Ариэль Бюто

Цветы осени

Посвящается Большому Т. И пусть все остальные убираются к черту.

Разум трудится усерднее сердца, но никогда не преуспеет больше его.

Китайская пословица

Глава 1

Я всегда предпочитала бутоны цветам, а ожидания — сбившимся надеждам. В будущей жизни передо мной открыты все дороги. Кем я стану — знаменитой пианисткой, скандальной писательницей, женой миллиардера, сестрой милосердия? В какой-нибудь нищей стране или матерью многочисленного семейства? Нет, только не последнее. Великой путешественницей? В шестнадцать лет я не видела ничего, кроме Парижа и того дома в Бель-Иле, где живу по сей день, горизонт наблюдала только из окна собственной спальни, никогда не общалась по-настоящему с людьми вне круга моей глупой семьи. Но никто и ничто не отнимет у меня надежду объехать однажды весь земной шар на велосипеде.

Ну да, конечно, я философствую, как жалкая жеманница, но, если я не встряхну хоть чуть-чуть свои мозги, просто умру от скуки.

Умру… Кого взволнует моя смерть? Уж точно не мою мать — печаль и сожаления заменяют ей общение с окружающим миром. Отец разве что всплакнет, может, и поплачет, а потом отправится в бар и утопит тоску в выпивке. Мой несчастный брат? Нет, предпочитаю об этом не думать. Дa и вообще, зачем мне умирать? Терпеть не могу людей, которые только и делают, что жалеют себя. Внутренний голос обещает, что я отправлюсь далеко-далеко и никогда больше не вернусь в этот мрачный дом, где часы — целых четыре штуки! — без конца напоминают, что вы снова потратили на мечты шестьдесят драгоценных минут. Из Жюжю я превращусь в Жюльетту. Я — бутон, который ждет и надеется.

* * *

Над Бель-Илем сеет мелкий дождик. Погода на обратном пути будет неважная, зато малышам не придется страдать в машине от жары. Если повезет, они успеют вернуться в Париж до наступления темноты. Жюльетта предложила им в дорогу холодный ужин, но они решили поесть в ресторане. Что за глупость — швырять деньги на ветер, даже не зная, что именно тебе подали! А детям такая разгульная жизнь и вовсе помешает вырасти здоровыми и крепкими.

Часы в столовой бьют один раз: четверть пятого. Жюльетта слышит их с чердака, но впервые в жизни не реагирует. Полдник Анны подождет. В конце концов, Жюльетта ждала целых шестьдесят лет, пока жизнь пошлет ей маленькую радость.

Она с трудом разбирала свой детский почерк. Из старой шляпной картонки торчал уголок исписанного листа, она потянула за него, задохнувшись от волнения, и со стесненным сердцем подумала, что ей вот-вот откроется какая-нибудь семейная тайна. Кальверы не были дружной семьей, драмы накапливались под спудом молчания, и каждый как мог старался не взбаламутить тину взаимных обид и горестей.

Я отправлюсь далеко-далеко…

Жюльетта так и не покинула Бель-Иль. Она жила в унаследованном от бабушки доме, где дважды в год устраивались большие застолья, а все остальное время бал правило молчание, что вполне устраивало ее мужа, а под старость получила подарок — малышку Анну. Я маленький бутон, который ждет и надеется.

Ладно, все это прекрасно, но полдник для девочки сам собой не приготовится, а прошлое — это прошлое. Раскладушку Жюльетта убрала в угол, шляпную картонку закрыла. Долг велит ей все разложить по местам, но что делать с листком? Она складывает его, оглядывается, как ребенок, застигнутый на месте преступления, и торопливо сует бумажку в карман.

В гостиной проснулась Анна. Сон накрыл девочку после тяжелой сцены расставания с родными: ее мать явно испытывала смешанное чувство стыда и облегчения, отец был погружен в глухое отчаяние, а малыши беззаботно улыбались, в очередной раз поверив сказкам о скором и неминуемом возвращении сестры в семью.

— Я выключил радио, и это ее разбудило, — объясняет Луи.

Он чистит на кухне овощи для супа, который они съедят ровно в семь вечера. Весь последний месяц Луи брюзжал как заведенный из-за того, что дочь и зять не возвращались вовремя с пляжа к обеду и ужину. Обед — в ПОЛ-ДЕНЬ! Не так уж много он от них и требует. Сегодня вечером священные традиции наконец-то возьмут верх над беспорядком. Луи доволен.

Жюльетта вытирает с губ Анны тонкую струйку слюны, приподнимает девочку и подкладывает ей под спину подушку, чтобы удержать в сидячем положении. Обычно она с ней разговаривает, когда кормит, но сегодня с трудом подбирает нужные слова. Да Анна и не обращает на нее внимания. Она уставилась на маленькую этажерку сбоку от диванчика, где проводит большую часть дня. На полках сидят куклы в национальных костюмах, доставшиеся Жюльетте от матери, собачка из настоящей шерсти из Морзина — подарок Анне от сестры и брата, люминесцентная трубка с оранжевыми восковыми пузырьками и семейная фотография в рамке. Ее семья — папа, мама, Софи и Поль — радостно улыбаются со снимка, на котором самой Анны, естественно, нет.

Часы вызванивают половину пятого, с кухни эхом откликается кукушка. Ходики не указывают четвертей часа, и Жюльетта подпрыгивает. Боже, полдник! Чашка уже приготовлена, таблетки растворены в домашнем яблочном компоте. Ну же, ешь, моя маленькая Анна. Тебе это полезно. Ложка упирается в стиснутые зубы. За Дедушку. Анна плюется. За Бабушку. Тот же результат. За Маму. Анна закрывает глаза. Полдник окончен.

Радуга в небе сулит волшебные клады. Жюльетта обходит садик перед домом, но на огород у нее времени нет: ее ждут Анна и глажка. Однажды я все-таки объеду вокруг света на велосипеде.

Жюльетта дотрагивается до листка в кармане. Завтра она вернется на чердак.

Не стану скрывать: гости к нам приходят редко. Дом моей бабушки не утратил буржуазной солидности по одной-единственной причине: все обитавшие в нем женщины идеально вели хозяйство — чтобы не умереть от скуки. Но все они навевали такую тоску на своих мужчин, что бедняги проводили большую гость времени в кафе, где долгими часами учились напиваться таким образом, чтобы этого не замечали окружающие. Думаю, отсюда и проблемы с головой у моего брата. Несправедливо, что дети расплачиваются за глупость родителей.

Как следует все обдумав, я поняла, что хочу быть пианисткой. Я уже довольно хорошо играю для своего возраста и, если еще позанимаюсь, через год или два смогу поступать в Консерваторию. Мама, естественно, считает меня сумасшедшей, но уже объявила, что готова сшить все концертные платья. Она говорит, что красивая внешность — не помеха моей профессии, моей будущей профессии. Я еще она говорит, что хорошенькая девушка может преуспеть с меньшим талантом, чем дурнушка. Я буду очень следить за собой, постараюсь выработать прямую осанку и не растолстеть. Это не легкомыслие, а долгосрочное вложение.

Но кое-что меня все-таки смущает. Слишком знаменитым женщинам бывает непросто найти мужа и уж совсем нелегко — удержать его. У меня особый характер: влюбляясь, я всегда спрашиваю себя, сможет ли наше чувство длиться вечно. По правде говоря, я никогда ни с кем не встречалась. Я очень требовательна: любовь, у которой нет будущего, не для меня, потому-то я никого к себе и не подпускаю. Чтобы быть до конца честной, признаюсь, что это правило не распространяется на Пьера Леблона, но он меня попросту не замечает. А как он хорош! И остроумен — всегда шутит, покуривая свои сигаретки. Пьер ездит на «панхарде» с желтыми кожаными сиденьями. Должно быть, его родители — весьма состоятельные люди, а может, он и сам богат. Ему около двадцати, и он наверняка участвует в бизнесе отца. Мари Бурде ведет себя так, словно они уже официально обручены, и, когда берет его за руку, всегда хихикает. Это разбивает мне сердце, но я не теряю достоинства. Сейчас мне не под силу состязаться с девицей, у которой такая большая грудь, и которой мать, в довершение всех моих несчастий, позволяет носить капроновые чулки. Но я думаю привлечь к себе внимание Пьера. Он будет покорен моим первым триумфальным выступлением. Я соблазню его силой одного только таланта. Дело зa мной и Шопеном!

* * *

Жюльетта смеется. Нет, не от всей души — так смеяться она разучилась, но живот у нее сотрясается от долгого беззвучного хохота.

Мари Бурде! Толстуха Бурде, которая торгует на рынке овощами со своего огорода, яйцами из собственного курятника и вечно ходит в цветастом фартуке! Миленькая невеста, что и говорить! Громадная, как корма корабля, и сморщенная, как печеное яблоко. А ты-то сама давно смотрелась в зеркало, бедная моя Жюльетта? Теперь у меня нет на это времени, но когда-то я была хорошенькой. Ну и на что она сгодилась, твоя красота? Помогла выйти замуж за Луи, который вечно ходит в тапочках, храпит по ночам, а в твою сторону даже не смотрит? Увы! Но Луи все-таки заботится обо мне. Каждое утро приносит завтрак в постель, а если с малышкой становится совсем уж тяжело управляться, берет мою руку и целует. Так он выражает свою любовь.

Жюльетта прекрасно знает, что это самообман и что пара-тройка поцелуев вовсе не компенсируют всего остального. Она выуживает из шляпной коробки второй листок. Там есть и еще — она нащупала их кончиками пальцев, но смотреть не стала.

Ей начинает нравиться чердачное уединение. Придя на второе свидание с собой, она решает продлить удовольствие и не думать, сколько еще раз сможет подняться под крышу.

Накануне, пропуская белье через валик стиральной машины в садовой пристройке, она почти забыла о своей первой находке. Как, Жюльетта, на дворе конец двадцатого века, а ты все еще пользуешься этой рухлядью? Но ведь машина исправна, так к чему мне избавляться от нее? Да и вообще, мне нравится работать в саду, на свежем воздухе. А зимой? Это неразумно, Жюльетта. Взгляни на свои руки. Кто теперь поверит, что когда-то ты так хорошо играла на пианино?

Руки в старческих пятнах, узловатые, шишковатые. Надо бы о них позаботиться, проявить хоть чуточку внимания. Жюльетта лезет в карман за платком и натыкается на листок бумаги — письмо, которое она сама себе написала, а оно только теперь дошло до адресата. Этот мрачный дом, где часы — целых четыре штуки! — без конца напоминают, что вы снова потратили на мечты шестьдесят драгоценных минут. Жюльетта утирает слезу, но куда там — высохший источник ожил, он вновь полон животворной влаги! Плачь, Жюльетта, плачь, моя Жюжю. Твоим слезам не переполнить таз с мыльной водой, где растворяются слюна и рвота маленькой Анны.

В конце концов Пьер Леблон обратил-таки внимание на Жюльетту. Это случилось во время праздника на ярмарке. Несколько акробатов, столб с призом на верхушке, тир да лавчонка со сластями — ничего особенного, но деревне, где люди так редко смеялись, хватило и этих маленьких радостей. На Жюльетте было голубое платье, перешитое из старой юбки матери, и почти новые белые сандалии. На дне кошелька позвякивали сэкономленные монетки — хватило бы на целый час развлечений, а потом ее мог бы приметить кто-нибудь из парней и пригласить в шатер циркачей. Она, конечно, не поделилась с матерью своими надеждами и выскользнула из дома, пряча лицо за носовым платком. Помада находилась под запретом, но искушение было так велико! Я даже напихала ваты в лифчик, как сейчас помню. Придя на ярмарку, я сразу увидела знаменитый «панхард». Сегодня мой счастливый день, сказала я себе. Мари Бурде поблизости не было. Пьер Леблон курил, прислонившись к капоту своего авто и глядя в землю. В своем кремовом костюме он был хорош до невозможности. На сей раз, малышка, нужно ловить удачу за хвост! Увы! Я ничего не знала о технике «ловли». Первой подойти к красивому парню — это легче сказать, чем сделать. Я плохо помню, как развивались события, слишком давно все это было. Знаю только, что разрыдалась как глупая корова, после того как мороженое — я купила его, чтобы выглядеть уверенной в себе и беззаботной! — шлепнулось прямо на сандалии, когда я наконец решилась сдвинуться с места и поздороваться с ним. И тогда Пьер Леблон оторвал взор от собственных туфель и взглянул на мои. Он смеется и утешает меня. Не прокатиться ли нам на его машине? И мы отправились вдвоем в Стервен, туда, где гнездятся птицы.

В тот день я познала сладость первого поцелуя, а когда вернулась домой, впервые получила настоящую взбучку. Где ты шлялась? — набросилась на меня мама. Она всегда так говорила. Пожалуй, это была ее излюбленная фраза. Можно подумать, что она не сводила глаз с часов, стоило мне выйти из дома. Трехминутное опоздание оборачивалось неизбежным допросом. Ответы стоило придумывать заранее. Но в тот день я задержалась на сорок восемь минут, голова моя была полна любовных мечтаний, вот я и провалила «устный экзамен». Ее это чертовски завело. Обо всем остальном — я имею в виду прогулку и поцелуй — у меня остались смутные воспоминания. Возможно, удастся восполнить пробелы на чердаке.

— Бабуля? Ты здесь?

Луи входит в беседку. Жюльетта спрашивает себя, помнит ли он ее имя. До рождения Анны он звал ее мамочкой. Пока на свет не появилась Бабетта — моя Жюжю. Но никогда не называл ее Жюльеттой.

Луи раскладывает большую коляску, ставит ее на колеса. Малышке понравится солнечный денек. Жюльетта непонимающе смотрит на Луи. Он никогда не принимал даже самого простого решения, не посоветовавшись с ней, а теперь вот предлагает вывезти Анну на воздух. Луи вытирает коляску, прикрепляет зонтик и осторожно его раскрывает.

— Вот так. Сейчас погружу все это в машину. Когда мы отправляемся?

Теперь Жюльетта вспомнила. Она сама предложила этот выезд на Жеребячью косу. Там никого не бывает, девочка подышит воздухом, посвежеет.

— Я буду готова через десять минут. Не забудь панаму малышки.

* * *

Ну наконец-то! Сраженный наповал красотой моего нового голубого платья и изящными манерами, П. Л. направился ко мне через праздничную толпу. Мы были как два магнита. Вокруг стояли и другие девушки, но он видел только меня. Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел к своей машине. Мадемуазель, смею ли я пригласить вас совершить небольшую прогулку на моем скромном автомобиле? О, охотно, мсье. Я никуда не тороплюсь! Родители, знаете ли, мою свободу не ограничивают. И вот мы едем вдоль побережья, мои волосы развеваются на ветру, как у кинозвезды, он учтиво расспрашивает меня о планах на будущее, явно сгорая от желания перейти к более личным вопросам. Я говорю, что готовлюсь к поступлению в Консерваторию, и это производит впечатление, а потом зарабатываю дополнительные очки, сообщив, что мое платье сшито в Париже. Кстати, это почти правда. Кухонный стол и швейная машинка, составляющие все оборудование маминой мастерской, находятся в нашей квартирке на улице Рише, что в Девятом округе Парижа! Он оставляет машину на обочине дороги, и мы идем на пляж. Солнце заходит, начался прилив, и море блестит у наших ног. Он спрашивает разрешения поцеловать меня, и я вместо ответа прижимаюсь губами к его губам. О-ля-ля!.. Ненавижу, когда это делают другие, но с ним готова повторить поцелуй, как только он этого захочет! Не стану распространяться о чувствах, но мне кажется, что он достаточно влюблен, чтобы дождаться моего совершеннолетия и сделать предложение. Пока мы ни о чем таком, конечно, не заговариваем, но он со смехом объявляет, что мы великолепная пара. Думаю, это хороший знак. Ну вот. Примерно так, нежно и радостно, все и происходило. Вечером мне досталось от мамы, но бедняжка знает, что ей со мной не справиться. Что она может понимать в моих переживаниях? Мужчины давно не смотрят в ее сторону, а она как будто специально делает все, чтобы состариться раньше других матерей. Я чувствую жалость, но меня злит живущая в ее душе надежда, что я пойду по ее стопам. Благодарение Господу, я наконец-то почти взрослая, особенно после того, что случилось сегодня! Это самый прекрасный день в моей жизни.

* * *

Ну что за дура эта девчонка! Обычно воспоминания приукрашивают реальность. А мне почему-то понадобилось всколыхнуть мою мафусаильскую память, чтобы восстановить истину. Еще чуть-чуть — и Жюльетта разозлится на Жюжю, не ведающую, что уготовила ей жизнь.

На сей раз Жюльетта смухлевала. Она поставила шляпную картонку на пол и порылась в содержимом: вдруг Жюжю что-нибудь написала о том первом поцелуе. Ее рука нащупала стопку вырванных из блокнота листков, засушенные цветы, стеклянный шарик и какие-то пустячные украшения. Тогда Жюльетта закрыла крышку, пообещав себе покопаться в воспоминаниях.

Листки Жюльетта перепрятала в маленький секретер, за которым каждую неделю пишет на линованной бумаге письма дочери и где хранит конверты со счетами, фотографии и прочие более или менее полезные вещи. Жюльетта никогда ничего не выбрасывает. Она даже старые свитера распускает, чтобы связать из них новые: добавишь несколько цветных полос — и готово дело. На Рождество каждый член семьи достает из-под елки пухлый пакет. Подарочная бумага уже побывала в употреблении, но никто не обращает на это внимания. Жюльетта вовсе не скупа, по большим праздникам она даже посылает дочери и внукам кругленькие суммы в подарок, но не выносит пустых трат и вечно боится — поди знай, по какой причине! — остаться без денег. Сама она считает, что виной тому пережитая война, а Луи добавляет, что люди тогда сдавали даже пустые пачки из-под сигарет. Вот Жюльетта и перекладывает в другое место то, что не решилась выбросить шестнадцатилетняя Жюжю.

В комнате Жюльетты стоит доставшийся ей в наследство от бабушки туалетный столик. Особой красоты в нем нет, но и уродливым его не назовешь. Вытирая пыль, Жюльетта никогда не смотрится в зеркало. Можно подумать, у меня есть время любоваться своим личиком! Помаду я в последний раз покупала, собираясь на свадьбу к кузине. И было мне тогда двадцать пять лет. С чего бы я стала прихорашиваться, если никуда не хожу.

С чердака Жюльетта направляется в свою комнату. Помада как лежала, так и лежит в ящике туалетного столика. Я ведь говорила, что никогда ничего не выбрасываю! Жюльетта наклоняется к зеркалу, неумелым движением проводит помадой по бледным губам и вдруг краснеет. Бедняжка моя! Со всем этим покончено! Может, и так, но помада не желает стираться. Дай бог, чтобы Луи ничего не заметил.

Если Пьеру Леблону исполнилось двадцать, когда мне было шестнадцать, то сейчас ему семьдесят. По данным телефонного справочника, в Бель-Иле живут четверо Леблонов, но Пьера среди них нет. Это я знаю точно, выяснила вчера — просто так, из любопытства.

В гостиной, в такт шагам Жюльетты по паркету, позвякивают стаканы в горке. Она задерживает дыхание. Анна не спит и улыбается ей кривоватой улыбкой слабоумной.

— Все в порядке, мой птенчик?

Пятнадцать лет дела идут все хуже и хуже, вопросы Жюльетты неизменно остаются без ответа: Анна так и не научилась говорить.

— Тебе понравилась вчерашняя прогулка в коляске, да, крошка?

Анна неловко машет рукой и опрокидывает стоящую у дивана семейную фотографию.

— Ничего страшного, котеночек. Бабуля сейчас все исправит. Смотри, даже рамка не сломалась. Вот так, готово.

Жюльетта гладит внучку по щекам, целует в потный лобик. Он попросил разрешения поцеловать меня… Что же мне для тебя придумать сегодня после обеда, Анна?.. и я вместо ответа прижалась губами к его губам.

— Какая жалость, что мы не можем отправиться на прогулку. Не хочу, чтобы люди глазели на тебя на улице! Да и коляску твою трудно катить по тротуару. Вот что, Анна, пожалуй, я вынесу тебя на одеяле в сад. Будешь смотреть, как дедуля подрезает розы, согласна? А я пока сбегаю на почту. Совсем ненадолго.

Девочка набирает вес, а я не молодею. Сколько еще времени я смогу вот так носить ее на себе? Врач советует мне беречь спину, но ему легко говорить — не он растит больного ребенка. У Луи, конечно, сил побольше, но малышка предпочитает мои руки.

Жюльетта укладывает свою ношу на серое одеяло — она купила его когда они с Луи отправились в свадебное путешествие. Потом все их маршруты ограничивались Бель-Илем, старая палатка и сегодня лежит свернутой в углу садовой пристройки. Он взял меня зa руку и повел к своей машине.

— Я скоро вернусь. Не забудь про суп.

— Можно подумать, я хоть раз, с самого дня нашей свадьбы, об этом забыл, — щелкая секатором, бормочет Луи.

Жюльетта садится на велосипед и едет в деревню. Ей машут в знак приветствия, здороваются. Почему они все так странно на меня смотрят? Я обычная бабушка, отправившаяся по делам на почту. У дверей отделения Жюльетта узнает велосипед Габриэль: когда-то она учила ее сына, а потом, когда у той умер муж, послала на похороны цветы. Они почти приятельницы, хотя ни разу не были друг у друга в гостях. Принимать у себя людей — недешевое удовольствие, и, если все начнут звать соседей на ужин, недолго и без штанов остаться. Мне никогда не понять, что за радость смотреть, как едят другие. Тут уж одно из двух — либо разговаривай с набитым ртом, либо молчи, но так никакой беседы не выйдет.

На почте пусто, а Габриэль стоит спиной к двери. Жюльетта делает вид, что не заметила ее, и с непринужденным видом направляется к минителю.[1] Инструкции просты. ИМЯ… ЛЕБЛОН. Жюльетта печатает, близоруко щурясь, она забыла дома бифокальные очки. РОД ДЕЯТЕЛЬНОСТИ… Боже, да не знаю я, чем он занимается. К чему столько вопросов? Мне просто нужно узнать… АДРЕС… Господи, да ведь это я и хочу выяснить! Этот автомат — совершенно бесполезная вещь, раз задает мне именно те вопросы, которые я сама собиралась ему задать.

— Глядите-ка! Никак, Жюльетта! Что ты здесь делаешь?

Черт возьми! Любопытная тварь! Пытается прочесть слова на экране.

— Ищу сведения насчет водопроводчика.

— Ты больше не зовешь Метера?

Ну надо же! Во все сует свой нос!

— Это, конечно, не мое дело, но, если тебе нужен водопроводчик, ты не с того конца взялась. В графе «РОД ЗАНЯТИЙ» напечатай «ВОДОПРОВОДЧИК».

Мысленно проклиная Габриэль, Жюльетта букву за буквой набирает название одной из тех профессий, представителем которой она в последнюю очередь хотела бы видеть свою девичью любовь. Впрочем, в конце концов, почему бы и не водопроводчик? Глупых профессий на свете нет, пусть даже одни выглядят интеллигентнее других.

— Послушай, Жюльетта, если не укажешь адрес, вряд ли найдешь своего Леблона.

Габриэль говорит слишком громко, но на почте кроме них двоих все равно никого нет. Моего Леблона! Да что она себе позволяет!

— Ты не знаешь, где он живет? Ладно, ничего страшного, смотри, как это делается. Я набираю имя и получаю список всех Леблонов департамента. А имя ты случайно не помнишь? Это позволило бы сузить круг поиска. Хотя конечно, откуда тебе знать его имя. Пьер? Хорошо. Попробуем на Пьера.

ПОИСК

СОВПАДЕНИЯ ИМЕЮТСЯ, НО С ДРУГИМИ ИМЕНАМИ

— Ты уверена, что он Пьер?

Жюльетту так и подмывает послать Габриэль ко всем чертям, но нет никого прилипчивее и опаснее деятельных людей.

— Расширить поиск на соседние департаменты?

— Нет-нет, спасибо.

— Знаешь, Жюльетта, ты, конечно, вольна поступать как хочешь, но лучше найти местного. Не придется оплачивать дорогу.

— Ты права, Габриэль. Так я и поступлю.

Ну вот. Первая трудность — и я уже сдалась. Всегда так было, в этом заключается драма всей моей жизни. Люди называют меня сильной, храброй, даже героической женщиной. Настоящей святой — из-за малышки. Да не будь я олицетворением трусости, не проморгала бы ту жизнь, о которой мечтала. Я слишком рано опустила руки — верх несчастья для начинающей пианистки! Но Жюжю наверняка описала это гораздо лучше меня.

* * *

Не понимаю, что произошло. Мое платье было три недели как готово, и я уговорила маму сделать рукава достаточно короткими, чтобы члены жюри оценили красоту моих рук. Когда глаза радуются, ухо не так придирчиво. Я знала наизусть два этюда и научилась весьма ловко скрывать с помощью педали неуверенное исполнение тремоло в конце сонаты. Даже Мадемуазель Берье ни к чему не могла придраться. Она была лучшим репетитором, которого удалось нанять на выделенные мамой деньги. Она заставляла меня играть труднейшие этюды Черни, чтобы раскрепостить пальцы и отработать технику исполнения: без этого, по ее мнению, меня ждал неминуемый провал. Ради подготовки к конкурсу я пошла на огромные жертвы: почти никуда не ходила, тратила сэкономленные за год карманные деньги на разные кремы для рук и даже… как признаться самой себе в подобном ужасе?.. Ладно! Буду честна и покаюсь. Я уговорила кузину Луизу — ей двадцать два, и она живет одна — получать на свой адрес письма Пьера: подозреваю, что мама вторгается в мою личную жизнь и читает его послания. Тем летом мы влюбились друг в друга с первого взгляда, расставание вышло душераздирающим, и Пьер пообещал писать. Первая весточка пришла только в декабре — у него была бездна работы, но те одиннадцать писем, которые написала я, убедили его в неизменности моих чувств, и он не слишком скучал. Это может показаться странным, но мужчины и правда совсем по-другому относятся к таким вещам. Мы слишком чувствительны и переживаем из-за мелочей, которых они даже не замечают. Мама, например, однажды расплакалась только из-за того, что она перекрасила волосы, а папа никак не отреагировал. Я-то как раз считаю, что он проявил редкую деликатность, не сказав, что с рыжими волосами лицо у нее стало мертвенно-бледным. Я уверена, он любит ее — с волосами или без них. Мама рассердилась, когда я ей об этом сказала, просто вышла из себя. Впрочем, она всегда была ко мне несправедлива. По вернемся к Пьеру. Я была так поглощена занятиями, когда пришло его первое письмо, что ответила только через неделю — коротко, но страстно. Четыре дня спустя, в новом послании, он осыпал меня упреками, чем ужасно расстроил. Я сделала попытку объясниться, рассказав об уроках игры на фортепьяно и пообещав любить его вечно. Он либо страшно разозлился, либо совершенно успокоился, потому что не писал мне целых два месяца. В мае я послала ему приглашение на прослушивание в зале Плейель — своего рода репетицию перед конкурсом, — добавив от руки, что буду счастлива, если он приедет в Париж. Я знала, что Пьер обожает всякие светские развлечения, и сообщила, чуточку опережая события, что мама собирается организовать у нас дома коктейль и завтрак. Я и сегодня не осмеливаюсь вспоминать, чтó он мне ответил. Я была в ужасе и немедленно сожгла письмо. Не уверена, кстати, что правильно поняла содержавшиеся в нем намеки. Пьер написал, что мне бы следовало пообещать ему удовольствия иного рода, чтобы заставить совершить такую поездку, и что он не имеет ни малейшего намерения делить меня с моей «драгоценной публикой» — ни сейчас, ни в будущем. Я очень расстроилась, но никогда не забуду, что впервые в жизни мужчина предложил мне выбирать между ним и музыкой. Жестокая дилемма! Проплакав две ночи, я решилась пожертвовать своим счастьем во имя призвания и дочерней любви. Мама не пережила бы, откажись я от карьеры пианистки: слишком много денег было потрачено на мадемуазель Верье. Программки уже напечатали, ткань на платье заказали, так что выбора у меня не было. Дa и существует ли он вообще, этот выбор жизненного пути?

Теперь-то он у меня есть. Я с таким треском провалилась на конкурсе, что на всех моих надеждах, сделать однажды блестящую карьеру можно поставить жирный крест. Я не прошла даже первый тур: нога тряслась, соскальзывала с педали, я не доиграла сонату, покинула зал в рыданиях, наверняка утопилась бы в Сене, если бы не мамины утешения и поддержка. Для поднятия бодрости духа она предложила отправиться в Café de la Paix. Ни одна девушка не упустит шанса поесть мороженого на террасе знаменитого заведения, особенно если на ней новое, прекрасно сшитое платье. Мама была так мила со мной, что нас наверняка принимали за двух подружек из высшего общества. Мы решили уволить мадемуазель Верье — за некомпетентность и вред, нанесенный таланту, но моя вера в призвание была подорвана. Мама считала, что это даже к лучшему: невозможно воспитывать детей, разъезжая с концертами по миру. Да какие дети? И речи быть не может о такой обузе, которая навечно привяжет меня к дому! Честно говоря, единственное, чего я страстно хочу, — это жить необыкновенной жизнью. Я почти готова обойтись без музыки — пусть только кто-нибудь скажет, что есть и другие способы жить «не как все».

Я буду страшно разочарована, если к сорока годам ничего не добьюсь! Слава богу, я все еще верю в свою счастливую звезду. Но не в карьеру пианистки.

* * *

Пока живешь, надеешься, говорит себе Жюльетта. Но если надежды больше нет, что остается? Анна наконец уснула и проспит всю ночь. Что ей снится? Жюльетта предпочитает не думать о будущем внучки. Когда я стану слишком стара, чтобы носить ее на руках, придется доверить заботу о девочке кому-нибудь другому. Если я заговариваю об этом с Луи, он бурчит, что у малышки, между прочим, есть родители. Мать и отец, с которыми она прожила всего два года, Луи. Об этом ты не забыл? Бабетта была слишком молода, чтобы вынести на своих плечах груз ужасного несчастья. Ты ведь сам понимаешь, Луи, мы сделали то, что сделали, не только ради Анны, но и для Бабетты. Наша дочь имеет право на нормальную жизнь. А без нашей помощи она поставила бы на себе крест в двадцать лет. А моя жизнь? Она давно проиграна, и виновата в этом я одна. Так что бедой больше, бедой меньше…

Если бы Жюльетта и впрямь окончательно смирилась, то не задержалась бы этим утром перед зеркалом у туалетного столика. Луи еще не принес ей поднос с завтраком. До половины восьмого он возится в саду, а к ней в комнату поднимается без четверти восемь. На часах семь, почта еще не открылась. Слишком рано для расширения поиска в соседних департаментах, а если понадобится — то и по всей Франции. Если он жив, должен быть способ его разыскать. А с чего ему умирать? Нужно бы поухаживать за кожей, да и волосы привести в порядок. Я не уродина, но мне неведомы тайные ухищрения, делающие женщин красивее. У меня попросту никогда не хватало на них времени. Небесные создания из глянцевых журналов взяли надо мной верх еще до начала схватки. Висящие в шкафу платья давно вышли из моды, хотя Жюльетта каждый сезон укорачивает или надставляет свои наряды, уступая — только в этом! — веяниям моды. Какое же ей надеть, если вдруг…

— Уже встала? — удивляется Луи.

Семь тридцать. Луи тоже нарушил заведенный распорядок дня. На подносе, как всегда по утрам, стоит чашка горячего цикорного напитка, на блюдечке — два тоста без соли, вот только сегодняшнее утро не похоже на все остальные. Что-то в их доме разладилось — и вовсе не часы.

Самое простое решение — отправиться в девять на рынок, а по дороге завернуть на почту.

— У нас маловато овощей на вечер. Я съезжу на рынок, — объявляет Жюльетта, удивляясь самой себе: и как это ей удается сохранять в разговоре с Луи обычный спокойный тон.

— Я уже все купил, — отвечает Луи. — Ты же знаешь — я должен успеть на рейс в восемь тридцать.

Обследования! Жюльетта напрочь забыла об обследованиях. А ведь как расстроилась, когда доктор объявил, что Луи нужно съездить на континент, сделать рентген и сдать анализы. Он сильно кашляет по утрам и совсем потерял аппетит. Не хочу, чтобы с ним случилась беда. Я очень к нему привязана, к моему Луи, пусть даже он никогда не заставлял меня мечтать. В нашем возрасте это неважно. Мы не нуждаемся в страсти. Если получается жить вместе, не слишком себя насилуя, уже хорошо.

Обследования… А кто присмотрит за Анной? И речи быть не может о такой обузе, которая навечно привяжет меня к дому. Жюльетта чувствует подступающие к глазам слезы. Она пригвождена к собственному дому, ну что за несправедливость! Я буду страшно разочарована, если к сорока годам ничего не добьюсь. Возможно, завтра мне достанет храбрости отправиться туда.

— Не волнуйся, — успокаивает ее Луи: он, как обычно, ничего не понял. — Я доживу до ста лет. Но…

Луи колеблется, он даже слегка покраснел.

— Выбрось все из головы. Не хочу, чтобы ты изводила себя мыслями до самого вечера.

Он прав, Луи. Я не могу провести весь день в мучительном ожидании — нужно ведь и белье погладить, и паркет натереть, и Анну обиходить!

Телефон. В такой час это может быть только Бабетта. Она звонит им каждый четверг, перед уходом на работу. Луи снимает трубку, хмурит брови:

— Водопроводчик? Я не в курсе. Передам ей. Хотите с ней поговорить?

Жюльетта вырывает у него трубку:

— Габриэль? Я не могу сейчас занимать телефон, жду звонка от дочери.

— Что это за история с водопроводчиком? — спрашивает Луи. — Она что, хочет навязать тебе услуги своего зятя?

— Понятия не имею, — вздыхает Жюльетта. — Габриэль постарела и то и дело все путает.

За последние десять минут она солгала дважды — а за всю предыдущую жизнь едва ли раз пятнадцать! Телефон снова звонит. Выходит, за сегодняшнее утро Жюльетта сказала неправду всего раз, а это уж никак не привычка.

Глава 2

Бабетта, как всегда, торопится. Жюльетта представляет себе, как дочь забрасывает детей в школу по дороге на работу и до вечера наглухо закрывает дверь между семьей и «карьерой». Это ее словечко — «карьера». В молодости я рассуждала так же.

Как-то раз Анна приболела, и Жюльетта позвонила дочери в офис. Что я могу поделать, бедная моя мамочка? — ответила ей Бабетта. Ты в Бель-Иле, я в Париже. Как все это ужасно! Начинай я с чистого листа — ни за что не завела бы детей! Будь у меня вторая попытка…

Никто не пишет свою жизнь сначала на черновике, подумала Жюльетта. Ладно, заботы и неприятности — мое дело.

Сад ничуть не изменился. Еще вчера Жюльетта ласкала взглядом старые кусты роз и выцветшие гортензии. Она позволила себе это маленькое невинное удовольствие, мгновение отдыха между двумя охапками белья, которое ей предстояло развесить. А сегодня она замечает лишь растрескавшийся асфальт дорожки и не чувствует терпкого аромата ноготков, — Луи упорно их сажает, хотя Жюльетта ненавидит эти плебейские оранжевые цветы. Из-за вишневых деревьев несет клозетом — если подумать, «амбре» деревянного «храма нужды» напоминает запах ноготков. У двери будки стоят туалетные ведра: старое, из крашеной жести, и желтое пластиковое, — на ночь их заносят в дом, а утром выливают.

Я хотела бы стать пролетевшей над оградой птичкой. Или мячиком, который мальчишки забросили во двор к соседям, да так о нем и забыли. Снова мечтаешь, бедняжка Жюльетта! Они затерялись в далекой дали, сладкие мечты о свободе! Но шляпная картонка все еще хранит твои самоотречения. И ты будешь каждый день возвращаться на чердак, пусть даже это причиняет тебе боль. Станешь ходить туда и пробуждать утраченные иллюзии, расковыривать рану, оплакивать ту женщину, которой хотела стать, но так и не стала.

Маленький бутон не расцвел. Однажды, весенним днем, он пожух между ладонями, излучавшими обманчивое тепло.

Луи вышел из дома заранее, зажав в руке направление на обследование. Тергалевые брюки с безупречной складкой, серо-бежевая ветровка на молнии, черно-серая кепка, мягкие мокасины на микропоре. Безупречен. Жюльетта за этим следит. Вернется он в лучшем случае после обеда. В больницах вечно приходится ждать — Луи говорит, что из-за этого у него и поднимается давление. Луи любит говорить о своих болячках. Он получает от этого не меньшее удовольствие, чем от расчесывания комариных укусов или чистки ушей.

Сначала врач заподозрил у него рак. Боже, вот это тема для беседы! Медицинские термины, названия обследований, возможные осложнения — он обсасывал их, как самую сладкую сладость! Но доктор ошибся. Луи дулся целую неделю — и впрямь поверишь, что он мечтал лечь на операцию!

Пусть уж у него хоть что-нибудь обнаружат, думает Жюльетта. В качестве утешительного приза. У меня нет времени на мысли о собственном здоровье. Болезни Анны с избытком хватает на двоих, так-то вот!

Ей придется посадить Анну в коляску и взять с собой в деревню, если она хочет расширить поиск на соседние департаменты. Уже лет семь Анна выглядит не прелестной болезненной девчушкой, а настоящей умственно отсталой, и Жюльетта старается не выставлять на всеобщее обозрение предмет своего отчаяния.

— Мы отправимся на прогулку. Да, сейчас, немедленно. Позавтракаешь позже, когда нагуляешь аппетит.

Прекрасные живые глаза Анны освещаются улыбкой. Она понятия не имеет, что такое аппетит. Зато обожает прогулки.

На улице все выходит проще, чем ожидала Жюльетта. Она бы не перенесла любопытных взглядов прохожих, но они столкнулись лишь с опасливым безразличием. Даже Габриэль мгновенно отвела взгляд, словно Анна внезапно стала невидимкой, а коляска превратилась в банальную магазинную тележку. Забавно, как две пары колесиков выталкивают вас на обочину жизни.

Я почти готова обойтись без музыки — пусть только кто-нибудь скажет, что есть и другие способы жить «не как все». Бог мой! Если бы Анна могла прочесть мои мысли! Что такое? Габриэль дергает меня за юбку. Ну почему именно сейчас, когда я сделала запрос на соседние департаменты…

— Скажи-ка, Пьер Леблон, которого ты ищешь, не тот ли это красавчик, что когда-то хороводился с Мари Бурде?

Даже в тот день, когда Жюльетту укусила гадюка, она не стискивала зубы с такой силой, как в это утро. Она чувствует, что краснеет, и злится на себя — в ее-то возрасте! Спасительница Анна! Она икает, срыгивает и роняет голову на впалую грудь. Жюльетта стремительно наклоняется, вытирает ей рот, все будет хорошо, мой птенчик.

— Он, конечно, вряд ли стал водопроводчиком, — не отстает коварная Габриэль. — Но какое совпадение! Представь себе — он только что выкупил дом своей бабушки. И въехал на этой неделе!

В голосе Габриэль звучат торжествующие нотки поборницы справедливости. Жюльетте больше нечего делать на почте. Да и Анну нужно переодеть.

* * *

Некоторые люди после смерти причиняют окружающим неудобств больше, чем при жизни. Например, мой брат. Все думали, что он ушел на рыбалку, а потом нашли его повесившимся в гараже. На прошлой неделе. Я ужасно корю себя за его смерть. Я всегда избегала брата и теперь с печалью в душе вынуждена признаться, что он был мне неприятен. Я не хотела никуда ходить вместе с ним — он так нелепо размахивал руками и все время дергался, а в уголках рта у него вечно выступала белая пена. Я не умела быть хорошей сестрой, но часто клялась себе, что научусь. Потом… Позже… И вот теперь он мертв. Никакого «потом» не будет. Сегодня брата похоронили. Мама то и дело всхлипывает, папа словно онемел, а я не могу плакать. Наверное, я чудовище.

На выходе с кладбища ко мне подошел Пьер Леблон — выразить соболезнования. Он на мгновение прижал меня к себе, и мне стало так хорошо! Какая гнусность — флиртовать в подобных обстоятельствах. Никогда себе этого не прощу.

В доме очень гнетущая атмосфера. Каждый из нас старается быть тише воды, ниже травы. Мама считает, что я убита горем, а на самом деле мне просто не по себе. Смерть прошла совсем рядом, унеся моего родного брата. Все теперь будет иначе. Даже занятия. Где взять силы, чтобы работать во имя будущего, в котором не можешь быть уверен? После самоубийства Мишеля я перестала верить в свое бессмертие и каждый вечер, засыпая, боюсь, что завтра не настанет. И строить планы тоже боюсь. Ведь еще утром, в день своей гибели, мой брат о чем-то мечтал…

Никто не знает, почему он убил себя. Кроме меня. Во всяком слугае, я догадываюсь о npuчинах. Он слишком рано осознал, что мечты никогда не осуществляются, а жизнь — вовсе не гигантский рог изобилия, набитый подарками. Все в этом мире случайно. Он умер, потому что отвергал заурядную жизнь и был слегка сдвинутым.

Для меня все кончено. Я больше ничего не жду. Я смирилась. Предпочитаю жить серенькой жизнью, чем не жить вообще.

Идет дождь, скоро наступит ночь. Под землей, должно быть, очень холодно.

* * *

Печаль пришла позже. Соткалась из воспоминаний и вечно приукрашиваемого образа покойного — так птица на веточке вьет свое гнездо. Из нежеланного брат превратился в незаменимого. Жюльетта выстроила свою жизнь вокруг его отсутствия.

Каждое воскресенье, взяв лейку и немного рассады в пластиковом пакете, Жюльетта отправляется на кладбище. На этой могиле не прорастает ни цветок, ни даже травинка, но Жюльетта не сдается, пытаясь искупить все, чего не сделала для Мишеля при жизни, этим заведомо обреченным на неудачу «садоводством». Мишель отвергает ее дары. Он и под могильной плитой дуется на сестру. На памятнике выгравированы имя и даты: МИШЕЛЬ КАЛЬВЕР, 1937–1954. Рядом — детская могила. Шарль, погиб в два года, попав под машину. Мамин братик. Над этой семьей висит проклятие: каждое новое поколение оплакивает смерть ребенка. Некоторые люди после смерти причиняют окружающим неудобств больше, чем при жизни. Шарль… Мишель… Скоро наступит черед Анны… Пусть… Даже доктор намекает, что так будет лучше для всех.

Если бы не эта могила, я, наверное, не вернулась бы в Бель-Иль после смерти бабушки. Луи не наткнулся бы на меня, когда я плакала, присев между двумя горшками хризантем, и не сделал бы мне предложение. Возможно, я даже вкусила бы крохи той блестящей жизни, о которой столько мечтала до самоубийства Мишеля. Вот так смерть определила мою жизнь. Я больше не осмеливаюсь строить планы. Упаси Господь! Я слишком занята с утра до самой ночи, чтобы думать о завтрашнем дне.

Жюльетта не любит «впадать в минор», как она это называет. Она никогда не жалуется, хотя причин более чем достаточно. Она несется вперед, надеясь, что несчастье больше ее не настигнет.

Она делает ямку в посыпанной галькой земле и закапывает в нее черенки, поднимается, чтобы набрать в лейку воды, и тут замечает мужчину в сером костюме. Вид у него слегка растерянный. Элегантный — возможно, даже чуточку слишком элегантный для Бель-Иля. В руке он держит завернутую в целлофан гортензию — эта оранжерейная уродина зиму точно не переживет.

— Извините, мадам. Вы местная? Я… Это смешно… я ищу могилу матери. Бог знает сколько лет здесь не был! Склеп Леблонов, случайно не знаете, в какой он стороне?

Жюльетта роняет лейку, забрызгав брюки и туфли мсье.

— Пьер…

Она произносит это имя голосом, которого сама не узнает. Таким нежным, таким молодым.

Мужчина отряхивает воду с одежды и замаранных туфель, взгляд у него удивленный. Жюльетта вдруг вспоминает, как пятнадцатилетней девочкой заляпала мороженым сандалии, и смеется. И смех у нее совсем юный, вы только подумайте!

— Мы знакомы? — с осторожной учтивостью интересуется он.

Это он. Теперь я совершенно уверена. Конечно, он меня не узнает. Морщины, седые волосы! У него, кстати, тоже, но мужчин это портит куда меньше. У него все та же гордая осанка. Да и взгляд не изменился.

Ладно. Он задал вопрос, и мне, вероятно, следует ответить. А можно извиниться за свою неуклюжесть и сделать вид, что я обозналась.

— Я — Жюльетта Кальвер.

Ну вот, я это сказала. И даже голос не дрогнул. Наверное, морщины придают больше уверенности в себе, чем растущая грудь.

В ответ — только молчание. Информация пока не добралась до хранилища воспоминаний о молодости. Он качает головой, глядя на эту согбенную годами женщину. Имя о чем-то ему говорит, но лицо… Нет, абсолютно ничего.

— Жюжю!

Жюльетта произносит это имя, как выкладывают последний козырь.

— Жюжю! — повторяет он, не веря своим ушам. — Боже мой! — Он тоже смеется, потом смущенно умолкает. — Невероятно, — шепчет он.

Достает пачку сигарет, закуривает. Жесты не изменились. Жюльетта едва смеет дышать.

— Твой брат, — бормочет он, кивнув на могилу Мишеля.

Она вспоминает его объятие в день похорон.

— Я покажу, где лежит твоя мать.

Он следует за ней между надгробиями, останавливается, заметив знакомые имена, удивляется встрече в саду камней с друзьями юности, которые состарились без него. Жюльетта втягивает живот, подбирает зад. Слишком поздно, старушка. Или слишком рано. Я не успела подготовиться к этой встрече. Я так о ней мечтала, а теперь вот сама не знаю, радоваться или горевать. Почему он молчит?

— Здесь.

Мари Леблон. Спесивая буржуазка, уничтожавшая меня своим презрением. Она все так же злобно смотрит на меня с фотографии на мраморной плите, но я теперь старшая, так что… Я намного пережила возраст, в котором она умерла, — очко в мою пользу! В некотором смысле я больше преуспела.

Он кладет гортензию на могилу, на мгновение замирает в скорбной позе — и тут же поворачивается спиной к могиле матери. Простой визит вежливости.

— Ты живешь здесь?

Она бормочет, что да, ну, не на кладбище, естественно, а в фамильном доме. Ей трудно восстановить нить прерванного разговора. Он ей в этом не помогает. Говорит, что решил поселиться в Бель-Иле и что они наверняка еще не раз увидятся.

— Ты все еще замужем за… Боже, да как же его звали?

— Луи. Он очень болен. Рак легкого.

— Сожалею, — говорит он, но звучит это не слишком убедительно.

Жюльетта отвергает сочувствие взмахом высохшей руки. Про рак она только что все придумала. Ну, скажем так: поторопила события, ведь результаты анализов еще не пришли. Неужто она пытается дать понять этому мужчине, что он всегда может ею располагать? Брось, Жюльетта, не обманывай себя! Вишневый сад отцвел, остались одни высохшие косточки.

Он предлагает выпить по стаканчику, она не раздумывая соглашается. Пластиковые столы и клекот электрического бильярда — «Спортивное» кафе ничуть не изменилось со времен их молодости. Тогда Жюльетта пробиралась по стеночке, чтобы увести домой отца. Больше она здесь не бывала и даже не знакома с хозяином. Она неловко протискивается между банкеткой и столом, оранжевый кожзаменитель больно царапает голые ноги. Люди вокруг о чем-то вполголоса болтают, но она слышит только этот голос, шепчущий волшебные слова: «Глаза у тебя остались прежними!»

* * *

Мама продала пианино. Его место заняла фисгармония, но это совсем другое. Все теперь другое. Я то смеюсь, то плачу, я совершенно не в себе — и сама не знаю почему. Я больше ни в чем не уверена. Мои мысли уподобились песчаным дюнам, которые рассыпаются при малейшей попытке придать им правильную форму. Мне скучно. Я ничего не хочу. Ничего.

Неужели жизнь — это то жалкое существование, которое я влачу день за днем? О таком нужно предупреждать заранее, в самом начале пути. Когда ничего не ждешь, не можешь почувствовать разочарования. Дa нет, наверняка есть что-то другое, но что?

Если бы только он мне писал! Но я его разочаровала. Теперь он знает, что я обычная, посредственная девица, да и семья у меня более чем заурядная.

Пригласив его в гости, я собственноручно нарезала для себя розог. Мне казалось, что новый диванчик создаст благоприятное впечатление, несмотря на коллекцию кукол в народных костюмах, которая наверняка бросится ему в глаза прямо с порога. Эти «сувениры» мои родители навезли в те далекие времена, когда путешествовали по стране, то есть до моего рождения, до появления «лишнего рта», обузы. Однажды я спросила у мамы, как эти уродцы могут напоминать пейзажи тех красивых мест, куда они с папой совершали романтическое паломничество. Она ответила, что во мне нет ни капли уважения ни к чему на свете и что я бесчувственная, если не способна понять, как много эти куклы для нее значат.

Итак, жалкие оборванки со всей Франции, из Эльзаса, Прованса, Франш-Конте, и даже испанка с кастаньетами — это был почетный караул, встречавший моего возлюбленного. Дo чего же мне было стыдно! Но я надеялась на мамин кулинарный талант. Моему отцу пришла в голову «счастливая» мысль отправиться вместе с братом на похороны какой-то дальней кузины, что позволило мне навести порядок в доме, а в воскресенье выставить на стол парадный сервиз. Мама ворчала, что не видит смысла так выкладываться ради человека, с которым я познакомилась на каникулах. Сами понимаете — она ничего не знает о характере наших с Пьером отношений.

Мы не виделись с самого лета. При расставании я отлично выглядела: загар мне всегда шел, а ореол артистического призвания добавлял загадочности. Теперь, после провала на конкурсе, — я, кстати, так и не осмелилась ему в этом признаться — вид у меня был просто ужасный. Но Пьер не выказал ни малейшего интереса к важнейшему событию моей жизни и ни о чем меня не спрашивал.

Положение спасла моя кузина. Бланш следит за модой, хорошо одевается и всегда готова выручить меня красивым платьем, туфлями и даже бельем, которое я вряд ли когда-нибудь осмелюсь надеть.

В пятницу вечером я облачилась в муслиновое платье цвета морской волны со скромным вырезом — таким скромным, что удовлетворил даже мамины пуританские понятия о приличиях. Бланш причесала меня и так умело подкрасила, что румянец на щеках выглядел естественным. Все складывалось как нельзя лучше в этом пусть и несовершенном, но вполне терпимом мире.

Пьер явился с пятнадцатиминутным опозданием, отдав дань политесу, как тонко прокомментировала мама. Откланялся он, правда, сразу после кофе, — полагаю, просто хотел максимально сократить наши с ним мучения.

Ему с первого взгляда не понравилась наша квартира, и он даже не попытался это скрыть, в разговоре не пожелал быть любезным с моей несчастной мамой, а те несколько минут, что мы пробыли наедине, вообще стали настоящей катастрофой.

Мама простодушно предложила мне показать гостю мою комнату. Я покраснела, но она сразу же ушла на кухню и ничего не заметила. А она не ханжа, твоя мамаша, шепнул Пьер. Это у вас семейное? Так и отхлестала бы его по щекам!

Настоящая девичья спаленка! (Пьер поджимает губы.) Все еще спишь в обнимку с плюшевым мишкой?

Мне вдруг становится стыдно за выцветшие обои в мимозовых ветках, за безвкусную, купленную по случаю мебель, которая не стала выглядеть лучше даже после того, как я собственноручно выкрасила ее в белый цвет. Ну почему Пьер обращает внимание на все эти свидетельства нашей «честной» бедности, вместо того чтобы смотреть на меня? Я живу в этой обстановке с детства и в силу привычки люблю ее, но Пьер выглядит тут совсем другим человеком. Не молодым красавцем, по которому я обмирала на пляже, а маленьким избалованным снобом, незваным гостем.

— Тут ты спишь? — спросил он, кивнув на мою старую кровать с жалким покрывалом из потертого бархата.

— A ты как думаешь?

Я хотела произнести это ледяным тоном человека, живущего в стесненных обстоятельствах и не находящего в этом ничего особенного, но едва не разрыдалась, как маленькая униженная девочка.

Пьер попытался поцеловать меня, как будто хотел загладить проявленную жестокость, вот только некоторые поцелуи напоминают скорее приказ, чем нежную просьбу. Я не сопротивлялась, но, когда он запустил руку мне под платье, я запаниковала и содрогнулась от отвращения. Я чувствовала себя служаночкой, которую требушит хозяин дома, гордость моя была оскорблена, но умелые пальцы Пьера у меня между ног готовы были вот-вот преодолеть последнее сопротивление. Господи, как же я ненавижу свое тело, не желающее подчиняться разуму! Мама идет! Я оттолкнула Пьера со злостью и сожалением. Бедная крошка! Ты все еще… И принимаешь себя за настоящую женщину! Даже пощечина не ранила бы меня сильнее. Я вышла из комнаты, постаравшись сохранить достоинство, и в этот момент мама позвала нас к столу.

* * *

Я умирала от желания позволить ему все, но была очень гордой, а его грубость меня шокировала. Глаза у меня остались прежними, думает Жюльетта, стараясь не смотреть, как Луи лакает свой суп. Он овдовел, и мы снова увидимся. Если я найду время для встречи. Господь милосердный, пошли мне лучик света в этой жизни, исполненной лишь чувством долга и самопожертвованием! Внезапно терпение у нее истощается — она больше не может выносить звуки, издаваемые старческим ртом мужа, они выводят ее из мечтательности.

— Давление растет, — говорит Луи, — посмотри на барометр.

Часы в столовой отбивают половину седьмого.

— В Париже всю неделю идут дожди. Пусть только Бернар посмеет теперь сказать, что Бретань — самое дождливое место во Франции, уж я не смолчу.

Жюльетта содрогается от одной только мысли об этом. Погода — главная тема бесед — и, естественно, раздоров! — между Луи и зятем. Чем больше Бернар чувствует себя обязанным тестю и теще за то, что они делают для Анны, тем сильнее он на них злится. Благодарение Богу, до Рождества они не увидятся.

Анна дремлет на диване с красно-белой, в тон клеенке, обивкой. Даже во сне тело ее не расслабляется. Время от времени бесплотная рука поднимается и тут же падает. Что ей снится? Слезы туманят взор Жюльетты. Я была в ее возрасте, когда Пьер впервые меня поцеловал…

— Что-то не так? — мягко интересуется Луи, который, как обычно, ничего не понял.

К чему отвечать «ну что ты», когда душа переполнена болью и тоской? Не верю, что жизнь может быть тем жалким существованием, что я влачу день за днем. И напрасно не веришь! Много же времени тебе понадобилось, чтобы осознать это.

— Все не так! — отвечает она.

Ну вот, она наконец-то смогла это выговорить. И происходит нечто немыслимое: Жюльетта бросает салфетку в лицо Луи и в слезах выбегает из-за стола.

* * *

«Все не так!» Вот что я хотела бы сказать маме, прежде чем упасть в ее объятия в поисках утешения. Почему мне запретили горевать? Почему, вспоминая родителей, я чувствую стыд? Все фотографии Мишеля исчезли на следующий же день после его смерти. Вопросы останутся без ответов. Какое право я имею нарушать новый уклад жизни?

Впрямую мне, конечно, не запрещают грустить. Никто никогда ничего подобного не говорил. Но стоит один раз перехватить потерянный взгляд моей матери, чтобы понять: говоря о своих страданиях, я только умножаю ее печаль. Значит, если я действительно ее люблю, то не должна терзаться, потому что ей больно видеть. Нам не впервой. После катастрофы с конкурсом она сказала: «Я никогда не оправлюсь от этого провала!» И мне пришлось «спрятать в карман» собственное разочарование и скрывать от нее свою боль, чтобы не огорчать ее еще сильнее!

Я даже не могу попросить простого совета касательно моего будущего — мама немедленно заподозрит, что я слишком тревожусь. Прояви я хоть малейший интерес к молодому человеку, она тут же решит, что мне уготованы любовные горести и обман. Я должна быть совершенно прозрачной и катиться по накатанным рельсам. Не заноситься в мечтах слишком высоко, чтобы не испытать разочарования. Сделать выбор в пользу маленькой, ограниченной жизни. Господи! Дa разве это возможно — смириться, скукожиться, спрятаться от мира, когда тебе нет и двадцати?

П. Л. написал мне. Дань вежливости, дежурные соболезнования. Я не стану отвечать. Не хочу больше быть влюбленной дурочкой. Любить — значит заведомо соглашаться тысячу раз умереть душой, потеряв близкого человека. Подобный риск не для меня. Даже если речь идет о любви к себе самой. Мне нужно забыть о себе. В Индии монахини заботятся о несчастных детях, разделяя их нищенскую жизнь. Я решила присоединиться к ним. Сегодня вечером скажу об этом родителям.

* * *

Сестра Жюльетта из Ордена Младенца Иисуса! Сидя на сундуке посреди серебристого от пыли чердака, Жюльетта снова погружается в былые неудовлетворенные желания. Наивная моя Жюжю, кого ты надеялась обмануть своим миссионерским порывом? Никому не дано реализовать себя через отчаяние других людей. Будь это так, не существовало бы ни подлинного великодушия, ни альтруизма. Ее замысел был похоронен, даже не начав осуществляться. Мама сказала, что умрет, если дочь ее покинет. Что нужно сначала навести порядок в собственном доме, а уж потом метаться по миру. Что маленькие сиротки ничего от меня не ждут, ведь они и понятия не имеют о моем существовании. А вот она, моя мать, так во мне нуждается, что умрет, если я уеду. Что она от этого умрет! Что она от этого УМРЕТ! Ясно? И я осталась. Что не помешало ей умереть.

— Бабуля!

Луи зовет. Черт! Всю жизнь я «обслуживала» других. Намертво связанная обязательствами, которые сама же для себя и придумала.

— Бабуля! Телефон!

Пьер! — понимает Жюльетта, обзывая себя идиоткой. Ну-ка, успокойся, сердце, а то бьешься так, что мне больно. Держи себя в руках, Жюжю, твое время прошло.

Это действительно Пьер. Он извиняется, просит прощения за то, что побеспокоил. Да никоим образом! У меня не было никаких важных дел.

Ах да… Работа в саду, но это скорее епархия Луи, у меня только «совещательный голос». Сегодня после обеда? Жюльетта размышляет, прикидывает. Глажка, Анна, овощи для супа — у нее полно работы. Вот именно, полно работы! Договорились. Я буду после трех.

Она вешает трубку, щеки горят румянцем. Они не виделись с той встречи на кладбище, со свидания в баре, где он сказал ей про глаза, но она не переставала о нем думать. И даже позволила себе помечтать: оба они снова молоды и на сей раз не упустят свой шанс. Много лет назад он предложил поехать в Венецию, она ответила, что прежде следует пожениться. Он обозвал ее холодной и расчетливой бакалейщицей, готовой торговаться за свою девственность, чтобы уступить самому щедрому, она обвинила его в том, что он хочет воспользоваться ее невинностью и обмануть. Они расстались и не возненавидели друг друга только благодаря вмешательству матерей. Он уехал. Ее попытка присоединиться к нему окончилась крахом.

А если бы он сейчас предложил уехать в Венецию? У меня больше нет времени откладывать счастье на завтра. Несчастная безумица! Радуйся, что он соблаговолил хотя бы взглянуть на руины твоей молодости. Не заноситься б мечтах слишком высоко, чтобы никогда больше не разочаровываться.

Анна хрипит, уставившись в потолок. Уже два дня ей трудно дышать. Жюльетта усаживает ее, целует вялое, как у всех тяжелобольных, личико. Тельце у ее внучки тщедушное, но она умеет прижиматься к Жюльетте, дарить и требовать взамен благодатное для обеих тепло. Анна, крошка моя ненаглядная. Голова девочки на груди Жюльетты делается тяжелой, как чугунное ядро, шар из плоти, волнения, вины, маленький череп — убийца надежд и мечтаний.

Я встретила былого возлюбленного, шепчет Жюльетта на ухо внучке. Даже врач не берется точно сказать, что именно понимает в этой жизни девочка, но Жюльетте так хочется выговориться, что ей довольно и такой молчаливой собеседницы. Я была в твоем возрасте, когда он впервые удостоил меня взглядом. Когда-то мне было столько же, сколько тебе сейчас, добавляет она почти неслышно. Но я очень надеюсь, что до моих лет ты не доживешь. Анна закашливается, ее тошнит на старую юбку Жюльетты. Ну вот, теперь не нужно искать предлог, чтобы переодеться перед свиданием.

Единственный ее мало-мальски приличный наряд — костюм цвета морской волны, который она надевает на свадьбы и похороны, других развлечений на острове не бывает. Жюльетта забирает тусклые волосы в пучок, подкрашивает губы старой помадой — вид хоть куда. Жаль только, что руки у нее в таком ужасном состоянии, хотя, если за ними немного поухаживать, положение можно спасти. Она смотрится в зеркало, ища в нем воспоминание о Жюжю, теребит пальцами листок, исписанный наклонным почерком Жюжю, словами Жюжю. Словами, полными горечи после отказа, словами сожаления об упущенном шансе, словами прощания в Венеции. У меня будет тысяча других возможностей, я ведь так молода! Свадебное путешествие? Я буду великолепна в новых нарядах, мы приедем Восточным экспрессом. Мы возьмем номер с видом на Большой канал и будем засыпать в объятиях друг друга под пение гондольеров.

Я все еще жду его, моего свадебного путешествия! Я никогда не считала те пять дней, что мы с Луи провели в палатке под дождем, медовым месяцем. Да и были мы в Кибероне, а это почти что дома.

Идет дождь. Вот и хорошо — никто не увидит, что я вырядилась в праздничную одежду. Луи ничего не замечает. Он давно перестал на меня смотреть, не видит ничего и сегодня.

Без четверти три Жюльетта покидает свой дом. Она знает, что времени у нее вагон, и все-таки надеется, что, выйдя заранее, сократит эти пятнадцать минут до мгновения.

На улицах пусто. Да что это со мной, с чего мне бояться встреч с людьми? Я не делаю ничего плохого. Простой визит вежливости к старому знакомому.

Добравшись до улицы, где живет Пьер, Жюльетта замедляет шаг, только что на месте не топчется. На часах без пяти три, прийти заранее означало бы выдать свое нетерпение.

* * *

Я поклялась никогда не возвращаться в этот дом. Боже, сколько лет прошло… Никогда не говори «никогда». Смятый листок в кармане юбки напоминает об испытанном когда-то чувстве жгучего стыда. Возможно, я сумела бы забыть, не будь у меня этой мании все записывать, как будто моя жизнь способна хоть кого-нибудь заинтересовать. Кому они нужны, все эти свидетельства и признания? Уж точно не жалкой старухе, которой я стала. Что толку добавлять к заботам сожаления о прошлом.

* * *

Не знаю, хватит ли мне мужества описать только что пережитые события. Мой день рождения, «подпольно» отпразднованный у Леблонов, вышел более чем странным. Я ни разу у них не была, довольствуясь мечтами о большом богатом доме, обставленном фамильной мебелью и наполненном веселыми криками здоровых, красивых детей. Прошлым летом, идя вдоль садовой решетки, я стала случайной свидетельницей семейного обеда. Белая скатерть, столовое серебро, хрусталь. Мы-то всегда ели на клеенке, из выщербленных разномастных фаянсовых тарелок, и только по «великим праздникам» накрывали стол по всем правилам, изображая респектабельную и обеспеченную семью.

Пьер развлекал невесту брата — хорошенькую блондинку, в которую, по слухам, был влюблен. Я почти сразу ушла — и дело было не в ревности, просто я ощутила глубокую горечь, поняв, что мне нет места среди этих элегантных и благополучных людей.

Но вчера Пьер пригласил на чай меня одну — «в честь твоего дня рождения», так он сказал. Мама без колебаний дала разрешение: Пьер «забыл» уточнить, что его семья все еще не вернулась из Парижа…

Воображение меня не подвело, и я совершенно оробела: дом выглядел безупречным и гостеприимным — только не для меня. Для своих. Знаю, знаю, я мечтаю о величии, но не обманываю себя. В Бель-Иле, где каждому все известно о нашей семье — отец-алкоголик, брат с безумной склонностью к самоубийству, — я навсегда останусь гадким утенком. Не уверена, что Пьер решился бы пригласить меня, будь его родители дома.

Он был сама любезность, вел себя так, словно мы и не переставали общаться как добрые друзья. Я ожила, надеясь, что он забыл мучительную сцену, что произошла между нами в Париже. Я ведь и впрямь стала совсем другой женщиной, после того как нашла свой путь в жизни. Конечно, если бы я не провалилась с таким треском на конкурсе — проклятые руки! — то стала бы пианисткой и купалась в лучах славы, но теперь главное — правильно распорядиться дипломом учительницы. Я вовсе не собираюсь всю жизнь возиться с сопливыми детишками. Терпеть не могу малышню.

Он накрыл стол в зимнем саду: чай, миндальное печенье. И естественно, подарок — маленький розовый пакетик, перевязанный зеленой лентой. Сухо поцеловал меня в щеку, давая понять: останемся друзьями, не более того. Я чувствовала облегчение — и была раздосадована. Он спросил, какие у меня новости. Кое-что рассказал о себе и начал разливать чай, ничего не сказав о пакетике, на который я изо всех сил старалась не смотреть. Ничто из того, чего я опасалась, принимая приглашение Пьера, судя по всему, не должно было произойти, и… я была разочарована. Выдала ли я себя? Провоцировала ли его своим поведением, сама того не желая? Или Пьер намеренно вел себя так холодно, рассчитав, что я сдамся на милость победителя при первых же признаках потепления в наших отношениях? Я пила обжигающий чай (кстати сказать, терпеть его не могу!) и так сильно нервничала, что в горле стоял комок. А потом волнение разрядилось и я не нашла в себе силы сопротивляться, когда Пьер за руку повел меня в свою комнату.

Пойдем, сказал он. Коротко, но ясно. Это напоминало просьбу, но было приказом. Мне показалось, что между нами возникло электрическое напряжение, нечто среднее между болью и желанием, и я не смогла оттолкнуть его руку. Он никогда не говорил, что любит меня, — будем честны! — но я доверчиво позволила ему расстегнуть пуговицы на моей кофточке. Три маленькие перламутровые пуговички, не бог весть что. Но когда он коснулся пальцем ложбинки между грудями, глядя прямо мне в глаза, когда его ладонь легла на мою шею, я почувствовала, что умираю от стыда и желания. Не отрицаю — я поощряла Пьера, но инициатива все-таки принадлежала ему.

«Как далеко ты готова зайти? — внезапно спросил он и оттолкнул меня так же решительно, как минутой раньше притягивал к себе. — Ты со всеми парнями так себя ведешь?»

Я задохнулась от потрясения, он жутко покраснел и смотрел не на меня, а на дверь за моей спиной. Я обернулась и… оказалась лицом к лицу с его матерью, которая неожиданно вернулась из Парижа!

Я даже не успела умереть от унижения — меня слишком изумила и разозлила та сценка, которую Пьер разыграл для мадам. Какой же он трус, этот парень! Я молча вышла, попытавшись спасти остатки достоинства, и отправилась переживать обиду к воде. Я не могла сразу вернуться домой — мама не ждала меня так скоро.

Ох уж это мне мужское малодушие! Если все они таковы, будущее обещает быть веселым!

Мне удалось не расплакаться. Уже неплохо! Думаю, я никогда не выйду замуж.

* * *

Выглядит он, скажем прямо, не лучшим образом. Совсем не такой уж высокий — сгорбился или я выросла? — лысина в полголовы, испорченные зубы и нечистое дыхание. Терпеть не могу людей, не понимающих, что всякий раз, когда они открывают рот, от них воняет. Моя мать была такой — в тех редких случаях, когда она решала меня поцеловать, от нее всегда пахло луком. Благодарение Богу, проявление чувств было у Кальверов не в чести!

Дом теперь совсем меня не впечатляет, здесь пахнет одновременно сыростью и застарелой пылью.

— Выпьешь чаю? Я накрыл стол в зимнем саду.

Забавно, как все повторяется! И я по-прежнему не люблю чай.

От зимнего сада остались проржавевший остов да грязные ставни. Ни одного растения — ни цветка, ни былинки. Струи дождя бьют по растрескавшемуся стеклу.

— Садись, пожалуйста.

Он разливает чай, и она понимает, что он не привык к столь обыденным для других людей движениям. Пьера всегда обслуживали женщины — его мать, горничные, жена. Он недавно овдовел — во всяком случае, так она поняла, ибо Пьер не склонен говорить о себе и крайне осторожен. Знакомых в Бель-Иле у него не осталось. Но Жюльетта бросила глажку и стирку не для того, чтобы беседовать о домашних проблемах. Сегодня она прогуливает и была бы не прочь посплетничать.

— Дождь слишком сильный, так что по саду прогуляться не выйдет, — говорит Пьер.

Боже, сначала хозяйство, теперь погода! Все равно что общаться с Луи.

— Погода неважная, — подает реплику Жюльетта. — Особенно для цветов.

Пьер не торопится поддержать беседу. Он постукивает пальцами по столу. Руки у него в коричневых пятнышках. На безымянном пальце — обручальное кольцо, плоское и широкое, из очень желтого золота.

— Еще чаю?

— Нет, я не слишком люблю чай.

— Ох, прости! Мне ужасно жаль. Может, сварить тебе кофе?

Так-то вот! Все просто, как таблица умножения. Помнится, в прошлый раз я выпила полчайника и не вякнула. Не осмелилась выразить свои предпочтения — слишком была молода и глупа.

Опьяненная успехом, Жюльетта делает следующий шаг:

— А кстати, что ты тогда собирался мне подарить?

Он смотрит на нее, как на безумную.

— Подарить? Ты о чем? Какой подарок?

Она чувствует досаду: он забыл, а ее душа все еще хранит воспоминания.

— Розовый пакетик с зеленым бантом. Я пришла к вам в гости в свой день рождения.

Ага, вздрогнул, заволновался! Вспомнил все-таки!

— Извини, сейчас вернусь.

Простата, решает Жюльетта. Луи тоже частенько отлучается вот так же внезапно. Я никогда не узнаю, что было в пакете. Ну и бог с ним! Сна я, во всяком случае, из-за этого не лишусь. О черт, петля на чулке поехала. Очередная дрянь, которую Бабетта заставила меня выписать по каталогу. Пока не потрогаешь вещь собственными руками, качества не определишь. Жюльетта прячет «опозоренную» ногу под столом. Дождь усиливается, яростно лупит по стеклу. В комнате становится темно, а Пьер все не возвращается. Ей скучно в одиночестве и чуточку холодно: этот дом не стал ни приветливей, ни уютней, чем в те далекие годы.

На что ты надеялась? Что вы начнете былой роман с «чистого листа»? Он все забыл. И то, какой нежной была твоя кожа, и свое предательство. Болезнь Альцгеймера или — хуже того — равнодушие. Его зовут Пьер Леблон, но на этом сходство с молодым снобом, ездившим на «панхарде», и заканчивается.

Но я все та же Жюжю, так ведь? Я узнаю себя в ней, перечитывая глупые детские рассуждения. Жюжю, конечно, пишет намного лучше меня. Мне уже давно не хватает времени, чтобы почитать и уж тем более написать.

В последний раз я писала всякие глупости на черной грифельной доске, на курсах для учителей начальной школы, которую я, кстати, не закончила, потому что вышла замуж. Малыш выпил молоко. Папа наказал Тото. Куры несутся в курятнике.

Только бы петля не поехала дальше… Нужно сказать ему правду о Луи. Выдумка про рак может накликать на нас несчастье. Луи не болен, он просто стар. Он бросил курить четырнадцать лет назад, постоянно следит за уровнем холестерина и давлением. С чего бы ему болеть раком? Впрочем, мама тоже никогда не курила. Но рак груди — совсем другое дело. Кажется, это наследственное. Ладно, не стоит углубляться, а то жить не захочется.

Жюльетта предпочла бы выйти из-за стола, а то сидишь тут в одиночестве с мыслями о болезнях, как в очереди в приемной врача… И дождь все никак не кончается! Погода стоит гнилая, говорят, это из-за глобального потепления. Боже, до чего хочется на солнышко!

Это совершенно нереально, но имею же я право помечтать, как все люди. Я ничего не знаю о планете, на которой живу. Даже в Венеции так и не побывала!

На чашке остался след от помады. Жюльетта совсем расстроилась. Нужно поскорее стереть отпечатки губ, пока он не вернулся! Слишком поздно, идет!

От неожиданности Жюльетта роняет чашку, которая каким-то чудом не разбивается.

— Я был уверен, что не потерял его! — говорит Пьер и кладет перед ней розовый пакетик с зеленой лентой.

Глава 3

«По-прежнему ничего не известно о маленькой Стефани, которая пропала в прошлый четверг по дороге в школу… Погода: дожди на западе, прояснение над Парижским бассейном, во всех остальных областях солнечно…»

— Этим столичным журналистам платят за дезинформацию! — возмущается Луи.

— По-твоему, они все сочинили об исчезновении ребенка? — рассеянно отзывается Жюльетта.

— Нет, конечно… Но ты только посмотри, какая стоит погода! С девяти утра светит солнце, а они объявляют, что на западе дождливо! Это какой-то антибретонский расизм чистой воды!

Вранье метеорологов всегда будет волновать Луи больше любой человеческой драмы или природной катастрофы. Он даже о Чернобыле ничего не хотел слушать. Россия далеко. В Бель-Иле никогда ничего не случается, вот и слава богу. Нам и дома неплохо, к чему искать, где трава зеленее.

— Ну еще бы! — подначивает его зять. — Со всеми здешними ливнями трава тут точно самая зеленая на свете.

Бабетта закатывает глаза. Но ответной реплики Бернару никто не подает, даже Луи. Потому что Бернар держит на коленях Анну. Можно сколько угодно язвить на его счет — он прекрасный отец для самого слабого из своих детей. Приезжая в Бель-Иль, расстается с дочерью только на ночь. Рассказывает ей истории, дает слушать музыку и ни с кем не делит. Анна — его малышка, его любовь, и он всегда будет злиться на Жюльетту и Луи за то, что те отняли у него девочку. Не будь их зять таким слабовольным, зарабатывай он побольше, чтобы Бабетта сидела дома, может статься, и не потерял бы Анну. Преданность и самоотречение тещи с тестем напоминают Бернару о его собственных слабостях. Настоящий папа-наседка, растроганно думает Жюльетта. Боже, до чего же этой малышке нужен отец! Какая она сегодня веселая и румяная! Бернар и Анна поглощены друг другом. Мать на нее и не взглянет.

Вначале речь шла о том, что я оставлю Анну у себя, пока Бабетта все не организует. Ей никак не удавалось найти надежного человека, которому можно было бы доверить уход за дочерью, она сидела взаперти с больным ребенком и двумя малышами: при неработающей матери ясли им не полагались. Я говорила ей — не заводи больше детей, но разве она хоть кого-нибудь когда-нибудь слушала…

И все-таки нужно с ней поговорить. Малышка мне не принадлежит, а она, похоже, забыла, кто настоящие родители девочки. Сегодня утром я слышала, как ссорились Поль и Софи: мальчик думает, что мы с Луи — мама и папа Анны. Плохо, хуже некуда. Не люблю доморощенного философствования, но ребенок должен знать, кто его родители.

Бабетте здесь скучно. Дочь никогда не признается, но это и так видно. Она стала настоящей парижанкой, жить не может без выходов в свет и магазинов. Когда приезжает в Бель-Иль зимой, всякий раз устраивает один и тот же цирк: дышит полной грудью — ах, в Париже мы задыхаемся! — наряжается как опереточный бретонский рыбак в тельняшку и желтую зюйдвестку, бродит по пустынным пляжам, потом возвращается, вымокшая и продрогшая, и больше не высовывает носа на улицу. Погружается в изучение каталога «La Redoute», выписывает сотни вещей, зачеркивает, начинает все заново. Это ее способ бегства от реальности — только трата денег делает ее счастливой.

Как же она меня достала бесконечными предложениями обновить гардероб! Можно подумать, дочь меня стыдится. Ну вот! Нашла что-то для мамочки. Терпение, бедняжка Жюльетта. Пусть себе болтает, завтра ее здесь не будет.

Выбор Бабетты пал на голубовато-сиреневый свитерок.

— Точно под цвет твоих глаз, мам. В нем ты разобьешь немало сердец.

Она никогда так со мной не разговаривала. Неужели о чем-то догадывается? Она права, свитер очень бы мне пошел. Как бы там ни было, глаза у меня все еще красивые. Глаза, которые не изменились.

Жюльетта понимает, что момент настал. Представив, как будет выглядеть в голубом, она чувствует в себе силы рискнуть. Еще не слишком поздно, нужно только держать в карманах изуродованные работой руки. Она боится, как накануне первого прослушивания. Не стоит забывать, что эта хмурая женщина — ее дочь, что она посыпала ее детскую попку тальком и научила спрягать глагол «любить» во всех временах.

Любовь… Именно об этом и нужно говорить — Анна имеет право ощущать любовь родителей каждый божий день. Брось, Жюльетта, будь честна с собой! Истина в том, что ты жаждешь избавиться от Анны ради собственного удобства и покоя. Наверстать то, что отдала — время и свободу, — и насладиться ими, пока еще есть силы.

— Я рада, что наконец угодила тебе, мама. Давай, соглашайся, это будет мой подарок. Хоть так отблагодарю тебя… Не знаю, что бы и делала, если бы не ты. Ей так хорошо с папой и с тобой! Как подумаю, через какой ад я прошла…

Глаза Бабетты увлажняются — в меру; она тихонько всхлипывает, давая понять, что горюет, но умеет держать себя в руках. Жюльетта протягивает дочери платок, выставив напоказ свои жуткие руки.

Ты только посмотри! Бабетта вперила взгляд в маленькое черное платье. Такая вот она, улыбается одежкам и всему тому, что можно купить за деньги. Но не людям.

Она продолжает листать каталог — слюнявит указательный палец и переворачивает страницы. Из соседней комнаты слышен голос Бернара, он просит, чтобы кто-нибудь принес полдник для Анны. Жюльетта встает. Погрузившаяся в шопинговые грезы Бабетта даже не шелохнулась. Теперь она улыбается абрикосовому бикини.

Но Жюльетта не идет на кухню готовить мерзкую смесь из яблочного пюре и лекарств — все равно ее внучка ни за какие коврижки не разожмет зубы, чтобы проглотить хоть ложку.

Она поднимается на чердак, где под безжалостным светом болтающейся на голом шнуре лампочки ее терпеливо ждут тени прошлого.

* * *

Я сделала неверный выбор, испугавшись лишений. Чем в большей безопасности я себя чувствую, тем меньше риск испытать страдание. Я иду по жизни с опаской — и все время отступаю. Как бы я хотела все упорядочить, всем управлять, чтобы будущее было предопределено. Не дать застать себя врасплох. Я должна быть уверена, что пройдет совсем немного времени, и я получу свой кусочек счастья…

Теперь я понимаю, что должна была сражаться. Продолжить занятия с другим преподавателем, добиться любви Пьера и признания его семьи. Но я вступаю лишь в те битвы, победа в которых мне обеспечена. Я ужасно труслива!

Но сегодня во второй половине дня у меня случился приступ мужества. Я стояла в очереди в кондитерской. Передо мной было человек десять покупателей, а миндальное пирожное с шоколадом оставалось всего одно. Я обожаю пирожные с шоколадом, а от кофейной пропитки меня тошнит. И я сказала себе: знаешь, старушка Жюжю, если оно тебе достанется, значит, судьба решила сменить гнев на милость. В таком случае можно будет рискнуть и отправиться в Венецию, к Пьеру. Родители придут в ярость, но не убьют же они меня, в конце-то концов! Я объясню им, что живешь всего раз и тот факт, что они «проиграли» свою жизнь, еще не означает, что я должна пойти по их стопам. «Давай! — сказала я себе. — Если купишь пирожное, домой не вернешься».

Мне оставалось переждать еще троих клиентов, а продавщица двигалась как сонная муха. Ну наконец-то, остался всего один человек! Мужчина лет тридцати — такие миндальных пирожных точно не едят.

— Лимонный торт, — произнес он.

Ноги у меня стали ватными. Я была счастлива и напугана одновременно.

— Что-нибудь еще? — поинтересовалась продавщица, не догадываясь о своей жестокости.

— Миндальное пирожное! — ответил он. Вся моя решимость в момент испарилась.

Я купила круассан, к которому даже не прикоснулась.

* * *

Тот факт, что они «проиграли» свою жизнь, еще не означает, что я должна пойти по их стопам. В реальности я их даже превзошла! Поверив, что жизнь кончена, я упустила массу возможностей, так что и вспомнить теперь не о чем. Может, стоит дать себе последний шанс?

Та история с пирожным была наивной, но не абсурдной.

Жюльетта слышит, как часы бьют пять раз: идеальное время, чтобы отправиться в кондитерскую и накупить вкусностей к полднику.

Почему всякий раз, поступая, как мне самой того хочется, я ищу себе оправданий? Это началось еще в детстве: маленькой девочкой я всегда боялась, что меня отругают. Что бы ты ни сделала — будешь заведомо виновата.

Из забытого на колченогом кресле чемодана выглядывает старое тряпье. Жюльетта протягивает руку. Нет, не сейчас. Она еще не поговорила с Бабеттой. Да и Луи уже не так крепок, как в былые времена…

Жюльетта на цыпочках спускается по натертой воском лестнице и в очередной раз раздражается из-за дохлой мухи на подоконнике. Какой смешной покажется мне эта засушенная дрянь, когда я окажусь далеко отсюда… Она убирает тапочки в калошницу у входной двери, пахнущую ногами и старой кожей, надевает сапожки — они на два размера больше нужного из-за ее ужасных мозолей. Только бы не встретить Пьера — в этих бахилах она выглядит огородницей.

Жюльетта шагает под дождем, завивке приходит конец на полпути между домом и кондитерской, но при виде четырех пирожных в витрине настроение у нее улучшается. Миндальные, с шоколадом. В очереди перед ней стоят две дамы. Первая берет эклеры, вторая колеблется, спрашивает, есть ли кофейные миндальные, и в конце концов склоняется в пользу булочек. Победа! Жюльетта расплачивается; эти пирожные посланы ей судьбой, все сомнения отпали. Отступать некуда, она должна поговорить с Бабеттой.

Рядом с ней притормаживает машина.

— Ты совершенно промокла! Могу я тебя подвезти?

* * *

Когда Пьер высаживает ее у дома, Жюльетта готова сразиться с целой армией Бабетт и несколькими Луи в придачу.

— Бабуля, ты покажешь мне свой шкаф?

Софи неизменно приходит в восторг при виде вышитого белья, доставшегося Жюльетте от матери и бабушки. Бедные искусницы выплакали все глаза, глядя, как утекает вслед за ниткой их жизнь. Простыни из крашеного и отбеленного полотна, сорочки, необъятные панталоны, а поверх аккуратной стопки — шкатулка с драгоценностями, которые Жюльетта надевает теперь два раза в год, на Пасху и Рождество.

— Сначала я поговорю с твоей мамой. Ты не поднимешься ко мне, Бабетта?

Та не заставляет себя просить. Посещение комнаты матери с детства было связано с получением подарка из шкафа. Старинные пятифранковые серебряные монеты, которые Жюльетта не стала сдавать в банк, украшение, простыня.

Но сегодня Жюльетта не открывает заветный шкаф. Она опускается на кровать, сделав дочери знак присесть рядом.

Почему она прячет руки за спиной? — спрашивает себя Бабетта. Старея, ее мать становится странной. Неужели думает, что никто не заметил, как она вернулась и тайком выбросила в помойку на кухне бумажный пакет? Я проверила — там были крошки миндальных пирожных с шоколадом, а ведь дети еще не полдничали! Ну и видок у нее! Если скажет, что серьезно больна, я этого не перенесу.

Жюльетта бросает взгляд на свое отражение в зеркале. Держаться прямо, не опускать плечи, принять властный вид.

— Элизабет… — начинает она.

Бабетта подпрыгивает от удивления. Никто никогда не называл ее полным именем.

— Элизабет, — повторяет Жюльетта, — я должна поговорить с тобой об Анне.

— Что-то случилось? — вскидывается Бабетта.

— Да… нет. Она нормально себя чувствует — то есть как обычно, ни хорошо, ни плохо. Сама знаешь, на улучшение рассчитывать не приходится.

— Хочешь сказать, хуже ей не стало?

— Именно так. А вот я старею. Устала.

— Перестань, мама! Ты даже не хочешь, чтобы я купила тебе настоящую стиральную машину! Видела, до чего ты довела свои руки? Я сто лет прошу тебя нанять женщину для уборки и глажки!

Нет уж, увольте! У Жюльетты уже была прислуга — толстая, вечно задыхающаяся вдова, которая только и делала, что болтала. А ведь деньги я ей платила не за разговоры! Луи предлагал мне уходить по делам, чтобы не нервничать, но не могла же я оставлять чужого человека без присмотра в доме.

Как объяснить Бабетте, что речь не о хозяйственных делах?

С возрастом у губ дочери залегли глубокие складки. В детстве она принадлежала только мне, пухленькая, теплая, пахнущая ванилью и сдобой. Я бы душу прозакладывала, чтобы вернуть улыбку на ее лицо. Я пожертвовала ради дочери десятью годами жизни, но она больше не улыбается. Ты растишь детей, а потом однажды они вдруг превращаются в незнакомцев, и родителям только и остается, что держать дверь открытой и ждать. В конце концов начинаешь упрекать их за неблагодарность, а они отвечают, что ни о чем тебя не просили.

— Ты не думаешь, что Анне было бы лучше жить с Софи и Полем?

Вы только посмотрите на выражение лица Бабетты! Она как будто не понимает, о ком идет речь и с чего это вдруг с ней об этом заговорили. Жюльетту так и подмывает освежить ей память!

— Ты хочешь взять к себе всех троих? — спрашивает наконец Бабетта, глядя на мать глазами полудохлой рыбины.

Ситуация была бы даже комичной, не пытайся Жюльетта отвоевать свой последний шанс на счастье. Мимолетное видение кусочка жизни «только для себя» помогает ей найти нужные слова. Состояние здоровья Анны не зависит от места, где она живет, будь то Бель-Иль или Париж, а вот она, Жюльетта, точно долго не проскрипит, если продолжит нести непосильную ношу.

Бабетта плачет, говорит, что обсудит проблему с Бернаром. Впервые за долгое время в ее лице появляется что-то детское, смесь растерянности и невинности, и Жюльетта уже готова раскрыть дочери теплые материнские объятия.

Неделя проходила за неделей, но Луи по-прежнему ни о чем ее не спрашивал. Жюльетта все чаще отлучалась из дома, чтобы навестить Пьера и продолжить прерванный почти полвека назад разговор. Она не лгала и не пряталась — просто сказала Луи, что случайно встретила старинного друга и они с удовольствием вспоминают молодость.

— Ты его помнишь?

— Нет.

Луи испытал такое облегчение, узнав, что ничем не болен, так наслаждался мыслью, что еще очень долго ничто не нарушит привычного порядка его жизни, что ни за что на свете не покусился бы на счастье другого человека. Жюльетта выглядела счастливой, у нее был кокетливый вид, она даже напевала, моя окна, а их в доме было целых двенадцать! У Жюльетты даже появилась новая привычка, которую Луи находил очаровательной: забыв о бережливости, она покупала к полднику миндальное печенье с шоколадом.

Анна осталась в Бель-Иле. Луи так ничего и не узнал о попытке Жюльетты отослать девочку к родителям. Она часто подсаживалась к внучке и делилась с ней своими секретами, вертя у нее перед глазами прозрачный шар, и тогда маленькие снежинки мягко опускались на Венецианскую колокольню. Этот шар каким-то загадочным образом появился среди игрушек малышки, а запасы подарочной бумаги ее бабушки пополнились розовой оберткой с зеленым бантом.

Глава 4

Если верить местным старожилам, такой холодной весны в Бель-Иле испокон веков не было. Туристов на острове совсем мало, дома стоят закрытыми. А мы вот приехали на пасхальные каникулы. Никакое другое место нам не по карману — на папину месячную зарплату мы могли бы разве что снять на неделю номер в заштатной гостинице. Мне скучно, как всегда на отдыхе. Я взяла с собой несколько книг, но мама считает чтение пустой тратой времени и вечно находит предлог, чтобы оторвать меня от этого занятия: сделай то, сделай се, пойди прогуляйся. И я решила, что отправлюсь на прогулку… навсегда.

Говорят, молодые беззаботны, потому что у них вся жизнь впереди. Мне восемнадцать лет, а я уже чувствую себя старой — через два года мне стукнет двадцать! Я знаю, что все упущенные возможности упущены навсегда, то, чего не пережил сегодня, завтра уже не переживешь.

У меня есть деньги. Спасибо маме, которая постоянно призывает к бережливости, — за несколько лет я отложила кругленькую сумму. Завтра утром сяду на первый паром до Киберона, а оттуда уеду в Париж, но в столице не останусь. Послезавтра, в этот самый час, я стану одной из француженок, ахающих от восторга на площади Святого Марка в Венеции!

Отказавшись покинуть Францию вместе с Пьером, я неделю мучилась горькими сожалениями, у меня возникло чувство, что я покорилась своей несчастливой судьбе. Что изменилось за неделю? Просто я решила не отдавать свое счастье на откуп другим людям и обстоятельствам. Я не калека, ничто не мешает мне отправиться в Венецию — разве что навязанные самой себе запреты. Я ведь могу и вернуться, когда захочу. Решу на месте — на площади Святого Марка! Пьер все еще там. Он дал мне свой адрес, заметив язвительно-сухим тоном: пригодится, если вдруг решишь оторваться от материнской юбки. Как он удивится! И пусть не воображает, что, круто изменив свою жизнь, я пойду «под его руку». Чемодан ждет на чердаке. Новая Жюльетта готова к подвигам!

* * *

Чемодан никуда не делся. Его снесли вниз по лестнице, но потом вернули на место. Мы даже проделали поездом путь до Парижа: чемодан — в сетке у меня над головой, я — на полке, больная от огорчения, несмотря на всю свою решимость. Авантюристкой стать не так-то просто. Я приняла решение слишком стремительно, да и удача от меня отвернулась, если быть честной. Доставая чемодан из сетки, я получила удар в висок и едва не умерла, придавленная грузом призрачных надежд. Помогать мне никто не собирался — вы в Париже, мадемуазель, тут каждый сам за себя! У меня кружилась голова; выходя из вагона, я споткнулась, и лодыжка попала в щель между перроном и лестницей. Три дня меня продержали в больнице. Дежурившая в палате мама сделала над собой нечеловеческое усилие и не произнесла ни слова упрека. А потом все стало как в детстве: меня все время кто-то опекал, это естественно — у девочки слабые нервы. На этом фоне жизнь с Луи показалась мне избавлением!

Жюльетта не собирается устраивать встречу Пьера и Луи. Да и сами мужчины особого любопытства не проявляют.

Благодаря длинному языку Габриэль, обожающей отвечать на не заданные ей вопросы, Пьеру стали известны о Луи такие вещи, которых тот никогда не узнает о сопернике.

Габриэль приходит в дом Пьера трижды в неделю. Открывает шкафы, сдвигает ковры, повсюду сует свой нос. Это нормально — ей ведь платят за работу. «Я служу в доме», — похваляется она, самодовольно вздергивая подбородок. А я — гостья, и это совсем другое дело! Я теперь надеваю перчатки перед стиркой и залезла в мамины денежки, чтобы полностью обновить гардероб, даже сумочку и туфли купила. О, ничего сверхмодного, просто чтобы выглядеть достойно. Луи, конечно, ничего не заметил. А вот Анна, кажется, радуется каждой моей новой тряпке. У бедняжки так мало развлечений!

Жюльетта не всегда уверена в правильности выбора. Она понятия не имеет, какой цвет или фасон подчеркивает ее достоинства, а какой нет. Она не осмеливается вспоминать, что ей когда-то шло, боится стать похожей на старую девочку.

Пьер не сплетник, но Габриэль наверняка просветила его насчет Анны. Они с Жюльеттой пока избегают этой темы, он не рассказал, зачем вернулся и живет отшельником в старом сыром доме. Они только и делают, что, перебивая друг друга, вспоминают «свою» историю: детство, каникулы, годы взросления в Бель-Иле, когда «панхард» Леблонов был единственной машиной на острове. Без ложного стыда признаются в былых чувствах, как будто стали старшими братом и сестрой подростков былых времен. Любовь? Или всего лишь благодарность за память о молодых годах?

У них уже появились новые ритуалы — но еще не привычки. Чай с миндальным печеньем для него и кофе для нее, прогулка по саду, короткий звонок Пьера Жюльетте по утрам, когда Луи ровно в восемь отправляется за хлебом. Их история выстраивается заново из незначительных деталей: рука коснулась руки, поцелуй в щеку — подальше от уха, поближе к губам. Могут ли эти крохи близости иметь более серьезные последствия, чем тогдашние дерзкие поступки? Тела износились, и зубы пожелтели, но сердца под морщинистой плотью бьются быстрее. Старость — мерзкое рубище, никак не влияющее на чувства.

Габриэль все видит и без устали вынюхивает, следит, выискивает между простынями отпечаток объятия, пытается найти на рубашке след от губной помады, ничего не находит, но не сдается и выжидает.

Они не признались друг другу в любви, у них есть дела поважнее, чем констатировать очевидное.

На острове о них почти не судачат — Луи, Жюльетта и Пьер мало с кем общаются, они попросту неинтересны островитянам. Так что у Пьера масса времени и возможностей, несмотря на возраст.

Я знаю, что все упущенные возможности упущены навсегда… В восемнадцать лет человек много чего знает. Со временем начинаешь довольствоваться вопросами к самому себе и сомнениями. Что не мешает принимать решения.

В конце третьей дождливой недели Пьер осознает, что монотонность ему на руку. Три зимних месяца и шестьдесят весенних, больше похожих на ноябрьские, дней способны сгладить любую дерзость.

— Я никогда не был у тебя дома, — говорит он Жюльетте.

— Я думала, наша нынешняя жизнь тебя не интересует.

— Я просто хочу посмотреть, куда ты поставила мой подарок.

По двадцать раз на дню Луи или Жюльетта вызывают снежную бурю в стеклянном шаре, но Анне это не надоедает. Для малышки весь огромный мир заключен в нескольких кубических сантиметрах условного, игрушечного представления.

— Я отдала его Анне, моей внучке. Я ращу ее вот уже десять лет. Надеюсь, ты не в обиде. Я имею в виду шарик.

Пьер не отвечает, но Жюльетта видит, что ему есть что сказать. Сегодня они устроились в красной гостиной, она — на диванчике, он — в кресле. Комната, которая когда-то отвергала и пугала ее, стала уютнее, после того как над ней поработало время: каминное зеркало помутнело, шикарная обивка выцвела. Пьер подсаживается к Жюльетте. Осторожно, будто не уверен, что сможет подняться. Манжета его рубашки касается правой руки Жюльетты — для всего остального время еще не пришло. Рука Пьера покрыта старческими пятнами, под кожей проступили вены — кажется, будто их нанесла неистовая кисть художника-абстракциониста. На этом фоне лапки Жюльетты выглядят вполне прилично. Черт, даже богатые стареют! Я боюсь его слов, но буду ужасно разочарована, если он ничего не скажет! С другой стороны, если он все-таки решится, мне придется отвечать. А я никогда не умела принимать серьезных решений. Разве что десять лет назад, в случае с Анной, но сегодня я, возможно, поступила бы иначе, предоставив Бабетте выпутываться самой, как взрослой женщине.

— Я ждал тебя тогда, в Венеции.

— Но… Ты ведь знаешь, я пыталась.

— Только пыталась. Как я пытался забыть тебя.

— Ты легко преуспел.

Как она это сказала! В ее словах прозвучала вся горечь, все разочарование восемнадцатилетней Жюльетты, узнавшей, что Пьер вернулся из Италии с черноглазой невестой. Пьер не спорит: Жюжю мало что для него значила, но Жюльетта — совсем другое дело. Она смотрит на него с прежним восхищением, и он чувствует себя молодым, гибким и сильным; гадкий жир, пощадивший только тощие руки, тает под теплым взглядом Жюльетты. Ему чудится, что у него отрастают пленявшие девушек густые волнистые волосы, еще чуть-чуть — и он сумеет элегантным сухим щелчком достать сигарету из серебряного портсигара. Он превращается в денди, в светского льва… и в полного болвана. Потом спохватывается, забывает про спесь и смотрит в глаза Жюльетте. Они остались прежними, эти глаза, и дарят ему безумную надежду начать жизнь с чистого листа.

— Дождь идет уже три дня, и давление не растет.

Что правда, то правда, но здешний барометр, хоть он и сделан в восемнадцатом веке, интересует меня ничуть не больше современного ширпотребовского прибора Луи. Я не для того надевала туфли на каблуках — не слишком высоких, конечно, но три сантиметра есть три сантиметра! — чтобы обсуждать атмосферное давление.

Рука в старческих пигментных пятнах наконец-то прикасается к замершей на выцветшем бархате диванчика матушки Леблон усталой ладони Жюльетты. Пьер не сжимает ей руку, они не сплетают пальцы — пока еще нет, немолодой мужчина просто прикрыл ладонью ладонь пожилой женщины, как в игре в ладушки. Нет причин вздрагивать, волноваться или негодовать. Нужно просто ждать продолжения, если таковое, конечно, последует.

Оно последовало.

— В Венеции сейчас просто замечательно. Настоящая весна!

Я не калека, ничто не мешает мне отправиться в Венецию — разве что навязанные себе самой запреты.

Ты не должна снова упустить свой шанс! Не позволяй больше мертворожденным надеждам увядать в укромном уголке секретера, за пачкой разлинованной бумаги, на которой ты неделю за неделей пишешь всякую ерунду. Но как быть с Анной и Луи, как оставить дом? Ты найдешь решение всех проблем. Жюльетта окажется сильнее Жюжю. К чему стареть, если с годами не становишься изворотливее, чем в двадцать лет?

— Ничто не удерживает меня в Бель-Иле. Я решил уехать на следующей неделе. Возможно, в четверг.

Если ничто его не удерживает, даже я, остается отнять у него руку и незаметно приложить ладонь к сердцу, которое вот-вот разорвется от печали, от обжигающе жаркой печали юной девушки, от печали Жюжю, вернувшейся в старое тело Жюльетты.

Пьер ловит ускользающую от него ладонь, подносит ее к губам, обнимает Жюльетту за плечи другой рукой. Он видит непролившиеся слезы в ее глазах, которые остались прежними, молодыми, и впервые с того дня, как вновь обрел ее, забывает о горьких складках вокруг рта и расплывшемся подбородке. Он почти готов благодарить ее за то, что она стала его сестрой по несчастью и погружается вместе с ним в пучину старости. Он восхищен тем, как безропотно эта женщина принимает увядание тела и разума. Он полагал, что Жюльетта — его молодость, но она нечто большее и лучшее. Он вспоминает родителей, тревогу, которую испытывал, когда они волновались, и безмятежное спокойствие, с каким встречал любую трудность, если папа и мама выражали ему свое доверие.

Жюльетта с ее нежным голосом и манерами вечно юной девушки, как самый лучший ангел-хранитель, помогает ему перебороть страх постареть еще больше, сдаться, умереть. Он не хочет уезжать. Только не без нее.

— Будет обидно, если ты до конца своих дней так и не увидишь Кампаниле под снегом.

Он умолкает, страшась ответа Жюльетты, но берет себя в руки, ибо страх непродуктивен, а надежда умирает последней!

— Большинство людей благополучно обходятся в жизни без Венеции, — заявляет Жюльетта, кладя руку на колено.

— Возможно. Но умереть, не увидев Светлейшую? Немыслимо. У меня в Венеции маленькая трехкомнатная квартирка. Я буду счастлив принять тебя там.

Вот сейчас ей следует прислушаться к голосу сердца, а не разума, она должна согласиться, и как можно быстрее, чтобы лишить себя пути к отступлению. Венеция с Пьером! Я столько об этом мечтала — в том возрасте, когда еще мечтала! Чемодан ждет меня на чердаке. Новая Жюльетта готова к подвигам! Однажды я упустила удачу, но она, похоже, решила дать мне второй шанс.

— Ты не обязана соглашаться немедленно, — говорит Пьер. Он снова завладел ее рукой — старой, изуродованной годами и работой рукой — и теперь нежно целует все пальцы по очереди.

Искушение оставить Жюльетту в бель-ильском доме, где она укрылась, чтобы выжить, очень велико, но Жюжю топает ногой. Ты достаточно отдала другим, Жюльетта! Подумай о себе! Тебя волнует, «что скажут люди?» Да в глубине души тебе на это плевать. Ты ведь убегаешь не с незнакомцем! Напомнить, сколько тебе было лет, когда вы впервые поцеловались? Согласна, рановато, но если присовокупить твои нынешние годы, выйдет вполне пристойное среднее арифметическое.

— Думай сколько хочешь, — мягко повторяет Пьер.

Он не решается сказать, что не уедет один, но в случае отказа не простит, что она снова оставила его наедине с навязчивым страхом перед унылой беспомощной старостью.

— Мне бы так этого хотелось…

О да, я жажду увидеть Венецию и готова оплатить путешествие из маминого наследства.

— О деньгах не беспокойся.

— А я и не беспокоюсь. Я не видела Венеции. Но ты… ты не видел Анну.

— Ты права. Я ее не видел.

И Жюльетта рассказывает Пьеру о внучке и своей безнадежной борьбе за этого ребенка, которому никто не желает долгой жизни. Можно, конечно, распускать нюни из-за того, что нигде не был и ничегошеньки в этом мире не видел, но ведь Анна и не подозревает, что он существует. Даже красная рыбка в ее аквариуме — и та более свободна.

— Если Анне суждено умереть молодой, верх идиотизма мариновать ее дома. Мы запросто можем взять ее с собой в Венецию.

Ох уж этот мне Пьер с его благими намерениями! Поглядим, что он скажет, когда Анна обслюнявит одну из его прекрасных, отглаженных Габриэль рубашек.

А Луи по-прежнему ничего не замечает. Если суп поспел вовремя и он может насладиться телевикториной, причин волноваться нет. Но кое-что ему все-таки не нравится. Жюльетта дважды забыла завести часы в гостиной.

Бабетта сообщила, что они всей семьей приедут на Пасху. Через две недели дом наполнится детскими криками и раздраженными вздохами Бернара.

Они называют это каникулами! Конечно, их ведь будут бесплатно кормить, обслуживать и обстирывать. И кто же всем этим займется? Естественно, Жюльетта! Жюльетта, которая могла бы впервые в жизни сесть в самолет и гулять по Венеции под руку с былым возлюбленным.

Всем им нет никакого дела до моих желаний и чувств. Они считают, что кухня, хозяйство и уход за внучкой составляют предел моих мечтаний, что мне этого довольно для счастья. Они втиснули меня в рамки строго определенной роли и полагают, что я буду исполнять ее до гробовой доски. Вот как они меня любят. Хотела бы я знать, продолжат они одаривать меня улыбками и преподнесут ли на Рождество новый утюг, если я слегка изменю сложившийся стереотип матери и бабушки?

Через десять дней они будут здесь — здоровые взрослые люди, не безрукие и вполне самостоятельные, способные составить компанию Луи. Настал желанный миг навострить отсюда лыжи.

Одна только Анна понимает, что близятся перемены. Она почти не спит, но выглядит просто отлично. Впервые в жизни на дне ее глаз плещется нечто, напоминающее надежду. Да нет, я выдумываю. На что может надеяться девочка, которая даже не подозревает о существовании какой-то иной жизни, не похожей на ту, которую мы давным-давно для нее организовали?

Сегодня на нее надели старый спортивный костюм Поля. Омерзительное одеяние — брюки заштопаны на коленках, на куртке изображен орел. Анна — старшая из детей, но донашивает тряпки за малышами. К чему тратить лишние деньги?

Не хочу, чтобы Пьер увидел ее в обносках. Он может решить, что мы ею пренебрегаем.

— Луи!

— Да, бабуля?

— Я беру малышку в город. У нее не осталось чистой одежды.

В ответном молчании Луи заключена уйма вопросов, которые он не может сформулировать. В конце концов он говорит, что выбрать девочке одежду можно и без нее.

— Нет, нельзя! — возражает Жюльетта. — Ей уже пятнадцать, самое время учиться кокетству.

— Можно подумать, ей это что-то даст, — бурчит Луи и мгновенно краснеет от стыда. Он так расстроен, что не решается сказать, как больно его ранит чужое любопытство.

Не стоит волноваться из-за чужих людей. Все в Бель-Иле знают, кто такая Анна и как она выглядит. Жюльетта может спокойно катить инвалидную коляску по улицам и останавливаться перед витринами магазинов, не боясь любопытства прохожих. Ее так лихорадит от собственной немыслимой храбрости, что она вообще не замечает окружающих.

Жюльетта заплела волосы Анны в тощую косицу, надела на нее темно-синюю курточку.

Легкие, воздушные одежки в витринах магазинов рождают вожделение в сердцах девочек-подростков, стоящих на пороге первого флирта, первой вечеринки или любого другого из «первых разов», украшающих жизнь совсем юных созданий.

У тебя тоже будет свой «первый раз», моя красавица. И плевать, если он же станет и последним. Мы в любом случае это отпразднуем! Ну, вперед!

В магазине суперпрофессиональная продавщица обращается с Анной как с обычной клиенткой — задает вопросы, интересуется ее мнением. Жюльетта не вмешивается, пытаясь разглядеть на лице девочки улыбку согласия или равнодушный взгляд.

— У вашей внучки совершенно сформировавшийся для ее возраста вкус! — восхищается продавщица. — Красный ей невероятно идет.

Анна и впрямь проявила живейший интерес к этому цвету, который никогда прежде не носила. Ее щечки заливаются румянцем удовольствия, когда Жюльетта показывает ей пакет с обновками, при виде которых побледнела бы от зависти любая малолетка. Но самую большую гордость составляют надетые с помощью продавщицы красные брючки и белые кроссовки. Анна, конечно, понятия не имеет, как нужно одеваться, но она чувствует: готовится нечто особенное, и ее новый наряд — часть этого «особенного».

Пьер не удивлен их визитом. Ему хочется считать это счастливым предзнаменованием, он склоняется перед девочкой в поклоне, касается губами ее влажной руки, говорит, что она удивительно элегантна. Никто никогда не говорил с Анной как с нормальным человеком, а Пьер к тому же впервые отдал дань ее женственности! Жюльетта готова разрыдаться от счастья.

— Могу я напоить вас чаем? Или кофе? У меня осталось миндальное печенье.

Он ставит на огонь чайник, а Жюльетта не решается признаться, что Анна не способна ни пить, ни есть, как все люди. Вдруг она начнет плеваться?

Что ж, так тому и быть! Пусть сразу правильно оценит ситуацию. Не хочу больше предаваться пустым мечтам. Когда он осознает всю степень ее «выпадения» из мира нормальных людей, сразу прекратит разговоры о поездке. Я двенадцать лет боролась за то, чтобы ее не заперли с психами. И не пущу коту под хвост затраченные усилия из-за блажи посмотреть другую страну.

Пьер возвращается с чашками и печеньем. Он вывозит коляску в зимний сад и усаживается между Жюльеттой и Анной.

— Вы очень похожи на свою бабушку, мадемуазель. Но… вы мне позволите называть вас по имени?

Анна улыбается в ответ и выглядит очень достойно, несмотря на бессильно сгорбленную спину.

— Чашечку чая?

— Она его никогда не пьет, — вмешивается Жюльетта, обескураженная и одновременно очарованная отношением Пьера к внучке.

— Ничего страшного! Все когда-нибудь случается впервые! — возражает Пьер, наливая чай в чашку Анны.

Впервые! Любая, самая незначительная деталь может стать решающей, даже чашка чая, — при условии, что она первая в вашей жизни! Анна так и не сделала первых шагов по земле, не произнесла своего первого слова, но сегодня у нее впервые появилось право на «первый раз», и случилось это в доме первого постороннего мужчины: раньше она «общалась» только с отцом, дедом и врачом, а они «вспомогательные», не такие, как Пьер.

Пьер чувствует особую прелесть переживаемого момента, хоть и не понимает, с чем она связана. Он действует наугад, ведомый безошибочным инстинктом. Не дожидаясь подтверждения того, о чем догадывается — Анна никогда не сумеет взять чашку сама, — он поит ее с ложечки, терпеливо и деликатно, рассказывает, откуда привезен этот изумительный чай, и — о чудо! — она не выплевывает. Вначале Жюльетта слегка напрягалась. Она столько раз воображала, как Анна загадит рубашку Пьера, что невольно ждала, даже надеялась, что это случится — и наваждение рассеется. И она наконец тоже избавится от наваждения. Но ничего подобного не происходит. Анна впитывает слова Пьера и пьет чай.

— Немного шоколадного печенья?

Все было так хорошо! Зачем нарываться на осложнения? Возможно, он ее испытывает, хочет понять, насколько ее хватит. Я не должна была привозить сюда Анну. Безумная идея — считать, что она имеет право на толику счастья. Я обрекла ее на осмеяние. Она ничего не поймет, но я никогда не смогу взять ее с собой. И девочка будет страдать, потому что узнала радость общения. Боже, что я наделала…

Катастрофа! Анна закашливается и выплевывает кусочек печенья, который Пьеру удалось протолкнуть ей между зубами. Что он себе вообразил? Решил, что, если сделает вид, будто ничего не замечает, девочка станет нормальной? Что он могущественнее природы и врачей, вместе взятых? Ну почему мужчины так самонадеянны?

— Довольно! — гневно восклицает Жюльетта. — Ты прекрасно видишь, что она не умеет есть, как все люди!

— У вас есть полное право не любить шоколад, — очень спокойно говорит Пьер, обращаясь к Анне.

Он вытирает ей губы и целует руку.

— Я буду очень счастлив стать вашим другом, — добавляет он.

Глаза Анны сияют так ярко, что Жюльетта говорит себе: в конце концов, малышка и правда может не любить шоколад.

Глава 5

С Жюльеттой тоже кое-что происходит впервые. В первый раз в жизни она смотрит на землю из поднебесья. Она чувствует себя совсем крошечной, но это ее успокаивает, убеждает в том, что она — часть целого, что ей отведено собственное место. Как и Анне, которая сидит между ней и Пьером в самолете, уносящем их в Венецию. Впервые в жизни. Они не разговаривают, каждый держит малышку за руку, а та на удивление спокойна, несмотря на новизну происходящего.

Они уехали, не планируя вернуться. Жюльетта точно знает, что не ограничится десятью днями, как пообещала Бабетте и Луи. У нее нет ни малейших угрызений совести, от нее не укрылось, что ее решимость задушила в зародыше любые их замечания и вопросы. Она радовалась, собирая чемодан и перекладывая свою новую одежду красными вещичками Анны. Она колебалась, не зная, стоит ли брать с собой дневник — в чемодане почти не оставалось места. И спрашивала себя, не будет ли разумнее сесть и прочитать все разом, чтобы навсегда покончить с девическими мечтами. Но не рискнула: побоялась наткнуться на неприятное воспоминание и снова разозлиться на Пьера. Нельзя было допустить, чтобы прошлое помешало осуществиться сегодняшним планам. И Жюльетта положила листки во внутренний карман чемодана, пообещав себе, что позже, возможно, все-таки прочтет их.

Перед самым взлетом, когда стюардесса надула спасательный жилет, сердце у Жюльетты забилось, как обезумевшая от страха птица. Если самолет начнет падать, я ни за что не успею сделать все, о чем рассказала эта женщина. Придется нести Анну на руках, пробиваясь через толпу пассажиров, которые сейчас выглядят такими безмятежными, но не задумываясь затопчут нас, спасая собственные жизни. Она бросила взгляд на Пьера, почти готовая признаться, что хочет выйти, что отказывается лететь, потому что боится умереть на высоте нескольких тысяч метров над землей. Но Пьер выглядел таким безмятежным, успев уже погрузиться в чтение газеты, что она тоже успокоилась и промолчала. Лучше погибнуть в полете, лелея давнюю мечту, чем сдохнуть на больничной койке!

Жюльетта зарабатывает очко, пробуя все, что ей подали на обед, хоть и ломает пластиковый нож о кусок какой-то неизвестной ей птицы. Ее удивляют крохотные бутылочки с вином. Она отказывается от кофе, опасаясь, что за него придется платить отдельно. И снова отказывается, когда милая стюардесса объясняет, что это бесплатно, — ей стыдно признаться, что она впервые летит самолетом и не знакома с правилами обслуживания.

Неужели они выбросят обед, к которому моя бедная крошка Анна даже не притронулась? Какое расточительство! Узнай об этом Луи, во время войны евший даже сырую брюкву, он с ума бы сошел от возмущения! В нем живет вечный страх остаться без средств, не зря он считает каждое су. Нужно признаться, я была такой же. Вот Пьер, тот никогда не упоминает о деньгах. Он оплатил наши с Анной билеты, сказав, что это пустяки и тут даже говорить не о чем. Я бы предпочла никому ничем не быть обязанной, хотя, с другой стороны, сэкономленные четыре тысячи франков мне очень даже пригодятся. Бабетта могла бы заплатить за дочь, но и не подумала этого сделать.

Я смелее Жюжю. Покидаю Бель-Иль впервые за сорок лет, сажусь в самолет с бывшим возлюбленным и даже не знаю, в котором часу мы будем ужинать. Видел бы меня Луи! Ладно, я не собираюсь вечно думать о том, что сказал бы Луи. Я лечу на высоте десять тысяч метров над уровнем моря именно для того, чтобы обо всем забыть.

Счастлива ли Жюльетта? Пьер только что задал ей этот вопрос и, похоже, расстроился, не получив мгновенного ответа. Почем ей знать, они ведь никогда не встречались — она и счастье.

— Я чувствую себя живой, — сказала она. Пьер снова взял ее за руку и улыбнулся.

Мы всегда ищем сходство между разными людьми, словно ни у кого нет права быть особенным. Похожие лица, совпадение взглядов… Неужели человеческий вид — не более чем плагиат во вселенском масштабе? Стоило Жюльетте ступить на отполированный, как скрипичное чрево, кораблик-такси, и она сразу поняла, что ее отражение в воде отныне и навек сольется с отражением Венеции, города с ее лицом. Она не сумела бы этого объяснить, но точно знала, что у них есть нечто общее. Возможно, гордо поднятая, вопреки общему упадку, голова… Ей даже не пришлось ждать личной встречи с розовеющим в предвечерних лучах солнца Кампаниле, чтобы убедиться в своей правоте. В нескольких метрах от пристани из воды вырастал столб — простой кусок дерева, выкрашенный в черный и голубой, гладкий и неуместный среди зеленых вод. И такой трухлявый под водой, что удивительно, почему он до сих пор не рухнул. Точная копия Жюльетты, принарядившейся ради первого в своей жизни путешествия, Жюльетты, чье изношенное, старое сердце под новой блузкой не знает, что заставляет его биться — радость или угрызения совести.

Анна лежит в лодке. Лицо у нее мертвенно-бледное, но она улыбается. Жюльетте хочется, чтобы Пьер замолчал, перестал указывать ей, куда смотреть, прекратил решать за нее, что заслуживает интереса. Довольно с меня его лекций! Не хочу вертеть головой и делать круглые глаза! Только не сейчас; я просто не вынесу всех этих разом нахлынувших чувств и впечатлений. Я хочу распробовать этот город, тянуть радость маленькими глотками, насладиться им до последней капельки. Я узнаю дома и церкви — и не узнаю их, они другие. Наверное, потому, что смотрю куда хочу, а не позирую для фотографий. Вот почему я не желаю слушать Пьера. Его знания портят мне удовольствие.

* * *

Поездка в Венецию будет очень полезна для моего культурного развития. Я посещу церковь Пьета, где Вивальди обучал музыке жеманных девиц, буду ходить по музеям, послушаю оперу в Ла Фениче… Во всяком случае, так я представлю дело маме. Она преклоняется перед всем «культурным»: для нее это признак богатства. Сумею ли я выполнить эту школьную программу, если рядом будет Пьер? Я вовсе не легкомысленна, но ведь и не деревянная кукла, удастся ли мне устоять перед искушением жить так, как если бы мы уже были парой? Если Пьер снимает квартиру, я буду ее убирать, ходить на рынок и готовить всякие вкусности на завтрак… Я вряд ли лучше узнаю жизнь, если поеду в Венецию и поведу себя, как все юные восторженные француженки. Венеция интересует меня во сто крат меньше жизни с Пьером. Венеция станет красивым обрамлением нашей любви, нашего шедевра, сыгранного в четыре руки. Нужно быть действующими лицами, а не статистами!

Боже, я снова, как обычно, предаюсь мечтам. Мой жестокий мозг без устали тешит себя вымыслом, не щадя мое бедное сердце, которое вечно разочаровывается, не способное поверить в счастье.

* * *

Шесть окон квартиры Пьера выходят на большую, тихую и светлую площадь Святого Павла. Коридор ведет от входной двери к анфиладе из трех комнат и к кухне, окно ванной смотрит во двор. Войдя в отведенную им с Анной спальню, Жюльетта чувствует головокружение. За всю свою долгую жизнь она никогда не спала нигде, кроме собственной кровати, и всегда надеялась там и умереть. Но эта комната ей нравится, она совсем простая: красновато-коричневый, с золотистым отливом паркет, побеленные стены, занавески и покрывала на кроватях в сине-белую клетку. Очаровательно — при условии, что сможешь чувствовать себя здесь как дома. Пьер поставил вещи на ковер. Кожаный чемодан с обтрепанными углами выглядит почти неуместно в этой комнате, ничем не напоминающей пыльный чердак, где Жюльетта хранила его столько лет.

Благодарение Господу, у меня хоть одежда новая! Ни одна вещь из ее бель-ильского гардероба не прижилась бы на этой чужой земле. А я? Я — новая или все еще тамошняя?

Пьер — сама деликатность — вышел, оставив Жюльетту осваиваться, чтобы она могла уложить измученную поездкой Анну. Забавно, но даже в этих незнакомых стенах к ней возвращаются привычные жесты. Ее руки точны и умелы, их спокойствие постепенно передается всему телу. Жюльетта чувствует облегчение от того, что ей отвели отдельную комнату. Она не решилась заговорить об этом до отъезда, но боялась, что ей придется делить постель с Пьером. О, ее былой возлюбленный не совершил ни единого faux pas, но ведь эта совместная поездка в Венецию напоминает безумный шаг из их молодости, только с отсрочкой исполнения. Правда, в те времена она бы не стала так сильно рисковать, чтобы потом спать в разных комнатах, это уж точно!

— Джульетта скоро придет. И мы сможем отправиться на прогулку.

— Кто такая Джульетта?

— Наш ангел-хранитель. Она будет заниматься Анной и домом. Она очень хорошо готовит, сама увидишь.

— Но… Я не могу оставить Анну с незнакомой женщиной!

— Я ее хорошо знаю. Кстати, незнакомые люди ничем не хуже тех, кого мы знаем.

— Анна нуждается в особом уходе. Только я умею о ней заботиться.

— Ты приехала в Венецию не для того, чтобы играть роль сиделки!

— Я не играю! Я и есть сиделка!

Голос Жюльетты срывается на жалобный крик, она вот-вот заплачет.

— Ты сама сказала, что ее случай безнадежен. Ты ничем не поможешь девочке, Жюльетта. Ей не станет ни лучше, ни хуже, если кто-то другой возьмет на себя заботы о ней. Джульетта очень милая и добрая, не волнуйся. А ты сможешь наконец отдохнуть.

Жюльетта и хотела бы поспорить, но знает, что Пьер прав. Или он разглядел за ее стремлением к самопожертвованию попытку заслужить прощение за безумную венецианскую эскападу? Эта женщина так долго забывала о себе, обслуживая других, что просто разучилась получать удовольствие и быть беззаботной.

Жюльетта спрашивает себя, чем заполнить время, если ей не позволяют хлопотать вокруг Пьера и Анны. Она чувствует себя опустошенной, бесполезной и как робот следует за Пьером вниз по улице, пока молодая пухлозадая итальянка стережет сон ее внучки.

Они бредут наугад по этому городу, где нет машин. Не разговаривают, не прикасаются друг к другу. Жюльетта упорно не поднимает глаз и видит лишь мощенные булыжником улицы да ступени мостов.

— Надеюсь, ты не дуешься на меня, — суховато бросает Пьер.

Она резко останавливается и с удивлением смотрит на него. А он изменился. Светлый костюм, белая рубашка, панама. Прихорошился — должно быть, ради нее. Жюльетта наконец улыбается и решается взять его за руку. Она хотела бы объяснить, что ей необходимо время, но ее взгляд уносится вдаль, в небо над его головой, на фоне которого красуется фасад эпохи Возрождения. Ей снова не хватает слов, но она их больше не ищет, упиваясь совершенно новым для себя созерцанием красоты.

Они заходят в кафе «Флориан». Жюльетта не торопится сесть за столик — это место не для нее. Деревянные панели, зеркала, музыка, бархат обивки — она боится нарушить гармонию своими неловкими жестами и одеждой женщины, пытающейся выглядеть элегантно, но всего лишь пытающейся. Как будто изяществу можно научиться!

Цены в меню обозначены в лирах. Господь милосердный! Мало мне было мучений с новыми франками!

Зачем выбрасывать деньги на ветер? Перед уходом я выпила стакан воды из-под крана.

Пьер, кстати, тоже. Пусть не рассчитывает, что я стану платить с ним пополам за бессмысленные вещи!

— Два капучино! — бросает Пьер официанту. — Уверен, ты в жизни не пила ничего вкуснее, — добавляет он, обращаясь к Жюльетте.

Тысячи лир за неизвестный напиток! Наверное, я лишилась здравого смысла! Как Бабетта, покупающая минералку, хотя водопроводная вода ничего не стоит. Невольно начинаешь думать, что людям просто-напросто нравится швырять деньги на ветер.

Жюльетта недоверчиво нюхает воздушную пену в своей чашке.

— Только не говори, что никогда такого не пила.

— Это кофе?

— Да. Со взбитым молоком и щепоткой какао.

— Я пью только цикорий.

— Никогда не поздно вернуться на правильный путь, — с ноткой раздражения замечает Пьер. — Полагаю, ты приехала сюда не для того, чтобы следовать нелепым стариковским привычкам!

Вот, значит, как я выгляжу в его глазах! Вполне вероятно, он уже жалеет, что связался с такой жалкой особой! Неужели он думал, что несколько новых платьев снова превратят меня в Жюжю?

А как поступила бы на моем месте Жюжю?

— Ты правда не хочешь попробовать?

Голос Пьера смягчился. Ему не терпится разделить удовольствие с Жюльеттой. Но природная застенчивость не дает ей насладиться сладким мигом близости. Она все-таки решается пригубить кофе — не потому, что хочет пить, но из простой вежливости. Новый вкус сразу очаровывает ее, она закрывает глаза, смакует капучино и переводит дух, только поставив пустую чашку на блюдце.

— Похоже, тебе понравилось!

Жюльетта благодарно кивает.

— Я был уверен, что ты сумеешь оценить прелести жизни. Тебе просто не хватает практики, но я это исправлю!

Пьер бросает на столик несколько купюр и увлекает Жюльетту на улицу. Она не успела предложить ему денег, но его это мало волнует. Он шагает так быстро, что Жюльетта едва поспевает за ним на своих бедных варикознах ногах, и вдруг застывает на месте.

— Смотри! — с детской радостью восклицает он.

— Это… о…

Жюльетта видит все как в тумане, она потрясена: оказывается, Кампаниле действительно существует. Анна должна это увидеть!

— Ну конечно! Можно объехать всю Венецию в инвалидном кресле, почти все главные мосты оборудованы подъемниками. Мы покажем Анне каждый уголок Светлейшей.

Жюльетта не успевает порадоваться словам Пьера и его энтузиазму: он вновь хватает ее за руку и тащит за собой, спешит показать ей фонтан на площади Сан-Марко, подарить окутанный туманом бело-охряный фасад церкви Сан-Джорджо Маджоре, мост Вздохов и гондолы с туристами. Он почти бежит. Жюльетта ошеломлена скользящими по воде лодками и певучей итальянской речью, но не осмеливается протестовать, не желая, чтобы ее снова обозвали жалкой старушонкой. Она увидит всю Венецию целиком, улицу за улицей, если понадобится, посетит все музеи, поразится прохладе всех соборов, выпьет сотни чашек капучино и забудет о цикории, если только Пьеру будет время от времени казаться, что рука об руку с ним идет Жюжю.

В конце концов Пьер сдается первым и замедляет шаг.

— Увы, мне уже не двадцать…

Он побледнел, на висках проступила испарина.

— Хочешь присесть? — спрашивает Жюльетта, и к беспокойству в ее голосе примешиваются торжествующие нотки превосходства.

— Ни за что! Старость только того и ждет, чтобы мы проявили слабину. Нельзя сдаваться, мерзавка слишком хитра. Лучше всего делать вид, что не замечаешь ее. Не подчиняться, не соответствовать общепринятому образу почтенного старца. Понимаешь?

— Думаю, да.

— Тогда поцелуй меня!

Времени на размышления у нее нет. На глазах у изумленных туристов, наплевав на ее благопристойный вид, Пьер наконец обнимает Жюльетту и целует ее — совсем как тогда, в молодости, на бель-ильском пляже.

Глава 6

Вся семья сложилась на свадебный подарок — купленное по случаю пианино фирмы Гаво с бронзовыми подсвечниками. Так они, должно быть, выразили облегчение, что я наконец-то «пристроена».

Однажды я унаследую фамильный дом — вряд ли родители наградят меня новым братиком или сестричкой. Теперь моя очередь производить на свет младенцев! Сейчас мы живем в маленьком, совсем простом домике у Созонского порта. Не шикарно, но нам и не нужна роскошь. Луи говорит, что человек счастлив, когда умеет довольствоваться тем, что имеет. Не знаю, насколько он прав, но выбора у нас все равно нет!

Наша жизнь после свадьбы четко организована, с самого первого дня. Я рада, что смогла устроить все по своему вкусу. Гостиная, столовая с линолеумом на полу — очень практично. Современная кухня и спальня — она требует ремонта, но с этим придется подождать, потому что даже новые обои нам сейчас не по карману. Я оказалась хорошей кухаркой и дважды в день радую Луи своей стряпней, а он моет посуду, ведь мне нужно беречь руки.

Уроками я зарабатываю на масло к шпинату, поскольку Луи пока получает немного. Сейчас я опробую свой педагогический талант на четырех скромных милых девочках — близняшках Гёдель, внучке адмирала Лебигана и племяннице аптекарши. Я даю уроки в гостиной, попивая чай, как мадемуазель Верье. Не то чтобы я так уж любила чай, но от кофе у меня учащается сердцебиение, а руки нужно чем-нибудь занимать. Надеюсь, скоро у меня прибавится учеников, они будут называть меня «мадам» и в конце каждого занятия оставлять деньги в конверте.

Луи очень организованный человек, он привержен своим маленьким привычкам и всегда возвращается с работы ровно в шесть вечера. Меня это успокаивает.

Я смеюсь над собой, вспоминая, как мечтала о славе, путешествиях и бурных страстях. Женщины, реализующие подобные мечты, всегда плохо кончают. Преждевременно стареют и чувствуют себя совершенно одинокими. Мне повезло, что я нашла свое счастье там, где не искала, в покое честно и раз и навсегда устроенной жизни.

Луи очень мил, внимателен и ведет себя по отношению ко мне слегка покровительственно — сказывается разница в возрасте. Не знаю, люблю ли я его, но несчастной себя не чувствую.

Метания остались в прошлом, потому что я больше не жду от жизни ничего особенного. Если не стану дергаться и высовываться, возможно, горести и беды забудут обо мне до конца моих дней.

Я чувствую, что встала на верный путь, и хочу, чтобы ничего не менялось, никогда. Даже если я однажды заскучаю, думаю, что предпочту скуку страданию.

В следующее воскресенье мы отпразднуем первую годовщину свадьбы. Я приготовлю жиго из ягненка и кофе глясе. После обеда мы отправимся на прогулку в автомобиле. Ничего из ряда вон выходящего, но при желании я всегда могу привнести немного романтики в банальность моей повседневной жизни.

* * *

Как им удалось заставить меня смириться, что за слова они нашли, какие доводы приводили? Знай я, что листочки из дневника способны причинить мне такую боль, ни за что не взяла бы их с собой. Тем более что здесь, в Венеции, их негде спрятать: секретера в комнате нет, только рабочий столик с единственным ящиком. Шкаф на ключ не запирается, так что остается только чемодан под кроватью.

Жюльетта ужасно взволнована — она вычислила, когда именно отреклась от Жюжю. В ее воспоминаниях она потерпела поражение много позже, когда из-за безобразного поведения Луи потеряла последнюю ученицу. Она тогда замкнулась в себе, а в качестве самооправдания то и дело вспоминала о своем невезении и горестной судьбе. Но теперь, прочтя очередной отрывок из дневника, Жюльетта поняла, что сдалась намного раньше, из трусости. И противнее всего было то, что она сознательно возвела это в добродетель.

Я проиграла свою жизнь из страха проиграть ее… Если не стану дергаться и высовываться, возможно, горести и беды забудут обо мне до конца моих дней. Так все и вышло, вот только счастья мне тоже не досталось! Выходит, чрезмерное благонравие способно навредить человеку, так что, если судьба забывает вознаградить нас за беспредельное терпение, следует потребовать с нее причитающееся.

Джульетта повезла Анну на прогулку. Итальянка обожает девочку, она управляется с инвалидным креслом легко и весело, как с тележкой в супермаркете. Джульетта не знает, насколько безнадежно состояние больной, и жаждет, чтобы лавры целительницы достались именно ей. Неведение делает ее всемогущей, она каждый день одерживает маленькие победы, ведь отчаяние не связывает ей руки. Жюльетта удивляется, глядя, как Анна все легче проглатывает нормальную еду, на что Джульетта только плечами пожимает, но даже не пытается скрыть, что наслаждается своими успехами.

Джульетта сильная. Потому что не боится, думает Жюльетта, поправляя прическу перед зеркальной дверцей шкафа. Щетка скользит по ее все еще красивым волосам. Она уступила нежной просьбе Пьера, отправилась в салон, где из нее сделали интеллигентную блондинку, и перестала носить пучок. За две недели прогулок по городу и отдыха на террасах кафе кожа у нее посвежела, и Жюльетта подчеркивает загар легкими мазками розовых румян на скулах. Вечно пребывающая в прекрасном настроении Джульетта сняла с нее груз забот об Анне, и руки Жюльетты не только быстро пришли в норму, но и открыли для себя в праздности счастье прикосновений, ласк и поглаживаний. Пьер и Анна первыми почувствовали на себе их вновь обретенную нежность.

Жюльетта кладет щетку и поворачивается на сто восемьдесят градусов, чувствуя себя изящной и хрупкой в подаренной Пьером голубой джелабе.[2]

Твое тело должно дышать, сказал он, чтобы раз и навсегда избавить ее от комплексов. Теперь Жюльетта приходит в восторг от того, как шуршит и струится тонкая ткань, соприкасаясь с ее кожей. Вот почему она все время движется и кружится. Пьер, естественно, одной джелабой не ограничился, и Жюльетта уже десять дней не надевает ничего другого. Сначала она стеснялась выходить в таком виде на улицу, но очень быстро сдалась, уступив настойчивым просьбам Пьера, и в какой-то момент осознала, что теперь привлекает к себе куда меньше внимания, чем в своих нарядах а-ля дама-патронесса.

— Ты готова? — спрашивает вошедший без стука Пьер.

— Сегодня четверг, — отвечает Жюльетта. — Ты прекрасно знаешь…

— Знаю что?

— По четвергам мне звонит дочь.

— Так набери номер сама. Все лучше, чем сидеть взаперти в ожидании звонка.

Жюльетта краснеет. Она не знает, сколько стоит минута связи между Венецией и Созоном, хотя абсолютно уверена, что Пьер оскорбится, если она предложит ему деньги. Но она ни за что на свете не согласится злоупотреблять его щедростью. Почему материальные мелочи так осложняют жизнь? Она чувствует, что в ее воспитании есть несколько невосполнимых пробелов, мешающих ее общению с миром.

— Так я наберу номер?

Вопрос задан для проформы — Пьер уже протягивает ей трубку. Бесцветный голос Бабетты мгновенно набрасывает на дивное утро серую вуаль повседневности. Моя дочь умерла, хотя сама того не знает. Ей нет дела до моего новообретенного счастья, она не догадывается, что, пока мы разговариваем, Пьер целует меня в затылок, гладит по волосам. Бабетта жалуется на настроение Луи, спрашивает, принимает ли Анна лекарства, — я не осмеливаюсь признаться, что девочке стало гораздо лучше, как только мы спустили оставшиеся таблетки в унитаз, — предлагает встретить меня в четверг в аэропорту.

— Это исключено! Анна едва начала привыкать.

Бабетта протестует: Жюльетта обещала вернуться в понедельник, она не может так с ней поступить.

— Только не говори, что скучаешь по дочери, — поддевает ее Жюльетта. — Ты больше не в силах заботиться об отце? Не прошло и двух недель, а ты уже выдохлась? Между прочим, скоро будет десять лет, как я ухаживаю за твоей дочерью!

Бросила трубку, мерзавка!

Жюльетта растерянно смотрит на телефон. Вся ее храбрость мгновенно улетучилась. Ей хочется заплакать, собрать вещи, вернуться домой. Как девчонке, которую поставили на место.

И правда, что за игру я затеяла? Этот мужчина — даже не муж! — осмеливается целовать меня, дарит легкомысленные наряды. Если так пойдет и дальше, он начнет делать непристойные предложения — и поделом мне! В моем-то возрасте! Женщины, реализующие мечты подобного рода, всегда плохо кончают. Преждевременно стареют и чувствуют себя такими одинокими!

— Я возвращаюсь в четверг, — суровым тоном объявляет Жюльетта.

— Как угодно. Ты ведь так и планировала с самого начала. Пойдем прогуляемся?

А ты на что рассчитывала, бедная моя Жюльетта? Что Пьер упадет к твоим ногам, умоляя остаться? Он сыт по горло обществом пенсионерки и девочки-паралитички. И наверняка считает дни до вашего отъезда. Он останется здесь, а я вернусь в Бель-Иль. Хорошо хоть Венецию увидела перед смертью.

По улице они идут молча, злясь на себя, а может, и друг на друга. Жюльетта в своем широком одеянии цвета индиго выглядит слегка театрально, у Пьера жалкий вид потрепанного жизнью денди. Оба устали от выходящих к каналам улочек и стоячей воды, в которой отражаются обшарпанные фасады домов, уж больно они похожи на них самих, двух несчастных стариков.

Я больше не страдаю, потому что не жду от жизни ничего особенного. Выше нос, черт побери! Ты можешь распахнуть окна, вместо того чтобы закрывать их, одно за другим, умирая от скуки, тишины и одиночества. И если даже я однажды заскучаю, думаю, что предпочту скуку страданию. Что за идиотизм! Как будто скука — не худшее из мучений. Если вернусь в Бель-Иль, стану вечной пленницей, и не только стен.

— Жюльетта…

Откуда нежность в его голосе? Я уеду, я не должна к нему привязываться. Мое место рядом с Луи, он мой муж до смертного часа. Он никогда не делал мне больно, мой Луи. За исключением той истории с малышкой Мадек. Измену я бы легко простила. Жозефина была такая кокетка, что не поддался бы разве что ангел. Но четырнадцатилетняя девочка, в моем доме, в моей постели… С тех пор мне больше не доверяли учениц. Из-за «маленьких слабостей» Луи. Не знаю, люблю ли я его, но несчастной себя не чувствую. Если любить — значит стареть вместе, нам скоро выдадут почетный диплом!

— Жюльетта…

Пусть Бабетта возвращается в Париж. Луи прекрасно обойдется без посторонней помощи, для него главное — чтобы никто не прикасался к часам. Он умеет варить суп, а поговорить может с растениями в саду. Язык цветов он знает. А если Пьер хочет, чтобы мы съехали, я найду для нас с Анной квартиру и найму Джульетту. Она любит малышку и наверняка согласится. Другие больше не будут решать за меня — и особенно Пьер, который всегда считал, что я для него недостаточно хороша… Я больше не позволю, чтобы мое счастье зависело от других.

Из дверей кафе-кондитерской до них долетает смех и шипение кофеварки.

— Давай зайдем, Жюльетта. Не будем же мы целый день изображать лунатиков. Можно угостить тебя капучино?

У стойки — одна молодежь. Надменная рыжеволосая красавица и два лощеных брюнета, готовых на все, чтобы заполучить этот лакомый кусочек свежей плоти. Появление Пьера и Жюльетты приостанавливает игру. Пьер что-то говорит по-итальянски, молодые люди сдвигаются, давая им место. Они даже улыбаются с видом снисходительно-веселого удивления.

Что я тут делаю, рядом с этой великолепной девицей, ухитрившейся закадрить двух парней одновременно?

— Ты красавица, Жюльетта.

Невероятно! Обращается ко мне, а думает наверняка об этой рыжей! Ненавижу пить стоя: ноги гудят, поясница разламывается. Луи ждет меня дома.

— Не представляешь, каким дураком я был в молодости. Видишь ту девушку с голым пупком? Виртуозная охотница за мужьями. Именно такая заманила меня в свои сети, когда ты не приехала в Венецию.

А я? Вышла бы я за первого встречного, будь ты со мной чуточку пообходительней?

Надеюсь, он не собирается обвинить меня в крушении своего брака! Я не могу нести ответственность за все горести мира.

— Не буду утверждать, что она сделала меня несчастным. Скажем так: нашим отношениям не хватало глубины, основательности. Все было слишком легким, поверхностным, как пена на твоем капучино. Мне было так скучно с Флорой, что я стал трудоголиком. Заведи мы детей, они видели бы меня только по праздникам. Я и ограничился ролью плохого мужа.

Я бы охотно согласилась на такого плохого мужа! Могла бы совершенствовать свою игру на пианино. Имела бы служанку, а может, и кухарку. Но главное — у меня было бы время на заботу о себе, о своих руках. А его жена, эта самая Флора, если и имела в жизни проблемы, так только потому, что у богатых свои причуды.

— Если бы ты приехала в Венецию… мы, возможно, поженились бы.

Он меня не любил. Он был отвратительно спесив и самодоволен. И счастлив, что женился на девушке своего круга. А мне могла достаться лишь роль субретки, которую тискают втихаря за спиной у супруги. Девушка из другого сословия, которой не место за столом почтенной мамаши Леблон.

— Наверное, мое письмо вышло нелепым. Кстати, ты мне на него не ответила. А я осилил его только с пятнадцатой попытки. Легче объявить войну, чем признаться в любви.

Письмо? Никакого письма я не получала. Не попадайся в ловушку. Ты не можешь сегодня поверить, что вся твоя жизнь сложилась бы иначе, сработай почта как положено. Или если бы моя мать не… Нет… Мама никогда бы такого не сделала. Да, она была суровой женщиной. Но честной. Дочь не должна лететь невесть куда по первому зову мужчины.

Письмо… Он, должно быть, что-то путает, ошибается. Старость не радость.

— Я не получала твоего письма.

— Быть того не может!

В его голосе гнев и молодой напор. Вот только спросить ему сегодня не с кого.

— Но даже если бы получила… Ты прекрасно знаешь, что ничего бы не вышло. Наши родители…

— Они упокоились с миром. Теперь мы свободны как ветер. И все-таки узнать, что ты так и не прочла тех строк…

— Я вышла замуж за Луи. Он был неплохим мужем. Хочу напомнить — я все еще замужем, так что «свободен как ветер» у нас только ты! Я возвращаюсь в четверг. Как и планировала.

Шикарная девица удаляется на высоченных каблуках, зазывно виляя попкой. Молодые люди переходят в разговоре на более спокойный тон. Барменша в белом фартуке, женщина средних лет с химической завивкой, обслуживает клиентов со всей серьезностью человека, который старательно делает свое маленькое дело, раз уж судьба не уготовила ему иного, более возвышенного, предназначения. Она на своем месте, думает Жюльетта. Приходит и уходит в одно и то же время, каждый день выполняет определенную работу, повелевает своей маленькой империей. А в конце месяца получает жалованье в награду за хорошую и честную службу. Наверное, именно этого мне в жизни и не хватало. Работы взамен бесконечной череды дней под крышей собственного дома.

— Я больше ничего не стану тебе писать. Я просто скажу то, что должен. Теперь я ни за что не доверю свои чувства тупым почтовым служащим.

— Значит, ты скоро вернешься в Бель-Иль? — спрашивает Жюльетта, укоряя себя за переполняющую душу надежду.

— Это будет зависеть от тебя, Жюльетта… Я наверняка покажусь тебе смешным, и ты мне откажешь. Но нам слишком много лет, надо поторопиться. Ты ведь знаешь, о чем я хочу тебя спросить, верно?

— Если бы знала, тебе не пришлось бы попусту тратить время и силы.

Пьер накрывает ладонью руку Жюльетты, которая нервно передвигает по оцинкованному прилавку белую сахарницу. Он подносит ее пальцы к губам, наслаждаясь мягкостью кожи. Жюльетта бросает испуганный взгляд на подавальщицу и молодых людей, но кому интересны изголодавшиеся по нежности старики? И она гладит Пьера по поредевшим волосам, ласкает его затылок, проводит пальцами по лицу. Впервые с далеких лет их юности она чувствует непреодолимое желание прикасаться к этому мужчине, целовать его. Неизбежность расставания заставляет ее действовать немедленно, отбросив в сторону все сомнения и осторожность. Она хочет человека, рядом с которым уже две недели живет как почтенная компаньонка, разглядев за чертами постаревшего лица ожившую надежду. Внезапно она ощущает себя двадцатилетней, по ее лону разливается жар, лицо разгорается румянцем. Она подносит руки к щекам, раздираемая смущением и восторгом. Ее сердцу тесно в груди, оно бьется слишком быстро и слишком сильно, грозя остановиться в любую минуту. Что толкает ее в объятия Пьера — страх потерять сознание или порыв чувств?

Они выходят, тесно прижавшись друг к другу, покачиваясь, как пьяные.

Я больше его не оставлю, я наконец нашла свое место. Разведусь, буду жить здесь. Да, я остаюсь в Венеции.

— Что ты сказала? — шепчет ей на ухо Пьер.

— Я раздумала уезжать.

— А я бы тебя и не отпустил. Я люблю тебя, Жюльетта.

«Я люблю тебя, Жюльетта». Никто никогда не шептал мне на ухо этих слов, открывающих двери в счастье. Даже Луи. Делая предложение, он взывал к моему здравому смыслу, но не к чувствам. В то время мне и впрямь некуда было деваться, вот я и не устояла перед искушением заиметь собственный дом. Меня не смущало, что придется делить его с кем-то еще, Луи был не худшим из мужчин. Слабым, слегка ограниченным, но вполне приличным человеком. Но если бы я только могла вообразить, что кто-нибудь скажет мне «Жюльетта, я тебя люблю», то подождала бы. Возможно, ждать пришлось бы долго, возможно, до сегодняшнего дня. Быть любимой в моем возрасте, когда женщине уже нечего предложить возлюбленному, еще прекраснее, чем в молодости.

Пьер ведет Жюльетту по улочкам Венеции. Он держит ее за талию и направляет с ловкостью гондольера. Налево, направо, еще раз направо — и вот они снова «дома». Пальцы у него слегка дрожат, когда он вставляет ключ в скважину, но по лестнице он помогает ей подняться со всем пылом молодого влюбленного. Квартира пуста, Джульетта и Анна отправились на прогулку. Пьер закрывает дверь, запирает ее на все засовы. Они остались одни над городом, в полумраке спальни, куда через ставни пробивается одинокий солнечный луч.

Джелаба Жюльетты увядшим цветком лежит на полу у ее ног, и Пьер восхищенно созерцает свою любовь, ее заштопанное, изношенное тело, которое лучше любого дневника может поведать ему о прошлом этой женщины. Шрам от аппендицита, складки кожи на животе после беременности, согнувшиеся плечи — их слишком редко целовали, сгорбившаяся от груза дел и забот спина.

— Ты великолепна и так трогательна!

И заледеневшая от стыда за впечатавшиеся в ее плоть свидетельства пережитых поражений Жюльетта расцветает под взглядом Пьера.

Неужели это я расстегиваю его рубашку и помогаю раздеться, не отводя глаз? Что за роль я тут играю, я, ничего не знающая о наслаждении? Женщина, которую ни один мужчина, даже Луи, никогда не видел полностью обнаженной? Никто не учил меня этим движениям, и все-таки я их знаю. Это почти так же легко, как дышать.

Жюльетта закрывает глаза, она боится встретиться лицом к лицу с реальностью, ей страшно увидеть смешного голого старика вместо прекрасного принца из своей мечты. «Оставьте мне мои мечты!» — молча умоляет она. Потом прижимается к нему, и они опускаются на белоснежные простыни. Теперь она не открывает глаз, чтобы выпить до капельки эту новую страсть, подарок, полученный от судьбы на закате дней.

— Знаешь, Жюльетта, там, в кафе… я хотел спросить…

— Я знаю. Мой ответ — да.

Глава 7

Жюльетта больше не звонит Бабетте. Поэтому Бабетта сама звонит Жюльетте. Но всегда с работы. Сначала звонила каждую неделю, чтобы узнать, как дела у Анны, но после выговора шефа ей приходится соблюдать осторожность. Бабетта не подавала признаков жизни три недели, и Жюльетта попросту забыла бы о существовании дочери, если бы зять не бомбардировал ее угрожающими посланиями с требованиями отдать ему девочку. Сам он, что ли, будет заниматься дочерью? И подтирать за ней? Я впустую трачу время, твердя им, что никогда не вернусь, они не верят. Иначе уже давно прыгнули бы в самолет и забрали Анну.

На прошлой неделе малышка приболела. Пьер пригласил своего друга доктора, и тот сказал, что у девочки слабое сердце и долго она не протянет. Он посоветовал нам уехать во Францию, но зачем, скажите на милость? Здесь она счастлива. И даже делает успехи. Кто сказал, что во Франции она протянет дольше? Наверняка я знаю одно: там ее жизнь будет хуже.

Не стану утверждать, что намеренно удерживаю девочку в Венеции, но, если мы уедем домой, они без меня не управятся и сделают все, чтобы помешать мне вернуться сюда. Моя Бабетта неплохой человек, но свой интерес всегда блюдет. Она будет выступать от имени всех, возьмет на себя роль оракула, так что за мной последнее слово точно не останется.

Вчера Жюльетта наконец решилась позвонить Луи. По разговору она поняла, что муж не так уж и расстроен отъездом Бабетты. Дочь была не способна жить по заведенному в доме распорядку, и теперь Луи смог наконец вернуться к милым его сердцу привычкам. Жюльетта опасалась упреков, а встретила почти трогательное непонимание. Неужто Луи напрочь забыл свои прошлые грешки и искренне верит, что Жюльетта не возвращается, потому что не хочет огорчать любезного хозяина? Он сообщил, что у него все хорошо и дом она найдет в полном порядке, а может, будет еще и приятно удивлена. Ее отсутствие — большая удача, можно подновить кухню. Пусть Жюльетта не волнуется — он покрасит ее в тот же цвет, она ведь терпеть не может перемен. Жюльетта не переносит запаха краски, вот он и решил воспользоваться случаем. Еще чуть-чуть — и Луи примется умолять меня не возвращаться слишком скоро, чтобы он успел все закончить. Луи не задал ни одного вопроса о Пьере, не спросил, что она успела посмотреть в Венеции, волновало его только качество итальянских блюд — ведь Жюльетта привыкла к доброй бретонской кухне.

Он по мне не скучает. Сорок лет прожито в браке — а он не спрашивает, когда я вернусь! Похоже, я значу для мужа куда меньше устоявшихся рамок его маленького уютного мирка. Не придирайся, Жюльетта! Или ты хотела, чтобы Луи закатил тебе сцену ревности и повел себя как муж, не мыслящий жизни без старушки-жены? Никаких сомнений — Луи созрел для вдовства!

— Ах да, совсем забыл! — вдруг произносит он.

Сердце у Жюльетты забилось учащенно. Она надеялась, но и опасалась услышать от Луи слова упрека и понять, что старый муж все еще чуточку дорожит ею.

— В метеосводках они уже три дня обещают дожди в Бретани. Ни за что не догадаешься, какая у нас погода!

Жюльетта с трудом удержалась от того, чтобы не швырнуть трубку на рычаг, — такой невыносимой показалась ей мысль о лучике солнца, осветившем победу Луи.

* * *

За что я себя наказала? Ведь это было именно наказание — я никогда не любила свою мать настолько, чтобы пожертвовать ради нее молодостью и свободой. Или, вернее, тем, что от них осталось после двух лет унылого брака и беспокойного сна: на свое несчастье, я вышла замуж за храпуна.

Мама стала абсолютно беспомощной и начисто лишилась гордости — позволяет одевать себя, мыть и укладывать, как ребенка. Она теперь почти все время молчит, а если и говорит, так только о давно умерших людях, которых я никогда не знала. Она полностью утратила представление о времени и впадает в панику, стоит мне оставить ее одну хоть на минуту. Воображает, что ее бросили. Она не ценит моих усилий, но замечает каждый из воображаемых промахов.

С такой обузой на руках и речи быть не может о том, чтобы взять новых учениц. К счастью, Луи повысили, и мы кое-как держимся на плаву. По большому счету, меня это устраивает. Приглушив звук, я могу сколько угодно играть на пианино, а в деревне меня считают почти святой, душой и телом преданной больной матери, которую никто никогда не любил. Не стану скрывать — мне это приятно!

Луи вполне добр к маме. Он так мало видит свою тещу, что просто не успевает испытать ее тиранство на собственной шкуре. Кстати, мама всегда относилась к мужчинам лучше, чем к женщинам, и пока осознает, кто есть кто.

Подобная жизнь нелегка, но я сама ее выбрала. И теперь не могу отступить. Правда, искушение поместить маму в лечебницу посещало бы меня куда реже, получай я в ответ на заботу и бессонные ноги хоть капельку настоящей материнской любви. С другой стороны, разве это не прекрасно — жертвовать собой, ничего не ожидая взамен? Разве это не шанс придать моей жизни подлинный смысл? Святая и мученица… Лучше мне искать свой путь в несчастье, коль уж счастье вечно от меня ускользает.

Этот дневник должен был стать свидетельством моих надежд, но, переворачивая страницы, я нахожу лишь свидетельства неудач и отречений. Не понимаю, почему все так случилось с планом отъезда в Венецию. У меня были неплохие карты. Юность, красота, музыкальные способности — небольшие, но все же! — и бездна энтузиазма. Я проиграла свою игру, но не могу извлечь из этого никакого урока, потому что не знаю, где допустила ошибку.

Я все реже думаю о Пьере. Он не давал о себе знать со дня свадьбы с итальянкой. Церемония состоялась в Венеции. Я проиграла вчистую! Местные газеты напечатали снимки новобрачных: Леблоны в Бель-Иле важные персоны. Она почти одного с ним роста, красива, как принцесса (может, она и есть принцесса), а ее платье стоило раз в десять дороже моего. Ревности во мне нет — как-никак первой замуж вышла все-таки я.

Я вложила слишком много надежд и ожиданий в наши отношения, но разве надежда и слезы — не последнее, что остается человеку, у которого отняли все остальное? Смирение? Я выбрала второе. Боже, огради меня от ошибки хоть на сей раз!

* * *

Умерла она все-таки в больнице. Колокольный звон разрывает туман хмурого утра. Жюльетта складывает листочек с печальным признанием в самолетик и запускает его навстречу венецианскому восходу.

Анна еще спит. Пьер вышел за газетами — как только он бросил работу, пресса стала для него своего рода наркотиком. Джульетта уже хлопочет по дому. Она содержит квартиру в таком идеальном порядке, что Жюльетте совершенно нечем себя занять. Итальянка даже оторвавшиеся пуговицы ухитряется пришить прежде, чем Жюльетта заметит их исчезновение.

Этим утром нет женщины наряднее Жюльетты. Она прохаживается перед зеркальной дверцей шкафа, поправляет прическу, разглаживает морщинку, проверяет, не испачкала ли помадой складки у рта. В ее странном танце нет и намека на кокетство — только глубокая скука женщины, которая ждет.

Окончательно уверившись в том, что Жюльетта не уедет, Пьер стал экономнее в выражении чувств. Теперь они тратят три-четыре дня на то, что в самом начале успевали сделать за несколько часов. Он даже нежность проявляет реже: когда женщина завоевана, можно особенно не усердствовать. Они не спят вместе. Ночью Жюльетта боится оставлять Анну одну, а днем присутствие в доме вездесущей Джульетты не позволяет их старым телам познать друг друга.

Мне не следует так наклоняться. Стоит на мгновение отвлечься — и я шмякнусь вниз, как бретонский блинчик. Куда подевался Пьер? Газетный киоск совсем рядом с домом. Он не торопится! Продолжает вести свою маленькую спокойную жизнь, пока я сижу тут взаперти с Джульеттой, которая все время за мной шпионит. Она слишком безупречна, чтобы быть честной. До чего любовно она гладила вчера кальсоны Пьера! Считает, что Анна принадлежит ей, как будто я сама вдруг превратилась в калеку! Разве это не прекрасно — жертвовать собой, ничего не ожидая взамен? Конечно, прекрасно! Таких дур, какой была я в двадцать два года, больше на свете нет.

Пьер вдовец, он богат, Джульетта не замужем и наверняка надеется, что ее час пробьет. У этой девицы своя корысть, я это сразу поняла, иначе она не стала бы так вилять бедрами.

Жюльетта теперь не в том возрасте, чтобы ревновать. Это чувство никогда не было ей свойственно, и сегодня она испытала его впервые — и снова слишком поздно. Когда-то даже женитьба Пьера не потрясла ее сверх меры: помогла смириться мысль, что она ему не пара. Но неужто Джульетта, эта бедная тридцатипятилетняя старая дева, смеет надеяться, что у нее есть права на такого мужчину, как Пьер?!

Анна открывает глаза. Сон разгладил ее лицо, придав безмятежность чертам. Жюльетта бросается к внучке, целует ее в волосы, чтобы не испачкать помадой. Бред какой-то: я накрасилась, чтобы выглядеть соблазнительной, и теперь не могу прижать к сердцу внучку. Анна протягивает руку к бабушке, промахивается и тыкает указательным пальцем прямо ей в глаз. Нестерпимая боль действует как спусковой механизм. Жюльетта отвешивает девочке пощечину, действуя вопреки здравому смыслу, который вопит, что Анна сделала это не нарочно, что ее попытка нежности — чудо, которому нужно радоваться.

Жюльетта впервые ударила свою ненаглядную малышку. В глазах у Анны на мгновение мелькает безумный страх, потом она теряет сознание.

Жюльетта горько плачет от отчаяния и боли, серые дорожки туши бороздят увядшие щеки. Как я могла поднять руку на беззащитного ребенка? У нее в этом мире никого, кроме меня, нет, а я так с ней обращаюсь. Жалкая, отвратительная старуха.

Дверь распахивается, и в комнате появляется Джульетта в белом фартуке — воплощенная добродетель. Объясниться женщины не могут, но Джульетта все поняла и без слов. Она отстраняет Жюльетту в сторону, действует просто, но эффективно, девочка приходит в себя, и Джульетта может заняться недостойной бабушкой. Она вытирает ей лицо, что-то шепчет на ухо, и Жюльетта чувствует, как доброжелательно настроена итальянка. Гроза миновала, Анна улыбается. Жюльетта сжимает ребенка в объятиях, баюкает с удвоенной нежностью, ужасаясь тому, что обнаружилось на самом дне ее души. Джульетта незаметно удаляется, тихо прикрыв за собой дверь.

Останься я в Бель-Иле, никогда не подняла бы руку на Анну. Моя жизнь была скудной, но я ничего и не требовала. Здесь меня избаловали, как принцессу, и я стала раздражительной. Мне не хватает Луи. Конечно, я скучаю по нему не так, как жена скучает по мужу, но мне недостает его незыблемой организованности. Когда все расписано по минутам, человеку некогда разнюниваться. Идешь прямой дорогой и не допускаешь срывов, за которые рано или поздно будешь сгорать от стыда. Луи — моя страховка. В разлуке с ним я вытворяю невесть что.

Жюльетта торопится одеть Анну. Она доверяет Джульетте покормить девочку завтраком и закрывается в своей комнате. Ее «благопристойная» одежда висит в шкафу. Она щупает грубоватую ткань синего костюма — не шикарного, но вполне приличного. Достаточно будет собрать волосы в пучок, снять джелабу, надеть костюм, и появится прежняя Жюльетта — не веселая и не грустная женщина, которая никогда и мухи бы не обидела.

— Жюльетта! Жюльетта!

Жюльетта пока не привыкла, что к ней обращаются по имени, что она теперь не «бабуля» и не «мама».

— Я здесь, — отвечает она, высунув нос из двери.

Ей хотелось бы добавить: «Где ты так долго пропадал?» — но она не успевает произнести ни слова.

— Готовы? Через полчаса у нас свидание у подножия Кампаниле.

— С кем? Зачем?

— Это сюрприз!

Пьер берет чашку кофе из рук Джульетты, даже не глядя на нее. Безразличие мужчины, привыкшего, что его обслуживают, успокаивает Жюльетту. Джульетта вольна мечтать сколько душе ее будет угодно, раз Пьер не разделяет этих планов, то и волноваться не о чем. Если служанка нуждается в иллюзиях, чтобы хорошо выполнять свою работу, глупо было бы лишать ее этих иллюзий.

— Где ты был все утро? Я ждала тебя…

— Ну вот, я здесь! Кажется, я все еще хозяин сам себе!

Я его разозлила. Он сочтет меня собственницей.

— Ты по мне скучала? — спрашивает он, обнимая ее за талию.

— Конечно, нет!

— Очень жаль! Ну что, можем отправляться?

На плане Венеции желтым цветом обозначен маршрут, по которому можно попасть практически в любую точку, минуя мосты. Кажется, что его проложили специально для Анны: девочка с гордым и веселым видом восседает в кресле, которое везет Пьер, то и дело придавая коляске ускорение. Анна смеется, и жаждущая вымолить прощение Жюльетта осыпает ее ласками. Пьер ничего не узнал об утреннем инциденте. Он шагает беспечно и уверенно, как человек, чья совесть чиста.

Жюльетта едва за ним поспевает: чувство вины — тяжкое бремя. Что толку возмущаться состоянием души, в котором никто, кроме нее самой, не виноват?

У подножия лестницы их ждет молодой человек.

— Антонио понесет Анну на самый верх.

— Но… зачем? Это безумие.

— Вовсе нет. Лифт на ремонте, а Антонио силен как бык. С ним Анна ничем не рискует. Ты могла бы порадоваться, раз уж ешь себя поедом за то, что гуляешь по Венеции без Анны!

Все они лучше меня знают, что хорошо для Анны. Так какой от меня прок? В Бель-Иле игру вела я, какой бы скучной она ни была.

— Зачем Антонио стараться ради Анны?

— Он делает это не ради нее, а за деньги. Это мой подарок!

Власть денег! Анна выглядит не слишком спокойной, когда Антонио поднимает ее вместе с креслом, и то и дело придушенно вскрикивает.

— Ты же видишь, это нелепая затея, — протестует Жюльетта.

— Отнюдь! Анна, крошка моя, не бойся. Я покажу тебе самый прекрасный вид на свете.

С самого первого дня голос Пьера волшебным образом успокаивает Анну. Она слегка расслабляется, и странный караван начинает подъем. Японские туристы приветствуют их вспышками фотоаппаратов.

Жюльетта видит только прикрытые глаза Анны над плечом легко шагающего по ступеням Антонио. Они с Пьером тяжело идут следом, держась за руки и думая каждый о своем.

Ну что за дурацкая идея! То еще удовольствие — с моими-то мозолями на ногах и одышкой! В Бель-Иле я, конечно, ходила вверх-вниз по лестнице, но там в этом был практический смысл. И я соблюдала осторожность, чтобы не упасть на натертых воском ступеньках. На площадке между первым и вторым этажом, на подоконнике, стоял столетник в кашпо тетушки Жанны, раз в неделю я его поливала, хотя никогда не любила. Наверное, после моего отъезда уродец погиб от жажды. Следовало подумать о последствиях.

По тому, как тяжело дышит Жюльетта, Пьер понимает, что силы у нее на исходе. Он старается поддержать ее, гордясь проявленной инициативой, уверенный, что они смотрятся как настоящая семья: он и Жюльетта — родители странноватого ребенка, но все-таки ребенка. В его возрасте претензий становится поменьше.

— Мы почти дошли, — выдыхает он. — Ты не пожалеешь.

У Жюльетты нет сил отвечать. Перед глазами все плывет, голова кружится.

— Ну вот, еще чуть-чуть. Крепись, моя Джульетта!

Жюльетта как будто под холодный душ попала. Стоило исходить кровавым потом, чтобы услышать эту оговорку-признание. Ноги у нее подкашиваются, она опускается на ступеньку. Пьер машет рукой Антонио, чтобы тот продолжал восхождение, и садится на корточки рядом с ней.

— Ну давай, встряхнись! Не оставаться же нам здесь.

Побелев от страха, он рывком ставит ее на ноги, но в его голосе Жюльетта улавливает гневные нотки.

Он злится на меня за то, что я старуха и напоминаю ему о его собственном возрасте. Пусть идет к черту! Да, мы оба — выдохшиеся старики, но он хуже меня, он мечтает об этой свежей пухлой… Джульетте. Если думает, что с ней ему будет лучше, чем со мной… Старый дурак! У молоденьких те еще запросы!

— Наконец-то! Мы пришли! Взгляни, моя Джульетта, ну разве это не великолепно?

Боже, не дай мне разрыдаться! Жюльетта призывает на помощь остатки возмущения и ярости, но вместо рыка разгневанной львицы из ее уст вырывается мышиный писк:

— Меня зовут не Джульетта!

Пьер заливается смехом, снова повторяет «моя Джульетта», объясняет, что так звучит ее имя на итальянском и что это единственное слово, которое ей суждено понимать, потому что — прости, что говорю об этом — способностей к языкам у нее нет никаких!

Она не решается признаться, что на мгновение почувствовала к нему презрение, заподозрив в отвратительных желаниях, но теперь ей хочется обнять весь мир и рыдать от облегчения. Вцепившись руками в решетку колокольни и не моргая, чтобы из глаз не полились слезы, она жадно вдыхает воздух Венеции, простирающейся перед ней как на ладони до самого последнего из своих островков. Воздух лагуны наполняет легкие, прогоняя остатки ревности.

Анна крепко спит у Антонио на руках. Она никогда не увидит этого города, который так щедро делится с ними своим величием. Восхищаться прекрасным миром полезно тем, кто не утратил надежды покорить его.

Красота разрывает Жюльетте сердце. За что я себя наказала? Зачем сопротивляться счастью и без конца настраивать его против себя?

— Я никогда сюда не забирался, — шепчет Пьер, в кои-то веки перестав изображать экскурсовода. — Как будто знал, что в одиночестве не вынесу подобного зрелища.

Жюльетта улыбается, обводит усталым взглядом совершенный пейзаж, чтобы запомнить его навечно. Внезапно полоса тумана рассеивается и город выныривает перед ней во всем своем блеске бесконечной чередой крошечных, как на почтовой открытке, церквей и дворцов. Кажется, еще чуть-чуть — и дотронешься до них рукой. Ее рукой, которая тянется открытой ладонью к небу, чтобы принять наконец бесценный дар.

Глава 8

Два месяца! Они отпраздновали эту дату бутылкой кьянти в маленьком ресторанчике Канареджо, на берегу канала, где им подали scampi fritti[3] с соусом из чернил каракатицы. За эти два месяца установилось лето, а Жюльетта наконец обрела почву под ногами и раскрылась навстречу этому городу: теперь, чтобы начать новый день, ей не нужно ждать, когда Пьер покончит с газетами.

Этим утром он наслаждался кофе за чтением какого-то журнальчика, в тапочках и небритый. Он больше не прикладывает усилий, чтобы меня очаровать, хотя ему очень нравятся мои старания. Три дня подряд обещает повести меня в Галерею Академии и все время находит то один, то другой пустяковый предлог, чтобы увильнуть. Жюльетта могла бы отправиться в музей одна, но что-то ее удерживает — то ли страх, то ли скука, и она злится на себя даже больше, чем на Пьера. Иногда ей кажется, что в Венеции свободы у нее стало еще меньше, чем в Бель-Иле.

Джульетта увозит Анну на прогулку, даже не поинтересовавшись, есть ли у Пьера и Жюльетты другие планы. Джульетта, она как кошка — считает, что это хозяева у нее живут, а не наоборот.

Ее тяжелые шаги стихают на лестнице. Жюльетта и Пьер одни. Могли бы задвинуть засовы, задернуть шторы, насладиться одиночеством и предаться игре в стариков-любовников. В конце концов, не так уж часто им представляется такая возможность.

Жюльетта смотрит на узкий затылок погрузившегося в изучение газет Пьера, хочет погладить его по голове, передумывает и громко вздыхает, надеясь оторвать его от чтения.

— Ты готова?

— Кажется, да.

— У меня для тебя сюрприз.

Новость не вызывает у нее никакого энтузиазма. Сюрпризы Пьера — это его способ решать все без ее участия.

— Мы идем в Галерею Академии? — с надеждой в голосе интересуется Жюльетта.

Ответ ей заранее известен, но она все-таки рискует спросить, потому что заметила одну забавную особенность его характера: ее предложения он мгновенно отвергает, а часа через два выдает за собственные гениальные идеи.

— Ты обратила внимание на погоду? Было бы нелепо убить такой прекрасный день на музей.

Жюльетта могла бы возразить, что теплая солнечная погода стоит уже три недели и, судя по всему, продержится до конца лета. Но она этого не делает — все-таки любопытно, что еще придумал Пьер.

— Возьми купальник. Мы едем на Лидо. Я заказал столик в ресторане. Мы сможем искупаться. Отправляемся через десять минут, идет?

Может, им еще и ведерко с лопатками взять, чтобы поиграть на пляже в куличики?! Если он думает, что я выставлю напоказ свой тромбофлебит с целлюлитом, то жестоко заблуждается. Кстати, у меня нет купальника. Еще одно достоинство Венеции — отсутствие пляжа. Никто не предается глупейшим развлечениям вроде игры в мяч в полуголом виде, не шляется вдоль берега, выставив напоказ сиськи. Хотела бы я знать, как выглядит Пьер в плавках?

Они все-таки отправляются, и Пьер радуется за двоих, хотя пароходик до отказа набит гомонящими туристами. На выходе из главного канала лагуна расширяется, Венеция раскалывается на множество островков, и радужные пузырьки счастья новой Жюльетты то и дело лопаются, натыкаясь на вызывающе яркие рекламные щиты и плебейскую архитектуру Лидо.

Похоже на Карнак, только гораздо безобразней, решает Жюльетта, ступив на сушу.

Машины, «веспы», автобусы рычат, как гигантские насекомые-мутанты. Пахнет жареной снедью и счастьем «моментального приготовления». Мамаши покрикивают на своих отпрысков, перетаскивающих с места на место чудовищных размеров надувные плавсредства, и Жюльетта невольно вспоминает Бабетту, командующую Полем и Софи.

Кем надо быть, чтобы добровольно отправиться в подобное место? К тому же приходится идти пешком. Повсюду грохочет дикарская музыка, магазины соблазняют покупателей нарядными витринами.

Время от времени нетерпеливый характер Жюжю берет верх над уравновешенностью Жюльетты. Она безропотно вкалывала под суровым небом Бель-Иля, а теперь ее раздражает все, что может хоть как-то помешать ее новообретенному счастью. Она похожа на туристку, выбравшую тариф «все включено»: малейшее отклонение от оплаченной программы воспринимается ею как подлое предательство.

Лидо с его вульгарностью не входил в число мест, о которых Жюльетта втайне мечтала, перед тем как уехать с Пьером. Но если быть до конца честной, думаю, с ним я отправилась бы куда угодно. Однако мне нравится смотреть на него в красивом обрамлении. Возможно, потому, что мы уже старые и нам приходится подчеркивать свои достоинства. Ну вот, дожили, я пустилась в философские рассуждения! Теперь, когда Джульетта «заступила на вахту» рядом с Анной, голова у меня свободна от мелких бытовых проблем, есть время подумать. Раньше я назвала бы это скукой.

Рокот волн перекрывает гам торговой улицы. Они идут по широкому пляжу, ноги утопают в сером песке, воды Адриатики отливают серебром. Запах фаст-фуда сменяется ароматами амбры и бергамота — здесь «поджаривается» человеческая плоть. Вдоль всего побережья расставлены тысячи кабинок; на общественных пляжах они совсем простые, на частных — шикарные. На тенистых набережных стоят виллы, отели и развлекательные заведения всех сортов.

— Ты устала?

— Немножко. Хочу пить, обливаюсь потом, и мне не нравится это место.

Пьер в замешательстве смотрит на Жюльетту. Она редко жаловалась — разве что на боль в ногах, и теперь, увидев ее обнаженной, он понимает почему. До сегодняшнего дня ему было нетрудно вызвать у нее восторг: тот, кого так долго мучила жажда, и стакану воды из-под крана радуется как бесценному сокровищу. Неужели, не приведи господь, она станет привередой?

— Я думал тебя порадовать, — с обидой замечает он.

Вместо того чтобы думать за меня, лучше бы почаще интересовался моим мнением, избежали бы многих недоразумений. Галерея Академии, например, доставила бы мне настоящее удовольствие. Намекаю ему, намекаю — мог бы уже и догадаться!

— Конечно, я радуюсь, ведь ты со мной! Но скажи, мы что, так и проведем весь день на ногах?

— Все ясно… Видишь те деревья? Сможешь дойти или поймать такси?

Он разговаривает со мной, как с… с… как не знаю с кем, потому что я понятия не имею ни кто я для него, ни кто я вообще такая! Мне осточертело ходить на поводке у старого избалованного мальчишки, потакающего собственным капризам, делая при этом вид, что он оказывает мне милость. Луи донимал меня куда меньше. Так возвращайся домой, старушка, если там у тебя был рай на земле!

Отель с его колоннадой и светлой плетеной мебелью выглядит театральной декорацией. Жюльетта ослеплена всей этой роскошью и не замечает ни декадентской тяжеловесности, ни затхлой атмосферы времен «заката Империи». Она не знает, как выглядело это помпезное здание в былые времена, ее восхищают огромные, совершенно пустые холлы, по которым с видом гордого собственника ведет ее Пьер.

— Я заказал столик к обеду. И пляжную кабинку на весь день. Пляж, разумеется, частный. Довольна?

Жюльетта чувствует себя неуместной в этом элегантном заведении, но согласно кивает. Раз уж все оплачено, отступать некуда. Боже, сколько требуется усилий, чтобы поддерживать здесь порядок! Ковры небось приходится пылесосить по нескольку раз на дню! А уж номера… Я всегда говорила, что лучше иметь маленький дом, иначе становишься рабом уборки.

Портье мне улыбнулся. Видел бы все это Луи. Я бы не смогла привести его в подобное место, не сгорев со стыда. Во мне, по крайней мере, есть врожденное благородство, мама всегда так говорила. Дело не в деньгах, а в манере держаться. Это либо дано, либо нет, и точка.

Жюльетта изящно кивает портье и идет к выходу, задрав подбородок, гордая, но чуточку смущенная ролью, которую отвел ей Пьер.

В пляжной кабинке — из светлого дерева, с козырьком для защиты от солнца — можно переодеться, соблюдая пристойность, и не шокировать других отдыхающих, судорожно извиваясь под полотенцем.

Пьер выходит из кабины, втягивая нависающий над плавками живот, и Жюльетта говорит себе, что не перенесла бы прилюдного раздевания героя своей юности. Она отводит взгляд, скорее опечаленная, чем смущенная, ее приводит в ужас подступившее к горлу отвращение. Она успела разглядеть петушиные тощие ноги своего престарелого возлюбленного и мгновенно представила себе чудовищное зрелище собственного обвисшего тела, изуродованные варикозом ноги, дряблые руки. Какое счастье, что не придется надевать купальник. Ее усталое тело расслабляется в шезлонге, защищенное от чужих взглядов и солнца широченной сизо-синей джелабой. Пьер подпрыгивает, храбро борясь с волнами, а Жюльетта дрожит от озноба на тридцатиградусной жаре и закрывает глаза, чтобы ничего не видеть.

* * *

Что есть человеческое тело, если не более или менее гармоничное сочетание молекул? Этот вопрос я задаю себе каждый день, сидя у постели умирающей матери в больнице, где она всего лишь одна из множества других пациентов. В коридорах воняет смертью — остывшим супом, резиной, мочой и антисептиком. Неудивительно, что большинство тяжелых умирают, попав на больничную койку! Кому захочется жить среди всех этих запахов? Не знаю, как врачам и медсестрам удается возвращаться к нормальной жизни после работы. Приходя от мамы, я принимаю душ и переодеваюсь, но еще долго чувствую на себе запах больницы. Такие запахи почти неистребимы, они словно приклеиваются к вашей памяти.

Теперь, когда не осталось никакой надежды спасти маму, я хочу, чтобы все поскорее закончилось. К чему продлевать ее страдания и мою глубокую скуку, зачем проводить день за днем, глядя на этот полутруп, если я не в силах помочь? Я поделилась своими размышлениями с доктором Ревершоном. Этот человек всегда так стремительно шагает по коридорам, и лицо у него такое озабоченное, что никто не осмеливается отвлекать его. Но сил у меня почти не осталось, я собрала волю в кулак, и остановила его. Этот человек — не Господь Бог, думала я, он не имеет права решать, кому из его несчастных пациентов жить, а кому умирать, значит, с ним можно поговорить прямо.

Он удивился, когда понял, что я не жду от него утешений. Мне даже показалось, что моя холодная рассудительность ему неприятна, Как будто трезвый взгляд на ситуацию отнимает у него частицу власти, которой он так дорожит.

Он решил осадить меня и спросил, сурово таращась через круглые очки, боюсь ли я смерти. На мгновение мне показалось, что я снова стала школьницей, хотя доктор Ревершон молод, у него ямочка на левой щеке, а светлая кудрявая шевелюра придает ему вид старого мальчика. Я ответила, что нет, не боюсь, что смерть для меня — всего лишь переход из одного состояния в другое, тайна, которую я, когда наступит мой черед, надеюсь познать не с ужасом, но с интересом.

Мой ответ ему не понравился. Он сказал, что все это — чистой воды теория, совершенно неприемлемая для врача, целыми днями копающегося в чужом дерьме. Дa, он так и сказал, прямо мне в лицо, чтобы я не рассчитывала, что он поможет прекратить мамины страдания. Для него терзаемый болью живой человек все равно лучше окоченевшего трупа.

Я решила не излагать доктору свою теорию насчет молекул и убраться подобру-поздорову, но он вдруг приказал мне следовать за ним. Выглядел Тевершон ужасно свирепо, и я было подумала, что он собирается сдать меня полиции за подстрекательство к убийству, но вместо этого…

Когда доктор закрыл за нами дверь, я даже не сразу поняла, где мы. Стены и пол были выложены белым кафелем, белые виниловые шторки прикрывали ряды боксов с выдвигающимися ящиками, где-то капала вода. Зеленоватый свет заливал зал, было ужасно холодно. Меня пробрала дрожь. Дверь распахнулась, и вошел какой-то человек в клеенчатом, как у мясника, фартуке; он толкал тележку, на которой лежал совершенно голый и совершенно мертвый мужчина. Я пришла в ярость из-за того, что позволила навязать себе подобное зрелище: мертвец меня нисколько не напугал, но мы не были знакомы при жизни, и ему вряд ли понравилось бы, что я созерцаю его навеки упокоившийся пенис.

— Вы такого хотите для своей матери? — поинтересовался доктор Ревершон.

— Хочу надеяться, что живых вы уважаете больше усопших, — с возмущением ответила я. — Ведь если это не так, вашим пациентам должно быть безразлично, жить или умирать, согласны?

Я пулей вылетела за дверь, но он рванулся следом, и мне пришлось его подождать: одна я бы не выбралась. Кроме того, я боялась случайно наткнуться на какую-нибудь комнату похуже морга.

Ревершон схватил меня за руку, обозвал маленькой динамисткой и пригрозил, что, если я и дальше буду отрывать людей от работы и нести всякую чушь, со мной обязательно случится несчастье. Он напоминал бешеного пса, готового наброситься и покусать врага, но я чувствовала, что возбуждаю его. Он хотел меня — молодую, живую, пухленькую и такую неуместную в мире страданий и смерти, где он вынужден был вариться в силу своей профессии.

Я не оттолкнула доктора, когда он набросился на меня и взасос поцеловал в губы, а потом начал жадно хватать за грудь и задницу. Он был мне неприятен, но абсурдность ситуации завораживала. С другой стороны, мне льстило, что я все еще способна пробуждать страсть. Многие женщины уступают мужчине из простой благодарности за восхищенный взгляд.

Когда доктор Февершон наконец отпустил меня, он счел нужным извиниться, и я почувствовала себя уязвленной. Он невозмутимо проводил меня до маминой палаты, и я почти пожалела, что не заставила его окончательно потерять голову. Мне хотелось, чтобы он находил меня красивой и попросил о свидании. Мысль о тайной связи возбуждала. Скажу сразу — я не испытывала к этому человеку никаких чувств, но была готова на любое приключение, лишь бы взбаламутить свое тусклое существование.

Из больницы я вернулась как никогда бодрая. Мне даже не было стыдно, что о себе я думаю больше, чем о маме, — для нее все было кончено. Предпочитаю приложить силы и надежду к чему-нибудь живому и многообещающему. Плевать я хотела на доктора Ревершона, но случившееся позволило мне открыть в себе новые качества. Я не собираюсь наставлять Луи рога с первым встречным, но сама мысль о том, что при желании я могла бы это сделать, наполняет душу нетерпеливым любопытством и возбуждает. Сегодня я довольствуюсь своей маленькой спокойной жизнью. Но кто знает, что может случиться завтра?

* * *

Жюльетта складывает листок и убирает его в сумочку — контрафактный «Вуиттон». подарок Пьера, купленный из-под полы на улице.

Когда это случилось? Лет сорок назад — а я до сих пор помню мельчайшие детали. Тот тип был просто омерзителен, считал, что ему все позволено, но, сам того не зная, помог мне пережить все эти годы. Великолепный врач! Я не изменяла Луи до встречи с Пьером, но не теряла надежды, что однажды меня похитит какой-нибудь соблазнитель. Иначе было не продержаться. Я верила в собственную безупречность. Брак — это такое лицемерие…

Пьер входит в воду с опаской, некрасиво подпрыгивая в волнах. Жюльетта смотрит на него придирчивым, ничего не прощающим взглядом. «Старик!» — думает она, и ужасное слово затмевает все остальное, она не чувствует нежности к этому мужчине, спасителю in extremis[4] из далеких грез. Пьер спас то, что оставалось от ее убогой жизни, но она не способна на благодарность. Во-первых, потому, что, не помани он ее надеждой на счастье, она бы продолжала жить как жила. Вот пусть теперь и отвечает! Кроме того, Пьер ничего не сумел бы изменить в ее жизни, если бы Жюльетта не прошла свою половину пути. Своим мужеством Жюльетта обязана только себе. Пьер ничем не рисковал, пускаясь в венецианскую авантюру.

Жюльетта знает, что несправедлива, но гордится тем, что перестала быть доброй и великодушной.

Счастье способно сделать непривычного к нему человека жестоким. Нам легче делиться с другими тем, чего мы нахлебались в этой жизни по самое «не хочу».

Жюльетта разворачивает французскую газету на странице новостей. Не читает объявлений о свадьбах и рождениях, но не пропускает ни слова в сообщениях о похоронах. Она сочувствует родственникам усопших, радуясь, что сама пока не отплыла к дальним берегам. Она благодарна тем, кто дожил до глубокой старости, — их выносливость означает, что она тоже уйдет не завтра. Погибшие по трагической случайности молодые не вызывают у нее ничего, кроме презрения, но она ужасается, когда семья в полном составе скорбит об уходе, после долгой болезни, ее ровесника или ровесницы.

Другие новости — наводнения, поиски маньяка, финансовый скандал — скользят мимо сознания Жюльетты, нет ничего важнее того, что происходит с ней самой в последние недели. Я — центр вселенной, хотя никто больше об этом не знает. Впрочем, вон тот мужчина, возможно, догадывается: он смотрит так, словно собирается заговорить. Вроде бы ненамного моложе меня, благородная седина, гордый взгляд. Загар красиво оттеняет светлые глаза! Хорошо, что он такой высокий! Коротышки в определенном возрасте начинают выглядеть смешно, как нелепые старые гномы, которые вечно куда-то торопятся на коротких толстых лапках. Боже! Он встает, кажется, намеревается подойти! А Пьер наконец окунулся, поплыл энергичным брассом и даже не смотрит в мою сторону.

— Вы француженка? Вы здесь одна? Могу я присесть?

Жюльетта едва не теряет сознание от страха, тут явно какая-то ошибка. Она лепечет, что кое-кого ждет, но язык ее не слушается. А он уже опускается на песок у ее ног.

— Меня зовут Серджо, а вас?

Пусть и не рассчитывает покорить меня одним взмахом ресниц! Я не девочка. К тому же вблизи он выглядит куда моложе.

— Я обожаю Францию. Учился в Париже, преподаю французский в Венеции. Так что, сами понимаете, для меня встретить француженку — все равно что вернуться в молодость. Не могу устоять! Надеюсь, что не кажусь вам невежей?

Мне следовало догадаться. Будь я итальянкой или бельгийкой, он бы даже не взглянул на меня.

— Вы впервые в Венеции?

— Я здесь уже два месяца. С мужем. Он… очень ревнив, так что, если не возражаете…

Неужели не ясно, что я хочу от него избавиться?!

— Понимаю. Вы очень красивая женщина. Простите за назойливость.

Уходит! Это к лучшему. Я не стану осложнять себе жизнь только потому, что какой-то незнакомец нашел меня красивой. Кстати, Пьер тоже считает меня красивой, хоть и перестал повторять это каждое утро.

— Надеюсь, вы побывали в Галерее Академии? Нет? Если хотите… я мог бы провести для вас экскурсию. Завтра, в одиннадцать, идет?

— О, вряд ли я…

— Ладно, подумайте. Я обязательно приду, буду стоять перед входом. Надеюсь на встречу.

Пьер уже выходит из воды. Жюльетте становится не по себе. Если смотреть против света, его вполне можно спутать с незнакомцем, который, проследив за ее взглядом, поспешно удаляется, бросив на прощанье «arrivederci bellissima». Его слова отзываются в ушах Жюльетты победным маршем. Bellissima! Стоило приехать сюда, чтобы услышать это адресованное лично ей «bellissima»!

— Чудная водичка! — восклицает Пьер, клацая зубами. — Ты встретила знакомого?

— Нет. Возьми-ка полотенце, простудишься.

— А чего хотел тип, который сбежал, увидев меня?

— Ах, этот… Не знаю, он не говорит по-французски.

— Все ясно. Наверное, жиголо. Принял тебя за богатую вдову. Ну что, идем обедать?

Ты увлеклась, бедная моя Жюльетта! Это единственное разумное объяснение. В твоем возрасте не пристало изображать королеву пляжа! Но зачем же так грубо возвращать меня к реальности? Никто не имеет права мешать мне мечтать. Bellissima — это обо мне и только обо мне.

В обеденном зале «Гранд-Отеля» Пьер и Жюльетта сидят за слишком широким для влюбленных столом. Помпезный декор вынуждает держать спину прямо, и снять туфли Жюльетта тоже не осмеливается. Распухшие ноги горят, сердце стынет от этого места, созданного для людей, презирающих таких, как она, маленьких и беззащитных. Официант смотрит без улыбки: он понимает всю неуместность ее присутствия под хрустальными люстрами.

— Тебе нравится?

Когда Пьер вот так ее о чем-нибудь спрашивает, нужно восторгаться.

— О да! Высший класс.

По тому, как хмурится Пьер, Жюльетта понимает, что дала неверный ответ.

— Если не возражаешь, я сделаю заказ. Ты ведь знаешь, в винах я разбираюсь.

А разве у меня есть выбор? Пусть берет что хочет, от всех этих тарабарских названий я потеряла аппетит. Тут даже крошку на скатерть незаметно не уронишь — сразу кто-нибудь подбегает с метелкой и наводит порядок, глядя поверх твоей головы. Неужели трудно дождаться, когда мы уйдем? Берегись, Жюльетта! Нельзя скомпрометировать Пьера, ты ведь умеешь себя вести. Врожденное благородство — так говорила мама.

— Рад, что тебе здесь нравится, — говорит Пьер, принимаясь за еду. — Я не был тут со дня последней годовщины своей свадьбы. Мы и венчание праздновали в этом зале. Флора так захотела. Теща с тестем сняли для нас апартаменты Томаса Манна — самый красивый номер, с видом на море. Я покажу тебе его окна, когда выйдем.

Может, он и про первую брачную ночь мне расскажет? Ностальгию нужно держать при себе, как плохое настроение. В Бель-Иле я не потащила его на поле, где состоялась «блинная вечеринка» по случаю нашей с Луи свадьбы! Да я бы его и не нашла, столько домов там понастроили. Мы удовольствовались складными столами и стульями — ресторан нам был не по карману. Сами понимаете, брачную ночь тоже пришлось провести не в помпезном номере венецианского отеля.

— Мы каждый год приезжали сюда праздновать. Заказывали один и тот же столик, одни и те же блюда — те, что я взял сегодня. Я впервые здесь без нее. С тобой, — заключает он, беря Жюльетту за руку.

— Ты прав, это лучше, чем ничего.

Пьер не замечает иронии в голосе Жюльетты, она ей не свойственна. Жюльетта внезапно стала ревнивой, осознав себя «вторым составом». Я согреваю его старость, как теплое одеяло, я для него — не более чем компаньонка. Беря меня за руку, он думает о другой, умершей, у которой было сказочно прекрасное тело и манеры принцессы. На ее фоне я выгляжу такой незначительной, что он наверняка даже не чувствует себя неверным мужем.

Жюльетта намеренно причиняет себе боль, каждая ее мысль подобна удару хлыста по измученному сердцу, но она продолжает раскручивать зловещую карусель мрачных образов — как подросток, который безжалостно давит угри, а потом завороженно разглядывает изуродованное лицо.

Взгляд Пьера обращен внутрь себя. Он больше не видит Жюльетту, но продолжает говорить с ней, ему необходимо, чтобы кто-нибудь разделил его сладкие воспоминания о былой неотразимости.

Дохлая рыбина гипнотизирует Жюльетту со дна тарелки.

— Почему ты не ешь?

— От чего она умерла? Странно, что мы никогда об этом не говорили.

— Вечно ты отвечаешь вопросом на вопрос.

— А ты вообще никогда не отвечаешь на мои вопросы. Так от чего она умерла?

— Она не умерла. То есть умерла, но… не в медицинском смысле этого слова. Она умерла для меня в тот день, когда ушла.

— Мог бы меня просветить. Я считала тебя вдовцом.

— Я никогда не говорил ничего подобного. Да и вообще, какая разница?

Он решил, что умолчать — не значит солгать. Но главное… да, теперь я вижу — он любил эту женщину, хоть и утверждает обратное. Возможно, все еще ее любит и надеется, что она вернется. Я считала его сильным, а он оказался брошенным мужем, страдальцем. Мне достались объедки — то, от чего отказалась Флора. Лучшие годы жизни Пьер провел не со мной.

Официант убирает со стола, вопросительно косясь на тарелку Жюльетты: она даже не прикоснулась к изысканной еде. Интересно, у новобрачной аппетит был лучше? Жюльетта готова поспорить, что на десерт им подадут кусок свадебного пирога, испеченного по старинному и тщательно охраняемому рецепту. У нее сжимается желудок. Боже, только бы меня не вырвало на эту роскошную белоснежную скатерть! Ну зачем он мне рассказал? К чему эти бессмысленные страдания?

Было бы хорошо, чтобы в эту самую минуту кто-нибудь по-дружески напомнил Жюльетте, как она отреагировала, увидев Пьера на пляже в плавках. Ревность — разрушительное чувство, но та же ревность до небес превозносит достоинства человека, если он может от нас ускользнуть или если — еще того проще — его желала другая женщина. Великие соблазнители хорошо это знают: ощущение «упущенной выгоды» и сомнения привязывают женщину куда сильнее доверия и удовлетворенности.

Внезапно Пьер становится бледным как смерть, руки у него так дрожат, что он опрокидывает бокал вина на скатерть.

Он понижает голос до шепота:

— Не оборачивайся, умоляю!

— Что происходит?

— Флора. Ей в голову пришла та же идея.

Жюльетта, естественно, оглядывается, а Пьер торопит официанта со счетом.

Она уже умерла, но не знает этого, с нехорошим чувством облегчения думает Жюльетта. Время не пощадило красоту итальянки, и дело не спасает даже ее прическа — чудо парикмахерского искусства: она напоминает мумию Рамсеса II и рождественскую елку «в одном флаконе». Бывшая жена Пьера смотрит на Жюльетту круглыми, подслеповатыми, как у разбуженной средь бела дня совы, глазами, не зная, что ей делать, и наконец устраивается спиной к ним за накрытым на одну персону столиком.

Через несколько минут Жюльетта и Пьер покидают ресторан. Они чинно шествуют к выходу, обойдя стороной призрак из прошлого.

Никаких объяснений не требуется, Жюльетта наконец поняла, как далеко простирается тщеславие некоторых мужчин: пусть уж их считают вдовцами, но только не рогоносцами. Пьер дал слабину — и она радуется. Возможно, он «использовал» ее, чтобы залечить раненую гордость, но Жюльетта исполнила свою роль с блеском и стала примой. Пьер не может без нее обойтись, теперь она поведет игру и — почему бы и нет? — даже изменит правила. Жюльетту переполняет ликование. Она берет Пьера под руку, ведет в пляжную кабинку и раздевает, не дав времени опомниться. Она не отдается ему, а преподносит себя «на десерт» вместо свадебного торта, который так и не решилась попробовать. Пьер ошеломлен, его восторг беспределен, кабинка сотрясается, и Жюльетта празднует свою первую женскую победу. Она больше никогда не будет жалкой маленькой птичкой, нуждающейся в защите и опеке.

Глава 9

Я превратилась в половину. Половину пары, половину счета в банке. Сегодня мы открыли общий счет. Это удобно — не быть целым. Я утратила нечто, чему все равно не могла найти применения. Жить на свете так тяжело, что я предпочитаю делать это в полсилы.

Общий счет означает, что я имею право на все деньги Луи, а он — на мои. Одна чековая книжка на двоих, обе наши подписи действительны. И выписка из счета тоже одна — никаких тебе утаиваний и заначек. Я не отрекаюсь от своей независимости — у меня ее просто никогда не было. А Луи этим жестом, возможно, хотел сказать, что отныне будет мне верен.

Я мечтала стать великой путешественницей, но живущий внутри страх разъедает душу, заставляет прятаться за мужской спиной. Я ничего не умею делать самостоятельно. Мне повезло, что я вышла замуж за Луи. С ним я в безопасности, он защищает меня от окружающего мира и самой себя. По большому счету, мне плевать на верность Луи, лишь бы он никуда не делся.

Я провалила экзамен на права. Зачем повторять попытку, если Луи водит машину?

У меня больше нет другой семьи, кроме Луи, и друзей своих тоже нет — только те, с кем общается Луи. Единственное, что осталось, это дневник — листочки, которые я никогда не перечитываю и держу под кроватью, в коробке из-под фаты. Это моя суверенная территория, другой нет, но уже очень скоро я совсем перестану мечтать и писать будет не о чем.

Я в безопасности и потому не чувствую себя несчастной. У меня больше нет желаний, впрочем, одно все-таки осталось, но оно похоже скорее на манию: лишь бы ничего не менялось!

* * *

Анна больше не покидает дом. Опасная лихорадка как ветром сдула достигнутые успехи.

Джульетта впала в такое отчаяние, что Жюльетта самоустранилась, уступив ей монополию на печаль. Сама она ощущает лишь смутное беспокойство, как кошка, предчувствующая грозу или переезд. Анна давно перестала быть центром вселенной Жюльетты, но это не значит, что она совсем о ней не думает. Просто, вкусив счастья, Жюльетта теперь не хочет участвовать в заведомо обреченных на провал начинаниях.

На кухонном столе разложены монеты и банкноты. Я поменяла мои красивые французские деньги, которым хорошо знала цену, на эти мерзкие лиры, в которых ничего не понимаю. С банкнотами еще куда ни шло, но вот мелочь… Прощай, общий счет! Эти деньги мои — и только мои. Мне выдали их в обменной конторе — так, словно это была самая естественная процедура на свете. Я просто подписала квитанцию, как пропуск на свободу. Я, никогда не умевшая даже чек в банке выписать, сделала все правильно с первой попытки! Раньше счетами и налогами занимался Луи, и я радовалась, что освобождена от забот. Теперь мне вернули реальный мир — пугающий и куда более сложный, чем мне когда-то казалось. Я жила как в тюрьме, потому что хотела, чтобы Луи освободил меня от обыденных забот… Живущий внутри страх, разъедает душу, заставляет прятаться за мужской спиной.

Озарение, посетившее ее в десять утра на кухне в Венеции, было подобно поцелую, которым Прекрасный принц разбудил Спящую красавицу. Случилось нечто, во что Жюльетта не могла поверить, чего не ждала. Это произошло вчера, после возвращения с Лидо. Она чувствовала себя обновленной изнутри, когда шла к стоянке vaporetto.[5] У Пьера разболелись ноги, он выдохся первым, им даже пришлось сделать привал на террасе одного из ужасных местных кафе. Пьер пригрозил, что не ступит больше ни шага, если ему не дадут хотя бы глоток воды. Мужчины такие слабаки! Мы, женщины, умеем терпеть, сцепив зубы, и брать на себя ответственность. Вставать по утрам и идти вперед, несмотря ни на что. Мужчины прекрасно это знают, потому и ведут себя с нами так покровительственно. Подобное положение дел внушает им уверенность в себе. Смешно! Стоит мне дунуть на Пьера, и он упадет. Я слышу, как он бродит по квартире в халате, а пояс волочится за ним по полу. Галерея Академии? Нет, только не сегодня. У него слишком болит голова, чтобы пялиться на все эти древности. Там будет уйма народу, придется стоять в очереди, а потом разглядывать картины из-за чужих спин. Ничего страшного, я пойду одна, говорит Жюльетта. Ей не понадобилось его разрешение, чтобы достать припрятанные под матрасом деньги и отправиться в обменный пункт. Это было просто как дважды два!

На кухню вихрем врывается Джульетта, бросает на нее недобрый взгляд. Жюльетта накрасилась и принарядилась, в то время как весь дом прислушивается к мигрени Пьера и судорогам больного ребенка. Служанка открывает кран, начинает с грохотом мыть посуду, встряхивает тряпку, как если бы хотела отхлестать по щекам эту женщину, чье преображение угрожает ее власти. Жюльетта бросает на нее взгляд равнодушной коровы, которую ничто в этом мире не колышет. В ее безразличии нет ни малейшего наигрыша — только полная уверенность в своем праве. Жюльетта забирает деньги и выходит, сочувственно улыбнувшись женщине, обреченной обслуживать других. Совсем недавно я была такой же, разве что мне не платили. Бедняжка не знает, что любой человек может перейти в другой лагерь. Говори я по-итальянски, не постеснялась бы вразумить ее.

Пьер пьет свой утренний кофе и читает газету. Небритый, непричесанный, с серым лицом и сгорбленной спиной.

— Ты действительно уходишь?

— Конечно. Не хочу тебя мучить, отдыхай. Я прекрасно могу сходить в музей одна.

— Но ты заблудишься!

— Ты дал мне карту, и я не глупее остальных.

Пьер открывает рот, чтобы съязвить, отпустить шпильку — пусть Жюльетта почувствует себя виноватой! — но вовремя спохватывается и молча притягивает ее к себе.

— Ты сегодня очень хороша. Случайно не назначила свидание?

— Я никого здесь не знаю.

— А тот тип на Лидо?

— Какой тип?

С ума сойти! Стоит мужчине приревновать, и он резко умнеет. Ха-ха-ха!

— Я ведь не спрашиваю, не встречаешься ли ты с бывшей женой, когда тратишь полчаса на покупку газеты!

Прямое попадание! Заработав очко, Жюльетта покидает кухню. За два месяца жизни в Венеции ее походка стала почти грациозной.

Анна лежит у себя в комнате. Из уголка рта на подушку стекает слюна. Увидев бабушку, девочка слегка оживляется. Она еще в ночной рубашке и выглядит совсем крохотной. Внучка Жюльетты похудела, она почти ничего не ест, даже Джульетте больше не удается накормить ее. Время от времени Анна неприятно скрипит зубами. Я не должна поддаваться жалости, потому что больше ничего не могу для нее сделать. Для нее ничего не изменится, даже если я откажусь от своей жизни. Впрочем, она не страдает и даже не отдает себе отчета в собственном состоянии. Конечно, я люблю ее. Она моя внучка, я ее вырастила. Но она не повзрослела и ничему не научилась. Я поддерживала в ней жизнь, как в маленьком хилом растении. Но по какому праву, скажите на милость? Я ведь не Господь Бог! Да и вообще, подобная жизнь — вовсе не подарок.

Она хотела бы ожесточиться, Жюльетта. Подкрашивает губы перед зеркалом, чтобы не пришлось целовать Анну. Анну, от которой вроде бы избавилась, потому что Джульетта лучше о ней заботится, Анну, которой хотела подарить «первые разы»… а теперь они станут последними. Жюльетта опускается на колени, гладит руки девочки. Тонкие, как птичьи лапки, они выглядят еще ужаснее в ее розовых пальцах с отличным маникюром. Жюльетта вытирает внучке лицо. Она подсознательно отталкивает от себя сострадание и ужасно смущается, когда к горлу внезапно подкатывает волна отвращения. Все эти гадкие кислые запахи, невыносимый распад молодого тела накидываются на Жюльетту, как орды смертоносных микробов. Я больше не могу! Это слишком жестоко! Она обуза — и для меня, и для себя самой. В ней не осталось ничего живого, ничего такого, что можно было бы любить. Даже ее глаза, когда-то такие прекрасные, погасли. Она как будто смотрит внутрь себя, в бездонную пустоту своего бессмысленного существования.

Жюльетта торопливо выходит, почти бежит вниз по лестнице, выскакивает на улицу, жадно вдыхает отдающий тиной воздух. Все лучше, чем жуткий запах болезни.

Легко разобравшись в плане, Жюльетта уже в одиннадцать идет по мосту к Галерее Академии. Туристы осаждают билетных «жучков», маются в очереди на солнцепеке. Жюльетте жарко, кровь стучит в висках. Возбуждение, пережитое накануне в обменном пункте, спадает, она даже не уверена, что узнает Серджо, ради которого так вырядилась.

— Эй! Bellissima!

Жюльетта разгневана и одновременно польщена, что он так бесцеремонно окликает ее перед толпой туристов. И тот факт, что всем тут на все наплевать, не извиняет наглости итальянца. Серджо успел занять очередь. Манеры у него не самые лучшие, зато он пунктуален. Они здороваются за руку — добрый день — спасибо, у меня все хорошо — и умолкают: говорить им особенно не о чем.

— Сегодня жарко. Вы не находите?

Еще один метеоманьяк! Разговоры о погоде я могла слушать и в Бель-Иле.

— Обещают грозу — правда, не раньше вечера. В прошлом году, в это же время, было градусов на десять холоднее, можете себе представить?!

Хотела бы я знать, какого ответа он от меня ждет! С Луи я уже сорок лет не вступаю в обсуждение прогнозов погоды. Как-то я сказала, что нет никакого смысла волноваться из-за того, что не можешь изменить. Он раздраженно бросил в ответ: «Ну конечно, не ты ведь ухаживаешь за садом». Можно подумать, его драгоценные георгины сгнили по моей вине!

— Я заказал столик в ресторане. Это совсем рядом. Там хорошо кормят, вы не пожалеете.

— Исключено! У меня не так много времени.

— Я думал, вы приехали на отдых!

Жюльетте не нравится тон Серджо. С каких это пор незнакомый человек решает за нее, чем ей заняться?

— Мы можем отправиться обедать прямо сейчас, вместо музея. Народу слишком много, придется долго стоять в очереди, а в залах мы вообще ничего не увидим из-за толчеи. Нам наверняка оттопчут ноги. Суббота — худший день для визита в Галерею, в будни посетителей гораздо меньше. Если захотите, мы потом вернемся.

Жюльетта в растеряности. Она не привыкла к людям, которые говорят не умолкая. Серджо начал ее раздражать: у его туалетной воды слишком сладкий запах, да и улыбается он чересчур открыто. Ему не больше пятидесяти — молодой еще мужчина, а ведет себя как престарелый обольститель. Зачем ему такая старая перечница? Смотрит, как оголодавший кобель. Лестно, конечно, но мне это не нравится; пятидесятилетних мужчин, полагаю, больше привлекают юные создания. Сколько лет было Луи, когда он снова начал?.. Ну конечно! В тот год, когда пришлось ремонтировать крышу. Как известно, беда одна не ходит. Значит, ему было сорок девять.

— Слава богу, вы улыбаетесь! А то я даже расстроился, решил, вы не рады меня видеть. Ну что, отправляемся обедать?

— Поступайте как знаете. Я в Венеции уже два месяца и почти потеряла надежду попасть в этот музей. Не думаете же вы, что я отступлю, оказавшись в двух шагах от заветной цели?

Сейчас Серджо больше всего похож на разозлившегося ребенка, у которого отняли любимые игрушки, но Жюльетта ясно дала ему понять, что не потерпит возражений. Она говорила так громко, что на них начали оборачиваться. Ну, в чем дело? Никогда не видели, как женщина ставит на место мужчину? Лично я делаю это в первый раз, но точно не в последний!

Очередь рассасывается быстрее, чем она ожидала, и через четверть часа Жюльетта и Серджо уже стоят перед окошечком кассы. Жюльетта небрежным жестом достает деньги, и Серджо не ломаясь позволяет ей заплатить за билеты.

— Я здесь впервые, — по-детски радуется Жюльетта, поднимаясь по монументальной лестнице к залам. Народу в музее — как в автобусе под конец рабочего дня.

Когда Серджо делает попытку блеснуть эрудицией перед полотном Карпаччо, она одним взглядом заставляет его умолкнуть.

Около полудня сияющая Жюльетта и угрюмый Серджо выходят на свет божий. Нельзя сказать, что картины поразили ее воображение, — она едва их рассмотрела из-за более или менее ухоженных голов других туристов, наступавших ей на мозоли. Но тот факт, что она довела до логического завершения свою затею, наполняет душу Жюльетты гордостью. Для нее, так много мечтавшей, но не осуществившей ни одной мечты, это равносильно подвигу.

Проявив неожиданный авантюризм и потрясающую способность к вранью, Жюльетта больше не может смотреть на мир и свою жизнь прежними глазами. Она все-таки отправляется с Серджо в ресторан, где к нему за чтением меню возвращается хорошее настроение. Возможно, мне следовало предупредить Пьера… Но я даже не знаю наизусть номера его телефона.

— Разделить трапезу — прекрасный способ поближе познакомиться, вы не находите?

Жюльетта улыбается, вспоминая, как ее ужасала и раздражала любовь Бабетты к ресторанам. Она видела не дальше собственного носа и негодовала, что люди платят за ресторанную еду втридорога. Но теперь все иначе! Теперь, выбирая между обедом, на который пришлось потратить массу сил и времени — сходить на рынок за продуктами, почистить овощи, отбить мясо, стоять у плиты, накрывать на стол, — и едой, которую подает вышколенный официант, Жюльетта ни на секунду не задумается.

Серджо не ест — он пожирает пищу, ему не до поддержания светской беседы, что вполне устраивает Жюльетту: ей нечего сказать этому незнакомцу. Они разыгрывают пьесу, Жюльетта не знает своих реплик, но одно их присутствие на «сцене» заставляет официантов смотреть на нее с почтением. Серджо и Жюльетта чужие люди, но они прекрасная пара. Как рубашка и галстук, сумочка и пара лодочек, они подчеркивают достоинства друг друга, каждый радуется собственной красоте, отражающейся в зеркале чужой красоты. Во всяком случае, так это ощущает Жюльетта, которая наконец-то научилась радоваться пустякам.

У меня больше нет желаний, впрочем, одно все-таки осталось, но оно скорее похоже на манию: лишь бы ничего не менялось.

Пусть я еще долго-долго буду чувствовать себя красивой, ведь я едва начала к этому привыкать, а это так замечательно! Но я больше не хочу нравиться одному-единственному мужчине. Мне нужно наверстать время! Я упустила столько интересного! Этот парень слишком много пьет. Мне это неприятно. А уж его туалетная вода… Ладно, не стоит придираться, он ведь хотел произвести на меня впечатление. Боже, неужто и десерт осилит? Мне обед обойдется недорого — я блюду форму и съела только салатик.

Бедный Пьер! Зря я ушла и оставила его обедать в одиночестве. Вот разозлится — и попросит меня съехать. Джульетта воспользуется случаем, чтобы оговорить соперницу, а я буду вынуждена вернуться в Бель-Иль. Нет, ничего подобного не случится. Врач открытым текстом сказал, что моя бедная Анна нетранспортабельна.

Жюльетта с удивлением ловит себя на этой мысли — эгоизм ей совершенно не присущ. Однако с некоторых пор она частенько не узнает себя — воистину, внешность обманчива.

Серджо смотрит на Жюльетту тяжелым, осоловевшим от выпитого вина взглядом. От сытости у него закрываются глаза, он забывает втягивать живот и выглядит утомленным жизнью престарелым бонвиваном. Жюльетта замечает на его руке золотую цепочку. Мужчины не должны носить золото, разве что во рту. Каким образом подобное украшение попадает на волосатое запястье? Здравствуйте, господин ювелир, я хочу приобрести браслетик. Нет, не для жены, для себя. Нелепость. А может, это подарок какой-нибудь женщины. Здравствуйте, господин ювелир, мне нужна красивая и очень дорогая безделушка для моего любовника. Совсем противно!

— Мне нравится ваша цепочка. Вы купили ее в Венеции?

— Ну слава богу! А то я уж было подумал, что вы онемели. Вижу, вам нравятся красивые вещи! Вы правы, если есть средства, не стоит ни в чем себе отказывать.

— О, я совсем не богата.

— Вы скромничаете, Жюльетта. По-моему, вы светская женщина, привыкшая к изысканной и роскошной жизни.

Никто никогда не говорил обо мне подобных вещей! Изысканность! Роскошь! Слышала бы мать Пьера! Этот Серджо, конечно, льстец, но дыма без огня не бывает. Интересно, как бы он запел, увидев меня в сабо и дырявом свитере в бель-ильском саду…

Официант приносит счет. Одной рукой Серджо подталкивает его к Жюльетте, другой поглаживает ей запястье.

— Надеюсь, вы достаточно богаты, чтобы оплатить эту скромную трапезу! — произносит он интимным шепотом. — Долг платежом красен, так ведь? К тому же у меня нет при себе наличных.

А он не теряется! С каких это пор женщины платят за мужчин в ресторане? Я не слишком часто куда-то ходила и все-таки знаю, что это не принято.

Жюльетта отдергивает руку, ей неприятно прикосновение влажной ладони итальянца.

Жиголо! Оскорбительное слово само собой приходит в голову, она с трудом удерживается, чтобы не произнести его вслух. Нельзя сказать, что Жюльетта в ярости, скорее раздавлена жестоким крушением новообретенных ценностей. Ты хотела забыть о своем возрасте. Бедная моя старушка, но годы-то — вот они! Ты не замечаешь своей морщинистой кожи только потому, что плохо видишь.

Чутье подвело этого человека. Аромат свежей плоти улетучился, но ему померещился запах денег. На молодость и красоту нельзя рассчитывать — они исчезают со скоростью писка. Помада и крашеные волосы ничего не изменят, увы!

Пьер? Ах да, Пьер любит меня такой, какая я есть. А может, он любит воспоминание о том, какой я была.

— Хотите еще кофе?

— Спасибо, нет. Мне пора возвращаться домой.

— Уже? Но… Мы едва успели познакомиться. Я бы очень хотел… продолжить. Боже, я заставил вас покраснеть! Обожаю застенчивых женщин — они преподносят нам самые прекрасные сюрпризы.

— Вы будете разочарованы! К тому же я совсем не богата, так что обед мы оплатим пополам. Хотя вы съели куда больше меня.

Мужчина смотрит на Жюльетту со странной улыбкой. Неужели он рассчитывал угоститься за мой счет? А золотое кольцо тебе не преподнести в придачу, болван?!

— Хорошо, тогда заплачу я! Собственно, я так и собирался поступить с самого начала, но вспомнил, что в этом заведении не принимают кредитки. Подождете минутку? Я сниму деньги в банкомате.

Жюльетта колеблется. Что, если Серджо надует ее и не вернется? Хотя он кажется искренним. Возможно, он вовсе не… А просто мужчина, которого привлекают более зрелые женщины. С другой стороны, я ничем не рискую, доверившись ему. Просто будет еще один, очередной, сюрприз.

— Потом я провожу вас до дома, — говорит он. — Простите, если был слишком назойлив. Но мне показалось… Впрочем, это неважно. Когда-нибудь я объясню вам.

Когда-нибудь! Серджо встает, а Жюльетта пытается переварить его последнюю реплику. Когда-нибудь… значит, он рассчитывает, что мы еще увидимся, несмотря на то что я отказалась за него платить. Значит, я ему нравлюсь! А раз я нравлюсь ему, то могу понравиться и другим.

Жюльетта косится на людей за соседними столиками, но никто не обращает на нее внимания. Это ни о чем не говорит, здесь так вкусно кормят, что посетителям не до флирта. Да и красота моя вот так сразу в глаза не бросается. Дело не в возрасте: на меня и в двадцать лет мало кто клюнул бы с первого взгляда. У возраста есть свое преимущество: среди старых женщин не бывает ни красавиц, ни уродин! Так в чем же разница между женщиной, которую мужчина обхаживает, и всеми остальными?

В самомнении? В отказе сдаваться? Серджо подумал, что я… свободна. В мои-то годы!

— Надеюсь, вы не заскучали в одиночестве? — Серджо плюхается на стул. — Такую женщину, как вы, нельзя надолго оставлять одну. Хотите чего-нибудь еще?

— Н-нет, — бормочет Жюльетта.

— Боюсь, у меня действительно нет никаких шансов.

Не скажу, что он мне по-настоящему нравится. Пожалуй, как и Пьер. Так что же меня останавливает?

— Сожалею. Никаких. Я не та, за кого вы меня принимаете.

— Там, на пляже, вы выглядели такой свободной, легкой… как воздушный шарик. На вас было нарядное платье, среди полуголых людей вы могли бы выглядеть неуместной, почти смешной, но взирали на окружающих с таким высокомерием, что казались королевой.

Я — королева. Приятно слышать, как этот человек говорит обо мне. Пусть продолжает.

— Между тем вы не… как бы это сказать… Я каждый день встречаю женщин куда красивее вас.

— И назначаете им свидания?

Жюльетта мгновенно спохватывается: ей жаль, что она задала этот вопрос, что в нем прозвучала горечь. Он назвал ее королевой.

Сказал, что она лучше всех. В том числе — красивых женщин.

— Иногда. В этом нет ничего дурного. Но вы больше чем красивы.

— О чем вы?

— Вы… заботливы, как мать. Именно так. Но я захожу слишком далеко.

Да он сдает позиции! Называл королевой, а теперь взял и разжаловал в «мамашу».

— Так вы поэтому захотели снова со мной увидеться?

— Боже, конечно нет! — Хохотнув, Серджо поднимается из-за стола и по-дружески похлопывает ее по плечу. — Все дело в том, что вы — француженка. Я питаю страсть к вашему языку и просто не смог устоять перед желанием вернуться в молодые годы. Кроме того… теперь, когда вы поставили меня на место, я слишком вас уважаю, чтобы тащить в постель.

Сама виновата, старушка! Мужчины туповаты, они все понимают буквально, а иногда даже бегут впереди паровоза.

Я бы не хотела оказаться в постели с этим Серджо. Нужно сохранить загадочность. Я всегда предпочитала бутоны цветам…

Выйдя на улицу, Жюльетта внезапно осознает, что ушла из дома больше трех часов назад. Ей потребовалось сто восемьдесят минут на то, чтобы посетить Галерею Академии и увидеть свое новое отражение во взгляде незнакомца. Она улыбается, пересекая легкими шагами мост Академии. Держится прямо и уверенно, слава богу, ноги пока ее не подводят. Она ненадолго задерживается у парапета, смотрит на канал, на крошечных человечков в vaporetti, уносимых прочь мутным потоком жизни, который способна остановить только Жюльетта. Солнце ласкает ее затылок, и она вздрагивает от удовольствия. Ей нет дела ни до Серджо, ни до Пьера, ни до Луи, ни до всех остальных мужчин, вместе взятых. Она использовала их, чтобы стать собой, единой, неделимой и лучезарной в наконец-то обретенной цельности.

Пьер и Серджо помогли ей острее осознать собственную значимость, теперь ей будет легче прожить оставшиеся годы. Они взорвали кокон инфантильности, в котором Луи много лет держал Жюльетту. Прохожие улыбаются этой слишком хорошо одетой женщине, которая, полуприкрыв глаза, жадно вдыхает отдающий затхлостью запах воды. Она напоминает фигуру, украшающую нос корабля, и словно бы стоит на этом мосту с незапамятных времен. Она составляет единое целое с Венецией, она растворяется в Светлейшей, как сладострастная любовница. К черту мужчин с их примитивными желаниями! Не подчиняться — значит еще и противостоять могущественному зову плоти, их плоти, и прислушиваться к собственным желаниям, — их так долго душили, что они почти лишились голоса.

Я теперь всего лишь половинка. С этим покончено. Я больше ничего не боюсь, даже себя.

Жюльетта оборачивается, успев забыть о Серджо. Впрочем, тот уже испарился.

Глава 10

Жюльетта чувствует себя бедной сироткой, глазеющей на витрину кондитерской. Нет ничего более хрупкого, чем это стекло, отгораживающее протянутую руку от дивных лакомств. Нет ничего более непреодолимого, чем это невидимое препятствие. Лучше ослепнуть, чтобы не знать, чего лишаешься. Вот она, свобода, там, за окном. Она знает, потому что вкусила этой свободы. Воспоминание о ней и сладостно, и мучительно. Она призывает его к себе, как ребенок расковыривает болячку.

Джульетта суетится с утра до вечера, врач приходит каждый день. Ничего не прописывает. Не лечит. Констатирует.

Жюльетта сидит на краю кровати и смотрит, как угасает ее внучка, как вместе с ее тяжелым дыханием уносятся прочь осколки венецианской мечты. Первые разы стали последними, Жюльетта с самого начала была к этому готова. Она поняла и приняла правила игры. Лучше прожить нечто, что плохо закончится, чем не жить вовсе.

Жюльетта не плачет. Она ждет. Даже раздражается на эту жизнь без надежды, длящую их страдания. Закрытые глаза, белые губы… от Анны осталась пустая оболочка. Так пусть уж скорее конец, раз финал предопределен.

Я баюкала свою внучку на руках, кормила, любила, а теперь тороплю ее смерть. То время, что я провожу рядом с ней, дни, украденные у моей собственной жизни, никто не восполнит. И все-таки я остаюсь. Не ради Анны — она меня больше не видит и плывет по водам иного мира. И даже не ради внешних приличий — я плевать хотела на бессмысленно суетящуюся Джульетту, а Пьер не имеет права судить меня. Я остаюсь, потому что уже пустилась в обратный путь.

Пришлось предупредить Бабетту и Бернара. Пьер очень настаивал, чтобы Жюльетта им позвонила. Хотя она не видела в этом никакого смысла.

Они не позволили Анне жить с ними. А уж умереть…

Но Пьер заявил, что есть вещи, которые положено делать, и точка. Да уж, он точно отпрыск покойной несгибаемой госпожи Леблон.

А еще он посоветовал ей переодеться. В темно-синий костюм — он будет уместнее красной джелабы.

— Уместнее? — удивилась она.

— Ну, скажем так… он больше соответствует обстоятельствам.

Пьер — спец по нюансам. И вот Жюльетта сидит, затянутая в свой «соответствующий обстоятельствам» костюм, и терпеливо ждет, когда заявятся дочь и зять и все испортят. Смерть было бы гораздо легче принять, если бы люди не окружали ее гнусными условностями.

* * *

После смерти моего брата мама ходит на цыпочках, и не раздвигает штор. Она хранит молчание — и мы вместе с ней. Мама, которая никогда не была ни кокеткой, ни транжирой, купила полный траурный набор скорбящей матери. Только черное — чтобы подчеркнуть белизну напудренного лица. Раньше она вообще не красилась. Она научилась отвечать на соболезнования и даже заказала специальную бумагу для ответных писем. Ее голос превратился в угасающий шепот, но и он звучит все реже. Теперь она — живое олицетворение скорби, но так ли уж велики ее муки? Я знаю, что могу показаться жестокой, подозревая, что мать не оплакивает собственного сына. Но моя мамочка так увлечена исполнением роли безутешной страдалицы, что я спрашиваю себя: когда она находит время остановиться и подумать о сыне? Кстати, она никогда о нем не говорит. Сняла со стены в гостиной фотографию Мишеля, висевшую рядом с моей. Теперь я осталась одна в золоченой рамке рядом с темным пятном на выцветших обоях. Отныне я — единственный ребенок, средоточие всех родительских надежд. Так, во всяком случае, меня воспринимают, но я не хочу подстраиваться под образ, созданный другими. Я не похороню себя заживо из-за того, что моего брата не стало.

Вчера я танцевала у Бланш на вечеринке по случаю дня ее рождения. Пошла туда тайком. Брат умер в прошлом месяце, а я флиртовала напропалую, чтобы почувствовать себя молодой и желанной. Не хочу отвечать на его смерть холодом собственного одиночества. Хочу впустить в свою душу радость и свет, чтобы демоны потеснились. Но как объяснить все это маме?

Моя теория весьма соблазнительна, но на практике все куда сложнее. Я почти разучилась смеяться, заботы ровесников кажутся мне ничтожными. Я с превеликим трудом играю взятую на себя роль. Как и мама. Наша семья превращается в театральную труппу.

Я получила письмо от Луи и не нашла в нем ни малейшего намека на наш траур. Только нежность, спрятанную за банальными и трезвыми рассуждениями. Это именно то, что мне сейчас необходимо, дорогой мой Луи!

* * *

Пьер подсаживается к Жюльетте. Берет ее за руку, молча поглаживает. Комната наполняется золотым светом, и восковое лицо умирающего ребенка оживает. Джульетта наконец-то ушла, и Пьер с Жюльеттой остаются наедине с девочкой, которая стала их дочерью в тот момент, когда они подарили ей весь мир. Пальцы стариков встречаются на влажном лобике Анны, они гладят ее по волосам. Не плачь, Пьер! Я ведь не плачу… Некоторые существа обречены на недолгую жизнь на Земле. Они просто быстрее насыщаются, только и всего.

— Привезти ее сюда было безумием, — вздыхает Пьер.

— Для кого? Прости за причиненные неудобства и не бойся — смерть не заразна.

— Ты прекрасно знаешь, что я не то хотел сказать. Но останься Анна в Бель-Иле, возможно…

— Жизнь никогда никого не убивала. Если человек не живет, а только мечтает о жизни, вот тогда он погибает. В Бель-Иле Анна не жила. Она даже не существовала — была растением. Я каждый день ждала ее смерти.

— Но врач упрекнул нас… Мы утомили ее, и я чувствую себя виноватым!

Пьер целует веки девочки. Слеза капает на щеку Анны. Жюльетта злится на него за эту печаль, которую не способна разделить.

— Ты чувствуешь себя виноватым за то, что подарил ей счастье? Предпочел бы, чтобы она так и не узнала, что это за удовольствие — бродить по улицам, как все люди? Хотел бы, чтобы ее держали взаперти, как калеку, чтобы она жила маленькой ничтожной жизнью? Чтобы ее пичкали лекарствами и она так никогда и не попробовала бы настоящую итальянскую еду Джульетты? Она умрет — и что с того? Какая разница? Ведь она жила!

Пьер не отвечает. Он вытирает слезы, кладет руку на плечо Жюльетты, бормочет срывающимся голосом, что вернется через минуту.

Жюльетта наслаждается покоем этого почти мирного мгновения. Анна не страдает, не шевелится, трудно сказать, дышит ли она вообще. Жюльетта запрещает себе караулить последний вздох внучки — она знает, что ей так или иначе придется предупредить остальных. Под тем предлогом, что Анна отправилась в мир вечного покоя, они затеют суету вокруг ее мертвого тела, выльют на него потоки чувств, которых сама малышка никогда в жизни не испытывала. Каждый будет играть свою роль с большей или меньшей степенью достоверности. Словом, все будет просто омерзительно.

Она среди тысячи других узнала бы эту походку с манерой вколачивать каблук в землю. Анна тоже услышала звук шагов, и впервые за два дня ее губы растянулись в болезненном оскале. Боже, обойдемся без патетики! В этой комнате разыгрывается не сцена смерти, а финал жизни, оказавшийся насыщенным и счастливым. Пусть оставят при себе скорбно-заунывные слова прощания. Они не смеют украсть у нее эти последние мгновения, когда она лежит, как маленькая принцесса, в лучах заходящего солнца, которое светит только для нее. Ты особенная, милая моя внучка! Нормальные люди так заурядны!

— Дорогая моя девочка!

Бабетта с рыданиями бросается к изголовью дочери, без зазрения совести нарушая ее предсмертный сон. Бабетта ломает руки, извивается и стонет, на нее навалились страх, чувство вины, возможно даже проявившаяся in extremis толика материнской любви. За всю свою короткую жизнь Анна ни разу не пожаловалась и теперь остается глухой к чужой боли.

Бернар не издает ни звука. Настоящее горе молчаливо. Как по-разному они реагируют, думает Жюльетта, выходя из комнаты. Ни дочь, ни зять с ней даже не поздоровались.

Пьер пьет кофе в гостиной, пытаясь сосредоточиться на газете. Хорошо хоть он не притворяется. Бабетта и Бернар для него чужие, он принял их в своем доме, но скорбеть вместе с ними не захотел.

— Прости за это нашествие.

— О чем ты говоришь! Они ведь родители Анны. Как она?

— Без сознания.

— Джульетта вне себя от горя. Она отправилась помолиться, но скоро вернется. А ты, Жюльетта… Справишься?

Как объяснить ему, что пятнадцать лет жизни Анны истощили запасы печали? Сегодня во мне не осталось ни капли грусти. Мне не терпится снова распустить волосы, встретить еще одного Серджо, обедать с Пьером в ресторанчике на берегу канала и возвращаться домой нетвердой из-за выпитого кьянти походкой. Умоляю тебя, Пьер, не делай похоронное лицо. Если будешь тянуть меня на дно, нам придется расстаться. Ты тоже любил эту девочку. Так радуйся тому, что дал ей. Мы все равно не остались бы в Венеции навечно, я была бы вынуждена увезти Анну назад в Бель-Иль. Из-за ее родителей. Девочка почувствовала бы себя несчастной, ведь раньше она не знала, что жизнь не ограничивается замкнутым пространством между ее кроватью и диванчиком.

Жюльетта не находит слов, чтобы рассказать Пьеру, как повезло ее внучке, что она умирает в пятнадцать лет, с легким сердцем, сохранив все свои иллюзии. Пока Бабетта шумно горюет в соседней комнате, ее мать изо всех сил сжимает в объятиях любовника былых времен, прося прощения за грядущее расставание. Ей придется вернуться в Бель-Иль, чтобы похоронить малышку в семейном склепе. Сыграть свою роль еще один, возможно последний, раз. Как знать, хватит ли ей мужества снова покинуть свой дом и своего мужа?

— Ничего страшного, — шепчет Пьер, умеющий слушать и слышать молчаливые размышления Жюльетты. — Я пришлю тебе снежный шар с Риальто[6] или Ла Салюте. В розовом пакете с зеленой лентой. И если ты откроешь его сразу, а не через сорок лет, мы скоро снова будем вместе. Я, конечно, могу и сам приехать в Бель-Иль, но венецианская Жюльетта нравится мне больше бель-ильской. Там я как будто взглянул на себя твоими глазами, и ко мне на мгновение вернулись молодость и сила. Здесь наш возраст и тоска по прошлому растворились в воздухе. Мы пишем первую страницу нашей истории, Жюльетта.

— В последние дни ты выглядел стариком и вел себя как старик.

— Люблю ходить по краю.

— Ты прекрасно знаешь, что я не понимаю иносказаний.

— Галерея Академии, Жюльетта.

— Так ты знаешь…

— Я послал Джульетту проследить за тобой и понял преподанный урок. Человек стареет гораздо медленнее, если не уверен, что действительно добился своего. Ты нужна мне, Жюльетта. Пообещай, что вернешься.

Приехали! Сердцеедка — в моем-то возрасте! Ни за что бы не поверила, если бы не услышала собственными ушами. Но я не хочу ничего обещать, только не сейчас. И потом, если я правильно усвоила урок, мне следует быть соблазнительно-желанной. Зацепись за эту идею, Жюльетта. Стой на своем, даже когда Бабетта начнет осыпать тебя градом упреков. Ты ни перед кем не обязана отчитываться. Есть только ты и Пьер, остальное значения не имеет.

— Отведешь меня выпить cappuccino у Флориана?

— Но…

— Я тебя приглашаю.

— Ты прекрасно знаешь, что дело не в этом. Ладно, согласен! Но твоя дочь…

— Она приехала посмотреть, как Анна умирает. Я предпочитаю сохранить ее живой в своем сердце. Подождешь, пока я переоденусь?

Выйдя из кафе, они долго бродили по улицам, целуясь на каждом углу, а когда вернулись, узнали, что Анна покинула этот мир с последним лучом солнца. Бабетта надела темные очки, Бернар в одночасье поседел. Им хватило такта горевать молчаливо и отклонить приглашение Пьера на ужин. Они почти cразу уехали в гостиницу. И тогда Жюльетта обмыла внучку и одела ее в красно-белый наряд, которым Анна так гордилась. Потом она открыла окно и впустила в комнату гул вечерней Венеции, баюкая девочку в ее последнем, самом долгом на свете сне, которым закончилось ее невероятное путешествие.

Теперь все в доме спят. Анна лежит на спине, с навечно застывшей на губах улыбкой; полностью обнаженная Жюльетта — она наконец-то свободна! — обнимает уснувшего Пьера.

Глава 11

Все происходит совсем не так, как она предполагала. Она думала, что забыла запах, которого не замечала, живя в Бель-Иле. Трудовой аромат чистоты и вылизанности. Пчелиный воск, стиральный порошок, хозяйственное мыло. И едва уловимая, невесть откуда взявшаяся цветочная нотка. Вот только какой цветок так пахнет? Жюльетта вдыхает запахи своего дома, и на глазах у нее выступают слезы. Не смей, прекрати! Это неуместная сентиментальность. Ты сама приняла решение уехать, и тебе не обязательно было возвращаться. Так что не жалуйся!

Две пары часов отбивают пять вечера, паркет в столовой скрипит, ничего не изменилось. Луи не говорит ненужных слов и ведет себя так, словно Жюльетта уехала накануне и он не боялся ее потерять. Он не задает вопросов, просто сжимает ее руки в своих и произносит сочувственным тоном, что рад ее видеть. Что расцвели плетистые розы. Что он срежет их к похоронам малышки. Не платить же целое состояние флористу, когда в их саду растет все, что нужно.

Луи одет в новый свитер — настоящий, купленный в магазине, не похожий на бесформенные изделия Жюльетты. Он свежевыбрит и меньше горбится. Жюльетта благодарна ему за то, что он не выглядит брошенным мужем. Луи сообщает, что больше не курит, но продолжает каждый день ходить в табачную лавку, чтобы поговорить с завсегдатаями. Он не чувствует себя одиноким, вовсе нет, но ему нравится общаться, а с Марселем, хозяином лавки, они ходили в одну школу, так что…

— Ох, совсем забыл! У меня для тебя маленький подарок по случаю возвращения.

Жюльетта съеживается от стыда. Она не привезла из Венеции никаких сувениров. Вернее, привезла сотни — в голове, в сердце, в плоти и крови, но ни одним не может оделить мужа. Да и что он способен понять о Венеции?

Подарок запакован с трогательной неумелостью.

— Извини, что вскрыл. Решил взглянуть, чтобы не чувствовать себя полным дураком, слушая твои рассказы.

Книга о Венеции. Глянцевая суперобложка с карнавальной маской, виды города в разную погоду.

— Нравится?

Боже, конечно, нравится! Я ждала холодного приема, а он преподносит мне книгу, чтобы продлить венецианскую эпопею. Привел себя в порядок ради меня, содержал дом в чистоте. Если это не любовь, то пусть кто-нибудь скажет, как это называется.

У Жюльетты дрожат руки, она хотела бы поцеловать Луи, сжать его в объятиях, но он уже встал, отошел к диванчику Анны, смотрит на столик с игрушками, разглядывает фотографии.

— Я все оставил на своих местах. Это сильнее меня.

Каким же одиноким чувствовал себя Луи в огромном пустом доме после известия о кончине внучки! Наверняка смотрел, как это делает сейчас она сама, на подушку, хранящую отпечаток головы Анны. Возможно, снял с нее волосок, погладил собачку из настоящего меха, куклу в эльзасском костюме или зеленого дятла на металлической жердочке. Восковая лампа включена, оранжевые пузырьки плавают взад-вперед по стеклянной трубке. До отъезда в Венецию весь мир Анны заключался в этом странном наборе разнородных предметов.

Жюльетта садится на диванчик Анны. Раскрывает на коленях книгу.

— Ну, рассказывай… — просит Луи, устраиваясь рядом с ней.

Она замечает на нем мокасины, которых прежде не видела, и спрашивает себя, куда подевались привычные фетровые тапочки. Раньше Луи ходил по дому только в них — практичнейшая вещь для придания блеска паркету!

— Тебе не пора заняться супом?

Ей тут же становится стыдно за прозвучавшую в голосе иронию.

— Я больше не варю суп. В бакалейной лавке полно готовых — и очень вкусных. Столько времени экономишь…

Время… На что его тратить? Как Луи убивает время с тех пор, как дом опустел?

Жюльетта не торопится — медленно перелистывает страницы, кое-что комментирует. Она узнает памятники на снимках, но они не имеют ничего общего с ее венецианской мечтой. Как мертвая Анна не похожа на девочку, покинувшую этот мир в разгар фейерверка.

Дворец Дожей, Сан-Джорджо, Риальто и гондола ничего не могут сказать Луи о том, как Жюльетта проводила время в Венеции. Фразы Жюльетты становятся все короче, Луи слушает, а когда она умолкает, дойдя до серии артистически смазанных снимков захода солнца над лагуной, замечает как бы между делом:

— Стоило забираться так далеко, чтобы потом не о чем было рассказывать.

Жюльетта не уверена, что Луи произнес это вслух, а не про себя. Она поднимает глаза от книги, закрывает ее. Луи очень напряжен. Что бы такое ему рассказать, чтобы он понял? Прожить сорок лет в браке и не знать, о чем поговорить…

Снежный шар с накренившейся колокольней по-прежнему стоит на столике среди других игрушек, но Жюльетта только сейчас его заметила. Луи, как будто проследив ее взгляд, кладет шар ей в ладони.

— Бабетта хочет, чтобы ты сама выбрала, что мы положим в гроб малышки. Я подумал… впрочем, решай сама.

— Прекрасная идея, — шепчет Жюльетта, глядя, как кружатся снежинки.

В спальне с кровати исчезло зелено-синее покрывало, и Жюльетта не узнает полиэстровые простыни с цветочным рисунком. Она хотела бы возмутиться или как минимум озадачиться, но собственное безразличие попросту пугает. Жюльетта отталкивает ногой чемодан, спрашивая себя, станет ли разбирать его или она здесь проездом.

Мне холодно, нужно хотя бы переодеться. Моя старая одежда, одежда былых времен, висит в шкафу. Переодевание, маскировка, именно так! Я могла бы разобрать чемодан, но для этого пришлось бы внутренне определиться, а я сижу между двух стульев. Крайне неудобно.

Жюльетта не без труда открывает шкаф — она забыла, что замок вставлен наоборот. Наконец дверца со скрипом распахивается, и она вдыхает запах просушенного на улице белья, нафталина и старой одежды. Жюльетта совершенно не помнит, что оставляла на плечиках и в ящиках, выложенных папиросной бумагой цвета лепестков увядшей розы. И все-таки платье в крупных цветах не может не броситься в глаза. Как и кардиган вызывающего ярко-желтого цвета.

Жюльетта рассеянно перебирает вешалки с нелепыми старыми тряпками, безмолвными свидетелями времени, когда она жила… и не жила. Юбки, успевшие несколько раз выйти из моды, вытертая норка, которую берегли для выходов в свет, а надевали по нелепым поводам, платье для беременных, прикрывавшее живот, где росла дочь, ставшая ей сегодня чужой и безразличной. А вот и проверенные «друзья» — коричневая твидовая юбка и серый плащ со случайным пояском.

На полках чужое дешевое белье — искусственный шелк, машинное кружево — лежит вперемешку с ее вещами и вышитыми бабушкой носовыми платками. Подобное смешение жанров кажется Жюльетте почти непристойным, но она все еще не решается дать ему объяснение.

Это похоже на сон. А могло бы напоминать фарс, будь Луи легкомысленным человеком.

Бронзовые часы на каминной полке монотонно отбивают четверть седьмого. Жюльетта вздрагивает, раздраженная докучливым напоминанием о быстротечности времени.

Как давно Луи наблюдает за ней, стоя в дверях комнаты? У него спокойный взгляд человека, который не опустится до объяснений. Луи как будто стал выше ростом: так происходит со всеми, кто пусть и с опозданием, но начинает искать себя. Жюльетте он кажется почти породистым, в нем появилось какое-то новое обаяние. Но сердце у нее не щемит. К чему мне быть собственницей. Я уехала и не могла надеяться, что он станет ждать меня, как верный пес, под бой всех часов в доме.

И чье же это платье?

Луи догадывается, что занимает мысли Жюльетты. Она скоро все поймет. И посмеется над ним с высот своей новой красоты. Да, его жена стала красавицей. Другая женщина?.. Она ему не жена. Воспользовалась минутой слабости, втерлась без спроса. Согревает по ночам постель, он терпеть не может спать один. Луи не хотел такого конца своего брака, но женщины не поинтересовались его мнением.

Так чье же это платье?

Луи кажется, что вопрос вот-вот сорвется с губ жены, но она проходит мимо него, поднимается на чердак и закрывается там. Чужая. Незнакомка. Луи не идет следом за Жюльеттой. Он знает: настанет и его черед задавать вопросы.

* * *

Чье это платье? Пусть не надеется, что я опущусь до вопросов! Уже неделю, открывая дверцу, я натыкаюсь на него взглядом, как на спрятавшуюся в шкафу любовницу. Я не распаковала чемодан, не стала убирать мертвую муху с подоконника лестничного окна и повторяю себе каждый день: «Мы здесь проездом».

Бабетта и Бернар уехали сразу после похорон. Я каждую ночь хожу на кладбище, чтобы посмотреть, как увядает на могиле Анны венок из белых poз, присланный Пьером. Когда все лепестки опадут, я продолжу свой путь. И тогда Луи сможет снова делить постель с хозяйкой цветастого платья.

После скандала из-за его связи с малышкой Жозефиной я всегда опасалась повторения. И не потому, что так уж сильно любила Луи, просто не хотелось однажды осознать, что испортила свою жизнь ради человека, который того не стоил. Часы во всех комнатах, оковы привычек, отказ от общения с другими людьми — все это я сама себе навязала, потому что не хотела рисковать, импровизируя. Я поощряла домоседство Луи, а когда поняла, как искалечила свою жизнь, отступать было поздно. Наш маленький семейный мирок успел превратиться в форменный ад.

Пока я томлюсь тут на руинах своего брака и всей своей жизни, под венецианскими мостами лениво течет вода каналов. Нужно только сесть в самолет… Но сначала я должна узнать имя хозяйки платья, потому что Луи взял-таки верх над врачами, утверждавшими, что он совершенно здоров.

Рак, который он всеми силами призывал, чтобы не умереть от скуки, все же с ним приключился. Прежде чем собирать пожитки, я хочу удостовериться, что «цветастое платье» будет хорошей сиделкой. Оставить мужа на попечение первой встречной я все-таки не могу!

Венеция. А почему не Рим и не Флоренция? Ах да, конечно, Пьер — мечта моей юности… увы, он уже не тот, скоро за ним тоже придется ухаживать. Пусть достается Джульетте. Если только Флора не предъявит свои права, уверена — они встречались, но мне все равно. Я не стану драться за лишнюю обузу.

На чердак проникает запах еды. Он больше не покупает готовые супы. Снова чистит лук-порей и картошку под краном, пустив воду на полную мощность. Сегодня четверг, день яиц всмятку. Сейчас он позовет меня к столу, но я не спущусь.

Стамбул. Афины. Великая путешественница или сестра милосердия. Или пианистка. О да! Какая замечательная идея! Я всегда обожала музыку. Мои ноты сложены где-то здесь, на этом чердаке. Нужно будет просто немножко позаниматься. Руки у меня гибкие, пальцы тонкие, совсем как у принцессы. С моей внешностью я просто создана для сцены. Мама тоже так считает. Радостно сознавать, что будущее принадлежит мне. Главное — сделать в нужный момент правильный выбор. Но я не люблю выбирать.

Я всегда предпочитала бутоны цветам, а обещания — сбывшимся надеждам…

Жизнь так велика и так щедра! Выбрать что-то одно значит лишить себя всего остального. Я никогда не попаду в эту ловушку. Все, что я не выбрала, все равно мое. Пока я сижу на чердаке, мир лежит у моих ног.

Мама зовет меня ужинать. Но сначала я должна переодеться! У нас сегодня гость. Его зовут Пьер, он придет, чтобы сделать мне предложение. Что скажет Луи? Неважно! Я заслуживаю кого-нибудь получше этого невежи. Надену платье в цветах — то, что само собой появилось в моем шкафу и так мне идет.

Боже! Я снова замечталась! Мама ведь умерла. И оставила мне столько денег, что я не понимаю, почему она так бедно жила. Я все спущу за нее.

Выйти замуж всегда успеется. Сначала нужно попутешествовать, узнать мир. Муж был бы мне помехой. Я из породы неукротимых авантюристок.

Мой чемодан собран. Вещей в нем немного, ведь в Венеции жарко. Луи показал мне книгу. Я знаю — там мое место.

Кто зовет меня ужинать, если мама умерла? Неважно, я все равно не пойду. Моя жизнь начинается сегодня, нельзя терять ни минуты. Завтра утром я отправляюсь в Венецию. К оружию, моя Жюжю! Я больше не хочу быть маленьким бутоном, который ждет и надеется.

Мой конец и мое начало

Она все же спустилась с чердака — глупо было воровать еду по ночам на собственной кухне. Очередное поражение, спровоцированное бесплодным ожиданием письма из Венеции.

Жюльетта вернулась к своим старым юбкам, вытянувшимся свитерам и печали в сердце. Луи отрегулировал все часы в доме и пообещал, что никогда больше ни одни не отстанут ни на минуту, ведь опоздание — первопричина всех бед: Луи, как и все мужья, обо всем догадался последним, но ума ему было не занимать. Он повесил в столовой большую фотографию Анны, и дважды в день — ровно в полдень и точно в семь вечера — они с Жюльеттой едят, глядя на кривоватую улыбку малышки.

Луи легко простил Жюльетту — возвращение жены позволило ему избавиться от другой женщины. От сплетницы Габриэль, которая заявилась к нему в дом сразу после отъезда Жюльетты и Анны. Эта надоеда вознамерилась изменить его привычки, хотела, чтобы они отправились путешествовать. А он и в Бель-Иле прекрасно себя чувствует. Жюльетта не задала ни одного вопроса, и Луи тоже не осмелился ни о чем ее спрашивать. Он надеется, что обоюдное молчание позволит им однажды отпраздновать золотую свадьбу. Такую же золотую, как буквы на памятнике, который он заказал ко дню рождения Жюльетты: на солидной плите из розового гранита высекли их имена и даты рождения. Останется добавить даты смерти, и они пребудут вместе навечно. Луи пообещал, что, если она покинет этот мир первой, он посвятит остаток дней тому, чтобы ее душа не покинула их дом, и ничего в нем не изменит. Я буду образцовым вдовцом, так он сказал.

Но Жюльетта чувствует себя очень даже живой под теплым солнцем уходящего лета. Она гладит увядающие головки штокроз и кажется себе цветком. Распущенные волосы ласкают шею. Жизнь проявила к Жюльетте невиданную щедрость. Сегодня утром она подарила ей маленькое персональное чудо — ей, пригвожденной к клочку богом забытой земли, ей, едва расправившей и тут же переломавшей себе крылья. Жюльетта встала очень рано и вышла в сад. Луи был так занят своими люпинами, что не заметил ее. Жюльетту как магнитом тянуло к дому Пьера, хотя после возвращения из Венеции она не осмеливалась к нему приближаться. От скрипа тормозов за спиной у нее свело зубы, захотелось выругаться, а почтальон беспечно протянул ей конверт с венецианским штемпелем.

Пьер написал. Он не переставал писать, писал каждый день, требуя, чтобы Жюльетта была с ним, рядом. Расставание вернуло ему любовный пыл молодости. Он считает, что Луи крадет его письма, да-да, именно так, но не сомневается, что однажды Жюльетта обманет бдительность наглеца мужа. Пьер не только писал, но и звонил, а она ничего об этом не знала, потому что Луи тут же его спроваживал, но он верит в свою счастливую звезду, ведь однажды она помогла ему снова обрести любимую женщину.

Жюльетта вернулась в дом. Поднялась к себе и легла в постель прежде, чем явился Луи с подносом. Цикорий обжег ей язык, крошки пресных хлебцев просыпались на простыню. Луи открыл ставни, шумно радуясь хорошей погоде, которая, конечно же, долго не простоит.

Все это происходило ровно два часа назад. Теперь Жюльетта идет по саду, пристроив на правом бедре тяжелую корзину с бельем. Дверь сарая приоткрыта, внутри, в пыльном полумраке, громоздится куча бесполезных вещей, которые люди накапливают за жизнь по принципу «авось когда-нибудь снова пригодится».

Луи выпалывает сорняки, ворча себе под нос, что земля становится хуже с каждым днем. Он поднимает голову в то самое мгновение, когда его жена оказывается на границе света и тени. Что-то настораживает Луи в ее походке, в исходящем от нее свете, который сияет даже в темноте сарая.

— Жюльетта…

Жюльетта улыбается отвоеванному имени. Луи подходит, забирает у нее корзину, кладет на изуродованное годами тяжелой работы бедро испачканную в земле заскорузлую ладонь.

— Погода хорошая. Мы могли бы покататься на машине. У тебя есть какие-нибудь планы на сегодня?

— Пока не знаю, — отвечает Жюльетта.

Она держит руку в кармане, гладит кончиками пальцев письмо Пьера, и оно согревает ее через изношенную ткань юбки.

Примечания

1

Прообраз Интернета.

2

Традиционная широкая одежда жителей Северной Африки.

3

Жаренные в сухарях креветки.

4

Перед кончиной; в момент приближения смерти (лат.).

5

Пароходик (ит.).

6

Мост Риальто — главный мост Венеции на Большом канале. Сооружен Антонио де Понте в 1588–1591 гг.

Content

Ариэль Бюто
Цветы осени

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Мой конец и мое начало

Примечания