считать нескольких фильмов в школе. Но очень скоро выяснилось, что Донаван ходит в кино вовсе не для того, чтобы смотреть фильмы. Фильм шел, а Донаван разговаривал с ней и с теми, кто сидел позади, — вообще в зале все время перешептывались, и когда кто-нибудь гаркал: «Тише!» — тишина наступала только на минуту. В перерыве Марта ела в фойе мороженое вместе с несколькими молодыми людьми, которые ей, видимо, уже были представлены, так как они называли ее Мэтти и не только знали, где она работает, но и где живет; а один юноша даже спросил, не может ли он завтра вечером зайти за ней к миссис Ганн, однако Донаван оборвал его, заявив, что этот вечер у Марты уже занят. Ей это не понравилось. Когда же они вернулись на свои места, Донаван заметил:

— Вам вовсе ни к чему общаться с этими типами из Спортивного клуба, дорогая моя. Они нам не компания.

По окончании фильма Марта вместе со всеми, кто был в кино, — такое у нее во всяком случае создалось впечатление, — отправилась к Макграту. Зал у Макграта был большой; коричневый с бежевым потолок, разделенный на квадраты, казался огромной глыбой лежалого шоколада, из которого наделали замысловатых завитушек, кругов, раковин и цветов, а сверху щедро помазали шваброй, окунув ее в золотую краску. Стены были тоже все в лепных украшениях и сверкали позолотой.

В центре высились грузные раззолоченные колонны, как бы делившие ресторан на части. Весь этот старомодный зал был заставлен тонконогими столиками из черного стекла и хромированными стульями, на которых восседала молодежь. Лишь через несколько минут до сознания Марты дошло, что в комнате играет оркестр, и на эстраде, украшенной, точно алтарь, цветами и статуями, она увидела пять-шесть мужчин в черных фраках, движения которых говорили о том, что они исполняют что-то; когда же она напрягла слух, до нее донеслись звуки вальса. Музыканты, не переставая играть, смеялись, болтали друг с другом и переговаривались с публикой, сидевшей за столиками у эстрады; официанты, скользившие по залу с подносами, уставленными пивными кружками, улыбались, когда их окликали по имени. Вокруг чувствовался праздник, и Марта вдруг пришла в восторженное настроение; позабыв обиду и злость, она сидела рядом с Донаваном, пила пиво, грызла орехи и болтала с окружающими, да так оживленно, что даже не заметила внезапного молчания своего спутника. Оглянувшись на него, Марта увидела, что он дуется; когда же они допили пиво, он отказался повторить, заявив:

— Нет, нам с Мэтти пора.

Молодые люди насмешливо заохали, и Марта с изумлением и яростью услышала, как они кричат вслед Донавану, высокомерно шагавшему с нею к выходу:

— Эй, ты! Компанию портишь! Жадина!

Когда они вышли, он буркнул:

— Не обращайте внимания.

Но сам был явно доволен всем происшедшим, и то, что он был доволен, оскорбляло Марту; она невольно оглянулась назад, на высокую дверь между двумя колоннами, откуда лился яркий свет, доносилась музыка, смех, молодые голоса. Там, внутри, сейчас пели, и на глазах Марты почему-то выступили слезы. У нее было такое чувство, точно ее лишили каких-то радостей, принадлежащих ей по праву, а она даже не успела протянуть руку, чтобы схватить их.

Донаван неторопливо шагал с ней рядом, направляясь к машине.

— А ведь еще совсем рано. Что же мы будем делать? Правда, можно последовать традиции. Вы ведь еще не поднимались на вершину нашего копье.[4] Это излюбленное место для прогулок молодых парочек — мы ездим туда полюбоваться огнями и посидеть, держась за руки.

Голос его снова звучал беспечно и весело; они отыскали его старенький, но аккуратный автомобильчик и покатили за город мимо трущоб и лавок для кафров. Наконец перед ними вырос пологий холм. Они стали медленно подниматься по змеившемуся вверх шоссе. Почти у самой вершины была гладкая площадка, на ней стояли рядами, видимо, пустые машины с выключенными фарами. Донаван вышел и повел Марту к краю площадки. На мгновение у Марты даже захватило дух от страха и восторга: ей почудилось, что она снова дома и перед нею под звездным небом темнеет вельд. Но только пропасть, разверзшаяся у ее ног, была вся залита огнями — точно чья-то огромная рука сгребла звезды, рассыпанные по Млечному Пути над головой Марты, и швырнула вниз, пунктиром отмечая улицы и дома городка. Под ногами у Марты шуршала трава вельда, в лицо ей ударял запах фиалкового дерева. И тут до нее донесся голос Донавана:

— Вот мы и приехали. Теперь настроимся на романтический лад и будем любоваться огнями.

Марта сразу протрезвела и стала смотреть вниз: он указал на яркое скопление огней — это «Отель Макграта»; на темное пятно неправильной формы, окруженное огнями, — парк; а вон там, где за полосою мрака, словно отливавшей синевой, сверкает маленькая точечка, — его дом — там из трав вельда скоро поднимется новый модный квартал. До чего же он мал, этот городок, если смотреть на него сверху! Марта только сейчас осознала, насколько он мал. А ведь раньше он представлялся ей целым хитросплетением улиц, парков, пригородов, безгранично расстилающихся во все стороны. И сразу впечатления последних нескольких дней как бы сжались до размеров такой вот крошечной световой точки — точки ужасно маленькой. Марте хотелось забыть о Донаване и даже об этом городке, но ее спутник мешал ей отдаться полету воображения: он указывал ей на различные здания, и одно из них даже по-настоящему заинтересовало ее — оно стояло в стороне ото всех и было так ярко освещено, что даже отсюда Марта могла различить крошечные черные полоски колонн на веранде.

— Спортивный клуб, — сказал он, и она уловила в его голосе неприязнь. — Я как-нибудь свожу вас туда на интересный вечер с танцами. — Она ничего не ответила, и он продолжал: — Раз уж мы заговорили об этом, я хочу заранее условиться с вами насчет рождественского вечера, новогодней ночи и костюмированного бала — вы будете моей дамой. — И, усмехнувшись, добавил иронически-ворчливым тоном: — Противно, конечно, что приходится договариваться с девушкой за много месяцев вперед, но что поделаешь, если живешь в колонии, где так мало женщин. — Она рассмеялась и, перебрав воспоминания прошедшего вечера, только теперь припомнила, что всюду было куда больше мужчин, чем девушек, и сердце у нее забилось быстрее от сознания своей неограниченной власти. Она снова рассмеялась, и смех ее говорил, что она готова презреть все условности. — Вас тут живо избалуют, — мрачно сказал Донаван. — Все женщины здесь такие. И вот хочешь не хочешь, изволь приглашать девушку за целый год вперед.

Таким образом Марта узнала, что она теперь девушка Донавана, и в порыве благодарности, преисполненная самых теплых чувств, инстинктивно повернулась к нему: она готова была принять его в качестве своего избранника, раз уж он отметил и выделил именно ее. Но Донаван стоял неподвижно, засунув руки в карманы, и мрачно глядел вниз, на городские огни. Порыв прошел, и Марте показалось, что ее опустошили, одурачили, она вдруг почувствовала непонятную усталость.

— Ну вот, — заметил он, — мы и выполнили то, что требовалось. Теперь можно ехать.

Спотыкаясь, они зашагали по камням мимо маяка — на огромном столбе, торчавшем из груды побеленных известкой камней, висел фонарь. Марта остановилась, а Донаван заметил, хихикнув:

— Представляю себе, как первооткрыватели лезли сюда, чтобы водрузить флаг на вершине копье!

Они продолжали спускаться; внезапно за поворотом Марта опять увидела под собой темную равнину с разбросанными по ней кое-где огоньками — здесь уже не было четко прочерченных улиц, а лишь бескрайняя тьма да желтые пятна крошечных огоньков.

— Квартал цветных, — безразличным тоном заметил Донаван. — Город кафров. — Марта невольно остановилась. — Вон там у них кладбище, — добавил он. — Ну, пошли, Мэтти, уже поздно. — Она послушно последовала за ним, но прежде еще раз взглянула вниз, на город кафров. В ней заговорил голос ее социальной совести: он требовал, чтобы она высказала Донавану свое возмущение, он говорил еще, что Донаван недостоин быть преемником Джосса (про Билли Марта уже не думала). И все-таки она шла за Донаваном точно зачарованная.

Они проходили мимо неподвижных темных машин, и Донаван, как если бы вид их напомнил ему о чем-то, вдруг небрежно обнял Марту и повел к своему автомобилю. У дверей ее комнаты он легонько коснулся губами ее щеки, и Марта, которая этого инстинктивно ждала, приняла его поцелуй как знак, скрепивший их дружбу.

— А теперь, — решительно сказал он, — договоримся, когда мы встретимся? — Он вынул из кармана записную книжечку и повернулся так, чтобы свет от уличного фонаря падал на нее. — Как насчет завтрашнего вечера? — спросил он.

— У меня завтра занятия в Политехническом, — неуверенным тоном сказала Марта, но она махнула бы на все это рукой, скажи он хоть слово. Однако он лишь одобрительно заметил:

— Вот умница. Всем нам надо учиться, чтобы потом зарабатывать побольше денег. — И, подумав немного, добавил: — Постарайтесь так устраиваться, чтобы к семи часам вечера быть совсем свободной, а то у нас обоих будет прескучная жизнь. Я ведь тоже должен готовиться к какому-то там экзамену. Но как-нибудь все уладим.

Он сунул в карман книжечку, весело помахал на прощание рукой и направился к своей машине, предоставив Марте ложиться спать. Но спать она не могла. Она еще несколько часов бродила по комнате в каком-то восторженном одурении и, только когда звезды начали бледнеть, наконец заставила себя лечь в постель. И конечно, опоздала утром в контору.

Мейзи явилась еще на несколько минут позже и, как всегда, спокойно прошла мимо уже поглощенных работой товарок, стаскивая на ходу белый берет и добродушно улыбаясь. Она не спеша уселась за стол, сняла чехол с машинки, взяла сигарету и, только докурив ее до конца, приступила к работе. Шкаф с делами и картотекой стоял прямо перед Мартой. Мейзи принялась выдвигать ящики и вынимать папки.

— Ну как, хорошо провела вчера время? — любезно осведомилась она у Марты.

— А… Ты что, тоже была там? — спросила Марта.

— Ты меня не заметила, — многозначительно рассмеявшись, пояснила Мейзи. — Ты и у Макграта смотрела на меня и не видела.

— Извини, пожалуйста.

— Ну, что ты… — Она снова рассмеялась и добавила: — Итак, крошка, Донни зацепил тебя, да?

В ее тоне звучало явное презрение. Поэтому Марта быстро сказала:

— Наши матери знакомы.

Несколько минут Мейзи работала молча, что-то мурлыча себе под нос. На ней было узкое белое полотняное платье, и, когда она поднимала руки, вставляя на место ящики, мягкие складки кожи над поясом нижней юбки и окаймлявшие ее внизу кружева отчетливо проступали сквозь тонкую белую материю. Под мышками платье у Мейзи пропотело, завитки волос на затылке были влажны. Время от времени она прерывала работу и, не снимая руки с ящика, мечтательно смотрела в окно — туда, где над грязными улицами, похожими на трущобы, вздымалась вершина холма. Но и мокрые подмышки, и грязное пятно на белой юбке казались совсем безобидными и даже симпатичными, как и весь облик этой веселой и беспечной молодой особы, чьи манеры, речь и непринужденные движения дышали уверенностью, рожденной жизнью, которую она вела за пределами конторы. Вот и сейчас, когда миссис Басс с подчеркнутой вежливостью и еле скрытым возмущением осведомилась, покончила ли Мейзи с регистрацией документов, та ответила: «Понемножку заканчиваю», — и спокойно улыбнулась. Принимаясь снова за работу, она спросила:

— Правда, наш Донни — красавчик? — и умолкла в ожидании ответа.

Марта сказала, что да, но не совсем уверенно: ей и в голову не приходило, что Донавана можно назвать «красавчиком», и сейчас она спрашивала себя, почему же она этого не заметила, ведь он действительно красивый, теперь и ей это ясно. Неужели матери все-таки удалось внушить ей свои взгляды, что мужчину любят не за то, как он выглядит, а за то, какой он человек? Однако эти взгляды не помешали миссис Квест выйти замуж за чрезвычайно красивого мужчину — впрочем, лучше об этом не думать, а то можно совсем запутаться, и Марта решила не думать, в голове у нее и так уже все перемешалось, и она даже тряхнула ею, чтобы прояснить свои мысли. И тут, как бы в ответ на ее сомнения, Мейзи заметила:

— Все-таки жизнь у нас одна, а потому прожить ее надо как можно приятнее.

И, вернувшись к своему столу, закурила новую сигарету.

А Марта решила не курить в конторе и довольно долго крепилась: она старалась работать как можно лучше в предвкушении предстоящего вечера. В половине пятого она послушно отправилась в Политехнический и пробыла там до семи, когда за ней приехал Донаван.

3

В конце месяца Марта выдержала экзамен и стала посещать уже другую аудиторию Политехнического института, где стенографию преподавал некий мистер Скай, маленький подвижный брюнет, который, поощрения ради, уверял своих учеников, что они безусловно — и притом очень скоро — будут записывать по двести слов в минуту, так же как он. Это было очень мило с его стороны, но едва ли являлось наилучшим способом обучения для такой девушки, как Марта, которая уже и так склонна была считать, что овладела чем-то до конца, еще не успев освоить начала. Натура у мистера Ская была уж очень живая, и он то и дело подгонял своих девиц; прочитав большой отрывок (который он, должно быть, читал уже тысячу раз), он нетерпеливо говорил:

— Ну вот и отлично. Вы записали это за десять минут. Вы все записали, не так ли? Теперь попробуем записывать быстрее.

Раздавалось несколько горестных вздохов, но все покорно брались за уже притупившиеся карандаши, и они начинали летать по бумаге, не отставая от чтеца. В конце мистер Скай совершал обход аудитории, быстро, порядка ради, заглядывал через плечо своих учениц и говорил: «Отлично, отлично, вот и успели все записать».

А результатом этого было то, что, когда миссис Басс спросила Марту, как идут ее дела, девушка со спокойной совестью ответила, что ее скорость равна ста двадцати словам в минуту.

— Да вы прямо молния, — недоверчиво заметила миссис Басс, а Марта рассмеялась и сказала, что да.

Миссис Басс сообщила об этом мистеру Коэну, и мистер Коэн вызвал Марту к себе в кабинет и продиктовал ей один документ — она справилась с этим лучше, чем он ожидал, но гораздо хуже, чем ожидала она сама. После этого ее перевели на выполнение если не высококвалифицированной, то, во всяком случае, и не простой работы: половину служебного времени она помогала Мейзи — подшивала и регистрировала бумаги, а остальное время писала короткие письма под диктовку мистера Коэна и даже — когда миссис Басс была занята — кое-какие несложные документы. Ей почему-то казалось странным, что столь недолгое обучение в Политехническом институте дало ей возможность подняться на ступеньку выше в своей квалификации, как будто мучительный процесс познания не имел никакой связи с осуществлением ее мечты о будущем. Правда, это было только начало, она так это и расценивала, однако… приходилось сознаться, что рвение у нее уже не то. Она чувствовала себя по-настоящему уставшей, что было вполне естественно. С тех пор как Марта приехала в город, ею завладела та же сила, которая заставила ее бежать с фермы. Она ни разу не задумалась над тем, к чему все это может привести, — ей было некогда. Она просыпалась рано и тут же с восторгом вспоминала, что она одна и ничья воля не довлеет над нею — только необходимо более или менее вовремя приходить в контору. Марта заставляла себя с возможно большим вниманием относиться к сухой юридической фразеологии, убеждая себя, что ее работа вовсе не так уж скучна. Когда наступало время завтрака, она ела сэндвичи и, пользуясь тем, что остается в конторе одна, читала. После работы она, как правило, шла в Политехнический институт, куда за ней заезжал Донаван, и они отправлялись на какую-нибудь вечеринку, где без стеснения лакомились земляными орехами и всякими закусками — на даровщинку, как весело, но весьма откровенно заявлял Донаван. Марта редко ложилась спать раньше часа или двух ночи. И на следующее утро, едва проснувшись, уже чувствовала голод… Ох уж эта еда! А какими ничтожными порциями ей приходилось довольствоваться! Как ни странно, но Марта, которая до тринадцати-четырнадцати лет отличалась просто неприличным аппетитом, Марта — это вечно голодное, добродушное существо — так сильно изменилась, что считала себя чуть ли не преступницей, когда ела, а поев, каждый раз давала себе слово, что отныне уже ни к чему не притронется. Зато случалось, она вдруг завернет в какую-нибудь лавочку, даже не зная зачем, накупит пять-шесть плиток шоколада и потихоньку ест их, пока ее не затошнит; тогда, испугавшись, она принимается внушать себе, что надо быть осторожней; ведь этак можно и растолстеть, испортить себе фигуру. Поэтому, когда мать присылала ей посылки с маслом, свежим деревенским сыром и яйцами — такие же Марта получала от нее и в школе, — она отдавала все это миссис Ганн, небрежно заметив, что не выносит запаха продуктов у себя в комнате. И несмотря на это, она полнела, ибо если она почти ничего не ела, то пила немало, как и все вокруг. С того самого вечера, когда она впервые попала на вечеринку, у Марты вошло в обычай, наскоро проглотив несколько сэндвичей, чтобы подкрепиться после работы, пить потом всю ночь и на заре возвращаться домой если не пьяной, то под хмельком. Но так делали все, и если бы кто-нибудь сказал ей: «Ведь ты питаешься одними сэндвичами и закусками да пьешь вино, а спишь всего три часа в сутки», — она ответила бы непонимающим взглядом своих больших темных глаз, ибо Марте ее жизнь представлялась совсем иною — полной чудесной, кипучей деятельности, которая, правда, уже начинала затихать.

Прошло месяца полтора после того, как Марта приехала в город, и вот однажды в контору неожиданно вошел Джосс; на нем был все тот же темный костюм, в котором он появлялся на покрытых красной пылью дорогах станционного поселка или за прилавком лавчонки для кафров; проходя мимо Марты, он остановился и пригласил ее пойти с ним выпить чаю. Вечером он уезжает в Кейптаун, где скоро начинаются занятия в университете. Не слушая возражений смущенной Марты, он сказал, что дядюшка Джаспер, конечно, разрешит ей отлучиться, и прошел в кабинет своего дяди.

— О, да у тебя, оказывается, целый хвост поклонников, а? — без малейшей зависти сказала Мейзи, с улыбкой поглядывая на Марту и подпиливая пилочкой ногти.

— Джосс — мой давнишний друг, — пояснила Марта, вспылив.

Мейзи кивнула:

— Я знаю такие пары, когда муж и жена с детства любили друг друга. — Она приподняла свою белую руку, критически оглядела ее, стряхнула кусочек кожицы с красного блестящего ноготка и добавила: — Конечно, крутить любовь с еврейским юношей — одно, а выйти за него замуж — совсем другое. Это понятно. — Она взглянула на Марту, и в ее больших карих глазах отразилось изумление: что особенного она сказала, почему Марта с такой яростью и презрением смотрит на нее? — Конечно, это не мое дело, — поспешила добавить она с обиженным видом.

В эту минуту вернулся Джосс.

— Все в порядке, — сказал он.

Марта взяла сумочку и вышла вместе с ним. Они направились в «Отель Макграта», где по утрам бывало полным-полно женщин, заходивших сюда перекусить после беготни по городу за покупками. В ресторане играл оркестр; большие двери непрерывно хлопали, и от тока воздуха колыхались листья пальм. Когда Джосс спросил, что она хочет, Марта по привычке заказала пиво. Джосс намеревался пить чай, но передумал и тоже заказал пиво.

— Что с тобой? — глядя ей прямо в глаза, спросил он. — Неужели дядюшка перегружает тебя работой? Ты точно драная кошка.

Обижаться было невозможно: он говорил так заботливо, доброжелательно.

— Твой дядюшка — настоящий ангел, — рассмеявшись, сказала она. — Он самое чудесное существо на свете.

Джосс потягивал пиво и смотрел на нее восхищенным и в то же время скептическим взглядом. Марта понимала, что он не одобряет ее напускной живости — этой неотъемлемой черты городской красотки, — но она не училась этому, живость пришла сама вместе с новым словарем и умением пить целый вечер без неприятных последствий.

— Мне кажется, тебе не мешало бы как следует выспаться, — заметил Джосс.

— Что верно, то верно, — рассмеялась она. — Я ужасно устала. Ты и представить себе не можешь, до чего утомительна жизнь.

И она понесла всякую чушь, а он слушал, время от времени кивая головой; когда же она умолкла, считая, что теперь настал его черед откровенничать, он заметил — как бы в ответ на то, что скрывалось за ее словами:

— Итак, значит, молодые люди хвостом ходят за тобой, да? — Она вспыхнула, поняв, что слишком расхвасталась, а он тем временем продолжал: — Все это очень хорошо, Марта Квест, но… — Он помолчал и раздраженно добавил: — Но меня все это не касается.

А ей хотелось, чтобы касалось, и потому она сказала:

— Я слушаю, продолжай.

— Кто же твой возлюбленный? — напрямик спросил он.

— Еще не завела себе такого, — торопливо ответила она, и это была правда: ну как могла она думать о Донаване, когда рядом с ней сидел Джосс, рассудительный, здравомыслящий, умный и мужественный Джосс.

— Это хорошо, — просто сказал он, не настаивая на дальнейших проявлениях откровенности и ничем не показывая, что этот вопрос волнует его. — Я бы советовал тебе, Марта, быть осторожнее. В конце концов, если тебе так уж хотелось выйти замуж, то ты могла бы и не уезжать с фермы.

— Но я и не собираюсь выходить замуж, — рассмеялась она.

— Вот это правильно, — спокойно сказал он и поглядел на часы. — Мне еще нужно уложиться. Мама сейчас по уши занята: устраивается в новом доме. Мои родители купили участок в модном пригороде, он называется Веллингтон или что-то в этом роде, а пока сняли временное жилье. Знаешь, какая теперь вывеска на нашем магазине? «Торговые ряды Сократа для кафров», — сказал он в заключение и посмотрел на нее, ища на ее лице отражения тех же чувств, какие испытывал сам, а ему было и грустно и смешно. И ей тоже.

— Мне очень жаль, что ты уезжаешь, — вдруг вырвалось у нее, и она протянула ему руку; он взял эту руку, крепко пожал и осторожно положил ей на колени, как бы желая показать, что с такой рукой надо обращаться более бережно. — Когда же ты вернешься? Ты будешь работать вместе с дядюшками после того, как кончишь университет? И ты долго пробудешь в отсутствии?

Вопрос следовал за вопросом: ей не хотелось с ним расставаться.

— Дядюшки очень хотят, чтобы я работал с ними, ну а я хочу уехать за границу.

— Ах да, — прошептала она с такой завистью, что он заглянул ей в глаза и мягко сказал:

— Не надо так — настанет и твой черед.

Слезы вдруг застлали ей глаза: в эту минуту ей казалось, что Джосс — единственный человек, который всегда понимал и понимает ее, с которым она может вести себя, как ей вздумается, — может даже послать его к черту, добавил сидевший в ней бесенок.

Джосс проводил ее до дверей конторы.

— Ну а что ты скажешь о моем дядюшке Джаспере? — спросил он.

— Он очень славный, — сказала Марта.

— Но ты, конечно, заметила, что он совсем больной человек? — нетерпеливо продолжал Джосс.

— Я этого не знала.

Он раздраженно взглянул на нее:

— История с моим двоюродным братцем порядком подорвала его здоровье, хотя Аб в общем правильно сделал, что уехал.

Она недоуменно смотрела на него.

— Тебе что, ничего не известно про моего двоюродного братца?

— Нет, я даже не слыхала о нем, — виновато сказала она.

— Мой двоюродный брат Абрахам в прошлом году уехал в Испанию, и вот уже много месяцев как мы не получаем от него ни строчки.

— Он сражается в Испании? — не веря своим ушам, спросила Марта.

Опять этот раздраженный взгляд!

— Да что с тобой? Ты, видно, совсем отстала от жизни. — Она виновато кивнула. — Ну так вот: тетка всю вину за это валит на дядю Джаспера. В каком-то смысле оно, пожалуй, так и есть. У ее сына никогда не хватило бы ума и смекалки разобраться в том, что происходит в Испании и на чьей стороне он должен быть… — Марта опустила глаза и покраснела. — Дядя Джаспер, может, и неповоротлив и стар, но он настоящий человек. И Аб тоже настоящий человек, — заключил Джосс, и в голосе его прозвучали зависть и грусть. — Я ведь тоже собирался туда. Если б не родители, я бы непременно уехал. И надо было уехать… — Он помолчал с виноватым видом. — Даже этот дурень романтик, мой братец, и тот сообразил, что надо делать.

— Как? Разве Солли в Испании? — не веря собственным ушам, спросила Марта.

— Нет, он доехал только до Англии, а там спутался с какой-то девчонкой и теперь возвращается. Но он хоть сделал первый шаг в нужном направлении.

— Передай Солли… поклон от меня, — с благоговением в голосе сказала Марта.

— Я передам ему от тебя сердечный привет, — быстро сказал он, и ей было приятно, что он сказал это без большой охоты. — Он всегда был неравнодушен к тебе. А почему — одному богу известно, — добавил Джосс и застенчиво улыбнулся, отчего сразу преобразилось его суровое, замкнутое лицо. — Ну, желаю тебе счастья, — сказал он и направился к выходу. — Да, кстати, я дал твой адрес одним моим друзьям, — уже с порога крикнул он и поспешно сбежал с железной лестницы.

Сидя снова за своим рабочим столом, Марта твердила: Джосс уезжает, Джосс уезжает, — и ей представлялось, что он уезжает на другой континент, а Кейптаун — лишь промежуточный пункт в этой поездке; она уже видела Джосса гражданином Европы, живущим в свободной атмосфере больших городов, — и ей было грустно, она завидовала ему и с горечью думала о том, что ее жизнь проходит впустую, без всякого толку. А ведь она такая хорошенькая, и умница, и вот вынуждена сидеть, как в клетке, в этой юридической конторе. Из этих раздумий ее вывел голос Мейзи.

— Что, приятно провела время? — спросила та, и Марта поняла (хоть и спросила возмущенным тоном: «О чем это ты?»), что улыбалась своим мыслям. Мейзи в ответ лишь добродушно хихикнула и зевнула.

Вся во власти впечатлений от встречи с Джоссом, Марта совсем забыла про Донавана; так продолжалось весь этот день и весь последующий. А под вечер она получила от Джосса письмо:

«Дорогая Марта.

Прилагаю список тех, с кем тебе не мешало бы познакомиться. В городе существует кружок под названием „Левый литературный клуб“ — правда, там только обмениваются мнениями, но и это лучше, чем ничего. Моя двоюродная сестра Джесмайн тоже заслуживает того, чтобы с ней познакомиться, она сейчас рада будет любому гостю — ее очень тревожит судьба моего двоюродного брата Абрахама. Ну, что же еще? Почва у нас, боюсь, не очень благодарная, но даже и в провинции (!) есть чем заняться: например, ты могла бы сводить как-нибудь этого осла Робинсона на митинг — он ведь выдвинул свою кандидатуру в парламент, а потому неплохо было бы внушить ему идейку-другую. Что до моего дядюшки Макса, то это прирожденный фашист, так что не трать на него попусту время.

Искренне твой

Джосс».

Марта с большим трудом прочла это письмо — так, скажем, англичанин читал бы письмо, написанное по-шотландски. В нем были намеки, которые, как, очевидно, полагал Джосс, должны быть ей вполне ясны, — это льстило самолюбию Марты, но она их все-таки не понимала. Он не скрывал того, что считает ее лентяйкой, и в то же время приписывал ей качества, благодаря которым она могла влиять на других. Что же это за качества? Марте казалось, что Джосс передает ей какой-то факел. Она перечитала письмо еще раз и поразилась скрытой в нем язвительной злости, а когда дошла до слова «фашист», то невольно фыркнула — настолько оно показалось ей неуместным, — и миссис Басс вопросительно взглянула на нее поверх столов.

Марта пробежала приложенный Джоссом список адресов — их было семь; и ей почему-то вдруг не захотелось видеть ни одного из этих семи людей, с которыми ей предстояло познакомиться и сблизиться. Ее, Марту Квест, считавшую себя такой смелой, свободной, ничем не связанной, смущала уже одна мысль, что нужно взять телефонную трубку и поговорить с незнакомым человеком; и она стала придумывать всевозможные отговорки; она просто не могла заставить себя это сделать.

Но трудности разрешились сами собой, когда через несколько дней зазвонил телефон и тихий, размеренный, неторопливый голос сказал, что говорит Джесмайн: пусть Марта придет завтра во второй половине дня по такому-то адресу. Правда, это не митинг, но Марте, пожалуй, будет интересно. Девушка говорила лениво, даже слегка пренебрежительно, что немало удивило Марту: казалось, Джесмайн, как и Джосса, больше всего привлекали в этой группе как раз те качества, которых недоставало ее членам. Презрение Джесмайн к ним распространялось — или, во всяком случае, так показалось Марте — даже и на самого Джосса: когда было упомянуто его имя, в трубке наступило молчание, точно Джесмайн ожидала, что Марта вместе с ней добродушно посмеется над ним. Но Марта не рассмеялась — ее возмутило такое отношение к Джоссу; и все же она обещала завтра прийти.

Она сказала Донавану, когда он позвонил, желая пригласить ее на очередную вечеринку, что занята, и даже, а это было уж совсем глупо, обиделась, услышав в ответ, что в таком случае он пойдет с кем-нибудь другим.

На следующий день она долго одевалась, а потом, за десять минут до того времени, когда за ней должны были заехать, вдруг скинула костюм, сделанный по совету и даже рисунку Донавана, — белые холщовые брюки и клетчатую рубашку — и надела простое платье. Она почему-то решила, что тот, кто придет за ней, должен быть таким же, как Джосс, раз они придерживаются одинаковых взглядов. Какие только общественные идеи тем или иным путем не проникали в эту комнату! Марта чувствовала, что ее несколько небрежная манера одеваться под мальчишку, которая так нравилась Донавану, сейчас неуместна, — даже это полотняное платье, тоже придуманное Донаваном, показалось ей чересчур вычурным. Она свободно повязала вокруг шеи легкий цветной шарфик, стянула талию вышитым поясом с пряжкой, распустила волосы, локонами рассыпавшиеся по плечам, и стала похожа на крестьянскую девушку. Не беспокоясь больше за свой внешний вид, она вышла к мистеру Пайкрофту. И сразу разочаровалась: он оказался довольно пожилым человеком. Они поехали в город; по пути Марта принялась болтать, зная, что это выходит у нее «прелестно», и в то же время смутно чувствуя, что сейчас ее внешность совсем не соответствует тем манерам, которые привил ей Донаван; но изменить ничего не могла.

День был чудесный; недавно прошел дождь, небо было ясное и чистое, а по нему в ярком солнечном свете легко скользили сияющие, точно омытые, стаи белоснежных облаков. На деревьях в парке блестела нежная свежая зелень, в лужицах на мостовой отражались листва и небо, когда же машина повернула на участок при школе, директором которой был мистер Пайкрофт, эти лужи словно затянуло шершавым коричневым шелком, а по обеим сторонам дороги потянулись сероватые массы густого мокрого кустарника. На лужайке, поросшей темно-зеленой травой, стояло несколько шезлонгов. При виде Марты двое мужчин поднялись с них, и снова она разочарованно подумала: «Но они уже старые».

В самом деле, всем этим мужчинам было между тридцатью и сорока; одеты они были одинаково — в брюки из тонкой шерстяной фланели, открытые на груди рубашки и сандалии, и выглядели одинаково: все высокие, тонкие, поджарые, лысеющие, с умными лицами, в очках. Сказать, что Марта все это отметила или сравнила их с Джоссом, было бы неверно. Когда она встречалась с незнакомыми людьми, она испытывала к ним либо смутную симпатию, либо антипатию. Сейчас она почувствовала симпатию: ей была приятна та слегка снисходительная почтительность, с какой мужчины не первой молодости относятся к юной девушке. Она весело отвечала на их вопросы, понимая, что они любуются ею, да так оно и было. Мистер Пайкрофт сказал, что его жена сейчас придет, она только напоит детей чаем; остальные двое мужчин также извинились за отсутствие своих жен, а Марта, вместо того чтобы — вежливости ради — тоже сказать что-нибудь ни к чему не обязывающее, вдруг выпалила:

— Дети — это такая обуза, верно?

Ей казалось, что она пошутила мило и весело, а на самом деле всем стаю не по себе.

Вскоре на веранде, окружавшей большое школьное здание, показались три женщины, сопровождавшие — вместе с двумя нянями туземками — целый выводок детей; вся эта компания спустилась на лужайку в сотне ярдов от той, где находилась Марта, затененную огромным деревом с блестящей кроной. Как только появились женщины, голоса мужчин, беседовавших с Maртой, зазвучали громче, выразительнее: она смущенно, но решительно отвернулась в шезлонге, с напускным равнодушием делая вид, что это ей совершенно безразлично. И все-таки она продолжала наблюдать за суетившимися, распекавшими детвору женщинами — глаза Марты были словно прикованы к этой группе, на которую она смотрела со все возрастающим ужасом. И она сказала себе: «Ни за что, ни за что на свете, уж лучше умереть». И она откинулась в шезлонге с напускным равнодушием.

Миссис Пайкрофт, миссис Перр и миссис Форестер наконец присоединились к мужчинам и со смехом — все вместе и каждая в отдельности — принялись извиняться за то, что так долго пропадали: столько хлопот с этими детьми! И пошли подробности (сообщавшиеся таким тоном, точно во всем были виноваты мужчины): о том, как Джейн не захотела кушать, а Томми капризничал и всех измучил. Мужчины вежливо слушали, удобно расположившись в шезлонгах, но им недолго дано было наслаждаться покоем — зачем-то понадобилось переставлять стулья, и потом все долго рассаживались. Марта слушала и все больше настраивалась на враждебный и критический лад: женщины казались ей неприятными и глупыми — ну зачем так суетиться и вечно быть всем недовольными! Марта держалась настороже, точно одно их присутствие уже чем-то угрожало ей.

Она оглядела их платья, как учил ее Донаван, и сразу поняла, что здесь подходить с требованиями Донавана нельзя. Все они были чем-то похожи друг на друга, но чем — Марта и не пыталась определить: просто они были смешны, вот и все. Они не принадлежали к типу ярко выраженных домашних хозяек, каких полным-полно в «провинции»; не принадлежали и к числу модниц, ибо моду они явно презирали. Платья на них были яркие, аляповато отделанные и слишком длинные по сравнению с тем, что носили в этом году; у одной волосы были стянуты в пучок, у другой — уложены косами вокруг головы, у третьей — коротко подстрижены, и все это с претензией на привлекательность; на них были яркие бусы, а платья отделаны вышивкой — и Марта вдруг заметила, что пальцы ее теребят вышитый пояс и шарфик, которые стали почему-то стеснять ее.

Слуга-туземец выкатил на лужайку чайный столик, уставленный чашками; началось разливание чая, и хозяйка стала предлагать гостям чай, тарелочки с пирожными. Марта шутила; она закурила сигарету, пояснив, что хочет похудеть. Женщины, окинув ее критическим взглядом, сказали, что в ее возрасте это смешно; потом посмотрели на мужчин, ища у них поддержки, но не получили ее. А потому их едва ли можно было винить за то, что, когда они снова заговорили, голоса их звучали резковато, — в глазах Марты читалась уж очень придирчивая критика, даже осуждение. Да к тому же она, как видно, была на стороне мужчин, точно была уверена в их поддержке.

С появлением женщин интеллект сразу вступил в свои права: Марте сообщили, по каким дням происходят собрания, как зародился «Левый литературный клуб», какой смелый, решительный и дальновидный человек некий мистер Голланц, а также, что «мы» по мере сил и возможностей стараемся помогать Испании. Но не успел начаться разговор, как с лужайки, где играли дети, донесся рев, и все три женщины разом кинулись их разнимать, хотя при детях находились две няни-туземки, которые, казалось бы, вполне могли справиться с ними. Все три женщины вернулись, на ходу извиняясь, каждая твердо взяла в руки оборвавшуюся было нить разговора, завязалась общая беседа, но из нее так ничего и не вышло: то кто-нибудь из детей прибегал с криком: «Мама, мамочка!», то одна из женщин, а то и все три вдруг считали необходимым мчаться к детям.

А в душе Марты гневный и страстный голос все громче и громче твердил: «Нет, я не буду такой». Ведь если сравнить этих ученых дам, в голосе которых и в каждом движении чувствовался, однако, какой-то протест (но вот против чего?), с нетребовательными женщинами провинции, которые, предоставив мужчинам болтать о своем, жили в собственном мирке, ограниченном пределами стряпни и дома, если сравнить их — сразу станет ясно, кто приятнее. И если девушка, как, например Марта, решила не принадлежать ни к той, ни к другой категории, чего же удивляться, что она несчастна, ожесточена и преисполнена решимости добиться своего?

Марта не могла припомнить более неприятного дня. И только когда женщины ушли, весело, но не без раздражения заявив: «Ну, теперь нам, пожалуй, пора вернуться к своим обязанностям», — и Марта осталась с мужчинами, она почувствовала было себя в своей тарелке; но мужчины казались ей какими-то жалкими, вид у них был заискивающий, и ей захотелось поскорее уйти. Она поднялась со словами:

— К сожалению, мне пора. Я приглашена на вечеринку.

Последовала короткая пауза, затем мистер Пайкрофт спросил тем слегка насмешливым тоном, каким здесь разговаривали мужчины (но, конечно, не женщины):

— Так вы все-таки согласны с нами?

— Безусловно, — ответила Марта слегка обиженным тоном, точно ее оскорбило, что ей могли задать такой вопрос.

— И вы будете посещать наши собрания?

— Конечно, — не задумываясь, ответила Марта, но этого оказалось недостаточно.

— А какие газеты вы читаете? — внезапно спросил мистер Перр.

Марта уже догадалась, что он председатель «Левого литературного клуба», вожак группы. Он был такой же, как и остальные, только немного длиннее и худощавее, лицо у него было более вытянутое, и он чаще острил. Он был гораздо выше шести футов, на щеках под выступающими скулами темнели такие провалы, точно это не лицо, а маска, вылепленная скульптором, который любит крайности; говорил он размеренно, делая осторожные паузы между словами и презрительно усмехаясь своим крупным ртом.

— Газеты — это главное, — шутливо заметил он, — но надо, чтоб они были абсолютно беспристрастны — только такими источниками и следует пользоваться.

Произнес он все это, как бы посмеиваясь над самим собой, а также над тем, что какую-нибудь газету или вообще что бы то ни было можно принимать всерьез.

— Я… я читаю «Обсервер», — призналась Марта, понимая, что он подразумевает не местные газеты.

Мужчины невольно переглянулись, и мистер Пайкрофт с упреком сказал:

— Но, мисс Квест, вы, конечно…

— Да ведь мне никто никогда не говорил, какие именно газеты надо читать, — вспыхнув, поспешила сказать Марта.

Услышав, что к ним обращаются за помощью, мужчины заулыбались и покровительственно заявили, что этой беде легко помочь. Мистер Пайкрофт взял журнал, лежавший подле него на траве, и, извинившись за то, что бумага отсырела, протянул его Марте.

— Я думаю, вам не захочется читать ничего другого, — заметил он.

Марта поблагодарила и стала прощаться: не надо провожать ее, она пойдет домой пешком. Но мистер Пайкрофт и слышать об этом не хотел. Марта еще раз со всеми попрощалась и вместе с ним направилась к машине.

В машине Марта развернула журнал и увидела название: «Нью стейтсмен энд нейшн». Название было знакомое: местная газета часто упоминала его, когда хотела припугнуть своих читателей ссылкой на полное отсутствие каких-либо устоев. И слова, из которых оно состояло, звучали такой же крамолой, как «фабианец» или «коммунист». Марта с теплым чувством смотрела на журнал — так смотрят на человека, о котором много слышали от друзей. Она стала с любопытством листать его.

— А вот и наша Джесмайн, — услышала она голос мистера Пайкрофта, и машина остановилась под деревом.

Навстречу им неторопливо шла маленькая темноволосая девушка в оранжевых брюках и малиновом джемпере. На первый взгляд ее можно было принять за ребенка: миниатюрная фигурка, вся головка в черных локонах, стянутых лентой. Но шла она уверенным твердым шагом взрослого человека, а в осанке ее чувствовалось сознание собственного достоинства.

— Наша Джесмайн никогда не торопится, — со смехом заметил мистер Пайкрофт.

В его смехе сквозила ирония, и Марта в свою очередь не без иронии подумала, что каждый из членов этой группы, видимо, считает всех остальных смешными и с трудом выносит их. Наконец Джесмайн подошла к дверце автомобиля и изрекла: «Хо!» Это странное приветствие прозвучало тем более необычно, что произнесено оно было самым серьезным тоном, как будто она вежливо сказала: «Здравствуйте!» Затем, повернувшись к Марте, она небрежно и высокомерно обронила:

— А, привет, вот и вы наконец!

И сообщила насчет ближайшего собрания. По-видимому, она была секретарем группы и считала нужным держаться в рамках чисто деловых отношений, ибо, сказав мистеру Пайкрофту о том, что у нее неприятности с прессой (тот сразу понял, в чем дело, и небрежно кивнул) и что эти реакционеры доконают ее, она со словами «ну, я страшно спешу» кивнула на прощанье и медленными твердыми шажками удалилась.

— Наша Джесмайн сейчас особенно чудит: ведь предмет ее великой любви отбыл в Испанию, — заметил, включая мотор, мистер Пайкрофт таким тоном, в котором недвусмысленно звучала ирония. Марта совсем растерялась. Уж если Абрахам не заслуживает одобрения, тогда кто же заслуживает?

— Вам не нравится Абрахам? — как-то по-детски спросила она.

Мистер Пайкрофт покосился на нее и тут же начал восторженно превозносить Аба — это-де чудесный парень, необычайно умный.

— Впрочем, — тут же добавил он своим обычным небрежным, насмешливым тоном, — нынче очень просто прослыть героем: достаточно поехать в Испанию.

Он снова посмотрел на Марту, как бы приглашая ее посмеяться вместе с ним, но она забилась в угол машины и уткнулась подбородком в свой шарф, точно ей было холодно; глаза ее были опущены, она недоуменно хмурилась.

Он молчал, выжидая, когда к ней вернется ее обычная самоуверенность и он опять увидит в ней взрослую молодую особу, ибо эта упрямая девчонка, сидевшая с ним рядом, была ему вовсе не по вкусу.

Что до Марты, то она вдруг поняла, что мистер Пайкрофт ей глубоко несимпатичен. «Все они такие, эти старики…» — угрюмо подумала она. И с чувством симпатии вспомнила Джесмайн, которая была влюблена в героя.

Наконец они подъехали к дому, где жила Марта; она открыла дверцу машины и уже собиралась выйти, вежливо поблагодарив своего спутника, как вдруг он спросил:

— Вы не согласились бы как-нибудь вечерком поужинать со мной?

Ее поразило смущенное и вместе с тем умоляющее выражение его лица. Она вспыхнула и торопливо ответила:

— Мы же, вероятно, будем встречаться на собраниях — и побежала к дому, твердя про себя: «Гнусный старик». Она так и не обернулась, лишь услышала, как после долгой паузы заскрежетали тормоза машины. «Омерзительный, грязный, противный», — со злостью твердила она, уже очутившись у себя в комнате; бедный мистер Пайкрофт казался ей типичным старым развратником. Но в руке у нее был журнал «Нью стейтсмен», и Марта, подойдя к телефону, попросила передать миссис Андерсон, что она заболела и не сможет поехать с Донаваном на вечеринку.

Затем она легла в постель и стала читать журнал; она уже решила прекратить подписку на «Обсервер» и выписать вместо него «Нью стейтсмен». Пожалуй, будет неправильным сказать, что она читала его, ибо, к сожалению, лишь немногие люди действительно читают журналы, газеты и даже книги. По мере того как Марта переворачивала страницы и содержание печатных строк без всякого усилия проникало в ее сознание, на душе у нее становилось все теплее и спокойнее — ведь здесь говорилось как о чем-то давно известном о тех идеях, которые она защищала долгие годы, пугаясь собственной дерзости. А сейчас она точно окунулась в родную среду, почувствовала себя членом какого-то братства. Отложив журнал, она не смогла бы толком сказать, о чем же она читала, какие факты были там изложены, и все-таки блаженно вздохнула, вытянулась на кровати, стала грызть шоколад и мечтать о большом городе — не важно каком, ибо это мог быть и Лондон, и Нью-Йорк, и Париж, и даже Москва, как они описаны у больших писателей; и в этом городе жили люди, в которых не было ничего лживого, циничного, унижающего (как у мужчин, которых она видела сегодня днем), не было суетливости и напористости (как у тех женщин), — то были люди, тепло и искренне относящиеся друг к другу.

Эта мечта переросла в другую, давнюю и заветную мечту Марты о золотом городе, — до сих пор ей представлялось, что он находится где-то между их домом и Дамфризовыми холмами (пока что тут жили африкандеры), мечту о городе с белыми колоннами и широкими улицами, обсаженными рядами деревьев, о прекрасном городе с четырьмя воротами, где белые, черные и коричневые люди живут как равные, где нет места ненависти и насилию.

Под утро Марта проснулась от ощущения холода — она совсем закоченела — и подошла к двери в сад, которая простояла открытой всю ночь. Девушка прислонилась головой к притолоке и, вздрагивая от озноба, залюбовалась усеянным звездами небом. Луны не было. На улицах царила тишина. Вдруг откуда-то донеслось цоканье копыт. Показался маленький белый ослик, запряженный в тележку молочника, которая катилась, дребезжа бидонами, а позади нее бежал оборванный мальчуган лет семи и так громко стучал зубами, что этот звук доносился до Марты даже сюда, через весь сад, и ей казалось, будто мальчик роняет на ходу камушки. Марте стало грустно и тяжело; и то, о чем она размышляла засыпая, представлялось ей сейчас просто вздором: если даже в мире и произойдут какие-то перемены, то совершат их не те люди, с которыми она познакомилась накануне, и при мысли об этом ей стало еще тяжелее. Она закрыла дверь; поскольку уже четыре часа, а к восьми ей надо быть на работе, глупо ложиться спать, решила Марта. Лучше почитать что-нибудь; и она стала рыться в книгах, лежавших грудами на туалетном столике, на обеденном столе и даже на полу. Она искала чего-нибудь такого, что отвечало бы ее состоянию, где говорилось бы и о несчастном чернокожем мальчишке, и об ее собственном безгранично мрачном настроении (которое, как ей было хорошо известно, могло в любую минуту превратиться в столь же безграничную радость), и даже о той малосимпатичной, ни во что не верящей группе людей, которых Джосс вполне заслуженно презирал. Ей хотелось найти объяснение всему этому. Однако названия книг, которые она сейчас перебирала, казались Марте бесцветными, а то, что говорилось в них, не имело никакого отношения к ее жизни. Когда взошло солнце, Марта лежала одетая на полу и переписывала названия книг, рекламируемых в «Нью стейтсмен», — они представлялись ей достойными внимания хотя бы уже потому, что упоминались в этом журнале и на них как бы падал отблеск его славы.

Марта решила, что все же пойдет на следующее собрание «Левого литературного клуба», но с мистером Пайкрофтом будет держаться холодно, как он того и заслуживает, — одна мысль о нем вызывала в ней глубокое отвращение.

Марта как раз собиралась позвонить Джесмайн, когда ее саму позвали к телефону — вещь, казалось бы, самая обычная, но только не в конторе, где работала Марта. Началось с того, что на столе миссис Басс пронзительно затрещал телефонный звонок, так что Марта, уже протянувшая было руку, чтобы взять трубку, отскочила и поспешно вернулась к своему столу: нервы были напряжены, и ей почему-то казалось, что ее ждут неприятности. Она заметила, как миссис Басс сначала с интересом, потом сочувственно взглянула на нее и переключила телефон на кабинет мистера Джаспера Коэна. Она продолжала печатать, то и дело исподтишка поглядывая на Марту, — профессия приучила ее быть сдержанной. Через некоторое время в аппарате раздался щелчок, миссис Басс снова поднесла трубку к уху и переключила телефон на кабинет мистера Макса. А после этого Марту позвали к мистеру Джасперу Коэну, где добрый толстяк сообщил ей, что у нее заболел отец: пусть она скорее бежит домой, — приехала мать и ждет ее. Сначала Марта возмутилась: ну до чего же мать привыкла из всего делать трагедию, оторвала от дела двух занятых людей, и не только их, а и всю контору; но тревога за отца скоро отодвинула на задний план все другие чувства. Она вышла из конторы, сопровождаемая любопытными взглядами, и, чувствуя их на себе, инстинктивно замедлила шаг, чтобы произвести впечатление человека, умеющего держать себя в руках. Миссис Басс, конечно, не преминула заметить, что Марте уже второй раз на этой неделе разрешают отлучаться «по личному делу» и что мистер Коэн — сама доброта.

Марта не помнила, как пробежала то небольшое расстояние, что отделяло ее от дома, и, войдя к себе в комнату, увидела мать, с нетерпеливым волнением поджидавшую ее у двери.

— Наконец-то явилась! — с упреком воскликнула миссис Квест, поцеловала дочь в щеку и объявила: — Твой отец очень болен, в самом деле очень болен, Мэтти.

Марта, как всегда, почувствовала себя виноватой.

— Что с ним? — спросила она.

Она ожидала услышать, что у него обострился диабет или еще какая-нибудь из его болезней, но миссис Квест сказала:

— Ну, видишь ли, мы еще сами толком не знаем. Это выясняют сейчас в больнице. Я оставила его там на один день.

И миссис Квест, достав из сумочки перечень того, что ей надо сделать, стала натягивать перчатки.

— Зачем же ты меня в таком случае вызвала из конторы? — сердито спросила Марта.

— Я не люблю водить машину по городу, придется тебе… — ответила мать.

— Не прикажешь ли мне бросить службу и быть у тебя шофером? — возмутилась Марта.

— Но ведь отец же болен, — раздраженно сказала миссис Квест.

— Мама! — укоризненно воскликнула Марта.

— Мне нужно повидать миссис Андерсон, — быстро проговорила миссис Квест, избегая встречаться глазами с негодующим взглядом дочери. — Мы ведь с ней переписываемся. Не мешало бы и тебе поехать со мной.

— Мама, что же все-таки с папой?

— Я ведь сказала тебе: выясняют. Ему дают барий, — многозначительно пояснила миссис Квест, не без удовольствия ввернув этот термин и желая напомнить дочери, что как-никак, а она была когда-то сиделкой в госпитале.

— Но не могу же я заниматься весь день чаепитием и сплетнями, — поспешно вставила Марта, чтобы не слушать всех тех отвратительных подробностей, в описание которых мать, несомненно, пустилась бы с тем же спокойным самодовольством. — Ты ведь не сказала мистеру Коэну, что я нужна тебе как шофер, не так ли?

— Он был очень любезен, — с улыбкой заметила миссис Квест. — А теперь пошли, Мэтти, живо. Не то мы опоздаем к завтраку.

— Я не намерена везти тебя завтракать к миссис Андерсон, чтобы ты там сплетничала с ней…

Марта чуть не сказала: «за моей спиной». Она чувствовала, как всегда, бессильную злость против матери: стоит ей завести друзей, создать какие-то отношения, как появляется мать и начинает командовать. Вот и сейчас она говорит о своей близости с миссис Андерсон так, точно они закадычные друзья, а на самом деле они впервые встретились на корабле, который вез Квестов в колонию, и с тех пор ни разу не виделись.

— Ну, не упрямься, Мэтти. Чего же тут неестественного, если две матери хотят поговорить о своих детях…

И миссис Квест многозначительно и смущенно посмотрела на дочь.

— Что ты еще задумала? — с неприязнью спросила Марта.

Но миссис Квест, нимало не обидевшись, нетерпеливо бросила:

— Да поедем же, Мэтти, нечего время терять.

— Я не поеду, — со сдержанной яростью ответила Марта.

Взглянув в лицо дочери, миссис Квест торопливо проговорила:

— Ну ладно, тебе, собственно, и не обязательно там сидеть. Ты только подвези меня. Я останусь, а ты вернешься в город пешком — это ведь недалеко.

Она посмотрелась в зеркало, подпудрила лицо и поправила строгую темно-синюю фетровую шляпу — под стать ее правильным и властным чертам. Английский костюм из синего полотна придавал ей вид деловой женшины, члена какого-нибудь комитета; Марта представила себе рядом с матерью надушенную, суетливую миссис Андерсон и чуть не расхохоталась. Придя внезапно в хорошее расположение духа, вызванное ехидной мыслью о «приятной беседе», которая произойдет между двумя дамами, она стала сговорчивой, даже ласковой и без всяких возражений подвезла миссис Квест к дому Андерсонов, а сама неторопливо вернулась пешком в контору.

Сев за стол, она подперла голову руками и, не обращая внимания на любопытные взгляды всех этих женщин, которым так хотелось посочувствовать ей, подай она только повод, принялась горестно размышлять о том, почему она такая бессердечная. Болезнь отца вызывала в ней лишь раздражение (она ведь не верила, что его болезнь настолько серьезна, как утверждает мать), ее возмущало, что эту болезнь используют как способ психологического воздействия на нее. Марта понимала, что ей следовало бы подумать о том, как покороче познакомиться с Джесмайн, однако все ее мысли были заняты матерью, которая сплетничает сейчас на ее счет с миссис Андерсон. Марта была уверена, что, раз мать вмешалась в ее дела, остается только ждать неприятностей — так всегда бывало. Ну почему ей не пришло в голову сказать, что она поссорилась с Донаваном? Ведь это почти правда. Почему… Но стоит ли думать об этом? Рассерженная, глубоко несчастная, она решила: будь что будет.

Под вечер Джесмайн позвонила ей и позвала на чашку чая. Она услышала в ответ приглушенный взволнованный голос Марты: спасибо, она постарается быть, но ей трудно обещать наверное, и не лучше ли было бы… Джесмайн, которая перед этим обзвонила леди Форестер, Пайкрофт и Перр и попросила в шутку «дать ей сведения» о Марте, узнала, что Марта — девушка тщеславная, жеманная, а уровень ее политического сознания определяется «Обсервером». Последней, с кем она беседовала, была миссис Пайкрофт, которая заявила, что Джосс явно неравнодушен к Марте, а Марта и в самом деле была бы прехорошенькой, если б так много о себе не воображала.

Поэтому Джесмайн, выслушав извинения Марты, решила махнуть на нее рукой: общаться с ней — только время зря тратить.

А Марта была чуть не в истерике: посыльный принес ей письмо от Донавана, в котором тот просил ее прийти к «Макграту» сейчас же после работы. Ему надо срочно поговорить с ней.

Пробираясь между столиками по битком набитому залу, Марта машинально улыбалась направо и налево, словно одаривая милостью тех, кто здоровался с ней, и с напускным сожалением качала головой, когда ей предлагали присоединиться к какой-нибудь компании; вдруг она увидела Донавана, который энергично отстаивал от посягательств публики стоявший рядом с ним пустой стул, и с одного взгляда поняла, что он взбешен: он был сейчас очень похож на своего отца — брови насуплены, лицо побелело от злости.

— Мэтти, дорогая, — пронзительным голосом начал он, когда она пробралась наконец на свое место, — что там происходит между твоей матерью и моей? Мама уже трижды звонила мне, она просто вне себя.

— Я не могу отвечать за свою мать, — отрезала Марта и добавила: — Ради бога, закажи мне чего-нибудь выпить.

Он заказал две порции местного крепкого пива — его подавали в огромных стеклянных кружках — и продолжал:

— Ну-с, так что же нам делать, Мэтти? Я сказал маме, что не видел тебя уже целую неделю, что ты фактически порвала со мной, но она и слушать ничего не желает.

Все это явно было сказано для того, чтобы выведать у Марты, где она пропадала. Но Марта лишь нетерпеливо спросила:

— Да, так что же все-таки случилось?

— Почему ты не встречалась со мной? До меня дошел слушок, будто ты связалась с местными красными, а это, дорогая моя Мэтти, ничего хорошего не предвещает. Разве ты не знаешь, что на их собрания ходит полиция? Их всех не сегодня-завтра посадят в тюрьму.

— О господи, не будь же таким младенцем, — досадливо рассмеявшись, заметила Марта.

Один из пробегавших мимо официантов со стуком поставил перед ними кружки с пивом; Марта схватила свою кружку и сразу отпила половину.

— Ты становишься прямо пьянчужкой, дорогая Мэтти, — с явным неудовольствием заметил Донаван.

— Надо же чем-нибудь заниматься, — отпарировала Марта.

Она невольно взглянула на свои руки: пальцы на обеих руках были до половины коричневые от табака. Подумав, что надо бросать курить, она тут же потянулась к сумочке, достала сигарету, раскурила ее от окурка и решила: «Брошу курить, когда моя почтенная мамаша перестанет морочить мне голову этими Андерсонами».

— К тому же эти твои красные — евреи, — любезно продолжал просвещать ее Донаван. — Ведь мы с тобой уже давно знакомы, и ты, кажется, могла бы понять, что такое дискриминация.

— И вовсе не все они евреи… — начала было Марта и осеклась, разозлившись на себя за эти слова. — Я полагала, что ты пригласил меня сюда, чтобы поговорить о наших уважаемых родителях, — заявила она наконец и улыбнулась той грустной улыбкой, от которой, как она знала, он всегда теряется.

— Злая девчонка, — смягчаясь, сказал Донаван. — Мама сказала, что хочет видеть нас. Критическая минута, Мэтти, критическая минута.

В этот миг в зал ввалилась группа юношей в полосатых — черных с белым — фуфайках и белых трусах, открывавших длинные мускулистые загорелые ноги; весело перекликаясь и распевая фальцетом, юноши стали пробираться между столиками, похлопывая по плечу сидящих мужчин и с заискивающими, приторно-любезными лицами наклоняясь к девушкам.

— Вот и Спортивный клуб явился, — мрачно заметил Донаван. — Если ты позволишь кому-нибудь из них подсесть к нам — это конец, заявляю тебе.

Заметив Марту, юноши дружно охнули и начали проталкиваться к ней.

— Мэтти, Мэтти, — вздыхали они, — прелестная Мэтти.

Они подкараулили проходившего мимо официанта и, хотя их внимание, казалось, было всецело поглощено красавицей, схватили у него с подноса кружки с пивом и повернулись к нему спиной.

— Баас, баас, ведь за это пиво уже заплачено! — взмолился официант.

— Почему ты так задрала нос, красотка? — продолжал вожак, не отвечая официанту. — Почему…

— Этот столик занят, — сказал Донаван, сразу попадаясь на приманку, ибо юнцы только этого и добивались.

— Ну чего ты кипятишься? — сказал спортсмен, поднял кружку, запрокинул голову и, выгнув длинную мускулистую шею, начал пить.

— Пей до дна, пей до дна, пей до дна!.. — кричали нараспев за соседними столиками. — Здоровье Донни, пей до дна…

Адамово яблоко на шее молодого спортсмена двигалось вверх и вниз, золотистая жидкость быстро исчезала, увлекая за собой пену, — все вокруг зааплодировали. Молодой человек поставил на стол пустую кружку, вмещавшую почти целую кварту пива, и горделиво осмотрелся — ему зааплодировали еще громче. Он поднял над головой сцепленные руки, потряс ими, как бы поздравляя самого себя с победой, потом взглянул на Марту, закатил глаза и, пошатываясь и держась за голову, точно его постигло величайшее горе, побрел прочь. Все рассмеялись, один только Донаван сидел надувшись и молчал.

— Если ты, дорогая Мэтти, в силах оторваться от этих атлетов, которые совсем вскружили тебе голову, то поедем к маме.

— Я все же так и не пойму, зачем нам ехать к ней, — сказала Марта, вставая.

По дороге к дверям Марта не без удовольствия подметила, какие взгляды бросают на нее молодые люди, изображая на лице отчаяние, как это было здесь принято, и отвечала им небрежной улыбкой.

— Наверно, очень приятно иметь такой успех, — ядовито заметил Донаван, когда они вышли на улицу через вращающиеся двери.

Хоть Марта и твердила себе, что здесь принято так относиться к девушкам и ни на какое подлинное преклонение нет и намека, на лице ее играла самодовольная улыбка.

Они молча подъехали к дому Андерсонов, где Марту ждала записка от миссис Квест: «К сожалению, очень спешу и не смогу с тобой повидаться: надо забрать папу из больницы. Очаровательно провела утро с миссис Андерсон. О результатах исследования сообщу потом».

Все еще держа записку в руке, Марта вслед за Донаваном вошла в гостиную, где среди облаков малинового шифона, в обитом пунцовым атласом кресле восседала миссис Андерсон. Она улыбалась, хотя ясно было, что она очень раздражена.

— Я хочу поговорить с вами, молодые люди, откровенно, — начала она. Донаван буркнул: «О господи!» и, бросившись на маленький диванчик, схватил журнал мод. — Нет, Донни, тебя это тоже касается, так что ты, пожалуйста, слушай. Ну-с, вы оба должны понять, что вы еще очень молоды и…

Она помедлила, нерешительно посмотрела на них и вынула сигарету из черепахового портсигара. Медленно раскурила; взрыв злости, побудивший ее сказать все это, по-видимому, уже прошел.

Марта присела на диванчике у ног Донавана и попыталась улыбнуться.

— Я не знаю, что тут говорила мама, — сказала она, — но мне кажется, вы делаете преждевременные выводы.

— Да, да, — нетерпеливо прервала девушку миссис Андерсон, хотя в голосе ее и слышалось облегчение. — Вы, наверно, думаете сейчас: вот бестактная старушенция… — Она рассмеялась и игриво взглянула на Донавана, холодно смотревшего на нее. — Но мне кажется, что ваша матушка, пожалуй… как бы это сказать… — Она запнулась и вздохнула. — О господи, — продолжала миссис Андерсон и беспомощным жестом прижала пальцы к вискам. — Я так устала, и так зла, и… — Она вдруг поднялась, подошла к Марте и поцеловала ее, но Марта с большой неохотой дала себя обнять. — М-м, должна признаться, я, кажется, ошиблась, — пробормотала она и умоляюще посмотрела на молодых людей.

— Думаю, что да, дорогая мама, — ледяным тоном сказал Донаван и, отбросив журнал мод, выпрямился. — Ты и представить себе не можешь, до чего у нас с Мэтти платонические отношения. Поэтому очень жаль, что у двух старушек появились такие грязные мысли.

— Донни! — еле выговорила миссис Андерсон и, прижав к глазам кусочек кремового шелка так, чтобы не испортить ни шелка, ни грима, принялась всхлипывать. Донаван с изысканной любезностью протянул ей платок, и тут уж она расплакалась по-настоящему, рыдая и вздрагивая всем телом. — Мне так неприятно, дорогой, — запричитала она. — Прости, пожалуйста. Право, не знаю почему… но я так расстроилась, а миссис Квест была… как бы это сказать…

— Ну ладно, не плачь, мама, — благосклонно заметил Донаван. — Только я считаю, что ты должна сказать нам, в чем, собственно, дело. Нельзя же так: вызвала нас с Мэтти для разговора, всех расстроила, потом вдруг извинилась — и все.

Он стоял, непринужденно выставив ногу в коричневом замшевом ботинке, и сурово смотрел сверху вниз на мать. Та постаралась овладеть собой, увидела черные подтеки на платке, рассмеялась, снова приложила его к глазам и с запинкой произнесла:

— Миссис Квест говорила, что вы как будто собираетесь пожениться. Я возразила, что вы оба еще слишком молоды и что мы не такие богатые, чтобы Донни мог жениться…

— Ну это, право, уж слишком! — вся вспыхнув, воскликнула Марта.

— Да, Мэтти, мне очень жаль, но… О господи, все это так сложно. Видите ли, мы действительно очень бедные люди…

Мэтти вдруг рассмеялась: она мысленно сравнила скромную, почти убогую ферму своих родителей с этим дорого обставленным домом и жизнью на широкую ногу, которую втайне от семьи вела миссис Андерсон; вспомнила и впечатления детства, как бы служившие черным фоном, на котором особенно четко выступала эта разница в положении двух семейств, казавшаяся крошечной в сравнении с той пропастью, какая отделяла Квестов от черных рабов, чей труд кормил их.

— Я не шучу, Мэтти, — сказала миссис Андерсон: она была раздосадована, хотя и улыбалась печальной пленительной улыбкой, к какой прибегала и сама Марта, когда фальшивила. — Ведь мистер Андерсон в отставке, а мы не богаты. Правда, у меня есть кое-какие средства, но небольшие, а жизнь в наши дни такая дорогая, верно? — Вот так же миллионер, указывая на свои несколько домов, на свои машины и яхту, сказал бы с возмущением: «Но ведь содержать все это стоит столько денег!»

— Ну вот что, мама, — заключая разговор, сказал Донаван, — ты препротивная старушенция, и я сердит на тебя.

Миссис Андерсон просветлела и потянулась, чтобы поцеловать его. Он великодушно подставил ей щеку.

— Ой, я ведь сегодня приглашена на обед, — сказала она своим обычным жеманным голоском и встала. — Вы уж тут сами позаботьтесь о себе. Да не забудьте послать поднос мистеру Андерсону: скажите бою, чтобы приготовил яичницу, а то твоему отцу до смерти надоели вареные яйца. — Она иронически усмехнулась. — Добрый вечер, дорогие. Вы уж не сердитесь на глупую старуху.

И она выплыла из комнаты, осторожно дотронувшись одной рукой до волос, а другой — до своих подведенных тушью глаз; она была очень озабочена: чтобы привести в порядок лицо, нужно немало времени. А сейчас уже очень поздно.

Оставшись одни, Марта и Донаван не сразу посмотрели друг на друга. Оба были взбешены. Они понимали, что эта сцена поставила перед ними некоторые проблемы, и Марта ждала, чтобы Донаван облек их в слова — ведь инициатива должна принадлежать мужчине.

Он и проявил ее, но не так, как хотелось Марте.

— Ну-с, Мэтти, — начал он, обрывая лепестки прекрасных, розовых с желтым гладиолусов, над подбором которых, должно быть, немало потрудилась миссис Андерсон, — придется нам, как видно, все-таки заняться любовью. — И он мрачно, даже зло, посмотрел на Марту.

Она фыркнула — удивленно и обиженно. Помолчала и снова фыркнула. Посмотрела на Донавана, растерянно, с досадой глядевшего на нее, и расхохоталась так, что в смехе ее даже зазвучали истерические нотки и она закашлялась. После этого наступило молчание. Марта вздохнула: она чувствовала себя очень усталой и подавленной.

— Но ведь ничего страшного не произошло, — обиженным тоном сказал Донаван, — решительно ничего.

И снова этот критический, почти злобный взгляд, но теперь и она со злостью смотрела на него; несколько мгновений они мерили друг друга взглядами, потом оба отвели глаза; и если бы миссис Квест или миссис Андерсон заглянули в комнату, они были бы удивлены и даже разочарованы, увидев, что дети их стоят в разных концах комнаты, разделенные ковром в несколько футов, и между ними вот-вот вспыхнет жесточайшая ссора.

— Давай-ка лучше поедим, — сказал наконец Донаван.

И оба, поняв, что решающий разговор отложен, с облегчением направились в столовую, где Донаван заказал яичницу для отца, и к нему тут же вернулось хорошее расположение духа.

А потом они, как обычно, пошли в кино, а затем, как обычно, к «Макграту», и Донаван на этот раз не возражал против того, чтобы сесть за большой стол вместе с десятком других людей.

— Наш Донни сегодня в отличной форме, — заметила Мейзи, оказавшаяся соседкой Марты по столу: она была тут с одним из спортсменов.

Донаван и в самом деле был весел, остроумен и занятен. Он, казалось, решил затмить всех спортсменов: вышучивал их, рассказывал про них ехидные истории, потом стал рассказывать и про себя. В полночь он поднялся, заявив:

— А теперь, Мэтти, тебе пора спать, не то потеряешь всю свою красоту, и тогда никто из нас уже не будет любить тебя, — и с победоносным видом удалился вместе с ней.

Спортсмены любезно запротестовали, уверяя, что всегда будут любить Мэтти, так же как и всех своих девушек. Однако в этих клятвах не чувствовалось обычной самоуверенности — и не только потому, что Донаван сумел принизить спортсменов, а и потому, что он вносил разлад в любую компанию.

Когда они вышли на улицу, Донаван, с присущей ему беззастенчивой откровенностью, объяснявшейся только тем, что он не ощущал этого разлада между собой и окружающими, весело заметил:

— Сознайся все-таки, Мэтти, что я куда более интересный спутник, чем эти дурни, у которых все мозги в ногах. — И когда она кивнула, соглашаясь с ним, он продолжал: — Право же, я думаю, что тебе лучше всего держаться меня. Последняя девушка, с которой я встречался, бросила меня ради них. Ты бы на нее сейчас посмотрела: ей так скучно, что, глядя на нее, просто плакать хочется.

— А что же с ней случилось? — с любопытством спросила Марта.

— Она вышла замуж за дельца из Найроби. — Он сообщил это таким тоном, точно считал, что девушка вполне заслужила подобную участь, и Марте почему-то показалось, что он прав, но его последующие слова вызвали у нее прямо противоположное чувство. — Все вы только и мечтаете о том, как бы поскорее выскочить замуж, — сказал он. — Ни малейшей самостоятельности, никакой силы воли. Я, право, думаю, что эти проблемы пола слишком преувеличены. А ты как считаешь?

— Не знаю, — с усмешкой ответила Марта, — я еще не пыталась их решать.

Но Донаван не хотел настраиваться на шутливый лад. Он с силой сжал ей руку и, заглядывая в лицо, спросил:

— А все-таки, что ты на этот счет думаешь? Ведь всем девушкам хочется, чтобы их любили, и право же…

Лицо его исказила гримаса отвращения.

Марта готова была согласиться с ним, чтобы не заводить ссоры, но она вместо этого вдруг рассмеялась, а он ждал, пока умолкнет ее натянутый смех, и лишь потом сердито буркнул:

— Женщины слишком много думают о проблеме пола — таково мое глубокое убеждение.

Марта, научившаяся уже вести светский разговор, принялась болтать об одной книге, которую она только что прочла, — там описывались брачные обычаи племени банту. Ну, до чего же дурной характер у этого Донавана, почему он не хочет воспользоваться предложенным ему выходом, позволяющим не излагать собственных мнений? И Марта принялась рассказывать о том, что у первобытных народов девушки считаются созревшими гораздо раньше, чем у народов цивилизованных. Но он упорно молчал и, только когда они очутились у ее двери, по обыкновению коснулся на прощанье губами ее шеи и сказал:

— Так вот, Мэтти, в субботу мы пойдем на танцы в Спортивный клуб. Рискну взять тебя с собой. Уж очень ты туда рвешься.

— Бедненький Донаван, — начала Марта и, не удержавшись, снова рассмеялась. И вдруг точно озорной бесенок (как она называла про себя этот порыв, ибо ей тут же становилось стыдно) вселился в нее, и она сказала: — Поцелуй меня как следует, Дон.

Она потянулась к нему, подставила лицо и полузакрыла глаза. Хорошо, что темно, подумала она, и не видно, как краска горячей волной заливает ей щеки. Она ждала, следя за ним сквозь ресницы, но в глазах его вспыхнула ярость, он схватил ее и резко тряхнул.

— Перестань, Мэтти, — твердо сказал он. — Меня не раздразнишь. Веди себя как следует, иначе я не пойду с тобой на танцы.

На этом они расстались. Очутившись у себя в комнате, Марта сначала почувствовала злость, а потом — с присущим ей умением смотреть на вещи глазами другого человека — посмотрела на себя глазами Донавана и умилилась. Сквозь сумбур разнообразных чувств прорвалась мысль: «С Донаваном можно считать себя в полной безопасности»; и она уже с радостью подумала о том, что именно с ним пойдет в Спортивный клуб. Для девушки, считавшей своей первой заповедью — как можно романтичнее и как можно скорее потерять невинность, это была, конечно, странная мысль. Но теперь Марта и подумать не могла о каких-либо нежных отношениях с Донаваном — это было невозможно, просто непристойно, — она даже несколько раз мысленно назвала его Джонатаном.

Часть третья

В жизни большинства женщин все, даже величайшее горе, кончается тем, что они «приспосабливаются».

Пруст

1

Спортивный клуб возник здесь лет пять назад — так, как все возникает в этой стране. Впервые предложение о создании клуба было сделано за карточным столом, когда дамы играли в бридж. Миссис Мейнард сказала: «Какая жалость, что у нас нет спортивного клуба», — и все сразу согласились, даже не сочтя нужным упомянуть, что в городе уже существует не один такой клуб. Но то были клубы железнодорожников, почтовиков и представителей разных других профессий. С половины пятого вечера и до заката солнца все пустыри заполняла молодежь, яростно занимавшаяся спортом.

Миссис Мейнард, дородная брюнетка, решительная и энергичная, была женой городского судьи и настоящей леди — иными словами, у себя в Англии, где она вышла замуж за мистера Мейнарда, она от рождения принадлежала к правящему классу. А вот миссис Лоу-Айленд была леди только потому, что вышла замуж за мистера Лоу-Айленда, родственники которого принадлежали к английской аристократии. Это была вульгарная, ехидная женщина, которая говорила все, что ей вздумается, и вовсе не считала это большой доблестью, ибо ей и в голову не приходило, что бывают случаи, когда этого делать не следует. А потому она сразу сказала:

— Я вполне согласна с вами, дорогая. Должно же быть такое место, где бы собирались люди с положением — государственные служащие и публика вроде нас.

Миссис Мейнард, приученную воспитанием вести беседу только намеками, покоробило от такой прямолинейности, но она не осадила миссис Лоу-Айленд, ибо осадить эту особу было невозможно, да к тому же в глубине души миссис Мейнард считала, что и не стоит. Третья дама, миссис Тальбот, была настолько не похожа на двух остальных, что ее неизменную дружбу с ними можно было объяснить лишь любовью всех трех к бриджу. Это была прелестная элегантная женщина, главным предметом забот которой являлась дочь — хрупкая артистическая натура. И сейчас, когда зашел разговор о клубе, миссис Тальбот снисходительно улыбнулась и, как бы взывая к сочувствию своих приятельниц, пробормотала, что было бы очень хорошо иметь такое место, где бы дети могли заниматься спортом; любопытно, что до тех пор, пока она не заговорила об этом, остальным женщинам и в голову не пришло подумать об интересах молодежи. Миссис Ноуэлл, четвертая дама, тотчас горячо и великодушно откликнулась:

— Ну конечно, надо что-то сделать для молодежи. Мой Дуги обожает регби, хотя я все время твержу, что он когда-нибудь сломает себе шею.

Наступило молчание — мнения, видимо, разделились. Но миссис Ноуэлл уже загорелась идеей создать клуб и начала дальше развивать свою мысль; так, в несколько минут, спортивный клуб был построен и оборудован, и все уже готовились к торжественному открытию. Дамы принялись смеяться над миссис Ноуэлл и поддразнивать ее — в особенности миссис Мейнард и миссис Лоу-Айленд, которым спортивный клуб представлялся в виде огромной затененной веранды, вдоль стен которой, точно живые статуи, стоят туземцы слуги, за столиками полно людей, слышен смех, остроумные шутки, а позади веранды — комната для бриджа, где развлекаются пожилые женщины.

В тот же вечер миссис Мейнард поговорила с мужем, который сказал, что это предложение стоящее и он согласен принять участие в затее; миссис Лоу-Айленд уговаривала своего мужа до тех пор, пока мистер Лоу-Айленд наконец не сказал, что хоть он и не сноб, но бывают такие минуты, когда… Миссис Тальбот ласково заметила своей дочери, что вредно заниматься так много акварелью и если время от времени поиграть в теннис, то можно избавиться от мигреней и обмороков, которым она подвержена, точно девица Викторианской эпохи. А миссис Ноуэлл позвонила сыну на службу, хотя он категорически запретил ей это делать, и надоедала ему до тех пор, пока он не сказал:

— Ладно, но только ради бога, мама, поговорим об этом потом.

Все четыре дамы были большие мастерицы собирать деньги для благих целей, а собрать крупную сумму для такого стоящего дела оказалось и вовсе легко; и вот вскоре возникла большая комиссия, человек из тридцати, в которой не было ни одного участника моложе сорока пяти лет. Все они отлично представляли себе, сколько в новом клубе должно быть комнат для бриджа, ресторанных залов и баров, и уже собирались купить участок, на котором хватило бы места для здания клуба и еще, пожалуй, для теннисного корта, когда в дело вмешался новый фактор — весьма мягкое выражение для описания того, что произошло, когда Бинки Мейнард, взглянув однажды на планы архитектора (на которых было помечено: «Спортивный клуб»), так и залился хохотом.

— Это что — дом для престарелых чиновников? — спросил он.

Мать принялась стыдить сына; отец по привычке смотрел на него с опаской, а Бинки с возрастающим интересом разглядывал планы.

— Ого, ребята, — наконец произнес он, — а ведь в этом что-то есть… что-то есть, а?

Он взмахнул чертежами, издал воинственный клич и выбежал из дому в поисках родственной души, с которой можно было бы поделиться.

Бинки впервые показал, чем он обещает стать в будущем, когда ему было четыре года: на свадьбе своей сестры, облаченный в небесно-голубой атласный костюмчик, он взобрался на стол, где горой лежали цветы и перевязанные лентами подарки, и пропищал: «Теперь я скажу тост…» Его немедленно сняли со стола, а он дрыгал ногами и орал. В школе он был последним учеником и никуда не годным партнером в играх, зато обожал создавать всякие клубы и общества. Когда он кончил школу, отец устроил его на государственную службу, где с ним по крайней мере не могло случиться ничего дурного. Но и тут он скоро основал «Клуб любителей завтракать сэндвичами» и «Ассоциацию сторонников сбережений для подарков выходящим в отставку». Он был бельмом на глазу у отца, гордостью матери, несчастьем для своего начальника. В ту пору, когда на него, точно манна небесная, свалился план создания Спортивного клуба и открылось поле деятельности для его таланта, это был широкоплечий нескладный малый лет двадцати, с красным лицом и черной лохматой гривой.

На следующий день он сказал отцу:

— Знаешь что, а ведь это несправедливо, к такому делу надо привлечь молодежь, верно?

И отцу трудно было что-нибудь возразить.

На следующем заседании комиссии выступили Бинки, Дуглас Ноуэлл и еще с десяток молодых людей. Бинки председательствовал — не потому, что его избрали, а потому, что он умел, приняв решение, с непоколебимым упорством проводить его в жизнь. На втором заседании появилось несколько девиц в коротких брюках и фуфайках — они были очень вежливы с пожилыми дамами, кокетничали с мужчинами, но держали себя со старшими так, точно те и права-то не имели тут быть.

Миссис Лоу-Айленд поднялась с места (она не поняла, как остальные, что они потерпели полное поражение) и заявила, что хоть она и не сноб, но считает, что в клуб надо допускать далеко не всех; не успела она закончить свою речь, как вскочил Бинки и, вперив в миссис Лоу-Айленд свои большие черные глаза, возмущенно заявил, что он потрясен, прямо потрясен услышанным (тем более если это исходит от миссис Лоу-Айленд, которая заслуживает троекратной здравицы за свою деятельность): как можно делать такие предложения, которые — он убежден, что все согласятся с ним, — противоречат духу нашей страны! Ведь здесь же не Англия, это молодая страна; он не умеет произносить речи, но вот что он хочет сказать: клуб должен быть открыт для всех, у кого найдется двадцать шиллингов в год, а это немалая сумма для некоторых, хотя кое-кто (не примите за оскорбление), может быть, и не поверит этому. Ну вот и все, что он хотел сказать. Все златокудрые девицы и юнцы оживленно зашептались, горячо одобряя его, и никто уже не заикался о снобах или об ограничениях.

С тех пор несколько месяцев подряд в доме Мейнардов с утра до вечера толпились молодые люди и девушки. Комиссия заседала, но только для проформы, чтобы поддержать, одобрить и утвердить меры, уже принятые Бинки.

Как-то раз днем Бинки заметил в уголке веранды свою мать и еще трех дам, которые, пригнувшись друг к другу, чтобы их не затолкала кричащая и спорящая молодежь, играли в бридж; должно быть, это зрелище пробудило в сердце Бинки раскаяние, ибо немного погодя он спросил отца:

— Надеюсь, ты не считаешь, что мы вас вытеснили? Ведь это же Спортивный клуб, не так ли?

Мистер Мейнард, человек мягкий и воспитанный, слегка приподнял брови и улыбнулся, но, решив, что это недостаточно красноречиво, заметил:

— Милый Бинки, ты даже представить себе не можешь, до чего я рад, что у тебя появилась склонность заняться делом, а то я уже начинал опасаться за тебя. Прими мои благословения, если они тебе нужны — чему я, впрочем, не очень склонен верить.

Помолчав немного, Бинки неуверенно улыбнулся и с жаром выпалил:

— Так, значит, все в порядке, да?

— Теперь, насколько я понимаю, ты не станешь возражать, если я выйду из комиссии и займусь гольфом, — позволь тебе заметить, что в ваших планах нигде не предусмотрено площадки для гольфа.

— Вот уж это несправедливо, — огорченно запротестовал Бинки. — Мы ведь сделали заявку на участок позади будущего здания клуба. Через полгода участок этот освободится, так что через год у нас будет отличная площадка для гольфа.

— В таком случае прошу извинить, — сказал мистер Мейнард. — Снимаю все свои возражения. Теперь вернемся к тому, о чем я говорил в начале нашей беседы: я считаю, что вы должны разрешить нам с мамой выйти из организационной комиссии — не потому, что кто-то на кого-то обиделся, но, раз мы договорились, что в клубе будет небольшая комната, где дамы смогут играть в бридж, а я получил заверения, что смогу заниматься гольфом, мы вполне можем сложить с себя полномочия.

— Ну, знаешь ли, — с упреком сказал Бинки, — что-то не нравится мне твое настроение, отец.

— Но я же дал тебе свое благословение. А мы, говоря по правде, скорее помеха вам, чем помощь.

— А кто тогда будет добывать нам средства? — спросил Бинки. — Нам нужно, по крайней мере, еще десять тысяч, если мы хотим, чтобы у нас были четыре корта и хорошие раздевалки, да и площадку для гольфа не устроишь за спасибо.

— Давай уточним, — сказал мистер Мейнард. — Ты хочешь, чтобы мы с мамой остались в комиссии и помогли тебе собрать необходимые средства?

— Ты можешь выйти из организационной комиссии, — мягко отозвался Бинки, — но нам необходимо иметь финансовую комиссию, в которую входили бы мама, миссис Лоу-Айленд и остальные, и пусть она занимается сбором средств.

Мистер Мейнард надул щеки, крепко сжал тонкие губы, привыкшие произносить речи, брови его, точно два черных воздушных змея, взлетели вверх — такое лицо он обычно делал в суде, когда исполнял свои судейские обязанности и хотел внушить подсудимым туземцам почтительный страх. Но Бинки только нетерпеливо поглядел на него. Тогда брови мистера Мейнарда опустились, а щеки приняли свой нормальный вид.

— Так, так, так, — пробормотал он, медленно кивнув еще раз. — Скажи, а почему ты считаешь, что десяти тысяч будет достаточно? Откуда ты взял эту цифру?

— О, я могу показать тебе смету, если хочешь. Нам нужно десять тысяч шестьсот пятьдесят четыре фунта десять шиллингов и четыре пенса.

— Ты сам это высчитал? Сам, черным по белому?

— Я в цифрах ничего не смыслю, — добродушно признался Бинки. — Я поручил это сделать Дугги. Он мастак по части цифр.

— Так, так, так, прирожденный организатор. Кто бы мог подумать! Что ж, и это хорошо. Надо было мне тебя пустить по промышленной части, — сказал мистер Мейнард.

— Ну, знаешь ли, — возмущенно заметил Бинки, — не менять же мне теперь работу! У меня нет на это времени, я по горло занят клубом. К тому же меня собираются к Рождеству повысить в должности. Надо отдать им справедливость: на государственной службе рано или поздно всех повышают.

В 1935 году участок, где должен был строиться Спортивный клуб, являлся как бы пограничной зоной между старым кварталом колонистов с тенистыми улицами и обветшавшими домами старой архитектуры и пустынным вельдом. Забор, ограждавший участок, одной стороной выходил на Норс-авеню — улицу, название которой вот уже сколько лет употреблялось как имя нарицательное. «Эта девушка прямо с Норс-авеню», — мог одобрительно сказать о ком-нибудь Донаван. Здесь жили высшие чиновники, министры и даже премьер-министр. Теперь они из своих окон могли любоваться кортами и зданием клуба, которые виднелись за двойным рядом голубоватых стволов высоких деревьев. Здание клуба было выдержано в колониальном стиле, широко распространенном в Кейптауне, и отличалось благородством линий; над стенами, сложенными из темно-красного кирпича, плавно спускалась зеленая двускатная крыша, а веранда покоилась на стройных белых колоннах.

Корты, занимавшие несколько акров, в дождь походили на нежный изумруд, а в сухую погоду становились коричневато-серыми, несмотря на то что целая команда туземцев без конца поливала их из шлангов, расползавшихся, точно черные змеи, во всех направлениях.

Внутри клуба был огромный высокий зал с паркетным полом из темного дерева, удобными креслами и каминами в двух противоположных концах; раза два-три в неделю этот зал освобождали для танцев. По одну его сторону тянулись бары и ресторанные залы, а по другую, затерянная среди раздевалок, находилась маленькая комнатка, которую можно было использовать для игры в бридж. Однако, если каким-нибудь дамам приходило в голову устроиться здесь с намерением приятно провести за картами вечер, через некоторое время в дверь неизменно просовывалась вихрастая голова Бинки, и тоном, не терпящим возражений, юноша заявлял: «Предупреждаю: через десять минут здесь начнется заседание комиссии по теннису». Дело в том, что часов около четырех клуб, дотоле почти пустой, внезапно заполняла молодежь — юноши в белых фланелевых брюках и полосатых фуфайках и девушки в гимнастических костюмах или в коротких брюках и цветных дунгари; по коридорам начинали сновать официанты с подносами, уставленными стеклянными кружками, в которых пенилось золотистое пиво. На веранде было не пройти: десятки мужчин и женщин, сидя на перилах, болтали голыми, смуглыми, волосатыми ногами; глаза их следили не отрываясь за игрой в регби или хоккей — и в них можно было прочесть и одержимость болельщиков, и спокойное бесстрастие знатоков, и преданность друзей; время от времени над полем раздавались приглушенные расстоянием аплодисменты или крик: «Правильно, Джолли, молодец, старина!» Или кто-то вздыхал: «Бетти, Бетти, ты убьешь меня этим ударом» — и какой-нибудь разволновавшийся юнец падал навзничь на веранду, делая вид, что его ноги не держат, и вздыхая: «Эта крошка Бетти прикончит меня, говорю вам — она меня прикончит!» Он лежал, ожидая, пока кто-нибудь догадается подскочить к нему с кружкой пива; тогда он не торопясь садился, озабоченно поглядывая вокруг, чтобы выяснить, как приняли его «номер», и в оправдание себе говорил: «Ох уж эти ребята! А девушки! Ну просто не могу, они убьют меня!» И задумчиво принимался пить пиво под сочувственные смешки, а то и аплодисменты, со скромным видом хорошего актера, сознающего, что он отлично провел свою роль.

А среди всех этих групп, переходя от одной к другой, расхаживал Бинки, подобревший Бинки, беспечный и великодушный, небрежно одетый, распухший от пива, и его черные глаза зорко следили за тем, чтобы не было беспорядка или ссор. Заметив нужного ему человека, он останавливался и говорил тихонько: «Если у тебя есть свободная минутка, надо бы поговорить насчет душей». И молодой человек тотчас отходил с ним в сторонку, и они деловито и подробно, хоть и со снисходительным видом, обсуждали какой-нибудь жизненно важный вопрос. Или же Бинки прогуливался по веранде, раскланиваясь направо и налево, — ни дать ни взять бизнесмен, урвавший несколько свободных минут; а девушки, стремясь завладеть его вниманием, окликали его: «Хэлло, Бинки!» «Хэлло, детка!» — добродушно отзывался он, а иной раз и останавливался около какой-нибудь девушки, обнимал ее за талию и, придав своему лицу приличествующее случаю выражение человека, погибающего от отчаяния, говорил: «Ты убиваешь меня, детка, просто убиваешь. Скажи мне, кто твой кавалер, чтоб я мог убить его». Девушка покорялась его ухаживаниям с принятой в таких случаях материнской снисходительностью, остальные девушки хихикали, польщенные вниманием, которое он уделил одной из них, а в ее лице — как бы им всем. Но даже вздыхая и увиваясь вокруг своей дамы, Бинки зорко следил за тем, что происходит вокруг: не требуется ли где его внимание. Внезапно он выпрямлялся, слегка похлопывал девушку по плечу, как бы говоря: «Ну ладно, на сегодня хватит с тебя», и неторопливо направлялся к другой группе, чтобы выяснить, почему здесь не пьют и целых полчаса сидят над одной и той же кружкой. Этак клуб мигом обанкротится, если каждый будет вести себя, как ему вздумается. «Вы что это отстаете?» — озабоченно спрашивал он. И тотчас руки машинально тянулись за кружками. «Официант! — кричал Бинки, величественно помахивая рукой. — Официант, сюда пива!»

Но клуб все-таки процветал. Хотя взносы и были невелики, почти все жители города моложе тридцати лет состояли его членами. Впрочем, если говорить начистоту, то посещали его даже те, кому уже было под шестьдесят, и, хотя случайному посетителю могло показаться, что здесь развлекается только молодежь, клуб пользовался такой славой, что нельзя было не бывать в нем. «Они там устраивают у себя встречу Нового года, — говорили эти представители старшего поколения. — Хотя бы из-за этого стоит вступить в члены их клуба. У них очень мило и не так шумно, как у „Макграта“».

Впрочем, в клубе было очень шумно — исключение составляла лишь та часть здания, которую первоначально предполагалось отвести для дам, играющих в бридж, и где сейчас устраивались балы — правда, для узкого круга. Крупные чиновники, солидные дельцы с женами и дочерьми сидели за большими столами, довольно благосклонно улыбались друг другу, а в полночь потихоньку исчезали, «пока молодежь не разошлась вовсю».

— Эй, вы там, хватит киснуть! — кричал Бинки. Или: — А ну, давайте дернем так, чтоб чертям стало тошно!

Это означало, что группам и парочкам предлагается объединиться всем вместе и с шумом и гамом пуститься в пляс. А Бинки стоял посреди орущей, топочущей толпы, весь потный, со съехавшим набок галстуком, размахивал пивной кружкой и кричал официантам, чтоб они поднесли пива джазистам, которые играли и улыбались, улыбались и играли, так что под конец им, должно быть, сводило от боли челюсти и руки; когда же в два часа ночи они, с улыбкой покачав головой, принимались укладывать свои инструменты в футляры, их мигом окружала протестующая, возмущенная толпа молодежи, и начинались уговоры, подношения пива — пожалуйста, пусть сыграют еще один танец, хоть один, ну один-единственный. А девушки тем временем стояли в стороне, смущенно улыбаясь, и если музыканты не поддавались уговорам, говорили по-матерински примирительным тоном: «Право, ребята, уже поздно. Ведь нам завтра работать».

В 1935 году «заправилы» были еще совсем мальчишками — от шестнадцати до двадцати одного — двадцати двух лет. Но и в 1938 году они все еще называли друг друга «ребятами», хотя днем — от восьми до четырех или четырех тридцати — это были уже честолюбивые молодые дельцы, подающие надежды чиновники, а девушки служили у них секретарями. И если кто-то спрашивал: «Куда это запропастился Бобби, почему Бобби давно не видно?» — девушка, считающая, что на ней лежит ответственность за него, поясняла, устремив вдаль преданный взор: «У него экзамен». И все, многозначительно закивав, сочувственно вздыхали.

Считаюсь, что девушки опекают мужчин и как бы отвечают за них. Даже семнадцатилетняя девочка, всего неделю назад окончившая школу и попавшая на свой первый танцевальный вечер, где она впервые пила вино, инстинктивно принимала вид сострадательной мадонны, все испытавшей на своем веку, и не хихикала, когда тот или иной «волк» принимался вздыхать и, вращая глазами, восклицал: «Прелестное существо, почему я не видел вас раньше? Нет, я не выдержу. Я сейчас умру!» И, схватившись за голову, отступал перед нестерпимо прекрасным видением. А девушка улыбалась умудренной улыбкой и с первых же шагов в мире взрослых, вся залившись краской, с поистине сестринской озабоченностью уже уговаривала своего кавалера «пойти протрезвиться». А протрезвляться приходилось им всем: с десяток сочувствующих глаз провожало юного героя, спускавшегося с веранды, держа стакан апельсинового сока в руке. И вслед ему взволнованно неслось:

«Ну как дела, Френки?», «Крепишься, Джелли?» А он мотал головой и страдальчески вздыхал, не переставая, однако, коситься наметанным глазом на публику — ведь ему уже десятки раз приходилось проделывать все это.

Да, именно на публику, ибо все здесь было публичным: на глазах у зрителей все разрешаюсь — заводить романы, флиртовать, ссориться. Однако выражения эти никогда не употреблялись, ибо слова — штука опасная, и молодежь инстинктивно избегала пользоваться словами, обозначающими эмоции, или, вернее, словами, принадлежащими к той старой культуре, которую они сейчас пытались заменить новой.

Если между двумя молодыми людьми разгоралась ожесточенная ссора, к ним тотчас спешил Бинки или кто-либо из старшего поколения и прочувствованно говорил: «Ну, хватит, старина, хватит, ребята», и спорящих возвращали в лоно остальной паствы, а они улыбались с виноватым видом — улыбались, хотя эта улыбка была для них смерти подобна. Если какая-нибудь парочка слишком долго оставалась наедине, слишком часто назначала друг другу свидания, то всегда находилось пять-шесть самозваных блюстителей общественного порядка и нравственности, которые, понаблюдав за молодыми людьми, наконец подходили к ним и спрашивали: «Эй, что тут у вас происходит?» Молодой человек говорил: «Ты не можешь нанести мне такой удар, Бетти», — и в эту минуту он как бы говорил от имени всех молодых людей. Девушка же раздраженно и грозно спрашивала (и это раздражение таило в себе немалую опасность): «А с кем это ты был вчера вечером?» — и улыбалась провинившемуся юнцу с уверенностью, порожденной сознанием, что она выступает как бы от имени всех женщин; для юноши ее выговор звучал как порицание всего общества, вызывавшее у него, однако, подсознательное чувство обиды — ведь оно было направлено лично против него.

Эта система выставления напоказ своих чувств была, вероятно, придумана для предотвращения браков; но если какой-нибудь паре удавалось ускользнуть от зорких глаз Бинки и, не вызвав ревности клана, предстать перед всеми в качестве жениха и невесты, их встречали воплями протеста; это воспринималось как возмутительная измена. Если влюбленные все-таки выдерживали, с улыбкой покачивая головой в ответ на предостережения Бинки, заявлявшего жениху: «Смотри, ведь это здорово отразится на твоей работе», а его избраннице: «Неужели тебе охота, крошка, в твои-то годы связывать себя детьми?» — клан, точно те студенистые организмы, которые обволакивают и поглощают все, что попадается им на пути, расступался и принимал в свою среду будущих мужа и жену. Пусть женятся — при условии, однако, что Бинки или один из старших «волков» будет шафером, а молодые сразу после кратчайшего медового месяца вернутся в лоно Спортивного клуба и будут делить с остальными его членами все свои радости и горести. Только браки эти довольно быстро расстраивались. Не одна пара возвращалась в клуб уже порознь, и бывшие мужья танцевали с бывшими женами просто как добрые, нежные друзья, даже ухаживали потом за ними, но — в строго определенных рамках и в строго определенном месте, а именно: в автомобиле, поставленном у обочины; а если эти отношения казались бывшим супругам после свободы брачной жизни слишком волнующими и пара склонна была снова соединиться, Бинки отводил обоих в сторону — только поодиночке — и говорил: «Ты ведь уже раз попробовал и ничего не вышло, так зачем же снова лезть в петлю?» А если это не помогало, то выдвигался на подмогу второй довод: «Ну хоть покрути с кем-нибудь еще. Например, с Томом…» (Или с Мейбл — если разговор шел с мужчиной.) «Послушай, ведь Том чудесный парень, почему ты не хочешь покрутить с ним?»

У членов клуба было уже с десяток детей — «клубных детей», как их называли, которые, как наглядное предостережение рока, спали в своих колясочках и подрастали на веранде среди хоккейных клюшек, пивных кружек и голых ног, пока взрослые развлекались в ресторанах и танцевальных залах.

Человек, впервые попавший сюда, услышав сентиментальное восклицание: «Смотрите-ка, а вот и Бетти, прелестная крошка Бетти», — оборачивался и видел высокую молодую женщину в коротких брюках и сандалиях; волосы ее были стянуты на макушке розовой или голубой ленточкой, а обветренное лицо загорело от бессчетного множества дней, проведенных на хоккейных и теннисных кортах, и новичок решал, что «крошка» относится к девчурке, которую она вела за руку, — девчурка была в такого же цвета трусиках, еле прикрывавших пухлые с перевязочками ножки, и волосы у нее, так же как у матери, были подхвачены на макушке ленточкой.

Ничто не менялось в клубе — так прошел 1935 год, потом 1936, 1937, 1938; настало Рождество 1939 года — и у всех было такое впечатление, что клуб существует испокон веков и будет существовать вечно, как в сказке, где все озарено золотистым светом, все молоды и ничто не меняется. Неподвижный строй голубоватых деревьев вдоль кортов, джакаранды в кадках, выстроившиеся вокруг поля для гольфа, изгороди, чья густая блестящая зелень испещрена красными пятнами цветов, — все это составляло как бы своеобразный магический круг, внутри которого ничего не могло случиться, ничто не могло угрожать, ибо по некоему молчаливому уговору здесь запрещалось спорить о политике, а Европа была далеко. И в самом деле, этот клуб возник точно для отрицания всего, что отстаивала Европа. Здесь не было никакого деления на социальные группы, не было никаких барьеров, во всяком случае — зримых: самый ничтожный клерк из управления железной дороги, самая последняя машинистка были здесь на «ты» со своими хозяевами и на короткой ноге с сыновьями членов кабинета министров; если здесь называли кого-нибудь «воображалой», это считалось самым резким порицанием — таким словом обозначали сноба или человека, ставящего себя выше других; даже чернокожих официантов и тех по окончании танцев частенько похлопывал по плечу какой-нибудь подвыпивший «волк» и говорил: «Славный ты парень, Тикки» или: «Молодчина, Шиллинг» — и даже на их бесстрастных лицах ироническое выражение порой сменялось невольной улыбкой при виде столь неудержимого доброжелательства.

2

В эту субботу Марта сидела за своим столом как на иголках: ей надо было уйти с работы в двенадцать, а не в час, как полагалось, но уж очень не хотелось отпрашиваться у мистера Коэна. Она ужасно волновалась, хотя причина ее волнений вовсе не стоила того; впрочем, состояние ее можно было отчасти объяснить тем, что она вот уже неделю как не показывалась в Политехническом. Она вспоминала о том, что решила «по крайней мере три месяца» заниматься только стенографией и повышать скорость на машинке; и вместе с тем невольно представляла себе, как она сейчас войдет в кабинет мистера Коэна и скажет ему, что ей нужно пойти купить платье, — причем пустит в ход все свои чары, будет говорить запинаясь, притворяться застенчивой, хотя знает, что не следует прибегать к таким приемам здесь, в конторе. В двенадцать часов Марта наконец поднялась, держась за стол, чтобы не упасть, так как ноги у нее подкашивались от страха, но тут дверь в кабинет мистера Робинсона приоткрылась, и он позвал:

— Зайдите ко мне на минутку, мисс Квест. — И нетерпеливо добавил: — Если вам не трудно.

Таковы были правила обращения с персоналом, установленные мистером Коэном.

Марта зашла в кабинет и получила предлинный и довольно сложный документ; пробежав его глазами, она увидела, что утром уже перепечатывала его.

— Видите ли, мисс Квест, — сказал смущенно и с несколько натянутой улыбкой мистер Робинсон, — вы, должно быть, думали о чем-то другом, когда печатали это.

Мистеру Робинсону было лет двадцать пять, и он еще стажировался. Но молодости в нем не чувствовалось. Стройный, среднего роста и атлетического сложения, он двигался энергично, чуть склонившись вперед, точно натянутая тетива. Он был весь какой-то серый и чинный: светлые, гладко зачесанные и густо напомаженные волосы лежали волосок к волоску; губы были тонкие, нетерпеливые, плотно сжатые, а серые, глубоко посаженные красивые и умные глаза много теряли оттого, что их взгляд не умел смягчаться. Мистер Робинсон хорошо знал право, но хорошим юристом пока еще не стал, да и едва ли мог им стать. Он быстро терял терпение в разговоре с капризным клиентом и не раз выскакивал из кабинета вконец взбешенный, после того как вся контора в течение нескольких минут слушала гневные раскаты его голоса; он кричал, перебивая кого-то: «К сожалению, в университете юристов не учат разговаривать с дураками». Он и с женщинами бывал груб, а отдав приказание или отчитав за что-нибудь, старался смягчить впечатление натянутой улыбкой. В конторе все считали, что, когда Марта подучится, она станет личным секретарем мистера Робинсона, но ни он, ни она не очень ждали наступления этого часа. Он предпочитал иметь дело с миссис Басс и перегружал ее работой, хотя ей полагалось работать только на мистера Коэна.

Сейчас он изо всех сил старался произвести приятное впечатление на Марту, но это ему не удалось, и она вышла от него с испорченным документом в руках, не менее раздраженная, чем он сам.

Теперь у нее полегчало на душе. Она, конечно, ни за что не успеет до закрытия магазина купить себе платье. И двадцать фунтов останутся у нее в кармане, а не будут истрачены на платье-модель, за которое ей придется выплачивать по десять шиллингов в месяц. Все решилось без всякого ее участия, мозг ее был избавлен от докучных размышлений; она перепечатала документ почти так же быстро и аккуратно, как это сделала бы миссис Басс, и положила на стол мистера Робинсона задолго до часу дня.

— Одну минутку, — бросил он и поспешно добавил: — Подождите, пожалуйста. — Он взял документ, прочел его и посмотрел на Марту со своей странной улыбкой. — Если вы могли выполнить эту работу так хорошо сейчас, почему же вы не сделали этого раньше? — спросил он.

Марта помолчала и вдруг, сама не понимая, как это случилось, весело принялась рассказывать ему про платье; она хотела остановиться — не следовало ей про это говорить, но неодолимое нервное напряжение, похожее на то, которое побудило ее попросить Донавана ее поцеловать, уже овладело девушкой, и она не могла ни остановиться, ни перейти на естественный тон. Мистер Робинсон чувствовал себя весьма неловко — он терпеть не мог разговоров о личных делах, и, когда Марта, запинаясь, довела свой рассказ до конца, он был так же красен и смущен, как и она.

— Если хотите послушаться моего совета, мисс Квест, хотя это, конечно, не мое дело, — держитесь подальше от акул, которые заманивают девушек в свои ловушки. Сколько ко мне приходит клиенток и, обливаясь горючими слезами, просят помочь, когда помочь им уже ничто не в силах. А покупать платье за двадцать фунтов такой молоденькой девушке, как вы, — просто безумие, — закончил он, точно сам был глубоким стариком. Потом, взглянув на ее помрачневшее лицо, добавил: — А впрочем, это ваше дело. Пришлите мне, пожалуйста, миссис Басс. Если, конечно, она свободна.

Выйдя из его кабинета, Марта обнаружила, что в большой комнате почти никого нет. Она взяла сумочку и, выскочив на улицу, чтобы избежать встречи с товарками, чуть ли не бегом заспешила по Главной улице к витрине, где было выставлено платье.

Перед войной женщина считалась красивой, если она была высокая, широкоплечая, с узкими бедрами и длинными ногами. Помимо книг, заполнявших комнату Марты, там было немало журналов, и на картинках у всех женщин были такие фигуры. И когда Марта видела свое отражение, когда представляла себе, как она выглядит в том или ином платье, она мысленно вытягивала себя в высоту, сужала, придавала себе изящные позы: вот она пересекает комнату под огнем восхищенных взглядов — совсем другая женщина, не похожая на ту, какая она на самом деле. А Донаван видел в ней сырой материал и собирался формовать его сообразно со своими вкусами. Но это платье побуждало забыть все ложные представления о красоте, и Марта восторженно, чуть ли не с болью, рассматривала его: магазин был закрыт, и она знала, что уже не купит платья. Девушка чувствовала, что стоит ей надеть это платье, и она станет совсем иной — не только в собственных глазах, но и в глазах других, — такой, какова она на самом деле. И платье предназначено именно для этой, пока никому не ведомой Марты. Оно было ярко-синее, из какой-то красивой прозрачной шелковистой материи. По узкому, облегающему лифу были разбросаны мелкие блестки, сверкавшие, как бриллиантики, и такими же бриллиантиками были осыпаны банты на широкой юбке. Не платье, а мечта — плечи чуть задрапированы, а юбка широкая, вся в фалдах. Но стоило Марте назвать про себя это платье «мечтой», как она вспомнила Донавана, и от ее уверенности не осталось и следа: он такого платья ей бы не выбрал.

В ту же минуту она услышала автомобильный гудок и, обернувшись, увидела самого Донавана: он изо всех сил старался задержаться в потоке машин, особенно мощном в субботу, после полудня. Казалось, по улице течет река нагретого блестящего металла, машины ползли вереницами, чуть не упираясь друг в друга, и Марте пришлось некоторое время бежать по тротуару, прежде чем она сумела прыгнуть в машину и опустилась на сиденье рядом с Донаваном.

— О чем ты размечталась, дорогая моя Мэтти, у витрины этого соблазнителя, мистера Луиса? — спросил Донаван.

Она объяснила — как можно более непринужденным тоном, стараясь скрыть те чувства, которые вызывало в ней облюбованное платье. Выслушав ее, он сказал:

— Но, Мэтти, ты же знаешь, что ты должна обо всем со мной советоваться. Я видел это платье сегодня утром, и, право же, тебе пора бы уже кое-чему научиться. Оно очень красивое, нарядное и все такое, а вот шика в нем нет. Но расстраиваться тут нечего. Мы заедем к тебе — и вот увидишь: ты у меня будешь самой красивой на балу.

Она рассмеялась и, подумав немного, решила подчиниться, а подчинившись, почувствовала к нему даже признательность. Но в то краткое мгновение, пока она раздумывала, в ней пробудились совсем другие чувства — неприязнь и нежелание подчиняться его требованиям.

Как только они вошли к Марте в комнату, Донаван вынул из шкафа два вечерних платья — все ее достояние, — разложил на кровати и задумчиво, озабоченно принялся их рассматривать. Потом присел рядом и, нахмурившись, стал щупать материю — казалось, между ним и платьями установилась некая тайная связь, сообщничество, из которого Марта была исключена. В дверь постучали, и вошла миссис Ганн: Марта поняла, что она, должно быть, услышала мужской голос.

— О, это вы, мистер Андерсон, — с притворным облегчением сказала она.

Донаван, едва взглянув на нее, ответил, что очень занят.

Миссис Ганн тихонько кивнула Марте, и та вышла вслед за нею на заднюю веранду.

— Надеюсь, вы правильно поймете меня, — начала миссис Ганн, — но моя дочь никогда не водила мужчин к себе в спальню. Я, конечно, не могу сказать ничего плохого про мистера Андерсона, но…

Бледное, одутловатое лицо миссис Ганн блестело от пота, пряди редких рыжеватых волос потемнели и были влажными, а платье промокло от подмышек до талии — она не принадлежала к числу тех, кто легко переносит жару.

— Я получила письмо от вашей мамы, — жалостным голосом продолжала она. — Ваша мама очень беспокоится. Я ведь обещала ей за вами присматривать, но…

Марта сердито ответила, что в надзоре не нуждается.

Миссис Ганн обиделась: она, конечно, никому не навязывается. Марта ответила, что вот и прекрасно. Обе перестали сдерживаться и начали кричать вовсю.

— Мэтти, — долетел до них голос Донавана. — Поди сюда, ты мне нужна.

Застигнутые в самый разгар ссоры, обе женщины, в общем любившие друг друга и знавшие это, обменялись понимающей улыбкой, как бы прося одна у другой извинения.

— Это все жара, Мэтти, — страдальческим голосом сказала миссис Ганн. — Такая погода ужасно действует мне на нервы.

Марта с удовольствием расцеловала бы ее, но поцеловать женщину ей казалось положительно невозможным. А потому она лишь сухо сказала, что миссис Ганн может не волноваться насчет мистера Андерсона.

В бесцветных встревоженных глазках миссис Ганн вспыхнули лукавые огоньки. Обе женщины посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Ох и молодчина же вы, — проговорила миссис Ганн и опять залилась раскатистым смехом, беспомощно сотрясаясь всем своим большим натруженным телом. Она обняла Марту и поцеловала, и Марта, сделав над собой усилие, не отстранилась от этого влажного, крепко пахнущего потом объятия. — Молодчина, — повторила миссис Ганн.

Марта кивнула и, смеясь, с виноватым видом вернулась к Донавану.

— Нет, этих противных женщин никогда, видно, не оторвешь друг от друга, — небрежным, но ворчливым тоном заметил он. — И ты не лучше моей мамаши. Она вечно хихикает с бабами, а нужно, чтоб они чувствовали разницу между тобой и ими, Мэтти. Сколько раз я тебе об этом говорил. Но ты все равно продолжаешь якшаться с простым людом.

Марта нетерпеливо пожала плечами и отошла к застекленной двери. Сейчас уже не было того потока автомобилей, который заполнял улицы в послеполуденные часы, лишь время от времени стремительно проносились отдельные машины. Макадамовое шоссе блестело, точно смазанное маслом, знойное солнце нестерпимо жгло, и в воздухе стоял густой запах разогретой смолы. На грозовом небе тяжелые зловещие тучи перемежались с ярко-синими просветами. Деревья в парке стояли неподвижно, цветы в саду поникли, листья свернулись. Марта злилась, и в то же время ей было грустно. Ей уже не хотелось идти на эти танцы; все стало противно, а главное — она сама не понимала, почему у нее так резко меняется настроение: точно в ней живет несколько совершенно разных людей, которые отчаянно ненавидят друг друга, но связаны между собой присущим им всем стремлением — мощным, безымянным, безликим, бесформенным, как текучая вода. Марта стояла молча у открытой двери, через которую в комнату вливался с улицы горячий, пахнущий смолою воздух, и медленно погружалась в глубокую меланхолию — состояние слишком привычное, хотя она и старалась его избегать. Вот так же стояла она девочкой и смотрела, как меняется облик вельда, когда по нему, подобно стаям птиц, скользят тени от облаков, как спускается с гор дождевая завеса, — в такую минуту ей казалось, что она погружена в летаргический сон, скована, недвижима, обречена.

Марте хотелось, чтобы Донаван ушел, ибо она знала, что скоро ей придется вернуться к реальной жизни, придется выполнять его желания. Ведь она, безусловно, пойдет сегодня вечером на танцы и еще задолго до назначенного часа начнет хлопотать и волноваться. При мысли о том, сколько ей предстоит потрудиться, чтобы принять другой облик, Марта опять почувствовала усталость и сердито сказала Донавану:

— Кому нужна эта возня? Не все ли равно, как я буду выглядеть?

Он не ответил, и она посмотрела на него через плечо, уверенная, что на лице его будет написано: «Опять эти женские штучки!» Но нет, она прочла на нем: «Вот кокетка!» Это, видимо, выводило его из себя.

— Ну, знаешь ли, Мэтти! — сказал он. И добавил: — Поди сюда, пора приниматься за дело.

Она нехотя подошла к нему.

— Снимай платье, Мэтти, — сказал он. — Только, пожалуйста, без визготни. Меня это утомляет.

Марта медленно снимала платье — она впервые раздевалась перед мужчиной — и от души желала, чтобы это не казалось ей таким пустяком. Она осталась в одних трусах, и Донаван принялся внимательно осматривать ее плечи и грудь — он даже протянул руку и медленно повернул Марту, чтобы осмотреть спину.

— Отлично, — одобрительно сказал он, прищурившись с видом знатока.

Затем он подвел ее к зеркалу, заставил поднять руки и осторожно надел на нее белое платье из простой ткани, которое она сшила себе для вечеринки у ван Ренсбергов.

— Из этого определенно можно кое-что сделать, Мэтти, но ты должна всецело отдать себя в мои руки. Платье премилое, только мало ведь быть миленькой. — Он опустился на колени у ее ног и расправил юбку: из зеркала на Марту глядела бледная, усталая, растрепанная девушка. — Посмотри теперь на себя, — сказал Донаван. — Видишь разницу?

Марта увидела, что платье ее стало очень похоже на то ярко-синее, которое ей так хотелось купить; сейчас это было типичное вечернее платье, если можно назвать «типичным» нечто столь многообразное по форме, хотя почти у всех вечерних платьев узкий, облегающий лиф и широкая юбка. Только синее платье было из чудесного материала, и оно очень красиво расшито сверкающими бусинками, а плечи чуть прикрыты легким газом. Несмотря на все возражения Донавана, Марте по-прежнему хотелось иметь его, и тем не менее она покорно разрешала одевать себя так, как никогда не оделась бы девушка, способная носить то легкое, воздушное одеяние.

Донаван снова опустился перед ней на колени и принялся трудиться над белым платьем. Он всецело ушел в свою работу, а Марта, точно манекен, лишь послушно поворачивалась, повинуясь приказанию его рук. Без малейшего смущения она позволила ему обтянуть ей груди материей и даже слегка приподнять их рукой, чтобы на них красивее лежали складки, которыми он хотел подчеркнуть фигуру Марты.

В дверь снова постучали, и вошла миссис Ганн с большим пакетом в руках. Она с трудом дышала, мокрые пряди волос падали ей на лицо; призвав на помощь всю свою выдержку, она спокойно посмотрела на молодого человека, копошившегося у ног девушки, и заметила:

— О господи, да это просто ужас какой-то, — но относилось это не к нему, а к жаре. — Не удивлюсь, если пойдет дождь, — уже выходя, добавила она.

И в самом деле — в нависших облаках погромыхивало.

Марта опустила взгляд на темную голову Донавана, обычно такую гладкую и прилизанную. Прядь прямых жестких волос отделилась и упала ему на лоб, и почему-то эта жесткая прямая прядь показалась Марте отвратительной — так же как и лоб, красноватый, с крупными порами, мокрый от пота. Около пробора виднелись хлопья перхоти, а сам пробор был мертвенно-белый, точно живот у рыбы. Марта нетерпеливо задвигалась под руками Донавана и лишь с трудом овладела собой, когда он сказал:

— Послушай, Мэтти, приходится страдать, чтобы быть красивой. Так что будь паинькой.

Как все это ей надоело, подумала Марта и, отведя взгляд в сторону, увидела на кровати пакет. Книги. Она осторожно перегнулась, намереваясь подтянуть их к себе.

— Всему свое место и время, Мэтти, — одернул ее Донаван.

И она покорно застыла на месте.

— Какие книги ты выписала? — спросил он.

— Право, не знаю, что они там прислали, — уклончиво ответила она, считая, что в эту область, уж во всяком случае, не следует его впускать.

— Почему ты не расставишь их на какой-нибудь красивой полке или в шкафу, чтобы, когда к тебе приходят люди, они могли полюбоваться ими? К чему тебе книги, если ты держишь их под кроватью? Ведь ты же умная девушка, Мэтти, а рассуждаешь как мещанка. Однако, если бы ты постаралась, ты могла бы блистать, да еще как.

Марта скорчила ироническую гримасу, но он не видел ее.

— Возьми хотя бы Рут Мэннерс. Она ездила на родину в Англию со своей матерью. Сейчас вернулась, и ее прямо не узнать, такая стала умница. Она там ходила по театрам, картинным галереям, ну, словом, везде и всюду. Поглядеть на нее — ни дать ни взять с Норс-авеню… повернись-ка, Мэтти, бедро повыше… Вот так. Ты немного сутулишься, но не так, как надо, а ведь у женщин, знаешь ли, бывает очень приятная сутулость, если делать это умело. Так вот, Рут стала просто неузнаваемой. У тебя, правда, нет богатой мамы, которая могла бы наряжать тебя, но ты много читала, а вот подать себя как следует не умеешь… Прежде всего ты должна научиться стоять: подбери зад, выставь вперед бедра, а плечи опусти, но так, чтобы груди стояли торчком, — вот, вот, правильно.

Он поднялся с колен и встал против нее: одной рукой надавил ей на поясницу, а другой пригнул плечи — и грудь ее выгнулась, едва не касаясь его груди. Его взгляд, устремленный на нее из-под нахмуренных бровей, встретился с ее злым взглядом — Донаван тут же убрал руки, а его красивое, блестевшее от пота и напряжения лицо, сейчас почему-то огрубевшее и отекшее, медленно залилось краской.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он, стараясь сохранить любезный тон. — Ну хорошо, обещаю, что буду ухаживать за тобой по-настоящему, но только не сейчас. — Он взглянул на ручные часы и снова стал самим собой. — А теперь ложись спать: выглядишь ты в самом деле ужасно. Я приду в шесть, чтобы одеть тебя. В пять ты должна принять ванну, но только не трогай волосы: я сам тебя причешу.

И, весело помахав рукой, он поспешно вышел из комнаты, а Марта покорно легла в постель, вздрагивая от отвращения к нему и от взрывов истерического хохота.

Она так и не уснула. Вскоре она поднялась, наполнила ванну и легла — она лежала, пока вода не остыла, прислушиваясь к тому, как потрескивает, коробясь от жары, железная крыша, как кряхтит и вздыхает на веранде миссис Ганн, как грохочет и рычит, точно зверь, далекий гром. Затем Марта занялась изучением собственного тела: можно ли про нее сказать, что она «длинноногая, тонкая, стройная», — впрочем, так трудно представить себя иною, чем ты есть, когда ты нагая. И Марта вскоре с искренним восхищением стала любоваться собой. Ноги ее, округлые и гладкие, мягко покачивались в воде, бедра казались двумя пухлыми блестящими рыбами; она брала пригоршнями воду и лила ее на свой белый живот, а потом следила, как капли, точно неграненые драгоценные камни, скатывались на пупок и застывали там дрожащим серебристым шариком. Она лежала совсем неподвижно, и самовлюбленный взор подсказывал ей, что тело ее совершенно; тут Марта вспомнила о вздыхающей потной миссис Ганн и почувствовала острую радость от сознания, что она не такая; вспомнила безобразный шрам на животе матери и дала зарок, что ее тело никогда, никогда не будет изуродовано таким шрамом; вспомнила ноги миссис ван Ренсберг и с нежностью провела рукой по своим гладким загорелым ногам, словно желая еще раз убедиться, что ноги у нее хорошие, чудесные и ничего с ними не случится.

Несколько тяжелых капель, точно камешки, ударили по железной крыше; ветер завыл, взвихрил пыль с дождем; ударил гром, и дождь опустился стальною сеткой. Настроение у Марты сразу улучшилось, точно взмыл воздушный змей, и она запела во весь голос; сквозь грохот грома, плеск дождя и бульканье воды в ванне до нее донесся голос миссис Ганн, замурлыкавшей от радости, словно она возносила благодарность богу дождя. Марта вышла из ванны: угнетенного состояния как не бывало — его как будто смыло вместе с водой из ванны; на задней веранде сидели миссис Ганн и ее дочь и пили чай — лица у обеих были ясные, добрые, улыбающиеся. Марта остановилась у стола в своем красном халате и стала вместе с ними пить чай; они болтали, следя за тем, как дождь ударяет блестящими дротиками в зеленую выцветшую кисею от москитов; раздражение, которое они испытывали в первую половину дня, бесследно исчезло, и сейчас даже казалось смешным за него извиняться. Миссис Ганн обняла Марту за талию.

— Ах ты, моя девочка, ах ты, моя доченька, — приговаривала она. — Теперь ты будешь моей дочкой, раз родная дочь ушла от меня.

Молодая женщина, сидевшая в конце стола, рассмеялась, рассмеялись и остальные — они смеялись, а дождь лил, лил без конца, с журчаньем, бульканьем и всплесками; над самой крышей гулко ударил гром, точно по ней проехали боевые колесницы, и три женщины снова рассмеялись, но грохот стоял такой, что ничего не было слышно, хотя они и кричали друг другу что-то, хохоча как сумасшедшие. Изобразив жестами и мимикой сожаление, Марта дала понять, что надо идти одеваться, но уходить ей очень не хотелось. Она просто понять не могла, почему ей раньше так не нравились миссис Ганн и ее дочь — у последней недавно родился еще ребенок, и уже из-за одного этого она казалась Марте отвратительной. А сейчас Марта поняла, что это простая хорошая женщина, и какая отзывчивая, как терпеливо она укачивает хнычущего малыша…

Больше всего на свете Марте хотелось пойти сегодня на танцы, все ее мысли и поступки были подчинены этому желанию, и потому, когда Донаван вошел, смеясь над своим промокшим вечерним костюмом, Марта встретила его с горящими глазами, оживленно щебеча, готовая предоставить себя в его полное распоряжение: пусть одевает ее и подшивает что нужно.

Но оказалось, что на это требуется уйма времени. Донаван стер грим с ее лица, велел закрыть глаза и заново подмазал ее. Потом уложил ей волосы — посмотрел и уложил по-иному. Она покорно предоставила себя в его распоряжение, но чувствовалось, что ей не терпится поскорее идти. Наконец он торжествующе подвел ее к большому зеркалу и сказал:

— Ну, Мэтти…

Марта посмотрела — и одновременно обрадовалась и смутилась. Нет, это не она. Несмотря на всю простоту, в ее белом платье было что-то эксцентричное — и даже не это: глядя на себя, Марта инстинктивно пыталась подделаться под молодую женщину, отражавшуюся в зеркале, — холодную, высокомерную, неприступную. Но глаза на холодном чужом лице были смущенные и взволнованные. Едва она заметила этот взгляд — единственное, что, по-видимому, было от нее самой, — как Донаван быстро шагнул к ней и сказал:

— Послушай, Мэтти, ты сама понимаешь, что в таком платье надо вести себя иначе. Ты согласна со мной? — Он нагнулся к ней, готовый в мгновение ока подправить что-нибудь или убрать. — Смотри, — наконец сказал он, — глаза у тебя никуда не годятся. Подними голову. — И так как она не шевельнулась, он рукой приподнял ей голову. — Когда у человека такие скулы, — сказал он, — глаза должны быть вот такими, смотри. — С чувством, близким к ужасу, Марта увидела, как он слегка сощурился и посмотрел на нее искоса томным и отчужденным взглядом. — Видишь? — торжествующе спросил он. И проделал то же самое еще раз. На какую-то долю секунды Донаван стал до ужаса похож на нее, и Марта, точно завороженная, с отвращением смотрела на него. Потом нервно рассмеялась, а он тотчас опустил руку, взглянул на нее и покраснел.

— Ты право… удивительный человек, — наконец произнесла она, и в голосе ее прозвучала явная неприязнь.

Молчание длилось долго: это была решающая минута. Беспомощно взглянув на него, Марта увидела — хоть и не очень ясно, — что он растерян и огорчен не меньше, чем она. Он надулся, точно маленький мальчик, которого обидели, и, казалось бы, должен был вызвать в ней жалость, но вызвал лишь раздражение и смутное чувство вины: ну почему она не может сказать ему ничего утешительного? Очень уж страшно ей стало, когда она увидела этого самоуверенного юношу таким растерянным, вдруг потерявшим почву под ногами.

Наконец он сел, с мрачным видом закинул ногу на ногу и заметил:

— Надо мне было идти по художественной части и быть модельером. Из меня вышел бы неплохой модельер, дорогая Мэтти. — Это «дорогая Мэтти», брошенное, как обычно, небрежным тоном, вернуло ему самоуверенность: он уже пришел в себя. — Но если человек вырос в колонии, ничего другого не остается, как идти на счетную работу и ждать, когда твой начальник подаст в отставку.

Он рассмеялся с искренней горечью, и Марта поняла: оба они твердо уверены, что, если бы они родились в других условиях, если бы… — только эта уверенность и связывает их.

— Ну ладно, — с запинкой сказала она, — не будем ссориться. Лучше откажись от меня, это неинтересная работа. Мне кажется, я не создана быть манекеном!

Она смеялась над ним и так хотела, так ждала — чего? Какого-то движения, жеста, который был бы отражением тех чувств, что их объединяли? Вот если бы он обнял ее сейчас — просто, по-братски, все сразу стало бы на свое место, будто ничего и не произошло. Но он зло рассмеялся и сказал:

— А, к черту все это, Мэтти! Пошли на вечер и давай их всех поразим!

Открывая дверь, Марта увидела, что дождь перестал. Хмурое закатное небо отражалось в озере, образовавшемся между домом и калиткой.

— Ты, наверно, рассчитываешь, что я понесу тебя на руках, как это делают герои в фильмах? — сказал он. — Но я не стану этого делать. Смотри не запачкай грязью подол. — Он вскрикнул с деланным испугом, когда она, балансируя, осторожно ступила с лестницы на шаткий камень, а с камня на осколок кирпича, черневший среди розоватой воды. Тут она остановилась, стараясь сохранить равновесие, смеясь над собой и над ним: он так занятно подпрыгивал на ступеньках, приговаривая: — Мэтти, Мэтти, осторожней!

Но эти беспомощные выкрики лишь подстегнули Марту. Она спокойно осмотрелась: от калитки ее отделяло футов шесть грязной воды.

— А, к черту, — сказала она и сразу почувствовала себя в своей тарелке. Она подняла шуршащие белые юбки, завернула их вокруг талии и преспокойно зашагала в своих золоченых туфельках по воде, лизнувшей ей щиколотки холодным языком. Добравшись до тротуара, Марта, точно ребенок, которого привело в восторг путешествие через лужу, воскликнула: — Ух, до чего же хорошо, Дон, просто здорово!

Разбрызгивая воду, он в несколько прыжков очутился рядом с ней.

— Мэтти, — в изумлении и отчаянии воскликнул он. — Мэтти, ты с ума сошла! Ведь ты, наверно, еще не успела даже заплатить за туфли?

— Конечно нет, — беспечно бросила она и опустила юбки; Донаван был ей смешон, и в то же время она искренне, от души презирала его.

— Но у тебя же мокрые ноги, — жалобно добавил он.

— Да, ужас какие мокрые, — иронически передразнила она его. — Ах, боже мой, ведь я могу простудиться. — И вдруг растерянно умолкла: туфли-то действительно стоили дорого, а вела она себя хуже девчонки… — Да не ворчи ты, как старуха, — сердито бросила она и села в машину. — Никто и не заметит моих ног, — через некоторое время добавила она, чтобы успокоить своего спутника. — Все будут смотреть только на твое чудесное платье.

Она вытянула ноги и поглядела на них. Золоченая кожа туфель потускнела и сморщилась, а вокруг щиколоток, на чулках, появилась едва заметная бурая полоска. Осмотр ног доставил Марте глубокое удовлетворение; она перевела взгляд на элегантное, строгое белое платье, такое чуждое всему ее облику, что оно казалось оболочкой, в которую заключено ее сильное тело, тянувшееся ввысь от этих не знающих устали, сильных щиколоток. Марта тряхнула головой, чтобы лучше лежали волосы, и лишь презрительно рассмеялась в ответ на замечание Донавана:

— Ну что ж, добилась своего: выглядишь как настоящая деревенская девчонка — только что хорошенькая. Кстати, Мэтти, ради бога, двигайся поосторожнее: я ведь сметывал платье прямо на тебе, на живую нитку, чтоб оно лучше сидело, и, если ты будешь в нем прыгать, оно свалится. Но тебе это, наверно, очень понравилось бы.

— Конечно, — весело бросила она и, представив себе, как бы она выглядела, если бы вдруг осталась без платья, звонко расхохоталась. — Конечно, — повторила она, к вящей досаде сразу помрачневшего Донавана.

Они прибыли в клуб. Веранда его была разукрашена гирляндами цветных огней, а большой плакат из электрических лампочек гласил: «Мальчики и девочки, веселитесь, до Рождества осталось три недели!»

Большой зал, освобожденный для танцев, был пуст. На главной веранде за столиками молодежь пила пиво — одни уже в вечерних туалетах, другие еще в спортивных костюмах. Многих из них Марта знала в лицо; девушки приветствовали ее улыбками, как родную сестру, молодые люди вздыхали и присвистывали, когда она проходила мимо. Возмущение, в таких случаях обычно поднимавшееся в ней, сейчас не то что притупилось — она поскорее подавила его, загнав в сокровенный утолок души, который считала своим подлинным «я». Донавана же встречали здесь вопросом: «Ну как, отщепенец, вернулся?» — а это показывало, что он не был здесь чужаком, хоть и утверждал обратное. Марта предполагала, что они будут сидеть за отдельным столиком, — если она вообще могла что-либо предполагать, ибо, когда человек всецело подчиняется другому человеку или среде, точно ребенок или загипнотизированный, он не может ничего предвидеть или ожидать заранее. Может быть, Марта и мечтала, что все будет иначе, но мечты остаются мечтами.

А Донаван не только не уединился с Мартой — напротив, он в течение нескольких минут был в центре всеобщего внимания, громко и весело, с грубоватой прямотой обсуждая, за какой столик им лучше сесть — за столик Бинки или чей-то другой.

Наконец он взял Марту под руку и подвел ее к столику, за которым восседал Бинки со своими приспешниками и их девушками. Все они пили пиво и грызли орехи.

— Ну, вот и ты, Мэтти, среди наших красоток, — заметил Донаван, предлагая ей стул.

Сам он уселся между двумя девушками и, казалось, совсем забыл о Марте. Сначала это обозлило ее, а потом она почувствовала облегчение: теперь она может делать все, что ей вздумается.

Было около семи часов вечера. За темневшими стволами деревьев догорали неяркие и мягкие краски заката, на кортах сквозь покрывавшую их воду просвечивала трава; вокруг клуба красная грязь образовала сплошное месиво. Это был час углубленного самосозерцания, час безмолвия, когда на деревьях и в вельде, который начинался всего в полумиле отсюда, засыпают птицы, насекомые и зверьки, а в людях — пусть на миг — встает смутное воспоминание о том, что и они в своем развитии прошли через это. Огней еще не зажигали; молодежь сидела в розовых сумерках и невольно говорила шепотом, хотя разговор и состоял из сплошных поддразниваний: одних высмеивали за то, что подолы их вечерних платьев перепачканы в грязи, а других за то, что они боятся пройти по грязи до машины, чтобы съездить домой переодеться. Марта показала свои туфли и в комическом тоне принялась рассказывать о том, как она переходила через лужу; дойдя до половины рассказа, она вдруг замялась, стала запинаться — уж очень неприглядно выглядел во всей этой истории Донаван, но делать было нечего, и Марта продолжала рассказ, избегая, правда, смотреть ему в глаза. Молодой человек, сидевший с нею рядом, заметил, что, будь он там, он взял бы Мэтти на руки и перенес бы через грязь. Это был рослый светлый блондин — волосы с рыжеватым отливом крутыми завитками лежали на его голове, а на широкоскулом загорелом, исполненном решимости лице сияли честные голубые глаза. Марта знала, что этот молодой человек управляет крупной страховой компанией, и то, что он дурачился и паясничал как школьник, пленяло ее. Довольно неловко она заговорила с ним о книге, которую только что прочла. Он отвечал нехотя. Она продолжала. Тогда он громко вздохнул, так что все удивленно повернулись в его сторону, и мрачно произнес:

— Ох, крошка, крошка, ты меня уморишь. — И изрек, ткнув в Марту пальцем: — Она умная. У этой девочки есть кое-что в голове.

Потом расхохотался, закатил глаза и принялся трясти головой, точно его бил озноб. Марта вспыхнула и, почувствовав себя в центре внимания, принялась нести всякую чепуху, то есть делать как раз то, что от нее и требовалось. Голубые глаза блондина с явным облегчением глядели теперь на нее, его лицо прояснилось, и Марта поняла, что все в порядке. Вскоре молодой человек поднялся, заметив, что ему надо поехать переодеться; только пусть Мэтти не забывает, что он готов умереть ради нее, она сразила его наповал, и он требует, чтоб она танцевала с ним первый танец.

Вскоре веранда опустела: осталось лишь несколько пар в вечерних туалетах. Марту слегка мутило, она почти не ела весь день, но Донаван болтал с двумя девушками — они так и льнули к нему, весело смеясь его шуткам, а это не могло ему не льстить, — и Марта, поняв, что на обед рассчитывать нечего, придвинула к себе тарелку с жареным картофелем и сосредоточенно принялась есть — как едят не от нечего делать, а когда человек голоден.

Услышав смех, она подняла голову и увидела, что все с интересом наблюдают за ней.

— Ужасно есть хочу, — решительно заявила она и снова принялась за картофель.

Бинки поднялся со своего стула и, подсев к ней, легонько обнял ее за талию.

— Ну разве можно допустить, чтобы такая красотка голодала, — сказал он. — Сейчас накормим вас обедом.

Она нерешительно покосилась на Донавана. Никогда она не думала, что он скуп, и для нее явилось новым ударом то, что здесь его, видимо, считают скупым, — она поняла это по ироническим, насмешливым взглядам, какими все смотрели на него. Ей стало жаль его, и она весело сказала, что нет, она не хочет обедать. Донаван правильно поступает, что не дает ей полнеть, и…

А Донаван небрежно помахал ей рукой и сказал:

— Нет, Мэтти, дорогая моя, можешь идти, если хочешь.

Тут уж Марте стало обидно за себя, она встала и, поблагодарив Бинки, заметила, что с удовольствием отобедает с ним. Вот как получилось, что вечер еще не успел начаться, а Марта уже была не с Донаваном — он как бы оттолкнул ее от себя; уходя, она улыбнулась ему извиняющейся улыбкой, но он даже не взглянул на нее.

Марта шла немного впереди Бинки с тем же мягким и покорным видом, с каким за пять минут до этого шла с Донаваном; то, что Бинки пригласил ее обедать, привело в полное смятение все ее чувства. Он, конечно, обнял ее за талию, когда они шли по веранде, и все приговаривал: «Детка будет сейчас обедать со мной», — но поверх ее головы он озирал свои владения критическим острым взглядом и свободной рукой сзывал приятелей или кивком головы давал понять, чтоб они следовали за ним, ибо Бинки всегда обедал в большой компании.

Итак, с десяток «волков» вместе со своими девушками набились в машины и покатили в ресторан Макграта, куда они вступили с поистине королевской торжественностью, приветствуемые толпой официантов. Случалось, правда, что «шайка» Бинки начинала буянить и крушила все в ресторане, но платили они щедро и давали щедрые чаевые. С другой стороны, «Отель Макграта» был лучшей гостиницей в колонии, здесь останавливались влиятельные люди, приезжавшие из Англии и с континента. Макграту надо было поддерживать репутацию своего заведения, а потому в приветствиях официантов чувствовалась настороженность.

Бинки и его компании предоставили центральный стол в большом зале, шоколадно-коричневом с золотом, как и холл. Зал уже был убран к Рождеству. Метрдотель и официант, подающий вино, оба белые, приветствовали каждого «волка» по имени; те тоже называли их по имени и похлопывали по плечу. Официанты приняли заказ, повторяя названия блюд старательно приглушенным голосом, в то время как почтительные взгляды их молили: «Пожалуйста, мистер Мейнард, ведите себя прилично и постарайтесь, чтобы вся ваша компания вела себя так же!» Старший официант, Джонни Констуополис, даже шепнул Бинки, что вон там, в уголке, под пальмами, возле оркестра, сидит сам мистер Плейер с супругой — глава крупной компании, которой фактически принадлежит вся колония. Но Бинки, услышав это, вскочил и так рявкнул, приветствуя мистера Плейера, что все в комнате оглянулись на него.

Джонни был в отчаянии — не только потому, что выходка Бинки могла не понравиться другим клиентам, но и потому, что он с поистине молитвенным благоговением относился к всемогущему мистеру Плейеру; этот смуглый маленький грек с усталым лицом и вкрадчивыми манерами обслуживал великого человека с тем изысканным тактом, которому он и был обязан своим положением; грек то и дело переходил от столика мистера Плейера к столику Бинки, чей отец, как ему было известно, ведь тоже большой и образованный человек, а в глубине души официант с изумлением и почтительным ужасом думал о том, что молодежь нынче какая-то сумасшедшая, и содрогался. Они швыряют деньгами, точно это грязь: Бинки мог выбросить двадцать фунтов на один обед; он был должен всем и вся, даже самому мистеру Плейеру. Эти молодые люди ведут себя как настоящие безумцы — точно у них нет будущего, точно они не намерены сами стать большими людьми, иметь жен и детей. И никого это, видимо, не удивляет. Джонни знал: если сегодня «волкам» взбредет на ум, что они еще не все взяли от жизни, и они примутся горланить песни, сдирать со стен украшения и плясать на столах, остальные гости, включая и мистера Плейера, будут с огорчением поглядывать на них, но никто не вмешается, никто их не остановит, пусть побесятся — ведь они еще дети. А вот маленькому греку, который вместе с семьей покинул любимую родину двадцать лет назад, чтобы спасти себя и своих близких от беспросветной нищеты, призрак которой и сейчас еще не давал ему покоя, все это казалось странным и даже ужасным. Грек Джонни никогда не избавится от страха перед нищетой; никогда он не забудет, что человек в любую минуту может потерять почву под ногами и соскользнуть со своего места среди сытых и почитаемых людей туда, где бродят безымянные призраки. Джонни помнил голод, роднивший их всех: мать его скончалась от туберкулеза, сестра умерла от недоедания в Первую мировую войну — не человек, а жалкий комочек лохмотьев. Перед Джонни вечно маячила эта тень — страх; и сейчас, стоя за стулом Бинки Мейнарда в ресторане Макграта и записывая заказ, Джонни намеренно склонился пониже и старался не поднимать глаз, чтобы никто не видел, что притаилось в их глубине.

Он знал, что «волки» любят заказывать не торопясь, заботливо осведомляясь о том, чего хотят девушки, и стремясь выполнить их малейшее желание, но, как только церемония заказа окончится, им уже будет безразлично, что подадут, — они и не заметят. Им все равно, что есть и даже что пить. Заказывая вина, они могут целых пять минут обсуждать достоинства той или иной марки, упомянутой в прейскуранте; когда же бутылка появляется на столе, они и не помнят, что заказали. Они не знают толка в вине, они ни в чем не знают толка, они — дикари, но с ними нужно считаться: ведь в один прекрасный день (хотя одному богу известно, каким образом может произойти такое перерождение) они станут солидными и облеченными властью отцами города, а эти девушки — их женами.

Марта с аппетитом, если не с удовольствием, ела ресторанный обед. Меню было длинное, составленное из французских блюд, — это был самый дорогой обед, каким можно было щегольнуть в колонии.

Они съели густой белый суп, отдававший мукой и перцем; круглые шарики из сыра величиной с мячи для крикета, не отдававшие ничем; отварную рыбу под клейким белым соусом; жареных цыплят — жесткие кусочки белого мяса с отварным горошком и отварным картофелем; компот из слив со свежими сливками и гренки с сардинами. Пили они бренди пополам с имбирным пивом. В середине обеда Бинки начал всех подгонять: «Поторапливайтесь, ребята», — ему уже не сиделось на месте — а вдруг танцы начнутся без него!

Покончив с едой, он швырнул на стол несколько пригоршней серебра; официанты с улыбкой принялись кланяться, а сами зорким взглядом уже подсчитывали, сколько брошено серебра и как они его поделят. Девушки по обыкновению запротестовали, говоря с материнской гордостью, что Бинки — сумасшедший мальчишка. В Спортивный клуб они вернулись все вместе. Чувствуя себя виноватой, Марта, тепло вспоминавшая о Донаване, решила его тут же разыскать, но Донавана нигде не было видно. А к ней уже подошел Пэрри — высокий атлет, блондин.

Теперь все были уже в вечерних туалетах, играл оркестр. Наконец Марта увидела Донавана — он сидел с девушкой, и Марта узнала ее: это была Рут Мэннерс. Донаван помахал Марте рукой, точно простой знакомой, и пренебрежительно покосился на Пэрри. Марта в поисках поддержки взглянула на Бинки, и тот сказал со своей обезоруживающей откровенностью:

— Лучше держись нас, детка. Он ведь и накормить-то тебя толком не может.

Но она продолжала умоляюще смотреть на него, и тогда, ворча, охая и вздыхая, вся компания принялась сдвигать столы и подтаскивать стулья; наконец все расселись, и Донаван оказался на одном конце большого стола, а Марта напротив него — на другом.

Рут Мэннерс была тоненькая, хрупкая девушка с узким бледным лицом, темными, коротко остриженными, вьющимися волосами и длинными, нервными пальцами. Черты ее лица не отличались правильностью: когда она улыбалась, узкий яркий рот слегка кривился, тонкий нос загибался книзу, а черные, тонко очерченные брови поднимались углом над бледными, настороженными глазами. Говорила она неторопливо, тщательно произнося гласные; двигалась тоже неторопливо, заботясь прежде всего о том, чтобы всегда производить наиболее выгодное впечатление. Эта-то озабоченность вместе с хрупкостью всего ее облика — припухшие веки ее были всегда слегка воспалены, а на бледных щеках вспыхивал лихорадочный румянец — и придавали ей особенно одухотворенный вид. Однако она была очень элегантна — такой элегантностью не могла похвастать ни одна из находившихся здесь женщин. На ней было блекло-зеленое платье из тяжелого крепа, ниспадавшее свободными складками и перехваченное у тонкой талии огненно-красным поясом. Оно было низко вырезано спереди и сзади и свободно лежало на маленькой, почти плоской, как у ребенка, груди. Плечи ее и шея, худые и костлявые, отличались хрупкой белизной и, по-видимому, могли так же быстро краснеть, как и щеки. И все-таки, хотя Рут не отличалась красотой — а плечи, как ревниво подметила Марта, ей лучше было бы не обнажать, — она, несомненно, обладала теми свойствами, которыми так восхищался Донаван. Ее самоуверенный вид как бы говорил: «Да, я непривлекательна, да, у меня некрасивое тело, ну и что же? Зато у меня есть кое-что другое». И Марта перед лицом такой самоуверенности стушевалась. Пусть «волки» оказывают ей внимание — все равно она нескладная и неуклюжая.

Рут и Донаван были словно рождены друг для друга и знали это. Они непринужденно болтали, сидя рядышком во главе стола и слегка флиртуя, — в клубе было настолько не принято так держаться, что все вокруг попритихли и не без смущения внимательно вслушивались в их болтовню.

Заметив, что у него появились слушатели, Донаван изящным движением откинулся на спинку стула и, взяв Рут за руку, сказал:

— Вот что, девочки и мальчики, нам всем надо ехать в Англию. Вы понимаете, что это для нас значит? Посмотри на платье Рут, дорогая Мэтти. Видишь? Разве мы, бедные колонисты, можем сделать себе такое?

— Бедненький Дон, но вы же сами были в Англии в прошлом году, — рассмеявшись, заметила Рут.

Донаван ни разу не говорил Марте, что был в Англии, и ей показалось это странным. Она заметила, что слова Рут ему неприятны: он нахмурился и помолчал, обдумывая, как бы получше выйти из положения.

— Да, Рути, — наконец вымолвил он, — но у меня не было возможности усовершенствовать свои познания: ведь я ездил в сопровождении мамаши, а она целыми днями пропадала у Хэррода и у Дерри и Томса — все закупала себе туалеты, а мне приходилось сопровождать ее — вы же знаете, она ничего не может купить без меня.

Эти два магазина, названия которых с детства засели в голове Марты как синонимы «хорошего тона», сразу перестали казаться ей чем-то заплесневелым, как только она узнала, что миссис Андерсон черпает оттуда запасы своих стандартно-шикарных туалетов. Но у Рут названия этих магазинов вызвали на лице улыбку, хотя она и ничего не сказала; зато потом в тоне ее почувствовалось желание поддеть Донавана, которого она явно находила смешным.

— Но не могли же вы целых три месяца только и делать, что покупать туалеты — пусть даже у Хэррода? — заметила она.

Донаван, видимо, разозлился, но как ни в чем не бывало продолжал разговор:

— Дорогая моя Рути, к вашему счастью, ваша мама готова ради вас на все. Но не все такие счастливцы, и вы должны пожалеть тех, кому не повезло.

— Бедненький Донни, — заметила Рут и рассмеялась коротким, отрывистым смешком.

— Увы, — сказал Донаван, решив позабавить общество хотя бы за собственный счет, — увы, путешествие в Англию было для меня большим разочарованием. Вы знаете, как мы все мечтаем об этом. Но когда туда попадаешь, оказывается, что и там существуют какие-то ограничения, а этого-то ты и не учел. Я сидел целыми днями в отеле «Кумберленд» — колонисты всегда останавливаются в «Кумберленде», — ведь мою мамашу никакими силами не убедишь, что незачем подчеркивать то, что и так очевидно, — ел восхитительные пирожные с кремом, а отец целыми днями ворчал, что Англия чересчур цивилизованная страна, хотя я убежден, что он и сам толком не понимал, почему это ему не нравится. Мы сидели и ждали маму, которая наконец возвращалась из своих странствий, нагруженная великим множеством пакетов, — можете не сомневаться, моя мама всегда отыщет себе развлечение, где бы она ни находилась. Это был, пожалуй, единственный случай в моей жизни, когда между мной и папой установилось какое-то взаимопонимание. Я сказал ему тогда: «Дорогой папа, тебе, по-видимому, нравятся широкие просторы, ну и живи среди них. Что же до меня, то я положительно создан для прославления упадочной культуры. Ну почему бы тебе не дать мне немного денег, я бы получился на художника-модельера и нашел бы свое место в жизни».

— Бедненький Донни, — повторила Рут, на этот раз вполне искренне.

— Папа сказал, что с радостью выполнил бы мое желание: он терпеть не может таких ненормальных людей, как я, но, к несчастью, мама за три недели истратила деньги, которых нам должно было хватить на три месяца, и он вынужден был телеграфировать, чтоб нам выслали еще, поэтому у него нет больше денег ни для кого из нас.

И Донаван визгливо рассмеялся, но с такой обидой, что только Рут присоединилась к нему. Остальные сидели молча и ждали, что будет дальше. Марта услышала, как Пэрри прошептал:

— К чему рыдать, к чему рыдать, пойдем-ка потанцуем. Я не могу больше этого выдержать.

Резким движением он поднял Марту со стула, и они отправились танцевать. Когда они вышли на середину зала, он снова презрительно повторил:

— К чему рыдать…

Пэрри привык корчить из себя шута и теперь каждые две-три минуты останавливался, взмахивал руками и издавал такой вопль, точно его поджаривали в аду, а все вокруг оборачивались и со смехом глядели на него; или он вдруг начинал дергаться всем телом и, запрокинув голову, закатив глаза, густым, низким, воющим голосом подражал пению негров. В промежутках он кружил Марту по залу, делая замысловатые зигзаги и повороты; его открытые голубые глаза неотрывно глядели на нее, а лицо хранило трогательно-сентиментальное выражение.

Марта тоже смотрела ему в глаза; с некоторых пор она стала обращать куда больше внимания на глаза людей, чем на их тела, и глаза эти бывали серьезные, взволнованные, порой даже молящие, тогда как тела и лица принимали те позы и выражения, каких требовала окружающая обстановка. Точно телесные покровы людей — их ноги, их голоса — находились во власти некой силы, которая никак не затрагивала их внутренней жизни, их суждений и дум. Всякий раз, когда Пэрри начинал подражать негритянскому певцу, Марта с изумлением и ужасом переводила взгляд с его лица на судорожно извивающееся тело, и ей становилось не по себе. Но внешне она как ни в чем не бывало продолжала танцевать, весело улыбалась и отпускала в тон ему шуточки. Под конец вечера, ободренная умным серьезным взглядом его голубых глаз, Марта взбунтовалась и своим обычным голосом завела разговор о Донаване, о Рут — мускулы Пэрри сразу напряглись, а взгляд стал сумрачным. Но Марта продолжала: ее обижает, что он не хочет принимать ее такой, какая она есть, хоть Марта и сама толком не знала, какая она на самом деле, ибо не раз становилась в тупик, не умея разобраться в тех нескольких «я», которые боролись в ней. Ей хотелось установить с Пэрри простые дружеские отношения, хотелось, чтобы он видел в ней разумное, мыслящее существо. Когда он закатывал глаза и, дергаясь всем телом, заявлял: «Ох, крошка, какую чепуху ты несешь!» — она улыбалась с видом человека, решившего идти напролом, и, выждав, пока он кончит свою тираду, спокойно возобновляла разговор на ту же тему. Через некоторое время она почувствовала, что дело идет на лад. Когда музыка умолкла и они вышли на веранду, он отвечал ей уже как нормальный человек, хотя ворчливо и неохотно. На веранде по-прежнему сидели Рут и Донаван, но теперь они беседовали вполголоса и были, видимо, не слишком рады вторжению танцоров. Не обращая ни на кого внимания, они продолжали шептаться. Но если их глубокомысленные рассуждения перед танцами сердили Бинки оттого, что нарушали созданную им атмосферу, то подобное уединение было в его глазах еще большим преступлением. А потому, когда снова загремела музыка, Бинки пригласил Рут. Он терпеть не мог танцевать, но такова уж была его обязанность: он всегда танцевал, когда надо было разлучить какую-нибудь чересчур увлекшуюся друг другом парочку.

Было еще довольно рано; гости все прибывали — группами и парами, которые так и держались вместе, хотя на протяжении вечера какая-нибудь пара, случалось, и присоединится к другой или какая-нибудь девушка из одной группы перейдет в другую. Все держались просто, свободно, по-дружески. То и дело мелькали официанты с подносами, уставленными пивом и бренди. Марта, как всегда, пила бренди и имбирное пиво, но инстинктивно держалась в определенных рамках: мужчины могут напиваться до потери сознания, а девушек алкоголь должен только смягчать, но не расслаблять. Бинки, потанцевав с Рут, подвел ее обратно к Донавану и выключил свет в большом танцевальном зале. Под потолком медленно завертелись блестящие шары, отбрасывая цветные блики во все уголки комнаты, — ум затуманивался, начинали говорить чувства. Теперь с Бинки танцевала Марта — он, видимо, решил, что танцевать с Пэрри ей больше одного раза опасно; потом она танцевала опять с Пэрри и с Донаваном. Но партнер в этих танцах не имел значения, все они казались на одно лицо: словно в трансе переходишь от одного к другому и с каждым танцуешь — щека к щеке, тело к телу; потом музыка смолкает, снова пьешь, немножко поболтаешь и возвращаешься в жаркий, пестрый сумрак танцевального зала, где все так же всхлипывает оркестр. Трижды за этот вечер Марту выводил на веранду какой-нибудь «волк» (потом она никак не могла припомнить, кто это был) и целовал там — и все поцелуи были как две капли воды похожи один на другой.

Внезапно она оказывалась в чьих-то крепких мускулистых объятиях, и чье-то тело настойчиво и в то же время робко прижималось к ней, а голову ей запрокидывал яростный поцелуй. Через некоторое время партнер отстранялся, тяжело дыша, точно бегун, прибывший к старту, и, переведя дух, спрашивал:

— Я ужасно вел себя, да? Прости меня, детка, пожалуйста, прости.

И Марта вежливо отвечала в духе здешних традиций:

— Все в порядке (Пэрри, Дугги или Бинки), все в порядке, не волнуйся, пожалуйста.

Ей следовало бы сказать: «Не волнуйся, мальчик», но она не могла заставить себя выговорить это. Ей было смешно и в то же время противно оттого, что они так смиренно извинялись, хотя в глазах их, несмотря на смирение, блестел хищный огонек. Каждый поцелуй вызывал в ней взрыв ненависти, и, когда в четвертый раз какой-то неизвестный юноша стал тащить ее на веранду, Марта воспротивилась.

— Скажите, какая недотрога! — метнув на нее злобный взгляд, заметил он.

А немного позже, за столом, показывая на Марту остальной компании, он сказал:

— Эта девчонка — ужасная недотрога, она…

И, сделав вид, будто ему холодно, запахнул пиджак и стал стучать зубами.

— Эй, Мэтти, как ты там? — внезапно раздался голос Донавана.

И только заметив, какими взглядами обменялись двое молодых людей, с ухмылкой покосившихся на Донавана, Марта поняла, что он весь вечер следил за нею и что по какой-то причине внимание, которое ей оказывала молодежь, было своего рода вызовом Донавану. Она заметила также, что ему приятно слышать о ее несговорчивости. Она молча сидела в конце стола, растерянная, с болью в душе: рухнуло ее представление о самой себе. Это таинственное существо, которое живет в каждой женщине, ожидая, когда его выпустит на волю любовь, это существо, которое Марта считала (упорно и вопреки всякой очевидности) своим истинным и постоянным «я», оказалось шатким и ненадежным. Она ненавидела сейчас Донавана холодной, лютой ненавистью, а посмотрев вокруг, поняла, что страстно презирает вообще всех этих молодых людей. Поэтому, когда Пэрри во время танца вторично увлек ее из большой комнаты на веранду и, протискавшись мимо танцующих пар, подвел к ступенькам в сад, она без возражений последовала за ним. Только при виде кортов, залитых водою и лунным светом, она рассмеялась нервным смешком и заметила:

— Но ведь там грязно!

— Пустяки, — сказал Пэрри. — Не обращай на это внимания, крошка.

Он потянул ее за локоть, но, видя, что она не идет, подхватил на руки и снес со ступенек. Она слышала, как хлюпает под его ногами густая грязь. Он отнес ее за угол дома и, не опуская на землю, поцеловал. Таких поцелуев в жизни Марты еще не было — чтобы вот так висеть в пространстве в чьих-то сильных объятиях. И образ Пэрри слился в ее представлении с образом ее мечты — сильным юношей, обожающим то идеальное существо, которое жило в ней, — незримое, неведомое ей самой, но, конечно, прелестное.

— Пэрри, мое платье! — вдруг вскрикнула Марта.

— Что случилось, крошка? — спросил Пэрри, раздосадованный тем, что она нарушила очарование, но все такой же покорный. — Что я наделал?

Марта почувствовала холодок на ноге возле бедра, с трудом перегнулась через его мускулистую руку, посмотрела вниз и сказала:

— У меня разорвалось платье. — Оно в самом деле было порвано.

— Прости меня, крошка, я такая неуклюжая скотина, — прочувствованно сказал Пэрри и, шлепая по золотистым от лунного света лужам, понес ее обратно к дому.

На ступеньках он опустил Марту на землю, и она произвела осмотр испорченного платья. На веранде сразу наступила тишина: Марта поняла, что все наблюдают за ней. В ней вспыхнуло желание показать им, что ей наплевать на них, и она весело крикнула Донавану:

— Ты был прав, Дон, — вот я и разорвала платье.

Она с невозмутимым видом подошла к столу, придерживая разорванную материю, чтоб не видно было голой ноги, и остановилась возле Донавана. Пэрри последовал за ней, бормоча:

— Извини меня, крошка. Ты убиваешь меня. Мне теперь конец.

Какую-то долю секунды Донаван молчал, не зная, на что решиться, потом разразился хохотом. Все присоединились к нему. Смеялись с облегчением, но слишком уж усердно.

— Я ничем не могу помочь твоему горю без иголки и нитки, — сказал наконец Донаван.

Бинки подозвал официанта и велел принести все необходимое. Официант нехотя заметил, что ему негде взять иголку, но Бинки жестом, не терпящим возражений, прекратил препирательства.

— Иди, иди, Джим, — сказал он. — Нечего разговаривать. Раз я сказал, что нужны иголка и нитка, — значит, надо их достать.

Он опять махнул рукой, и официант ушел, а через несколько минут вернулся, неся требуемое. Донаван, снова оказавшись в центре всеобщего внимания, принялся, смеясь, зашивать платье Марты, а Рут, прищурив близорукие глаза, спокойно, хотя и не без любопытства наблюдала за этой сценкой. Донаван бранил Марту: «Отвратительная девчонка, все платье в грязи перепачкала». Это происшествие почему-то привело всех в необычайно веселое расположение духа. Марта уселась рядом с Донаваном — он взял ее руку, а Рут, сидевшая по другую сторону от него, в свою очередь взяла руку Донавана; Пэрри стоял позади Марты, опершись на ее стул, и с любопытством наблюдал за ними. В просветах между колоннами веранды было видно, как поблескивает в ярком лунном свете подернутая рябью поверхность больших луж. Огромные камедные деревья, казавшиеся отсюда совсем черными, покачивались на фоне звездного неба. Из дома доносилась ритмичная музыка. Была полночь. Старшее поколение уже расходилось по домам: они прощались с улыбкой, говорившей, что молодежь, конечно, должна взять свое, но пусть не требует слишком уж многого. А Бинки, словно вызывая заклинаниями бурю, бормотал:

— Давайте дернем, ребятки, пусть чертям станет тошно.

И во время следующего танца они «дернули». С криками и завываниями, притопывая и подскакивая, они схватились за руки и в бешеном темпе понеслись по комнате, подгоняемые оркестром, который все играл, играл, играл — казалось, пальцы музыкантов не знают отдыха, а улыбки их победоносны и исполнены сознания власти, ведь они — единственные человеческие существа в этом зале, и это по их воле дергаются и извиваются там, внизу, марионетки. Через плечо Пэрри Марта увидела Донавана: он танцевал, вихляя ногами, точно кукла на шарнирах, — руки и ноги его так и мелькали в воздухе, густые черные волосы прядями свисали на лицо, а улыбка говорила: «Это ужасно глупо, но я все-таки танцую, потому что так принято». Рут, тоже утратившая свою холодную сдержанность, прыгала в могучих объятиях Бинки, и лицо ее выражало терпеливое страдание. Марта вдруг поняла, что такое же нелепое страдальческое выражение написано и на ее лице, — ей все это не нравилось, она не могла этим наслаждаться. И как только заговорило жившее в ней здравомыслящее, беспристрастное существо, она, взглянув на Пэрри, вдруг поняла, что и он относится к этому так же, хотя и старается не выказывать своих истинных чувств. А с виду Пэрри пребывал в каком-то буйном трансе. Плечи его судорожно поднимались и опускались; он закатывал глаза, вращал ими, сверкая белками, и устремлял остекленелый взгляд в пол. Тело его дергалось, извивалось и раскачивалось, но все это было напускное — его ум в этом не участвовал: случайно перехватив взгляд голубых глаз Пэрри, когда он закатил их, Марта увидела, что исступление его чисто внешнее, оно не затрагивает его души, — это был взгляд бесстрастного наблюдателя, взирающего как бы со стороны на собственное безумие. «Глядите, какие все мы сумасшедшие», — казалось, говорил он. В то же время Пэрри не хотелось, чтобы за ним наблюдали: глаза Марты вдруг встретились с его глазами, и у обоих было такое ощущение, как у двух участников религиозной церемонии, которые вдруг увидели, что ни тот, ни другая не молятся, а подглядывают друг за другом, — оба были и смущены и раздосадованы подобным предательством. Марту душил смех, и она нервно расхохоталась, а Пэрри крепче прижал ее к себе, как бы говоря: «Успокойся», вслух же он сказал:

— Крошка, ты убиваешь меня, — и издал душераздирающий вздох, так что Марта снова рассмеялась.

Нет, не может она наслаждаться этим, как Рут. После первого танца — первого залихватского танца — она вернулась на веранду, где их компания заняла столик, предоставив Пэрри искать себе другую даму; тут она увидела Донавана, который сидел с Рут, — он уже обрел свой обычный спокойный и уравновешенный вид, а черные волосы его были, как всегда, тщательно прилизаны.

— Знаешь, дорогая Мэтти, — раздраженно заметил он, — эти оргии никак не отражаются на тебе. А волосы все-таки следует причесать — впрочем, дай-ка я это сделаю.

Но она причесалась сама — правда, весьма небрежно. А в зале тем временем продолжался топот; она прислушивалась к нему и с досадой и с сожалением: ведь она сама выключилась из общего веселья; зато теперь она может спокойно и бесстрастно сидеть и слушать, о чем болтают Рут с Донаваном.

Вдруг Донаван радостно завопил, и проходившая мимо молодая пара рассмеялась и направилась к нему. Женщина, маленькая, на редкость красивая черноглазая еврейка, была в узком полосатом шелковом платье; ее спутник, полная противоположность этой красивой, утонченной светской дамы, был типичным шотландцем, рослым и нескладным, с обветренным лицом и проницательными голубыми глазами.

Эта пара, видимо, не только «знала» Донавана, но была с ним в самых дружеских отношениях; мужчина и дама сели и заказали пива, не переставая, однако, утверждать, что им пора домой. Ее звали Стелла, его — Эндрю; они были женаты и очень довольны этим обстоятельством — все это Марта узнала еще прежде, чем прекратилась музыка и Пэрри подошел к ней. Он по привычке завздыхал, упрекая ее за то, что она его бросила, — это убьет его. Но Марта уже не в состоянии была поддерживать это ломанье. Рассмеявшись и глядя ему прямо в глаза, она заговорила с ним просто и естественно. О чем? Не это было важно — важен был ее тон, не могла она больше изображать из себя снисходительную мамашу. Пэрри смутился: он даже приподнялся, собираясь уйти, в глазах появилось выражение затравленного зверя, но затем он снова сел — Марта победила. Вот здорово! Она сумела приручить одного из матерых «волков» — главного приспешника Бинки, заставила его относиться к ней серьезно! По-видимому, это удивляло его самого. И когда Донаван и Рут, Стелла и Эндрю Мэтьюз поднялись и заявили, что они отправляются на квартиру к Мэтьюзам, Пэрри последовал за Мартой и, пересекая вместе с ней большой танцевальный зал, с комической гримасой крикнул огорченному Бинки:

— Эта крошка совсем прибрала меня к рукам, заарканила, теперь я человек конченый.

И они поехали: Марта и Пэрри устроились на заднем сиденье машины, а Рут — рядом с Донаваном, тем самым как бы закрепляя обмен партнерами.

Донаван и Рут слегка флиртовали, тогда как Пэрри даже не пытался взять Марту за руку. Большое тело атлета мягко покачивалось в такт движению машины, точно он вдруг обессилел, а голова, откинутая на спинку сиденья, подпрыгивала на выбоинах.

— Ой, крошка, что ты со мной делаешь? — жалобно заметил он, глядя на Марту.

Марта рассмеялась. А когда они подъехали к большому многоквартирному шестиэтажному дому, который знали все, ибо он был самым высоким в городе, Пэрри покорно вылез вслед за Мартой из машины, этакий ручной, смущенный «волк», и вся компания парами поднялась в квартиру Мэтьюзов.

Квартирка была светлая, уютная, со всеми удобствами. Маленькая гостиная с полосатыми занавесями и блеклыми коврами была обставлена легкой модной мебелью. Очутившись в такой комнате, обычно испытываешь облегчение — ведь когда входишь в незнакомый дом, невольно думаешь: «Какая там обстановка? Как мне придется себя вести?» В этой же комнате вам не навязывали ничьих личных вкусов, вы не чувствовали необходимости подлаживаться под кого-то. В такую квартиру входишь — где бы она ни была: в Африке, Англии или в любой другой стране — и сразу чувствуешь себя как дома, спокойно и хорошо. На нас и так, слава богу, лежит достаточно всяких обязанностей, и нам достаточно треплют нервы, чтобы мы еще задумывались над тем, кому принадлежит эта обстановка или эти ковры, кто ими пользуется, что это за люди и чего они от нас ждуг. Какое счастье иметь такую безликую современную квартиру — убежище странствующего поколения, которое понятия не имеет, куда оно стремится, и странствует налегке, готовое к любым неожиданностям.

Окна в квартире были распахнуты настежь; внизу сверкали огни города: кажется, что находишься очень высоко, точно на платформе, подвешенной в ночной тьме, и лишь тоненькая стенка из бетона отделяет освещенное пространство, где ты стоишь, от тьмы, где машет крыльями ветер. А ветер как раз усиливался. В небе, прояснившемся было к вечеру, вновь громоздились, словно изваянные лунным светом, скульптурные громады облаков. Они мчались непрерывной вереницей, пока не наталкивались на черную гору, которая росла и росла в вышине под слегка скошенным Южным Крестом. Было тепло: Марту едва прикрывало легкое вечернее платье, прикосновение ветра к ее плечам напоминало ласку нежных любящих пальцев. Где-то, будто спросонья, погромыхивал гром; по небу, точно корабль, управляемый ветром, неслась тяжелая туча — нижние ее закраины тонули во мраке, а верхние ярко освещенные зубцы сверкали снежной белизной. Луна скрылась, из темноты дохнуло свежестью — пошел дождь.

Марта отвернулась от окна: в комнате Эндрю угощал всех коктейлями. Казалось, куда ни зайди, всюду тебя ждут крепкие напитки. «Интересно, чем люди занимались бы, если бы по какой-то ужасной, непредвиденной причине им в гостях не предложили бы выпить?» — подумала Марта. Но критическое умонастроение длилось у нее не дольше, чем впечатления от ночи, которой она только что любовалась, — скоро Марта уже была всецело занята тем, что происходило в маленькой гостиной Мэтыозов: она взяла стакан с бренди и вся обратилась в слух.

Здесь главную роль играли не Донаван, не Рут и не она сама, а Стелла. Молодая женщина сидела на ручке кресла и оживленно болтала, обводя взглядом своих темных горящих глаз лица слушателей, словно этот взгляд обладал магической силой удерживать их внимание. Она рассказывала, как отец Эндрю запретил ему жениться на еврейке, как они тайно поженились и жили, так сказать, без благословения государства и церкви, пока старик не явился и не стал умолять их пожениться по всем правилам, — такого позора его почтенная шотландская душа не могла больше вынести. Они сказали ему, что уже давно женаты как полагается, угостили стаканом виски и пригласили отобедать. Все слушали Стеллу с вниманием и интересом, не потому, что история, которую она рассказывала, была так уж занимательна, — занимательно было то, как Стелла выставляла напоказ себя и своего мужа. Она сидела в красивой позе на ручке кресла, яркое шелковое платье облегало ее стройное изящное тело, и казалось, оно каждому что-то говорит на языке, понятном ему одному. Жизнь била ключом под этой золотистой кожей — от пальчиков на ногах, просвечивавших сквозь тонкие шелковые чулки (она сбросила туфли), до гладких темных волос, уложенных в сложную с виду прическу, какую, должно быть, носила ее бабушка: на самом же деле они были просто расчесаны на прямой пробор и собраны сзади в узел. Лицо ее сияло от возбуждения, а полные загорелые руки отчаянно жестикулировали — лишь на мгновение они безжизненно повисли, когда она описывала, как упал в обморок ее зять, и голос ее зазвучал мягко, с притворной скромностью.

— Теперь у нас все в порядке, — закончила она. — Все мучения позади. Нехорошо, когда сын ссорится с отцом.

Наступило короткое молчание; все удивленно смотрели на красивое, продолговатое лицо мадонны.

— Как же, очень тебя это тревожит! — бросил Эндрю и иронически усмехнулся.

Но Стелла знала, что эта резкость напускная, а вовсе не признак разлада между ними. Она рассмеялась, окинула обольстительным взглядом присутствующих, ее выжидательная поза словно говорила: «Ну вот, я свою роль сыграла — роль молодой женщины, только что вышедшей замуж. Теперь ваш черед». Она сидела молча и пила, предоставляя любому из гостей подхватить факел беседы. Но никто этого не сделал. Тогда она продолжала: теперь, когда она официально замужем, ей пришлось уйти с работы — фирма, где она работала, не держит замужних женщин, — так что живут они с Эндрю очень, очень скромно. (Тут она издала глубокий вздох.) Даже мебель пришлось бы взять напрокат, если бы отец Эндрю не преподнес им обстановку в качестве запоздалого свадебного подарка. Право же, им жилось так плохо (она посмотрела долгим, томным взглядом на обветренное, открытое лицо своего мужа), что даже спать приходилось чуть ли не на полу. Впрочем, она готова спать где угодно — лишь бы рядом с избранником своего сердца… Тут Эндрю снова иронически хмыкнул, и она на секунду умолкла, улыбнулась, сделала глоток вина и с удовольствием оглядела свои вытянутые ноги в тонких чулках — а ноги у нее были маленькие и красивые. Потом принялась жаловаться на то, что в этом доме ужасно жить: соседям, видите ли, не нравится, что у них бывают гости, и эти противные людишки возмущаются.

Но разве гости когда-нибудь расходятся до зари! А здесь все так рано ложатся спать… — Тут она секунду помедлила, прежде чем перевести разговор на более скользкую тему, — нет, в самом деле, получается так, что они с Энди вынуждены заниматься любовью днем или только по субботам, а все из-за соседей…

Гости с облегчением рассмеялись: теперь слова ее как бы слились с тем, о чем говорило ее тело — говорило всем, мужчинам и женщинам. А Эндрю проворчал, что она мерзкая потаскушка и противная лгунья: да разве она когда-нибудь удовольствуется любовью раз в неделю? Стелла звонко расхохоталась и заявила, что он лицемер.

Марта, постепенно втягиваясь в эту новую для нее атмосферу жизни молодой супружеской четы, исполненную своих вольностей и запретов, поняла (хоть и не без труда, поскольку до сих пор ей не приходилось с этим сталкиваться), что недовольный, надутый вид Эндрю, его сердитые реплики — все это просто-напросто игра, а если не игра, так нарочитое выставление напоказ своих чувств, ибо он не только разрешал жене откровенничать, но и сам содействовал ей в этом. Это опрокидывало все представления Марты о том, что можно и чего нельзя, и она исподтишка неотступно следила за Стеллой: неужели ей действительно нравится обнажать свои чувства вот так, при всех? Марта вспоминала, с каким трудом она сдерживала раздражение, когда Донаван выставлял ее напоказ.

Все это время Донаван был необычно молчалив. Развалившись в кресле, он с восхищением слушал болтовню Стеллы и посмеивался. Рут осторожно улыбалась, мигая красноватыми веками, прикрывавшими ее колючие глазки. Пэрри сидел выпрямившись на низеньком стуле, который, казалось, вот-вот развалится под тяжестью его большого тела, и слушал без тени улыбки — только время от времени, когда слова Стеллы вызывали у него внезапный и неудержимый взрыв смеха, он откидывал голову и залпом выпивал полстакана бренди.

Наконец тема любви перестала щекотать нервы гостей, и Стелла, напустив на себя серьезность, заговорила с Донаваном. Они были, как видно, большие друзья: они знали друг о друге решительно все, хотя и не виделись целых полгода — с тех пор, как в последний раз были вместе на какой-то вечеринке. Так же просто, по-дружески, вел себя с Мартой Эндрю, и ей скоро стало казаться, что они старые-престарые друзья. Оттаял и Пэрри: когда очередь дошла до него и Стелла решила завербовать его в число своих друзей, он повернулся к ней всем своим большим телом, так что хрупкий стульчик затрещал под ним, и, поощряемый веселым дружеским взглядом молодой женщины, наконец разговорился. Правда, чувствовал он себя скованно, ему здесь не очень нравилось, но он все-таки не противился, когда Стелла взяла его за руку. Неторопливо и деловито, словно не замечая ее обнаженных сверкающих плеч и маленькой белой ручки, он заговорил о финансовых делах Спортивного клуба, а затем стал внимательно слушать ее рассказы о Гонконге, где она выросла.

Было уже поздно, к тому же стало холодно; из медленно проползавших по небу разорванных облаков, которые вдруг на миг озаряла луна, шел дождь. Стелла поймала себя на зевке, но тут же заявила, что никто не ложится спать на пустой желудок, а она просто умирает с голоду. Они быстро спустились вниз в большом лифте, пробежали под дождем к машинам и покатили в закусочную, где можно было получить горячие сосиски. Город спал под мелким холодным дождем и казался вымершим, но в закусочной было шумно, точно в цыганском таборе. Вдоль тротуара одного из переулочков ночь за ночью до самой зари горел свет в маленьких комнатках на колесах, освещенных висячими керосиновыми лампами. Здесь можно было получить блюда на любой вкус: мясо и рыбу, поджаренные на рашпере, пирожки с яйцами, ветчину, колбасу, кружку горячего жиденького кофе или очень крепкого чая; вдоль стен стояли полки, уставленные банками с консервами, которые могли быть открыты по вашему желанию. Марта частенько заходила сюда с Донаваном после кино.

Стелле не хотелось вылезать из машины и толкаться у стоек. На нее нашло лирическое настроение. Она прислонилась хорошенькой головкой к плечу мужа и, казалось, уже забыла о своем голоде: она так ничего и не съела. Вообще никому особенно не хотелось есть. Но не хотелось и двигаться, куда-то ехать, ложиться спать; вокруг стояли машины с людьми, впавшими в такую же апатию. Было четыре часа утра — еще не день и уже не ночь; свет в фургонах поблек; чернокожие официанты стояли, позевывая, возле подносов или у печек, а добрая половина городской молодежи все еще ела и пила, поглядывая на небо в ожидании первой алой полоски зари — тогда можно будет поехать домой и лечь спать, а потом рассказывать, что прокуролесил всю ночь. Но небо было сумрачное. Луна показалась ненадолго из-за насыщенных влагою темных туч — маленькая, холодная, яркая — и тут же скрылась, на этот раз окончательно. Дождь лил не переставая, вокруг фонарей стоял светящийся желтый туман. Марта зевнула — над нею стали смеяться, упрекать за то, что она раскисла; мужчины заказали еще пирожков и кофе. Наконец по улицам пополз сырой серый рассвет, дома потемнели, их очертания стали резче, и слабый тусклый отблеск на небе оповестил о восходе солнца — там, за облаками, наверно, разгорался ярко-розовый золотистый свет, здесь же было лишь жалкое подобие воображаемого великолепия. Зато теперь можно разойтись по домам.

Марту довез Донаван, но провожать ее до дверей пошел Пэрри и там поцеловал: Марта поняла, что теперь она девушка Пэрри, а не Донавана. Наконец она осталась одна. Было пять часов утра. Никакого смысла ложиться в постель, когда через два-три часа придется снова просыпаться.

Марта распаковала книги. Ее одолела такая зевота, что у нее заныли скулы. Тогда она выпила чаю — тут же, сидя на полу, и принялась размышлять о том, что вот собрались такие, казалось бы, малоподходящие друг другу люди, как Стелла и Эндрю (уже одна эта пара была достаточно своеобразна), Донаван и Рут и она с Пэрри, и не только нашли о чем поговорить, но даже приятно провели вечер. Более того, они решили и следующий вечер провести вместе. Ну конечно, они должны быть вместе: ведь они так сдружились. Они просто не могут обойтись друг без друга. Они соберутся у Мэтьюзов, перекусят, потом поедут танцевать, а потом, потом…

Тут Марта, почувствовав, что она совсем закоченела, встала, отошла от постели, к которой было прислонилась, и уселась так, чтобы на нее падал слабый и как будто отсыревший солнечный свет, лежавший длинным прямоугольником на циновке. Мало-помалу ею овладело какое-то необъяснимое отвращение ко всему — оно холодною массой сгущалось где-то внутри, по мере того как кожа ее отогревалась в теплых лучах солнца. Марта думала о том, что прошло всего несколько недель с тех пор, как она поселилась в городе, а ей уже все наскучило и хочется чего-то другого. Ее сжигало какое-то внутреннее беспокойство, жажда деятельности, и эти внутренние противоречия расслабляли ее, у нее кружилась голова. Она думала о том, что, если бы накануне вечером ее спросили, не скучно ли ей, не было такой минуты, когда бы она не ответила, что да. И все-таки она вспоминала об этом вечере с радостным волнением. Она знала, что и предстоящий вечер будет такой же пустой, и все-таки с удовольствием думала о нем.

Но даже больше, чем эта способность хладнокровно анализировать свои чувства, Марту мучило сознание, что все в ее жизни так нестерпимо обыденно. И слышать этот суровый и бесстрастный голос своего внутреннего «я», говоривший ей, что она еще подросток и потому подвержена противоречивым влечениям и разочарованиям, Марте было тяжелее, чем переносить особенности поры отрочества. Марта испытывала какую-то моральную опустошенность — она многое видела, но не понимала причин того, что видела, а себя воспринимала как изолированную личность — без корней, без целей. Ну что она могла поделать, если весь ее протест, все ее существование сводилось к воинствующему индивидуализму? И вот, после долгого перерыва, она снова вспомнила о Джоссе, который всегда твердо знал, как следует поступать.

Джосс сказал бы, что все это пошло ей на пользу — ничего другого она, конечно, не могла от него ожидать. А еще посоветовал бы созвониться с Джесмайн и вступить в «Левый литературный клуб»; тут Марта беспомощно рассмеялась — признак того, что нервное напряжение прошло. Дело в том, что она считала эту жившую в ней неукротимую беспокойную силу слишком могучей, чтобы зажать ее в тесные рамки «Левого литературного клуба». Отношение к Джоссу сразу изменилось: она уже с иронией и обидой думала о нем; ей казалось, что он ее не понимает, не сочувствует ей. Она осуждала его, точно по его вине ее жизнь сложилась так, а не иначе, точно он отвечал за ее срывы и успехи. Но поскольку Джосс не мог возразить ей, он представлялся Марте мрачным, угрюмым молчальником; она погрузилась в забытье и начала грезить с открытыми глазами: ей привиделся некий богатый неизвестный родственник, который протянул ей сто фунтов стерлингов и сказал: «Вот, Марта Квест, держи. Ты это заслужила. Это даст тебе свободу».

И не случайно Марта увидела именно такое видение: она была глубоко убеждена, что заслуживает чего-то гораздо лучшего, чем ей давала судьба, — в этом и крылась причина ее неудовлетворенности. Поглощенная своими грезами, Марта впала в оцепенение, сковавшее не только ее мозг, но и тело. Через некоторое время она встала и принялась ходить по комнате; кровь равномерно запульсировала в ее жилах, и она подошла к двери, в которую вливались потоки уже теплого, приветливого солнечного света. Казалось, будто ночи и не было: все заливал яркий, горячий, золотой свет солнца, но небо было по-прежнему обложено дождевыми облаками, и гнетущая духота говорила о приближении бури. На шоссе застучали тяжелые кованые сапоги, послышалось мягкое шлепанье босых ног. Марта стояла неподвижно, глядя на проходящую мимо вереницу людей. Сначала прошли два полисмена в кованых сапогах, маленьких шапочках, сдвинутых на ухо, и мундирах защитного цвета с блестящими пуговицами, туго стянутых ремнями. За ними следовало человек двадцать чернокожих — мужчин и женщин, одетых как попало, босых и оборванных. Шествие замыкали еще два полисмена. Заключенные были попарно скованы кандалами, и руки их привлекли внимание Марты — рабочие руки, соединенные вместе широкой блестящей полоской стати. Люди бережно держали их перед собой, сдерживая естественное желание размахивать ими на ходу, чтобы уберечь нежную темную кожу от укусов металла. Этих людей вели к судье за то, что они оказались на улице после положенного часа, или за то, что при них не было удостоверения личности, или за то… впрочем, много было всяких причин, столь же неосновательных. Марта не раз видела это зрелище, но никак не могла привыкнуть к нему — оно возбуждало в ней затаенный гнев. Она мысленно шагала по улице в ряду этих заключенных, испытывая на себе весь гнет полицейского государства, и вдруг снова почувствовала знакомое душевное изнеможение.

Марта думала: это ужасно не только потому, что такие вещи вообще существуют, а потому, что они существуют теперь. Она думала — а поскольку она была воспитана на литературе, то иначе она и не могла думать, — что ведь все это уже описано и Диккенсом, и Толстым, и Гюго, и Достоевским, и десятком других писателей. Их благородное горячее негодование ни к чему не привело, ничего не изменило; гневных голосов, раздававшихся в девятнадцатом столетии, все равно что и не было — перед нею все так же плетутся вереницей заключенные, скованные попарно кандалами, и на лицах их — все то же ироническое выражение терпеливого понимания, как и в незапамятные времена. А на лицах полицейских написано, что они делают то, что положено, — ведь за это им платят.

Но как же быть? — спрашивал в душе Марты иронический голос и тут же отвечал: пойти и вступить в Общество помощи заключенным. И, грызя себя за свое бессилие, Марта отошла от двери. С задней веранды донесся звон будильника. Семь часов — пора одеваться и идти на работу. Но прежде Марта собрала разбросанные по полу книги и наскоро просмотрела их, словно ища в них выхода. Как-то, найдя в «Нью-стейтсмен энд нейшн» названия нескольких поэтических сборников, она выписала их и сейчас бегло перелистала томики.

Листья быстро опадают,

Вянут нянины цветы;

Няни уж давно в могиле,

А колясочки все катятся…

Марта с возрастающим гневом читала эти строки — ведь мысленно она еще шагала с группой заключенных.

«Вышло ли хоть что-то здоровое из-под резца создателя?» — молча вопрошал ее черный шрифт, и Марта со всею страстностью своей натуры ответила: «Да, да…» — и быстро перевернула страницу.

Никакого утешения, нет, никакого

В извилистой красоте этой линии,

Прочерченной на картах истории:

не раз угнетатель

Отнимал последние крохи у бедняка.

Это стихотворение Марта прочитала несколько раз, оно навеяло на нее приятную, глубокую грусть — опасное состояние, которое она так любила; но иронический голос, неизменно нарушавший ее душевное равновесие, уже спрашивал: «Так-то оно так, но ты сама это когда-нибудь видела?»

Часы пробили половину — ясно и решительно. Марта подумала: «Надо спешить», — и схватила другой томик. «Не сумерки богов, — прочла она, — а ясный свет зари над серыми кирпичными домами и крик газетчиков, что началась война…»

Слово «война» выступило перед ней особенно отчетливо, и Марта вспомнила своего отца — не без раздражения. «Он бы тоже с радостью приветствовал войну, — возмущенно подумала она и, схватив белье, направилась в ванную. — Те, кто говорит, что будет война, сами хотят ее», — мелькнуло у нее в уме; она понимала, что если оказывать сопротивление своим родителям, то надо оказывать сопротивление и этим голосам.

Марта лежала, позевывая, в ванне и вдруг спросила себя: «Ну а если будет война? Как она отзовется на ее положении?» Тогда Марта выучится на медицинскую сестру и пойдет добровольцем в экспедиционные войска — при мысли об этом кровь быстрее побежала у нее по жилам: она уже видела себя в окопах, героиней, совершающей подвиги — вот она наклоняется над раненым, лежащим на изрытой воронками «ничьей земле»… — и сердце ее дрогнуло от поэтического восторга. Она будет… Тут Марта выскочила из ванны и с отвращением подумала: «И я тоже». Она не только была в ярости на себя — она недоумевала. Ослепительные видения героических подвигов и роковых смертей обладали такой силой, что она с большим трудом оторвалась от них. Но все-таки заставила себя оторваться и, пошатываясь, вышла из ванной комнаты, твердя, что ничего тут нет удивительного: она устала — ведь она не спала всю ночь. На веранде Марта увидела миссис Ганн в выцветшей розовой ночной сорочке, еле прикрывавшей большие, отвисшие груди. Рыжие волосы ее были не причесаны, глаза покраснели.

— Ну как, дорогая? — с любопытством спросила она, сразу проснувшись при виде Марты. — Хорошо провели время?

Марта не сразу поняла, о чем ее спрашивают, и лишь через несколько секунд весело ответила:

— О да, чудесно, благодарю вас.

Миссис Ганн с завистью кивнула.

— Правильно, дорогая, надо веселиться, пока вы молоды.

Марта рассмеялась, словно пожелание миссис Ганн ободрило ее.

— Я и сегодня вечером иду в гости, — сказала она таким тоном, точно не знала, как дождаться вечера.

3

В городе, где поселилась Марта, любили праздники. Каждый год с наступлением декабря работа в конторах заметно стихала. Молодой мистер Робинсон, например, начинал свой день с веселого завтрака в компании друзей и забегал в контору в четыре часа дня всего на минутку, чтобы подписать необходимые письма. Мистер Коэн объявил, что каждая девушка имеет право на три свободных утра (в порядке очередности, конечно), чтобы купить все необходимое к Рождеству. Чарли без конца бегал на почту, таская полные мешки открыток с рождественскими поздравлениями. А в этот, 1938 год весь город был охвачен предпраздничной лихорадкой, походившей прямо-таки на исступление. Каждый вечер устраивались балы — иногда по три-четыре сразу: и у Макграта, и в Спортивном клубе. А «Король клубов» — единственный в городе ночной клуб — был открыт не два раза в неделю, как обычно, а каждую ночь.

Да и в самом Спортивном клубе появились новые опасные веяния. Произошел инцидент, который показался бы невероятным всего месяц-два назад. Двое «волков» публично подрались из-за девушки, только что приехавшей в город, — Марни ван Ренсберг. Возмущенный, перепуганный Бинки тщетно взывал к их благоразумию, ругался — все было напрасно. Молодежь, посещавшая клуб, увидела то, чего еще никогда не бывало: мало того что два «волка» не разговаривали друг с другом — они в сопровождении целого хвоста приятелей только и делали, что выясняли, кто прав, а кто виноват — не только у стойки бара, но даже на митингах, созывавшихся на теннисных кортах и площадках для хоккея. И самое удивительное, что зрители ничуть не возмущались. Столь сильным было это новое веяние, это стремление к расколу и своеволию, что всем показалось вполне естественным и нормальным, когда целых три пары вдруг одновременно поженились, а молодые люди устраивали драки, да такие азартные, что Бинки даже расцарапали щеку, когда он пытался разнять дерущихся.

Тем временем в клубе появились большие плакаты с надписями: «Рождество 1938 года приближается — веселитесь!», «Лихо вступим в новый год!», «Поддадим жару!».

Бал, на котором присутствовала Марта, был последним, где Бинки подал сигнал к разгулу, — разгула и так было предостаточно. В атмосфере клуба чувствовалось небывалое брожение. Те оргии, которые в течение многих лет насаждал по субботам Бинки, казались чем-то бледным и худосочным в сравнении с возбуждением, какое читалось на каждом лице. И хотя здесь по-прежнему действовал неписаный закон — только едва ли ему суждено было продержаться долго, — запрещавший разговоры о политике на священной территории клуба, как-то вечером в наступившем молчании одна девушка заметила мечтательным голосом, словно это ей только сейчас пришло в голову: «Да-а, а ведь это, может быть, наше последнее Рождество, то есть я хочу сказать…» Она покраснела и обвела виноватым взглядом присутствующих. Бинки поспешно отчитал ее за то, что она нарушает традиции клуба, но больше никто не сказал ни слова — все призадумались, а встретив чей-нибудь взгляд, спешили отвести глаза. На лицах — пусть бессознательно — появилось новое выражение: в иные минуты серьезное и сосредоточенное, точно молодые люди прислушивались к отдаленному зову трубы. И взгляд их проникал в самую душу, как бы предупреждая о надвигающихся событиях. Заметив это, Бинки кричал оркестрантам, которые уже принимались укладывать в чехлы свои инструменты: «Ну-ка, встряхните их немножко, пусть еще потанцуют». Оркестранты, как правило, повиновались. И если раньше, когда танцы продолжались до двух часов ночи, они, получив такое указание в два часа, мягко, но решительно покачали бы головой и отправились по домам, теперь они играли и до половины третьего и даже до трех. А потом молодежь ехала в «Король клубов». Казалось, сон уже никому не был нужен. Ночь за ночью молодежь веселилась до зари, потом, как обычно, все шли на работу, а в пять часов вечера снова встречались. В этом городке, где не знали счета времени, где, точно в сказке, год проходил за годом без всяких перемен, вдруг подул ураганный ветер, возникло ощущение необходимости, давления извне.

И на протяжении всей этой исполненной лихорадочного возбуждения поры Стелла и Эндрю, Донаван и Рут, Марта и Пэрри продолжали встречаться и появлялись всюду вместе: их свел случай, а теперь какая-то инерция мешала им расстаться. Они дружили, они нравились друг другу, и чувство мягкой тоски делало каждую их встречу столь яркой, как будто их ждала потом разлука. Они собирались на квартире у Мэтьюзов сразу после работы и пили, танцевали или болтали до утра, когда усталость валила их с ног; тогда они, точно дрова, падали куда попало и засыпали на полу, на стульях и даже лежа поперек большой двуспальной кровати — они спали на ней втроем и вчетвером, не ощущая разницы полов, или, вернее, ощущая ее столь остро, что ни один из шестерки не осмеливался сделать лишнее движение в ту или другую сторону. На протяжении этих трех недель Марта, случалось, ехала на танцы, чувствуя на своих плечах руку Донавана, а на обратном пути покоилась в не менее нежных объятиях Пэрри. Она могла полвечера протанцевать с Эндрю, прильнув к нему с томной нежностью, а в это время Стелла на другом конце комнаты кружилась, прижавшись щекою к щеке Донавана; она могла прийти после работы к Мэтьюзам и броситься на диван, чтобы поспать часок, а проснувшись, обнаружить подле себя одного из трех мужчин — стоило ей пошевельнуться, как ее компаньон вскакивал и с готовностью приносил ей и себе по стакану бренди. Так оно и шло, и им казалось, что такая дружба — точно в сказке, а такое доброжелательство и внимательное, участливое отношение друг к другу едва ли могли еще где-либо существовать — чудо, да и только. И тем не менее в один прекрасный день все рухнуло.

Произошло это в Спортивном клубе на танцах под Рождество. Оркестр играл до трех часов ночи; когда музыка смолкла, Стелла с Донаваном оказались как раз возле эстрады. Они спели «Боже, спаси короля», держась за руки, а затем Стелла, испугавшись, что вечер может на этом кончиться, наклонилась к одному из оркестрантов и сказала:

— Присоединяйтесь к нам, Долли, и тащите с собой вашу девушку, если она у вас есть.

Он благодарно улыбнулся и жестом дал понять, что придет, как только уложит скрипку.

Марта, танцевавшая с Эндрю, взяла под руку Стеллу, а Эндрю подхватил под руку Рут, танцевавшую с Пэрри, и все шестеро, выстроившись в ряд и притопывая, медленно двинулись через зал к своему столику.

— Зачем вы пригласили этого проклятого… я хочу сказать, зачем вы предложили ему присоединиться к нам? — пробурчал Донаван.

Марта даже вздрогнула от неожиданности: давно она не слышала у него такого тона.

Но если в голосе Донавана чувствовалось недовольство, то в ответе Стеллы звучало явное желание уколоть его.

— Вы хотели сказать: этого проклятого еврея, да?

— Еврей он или нет — это безразлично, — заметил Донаван, но с такой неохотой, что в глазах Стеллы появился жесткий блеск и она выдернула у него свою руку. — Он мне противен. Адольф Кинг — а еще делает вид, что он не еврей.

— Эй вы там, — шутливо, но настороженно окликнул их Эндрю. — Что там у вас происходит?

Он выпустил руку Марты и, встав между своей женой и Донаваном, начал подтрунивать над обоими, в надежде положить конец ссоре. Тут они подошли к столику. Все шестеро так привыкли к тому, что в их компании царят мир и согласие, не нарушавшиеся не только словом, но даже неприязненным молчанием, что сейчас растерялись и с опаской ждали появления за их столом Адольфа Кинга, которому, видимо, суждено было сеять смуту.

Кинг не заставил себя долго ждать — это был маленький, плотный мужчина с бледным лицом, блестевшим от пота после долгих часов игры на скрипке, узкими рыжевато-карими глазками, указывавшими на пылкий темперамент, и небольшими, белыми, довольно красивыми руками; он улыбался несколько заискивающей благодарной улыбкой, по которой сразу видно было, что он очень обидчив.

Смущенно улыбаясь, остановился он возле пустого стула, который Стелла пододвинула ему, бросив своими выразительными глазами предостерегающий взгляд на остальных. Но взгляд оказался чересчур выразительным — Кинг заметил его, и улыбка на лице музыканта вдруг стала похожа на собачий оскал. Впрочем, только на миг — признательность взяла верх, и он сел. Надо сказать, что признательность эта была вызвана вовсе не тем, что его, оркестранта, пригласили к столу, ибо все оркестранты были членами клуба и в свободные вечера веселились вместе со всеми и вместе со всеми упрашивали своих коллег сыграть еще что-нибудь — ну один разок, — забывая, что сами, быть может, на следующий вечер вот так же будут с улыбкой покачивать головой в знак отказа. А потому всем и стало не по себе от смущенной благодарной улыбки Кинга — Марта особенно остро это чувствовала, наблюдая за тем, как он беседует со Стеллой. Впрочем, они все наблюдали: Донаван — с мрачным и враждебным видом, Эндрю — спокойно, время от времени поддерживая жену каким-нибудь замечанием, заставлявшим Адольфа поворачиваться к нему все с той же улыбкой, а Пэрри, небрежно развалившись в кресле, скептически посматривал то на Адольфа, то на Донавана. Казалось, он сейчас вспоминает о том, насколько ему всегда был неприятен Донаван.

Донаван что-то тихо сказал Рут и расхохотался; она кратко ответила, видимо не соглашаясь с ним. Тогда Донаван повернулся к Марте и спросил:

— Ну-с, Мэтти, а что ты думаешь о евреях, которые меняют свою фамилию?

Марта холодно ответила, что не видит причин, почему бы им этого не делать, а сама старалась подавить в себе мысль, что ее ответ вызван трусостью: она вспомнила, как отзывался Солли о евреях, отрекающихся от своей фамилии. Обернувшись к Пэрри, она спросила:

— Ты с ним знаком? Он симпатичный?

Пэрри безразличным тоном ответил, что Долли приятный малый и к тому же добрый: он часто остается играть после того, как все оркестранты уже давно собрали свои инструменты и ушли домой.

— И он хороший скрипач, — добавил Пэрри, словно не замечая того, что происходит вокруг.

А Донаван так и кипел от злости.

— Пошли? — громко спросил он Рут после непродолжительного молчания.

Рут, мигая усталыми, опухшими веками, медленно обвела глазами зал и кивнула. Они с Донаваном поднялись — Стелла метнула на них взгляд, исполненный упрека и возмущения. Но Донаван наклонился, поцеловал ее в щеку и сказал:

— Мы заглянем к вам завтра, дорогая Стелла.

И, не попрощавшись с Адольфом, направился к выходу.

Рут попрощалась со всеми за руку, а Адольфу только улыбнулась — он покраснел и хотел было приподняться, но Рут сделала вид, что не замечает этого, и, продолжая улыбаться своей застывшей светской улыбкой, последовала за Донаваном.

Марта и Пэрри остались одни на своем конце длинного стола.

— Редкостный экземпляр, наш Донни, — заметил наконец Пэрри, обдумав как следует свои слова, чтобы не нарушить той вынужденной дружбы, в сети которой они попали, как мухи в клей, три недели назад, казавшиеся им сейчас тремя месяцами.

— Нельзя забывать о его… о том, что ему дома нелегко, — поспешила сказать Марта, хотя до сих пор ей и в голову не приходило, что у Донавана дома не все благополучно.

Задумчиво глядя на Марту своими умными голубыми глазами, Пэрри ласково заметил:

— У тебя доброе сердце, крошка. Ты храбро защищаешь своих друзей.

Марта невольно нахмурилась и отвела глаза: чаши весов колебались. Впервые за все это время она подумала: «Что я тут делаю?» В эту минуту Пэрри тихо предложил:

— Поедем домой, крошка? — Она помедлила, глядя на тот конец стола, где Мэтьюзы и приглашенный ими оркестрант чему-то смеялись — правда, неестественно громко. — Пойдем. Они себя отлично будут чувствовать и без нас, — продолжал Пэрри и поднялся, а когда он поднимался, его рост, казалось, стеснял его, точно он должен был все время помнить, что ноги у него чересчур большие и могут навлечь на него беду.

Марта тоже поднялась и сказала:

— Я, пожалуй, поеду домой спать.

Стелла и Эндрю дружно запротестовали: еще слишком рано, надо как следует провести День подарков, а потом позавтракать у них на квартире. Марта с улыбкой покачала головой — в эту минуту Пэрри крепко сжал ей руку своей лапищей.

— Я загляну завтра, — сказала она, повторяя слова Донавана, но, подумав, что ее уход может быть истолкован так же, как и его уход, прошла вдоль стола и, подойдя к человеку, которого звали Долли, пожала ему руку, сказав, что надеется с ним еще встретиться.

Она заметила, что Стелла одобрительно кивнула ей, а Эндрю улыбнулся. Сам же Долли расцвел такой благодарной улыбкой, что Марта даже смутилась.

Она вышла с Пэрри, трепеща и волнуясь под его пристальным взглядом. На ней было платье из цветастого крепа, которое она купила не подумав — оно было и не в ее вкусе и не во вкусе Донавана, ибо, увидев его, он сказал лишь: «О господи, Мэтти!» А выплачивать за него придется по десять шиллингов в месяц в течение всего будущего года — сейчас она жалела, что приобрела его. Но рука Пэрри, обвивавшая ее талию, казалось, говорила, что Марте все простительно — даже дурной вкус. Они молча доехали до ее дома; у калитки он, ни слова не говоря, вышел из машины и последовал за нею. Марта стала искать ключ, от души надеясь, что никто из знакомых не проедет сейчас по их улице. Но две клубные машины все же промчались мимо; до Марты донеслось: «Привет!» — и она сердито буркнула: «Вот черт!», поспешно сунула ключ в скважину и вошла в свою комнату. Тут она снова помедлила, но все решил за нее Пэрри: поднял ее на руки и отнес на постель.

— Шшш! — невольно прошептала она: ведь миссис Ганн спала по другую сторону тонкой стенки.

— Ничего, крошка, — нежно прошептал Пэрри, восторженно глядя на лежавшую перед ним Марту.

Он смотрел на нее так долго, что Марте показалось, будто она видит себя его глазами и ей тоже нравятся и это раскрасневшееся лицо, и опухшие глаза, и растрепанные волосы. Он наклонился, желая поцеловать ее, — она отогнала стоявший перед ее мысленным взором образ самой себя и закрыла глаза, готовясь забыть обо всем. Но поцелуй длился — все более требовательный, словно вызывавший на сопротивление. Губы Пэрри впились в ее губы — ей стало больно, и она подумала: «Он медлит, хочет меня испытать», — и сразу очнулась, снова увидев себя его глазами. Настороженно следила она за ним, готовая к сопротивлению. Он лег с ней рядом и прижал ее к себе. Марта набралась из романов поэтических описаний любви, а из медицинских учебников — описаний научных, но она не была подготовлена к тому обряду любви, которому самозабвенно следовал Пэрри. И когда он взял было ее руку и потянул вниз, на себя, ее рука как бы оцепенела; он потянул сильнее, моля: «Ну помоги же мне, крошка, помоги!» — и принялся ласкать грудь Марты.

Марта села на кровати и гневно спросила:

— Какого черта, что тебе от меня надо? — Сказано это было просто так, для риторики, но он принял ее слова всерьез и тотчас изобразил на лице поистине собачью преданность, а ее это только еще больше рассердило, и, настороженно вглядываясь в его лицо, на котором появилось не менее настороженное выражение, она воскликнула: — Ты мне просто противен! — Но, подумав, что он может неправильно ее понять, она поднялась с постели, тряхнула головой, откидывая волосы, и холодно сказала: — Видно, ты только и можешь что баловаться и вести себя как мальчишка, но… любить девушку по-настоящему — это тебя, должно быть, шокирует! — Она была вне себя. Он медленно приподнял свое большое тело и сел. «Какой у него глупый вид», — подумала Марта. Пэрри был так удивлен, что не успел даже возмутиться. Марта поспешила воспользоваться этим и продолжала: — Интересно, сколько лет ты… баловался с девушками в машинах? После танцев ты ведь на что угодно способен… кроме самого главного.

Его молчание, которое, вообще-то говоря, никак не являлось следствием того, что он с ней согласен, действовало ей на нервы; Марте то и дело приходили в голову фразы из книг, но она отбрасывала их, чувствуя, что это все не то, и тем больше злилась на себя за свой нескладный детский лепет, за то, что ничего не может толком объяснить ему.

Теперь уже Пэрри возмутился, и не на шутку. Он поднялся, его крупное волевое лицо стало жестким, а в глазах появилась обида.

— Э-э, крошка, так ты можешь попасть в беду, — предостерегающе, но все еще нежно сказал он.

Она фыркнула — возбужденно, слегка презрительно и спросила:

— В какую же?

— Никогда не поверил бы… крошка, никогда не поверил бы… — пробормотал он. Его дерзкие голубые глаза растерянно и недоуменно смотрели на нее. Чувствовалось, что Пэрри озадачен — точно перед ним дотоле никогда не виданное существо. И, запинаясь, он сказал: — А ведь ты мне нравишься, крошка, очень нравишься. Давай поженимся.

Теперь она, не веря своим ушам, посмотрела на него и расхохоталась. Она вся тряслась от смеха, с которым никак не могла совладать, а он, краснея все больше и больше, прищурился, и на лице его появилось неприятное, злое выражение. Что-то пробормотав, он выскочил наконец из комнаты и хлопнул дверью.

Услышав стук входной двери, Марта вспомнила о миссис Ганн, которая лежала за стеной на своей почтенной вдовьей постели, и от души пожелала, чтобы шум не разбудил ее. До Марты донеслось осторожное поскрипывание пружин. «А, черт бы его побрал!» — подумала она. Растерянная, дрожа от злости и презрения, она стала твердить себе (это казалось ей совершенно необходимым), что она права, а он возмутительно не прав; раздумывая об этом, она не торопясь разделась, аккуратно сложила одежду на стул и легла. Она решила, что будет спать целые сутки — надо же отоспаться за все бессонные ночи.

Но Марта не смогла сразу уснуть. Ей было жарко, она металась на постели, сгорая от стыда. Потом вспомнила о Джоссе и немного успокоилась: она была убеждена, что он разделил бы ее взгляды. А Пэрри и «вся эта компания» — еще мальчишки, они годами таскаются за всеми по очереди девчонками в клубе да болтают всякую чушь, вроде: «Извини меня, крошка» или «Помоги мне, детка»… И после этого он посмел смотреть на нее такими глазами да еще предложил ей выйти за него замуж, точно… Нет, он просто сумасшедший, он совсем свихнулся. Наконец Марта села и закурила, должно быть, пятидесятую сигарету со вчерашнего вечера. Дверь в ее комнату приоткрылась, и показалось бледное, взволнованное лицо миссис Ганн, а затем и она сама.

— Войдите, — резко сказала Марта.

— Я решила принести вам чаю, — сказала миссис Ганн, протягивая Марте полную до краев чашку. А сама исподтишка оглядывала комнату.

«Ищет доказательств», — презрительно и возмущенно подумала Марта.

— Мне послышались голоса, — осторожно начала миссис Ганн. — У вас кто-то был?

— Один молодой человек, он привез меня домой, — сказала Марта, — и только что ушел.

«Думайте что вам угодно», — добавила про себя Марта, глядя на миссис Ганн. А та вздохнула и, избегая встречаться с Мартой взглядом, заметила, что, наверно, скоро пойдет дождь: «Взгляните на небо!» Затем посетовала, что Марта, должно быть, решила совсем не спать по ночам и… Тут миссис Ганн взглянула на Марту, но та спокойно выдержала ее взгляд. Марта допила чай, вернула чашку, поблагодарила и, сказав, что будет теперь спать до утра, отвернулась к стенке.

Миссис Ганн задернула занавески, преграждая доступ первым лучам солнца, и ворчливо заметила, что Марте и в самом деле не мешает поспать: уж больно плохо она выглядит. Хозяйка, шлепая ночными туфлями, побродила еще по комнате, увидела одежду Марты, аккуратно сложенную на стуле, и, по-видимому, немного успокоилась. Марта, конечно, может сама за собою смотреть, не очень уверенно заметила она и вышла, унося пустую чашку. А Марта в это время уже крепко спала. Проснулась она оттого, что Стелла трясла ее за плечо, весело приговаривая, что Марта — ленивая девчонка: ведь шесть часов вечера, пора чего-нибудь выпить, а потом всей компанией ехать в кино.

Марта ворча вылезла из постели и оделась. Она не стала спрашивать, кто это «вся компания», ибо в ее представлении их компания по-прежнему состояла из шести человек.

— Что у вас с Пэрри произошло вчера? — ревниво спросила Стелла и усмехнулась.

Смущенно улыбнувшись, Марта сказала, что они поссорились. На это Стелла спокойно заметила, что Пэрри ужасный увалень и слишком скучен для Марты. Получив такое подтверждение своим взглядам, Марта наконец оделась, вышла на улицу и направилась к машине, где ее молча ждали Эндрю и Донаван. Рут отсутствовала: мать не позволила ей встать с постели.

— Ох уж эти мамаши, — по привычке вздохнул Донаван и рассмеялся своим пронзительным смехом, но никто его не поддержал.

Все были какие-то вялые, утомленные — наступила реакция. Даже обычно столь оживленная Стелла и та присмирела. Расстались они рано, сразу после кино, злясь друг на друга и на самих себя.

Марта решила, что с Донаваном она теперь окончательно рассорилась, так холодно и насмешливо держатся он с ней, да и Пэрри будет теперь избегать ее.

Она легла спать, дав себе слово после Нового года посвятить несколько месяцев Политехническому: ведь она занималась как следует всего месяц, а добилась больших результатов, чем иные девушки за год. Значит, нужно только захотеть. И, преисполненная желания и решимости, она на следующее утро отправилась в контору, немного вялая, но с ясной головой, твердя себе, что про новогодние праздники надо забыть. Накануне Нового года она будет работать, и Марта была убеждена, что выполнит данное себе обещание.

В конце рабочего дня ее позвали к телефону; говорил незнакомый мужской голос — нерешительно, приглушенно, немножко нараспев, как говорят все южноафриканцы. Тон был холодный, официальный, однако в нем было что-то неприятное, точно говоривший то и дело подавлял смешок. Когда Марта поняла, что это Адольф, ее первым побуждением было сказать — нет, она занята. А вместо этого она согласилась провести с ним вечер. Повесив трубку, она решила, что начнет новую жизнь уже после Нового года.

Когда Адольф заехал за нею, у него не было никаких планов насчет того, где и как провести вечер. Марта предложила поехать к Мэтьюзам. Он согласился, но с такой неохотой, что она нерешительно спросила:

— Но это же ваши друзья, не так ли?

Он пожал плечами, как человек, покорно принимающий все, что ему посылает судьба, и Марта в изумлении уставилась на него.

— Почему вы позвонили мне? — спросила она со свойственной ей прямотой, ибо вид у него был какой-то уж очень хмурый.

Он сидел за баранкой и то и дело поглядывал на Марту своими рыжевато-карими глазами, точно не мог надивиться тому, что она сидит рядом с ним. Марту это обижало: должно быть, ее все-таки испортило поклонение молодежи из Спортивного клуба и она возомнила о себе.

— А почему вы подошли тогда и пожали мне руку? — ответил он вопросом на вопрос и в упор властно посмотрел на нее.

— Пожала вам руку? Когда? — с запинкой спросила она: ей было почему-то неприятно, что он заговорил об этом.

— Когда я подошел к вашему столу, вы все, конечно, подумали: и зачем притащился сюда этот еврей… — колко заметил он, но взгляд его просил, чтобы она это опровергла.

И она тотчас опровергла — с тем большим жаром, что это была правда лишь наполовину.

Он рассмеялся, явно не веря ей.

— С вашей стороны было очень любезно пожать мне руку.

— Все вы преувеличиваете, — сказала она смущенно. И, рассмеявшись, добавила: — Вы так говорите, точно… Ведь в Спортивном клубе есть и другие евреи, не так ли?

По правде говоря, она не заметила, есть или нет.

— О, меня там терпят: я ведь продолжаю играть, даже когда уже весь оркестр сказал «баста», — горько заметил он.

— Мне кажется, вы несправедливы, — возразила она, и в самом деле обидевшись: она вспомнила, как отнесся к нему Пэрри.

Они подъехали к многоквартирному дому, и Долли остановил машину — правда, не выключая мотора, точно собирался ехать дальше.

— Ну, так пойдем наверх? — спросил он.

И Марта снова удивилась, почувствовав по его тону, что он как бы бросает этим вызов самому себе.

— Но вы же их друг, правда? — повторила она.

Он нахмурился и, быстро выехав задним ходом со двора, сказал:

— Я повезу вас в «Король клубов», мы с миссис Спор в отличных отношениях.

— Но ведь сейчас только шесть часов, — возразила Марта.

— Для меня клуб всегда открыт, — с оттенком хвастовства сказал он.

Они молча проехали пять миль по шоссе между двойным рядом деревьев и подкатили к ночному клубу, приютившемуся у подножия низенького копье, — не клубу, а самому настоящему амбару, в свое время служившему сушилкой для табака. К калитке была прикручена проволокой черная вывеска, гласившая: «Король клубов». Перед амбаром был разбит цветник, где росли красные, желтые и оранжевые канны. Эти мясистые, неприхотливые цветы самым своим видом как бы говорили: «Здесь все для публики». Сад окружали джакаранды, уже одевшиеся плотной зеленой листвой. Внутри клуба было неуютно: голые кирпичные стены, потолок затянут мешковиной, провисавшей в тех местах, где ее не удерживала проволока. Пол был голый, деревянный. В углу стояла радиола.

Марта села на деревянный стул перед деревянным столом без скатерти, а Адольф подошел к двери в глубине комнаты и постучал. Показалась голова старой женщины — бесцветное землисто-серое лицо, обрамленное бесцветными седыми космами, — и два больших черных глаза внимательно оглядели Марту.

— Мы хотели бы потанцевать, — сказал Адольф.

— Извините, милок, — ответила женщина, — но у меня сегодня до шести утра был народ — все просто с ума посходили в этом году — и я сейчас отсыпаюсь.

Голова исчезла, и Адольф вернулся к Марте, улыбаясь своей обычной смущенной улыбкой.

— Вы любите танцевать? — спросил он.

Марта ответила не сразу. Танцы давались ей нелегко, но с одними людьми она могла танцевать, а с другими — нет: они словно замораживали ее — она становилась деревянной, неуклюжей, хотя партнер ее иной раз и вовсе неплохо танцевал.

— Я не умею танцевать, — сказала она в надежде, что на этом все и кончится.

— Я видел, как вы танцевали в клубе, — заметил он. — Не надо так напрягаться — тогда все будет в порядке.

Она рассмеялась и сказала, что ее никогда не учили танцам.

— Я научу вас, — пообещал он и улыбнулся, глядя на нее так пристально, что она смутилась: ни один мужчина не смотрел на нее так, хотя она едва ли могла бы объяснить — даже самой себе, — как именно. А ведь она уже далеко ушла от «молоденьких девушек» прошлых времен: она считала, что ей все дозволено. Но под взглядом Адольфа она с трудом подавила желание закрыть вырез платья, хотя это было невозможно, поскольку фасон требовал открытой шеи. Тогда Марта заставила себя не замечать его испытующего взгляда, но щеки ее вспыхнули, и она от души пожелала, чтобы этот румянец разгорелся не слишком ярко и не выдал ее. Адольф улыбнулся: он заметил, как вспыхнуло лицо Марты, и это доставило ему удовольствие. У Марты вырвался гневный жест — такой гневный, что она даже сама удивилась: на что же ей гневаться? И тотчас на лице Адольфа появилась застенчивая улыбка; он даже невольно протянул руку, словно прося Марту не уходить. Оба смутились и отвернулись друг от друга.

Из задней половины дома появился официант, подошел к ним, склонился и сказал, что миссис Спор велела узнать, чего бы они хотели покушать. Видно было, что ему неохота обслуживать их раньше положенного времени: сюда принято было являться после десяти часов вечера. Вместо белого фрака на нем была белая бумажная куртка и длинные белые, довольно грязные штаны. Но Адольф заговорил с ним как старый знакомый, чуть ли не друг — стал расспрашивать про его семью, и официант заулыбался. А когда Адольф сунул ему в руку щедрые чаевые, он предложил подать бутылку бренди, если они хотят. Адольф сказал, что да, конечно, но только он не намерен платить втридорога — официант понял шутку, улыбнулся, и на столе вскоре появились бутылка, стаканы и сэндвичи.

Марта потихоньку потягивала бренди, чувствуя, что ее спутник не предложит ей ничего другого, пока алкоголь не сделает свое дело; как всегда в таких случаях, она почувствовала себя оскорбленной и, как всегда, подавила обиду. Вскоре Адольф поставил пластинку с румбой и пригласил Марту танцевать. Марта застеснялась — танцевать одной в огромной, пустой, неуютной комнате да еще с таким знатоком, как Адольф! Он ведь сказал ей, что был профессиональным танцором. Марта сразу почувствовала, что он из тех, с кем она танцевать не может. Ноги у нее отяжелели и едва двигались, и чем свободнее она старалась держаться, тем больше напрягался каждый ее мускул, каждая связка. Раздались звуки танго, и Адольф начал учить ее:

— Смотрите, вот как нужно расслабить колени. А теперь опустите плечи.

Это напомнило ей Донавана, и Марта сразу остановилась, отбросила назад волосы и со смехом сказала:

— Никогда я не научусь танцевать, лучше вы и не старайтесь.

И с видом человека, одержавшего победу, вернулась к столику. Нет, не нравится ей этот музыкант! И ей захотелось домой. По-видимому, это отразилось на ее лице, так как он вдруг смиренно сказал:

— Я вам не пара, да?

Он сказал это так грустно, с такой мольбой, что Марта была потрясена. Ей стало очень жаль его. И в то же время она его презирала.

— Если б эти типы из Спортивного клуба увидели нас вместе, им едва ли это понравилось бы, — заметил он в надежде, что она станет ему возражать.

— Ну, какое до этого дело завсегдатаям Спортивного клуба?

— А что бы сказал ваш друг Донаван Андерсон?

Этот вопрос показался ей просто неуместным, тем не менее она поднялась; Адольф последовал за ней, прихватив с собой бутылку бренди.

Они снова сели в машину и поехали в полном молчании. Было темно, мерцали звезды: холмы, на которых раскинулся город, обозначались в окружающей тьме более густой чернотой, а над ними расстилался сверкающий звездами черный бархат неба. Марта, нахмурившись, смотрела перед собой; Адольф то и дело украдкой поглядывал на нее. Когда они медленно проезжали мимо Макграта, он спросил:

— Вы бы скорее умерли, чем показались там со мной?

Марта холодно ответила, что не понимает его, и это было правда: ей и в голову не пришло бы стесняться своего спутника, если бы он сам без конца не наводил ее на эту мысль; и хотя его поведение можно было бы объяснить поговоркой «noblesse oblige»,[5] он так усердно принижал себя, точно Марта была принцессой, снизошедшей до сына пахаря. Однако она этого не сознавала и только испытывала к нему огромную жалость.

— Вам, видно, нравится быть отверженным, — иронически заметила она. Он рассмеялся, оценив ее иронию, но тут же впал в прежнее настроение и заявил, что не стыдится того, что он еврей. — А никто и не требует, чтобы вы стыдились, — так же холодно заметила Марта.

Она злилась все больше и больше, и ей все больше становилось не по себе. Тем не менее, когда она вошла в ресторан Макграта, то — сознательно или бессознательно — сделала над собой усилие, и вид у нее был вызывающе спокойный. Она помахала рукой знакомым, увидела Пэрри и улыбнулась ему, как если бы ничего не произошло, а он в ответ вежливо кивнул ей. Но Марте почудилось, что не только Пэрри, а и все остальные ее знакомые были с ней как-то холоднее, не так приветливы и провожали взглядом не ее, а Адольфа, шедшего за ней; ей опять стало мучительно жаль его, и она обернулась, решив взять его под свое покровительство: надо идти рядом и делать вид, что они погружены в оживленный разговор. Но он не слышал, что она говорила, на лице его застыла обычная робкая и смущенная улыбка, а ей так и хотелось встряхнуть его, чтоб он держался с достоинством.

Когда они уселись, он сказал:

— Я играл в этом оркестре.

Она хотела сказать что-то ничего не значащее, вроде: «В самом деле?» — но, внезапно поняв, какой смысл он вкладывает в свои слова, сказала, хоть они и были знакомы совсем недавно:

— А почему бы вам не играть в нем? — и улыбнулась насмешливо и снисходительно.

И снова на лице его отразилась смесь сарказма, благодарности и облегчения. Но Марта долго не выдержала: посидев немного, она заявила, что хочет домой. В ресторане было почти пусто: все танцевали в клубе. И Марту тоже потянуло туда.

— Вам, наверно, очень хочется потанцевать сейчас с вашей компанией, правда? — торопливо спросил он.

— Кто же мне мешает? Я бы и пошла туда, если бы хотела, — сказала Марта и поднялась. — Что-то я сегодня устала, и мне хочется спать, — добавила она, уходя.

Вернувшись домой, Марта весь вечер провела за чтением. Она нервничала и от души надеялась, что Адольф нашел ее скучной и не станет больше поддерживать с ней знакомство. Она настолько поверила в это, что даже удивилась, когда на следующий день раздался телефонный звонок и Адольф предложил ей провести вместе вечер. Это предложение застало ее врасплох, и она торопливо пробормотала, что согласна. Но ее тон, видимо, задел его, и, как только они встретились, он сразу высказал ей свою обиду:

— Почему вы так холодно говорили со мной по телефону?

— Я — я сама не знаю почему, — пояснила она.

Они снова отправились в ночной клуб — пока в нем никого не было, а потом, вопреки привычному порядку, — в кино. И снова Марте захотелось спать. Она уже совсем перестала понимать, что с ней, и безвольно отдавалась течению, не в силах разобраться в своих чувствах. Она то жалела Адольфа, то ненавидела его, то хотела защитить, то презирала; а тем временем воображение ее неутомимо работало, наделяя его чертами героя, гонимого обществом. Она уверила себя, что он умный, — она просто приписала это качество тому образу, который себе создала. Путем настойчивых расспросов она выяснила, что он польский еврей, что родители его эмигрировали в Южную Африку во время золотой лихорадки, что отец его был ювелиром в Иоганнесбурге. Все это представлялось ей очень романтичным, и воображение Марты было пленено: она старалась заставить его разговориться, но он отвечал нехотя и односложно. А под конец вылил ушат холодной воды на пламя девичьего воображения, заявив, подобно многим английским колонистам, что при первой же возможности перебрался сюда, «потому что это английская колония». Теперь он уже получил здесь права гражданства. Марта подумала о братьях Коэн — как они не похожи на этого человека; но она была слишком пристрастна, чтобы спокойно судить о нем: он вызывал в ней глубокую жалость, и потому она не замечала, что он неприятен и труслив; она готова была защищать его перед всем миром, а уж перед своим мирком — тем более.

На третий день их знакомства, когда они сидели вместе в ресторане Макграта, Марта почувствовала, что кто-то в упор смотрит на нее: ее неудержимо тянуло повернуть голову и узнать, кто именно. Она обернулась и увидела Стеллу, Эндрю и Донавана, которые сидели в уголке; они улыбнулись ей. Она помахала им рукой и тоже улыбнулась, а Стелла знаками показала, что хочет поговорить с ней. Марта, решив, что приглашение распространяется и на ее спутника, взглянула на Адольфа. Но тот сидел с застывшей деланной улыбкой.

— Идите же, — сказал он. — Ведь она хочет поговорить с вами.

Тон его вызвал краску на щеках Марты, она поспешно поднялась и пересекла зал; подойдя к столику, за которым сидели ее друзья, она остановилась подле Стеллы.

— Скверная девчонка, — начал Донаван, — ты непременно должна вести себя не так, как все, да?

— Что это значит — не так, как все? — холодно переспросила она и, отвернувшись от него, посмотрела на Стеллу. — В чем дело?

— Вам не следовало приходить сюда с Долли, — заметила Стелла своим вкрадчивым голоском, но только намного тише, чем обычно.

Марта подняла брови и взглянула на Эндрю. Он смотрел куда-то в сторону: ему было явно не по себе.

— А почему, собственно? — напрямик спросила Марта.

На щеках Стеллы заиграл еще более яркий румянец, и она отвела глаза, хотя внешне казалась по-прежнему олицетворением симпатии к Марте и уверенности в собственной правоте. Именно это, насколько понимала Марта, и смущало так Эндрю.

— Вы уж поверьте нам на слово, — мягко продолжала Стелла. — Мы старше вас.

Этого ей как раз и не следовало говорить: Марта в упор посмотрела на Стеллу, вложив в этот взгляд все свое возмущение столь позорным и бестактным поведением приятельницы. Но Стелла как ни в чем не бывало продолжала изображать из себя благоразумную и рассудительную женщину — только глаза ее заблестели в предвкушении скандала. Марта резко заявила, что она уже достаточно взрослая и сама знает, как вести себя.

Она холодно попрощалась и направилась к Адольфу, от души желая, чтобы все эти неодобрительные взгляды перестали задевать ее. Она сказала себе, что просто заразилась от Адольфа «комплексом неполноценности».

Она села с ним рядом и нежно улыбнулась ему — пусть все видят. Но улыбка эта погасла, когда он сказал:

— Ну что, они посоветовали вам не показываться на людях с противным евреем?

— Вы, видно, забываете, что Стелла сама еврейка.

— Так-то оно так, но предки ее родились в Англии, она не из Восточной Европы, как я.

Марта внимательно посмотрела на него, вспыхнула и презрительно рассмеялась.

— Вы, право, занятный человек, — сказала она, не отдавая себе отчета в причинах своего холодного презрения. А объяснялось оно тем, что она смотрела на эти вопросы с высоты своей принадлежности к британской расе. Она рассмеялась было, но на лице Адольфа появилось выражение такой обиды, что улыбка ее тут же исчезла.

— Не обращайте на них внимания, — сказала она, желая его успокоить. — Пойдемте отсюда.

Адольф тотчас покорно поднялся, и они вышли. На этот раз Марта не сказала, что хочет пораньше лечь спать. Он предложил прокатиться, и она согласилась. Сама не зная, как это произошло, она вдруг принялась ругать Стеллу и Донавана — Эндрю она почему-то пощадила, — назвала их обывателями, да и вообще все они в этом Спортивном клубе такие… Она помедлила, прежде чем ступить на опасный путь откровенных признаний, но все в ней кипело, а она никак не могла подобрать нужных слов, чтобы выразить свои чувства: ее преследовало воспоминание о Пэрри. Все они в Спортивном клубе такие противные, продолжала она, ведут себя как мальчишки; только и умеют дурачиться, и вообще… Она сбилась и замолчала. Лицо ее залила краска, но она надеялась, что Адольф не заметит этого в темноте. Адольф пристально наблюдал за ней, потом заговорил — он, видимо, слишком хорошо ее понял. Должно быть, все это так и есть, но для таких развлечений она чересчур молода. Нет, это уж слишком — и Марта горячо запротестовала: вовсе не такая уж она молоденькая. Но тут же невольно рассмеялась: ведь ей действительно всего восемнадцать лет. Правда, то, что она «молоденькая», дает ей право ни с кем не считаться и вести себя, как ей вздумается.

— Что ж, это неплохо, если вы отдаете себе отчет в том, что делаете, — согласился Адольф: он опять угадал ее мысли.

Марта поняла, что хватила через край, и промолчала. У перекрестка Адольф повернул машину и поехал обратно в город. Ну почему она не может попридержать язык, думала Марта; ей казалось, что она потеряла почву под ногами, сама себя предала, и она покосилась на Адольфа, смутно надеясь, что он везет ее домой и ей не придется делать выбор. Потом возникло другое чувство — острая боязнь что-то упустить, потребность взять все, что попадается на жизненном пути. А может быть, Адольф везет ее к себе? Марте и в голову не пришло бы пригласить его в свою комнату, такая мысль показалась бы ей кощунством. Вскоре он остановил машину возле высокого дома, из окон которого падал свет в большой тенистый сад, — точнее, не остановил, а попридержал на тормозах, в то время как мотор урчал громче обычного, словно владелец машины готов был по первому знаку Марты пуститься в обратный путь.

— Зайдем ко мне? — предложил он вкрадчиво и многозначительно. Его тон обидел Марту, и она заколебалась. Но он тотчас добавил: — Ну пожалуйста.

И Марта увидела в этом вызов своему великодушию.

— С удовольствием, — весело согласилась она.

Пока они шли по дорожке, обсаженной цветами, она возбужденно и слишком громко болтала, а он молча следовал за ней. Сбоку дома была веранда, он отпер дверь, и они вошли в большую комнату с французскими полукруглыми окнами, выходящими в сад. Эта комната что-то напомнила Марте: она стояла неподвижно, нахмурившись, не понимая, почему ее вдруг охватила тоска; посмотрела на окна с полукруглым верхом и подумала: «Точно на носу корабля». Тут она почувствовала, что Адольф наблюдает за ней, и инстинктивно придала лицу выражение задумчивой мечтательности — пусть любуется.

— Зачем уноситься так далеко? — заметил он со своим обычным неуверенным смешком.

Улыбнувшись, она быстро обернулась к нему, но с его лица уже исчезла улыбка — он мог съязвить лишь под влиянием минуты и тут же отказывался от всякой критики, боясь насмешек. Поняв это, Марта снова почувствовала жалость к нему.

Он сидел на краешке постели, маленький смуглый человечек с таким проницательным взглядом, робко склоненной головой и сильным упругим телом. Марту охватило волнение: он, как всегда, ждал, чтобы первый шаг сделала она. Но поскольку она его не делала, он принудил себя заговорить и почти шепотом, так что последние слова были еле слышны, спросил:

— Вы, видимо, передумали?

— Насчет чего? — быстро и с искренним недоумением спросила она.

Хотя этому и трудно поверить, но она так и не сказала себе, для чего она, собственно, здесь. Тут уж он дал волю сарказму и резко, суховато произнес:

— Я был уверен, что вы не решитесь на это.

Она храбро подошла к нему — вот опять ее захлестнуло что-то и понесло — и, смеясь, остановилась. Порывисто и в то же время нерешительно он притянул ее к себе на кровать и, окинув восхищенным взглядом, робко поцеловал; снова посмотрел, помедлил, пробормотал какое-то извинение и отошел к туалетному столику; вынув из ящика пакетик, он вернулся к Марте, держа его в одной руке, а другой — развязывая галстук; сел на край постели, снял ботинки, аккуратно поставил их рядком и начал раздеваться. Марта лежала совсем неподвижно, точно парализованная, борясь с желанием отвести глаза, что могло быть истолковано ею самой, если не им, как излишняя стыдливость. Но до чего же противны эти его методические приготовления! «Точно перед операцией», — невольно подумала она.

Удостоверившись, что все аккуратно разложено по местам, Адольф закинул ноги на кровать, лег рядом с Мартой и стал ласкать ее — его опытность в таких делах несколько успокоила Марту, но и сковала; мысленно она сопоставляла то, что происходило, с тем, как ей хотелось, чтобы все произошло. И не была разочарована. Если то, что произошло, и не удовлетворило ее, оно, по крайней мере, не разрушило того видения, того идеала, который она создала себе. Марта, наследница большой и романтической традиции любви, хотела, чтобы любовь подарила ей весь накопленный веками опыт, все обожание, всю красоту, раскрывающиеся человеку в те минуты, когда она затопляет его своим потоком и он, утомленный, познает ее великий смысл. И поскольку именно этого она ждала от любви, личность партнера не имела для нее значения — таков был ее взгляд на любовь, хоть она и не отдавала себе в этом отчета. Вот почему она могла сказать себе, что не разочарована, что у нее еще все впереди, и потом улечься, свернувшись клубочком, подле Адольфа как истинно влюбленная женщина; забыв обо всем, она словно прорицательница смотрела в будущее, надеясь, что придет минута, когда живой мужчина сольется с ее идеалом.

Адольф почти сразу завел разговор о том, что ее друзья из Спортивного клуба пришли бы в ярость, если бы узнали о происшедшем.

— Полагаю, что да, — безразличным тоном заметила Марта.

Ей сейчас казалось, что вся эта компания из Спортивного клуба — Стелла, Донаван, Эндрю — находится где-то неизмеримо далеко. То, что произошло, встало стеной между ними, теперь она принадлежит этому человеку. Она молча смотрела на его гладкое, смуглое тело: он не был толстым и даже полным, но благодаря узкой кости тело его казалось гладким, точно оно было вылеплено из теплого темного воска; на груди блестели черные волосы, и Марта, поборов первоначальную неприязнь, стала их гладить, а в мозгу ее мелькнула мысль, что не с этим мужчиной следовало ей лежать рядом, что она впервые отдалась человеку, в которого ничуть не была влюблена. Но она тотчас отогнала от себя эту мысль, и, когда они поднялись и стали одеваться, она держалась просто и скромно, всем своим видом показывая, что находится в его полном распоряжении, и стараясь не замечать той медленно, но неуклонно нараставшей неприязни, которая постепенно заглушала все остальные чувства.

Они отправились в «Король клубов». Марта недоумевала: почему раньше Адольф спешил уйти, как только начинала собираться публика, а сейчас остался и танцевал танец за танцем, улыбаясь своей неуверенной улыбкой, в которой был явный намек на одержанную победу. Это раздражало Марту. Стоило ей поднять голову и увидеть эту сияющую улыбку, как в ней вспыхивала злость. Танцевала она плохо: она просто не могла с ним танцевать, хотя, казалось, и покоилась непринужденно в его объятиях, изящно положив руку ему на плечо, — словом, так, как изображают в кино или в журналах. А ему, казалось, было все равно, хорошо или плохо она танцует; когда она споткнулась, выполняя какую-то сложную фигуру, он быстро подхватил ее, сам же, поверх ее головы, не переставал наблюдать за лицами окружающих. После пятого или шестого танца, хотя было еще рано — около полуночи, она вдруг отстранилась от него и раздраженно сказала, что ей хочется домой. Не возразив ни слова, он поспешно увел ее.

Марта легла спать, убеждая себя, что любит Адольфа, что он умный (второе, по ее мнению, должно непременно сопутствовать первому), что он во всех отношениях лучше молодых людей из Спортивного клуба. А все-таки ей почему-то хотелось плакать, и, возмутившись, она подавила слезы.

Каждый вечер они ездили в «Король клубов»: в этом убогом месте, оглушенный бренди и завываниями радиолы, Адольф, по-видимому, чувствовал себя лучше, чем где бы то ни было. Миссис Спор относилась к нему с ласковой снисходительностью; официанты, привыкшие получать от него чаевые, спешили к его столу и приносили все, что он хотел. Адольф был очень щедр. Марте, привыкшей к неприкрытой скаредности Донавана, их ужины казались поистине королевскими. Тем не менее вскоре она стала упрашивать его не тратить на нее столько денег. Ведь он был всего лишь старшим клерком в суде и едва ли получал большое жалованье, однако он задаривал ее коробками шоколада и шелковыми чулками и сердился, когда она стеснялась их брать.

Новый год они встречали у него: лежали в постели и ели шоколад. Оба молчали, так как накануне вечером поссорились. Он раскритиковал ее цветастое вечернее платье, и притом так, что это не могло не разозлить ее, хотя она отлично знала, что платье действительно крикливое. Если бы он просто посмеялся над тем, что она сделала неудачный выбор, она бы еще стерпела. Но когда он, доставив ее домой, сказал, что платье надо сузить, и, для наглядности, обтянул ей бедра — это было уж слишком.

— Ты хочешь, чтоб я была похожа на уличную девку, — возмущенно сказала она, а он в ответ назвал ее ханжой. Тогда она спросила, как, по его мнению, она должна выглядеть. И он привел в качестве примера Стеллу Метьюз. — Ах вот оно что, — понимающе кивнула Марта. До сих пор она не считала, что у Стеллы дурной вкус, но сейчас она вдруг пришла к этому выводу, и он показался ей настолько бесспорным, что она даже поссорилась с Адольфом. И они расстались как чужие.

Правда, утром они наверстали упущенное: он держался как завоеватель, не терпящий возражений, а она чувствовала себя виноватой, хотя и не могла бы сказать почему.

Потом она снова попыталась вызвать его на разговор о его детстве в большом южном городе, но он отвечал односложно. Наступило долгое молчание. Внезапно он спросил, была ли она близка с Донаваном. Марта рассмеялась: он же отлично знает, что нет.

Но когда они сошлись, она уже не была девушкой, язвительно продолжал Адольф. Она с укоризной возразила, что он должен помнить, как ей было больно в тот первый раз. А откуда это должно быть ему известно? — грубо спросил он. Марта была так возмущена, что слова не могла вымолвить; она лежала отвернувшись, и он принялся поддразнивать ее — грубовато и в то же время заискивающе, надеясь вернуть ей хорошее расположение духа.

— А все-таки скажи, ты была близка с Донаваном? — внезапно спросил он, точно его кто-то тянул за язык. — Я не буду сердиться.

Несмотря на всю свою злость и ощущение несправедливой обиды, Марта от души расхохоталась — до того нелепой показалась ей мысль о близости с Донаваном; Адольф же возмущенно стал доказывать, что Донаван в ее вкусе, а он, Адольф, нет.

— Да, конечно, раз ты сам это признаешь, — холодно заметила Марта, и теперь уже, сколько Адольф ни старался, ему так и не удалось привести ее в хорошее настроение.

В пять часов вечера, когда он предложил ей пойти пообедать, она сказала, что поедет домой: надо же когда-нибудь лечь спать пораньше — хоть «для разнообразия». И вообще теперь, когда новогодние праздники прошли, они не смогут так часто видеться — ей надо взяться за занятия в Политехническом, торопливо добавила она.

— Правильно, — сказал он, слегка скрипнув зубами, и злобно посмотрел на нее. — Я знал, что тебя не надолго хватит.

— Но я ведь буду занята только до семи, а после семи я каждый вечер свободна, — поспешила его успокоить Марта, испугавшись гневного блеска в его глазах.

И вот каждый вечер в семь часов он ждал ее в своей машине. Она появлялась веселая, благодарная ему за то, что он так терпеливо ждет ее. Но эта благодарность быстро исчезала, сменяясь возмущением от его бесконечных расспросов про ее преподавателя, мистера Скайя. А он интересный? И он, конечно, ухаживает за ней?

Когда Марта наконец мрачно умолкала, Адольф спрашивал, куда бы ей хотелось сегодня пойти. Это всегда ставило ее в тупик, и она с сожалением вспоминала про Донавана: тот просто сообщал ей, что они пойдут туда-то. Она отвечала Адольфу, что ей все равно, после чего оба долго ни на чем не могли остановиться, точно два спорщика, которые никак не могут прийти к согласию, и каждый старался уверить другого, что ему совершенно безразлично, как они будут развлекаться. Под конец она поспешно соглашалась с первым же его предложением, например: не хочет ли она поехать к Макграту и выпить чего-нибудь? Или, может быть, она предпочитает ночной клуб? Эта готовность Адольфа исполнять все ее желания почему-то задевала Марту, точно он этим оскорблял ее. В кино, увлекшись фильмом, она вдруг чувствовала, что он смотрит на нее, поворачивалась — да, в самом деле, он сидел боком к экрану и с улыбкой смотрел на нее.

— Почему ты не смотришь фильм, тебе не нравится? — кокетливо спрашивала она.

А он отвечал:

— Мне нравится смотреть на тебя.

Это льстило и в то же время смущало ее: почему он так носится с ней, вечно боится испортить ей настроение и совсем не считается с собой?

Словом, они все хуже ладили друг с другом, кроме тех минут, когда, насладившись любовью, она тихо лежала с ним рядом, покорная и по-детски трогательная. Она говорила тогда, что любит его, и еще много такого, о чем ей позднее было неловко вспоминать. Но, лежа рядом с этим теплым, гладким телом, которое, как видно, обладало такой властью над ней, она испытывала порывы нежности, и ей так хотелось, чтобы это чувство жило в ней постоянно, чтобы в их отношениях не было тягостных минут. Однажды она пролепетала, сама не сознавая, что говорит:

— Мне бы очень хотелось иметь от тебя детей.

— За чем же дело стало? — иронически осведомился он.

Она обиделась: в ту минуту она говорила вполне искренно.

Он невесело рассмеялся и сказал, что у него никогда не будет детей.

— Но почему? — спросила она, и ей стало очень стыдно, ибо он уже успел разрушить то чувство, которое побудило ее начать разговор.

Женщины, которые ему нравятся, никогда не согласятся выйти замуж за «такого, как он», отрезал Адольф. Горечь этих слов тронула Марту; она принялась его успокаивать, разубеждать. Но на следующий день он заметил:

— Интересно, как-то сложится у тебя жизнь? И что с нами обоими будет лет через десять?

Мучительное предчувствие грозящей утраты и непрочности настоящего охватило Марту — уж очень тепло и задушевно сказал он это.

— А почему бы нам не пожениться? — спросила она, у самой же сердце так и упало.

Он рассмеялся, мягко, по-отечески пригладил ей волосы и сказал, что она с ума сошла. Потом с какой-то внезапно пробудившейся жестокостью обмотал ей волосы вокруг шеи, так что она чуть не задохнулась, и добавил, что она, конечно, выйдет замуж за почтенного городского заправилу и станет всеми уважаемой матроной с пятью прелестными, хорошо воспитанными детьми.

Она высвободилась из его объятий: да она скорее умрет, чем будет такой. Его слова взбесили Марту — как он смеет так оскорблять ее! Впоследствии, вспоминая этот разговор, она поняла, что это было началом конца их связи, но сейчас чувствовала лишь обиду, а под обидой таилась старая как мир боязнь утраты, потери того, что ей принадлежит.

Произошло это через десять дней после начала их связи.

А через два-три дня, в субботу, когда он спросил ее, куда бы она хотела пойти, она ответила, что ей надоело решать — пусть он хоть раз возьмет для разнообразия этот труд на себя.

— Прекрасно, — сказал он, и они провели день на бегах, где Марта столкнулась с совершенно новой для нее средой, с кругом людей, совсем не похожих на завсегдатаев Спортивного клуба.

Большой овал ипподрома, окаймленный ярко-зеленой травой и густыми деревьями, находился несколько в стороне от города. Перед конюшнями прогуливались люди, точно сошедшие с картинок английских журналов. Адольф то и дело называл Марте разных знаменитостей, но их обыденный вид, естественно, разочаровал Марту, ибо она до сих пор считала, что облик знаменитых людей должен соответствовать сложившемуся о них представлению публики, а вовсе не их собственному. Особенно оживился Адольф при виде некоего мистера Плейера, которого в колонии либо язвительно высмеивали, либо завистливо превозносили — обычная дань сильным мира сего. Адольф уверял, что никто здесь так хорошо не знает лошадей, как мистер Плейер.

Адольф разгуливал вокруг мистера Плейера, стараясь попасться великому человеку на глаза, и, когда тот наконец заметил его, улыбнулся широкой улыбкой и получил в награду небрежный кивок. Толстый, краснолицый мистер Плейер показался Марте препротивным, но Адольф, захлебываясь от восторга, принялся рассказывать, какой он ценитель женщин: все красивейшие женщины города перебывали у него в любовницах, рано или поздно он всегда добивается своего. Марта недоверчиво посмотрела на мистера Плейера; хоть теоретически она и знала, что женщины спят с мужчинами за деньги, она не могла представить себя в такой роли, а следовательно, и поверить этому. И потому она решила, что мистер Плейер, должно быть, очень добрый, щедрый и, наверно, умный — чем же еще объяснить такую его репутацию?

Когда мистер Плейер исчез из виду, Адольф стал бродить среди толпы, сосредоточенно высматривая интересующих его людей, а высмотрев, застывал с чуть ли не раболепной улыбкой и ждал, чтобы они заметили его присутствие и торопливо — иной раз даже с раздражением — бросили кивок, который он, однако, принимал с благодарностью. Это раздражало Марту, и она чувствовала себя неловко. Но вот начался первый заезд, и Адольф словно преобразился. Впервые за время их знакомства он сбросил с себя тягостное бремя застенчивости. Он стоял у перил и, забыв о Марте, забыв обо всем на свете, не отрываясь смотрел на вычищенных до блеска лошадей, которые гарцевали и нетерпеливо переступали с ноги на ногу у линии старта; когда же они сорвались с места, Адольф наклонился вперед и, вцепившись руками в перила, стал следить за ними. Но вот забег окончен — Адольф постоял еще несколько секунд, тяжело дыша, потом повернулся к Марте и со вздохом сказал:

— Эх, будь у меня деньги…

Затем он повел ее в конюшни: он знат здесь всех конюхов и жокеев, знал, как зовут каждую лошадь. Целых полчаса простоял он возле рослой, сильной вороной лошади, ласково положив руку ей на шею и разговаривая с ней таким тоном, какого Марта от него никогда не слышала. Это глубоко тронуло ее — такую страсть она могла понять и даже отнестись к ней с уважением; Марта почувствовала новый прилив нежности и в то же время подивилась тому, с какой готовностью Адольф отказался от регулярного посещения бегов — «ради того, чтобы побыть со мной», добавила она про себя с чистосердечной скромностью, инстинктивно чувствуя, что, как бы он к ней ни относился, это ничто в сравнении с его всепоглощающей страстью к лошадям.

Но лишь только они снова очутились среди толпы и Адольф опять начал выискивать сильных мира сего, чтобы поздороваться с ними, прежнее возмущение овладело Мартой. В конце дня он насмешливо заметил, что ей, конечно, было скучно на бегах. Напротив, ей очень понравилось, возразила она, хотя это была неправда.

Бега действительно ей скоро надоели: ну не все ли равно, какая лошадь придет первой? Ее интересовала толпа, наряды женщин, но больше всего — поведение Адольфа, хотя и не по тем причинам, по каким должно было бы интересовать. И он инстинктивно почувствовал это. Она принялась уверять его, что «все, все было безумно интересно», но он резко оборвал ее, заметив, что она ничего не понимает в бегах и что она лицемерка.

В потоке машин они выехали с ипподрома и поехали мимо Макграта. Нервы у Марты были напряжены до крайности: вот сейчас он скажет, что она готова скорей умереть, чем показаться с ним в ресторане, когда там после бегов собрались все сливки общества. И он это сказал, а она вдруг раздраженно заявила, что, если бы он не вел себя как последний пес, который только и ждет пинка, никто бы не стал так к нему относиться. Она впервые признала, что он вызывает неприязнь, и сразу устыдилась собственных слов.

— Посмотри хотя бы на мистера Коэна, — мягко сказала она. — Когда он появляется в Спортивном клубе, никому и в голову не придет сказать: «Опять этот еврей!»

Он натянуто рассмеялся и, избегая встречаться с ней взглядом, спросил:

— Ты какого мистера Коэна имеешь в виду? Если одного из этих адвокатов, то я еще, пожалуй, могу с тобой согласиться. А мистер Коэн, который держит оптовую торговлю, и носу бы не посмел туда сунуть.

— Но вовсе не потому, что он еврей, — настаивала она, стараясь во что бы то ни стало доказать свою правоту.

Он только рассмеялся, заметив, что она еще ребенок и ничего не понимает в жизни. Это было ударом по ее самому больному месту, и Марта замкнулась в холодно-враждебном молчании.

Они вошли в холл ресторана Макграта. Марта шла немного впереди, здороваясь, как всегда, со знакомыми, но в их улыбках и приветственных помахиваниях рукой уже не чувствовалось прежнего одобрения — сомнений на этот счет быть не могло: завсегдатаи Спортивного клуба наблюдали за ней с таким видом, который, вежливо говоря, не требовал комментариев.

Марта выбрала столик, и Адольф покорно сел с ней рядом. Говорить обоим не хотелось, и они молча пили — пожалуй, быстрее обычного. Как только стаканы их опустели, он заметил, что ей, наверно, не терпится уйти, и она тотчас встала и вышла из ресторана.

Нагнав ее, он спросил, но без обычной вкрадчивой неуверенности:

— Поедем ко мне?

Она ответила, что поедет домой: ей нужно написать кое-какие письма.

Она никогда еще не видела его таким угрюмым и настойчивым.

— Послушай, я хочу, чтобы ты поехала ко мне, — сквозь стиснутые зубы проговорил он.

Никогда еще он так не настаивал — решать обычно предоставлялось ей. Но сейчас она заупрямилась.

— Нет, — холодно сказала она, — я поеду к себе.

Он схватил ее за руку.

— Ты никогда не приходишь ко мне, когда я хочу, а только когда тебе вздумается.

Это уж было явно несправедливо: ей казалось, что она мягка с ним и покорна, ибо, вспоминая об их связи, обычно видела себя такой, какой бывала в минуты нежности, следовавшие за минутами любви. Она выдернула у него руку и, повернувшись спиной к машине, возле которой они стояли, заявила, что пойдет домой пешком. Он побежал за ней, встревоженный, уже чувствуя себя виноватым.

— Ты хочешь, чтобы я поехала к тебе, только… только чтоб доказать самому себе свою власть надо мной! — заявила она. Лицо его потемнело, и ей внезапно так захотелось бежать от всего этого, что она просто повернулась к нему спиной и сказала: — Оставь меня в покое. — И, подумав немного, бросила через плечо: — Увидимся завтра.

Она решительно зашагала по главной улице и вдруг услышала позади себя шум нагонявшей ее машины; она ускорила шаги, решив, что это, должно быть, Адольф, но позади раздался веселый резковатый голос:

— Куда ты так спешишь, Мэтти?

Она остановилась, не сразу сообразив, что это Донаван. А он сказал:

— Да, дорогая Мэтти, я искал тебя. Ну, прыгай в машину.

— А зачем я тебе понадобилась? — садясь в машину, спросила она.

— Мне лично ты не нужна, дорогая Мэтти. А вот Стелла хочет с тобой поговорить кое о чем. Я сказал, что едва ли смогу оторвать тебя от твоего восхитительного нового знакомого, но, по счастью, мы как раз проезжали мимо, когда вы с ним ссорились, и я воспользовался этим.

— А зачем я ей понадобилась? — спросила Марта тоном обиженного ребенка; Донаван не ответил, продолжая молча вести машину.

Мимо пронесся автомобиль, и Марта невольно покосилась на него — не Адольф ли это. А Донаван сказал:

— Ты, конечно, знаешь, где найти своего воздыхателя, если он тебе потребуется?

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

Они как раз подъехали к перекрестку: ее дом был ярдах в двухстах отсюда, за поворотом, а до кваргиры Мэтьюзов оставалось еще два квартала.

— Твой восхитительный поклонник обычно вот тут поджидает тебя, — сказал Донаван, указывая на заросшую травой площадку у перекрестка. — Да, дорогая Мэтти, когда ты ложишься в свою девичью постельку, он сидит здесь в своей машине и наблюдает за входом в твой дом, чтоб быть уверенным в твоей верности, а весь город хохочет, — с жестокой издевкой добавил он и искоса взглянул на нее, чтобы узнать, какое впечатление произведут его слова.

Она была сражена.

— Неправда, не может этого быть, — пробормотала она наконец.

Он расхохотался:

— Оглянись.

Она оглянулась. Кварталах в двух позади них медленно ползла машина Адольфа. Самый вид ее был неприятен Марте, и она невольно передернула плечами, точно сбрасывая с себя тяжелый груз. Потом холодно заметила:

— Это еще ничего не доказывает.

Они подъехали к многоквартирному дому. Донаван быстро остановил машину и выскочил на тротуар. Марта увидела, что он машет Адольфу, машина которого стала было заворачивать в переулок, но потом выровняла ход и подрулила к ним. Донаван, приняв необыкновенно решительный и мужественный вид, сделал несколько шагов ей навстречу, повелительным жестом поднятой руки остановил, просунул голову внутрь и заговорил с Адольфом. Марта мельком увидала беззащитную улыбку на лице Адольфа.

Донаван вернулся, и Марта спросила:

— Что случилось?

— Ничего особенного, дорогая Мэтти. Иди наверх и побеседуй со Стеллой, она тебе все объяснит.

Поднимаясь в лифте, они избегали смотреть друг на друга. Сейчас Марта ненавидела Донавана. Не может быть, говорила она себе, чтобы Адольф шпионил за ней.

Однако внутренний голос твердил ей, что, увы, это вполне возможно и очень похоже на него. Борясь с этим новым для нее открытием, Марта вошла в квартиру Мэтьюзов. Эндрю и Стелла ждали ее. Эндрю был смущен, но старался скрыть это под маской человека, взявшего на себя тяжелую обязанность, а Стелла сидела на диване с таким лицом, точно ожидание было для нее пыткой. Когда Марта вошла, она вскочила и подбежала к ней. Дав себя поцеловать, Марта спросила:

— В чем дело?

Стелла обняла ее за плечи и, слегка сжимая в объятиях и как бы говоря: «Потерпи немного», подвела к дивану, а сама уселась напротив, наклонившись вперед. На Стелле было черное нарядное платье, расшитое блестками, — Марта сразу обратила на него внимание и решила, что оно слишком кричащее, но это не мешало ей волноваться, ожидая, что скажет Стелла. У Стеллы была новая прическа — волосы мягкими, блестящими волнами лежали на ее маленькой головке; продолговатое, густо накрашенное лицо было почти абрикосового цвета, глаза возбужденно блестели, хотя она и старалась подавить в себе возбуждение и казаться уравновешенной молодой женщиной.

— Дорогая Мэтти, — неторопливо, тихим голосом начала она, и Марта сразу ощетинилась, почувствовав ложь. — Мы считаем своим долгом сказать вам — нет, помолчите минутку (при слове «долг» Марта удивленно подняла брови), дайте мне кончить, Мэтти.

Марта взглянула на Донавана, с жадным любопытством наблюдавшего за этой сценой; потом перевела взгляд на Эндрю, по лицу которого видно было, что он вынужден соглашаться с женой, если даже ее слова являются для него неожиданностью. Он явно избегал встречаться взглядом с Мартой, молча взывавшей к нему о помощи.

— Мэтти, — продолжала Стелла с приторной мягкостью, которая так раздражала Марту, — вы еще очень молоды, и вы совершаете ужасную, ну просто ужасную ошибку. Надо было вам послушаться нас. У этого человека дурная репутация, он лишен всяких нравственных устоев и…

Тут Марта невольно рассмеялась, подумав о том, какую сугубо сексуальную атмосферу создает вокруг себя Стелла.

— Нет, Марта, не смейтесь, — торопливо сказала Стелла. — Он нехороший человек. Он всем рассказывает о вашей связи, хвастается вашими отношениями.

Это было новым ударом для Марты. Она даже не сразу нашлась, что сказать. Внутренний голос решительно утверждал: «Нет, это неправда», но ум ее был в смятении: ведь если он мог шпионить за ней — а этому она верила, — то почему же он не может хвастать? Она сидела нахмурившись, с неприязнью глядя в торжествующее лицо Стеллы.

Все смотрели на нее; Марта в ужасе почувствовала, что у нее задрожали губы и рот невольно скривился, а Стелла, как мастер своего дела, еще поднажала:

— Он рассказывает про вас по всему городу, Мэтти.

Тут Марта разрыдалась. Но злилась она прежде всего на себя: ну зачем она плачет, теперь уж окончательно она пропала. Сквозь слезы она увидела, как вспыхнули жестоким огоньком блестящие глаза Стеллы, как улыбнулся Донаван — впрочем, он тут же спохватился и придал своему лицу торжественно-грустное выражение. Что же до Эндрю, то ему было очень не по себе. Он встал, подошел к ней и, отстранив Стеллу, обнял Марту.

— Ну не плачьте, все будет в порядке, — ласково сказал он и метнул злой взгляд на жену, с задумчивой улыбкой приглаживавшую волосы, не спуская глаз с Марты.

И Марта взяла себя в руки — даже слишком скоро, по мнению Стеллы, — попыталась улыбнуться и непринужденно попросила дать ей платок.

— Тебе не идет, когда ты плачешь, — заметил Донаван, протягивая ей свой платок. — Вот Стелла, та выглядит божественно, когда льет слезы. Ради бога, Мэтти, дорогая, напудри нос.

— Ну вот что, хватит, — сказал Эндрю, которому до смерти все это надоело. — Будем считать, что все кончено, хорошо? И давайте выпьем.

Он вышел, чтобы налить всем по стакану вина, и Стелла, воспользовавшись этим, снова взялась за свое.

— А теперь мы хотим, чтобы вы поехали сейчас с нами и присутствовати при нашем разговоре с ним.

— Зачем это? — мрачно запротестовала Марта. Она уже считала, что инцидент исчерпан.

— Нельзя же допустить, чтобы он искалечил вам жизнь! Надо заставить его прекратить эту болтовню: ведь весь город чешет языками! — возмущенно воскликнула Стелла.

— Я лично не вижу никакой необходимости идти к нему, — сухо заметил Эндрю.

Но Стелла с Донаваном уже встали. Тогда волей-неволей пришлось подняться и Эндрю.

— По-моему, не стоит этого делать, — неуверенно заметила Марта. — Да мы его и дома не застанем, — с надеждой добавила она, но не успела произнести этих слов, как поняла, что именно об этом Донаван и условливался с Адольфом, когда подошел к его машине.

Она почувствовала, что вокруг нее плетутся какие-то непонятные интриги, ведутся заранее подготовленные переговоры, и, казалось, утратила дар речи. А Стелла нетерпеливо тянула ее с дивана:

— Ну пошли же, Мэтти, он ждет нас.

До того дома, где жил Адольф, было несколько кварталов, и Марта, хоть и была занята тревожными размышлениями, все же слышала оживленную болтовню Стеллы, рассуждавшей о том, как легко девушке сбиться с пути, — ей казалось, что Стелла рассказывает занимательную историю, вычитанную в журнале. Марта недоверчиво посмотрела на нее: надо же так притворяться! Но Стелла была всерьез захвачена нарисованной ею драмой; тогда Марта посмотрела на Эндрю: уж ему-то, во всяком случае, все это должно казаться смешным. Но нет: он молчал. Сознание собственной правоты, присущее его жене, по-видимому, заразило и его, ибо он с чувством пожал руку Марты.

— Вот видите, как это противно, правда? — сказал он.

С благодарностью взглянув на него, Стелла поспешно заметила, что, конечно, Марте нелегко было это пережить. И Марта поняла, что они намекают на ее связь с Долли, и на губах ее появилась смущенная и в то же время ироническая усмешка. Она отвернулась, чтобы скрыть ее: разве можно в такую минуту улыбаться? Она уже от души жалела, что поехала с ними, и надеялась, что у Адольфа хватит ума избежать предстоящей нелепой сцены.

Но он, конечно, ждат. Когда все четверо вошли в большую комнату с полукруглыми окнами — только туг Марта впервые поняла, почему ей так нравились эти окна — ведь они напоминали ей родной дом, — Адольф стоял посредине и смотрел на них, улыбаясь своей напряженной улыбкой. Он был похож на затравленного зверя; с горькой обидой взглянув в сторону Марты, он тут же отвел глаза и беспомощно посмотрел на Стеллу. А глаза Марты меж тем как бы говорили ему: «Не обращайте на них внимания».

Но он не мог оторвать взгляда от Стеллы: говорила она, а мужчины, стоя в стороне, молча ждали.

— Вы, конечно, знаете, зачем мы здесь, — защебетала Стелла.

— Боюсь, что нет, — сказал Адольф, улыбаясь своей испуганной улыбкой.

У Стеллы даже дух захватило — так ее возмутило его притворство.

— Я пришла поговорить с вами, потому что считаю это своим долгом. Я ведь тоже еврейка, и я…

— Стелла! — протестующе воскликнули разом Марта и Эндрю.

Стелла нетерпеливо отмахнулась от них и продолжала, поглаживая свою черную шелковую юбку рукой, которая почему-то была куда менее спокойна, чем ее непроницаемое улыбающееся лицо.

— Вы знаете, как люди злы! Зачем же совращать невинную английскую девушку? Ведь это значит — подливать масла в огонь!

— Стелла! — снова повторила Марта, но сейчас уже ни Адольфу, ни Стелле было не до нее.

Продолжая улыбаться испуганной, виноватой улыбкой, Адольф пошевелил губами, и Марта подумала: «Ну почему ты не постоишь за себя? Не будь же таким пришибленным». Ее мутило от злости и от той роли, которую она во всем этом играет.

— Но вы-то сами вышли же замуж за шотландца, — неуверенно проговорил наконец Адольф.

Стелла выпрямилась и с достоинством сказала:

— Да, я вышла за него замуж. Я не унизила мой народ, не дала повода для сплетен.

Адольф вдруг судорожно рассмеялся, лицо его побагровело, и он с гневом и мольбой окинул взглядом стоявшую перед ним группу. Однако он продолжал молчать — и Стелла на какое-то мгновение вдруг потеряла самообладание: она вся напряглась, горя желанием закатить ему хорошую сцену, но оснований для сцены не было. И тогда, понизив голос, она нравоучительно изрекла:

— Вы должны понять, что вели себя возмутительно.

Все молчали. Наконец Эндрю гневно сказал:

— Ну, хватит, Стелла, довольно. Ни к чему все это.

Тут уж вспылил Адольф.

— А могу я поинтересоваться, какое вам, собственно, до этого дело? — процедил он сквозь зубы.

— А такое, что я еврейка, — с достоинством сказала Стелла. — И поэтому имею право говорить.

Но Адольф, видимо, уже выдохся. Стелла помедлила и, вставая, спокойно заключила:

— Итак, я предоставляю решение вашей совести.

И вслед за своими спутниками направилась к двери.

Первым вышел Донаван — он был сердит и мрачен.

Следом за ним — Эндрю, не преминувший, однако, смущенно бросить Адольфу: «До свидания». Ответа не последовало. Марта быстро оглянулась через плечо на Адольфа — ей было стыдно и хотелось извиниться перед ним, но в его глазах она прочла такую ненависть, что отвернулась и поспешно вышла.

Все молчали. Марта мысленно пыталась облечь в слова свои чувства: ей хотелось сказать, что это была самая возмутительная, самая безобразная сцена в ее жизни, а еще ей хотелось спросить Стеллу, почему она не сказала ничего о том, чем так возмущалась и что хотела сказать. Но одного взгляда на довольное лицо Стеллы было достаточно, чтобы у Марты пропала охота спрашивать, — она почувствовала почему-то страшную усталость.

Они подошли к машине и молча поехали в центр. У перекрестка Марта сказала:

— Остановитесь, пожалуйста: я хочу пойти домой.

— Нет, дорогая Мэтти, — с материнской заботливостью возразила Стелла, — вы поедете к нам, и мы чудесно все вместе поужинаем.

— Отпустите ее домой, — вдруг сказал Донаван.

Голос его звучал угрюмо, густые черные брови сошлись: по всему видно было, что он не в духе.

Эндрю остановил машину, и Марта вышла.

— Только сразу же ложитесь спать, Мэтти, нечего заниматься переживаниями, — посоветовала Стелла, высовываясь из машины. — Вам надо как следует выспаться. Теперь все уже позади, и ничего страшного не произошло.

Марта поняла, что Стелла ждет благодарности, но язык прилип у нее к гортани.

— До свидания, — с трудом проговорила она холодно и с укором. Как она корила самое себя за трусость!

Стелла еще больше высунулась из машины и весело крикнула, что Марта должна считать их квартиру своим вторым домом. Она должна непременно прийти к ним завтра.

Натянуто улыбнувшись, Марта кивнула и направилась домой.

Очутившись у себя в комнате, Марта почувствовала жгучий стыд: она сама себе была противна. Надо немедленно бежать к Адольфу, извиниться перед ним, сказать, что она не имеет ко всему этому никакого отношения, она не знала, что так выйдет. Но где-то в глубине души Марта была счастлива, что развязалась с ним. Она почувствовала огромное облегчение при мысли, что теперь ей не надо с ним встречаться. Немного погодя она успокоила свою совесть, решив, что напишет ему и извинится. Не сегодня — а завтра, позже; она напишет ему, когда это письмо уже не побудит его вернуться.

Часть четвертая

Но что-то в глубине его кричало, Великую трагедию вещая; И сердце ожидало избавлены, В суровую печаль погружено.

Эдвин Мьюир.

Тот, кто прислушивается

1

Марта сидела одна у себя в комнате. Ей казалось, точно она выставлена напоказ, и общество других людей было ей нестерпимо. Как бы хорошо заболеть и недели две-три не показываться в конторе! Вскоре она почувствовала какое-то смутное недомогание, точно действительно заболевала. В свое время мать прислала ей термометр, «чтобы она могла следить за своим здоровьем». Марта смерила температуру. Температура была чуть повышенная. Марта уверила себя, что температура бывает ниже нормы по утрам и выше нормы к вечеру, но все-таки попросила мисс Ганн позвонить в контору и сказать, что она себя плохо чувствует. Под вечер Марта стояла у застекленной двери, держа во рту термометр, и вдруг решила, что, наверно, выглядит со стороны очень смешно; и на память ей пришел отец, сотни бутылочек с лекарствами у его постели, — отец, который всегда был чем-то озабочен и, погруженный в свои думы, подолгу мрачно простаивал у окна, ничего не видя и лишь судорожно щупая пульс у себя на руке. Мысль, что она может стать такой же, испугала Марту; она выхватила изо рта термометр и подумала: «Выброшу-ка я лучше эту штуку». Еще колеблясь, она посмотрела на серебристый столбик ртути — надо же все-таки сначала узнать, какая у нее температура, — но термометр выскользнул из ее пальцев и разбился. Однако Марта успела заметить, что он показывает сто градусов.[6] Значит, у нее в самом деле температура повышена, и она имела право остаться дома. Она неторопливо замела стекло и в утешение сказала себе, что никогда больше не купит термометра и не будет дрожать над своим здоровьем. И все-таки приятно немножко поболеть, поваляться в постели.

Но Марта не легла. Она надела халат, разложила книги и приготовилась провести несколько дней в уединении.

Несколько дней! Впоследствии, оглядываясь на этот период своей жизни, она с грустной завистью думала о том, какой была тогда: она завидовала уграченной способности, как она выражалась, не терять ни минуты даром, точно время — это стеклянный сосуд, который можно наполнять по желанию.

Прошло всего несколько недель, как она убежала с фермы, но разве применимо понятие времени к этим нескольким неделям? Марте чудилось, что им не было конца, их нельзя было измерить секундами, часами, днями. Казалось, она уже много лет живет в городе — нет, опять не то, опять она пытается измерить этот период движениями часовой стрелки. Жизнь ее, с тех пор как она получила от Джосса знаменательное письмо, вызволившее ее из заточения, словно поцелуй принца в сказке, была совсем не похожа на медленное, размеренное существование на ферме.

И Марта вспомнила о том, как шло время на ферме, разделенное на четкие, строго ограниченные периоды — в соответствии с временем года, а когда мерилом жизни являются времена года, тут уж никакой путаницы быть не может. Вот сейчас на ферме январь, подумала Марта, значит, самая середина дождливого сезона. После периода дождей наступит период засухи, а потом опять дожди. Но все это далеко не так просто, как кажется. Взять хотя бы то время, когда в вельде разводят костры, — горизонт заволакивается тяжелыми клубами дыма, в воздухе стоит плотный желтый туман, а внизу чернеют просторы вельда — ведь это по-настоящему пятое время года в естественном чередовании времен. А октябрь — переходный, тяжелый месяц, полный особой напряженности, невыносимый месяц, нечто среднее между засухой и дождями; ну как назвать его месяцем засухи, если каждую минуту только и ждешь, что вот-вот хлынет дождь, и все поглядываешь на небо, затянутое тучами, — да когда же наконец он разразится, этот ливень, когда? Так что октябрь тоже можно считать особым временем года, к которому неприменимы обычные понятия о периоде засухи или периоде дождей, — месяц, словно предназначенный для того, чтобы разнообразить климат. Но вот наконец начинаются дожди — если не в октябре, то в ноябре, а иной раз даже в декабре; поэтому-то со словом «октябрь» и связано воспоминание о днях ужасного напряжения, они наступают каждый год, наступают неизбежно — дожди никогда не начинаются сразу без этого периода подготовки и томительного ожидания, именуемого «октябрем». Слово «октябрь» (в этом месяце был день ее рождения), словно далекий, слабый луч прожектора, осветило перед Мартой другой мир, должно быть реально существующий, но окруженный благодаря литературе призрачным ореолом, — ведь там, за морем, октябрь знаменует собой конец года, когда деревья в последний раз вспыхивают багрянцем своей уже свернувшейся от холода листвы, а в домах разводят огонь в очаге. Нет, нелегко, совсем нелегко причалить к берегу, когда якорем тебе служат слова, означающие что-то одно, не понятия, а маяки на скалах, — только скалы эти, оказывается, неустойчивы, точно под ними предательница-вода.

Сейчас уже наступил январь. Рождество осталось позади. Марта стояла у застекленной двери, за довольно грязной кружевной занавеской, и смотрела на улицу. Было жарко и сыро. Лужи в саду не высыхали — вода не успевала всосаться в землю или испариться. Небо набухло от влаги. Не раз в течение дня над городом собирались тучи, все темнело, скрывалось за внезапно спустившейся серой пеленою ливня, а через несколько минут солнце появлялось снова, над шоссе струились волны влажного зноя, деревья в парке трепетали в мареве испарений. Январь, январь в городе.

А на ферме сейчас все ожило: необычно свежая зелень, ярко-красная земля. Небо от Джейкобс-Бурга до Оксфордской цепи и от Дамфризовых холмов на север — насколько хватает глаз — темно-синее, бархатистое, а по нему день и ночь мчатся то сомкнутым строем, то развернутым фронтом облака — и из них то сыплет град, то хлещет дождь, они гремят и грохочут, словно оркестр, а молния пляшет по грозовым вершинам туч и извивается над горами. В зарослях кустарника, покрывающих холм, где стоит дом Марты, была вода — и если пройдешь по склону, то до колен выпачкаешься в красной грязи, а ветки при каждом шаге будут стряхивать на тебя свой груз блестящих дождевых капель. На ферме скот сейчас спешит наесться короткой сочной травы, которая скоро станет жесткой и колючей, как проволока. Правда, в это время года совсем забываешь о палящем зное долгих месяцев засухи. Вельд тогда становится похож на степь, поросшую ломкими почерневшими прутьями, какие можно порой увидеть среди камней копье: с виду они мертвые, засохшие, а поставишь в воду — и через час, глядишь, сухой прутик весь покрылся маленькими яркими листочками. В январе опустошенный засухой, опаленный зноем вельд, словно джунгли, насыщает воздух испарениями и лихорадкой. В подгнивших кустах, точно крошечные драконы, копошатся москиты; эти крошечные существа ютятся даже в легкой впадине крупного листа, или в следе от лошадиного копыта, или в пучке свалявшейся мокрой травы.

В январе прошлого года Марта (как всегда поглощенная думами о своем будущем — вот она в городе, быть может в Кейптауне, учится в колледже) вдруг заметила, что ветка, скользнувшая, словно влажная губка, по ее и без того мокрым волосам, как бы шевелится. Марта присмотрелась: темно-зеленые листья на этой ветке были непривычной формы, и Марта увидела двух огромных, толстых зеленых гусениц, дюймов по семь длиной. Гусеницы эти какого-то тошнотворного, светло-зеленого цвета были удивительно гладкие, словно кожа, и шелковистые тельца их до того надулись и, должно быть, так стремительно росли в этот жизнеутверждающий месяц (Марте казалось, что она видит, как набухает студенистая масса под тонкой натянутой кожей), что могли в любую минуту лопнуть под напором собственного роста, так и не превратившись в высохшие, точно палки, чехольчики, а потом в бабочек и мотыльков. До чего же они противные, отвратительные! Марту стало мутить при виде этих толстых, раздувшихся существ, которые, неуклюже переваливаясь, ползли по легкой поверхности листьев, слепые, безмолвные, с двумя крошечными рожками на месте головы, — вернее, просто бугорками зеленоватой кожи. Они вызывали отвращение, но при виде их на душе у Марты стало веселее. И она вернулась в свою комнату, распевая.

Можно подумать, что она соскучилась по дому, резонно заключила Марта. Но она не вернется на ферму — «ни за что на свете!». Тем не менее на какое-то мгновение ей показалось, что и в городе она не может оставаться: вот она заболела, сидит в своей комнате, у нее, наверно, малярия. А почему бы и нет? Ведь в детстве она болела же малярией, а всякому известно, что «если уж она у вас в крови, то…». Значит, ее «хватила» малярия — про солнечный удар тоже говорят, что он «хватил», — и вовсе ей не хочется домой. Вообще все в порядке. Марта убеждала себя, что в истории с Адольфом нет ничего необычного, — нельзя считать себя достойным членом молодого общества двадцатых годов и не знать, что тебе предстоит пройти через определенные испытания, а может быть, пережить и что-то большее. Она в самом деле ничуть не стыдится истории с Адольфом — но ей стыдно так, что плеваться хочется от отвращения (у себя в комнате, когда никто не видит, как пылает лицо), когда она вспоминает сцену, устроенную Стеллой. Марта сказала себе, что никогда, ни за что ноги ее не будет у Мэтьюзов.

На третий день своего добровольного заточения Марта получила большой букет дорогих цветов от Стеллы и Эндрю с веселой запиской, в которой говорилось, что они звонили ей в контору и им сказали о ее болезни. Марта была растрогана их добротой, но, едва почувствовав благодарность, тут же с досадой остановила себя: «Вздор! Какая это доброта? И что же тогда — доброта? Стелла прислала мне цветы просто потому, что это было проще всего и…»

Она написала коротенькую записку мистеру Джасперу Коэну в том юмористическом тоне, который она знала это — был неуместен, ибо в записке она просила об особом одолжении: ведь чтобы еще посидеть дома, нужно было представить справку от доктора.

Затем Марта возобновила погоню за опытом, которым она решила заменить открытия, выпадающие на долю молодой женщины, предоставленной самой себе в большом городе. Она вернулась к книгам. Читала она медленно, переходя от книги к книге, и придерживалась при этом довольно своеобразной системы: она отыскивала труды авторов, упомянутых в только что прочитанной книге или напечатанных в списке весенних публикаций. Марта была подобна птице, перелетающей с ветки на ветку огромного дерева, — только у дерева этого, казалось, не было ствола, и оно вырастало прямо из тумана. Она читала так, словно процесс чтения был впервые ею открыт, точно до нее никто не читал и не существовало людей, способных руководить чтением. Она читала так, как птица собирает веточки для будущего гнезда. Она выбирала себе книги по фамилии автора, словно фамилия являлась гарантией качества, а сама книга — чем-то совершенно независимым, каким-то самостоятельным миром. Но, прочитав несколько страниц, Марта спрашивала себя: «Какое все это имеет ко мне отношение?» Большинство книг она отвергала, а с некоторыми соглашалась, но инстинктивно, просто потому, что в этих книгах было нечто созвучное ее внутреннему «я»; мерилом служил ее внутренний опыт (она считала, что в основе его лежит одно ощущение, а на самом деле он складывался из нескольких, разной интенсивности), приобретенный за годы ее одинокого детства, проведенного в вельде, — это было знание о чем-то, вызывавшем мучительный экстаз, жившем в самой глубине души, но порой все затоплявшем; это было ощущение движения, слияния воедино отдельных вещей, постепенно образующих необъятное целое; и это знание служило для Марты мерилом, заменяло ей совесть. Поэтому она откладывала книгу того или иного автора, вполне уверенная в своей правоте: такая убежденность бывает у невежд. Она просто говорила: «Это неправда». Так были ею отброшены многие авторы, многие философы, питавшие и поддерживавшие (так казалось Марте) не одно поколение до нее, — и отброшены с той же легкостью, с какой она отказалась от религии: ей это не подходит, это не для нее.

Она упорно продолжала расширять свои познания — отсюда возьмет отрывок, оттуда фразу, — и в ее мозгу из разрозненных кусочков поэзии, прозы, фактов и фантастики возникало причудливое и диковинное здание. И если она мимоходом упоминала, что прочла Шопенгауэра или Ницше, это означало, что теперь она убеждена в творческой силе рока. На самом деле она не читала ни того, ни другого и вообще ни одного автора, если читать — значит усваивать те мысли, которыми автор хочет поделиться с читателем.

За эти несколько дней — такие периоды наступали не раз в жизни Марты — она, точно голодная, поглотила необычайное множество книг, самых разнообразных и противоречащих одна другой. В воскресенье вечером она очнулась от этого запоя, полная энергии, готовая идти завтра на работу. Скоро февраль, почти месяц прошел с Нового года. Надо снова начать занятия в Политехническом — ведь должна же она выполнить свои решения: поставить перед собой ясную цель и к концу года твердо овладеть специальностью.

Два автора оказали на нее наибольшее влияние в этот период усиленного чтения — Уитмен и Торо, потом она перечитывала их в течение многих лет, как иные читают Библию. Она полюбила этих писателей, воспевающих забвение, смерть и сердечную боль, и ей ни разу не пришло в голову спросить себя — она задала себе этот вопрос лишь много позднее, — почему ей, так недавно расставшейся с родной фермой и уехавшей не так уж далеко (поскольку маленький городок еще только строился, и стоило поднять глаза и посмотреть в конец улицы, чтобы увидеть траву, которая буйно росла вдоль тротуаров), почему ей так нравятся эти поэты, чувствовавшие себя, как и она, изгнанниками?

Когда Марта после болезни вернулась в контору, то оказалось, что мистер Джаспер Коэн неожиданно ушел в отпуск. Его сын был убит в Испании, под Мадридом, уже с год назад. Один из его друзей, благополучно добравшись до Англии, написал об этом отцу.

В конторе все были огорчены — не столько смертью героя, сколько сменой правления: мистер Макс Коэн, ныне возглавлявший дело, уже уволил трех девушек, в том числе и Мейзи. Мистер Макс Коэн и молодой мистер Робинсон теперь дали почувствовать, насколько им чужды методы мистера Джаспера. Начальство вызвало и Марту; осведомившись вскользь о ее здоровье (а выглядела она, надо сказать, прекрасно), оно заявило, что «нас»-де очень радуют ее усердные занятия в Политехническом, так как контора не может больше держать неквалифицированных служащих.

Мейзи, которую ничуть не испугало увольнение, уже нашла себе другую работу в страховом агентстве. Она рассказала Марте, что четыре дня не являлась на работу: рождественские праздники прямо угробили ее, и она трое суток спала без просыпу. А вернувшись, усиленно занималась маникюром, с мечтательным видом перебирала картотеку и кокетливо улыбалась мистеру Робинсону и мистеру Максу, которых особенно раздражало то, что она нисколько не горюет по поводу своего увольнения. Две другие девушки ушли сразу — им не позволяло остаться оскорбленное самолюбие — и уже работали в другом месте.

— Вот подожди, вернется наш мистер Коэн — все пойдет по-другому, — спокойно заявила Мейзи. — Он им покажет! Прямо рабовладельцы какие-то!

Но мистера Джаспера едва ли можно было ожидать раньше чем через несколько месяцев. И не только потому, что его так потрясла смерть сына, — его жена (по крайней мере, ходили такие слухи) решила развестись с ним: она уверяла, что в смерти Абрахама виноват ее муж, и в конторе все как будто были согласны с ней.

Миссис Басс с мрачным удовлетворением изрекла, что если уж человек связался с красными, то ничего другого ждать нельзя, кроме беды. И как мистер Коэн допустил, что Абрахам связался с этой бандой! Это был первый политический спор со времени поступления Марты, и она тотчас ринулась в бой: мятежниками являются вовсе не республиканцы, а Франко, убежденно заявила она. (Она считала себя достаточно вооруженной фактами, вычитанными в «Нью стейтсмен».) А еще лучшим оружием была ее уверенность в своей правоте. Но разве сознание своей правоты не бессильно перед лицом тупого и самодовольного невежества? Марта оказалась полным новичком в такого рода спорах, и поэтому спокойное замечание миссис Басс: «Ну, каждый ведь имеет право на собственное мнение», — поставило ее в тупик. Марта возразила, что дело не во мнениях, а в фактах.

Тут миссис Басс резко заявила, что всем известно, каковы эти коммунисты.

На это Марта ответила, что правительство в Испании не коммунистическое, а либеральное.

Миссис Басс с минуту тупо смотрела на нее, потом заметила, что она как раз это самое и говорит: чего ради Абрахаму было туда соваться, раз там либеральное правительство — зачем же воевать с ним? Марта сначала опешила, но потом сообразила, что надо сказать: миссис Басс ошибается, Франко никогда не был избран, а… Миссис Басс слушала, недоверчиво хмурясь и не снимая рук с клавиш машинки; ее живое лицо с мелкими чертами хранило упрямое выражение. Пожав плечами, она повторила, что имеет право придерживаться каких угодно взглядов, но что вообще политика утомляет ее, и решительно застучала на машинке, чтобы прекратить спор. Марта была в бешенстве: ее возмущало не только то, что миссис Басс рассуждает непоследовательно, но и то, что она нисколько не задумывается над своей непоследовательностью. После работы, все еще продолжая злиться, Марта отправилась в Политехнический, ей было очень жаль мистера Коэна: такой добрый джентльмен, и вот — единственный сын погиб, а жена собирается разводиться. Марта решила занять денег и уехать в Кейптаун. Если бы она могла поговорить с Джоссом, он сразу сказал бы, что ей делать! Но тут она вошла в аудиторию, села за свой стол и попыталась сосредоточиться, чтобы правильно записать длинный отрывок, который диктовал мистер Скай, — в нем шла речь об убыточных ценах на хлопок. Но долго Марта не могла выдержать. Выйдя из Политехнического, она обнаружила Донавана, поджидавшего ее в своей маленькой машине. Он любезно заявил, что приглашает ее в Спортивный клуб на танцы. Марта ответила, что у нее нет настроения танцевать, втайне надеясь, что он сочтет ее гордячкой и отстанет. Но это как будто даже обрадовало его: в таком случае они посмотрят, как танцуют другие, ему это нравится куда больше, чем сами танцы, — уж очень они утомляют.

Марта поняла, что ее простили. Однако она вовсе не намерена была раскаиваться. Они поехали по темным улицам, и вдруг он с напускной небрежностью спросил:

— Ну теперь, когда непослушная девочка узнала жизнь, она, вероятно, очень довольна собой?

Марта почувствовала, что ему хочется услышать от нее подробный рассказ о том, как все произошло; ей стало противно, и она сердито заявила, что Стелла вела себя возмутительно, а он, Донаван, лицемер.

Он чуть не вспылил, но передумал и, покосившись на Марту, рассмеялся и сказал, что она не заслуживает таких преданных друзей, как Стелла.

Марта не ответила и, продолжая хранить упорное молчание, стала смотреть в окно. Не надо ей было ехать в Спортивный клуб! С другой стороны, если бы она отказалась, это выглядело бы ребячеством…

Они подъехали к клубу, не сказав друг другу ни слова. Большой зал был уже освобожден для танцев, но все либо еще обедали у Макграта, либо сидели в баре. Донаван предложил слегка перекусить, а если они проголодаются, то потом поедят сэндвичей. Марте было все равно, и она согласилась. Продолжая дуться, они молча уселись на веранде и принялись пить бренди.

Вскоре из бара вышли несколько мужчин и присоединились к ним, приветствуя Марту с обычным для здешних завсегдатаев преувеличенно бурным изъявлением чувств. Она поняла, что хоть и оступилась, но не впала в немилость, — нет, из этого круга ее едва ли выбросят. Теперь все зависит от самой Марты; если она умно поведет себя, то быстро восстановит прежнее отношение к себе: разве одно ее присутствие здесь не говорит о том, что она раскаивается? Прислушиваясь к разговорам, она с удивлением отметила, что говорят о войне — не о войне в Испании, и не о войне в Китае, и не об авантюре, которую затеял Муссолини в Абиссинии: для здешних жителей этих войн как бы не существовало. Нет, они сокрушались о том, что в мире стало неспокойно, — однако выводов никто не делал: ведь для них, как и для мистера Квеста, это означало бы, что скоро придется защищать честь Британии. Да и трудно им было высказываться определеннее — ведь они ничего, кроме газет, не читали, а газеты по-прежнему превозносили Гитлера; слово же «Россия» употреблялось не столько как обозначение противника, с которым надо немедленно схватиться (хотя со временем это им, конечно, предстоит), сколько как синоним зла.

Вскоре один из молодых людей заметил, что если будет война, то с черномазыми не оберешься «хлопот». Говорил он взволнованно, страстно, как говорит тот, кто жаждет чего-то — хотя, быть может, и не того, к чему призывает. И тут вдруг вступила в разговор Марта; она с воинственным видом заявила, что не понимает, какие могут быть «хлопоты» с чернокожими. Молодые люди изумленно обернулись к ней — они забыли, что среди них есть девушка. Понизив для большей интимности голос, они принялись уверять ее, что, если начнется заваруха, уж они, будьте уверены, проучат этих кафров, она-то, во всяком случае, может не беспокоиться — все будет в порядке.

Марта холодно заметила, что ей, конечно, нечего беспокоиться, а вот им, может быть, и придется, если… Но тут Донаван встал, взглянул на часы и заявил, что, если Марта хочет выбрать столик, это надо сделать сейчас, пока еще есть свободные.

Она последовала за ним, и, когда они уселись, он произнес:

— Ты сегодня в прескверном настроении, дорогая Мэтти!

Она ответила, что да, и вдруг, сама не зная почему, рассказала ему о смерти Абрахама Коэна. Зачем? Разве она могла ждать от него сочувствия? Ну, конечно, буркнул он, если человек связался с красными… Марта, как видно исчерпавшая все свое возмущение в споре с миссис Басс, только пожала плечами и сдержанно ответила, что он, конечно, прекрасно обо всем осведомлен и ей добавить нечего.

Донаван пропустил это мимо ушей, не уловив сарказма.

— Я уже говорил тебе, Мэтти, что ты едва ли найдешь кого-нибудь лучше меня, — сказал он. — И если ты опять не увлечешься каким-нибудь упоительным еврейским юнцом, я думаю, мы вполне подойдем друг другу.

Марта была так удивлена, что не могла слова вымолвить; она не поняла, что он предлагает ей возобновить прежние отношения. Она была польщена и вместе с тем почувствовала к нему презрение. Поэтому она и промолчала. Они сидели в полутьме веранды, дверь была открыта, и они видели перед собой танцевальный зал. Знакомые здоровались с Мартой, но молча и настороженно, как бы напоминая ей, что она сначала должна еще пройти через испытание. То один, то другой «волк» подходил к ней, нашептывал любезности и снова отходил — все было как прежде и не так, как прежде: подобные любезности говорились всем девушкам, она уже не выделялась среди них, а стала самой обыкновенной, рядовой. Марта особенно остро почувствовала это, когда на веранде появилась Марни ван Ренсберг в цветастом вечернем платье, под которым вьширали ее высокая грудь и крутые бока, перекатываясь, точно полупустые мешки с зерном. Раздались дружные вздохи и свистки, на которые Марни отвечала своей добродушной, слегка застенчивой улыбкой. Она была здесь «новенькой», она только что приехала и заняла место Марты, а какова ее внешность и ее взгляды — это не имело никакого значения. Марта смотрела на все это, и ей стало стыдно оттого, что пусть недолго, но и она была предметом такого поклонения; да к тому же обидно было, что ее могла оттеснить на второй план какая-то Марни ван Ренсберг. Впрочем, чувство это тотчас исчезло, когда Марни, смущенно хихикая — видимо, ей было так же трудно приноровиться к нравам клуба, как и Марте, — подошла к своей бывшей приятельнице и торопливо спросила:

— Как, Мэтти, ты тоже здесь? Мне говорили, что ты бываешь в клубе, но я до сих пор ни разу тебя не видела.

Марта ответила, что рада приезду Марни: ей здесь, наверно, понравится. Миссис Квест писала, что ван Ренсберга ужасно рассердились, когда их дочь вдруг поступила на работу в городе, даже не посоветовавшись с ними, — и во всем виновата Марта, это она подала дурной пример. Поэтому Марта готова была поддержать Марни в борьбе со старшим поколением. Но разговор до этого не дошел — Марни спокойно заметила, что да, ей здесь нравится, и добавила:

— Слышала новость? Я помолвлена!

— Вот здорово, — заметила Марта. И поспешно добавила: — Я очень рада за тебя, — увидев, как огорчило Марни ее равнодушие. — С кем же? — И Марта невольно посмотрела вокруг, пытаясь угадать, кого могла прельстить Марни.

— Нет, Мэтти, я выхожу замуж за одного молодого человека из наших мест. Мы обвенчаемся в церкви на будущей неделе.

Марта представила Марни Донавану, и тот вежливо, но холодно поздоровался с ней. Тогда Марта повернулась к нему спиной и, усадив рядом с собой Марни, завела разговор о «наших местах». Несколько минут девушки, перебивая друг друга, восклицали: «А помнишь?» — как будто жили в городе уже долгие годы, а не месяцы. На самом же деле разговор их был лишь продолжением того, который они вели еще в детстве: Марни с гордостью сообщила, что «раздобыла себе мужа», но вежливое равнодушие, с каким Марта выслушала эту новость, сразу охладило Марни. И все-таки девушки были привязаны друг к другу. Болтая о разных пустяках, каждая читала в глазах друг друга сожаление — о чем? О том, что они не могут быть друзьями? Наконец Марни, усмехнувшись, заявила, что Билли просил передать привет Марте, а ей надо идти: пора вернуться к своему столику. В порыве дружеских чувств подруги пожали друг другу руки и тотчас опустили их, точно в этом было что-то дурное. Марни направилась через зал к своей компании, мучительно краснея от тех признаков внимания, какое ей оказывали «волки».

— Ты слышала, дорогая Мэтти? Энди с Пэтриком так передрались из-за Марни две недели назад, что катались по полу и кусали друг друга, — язвительно заметил Донаван.

— Не может быть! — невольно вырвалось у Марты — она представила себе расплывшуюся фигуру Марни.

— Нет, в самом деле. Был такой скандал! Подумать только: какая-то девчонка приезжает в город, и все идет вверх дном! А ты, Мэтти, теперь уже отошла на задний план — придется уступить дорогу молодежи.

Марта невольно рассмеялась, и на какое-то время они почувствовали взаимную симпатию. Но ненадолго.

В полночь оркестр перестал играть, так как это был самый обычный вечер; Адольф взялся за скрипку и играл еще с полчаса — на его губах застыла легкая усмешка, полная ненависти, а глаза искали кого-то среди танцующих; заметив, что он смотрит в ее сторону, Марта притворилась, будто не видит его. Она чувствовала себя виноватой и решила, что завтра же напишет ему письмо и попросит прощения. Но вот Адольф в последний раз покачал головой, сошел с эстрады, музыка умолкла… Марта и Донаван, решившие вместе со всеми отправиться в «Король клубов», вдруг увидели, что танцующие столпились, образовав посредине большой круг. Послышался смех.

— Идем, Мэтти, — позвал ее Донаван. — Там что-то интересное.

И они протиснулись через толпу. Все хохотали, глядя на Пэрри, который, по своему обыкновению, подражал пению американских негров. Перебирая струны воображаемого банджо, он закатывал глаза, дергался и выворачивал колени. Это было смешно, но все это он выделывал уже не раз, и теперь ему захотелось большего. И вот Пэрри пронзительно завыл, и все сразу поняли: перед ними уже не американский негр, а африканский. Только Пэрри не мог исполнять это один, тут требовалась компания. Забыты были и банджо, и меланхолические, грустные завывания заатлантических племен — и вот уже группа «волков» во главе с Пэрри громко топала, согнув колени, сводя и разводя руки. Это была пародия на негритянский военный танец.

— Прижми к земле зулуса воина, прижми к земле вождя зулусов… — рычали они, и все хлопали в такт их топоту.

А позади этого круга белых людей стояли, прислонившись к притолокам и стенам, чернокожие официанты и с бесстрастными лицами наблюдали за происходящим. Но танцорам вскоре и это надоело — пение и топот прекратились. Неугомонный Пэрри продолжал стоять посреди комнаты, задумчиво хмурясь, слегка дергая локтями и приподнимая то одну, то другую пятку; при этом он напевал себе под нос: «Прижми его к земле… бумалака, бумалака…» Внезапно он перестал дергаться и крикнул одному из официантов:

— Эй, Шиллинг!

Официант, носивший это имя, слегка выпрямился, насупился, бросил быстрый взгляд через плечо, словно желая проверить, нельзя ли сбежать, потом неторопливо подошел к Пэрри.

— Ну-ка, иди потанцуй, — сказал Пэрри. — Да иди же.

Официант медлил; он растерянно улыбался. Наконец покачал головой и добродушно сказал:

— Нет, баас, мне ведь надо работать в баре.

— Да иди же, иди, — весело начали все его упрашивать, теснясь возле него и все сужая круг, так что осталось лишь небольшое пространство, где стояли Пэрри и кафр. А вокруг шестью рядами столпились зрители, заглядывая друг другу через плечо.

— Спляши нам военный танец, ну, спляши, — твердил Пэрри, вертясь на пятках, растопырив локти и как бы желая по-отечески ободрить официанта. Вдруг он остановился и, схватив официанта за руку, вытащил на середину круга, а сам отступил и принялся хлопать в ладоши.

— Нет, баас, — повторил негр. Он рассердился и не скрывал этого.

— Ну-ка, вот что: танцуй, — сказал Пэрри, — а не то предупреждаю тебя: я за себя не ручаюсь.

Видя, что возражать бесполезно, официант стал быстро дергать руками, беспорядочно затопал и замычал. Теперь уже Пэрри разозлился.

— А, будь ты проклят, долго ты будешь валять дурака? — рявкнул он.

Его большое тело снова задрожало, и Пэрри со всею страстью, на какую был способен, самозабвенно стал пародировать пляску нефа, а тот молча смотрел на него; когда же Пэрри выпрямился и отошел в сторону, официант в точности повторил движения Пэрри. Это было уже не подражание, а издевательство, — официанту хотелось как можно скорее покончить с этим позором, и он то и дело тревожно поглядывал через головы белых на своих братьев по крови, наблюдавших за его пляской. Не оставляя своих попыток, Пэрри снова показал, как надо танцевать. Но теперь уже официант не танцевал, это был только намек на танец, он едва передвигал ногами. Какая-то девушка рассмеялась звонким истерическим смехом.

— Да будешь ты танцевать, чтоб тебя черт побрал! — крикнул, нахмурившись, Пэрри. Он уставился на официанта, точно отказываясь понимать, как можно так себя вести, а тот стоял отвернувшись, избегая встречаться с ним глазами.

Кровь бросилась Пэрри в лицо, и он пробормотал:

— Ах ты, проклятый черномазый…

Он был вне себя.

Официант со сдержанным презрением пожал плечами и направился к плотной стене белых, которые инстинктивно расступились, давая ему дорогу. Он дошел до двери не торопясь, а тут бросился бежать и мигом исчез — он был до смерти напуган.

— Успокойся, мальчик, — материнским тоном сказала одна из девушек, беря Пэрри под руку. — Не надо сердиться. Он не стоит того.

Пэрри стоял, тяжело дыша, и вид у него был озадаченный.

— Я ведь только хотел, чтобы он сплясал. Чего же поднимать такой шум? — громко оправдывался он, глядя по сторонам и ища одобрения и поддержки. Девушки зашептали ему что-то, стараясь его утихомирить. — Я же больше ни о чем его не просил. Проклятое отродье эти кафры; я прошу его сплясать, а он нахальничает.

И Пэрри повернул голову к дверям, но ни одного официанта не было видно — все исчезли.

А белых эта история почему-то разозлила, они обиделись и группами стали покидать клуб. Марта вышла вместе с Донаваном — за все это время он не проронил ни слова. И только когда они подошли к его машине, сказал холодно и бесстрастно, как и подобает благовоспитанному юноше:

— Тебе, вероятно, жалко этого кафра…

Секунду Марта молчала, ее поразил небрежный тон, каким это было сказано, — точно Донаван бросал ей вызов.

Недавняя сцена глубоко возмутила ее — больше того: испугала. Она смутно чувствовала, что самым страшным во всем этом было плаксивое огорчение Пэрри и его друзей: они действительно считали себя оскорбленными и непонятыми. Просто сумасшествие какое-то!

— Ничего подобного, — возразила наконец Марта, решив не ссориться с Донаваном. И все-таки, не удержавшись, добавила: — Обидно только за нас: все это было омерзительно.

— Я так и знал, что ты это скажешь, — холодно заметил Донаван.

Несколько минут они молчали; каждый обдумывал свои дальнейшие слова.

— А тебе, наверно, очень понравилось, что его заставляли спеть: «Прижми к земле зулуса воина»? — гневно заметила Марта, нарушая молчание, и запела сама, неумело и насмешливо копируя оравших перед тем молодых людей.

— Если ты вовремя не остановишься, дорогая Мэтти, — заметил Донаван, прерывая ее, — ты скоро станешь завзятой покровительницей негров.

Она удивленно рассмеялась: опять он, как всегда, сказал невпопад. Теперь преимущество было на ее стороне, и она им воспользовалась:

— Ах, боже мой, боже мой, как ужасно, не правда ли? Такая скверная-прескверная девчонка с такими порочными взглядами. Подумать только, что скажут люди!

Теперь уже он разозлился не на шутку: подражая ему, она так произнесла эти слова, что он сам понял, насколько противен его жеманный тон. Она больно уязвила его самолюбие, и ему теперь было все равно, разделяет она его взгляды или нет.

Квартал или два они проехали в молчании — Марта все ждала, когда он обрушится на нее. Она посмотрела на него, волнуясь и не понимая, почему он молчит, а он сидел отвернувшись, мрачный, нахмуренный. Наконец Донаван сказал:

— Что ж, Мэтти, мы, видно, не подходим друг другу: я недостаточно широко смотрю на жизнь, чтобы мириться с твоими увлечениями всякими евреями и неграми.

Теперь рассердилась она:

— Не обольщайся: у тебя просто нет никаких взглядов на жизнь… — И тут же пожалела о своих словах; надо было сказать что-нибудь спокойное, глубокомысленное, а не по-детски наивное. Но было уже поздно.

Как только машина остановилась, Марта выскочила и побежала к дому, даже не взглянув на Донавана. Она была в ярости на самое себя. Увы! Как разумно и сдержанно ведем мы подобные споры, когда они происходят только в нашем воображении!

— Ну, — в порыве бурной радости воскликнула она наконец, — с этим все кончено!

И разумела она под этим не только Донавана, а весь Спортивный клуб со всем, что он олицетворял.

2

Несколько дней Марта снова провела в полном одиночестве. Сейчас еще только февраль, говорила она себе, стараясь унять овладевший ею страх; но она места себе не находила и почти не спала — подремлет часок и проснется: ведь жизнь уходит, а что-то еще надо сделать, непременно надо. Она с головой ушла в конторскую работу, которая теперь показалась ей легкой, а не утомительной, как прежде, усердно занималась в Политехническом, и мистер Скай хвалил ее. После занятий, избегая разговоров с кем бы то ни было, она шла к себе домой через парк. Стояла пора засухи: солнце палило весь день, небо сияло ослепительной голубизной, в воздухе пахло пылью. (На ферме в это время зной уже не был влажным, как в джунглях, и трава начинала желтеть.) Марта пыталась читать, но не могла. Она стояла у своей застекленной двери, наблюдая за тем, как темнота спускается на город, и прислушивалась. Каждый вечер в воздухе звучала музыка — она неслась из парка на дальнем конце улицы, из отеля, который был от нее кварталах в пяти-шести; весь город танцевал. Танцевальная музыка неслась отовсюду; словно вода, вырывающаяся из подземных источников, она сливалась в один какой-то звук, в котором уже не было ничего музыкального, и нервы воспринимали его как судорожное биение огромного пульса. И вот Марта стояла у своей двери, прячась за грязной кружевной занавеской, и следила за проходящими машинами, от души желая, чтобы ни одна из них не остановилась возле ее дома: она боялась, что ее снова потащат развлекаться, а ей некогда — надо учиться… Вот только чему? Она чувствовала себя беспризорным ребенком, перед которым захлопнулись двери дома, где идет пир, и ей казалось, что она упускает что-то необычайное и сладостное.

В течение этих нескольких дней Марта сделала две-три неудачные попытки изменить свою жизнь. Как-то на вечеринке она познакомилась с одной молодой особой, которая оформляла витрины большого магазина. Решив, как всегда, что ей все по плечу, Марта разыскала эту молодую женщину, отправилась к некоему мистеру Бейкеру, владельцу самого большого магазина в их городке, и предложила свои услуги в качестве художника-декоратора. Мистер Бейкер не отказал, наоборот, даже обнадежил Марту. Лишь когда дело дошло до неприятного вопроса о денежном вознаграждении, Марта выяснила, что ей придется работать за пять фунтов в месяц — такую сумму (поспешил заверить ее мистер Бейкер) получают все начинающие. Марта простодушно спросила, как же можно прожить на такое жалованье. Мистер Бейкер ответил, что девушки, которые у него работают, живут либо дома, либо он устраивает их во вполне приличном общежитии. Марта знала, что это общежитие содержится на пожертвования; знала и то, что мистер Бейкер — советник городского муниципалитета, лицо весьма влиятельное. Она была еще настолько юна, что ее поразило и возмутило, как это мистер Бейкер может пользоваться подобными методами, чтобы удешевить рабочую силу. А он, уже считавший, что дело в шляпе и ему удалось нанять молоденькую миловидную девушку «хорошей породы» (так он именовал людей, вышедших из средних классов) за пять фунтов в месяц, вдруг, к своему удивлению, увидел, что эта самая, казалось бы, кроткая и приятная особа побагровела и, с трудом выговаривая слова от возмущения, принялась отчитывать его и стыдить. Мистер Бейкер мигом смекнул, что девушка с таким характером может очень пригодиться, если только правильно использовать ее пыл; поэтому он вкрадчиво и спокойно, как многоопытный работодатель, принялся уговаривать ее. Он сказал, что ее взгляды делают ей честь, но она заблуждается. Его продавщицы очень счастливы и довольны — иначе они годами не служили бы у него! И потом, если человека учат обслуживать публику, разве он не должен платить за это? Ведь если бы Марта решила, скажем, стать врачом, ей же пришлось бы потратить на учение тысячи фунтов, а он готов еще платить ей (допустим, что этой суммы не хватает на жизнь) за то, что она приобретает специальность. Мисс Квест, конечно, девушка разумная и понимает… Марта не была подготовлена к тому, чтобы вести спор в столь изысканно-вежливом тоне. Она умолкла, стараясь придумать, как бы понятнее объяснить причину своего возмущения. Ведь всего неделю назад мистер Бейкер выступал со страстной речью, призывая граждан к более щедрым пожертвованиям на содержание общежития «для этих несчастных созданий, зависящих от милости жертвователей…» и т. д. и т. д. Не сказав ни слова, она вдруг вскочила, выбежала из комнаты и захлопнула за собой дверь; но не успела захлопнуть, как разозлилась на себя за свое бессилие.

Затем она вторично посетила редакцию «Замбези ньюс». Мистер Спэр радостно встретил ее. Она держалась с холодком, просто как знакомая. Марта уже забыла, что когда-то с благодарностью вспоминала слова, которые впервые слышала в его библиотеке: «Да, детка, читай как можно больше. Читай все, что тебе попадется. Сначала ты не сможешь разобраться в прочитанном, но потом поймешь, что такое дискриминация. В школе ничему хорошему тебя не научат, Мэтти, ничему. Если ты действительно хочешь стать человеком, надо самой учиться». Но слова эти были обращены к ребенку, и теперь в ее душе от тогдашнего благодарного восхищения не осталось и следа. Все же она смутно чувствовала, что многим обязана ему. Мистер Спэр сказал, что, поскольку она научилась прилично стенографировать и печатает хоть и не очень хорошо, но быстро, он, конечно, может дать ей работу в «Женском листке». И вдруг, сама не зная, как это случилось, Марта, охваченная внезапным гневом и с трудом подыскивая слова, стала обличать капиталистическую печать. «Замбези ньюс» — не газета, а позор, говорила она. Почему в ней не печатают правду о том, что происходит в Европе? Мистер Спэр, которому этот разговор не слишком нравился, ответил, что разные люди по-разному понимают правду, а затем с присущим пожилым людям мягким юмором добавил: вот в «Женском листке» Марте самое место — там ей никого не удастся совратить.

— Этот ваш «Женский листок»… — возмущенно начала Марта.

И лишь потом ей пришло в голову, что ведь он мог спросить ее, зачем же она пришла искать место в газете, которую так презирает. Но в городе выходила только одна газета, и, если Марта решила стать журналисткой, она могла работать только там…

Возвращаясь домой, Марта мечтала о том, как она сделается журналисткой, или художником-декоратором, или шофером у богатой старой дамы, — хотя каждый раз была глубоко признательна, что ее услуги отклоняют по причине ее молодости. Потом она решила, что станет преподавателем стенографии — таким же энтузиастом своего дела, как мистер Скай, и тут же отправилась по объявлению: нужна была компаньонка, чтобы сопровождать мать с тремя маленькими детьми в Англию. Эта мать, напыщенная мещанка, к которой Марта сразу почувствовала инстинктивную неприязнь, спросила, любит ли Марта детей. Марта откровенно заявила, что нет, не любит, но ей хочется съездить в Англию. Женщина рассмеялась, она не знала, как быть, но тут заметила восхищенный взгляд, каким ее муж смотрел на Марту, и это решило дело.

Марта по наивности приписала ее отказ своему глупому ответу относительно детей и в душе еще раз дала себе слово держать язык за зубами и «вести себя благоразумно».

Но работала она по-прежнему у Робинсона, так и не став ни журналисткой, ни шофером, ни стенографисткой, ни компаньонкой, едущей в Англию.

Потом несколько дней она мечтала стать писательницей. Она будет журналисткой независимых убеждений. Растянувшись на полу в своей комнате, она сочиняла стихи; затем взялась за статью о монополии печати, затем сочинила новеллу о девушке, которая… Новеллу она назвала «Бунт». Марта послала свои произведения в «Замбези ньюс», в «Нью стейтсмен» и в «Обсервер», убежденная, что все они будут приняты и напечатаны.

Она вспомнила, что в детстве ее считали способной к рисованию, и тут же набросала вид парка из своей застекленной двери; получилось совсем неплохо. Но для того чтобы быть художником, надо еще иметь хотя бы краски и кисти — сколько молодых людей стали подающими надежды писателями только потому, что карандаш и блокнот занимают меньше места, чем мольберт, краски и палитра, — уже не говоря о том, что они дешевле.

Итак, Марта станет писательницей: это снизошло на нее как откровение. Есть же на свете писательницы, почему бы и ей не избрать этот путь? Откуда ей было знать, что можно жить в Лондоне или Нью-Йорке, в йоркширской деревушке или на хуторе за вельдом, считать себя единственной в своем роде и необыкновенной (так сильна в человеке страсть к риску) и все-таки делать то же самое, что делают сотни тысяч людей твоего возраста, неизбежно и неуклонно следуя по уже проторенной дорожке? Откуда могла она подозревать, что по крайней мере у ста молодых людей в этом самом городишке, затерянном в глубинах Африки, письменные столы набиты стихами, статьями и рассказами и они тоже убеждены, что, если бы не… они могли бы стать писателями, могли бы обрести независимость и славу, могли бы выражать свою индивидуальность, как им захочется, — и все это только потому, что они не в силах примириться с перспективой сидения всю жизнь в конторе «Робинсон, Дэниел и Коэн»?

Статья о монополии печати была почти тут же возвращена редакцией «Замбези ньюс», и коротенькая записка с отказом так огорчила Марту, что она тотчас отвергла мысль стать журналисткой независимых убеждений.

И все это время, пока Марта жадно мечтала о том, чтобы порвать с окружающей средой и заняться чем-то важным и необходимым, в ней продолжал биться незримый пульс других желаний. Вот она стоит позади занавески, прислушивается к медленному ритму танцевальной музыки, и ей хочется танцевать, только танцевать, всю ночь, — и не в Спортивном клубе, а в компании молодежи безликой, бесплотной и нежной, как сама музыка.

Дней через десять после того, как она поссорилась с Донаваном, в контору позвонил Пэрри и спросил, свободна ли она завтра вечером: в город приехала команда крикетистов из Англии, в их честь будет устроен бал — так не хочет ли Марта в числе других девушек принять в нем участие?

Марта отказалась. Нельзя быть такой непоследовательной, а то сама себе опротивеешь, сказала она и с гордостью повесила трубку, а ведь ей очень хотелось принять приглашение, и было мучительно жаль самой отказываться от такого вечера. Чепуха, сказала она себе: никакого удовольствия она от этого не получит — будет одна скука. Но в голове у нее засела мысль, что ей теперь звонят только случайно и приглашают «в числе других девушек».

В тот же вечер она получила письмо от матери. Марта нерешительно вскрыла его. Она привыкла к тому, что после первого же абзаца комкала листок и швыряла письмо в корзину для бумаг. Мать писала:

«Дорогая моя девочка!

Сегодня я посылала Медяка на почту — думала получить от тебя письмо, но письма не оказалось. Ты плохо себя ведешь: вот уже неделя, как мы ничего от тебя не получаем, а ты знаешь, как папа волнуется из-за тебя — даже по ночам не спит, и мы не можем зря посыпать рабочих на почту — у меня ведь их осталось теперь всего трое: Дэниела я выгнала за воровство. Пропала моя жемчужная брошка, взял ее он — это мне доподлинно известно, но он, конечно, стал отпираться, и я послала за полицией, ему всыпали по первое число и обыскали его хижину, а я думаю, он спрятал брошку на крыше, в соломе, так что жизнь у меня теперь очень нелегкая, мой новый повар не может даже как следует яйцо сварить — они вообще ничего не умеют, эти черномазые. Вот видишь, как ты плохо себя ведешь: заставляешь меня зря гонять рабочего на почту.

Я получила письмо от миссис Андерсон. Она пишет, что не видела тебя. Я справлялась у нее о тебе; ты никогда ничего не расскажешь, а тебе следовало бы сообщить мне, что ты поссорилась с Донаваном, ведь это ставит меня в ложное положение по отношению к его матери. Она в свое время считала, что вы можете пожениться, и радовалась этому, хотя ты еще слишком молода, но он такой милый мальчик — сразу видно, да и деньги там есть…»

Марта отшвырнула письмо — двенадцать страниц, исписанных вдоль и поперек; такие письма писали от безделья герои романов Викторианской эпохи. Но когда комок бумаги, перелетев через комнату, упал не в корзину для бумаг, а рядом, Марте бросилась в глаза приписка, сделанная более темными чернилами, — она невольно заинтересовалась и подняла письмо.

«Сегодня утром я нашла свою брошку, она упала в мешок с мукой, что стоит в кладовке. Но все равно он вор: он украл у меня серебряную ложку — мне это доподлинно известно, хоть он, конечно, отрицает, все они воры, все до последнего; вы, фабианцы, только рассуждаете, а о том, что происходит в жизни, понятия не имеете. С кафрами надо уметь обращаться. Вот на прошлой неделе мы прочли в „Замбези ньюс“, что фабианцы опять возмущались в парламенте тем, как мы плохо обращаемся с нашими черномазыми!!! Хотела бы я, чтоб хоть кто-нибудь из них приехал сюда, они бы тогда увидели, какие все эти негры грязные, вонючие и противные и какие все воры и лгуны, они даже готовить не умеют, — тогда бы эти фабианцы по-другому запели!!!»

Письмо это повлияло на Марту самым неожиданным образом. Побунтовав в бессильной ярости с полчаса — ей казалось, что она заперта в клетке или замурована в каземате, — Марта бросилась к телефону, набрала номер Спортивного клуба, вызвала Пэрри и заявила, что с радостью поможет завтра принять команду крикетистов.

3

Но прибывших в город спортсменов, как видно, вовсе не интересовали местные девушки.

Бал устроили у Макграта. Большой зал ресторана казался огромным овалом, окаймленным голыми досками, ибо скатерти со столов сняли и столы, коричневая поверхность которых была покрыта пятнами и кругами от мокрых стаканов, отодвинули к стенам. Музыканты сидели на эстраде среди кадок с папоротниками и другими растениями. Большая часть столов была занята молодыми женатыми парами, а крикетисты и завсегдатаи Спортивного клуба со своими девушками устроились в холле за длинным импровизированным столом, тянувшимся через всю огромную комнату. Впрочем, крикетисты постепенно перекочевали в бар и застряли там, а девушки, которым неохота было подпирать стенки, перешли в зал, чтобы потанцевать с местными молодыми людьми: те пришли сюда, вовсе не надеясь на то, что им удастся провести вечер с девушкой. Марта танцевала, когда ее приглашали; лишь под конец вечера она вернулась к столу гостей и обнаружила, что за ним сидят человек шесть крикетистов и ни одной девушки — все разбрелись кто куда. Впрочем, юношей это, видимо, ничуть не смущало, они пили и болтали, поглядывая на часы; все же при виде Марты один из них поднялся и пригласил ее танцевать. Она хотела завести с ним разговор, но это оказалось нелегко, и Марте, во всем любившей соответствие, стало досадно, что люди, чьими именами пестрят газеты, кумиры Англии, о которых с уважением говорят завсегдатаи Спортивного клуба, даже не умеют поддержать беседу, точно мальчишки, только что сошедшие со школьной скамьи. Иными словами, ее поразило, что атлеты не отличаются умом — где-то в душе она все еще считай, что знаменитые люди должны быть необыкновенными во всех отношениях. К тому же еще сегодня утром «Замбези ньюс» посвятила целых три колонки высказываниям капитана команды о международном положении: обстановка создалась весьма шаткая, сказал он, но, если бы спортсмены всех стран могли регулярно встречаться без всяких помех со стороны правительств, мир был бы обеспечен. После этого члены клуба «Ротари» и государственные служащие целый день повторяли его слова, одобрительно добавляя: «Да, сразу видно, что он дельный малый».

Несколько позже Марта танцевала с этим самым «дельным малым» и была неприятно поражена тем, что ему с ней так же скучно, как и ей с ним, — вернее, он держался совсем по-иному, чем принято у колонистов, и Марта решила, что ему скучно. Она привыкла к тому, что молодые люди выказывают ей знаки внимания, тогда как он как будто ждал, чтобы она говорила ему любезности. Когда танец кончился, Марта села и на вторичное его приглашение отрицательно покачала головой, а сама в это время подумала, что «миллионы женщин» позавидовали бы ей; однако эта мысль не доставила ей никакого удовольствия. Помещение у Макграта было так безобразно, оркестр так плох, что Марта, хоть она по обыкновению и выпила немало, была настроена скептически. Ей хотелось бы очутиться сейчас в постели. Все же она весело болтала, и губы ее растягивались в улыбке, как и у тех немногих девушек, которые еще оставались в зале; когда же за каким-то хлестким и занятным словечком последовал нежданный зевок, Марта заставила себя встряхнуться, и улыбка снова появилась на ее лице. Мейзи, которая случайно в эту минуту оказалась поблизости, небрежно заметила:

— Ого, наша Мэтти, видно, совсем не высыпается.

Это было сказано для увеселения компании и встречено смехом. Мейзи начали поддразнивать, молодежь уверяла, что она сама пользуется слишком большим успехом. Девушка сонно улыбнулась и шепнула Марте:

— Они так орут, эти англичане, что просто тошно становится, и такие воображалы — можно подумать, будто они делают нам одолжение своим присутствием.

И она тут же пошла танцевать с одним из них, покорно отдавая свое тело его объятиям и молча, выжидающе заглядывая ему в глаза. А сама через его плечо подмигнула Марте с иронической и покорной усмешкой. Но танец закружил и унес ее: это была опять всем довольная и восхищенная девушка.

В эту минуту к Марте обратился кто-то с обычным для здешних мест приветствием:

— Послушайте, хорошая, почему я до сих пор вас не видел?

Она встала и пошла танцевать, улыбаясь ему в ответ глазами. Своего партнера она несколько раз видела в клубе. Звали его Дуглас Ноуэлл, и это неизбежно привело к тому, что по созвучию его стали звать Ноу-олл.[7] Это был веселый, улыбающийся молодой человек, невысокий, скорее полный, чем худой, с округлым мясистым лицом и светлыми голубыми глазами; нос Дугласа был бы вполне правильной формы, если бы не был сплющен во время какого-то спортивного состязания; светлые волосы Дугласа были старательно прилизаны и казались липкими и тусклыми. Он не танцевал, а скорее прыгал с Мартой по комнате, время от времени испуская победный клич, а Марта машинально успокаивала его, убеждая вести себя как подобает цивилизованным людям.

— Как вас зовут? — кокетливо спросила она.

— Вот так вопрос! А я знаю, как вас зовут, — сказал он в ответ.

— В таком случае вы в более выгодном положении, — заметила она.

Ей хотелось, чтобы он назвал себя, она была несколько обижена, что он до сих пор не пытался ей представиться.

— Адам, — проговорил он с затаенной усмешкой в голубых глазах.

Марта удивленно взглянула на него: этот ответ был литературнее, чем можно было ожидать от «волка», а она знала, что он принадлежит к заправилам — ей говорили, что это он помог Бинки создать клуб.

— Как жаль, что вы знаете мое имя и я не могу быть Евой, — сказала она, инстинктивно отбросив сентиментальный материнский тон.

— О, вы вполне можете сойти за Еву, вы такая… — воскликнул он и крепче прижал ее к себе, продолжая прыгать с ней по комнате в нелепом танце.

Когда оркестр кончил играть, оказалось, что уже поздно. Марта удивилась — сегодня она не скучала. Дуглас заметил, что зашел сюда случайно, он последнее время почти нигде не бывает.

— Видите, какой я счастливый: познакомился с такой хорошей-прехорошей… — заметил он, блеснув глазами.

— Какой, какой? — не веря своим ушам, спросила она.

— Очень хорошей, — повторил он, употребляя прилагательное без существительного — фокус, к которому он любил прибегать, так же как любил раздельно произносить слова, точно взвешивая каждое, благодаря чему его медлительная речь казалась даже педантичной.

Марта спросила, почему он перестал бывать среди молодежи и его теперь почти не видно в клубе. Он ответил, что готовится к экзаменам, а к тому же дал зарок не притрагиваться к спиртному.

Марта чуть не сказала по привычке: «Вот пай-мальчик, вот здорово», но вместо этого вдруг спросила:

— А зачем вы так много пьете?

С самым серьезным видом он принялся объяснять ей, что играть в регби уже не может — возраст не позволяет, а полнеть не хочется, к тому же доктор сказал, что у него — язва. Дело в том, что язва желудка была у большинства членов Спортивного клуба, и они любили поговорить о ней как о чем-то, с чем они обращаются крайне осторожно. «Нет, это не для меня, — уверяли они, — я не могу этого есть». Или: «Моя язва не позволяет мне этого», — точно язва — это ребенок, а страдающий ею — заботливая мать. Они обращались с той частью тела, которая была поражена язвой, так, словно хотели ее защитить и оберечь от всего. Они как будто даже гордились ею.

— Видимо, язва стала у «волков» своего рода профессиональной болезнью, — шутливо заметила Марта.

— Что такое? — быстро спросил Дуглас; казалось, он вот-вот рассердится, но вместо этого он рассмеялся и повторил, глядя на Марту улыбающимися глазами: — Нет, вы в самом деле хорошая-прехорошая.

Тут только Марта заметила, что он как бы заикается, но это не было ни заиканием, ни игрою нервов, а лишь манерой произносить слова. И все-таки он ей нравился, он волновал ее, и, возвращаясь домой, она с нетерпением ждала завтрашнего дня, когда они пойдут вместе пить чай. «Чаепитие» было уже само по себе занятием необычным. Среди «волков» не принято пить чай, в их жизни чаепитию не было отведено места. И по одному этому Дуглас казался Марте загадочным, исключительным, совсем не похожим на других членов Спортивного клуба.

Итак, они ели клубнику со сливками у Макграта, и Марта заявила, что сама заплатит за себя, так как Дуглас нечаянно проговорился, что ему пришлось продать машину — не на что ее содержать. А уж если человеку не на что содержать машину — значит, он нищий! Ведь вполне приличную, правда не новую, машину можно приобрести за двадцать пять фунтов — у любого младшего клерка есть машина. Марта пожалела Дугласа, хоть он и признался ей со смехом в своей беде, а про себя подумала, что, должно быть, какая-то романтическая причина заставила его продать машину — ведь он занимает видное место в департаменте, и человек с его служебным положением не может быть беден. Но Марта довольно смутно представляла себе все это — она плохо разбиралась в денежных вопросах, а потому испытывала к Дугласу сейчас лишь жалость и симпатию. И когда после чая он предложил ей проводить его до конторы, так как имел намерение еще поработать, она охотно согласилась.

Они подошли к большому зданию, где помешались правительственные учреждения, и Марта, естественно, вошла туда вместе с Дугласом. Его стол был в большой высокой комнате, выходившей на обсаженную деревьями улицу. Марта принялась бродить по комнате, стараясь заинтересоваться всеми этими счетными машинами и прочими атрибутами бухгалтерии, хотя испытывала инстинктивную неприязнь ко всему, что и теперь еще называла «арифметикой». Но от вида этих машин ей стало так холодно, что она уже придумывала, как бы повежливее уйти, когда взгляд ее упал на журнал, лежавший на столе. Марта поспешно схватила его.

— Почему вы не сказали мне, что читаете «Нью стейтсмен»? — воскликнула она таким тоном, точно хотела сказать: «Да ведь мы с вами единомышленники?»

— Верно, я читаю этот хороший-прехороший журнал, — сказал он.

Марта радостно смотрела на него широко раскрытыми глазами, даже подошла и взяла его за руку.

— Ну вот… — пробормотала она, запинаясь, — до чего же замечательно, значит… — Вдруг она как бы взглянула на себя со стороны, вспыхнула и, выпустив его руку, отошла. — Все-таки приятно, — злясь на себя, сказала она, — встретить человека, который… в клубе ведь почти все какие-то недоразвитые.

Он рассмеялся, довольный этой откровенной похвалой, и они принялись болтать — каждому хотелось выяснить взгляды другого. Вернее, Марта выкладывала свои взгляды и ждала, что он скажет, а когда она вызывающе заявила, что, по ее мнению, туземцам платят безобразно мало, и ожидала услышать: «Незачем портить кафров, они не умеют ценить доброту», — а он вместо этого ответил: «Да, не мешало бы иначе относиться к ним», — у нее вырвался глубокий вздох облегчения, и она умолкла, как человек, который наконец-то нашел то, что искал. Но молчание это было полно надежды. Ей казалось, что дружба их перешла в какой-то совсем другой план. И когда Дуглас сказал: «Ну, теперь мне надо поработать», — она запротестовала, точно он оскорбил их дружбу:

— Нет, нет, вы должны пойти ко мне. Я только что получила книжную посылку из Англии — я по телеграфу заказала эти книги.

И он пошел с ней — не столько удивленный, сколько растерянный. Марта вдруг стала совсем другой. Она возмутилась бы, если кто-нибудь сказал ей, что атмосфера Спортивного клуба успела повлиять на нее: Марта Квест в ресторане Макграта или на танцах в клубе казалась либо скучающей, надутой, скептически настроенной молодой особой, с принужденной улыбкой, либо болтливой куколкой с пронзительным, неестественным смехом. Теперь она сбросила с себя этот стиль — она держалась естественно. Она стала сама собой.

Очутившись у себя в комнате, она приготовила Дугласу чай и, став «собой», уселась на полу среди новых книг, точно ребенок. Волосы ее, ранее тщательно причесанные, растрепались, она то и дело откидывала их, глаза горели, она смотрела на Дугласа с восторгом и изумлением; говорила она торопливо, точно, обретя родственную душу, спешила лишний раз убедиться в этом. Доверчиво открывала она ему свои мысли. Не сказать ему всего — значило бы предать их дружбу; ей казалось, что она знала его всю жизнь, мир внезапно стал прекрасным, а будущее — многообещающим.

Об этом-то будущем они и говорили, ибо Дуглас, оказывается, был так же недоволен настоящим, как и она. Он сказал, что хочет поехать в Англию; он намерен также пожить на юге Франции и заняться там виноделием. Вот это будет жизнь: дешевая, привольная, ведь отец его тоже был фермером; а теперь и ему захотелось осесть на земле.

Марта стала расспрашивать его подробнее, но поскольку все это было еще неясно ему самому, она принялась мечтать за него. Надо занять немного денег — только чтобы добраться туда: «Фунтов пятьдесят — не больше», — ведь жить во Франции очень дешево, это все говорят. Лишь бы добраться, а там начнется настоящая жизнь.

Была уже полночь, когда Дуглас собрался уходить, хотя видно было, что уходить ему не хотелось. Он казался Марте таким серьезным, рассудительным, глаза у него были такие добрые, голубые, сочувствующие, а манера слегка запинаться делала его речь особенно веской и продуманной.

«Во всяком случае, он хоть мужчина, а не глупый мальчишка. И такая умница!» — с жаром говорила себе Марта. В эту ночь, впервые за много дней, она спала крепко и без сновидений, не просыпалась по пять раз за ночь с ощущением, что ей необходимо что-то сделать, а что — неизвестно. На следующее утро она очнулась в необычайно приподнятом настроении, словно ей было обещано нечто замечательное. Но она не призналась себе, что влюблена. Ведь она же решила выбиться в люди, достичь славы. К тому же, когда она говорила себе: «Он — хоть мужчина», — это «хоть» вовсе не было сказано просто так. Марта еще способна была критически относиться к Дугласу. Вот уже несколько дней, как они проводили вместе все свободное время, и она исподтишка — сознавая, что это в какой-то мере нечестно, — изучала его: ее неприятно поразил его покатый, низкий лоб — в этом было что-то посредственное, заурядное; не нравились ей и морщины, бороздившие этот лоб; руки у него были большие, нескладные, красные и волосатые, покрытые веснушками. И она старалась не смотреть на эти руки — она просто не видела их; не видела она и лба с этими неприятными морщинами, точно проложенными заботой на старческом лице. Она видела только его глаза — добрые, голубые, отзывчивые. Никто еще не внушал ей таких теплых дружеских чувств, ни с кем ей не было так легко: она могла говорить с ним обо всем на свете и, видя, что он все в ней одобряет, восторженно излагала ему свои взгляды; она и держаться стала иначе — без обычного робкого и дерзкого задора.

А какой у него здравый ум! Когда она рассказала ему в юмористических тонах, как едва не уехала в Англию в качестве гувернантки и няни, он выслушал ее с самым серьезным видом и заявил, что нельзя ехать в Англию, не зная, что тебя там ждет; а сделаться шофером — «неблагоразумно», это профессия без будущего; когда же Марта добавила, что хотела стать «левой» писательницей, он привел множество весьма дельных возражений, причем последнюю роль играл в этом вопрос о наличии таланта — оказалось, что в свое время он тоже подумывал заняться писательством и «всесторонне рассмотрел эту возможность». Он обнаружил в ее комнате папку с рисунками, где были изображены шкаф, цветы в саду, и подал весьма разумную мысль: почему бы ей не поучиться в Политехническом прикладному искусству — у нее была бы тогда определенная профессия, и она могла бы переезжать по своему усмотрению из страны в страну. Марта с восторгом ухватилась за эту мысль и несколько вечеров думала только об этом. Потом, как всегда, принялась бранить себя за нерешительность, потом ей жаль стало тратить два-три года на серьезные занятия, она невольно подумала: «Ну к чему это? Все равно будет война».

— Два года? — прошептала она, рассеянно взглянув на Дугласа; сильнее, чем когда-либо, ею овладело ощущение, что надо спешить. В воздухе чувствовалось приближение войны — она была тут, рядом, словно зияющая черная бездна.

И когда Дуглас сказал: «Ну что такое два года — сущий пустяк!» — Марта вдруг рассмеялась, в ее тоне снова появились материнские нотки, и им обоим стало не по себе. Что-то было нарушено в их отношениях. Но они продолжали болтать, словно дети в колледже, как он будет выращивать виноград во Франции, а она поедет в Америку, и с увлечением намечали сразу множество планов.

Им казалось, что они знакомы тысячу лет, а на самом деле прошло немногим больше недели. Но вот однажды вечером, возвращаясь из кино, они медленно брели по направлению к его дому и вошли в тень низко нависшей густой листвы; тогда Марта почему-то начала рассказывать Дугласу о Пэрри — о том, как он «в ярости» выскочил из ее комнаты, — и засмеялась.

— Ты в самом деле хорошая-прехорошая, — воскликнул Дуглас и поцеловал ее. Не как влюбленный, а скорее как друг, как товарищ; он обнял ее, а ей стало жарко от его руки, обвившей ее стан, — и только. А он — к ее великому негодованию — вдруг со вздохом оторвался от нее и, насупившись, буркнул: — Нельзя… — И пошел вперед. На его мальчишеском лице было написано смятение, взгляд стал мрачен.

— Но почему же? — со смехом спросила она, догоняя его: раз он ее поцеловал — значит, она ему нужна и он намерен завести с ней роман.

Вид у него был такой смущенный, что Марта растерянно усмехнулась. Она была оскорблена.

— Я… ну, словом… я… — Он смотрел в сторону, охваченный нерешительностью, потом обернулся к Марте и, целуя ее, прошептал: — К черту, пусть все идут к черту!

Она едва ли слышала это: ею овладела отчаянная решимость не упустить того, что принадлежало ей по праву. Он ведь поцеловал ее — и этим все сказано.

Медленно, прижавшись друг к другу и то и дело останавливаясь, дошли они до его комнаты. Света он не зажег. Он отнес ее на постель, и они легли рядом. Он стал целовать ее, гладить ей руки и грудь шершавой дрожащей рукой. Она была готова отдаться ему, но он продолжал ее целовать, нашептывать ласковые слова, называть красавицей. Потом стал гладить ей ноги — дошел до колен, завернул юбку, стал гладить выше, взволнованно приговаривая (и в его голосе почему-то звучала грусть), что ноги у нее прелестные и сама она прелестная. Затуманившееся было сознание Марты прояснилось, к ней вернулось реальное ощущение того, что происходит. Марта увидела себя на постели — она лежит полуголая и, злясь, но не в силах превозмочь овладевшее ею бессилие, выслушивает, как он того хочет, восхваления ее красоте. Да, ноги у нее красивые; да, она с наслаждением чувствует, точно сама себя гладит, что и плечи у нее красивые. «Да, но я-то хочу вовсе не этого», — смутно промелькнуло у нее в голове. Ей было неприятно, мучительно неприятно, хоть она и не сознавала этого, преклонение Дугласа, его настойчивые призывы: «Взгляни же — разве ты не прекрасна?» Внезапно он встал и отдернул занавеси. За окнами сразу выросли озаренные лунным светом деревья; лунный свет, смешавшись с желтыми лучами уличных фонарей, упал на кровать, и в этом призрачном освещении, когда все кажется особенно прекрасным и нереальным, она была похожа на статую с обнаженными бронзовыми ногами, лежащую, разметав смуглые руки. Он сорвал с нее платье и со смиренным, восторженным обожанием принялся ласкать ее груди, приговаривая, что они такие нежные, такие округлые. А Марта лежала не шевелясь, безвольно отдаваясь его поклонению, словно это вовсе не касалось ее, и как бы глазами Дугласа рассматривала свое тело. Прошло несколько часов — по крайней мере, так казалось Марте, — а Дуглас все пожирал ее взглядом и целовал, то смиренно прижимаясь к ней, то отстраняясь, а она ждала, когда он насытится созерцанием и позволит ей забыть, что у нее есть ноги и есть тело, казавшееся сейчас таким белым, тяжелым и холодным, точно оно существовало отдельно от нее. Наконец она враждебно заявила, что ей пора домой, и соскочила с постели. Он подошел к ней и стал помогать одеваться, с прежним самозабвением поклоняясь своему божеству.

— До чего же грустно-прегрустно прятать их, — заметил он, застегивая платье на ее груди, и Марте показалось, что они хоронят покойника. Она со злостью подумала, что он говорит «они», точно ее груди не имеют к ней никакого отношения! Тем не менее Марта, проходя мимо зеркала, по привычке взглянула на себя и выпрямилась — ей захотелось по возможности приблизиться к тому идеалу, который он видел в ней. Она расправила плечи, чтобы груди — эти самые «они» — отчетливее вырисовывались под платьем, и поспешно направилась к выходу, а Дуглас робко последовал за ней. Но когда они дошли до калитки и собирались выйти на дорогу, какое-то чувство вины, нечто похожее на нежность, заставило Марту покорно просунуть руку под его локоть.

Холодная луна высоко стояла в небе; деревья отсвечивали зеленоватым светом, улица блестела, точно усыпанная белым песком. И вдруг она услышала его голос — совсем не похожий на него, чужой и слегка насмешливый — и сразу почувствовала какой-то толчок.

— Я… я не могу, ну просто не могу идти. — Он виновато и в то же время дерзко взглянул на нее и рассмеялся. — Не обращай, пожалуйста, не обращай на меня внимания, — сказал он все с той же двусмысленной усмешкой. — Но я… я… это слишком большое напряжение…

Она не поняла его. И растерянно на него уставилась. Ей было противно и не терпелось уйти. Все тело у нее ныло, даже ломило плечи, а груди были как каменные. И все-таки придется любить его: ведь он избрал именно ее. Но сейчас она была так глубоко оскорблена, что не могла даже смотреть на него. Она вспомнила Пэрри. Ну почему «все мужчины такие»! Какими они должны быть, Марта сама не знала — она знала лишь, что у нее болят душа и тело, и ненавидела Дугласа. Она молча шла по залитой лунным светом улице, глядя прямо перед собой.

Вдруг он сказал без всякого заикания:

— Я должен был бы предупредить тебя, что я помолвлен с одной девушкой, которая живет в Англии.

Марта уставилась на него. И обиженно подумала: «Какая пошлость». Сейчас она еще сильнее презирала его. Но ничем не выдала своих чувств, а лишь пожала плечами, как бы говоря: «Ну и что же?» Девушка в Англии казалась Марте такой далекой, не имеющей никакого отношения к тому, что происходит между ними. В то же время у Марты появилось такое чувство, словно у нее что-то отняли, ее отвергли, бросили; она казалась себе такой несчастной, что, взглянув на себя со стороны, с раздражением подумала: «К чему все это?» А ему иронически бросила:

— Что ж, ты, наверно, считаешь, что все теперь в порядке, и можешь искренно сказать своей невесте, что был ей верен!

Он смущенно рассмеялся, судорожно прижал к себе ее руку и сказал:

— Нет… нет, я не думал об этом, я все время ждал, чтобы ты…

— Ждал? — вконец растерявшись, повторила она. И снова пожала плечами. А про себя подумала: «Ну его к черту!» Это означало: «К черту всех мужчин!»

Когда они подошли к ее дому, она, волнуясь, сказала:

— Спокойной ночи. — И, повернувшись, взялась за ручку двери.

Но ее холодность встревожила его; он удержал Марту, постоял в нерешительности и, буркнув: «А… к чертям», — вошел в дом.

«Неужели он станет добиваться близости сейчас?» — удивленно подумала Марта. Это казалось ей недопустимым, даже оскорбительным. Минута была упущена. Но он добился своего. А она в душе призналась, что все было совсем не так, как с Адольфом. И тотчас подавила предательскую мысль. Он же заметил с горделивым и робким смешком:

— Ты ведь первая девушка, с которой я был близок.

— Что?! — возмущенно воскликнула Марта. Она была взбешена. Но и это чувство ей удалось подавить.

— Правда, было у меня раз дело с одной проституткой в Кейптауне, но тогда я был пьян и…

Это упоминание о проститутке показалось Марте совершенно лишним.

— Сколько же тебе лет? — напрямик спросила она.

— Тридцать.

Марта промолчала. Она была потрясена. И все-таки мысль, что он избрал именно ее, восторжествовала над остальным. Она погладила его по голове, как бы подтверждая правильность его выбора, хотя не без смущения подумала, что ведь он многие годы «баловался» с девушками из Спортивного клуба. Эта мысль была так неприятна, что она постаралась тут же о ней забыть. Но в ней точно сидел насмешливый и дерзкий бесенок, упорно подававший голос, и этот голос говорил: «Как рыцарь берег себя для своей избранницы! До чего трогательно. И до чего противно!» Марта попыталась отогнать назойливого бесенка и заставить его умолкнуть. Ей это удаюсь, но он успел иронически ввернуть своим тоненьким голоском: «Хотел остаться чистеньким для будущей жены!» Марта вдруг прижалась к Дугласу и в порыве нежности принялась гладить его по голове. Потом рассказала про Адольфа. Это не было признанием, а простым изложением событий. И чем бы Дуглас ни собирался ответить на это признание — скажем, простить Марту, — сейчас ему оставалось лишь выслушать ее и примириться: ведь все их отношения были основаны на том, что каждый волен в своих поступках и оба свободны от предрассудков; к тому же Марта сообщила о том, что она уже не девушка, таким тоном, словно к нему, Дугласу, это не имеет никакого отношения. И Дуглас отнесся к признанию Марты, как она того хотела. Вскоре он уже утешал ее, а Марта, сидя на постели, прерывающимся от волнения голосом говорила:

— Просто понять не могу, как я могла допустить это. Мне подумать об этом стыдно.

Дуглас понимал, что ей стыдно не того, что она спала с Адольфом, а чего-то другого. И он успокаивал ее, хоть и не понимал, откуда этот стыд. Под конец он сказал:

— О, я знаю старушку Стеллу, она славная, хорошая девчонка и хотела тебе добра.

Марта ничего не ответила, замкнувшись в ледяном молчании и всем видом своим показывая, что даже спорить с ним не стоит. Вскоре он поцеловал ее и отправился домой.

Утром миссис Ганн, разговаривая с Мартой, улыбалась кисло-сладкой улыбкой, но Марте это было безразлично. Настроение у нее было до крайности подавленное.

Вечером, выйдя из конторы, Марта встретила Дугласа, поджидавшего ее; он сразу повел ее к себе, сказав, что им необходимо кое о чем потолковать. Она не была у него днем. Комната оказалась довольно большой, заурядно обставленной: обитые кретоном стулья и диван-кровать, на красном цементном полу — циновки из волокон кокосовых орехов. Однако у стены стоял письменный стол, заваленный блокнотами и папками, принесенными со службы. При виде этих папок Марта вновь почувствовала уважение к Дугласу. Она опять видела перед собой здравого, серьезного человека, на которого можно положиться.

Волнуясь, он сказал ей, что попал в чертовски трудное положение. Он бегал из угла в угол — на какой-то миг остановится у окна, посмотрит на улицу, вернется к столу, потрогает линейку или полистает блокнот. Марта смотрела на него и думала: «Так долго продолжаться не может». Она твердо решила взять с него обещание, что он расстанется со своей девицей в Англии. Любопытно, что ей и в голову не приходило считать себя виноватой перед этой девушкой: нет, Марта была права, разлучница — та, другая. Если бы кто-нибудь в ту минуту спросил Марту, хочет ли она выйти замуж за Дугласа, она в ужасе воскликнула бы, что скорее умрет.

И все-таки она молча сидела в его комнате, ее взор был задумчив и тревожен, но вся поза выражала спокойную, твердую решимость.

Дуглас же производил впечатление растерявшегося мальчишки. На нем были старые фланелевые брюки и белая рубашка с засученными рукавами и расстегнутым воротом. Весь он был какой-то чистенький, свежий. В Марте уже шевельнулись материнские чувства к нему. Но она сидела и ждала.

Он заговорил — сосредоточенно, взволнованно. Он говорил как бы сам с собой, прежде всего пытаясь сам разобраться в создавшемся положении, а Марта присутствовала при этом, как будто она была посторонней зрительницей. Он рассказал, что встретился с той девушкой в Кейптауне. Она приехала туда на каникулы со своей теткой. «Явилась в колонии искать себе мужа», — презрительно подумала Марта. Дуглас несколько раз ходил с ней гулять. Затем его отпуск кончился, и он вернулся в родной город, а она — в Англию. Некоторое время спустя он написал ей и сделал предложение.

— Ты хочешь сказать, что ты письменно… что ты обручился с ней по почте? — возмущенно спросила Марта.

— Ну да, конечно. Она была такая хорошая. Такая прелесть. — Он проговорил это запинаясь, и вид у него был не менее удивленный, чем у нее. — Я сказал ей, — добавил он с неожиданной твердостью и уже без тени колебания, — я сказал ей, что с женитьбой придется подождать годика два-три: пока это мне не по средствам.

Марта молчала. Ей опять показалось странным, что он так беден. И нерешительно, не желая быть навязчивой, она спросила:

— А почему ты… собственно, почему ты не мог на ней жениться?

— Видишь ли, Спортивный клуб обходится всем нам недешево. Поэтому если там часто бывать, то ни о каких сбережениях не может быть и речи.

— Тебе приходится брать взаймы?

— Нет, я никому ровным счетам ничего не должен. Но я полагал, что, женившись, обязан создать своей жене приличное гнездышко.

Это прозвучало очень по-книжному.

Марта пожала плечами, как бы говоря, что вопрос о деньгах не стоит того, чтобы над ним задумываться. Она чувствовала, что во всем этом есть какая-то неувязка, но сейчас ей было не до того. «При чем тут деньги?» — спрашивала она себя.

А Дуглас, точно беспомощный ребенок, подошел к ней и проговорил с мольбой:

— Я, право, не знаю, что делать, Мэтти!

Она принялась его успокаивать. И вскоре они уже лежали в постели. Физическая близость ничего ей не дала, но тем нежнее стала Марта относиться к нему. К концу вечера было решено, что они поженятся. Вернувшись к себе, Марта со спокойным и злым презрением прошла на заднюю веранду, сообщила миссис Ганн, которая молча и неодобрительно смотрела на нее, что выходит замуж, повернулась на каблуках и ушла в свою комнату, прежде чем та успела слово вымолвить. Затем она села и написала родителям, что выходит замуж «за молодого человека, находящегося на государственной службе», что они поженятся через десять дней и в конце следующей недели она привезет его на ферму «для знакомства». «Само собой разумеется», что брак свой они будут оформлять в бюро регистрации.

На следующее утро Марта проснулась в ужасе. Она сказала себе, что, видно, она с ума сошла — вернее, была вчера невменяема, а сегодня опомнилась. Не хочет она выходить замуж за Дугласа и вообще не хочет выходить замуж. Она представила себе Дугласа, окинула его бесстрастным критическим оком и просто содрогнулась. Она решила позвонить ему с работы и сказать, что они совершили ужасную ошибку. После этого Марта успокоилась и, почувствовав себя снова внутренне свободной, отправилась на работу. Но едва она вошла в контору, как на нее со всех сторон посыпались поздравления.

— Да откуда же вы узнали? — спрашивала она с досадой, но злость ее уже испарялась при виде всех этих сияющих лиц. Оказалось, что Мейзи позвонила миссис Басс из конторы, где она теперь работала, и сообщила новость. — Но откуда же Мейзи узнала? — удивилась совсем сбитая с толку Марта.

— Она сказала, что ваш… ваш жених был вчера вечером в клубе, напился по этому поводу и устроил отчаянный дебош.

Марта кивнула и, чтобы выиграть время, принялась снимать чехол с машинки. Дуглас привел ее домой в полночь. Значит, он после этого пошел в клуб? Она ясно представляла себе, что потом произошло; гнев, отвращение и какая-то неприятная тревога овладели ею.

Зазвонил телефон — спрашивали Марту. Оказалось — Мейзи. Спокойно и слегка насмешливо заговорила она с Мартой. Поздравив подругу с тем, что она так ловко «подцепила Дугги — кто бы мог подумать, что Дугги даст себя подцепить!» — Мейзи рассказала, что «волки» положительно разгромили город, а в клубе все перевернули вверх дном. Утром на статуе Сесиля Родса оказался ночной горшок, и все фонари были выкрашены красной краской. Пэрри, Бинки и Дуглас от четырех до семи утра хлестали бренди с дежурным полисменом, вместо того чтобы сидеть в участке (разве тюрьма создана для людей с таким положением?). Их оштрафовали на десять шиллингов каждого, и сейчас они, по всей вероятности, уже снова вершат судьбами страны.

— И Дуглас был с ними? — спросила потрясенная Марта.

— А с кем же еще? Ты разве не знаешь, как наш Дугги может разойтись?

Марта повесила трубку и увидела, что рядом стоит мистер Робинсон и хочет поздравить ее. После него подошел мистер Макс Коэн. Оба пожали ей руку, как-то особенно многозначительно улыбаясь и словно приветствуя нового члена их сообщества. Только какого? Но Марта все же поняла, что, по их мнению, она «хорошо устроилась». Это чувствовалось в каждой улыбке, в каждом жесте, даже в тоне, каким они поздравляли ее. С лица мистера Робинсона не сходила улыбка — широкая, любезная, немного грустная улыбка, которую Марте предстояло видеть на всех лицах в течение ближайших недель. Он сказал:

— Ваш жених только что звонил мне. Можете быть свободны и веселитесь как следует. Замуж выходят ведь только раз — по крайней мере, так я полагаю, — добавил он, взглянув на своих конторщиц, и они угодливо рассмеялись.

Марта задержалась у вешалки, пудря нос и стараясь понять, почему, собственно, все считают, что она хорошо устроилась. Ей это вовсе не казалось. Да и вообще — не это же главное. Она спустилась вниз — на улице ее ждал Дуглас. Его точно подменили. При первом же взгляде на него Марта почувствовала неприязнь, но постаралась побороть ее. Глаза у него были красные, пухлые щеки заросли темной щетиной, костюм измят.

— Пошли! — воскликнул он. — Дернем как следует, чтоб чертям тошно стало. — И он испустил такой победный клич, что прохожие оборачивались и с улыбкой смотрели на них. Казалось, весь город знал, в чем дело. — Я еще не ложился сегодня, — хвастливо заявил он, и Марта рассмеялась, хотя ее и раздражал его самодовольный вид.

Внезапно Марта поняла, что он ведет ее на квартиру к Мэтьюзам. Она остановилась и заявила, что ни за что туда не пойдет. Но оказалось, что Стелла и Дугги знакомы много лет, очень дружны и Стелла сегодня в девять утра позвонила Дугги и пригласила счастливую пару к себе завтракать.

Когда они пришли, Стелла крепко обняла Марту — в глазах ее светились самые теплые чувства и даже блеснули слезы. Она прошептала:

— Я так рада, Мэтти, дорогая. Теперь все в порядке, правда?

Стелла чуть крепче прижала к себе Марту, и это было единственным напоминанием о случае с Адольфом, хотя всякий раз, когда разговор мог коснуться этой истории, Стелла незаметно и многозначительно улыбалась Марте. Но Марта не отвечала на эти улыбки — ей казалось, что только так она может остаться верной себе. Они пили все утро. Задолго до второго завтрака Марта была уже «навеселе». Ею овладело необычайное возбуждение. За вторым завтраком они долго сидели у Макграта и предавались возлияниям. То и дело к ним подходил кто-нибудь с поздравлениями, а как только завтрак был окончен, они отправились в Спортивный клуб, куда уже начал стекаться народ, так как было около четырех. В клубе Марту и Дугласа целовали, обнимали и хлопали по спине десятки людей — их чуть не утопили в шампанском под дружный припев: «А у нас никто не думал, что можно Дугги подцепить».

Бинки несколько раз танцевал с Мартой — он был удивлен и зол, но тем не менее твердил, что она премилая детка, а потом вдруг заявил, что в воздухе, видно, носятся микробы женитьбы, все женятся, придется и ему пристроиться, пока его насильно не пристроили, — правда, теперь, когда Марта выбыла из игры, это уже неинтересно. И он горестно вздохнул — притом вполне искренне: он уже не был главою своего клуба и сознавал это.

В четыре часа утра вся компания отправилась в «Король клубов», а на заре вернулась к Мэтьюзам, и Марта с Дугласом, повалившись на диван, тут же заснули. Когда они проснулись, перед ними стояла Стелла с двумя чашками чая, прелестная в своей неряшливости: на ней был довольно засаленный красный шелковый халатик, темные блестящие полураспустившиеся косы рассыпались по плечам, точно у нерадивой школьницы. Она принялась подшучивать над любящей парой — ведь Дуглас и Марта спали друг к другу спиной и притом на расстоянии нескольких дюймов.

Дуглас заявил Стелле, что у нее грязный умишко. «Совсем как Донаван», — подумала Марта, замкнулась и стала задумчивой. Дуглас последовал за Стеллой на кухню, где они занялись приготовлением завтрака и флиртовали, пока Эндрю не разозлился. И Стелла тут же, точно по мановению волшебника, преобразилась в скромную, преданную жену, прислуживающую мужу и гостям. Она вышла к завтраку в белом полотняном платье — простеньком, как одежда медицинской сестры. Волосы ее были уложены вокруг хорошенькой головки. Она была так прелестна, что ни муж, ни Дуглас не могли глаз от нее отвести. Но Марта ничего этого не замечала, она была погружена в мрачные размышления. К счастью, завтракали поздно, и не успели они покончить с ним, как снова начались возлияния и Марта снова развеселилась.

Так продолжалось целую неделю. В конторе к Марте относились как к королеве: ей разрешалось приходить позже остальных, тратить по три часа на завтрак и даже не приходить совсем. Обе пары не расставались: Стелла с самым невозмутимым видом сразу взяла на себя роль покровительницы молодой четы, направляя их первые шаги по усыпанной цветами дороге к супружеству; а Дуглас с Мартой отнеслись к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. И Марту закружил вихрь. Только по временам она приходила в себя и думала, что еще не поздно и надо, необходимо остановиться, а не скатываться безвольно по наклонной плоскости к браку; где-то в глубине души она была убеждена, что никогда не выйдет замуж, что еще успеет передумать. Но при одной мысли о том, что произойдет, если она возьмет свое слово назад, Марта вся холодела. Казалось, добрая половина города празднует ее свадьбу — она даже и не представляла себе, какой широкой известностью пользуется Дуглас. Спортивный клуб торжественно женил его, веселясь от души, но не без ехидства. «Волки» устраивали в честь его празднества и произносили тосты; не раз в течение вечера они толпой подбегали к нему и, несмотря на все его протесты, со смехом принимались качать, а Марта стояла рядом и смущенно улыбалась, говоря себе, что она, должно быть, какой-то урод, раз ей не нравится то, что все остальные считают таким занимательным и естественным. Смущал ее и сам Дуглас. Тот спокойный, серьезный, уравновешенный молодой человек, за которого Марта собиралась замуж, вдруг исчез — на какое-то время, во всяком случае. Дуглас кривлялся, как и все, с лица его не сходила победоносная улыбка, которая становилась еще шире, когда он входил куда-нибудь с Мартой, а к концу вечера он исчезал в толпе топочущих и орущих молодых людей, которые издавали нечленораздельное мычание, не зная, на что бы еще израсходовать свои силы.

— Бей, ломай, чтоб чертям стало тошно! — орали они.

А Марта думала о том, что уж очень все это странно: если эти оргии имели целью подстегнуть чувственность, а так оно и было, судя по многозначительным улыбкам, шуточкам и тем смущенным, горделивым и виноватым взглядам, какие Дуглас то и дело бросал на Марту, когда кто-нибудь из молодых людей отводил его в сторону и принимался поддразнивать, и за которые Марта старалась не возненавидеть его, — если целью всего этого было подстегнуть чувственность как таковую, то, очевидно, не следовало делать ее предметом общего внимания, ибо результат получался прямо противоположный. Когда будущие новобрачные возвращались после танцев полупьяные на квартиру к Мэтьюзам, им уже ни до чего не было дела; к тому же Дуглас вызывал у Марты такую неприязнь своими шуточками и видом победителя, что она, едва сдерживаясь, уверяла, будто устала, и он сразу засыпал, точно ему было все равно. Марта и в самом деле чувствовала все растущее отвращение к нему. Но, конечно, это утрясется после свадьбы. И странное дело: Марта, считавшая брачную церемонию чем-то совершенно ненужным, через что надо пройти лишь потому, что этого требует общество, сейчас мечтала о ней как о двери, которая, захлопнувшись за ними обоими, позволит им безмятежно наслаждаться романтической любовью; лежа из ночи в ночь рядом с Дугласом, она желала этой никому не нужной брачной церемонии так, как желала бы миссис Квест, окажись она на месте Марты. Но мысль эта, естественно, не могла прийти в голову Марте. Она думала о замужестве просто как о чем-то, что навсегда отделит ее от прежнего существования, причем так называемая «городская жизнь» останется позади, а жизнь эту, как ни странно, Марта уже начинала ненавидеть. И она с нетерпением ждала той минуты, когда «все это уже будет далеко позади».

Когда наступила пятница этой сумасшедшей недели, Марта уже окончательно вымоталась, все раздражало ее. На нее то и дело находили порывы тоски, хотя лицо продолжало улыбаться. И когда вечером Дуглас предложил проведать Стеллу, она заявила, что хочет побыть дома.

— Да ну, пойдем же, ведь замуж-то выходят один-единственный раз, — принялся он ее уговаривать.

И они отправились; у Мэтьюзов снова начались возлияния, но, когда Стелла выразила желание пойти куда-нибудь потанцевать, Марта заявила, что она устала и ей хочется спать.

— Фу-у-у, противная-противная Мэтти, — сказала нараспев Стелла, грозя молодоженам пальчиком с наманикюренным ноготком и глядя на них многозначительно и с любопытством.

— Ну дай ты нам, пожалуйста, немножечко, хоть немножечко передохнуть, Стелла, — с горделивой улыбкой произнес Дуглас.

Они вернулись домой. Тут Дуглас вытащил какую-то книжонку и сказал:

— С этим мы уж не наделаем ошибок, верно?

Это был трактат о браке Ван дер Вельде. Известно, что редкая молодая пара, принадлежащая к средней буржуазии, решится сочетаться браком без этого замечательного пособия, и, поскольку Дуглас видел эту книгу на полках своих друзей-молодоженов, он и купил ее.

Но вид этой ученой ультрасовременной книги оказал двоякое действие на Марту. Она, конечно, ее читала. Книга эта придала Марте уверенность, она почувствовала себя женщиной, искушенной в любви; однако то, что Дуглас именно сейчас прибег к этому руководству, почему-то рассердило Марту; «точно это поваренная книга», — заметила она про себя. Вскоре усилием воли она заставила умолкнуть неприятный голос, то и дело напоминавший ей об этом. Правда, блеск в глазах Дугласа побуждал ее сделать пробу… но тут снова заговорил раздражающий голос: «Положение С, подраздел а» — и все было убито. Марта покорно подчинилась желанию Дугласа и приняла соответствующую позу (раскрытая книга лежала перед ними), но вдруг на нее нахлынула волна отчаяния, и она буркнула, что устала, выдохлась, что «все надоело ей до смерти», села и разрыдалась.

Дуглас был поражен. Однако мысль, что все женщины таковы… и так далее, пришла ему на помощь; он ласково спросил Марту, что с ней, и стал, точно старший брат, уговаривать ее не плакать. А Марта продолжала безутешно рыдать, хотя его доброта возродила в ней любовь к нему, и они все-таки сблизились — без помощи книжных рецептов, и впервые оба остались довольны.

Он рано ушел домой, сказав, что ей надо выспаться. Он обещал не ходить в Спортивный клуб — почему-то Марте этого очень не хотелось, хотя он и не понимал почему. Проснулась Марта с таким чувством, какое бывает у заключенного перед казнью, и решила позвонить Дугласу и сказать, что не может выйти за него замуж.

Когда она встала, ей принесли письмо от матери — десять страниц, полных всевозможных упреков, где такие выражения, как «вы, молодежь», «молодое поколение», «вольнодумцы», «сентиментальные фабианцы» и «безнравственные люди», встречались в каждой фразе. Марта прочла первую страницу, бросилась к телефону, вызвала Дугласа и стала умолять его немедленно приехать к ней. Он явился через четверть часа и застал Марту в состоянии, близком к истерике. Внешне она была уж слишком спокойна, но какая-то колючая: так и сыпала остротами насчет добродетели и условностей. Потом вдруг разрыдалась и воскликнула, одновременно смеясь и плача:

— Да как они смеют? Как она смеет? Точно это не… Да если бы они только… А вообще-то им же ровным счетом наплевать, как все произошло, и…

Дуглас успокоил ее, но не стал добиваться близости, решив, что минута для этого неподходящая. Бедненькая Марта! Марта вскоре успокоилась, и Дугласа теперь уже тревожило то, что она как будто охладела не только к нему, но и ко всему на свете. Но он повторил про себя древнюю истину: «Когда мы поженимся, все образуется», — и напомнил Марте, что как раз сегодня они собирались поехать к ее родителям на ферму.

Ей, видно, не понравилось, что он счел необходимым напомнить об этом. Дуглас пошел за машиной Бинки, которую тот согласился одолжить ему, они уложили веши и отправились в путь. Марта была покорна и молчалива, а Дуглас снова стал тем серьезным и разумным молодым человеком, которого так легко было полюбить.

Муаровый асфальт отсвечивал на солнце, дорога убегала вдаль — она то поднималась на откос, то спускалась вниз, то тянулась между низкими стенами желтеющей травы, вылезавшей из спутанных зарослей прошлогодней растительности; а там, где степными пожарами была уничтожена вся зелень, из голой черной земли (пыльной и потрескавшейся, несмотря на ливни) торчали новые, шелковистые побеги, словно только что вынутые из воды. Небо было ясное, глубокое и синее, как море, и по нему плыли белые облака. А вдали густо поросший травою вельд — однообразие его нарушалось лишь бугорочками копье, поблескивавшими на солнце гранитными глыбами, — отважно сливался с небесной синевой. Оголенная земля как бы обнималась с небом, над головой ярко пылает жгучее солнце, высасывая влагу из листвы, из почвы и превращая ее в блестящее, струящееся, ласкающее марево; и вот эти-то безбрежные просторы, обозримые на многие десятки лиг, так что кружащий в небе ястреб, сверкая на солнце крыльями, кажется, висит между солнцем и огромной каменной глыбой, это открытое взору объятие вздымающейся земной груди и синего теплого неба и вспоминают те, кто жил когда-либо в Африке; об этом они тоскуют, тщетно стараясь выбросить из памяти незабываемый пейзаж. Так неужели тот, кто живет в Африке и все же тоскует по всему этому, предпочтет остаться в городе? А живя среди стен, Марта совсем забыла про это слияние неба с землей и сейчас увидела его опять глазами человека, словно вернувшегося с севера, где над землей висят туманы, испарения, мгла, где мутный холодный рассвет как будто встает в другой вселенной, а небо существует само по себе и далеко там, за дымкой, вынашивает свои радости и горести — то посветит солнцем, то покрапает дождичком, но полусонно, равнодушно, а люди на земле приемлют все, что им ниспосылается свыше, даже не взглянув вверх, на своего холодного партнера. И Марта, очутившись после города в вельде, дивилась всему точно чужестранец, а ведь ее отделяло от жизни на лоне природы лишь несколько недель, проведенных среди скорлуп и перегородок из кирпича и цемента. Она словно приехала из другой страны.

Машина мчала ее по прямой, как стрела, дороге, и ей казалось, что автомобиля словно не существует: она летела на крыльях движения, над самой ее головой висело нагое могучее солнце с грудью и чреслами, сотканными из яркого света, а навстречу ему от земли поднимались испарения и буйные, властные ароматы прорастающих влажных трав. Машина, казалось, несла Марту по воздуху, и другие машины, проносясь мимо, приветствовали путешественников вспышками солнечных отблесков на раскаленном металле. Все вперед и вперед; город остался далеко позади, а фермы еще не было видно, и между этими двумя магнитными полюсами лежали беспредельные вольные просторы нагретого голубого воздуха. Как ужасно, что надо выбирать между городом и фермой; как ужасно, что надо решать в пользу того или другого, а этот дивный полет между ними так краток и неизбежно должен кончиться. Еще задолго до того, как они подъехали к станции, восторг Марты увял и сложил свои крылья. Марта готовилась к встрече с родителями. Она должна вступить в борьбу и выйти из нее победительницей. Они промчались через станционный поселок. Марта успела заметить, что не только над лавкой Коэнов было написано «Сократ», но и вывеска валлийца исчезла. Теперь на месте ее красовалось: «Первоклассный гараж Сока». Лужа у железнодорожного полотна была полна до краев. Небо голубело в ней, а по этому миниатюрному морю плавало несколько жирных белых уток, и за каждой тянулся бурый след взбаламученной грязи.

Машина, подскочив, свернула на проселочную дорогу. Во время засухи на ней толстым слоем лежала бурая пыль. А в период дождей она представляла собою полосу маслянистой красной грязи. Сейчас, после нескольких сухих дней, грязь подсохла и затвердела, образовав глубокие рытвины и колеи там, где проезжали фургоны. Городская машина начала фыркать и дребезжать.

— По этой дороге нельзя ехать так быстро, — сказала Марта, и это были ее первые слова за целых полчаса. Потом, волнуясь, добавила: — Знаешь, мне кажется, я должна была сказать тебе… — и умолкла: ведь это же предательство по отношению к родителям. У нее вдруг мелькнула мысль, что Дугласа может оттолкнуть их бедность, но, поскольку она теперь связана с ним, она стала бы презирать себя, если бы ее оттолкнула его бедность; да к тому же ее очень смущало это предательство, которое она собиралась совершить. Тем не менее, решив предоставить фактам говорить самим за себя, Марта докончила начатую мысль: —…о моем отце. Он, собственно говоря, не был ранен — вернее, был, но легко: пуля задела лишь кожные покровы — и все же… словом, война всецело завладела его воображением. Он ни о чем другом не думает, кроме войны и своих болезней, — пренебрежительно закончила она.

— Ну, Мэтти, я ведь женюсь на тебе, а не на твоем отце, — любезно заметил Дуглас, как и следовало ожидать от благовоспитанного молодого человека.

Марта взяла его руку. И, сжимая ее, попыталась почерпнуть в этом пожатии уверенность. Тут они добрались до поворота, откуда дорога шла дальше по краю большого поля.

— Ого, вот это — это уже неплохо, — одобрительно заметил Дуглас, сбавляя скорость.

Маис стоял высокий, зеленый, точно теплое зеленое море, по которому скользили золотистые блики, и, когда стебли сгибались под ветром, из медленно ползшей машины была видна просвечивающая между ними земля. Но Марта со страхом смотрела вперед — туда, где был дом. Однако деревья вздымались сейчас во всей своей пышной красе, они скрывали низенький домишко — видна была одна только соломенная крыша. «Главное — не давай себя запугать, не уступай», — подумала она. В таком воинственном настроении прибыли они на место.

Мистер и миссис Квест поджидали их перед домом. Мистер Квест улыбался как-то неопределенно. На лице миссис Квест застыла насильственная радушная улыбка, и при виде ее Марте сразу стало не по себе. В течение всего ее детства, училась ли она в школе или гостила у друзей, следом летели письма, ужасные письма, читая которые Марта восклицала: «Она сумасшедшая; нет, она положительно сумасшедшая». И сейчас она приехала домой, исполненная решимости противостоять одержимой женщине, писавшей ей эти письма, а увидела свою мать, смущенно улыбавшуюся ей, — и это была просто уставшая от жизни англичанка с печальными голубыми глазами. Марта, еще не успев выйти из машины, почувствовала знакомую беспомощность. Дуглас взглянул на нее, как бы говоря: «Ты явно преувеличивала», — но она лишь повела плечами и отвернулась.

Дуглас пожал руку мистеру Квесту и назвал его «сэром»; он хотел было пожать руку и миссис Квест, но она опередила его, нагнулась и поцеловала в щеку, приветливо улыбаясь застенчивой улыбкой.

— Наконец-то вы явились, сумасшедшие юнцы, — шутливо заметила она. — Рада вас видеть.

Мать поцеловала Марту, на которую, как всегда в таких случаях, точно столбняк нашел, а отец любезно осведомился у нее:

— Ну, как дела, дружок? — И тут же добавил: — Надеюсь, вы меня извините: сейчас как раз передают известия, я пойду на минутку в дом, послушаю.

— Ах, боже мой, — сказала миссис Квест. — Разве это можно пропустить!

Они прошли в гостиную и включили радио. Мистер и миссис Квест, наклонившись вперед, внимательно слушали слова диктора, повторявшего заверения Гитлера, что ни к каким завоеваниям в Европе он больше не стремится. Когда диктор перешел на крикет, миссис Квест выключила радио и с удовлетворением заявила, что теперь уж до войны недолго. Мистер Квест заметил, что если Чемберлен не послушается Черчилля, то война опять застанет Англию врасплох; впрочем, это не имеет значения, так как Англия в конечном счете всегда выигрывает.

Марта только что хотела раскрыть рот и вступить в ожесточенный спор, как вдруг заметила, что Дуглас вежливо соглашается со всем, что говорят ее родители. И она, укротив свой пыл, снова села на место и стала слушать: мистер Квест как раз говорил Дугласу о том, что, согласно предсказаниям, война должна начаться со дня на день, семь миллионов сложат свои кости под Иерусалимом, Масличная гора расколется надвое (взорванная, по всей вероятности, бомбой), и Господь явится народу, чтобы отделить верующих от неверующих. Тут его голос дрогнул, и, сердито глядя на Марту, он сообщил Дугласу — ведь тот может этого и не знать, — что Марта не только социалистка (это еще полбеды, поскольку социализм — болезнь возраста), но еще и атеистка.

Марта ждала, что Дуглас скажет — он-де тоже атеист, но он лишь поблагодарил мистера Квеста за интересную беседу и попросил разрешения как-нибудь взять у него несколько брошюрок почитать.

Немного успокоившись, Марта решила предоставить Дугласу самому налаживать отношения с ее родителями, хотя что-то в ней возмущалось тем, что он обращается с ее отцом как с малым ребенком. Потом она сказала себе, что отец действительно ребенок и Дуглас абсолютно прав. Эта мысль навела Марту на горькие размышления, и она с грустью посмотрела на отца, у которого был еще более отсутствующий вид, чем обычно. Он похудел и сильно поседел. Красивые черные глаза смотрели сердито и отчужденно из-под нависших седых бровей. «Неужели он мог так измениться за такой короткий срок?» — с удивлением подумала Марта. Или, живя с ним рядом, она просто не замечала, что он становится стариком? При этой мысли сердце ее болезненно сжалось. «Пустяки, — подумала она, — почти все его болезни — воображаемые. Люди живут многие годы с диабетом». Но именно потому, что она не могла примириться с тем, что отца ее скоро может не стать, она принялась убеждать себя, что ничем он не болен. И все-таки ей хотелось приласкать его, успокоить, однако мешало то, что приходилось все время быть настороже: в любую минуту могла начаться сцена. Волнуясь, следила она за матерью, но миссис Квест вскоре поднялась и заявила, что ей надо распорядиться насчет завтрака: новый бой такой болван, что даже стол накрыть не умеет, и она принуждена все делать сама. Мистер Квест, кончив длинное рассуждение о том, что Россия — это антихрист, а потому война не начнется до тех пор, пока не произойдет новой перегруппировки сил, вдруг заметил:

— Я хотел вам кое-что сказать. — Он опасливо поглядел через плечо, не идет ли жена. — Я не мог говорить в присутствии твоей матери, она… ну, словом, она неспособна это понять. — Он смолк, глядя в землю, затем продолжал, точно и не было паузы: — Я надеюсь, вы женитесь не потому, что вынуждены это сделать? Мэтти не попала в беду? — И он смущенно посмотрел на молчавшую пару, а его болезненно-нежное белое лицо залила краска.

«Он в самом деле очень постарел», — с жалостью подумала Марта, стараясь привыкнуть к мысли, что он стал другим, — ведь она до сих пор считала его еще молодым мужчиной.

— Нет, сэр, — ответил Дуглас, — мы женимся вовсе не поэтому.

Мистер Квест недоверчиво уставился на него.

— Тогда зачем же так спешить? Это, знаете ли, может вызвать ненужные разговоры, люди болтать начнут.

— Люди! — презрительно повторила Марта.

— Да, люди, — в сердцах повторил ее отец. — Мне-то все равно, дело ваше, но людская молва порождает иной раз такие беды, что ты себе и не представляешь. — Он опять помолчал и прочувствованно заговорил вновь: — Мне бы очень не хотелось, Мэтти, чтобы ты выходила замуж, если тебе не очень хочется… Конечно, я ничего не имею против вас, Дуглас, и говорю вообще. — Дуглас успокоительно кивнул. — А если ты, Мэтти, на пути к тому, чтобы обзавестись потомством, так мы можем что-нибудь придумать при условии, что мама ничего не узнает, — сердито добавил он и снова покосился на дверь.

Слова «на пути к тому, чтобы обзавестись потомством» глубоко обидели Марту, и мистер Квест, взглянув на лицо дочери, поспешно сказал:

— Ну, если я не прав, тогда все в порядке, рад это слышать. — И он принялся рассказывать Дугласу про войну, а Марта, чьи нервы были напряжены до крайности, ждала, что он вот-вот скажет: «Это было великое событие. Теперь, правда, не принято говорить о нем, и вам, конечно, неинтересно слушать — вы только и думаете что о развлечениях».

— Да, сейчас опять начинается заваруха, но я в ней уже не буду принимать участия, меня не возьмут, я слишком стар.

Больше Марта не могла этого вынести. Она вдруг встала и выбежала из комнаты. Ей встретилась миссис Квест, выходившая из кухни. Марта приготовилась к атаке, но мать пробежала мимо нее, бросив на ходу:

— Мне же надо сделать ему укол, а я никак не вспомню, где новое лекарство. О господи, куда я могла его сунуть?

Но тут она спохватилась и, подойдя к Марте, посмотрела на ее живот и торопливо проговорила:

— Надеюсь, ты не… то есть у тебя не…

В глазах ее светился затаенный интерес, но Марта с тем отвращением, какое сама миссис Квест сочла бы нужным выказать в подобном случае, холодно отрезала:

— Нет, я не беременна.

Миссис Квест была явно разочарована и, опешив, смотрела на дочь.

— Ну, раз так… — отозвалась она. — Но если ты все-таки… Только смотри, чтобы отец не узнал, это убьет его. — И она поспешно вышла из комнаты.

За завтраком миссис Квест спросила, где они собираются венчаться и не хотят ли они сделать это в местной церкви. Однако Марта возмущенно заявила, что оба они атеисты и венчаться в церкви было бы просто лицемерием. Она ожидала возражений, но миссис Квест только посмотрела на Дугласа, вздохнула и, повесив голову, пробормотала:

— Как-то все это получается не очень красиво, а?

Вечером у себя в спальне Марта присела на край постели и стала подводить итоги: ее родители не только примирились с ее замужеством, но мать, скорее всего, даже возьмет на себя все хлопоты по устройству свадьбы. Марте уже казалось, что все это имеет большее отношение к ее матери, чем к ней самой. Дверь открылась, вошла миссис Квест и заявила, что в понедельник они с Мартой поедут в город покупать приданое. Марта решительно ответила, что не желает никакого приданого. Они попрепирались несколько минут, затем миссис Квест сказала:

— Хоть ночную рубашку-то тебе нужно иметь. — И вся залилась краской.

— А что мне прикажешь делать с твоей ночной рубашкой? — спросила Марта.

— Ну как же, моя родная, — сказала мать, — ведь это необходимо, ты даже толком не знаешь своего жениха. — И снова покраснела, а Марта покатилась со смеху. Вдруг подобрев, она поцеловала мать и заявила, что будет счастлива иметь ночную рубашку: как мило, что миссис Квест подумала об этом.

Немного замявшись, миссис Квест нерешительно спросила:

— А какое обручальное кольцо он тебе покупает?

Ни Марта, ни Дуглас не подумали об обручальном кольце, и Марта ответила:

— К чему оно мне? Да у Дугласа и денег на это нет.

Миссис Квест сняла с пальца кольцо с бриллиантиками и смущенно проговорила:

— Будь умницей… подумай, что скажут люди. Носи его на здоровье. Пусть люди считают, что… у Марни было такое прелестное колечко и…

В Марте, как обычно, вспыхнул гнев, тотчас сменившийся какой-то апатией. Она взяла кольцо и надела его на соответствующий палец. Кольцо было добротное, с пятью камнями, как того требовала традиция, но неизящное; всем своим видом оно словно говорило: «На мне пять дорогих камней — смотрите и любуйтесь». Марте оно не понравилось, к тому же холодный металл врезался ей в кожу, точно тяжелая цепь. Она поспешно сняла его и, кисло улыбнувшись, вернула матери.

— Нет, не нужно мне кольца, — сказала она.

— Мэтти, я прошу тебя, — чуть не плача, настаивала миссис Квест.

Марта в изумлении посмотрела на мать. Пожав плечами, она снова надела кольцо, а миссис Квест обняла и поцеловала дочь — и опять у нее был виноватый вид.

Когда мать вышла, Марта сняла кольцо и положила его на туалетный столик. Ей казалось, что она погибла, и ее охватил страх. Ночь, необъятная властная ночь подступала, как прилив; казалось, она вот-вот ворвется в комнату и хлынет сквозь низко нависшую над головой крышу, сквозь хрупкие глиняные стены. У Марты было такое ощущение, что дом, созданный как бы из плоти и крови самого вельда, стал ее врагом. Под крышей ютились мириады живых существ — пауки, трудолюбивые муравьи, жуки; однажды между крышей и верхушкой стены была обнаружена свернувшаяся в клубок змея, которую тут же убили. Под тонким потрескавшимся линолеумом, которым был прикрыт утрамбованный глиняный пол, шла непрерывная борьба между побегами деревьев, срубленных двадцать лет назад: мертвенно-белые, они тщетно пытались пробиться к свету. Иной раз им удавалось сдвинуть линолеум, и тогда их рубили под самый корень. Комната внушала Марте отвращение, и она подошла к окну. Звезды ярко сияли, заливая окрестность серебристым светом, над маисовыми полями стояла легкая светлая дымка. И Марте стало еще страшнее. Она взглянула на дверь в спальню родителей. Дверь была открыта. С тех пор как Марта себя помнила, эта дверь по ночам всегда стояла открытой. И Марта представила себе с чуть иронической усмешкой, как часто отец просил: «Послушай, Мэй, нельзя ли закрыть дверь? Ведь дети уже большие, не задохнутся же они во сне». Но миссис Квест никак не могла примириться с мыслью, что дверь следует закрывать. И другая дверь, ведущая в заднюю комнату, тоже всегда была открыта. Собственно говоря, ее и нельзя было закрыть, так как рама разбухла и дверь уже не входила в нее. Однако теперь эту дверь закрыли и даже заперли тяжелым болтом, каким обычно запирают кладовую от покушений туземных слуг. Марта молча обследовала дверь: разбухшая рама была просто сплющена и белела, словно только что обструганная.

Марта выскользнула в сад — в лицо ей ударил мерцающий свет звезд и слабый аромат герани. Она смотрела на темные, таинственные поля и холмы, где протекало ее детство, на огромный бугор Джейкобс-Бурга, надеясь, что сейчас в памяти оживут воспоминания. Но воспоминания не оживали, душа ее была пуста. Между нею и всем этим выросла стена, и стеной этой (она чувствовала) был Дуглас. Не успела она подумать о нем, как услышала шаги и, быстро обернувшись, увидела самого Дугласа; с улыбкой шел он к ней из спальни в дальней части дома. Он обвил ее рукой и сказал:

— Не надо быть такой колючей с родителями, Мэтти. Мы ведь, в конце концов, действительно их огорошили, а смотри, как хорошо они держатся.

Она согласилась с ним, чувствуя, однако, что даже эта небольшая уступка, эта снисходительность уже является своего рода предательством по отношению к ним.

— Вот увидишь, — успокаивая ее, сказал Дуглас, — у нас будет такая чудесная-расчудесная свадьба, тебе она очень понравится.

И Марта снова согласилась с ним. Он договорился с мистером Мейнардом, отцом Бинки, что тот сочетает их браком на квартире, которую Дуглас уже подыскал «у одного приятеля». Мистер Мейнард в виде исключения совершит церемонию на дому. А потом они отправятся в свадебное путешествие вместе со Стеллой и Эндрю — к водопадам. Марта едва слушала его, ибо считала, что вся формальная сторона не имеет никакого значения.

— Должен сказать, здесь такая дичь и глушь, что мороз по коже подирает, — заметил Дуглас.

Марта с грустью согласилась, ибо ей и в самом деле сейчас казалось, что здесь глухо и одиноко, а прежде она в вельде никогда не чувствовала одиночества. Дуглас крепче сжал ее плечи, и, поняв, что она должна последовать за ним, Марта с радостью пошла в его комнату, повинуясь обнимавшей ее горячей руке.

— Ох, скорей бы уж все кончилось! — с жаром воскликнула она. И в отчаянии повторяла это все снова, точно речь шла о неприятной и даже опасной операции.

Но, очутившись в дальней комнате, где раньше была спальня ее брата, она показалась себе ужасно смешной. Комната эта была обособлена от остального дома маленькая, тихая, с выбеленными стенами и поблескивающей соломенной крышей, низко нависшей над маленьким окошком. Легкое шипение керосиновой лампы действовало успокаивающе, и Марта даже с облегчением вздохнула, услышав крик совы, сидевшей на ближайшем дереве.

Дуглас казался ей могучим великаном, и она прильнула к нему; он успокоил ее, приласкал, и они заснули в объятиях друг друга. «Акт любви» — как это принято называть — был на этот раз вовсе не актом, ибо под этим словом подразумевается преднамеренное действие. А эти двое — хотели они этого или нет — являлись наследниками английских пуританских традиций, когда с зовом пола либо мирятся (сколько устрашенных этим зовом женщин завещали своим дочерям терпение), либо его не хотят слышать, либо слышат и начинают с ним борьбу; но, по крайней мере, два поколения бунтарей уже вступали в схватку с этими традициями, вооружившись трактатами о браке, чтобы придать себе недостающей уверенности, и то, что Марта и Дуглас занимались любовью где и когда им вздумается, было равносильно провозглашению своей независимости, как если бы они дерзко выбросили красный флаг и помахали им перед носом старшего поколения.

Утром Марта проснулась первой и увидела, что она лежит, уютно свернувшись калачиком, подле неподвижного, отяжелевшего тела Дугласа. Все тревоги и заботы, терзавшие ее вчера, казалось, исчезли. Марта про себя добродушно посмеялась над матерью, поглощенной приготовлениями к свадьбе, и весело — над отцом, который, наверно, и не заметит, что присутствует на брачной церемонии собственной дочери, если ему об этом не напомнят. Марта лежала неподвижно, чувствуя, как медленно опускается и вздымается, дыша, теплое тело рядом, и прислушивалась к ударам топора, доносившимся снаружи, — это слуга колол дрова; внимание ее привлекло пятно света, падавшее из окна на стену, — вот, отражаясь от нагретой земли, оно из белого постепенно стало желтым. Потом желтый блик закачался и запрыгал — солнце стояло сейчас вровень с росшим у дома деревом, и на фоне светло-оранжевого диска медленно заколыхались темные листья, — казалось, через комнату пронесся бриз.

Дуглас пошевелился, дружелюбно приветствуя ее:

— Здравствуй, Мэтти. — Затем он повернулся, и Марта напряженно стала ждать. — Давай попробуем вот так, — решительно сказал он, и перед Мартой мелькнуло его сосредоточенное лицо, потом она закрыла глаза и вытянулась, готовая выполнять его желания.

А сама думала с непонятной злостью: «И зачем понадобилось портить вчерашний вечер?» Она напряженно следила за малейшим его движением, боясь, что не сможет ему соответствовать, и даже не заметила, как все кончилось, но тотчас спохватилась и, по обыкновению, принялась уверять его, что было чудесно. Она нежно и ласково поглаживала его по волосам, а сама думала: «По крайней мере, вчера вечером все было чудесно». А впрочем, ей трудно было определить, что именно произошло вчера вечером, — она только пыталась вознаградить себя за сегодняшнее поражение воспоминанием о тех загадочных стихийных силах, которые владели ею вчера. Кроме того, она с тревогой думала о матери. Ей уже не казалось смешным и неважным то, что родители ее такие, а не иные. Она боялась будущего. Вернувшись к себе в комнату, Марта посмотрела на открытую дверь в спальню родителей, у которых были теперь основания упрекать ее, и решила подождать Дугласа, чтобы, чувствуя его поддержку, вместе с ним сесть за стол.

По пристальному, полному любопытства взгляду, каким мать посмотрела на нее, Марта сразу поняла, что миссис Квест заходила к ней ночью в комнату. Но ее реакция превзошла все ожидания Марты — разве такого следовало ожидать от буржуазной мещанки, заботящейся прежде всего о том, чтобы дочь ее пошла к алтарю, или, вернее, подошла к регистрационному столу, девственницей? Ее широкое, сильное, упрямое лицо с маленькими голубыми глазками под вечно насупленными бровями было сейчас обращено к Дугласу. Миссис Квест глаз не могла оторвать от суженого своей дочери. Она говорила с ним так, точно хотела ему понравиться и в то же время пристыдить его: улыбалась лукавой, слегка виноватой, но любезной улыбкой, а сама в упор разглядывала его. «У нее такой вид, точно ее лишили чего-то», — с неприязнью подумала Марта. Она была уверена, что, как только кончится завтрак, мать под тем или иным предлогом явится к ней, не в силах совладать с настоятельной потребностью обсудить то, что произошло. При одной мысли об этом Марта почувствовала такую усталость и упадок сил, что, как только они встали из-за стола, вцепилась в мистера Квеста, и миссис Квест вынуждена была удалиться с Дугласом, поняв наконец, что Марту не проймешь никакими предложениями побеседовать о свадьбе.

Мистер Квест поставил шезлонг перед домом, закурил и, откинувшись в нем, устремил взор на видневшийся за вельдом Джейкобс-Бург. Огромная синяя гора была сегодня как-то особенно отчетливо видна; она вздымалась в синее небо, разрывая в клочья облака. Марта села подле него с приятным ощущением, что она уже тысячу раз делала это. Ее кожа медленно впитывала в себя тепло солнечных лучей; она чувствовала, как нагрелись волосы у висков, и вздохнула от удовольствия, решив провести так все утро, неторопливо размышляя — не о свадьбе, этом скучном событии, которое надо пережить, а о том, что будет после. Они поедут в Англию или на юг Франции; Марта представляла себе, как они будут кататься по Средиземному морю, а отец ее думал о… О чем он мог думать сегодня утром? Немного погодя, окликнув ее по своему обыкновению: «Ну, дружок», — он заговорил, а она рассеянно слушала, отмечая про себя лишь вехи, указывавшие путь, по которому текла его мысль. А он говорил о ее брате, который (вот счастливец!) будет воевать в этой новой войне. От этих мыслей он перескочил к воспоминаниям о днях, проведенных в окопах, о неделях, предшествовавших сражению под Пасчендейлом, из которого ему удалось вырваться благодаря легкому ранению, — ведь ни один человек из его роты не выжил, все были убиты. Потом перешел на международное положение; Марта же, закурив новую сигарету, приподняла юбку, чтобы лучше загорали ноги, и вдруг спросила:

— А тебе нравится Дуглас?

Она могла бы спросить таким же тоном о каком-нибудь обычном знакомом, и ей сразу стало стыдно своего тона: видно, между нею и отцом существует более глубокое, чем ей хотелось бы, взаимопонимание, «оно лежит за пределами всей этой ерунды насчет английских евреев и войны», единство взглядов, допускающее, чтобы Дугласа рассматривали как иностранца, о котором можно высказывать любое мнение.

— Что такое? — спросил он, недовольный тем, что его прервали. Потом собрался с мыслями и заметил безразличным тоном: — О, да, он, по-моему, вполне приличный маши. — И после небольшой паузы продолжал — Так вот, значит, я говорил…

Через несколько минут Марта спросила:

— А ты доволен, что я выхожу замуж?

— Что такое? — Мистер Квест, нахмурившись, посмотрел на дочь, но, увидев ее иронически приподнятую бровь, виновато заметил: — Да, нет, ах, да… но ведь тебе совершенно все равно, как я к этому отношусь.

Эти слова были сказаны уже с раздражением, характерным для более молодого поколения, и Марта фыркнула от удовольствия. Улыбнулся и он.

— Мне кажется, ты даже не осознал, что я через пять дней выхожу замуж, — с укором сказала она.

— Что же мне прикажешь по этому поводу делать? Что-то я хотел тебе сказать. Да, не заводи себе детей — это, безусловно, только мое личное мнение, меня все это не касается, но ведь у тебя еще столько времени впереди.

— Конечно нет, — пробормотала Марта. — Само собой разумеется.

— Что это значит: «Конечно нет»? — сердито спросил он. — Вы думаете, что вы умнее своих родителей. Мы вот тоже не собирались иметь тебя, и доктор говорил, что у нас не может быть детей, а все-таки ты появилась на свет ровно через девять месяцев, день в день. И мы не спешили со свадьбой. Мы оба были в тяжелом нервном состоянии — следствие того, о чем не принято сейчас говорить, — войны, — рявкнул он, но без всякой злости, так что она лишь улыбнулась, — а ведь мы принимали все меры предосторожности — вернее, твоя мать, она же была сестрой милосердия, так что это по ее части. Вот я и решил, что надо предупредить тебя: когда люди женятся, дети имеют обыкновение появляться на свет без предупреждения.

Итак, Марта узнала, во-первых, что была нежеланным ребенком, во-вторых, что она унаследовала от обоих родителей довольно-таки расстроенную нервную систему, так что нынешнее ее состояние в сравнении с этим казалось сущим пустяком; и она лишь рассеянно повторила, что «еще много-много лет не намерена иметь детей».

Мистер Квест с облегчением заметил, что, значит, беспокоиться не о чем, и, выполнив свой отеческий долг, принялся рассказывать Марте, что он собирается делать, когда они продадут ферму. Если бы Марта слушала его, она бы заметила, что эти планы куда разумнее и конкретнее, чем обычно, но она не слушала.

Вскоре солнце стало припекать, и они перешли в тень золотистого вьюнка; теперь перед ними возвышались вершины Дамфризовых холмов. Сегодня горы казались ниже и вырисовывались более отчетливо, а скалы и деревья на расстоянии семи миль были видны так ясно, словно к ним неприложимы обычные пространственные измерения. И Марте чудилось, что достаточно перегнуться через холмы, отделяющие ее от гор, где жили африкандеры, и она сможет провести рукой по синеватым контурам этих хмурых гор, которые были сейчас озарены солнцем.

Слуга принес чай и сообщил, что Большая миссис просила передать, чтобы Маленькая миссис и Большой баас пили чай без нее, потому что она с Новым баасом ушла на огород.

— Он невероятно тактичный, правда? — с легкой иронией заметил мистер Квест. — И так мило себя держит. Ну что ж, это самый верный способ преуспеть в нашем мире. — Кажется, ее отец за всю свою жизнь не высказывал столь обобщающего и критического суждения, и Марта взглядом и почтительным молчанием как бы просила его продолжать. — Интимные отношения чрезвычайно важны в браке, — сказал он. — Надеюсь, у вас тут все в порядке. Твоя мать, конечно… и все-таки… — Он умолк, виновато взглянув на Марту, но ее почему-то охватило чувство торжества. — Ваше поколение (и в голосе его послышалось обычное раздражение) легко справляется с подобными трудностями — так мне, во всяком случае, кажется. — И он против воли взглянул на нее вопросительно. Как ей хотелось именно в эту минуту поговорить с ним по душам! Она даже наклонилась к нему и уже открыла было рот, чтобы начать, хотя еще сама не знала, о чем пойдет речь, но он поспешно заключил: — Так, значит, у тебя все в порядке… — И протянул чашку, чтобы она налила ему еще чаю.

Воцарилось молчание. Мистер Квест несколько раз повторил: «молодежь», «ваше поколение», и это парализовало Марту. Что поделаешь, если ее современники относятся с такой беспечностью к этой проблеме. Затем мистер Квест принялся рассказывать о девушке, в которую был влюблен до того, как встретил миссис Квест.

— Боже мой, как я был влюблен! — задумчиво произнес он, пытаясь придать своему тону шутливость. — Боже мой, боже мой, до чего же было чудесное время! Но ведь это случилось до моей женитьбы и до войны, так что тебе едва ли будет интересно. — Он умолк, глядя на Дамфризовы холмы; на лице его играла мечтательная улыбка, седые брови поднялись, словно подчеркивая то удовольствие, с каким он смаковал свои воспоминания; время от времени он поглядывал на Марту и тотчас отводил глаза, точно взор его мог выдать мысли, в которых он не хотел признаться.

А Марта чувствовала себя несчастной и с нетерпением ждала, чтобы Дуглас поскорее вернулся с огорода.

Вскоре после второго завтрака они стали собираться в город. Всю дорогу Марта твердила себе, что последнее препятствие преодолено: она «добилась» разрешения родителей. Она сказала это с усмешкой и в то же время с досадой: у нее возникло такое чувство — весьма непонятное для девушки, упорно отрицающей формальности, — что в ее посещении отчего дома что-то было не совсем так, как надо. Она должна была вступить в борьбу (во всяком случае, так ей казалось), столкнуться с настоящим сопротивлением и выйти из этой схватки победительницей, которую наконец благословляют рыдающие родители. И уж конечно, должен был наступить критический момент, перелом. Горе романтическим натурам, которые вечно жаждут этих «решающих моментов», этих чудесных поворотов, когда вдруг все проясняется, прошлое отходит в тень, остается позади, а впереди открывается ясное, безоблачное будущее! И Марта, оглядываясь на эти дни, проведенные у родителей, чувствовала лишь одно — ее одурачили: и отношение матери к ее браку, и отношение отца было в равной мере неправильным и порочным.

Она, по обыкновению, пожала плечами и перестала об этом думать: скоро дверь захлопнется, и прошлое останется позади, а вместе с ним и все ошибки и беды, относящиеся к ее жизни в городе. До свадьбы осталось всего каких-нибудь пять дней. Она спросила Дугласа, на чем же они с миссис Квест порешили, нарочно придав своему вопросу саркастический оттенок, но он не заметил этого. Он, наоборот, принялся уверять ее, что все будет чудесно и превосходно. Он продолжал расписывать ей все в подробностях, а Марта слушала и удивлялась: значит, Спортивный клуб не примет никакого участия в их свадьбе, а она-то рассчитывала, что все они, конечно, будут присутствовать — и «волки», и их девственные подруги. Дуглас же тем временем говорил — точно и не был одним из заправил клуба, — что «все надо делать втихую, чтобы эти сумасшедшие не испортили нам праздника». И добавил с гордостью и стыдом, что, если Бинки узнает, где и когда будет свадьба, он устроит такую свалку — чертям станет тошно. Мистер Мейнард обещал держать все в тайне даже от собственного сына.

Когда они въехали в город, было уже довольно поздно, ибо Дуглас заезжал навестить приятеля-фермера, занимающегося разведением табака. Марта случайно взглянула в сторону клуба и увидела толпу, собравшуюся под ярко освещенными деревьями.

— Давай проедем мимо, — предложила она. Они так и сделали. — Что там происходит? — На тротуаре стояли боком три ящика, на них — трое мужчин. — Митинг под открытом небом? — заметила Марта.

— Банда психопатов, — иронически отозвался Дуглас.

Марта холодно спросила, что он видит плохого в митинге под открытым небом, но он нахмурился и ничего не ответил — вид у него был встревоженный. Проехав немного дальше, он остановил машину, и они высунулись в окно — луна светила ярко, и все было отлично видно. Толпа состояла сплошь из белых, и всего пять-шесть кафров стояли позади, чтобы можно было в любую минуту улизнуть, если к ним начнут приставать. А рядом выстроились полисмены — белые полисмены — и с интересом взирали на это, по их мнению, скандальное происшествие — так же, впрочем, как и большинство слушателей. Оратор был коренастый и плотный парень с растрепанной рыжей гривой; отдельные слова — он говорил с ирландским акцентом — долетали до Марты и ее спутника; Марта расслышала: «человечество», «втягивают в войну», «фашизм» — и взглянула на Дугласа, убежденная, что он взволнован не меньше ее. Но он напоминал чиновника, не знающего, как реагировать на совершенно новое для него явление. Митинг на открытом воздухе — это что-то необычное, не вполне законное и, следовательно, заслуживающее осуждения. Все очень просто. У Марты упало сердце при виде его хмурого, надутого лица. И она поспешила отвернуться от него. Уж очень красиво было зрелище: деревья блестели яркой зеленью, и казалось, будто смотришь на них сквозь толщу воды; они слегка шелестели в легком ветерке. А над головой тихо плыли озаренные луною облака. Свет падал на рыжую голову оратора, его глаза блестели. Марте трудно было разобрать, о чем он говорит. А говорил он о необходимости объединиться с Россией, чтобы разгромить Гитлера; слушатели молча, настороженно внимали ему: что ж, общественное мнение допускает такую возможность, но не одобряет ее. Тут Марта, вглядевшись в темноту позади трех людей, стоявших на ящиках, увидела Джосса, Солли и Джесмайн Коэн, а с ними были те, с кем Марта познакомилась, когда ездила к школьному директору пить чай. Среди них она увидела высокую стройную молодую женщину со светлыми косами, уложенными вокруг головы, как носят учительницы, и страстно позавидовала. Ей захотелось выйти из машины, подойти к Коэнам и остаться с ними. Желание это пробудилось в ней и тут же погасло — она устало пожала плечами: ведь пришлось бы все ломать, перестраивать всю свою жизнь. И Марта торопливо отвернулась, опасаясь, как бы Джосс и Солли не увидели ее, боясь, что они осудят Дугласа; а она хорошо представляла себе, каким тот им покажется. Тут она заметила, что Дуглас с холодной враждебностью смотрит на нее.

— Ну что, хватит? — спросил Дуглас, точно остановил машину только ради того, чтобы Марта могла послушать. И включил мотор.

— Как ты привык к условностям, — язвительно заметила Марта, когда машина покатила по улице.

— Из кожи вон лезут, только бы привлечь к себе внимание, — бросил он, почему-то покраснев от злости и выкатив глаза.

Никогда еще Марта не видела его таким. Сдержанно, однако не скрывая своей неприязни, она заметила, что митинги для того и устраиваются, чтобы привлечь внимание публики. Дуглас нажал изо всей силы на акселератор — мотор захлебнулся, застрекотал и замер. Они молча катились по инерции; Дуглас тщетно старался завести мотор. Наконец это ему удалось; тогда он повернулся к Марте и сказал тоном капризного ребенка:

— Если ты передумала, Мэтти, то сейчас самое время сказать об этом.

— Насчет чего? — спросила Марта, хотя отлично знала, что он имеет в виду.

Он покраснел еще больше и надулся, глаза его сверкали. Марта никак не могла понять, почему он так взбеленился. Она спокойно спросила: неужели стоит возмущаться митингом, которому не сочувствуешь? Дуглас не ответил. Он тяжело дышал. Марта удивлялась все больше, и одновременно в ней росло отвращение: какой он противный, страшный — покраснел и надулся, как индюк, шея так и выпирает из воротничка. Она сказала себе, что сейчас самое время от него избавиться, сейчас она сможет это сделать, ей незачем выходить за него замуж; и вместе с тем Марта знала, что замуж за него она выйдет, — не может она иначе, все идет к этому, хочет она или нет. И в то же время внутренний голос спокойно говорил ей, что этот брак будет недолгим, но голос этот не успел дойти до ее сознания; Дуглас повернулся и, сдержанно и мягко, ибо ярость его уже прошла, спросил, не передумала ли она. Марта ответила, что нет.

Они проехали прямо на квартиру к Мэтьюзам, где их посадили за стол и накормили, а главное — напоили.

На следующий день Марта с Дугласом переехали на новую квартиру, где Бинки и его дружки не могли их найти, — они жили там, точно в осажденной крепости. Продукты им приносили Мэтьюзы. Все четверо провели это время в бурном веселье, точно это был непрерывный пикник. Но помимо развлечений были и дела: надо было повесить портьеры, расставить мебель, и Стелла, конечно, взялась за это. Марта только удивлялась тому количеству вещей, которые Дуглас накупал без разбору — лишь бы это нравилось ему или ей: фургоны поставщиков подъезжали к дому по нескольку раз в день с коврами, буфетами, тюками.

— Послушай, дорогой мой, — наконец сказала Марта с тревогой, — если у тебя нет денег, зачем же приобретать все это?

Но он издал победный клич и заявил, что человек женится только раз в жизни.

— Ты же говорил, что едва сводишь концы с концами, — стояла она на своем; вместе с тем спросить его напрямик и выяснить, каково состояние его финансов, ей казалось непростительной бестактностью. Кроме того, он же заплатил за нее долг в сорок фунтов, образовавшийся оттого, что она не могла прожить на свое жалованье, и поэтому ей было теперь особенно неловко приставать к нему с расспросами.

Дуглас сказал ей, что у него есть сбережения — около сотни фунтов, да он еще застрахован на крупную сумму и может кое-что оттуда взять. Это противоречило тому, что он говорил прежде, но Марта, как обычно, только пожала плечами. Квесты никогда не отличались особой практичностью.

Накануне свадьбы будущие молодожены получили от мистера Квеста следующее письмо:

«Дорогой Дуглас!

Жена говорит, что я должен был выяснить, каково Ваше финансовое положение, а я забыл это сделать, но у нее, как видно, есть вполне точные сведения, которые дают основание считать, что с этим вопросом все обстоит благополучно».

Тут раздражение, вечно таившееся в душе мистера Квеста, точно отравленный родник, прорвалось наружу и дало себя знать:

«Тем не менее, выполняя поручение моей жены, я решил официально выяснить, в состоянии ли Вы должным образом содержать мою дочь, — этот вопрос может, естественно, возмутить Вас, поскольку сам я не был в состоянии создать ей подобающую жизнь. Видимо, моя жена в свое время подробно обсудит все это с Вами. Она сказала мне, что мы должны дать белье и одеяла, но, поскольку мне предстоит вносить в Земельный банк проценты по моему долгу, я надеюсь, Вы отговорите мою жену от излишней щедрости.

Искренне Ваш.

Альфред Квест.

Надеюсь, что приготовления к свадьбе идут полным ходом. Уговариваю жену приехать в город только в самый день торжества; думаю, что Вы это одобрите».

Это письмо развеселило Дугласа и вызвало на его лице улыбку; Марта же думала только о том, чтобы отцу удалось подольше задержать мать на ферме, хотя она и сомневалась, что его попытки увенчаются успехом. Но Дуглас, испустив победный клич, вдруг начал исполнять в комнате военный танец: он кружился среди бутылок, свиных рулетов и яиц, подражая военной пляске, и все твердил:

— Порядок, у нас порядок, да?

Уж очень он был всем доволен: свадьба должна получиться на славу, ибо готовились к ней самым серьезным образом.

Все приглашенные были «старыми» друзьями Дугласа, Марта о них до сих пор даже не слыхала. Например, мистер Мейнард, всеми уважаемый судья; когда Дуглас упоминал о нем, в его голосе звучало удовлетворение. Или какая-то миссис Тальбот; Марта слышала, что это всеми уважаемая и очень богатая дама, которая, оказывается, знала Дугласа «чуть ли не с пеленок». В качестве свадебного подарка она подарила им чек на солидную сумму. На свадьбе должен был присутствовать также член парламента, некий полковник Бродшоу, друг отца Дугласа. Попозже, чтобы выпить бокал шампанского, обещал заехать начальник департамента с женой: в тот день в саду Дома правительства предполагался пикник, который они, бесспорно, не могли пропустить даже ради свадьбы.

Дуглас постарался также внушить Марте, что «волки» — хотя Дуглас как бы и не причислял себя к ним — тоже молодые люди с будущим, они — опора и надежда города. Марта смутилась, но поспешила успокоить себя мыслью, что они с Дугласом все равно отсюда уедут — ведь они собираются в Европу.

Когда Дуглас спросил Марту, кого она хотела бы пригласить, Марта удивленно взглянула на него и сказала, что ей все равно. Она по-прежнему считала, что все это не имеет никакого значения, — важно лишь как можно быстрее пройти через неприятную процедуру. А поскольку это чувство не покидало ее до самого конца, не станем его описывать словами Марты. Что же до миссис Квест, то она слишком была расстроена, чтобы можно было описать ее чувства: когда она в десять часов утра прибыла, чтобы «одеть невесту», спальня уже была полна гостей, а Марта наспех укладывала вещи, разбросанные по кровати, наваленные на туалетном столике и даже на полу.

Марта «себя не помнила от счастья». Таковы были, во всяком случае, впечатления Стеллы и миссис Квест, которыми они поделились, с ледяной вежливостью оспаривая друг у друга право расставить закуски на буфете. Обе женщины с первого взгляда возненавидели одна другую и поэтому не расставались весь день. Марта и Дуглас смеялись и подшучивали друг над другом и над этой свадьбой, нарушавшей все традиции, ибо молодые продолжали укладываться, хотя их непрерывно осыпали конфетти и заставляли то и дело пить шампанское. Подошло время второго завтрака: человек двадцать подвыпивших гостей уже шумели в крошечной квартирке, ели сэндвичи и пили вино, а в уголке, с покорным, но несколько раздраженным видом сидел мистер Квест; когда Стелла оказывалась поблизости, он флиртовал с ней, но это случалось не часто, ибо этой молодой особе приходилось не спускать глаз с миссис Квест.

Итак, можно сказать, что торжество началось примерно в десять часов утра — такой «торжественной минуты», когда бы миссис Квест прочувствованно благословила покидающую ее дочь, просто не было. Вскоре после второго завтрака прибыл мистер Мейнард, подтянутый и корректный. Он пожал Дугласу руку и назвал его «сынок», был очень мил с Мартой, только просил не слишком тянуть: ведь ему еще предстоит сегодня сочетать четыре счастливые пары, и если церемония затянется, то «он никогда не кончит». Миссис Квест бросилась за мужем: должен же он благословить Марту, — она не поняла, что в этом нет необходимости, это же не венчание.

Наступила долгая пауза, во время которой все невольно расчувствовались: Марте пришлось подписать около девяти различных документов.

— Да тут по три экземпляра! — воскликнула она в отчаянии.

Миссис Квест зашикала на нее, а Дуглас примирительно сказал:

— Ничего, Мэтти, уж лучше сразу со всем покончить.

А что она подписала, Марта понятия не имела.

Мистер Квест, видя, что в его присутствии нет надобности, отошел к Стелле, которая могла теперь уделить ему внимание и окончательно пленила его. Она была сегодня необычайно привлекательна. На ней было узкое черное платье, на голове — шляпка с ниспадающими ярко-зелеными перьями — словом, настоящая столичная модница, попавшая на сборище безвкусно одетых жителей колонии. Марта была одета ужасно — она знала это, но решила, что это неважно.

Миссис Квест, волнуясь, стояла позади Марты, у ее левого плеча, и, когда наступила критическая минута и на палец невесты должны были надеть кольцо, она схватила Марту за локоть и вытолкнула вперед ее руку — причем все видели, как Марта обернулась и сердито прошипела:

— Кто все-таки выходит замуж, ты или я?

У женщин на глазах заблестели слезы, все кинулись целовать и поздравлять новобрачных, зазвенели бокалы. Так Марта Квест вышла замуж в теплый мартовский день 1939 года, в столице английской колонии, расположенной в центре огромного африканского континента. Она, правда, очень мало из всего этого запомнила. Помнила только, что была страшно рада, а вместе с тем на душе ее точно гиря лежало гнетущее ощущение горя. Припомнила (когда со временем важное отделилось от неважного), что кто-то сказал, будто Гитлер аннексировал Австрию, и все закричали, что этого не может быть. Марта же сказала себе, что надо спешить, спешить во что бы то ни стало, терять времени нельзя.

Она припомнила также, как миссис Квест пожимала руку мистеру Мейнарду, когда они с Дугласом и Стелла с Эндрю уже выходили из дому, отправляясь в свое совместное свадебное путешествие (Стелла объясняла всем и каждому, что у нее до сих пор так и не было свадебного путешествия), и на широком мужеподобном лице миссис Квест играла любезная и робкая улыбка, а мистер Мейнард, относившийся к жизни и к людям с удивительной терпимостью, улыбался ей в ответ.

— Нет, вы должны согласиться со мной, мистер Мейнард: это такое облегчение, когда знаешь, что твоя дочь хорошо пристроена!

— К сожалению, у меня нет дочери, — ответил мистер Мейнард, — но если бы она у меня была, я прежде всего позаботился бы об этом. — Он посмотрел на часы, невольно нахмурился и добавил: — Прошу извинить, но мне надо торопиться: меня уже ждет следующая пара. Просто не понимаю, что это нашло на нашу золотую молодежь: не помню ни одного года, чтобы было столько свадеб.

И, наскоро бросив вслед удаляющейся машине горсть конфетти, он зашагал к зданию суда, до которого было совсем близко.

На полпути он снова увидел свадебную машину, которая пыталась свернуть в переулок и таким образом уйти от шести преследовавших ее машин.

— Стая напала на след, — пробормотал он, заметив Бинки, высунувшегося из передней машины; рот его был широко раскрыт — он что-то кричал беглецам, его глаза горели. Затем его машина промчалась, срезая угол тротуара. И забуксовала. На нее налетела та, что мчалась следом. Взвизгнули тормоза, посыпались стекла, раздались возгласы, крики. А машина Мэтьюзов, точно в насмешку, покачиваясь, мчалась все вперед по шоссе, ведущему на юг.

Мистер Мейнард быстро отвел глаза, чтобы не видеть происшествия: ведь ему, по всей вероятности, придется разбирать это дело в суде — если, конечно, дело дойдет до суда: надо думать, у этих юнцов хватит здравого смысла избежать огласки. Право же, дальше идти некуда: неужели ему придется судить Бинки по обвинению в… А в чем, собственно? Он оглянулся. Столкнувшиеся машины были окружены толпой девушек и юношей, но никто не спорил и не препирался, а все смотрели на лежащего негра, которого, видимо, они сбили. «Вот проклятый мальчишка», — сердито подумал мистер Мейнард, разумея своего сына. Мистер Мейнард зашел за угол и осторожно выглянул. Нет, негр поднялся и стал отряхиваться. И вдруг словно разверзлись небеса и полил серебряный дождь — это «волки» забрасывали негра серебряными монетами, хлопали его по плечу, уверяли, что он вполне здоров: ни одной косточки не сломано. И затем кинулись к машинам, которые не были повреждены, чтобы снова гнаться за автомобилем Мэтьюзов.

А мистер Мейнард, потрясенный и глубоко несчастный, пошел дальше. Никакого чувства ответственности, сплошная пустота, думал он о молодежи. Считают, что им все позволено, раз они могут потом откупиться… Мысли его перескочили на события в Европе. Он был либералом старого, добропорядочного толка: надеялся, что войны не будет, и знал, что она все-таки будет. И вдруг сказал про себя: «Бедные ребята, пусть веселятся, пока можно!..» Да что это с ним? Откуда у него эта примитивная чувствительность, отравляющая всех нас во время войны? Он узнал это чувство и, стараясь поскорее прогнать его, уже медленнее пошел дальше. Еще целых четыре свадьбы. «Ну что ж, — цинично подумал он, — будет работа и суду — разводить эти четыре пары, когда настанет время». А с теми, кого он только что связал узами брака, это составит пять. «Женился на скорую руку да на долгую муку» — в эту истину он твердо верил, хотя до женитьбы ухаживал за своей будущей женой больше года и знал, что разлюбил ее лишь пятнадцать лет назад.

«Ну вот Дугги и женился, — думал он, — это правильный шаг; от Бинки я, пожалуй, не могу этого ждать». И одинокий, стареющий человек с грустью стал мечтать о том, как было бы хорошо, если бы у него были внучата: ведь для такого человека, как мистер Мейнард, иметь сына вроде Бинки — все равно что не иметь его совсем.

Примечания

1

Южноафриканская степь, перемежающаяся с низкорослыми деревьями и кустарником. — Прим. перев.

2

Потомки голландских колонистов в Африке. — Прим. ред.

3

Презрительная кличка. — Прим. ред.

4

Копье — небольшие холмы в Южной Африке. — Прим. ред.

5

Положение обязывает (фр.).

6

По Фаренгейту. — Прим. ред.

7

Всезнайка (англ.).

Content

Дорис Лессинг
Марта Квест

Часть первая

1

2

3

Часть вторая

1

2

3

Часть третья

1

2

3

Часть четвертая

1

2

3

Примечания