Джессика Адамс

E-MAIL: белая@одинокая

Бену, поскольку обещание есть обещание.

Этой книги не было бы вообще, если бы Кейт Патерсон, зайдя ко мне на ланч, не сказала: "А почему бы тебе не попробовать беллетристику?" Хочу поблагодарить ее за азарт и заинтересованность в конечном результате. Превосходный издатель.

Элвис Пресли говорил, что обязательно нужен кто-то, кто позаботится о деле. Считаю, что мне крайне повезло с Софи Лэнс из "Хиксон Ассошиэйтс". Овен с Луной в Близнецах, она так умело заботилась о деле, что я смогла закончить эту книгу.

Глава первая

Новый мужчина — новая прическа. Даже забавно: каждый раз, когда мы с кем-нибудь расстаемся, то проделываем одно и то же. И это не глупости: я точно знаю, что происходит все по накатанной схеме. Достаточно просто заглянуть в альбом с фотографиями:

ГОД: 1985-й.

ОН: Грег Дейли, любитель дикой природы.

ПРОБЛЕМА: Аннелизе как-ее-там, немецкая студентка по обмену, тоже любительница дикой природы.

ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ: всклокоченная «бананарама».

ГОД: 1987-й.

ОН: Филип Зебраски, любитель секса по два-три раза за день.

ПРОБЛЕМА: называл меня «липучкой».

ЧЕТЫРЕ ДНЯ СПУСТЯ: стрижка с летящей челкой, как у принцессы Дианы.

ГОД: 1990-й.

ОН: Джейми Стритон, сдвинутый на бейсболе американец.

ПРОБЛЕМА: я для него слишком холодна.

ЧЕТЫРЕ ДНЯ СПУСТЯ: неудачная домашняя «химия».

ГОД: 1993-й.

ОН: Леон Мерсер, великовозрастный студент-радикал.

ПРОБЛЕМА: скандал, учиненный из-за того, что я позаимствовала деньги на шоколадку из Фонда рабочих-социалистов.

МЕСЯЦ СПУСТЯ: стрижка кухонными ножницами.

ГОД: 1994-й.

ОН: Энтони Андерсон, «партнер» de facto, супруг времен грядущих.

ПРОБЛЕМЫ: вечно переключал телеканалы; торчал перед зеркалом дольше меня; постоянно спрашивал, как он выглядит, прежде чем выйти на улицу; не мог запомнить по имени никого из моих друзей; запихивал в стиральную машину вместе со своими мохнатыми куртками еще и теннисные мячи: чтобы куртки оставались мохнатыми. Кроме того, гробил время на дайвинг, на разговоры о дайвинге и на развешивание по стенкам календарей, посвященных дайвингу. А еще пришпандорил на автомобиль наклейку с девизом «Дайвингисты достигают глубин!». Чистая брехня, да и сама наклейка дурацкая.

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ: «боб», как у Линды Евангелисты.

Если быть до конца честной — не могу сказать, чтобы хоть однажды ход с новой прической сработал. Сделав стрижку, как у принцессы Дианы, после того как умотал Филип Зебраски, я лишь впала в депрессию. К тому же насквозь провоняла муссом для укладки. И несколько месяцев ко мне никто не решался подойти.

Сбежав из квартиры, которую мы делили с ублюдочным нырялой Энтони Андерсоном, я со своим «бобом» в духе Линды Евангелисты не связывалась ни с кем добрых два года. Но как ни верти… Сейчас мне требовалось срочно сменить прическу. Надо было почувствовать себя обновленной. И вообще, как и всем женщинам с разбитым сердцем, мне необходимо было вновь пройти через эти маленькие, столь хорошо знакомые обряды. Новая стрижка, новая жизнь — сами знаете, как это бывает.

И еще требовался новый цвет. В этот раз мне захотелось чего-нибудь очень короткого и очень рыжего. Словом, хотелось измениться. И над этим следовало изрядно поработать — вдруг наткнусь где-нибудь на улице на Дэна. Или на Дэна с другой женщиной. Господи… Сама мысль встретить его с другой…

Вот что в расставаниях самое гнусное. Поразительная легкость, с какой представляешь, как человек, с кем еще пару недель назад ты гуляла под ручку, касается языком губ твоей преемницы. Честно говоря, мне совсем несложно представить такую картинку — нечто подобное со мной однажды и случилось. Такое всегда случается. И со мной, и с моими подругами. Суровая правда одинокой жизни.

В один прекрасный день кто-то застукал нырялу Энтони с деловитой на вид особой — всего-то через несколько месяцев после того, как я выехала из нашей квартиры. Каких-то пяти минут оказалось достаточно, чтобы мой тщательно вынянченный имидж одинокой и оттого страшно счастливой девушки развеялся как дым.

А ведь все было под контролем. Я стала чаще выбираться на люди, дольше возилась с макияжем по утрам — почему бы и нет, если живешь одна. И вот кто-то увидел Энтони вместе с этой деловой мымрой — и меня источила ревность. Одно время я даже тревожилась, не заработаю ли рак.

Хоть я и не питала иллюзий насчет Энтони, понимая, что мы с ним не пара, все же одному богу ведомо, сколько времени я провела у телефона, выплакивая душу своим подругам. И ведь ненавидела урода так, что швыряла его барахло для подводного плавания через всю спальню. Но никогда в жизни мне не хотелось нырялу Энтони больше, чем в тот день, когда он появился под руку с деловой девицей.

Я проделала все, что принято в таких случаях. Звонила и вешала трубку. Находила самые заурядные, самые безликие вещицы типа его векселей и таскала их с собой на работу, чтобы вдоволь повздыхать над ними во время обеденного перерыва. И знаете что? Теперь все это началось по новой. Потому что я наверняка знаю: Дэн, мой любимый и единственный Дэн способен переживать лишь несколько недель от силы. Стало быть, если у него нет меня — значит, есть другая. И только вопрос времени, когда кто-нибудь увидит их вместе и кинется мне звонить. Или — наихудший вариант — увижу их сама.

В парикмахерской этим утром народу было битком; у меня за спиной даже сооружали свадебную прическу невесте. К невестиному креслу, похоже, стянулся весь персонал. Я разрывалась между стремлением подойти к ней и полюбопытствовать, как она ухитрилась дотянуть до финишной прямой, и — признаюсь со стыдом — страстным желанием заблевать ее белые замшевые туфельки.

Вот интересно, а не был ли Дэн моим последним шансом? Если верить статистике — нет. Судя по последним данным о разводах (а Хилари, такая же холостячка, как и я, просидела вчера весь вечер, раскапывая для меня эту статистику), у каждой одинокой женщины от тридцати до тридцати восьми лет шансов подцепить отчаявшегося сорокалетнего разведенца — три к одному.

Хоть вставай на парикмахерское кресло да объявляй публике оптимистичные новости. И размалеванной блондинке с перьями в волосах — вон той, что явно наврала парикмахерше про свидание сегодня вечером. И забившейся в угол подружке невесты, прибывшей сюда моральной поддержки ради. Я-то знала, о чем думает эта подружка: а произойдет ли это когда-нибудь со мной? Хоть когда-нибудь? Пусть даже в 2040 году? Найдется ли и для меня пара белых замшевых туфелек?

Конечно, Хилари права, и где-то он есть, этот сорокалетний разведенец. Хилари — библиотекарь, и уж в чем в чем, а в статистике кое-что смыслит. Что меня беспокоило, так это смогу ли я влюбиться в разведенца, когда мы наконец встретимся. Или вообще в кого-нибудь. Ведь я совершенно определенно любила Дэна. И до сих пор люблю. Сколько нужно набить синяков, чтобы обучиться искусству приходить в себя?

Хилари советовала мне называть Дэна не иначе, как Скотским Адвокатишкой из Личхардта — пока выговоришь такое, выпустишь все пары. Не сработало. Может, ей следовало сидеть рядом, пока я тренировалась? Здесь, в парикмахерской, Дэн был для меня просто Дэном. И как в те времена, когда все только начиналось, я мечтала, словно по уши втрескавшаяся школьница, выводить на бумаге его имя, украшая буквы завитушками и сердечками.

Я еще по-настоящему и не поплакала, хотя по идее слезы должны были значиться в программе первым номером. На вечеринке в честь моего дня рождения я пребывала в таком раздрае, что рыдания казались просто неизбежными — и все же их не было. Наверное, потому, что именно этого от меня и ждали. Гости делали все, что принято в таких случаях: пожимали мне руку, ворчали по поводу того, как же Дэн плохо воспитан, и какие же (знаем, знаем мы эту шарманку) все мужчины сволочи, и мне станет легче, если я поплачу. Ну а я, помнится, до жути спокойно жевала начо[1] и потягивала водку с тоником. Ровным счетом ничего при этом не чувствуя.

Помню зато, что я вся взмокла, хотя и не плакала. Может, это из-за алкоголя слезы лились у меня из подмышек? Еще помню пьяные препирательства с Хилари — после того как Дэн все разрушил, после того как он ушел с вечеринки, после того как он уехал! — о несуразности мироустройства. Зачем нужны страдания от любви, когда ничто на свете не в силах спасти человечество? Я ничего не могу сделать ради рода людского. Я не использую свои органы размножения. И поскольку все еще влюблена в Дэна и решительно не влюблена ни в одного из всей Армии разведенцев, вряд ли в ближайшее время пущу в ход свои детородные органы. Я опутана самыми крепкими узами из всех, что создала природа, а привязываться мне этими узами не к кому. Ну разве не бред?

Я понимала, что минуло уже сорок восемь часов с тех пор, как Дэн ушел, но все симптомы влюбленности были налицо. Я подскакивала при каждом телефонном звонке, вылетала нагишом из душа (словно крикетная фанатка в семидесятые!), чтобы схватить трубку и обнаружить, что на другом конце провода вовсе не Дэн и его никогда там не будет. Поскольку и не должно быть. У меня сердце выскакивает из груди — а он где-то далеко, и ему плевать. Я несусь сломя голову к телефону, а он в это время неторопливо размешивает сахар в кофе где-то на другом конце города.

Выводишь его имя на обратной стороне рекламки пиццы с доставкой, бесконечно обсуждаешь его с людьми, которые и видели-то его раз или два и теперь нервно вздрагивают, когда ты опять собираешься завести ту же пластинку. А он в это время… не делает ничего. Или, по существу, делает все то же самое. Просто не думает о тебе — вот и все.

И еще я представляла, как Дэн расстегивает лифчик на какой-нибудь адвокатше. Медленно, любовно. Господи, помоги мне, я буквально видела этот лифчик. Клетчатый, с кружевами. Адвокатша умнее меня. И у нее уже в шестнадцать лет был о-го-го какой размер. У нее свой дом. Она в прекрасной форме.

Нет, я определенно должна держать себя в руках, иначе со мной случится то же, что с Хилари — в Безумный Месяц. Безумный Месяц состоялся у нее в августе прошлого года, когда один из коллег-библиотекарей (это был совместный роман детской и взрослой библиотек) объявил, что между ними все кончено.

Ну, все-таки библиотекарь не решился сказать это в лоб. Нет, он повел ее на полночную прогулку вокруг зоопарка и сообщил, что надеется и впредь беседовать с Хилари по служебному телефону — ведь это так чудесно; и еще надеется и далее оставаться ее другом — ведь она ему и в самом деле небезразлична, да и вообще она замечательный человек. После чего позволил Хилари в слезах и соплях ловить машину и только чудом не погибнуть под колесами.

Кончилось все это Безумным Месяцем. Заведующему детской библиотекой пришлось отправлять к Хилари курьера с запиской — дозвониться по телефону он не смог. Оказалось, что она использовала разом все отгулы, улеглась в постель и обзванивала экстрасенсов, чьи объявления обнаружила на обложке дамского журнала (который, как выяснилось, свистнула из библиотеки). Счет она мне потом показала. Триста восемьдесят долларов, чтобы с десяток экстрасенсов сообщили, что взрослый библиотекарь не вернется.

Помню, как я приехала к Хилари и обнаружила, что ее мохеровый розовый халатик побурел у воротника — так долго она его носила. И еще бедняга отколупывала верхушки у шоколадных бисквитов, высасывала начинку, а остальное выкидывала.

Вот такой Безумный Месяц. У меня — прически. У Хилари — экстрасенсы. Прочие мои подруги утешаются на свой лад: мечтают, как бы напихать ему креветок в карниз для штор, мчатся в Америку на семинар «Мужчины с Марса, женщины с Венеры». Вот только не знаю, что проделывает Джоди, когда рвет с кем-нибудь отношения. Может, у секс-меньшинств есть какая-то организация поддержки на такие случаи? У них, кажется, на все случаи есть организации.

Из той вечеринки мне четко запомнилось лишь одно — как я затащила Джоди в уголок и на полном серьезе спросила, а не стоит ли мне поэкспериментировать с «левой нарезкой».

Многие лесбиянки наверняка поймали бы меня на слове, но Джоди только похлопала своими рыбьими глазами и плавно удалилась, чтобы принести мне еще стаканчик и тарелку чипсов.

Хоть я и была пьяна, да и вообще шутила, где-то в подсознании у меня крутился и такой вариант. Джоди ведь прекрасно живется. Она всегда ходит на танцы. У нее есть эдакая знойная подружка, которая готовит сногсшибательную вегетарианскую пасту. Когда Джоди нужен юрист, она получает его от лесбийской мафии. Если она хочет переехать, то обращается в агентство, занимающееся подбором женщин-компаньонок. Ей даже подыскали работу натуропата в женском здравоохранительном центре. Уму непостижимо. Объявить себя гомосексуалистом — это вроде как вступить во флот или еще что-нибудь в таком духе. Всю оставшуюся жизнь о тебе станут заботиться.

Джоди ни единого субботнего вечера не проводила дома. Ей всего-то и надо было вызваться поиграть в нудистской волейбольной команде или отправиться в велосипедный поход — и все ее свободное время оказывалось расписано на месяц вперед.

Увы, мои родители все испортили. Хоть они и развелись, пошатнув старомодные представления об отношениях полов, я оставалась безнадежной гетеросексуалкой.

Вы, наверное, и сами знаете, как это бывает, когда меняешь прическу. Словно внутренний голос велит не показывать на определенную картинку, когда парикмахер спрашивает, что бы вы хотели. Уж сколько лет назад следовало понять: лесбиянки из меня не выйдет. Конечно, это решило бы все мои проблемы. Но увы. Да и потом, им в постели наверняка требуется вагон и маленькая тележка жутко дорогих приспособлений.

А ведь действительно забавно. И Джоди, и Хилари собирались заглянуть в парикмахерскую, перекинуться со мной парой слов. Иначе говоря, убедиться, что я не намерена отбросить копыта по причине личной драмы. Но ни та ни другая до сих пор не объявилась — наверняка завернули в кофейню и судачат обо мне. Вот и ладно. Я не против. Ведь именно для этого друзья и нужны — чтобы врачевать шепотком за спиной. Я — единственное, что у них есть общего, вот пускай и развивают эту тему.

Я живо представляла себе эту сцену. Хилари в своей повседневной униформе — синий джемпер, который она таскала всю неделю, и бриджи, в ушах — большие сережки-висюльки. И Джоди с кое-как подведенными глазами, как это у нее обычно бывает с перепоя, в майке а-ля Джон Траволта. Хилари пьет капуччино и жует тост с изюмом, а Джоди тянет чай с мятой и ничего не жует. И Хилари твердит: «Я этому Дэну с самого начала не доверяла», а Джоди вторит: «Бедная Виктория, везет же ей на придурков».

Хотя на самом деле Дэн ей понравился. Нет, Джоди, конечно, не заявила об этом Хилари в самый разгар проявлений женской солидарности — просто я помню, как однажды вытащила ее в субботу на футбольный матч, посмотреть, как Дэн играет. И Джоди тогда сказала, что он просто класс. Наивысшая похвала в ее устах.

Надо признать, нет… увы, не было человека сексуальнее, чем Дэн после футбольного матча. С мокрыми после душа волосами, разрумянившийся, пахнущий гелем с лимоном, пышущий здоровьем. После игры он был так утомлен и измочален, что буквально валился на меня. И это было бесподобно.

Пора бросать эту жвачку. И завязывать с воспоминаниями. Но в парикмахерской и думать-то больше не о чем, кроме как о Дэне. Чертова невеста загребла все мало-мальски приличные журналы, и мне достался прошлогодний каталог «ИКЕА», усыпанный обрезками волос.

Я начинала слегка беспокоиться за свою голову. Кожу пощипывало, на ухо капнула краска, и если ее срочно не сотрут, то я, чего доброго, обзаведусь несмываемым пятном.

Вообще-то парикмахерам не помешала бы сигнальная система на такие случаи. В кафе можно на худой конец грохнуть тарелкой по столику или позвонить в маленький колокольчик у кассы. Хм, а не помотать ли мне головой из стороны в сторону, да поэнергичнее? Или зарыдать во весь голос?

А ведь еще предстоит работать. В пятницу от меня толку не было. С похмелья, сердце разбито — все удовольствия в одном флаконе. Мы только-только получили очередной заказ от компании, выпускающей сухие завтраки. Им понадобились рекламные образцы в специальной упаковке. И работа ведь чепуховая, минут на десять. Только требовать от меня в пятницу рекламку про сухие завтраки — то же самое, что поручить мне написать «Войну и мир».

Жизнь порой бессмысленно жестока. Тошно становится при мысли, что субботний вечер я проведу на работе за компьютером, в компании уборщиц с пылесосами. Да еще автоответчик сломался. Как раз когда он так нужен! Если Дэн за последние двое суток одумался (а на это уповать уже нет смысла), он не сможет меня найти.

По-моему, автоответчик необходим всем брошенным любовникам. Без него совсем беда. Хилари, помнится, неделями просиживала у телефона, все ждала, не позвонит ли ей один индус: они вместе изучали индийскую кухню, а потом поцапались.

Сколько телефон ни звонил, неизменно оказывался кто-то другой. Наконец Хилари сдалась и занялась другим — то ли йогой, то ли еще чем. И как-то вечером, когда ее не было дома, индус позвонил. И даже не один раз, а целых три. Ее молчание он расценил как знак свыше, что от Хилари нужно держаться подальше, и поставил в их романе большую жирную точку.

О трех звонках Хилари узнала год спустя, когда случайно столкнулась с тем индусом на какой-то вечеринке. Он уже был помолвлен. А она так и прозябала одна. После этого я купила на рынке подержанный автоответчик и подарила его Хилари на Рождество.

Еще один неприятный момент в расставаниях — некому больше все налаживать в доме. Знаю, что Джоди подобную проблему считает высосанной из пальца, но мне-то от этого не легче. Я не умею чинить автомобиль, не умею настраивать телевизор, ничего не смыслю в вытяжках и понятия не имею, как подсоединять стереосистему.

Единственная моя надежда теперь — Билл, компьютерный гений, который недавно въехал в квартиру наверху. Он ведь бормотал что-то насчет того, что надо посмотреть мой кухонный комбайн. Когда Билл пришел познакомиться, этот комбайн как раз валялся посреди стола с застрявшей половинкой батончика «Марс».

Думаю, он управится и с автоответчиком. По крайней мере, мне так кажется. Вот только вести себя с Умником Биллом следует осмотрительно. Не давать ему больше одной забарахлившей вещи в месяц, иначе мой бесплатный мастер смоется навсегда.

К тому же Билл наверняка поможет разобраться с компьютером. Отец, как водится, не вложил в коробку руководство по эксплуатации. Подарок на днях прибыл из Лос-Анджелеса — а с ним и неизменная открытка с сумбурными пожеланиями расширять свой кругозор, подключиться к Интернету и стать наконец современной женщиной. И все.

Еще одна черта, которую я унаследовала от родителей в довесок к безнадежной гетеросексуальности: полная беспомощность во всем, что касается техники. Не то чтобы я привередничаю. На вечеринке все чуть от зависти не лопнули, когда я распаковала подарок. Кажется, даже Дэн подумал в ту минуту, что стоило бы задержаться у меня еще на месяц или два.

Проблема в том, что компьютеры меня пугают. Это наш семейный пунктик: мы даже батарейки в фонарик не можем вставить правильно. Когда мне на работе впервые выдали компьютер, я отключала его, выдергивая вилку из розетки, и все удивлялась — куда же подевалось то, над чем я трудилась весь день.

По счастью, мама, наша главная технокретинка, теперь достаточно богата, чтобы поручить специалисту заботу о технической стороне своей жизни — вплоть до перегоревших лампочек. Сама-то она преспокойно оставляла их висеть дальше. А вот папа не справляется даже с электронными игрушками своей подруги. Он и мне как-то прислал в подарок такую мохнатую зеленую зверушку, похожую на мяч, с будильником внутри. Зверушка так и провалялась нераспакованной под кроватью добрых два года, пока однажды Дэн ненароком не пнул ее так, что она улетела за окно.

Я надеялась, что новый компьютер по крайней мере развлечет меня. Подходящая игрушка, чтобы занять мысли, — папа будто специально подгадал у себя в Лос-Анджелесе. Да и Джоди давно мечтает поковыряться в Сети, поискать страничку Эллен де Дженерес.[2] А я днями напролет смогу трепаться с Хилари по электронной почте (куда удобнее телефона — никаких тебе мрачных взглядов заведующего библиотекой).

Все же куда подевались мои подруги? Может, караулят Дэна после какого-нибудь футбольного матча… Смутно припоминаю, как однажды, когда у нас с Дэном все только-только начиналось, Хилари поклялась на какой-то пьяной вечеринке собственноручно выпустить ему потроха — «в случае чего». Даже помню ее патетический возглас, что-то вроде «Виктория! Довольно с тебя страданий!».

Очень мило. Мы то и дело говорим друг другу подобные слова. Чем ближе к тридцатнику, тем чаще слышатся подобные возгласы. Но если смотреть правде в глаза, то у Дэна шансов стать для меня Единственным было не больше, чем у всех остальных. Судите сами. Я одинокая женщина. Я из тех, кому замужем не бывать. Господи, да это все равно что рассчитывать на дубль-шесть, выкидывая кости.

Нравятся мне родственные советы, с которыми папа звонит из Лос-Анджелеса. «Виктория, нельзя же провести жизнь в поисках совершенства. Его не существует! Просто найди славного парня, с которым ты будешь счастлива…» — и бла-бла-бла. И это говорит человек, который в собственном браке продержался лишь до тех пор, пока не подросли дети. Точнее, одно дитя. Я.

Папа просто не понимает, как сильно его советы давят на психику. Уверена, со счастьем сейчас дела обстоят намного хуже, чем в пятидесятые, или на закате четырнадцатого столетия, или когда там они с мамой совершили свое черное дело. С тех пор как мне минуло четыре, я только и слышала, что про некую пару, которая «жила долго и счастливо».

Не помню, чтобы мне когда-нибудь дарили книжку с душевной сказочкой о прекрасной копирайтерше, которая по ходу дела ссорится с целой оравой мужчин, после чего остаток жизни проводит в серийной моногамии. И время от времени разнообразит свой счастливый брак периодами воздержания и мастурбации.

Впрочем, жизнь идет своим чередом. Каждый месяц в наше рекламное агентство обращается какой-нибудь банк. И я усаживаюсь с маркетинговым директором (гуляет на сторону) и с художественным редактором (очухивается после второго развода), и они показывают мне фотографии сияющих парочек. Мы подбираем модели — женщин и мужчин, заставляем их притворяться, будто они муж и жена, ставим их на крылечко дома с табличкой «продано», фотографируем и присобачиваем фото на лист бумаги, где расписаны банковские проценты.

Банкирам нужна любовь. И семья. Все прочее в этом мире гроша ломаного не стоит. А одинокие женщины годятся разве что для рекламы слабительного. И возьмут только ту, у которой вид самый затравленный.

Если начистоту, накололи меня так же, как накалывают всех остальных. Когда миссис Гобл во втором классе литтлвудской начальной школы читала нам сказку, я крепко сжимала ноги, готовая скорее описаться, чем пропустить момент, когда прекрасный принц находит наконец свою Золушку.

В старших классах не иметь парня означало быть пустым местом. Помню Еву — нашего математического гения. Из двадцати пяти возможных баллов у нее было двадцать пять по всем предметам, и единственный парень в классе, которому она нравилась (ас по точным наукам), и близко к ней не подходил — боялся, что его больше не примут в мужское общество. Хотя выглядела Ева вполне ничего. Единственным ее изъяном, помнится, были вечно красные щеки.

Только она из всей нашей школы поступила на медицинский факультет. Она единственная из всех девчонок брала призы на соревнованиях по плаванию (остальные курили). Но я никогда не забуду, как она тихо плакала в своей палатке в школьном походе. Мы допоздна играли в «бутылочку», и кто-то направил бутылку на Еву и спросил, рассчитывает ли она хоть с кем-нибудь по-настоящему целоваться. Дрожь пробирает при этом воспоминании. Но и в тридцать все так же, как и в тринадцать. В одиночку ты пустое место.

Знаю, что моя единственная замужняя одноклассница, Хелена Четтл, прежде не была такой занудой, как теперь — на пятом году своего счастливого брака, благословленного потомством. Знаю, что каждый третий брак распадается и это неизменно оказывается целой драмой. Знаю, я все это знаю! Но куда ни посмотри — хоть в детские книжки, хоть на банковские проспекты, — всюду мерещится, что меня здорово накололи. И ничто, кроме белой фаты и младенца в подоле, меня не спасет.

А не подослать ли к невесте парикмахершу с микрофоном в рукаве и со списком вопросов? Должен же кто-то мне объяснить, как такого добиваются. Видит бог, родители этого не сумели.

Вопрос 1. Скажи мне, о невеста, как узнала ты, что он и есть тот Единственный?

Вопрос 2. Или ты только делаешь вид, что он и есть Единственный, чтобы не поломать весь кайф?

Вопрос 3. Почему ты так уверена, о невеста, что вы не охладеете друг к другу до самой смерти (статистика Хилари) — лет, скажем, в восемьдесят?

Вопрос 4. Если он заведет интрижку на стороне, бросишь его или сумеешь это пережить?

Вопрос 5. Почему, собственно, невесты непременно должны носить белые туфельки? Другой цвет, что, обязательно означает развод?

Есть и еще вопрос, который меня особенно интересует, только ведь ни одна невеста на него не ответит: как быть, если ты нашла Единственного, а ты ему даром не нужна? Потому что именно в Дэне я этого Единственного и нашла. Ужасно, но это так… Это вам не ныряла Энтони. А я — то думала, что все в полном ажуре, когда нянчилась с псиной Дэновой мамаши.

Конечно, звучит глупо. Но вообще-то именно такие вещи все и губят. Ведь история с собакой была лишь одной из множества причин бросить Дэна. И тогда я могла бы говорить Хилари и Джоди: «Эгоист долбаный, пытался свалить на меня заботы о своей семейке!..» — и т. д. и т. п. Когда Дэн попросил меня приглядывать за мамашиной псиной, пока они отмечают на Бали какое-то семейное торжество, надо было задуматься о его эдиповом комплексе. Или о чем-нибудь еще в том же роде.

А я вместо этого развесила уши. Даже не смогла сразу выговорить «да». Поручить моим заботам эту — выговорить тошно — Фисташку — уже означало признать меня членом семьи. А я так мечтала! Хотела, чтобы и моя фотография стояла на пианино среди снимков жен многочисленных Дэновых братьев. И когда собаку привезли (а я на дух не выношу брехливых белых пудельков с бурыми задницами), я дождаться не могла прогулки — ведь это было почти то же самое, что гулять с Дэном! Когда он позвонил с Бали, а мамочка то и дело лезла через его плечо в трубку, я даже подхватила псину и заставила ее пофыркать в телефон — пусть услышат, как она с ними здоровается! Я поверю, что Дэн остался в прошлом, только когда при воспоминании о Фисташке меня затошнит. Пока что, увы, дело обстоит иначе. Совсем иначе.

А ведь это было еще не все. Взять хоть его старых школьных приятелей. Каких усилий мне стоило относиться дружелюбно к этому стаду онанистов! А манера Дэна таскать еду в ресторанах? Сколько раз он, ничуть не стесняясь, уминал все, что было у меня на тарелке. У Хилари глаза лезли из орбит, а сидела себе и умилялась. А его кошмарные пристрастия в обуви (флуоресцирующие массажные сандалии, о-о-о!)? И я упорно делала вид, будто все это не имеет значения. Вот она, судьба, — теперь это действительно не имеет значения. Просто я любила все, что составляло его мир: мамочкину псину, жутких приятелей, выходки в ресторане, массажные сандалии — все без разбора.

Похоже, с Дэном я совершила то, что мне не удавалось ни с кем другим: приняла его таким, какой он есть, со всеми недостатками, изъянами, со всем, что огорчало, раздражало и чего нельзя было не замечать. Я знала, что Дэну никогда не достичь высот, — мне было плевать! Я знала, что он всегда будет комплексовать из-за своего папаши, — пустяки! Впервые в жизни песенка Билли Джоэла про что-то вроде «люблю тебя такой, какая ты есть» не вызвала у меня жгучего желания вырубить радиоприемник и растоптать его. Какое там, я прониклась песенкой Билли Джоэла!

И все это впустую. Дэн даже не стал дожидаться конца вечеринки по случаю моего тридцатилетия — ушел, хлопнув дверью. Он словно специально все рассчитал заранее. Открытка, сплошь исписанная всякой чушью про уважение и теплые чувства, про то, какая я «славная старушка», как он хочет продолжать со мной знакомство и в тридцать лет, и про старинный браслет, о котором я мечтаю.

Это была одна из тех открыток, которые читаешь между строк. Что я и сделала.

За двадцать минут до этой открытки он был мистером Может Быть — тем, с кем стоит строить планы на будущее. Я легко могла представить себе, как он зашнуровывает кеды сынишке или позволяет дочери колотить себя ручонками по макушке. В общем, я считала его Единственным. Через двадцать минут после того, как я прочла эту открытку, земля ушла у меня из-под ног. Дэн, может, и был моим Единственным, да только меня он явно считал кем-то совсем иным. Кем, хотелось бы знать? Партнершей по сексу? Приятельницей? Кем-то, на кого можно свалить бытовые проблемы, а самому спокойно заниматься спортом?

— Спасибо, Дэн. Не особенно пылко, верно?

— Ну, — отозвался он. — А ты бы чего хотела?

Отвечать можно было бы весь вечер. Но — просто смех! — я никогда не умела говорить о таких вещах. Хотя мысленно ораторствовать могу сколько угодно.

— Я бы хотела от тебя кое-чего побольше, чем эта открыточная пачкотня про славных старушек, вот чего бы я хотела!

Или:

— Я бы хотела, чтобы ты подождал. Мы же вместе уже полгода, и оба разменяли четвертый десяток.

Или (откровенно, но так беспомощно!):

— Я бы хотела услышать, как ты меня любишь.

Я должна, должна думать о Дэне как о Скотском Адвокатишке из Личхардта. Да, но вдруг он увидит меня выходящей из парикмахерской с рыжими волосами и увлечет куда-нибудь в аллею, где и зацелует до смерти? И скажет, что все это было чудовищной ошибкой, что он лишился аппетита и сна?

Не знаю, велики ли на такое шансы по статистике, но хоть сколько-то есть же! Должен быть у меня такой шанс. А вдруг Дэн позвонит мне, пьяный, как-нибудь вечером, а меня не окажется дома? А он ведь захочет мне сказать, что повел себя как идиот, что не может меня забыть!

Я подозревала, что это гиблое дело — внушать себе, будто ненавижу Дэна. Вечно этот страх: а вдруг разозлюсь настолько, что когда он приползет обратно на коленях, то и смотреть на него не смогу? А если он и в самом деле был моим последним шансом?!

Есть от чего заработать мигрень — как будто мало для этого лака для волос, клубящегося над невестой и забивающего мне ноздри.

Хоть бы скорее была готова прическа. Волосы уже подсыхают. Правда, они еще напоминают кошачью шерсть после полостной операции. Свалявшиеся, слипшиеся, смешные.

Джоди как-то рассказывала мне об одном способе расслабляться: воображаешь, будто ты в розовом пузыре. И живешь себе в этом пузыре припеваючи.

Представляю себя: в облегающих черных кожаных брючках. Занимаюсь гимнастикой или чем-то типа этого, так что даже бедра у меня стали стройные. Я на рождественской вечеринке, год на улице 2010-й. И вот краем глаза замечаю Дэна. Он один. Постарел, потолстел, вид у него изможденный и печальный. Под глазами мешки.

Меня окружает толпа народу. Я сказочно обворожительна и остроумна. Ко мне проталкивается мужчина. Волосы у него торчат такими же игривыми перышками, как и у меня. Только у него они белокурые. У Дэна пузо как у Уинстона Черчилля. Он наполовину облысел. Блондин с перышками увлекает меня в уголок. Мы смеемся, потом целуемся, радуясь чему-то, понятному только нам.

Не говоря ни слова, Дэн разворачивается и выходит из комнаты. Я и не замечаю этого. Садясь в машину, он слышит наш смех, доносящийся из открытого окна. Охваченный тоской, Дэн роняет голову на руль и стонет. Потом приезжает домой, ставит старенькую пластинку Роберта Смита и вешается.

Вот только правильно ли это — думать о других плохое, сидя в розовом пузыре? Да кому какое дело!

Джоди с Диди как-то звали меня в свою женскую группу психологической помощи «Женский кружок». Похоже, они там сидят все вместе и выдумывают розовые пузыри. Хилари, насколько я знаю, объявила, что пойдет, но сомневаюсь, что я такое осилю. Я ведь как-то приходила туда с Джоди несколько лет назад. Нам велели придумать новое название для наших чисто женских тайных забот. В прежние времена мужчины прилепили им столько нелестных прозвищ, что теперь их надо было обелить — дать какое-нибудь поэтичное определение. Джоди разродилась Соцветием Страстных Способностей. Ну, не знаю. У меня просто ничего не вышло. «Сухие завтраки» — это сколько угодно. А новое название для моей зубной боли — спасибо, увольте.

Джоди говорила, что теперь в женском кружке занимаются и другими вещами. Пишут на листках бумаги имена своих недругов, нанимают лодку, выходят в море (там полно женщин со стильными хобби типа мореходства), рвут эти листочки на клочки и пускают их по волнам. Я могла бы попробовать с тобой такое, Дэн, но это ничего не изменит. Я могу разорвать тебя на клочки хоть над проливом Басса, хоть над раковиной в парикмахерской.

Вот это и бесит меня в серийной моногамии. Все так предсказуемо. Если ты кого-то бросила, тебе светят угрызения совести и чаепития в одиночестве. А если бросили тебя, то тебе светят злость, нежелание смириться и страх — плюс чаепития в одиночестве.

Всех своих бывших парней — и бросивших, и брошенных — я могла бы пересчитать по пальцам на двух руках. Вот только кого считать по левой руке — той самой, для обручального кольца, — тех, кто меня оставил или кого оставила я? Показательно, что Бог не снабдил нас третьей рукой — считать тех, с кем расстались на равных. Наверное, потому, что так не бывает. Ха.

Если бы такие случаи делились поровну. На левой руке, которую я отвожу Брошенным, можно загнуть пальцы за Леона Мерсера и Энтони Андерсона. На правой руке, предназначенной Бросившим, числятся Грег Дейли, Филип Зебраски, Джейми Стритон и Дэниэл Хоукер. Загнуть пальцы за Грега или Джейми мне ничего не стоит. Но если бы я тронула палец Дэниэла, то завыла бы на всю парикмахерскую.

Я заметила: когда расстаешься с кем-нибудь, среди всего прочего случается и вот что. Стоит мелькнуть где-нибудь хоть малейшему намеку на отношения мужчины и женщины — будь то музыка, кино или телевизор, — сразу чувствуется пафос. Вот и сейчас по радио крутили какую-то бредовую песенку (и почему в парикмахерских вечно ловят одну и ту же станцию — ту, где постоянно гоняют рекламу автомобильных глушителей?). Певица вполне могла бы оказаться младшей сестрой Билли Джоэла. Такие бессмысленные, нудные баллады я обычно пропускаю мимо ушей. Словно белую тянучку болтают в ведре. Но теперь каждая строка песни наполняется глубоким задушевным смыслом. Мне словно хотят что-то поведать. Боже правый, я даже напрягаюсь, чтобы не пропустить ни одного слова.

Надо было позвонить Джоди и попросить у нее какую-нибудь настойку от боли в спине. Еще одна вещь, которую я подметила за четырнадцать лет расставаний: первые два дня тело ноет так, будто ты еле выбралась из крупной автокатастрофы.

Стоило бы открыть специальное отделение в больнице. Такое спокойное местечко, где тебя накачают обезболивающим и подключат электроды ко всем уголкам мозга, где сохранились воспоминания о Нем. Если разбогатею, завещаю все деньги фонду, который этим займется. Пусть его назовут Отделением Любовных Катастроф имени Виктории Шепуорт.

Все, что надо будет сделать, когда Он уйдет, — это набрать номер «скорой», и вот уже бригада любовной неотложки стоит с носилками под дверью, готовая вас подхватить. Вырубают вас мощнейшей инъекцией, а потом… ничего. Проснетесь — забудете, что кого-то такого знали. Не вспомните даже, на что была похожа его задница. Превосходно.

А если честно, то я боялась, что сойду с ума. Похоже, надвигается Безумный Месяц Хилари. Кстати, не повлияет ли эта рыжая краска на мозг? Она наверняка просачивается сквозь поры и наносит какой-нибудь серьезный вред. Как и все прочее на свете, как и молочный коктейль с шоколадкой «Марс», который я пыталась приготовить прошлым вечером, и та чашка кофе, которую парикмахерша обещала мне принести, но до сих пор не принесла.

Невеста становится похожей на невесту. Подружка протягивала цветы младшей парикмахерше, та подрезала их маникюрными ножницами и подавала старшей парикмахерше. Которая была и моей парикмахершей!

Я подумывала, не ломануть ли мне на них, усеивая пол брызгами кроваво-красной краски. И где черти носят Джоди и Хилари?!

Вдохни. Думай о розовом пузыре. Выдохни. Может, все-таки отправиться вместе с Джоди в «Женский кружок»? Ведь мне предстоят долгие вечера пятниц и суббот, и их надо чем-то заполнить. Какие еще есть варианты? У Хилари валяются целые кипы реклам всевозможных занятий и курсов. «Пещерный человек: чему мы можем у него научиться?» (ровным счетом ничему). «Кулинарные рецепты для здорового сердца» (алкогольные коктейли и шоколад сюда тоже входят?). «Вечера для ценителей джаза» (господи, да это же та самая Армия сорокалетних разведенцев!).

Субботний вечер превращается в кошмар, если вы одиноки. Сидишь дома, гоняешь кассету «Когда Гарри встретил Салли» и чувствуешь себя полной дурой. Будто обманываешь саму себя, с самой собой улизнув на уикенд. Да-да, именно это ты и делаешь. А если куда-то все-таки и выбираешься, то лишь в компании мамочкиных подруг, и смотритесь вы все вместе как бродячая стая отчаявшихся идиоток.

Субботние вечера созданы для двоих — это всем известная истина. Как поездки на Бали, электрические одеяла с двойным управлением, домашние выпивоны — субботние вечера предназначены для двоих! Ну а я что делаю этим вечером? Да ничего. У друзей, на глазах у которых Дэн бросил меня в четверг, просто духу не хватает позвонить. По телевизору нет ничего — только какой-то фильм с Марлен Дитрих. Хилари отправится на монгольское макраме или еще что-то такое, а Джоди ждет свою подружку с вегетарианской пастой.

Итак, субботний вечер. Добро пожаловать в мир внезапного одиночества.

Глава вторая

Дэн позвонил в воскресенье под занавес. Я как раз рассыпала повсюду пенопласт из коробки с компьютером и собиралась запихнуть в мусорный бак оставшийся от вечеринки хлам. Едва я услышала его голос, как твердо решила не плакать — и разрыдалась ровно через пять секунд.

— С тобой все в порядке? — проявил участие Дэн.

— Да как ты можешь… Конечно, не в порядке.

— Жаль, что все так вышло, — промямлил он. Легче мне не стало.

— Ты в открытке именно это хотел сказать? Давай, выкладывай напрямую. Я тебе больше не нужна, верно?

— Ничего такого я не говорил.

— Ладно… Да пошел ты! — вырвалось у меня.

Гениально, Виктория! Только я потянулась за очередной салфеткой, чтобы вытереть нос, и — бац! — Дэн повесил трубку. Тихий щелчок послышался в тот момент, когда я готовилась к очередному раунду.

Я набрала его номер — занято. Может быть — один бог знает, как я на это надеялась, — он перезванивал мне. Но… Прошло четверть часа, из всех квартир уже тащили мешки с мусором, а телефон по-прежнему молчал. Наверняка Дэн перемывал мне косточки с кем-нибудь из своих многочисленных братцев. А может, пробежался по записной книжке и отыскал женщину, которая не станет гундосить в трубку или с первых же слов желать ему пойти куда подальше.

Со стыдом признаюсь: на этой мысли я зациклилась на весь остаток дня. А точнее, до трех утра, когда наконец отважилась сделать то, что советовала Хилари («Звони мне в любой момент!»)… Только с тем, чтобы застать ее полусонной, раздраженной и неспособной ни во что толком врубиться.

— Хил, я все загробила.

— Это как?

— Закатила новую ссору. Знаю, знаю. Съехала с катушек.

Она ничем не могла мне помочь, что и неудивительно. Как-то раз мы с Хилари жили в гостинице, так вот — она спит, словно буйвол в коме. Робкая надежда выговориться растаяла и сейчас, когда я услышала, как она отчаянно зевает в трубку. Похоже, я превращаюсь в зануду. Четыре дня, как все кончилось, — и я превращаюсь в зануду.

Под одеялами было слишком жарко. Потом мне мешали заснуть ноги, упиравшиеся в стенку. Когда мне все же удалось задремать, выяснилось, что одна нога свесилась с матраса и затекла. Мысленно я перенеслась в розовый пузырь вместе с кожаными брючками, сногсшибательным блондином и Дэном, растолстевшим, как Уинстон Черчилль. На какое-то время помогло, но потом перед глазами возникла куда более реалистичная картина: Дэн склоняется к шее адвокатши, вдыхает аромат ее духов. Дэн расстегивает адвокатский клетчатый лифчик с белой отделкой…

Потом наступил черед «Сухих завтраков». О них я раздумывала с трех до шести, пока не услышала, как вниз по лестнице бредет Умник Билл на свою пробежку — или чем он там вздумал заняться в такую рань. Забавно, когда в квартиру наверху въезжает незнакомец. До Билла там жила какая-то японская парочка, которая периодически громко топала, что-то сворачивая и разворачивая, — это помимо всего прочего. Билл — это шум воды в душе, странный мотивчик Элвиса Костелло и неизменный тарарам обстоятельной утренней зарядки.

«Сухие завтраки», «Сухие завтраки». Может, если перевернуться на спину, станет лучше? Заройтесь с головой в «Сухие завтраки» (нет, чересчур прямолинейно). Вернитесь к «Сухим завтракам» — и тарелки прилетят к вам обратно (ради всего святого, Виктория…).

Самое дурацкое было то, что, проснувшись поутру, я поняла: хочу большую миску именно этих самых хлопьев. Потом я принялась разглядывать себя в зеркало. Возни, похоже, предстояло не меньше, чем над останками Эвы Перон. По пути на работу я даже не сразу заметила, что старички сдвигаются поплотнее, освобождая для меня место. Одним словом, я была в полном ажуре.

Наша контора — одно из тех забитых людьми помещений, которое разделяют стеклянными стенками и делают вид, будто это куча маленьких комнат. Кайли, наш младший копирайтер (ее переманили сюда из Квинсленда), сидела со мной рядом. Разделяющую нас стеклянную перегородку Кайли завесила всевозможным пушистым зверьем на присосках, и каждый раз, когда я поворачиваюсь к ней, моему взору предстают мохнатые лапы каких-то зеленых и синих тварей да круглые пластиковые нашлепки. А с моей стороны висела только фотография Дэна, которую я умышленно не сняла в пятницу — на случай, если до понедельника он вернется ко мне.

Кайли была в курсе: она приходила на ту вечеринку.

— Ну, ты как, ничего, Вики? — встретила она меня оживленным щебетом. — Ой, какая миленькая прическа!

Уж лучше бы она не называла меня Вики.

— Все нормально. Думаю вот, не снять ли мне эту фотографию.

— Уничтожитель бумаги вот здесь.

Похоже, Кайли тоже втянули в кампанию «Сухие завтраки». На работе творилось то, что она называла «наступлением по всем фронтам». Первым номером шли объявления для радио. Потом — специальные купоны (Кайли надо придумать по десятку фраз на каждый из них). И еще своей очереди дожидалась обратная сторона пакета для крупы (мое, все мое).

— Сука тоже этим занимается? — осведомилась я.

Сука — это наш художник и излюбленный объект нашей ненависти.

— Нет, кто-то другой.

— И то ладно, — заметила я. — Как насчет капуччино?

— Да, пожалуй, — и Кайли одарила меня сияющей вежливой улыбкой.

Занятная штука эти перегородки: их будто и нет, когда мы обсуждаем рабочие вопросы. А вот если разговариваешь по телефону (Кайли, например, однажды записывалась в клинику на аборт), считается, что перегородки нас надежно разделяют. Вроде силового поля вокруг Бэтмена: включилось — выключилось. Видим — не видим. Слышим — не слышим.

Я прекрасно понимала, что, позвони сейчас Джоди с душеспасительной беседой о Дэне, Кайли вместе со своими «Сухими завтраками» добросовестно зарылась бы в компьютер, но не пропустила бы ни единого слова. И я сделала финт ушами. Подхватила наш служебный мобильник (который ни в коем случае нельзя выносить из конторы. Все усвоили? Ни в коем случае!) и отправилась за кофе. И разговаривала, дожидаясь своих капуччино в пластмассовых стаканчиках.

— Джоди? Это я.

— А, привет, — отозвалась Джоди. — Слушай, жалко как — я звонила тебе в субботу утром, хотела договориться насчет воскресенья, но у тебя был выключен телефон. Что-нибудь случилось?

— Я уходила и выключила его.

— Это зачем?

— Мой автоответчик еще не готов, — объяснила я. — Не хотелось, чтобы Дэн позвонил в воскресенье, а автоответчик не работал.

— Вот оно что. И он не позвонил. Ну и как ты, жива?

— Да. Нет. Он позвонил. И я в три утра вытащила Хилари из постели.

Джоди присвистнула.

— Ночка, похоже, у тебя выдалась та еще. Не спорю.

— Жуть. Ох, черт, мне надо идти. Кофе готов.

— Да, а как прическа? — спохватилась Джоди.

— Что надо. Знаешь, вроде Анни Леннокс:[3] тот же оттенок рыжего. И коротко. Ладно, до встречи.

Беда в том, что несколько лет назад Джоди занималась на курсах психоанализа для женщин. А там учат повторять как попугай каждое слово. Я об этом постоянно забываю и вспоминаю, только когда оказываюсь в какой-нибудь передряге: тут на меня и обрушиваются Джодины психоанализы.

От всей души стараясь помочь, Джоди сама не замечает, как все время заводит одну и ту же пластинку. К ней можно ввалиться посреди ночи, вытащив их с Диди из постели, и сообщить, что отхватила себе руку топориком для разделки мяса. И в ответ раздастся:

— Ты отхватила себе руку топориком для разделки мяса. И как ты теперь себя чувствуешь?

Порой меня это просто бесило. Вот сейчас мне требовался человек, который всплакнул бы вместе со мной, или рвал и метал, или костерил Дэна на чем свет стоит.

Хотя сегодня взбесить меня могло решительно все. Даже то, что капуччино налили до самых краев, — уже этого оказалось достаточно. Эта взбитая белая дрянь капала из прорези в крышечке. И еще, когда я завернула в туалет на третьем этаже, специальный дамский ящик (корыто голубого цвета, которое ни с чем в мире не перепутаешь) был набит чьими-то ежемесячными б/у.

Или вот: вернулась я в контору — а в закуток Кайли втиснулся какой-то тип неопределенного рода занятий. И Кайли сидела ко мне спиной ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы я усекла: у нее тут мужчина, и это весьма увлекательно, и вообще очень важно. И пусть все это примут к сведению. И хихиканье Кайли, доносящееся из-за перегородки, оповещало об этом всю контору.

С ума спятить, до чего может довести рутина. Меня — не меньше, чем Кайли. Но в конце концов она сделала вид, будто заметила меня, и развернулась на крутящемся стуле, рассчитанным движением задев незнакомца бедром, обтянутым бархатной мини-юбочкой.

— О, Вики, спасибо! А это Лайм. Он у нас поработает несколько месяцев.

У Лайма мешки под глазами — обычное дело для свободных художников. Но сексуальный. Темные, настороженные глаза. Приятная улыбка. Ростом пониже меня, самую малость. Что-то в нем есть.

— Ну как, придумали, что рифмуется с завтраками? — спросил он.

— Билась над этой рифмой всю прошлую ночь.

— Кайли говорит, что вы тоже участвуете в наступлении по всем фронтам. Хоть прикалываться умеет.

— Да. Я и есть один из фронтов.

Он хмыкнул. Кайли торопливо выхватила у меня кофе, всем видом давая понять, что лучше бы мне заниматься своими делами. Но определенно в этом Лайме что-то есть. Занятный и какой-то… На минуту-другую я даже забыла о фотографии Дэна.

Когда Лайм ушел, я пришлепнула фотографию обратно — просто проверяла, не изменилось ли что-нибудь. Ничего не изменилось. Дэн на снимке твыглядел прямо как живой (не глупи, Виктория, он всего лишь ушел, а не умер), и какая-то дурацкая боль сдавила мне горло и докатилась до ребер, давая понять — он мне все еще нужен. При такой физической боли любовная неотложка из моих фантазий немедленно примчалась бы и водрузила меня на носилки.

— А Лайм — милый, — заметила Кайли. — Не находишь?

— Да-да…

Кайли снова развернулась к компьютеру. Дело у нее явно спорилось. Она выстукивала письмо своей мамочке в Брисбен.

А в моем компьютере, пока тут болтался Лайм, появилось нечто удручающее. Очередная ипотечная брошюра, которая напрочь вылетела у меня из головы. Туда надо добавить текста — дизайнеру никак не удавалось увеличить лицо модели настолько, чтобы оно заняло свободное пространство (морщин многовато — а если дамочку подретушировать, то вид получится неестественный).

Вот работенка. Не было печали… Сидеть и выдумывать лишний текст для пустого места на бумаге — и все потому, видите ли, что фотомодель, изображающая чью-то жену, должна выглядеть как живая и одновременно не так, как выглядят живые люди. Я отметила, что парень, изображающий мужа, облачен в красную рубашку. Что-то новое. Обычно это синяя ковбойка. Впрочем, неважно. Важно, что они якобы женаты. Якобы счастливо женаты. Якобы «обожаем банк за предоставленную нам двадцатипятилетнюю рассрочку». Якобы надежность, супружество, полированный паркет.

Мне потребовалось глотков десять капуччино, чтобы понять: ничего не выйдет. И в немалой степени не выйдет из-за этого кретина на обложке. Он заходил к нам на последнюю рождественскую вечеринку, напялив маску с павлиньим пером. Эдакий «то ли парень, то ли девка», как говорит моя мама. Геев часто приглашают в рекламу, чтобы сыграть на их смазливости. Хотя как раз у этого вид довольно мужественный. И вот он изображает крепкого, улыбчивого супружника. Руки у него были крупные, сильные — только таким и положено обвивать женские плечи.

Кто-то прошел за перегородками слева. Боковое зрение подсказало, что это Лайм. Стоило взглянуть еще разок. Я скосила глаза в сторону зеленых мохнатых лапок и нашлепок — и выяснила только, что Кайли смотрит в том же направлении. Прискорбно. Лайм, похоже, охмурял бухгалтершу на другом конце зала. Правильный ход для свободного художника. До меня только сейчас дошло, что Лайм носит точно такой замшевый пиджак, о каком подумывал Дэн несколько месяцев тому назад.

«Посетите банк, который охотно посетит ваш дом». Ну уж… Это совсем как «Вернитесь к „Сухим завтракам“ — и тарелки прилетят к вам обратно». Каждый раз так: стоит мне взяться за срочный текст — и он оказывается про то, что кто-то возвращается.

Дэн сейчас на работе. В этой несчастной страховой компании, куда он должен завлекать клиентов, которые не хотят ему доверять. Он из-за меня тоже не слишком хорошо спал в эти выходные. Я была перед ним виновата. Бедняжка Дэн. Неужели нельзя было расстаться мирно…

Дзинь… дзинь… Бац. Я повесила трубку в тот же миг, когда раздался странноватый, приглушенный щелчок его автоответчика. Сейчас вот послышался бы знакомый голос (кажущийся немного ненастоящим): «Спасибо, что позвонили в контору Дэниэла Хоукера. К сожалению…» Знаю, до чего пошло звучит, но после четырех дней разлуки одна только эта запись могла показаться чудесной любовной поэмой, шекспировским сонетом. Жизнь готова положить, чтобы это слушать.

За перегородкой мурлыкали песенку. Так Кайли давала понять, что слышала звонок, прекрасно все поняла, но обсуждать это не сочла нужным. Так она заодно оберегала и собственный покой. Что ж, сейчас это к лучшему.

Итак, брошюра. «Больше чем банк — это друг для вас обоих». Может, супружеская чета без друзей такому приятелю обрадуется. «Гарантия, что мы всегда рядом». Ага. А не всем ли нам нужен кто-то рядом, особенно таким, как я, — тридцатилетним нелюбимым женщинам. Воображаю себя в тридцать восемь. Хожу на занятия по плетению корзиночек вместе с Хилари, на выходные мы выряжаемся в собственноручно связанные джемперы и спортивные штаны и отвоевываем друг у друга единственного мало-мальски приличного сорокалетнего разведенца в группе.

Зазвонил телефон.

Моя рука бухнулась на трубку так стремительно, что едва не сбила ее. И саму руку я тоже чуть не сломала.

Дэн. Дэн. Да. Да.

— Привет, это Вики?

— Виктория.

Чтоб тебя… Не Дэн.

— Это Лайм. Я тут на выходе, на автостоянке. Не догадался раньше спросить — у тебя есть электронный адрес?

— Что? А, ну да. Есть.

Вранье, конечно. А, какая разница.

— Кайли говорила, что тебе как раз подарили такую игрушку на день рождения, — пояснил Лайм.

— А, да-да.

— Какой у тебя адрес? Зараза.

— Э-э… Забыла.

— Пустяки. Кинь мне пару слов, я его запомню. У меня ящик на Ozemail. Просто Лайм.

Ну разумеется. Почему не понимаю ни слова из его болтовни?

— Ну пока.

Если бы ухо Кайли повернулось еще чуть-чуть левее, она смогла бы ловить спутниковое телевидение.

E-mail. Лайм. М-да. Пора браться за Умника Билла. И надо бы ему что-нибудь подарить за старания с компьютером. Но что можно подарить человеку, который весь как будто никакой? Нет, выглядит он вполне неплохо. Широкие, крепкие плечи сельского здоровяка. Честные глаза цвета китайского чая в пакетиках. Просто внутри ничего нет.

Глава третья

Вернувшись домой, я нашла автоответчик у себя под дверью: он лежал, завернутый в целлофановый пакет, и там же была записка от Билла. Потрясающе. Я же забросила ему эту железяку по дороге на работу, и вот к шести вечера она ждет меня здесь, совершенно готовая. Билл даже отскреб места, которые я то и дело прижигала сигаретой, пока Дэн не заставил меня бросить курить. Сначала я удивилась, что Билл оставил автоответчик на половике, но потом вспомнила: он же как-то промямлил, что родился в Дорриго. Как же, наверное, это здорово: вырасти в спокойном провинциальном городке, где автоответчики и стиральные машины запросто оставляют у порога, не опасаясь, что их умыкнет какой-нибудь восемнадцатилетний оболтус в необъятных шортах.

А вот Дэн не оставлял ни цветов… ничего. Надо же. Хотя вообще-то однажды он цветы прислал — это случилось после того, как мы крепко поругались. Я посмеялась над привычкой его матери покупать всевозможные безделушки у Франклина Минта («Вам больше не нужно вносить плату за статуэтку мальчика-царя Тутанхамона, миссис Хоукер»). Дэн же вечно так гордился своей семейкой! Тут он мне и нанес удар ниже пояса, заявив, что его родители, по крайней мере, до сих пор живут вместе. Добрых четверть часа я плакала навзрыд. За этим последовала обычная перепалка в духе «Да ты толком ни на что и не годишься из-за своей семейки! — Нет, это как раз ты ни на что не годишься из-за своей семейки!». Мы оба точно с цепи сорвались. А на следующий день он прислал мне прямо на работу (вот Кайли обалдела!) огромный букет белых тюльпанов с вложенной открыткой — она до сих пор хранится в ящике с бельем.

Главная неприятность с букетами заключается в том, что, получив цветы однажды, ты мечтаешь, чтобы это повторилось. Белые тюльпаны полгода назад — почему бы им и сейчас не появиться? Джоди подарила мне на прошлое Рождество чай с ромашкой — он должен хорошо успокаивать; правда, я так до сих пор его и не попробовала. И вот я заварила этот чай и принялась ждать, когда посыльный из цветочного магазина позвонит мне в дверь с букетом тюльпанов и запиской от Дэна. Чувствовала я себя как та женщина в «Английском пациенте», которая сидит взаперти и ждет, когда вернется Ральф Файнс.[4]

Вот еще одна вещь, о которой не предупреждают в красочных книжках девочек из литтлвудской начальной школы: любить — значит постоянно дожидаться чего-то. Ждешь, когда он сделает первый шаг, когда позвонит после того, как вы в первый раз займетесь сексом, когда остынет после ссоры… Когда вернется и скажет: «Я люблю тебя». Еще дожидаешься, когда станет ясно, не беременна ли ты. И, как я подозреваю, в итоге ты ждешь, когда он наконец сдохнет. Если сравнивать с Белоснежкой, то она в своем гробу сразу достигла конечного результата.

Возьмем кого угодно из моих «бывших» — хоть Грега Дейли. Огромный кусок жизни загроблен на одни ожидания. Тут же действительно можно насчитать и дни, и месяцы, и годы. Грег относился к тем зацикленным «робинзонам», которые ничего, кроме дикой природы, не замечают. Мне же буквально ширинку пришлось у него расстегнуть, прежде чем его осенило: «Ух ты, я ей понравился!» Можно смело сказать, что с самого начала это был дохлый номер.

Когда я была влюблена в Грега, то целых восемь месяцев шастала по походам с ним, а заодно и со всем его отрядом, таская на себе рюкзак с сухофруктами и супом в пакетиках. Ничего не вышло. Ровным счетом ничего. Я даже притворялась, будто к моей ноге присосалась пиявка, — надеялась, что Грег поможет мне закатать штанину. Я сказала что-то вроде: «Ой, Грег, у меня что-то на ноге. Кажется, пиявка». А он ответил: «Полей ее супом — она сама отвалится».

К восьми месяцам скитаний по бушу надо добавить и бесконечные ночи, которые я проводила, слушая пластинки «Кинг Кримсон». Я старательно заставляла себя полюбить их — или хоть названия песен разобрать. Все надеялась, что вот поставит Грег кассету в машине — а я небрежно замечу: «А, это, кажется, из их первого альбома».

Когда он стал пропадать в горах с немецкой студенткой Аннелизе, снова пришлось ждать… Наверное, полгода. А ведь эти самые полгода я могла заниматься оздоровительной гимнастикой, изучать И-Цзин или делать еще что-нибудь полезное.

Любовь. Это то же самое, что стоять в очереди за багажом, когда все уже плывет перед глазами. И вот, пожалуйста. Сколько лет прошло (Грег сейчас уже в Тибете — так и лазает по горам с Аннелизе), а я опять сижу и жду телефонных звонков, белых тюльпанов, которые так и не появятся, жду чуда — или хоть чего-нибудь.

Почти весь вечер я сочиняла сообщение на автоответчик. Идеальное развлечение для одиночек, куда лучше телевизора. Сколько же фразочек можно произнести с самыми разными интонациями, если есть три шанса из ста, что бывший парень позвонит в твое отсутствие.

Это может быть беззаботный щебет: «Моя жизнь — это настоящий вихрь, как раз сейчас я собираюсь приковаться наручниками к постели и порезвиться с тремя парнями, с которыми познакомилась в ночном клубе». Или спокойный, умиротворенно-сосредоточенный голос: «Я поняла смысл философии дзен после того, как ты оставил меня, Дэниэл. Все наши связи предопределены кармой, это путь к очищению». Можно храбриться, сдерживая слезы (легкий намек на благородные страдания, не более того). В конце концов я остановилась на самой банальной, заезженной фразе: кто мог поручиться, что мне не позвонит какая-нибудь деловая особа из «Сухих завтраков»?

Когда телефон зазвонил, я взвилась в воздух метра на три.

— Это Билл. Ну как, работает? Уже включила?

— Билл, как ты вовремя! Ты не мог бы сделать мне еще одно одолжение?

Пять минут спустя он перезвонил и, как я его и просила, набубнил на автоответчик сообщение для проверки. Голос у него при этом был крайне смущенный. Судя по фону, он смотрел по телевизору то самое занудство, которое я выключила пять минут назад.

— Э-э… Привет, Виктория. Это сообщение для проверки. От Билла. Спасибо. Пока.

В который раз я поймала себя на раздумьях: а не подойдет ли Билл Хилари? Конечно, он не столь экзотичен, как увлеченный кулинарией индус, но в нем есть та врожденная притягательность, которую Хилари так ценит. И она всегда западала на мужчин, которые так одеваются. Познакомить их будет несложно. Просто засуну в комбайн еще один «Марс», чтобы он там застрял как следует, и отправлю Хилари наверх с просьбой все это починить.

Ох, «Марс»… Нет, чай с ромашкой. Только чай с ромашкой! И тут телефон зазвонил снова. Я надеялась, что это Билл просто хочет мне оставить э-э… сообщение. Я бы этого не вынесла. Но, как и следовало ожидать, это оказалась мама.

— Твой отец сказал, что ты поссорилась со своим приятелем.

Ну и к чему это она?

— А когда ты с ним разговаривала?

— Я просто позвонила ему, чтобы сказать, как это мило с его стороны — послать тебе компьютер, — пояснила мама. — Замечательный подарок.

— Знать бы еще, что с ним делать.

— А о твоем приятеле, значит, ничего нового?

— Нет, — буркнула я.

— Значит, плохо дело, да?

— Хлюп.

— Виктория, дорогая, ты что, плачешь?!

В голове словно спустили с цепи свору гончих. Все-все мои мысли — о жизни, о Дэне, о любви, о разлуке — мчались друг с другом наперегонки. И впереди всех неслась собака по кличке Родители в Разводе. В этом вся беда. Останься мама с отцом, я, может быть, умела бы строить отношения.

— Прими-ка ванну с тем маслом, которое я тебе прислала, — посоветовала мама.

— У меня нет ванны.

— Ах, верно, у тебя же мелкое корытце для душа, — спохватилась она. — Ну так приезжай, прими ванну у меня.

— Десять вечера, — напомнила я. — Не могу же я вылезать из дому в такое время, только чтобы принять ванну.

— А ты поблагодарила отца за компьютер? — справилась мама. А как по-твоему?

— Да.

— Ну, тогда все замечательно. Пожелаю тебе спокойной ночи… Да, а как к этому отнеслась миссис — как ее там, — ты не знаешь?

— Понятия не имею! — прорычала я.

— До чего же она уморительна со своим пуделем. Ох, ну ладно! Целую.

Конечно же, я думала о том, как отнеслось к нашему разрыву семейство Хоукер. Думала где-то между двумя и тремя часами ночи, когда ворочалась без сна в постели. Уродец Фисташка, наверное, скакал по всему саду, высоко вскидывая лапы и тявкая без умолку. Как и Дэновы братцы, проявлявшие ко мне не больше внимания, чем к безделушке от Франклина Минта.

Следующей позвонила Хилари.

— Хил! — Вот это кстати. — Будь другом, перезвони и послушай — запись на автоответчике не слишком ли по-кретински звучит? И перезвони еще раз, ладно?

— Ты что, не знаешь, как включить…

— Не знаю. Можешь перезвонить?

Она могла. А потом перезвонила еще раз и сказала, что голос у меня как у малолетнего дауна.

— И что ты бле-е-ешь та-а-ак ме-едле-енно? Запиши еще раз. Кстати, у меня к тебе просьба. Ты компьютер уже подключила?

— Жду, когда Умник Билл это сделает, — объяснила я. — Понимаешь, я не могу давать ему больше одной вещи за раз.

— Гм-м, Билл? — протянула Хилари. — Занятно…

— И я о том же подумала.

— Хоть я и влезла в «Женский кружок», времени для свиданий у меня маловато, — сказала Хилари.

Нравится мне, как она это называет — «свидания». Словно и не кончились былые счастливые деньки. Но вот то, что Хилари присоединилась к Джодиной компании, меня изрядно удивило. Выходит, она и в самом деле отчаялась.

— И на что похож этот Билл? — спросила Хилари с наигранным интересом. — Я ведь всегда могу выйти из «Женского кружка», знаешь.

— Очень даже ничего, — воодушевилась я. — У него красивые глаза. Но он из Дорриго. И у него пластырь на челюсти.

— О-о… Звучит интригующе. А челюсть у него мощная?

— Да, — заверила я. — И еще у него эти, ну, знаешь, плечи.

— А квартира его на что похожа?

— Ни на что. Ничего интересного.

— А я могу ему понравиться? — поинтересовалась Хилари.

— Не сомневаюсь.

Она вздохнула.

— Надолго ли это?..

Вот она, больная мозоль.

— Господи, Хилари, не гадалка же я.

Тут я рассказала ей о мамином звонке и о том, что родительница едва не довела меня до слез.

— Ну, этим в «Женском кружке» тоже занимаются, — сообщила Хилари. — Между матерью и дочерью должна существовать молчаливая конспирация.

Идея хорошая, ничего не скажешь.

— И тогда жизнь станет просто прекрасной, да? Не может у нас быть молчаливой конспирации — она же не умолкает ни на минуту! И мама в бешенстве из-за того, что подарила мне только масло для ванны, а папа, оказывается, преподнес компьютер.

— Но у вас всю жизнь так, — напомнила Хилари.

— Да? — пробормотала я.

— Ты что, сама не помнишь? Еще в школе. Твои как раз разводились, и отец подарил тебе что-то вроде синтезатора, а мать — пару сабо. Мы чуть от зависти не полопались. И всем хотелось разводящихся родителей.

— Серьезно?

— Сама посуди, — сказала Хилари. — Мои предки вместе — и что я получаю на день рождения? Билеты на «Повелителя танцев». Майкл Флэтли[5] этот, тьфу!

— Он, говорят, занимается сексом после каждого спектакля, — вспомнила я.

— Вот именно. ПОТОМУ МАМАШИ УСТОЯТЬ И НЕ МОГУТ!

… Когда я добралась наконец до постели, мне удалось почти полностью расслабиться. Явный прогресс. Сама не знаю, что помогло мне отвлечься: может, замаячившая надежда сделать что-нибудь для Хилари и Билла, а может, дневной звонок Лайма. Или — кому только сказать! — на меня успокаивающе подействовал звонок мамы.

Глава четвертая

Если я и была чем-то занята на работе, когда появился Лайм, так исключительно рифмой к «Сухим завтракам». Кайли, по счастью, отправилась обедать пораньше — чтобы успеть на аэробику.

— Ну а сама-то ты пробовала эти хлопья, над которыми мы все тут бьемся? — Лайм, скрестив руки на груди, стоял у меня за спиной. На нем был все тот же замшевый пиджак.

— Нет, — отозвалась я. — Хотя как-то утром мне их безумно захотелось.

— Наверное, переработалась.

— Да нет. Я бы не сказала.

Что это мне вздумалось кокетничать? Странное какое-то ощущение. Надо же — флиртовать с кем-то снова… Особенно если учесть, как я была зациклена на Дэне последние несколько месяцев.

— Да, насчет моего электронного адреса, — произнесла я. — Надо было тебе сразу сказать. Вообще-то у меня его еще нет. Я даже еще не подключила свой компьютер.

Лайм улыбнулся:

— Догадался.

— Но ты не откажешься еще раз продиктовать мне свой адрес?

— Если одолжишь ручку, — сказал он.

Руки Лайма — настоящие руки художника. С длинными пальцами. И довольно гладкие. Только мелкие порезы о края бумаги — и все.

— Вот, пожалуйста. А это — номер телефона.

С расстояния метров двадцати могло показаться, что свободный художник-график протягивает визитную карточку старшему копирайтеру. Но в действительности это был тот самый миг между мужчиной и женщиной. Обмен флюидами, если можно так выразиться.

Тут одна из девушек-бухгалтерш направилась к нам, помахивая какой-то бумажкой. Кажется, первым чеком для Лайма. Вообще-то ей вовсе не обязательно было тащиться сюда, чтобы вручить его. Просто есть в Лайме что-то такое, отчего людям постоянно хочется для него что-нибудь сделать.

— Еще увидимся. Или я получу от тебя послание.

— Если мне удастся его отправить, ха-ха-ха! — И я загоготала, словно гиена.

Похоже, мои навыки в области флирта подвяли с тех пор, как мы расстались с Дэном. Веду себя, точно продавщица из «Эйвон», впаривающая мужику лосьон для бритья, который ему даром не нужен.

После ухода Лайма возникло странное ощущение пустоты. Вот и в прошлый раз случилось то же самое. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы я чувствовала себя выбитой из колеи, гоняя в компьютере листовку с «Сухими завтраками». И достаточно, чтобы я поклялась по пути домой завернуть к Биллу — пусть даже разрыв между автоответчиком и компьютером получится меньше недели.

Вернулась Кайли и обнаружила у себя на столе эскизы Лайма. И быстро обернулась ко мне:

— Вики! Ты видела Лайма?

— Да.

— Он сказал что-нибудь? Ну, вообще-то…

— Нет, просто заглянул на минутку.

— Я ему должна была передать чек, — процедила Кайли. — Из бухгалтерии.

— Кажется, он его уже получил.

— И вообще нам с ним надо было поговорить.

Пауза. Кайли разозлилась, и не на шутку. Через несколько минут она заговорила вновь:

— О Дэне слышно что-нибудь?

Отвечать я не собиралась. Хотя в глубине души мне было жаль Кайли. С Лаймом ей не светит ни единого шанса. Ни малейшего. Как и клацающей каблуками-платформами и гремящей бусами-маргаритками девчонке-бухгалтерше, которая гарцевала тут с его чеком. Если честно, я не думала, что вообще у кого-нибудь из нас есть шанс. Конечно, не то чтобы меня это волновало… Ха.

Возле дома я заметила Билла, припарковывающего машину. Парковался он неважно — должно быть, потому, что больше привык управляться с коровами, виноградными лозами или комбайнами — или что там у них есть в Дорриго.

Билл опустил стекло автомобиля:

— Я тебе что собирался сказать… В любое время, когда захочешь, чтобы я твой компьютер посмотрел…

Судьба.

— Вообще-то он так и стоит.

— А ты занята сейчас? — спросил Билл.

— Да нет, заходи.

Он и зашел — как раз когда я собиралась залезть в душ. Дверь я ему открыла в своем стареньком сером халатике — и умчалась по коридору, пока багровый румянец у Билла не перебрался с шеи к пластырю на челюсти. Румянец я списала на деревенские манеры. А когда посмотрелась в зеркало в ванной, то обнаружила, что на мне тот самый халат, сквозь который видны соски. О-ля-ля.

Подойдет ли Биллу Хилари? По крайней мере, она могла бы сдирать с него пластырь. Уверена, ему очень хочется, чтобы это делал кто-нибудь вместо него. Уж я — то, как одинокий человек, знала, каково это — когда даже пластырь с тебя содрать некому.

Когда я появилась после душа, высушенная феном, одетая, надушенная, напомаженная и причесанная, Билл пялился на портрет Барта Симпсона,[6] таинственным образом появившийся на экране компьютера.

— Получается? — поинтересовалась я.

— Получается… — Билл похимичил еще немного, и на экране появился Элвис Костелло. — Может, что-нибудь еще хочешь посмотреть?

— Брэда Питта нагишом.

Господи, с ума можно сойти. Надо позвать Хилари и Джоди, пусть тоже развлекутся.

— Э-э… Не получится, — промямлил Билл. — То есть получится, конечно, но тебе придется отключиться, чтобы позвонить.

— Отключиться… — меня осенило. — А, от Интернета?

— Да. Смотри… Покажу тебе, как это делать самой, когда уйду. У меня сквош сегодня, — объяснил он.

— Да? А Хилари обожает сквош.

Действуй, Виктория, ты же можешь!

— А ты?

Рехнулся он, что ли? Вроде через этот старенький ситцевый халат видел достаточно, чтобы сообразить: спорт и я — понятия несовместимые. Да что там…

— Знаешь, Хилари бы с удовольствием поиграла.

— Пожалуйста, в любой момент.

С этим Билл и ушел. Чудной он какой-то. Уши слегка торчат, как у австралийских солдат на фотографиях сороковых годов. И очень вежливый. И чем больше я думаю об Умнике Билле, тем ярче представляю себе, как заверещит от восторга Хилари. Это должно произойти. Обязано.

Но когда я ей позвонила, особого энтузиазма подруга не выказала:

— Как говорят у нас в «Женском кружке», мужчины — вроде органов пищеварения: есть хочется, а почему — не знаем.

Я вскипела.

— А я-то думала, ты хочешь с ним познакомиться!

— Ну, не знаю, — протянула Хилари. — Я, кажется, к нему охладела.

— Да ты же с ним никогда и не встречалась!

— А вдруг он голубой? — возразила Хилари. — Знаешь, я это уже проходила.

— Ладно… Ко мне-то зайдешь?

— Да. Если не начнешь знакомить меня с Биллом.

— Не начну. И вообще, он уже ушел играть в сквош.

Когда я позвонила Джоди с Диди, голоса у них звучали так, словно они изрядно обкурились — держу пари, именно это они и сделали. Но устоять перед возможностью послать письмо Камилле Палья или слазить на страничку Эллен де Дженерес — такое было выше их сил.

— Приходите! — я была словно школьница, зазывающая подружек, чтобы похвалиться пополнением в своей коллекции кукол Барби.

— А можно? — спросила Джоди. Диди выхватила у нее трубку.

— Это подтолкнет наши исследования! — выкрикнула она возбужденно. — Это для нашего доко!

Джодино и Дидино «доко» — так называемое исследование — на самом деле представляет собой обычный клочок бумаги, но после бог знает скольких лет бесплодных усилий Джоди уже говорила о нем как о чем-то реальном. Какая-то белая колдунья в Байрон-Бэй научила ее: говори о чем-нибудь несуществующем так, как будто оно есть, — тогда оно и в самом деле появится. Что-то в этом духе.

Темы Джодиных и Дидиных исследований менялись со временем. Разве сотрутся из нашей с Хилари памяти «Женщины и их усы: историческая перспектива»! Или это были «Ступни моей бабушки»? Хотя суть не менялась. В исследованиях Джоди и Диди не было места мужчинам, но обязательно обсуждалась какая-нибудь часть женского тела. А теперь они мечтали снять фильм «Любовь и женский опыт». Я помогла им с заявкой: отпечатала после работы несметное число копий в нашей конторе. Наверное, мне следовало проявить побольше энтузиазма. Но ведь все равно Джодины исследования — вроде моих парней: сериальные фантазии.

— Ну так до скорого, цыпоньки, — сказала я.

— М-м… Ладно.

Обожаю называть их цыпоньками. Они от этого так психуют.

Когда все наконец были в сборе, мы сгрудились у компьютера. Со стороны мы, видимо, и в самом деле напоминали школьниц, охающих и ахающих над домиком Барби. Диди, которая разбиралась в микроволновках и компьютерах (любовница с техническим уклоном, как говорит Джоди), открыла почтовую программу.

— Это он все наладил?

— Что наладил? — не поняла я. — Ты о ком?

— Ну вот этот, — Диди кивнула на исписанный мелким почерком листок бумаги. — Парень сверху. Он и подключил компьютер к сети, и пароль установил, да и вообще все сделал. — Она хмыкнула. — Похоже, он к тебе неровно дышит.

— Он к компьютерам неровно дышит. Джоди объявила, что мой пароль — «локот-роксо».

— Запомнишь? — спросила она.

— Так его же все слышали. Нет, мне точно не запомнить.

— Можешь вытатуировать у себя на заднице, — посоветовала Джоди и уплыла на кухню — поискать что-нибудь съедобное, но не мясное.

Все просто обалдели, когда я сообщила, что уже два человека ждут от меня посланий.

— Во-первых, Билл, — перечисляла я. — У меня есть его адрес. Должна же все-таки я поблагодарить его. А потом еще этот парень с работы.

С Биллом все было очень просто. Я ему написала, что бесконечно признательна, что он такой умница и что за мной теперь ужин. Я не шутила.

Можно пригласить его, Хилари и еще кого-нибудь, кто не стал бы воротить нос от пластыря.

Но когда подошла очередь Лайма, выяснилось, что я понятия не имею, о чем ему можно написать. В конце концов, я же привыкла пользоваться компьютером, чтобы составлять слоганы для «Сухих завтраков», а не творить замысловатые любовные записки.

— Что еще за Лайм? — полюбопытствовала Хилари за вторым бокалом вина.

— Так, еще один кандидат.

Джоди с Диди, уловив, что разговор вот-вот свернет на такую скукоту, как мужики, подхватили бутылку и сбежали на кухню, где попытались изобразить вегетарианское ризотто из моих неполиткорректных продуктов.

— А как Лайм стал кандидатом? — допытывалась Хилари, покачивая бокалом. Я пожала плечами.

— Не знаю. Может, это просто из-за того, что Дэн ушел. Я вдруг поняла, что он мне нравится.

— И что ты ему хочешь написать?

— Н-ну… Не знаю, — призналась я. — Про «Сухие завтраки» что-нибудь.

Наконец я сочинила следующее:

От кого: shep@mpx.com.au

Кому: liam@ozemail.com.au

Тема: Послание

Дорогой Лайм, я настроила наконец свою электронную почту, и ты можешь гордиться тем, что стал вторым человеком, которому я отправила сообщение. Надеюсь, что оно дойдет. Увидимся на работе. Виктория.

Левая бровь Хилари уехала так высоко, что она уже смахивала не на себя, а на переодетого гомика.

— Н-ну-у… Весьма… ЗАНЯТНО.

— Заткнись, а? Я сама не знаю, что ему написать.

— Ну-ка, дай я напишу, — решительно сказала она.

— Нет!

Уступила я главным образом потому, что Хилари гораздо сильнее. И когда она закончила, я прочла вот что:

Откого: shep@mpx.com.au

Кому: liam@ozemail.com.au

Тема: Твои трусы

Дорогой Лайм, просто хотелось узнать, есть ли у тебя что-нибудь леопардовое. Мы тут проводим опрос. С любовью, Виктория Шепуорт.

— Грандиозно…

— Это поинтереснее «второго человека, которому я послала сообщение», — заметила Хилари. — Короче, прежнее я стираю.

— Валяй.

Все было бы вообще прекрасно, если бы таланты Хилари в области компьютера не оказались скуднее моих собственных, особенно после шардонне «Маргарет Ривер». А когда несколькими минутами позже мы пожирали вегетарианское ризотто, пришло следующее:

От кого: liam@ozemail.com.au

Кому: shep@mpx.com.au

Тема: Настоящие мужчины леопардового не носят

Дорогая Виктория, по счастью, я как раз пришел в красных боксерских трусах, чтобы скачать почту, и готов доказать тебе, что настоящие мужчины не носят ничего другого.

— Класс, — сквозь смех произнесла Хилари слегка заплетающимся языком, она уже успела уделать третий бокал.

Диди ничего не сказала и только подлила всем еще.

Джоди массировала мне плечи.

Потом я уронила себе на колени горячий баклажан и обматерила Хилари, суетящуюся вокруг меня с мокрым полотенцем.

— Только не теряй чувства юмора, — пьяным голосом сообщила Хилари баклажану.

— Какого хрена ты это написала? — заорала я на нее.

После чего схватила свой бокал, заперлась в ванной и всплакнула, вспоминая Дэна. Потом щедро намазала веки пурпурным карандашом, вышла… Остановилась… Вернулась обратно и зарыдала — теперь уже в голос. Даже смешно — в первый раз я поплакала как следует. В самый первый раз с тех пор, как Дэн меня бросил. Конечно, я часто утирала слезинку-другую, но такого захлебывающегося, грандиозного, душераздирающего воя, от которого по идее должно становиться легче, — такого еще не было.

Когда я вернулась в комнату, компания, уже прикончившая все съестное, на меня даже не обратила внимания: троица вовсю развлекалась, добравшись до сайта поклонниц «Спайс герлз».

— А знаете, это ведь мой компьютер.

— Извини, — отозвалась Хилари. Поскольку при этом она делала вид, будто жует ризотто, получилось что-то вроде «и-ни-ни». Она всегда извинялась крайне невнятно, даже когда в школьные годы взяла как-то без спросу мой блеск для губ и заразила меня герпесом.

— Просто у Лайма теперь обо мне превратное представление — только и всего.

— Да ты только посмотри, насколько быстрее дело пошло! — возмутилась Хилари.

— Вот именно.

Тут Диди надумала помассировать Джоди спину. Изрядно повозившись, она сумела извлечь из рюкзака мазь «Иланг-иланг» и принялась растирать плечи Джоди. Со стороны казалось, будто она поливает маслом крылышки цыпленка гриль. Вегетарианские фантазии, не иначе.

— А вы разве не собирались заглянуть на страничку Эллен де Дженерес? — безмятежно поинтересовалась Хилари, словно это было самое обычное дело — обсуждать Интернет с вдрызг пьяными и не в меру разошедшимися женщинами.

Джоди попыталась что-то ответить — но что может вежливо сказать человек, которого подружка как раз тычет носом в пол.

— Похоже, что нет, — заключила Хилари.

В «Женском кружке» у нее, может, все и ладится, но вот спокойно наблюдать за парочкой резвящихся лесбиянок ей явно не удавалось.

— Вик, взгляни сюда, — осторожно сказала она. — Страничка Тайных Воздыхателей. Если ты тайком по кому-то вздыхаешь, оставь сообщение на www.secret.piner.com.au и следи, как твои мечты сбудутся, — анонимно.

— Американцы! — в сердцах произнесла я.

— С чего ты взяла, что это американцы? — удивилась Хилари.

— Только они могли такой бред выдумать.

— Это австралийский сайт, дорогая.

— А-а… Ну, все равно.

— И почему бы нам не оставить записочку Лайму… — невинным голоском промурлыкала она и вновь принялась помахивать бокалом.

— Не дави на меня.

— Вик, не дергайся, ладно? Получит он от тебя письмо и поймет, что к тому сообщению приложил руку кто-то другой.

— Но он же все равно узнает!

— Что узнает? — осведомилась Хилари.

— Ну… Не знаю!

Мы заглянули еще на несколько страничек — свидетельства о высадках НЛО в торговых центрах и прочая мура. Потом забрались на страничку с анаграммами — Хилари сказала, что от нее тащатся все библиотекари в мире. Мы загрузили туда наши имена и в придачу имена Джоди, Саддама Хусейна и — я не удержалась — Дэна.

Результаты оказались занятные. Из моего имени получилась «шкура» — не иначе как последствия школьного герпеса. Из Дэниэла Хоукера сложился «уход», и я нашла это глубоко символичным, а Хилари со мной не согласилась. Из ее имени, Хилари Гроув, вообще вышло нечто гробовое. Это сразу поставило крест на теории, что анаграмма имени как-то связана с характером человека. Саддам Хусейн расшифровался, понятно, «ух, дам».

Когда мы вспомнили про Джоди и Диди, выяснилось, что они мирно заснули прямо на полу. Я представила себе, что произойдет, если сюда заявится Билл — проверить, все ли в порядке. Мне придется засунуть их в шкафчик для швабр или спрятать под кроватью — в общем, что-нибудь достойное сериала «Друзья».

— А можно я пошлю письмо Биллу? — спросила Хилари чуть позже, когда по идее я уже должна была ее простить.

— Нет, нельзя. Ты опасна. И вообще, я думала, что он вроде органа пищеварения.

Хилари не обратила внимания на мой выпад. Она сидела, устремив в пространство остекленевший взгляд, — вполне естественно для женщины, прикончившей полбутылки шардонне.

— Я бы просто написала: «Привет, я подруга Виктории, зовут меня Хилари, и я сижу вот за этим компьютером». Можно?

— Нет.

Тут мы по обыкновению ударились в раздумья, почему мы не «розовые» и не живем себе счастливо в мире и согласии, а спящие вповалку Диди и Джоди сопровождали это храпом, достойным четы бегемотов. Потом мы включили телевизор и нашли там только очередной кровавый фильм про войну, с Майклом Редгрейвом, и это никак не могло отвлечь меня от мыслей о Дэне или о неприличном послании Лайму.

— Хватит дергаться, — сказала Хилари во время очередной рекламной паузы.

— Тебе-то с ним не работать! — взорвалась я. — Тебе не являться туда в понедельник как ни в чем не бывало!

— А я бы не прочь. Красные боксерские трусы! М-м… Ты хоть понимаешь, что мужчин в таких трусах я только в каталоге видела?

Тут мы оседлали еще одного любимого конька — «Образ идеального мужчины». Мне всегда было интересно наблюдать, что изменилось в представлении Хилари с прошлого раза. Вот при последней игре, например, когда мы нализались несколько месяцев назад, — идеальный мужчина обладал даром беззвучно смеяться («Видишь, что он смеется, — и ничего не слышно! До чего сексуально»). Теперь вот наметился сдвиг:

— Лучше, если все-таки слышно, как он смеется. Так, совсем чуть-чуть.

— Да-а?

— Но я по-прежнему хочу очки, — изрекла Хилари. — Я настаиваю, чтобы у него были очки.

В разговоре об образе идеального мужчины есть неприятный момент: ждешь не дождешься, когда же заткнется собеседник, чтобы высказаться самой. Мы обе это знаем и обе тянем подольше — чтобы подруга помаялась.

— А еще я думаю о…

— Моя очередь! — восстала я.

— Да, верно.

Я долго вертела в руках бокал, заставляя Хилари ждать. И наконец выпалила:

— Он англичанин!

— А разве в прошлый раз не аргентинец был?

— Англичанин, — твердо сказала я. — Они вести себя умеют.

— А-а, вот ты куда клонишь! Этот их граф, брат Дианы. Помню, когда показывали похороны, всех тогда пробрало, все плакали, а ты смотрела и думала: «О-о, этот граф Спенсер…»

— НЕТ! Ничего подобного. И вообще — какой граф Спенсер, мы же на нем крест поставили после развода. Хотя я бы не прочь и…

— Так чем тебя родные австралийцы не устраивают? — осведомилась Хилари.

— Сама посуди. Знаешь ведь, что все дело в австралийских мужчинах. Ты вот австралийка, так? Ну скажи, у тебя хоть с кем-нибудь из них дело заладилось? Хоть с одним?

— Я просто не думаю, что все надо сваливать на национальность…

— Хилари, это ты говоришь? Это же ты, помнится, приехала из Италии с разговорами, как хороши ВСЕ эти мужественные итальянские парни. ВСЕ итальянцы такие сексуальные, ВСЕ итальянцы такие раскрепощенные и бла-бла-бла.

И тут ей крыть было нечем — все чистая правда.

— Ладно, — буркнула она. — Валяй дальше. Твой идеал, значит, англичанин.

— Да. Англичанин-путешественник.

— Бенни Хилл был англичанином, — заметила Хилари. — И наверняка путешествовал. Отчего бы тебе за него не выйти?

— Он умер, — напомнила я. — Так что не говори глупостей. К тому же у меня груди не такие большие, как у баб из его шоу.

Хилари залилась пьяным смехом, похожим на утиное кряканье. Не знаю, что ее так развеселило. Я вроде бы ничего особенно забавного не сказала.

— Знаешь, — произнесла она заплетающимся языком, — а ведь во всем мире женщины думают, что в их стране мужчины самые никудышные. Не только мы с тобой.

— Нет. Австралийцы самые бросовые.

— Это почему?

— У нас популяция самая маленькая, — изрекла я. — А значит, и выбор ограниченный.

— Ну, может быть.

Поскольку я опьянела меньше, у меня еще было что сказать.

— В конце концов, что мы имеем? Аборигены, парни из «Фути шоу», городские мальчики со стимулирующими презервативами… А преступники, а педофилы! А типы от «Бонди», которые в своих солнечных очках на мясных мух похожи! И еще всякие придурки, которые носят бейсболки задом наперед!

— Адвокатов не забудь, — вставила Хилари.

— Вот-вот, и адвокаты. И врачи!

— А мне нравятся городские мальчики со стимулирующими презервативами, — заметила Хилари.

— А мне — нет! — ощетинилась я. — Особенно если у них срок годности вышел.

— У мальчиков или у презервативов?

Я фыркнула, всем своим видом давая понять, что это самая дурацкая шутка, какую мне только приходилось слышать. И продолжила:

— И вообще мне плевать, если я замуж не выйду, пока мне не стукнет тридцать девять лет и одиннадцать месяцев. Мне никто не нужен!

Джоди неожиданно подняла голову с груди Диди, на которой она мирно посапывала последние полчаса.

— А по мне, так эти мальчики с презервативами поддерживают нас на плаву, — гнула свое Хилари. — Они под настроение уши прокалывают. И самую модную кислоту пробуют, а на холодильниках у них картинки с Вайноной Райдер.

— Моя подруга спала с одним таким, — встряла внезапно проснувшаяся Диди. — Ему к тому же сорок два года было. Представляете? СОРОК ДВА, честно!

— Вот что значит городское детство! — провозгласила я.

— А чем вам аборигены не нравятся? — поинтересовалась Диди, ни к кому конкретно не обращаясь. — Они такие милые.

— И за здорово живешь волосы под мышками в косички заплетут, — добавила Джоди.

— Боже, Джоди, кажется, пошутила, — восхитилась Хилари.

Потом наступило затишье.

Вообще-то все это было забавно.

За дверью раздался грохот — тут мы и очнулись.

— Вик, сюда кто-то ломится, — зевая, пробормотала Хилари.

Но когда я выглянула наружу, там никого не было — только Умник Билл взбирался вверх по лестнице.

— Извини! — прокричал он. — Я ракетку уронил!

— Все в порядке, — отозвалась я.

Честно говоря, еще не видела, чтобы кто-нибудь заливался краской так часто и по таким пустякам. На следующих Олимпийских играх Билл мог бы краснеть за Австралию.

Наконец я вытурила гостей. И начала настоящий вечер в одиночестве. Это было не так уж плохо. Прежде чем отправиться в постель, я подвела неутешительные итоги: а) из Дэниэла Хоукера получается «уход» или «хрен»; б) ни одна сука не вымыла за собой посуду; в) завтра меня ждет похмелье; г) я твердо себе внушила, что австралийские мужчины — последнее дерьмо; д) Лайм теперь думает, что я очень даже не прочь. Я пока еще ничего не решила, но вполне возможно, так оно и есть.

Глава пятая

Похмелье дало о себе знать в пять утра, да так, что я даже не сумела отвернуть кран. Пришлось пить из чайника, и кончилось это тем, что я порезала губу о пластмассовый носик.

Перевалило за полдень; в четвертом часу я стала дозревать до сандвича с яичницей и беконом. Кайли давно уже твердила: «Ну давай, съешь хоть один», а я все отвечала: «Не, не могу».

Лайм, слава богу, не появлялся. В компании «Сухие завтраки» грянули перемены — если верить Кайли, а она обычно первой узнает такие вещи. Похоже, там решили взять другой оттенок коричневого — видимо, он еще больше напоминал пластмассовую блевотину, которую подростки покупают в магазинах приколов. По-моему, если они это действительно сделают, то продадут на тысячу пакетиков больше. Но разве здесь кто-нибудь поинтересуется моим мнением.

Когда наконец приняли мой буклет для банка («Приходите в наш банк — и вам будет так же уютно, как дома у камина в ненастный зимний вечер» — у-у-у!), я ослабила поводья. И проверив через рабочий компьютер электронную почту у себя дома (хитроумная затея Билла), нашла вот что:

От кого: liam@ozemail.com.au

Кому: shep@mpx.com.au

Тема: Если ты ничем не занята

Привет, Виктория. Если ты ничем не занята в пятницу вечером, то я как раз играю в группе «Вести от спонсоров» (сокращенно «ВОС»). Может, ты о нас уже слышала, а может, и нет. Вообще, те, кто слышал нашу музыку, стараются забыть поскорее. Только не говори, что собиралась вымыть голову. Нам нужно собрать как можно больше народу. Лайм. Если я тебя заинтересовал, начало в восемь вечера в «Кроу».

— Я тоже иду, — надменно проронила Кайли.

— Что он там делает, в этой группе?

— Клавишник, — объяснила она. — У меня уже был в Брисбене приятель-клавишник.

Куда это мы клоним — «уже был»?

— Ты кого-нибудь возьмешь с собой? — не отставала Кайли.

— Н-ну, посмотрим…

— А о Дэне что-нибудь слышно? — она спросила об этом в девяносто девятый раз — и без малейшей необходимости.

— Нет. Тут и говорить не о чем.

Все снова упиралось в проблему Внезапного Одиночества. Вот, пожалуйста: кого мне прикажете захватить с собой в пятницу вечером в «Кроу», чтобы не выглядеть бедной родственницей?

Наш общий мобильник, лежавший на крышке ксерокса, манил и притягивал.

— Сейчас вернусь, — сказала я Кайли.

Но когда я спряталась с мобильником в конторской кухне (господи, сдерут ли, наконец, с холодильника наклейку «Кто ворует мой клубничный йогурт?!»), Хилари, как выяснилось, уже собралась с кем-то в кино. Позвонила Джоди, она сказала, что у них с Диди намечен грандиозный обед. Опускаясь все ниже по списку — даже до Хелены Четтл дошла, а она вечно никуда не может выбраться, потому что нянчится с беби по имени Ольга, — я наконец наткнулась на свою мамочку. Единственный неиспробованный вариант во всей записной книжке. Сколь ни прискорбно, вот до чего я докатилась.

Оставалось одно: умолять и канючить.

— Хилари, ну пожалуйста, — ныла я. — Я не могу пойти одна, я же буду выглядеть как какая-то фанатка.

— Ну так не ходи!

— Но мне же делать нечего в пятницу вечером!

— А Джоди с Диди? — осенило ее.

— У них обед. Благотворительный, для пакистанских женщин. Сотня долларов за билет.

Наконец Хилари сдалась. Есть у нее такая черта — в конце концов она всегда идет навстречу. Несмотря на двухмесячные курсы «Как отстаивать свои интересы», на которые она ходила в прошлом году и обнаружила там одних женщин («Вот это номер — ни одного парня»), она так и не могла устоять, если взывали к ее преданности.

И вот мы вдвоем сидели у меня и готовились к вечеру, чтобы приобщиться к высокому искусству и посмотреть, как Лайм выставляет себя полным кретином. Хилари явилась в черном платье, плотных черных колготках и черных туфлях. А я была в черных брюках, черной кожаной куртке и в черных ботинках. И пока я приканчивала на кухне бокал вина, Хилари улизнула в ванную и разбрызгала на себя мою «Этерните». Так что теперь мы и выглядели, и благоухали одинаково.

— Все, я переодеваюсь.

— Да ну, пустяки, — отмахнулась Хилари.

— Но мы смотримся как пара проституток!

Когда мы добрались до места (джинсы, голубая футболка, черная кожаная куртка, порез на губе закрашен помадой), то обнаружили здоровенную псину на тонком поводке, болтающуюся прямо перед женским туалетом.

— Вот это класс, — сказала Хилари, по-педерастски вскинув бровь. — Что-то меня назад потянуло.

— Ты когда в последний раз была на рок-концерте?

— В 1885-м.

Я попросила Хилари определить, сколько лет Лайму, когда он появится на сцене, — а то вдруг он окажется одним из тех городских мальчиков со стимулирующими презервативами.

Кайли и бухгалтерша с бусами-маргаритками уже были здесь. Обе облачились в сверхкороткие юбочки-килты и сапоги до колен, и обе делали вид, будто не заметили меня. Это же не стильно — махать рукой коллеге по работе. Но когда они убедились, что никого больше здесь не знают, то все-таки подошли.

— Да, между прочим, — сказала Кайли. — Я тут Дэна видела.

— Расплющенного на мостовой? — спросила верная Хилари.

— Он был не один. И они обедали. Ой, начинается. Вики, я тебе потом расскажу.

Огни стали гаснуть, зазвучали гитарные струны — и Кайли удалилась, крикнув через плечо:

— Не переживай!

— Ублюдок! — вырвалось у меня.

Одно из достоинств сигаретного дыма заключается в том, что невозможно плакать и затягиваться одновременно.

Я не могла поверить. Не могла. И в то же время понимала, что для Дэна это было совсем просто. Пара стаканов после работы, она — адвокат из другой команды… Вот и все дела.

Хилари подтолкнула меня локтем и прокричала в ухо:

— Это еще ни о чем не говорит!

Но я — то знала, о чем такое говорит, вот в чем проблема. У Дэна не бывает платонических отношений с женщинами. Он на них просто не способен.

— Мне надо идти! — прокричала я в ответ. — Побудь здесь!

Все равно Лайма почти не было видно: мастер по свету оказался из тех придурков, которые считают, что смотреть стоит только на солиста и ударника, и обливал их то розовым светом, то багровым, а всех прочих так и оставил в темноте. И сам этот «ВОС» оказался тихим кошмаром. Они просто переработали в металлическом стиле мелодии из старых рекламных роликов, надеясь, видимо, что зрители оценят иронию и будут рыдать от смеха и хлопать себя по бедрам. А я вот не оценила. Даже чувствуя себя прекрасно, чего сейчас и в помине не было, я вряд ли смогла бы полюбить «ВОС».

Пробравшись к бару, я высмотрела Кайли прямо возле сцены. Где же еще.

Я подхватила ее за локоть и заорала ей в ухо, перекрывая песенку про желе:

— Где ты его видела?

— Потом расскажу! — крикнула Кайли в ответ.

И снова развернулась к сцене.

Так, Дэн, да? Вспомнилось, как его называл один из этих его приятелей-онанистов. «Мужик Дэн». Вот что я в нем ненавидела — то, как он притворялся эдаким мальчишкой, но на самом деле совсем таким не был. Я догадывалась — и наверняка была права, — что он пришел вовсе не с адвокатшей. Нет, с одной из этих мутноглазых девиц. Они все носят маленькие розовые или голубые джемпера из ангоры. И никогда нельзя сказать точно, кто и с кем куда отправится. Но они вечно там. С парнями. В пабе. Ошиваются вокруг.

Вот и та псина тоже продолжала сшиваться возле туалетов. Над зеркалами там развесили дешевые флуоресцентные лампы, и видок у меня был дерьмовый. Хуже, чем в зеркале в самолетном туалете. Волосы какие-то чересчур рыжие, а пряди над ушами слишком короткие. Я же на восемьдесят выглядела, а не на тридцать! И тут я неожиданно поняла, что не могу больше плакать. Не осталось сил.

И поплелась я домой, купив по дороге порцию мороженого, а дома поставила кассету «Когда Гарри встретил Салли». Да, знаю. И смотрела я фильм, и плакала, и ела.

Когда Хилари позвонила в полночь из автомата, чтобы проверить, жива ли я, я сообщила ей, что да, жива и ложусь спать.

Но это оказалось самое худшее, до чего можно было додуматься. Только представьте себе. Лечь спать на кровать, где я занималась сексом с мужчиной, который сейчас занимается сексом с другой! Что из этого могло получиться? И почему я раньше об этом не подумала.

И пока я крутилась и вертелась, до меня дошло: убивает меня совсем не секс. Убивает меня близость. Я не сомневалась, что Дэн выполнил свою обычную программу — страницы 200–205 из книги «Радости секса», — наслаждаясь играми с другим телом. Будем честны — с более привлекательным телом. У любой женщины до или после тело неизменно привлекательнее. Факт.

Но это же просто порнуха. Дешевое видео. На такое способен каждый идиот — и как раз это больше всего меня и мучило. И особенно мешали заснуть поцелуи (если не считать того, что я лежала на самом непригодном для сна предмете). И еще шуточки. Поцелуи и шуточки — это было только наше с Дэном, и одной только мысли о том, что все это он проделывает с девчонкой в свитере из ангоры, оказалось достаточно, чтобы сон пошел ко всем чертям.

В два часа я сдалась, вылезла из постели, приготовила чашку чая и стала метаться по квартире в пижаме. Я не хотела ни умываться, ни читать истории про целлюлит в дамских журналах, ни заново смотреть «Когда Гарри встретил Салли».

Так что я включила компьютер. И это было чудесно. Вместе со мной бодрствовал весь мир. Какие-то деляги из Америки набросали мне целый ящик посланий типа: «ЗАРАБОТАТЬ УЙМУ ДОЛЛАРОВ? СПРОСИ МЕНЯ, КАК». Немного побродив в Сети, я нашла рецепты пирожков, заявки для «Оазиса одиноких» и грязный треп о Дэвиде Духовны.

Вдруг компьютер смешно зашуршал — кто-то прислал мне письмо. Слава тебе господи — даже если это еще один шустрила из Америки. Но нет. Это оказался Лайм.

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: liam@ozemail.com.au

Тема: Как ты там?

Привет, Виктория. Жаль, что ты не осталась. Знаю, какой из меня клавишник, ко все-таки… Впрочем, пустяки. Увидимся. Лайм.

А несколькими минутами позже, когда я снова зарылась в подушку, произошло нечто странное. Закрыв глаза, я увидела перед собой лицо Лайма. И это было очень хорошо. Может, и неправильно. Но очень, очень хорошо.

Глава шестая

Я дождалась, когда часы показали 7.30 утра, и позвонила Кайли. В глубине души я находила унизительным ловить каждое слово двадцатидвухлетней девчонки в мини-юбке — но должна же я была все узнать!

— Она была такая высокая, — рассказывала Кайли. — Даже немного выше твоей подруги, как ее, Хилари. Они сидели у окна в пиццерии. Довольно хорошенькая. Хотя, конечно, не такая, как ты.

Это я пропустила мимо ушей. Обычная квинслендская школьная болтовня.

— Где?

— На Оксфорд-стрит.

Черт, как раз возле его работы.

— И на что это было похоже?

— Похоже… Ну, ты знаешь.

— Как будто у них все заладилось?

— Ну да… У нее татуировка на руке, — вспомнила Кайли.

Ох нет. Татуированная Адвокатиха — только не это.

— Что за татуировка?

— Роза… Или что-то такое.

Это она, Татуированная Адвокатиха! Она уже несколько лет работала с Дэном. Напяливала короткие хлопчатобумажные шортики на юридические барбекю и рассказывала всем и каждому, что предпочитает защищать байкеров и наркоманов: они, видите ли, настоящие люди. Каждый раз, как нас знакомили, она через пять минут меня забывала. Может, я не была настоящим человеком, не знаю. И вот теперь Татуированная Адвокатиха спит с Дэном! Или, по крайней мере, обедает с ним, а это означает, что секс не за горами. С Дэном всегда так. Никакой выдержки.

Вот так я ему и позвонила. Просто поразительно: набрать телефонный номер — самое легкое упражнение для пальцев, а сердце колотится так, словно ты на учениях в армии. Но мне требовался контакт. Я должна была его услышать.

Как заведено, внутри все точно оборвалось, когда он снял трубку, — и завязался один из тех невыносимо скучных, нудных разговоров, на которые способны только свежерасставшиеся люди. Уйма новостей (я подключилась к Интернету, и я на концерт ходила — а мы в прошлую субботу матч выиграли), и ни слова о том, что действительно хотелось узнать: о том, как ты сходишь с ума без меня, о том, что ты вот-вот поймешь, как необходимо нам сейчас же обвенчаться, — и т. д. и т. п.

И еще мне безумно хотелось узнать все о Татуированной Адвокатихе, просто жизненно необходимо было узнать! Но спросить я не могла. И не спросила — такие вопросы в подобных разговорах не затрагивают. И когда он повесил трубку, на меня нахлынуло такое ощущение пустоты, что привело это к новому потоку слез. Потом я умылась, наложила на лицо грим, накрасила глаза, посмотрелась в зеркало — и снова расплакалась. Оранжевые глаза мне были обеспечены. Выглядела я как ведьма.

И тут я сделала то, чего не делала никогда прежде. Нашла журнал и позвонила экстрасенсу. За три доллара девяносто пять центов в минуту. На объявлении красовалась особа с плохо нарисованными бровями, в свободном серебристом платье и с серебряным ожерельем. Кто ее разберет, может, она и сексом по телефону занимается. Уж не безумная ли это неделя? У меня начинались Безумные Недели Хилари!

Собственно, поэтому я и взялась за телефон. Хотела Хилари узнать о своем библиотекаре — ей там все и рассказали. И я хочу знать о Дэне, хочу, чтобы мне рассказали о нем. Уму непостижимо — я даже, похоже, согласна была услышать самое худшее.

Когда я называла по телефону номер своей кредитной карточки, голова у меня шла кругом. В результате надиктовала лишнюю пятерку; начала заново — и сбилась на девятке. Дохлый номер.

— Сегодня мы представим вас Каре. Это одна из лучших ясновидящих, работающих в «Хрустальных контактах». Сейчас она подготовится и будет с вами. Пожалуйста, оставайтесь на линии, Виктория.

И я осталась, хотя и думала, что еще не поздно бросить трубку. Только ведь они знают номер моей кредитной карточки, и вообще они там умеют читать мысли — мало ли какие грядут неприятности, если я повешу трубку. И тут Кара (и почему я должна доверять свою жизнь кому-то по имени Кара?) появилась.

— Привет, Виктория. Я не гадалка на картах Таро, но ясновидящая. Мы не станем заглядывать в карты, я просто хочу, чтобы ты расслабилась и сосредоточилась, дыши глубоко, так, хорошо, а теперь мы почитаем твою судьбу. Пожалуйста, сконцентрируйся.

И я сконцентрировалась — насколько это возможно, если по лицу размазан грим пополам со слезами.

— Мне кажется, ты несколько расстроена. Ты ведь расстроена?

— Да…

(Охрипшим голосом.)

— Знаешь, Виктория, если заглянуть на пять лет вперед, то все выглядит несколько иначе. И, знаешь, для него это еще не окончательный вариант, так говорит мой дух-проводник.

— Для Дэна?

— Гм, интересно — мой дух-проводник говорит, что его зовут Дон. Ну что же, Дэн так Дэн. Он ведь здоровый парень, и ему нужно как-то отвлечься от работы, верно?

— Он играет в футбол.

— Там он и потерял зуб, да? Что?

— Нет.

И тут я вспомнила. Дэн сломал коренной зуб как-то в университете, когда неудачно уводил мяч. Еще много лет тому назад ему поставили коронку.

— Ладно, но я прошу тебя сосредоточиться на другом. У него впереди еще очень и очень много романов. То, что у него сейчас, — не окончательный выбор.

— Значит, они вместе!

— Та, с которой он сейчас, — не окончательный его выбор, — повторила она так, будто читала объявление на вокзале.

— А про нее вы видите что-нибудь? — вырвалось у меня.

— Это не просто подружка. Это страсть — но она быстро угаснет.

— А еще что-нибудь?

— На руке у нее роза… Виктория, я хочу, чтобы ты помнила: у судьбы немало припасено для нас, и жизнь — это то, что порой случается, когда мы строим совсем другие планы.

Вот дерьмо. Он не вернется.

— Увлечение компьютером, так? Это может оказаться важно.

— У меня есть компьютер!

— Не упускай этот шанс, Виктория. Ты хотела бы продолжать этот разговор, дорогая?

Я всегда могу взять деньги, что отложены на аренду квартиры и хранятся в чайнике.

— Ага.

— Может, тебе стоит записывать — многие так делают. Просто чтобы не забыть. У тебя такая красивая ручка с нарциссом на кончике, почему бы тебе ею не воспользоваться?

О господи! Ручка, которую я купила в прошлом году на День нарциссов. Я от души надеялась, что Кара не видит косметики, размазанной по всей моей физиономии.

— У меня есть ручка с нарциссом.

— Да, дорогая, я знаю, что есть. Тебя удивляет, что я вижу такие вещи, верно? Ну что же, теперь, когда мы все записываем, я могу сказать тебе, что в следующие полгода компьютер станет твоим другом. Я достаточно медленно говорю?

— Да…

— Но он не для работы. Я вижу, как при помощи компьютера ты встречаешь новых людей — и очень хороших людей.

Я выводила: компьютер — не работа — хорошие люди.

— Кое-кто мне как раз пишет по электронной почте.

— Да?

— Присылает письма через компьютер.

— О, это очень интересно.

— Разве?

— Да-а. Потому что проводник подсказывает мне: своего избранника ты встретишь именно благодаря электронным письмам.

— Моего избранника?

— Да, у всех нас есть избранник, и мы встречаем его, когда готовы к этой встрече.

— А Дэн не был моим избранником? — спросила я упавшим голосом.

— Он был одним из тех, кого я называю случайным попутчиком, — возвестила Кара, как будто снова делала объявление на вокзале. — Но я говорю о твоем истинном избраннике, Виктория. И ему еще только предстоит появиться.

Она умолкла и откашлялась — немного не спиритуалистично.

— Ты бы хотела продолжать разговор, милая?

— А сколько там накапало? — спросила я.

— Сейчас переключу.

Механический голос уведомил меня, что «стоимость этого звонка составила сорок долларов и тридцать центов». Тайничок в чайнике придется опустошать всерьез. Но теперь я, кажется, узнала все, что хотела. А если и нет — все равно так спокойно мне не было уже давно. Я даже управилась и с тональным кремом, и с подводкой для глаз, и в почти пустом поезде отправилась на работу.

— Я тут всем сказала, что ты кашляешь кровью, — сочувственно произнесла Кайли, когда я ввалилась в контору почти перед самым ланчем.

— Спасибо.

— Извини за вчерашний вечер. Я не думала, что ты так расстроишься.

— А я уж решила, что у тебя степень по психологии.

Прямо видно было, как это тикает, тикает у нее в мозгу — где-то над сережками — и наконец доходит.

— Извини… Мне очень жаль, Вики.

Степени по психологии у Кайли и в самом деле нет. В ее дипломе по информатике говорится что-то о людских ресурсах. Поэтому ее, наверное, и наняли писать про «Сухие завтраки».

— Кажется, ты нравишься Лайму, — сказала она, видимо, в порядке компенсации.

— С чего ты взяла?

«Своего избранника ты встретишь благодаря электронным письмам».

— Он был такой обиженный, когда я сказала ему, что ты ушла.

Так Лайм обиделся? Вот это интересно. Даже больше, чем интересно. И еще он послал мне письмо. И значит, когда эти глаза, эти темные-темные глаза были устремлены в пространство, он думал обо мне. Думал обо мне! А я встречу своего избранника благодаря компьютеру. А мысли Лайма заняты мной.

Забавно, как порой бывает достаточно одного толчка. Примерно так получилось и с Энтони Андерсоном. Он вечно болтался где-то поблизости, оказывался в компании приятелей чьих-то приятелей, и вот однажды вечером, слегка выпив, сказал мне, что я напоминаю ему Скарлетт О'Хара. После этого я впервые в жизни посмотрела «Унесенных ветром», посмотрела очень внимательно, то и дело заново прокручивая те сцены, где Вивьен Ли выглядит особенно сексуально, и надеялась, что именно этот эпизод или вот этот напомнил Энтони обо мне.

Когда я снова встретила его, то заметила вещи, на которые прежде не обращала внимания. Он умел рассмешить всех вокруг, его любили приятели-дайвингисты, и он забавно откидывал обеими руками волосы назад, когда хотел на чем-то сосредоточиться. И всего несколько вечеринок спустя мы с ним оказались на ковре прямо возле его кислородных баллонов.

С Леоном Мерсером получилось несколько иначе. Целую вечность он в упор меня не замечал — может, потому, что я в то время одевалась как было принято в пригороде, а он носил армейское обмундирование и крутые футболки. А потом как-то вечером я смеялась над его остротами и придвинулась поближе, чтобы он прикурил от моей сигареты, — и это оказалось толчком для него.

Но мне совсем не хотелось бы, чтобы примерно так же вышло и с Лаймом. Не хочу влюбиться только потому, что это удобно, а Кара считает его избранником. У меня вечно все получается не так. А я хочу, чтобы все удалось. Рисковать больше не собираюсь.

Потом я заметила, как он пробирается по залу, и поняла, что у меня едет крыша. Я все еще любила Дэна и всегда буду любить, пусть даже Кара права и все действительно кончено. Я так любила Дэна, что, появись сейчас сам дьявол и скажи, что одного из нас надо бросить в жерло вулкана, я вызвалась бы первой. Словом, я любила Дэна так, что помешать этому не могла даже вся моя ненависть к нему. Но Лайм… Что-то здесь было. Пока что-то совсем неуловимое, но я буду беречь это. Если хотите, это что-то вроде прогулок с Фисташкой. И это, конечно, лучше, чем боль. И лучше, чем Армия сорокалетних разведенцев.

А Лайм в своем замшевом пиджаке выглядел так сногсшибательно, что каждая женщина кивала ему, как маргаритка из-за своей перегородки, когда он проходил мимо. Он приближался к нам. Он улыбался. И прошел мимо, помахивая своей папкой и даже не взглянув мне в глаза.

— Привет, Виктория и Кайли. Пока, Виктория и Кайли.

Что?

Кайли подпрыгнула и высунула голову из-за своего экрана. Рот у нее был открыт, а на лице написано: «Вы это видели?!»

А он действительно ушел — вот так.

— Это потому, что ты его прокатила! — прошипела Кайли.

— Это было не свидание.

— Надо было остаться. Он же был великолепен! Весь «ВОС» был великолепен! Они так мило играли эти песенки…

— Не скажи ты мне о Дэне…

— Я должна была это сказать, — возмутилась она. — Ведь никто другой не сказал бы.

— Да уж, за пять минут до концерта.

— Ну и ладно, я умолкаю. И когда я снова задумалась о Дэне и Татуированной Адвокатихе, кое-что всплыло у меня в памяти. Одно словечко, которое Дэн говорил, просто чтобы меня подразнить, — вот что мне вспомнилось. Перчик. Появляется в телевизоре какая-нибудь шлюха, и он говорит: «А она ведь перчик, да, Виктория?» Я тут же делаю вид, будто сейчас кину в него подушку, хватаюсь за пульт или еще что-нибудь такое. Это была старая, только нам двоим понятная забава. А вот теперь мне плохо стало при одном воспоминании об этом слове. Дэн однажды назвал так во время ланча адвокатиху, назвал при мне и вообще при всех! Некоторые смеялись. Я — нет.

Надо было делать что-нибудь, чтобы не позвонить Каре снова, и все остальное время я разрывалась между здравым смыслом (она же сказала, что найдешь ты своего избранника, — так что еще тебе нужно?) и психозом Безумной Недели в стиле Хилари.

В конце концов я стащила мобильник и позвонила Хилари с автостоянки.

Она сидела в детской библиотеке.

— Я очень занята! — прокричала она, пытаясь переорать целую толпу детворы.

— Извини.

— Да нет, говори, что стряслось. Просто тут кого-то вырвало на игрушку, а она не виниловая, а бархатная. Ладно, что случилось?

— Я позвонила экстрасенсу, — сообщила я.

— Ой нет, Виктория, ты же и так все знаешь!

— Мне ничего не оставалось.

— А кто это был? — спросила Хилари.

— Кара.

— Не слышала о такой.

— Она сказала, что все правда. Дэн с другой женщиной. То есть совсем с ней. Не просто с ней. Ну, ты понимаешь.

— Да, понимаю. Нет, Джейсон и Дэвид, я разговариваю! Извини. Нет, это просто ужасно. Он что, не тех грибов наелся и тронулся? Может, тебе стоит ему позвонить?

— Нет! — вырвалось у меня. — И я знаю, кто она, эта другая!

— О-о… Кто?

— Татуированная Адвокатиха. Помнишь, я тебе о ней рассказывала? Она была на том барбекю, куда мы все отправились. У нее на руке вытатуирована роза. И она все время наклонялась в своих шортиках.

— Ой нет.

— Кара сказала, что Дэн ее бросит и следующие пять лет будет встречаться еще с уймой народу.

— А потом вы снова сойдетесь?

— Нет, — мрачно сказала я.

— А она уверена? Ой, да что я говорю, эти экстрасенсы всегда уверены.

— Но я кого-то встречу. Избранника. Найду его в Интернете.

— Джейсон, будь добр, вынеси корзину. Не надо мне показывать, что такое неприличное нарисовали в этой книжке, Дэвид, просто отнеси ее мистеру Мерфи — пусть он сотрет. Нет, мне это неинтересно, я такое уже видела, и это совершенно обыкновенная часть тела. Извини, Вик… — она вернулась в нормальное состояние. — А что она имела в виду — в Интернете? О-о, только не мистер Боксерские Трусы!

— Вполне может быть.

— Это же просто фантастика!

— Только он со мной не разговаривает.

— Эго! У всех музыкантов пунктики с эго.

— Он не музыкант, он только считает себя музыкантом. Недавно прошел мимо. По-моему, он меня ненавидит.

— А ты напиши ему письмо, — предложила Хилари.

— Не могу.

— Послушай, Виктория! — взорвалась Хилари. — Если не будешь звонить Дэну, не будешь писать Лайму, как же, по-твоему, у тебя хоть что-нибудь наладится? Слушай, мне пора, мы тут делаем танк. Просто окажи мне любезность, ладно? Позвони Дэну и убедись, действительно ли права эта Кара. И не звони больше экстрасенсам. Я на них разорилась.

Бредя к своему закутку, я спрашивала себя: может, Хилари и права. Не могу же я всю жизнь терзаться из-за сплетен двадцатидвухлетней соплячки с мохнатым зверьем на перегородке и из-за сомнительных сведений от ясновидящей Кары. Словом, довольно. Я взрослая. Мне тридцать, и с проблемами я справлюсь сама. И мне нужно знать, как обстоят дела.

И я позвонила Дэну на работу. Большая ошибка. Колоссальная ошибка.

— У меня люди.

— Просто скажи мне только одно, я должна знать правду.

— Да.

— Да? Ты с кем-то встречаешься?

— Да.

Вот и узнала.

— Адвокатша?

— Да, — бросил Дэн. — Я тебе потом позвоню.

— С татуировкой?

— Слушай, можно потом?

Значит, там кто-то по делу, и он меня будет проклинать до конца года.

Тело-перчик, секс-перчик, может, и нос тоже перчик, и ужимки. И оттого что я кое-что знаю (спасибо тебе, Кара), а адвокатиха — нет, мне нисколько не легче. Это та ярость, от которой буквально трясет. Адвокатов можно скрещивать или они спариваются только между собой? Они еще хуже, чем золотистые ретриверы.

Глава седьмая

У меня была пара выходных на то, чтобы прийти в себя после истории с экстрасенсом и татуированной юристкой; после этого нас созвали на особое мероприятие. Наконец-то прибыли наши пакетики с «Сухими завтраками», и участников наступления по всем фронтам пригласили в местный парк — раздавать этот корм.

Ненавижу развлечения на свежем воздухе. Однажды устроили перетягивание каната — чтобы мы могли собраться все вместе, понимаете? В результате все запутались в веревках. А на прошлое Рождество отправились лазать по горам, и Кайли чуть не угробила меня, отпустив не тот конец троса.

Лайма не было, да я и не рассчитывала его там увидеть. Он не ответил ни на одно мое послание после того кошмарного вечера в «Кроу», и вообще, если верить девчонке-бухгалтерше, он сейчас работал над каким-то каталогом в Перте. Да он, наверное, просто плюнул на нас — и в первую очередь на меня.

И вот мы прикатили в парк, захватив, как заведено, ящик пива и дешевое шампанское, и целые сумки чипсов со вкусом сыра — понятное дело, продукт все той же компании «Сухие завтраки».

Бобби, наша американская руководительница проекта, отозвала меня в сторонку для разговора с глазу на глаз.

— Эй, Вики!

Она кинула мне пакетик — выглядел он именно так, как я и ожидала: пластмассовая блевотина из магазина приколов. Пакетик я не поймала. И пока возилась в кустах, разыскивая сухой корм, Бобби меня и отловила.

— Мы все очень довольны твоей работой, Вики.

— Спасибо.

— Присядем на минутку, — предложила она.

Невыносимо. Деловая встреча под видом забав с хлопьями. Такого дерьма хватает в рекламном бизнесе. Это, видите ли, называется «налаживать контакты в непринужденной обстановке».

— Ты знаешь, что они собираются предложить нам поработать и с другой продукцией? — спросила Бобби.

Я кивнула. Работа у нас такая — кивать головой.

— Правда, на этот раз кое-что поинтересней — «Худей с улыбкой».

О-о, только не «Худей с улыбкой»! Ну что за дерьмо эта Бобби хочет свалить на меня?

— Им очень понравилось, что ты проделала с хлопьями, и теперь вот — «Худей с улыбкой». Ну как? И Деннис охотно поработает с живыми людьми.

— Деннис?

— Ты его знаешь. Вон там.

Я посмотрела, куда она указывала: под деревом на одеяле восседало нечто среднее между Паваротти и очкастым уродом из «Соседей».

— А под живыми людьми подразумеваются, конечно же, толстяки?

Бобби залилась смехом. Смехом, типичным для женщины, которая визжит от восторга при виде рекламы туалетной бумаги со щенятами. Собственно, она такой и была.

— У нас есть несколько замечательных «живых» людей, — сказала она. — Раньше они были тяжеловаты, а теперь ощутимо сбросили вес. И это благодаря «Худей с улыбкой».

— Что-то вроде «До и после»?

Бобби кивнула.

— Да, именно. И хорошо бы нам сделать небольшую историю про каждого человека. Пойдем, я тебе все покажу.

И мы отправились «на разговор», как выразилась Бобби, ко всемогущему Деннису — маркетинговому директору «Сухих завтраков», чипсов «Куд-кудах» и — куда от этого денешься — корма «Худей с улыбкой». Если Деннис так обозвал свои продукты, хотелось бы мне знать, как он окрестил собственных детей. Но не стоит спорить с фирмой, которая выдает за год десять триллионов единиц товара.

Деннис оказался обладателем объемистого брюшка, голубого костюма, безвкусного галстука, мобильника, сверкающей машины и изрядной доли апломба. Ему было явно не по себе на этой подстилке — то ли дело ресторан. И еще неуютнее он себя чувствовал, изображая непринужденную болтовню с четырьмя женщинами. Я глазам своим не верила: все они, как одна, лакомились из банок «Худей с улыбкой»!

— Вики, вот милые люди, о которых я тебе рассказывала, — возвестила Бобби. — Это Марджи, Робин, Надя и Дебби.

— Можешь называть меня Дебора или Дебби, я не против, — сказала Дебора-Дебби.

— Денниса ты, конечно же, знаешь, — добавила Бобби.

Обе мы прекрасно понимали, что мне не отличить его от бензозаправщика, но я знала, что нас наверняка уже знакомили, и потом, ему понравились мои слоганы для хлопьев. Так что я улыбнулась и протянула Деннису правую руку, и он, отложив мобильник, пожал ее — без тени улыбки.

Тут Бобби удалилась, кромсая траву каблуками-шпильками. И по сути бросила меня на произвол судьбы.

— Что нам нужно, Вики, так это человеческий фактор, — изрек Деннис. — Бобби, наверное, тебе уже объяснила. Вот у Марджи есть своя история, и у Нади есть, и у Дебби тоже история.

Дебби-Дебора вся засветилась.

— А у Робин — целая сказка, — закончил Деннис.

— «Худей с улыбкой» спасло мою личную жизнь, — объявила Марджи. Ей, видно, кто-то сказал, что ее покажут по телевизору, и теперь она репетировала.

— У меня был двадцать второй размер, но меньше чем через полгода стал четырнадцатый, — произнесла Надя; рот у нее был набит домашним сыром.

— И у меня, — подхватила Робин. — А жених говорит, что теперь он на других женщин и смотреть не хочет.

И вот что я должна сказать: хотя у меня позади уже три пластмассовых стаканчика шампанского и игра в пакетики с Бобби, тут меня пробрало. Наш разговор был покруче банковских реклам со счастливыми парочками. Мы говорили о том, что клубничный джем «Худей с улыбкой» помог встретить своего мужчину. И от одной этой мысли мне захотелось вскарабкаться на дерево.

— Я тут слышал, Вики, что вы из одиноких, — сказал Деннис.

— Вообще-то… Нет.

Это еще что! Какое его собачье дело?

— А, значит, меня неправильно информировали.

Во всем агентстве есть хоть одна живая душа, которая не в курсе моей личной жизни?

— Как бы то ни было, Вики, вот реальные любовные истории, — продолжал Деннис. — Нам стоило немалых трудов найти этих леди.

В идеальном мире наверняка сейчас появились бы Джоди с Диди — во главе целой банды вооруженных цепями женщин, с громадными питбулями на поводках. Но, увы, здесь только я, Марджи в сандалиях и легком цветастом платье, Надя в пестром свитере и еще Робин с Дебби-Дебо-рой, наворачивающие клубничный джем «Худей с улыбкой».

— Итак, Марджи, — собралась я с духом, — вы говорите, что «Худей с улыбкой» спасло вашу личную жизнь?

— Да, — кивнула она. — Несомненно. Я как раз порвала кое с кем, но он передумал, когда увидел, сколько я сбросила.

Они дружно рассмеялись. Действительно рассмеялись! История — прямо обхохочешься, верно?

— Он даже бросил женщину, с которой тогда жил, — восхищенно добавила Надя.

— Значит, другую он оставил. Разбил ее сердце, бросил в беде и рысью прискакал к вам, потому что задница у вас стала поменьше или что там еще.

— Ну, не совсем так.

— Что ж, я должна знать подробности, — объявила я тоном, достойным старшего копирайтера.

— По-моему, у них действительно была любовь, — произнесла Надя.

— А сколько ему лет? — осведомилась я.

— Тридцать семь.

— Значит, что мы имеем? Жалкого урода, тридцати семи лет от роду, который боится ответственности. Только вы сбросили в весе, и он — бац! — бросил любимую женщину и вернулся к вам. А у вас нет предчувствия, что такое может повториться?

— Ну, я бы не сказала, что я сейчас полная… — еле слышно пробормотала Марджи.

Меня явно куда-то занесло. Я словно услышала себя со стороны. Бобби представила меня старине Деннису как Вики — юного гения из агентства, а я тут же выбилась из роли. Что со мной происходит? Я же помню времена, когда сломя голову кинулась бы в эту кампанию. «Худей с улыбкой»? Грандиозно! Этот корм известен по всей стране. А для меня он — скачок по служебной лестнице, возможность отхватить такой заработок, что татуированные адвокатихи покажутся жалкими дилетантками. О… Кажется, я довела до слез бывшую толстуху Марджи.

Дело ведь вовсе не в Марджи и ее личной жизни. Дело во мне. Вернее, в двух приключившихся со мной историях. Джейми Стритон, американец, помешавшийся на бейсболе. И еще история с анорексией. Виной всему была прежняя подружка Джейми. Она играла в женской хоккейной команде, которую тренировал его друг, и на протяжении всей зимы я каждое субботнее утро торчала дома, давилась тертой морковкой, грызла ломтик белого сухарика и выхлебывала по два литра воды, а Джейми сидел на очередной игре. У его прежней подружки были потрясающие бедра. Волосы она убирала в конский хвост, который забавно подпрыгивал, когда она ускоряла шаг.

Никакая сила на свете не могла бы помешать Джейми ходить на все ее матчи. В пятницу вечером мы с ним всегда ходили в кино, потом отправлялись ко мне, занимались сексом, а на следующее утро он вскакивал, залезал в мой душ, мыл голову моим шампунем, вытирался моим полотенцем, напяливал свои шмотки и укатывал на ее игры — только ради дружеской поддержки, ха-ха-ха, — да что ты, Виктория, о чем тут говорить? Ты что, с ума сошла?! Да что там. Все дело было в репортажах об этих матчах, которые он мне неизменно выкладывал.

— Ну и как? — спрашивала я дрогнувшим голосом. Старалась ведь сохранять спокойствие и все равно срывалась.

— Знаешь, классный матч, у них команда не из слабых. Совсем не из слабых. Сначала все шло вяло, но потом они разыгрались.

Иными словами, горестно думала я, взвешивая банки с тунцом и подсчитывая килоджоули, он все еще любит ее. И ноги у нее лучше, чем у меня. А что я тут могу поделать? Ничего. Разве что превратиться в спятившую от ревности гарпию. Из них получилась отличная пара. Я сама убедилась в этом на одной вечеринке — на кошмарном бейсбольно-хоккейном сборище. Она доложила ему о своем последнем приятеле — шутливым таким, дружеским тоном, — а он в такой же шутливой манере вставлял фразы типа «да, парень, похоже, влип». А смотрели они при этом друг на друга, по выражению Хилари, совсем как Ромео и Джульетта на смертном одре.

Был ли Джейми Стритон действительно влюблен в свою бывшую, если любил в это время меня? Ведь случались и такие субботние вечера, которые он проводил с ней, а не со мной («Ты же нормально к этому отнесешься, да, Виктория?»), и при этом и сама бывшая, и все ее подружки вели себя так, будто они с Джейми и не расставались. Но теперь, годы спустя, я думаю, что вовсе он ее не любил. Похоже, что в конечном счете влюблен он был только в самого себя.

Кстати, это было одно из его излюбленных выражений. Прямо слышу, как он произносит это, растягивая слова в своей нью-йоркской манере: «В конечном счете, Виктория, „Янкиз“ без хорошего менеджера полное барахло» или «В конечном счете мы с ней просто друзья». И в конечном счете я с уверенностью могу сказать: очень уж не хотел Джейми отказывать себе в удовольствии мотать нервы двум бабам сразу. Потому он так легко и оставлял меня горестно грызть морковку и морить себя голодом, а сам по-дружески, только по-дружески обнимал свою хоккеистку. Он хоть замечал, что стряслось с моим пищеварением? Сомневаюсь. Только не во время матча «Янкиз» — «Бостон Ред Сокс». И не во время хоккея. Чудесно. Сколько лет прошло, а мысли об этом все еще убивают меня. А как я гордилась собой, когда обнаружила, что немного ниже горла у меня выпирает ключица! Сочла это настоящим достижением — после двух недель супчика из сельдерея и шпината (никакой соли!), апельсинов от случая к случаю, пятикилометровых пробежек и нескольких литров воды в день. На грани анорексии? Только не я. Ха!

По лужайке к нам шагала Бобби. Ясновидящей вроде Кары из «Хрустальных контактов» Бобби не была, но профессиональное чутье у нее работало. Точно так же кошка вскидывает нос, когда открывается дверца холодильника. Бобби явно умела чуять служебные неприятности на расстоянии в пятьдесят метров.

— Ну, как дела, Вики? Давай отойдем на минутку.

— Я этого делать не стану, — прошипела я, едва мы оказались достаточно далеко.

— Уже поняла. Почему бы нам не присесть и не обсудить все?

— У тебя в машине.

— Хорошо.

Она не такая уж плохая, эта Бобби, просто всю жизнь смотрела американское телевидение у себя в Нью-Джерси. Бобби улыбалась и склоняла голову набок, совсем как миссис Брейди, удивленно раскрывала глаза, как Летающая Монахиня, а руки у нее на бедрах лежали, как у мамаши из «Семейства Партридж». Кайли, кстати, она нравилась. Да и мне тоже. А может, я просто жалела ее, эту несчастную симпатичную сорокалетку.

— Бобби, я не могу этого делать.

— Миленькая, ты и не обязана это делать.

— Я только что поссорилась со своим парнем. Нет… Он меня бросил. У него есть другая. Я понимаю, это никакого отношения не имеет… Ох, черт, можно салфетку?..

И я плакала, плакала… Бобби вытащила из бардачка сразу несколько пахнущих мятой салфеток, и я сморкалась в них, пока ментол не забил мне всю носоглотку и поток слез не прекратился.

— И однажды я чуть не довела себя до анорексии, — бормотала я. — Да что там. У меня была анорексия. Даже цикл нарушился.

— Гм-м.

— Я ела ту самую гадость, которую они едят. Немного желе «Худей с улыбкой», пятьдесят приседаний — и у меня так живот болел!

— Да…

— Я не буду этим заниматься! Нет.

Бобби помолчала и вздохнула, и тут перед лобовым стеклом появилась Кайли: она направлялась к нам, помахивая пакетиком хлопьев.

Бобби опустила стекло.

— Мы заняты, Кайли.

Она положила ладонь мне на руку. Ее рука была совсем не похожа на мою. Загар, и обручальное кольцо с огромным бриллиантом, и длинные блестящие красные ногти.

— У моей сестры было расстройство пищеварения, — сказала она. Она произносила «раус-трой-ство».

— Вот как.

— Но ты же видела этих женщин, Вики: они счастливы.

— Я не могу.

— Ладно, — сказала Бобби, — этим займется кто-нибудь другой.

У меня не было сил вернуться туда и извиниться. Наверное, эту работу поручат Кайли. Может, она за этим сюда и скакала.

— Ну что ж. Приведи-ка себя в порядок.

У Бобби была вязаная косметичка от Шанель с крохотными салфетками для лица и в пару к ней — компакт-пудра Шанель. Бобби великодушно позволила мне залезть в косметичку.

— Спасибо. — Я выбралась из машины и наткнулась на Кайли.

Она уже не размахивала руками, а разговаривала с Лаймом. Лайм! Я и не представляла, что так обрадуюсь ему.

Смутившись из-за красных пятен на лице, я взбила волосы — насколько возможно было взбить эти рыжие перья.

— Еще кому-нибудь шампанского? — спросила Кайли и услужливо ушла.

Лайм посмотрел на меня. В упор.

— Ты был в Перте, — невпопад брякнула я.

— Ты заметила.

Я не настолько близко знакома с ним, чтобы спрашивать, что случилось, — и все-таки спросила.

— А ты посмотри на это с моей точки зрения, — сказал он и резким движением запустил комочек хлопьев в сторону пруда.

— Что? Я тебе бог знает сколько писем послала… И ведь послала, ублюдок.

— Разве?

Я посмотрела на выражение его лица, обдумала это… Электронная почта. Я. Новый компьютер. Полный компьютерный чайник. О нет.

— Да, я посылала, только если ты не получал…

— Я пригласил тебя на выступление — ты убежала, никаких вестей от тебя не было, ну… — Лайм пожал плечами.

Потом он пробормотал что-то про то, что вечно его тянет к сукам, а может, про то, что его вечно тянет к букам, — и ушел.

Глава восьмая

Если большую часть половозрелой жизни привыкаешь к тому, что от тридцати процентов мужчин взаимности не дождешься, то открытие, что и ты можешь наколоть их, оказывается изрядным шоком. И если посмотреть на случившееся глазами Лайма, картина получается довольно скверная. Он приглашает меня в клуб — ну ладно, пусть вместе с мини-юбочными обитательницами Сиднея, но ведь приглашает, — и я оттуда сбегаю. Потом от меня ни слуху ни духу — спасибо моей компьютерной грамотности. Получается, я действительно выгляжу бессердечной сукой.

Надо все ему объяснить. И не только насчет писем, которые он так и не получил, — я должна объяснить Лайму все насчет Дэна. Потому что если у нас что-нибудь заладится, то рассказать про Дэна рано или поздно все равно придется. Словом, я позвонила Лайму, долго что-то смущенно мямлила, и наконец, после моих вымученных «ха-ха-ха», мы договорились: прихватываем что-нибудь съестное и устраиваем пикник в Ботаническом саду. Я сомневалась, что туда можно приносить спиртное, но нам явно не мешало выпить; в общем, бутылку я на всякий случай с собой прихватила.

Лайм опоздал, а я пришла с запасом. И добрых минут двадцать у меня только и было дела, что пялиться на пространные ботанические описания деревьев. Вот бы и людей подгонять под такую классификацию. Только представьте: Дэниэл Хоукер — Эмоциус Кретинус. Джейми Стритон — Да-мус Манипулирус. Филип Зебраски — Фаллос Одер-жимус. Надо же, сколько времени сберегли бы мы с Хилари еще с 1982 года (начало нашей личной жизни), если бы мужчины расхаживали с металлическими ярлычками на головах — вот как эти деревья.

Наконец появился Лайм. Его осенила та же идея, что и меня, — насчет вина. Не знаю, может, нам обоим действительно надо было упиться, чтобы хоть как-то разобраться во всем.

Мы сидели под деревом, швыряя хлебные крошки какому-то приблудившемуся уродцу ибису и чайке, устроившей целый балет; я держала в руках пластмассовый стаканчик с Лаймовым рислингом.

— Извини, что все так вышло.

— Да ладно.

— Я хотела послушать, как ты играешь, — сказала я. — Но Кайли сказала, что видела моего бывшего парня с другой. И я сорвалась.

— А-а… Бывший парень.

Есть в Лайме что-то такое: хочется рассказать ему обо всем, что накопилось на душе. И я рассказывала. И не могла остановиться.

— Мы познакомились на работе. Пока не взяли собственного юриста, наше агентство обращалось к Дэну. А я и не думала тогда ни о каком романе — совсем ушла в себя. Как-то подсчитала — оказалось, что у меня было пять серьезных романов и еще уйма пустяковых. В общем, мне надо было побыть одной. Ну, это все, конечно, только теории.

— Значит, ты решила побыть одна.

— И встретила Дэна. Я позабыла обо всех своих друзьях, с головой уйдя в это безумство. Роман… Ты замечал, что первые три месяца — самые сумасшедшие?

Лайм качнул головой, и трудно было понять, означает это да или нет.

— Я жить не могла без Дэна. Просто не могла. Футбольный клуб организовал однажды автобусную экскурсию, и все поехали… Я всю дорогу провела у Дэна на коленях и болтала, болтала без умолку, уткнувшись ему в плечо. Все было без затей, как у горилл каких-нибудь.

— Без умолку болтала? — переспросил Лайм.

— Так и должно было получиться. Бац — встретились на вечеринке, и уже через десять минут я была на крючке. На следующих вечеринках я чуть мозги не сломала — вычисляла, будет он там или нет. Прямо как игра в детектива. Понимаешь, я взвешивала все «за» и «против». Появляется кто-то один из компании — значит, может появиться другой, а тогда, не исключено, придет и Дэн.

— А как у вас все заладилось?

— Выпивка, — объяснила я. — Только так и могло получиться. Все было настолько очевидно — каждый раз, когда мы встречались, между нами словно вспыхивала огромная красная стрелка: «ЭТИ МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА ДОЛЖНЫ БЫТЬ ВМЕСТЕ». А когда все до такой степени ясно, то невольно начинаешь смущаться и ничего не можешь сделать. Потом как-то вечером мы распили вместе бутылочку скотча, и я грохнулась, а он меня подхватил.

— Как романтично.

— Хотелось бы, конечно, чтобы получилось поизящнее. Только на самом деле все вышло именно так.

Теперь мы оба притворялись, будто Лайм — не более чем случайный слушатель, а я по-приятельски выкладываю ему эту историю. По-простому, как повелось в наши девяностые между женщиной и мужчиной. И друг до друга нам никакого дела нет. То был чистый фарс, но почти каждый мой роман начинался с маленькой увертюры. Болтая с Лаймом, я одновременно гадала, до каких пределов мне можно откровенничать.

Мы оба знали, о чем в действительности идет речь. Это вовсе не было простой трепотней. Это был деловой разговор. Собеседование перед романом. Мне тридцать, ему — несколькими годами больше, и оба мы уже миновали ту пору, когда можно запросто улечься с кем-нибудь в постель, — ну, по крайней мере, я так думаю. В полиции такое, кажется, называется предварительным расследованием. Я изо всех сил убеждала Лайма, что я вовсе не какая-нибудь сбрендившая корова, а он старался меня раскусить. Он же внушал, что для него пара пустяков — выслушивать истории про других мужчин. А я пыталась объяснить ему, какая я на самом деле. Это было довольно проблематично — особенно если учесть, что у меня в крови вовсю бушевал рислинг.

Будем говорить честно: все упиралось в то, о чем я как раз старалась умолчать. А это ведь было самое главное — почему Дэн меня бросил.

Держу пари, это повергло бы в шок даже ибиса. А все потому, что я отчаянно старалась забеременеть — втайне от Дэна. Вот в чем все дело. Дэн умотал со своим семейством на Бали, и мне безумно не хватало его. И когда он вернулся, я затолкала всю упаковку своих таблеток в бурый мешок для мусора, засунула его в другой пакет и выкинула все это в мусорный ящик в ванной. О чем я думала, когда вытворяла это? Не знаю. Одним моим гормонам ведомо.

Когда подошло время месячных, я заработала худший постменструальный синдром в жизни — как будто мое тело расплачивалось со мной за все. Немного придя в себя и снова обретя способность думать, я отправилась прямиком к врачу — за следующим рецептом.

Целых две недели я могла зачать ребенка от Дэна. Тогда — прощай, карьера. Но в то время я ни о чем ином и не мечтала. Словно фильм крутился в голове: вот мне стало нехорошо за завтраком, я отправляюсь к врачу, получаю результаты и спешу к Дэну на работу — преподнести ему сюрприз. В фильме он неизменно кружил меня в объятиях и мчался за цветами. А в реальной жизни? Ну, вы уже поняли.

Наверное, большинство людей обо всем в конце концов позабыло бы и жило дальше как ни в чем не бывало. И Дэн никогда ничего не узнал бы, и наш роман, вполне возможно, тянулся бы долго и счастливо. Но за пару недель до моего дня рождения мы сцепились из-за какого-то пустяка, и ссора переросла в скандал из-за кое-чего посерьезнее — из-за детей.

Всегда одно и то же. Начинаешь с брюзжания из-за того, что он любит Квентина Тарантино и что ему только осталось переехать в видеомагазин, и еще он думает, что Фисташка — потрясное имя для собаки, а ты так совсем не думаешь и вдруг заявляешь: «А таблетки свои я выкинула в ящик для мусора». Умора.

Из всех моих скандалов с Дэниэлом Хоукером только этот не завершился сценой на диване и валяющимся на полу лифчиком. А вскоре я получила поздравительную открытку, где было написано, в какую я превращаюсь славную старушку.

И теперь, когда рядом сидел Лайм, я думала об одном: в какое же дерьмо мы лезем во имя любви. И что еще важнее: а согласна ли я на такое снова?

— Так ты хочешь еще?

Лайм с улыбкой протягивал мне вино. Да, улыбка у него сногсшибательная: мужчина, который не может не стать другом… А если дать волю воображению, то и любовником. Но теперь все не так, как прежде, и прошлого я вернуть не могу.

В двадцать два я запросто сходилась с такими, как он. Я могла отправиться и на концерт его группы, и на пикник с выпивкой, резвиться в постели — до неизбежного прощания. Но сейчас во мне словно что-то сломалось, теперь я не верила, что у меня что-нибудь получится. Вот чем все кончилось: в тридцать лет я уже ни на что не годилась.

— Лайм, я должна тебе сказать кое-что.

Он кивнул.

— Я бы не сказала, если бы не напилась как следует.

— Не так уж ты и напилась.

— Я о том, что можно было бы взять и закрутить с тобой на всю катушку. Но я больше не могу.

— Не можешь? — переспросил он.

— Тебе надо было встретить меня десять лет назад.

— Ты о чем?

— Лайм… не мог бы ты не торопиться?

— Конечно.

— Ну… Ты понимаешь, о чем я?

— Тебе нужна записка от моей мамы?

— Я не могу… спать с тобой.

— А как насчет оргии?

— Ох, пошел ты…

И я поплелась к туалету, раздумывая, застану ли Лайма, когда вернусь. Хилари говорит, что лучший способ проверить, как сильно ты налакалась, — это поболтать со своим отражением в туалете. Я так и сделала, до смерти перепугав какую-то пожилую даму — она пулей вылетела из кабинки и умчалась прочь.

— Ты все загубила, — известила я зеркало.

Когда я нетвердой поступью прибрела обратно, Лайм ждал меня и даже сжал мою руку. Мы улеглись рядышком на траве — Джоди назвала бы такое физической гармонией.

— Хорошо, что мы поговорили, — серьезно заметил Лайм.

Господи, до чего же он сексуальный.

— Скажи, пожалуйста, — пробормотала я после паузы, — почему все так нелепо?

— Потому что… Слушай, если мы все-таки станем спать друг с другом — это же будет замечательно. По-моему, ты просто чересчур увлеклась этим… психоанализом.

— Правда?

— Точно. Не думай так усердно. И давай выпьем кофе — нам надо протрезветь.

Мы так и сделали, и когда я наконец взглянула на часы, они, черт их побери, показывали половину четвертого.

— Может, мне не следует говорить… — неожиданно произнес Лайм.

— Да?..

— Думаю, тебе лучше быть осторожнее на работе. Там за тобой вроде как приглядывают.

— А, вот что, — отозвалась я. — Я думала, ты хочешь сказать что-нибудь приятное. Лайм только рассмеялся.

Глава девятая

В субботу утром я должна была встретиться с Хилари, чтобы вместе пройтись по магазинам, — и напрочь об этом забыла. Когда она постучала в дверь, я все еще сидела в своем сером халате и долбила по клавиатуре. Отыскала в Сети жутко интересную штуку — «Найди друга». Самая печальная вещь, какую я только видела в жизни. Но не оторваться.

Пятеро мужчин искали женщин в Афганистане, одна женщина искала мужчину в Алжире, восемнадцать мужчин разыскивали себе мужчин в Австралии, пара лесбиянок тосковала в Абердине. В итоге я отправилась к «мужчинам, ищущим женщин, возраст — 21» — просто чтобы выяснить, сойду ли я за Сьюзен Сэрэндон, и поиграть в игру «женщина старше, мужчина младше» (в будущем, как прекрасно известно «Женскому кружку», так и будет — женщины станут много интереснее мужчин, появятся матери-феминистки и т. д. и т. п.).

Все оказалось полной чушью. «Люблю весело проводить время, надумаешь присоединиться — сообщи…» Этот тип называл себя «Бронза от Бонди». Пол — мужской, раса — белая. Знак зодиака — Дева, телосложение атлетическое. Ищет женщину для дружеских отношений. Род занятий — атеист.

Что-что? Похоже, если я надумаю занести его в список своих фаворитов, то сначала придется удариться в атеизм. А вот какой-то Дикарь: утверждает, что обожает музыку Майкла Олдфилда.

— Ну и круто! — крикнула Хилари, врываясь в квартиру. — В курсе, что я прождала тебя полчаса?

— Извини. Правда, извини, Хил. Я тут совсем зациклилась.

— Ладно, дай взглянуть.

Одна из причин, по которой мы с Хилари столько лет остаемся друзьями, — это легкость, с которой ее можно отвлечь. На сайте «Найди друга» она, к своему восторгу, обнаружила раздел женщин, ищущих именно женщин, и тут же захотела распечатать список для «Кружка» (ага, понятно, уже просто «Кружок»). Ведь там большинство женщин, как вы уже догадались, разыскивает именно женщин. Потом Хилари обнаружила какого-то сорокадвухлетнего хмыря из Мичигана и страшно разволновалась:

— Ему нравятся мои самые любимые фильмы!

— Да, но он некурящий, — заметила я. — И живет на краю света. И женщину ищет для развлечений. Ты внимательно прочла? Для раз-вле-че-ний.

— О господи. Поищем еще что-нибудь.

Следующий час мы провели, перебирая новинки в мире косметики и препираясь по поводу самой лучшей водостойкой туши. Еще мы заглянули на сайт с компакт-дисками и заказали дешевые сборники «Блонди». Потом еще немного побродили и записались в автоматические поздравления с днем рождения — поздравить себя, любимых.

Я отправила Биллу приглашение спуститься к нам, но ответа не последовало.

— По-моему, Билла не существует, — произнесла Хилари.

— Ты еще с ним встретишься.

— Он просто кибер-голограмма.

Наконец мы оторвались от компьютера и отправились на автобусе в город — поискать для Хилари новый синий свитер (на старом шерсть свалялась комочками) и мне — что-нибудь в пределах тридцати долларов (все, что осталось у меня на развлечения после уикенда).

В конце концов, мы оказались, как обычно, в нашем любимом парфюмерном магазине.

— Я увильнула от рекламы средства для похудания, — сообщила я.

— Правильно сделала, — отозвалась Хилари, уткнувшаяся носом в полоску-тестер. — Ого, понюхай, просто класс. А почему увильнула?

— Ты мне мужской дезодорант даешь. Увильнула потому… Ну, ты знаешь, почему.

— Ах это…

Хилари хорошо знала ту зимнюю историю с анорексией и хоккеисткой. Именно Хилари, когда мы переодевались для вечеринки, заметила, что у меня все позвонки просвечивают сквозь кожу. И позвонила моим родителям.

— Как по-твоему, от этой маски для лица толк будет? — внезапно спросила она.

— Хилари, нет!

— А почему? — удивилась она.

— Любовь всей твоей жизни постучит тебе в дверь, и ты появишься на пороге с размазанным по морде бананом.

— А вот этот деревянный массажер?

— Ты не будешь им пользоваться.

— А классная штука. Их в джунглях делают.

— Потрись кубиком от «Лего».

— А рукавица от целлюлита?

— Уж лучше липосакция.

Как я жалела мужчин. Им не понять всей прелести этих парфюмерных магазинов, где добрых полчаса можно возиться с миской скраба для тела или с корректирующим карандашом, который на лице вдруг становится сомнительно зеленым.

Мужчинам вообще не понять, что это за радость — ходить по магазинам. Знаю, они, конечно, трогательно пытаются изобразить что-то такое: слоняются по лавочкам с инструментами, ищут какие-то болтики или околачиваются в магазинах виниловых пластинок. Но как редко удается им в полной мере постичь это блаженство: примерить, рассмотреть — и… наотрез отказаться!

Хилари проделала такое одиннадцать раз, пока искала себе синий джемпер. Десять джемперов она вернула обратно на вешалку, потому что:

1) грудь кажется отвисшей;

2) чистый акрил;

3) цена завышена, хотя сделано азиатскими кустарями;

4) выглядит так, будто это джемпер Ее Величества;

5) на солнечном свету не так смотрится;

6) воротник душит;

7) задирается, когда поднимаешь руки;

8) сядет при стирке;

9) слишком колючий;

10) чересчур сексуальный для библиотеки. Одно из достоинств этого занятия заключается в том, что все претензии можно высказывать в полный голос — своеобразная месть продавщицам, которые — это любая женщина знает — ведут себя невыносимо.

Потом мы отправились в журнальную лавку и быстро просмотрели все, что там есть.

— Вик, смотри — это из твоих объявлений!

Это оказалась реклама йогурта, которую я делала так давно, что теперь и не вспомнить, до эпохи Дэна это было или во время нее. Вот как я стала отсчитывать время.

— М-м, а я бы сейчас не отказалась от йогурта, — произнесла Хилари. — Особенно если это действительно «мечта со сливками».

— Ох, заткнись.

В конце концов я купила жутко дорогой английский журнал «Новая женщина» — просто потому, что мне понравился гороскоп (Близнецы: около 27 числа намечается бурный всплеск в вашей сексуальной жизни). И еще мы обхамили модели в итальянском журнале мод — тоже в полный голос, потому что это было даже занятнее, чем изводить продавщиц в магазине.

— Что… На этой… Что это на нее напялили?

— Этот дизайнер каких колес наглотался?!

Вот еще одна вещь, которой лишены мужчины: все их журналы — сплошные «Паровозы» да дешевая порнуха.

— Ну и журнальчики у современных мужчин, — презрительно хмыкнула Хилари. — Вот уж хлам. Вик, туда, надеюсь, твоя реклама йогуртов не попала?

— Назревает дискуссия в духе «Женского кружка»?

— Грязные старикашки в новомодных тряпках. Думают, пролистают пару статей про рак яичек и горных байкеров — и они уже крутые. Ты только посмотри на эту корову с титьками наружу.

— Вот-вот, — фыркнула я. Хотя знала, что именно такие журналы покупает Лайм.

Так все и шло. Мы еще немного побродили, стараясь не покупать шоколадные батончики, и Хилари просадила уйму денег на розовые мыльные шарики с лотерейными номерами внутри. И наконец мы очутились в одном из тех кафе, где официантки, все, как одна, не пользуются косметикой — потому что у них потрясающая кожа.

И я как раз открыла рот, чтобы предложить Хилари пойти куда-нибудь еще — ризотто с грибами здесь стоило четырнадцать долларов девяносто пять центов, — и вдруг увидела Дэна, уткнувшегося в меню.

Глава десятая

Говорят, в существовании параллельных миров можно убедиться, когда расщепляются мельчайшие частицы. На какой-то миг они еще как бы остаются единым целым — то есть в двух мирах одновременно. Я это все знаю, потому что Умник Билл растолковал мне это как-то на лестнице.

И в то мгновение я подумала обо всех крохотных вселенных, кружившихся в это время и на этом месте. Вот вселенная, где я подхожу к Дэну и бросаю: «Привет!» А вот мир, где я поднимаюсь и удаляюсь. И в совсем уж нереальной вселенной мы с Дэном, раскинув руки, мчимся друг другу навстречу, словно Кэти и Хитклифф, и сметаем с ног официантку. Ну, этот вариант сомнительный.

В конце концов Хилари подошла к Дэну и пригласила за наш столик. И он согласился.

Дэн не мог запомнить, кто такая Хилари, еще когда мы были вместе, а теперь не помнил этого и подавно. Теперь он сосредоточился на ней только для того, чтобы держаться подальше от меня, но со всеми своими вопросами то и дело попадал пальцем в небо.

— Как твои занятия по ароматерапии?

Хилари поджала губы.

— Я не занимаюсь ароматерапией, — процедила она.

Мы просидели в таком напряжении несколько минут, и Хилари внезапно засомневалась, правильный ли синий джемпер она купила.

— Если я сейчас же вернусь в «Дэвид Джонс», то, пожалуй, успею до закрытия, — сказала она. Чушь, конечно: магазин был всего в двух кварталах, в запасе у Хилари оставалось несколько часов.

— Ну, в общем, я пошла, — возвестила она тоном, каким обычно вытуривала детей из библиотеки перед закрытием. И мы остались одни — если можно говорить об уединении, когда вокруг стоит гул голосов, а над тобой нависают официантки.

— Все такая же, — заметил Дэн.

Это он о Хил.

— Моя команда поддержки.

— Ну, тебе повезло.

— Ответь мне на один вопрос. Мужчины именно поэтому так поступают?

— Как поступают? — не понял Дэн.

— Кидаются за первой встречной юбкой.

— Можно точнее?

— Брось эти адвокатские увертки.

Я думала, он встанет и уйдет. Остался. Сидел, смотрел и улыбался.

— Ты хочешь сказать — мужчинам нужны женщины именно потому, что у них нет надежных друзей?

— Да.

— Ну, и поэтому тоже.

Я подумала о том идиоте-футболисте, который называл его Мужиком Дэном, и от души посочувствовала. И еще припомнила его братцев: вся их взаимная поддержка выражалась в том, что они отвешивали друг другу щелбаны. Но больше всего я думала о Дэне и адвокатихе.

— Что-то ее с тобой не видно.

— Будет видно минут через двадцать, — сказал Дэн, бросая взгляд на наручные часы.

И вот тут все стало до тошнотворного реально. Я задумалась: чем она занята сейчас? Делает очередную татуировку? Треплется с байкерами из банды «Ангелы Ада»?

— Господи, до чего ненавижу Сидней! — вырвалось у меня.

— Почему? Он же тебе всегда нравился.

— Он такой маленький. Все, кого я знаю, умещаются на одной улице. Хотела бы я жить в… — Я пыталась вспомнить что-нибудь очень большое, но так и не сумела. — Ненавижу… Вот так с кем-нибудь сталкиваться.

Я изо всех сил сдерживала слезы. Дэн потянулся ко мне. А что ему еще оставалось делать? Он никогда не был подонком. Я пыталась забеременеть тайком от него, а так нельзя делать, и с какой стати прощать мне эту выходку.

— Дэн, я не вынесу…

— Чего именно? — спросил он.

— Ревности. То есть нет. Оскорбления. Меня будто сбросили с конвейера. Ты мог так легко и просто переключиться на нее?

— У тебя слишком завышенные требования к морали.

— Но должны же быть какие-то правила. И они есть.

Он покачал головой.

— Нет. Никаких правил нет.

— Ты любишь ее?

Он улыбнулся и ничего не ответил.

— Я люблю тебя, Дэн.

Придурок-официант болтался вокруг со здоровенной треснутой мельницей для перца — это к моему сандвичу. Дэн спровадил его, а я вытерла пальцем потекшую черную тушь.

— Ладно, пойдем.

Он взял меня под локоть, повел к стойке, и вот, миновав группу японских туристов, спотыкаясь об огромные пластиковые сумки, мы очутились на улице и нырнули в его машину. Сам вид этой машины оказался для меня очередным ударом. «Ровер» с вмятиной спереди, с футбольными наклейками, налепленными на заднее стекло, — частичка нашей прежней жизни, именно в этом драндулете мы смеялись, вопили, слушали музыку, занимались сексом.

Очутившись на переднем сиденье, я снова вспомнила Татуированную Адвокатиху и опять расплакалась. А Дэн уже говорил по мобильнику — с ней. По имени он ее не называл, но я же знала, что это она. Разговаривал Дэн подчеркнуто деловым тоном, так, будто они обсуждали своего клиента, но я поняла, что адвокатиха догадалась, в чем дело. И разумеется, отнеслась к этому здраво и мудро. Такая сдержанная. Взрослая. Убила бы!

— У вас, значит, мобильники.

— Ага. Это онанизм такой.

— Можно о ней кое-что сказать?

Он вздохнул. Такой глубокий вздох…

— Мне просто интересно — это что, был выпад в мой адрес?

— Мы с Эрикой давние друзья, — возразил Дэн.

— Эрика. Хоть теперь запомню.

— Она мало чем отличается от твоих подружек, — заметил он.

— Каких еще подружек?

— Ну, вроде Джоди твоей. Вовсе это не выпад в твой адрес.

— Не могу представить ее на футболе, — процедила я.

— Ну что ты. Наша дружба — это совсем иное.

— А-а, — протянула я. — Так это у вас дружба.

— Да.

— В жизни большей брехни не слышала.

— Ну что же. Тем не менее так оно и есть.

Я вскипела.

— Вы друг с другом спите и называете это дружбой?!

— Вик, ты знаешь, я не выношу такого тона.

— Скажи мне правду!

— Мы не спим.

— Но будете спать. Никакая это не дружба. Верно?

Он отрицательно помотал головой.

— Значит, ты не выносишь такого тона, — услышала я свой собственный голос. — Ну так позволь мне кое-что сказать. А я не выношу, когда ты весь раздуваешься от самодовольства!

И он даже не счел нужным ответить.

— Ты у нас всегда прав, а я никогда не права, и ты у нас — такой умный, а я — дура набитая!

— Я не говорил ничего подобного. Просто твой тон… Знаешь, очень трудно разговаривать, когда ты…

— ВОТ КАК, ДА?! — заорала я, заорала так, что если в проезжающих автомобилях стекла были опущены, то там меня, конечно, услышали.

Мы ехали молча. Где-то в глубине души мне хотелось очутиться в одной из параллельных вселенных — в той, где мы с Хилари встали и, прошествовав мимо столика Дэна, удалились из кафе. Будь неладна эта его доброта, это его благодушие! Так может вести себя человек, уже отправивший меня в мусорную корзину — со штемпелем «славная старушка Виктория», и я ненавижу, ненавижу, ненавижу! Ненавижу, когда не остается надежд. Когда мы подъехали к стоянке у моего дома, оттуда чуть ли не боком выруливал Билл.

— Господи, ну и дерьмовый же водила! — вырвалось у Дэна. И он поймал меня врасплох — я рассмеялась. Тут Билл углядел меня через стекло и тотчас смущенно отвернулся — из чего я сделала вывод, что вид у меня тот еще.

Билл помахал рукой и укатил.

— Помнишь его? — Голос мой звучал почти нормально. — Он въехал в квартиру наверху. Умник Билл. Помогает мне с компьютером.

— Ему бы кто с этой дрянью на лице помог.

— Обычный пластырь, просто некому сдирать. Я тут все пытаюсь свести их с Хилари, только ничего не получается…

Слова так и сыпались из меня, перемежаемые короткими смешками. И Дэн воспользовался моментом — лишь бы не дать мне опять заплакать. Я и забыла, что он не выносит, когда я плачу.

— Ну так что, покупаешь ты свой первый порше?

Это была наша старая, очень старая шутка, и, если честно, даже не совсем смешная. Давным-давно у меня был какой-то допотопный драндулет, на котором я врезалась в столб; драндулет после этого двигаться уже не мог, так что я его там и оставила, и меня оштрафовали. Когда мы с Дэном встретились в первый раз, я рассказала ему эту историю и зачем-то глупо прибавила, что подумываю купить порше. Вот так. Наша старая шутка. Вот чем Дэн решил меня — ха-ха-ха — рассмешить.

Ну что же. Мне еще предстояла вечером эксклюзивная пытка — думать о татуированной руке Эрики и гадать, где еще у нее татуировки. И я хотела, чтобы Дэн почувствовал мою боль, целиком и полностью — здесь и сейчас. Я знала, что он по-своему боится меня, но не собиралась жертвовать собой только ради того, чтобы ему полегчало.

Мы поднялись наверх, и я отперла дверь, чувствуя на себе его взгляд и желая всей душой, чтобы он потянулся ко мне… но он не сделал этого. Закон расставаний номер два: как бы ты ни хотела, чтобы он позвонил, он этого ни за что не сделает. Как бы ты ни хотела, чтобы он сгреб тебя в объятия, — не дождешься.

Мы вошли. Через приоткрытую дверь была видна моя разобранная постель — господи, все бы отдала, чтобы там сейчас развалился среди подушек блондин. Но блондина в комнате не было — только мой обычный кавардак и пачка тампонов на полу.

— Ну, обед с Эрикой я отменил, — сказал Дэн.

— И?..

— И мы можем поговорить. Обо всем. Может, ты как-нибудь с ней встретишься и поймешь, что она такой же человек, как и ты.

Я фыркнула.

— Яппи, которая что-то там из себя корчит.

Он пропустил это мимо ушей. Я почувствовала себя разобиженной шестилеткой, а из Дэна, видимо, получилось что-то шестидесятилетнее. Он — мудрец, а я — чокнутая. Интересно, во что превратился бы наш роман, примись я за роль, которую разыгрывает Дэн? Стал бы он рвать на себе волосы и впадать в бешенство?

— Только не уверяй, будто раньше ты никогда ни с кем не расставалась, — сказал наконец Дэн.

Что бы там ни говорила ясновидящая, я могла думать только об Эрике и Дэне. У них будет все то, что для меня невозможно. Они развесят по стенам дорогие картины. Они будут устраивать званые обеды. Однажды она найдет мои старые письма — и махнет на них рукой.

Забавно, но достаточно всего нескольких деталей, чтобы мысленно составить портрет человека. Факты, которые я знаю о ней, можно перечислить по пальцам одной руки. Адвокатиха. На предплечье татуировка. Зовут Эрика. Отпускает шуточки про кокаин, на пикник надевает ситцевые шортики. И считает, что обладает чувством социальной справедливости.

Я оставила Дэна на диване, а сама скрылась в ванной, продолжая размышлять об Эрике. Наверное, за ней половина судейской коллегии волочится. А в шестнадцать лет наверняка сбежала из дому, чтобы побродить по Берлину, — не то что я, у меня-то в таком возрасте самой грандиозной авантюрой была поездка в Долину Охотников вместе с тетушкой Бет. Я представляла, как она блистает на обеде с Дэном, разглагольствуя о легализации героина. А где-нибудь в Нью-Йорке у нее припрятан еще один любовник. Думаю, половину своего жалованья она жертвует «Черным пантерам».[7]

Я окинула взглядом свою ванную. Средство для мытья унитазов, розовая пластмассовая щетка, косметика, раскиданная по полке, и занавеска для душа, расписанная дурацкими улитками. Воображаю, как выглядит ванная у нее. Джакузи. Экологически чистое масло «Аюрведа». Черное кимоно из натурального шелка. И правда, как я могу обвинять в чем-то Дэна? Он оказался бы последним кретином, откажись от такого. Но я все равно на него злилась.

А когда я вернулась в комнату, он забился в самый дальний угол дивана — чтобы мы не очутились слишком близко друг к другу. Вот и начинали мы так же — на разных концах моего дивана. Но тогда между нами искры проскакивали, а теперь разделял вакуум.

— Виктория, — заговорил Дэн. — Ты мне по-прежнему нравишься. И ты для меня многое значишь. Да.

— Ну-ка, еще раз. Я тебе по-прежнему нравлюсь? — Он кивнул. — Так, значит, я тебе нравлюсь. Я только тобой и жила, а получила вот что — НРАВЛЮСЬ! Так нравлюсь, что ты снова хочешь меня видеть?

— Ты же знаешь, что ничего у нас не получится.

— Значит, нравлюсь до смерти, но у нас ничего не получится. И долго ты эту мудрость постигал?

Дэн встал, и несколько кошмарных мгновений я думала, что он уйдет, — но он только принес стакан воды, один стакан.

— Я лишь хотела, чтобы ты не рвал наши отношения в мой день рождения. Вот и все.

— Когда-то же это должно было случиться.

— Почему?

— Потому что… И зачем ты все время возвращаешься к этому? Ты не совсем подходишь мне. Я не совсем подхожу тебе. Тогда какой смысл?

— Ты-то мне как раз подходишь.

— Да, и ты выкидываешь свои таблетки и стараешься забеременеть. — Дэн покачал головой, машинально разглядывая красное пятно от вина на ковре — его оставила Хилари еще в прошлом году. — Я с тобой об этом никогда не говорил, — произнес он. — А надо было.

— Помогло бы?

— Да, помогло бы покончить со всем этим. Но ничего бы не изменило. Так что выброси из головы. Наши отношения рухнули вовсе не потому, что тебя осенила гениальная мысль тайком забеременеть.

— А почему же тогда?

— Подумай сама. Да, в конце концов ты так и не забеременела, ну а если бы удалось — что тогда?

— Ну, говори.

— Чего ты ожидала?

— Не знаю.

Последние недели собственная квартира казалась мне такой одинокой, в ней было так тихо, когда я возвращалась с работы, и так серо, мрачно и пусто, когда просыпалась среди ночи. Но никогда я не радовалась, что живу одна, больше, чем в тот раз. Это был самый безнадежно личный разговор, какой только происходил в моей жизни.

— Я хотела от тебя ребенка.

Дэн не ответил ни слова — просто встал и принес мне салфетки из спальни — из спальни, где нет блондинов, а есть только кавардак и его фотография на дверце гардероба, фотография, снять которую у меня не поднялась рука.

— Вот, вытри нос.

Нос я вытерла, но заодно размазала зеленоватый корректор из парфюмерного магазина. И внезапно поняла, как смотрюсь со стороны. Непривычно рыжие волосы, торчащие мокрыми перьями, красные глаза, багрово-зеленая физиономия.

— Договаривай. Что, если бы я забеременела?

— Ты не забеременела. Так что и говорить не о чем.

— Нет, все-таки, — упорствовала я.

— Тогда — по твоему усмотрению.

— Но ты бы согласился?

— Без вопросов, — ответил Дэн. — Только вот что я тебе скажу. То, что я не пылал прежней страстью, — это же было ясно! А ты и считаться не стала. Ты что же, думаешь — ребенок — это так, вроде улицы с односторонним движением?

И вот теперь настал его черед вытирать глаза. Честно скажу: за все то время, что я знала Дэниэла Хоукера, такое я видела впервые.

Как-то я видела мамашу с сыном в женском туалете. Он был еще в том возрасте, когда мать может захватить его в чисто дамское заведение. Мальчик обливался слезами, а мамаша отрывала все новые и новые куски туалетной бумаги и вытирала ему лицо. Сначала она твердила: «Ну, не плачь», потом: «Натан, успокойся!» и наконец: «А ну прекрати, ты уже большой!» Если бы она его ударила, я бы что-нибудь сказала, но она ничего такого не сделала, так что я просто высушила руки и вышла оттуда с ощущением, что постигла кое-что новое.

«Парни не плачут», — пел Роберт Смит на моих старых записях «Кью». Но сейчас я видела доказательство обратного.

— Извини, Дэн.

— Все в порядке. Тебе просто нужен мужчина, который захочет завести с тобой ребенка.

— И это не ты, — услышала я свой собственный голос.

— И это не я.

Наши души, наверное, сейчас напоминали лаву. И так же клокотали. Так мы и сидели по-дурацки целую вечность — не касаясь друг друга, даже не обмениваясь взглядами, — просто смотрели на стены, на подушки, книги на полках (некоторые из них он и подарил).

— Ладно… — Он улыбнулся. Опять эта добрая улыбка. Эта треклятая симпатия, означающая, что на любви раз и навсегда поставлен крест.

Я поднялась и пошла ставить чайник.

— Я не буду.

На кухне Дэн подошел ко мне и крепко прижал к себе. Потом поцеловал в макушку, сказал «счастливо», и… и все. Ничто не кончено, пока не кончено, спасибо, Ленни Кравиц, — а сейчас именно это и произошло.

Он сел в машину, и я вслушивалась в знакомое, раскатистое рычание «ровера», пока оно не смолкло навсегда. Ну, не то чтобы совсем навсегда — мы же и в 2020 году останемся друзьями, и Татуированная Адвокатиха к тому времени выйдет замуж за судью, а сам он обзаведется женушкой-перчиком. Я все это знаю. Знаю. Но сейчас мне хотелось дать волю отчаянию. Самое время.

Глава одиннадцатая

Кто-то мне рассказывал, что когда акула откусывает тебе ногу, ты ничего не чувствуешь. Разве что рывок — а вовсе не боль, — когда акульи зубы впиваются в твою плоть. Кажется, так проявляется доброта природы. Потому мне и понадобилось всего два дня, чтобы прийти в себя после разговора с Дэном.

Сначала был Жестокий Сон. Ну вы знаете. Голова покоится на его плече, тебе тепло, и ты влюблена, и вот ты просыпаешься и понимаешь, что все это бред, а потом смотришься в зеркало и обнаруживаешь мешки под глазами и понимаешь — ты все так же одинока.

А потом свершилось чудо. Поначалу я пребывала в каком-то оцепенении, но когда проснулась в пятницу утром, Дэн уже не был для меня проблемой. Умыться — вот это была проблема. Отсутствие чистых и мало-мальски пригодных черных колготок — вот проблема, а Дэн — нет.

Как утопающие, у которых начинаются галлюцинации, или жертвы акул, чувствующие только слабый рывок, я избежала худшего. Я даже не стала глотать прозак. Все, о чем я могла думать, выковыривая пару колготок из корзины для белья, — это секс с Лаймом. Бесцельный, ни к чему не обязывающий секс. Всего лишь способ убить время. Как трогательно — а я еще просила не торопиться. Неделю назад я утверждала, что ничего подобного не хочу.

Я даже попыталась мысленно раздеть Лайма, хотя никогда не понимала, как это делается. Ну, знаете, «он раздевал ее глазами». В общем, у меня не получилось. Я добралась до Лаймовой макушки, бачков (вот что в нем особенно нравится Кайли) и замшевой куртки, и на этом дело застопорилось. Мужчины — это такая загадка. Волосатая у него грудь или нет? А ноги? Ну и, понятно, центральная часть. Неизведанные далекие края, как выражается Хилари. Как прикажете быть с этим? Разве я могу угадать, как там все выглядит? Нет, лучше и не пытаться.

Вообще-то, когда я думала о сексе с Лаймом, мысли мои больше напоминали плохо смонтированный фильм. Я воображала его руки, блуждающие там и тут, представляла, что он мог бы говорить при этом, и мне даже смутно рисовались его красные боксерские трусы — и все. Я представляла его глаза, напоминающие начинку «Марса», и улыбку — губительную! — но дальше дело не двигалось.

Но, как бы там ни было, в случае необходимости это плохо срежиссированное кино позволит мне продержаться следующие несколько месяцев. Если жизнь покажется слишком унылой, я всегда смогу прокрутить его.

Забавно, как женщины запасаются к одинокой жизни. Примерно так же запасались провизией исследователи в викторианскую эпоху. Если мне удастся развить эту фантазию с Лаймом, она будет выручать меня всю неделю. А на выходные можно запастись фантазией пограндиознее. А если и это не поможет, сбегу на Аляску — кто-то мне говорил, что там на каждую одинокую женщину приходится восемнадцать мужчин.

Обо всем этом я думала, пока сушила феном колготки. И мыслей этих оказалось достаточно, чтобы я принялась подпевать Элвису Костелло, которого опять крутил Билл наверху. В конце концов, все обстояло не так уж плохо. Воображаемый секс с Лаймом. Ноль эмоций по поводу Дэна и Татуированной. «Верна моя цель», — разливался наверху Элвис Костелло. И я действительно чувствовала себя легко и беззаботно.

А потом заглянула в почтовый ящик и чуть не умерла на месте.

От кого: liam@ozemail.com.au

Кому: shep@mpx.com.au

Тема: Развратные выходные

Дорогая Виктория. Да или нет (пожалуйста, обведи кружочком).

Лайм.

Секс с Лаймом! Да! II est un miracle![8] Теперь я понимала, что чувствовал рехнувшийся на бейсболе Джейми Стритон, когда выигрывала его команда. Я вскидывала кулаки. Кажется, даже гикала. Потом натянула еще мокрые колготки, и они поехали до самого колена, а затем и вовсе разорвались.

Кому нужны фантазии, спрашиваете? Мне! Лайм, которого, казалось, я отпугнула навсегда, завет меня, Викторию Ходячий Крах Любовных Отношений, провести выходные вместе! И вот вам, пожалуйста, тридцать пять новых поводов для головной боли. Начиная с:

1) нет чистых и целых черных колготок;

2) подмышки не выбриты;

3) нет опыта по части орального секса.

И заканчивая:

35) презерватив рвется.

Потом я уселась с чашкой чая и стала ждать, когда ко мне вернется здравый смысл. Вернулся. Ну, я, вообще-то, знала, что так и будет. Развратные выходные? Я вновь в стране оргий и трахов и прочих словечек, которые используют мужчины, потому что любовь им не по зубам. И снова вырываются на волю все те инстинкты, которые крепко спали неделю назад, когда я откровенничала перед Лаймом и ибисом.

Я же по существу выставлена на торги. И если соглашусь на это, нет мне прощения.

Потом я выпила еще одну чашку чая, надеясь, что сумею образумиться, прежде чем прибуду на работу, но ничего, понятное дело, не вышло. Меня снедало сильное искушение рассказать обо всем Кайли — так, в знак своего превосходства тридцатилетней женщины, но я вовремя спохватилась.

Когда же я наконец взялась за работу — в грязных колготках, выуженных из корзины, — мне подсунули фирму, занимающуюся садовым ландшафтом. Я подозревала, что толку от меня не будет, — так оно и оказалось. Клиент хотел, чтобы я рассказала, какие у них огромные садовые гномы, а голова моя была забита одним только сексом.

В обеденный перерыв я не выдержала и позвонила Хилари и Джоди — созвала их на экстренное совещание. Мы отправились в наше излюбленное местечко — достаточно недорогое для Хилари, достаточно вегетарианское для Джоди, ну а для меня достаточно близкое к офису. Висевшие на стене часы-солнце показывали, что время близится к двум, но мне было все равно. Хилари заказала пиццу, а Джоди — салат без бекона, анчоусов и майонеза.

— Кажется, это получится просто латук, — заметила официантка.

— Ты уверена, что это подходящий момент? — спросила Джоди, откидываясь на спинку высокого железного стула.

— Главный вопрос: ты уже ответила? — поинтересовалась Хилари.

— Нет конечно. Я же не знаю, как быть.

Хилари закатила глаза.

— Ну так давай. Пусть он будет твоим переходным мужчиной.

— А я не думаю, что это стоящая затея, — вмешалась Джоди. — Слишком уж все быстро.

Вообще-то мне требовалось лишь подтверждение. Хотела услышать, что все будет распрекрасно и выходные станут началом новой, фантастической жизни. Для себя я уже решила, что скажу «да».

— Я ничего не имею против обычного развлечения, — не слишком убедительно сказала я.

— Так ты не любви ищешь? — удивилась Джоди.

— Бред! — отрезала Хилари.

— Нет, мне кажется, это как раз то, что нужно. Просто развлечение. Я же и хочу только развлечься. Что, неожиданно закон, запрещающий развлекаться, приняли?

— Хорошо хоть, он на тебя организационную часть не сваливает, — недовольным тоном заметила Хилари.

— Решать можешь только ты! — объявила Джоди.

Тут появилась официантка с листьями латука, прикрытыми огромной чашкой.

— Пармезан нужен?

* * *

Вернувшись на работу (два часа двадцать восемь минут, не так уж плохо!), я закрыла файл с ландшафтами и открыла новый файл, который, чтобы отвести глаза Кайли, назвала «Сухие завтра-ки-2». Затем шрифтом «гельветика» набрала все доводы «за» и «против». Доводы «за» я старательно растягивала на целую страницу. Затем изменила шрифт на стилизованную готику. Чтобы смотрелось поофициальнее.

Причина трахаться с Лаймом

ЗА

1. Дэн ведь с кем-то еще это делает, так почему мне нельзя?

2. А если он увидит нас с Лаймом, то вполне может на коленях приползти обратно.

3. Лайм — это секс-божество, и я не должна противиться природе.

4. Мне срочно надо развлечься.

5. В гороскопе сказано, что у меня все будет в ажуре.

6. Может быть, Лайм — мой последний шанс на несколько следующих лет, если не считать Армии сорокалетних разведенцев.

7. Мне не нужны серьезные отношения, мне нужен Переходный Мужчина.

8. Все равно делать нечего в эти выходные.

9. Если поженимся, он бесплатно разрисует наши свадебные приглашения.

10. Кара говорила, что спутника жизни я найду через компьютер.

ПРОТИВ

1. Что, если у него была женщина, которой оказалось по карману увеличение груди?

2. Лайм может оказаться ВИЧ-инфицированным или сексуальным извращенцем — вдруг он любит обнюхивать сиденья велосипедов молоденьких девушек.

3. Если влюблюсь в него, это будет полной катастрофой, потому что по всем приметам он не из тех, кто перезванивает.

4. Нас может увидеть кто-нибудь с работы.

5. Если это плохо кончится, ни у кого из друзей не останется ко мне ни малейшего сочувствия.

Целый час я разглядывала все это на экране. И вот наконец Кайли отправилась за чашкой чая, а я взялась за ответное письмо. Сделав несколько черновых вариантов, я в конце концов написала следующее:

Кому: liam@ozemail.com.au

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Развратные выходные

Прошу заметить: я обвела кружочком «да». Что дальше? Виктория.

И тут, к своему несказанному ужасу, я увидела Кайли и Лайма: они направлялись в мою сторону с кружками в руках. Она смеялась, а он притворялся, будто смеется.

— Привет, — беззаботно сказал Лайм, совсем как парень из рекламы джинсов.

— Привет, — отозвалась я.

Лицо Кайли подозрительно напоминало горгулью.

— Знаете, я наверное, тоже за чаем схожу, — бестолково брякнула я и сбежала на кухню.

Лицо у меня пылало так, что его вполне можно было засунуть в холодильник, причем с нулевым результатом. Мне тридцать лет, а веду себя как школьница! Аховая ситуация, говорили у нас в классе. Трижды аховая.

И нет никакого выхода. Я твердо решила, что просижу здесь до тех пор, пока Лайм не уйдет, но если Кайли не прекратит болтать о вчерашней серии «Друзей», то на это понадобится несколько дней.

Проблема разрешилась, когда Лайм внезапно просунул голову в дверь. С минуту я просто стояла и смотрела на него, будто опоссум в свете автомобильных фар.

— Мое письмо получила? — спросил он, глядя на меня как-то странно.

— Э… Да.

— Ответ, как я понимаю, «нет»?

А вы, наверное, подумали, что пятнадцатилетний опыт научил меня хоть как-то ориентироваться в отношениях между мужчиной и женщиной? Как же. Я беспомощна точно так же, как и на той дискотеке в 1984 году, когда Тревор Макви лез ко мне со своим языком под песенку «Кью», а я прикинулась, будто у меня нарыв в зубе.

Ну почему я не могу быть, как те секси-суки в телевизоре? Почему у меня нет тяжелых век?

И почему я не могу говорить?

— Нет, я согласна.

— Согласна?

— Я только что послала тебе письмо. Я согласна.

Наступила пауза; несколько мгновений Лайм молча смотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли. Наконец он поставил чашку в мойку и направился к двери.

— Тогда потом поговорим, — произнес он. И ушел.

Когда я вернулась к своему столу, Кайли яростно барабанила по клавиатуре. Я с первого взгляда узнала «Худей с улыбкой». Бедная Кайли. Где-то в глубине души я испытывала нечто вроде самодовольства. Но еще я очень хорошо помнила, каково это — быть одинокой в двадцать два года. Порой мне кажется, что это почти так же невыносимо, как быть одинокой в тридцать три.

Я дала Богу обет, что если из моих развратных выходных что-нибудь выгорит, я найду Кайли того, кого она полюбит. Может, Умник Билл ею заинтересуется. Или кто-нибудь из ныряльщиков, приятелей Энтони Андерсона, — я то и дело сталкиваюсь то с одним, то с другим из них. Или отправлю ее на сайт «Найди друга», запущу под буквой «М» — Микро-мини-юбочка.

* * *

Когда твои низменные инстинкты удовлетворены, начинаешь чувствовать себя Санта-Клаусом. Хочется дарить друзьям подарки, закатывать пирушки, сводить друг с другом одиноких и пристраивать пушистых бездомных зверушек. Чудо свершилось, и я не собираюсь всю долгую одинокую зиму спасаться воображаемым Лаймом — теперь у меня есть настоящий. И этим вечером он мне позвонит.

Я могу протащить телефонный шнур из столовой в спальню — и буду лежать среди подушек и болтать, болтать всякую игривую чушь, пока не засну.

В кухне его глаза с начинкой из «Марса» чуть блузку на мне не расплавили. И я знаю, что это чистейшая похоть, знаю, что очки не в мою пользу, что у меня все это идет так, рикошетом, — я прекрасно все это знаю. И тем не менее. Лайм — художник-график, а я — рекламный копирайтер. Он одинок, и я одинока. И кто поручится, что я, Виктория Шепуорт, год спустя не куплю белые замшевые туфельки и не запишусь на грандиозную навороченную прическу в парикмахерской?

Когда Лайм позвонил мне где-то около половины двенадцатого, я дала ему три шанса передумать — так, чтобы уравнять ситуацию. Я поинтересовалась, не слишком ли он занят, не слишком ли устал и так ли уж уверен, что в гостинице будут места; при этом я наматывала телефонный шнур на палец и всей душой желала, чтобы он не пошел на попятный. Но голос у Лайма звучал совершенно уверенно.

— Почему мне кажется, что ты такое уже устраивал?

— Я не устраивал.

— Но ты хорошо знаешь, что нужно делать.

— Беру в пример фильмы семидесятых. Ну, знаешь: «О да-а, давай зарегистрируемся как мистер и миссис Смит».

Тут я снова вспомнила, что одна из причин, по которым Лайм так мне нравится, — это то, что с ним всегда весело. Может, дело в том, что смех и секс в чем-то схожи.

— Так какой у нас план? — осведомилась я, поднимая ноги повыше, чтобы проверить степень волосатости. Слава тебе господи, видеотелефон еще не в ходу.

— Заеду за тобой после завтрака, — сказал Лайм. — На машине доберемся туда к обеду.

— А где это? — полюбопытствовала я.

— В горах.

— Что взять с собой?

— Кольца для сосков и огнеупорные одеяла.

В конце концов я упаковала все, что было в ванной, — ну, может, кроме щетки для унитаза и затычки для ванны. Флакон «Этернити», флакон «Пуазон», где и осталось-то всего на донышке, лосьон для искусственного загара — все. Еще я захватила ночную рубашку с зайчиками — на случай, если с Лаймом будет так уютно, что я решусь надеть это на ночь. И еще белое кружевное боди, которое держится на мне, как подпорка, если не втянуть живот. Плюс кое-что верное и черное, очень сексуальное и нейлоновое, которое я купила еще в годы Энтони Андерсона, и еще суперлифчик, который Джоди одалживала у меня в прошлом году на Марди Гра[9] и облепила блестками. Хорошо, что я заставила ее эти блестки отцепить. А вот надену ли я хоть что-нибудь из этого? Если бы. Как обычно, это будут штаны на полу и рубашка, закинутая на другой конец комнаты. Трогательно.

Когда Лайм постучал во входную дверь, я чувствовала себя примерно как Анна Франк, когда к ней ворвались фашисты. Мне хотелось спрятаться в тайном убежище — только у меня его не было.

Единственное, от чего мне стало легче, — это мысль, что Лайму, наверное, еще хуже. Хотя он этого и не показывал.

За пару дней у него отросла щетина. От него пахло травяным шампунем. Не скажу точно, кто из нас прыгнул первым, кажется, все-таки я, и внезапно мы уже целовались возле стены, и в спину мне врезалась книжная полка.

Лайм вблизи — это нечто такое, чего я не могла вообразить, несмотря на все свои жалкие старания. В его глаза действительно можно смотреть и чувствовать, будто тебя затягивает в гипнотизирующий круговорот, — вроде как в «Бэтмене». Я не желала отводить взгляд. И я не желала отпускать Лайма.

Он — не Дэн, и мне это все равно. И это уже изрядный прогресс. И эта совсем недэновская аура делает его еще восхитительнее — если уж говорить начистоту. От него пахнет Лаймом — резкий запах лосьона, — и небритое лицо так жестко трется о мое лицо, так сексуально, ненасытно. И каждый раз, когда я пытаюсь отстраниться, потому что в спину мне вонзается полка, он снова притягивает меня к себе, но уже как-нибудь иначе. Да, он явно знает, что делает. И что мне оставалось, кроме как благодарно сдаться?

Наконец, после того как моя спина проехалась по всем книгам Джилли Купер, какие только были у меня на полке, мы отправились в путь.

— Нелегко мне будет сосредоточиться, — заметил Лайм, когда мы залезли в его машину (новый на вид «Эм Джи», так-то тебе, Дэн, и плевать, если я легкомысленная дрянь).

— Можно кое-что сказать? — спросила я, удобно устраиваясь на сиденье.

Он не возражал.

— Спасибо, спасибо, спасибо, спаси…

Целуйте радость на лету, как сказал кто-то из поэтов. Со всеми мимолетными страстями в моей жизни я уж могла бы этому научиться. Но почему же тогда, стоит мне очутиться возле мужчины или постели (в порядке уменьшения значимости), я в первую очередь думаю о постоянстве? Это похоже на манию.

Наверное, это, как и многое другое, началось еще в школе. Если ты одолжила Тревору Макви угольник, из этого неизбежно следовал вывод: «Ты любишь Тревора Макви». А если через несколько лет кто-нибудь дарил тебе колечко, то это обязательно знаменовало помолвку. Боже ты мой, я ведь одно время на полном серьезе думала, что выйду замуж за Филипа Зебраски.

Мне тридцать лет, и меня везут в отель исключительно для секса. Возможно, с тем, чтобы через два дня распрощаться. Я должна, должна это помнить. Это все, что мне обещали, и все, на что я согласилась. Это тебе не «Гордость и предубеждение». И не «Разум и — будь они неладны! — чувства».

Итак, следующий шаг. Довольно пугающий. Мы вылезли из машины — наверное, надо было поцеловаться или еще что-нибудь такое изобразить, но мы так ничего и не сделали — и в конце концов вошли в гостиницу с таким видом, будто совершаем деловую поездку. Портье было совершенно плевать, поодиночке мы явились или как супружеская пара, или вломились, пританцовывая конга и волоча за собой на цепи обнаженных секс-невольников. Единственное, что от нас требовалось, — это заполнить меню на завтрак.

Гостиница была довольно красивая. В бежевых тонах. Хотя абсолютно отчетливо я воспринимала в этот момент только одно — мои нервы вот-вот расплавятся. Когда я нажала на кнопку, вызывая лифт, то получила небольшой удар током. Это было одно из тех мест, где повсюду установлены кондиционеры и разостланы нейлоновые ковры, и я заподозрила, что искры полетят от всего, к чему прикоснусь. В том числе и от Лайма.

В лифте мы оба уставились на устрашающую рекламу кафе «Веранда под пальмами»: там была нарисована самая идиотская пальма, какую только мне доводилось видеть. И еще там был изображен гигантский танцующий ананас, возвещающий: «Специально для детей — четыре доллара девяносто пять центов!» — речь, кажется, шла о кусочках ананаса. Потом Лайм отыскал наш номер, сунул в дверную ручку карточку-ключ, и мы вошли.

Я тотчас кинулась к занавескам и, не обращая внимания на шнур, отдернула их так, словно это было жизненно важно — чтобы мы вот сейчас, сию секунду полюбовались пейзажем. Потом заглянула в холодильник — узнать, нет ли там чего-нибудь дармового и сногсшибательного, сунулась в шкаф — выяснить, на что здесь похожи вешалки, и наконец отправилась в туалет — просто потому, что ничего другого не могла придумать, ну, разве что выскочить с воем из гостиницы и припустить обратно в Сидней.

Я спустила воду, чтобы Лайм не подумал, будто я совсем уже тронулась, и посмотрела в зеркало. Есть у меня время раздеться, проверить, все ли в порядке, и одеться снова? Увы, времени нет. Волосы у меня отросли? Нет. Под мышками волоски еще остались? Не исключено. Проволока из лифчика торчит? Торчит, я уже чувствую. Похожи мои груди на два сваренных вкрутую и абсолютно гладких яйца? Похожи, можешь не сомневаться. Когда я вошла, Лайм, закинув руки за голову, лежал на кровати — на нашей кровати — и смотрел в окно. Он был полностью одет. Хвала небесам. Думаю, что если бы он оказался голым, я залилась бы истерическим тявканьем, как гиена.

— Иди сюда.

Я подошла. И откуда это ощущение, что он надо мной подсмеивается? Наверное, оттого, что и в самом деле подсмеивался.

— Мне хуже, ты уж поверь, — сказал Лайм. — В конце концов, именно я соблазнитель. Знаешь, каково это?

Тут он снова поцеловал меня, и это было нечто неописуемое. Знаю, мужчины — это вроде органов пищеварения, и мы сами не понимаем, для чего они нужны. Но ведь нужны, и еще как.

А хорош ли он, как выразилась бы Кайли, в постели? Думаю, все зависит от того, что под этим подразумевать. Есть мужчины, для которых соблазнить женщину — это все равно что взломать сейф или настроить телевизор. Ну, знаете — практический опыт, профессиональные навыки. Волшебные пальцы. Это вроде как тыкать вешалкой в окно автомобиля, если тебя угораздило захлопнуть ключи в бардачке. Лайм не из таких. Это не значит, что от него вообще нет толку. Ни в коем случае. Но здесь что-то совсем другое. И я не могла подобрать для этого слова — и, честно говоря, не хотела.

А хороша ли в постели я? Понятия не имею, и в данный момент мне все равно. Любитель джунглей Грег Дейли утверждал, что хороша, только непонятно, что он имел в виду. А радикальный студент Леон гладил меня после этого по голове и давал поносить свою футболку, что было очень мило. А сейчас? Не знаю. Вот странно — ведь это должно бы меня интересовать?

Я согласилась с Лаймом, что секс — это трах, оргия, функция организма. Иначе меня здесь не было бы. И точка. Это не конкурс на самый разукрашенный пирог на Королевском пасхальном шоу. Мне не нужны баллы от судей, а если они нужны Лайму, то от меня он их не получит.

Часа в два ночи, или что-то около того, я отправилась в ванную, почистила зубы и умылась. Потом уперла руки в бедра и снова посмотрела на себя в зеркало. Одно из двух: или я сексуально независимая женщина конца девяностых, или же я волосатая, эмоционально неуравновешенная одиночка, принимающая секс за любовь, потому что ничего другого не остается.

Когда я вернулась, Лайм сидел на кровати и тер ладонями лицо.

— Что случилось?

— Ничего, — ответила я.

— Ты случайно не хочешь серьезно и глубокомысленно поговорить?

— Нет.

— И то хорошо.

И мы начали снова — с тем относительным энтузиазмом, с которым люди спохватываются, что у них в сумке завалялось шоколадное печенье. И в этот раз все было как-то легче и ленивее. Но секс застал меня врасплох, и, сама не знаю почему, я расплакалась.

О нет. Худшее. Самое худшее!

— Эй!

Новый поток слез. За долгие годы практики я наловчилась плакать беззвучно, но слезы так и лились по моему лицу.

— Извини, — всхлипнула я.

И постаралась взять себя в руки, вспомнив все доводы «за», которые перебирала на работе, представив себе, как завтра нам подадут завтрак в постель… Я же Развлекалась С Переходным Мужчиной!

Но… нет. Раздеваясь, я словно что-то сместила и внутри себя, и вот теперь, стараясь сдержать слезы, я только плакала еще сильнее. Похоже, все пошло совсем не так, как надо. И дело было не только в том, что Лайм — совсем другой и мы с ним торчали тут, в пластиковой бежевой гостинице, посреди Голубых гор. Дело скорее во мне. Я обманывала саму себя и только сейчас поняла это. Даже не знаю точно, в кого же я хотела превратиться в эти выходные. В Татуированную Адвокатиху? Но приехала сюда я, а не адвокатиха. И толку от меня никакого. Может, несколько дней тому назад я и просыпалась, ничего не чувствуя по отношению к Дэну, но он — единственный человек, у которого я хочу лежать сейчас в объятиях.

Лайм поднялся, чтобы, как это заведено у мужчин, выпить стакан воды среди ночи. Дэн тоже так делал. И снова всколыхнулись воспоминания: вот качнулась кровать, вода бежит из крана, и вот он возвращается с двумя стаканами — для нас обоих.

Но когда за водой отправился Лайм, он принес стакан только для себя.

— Все в порядке? — спросил он шепотом. Я кивнула, не отрывая лица от подушки, и что-то невнятно пробормотала, и на этом Лайм от меня отстал. Дэн бы так ни за что не сделал, он постарался бы как-нибудь помочь мне.

Не знаю, кто из нас первым провалился в сон. Но когда я проснулась утром, Лайма в постели не было; похоже, он уже прочитал газету, выпил чашку кофе и куда-то ушел.

Замечательно. Превосходно. Что теперь? Я забрала с собой в постель газету и взбила подушки, чтобы устроиться поудобнее, словно какая-нибудь госпожа. Но тут бросила взгляд в зеркало — вид у меня был как у обездоленной старой коровы. Лицо красное и помятое. Волосы топорщатся в разные стороны.

И тут я подумала о чем-то длинном, блестящем и каштановом. Именно такие волосы я хочу в следующий раз. Как у солистки «Аббы». Волосы, которые можно собрать в высокую прическу или носить распущенными. Не думаю, что мне еще раз захочется стать рыжей с перьями. Это не сработало. Как будто я ожидала чего-то иного.

Когда я пошла умываться, то обнаружила, что его бритва, шампунь и зубная паста аккуратно сложены слева от умывальника. Это что, означало, что свои причиндалы мне следует положить справа? Потом я бросила салфетку в корзину и заметила среди мусора два аккуратно завязанных презерватива.

Если смотреть на вещи оптимистично — а я непременно должна попытаться это сделать, — то такие выходные можно будет когда-нибудь повторить. Может, если я все толково и внятно объясню, Лайм поймет, почему я полночи плакала в подушку, и все будет прекрасно, и я снова куда-нибудь его вытащу.

Но как только он вошел в комнату, я поняла, что следующего раза не будет.

— Привет.

— Привет.

— Я тут окунулся, — сообщил он.

— Ой, а я не захватила купальник.

— А-а. — Он бросил мне коробочку. — Арахис.

— Я не люблю его, — сказала я. — Терпеть не могу.

— Ну что, все в порядке?

— Немного устала.

— По дороге домой поспишь.

— Ага.

— Ну что, собираемся?

Вот так. Мы ехали обратно, и Лайм просто молчал, а я не знала, что сказать. Возле дома он вытащил из багажника мою сумку и поставил ее на тротуаре.

— Не поднимешься?

— А ты хотела бы?

Я крепко обняла его, потому что только сейчас поняла: ему-то было гораздо хуже. И он тоже обнял меня, и это было чудесно, хотя и совсем не так, как двадцать четыре часа назад.

— Пойдем, я сварю тебе кофе, — услышала я собственный голос. — Не такой, как в гостинице.

И мы поднялись наверх; на автоответчике высвечивались два сообщения, наверное, это Хилари и Джоди жаждали узнать подробности о Лайме, о мироздании и обо всем остальном. А что я могла им сказать? Мы попытались расшевелить друг друга, но ничего не вышло. Я притворялась кем-то, кем вовсе не была, и сама этого не понимала, пока не расплакалась среди ночи.

Я принесла кофе и села рядом с Лаймом на диване. Этот диван… Надо кого-нибудь вызвать, чтобы из него изгнали духов.

— Мне очень жаль, что так вышло, — сказала я наконец. — Ты же сам понимаешь, дело не в тебе. Во мне. Я просто в раздрае. И устала к тому же. Даже не знаю. Дэн…

— Нет проблем.

— Не говори так. Мы же не на работе.

— Слушай, мне все понравилось. Спасибо тебе.

— Правда?

— Правда.

Я задумалась, а не могу ли разом исправить все, что сама же испортила, и утянуть его в свою спальню. Нет, не могу. Во-первых, на распахнутой дверце гардероба все еще красовалась фотография Дэна, а во-вторых, Лайм больше не будоражил во мне фантазии. Он из тех мужчин, кто аккуратно складывает свои вещи слева от умывальника. Он из тех, кто завязывает узелком свои презервативы. И уходит окунуться, когда люди вокруг проявляют слишком человеческие чувства.

Когда Лайм ушел, а он ушел после второй чашки кофе, я перемотала пленку на автоответчике. Наполовину я угадала. Одно сообщение было от Джоди: она хотела узнать, как все прошло, и надеялась, что я повеселилась, а в конце влезла Диди и сказала, что я должна к ним зайти, попробовать тушеную чечевицу или еще что-то в этом роде.

А вот вторая запись оказалась полной неожиданностью. Звонила Кайли, и поначалу я подумала, что забыла сделать что-то жутко важное на работе, но потом поняла, что дело не в этом, — голос у нее звучал намного выше, чем обычно. Такой писклявый. Расстроенный.

— Привет, это Кайли. Можешь перезвонить мне? Пока.

Сама не знаю почему, но перезванивать мне не хотелось. Распаковала сумку и методично убрала все вещи на места, включая этот адский лифчик и полупустой флакон «Пуазон», который так и не пригодился. Потом вернулась к телефону, свернулась калачиком на диване и набрала номер.

Откуда я знаю, что она мне скажет? Все выяснилось сразу. Кайли позвонила ему, и кто-то из соседей по квартире сказал, что Лайм в горах, и она вычислила, что он там со мной. И Кайли расстроилась, расстроилась по-настоящему. И не только потому, что у меня с Лаймом флирт, а я ничего ей об этом не сказала, хотя она всегда думала, что мы подруги. Нет, больше всего ее расстроило то, что он повез меня в ту самую гостиницу, где они недавно останавливались вдвоем.

— О-о, Кайли… — только и вымолвила я.

— Я совсем не ревную, и мне не хотелось бы, чтобы ты так думала. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Самое забавное — я понимала, что она говорит правду.

— В любом случае, получилось все дерьмово.

— Да?

— Именно дерьмово. Он больше времени в бассейне провел, чем со мной.

— Правда?

— Угу.

— А обо мне он что-нибудь говорил?

Мне искренне хотелось, чтобы Лайм что-нибудь говорил, — тогда бы я могла подкинуть Кайли хоть какую-то кроху надежды. Но он ведь ни слова не сказал и, скорее всего, не скажет, если только я сегодня же не отправлю ему по почте какую-нибудь гадость.

— Кайли, ты заставляешь меня чувствовать себя старухой.

— Вот как?

— Циничной старухой, — подтвердила я. — Но уверена, что ты сумеешь выкинуть его из головы.

— А надо?

— Да. И немедленно.

— Ох.

— А я отправляюсь в постель. Извини. На работе увидимся. Пока.

Я содрала с дверцы гардероба фотографию Дэна, которая и так висела слишком долго, влезла в свою ночную рубашку с зайчиками и заснула, одна, на своей кровати, с правой стороны.

Глава двенадцатая

Целую вечность назад, когда я только начинала работать в агентстве и энтузиазм мой бил через край, я поставила дома факс. Пользовалась я им дважды. Один раз заказывала по факсу пиццу — просто чтобы проверить, что из этого получится, — и еще как-то отправила Бобби срочное сообщение, что у меня, кажется, менингит и на работу я не приду, — на самом деле я провела весь день в постели с Дэном.

Я хорошо помнила все увертки, к которым прибегала, чтобы получить отгул. Трудно не набраться опыта, когда столько лет прогуливаешь занятия в школе. Если прошлой зимой я заподозрила у себя менингит, значит, этой зимой надо обзавестись какой-нибудь другой болячкой. И сегодня, в понедельник, то есть самый невыносимый день, требовалось изобрести что-то особенно хитроумное, особенно оригинальное и такое правдоподобное, чтобы не потребовалась медицинская справка.

После того как я целый час смотрела по телевизору Жака Кусто, меня осенило. Отравление морепродуктами! И я сотворила виртуозное письмо — не слишком длинное, не слишком короткое — и отправила его по факсу.

Трудно было совсем не думать о Лайме — и я думала. Я не такая дурочка, чтобы закатывать обычную дамскую истерику «О-о-о, он ублю-у-у-до-о-ок, а я его по-прежнему лю-ю-блю-у-у!» — но полностью выкинуть его из головы не получалось. Тем временем Жак Кусто зажал нос и спрыгнул с борта лодки — и я тут же вспомнила еще и Ублюдочного Нырялу, Энтони Андерсона.

В каком-то смысле Лайм и Энтони не слишком отличались друг от друга. Сугубо плотские создания, которым понятны только такие вещи, как секс, вино и еда. А что дал мне Лайм помимо того, что обещал вполне конкретно? Развратные выходные. Вот, пожалуйста. Он же говорил, что может подождать, и винить его я не должна. Но надо же — именно это я и делаю. И после того как я запустила в Жака Кусто подушкой, мне еще очень хотелось как следует пнуть телевизор — так, чтобы расставить все точки.

Ручка с нарциссами лежала на столе возле блокнота, исчерченного именем «Лайм» в окружении вопросительных знаков и улыбающихся рожиц. Чертова Кара. «Встретишь предназначенного судьбой с помощью компьютера!»

Просто поразительно, как могут цеплять такие вещи. Главная сложность в том, что мне ведь хочется, чтобы они цепляли меня. Вдруг Лайм и есть моя судьба, а развратные выходные обернулись катастрофой именно потому, что в настоящей любви все не может быть абсолютно гладко? Попробуйте не зациклитесь на такой мысли.

Я позвонила Хилари.

— Какой адрес у той штуки с картами Таро, про которую ты мне рассказывала?

— О нет! — вырвалось у Хилари. — У тебя Безумная Неделя! Я так и знала.

— Это была катастрофа, Хил. Все эти выходные.

— Что, в самом деле?

— Ага.

— Даже говорить об этом не хочешь?

— Не-а.

— Только не начинай Безумную Неделю, — сказала Хилари. — Это последнее дело.

— Боюсь, без нее не обойтись.

— Ох… Ну ладно.

И она продиктовала мне адрес. Я записала его — и заодно вырвала исчерканный «Лаймами» листок и отправила его в мусор вместе со старыми чайными пакетиками и мокрыми салфетками. Стало немного легче.

Теперь я понимала, почему Умник Билл проводит столько времени за компьютером. Это как маленькое живое существо из серой пластмассы. Для Билла оно, возможно, действительно живое. Но я — то еще не настолько отчаялась.

Видел бы меня сейчас Лайм. Видел бы Дэн. Видел бы меня психиатр. Но мне было плевать. Я достала адрес сайта, где гадают по картам Таро, и я им воспользуюсь.

Щелк, щелк, щелк… Этим утром почты не было. Какой страшный удар. И вот я влезла на сайт www.tarot.spooky.com. вздохнула поглубже, вырубила Жака Кусто («А между тем на „Каллипсо“…») и ввела свой вопрос.

ПРЕДНАЗНАЧЕН ЛИ МНЕ СУДЬБОЙ ЛАЙМ? СПАСИБО, ВИКТОРИЯ ШЕПУОРТ.

И стала ждать. И вот на экране возникла моя карта, и побежали строка за строкой:

ПАЖ ЧАШИ

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, МОЖЕТ БЫТЬ ХУДОЖНИК, ХОЛОДЕН С ВИДУ И ПЫЛОК В ДУШЕ. ОН ЦЕНИТ ВЛАСТЬ И МУДРОСТЬ И РВЕТСЯ К ЦЕЛИ, НЕ ВЫБИРАЯ СРЕДСТВ. ЖДИТЕ ПОСЛАНИЯ, ПРИГЛАШЕНИЯ ИЛИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ. ЕСТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ НАЧАТЬ ВСЕ ЗАНОВО.

Я вспомнила, что говорила Хилари: «Там читаешь то, что хочешь прочитать». Наверное, так оно и было. И все же это показалось мне очень странным. Художник — ну да, художник-график. Под хладнокровной оболочкой скрывается пылкая натура — да, примерно час она скрывалась. Ценит власть и мудрость — мудрость?.. Рвется к цели, не выбирая средств, — я, похоже, еще легко отделалась.

На самой карте был изображен лихого вида подросток в трико, остроконечных башмаках и средневековой шляпе с обвисшими полями. Ждите послания, приглашения или предложения, есть возможность начать все заново.

Это просто замечательно. Вот только нужны ли мне послания, приглашения и предложения от неразборчивого в средствах и властолюбивого художника-графика, который меньше чем за месяц закадрил и меня, и двадцатидвухлетнюю соплячку в короткой юбочке? И нужен ли мне мужчина в трико?

Но что-то подзуживало меня попробовать снова. И я спросила еще раз:

ПРЕДНАЗНАЧЕН ЛИ МНЕ СУДЬБОЙ ЛАЙМ? СПАСИБО, ВИКТОРИЯ ШЕПУОРТ.

Появилась еще одна карта. Теперь это была женщина на фоне весов, что мне ровным счетом ничего не говорило. Толкование оказалось еще менее вразумительным.

ПРАВОСУДИЕ

ЧАШИ ВЕСОВ НАКОНЕЦ ВЫРОВНЯЮТСЯ, ДОБРО ВОЗЬМЕТ ВЕРХ.

Если собрать все воедино, то… Ну, не знаю. Полная неразбериха. Означает ли это, что Лайм предназначен мне или что я играю с тайными силами, постичь которые не могу? Или всем, кто отпрашивается с работы и залезает в Интернет, подсовывают вот эти две карты?

Я бы с удовольствием позвонила Каре, но квартирные деньги таяли с угрожающей скоростью. Так что я сделала другую гениальную вещь. Позвонила Хелене Четтл, единственной из всех моих подруг, кто обзавелся мужем и детьми и при этом был счастлив. Я никогда не относилась к Хелене как к оракулу, но сейчас мне казалось, что позвонить надо именно ей.

Когда бы я ни звонила Хелене, первым трубку обычно брал Мик, ее муж. Хелена в это время, как правило, торчала по локти в стиральной машине, или натягивала специальный лифчик для кормящих, или соскребала с себя детскую отрыжку. С Хеленой мы учились вместе в школе. Понятия не имею, как это мы до сих пор поддерживаем связь — может, благодаря ее рождественским открыткам и моему чувству вины.

Хелена и Мик встретились на той самой вечеринке, где я весь вечер бегала от Тревора Макви.

Начиналось у них все совершенно банально: Хелена сидела у Мика на коленях в темноте. А несколько лет спустя они поженились и даже поставили на приеме после свадьбы ту мелодию с дискотеки.

Я слегка оторопела: звоню — а трубку берет не Мик. Но я тут же вспомнила. Понедельник. Нормальные люди сейчас на работе.

— Привет, Виктория. Как ты?

Я слышала голос маленькой Ольги — ее обычное «Уа-а-а!». Смех. В жизни не слышала, чтобы собака произносила «гав-гав» или кошка выдавала «мяу», но младенцы и в самом деле говорят именно «Уа-а-а-а».

— Вообще-то мне нужен совет.

Хелена явно была в легком шоке. В конце концов, она — жена и мать, и у наших с нею жизней так же много общего, как у мистера Спока и… Даже не знаю, ну, в общем, кого-нибудь ненормального. Хелена ничего не могла понять.

— А в чем дело?

— Ну, я взяла отгул.

Не много же это объяснило.

— А-а.

— Это… Ничего серьезного. В общем, это парень.

— Ага. Не хочешь зайти? — предложила она.

— Не знаю. А ты не занята?

Вопрос, конечно же, дурацкий: я не знаю никого, кто был бы занят больше, чем Хелена Четтл. Когда я заглядывала к ней в последний раз, у нее работала поливальная установка, крутилась барабанная сушилка, из кранов лилась вода, а Ольга выкачивала из нее молоко, как гидравлический насос.

В конце концов Хелена меня уговорила. Хотя особых уговоров и не требовалось. Все Четтлы, вместе взятые, — это совсем не те люди, с кем хочется оказаться по соседству во время долгого авиаперелета, но они из тех, к кому бросаешься во время душевного кризиса. Это семья, которая появится дождливой темной ночью, если у тебя сломалась машина. Именно Хелена нужна, если в один прекрасный вечер ты, закусив виски ЛСД, решаешь, что твои спагетти превратились в змею. Ну, вы знаете таких людей. Хелена Четтл — гордость Мика и детей. Надежная. Серьезная. Благоразумная. Печет пироги.

Двое ее детей — это не считая малютки Ольги — побеждали в соревнованиях по атлетике и получали медали на конкурсах джаз-балета. Мать они обожают, и когда я их видела около года тому назад, они сверкали дырками между зубов и непрерывно спрашивали: «Мам, а можно пойти в „Макдоналдс“?» — на что Хелена неизменно отвечала: «Нет».

Смешно, но жизнь Хелены и в самом деле похожа на рекламный ролик. Вся та мура, которую я пишу про чистящие средства и сухое молоко, — настоящая жизнь моей подруги. Если у нее кончается свое молоко, она тянется за — «Как хорошо, что у меня есть!» — сухой молочной смесью. Никого другого, потребляющего сухое молоко, я не знаю. Не думаю, что одинокие люди вообще в курсе, что это такое.

Сидя у нее на кухне и потягивая чай, невольно берешь кое-что на заметку для грядущих рекламных кампаний. И когда Хелена надевает рукавицы и вытаскивает из духовки поднос с песочными коржиками, мне даже хочется ее сфотографировать: мы же сутками бьемся, чтобы на рекламе получилось вот такое: «А-ах, домашние коржики!»

— Привет, Ольга!

Малышка в своем манеже издавала влажные, чмокающие звуки, сжимая и разжимая пальцы так, что мне сразу вспомнилась медуза из утреннего фильма Жака Кусто. Фотографии Ольгиных братца и сестрицы висели на стене, рядом с гигантским рисунком косоглазых уток.

— На работе очень загружают? — спросила Хелена, разливая чай в одинаковые чашки с желтыми розочками.

— Я тут переспала кое с кем…

— О-o… — Хелена рассмеялась.

Я не обиделась. Наверное, это действительно прозвучало по-дурацки.

— Мы работаем вместе. Поэтому я туда сегодня и не пошла. Вообще, не знаю, смогу ли я когда-нибудь туда пойти.

— Полагаешь, с ним творится то же самое?

— Сомневаюсь, что он такой чувствительный.

Хелена кивнула.

— Да, бывают такие, — промолвила она после паузы.

— У него было еще с одной. На десять лет моложе. С работы. Ну, понимаешь.

— Ага…

Она, похоже, как раз собиралась изречь нечто глубокое и провидческое, но тут Ольга рыгнула и извергла что-то белое.

— Можешь ты мне кое-что сказать? — спросила я, наблюдая как Хелена орудует шваброй, похлопывает по спине ребенка и одновременно выкладывает коржики на поднос.

— Угу-м-м?

— Как ты это делаешь?

Я думала, что Хелена по своей привычке отшутится, или на нее нападет вдруг приступ кашля, или же она просто наплетет мне что попало. Но целую минуту Хелена Четтл смотрела в кухонное окно, держа на плече Ольгу. Финальная сцена «Камиллы».

Наконец она обернулась. И ответила вопросом на вопрос:

— А почему ты сама не попробовала с Тревором Макви?

— Ну-у, здрасьте… Хелена улыбнулась.

— Тревор сейчас живет в Перте. У него две маленькие девочки. А с женой он разошелся.

— Тревор Макви?

Почему-то я никак не могла представить его отцом двух девочек. Еще бы — в последний раз я его видела, когда ему было шестнадцать и он едва не добрался до моих миндалин. А диск-жокей в это время гонял песни «Кью», танцевать под которые было невозможно — даже при том, что мы весь вечер смешивали кока-колу с какими-то безобидными таблетками, трогательно изображая, будто мы под кайфом.

— Он славный парень, — задумчиво произнесла Хелена.

И она все похлопывала Ольгу, поворачивала краны, открывала банки — и, улыбаясь, ждала, что я скажу.

— Я же не могу выйти замуж за Тревора Макви, — пробормотала я наконец.

— Ты ведь сказала, что у тебя абсцесс в зубе, когда он пытался тебя поцеловать?

— Ну да.

— Кажется, он расстроился из-за этого. Он говорил Мику.

— Ох нет! — вырвалось у меня.

— Ой, с этим все в порядке. Знаешь, Тревор в этом смысле мало отличается от Мика. Он парень что надо.

По-прежнему улыбаясь, Хелена поставила Ольгу в манеж и переложила половину коржиков на бумажную тарелку, прикрыв их нарядной оберткой.

— Вот, возьми.

— Ох… Спасибо.

Значит, вот оно как. Оракул сказал свое слово. Хелена Четтл дала мне толкование любви и жизни, из которого следует, что Мик Четтл и Тревор Макви — парни что надо, а если бы я не была лживой коровой и в 1984 году, когда кое-кто лез мне языком в горло, не прикинулась бы, будто у меня абсцесс в зубе, то сегодня была бы счастливейшей женщиной. Но коржики я все равно взяла. Вы бы тоже на моем месте взяли.

Глава тринадцатая

В конце концов я обошлась без Безумной Недели. Уложилась в Безумный День. Может, сказалось благотворное влияние Хелены Четтл, а может, подействовал Билл, который решил мне объяснить, что Интернет — это не только карты Таро.

Он зашел как-то вечером: мне настолько надоело по очереди терзаться то из-за Лайма, то из-за Дэна, что в поисках спасения я позвонила ему.

По правде говоря, я просто не могла больше сидеть в пустой квартире. И когда Билл прискакал сверху и дважды стукнул в дверь, я от души была ему рада.

Похоже, и он обрадовался не меньше. Впрочем, может, это из-за того, что сейчас на мне не было халата, через который просвечивали соски.

Я сварила нам кофе и тут только заметила, что пластырь Билла исчез. На его месте виднелся маленький шрам, все еще слегка розовый.

— Ты без этой штуки?

Как ни странно, он понял, о чем я, и провел пальцем по подбородку. Между прочим, весьма привлекательному — надо будет сообщить Хилари.

— Да, зажило наконец, — пожал Билл плечами и включил модем.

Это была та стадия, когда он уже обращался с моим компьютером как с собственным, а мне только и оставалось, что откинуться на спинку стула и выглядывать из-за его плеча.

— А что это было? — полюбопытствовала я.

— А-а… — Билл снова пожал плечами. — В меня чем-то кинули.

— Что, серьезно?

Мысль, что кто-то мог чем-нибудь запустить в Билла, не совсем укладывалась в голове.

— Девушка, с которой мы жили. Там, дома. Ну, это долгая история.

Вот тут я потеряла дар речи. Обычно у меня всегда есть что сказать Умнику Биллу — каким бы он ни был замкнутым и застенчивым. Но сейчас — пшик. Двух обескураживающих фактов — а) что кто-то испытывал к нему такую страсть и ярость, что запустил чем-то ему в физиономию, и б) что совсем недавно он жил с женщиной — оказалось вполне достаточно, чтобы я просто онемела.

— Выходные хорошо провела? — спросил Билл, сидя спиной ко мне. На какое-то мгновение я встревожилась, не слышал ли он мои слезные причитания и долгие терапевтические телефонные разговоры с подругами, которые поддерживали меня на плаву с самого воскресенья.

— Д-да. Нет. А ты как? У меня, если честно, все было дерьмово.

— А-а.

Он развернулся ко мне и улыбнулся, и до того это была чудесная улыбка, улыбка понимающих друг друга одиночек, что на какой-то миг у меня возникло странное чувство, будто у нас с ним есть нечто общее. Потом он снова отвернулся, ушел с головой в компьютер — и опять стал Умником Биллом.

— Вот, — пробормотал он, постучав несколько минут по клавишам и поелозив мышью. — Это чат.

— Ага.

— Вроде разговоров по телефону, только не вслух говоришь, а печатаешь.

— М-м-м.

Понимала я в этом примерно столько же, сколько в картах Таро, но Билл, похоже, считал, что я все отлично понимаю, и я вовсе не собиралась его разубеждать.

— Смотри. Тут разные каналы, вот это явно Новая Зеландия — Киви. А это…

— Ага. Оргия. Звучит неплохо.

Глядя на аккуратно подстриженный затылок Билла, я видела, как наливаются малиновым румянцем его шея и уши в стиле сороковых годов.

— А вот это Канал номер один, Австралия, — сказал он так, будто ничего не случилось. — Хочешь заглянуть?

Прозвучало это так, будто речь шла о том, чтобы сбросить меня с вертолета. Но я тем не менее ответила, что, конечно, хочу. Билл попросил меня придумать псевдоним.

— А почему я не могу быть просто Викторией?

— Можешь, просто, как правило, здесь все берут псевдонимы.

— Ну, тогда… Техноботаник.

Билл негромко рассмеялся, я смотрела, как подрагивают его плечи. Думаю, если бы его что-нибудь совсем развеселило, он бы взял и свалился с кресла.

— Хорошо. Значит, набираем твое прозвище — Техноботаник, а теперь ты можешь печатать свое сообщение.

— А-а… Что? Что говорить-то?

— Ну, для начала — «привет».

Билл указал на экран, и я увидела, что там идет нечто вроде обмена репликами по поводу очередной серии «Синфельда». Похоже, участвовало четверо. Некий Зигги, кто-то по прозвищу Призрак, женщина (а может, и мужчина, кто тут разберет) по имени Тина и какой-то Дэйв.

— Они и в самом деле вот так переписываются?

— Да.

— А находиться они могут где угодно?

— Да. Ты это видишь с небольшим отставанием. Теперь набирай. Через секунду пойдет.

Я так и сделала, чувствуя себя немного неуютно. Подождала, пока их, извините, беседа слегка сбавит темп, и вклинилась.

ТЕХНОБОТАНИК: ПРИВЕТ, КАК ДЕЛА?

— Теперь подожди, — произнес Билл. И я подождала — и с тихим ужасом смотрела, как мои слова появляются на экране.

ЗИГГИ: Моя любимая серия — с нацистским супом.

ТИНА: Да-а.

ПРИЗРАК: «Соревнование»! Лучшая серия на все времена.

ТЕХНОБОТАНИК: Привет, как дела.

— Еще немного подожди, — сказал Билл. И на экране возникло вот что:

ПРИЗРАК: Это еще что за черт?

Билл обернулся и посмотрел на меня с улыбкой.

— Очень вежливо. Хочешь ответить?

— Нет! Да! Нет!

Мы продолжали следить за экраном, и там появлялись новые строки:

ЗИГГИ: Привет, Техноботаник.

ТИНА: Добро пожаловать, Техноботаник.

И весь оставшийся вечер мы с Биллом по-журавлиному вытягивали шеи у компьютера, по очереди бегали на кухню за кофе и продолжали наш разговор. Очень странный, очень напыщенный, но такой затягивающий разговор.

— И сколько тут таких каналов? — спросила я наконец.

— Сотни, тысячи.

— И там люди со всего мира?

Билл поднялся, зевнул, потягиваясь, потер подбородок там, где прежде был налеплен пластырь, и отключил модем.

— А-га-а… И там не только всякие умники.

И с тем ушел. А я опять осталась одна с мерцающим экраном компьютера. И в мозгу тоже мерцало. Это что же получается, Умник Билл в курсе, что я его называю Умником? А если знает, то откуда? Или это у меня паранойя?

Глава четырнадцатая

Я не рассчитывала, что когда-нибудь получу весточку от Лайма, и была права. Никаких посланий в компьютере, сколько бы я туда ни наведывалась, и никаких записей на автоответчике, сколько бы я его ни проверяла. Мы с Кайли уже придумали для него прозвище — Макраме-мужчина. Оказалось, что с ней он тоже завязывал узелки на презервативах, и мы позволили себе такую маленькую месть.

Вот он, тайный страх каждого мужчины. Обнаружить, что его детородный орган и/или сексуальные предпочтения оказываются предметом обсуждения хихикающих дамочек. Ну и пусть. Если он повел себя в полном соответствии со стереотипом, то и мы поступим точно так же. По крайней мере, я. Кайли было как-то неловко смешивать его с грязью. Но я старше, у меня больше причин для цинизма, так что наплевать.

И все же, дабы доказать себе, что я не совсем поросла мхом, я решила устроить встречу Билла и Хилари.

Мы болтались по Интернету, выискивая, чем бы сегодня заняться, и споря, кому из нас сидеть в крутящемся кресле. И как бы между прочим я заметила:

— Тут как-то вечером Билл заглядывал. После паузы:

— М-мда?

— Он такой славный.

— М-м.

— Не интересуешься? Снова пауза.

— А может, выключим? — сказала Хилари наконец. И сбежала на кухню, чтобы поставить чайник. Поиск ложечек она превратила в сцену, достойную Стивена Спилберга, и все выясняла, какой я хочу чай — в Джодиных травяных пакетиках или нормальный. И еще перемыла все, что было в раковине.

Наконец она появилась с двумя чашками, села на диван и сказала:

— Вообще-то у меня кое-что наметилось.

— Да что ты, — я была рада за нее. По-настоящему рада. — И кто же?

— Я кое-кого встретила в группе.

— В какой группе? — спросила я.

— Да ты знаешь.

— Хил, ты в тысячу разных групп ходишь.

— В «Женском кружке».

В голове у меня нарисовался мысленный образ: чувственный современный парень с золотистым загаром и на велосипеде. Красивый. Легко сходится с женщинами. Понимает их, и все в таком духе. На этот раз Хилари повезло. Но тут она сделала глубокий вдох и выпалила:

— Вообще-то это женщина.

Что?

Если годами наблюдаешь, как на глазах у всех Джоди с Диди хватают друг друга за джинсовые задницы, то считаешь, будто у тебя уже иммунитет к шоку. Но это же совсем другое. Это Хилари. Библиотекарь. Носит синие джемперы. Любит мужчин.

— Конечно, надо было тебе сразу сказать, — произнесла она, когда я села и тупо уставилась в стенку. — Это уже длится какое-то время.

— Ты серьезно?

— Конечно, а ты что думала?

— Извини.

Я чувствовала себя примерно так же, как в тот день, когда поддала головой футбольный мяч Дэниэла Хоукера и чуть не получила сотрясение мозга.

— Что ж, по-моему, здорово, — промямлила я.

— Правда?

— Ну да. Конечно, здорово. И мне даже удалось спросить с понимающей улыбкой:

— А я могу с нею познакомиться?

— Ну, Джоди подумывала тут насчет пикника.

— Ох, вегетарианский пикник с чечевицей…

— Вот-вот. Прогулка с репкой.

Я деланно засмеялась. Но что-то было не так, и обе мы это знали. Обычно, если у Хилари или у меня появлялся новый парень, мы устраивали друг другу допрос примерно до второй или третьей чашки кофе. И мы были беспощадны друг к другу. И вот я ступила в зону политкорректности. Оказалась на ничейной земле — и это с человеком, с которым мы вместе мазали губы шоколадным блеском.

— И что, — произнесла я наконец, — если это женщина — это уже что-то более личное?

— Ну, это новое. Что-то совершенно новое. Что бы ты хотела узнать?

— Главный вопрос: это теперь что, до конца жизни?

— С тем же успехом я могу спросить, считала ли ты, что Лайм — это до конца жизни, — заметила Хилари.

— Нет. Я не про то. В смысле — быть розовой. Ты розовая?

— Нет, — быстро ответила она и тут же поправилась. — Не знаю. Может быть. Но она мне нравится. Просто она мне нравится.

— Расскажешь, как это вышло?

И Хилари моментально стала вся по-девичьи смущенная и довольная — словно у нее спросили о потенциальном ухажере. Хотя, если учесть, что речь шла о женщине, то вот так вздергивать носик и накручивать прядь волос на палец довольно странно. Впрочем, неважно.

— Для некоторых упражнений нам надо было разбиваться на пары.

— А, понятно.

Хилари передернула плечом.

— Она всегда выбирала меня. Ее зовут Натали. Как-то вечером мы выпили сто сорок семь коктейлей в «Паддингтоне».

— И она тебя обставила, или как?

— Конечно, она меня обставила. Ты же знаешь, у меня со всеми сначала так.

Тут она подхватила газету и углубилась в раздел недвижимости — верный знак того, что разговор окончен. Я заподозрила, что вот это и называется — объявить о своей гомосексуальности. Я, Виктория Шепуорт, женщина девяностых, впервые в жизни стала свидетельницей того, как человек объявил о своей гомосексуальности. Я зачем-то начала взбивать диванные подушки. Клянусь, в жизни подушек не взбивала. Это что, такая реакция?

— Конечно, я могу пообедать с Биллом, если там еще кто-нибудь будет, — немного помолчав, сказала Хилари. — Ну, понимаешь. Только не надо мне ничего организовывать.

— Ох…

— Но все-таки спасибо.

— Ладно… А Джоди знает?

— Разумеется.

И я почувствовала себя уязвленной.

— Ты что, думала, я как-то не так отреагирую?

— Нет. Но всему свое время, верно? Ты была занята, и я была занята. Это совсем не то, как если бы мы с Джоди и Диди от тебя что-то скрывали.

— Если не считать того, что вы и скрыли.

— Вик, что ты так бесишься?

И вот о чем Хилари думала, хотя и не говорила этого вслух: она ведь ждала, как я за нее обрадуюсь. И поскольку сказать нам больше было нечего — потому что я рта не решалась открыть из опасения ее обидеть, — мы сменили тему, отыскали в газете какой-то фильм и отправились в кино.

Знаете, как это бывает: некоторые фильмы запоминаешь только по тому, какое тогда было настроение или с кем ты его смотрела. Я сразу могла сказать, что сейчас именно такой случай. Мы покупали билеты, а я думала об одном: этот фильм я смотрю в тот день, когда Хилари сообщила мне, что она лесбиянка.

Весь сеанс я ловила себя на мыслях: имеет ли это теперь для Хилари хоть какое-нибудь значение? И не коробит ли ее обнаженное мужское тело, мелькающее на экране? И во что превратятся наши совместные походы в кино? Что, больше никаких картин с голыми мужчинами? Или она думает, этот фильм я выбрала специально — показать свое превосходство?

Но когда зажегся свет, она была все той же Хилари. Несомненно. Стонала из-за стоимости билетов, из-за того, какой же Роберт Карлайл все-таки коротышка и как она никогда не наедается попкорном.

Будь я хорошей подругой, я бы надеялась, что эта Натали, или как там ее зовут, окажется Единственной. Или, по крайней мере, Той Самой. Но что поделать — я никогда не была достаточно сознательной. Леон Мерсер, студент-радикал, вам бы это подтвердил. Я была девчонкой, которая запустила руку в Фонд рабочих-социалистов, чтобы купить себе шоколадку. А теперь я — женщина, лучшая подруга которой объявила о своей гомосексуальности, и я молюсь, чтобы все поскорее стало как прежде.

Глава пятнадцатая

Я только-только сделала новое открытие в Интернете: оказывается, там сохраняется список сайтов, куда ты наведывался. Проведя большую часть воскресного утра он-лайн (как круто — вворачивать словечки вроде «он-лайн»), я этот список проверила.

Таро

Людей-Кошек

Таро

Райдер-Уэйт

Спросите Мистическую Молли

Страничка И-Цзин

Восхитительно. Существует триллион всевозможных сайтов, с использованием самых продвинутых технологий, доступных женщинам и животным, но все, что меня занимает, — это детские гадания, которыми я развлекаюсь, сидя на горе подушек в своем вертящемся кресле. А с другой стороны, для чего тогда вообще нужен Интернет?

Сколько бы я ни спрашивала о том, что меня волнует, нужного ответа я так и не получила. Лайм не вернется, Дэн не вернется. Повторяйте за мной… Нет, похоже, это все-таки был Безумный Месяц. Я клялась, что со мной такого не случится, — и вот, пожалуйста, именно это со мной и творилось. Сначала — Безумный День, потом — Безумная Неделя и вот теперь — полноценный Безумный Месяц. Похоже, я бью рекорд Хилари. Вообще-то у меня явно случился полноценный лунатический сдвиг. Оставалось только приняться за корочки бисквитов и целый месяц не вылезать из махрового халата.

Между делом я набрела на какого-то типа по имени Говорящая Пуля Курта Кобейна и очень разволновалась — мне казалось, будто я попала в самые глубины мира рок-музыки. «Если загадки чьей-либо жизни не дают вам покоя, — гласило объявление, — Говорящая Пуля Курта Кобейна поможет вам найти ответы на вопросы. Панк-поэт гранжа стоит по ту сторону, готовый помочь вам в разрешении самых трудных проблем. О чем вы хотите спросить Курта Кобейна?»

Наверное, самое разумное было бы спросить, что он думает по поводу новой прически Кортни Лав. Но раз уж в моих странствиях меня занесло в такие дебри, я чувствовала себя просто обязанной узнать вот что:

ВСТРЕЧУ ЛИ Я ТОГО, КТО МНЕ ПРЕДНАЗНАЧЕН СУДЬБОЙ, В ИНТЕРНЕТЕ?

И тут произошло нечто действительно странное — если не считать того, что после нескольких часов, проведенных на беспорядочно накиданных подушках, у меня окончательно одеревенела задница. Экран словно замерз, и мерцающая буковка «N» в углу застыла в неподвижности. Конечно, если говорить откровенно, странного тут ничего не было. Билл говорил, что когда забираешься в Паутину, такое может случаться по десять раз за день. Но вдруг Курт Кобейн действительно пытался мне что-то сказать? К примеру — не будь чокнутой дебилкой. Или — используй Интернет для чего-нибудь дельного, а не завязывай контакты с мертвыми рок-звездами из Сиэтла, у которых одна мечта — чтобы их оставили в покое.

Чтоб тебя, Кара из «Хрустальных контактов»! Лучше бы я о тебе никогда и не слышала. Хилари была абсолютно права, это что-то вроде наркотика. «Встретишь того, кто предназначен, с помощью компьютера». У меня это даже где-то записано. Храню как свидетельство. Правда, сколько я эту бумажку ни искала, так и не смогла найти. Ее не оказалось ни под грудой веревок, ни под клейкой лентой, ни под скобками для бумаги, ни под прочим хламом, страсть к которому я унаследовала от мамы. В спальне бумажки тоже не оказалось. И хотя я порой и засовываю вещи вроде фотографий или любовных записок (ха!) в старый кожаный блокнот, там также не было нужного листка.

Ну и что делать, если ты покинута, разочарована, пребываешь в смятении, а съесть фруктовое полено или шоколад с орехами не решаешься? Существует, кажется, только одно средство — старое, но надежное. Две подушки под голову, энергичная музыка, пакетик орехов кешью (купила в лавке здорового питания — наверное, пойдет) и «Грозовой перевал».

Я как раз добралась до сцены, где призрак Кэти возникает за окном, когда произошло что-то странное. Из книги выпал листок бумаги с предсказаниями Кары. Вот они — выведены моими каракулями. Компьютер необходим ближайшие полгода. Не для работы. Встречу замечательных людей. Встречу Его. Вот оно. Компьютер не для работы. Понятно? Лайм — с работы. А Он — нет!

И вот, пока я перелистывала страницы, в голове постоянно зудело: ну почему Кара, если она такая блестящая гадалка, не предупредила меня насчет Лайма? Могла ведь выручить. Коротенькое предостережение: «Я вижу Голубые горы. Вижу бежевые покрывала. Вижу узелки на презервативах, полный крах…» — ну, что-то такое, понимаете?

Ладно, что дальше? Нашедшуюся бумажку я расценила как предзнаменование и уже подумывала, а не слетать ли мне в магазин за запретным фруктовым поленом или шоколадкой с орехами, когда зазвонил телефон.

— Привет, это Лайм.

— О… Привет.

Будь проклят элемент неожиданности. Я же столько раз мысленно прокручивала в голове этот звонок! И неизменно была такой хладнокровной, безмятежной, в гармонии со всей вселенной. Но Лайма, к слову сказать, вселенная в себя не включала. И вот вместо этого получилась чокнутая Виктория Шепуорт. «Ой… Привет». Да возьми же себя в руки!..

— Я тут подумал, что надо бы позвонить, узнать, как дела.

И почему мужчины, когда смущаются, произносят слова на американский манер, нарочито глотая окончания?

— Как дела… Читаю «Грозовой перевал» и ем орешки кешью.

Следующие его слова не сразу уложились у меня в голове.

— Скучала по мне?

Не знаю, отчего у меня так резко подскочил уровень сахара в крови — то ли подействовали три сотни только что съеденных орешков, то ли сказалось благотворное влияние Эмилии Бронте, а может, дело вообще в Кариных предсказаниях. Внезапно я обнаружила, что говорю именно то, что и должна говорить. Так, для разнообразия.

— Лайм, я понимаю, что ты обещал мне только развратные выходные, нечто вроде комедии положений, ха-ха-ха. Только дело вот в чем: я не знала, что незадолго до этого ты развлекался с Кайли.

— М-м-м…

Похоже, он язык проглотил. Отлично!

— Да. И она очень расстроилась, узнав, что ты и со мной решил развлечься. Да что там расстроилась, она зла как черт. И я тоже. Вот такую реакцию ты вызываешь у женщин, занимаясь с ними сексом без эмоций.

Продолжительная пауза.

— Ты вроде оросительной системы, Лайм. Тебе это не приходило в голову?

— Послушай…

— Нет, это ты послушай. Когда вернешься на свою планету и будешь готовить отчет о земных женщинах — а я уверена, что ты инопланетянин, — упомяни, что МЫ ПЛАЧЕМ, МЫ РЕВНУЕМ. МЫ ПЕРЕЖИВАЕМ! Не забудешь?

Когда Лайм, как и следовало ожидать, положил трубку, сердце у меня колотилось о ребра, словно заводная игрушка. Я была перепугана и никак не могла отдышаться. Это ужасно. Но… Я это сделала. И — пусть Билл там наверху решит, что я чокнулась, — я взвилась в воздух и во все горло заорала: «Ур-р-ра-а-а!» А потом ринулась в кухню, ахнула стакан воды, прибежала обратно и исполнила все по новой. Наверное, меня слегка трясло — да конечно же трясло. Мне бы помог глоток бренди или еще чего-нибудь в этом духе, а еще мне отчаянно и немедленно требовались фруктовое полено и шоколад с орехами. И дело не в том, что «Женский кружок» дал бы мне за такое выступление медаль, и не в том, что я врезала Лайму еще и за Кайли. Главное — я вышвырнула его вон из своей жизни!

Позже я немного успокоилась, вернулась к Эмилии Бронте и даже добралась до того места, где Хитклифф теряет рассудок. Но тут мои мысли снова уплыли к Лайму. Теперь я взирала на случившееся философски. Очень мудро. И кстати, очень непохоже на Викторию Крах Любовных Отношений.

Карты Таро были правы. Этот тип не выбирает средств. И все оказалось верно насчет послания, приглашения или предложения (наверняка у него было на уме и то, и другое, и третье). Карты Таро умолчали лишь об одном — о том, что, пока типам вроде Лайма все напрямую не выскажешь, до них ничего не дойдет.

Я понимала, что для многих случившееся вовсе не означало бы финала. Есть такая карма у иных мужчин и женщин — надеяться на другой день, на другую жизнь. Но для меня все точки были расставлены. Лайм позвонил, чтобы узнать, «как дела», — какие тут, интересно, могут быть дела! — словно жизнь легка и беззаботна не только для него, но и для меня. Что ж, я действительно не новичок в этой игре. Умею легкомысленно щебетать, загнав на задворки сознания все мучительное и плохое. Главное в этой игре — улыбаться, улыбаться и улыбаться.

Вот что хотел услышать Лайм:

Он. Как дела?

Я. Да так себе.

Он. Скучала по мне?

Я. Ха-ха-ха!

Он. Хочешь куда-нибудь выбраться?

Я. Ну, можно.

Он. Ты извини, я тут занят был, все никак не мог позвонить.

Я. Ой, да что ты, все в порядке, Лайм.

И так далее. Муть. Да, от этого действительно мутит. Что мы имеем? Жалкого, недоразвитого субъекта, который считает, что жизнь — это вроде комедии семидесятых, где все трахаются в гостиницах и перешучиваются; а если какая-нибудь дуреха зальется слезами из-за того, что никак не забудет бывшего парня, надо просто поплавать в бассейне, пока она не угомонится.

Я очень гордилась своей фразой насчет инопланетян. Надо же — я додумалась до такого сама, и теперь мне не терпелось кому-нибудь об этом рассказать.

Да, я внесла свой кирпичик в стену страха и ненависти между мужчиной и женщиной. Но отнюдь не испытывала чувства вины. Почему? Да потому что теперь, когда Лайм разляжется на кровати в гостинице, закинув руки за голову в ожидании очередной Кайли, мои слова будут выжжены у него в мозгу каленым железом. Я понимала, что останусь в его реестрах невротической сучкой года, но я также буду и укором совести — по меньшей мере на ближайшую сотню аккуратно завязанных презервативов. И еще кое-что. Мне больше никогда не придется торчать в пабе и слушать, как бренчит свои песенки дурацкий «ВОС».

«Стерва ты, Виктория», — сказала я себе, поставила «Грозовой перевал» обратно на полку и проверила, не появились ли у меня угри еще до того, как я съела шоколад.

Встретишь Его с помощью компьютера. Ну что же, отлично, Кара. Вперед! Отныне каждую свободную минуту, дома или на работе — все равно, — я буду искать его. И не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять: где-то среди триллионов сайтов, интернет-форумов и каналов с чатами есть парень и для меня. Он не засовывает теннисный мяч в стиральную машину, чтобы куртка стала мохнатей. И не считает, будто секс — это физиологическая функция. И он не станет читать мне лекции про социализм.

Ничего подобного. Это благодаря тебе, Кара. Теперь я буду искать свою судьбу — пусть даже ослепну, пялясь на экран, и пусть Интернет съест всю плату за аренду. Кроме того, я просто обязана встретить именно Его. Потому что после еще одного разрыва мне только и останется, что дать обет целомудрия, или целомордия, или как там это называется.

Глава шестнадцатая

Собираться на Джоди-Дидин пикник в одиночестве было непривычно, и я провозилась целую вечность. Обычно мы с Хилари появлялись вместе — в конце концов, мы жили в пятнадцати минутах ходьбы друг от друга. Но мне не хотелось вклиниваться в ее новый роман. Ведь если бы у Хилари появился новый мужчина, я бы не предлагала ей заявиться на пикник девочками-скаутами. Так что пусть Хилари собирается вместе… — ну, Виктория, произнеси это! — вместе с Натали, ну а я целый час сама творила свои девичьи обряды.

Почему так долго? Сама не знаю. Но мне хотелось надушиться «Этернити» сильнее, чем обычно, и нанести больше помады и больше коричневых теней, и надеть те изящные хрустальные бусы, которые лежали у меня целую вечность и которых я ни разу еще не носила. Я никогда особенно не прихорашивалась для Джодиных пикников: шансы встретить там Кандидата (как выражалась Хилари в старые добрые времена) были нулевые. Но если уж я отправляюсь в страну раскатывающих на велосипедах лесбиянок, то чувствовать себя хочу истинной женщиной. Мне и самой не нравился ход моих мыслей, но что поделаешь. К черту политкорректное!!.. если мою подругу детства похитили зеленые твари с щупальцами на головах.

И вот я прошла по дому Джоди и Диди (входная дверь, как обычно, нараспашку) мимо черно-белых снимков Фриды Кейло в коридоре, мимо ванной комнаты с дымящимися ароматическими палочками и очутилась в саду. И увидела там сидящих рядышком Натали и Хилари — и куда же подевались все мои предубеждения и страхи.

Они сидели в тени авокадо. У Натали, облаченной в длинное коричневое платье в стиле Лоры Эшли, были каштановые локоны и загорелые щиколотки. Она оказалась довольно упитанной. А Хилари над чем-то хихикала, да-да, просто хихикала и выглядела совершенно как обычно — все в тех же бриджах. Безо всяких питбулей. Даже зеркальных очков не было. И кожаных поясов с заклепками.

Хилари заметила меня и замахала рукой.

— А это Натали.

— Привет.

И я уже открыла рот для тщательно отрепетированной и такой непринужденной, беззаботной болтовни о вегетарианских пикниках (должна же я была подготовиться к этому кошмарному моменту, верно?), как Натали меня опередила:

— Я только что видела своего бывшего мужа в супермаркете, представляете?! Он покупал мягкую туалетную бумагу. Когда мы жили вместе, у нас мягкой туалетной бумаги и в помине не было! И эта бумага была в цветочек! — Она изобразила ужас на лице. — И я так обрадовалась, увидев, что у него тележка с застревающим колесиком, — ведь обычно именно мне такая достается. И еще я не удержалась, посмотрела, нет ли у него там одного шоколадного эклера, — это же верный способ проверить, одинокий мужчина или нет, вы знаете? Но кроме рулонов туалетной бумаги там лежала только банка сардинок. Для котика. Себе мы сардинок никогда не покупали, но котик — это святое!

Натали болтала без умолку, а Хилари наблюдала за ней, посмеиваясь и покусывая кончик пальца — верный признак, что она и веселится, и нервничает одновременно. А мне нравилась Натали — да и как она могла не понравиться? И если уж Хилари решила отправиться в лесбийский мир — переселиться на Лесбос, образно выражаясь, — то начинать надо с кем-нибудь вроде Натали. С женщиной, которая обожглась на мужчинах — и на этом с ними покончила. Как сама Хилари.

— Смотрите, — продолжала Натали после пятисекундной передышки, — они готовят картофельный салат, как и тогда, в первый вечер, помните? — Она подтолкнула руку Хилари. — Там еще эти весенние луковицы. Хотя, может быть, это маринованные луковицы, я просто не помню. — Тут она повернулась ко мне. — Я о вас столько всего слышала! Наверное, банально звучит, но это правда. Джоди рассказывала, что у вас есть доступ в Интернет, и я вас хотела как раз об этом расспросить, потому что там непременно должна быть такая маленькая страничка, где сказано, как устроить свою собственную ферму гусениц. Думаю, у меня разрешились бы очень многие проблемы, если бы я завела ферму гусениц.

Как распознать большую любовь? Может, то, как Хилари и Натали сидят у стены Джодиного сада, совершенно одинаково закинув ногу на ногу, — и есть ее верный признак? Что-то подсказывало мне — нет. Я вспомнила, как Хилари отправилась на каникулы в Италию. Она посылала мне из Флоренции бесконечные письма про то, как недорого там можно купить участок в деревне, какие там потрясающие люди, и какая фантастическая погода, и как же ей безразлично, увидит ли она еще когда-нибудь Австралию. А потом Хилари вернулась в Сидней и все реже и реже вспоминала Италию. Вызывающие майки с вышивкой, которые Хилари накупила в Риме, исчезли в недрах ее шкафа; она перестала вставлять итальянские словечки и готовить пасту, и даже итальянский загар ее сошел.

Я смотрела на Натали, и у меня возникало предчувствие, что ее ждет судьба, схожая с судьбой Италии. И — конечно, не следовало бы мне на это надеяться, но я тем не менее надеялась — лесбийские страсти окажутся для Хилари миром, где она лишь погостит, а не поселится навсегда.

Между тем Диди раздала то, что издали походило на колбасу, но при ближайшем рассмотрении оказалось маринованными баклажанами, искусно замаскированными под мясо. Следом появилась и Джоди, предлагавшая женщинам (а также двум мужчинам и четырем собакам) клубничные дайки-ри. Как обычно, пластиковых стульев не хватило, но среди собравшихся обнаружились приверженцы йоги, и они с удовольствием расселись, скрестив ноги.

Здесь была женщина, которую, насколько я знаю, Джоди и Диди просто не выносили, но все-таки приглашали: кто-то из ее знакомых финансировал документальное кино. Мне взбрело в голову подыграть своим цыпонькам и как бы между делом завести с ней разговор о «Любви и женском опыте», или как это теперь у них называлось (в любом случае это лучше, чем «Ступни моей бабушки», вы не находите?). Но дама так воззрилась на меня своими совиными глазами, что я моментально обратилась в бегство. Это закономерность, что ли, такая — люди, связанные с искусством, носят огромные выпуклые очки, напоминающие зенитные установки? Джоди уволокла меня на кухню.

— Вик, помоги мне, это банановая шипучка с куантро.

На Джоди были Дидины джинсы и, кажется, старый лифчик. Выглядела она примерно на двадцать один — ну, как обычно.

— Такое ощущение, что я тебя целую вечность не видела, — сказала она. — Садись.

Мы уселись за стол, и я прекрасно понимала зачем. Что ж, ладно. Но, как ни странно, о Хилари и Натали Джоди заговорила не сразу. Ее интересовал Лайм.

— Хилари мне рассказывала. Кто он там у вас, Макраме-мужчина?

— Ага. Презервативы в узелки завязывает.

Джоди рассмеялась, а потом, как опытный натуропат, стала растирать мне плечи.

— Ну, в самом деле, как ты?

— Знаешь, не так уж плохо.

— Это я виновата, — сказала она. — Мне следовало тебя остановить. Было же у меня дурное предчувствие.

— Ты же знаешь, меня бы это не остановило.

— Ну и кто у тебя теперь на примете? — полюбопытствовала Джоди. — Или никого нет?

— Никого.

— Вот и славно.

Она положила в миксер бананы.

— С Натали вы уже познакомились?

— Да.

При одном упоминании ее имени нас обеих разобрал смех — думаю, такое происходит со всеми, кто Натали видел. Мы сошлись на том, что она, конечно, форменный Персонаж, но милая.

— Она была замужем, знаешь?

Я кивнула.

— Уже рассказала.

— И с нее этого хватило. Вот так-то. У нее было еще несколько романов, но так, ничего серьезного.

— Интересно, как это все-таки — переключиться с мужчины на женщину. — Я больше обращалась к себе самой, чем к Джоди.

— Гм-м.

У Джоди это все началось еще в школьные годы, когда на смену увлечению лошадьми пришло увлечение блондинкой по имени Черил в коротенькой юбочке. У нее до сих пор хранятся фотографии, где они с Черил, обе в майках с нарисованными сердечками, держатся за руки. Их мамы не противились, потому что ничего не знали.

— По-моему, Хилари нравится. Она счастлива.

— Да, это точно.

— Сначала она немного тревожилась, — сказала Джоди. — А потом все вошло в норму.

— Думаешь, это к лучшему?

— Не знаю.

Джоди улыбнулась своей акульей улыбкой, переливая куантро в кувшин.

— Может, ее просто тянет к определенному типу людей, — услышала я свой собственный голос. — Может, в этом все дело.

— Да. Натали мало чем отличается от того индуса, помнишь:

— Господи, конечно, помню. Никогда не затыкался.

— Вот-вот.

— Ну, у Натали, по-моему, с головой получше, — заметила я.

— Что верно, то верно.

— Она, по крайней мере, перезвонить сможет.

Посмеявшись, мы отправились в сад; я была кем-то вроде младшей официантки. Болтала с людьми, которых сто лет не видела, и все было чудесно — особенно после нескольких бокалов, когда я тоже уселась по-турецки посреди замысловато украшенного сада.

Если взглянуть на происходящее со стороны, все это, конечно, шокирует. Рассказывать ли об этом маме, которая знала Хилари еще девочкой-подростком? А папе, когда он позвонит в следующий раз? Не знаю. Может быть. Если это еще будет продолжаться. Вдруг все остальное человечество, включая и моих родителей, куда более продвинутое, чем я. Хилари просто нравятся люди. Ты это помни, посоветовала я зеркалу, когда добрела, шатаясь, до туалета. И тогда все станет на свои места.

Глава семнадцатая

В субботу вечером, когда все парами смотрели фильмы, заказывали в ресторане столики на двоих или брали две выпивки в баре, я целый час, как зомби, валялась на диване и по очереди то пускала слезу, то смотрела «Геракла». И вот наконец решилась. Если я серьезно вознамерилась найти себе пару, то почему бы не начать прямо сейчас — и запустить поиск по ключевому слову «ДРУГ».

Я предвидела, что это будет надолго. Так что свалила в кресло подушки, подперла компьютер «Желтыми страницами» и приготовила огромную кружку мерзкого травяного чая. Потом заменила заставку на экране на кое-что более занятное, чем черный цвет, — а именно на пляшущих плюшевых мишек — и принялась за дело.

При первой же попытке я заполучила 5076 адресов, где встречалось слово «друг». Я взяла первые десять. Вот что это оказалось:

1) Крошки-кисоньки. Загляните на наш сайт или приходите в наш павильон «Царство зверей». Мы найдем вам четвероногого друга.

В Сети то и дело происходят подобные недоразумения. Но я не сдавалась.

2) Любовь по воле звезд: астрологическая служба поиска друзей.

Да, конечно. Но ведь Дэн — Овен, а я — Близнецы, и у нас все должно было получиться — и не получилось. Так что все это чушь.

3) Компания «Фотодруг»: парные снимки в форме сердечек для Вас и Вашего друга в этот особенный день.

Помойное ведро, пожалуйста. Но, скользя по странице вниз, я увидела…

5) Нам по зубам холостяки! Найдите себе мужчину на кухне! У нас самые привлекательные повара во всей солнечной Австралии — и рецепты для всех!

А почему бы и нет? В конце концов, сейчас субботний вечер и меня никто не видит, а я не в силах больше смотреть «Когда Гарри встретил Салли», так что… Да почему бы и нет!

Сайт выглядел еще безнадежнее, чем достопамятный «Найди друга». Несколько расплывчатых фотографий мужчин на фоне всякого барахла. Порой это барахло заслоняло их головы. Мужчины в окружении ваз с искусственными цветами, тракторов и ночных клубов. Интересно, кто их фотографировал? Или они просто включали таймер и снимали сами себя? Если заинтересовались, то можете выбрать товар, как рекомендуют на этом сайте. Да, именно так и сказано: «выбрать товар».

Выбирать можно было из целой сотни мужчин, с рецептами в придачу. Кого-то осенило, что если женщине представить не просто Гленна, сорока с небольшим, а Гленна с виноградно-яблочным пирогом, то это поможет быстрее сломать лед.

Его я и проверила. Гленн красовался в фартуке и улыбался; я подумала, что однажды какая-то женщина заглянет на этот сайт и что-то дрогнет у нее в сердце, а может, и в лифчике, но это явно буду не я. Гленн не вызвал у меня даже желания размешать кофе. Но он тоже человек, и тоже ищет любви, и, наверное, заслуживает своего шанса. Вот, он тут говорит, что любит радовать людей игрой на гитаре, и еще он не возражает против детей и любит лошадей и ванны с минеральными добавками.

Как бы там ни было, его рецепт яблочно-виноградного пирога я записала. Потом объявился Нил, который мечтал стать режиссером, хотя был бухгалтером; еще он обожал первосортные вина и одну чрезвычайно занудную вещь, которая нравится большинству людей на планете, — не знаю, что он имел в виду — спать, есть, мыть у себя под мышками или еще что-нибудь такое. Его рецептом были бисквиты. Наверное, мамочка научила. На фотографии вид у Нила был такой, словно он вот-вот заплачет. Или выйдет из туалета.

А вот еще некий Дэн — какая ирония, — его идеал женщины любит расслабляться на пляже, не переживает из-за любовных связей и ненавидит ссоры. Так что, Дэн из Аделаиды, счастливо тебе оставаться со своим цыплячьим рецептом.

И это все, чего я достигла.

Даже не представляю, сколько женщин заглядывало на этот сайт. Вдруг какая-нибудь из них сейчас как одержимая готовит пирог по рецепту Боба? А еще больше меня интересует, как долго Дэн, бедняжка Нил и все прочие держат здесь свои фотографии.

Поразительно. Ничто из того, что нужно этим мужчинам, меня не коробит. Ничто из того, что они любят, не чуждо и мне. Они явно не женаты, не сидят в тюрьме, вообще ничего такого. Но этого же мало, верно? Я ведь хочу знать, появляется ли у него складочка в углу рта, когда он улыбается, и могу ли я рассмешить его так, что он свалится с дивана, и придумает ли он для меня всякие глупые прозвища, которые введет в свой мобильник. Какое мне дело до лошадей и минеральных добавок? И первосортные вина мне не нужны.

Итак. Назад к ключевому слову, к пахнущему грибами чаю — искать ДРУГА дальше. И на этот раз я остановила свой выбор на… «Линии христианских встреч»! «Счастье на расстоянии телефонного звонка!»

Я вспомнила, как ходила в церковь. Нас водили туда всем классом, и я чинно молилась, пока все остальные стреляли по сторонам глазами, в какой-то момент мне даже захотелось поставить свечку.

Если бы я верила, что молитвы помогут, я бы и сейчас помолилась. Спасибо тебе, Господи, за то, что я стала ходячим кошмаром, чем-то средним между Гленн Клоуз в «Роковом влечении» и какой-нибудь отщепенкой.

Посмотрите на все остальное человечество — сплошная череда космических неурядиц. Билл, которого разукрасила шрамом его бывшая подружка, субботними вечерами смотрит «Стар трек» в компании бородатых компьютерщиков. Словно давным-давно утратил интерес к жизни. А мои родители, которые выглядели такими счастливыми на свадебных фотографиях, — они ведь венчались в церкви, так что же с ними пошло неправильно?

А Хилари, которая настолько разочаровалась в мужчинах, что спит теперь с неутомимой болтушкой Натали? А Натали, муж которой больше любил котика, чем жену? А Джоди с Диди — ни для кого не секрет, как они хотят ребенка, только ни один мужчина им такой услуги не окажет. А Грег Дейли, где бы он сейчас ни был, а Филип Зебраски, и Джейми, и все прочие неудачи в моей жизни?

Одним словом, отличная работа, Господи. Грандиозная.

Будь у Бога мозги, он бы создал мир, где не ссорятся из-за Фонда рабочих-социалистов. Или это виноват Сатана? Да кто бы ни виноват — пусть покажется. Что я вижу на своих книжных полках? «Мужчины с Марса, женщины с Венеры». «Радости секса». «Женщины, бегущие с волками». Ну и что в этом толку для меня или для всего прочего мира? Молодчина, Бог.

Эти мысли непрерывно крутились в моем мозгу. Почему, почему, почему? Что происходит с миром? Все кажется таким неустроенным, словно огромный дешевый бар, — только здесь никто ни с кем не разговаривает.

Без пяти двенадцать я все еще разбиралась вот с этим маленьким списком:

1. Возможно, все мужчины — ублюдки. Но хотя (статистика от Хилари) насилуют, убивают и мучают главным образом мужчины, именно они чаще совершают самоубийства, меньше живут, и им отрезают члены разъяренные женщины с фамилиями Боббит.[10] Так-то. Выходит, мужчины не так уж и виноваты. Или это все взаимосвязано?

2. Мир перенаселен и нуждается в одиночках. Вообще-то это идея Джоди — и она не так уж плоха. По этой теории, Мать-Природа спасает планету, заставляя мужчин и женщин сторониться друг друга. Воздержание, как я понимаю, ведет к сохранению озонового слоя. А занимаемся этим мы, тридцатилетнее поколение.

3. Во всем виновата феминистка Жермейн Грир.[11]

Вскоре после полуночи вернулся Билл; я задумалась, а не пригласить ли его на стаканчик, и выплеснула в раковину вонючий чай. Но на мне опять был просвечивающий халат, а переодеваться ужасно не хотелось. И тут я услышала, как шлепают по ступенькам его подошвы — и кое о чем вспомнила. Чаты. Когда разговариваешь, печатая.

— Билл! — заорала я через дверь.

— А?

— Ты мне завтра вечером не покажешь еще раз эти чаты?

— Покажу конечно, — откликнулся он.

— Спасибо!

Шлеп, шлеп. Он топал по лестнице. Вот что мне нравится в Билле. Непринужденность. С ним спокойно можно разговаривать через дверь — он не обидится. Если у меня когда-нибудь родится ребенок (что с каждым днем одиночества кажется все менее вероятным), я бы, наверное, хотела, чтобы он рос в Дорриго.

После целого вечера, проведенного в адском одиночестве, я решила, что кончу, как Дора Кэррингтон и Литтон Стрейчи.[12] У меня будет кошмарная стрижка, я закручу платонический роман с бородатым страхолюдом, а потом пущу себе пулю в лоб.

Глава восемнадцатая

Если как следует попрактиковаться, то оказывается, что чаты — это очень легко. Билл заставил меня проделать это два или три раза (я стояла, он сидел в кресле), пока у меня наконец не стало что-то получаться. Тогда он великодушно уступил мне кресло, а сам встал сзади, скрестив руки на груди. Я выводила рожицы. Ну, знаете, точка, точка, запятая — получается довольно пьяная, но веселая рожица. Что-то такое.

— Это, наверное, мужчины придумали, — заметила я.

— Почему?

Перегнувшись через мое плечо, Билл вытащил из-под компьютера «Желтые страницы»; на меня повеяло гелем для душа. Знакомый и в то же время какой-то странный запах. Потом я поняла, в чем дело. Таким же гелем пользовался Дэн. Но у Билла, кажется, к этому примешивался запах пота.

— Мониторы не любят качаться на телефонных справочниках, — пробормотал Билл. — Тебе не монитор, а стол приподнять надо.

— Этот стол вообще не годится, — отозвалась я.

— Верно. А что это?

— Джоди думала, что это массажный стол, а потом оказалось, что нет. Она и отдала его мне.

Билл сразу нашел выход.

— У меня есть кирпичи.

И он исчез. Очень в духе Билла — держать кирпичи в квартире. Интересно, что там еще завалялось — запчасти от комбайна?

Потом Билл ползал на животе по ковру (я же его полгода не пылесосила!) и подпирал ножки стола, а я смотрела.

— Так все-таки, — донесся с пола его приглушенный голос, — почему это придумали именно мужчины?

— Ну… Отсутствие эмоций, понимаешь? Скобка и пара точек — вот и все, что нужно для улыбки. Извини, я знаю, что ты и сам мужчина, но они же действительно такие.

Кажется, это самый личный разговор, который может получиться с Биллом. Наверное, потому его бывшая в него чем-то и запустила.

— Тут что-то к ковру прилипло, — сообщил он, поднимаясь, чтобы отдышаться.

Я посмотрела: старая шоколадка. Обычное дело.

— Прости. Ты не на ней лежал? Хочешь чаю? Не травяного, нормального.

— Да. Только давай сначала поищем канал.

Мы заняли свои обычные места: я стояла у компьютера, согнув ноги, как Чарли Чаплин, а Билл, вытянув свои длинные ноги, раскинулся в кресле у меня за спиной. Каждый раз, когда я ошибалась или нажимала не ту клавишу, кресло скрипело. Это по-своему успокаивало. Умника Билла всегда скручивало при виде моей глупости, и каждый раз он, как истинный дорригоец, брал себя в руки. Я понемногу привыкала к этому. Да и потом, что они такое, эти компьютеры? Те же пишущие машинки, только позатейливее.

— Что-то не нравятся мне эти каналы, у них у всех названия вроде «Вампирского клуба».

— А ты создай свой канал, — предложил Билл.

— А можно?

— Ага.

Он потянулся к компьютеру, и я снова уловила лимонный запах геля.

— Просто назови его… Ну, не знаю, как ты его хочешь назвать?

— Вообще-то, — промямлила я медленно, — я пыталась мужчину найти…

Билл расхохотался. Я так и знала.

— Понимаю, звучит довольно жалко, — буркнула я.

— Нет, что ты, — поспешно сказал он. — Это многие женщины делают.

И самый густой, цвета копченой лососины, румянец, какой я только видела в жизни, пополз вверх от воротника его футболки, мимо ушей сороковых годов — едва ли не до самой макушки. И тут я тоже покраснела. Да так, что пришлось закрыть лицо ладонями.

— Вот почему я этого стесняюсь? — почти выкрикнула я.

— Ладно. — Билл взял себя в руки. — Так как ты его назовешь?

— Ты ведь никому не скажешь? Про то, какая я жалкая, — никому не скажешь?

— Нет. И про то, как монитор на «Желтые страницы» ставила, не скажу. Это, знаешь ли, похуже.

— Тогда ладно. Я думаю… Ну, не знаю, как это назвать — что-то, связанное с одиночеством. «Всемирное содружество одиноких», как-нибудь так. Пойдет?

— Вполне.

Билл ввел название и запустил, а я стала ждать. И ждала долго. Но никто интереса не проявлял. И вот, когда я вышла из кухни с чашкой настоящего чая в руках, Билл указал на экран: кто-то отозвался.

— Есть одна проблема, — произнес Билл. — Пол не тот.

Она называла себя Бессонная Сью и сообщала, что живет в Новой Зеландии и вот уже два года, как одинока. Мы с Биллом по очереди барабанили ответы и вопросы. Все шло нормально — ничего особо выдающегося. Так иногда завязнешь с кем-нибудь на вечеринке — а выпила еще недостаточно, чтобы это показалось интересным.

— Ну, все вроде, — произнес Билл, поднимаясь, чтобы уйти. Его футболка была облеплена ворсинками с моего ковра.

— Спасибо, — сказала я, не отрываясь от монитора и чувствуя себя оттого виноватой.

Хилари права. Компьютеры — штука антиобщественная.

— Так ты мне скажи, если что-нибудь получится, — напомнил Билл.

— Хорошо.

И он утопал вверх по лестнице.

Вскоре Бессонная Сью отключилась, и наступило долгое затишье. Как будто Интернет не кишит одинокими людьми! Или они в такой депрессии, что «Всемирное содружество одиноких» — это для них уже слишком? Наверное, надо поменять название. Вон во всяких «Секретных материалах» участвует по двадцать пять тысяч человек! И тут меня осенило, как до сих пор то и дело осеняет с «Сухими завтраками»: «Рассекреченные материалы». Превосходно. Не трагично и не жалостливо. А какой-нибудь мужчина, возможно, даже сочтет, что остроумно. Конечно, до этого наверняка и раньше додумывались — ну и пусть.

Но прежде чем я успела заменить название, объявился некто Пьер Дюбуа.

ПЬЕР ДЮБУА: Во имя «Всемирного содружества одиноких» привет!

Пьер Дюбуа? Что такое связано с этим именем?.. Наконец я вспомнила. Уроки французского. Тот дурацкий учебник с плохими картинками, где два прыщавых мальчишки на велосипедах показывают на разные фрукты и овощи. «Bonjour, je m'appelle Pierre Dubois. Ou est la fenetre?» «Здравствуйте, меня зовут Пьер Дюбуа. Где находится окно?»

Так что я быстро набрала:

ТЕХНОБОТАНИК: А я знаю, откуда вы взяли это имя.

И тут же пришел ответ:

ПД: Oui, bonjour, а еще у меня есть сумка, полная луковиц, и берет.

И понеслось:

ТБ: Так вы живете в Северном Сиднее, верно? И даже на один денек не ездили в Кале?

ПД: Я англичанин, мадам.

ТБ: Серьезно?

ПД: Лондон, Англия. Но сейчас я живу в Париже. А откуда вы?

ТБ: Из Сиднея.

ПД: А, всемирно известный Марди Гра для геев. Так вы поэтому в аду одиночества?

ТБ: Это слишком просто. Не поэтому.

ПД: Что-то не заладилось с мужчинами?

ТБ: Ну, по-моему, это очевидно.

ПД: И с собой тоже не в ладу?

ТБ: Позвольте ответить рожицей: А вы действительно в Париже? Который там час? ПД: Я не позволяю отвечать рожицей. Да, я в Париже. Недалеко от Клиши. Сейчас еще рано. Вы действительно в Сиднее?

ТБ: Да. В Ньютауне.

ПД: Никогда не слышал.

ТБ: А я не слышала о Клиши. И даже никогда не была во Франции. Откуда мне знать, что вы действительно там?

ПД: Что более существенно — откуда вам знать, что я мужчина?

ТБ: Если нет — убирайтесь.

ПД: Я мужчина. Простите. Верьте мне. Без всяких сомнений, мужчина. Чистосердечно в этом признаюсь.

ТБ: Я вам должна кое-что сказать. Я ищу своего избранника.

ПД: УОС.

ТБ: Что?

ПД: Упал от смеха. Так говорят в Интернете. Вам не понять, мадам Техноботаник. Конечно, если вы действительно Техноботаник. Откуда мне, кстати, знать, что вы женщина?

ТБ: Моя личная жизнь пошла прахом, и я все время плачу.

ПД: Ах вот как.

ТБ: А вы компьютерный олух?

ПД: Non, je suis Pierre Dubois.

ТБ: Ах да. Так на что похож Париж? Поверить не могу, что вы говорите со мной оттуда. То есть переписываетесь.

ПД: Париж великолепен. Без моей бывшей подружки он гораздо лучше.

ТБ: Как раз из-за бывших я подумывала изменить название на «Рассекреченные материалы».

ПД: Очень умно.

ТБ: Я зарабатываю на жизнь плохими каламбурами.

ПД: Художник граффити?

ТБ: Пишу рекламу для хлопьев.

Мои пальцы так и порхали по клавиатуре. Иногда встречаются такие люди: изливаешь им душу, едва успев поздороваться. Но теперь мне хотелось знать, как этот Пьер Дюбуа выглядит. И не врет ли он насчет бывшей. Тут меня озарило. Это же Сеть. Говорить можно что угодно. Ну я так и сделала.

ТБ: Как вы выглядите, сколько вам лет, действительно ли вы одиноки и насколько вы искренни?

ПД: Испускаю тяжелый вздох.

ТБ: Ну, бросьте. Если мы хотим продолжать разговор…

ПД: А какой у вас любимый сыр, играете ли вы в настольный теннис и в порядке ли у вас яичники?

ТБ: Пьер, я шокирована.

ПД: Ну ладно. Так что вас волнует?

ТБ: Я никогда не занималась подобными вещами раньше. Вот разговариваю с вами, а вы ведь можете оказаться кем угодно.

ПД: Je suis Pierre Dubois, одинокий белый мужчина, который ищет одинокую белую женщину.

ТБ: Могу я говорить честно?

ПД: А для чего еще нужен Интернет?

ТБ: Не могу отделаться от мысли, что вы толстый, сорокалетний и носите бороду.

ПД: Вы упустили дурной запах изо рта.

ТБ: И?..

ПД: Мои сорок семь детей и карточные долги.

ТБ: У нас в Австралии таких называют крутыми.

ПД: Продолжайте.

ТБ: Вы крутой?

ПД: Крепкий. Как кофе, если хотите.

ТБ: И прикинутый?

ПД: Какой?..

ТБ: Носите носки и сандалии?

ПД: Только когда занимаюсь сексом: —)

Так все и шло. Мы выстукивали вопросы и ответы, словно играли в пинг-понг: щелк, щелк, щелк. Я чувствовала себя как рыбак, которому повезло с первого захода. Это не какой-нибудь снующий по дну пескарь, это достойный улов. Мой собственный улов! Без всякой помощи Умника Билла.

Еще некоторое время мы болтали, и наконец я поерзала в кресле и обнаружила, что моя правая нога, похоже, отошла ко сну. Как и весь мир. Через окно я видела в доме напротив только два светящихся квадратика — это вместо обычных восьми или девяти.

ПД: Как скверно — расставаться именно тогда, когда разговор становится интересным.

ТБ: Но вы расстаетесь.

ПД: Мой обеденный перерыв закончился, мадам. Собственно, он уже час как закончился.

ТБ: Мне знакомо это чувство. А чем вы занимаетесь?

ПД: C'est un mystere, madame (Это тайна, мадам).

ТБ: Подождите! Я должна посмотреть, который час.

Когда я слетела в спальню и схватила будильник, выяснилось, что уже час ночи. Я протрепалась с Пьером Дюбуа — да не могу же я его так называть, это ведь мальчишка с луковицами из учебника! — целый час.

ТБ: Час ночи.

ПД: Merde![13]

ТБ: Мне пора. Завтра на работу.

ПД: Ваш секрет в надежных руках. Возвращайтесь завтра вечером.

ТБ: Да?

ПД: На то же место, в то же время. Хотите, чтобы это был такой личный чат-уголок?

ТБ:?????

ПД: Чат-уголок для двоих, мадам Техноботаник. Туда не вторгнется никто посторонний. Приходите в семь по вашему времени.

ТБ: Хорошо, Пьер. Я могу называть вас как-нибудь иначе?

ПД: Мое настоящее имя — Винсент Мошонка.

ТБ: Вы меня убиваете.

ПД: Ладно. Доброй ночи Техноботанику от Пьера Дюбуа. Приятных сновидений.

ТБ: Спокойной ночи.

И сама не знаю почему, я приписала: «Целую». Похоже, от Безумного Месяца у меня мозги размягчились.

Глава девятнадцатая

Никогда не забуду заявку для Джодиного документального исследования «Влюбленные женщины» (теперь оно называется именно так). «Кто последует в будущее за гениальной новозеландской женщиной-режиссером Джейн Кемпион, если не мы?» Кроме шуток. Но этим утром, сидя с цыпоньками в их любимом вегетарианском кафе, где подают баклажаны, похожие на сушеных дохлых мышей, я невольно гордилась таким знакомством.

— Ты наше доко помнишь, Вик?

— Еще бы.

Диди захихикала.

— Так вот, мы его делаем, — сообщила Джоди, стараясь, чтобы это прозвучало как можно небрежнее. Но улыбалась она при этом от одной индийской серьги до другой. И тут до меня дошло. Это же первая нормальная работа, которую Диди получила за последние два года. Не удивительно, что они такие счастливые.

— И я, значит, тоже в этом участвую? — спросила я.

— Конечно!

— Я же Королева несчастной любви, сами знаете. Если будете снимать фильм о женской любви, придется брать интервью и у неудачников.

— А что, — подбородок Джоди выпятился вперед. — Неплохо.

— И спасибо, что ты нам помогла, — подхватила Диди. — Мы решили, что тебя надо пригласить на жирный, сочный бифштекс.

Похоже, они два дня выдумывали эту шутку, иначе с чего им было хихикать, словно двум пятилеткам, втихомолку пописавшим прямо в Хилариной библиотеке.

— Да, такой красный, чтобы кровь сочилась. Спасибо. Будете зрителями?

— Без тебя мы не получили бы денег, — сказала Джоди.

— Да ну брось, это же пустяки.

— А хорошо было бы тебя там снять, — заметила Диди, покусывая губу.

— Только без обнаженки.

— Ты же знаешь, у нас не про это, — сказала Джоди. Таким тоном у них в «Женском кружке» говорят: «Давайте это обсудим».

— А про что тогда?

— Про любовь. Про секс. Про то, каково это — быть женщиной. И что это значит для тебя, ну и все в таком духе.

— Что есть любовь? — вопросила Диди, задумчиво глядя в окно — совсем как безработная актриса из уличного балаганчика. Кем она, по сути, и была.

— Тридцатилетний опыт, — заметила я. — По этой части я эксперт. Так что берите у меня интервью, пока я хожу в палтусах.

— В чем?

— В палтусах. Воздерживаюсь от секса, понимаете? Так теперь молодежь говорит, словечко девяностых. Меня Кайли просветила.

Бифштекса мне от них, конечно, не видать, но в фильме я бы снялась с удовольствием. Правда, толку там от меня будет немного. Ха.

Может, следовало рассказать им о Пьере Дюбуа, но я промолчала. Сама не знаю почему. Не потому, что стеснялась, — это не мой случай. Что-то совсем другое. Не хотелось говорить, пока это не стало чем-то более реальным? Кто знает. Не рассказала — и все.

На работе ближе к концу дня я уже слегка дергалась. Это было какое-то странное чувство, напоминающее возбуждение.

— Идешь куда-нибудь вечером? — поинтересовалась Кайли, заметив, что со мной творится.

— Нет конечно.

Мне понадобилось несколько минут и несколько глотков капуччино, чтобы взять себя в руки. Это было совсем не то чувство, которое возникало, когда мимо наших столов проходил Лайм со своими бачками и в замшевой куртке. И не то автобусное безумство с Дэном. Но что-то определенно было… Ох, даже не знаю. Да и хватит ли у меня на такое энергии? В конце концов, речь идет всего лишь о компьютере.

Я не знаю, кто он такой, этот Пьер Дюбуа, сколько ему лет, женат ли… Или, может, он извращенец. Господи, да он живет на другом краю света. Но — тем не менее. Цифра «7» молотом стучала у меня в голове, и в пять часов, когда передо мной все еще торчала сверхсрочная брошюра, мне казалось, что это бесконечно далеко. Может, в жалком, отчаявшемся мире умниц девочек, куда я попала, чат для двоих считается чем-то вроде свидания? Может, в этом все дело?

— Кайли!

— Да-а? — отозвалась она из-за экрана с зелеными тварями.

— Будь ты приличным англичанином, живущем в Париже, стала бы искать женщину через Интернет?

— Шутишь?

— Нет.

— Ни за что. В смысле… — Она состроила гримасу.

— Ага. Ясно.

— Тут и ДУМАТЬ нечего, — рассеянно заметила Кайли, листая свою папку «Худей с улыбкой». — Хотя, может быть, он не знает французского, поэтому и отчаялся. Ему просто не с кем поговорить.

— Допустим, что он знает французский.

— Н-ну…

Она пожала плечами и вернулась к своим делам. Стало быть, так. Гуру Кайли сказала свое веское слово. Но почему, когда в шесть вечера я тряслась в поезде, возвращаясь домой, целые отрывки из разговора с ПД всплывали у меня в памяти? «Какой у вас любимый сыр, играете ли вы в настольный теннис?» И «приятных сновидений».

Чудесно. Знаю, я веду себя просто глупо. Но это действительно было чудесно.

Дома я посмотрела на шоколадку, прилипшую к ковру, на кирпичи под столом и решила, что надо взяться за пылесос. Билл у себя наверху услышит шум, но мне будет чем занять себя с пяти сорока пяти до семи. Потом я сделала кое-что еще более необычное. Выгладила свое белье. В последний раз я таким занималась во времена Филипа Зебраски.

Без трех минут семь. Чем еще заняться? Вымыть окна? Сделать маску для лица? Широкая физиономия монитора бесстрастно взирала на меня, сексуальная не более, чем холодильник. Надо же — у меня участилось дыхание, когда я села за стол. Ну, пора, наверное. Одно только «но». Ничего не получалось. Модем, как обычно, приглушенно хрипел, зажигались три лампочки и… все.

Я пробовала снова и снова. Щелк, пинг, пинг — не соединяется. Щелк, пинг, пинг — не соединяется. Черт бы побрал этого дешевого провайдера! Билл оказался прав. За каждый сэкономленный доллар расплачиваешься адскими муками. Это называется не гулять по Сети, а тонуть в зыбучих песках!

В семь тридцать я наконец признала свое поражение и позвонила в Интернет-службу с жалобой. Там оказалось занято. Безнадежно. И тогда я сделала что-то еще более целесообразное. Позвонила Дэну.

Зачем мне понадобилось ему звонить? Не знаю. Может, это из-за того сна, который мне приснился под утро: мы плавали вместе, обнимая друг друга за шею. Если б я захотела остановить себя, пришлось бы схватить собственную руку и припечатать ее чем-нибудь тяжелым. Но вот рука, а вот — телефон.

В общем, я позвонила Дэну и таким образом превратилась в одну из тех стерв, на которых обычно жалуются женщины в разделе писем. Ну, знаете — «КОГДА БЫВШАЯ ПОДРУГА НЕ ОСТАВЛЯЕТ ЕГО В ПОКОЕ». Вот только подошел к телефону не Дэн. Подошла Эрика.

— Алло?

Голос у нее был слегка с претензией — такой, чтобы собеседник подумал, будто она с утра до вечера читает Достоевского; но в то же время звучал достаточно спокойно. Это не жемчуг и игра в поло, нет, совсем другое. Это был теплый голос.

Плавный. Совсем не похожий на мое хныканье. И я обнаружила, что пищу в трубку:

— Дэн дома?

— А кто это?

— Ну, вы знаете. — Тут голос у меня пропал вообще, и можно было подумать, будто стошнило кошку. — Это неважно, — выдохнула я наконец. Потом бросила трубку и подождала, когда сердце перестанет бешено колотиться.

Ну, что ж. Следующая остановка — Бессонница Центральная. И если мы с таинственным Пьером Дюбуа снова встретимся в киберпространстве, в чем я сомневалась, потому что он наверняка махнул на меня рукой, — нам будет о чем поговорить. О чертовом Дэниэле Хоукере. Сколько времени прошло — и все еще Дэниэл Хоукер…

Около двух часов ночи я сдалась. Розовый пузырь не работал. Дышать носом по методу Джоди тоже не получилось: я по очереди то злилась, то задыхалась. И вообразить, будто я на пустынном берегу прекрасного острова, тоже не удавалось. Стоило мне представить песок и волны, как я тотчас видела разлегшуюся среди дюн стерву в бикини и с татуировкой на руке.

Может, все-таки вымыть окна? Неторопливо, задумчиво. Не переполошит же улицу тихий шорох? Или… Даже не знаю. Еще раз заглянуть в Интернет? Так, для проверки. Я уселась в своей рубашке с зайчиками в вертящееся кресло.

Щелк, щелк, шлеп, шипение — и тишина. Зеленые огоньки модема засияли в темноте, как фонарики эльфов на дереве, и я наконец прорвалась. Нашла инструкции, которые мне нацарапал Билл, и сделала все, как там сказано. Сначала это, потом то, ага, ага. Тут я подумала, что лучше задернуть шторы. Моя репутация и так изрядно пострадала после всех драм из-за Дэна, не хватало еще, чтобы соседи увидели, как я развлекаюсь с компьютером в два часа ночи.

Я понимала, что Пьер Дюбуа из Парижа вырубился еще несколько часов тому назад. Но попытаться все-таки стоило. В любом случае это лучше, чем «Найди друга». И лучше, чем мужчины с виноградно-яблочными клецками.

Весь мир, как обычно, бодрствовал. Работало даже больше каналов, чем мы с Биллом видели накануне вечером. Похоже, весь свет просыпался, когда Австралия отходила ко сну. Но никакого «Содружества одиноких» или даже «Рассекреченных материалов». Ничего похожего.

Надежда, слабая надежда еще оставалась. Если он использовал имя Пьер Дюбуа со мной, может, он использовал его еще где-нибудь. И если включить поиск…

Я ввела имя. В ответ получила французские хлебопекарни, студентов-гончаров из Гренобля и множество прочих чудачеств, обычных для Интернета. Но только не своего человека в Париже.

Может, он подключился к другому сайту с чатами. И надо вычислить этот канал. Шансов на это — пятьдесят к одному, но мне ведь все равно не удастся заснуть.

Экран светился так ярко, что вскоре у меня заболели глаза. Но я снова и снова прогоняла весь перечень чатов мимо стареющих панков, родителей-одиночек, каратистов и тех, кто любит делать это с маленькими зверюшками. И вот я увидела. «Всемирное содружество одиноких». Вот оно!

Единственная толковая вещь, которой меня научили в средней школе, — это быстро печатать.

Этим я и воспользовалась, рванувшись вперед со скоростью, которая в десятом классе принесла бы мне золотую звезду за машинопись. И он был там.

ПД: Bonjour, madame.

ТБ: ПД! Извините, я никак не могла прорваться.

ПД: Я так и понял.

ТБ: Я думала, вы не дождетесь:-)

ПД: Кажется, мы договорились без рожиц:-)

ТБ: Простите:-)

ПД: Как удачно вы меня застали. Я заглянул сюда еще раз просто на всякий случай.

ТБ: Простите, простите!

ПД: Перестаньте же извиняться. Как вы сегодня?

ТБ: Травмирована.

ПД: Как???

ТБ: Вы действительно хотите знать?

ПД: Je suis Pierre Dubois, и я всегда хочу все знать.

Я наконец поняла, чем так привлекает людей Интернет. Свободой. Можно, конечно, изводить себя: как же так, откровенничать о личном с абсолютно незнакомым человеком, сидящим на другом краю земного шара. Ну, не знаю. Все-таки что-то в этом есть: пиши что хочешь и кому хочешь. И что более важно, что-то есть в самом Пьере Дюбуа. Откуда это внезапное доверие? Не знаю. Неважно. Он в Париже. И думает, что меня зовут Техноботаник. А я могла оказаться беззубой каргой с сумкой на колесиках и к тому же усатой.

ТБ: Позвонила своему бывшему парню.

ПД: Вы смелее меня.

ТБ: И нарвалась на нее.

ПД: И?

ТБ: Ненавижу ее.

ПД: Назовите пять ее главных изъянов.

ТБ: Голос, татуировка, считает себя идейной…

ПД: Пожалуйста, Техноботаник, более полные сведения.

ТБ: Мой бывший — адвокат. И она адвокат.

ПД: Можете не уточнять. Она защищает только серийных убийц, выросших в нищете.

ТБ: Угадали. И она сняла трубку.

ПД: О-о.

ТБ: Я выставила себя полной клушей.

ПД: Какое колоритное австралийское словечко. Извините:-(Я понимаю, каково это.

ТБ: Так мне можно ее ненавидеть?

ПД: Примерно год.

ТБ: По идее, я должна его уже забыть.

ПД: Кто знает.

ТБ: У меня был Переходный Мужчина.

ПД: Кто?

ТБ: С вами такого не случалось? Переходная Женщина.

ПД: Если встречу такую, непременно расскажу вам.

ТБ: Может, это я и есть.

ПД: И что произошло не так с Переходным Мужчиной?

ТБ: Я расплакалась, когда мы занимались сексом, и он отправился в бассейн. А еще он завязывает презервативы в узелки.

ПД: Вы ведь не шутите?

ТБ: Как вы догадались?

Может, это нелепо, но на глаза у меня навернулись слезы. Этот абсолютно незнакомый человек заставил меня плакать. Наверное, всему виной его сочувствие. Какой он холодный, этот белый экран, и как странно смотреть на слова, бегущие по странице — из неведомого далека в бесконечность. Но я устала, а Дэн в постели с другой, хотя принадлежит он мне, и только, и я сыта по горло, и я, к вашему сведению, больше не могу. Правда, не могу. Я чувствовала, как по щеке сбегает слеза.

ПД: С вами все в порядке? Я беспокоюсь за вас, Техноботаник.

ТБ: Да. Нет. У нас сейчас примерно половина третьего.

ПД: Мне знакомо это чувство — не можете заснуть?

ТБ: Никак.

ПД: Может, нам лучше сменить тему?

ТБ: Пожалуй.

ПД: Как насчет гиен? Вы знаете, что у женских особей развиваются мужские гениталии?

ТБ: Нет, давайте лучше о любви в вашей жизни.

ПД: Это как Грета Гарбо.

ТБ:???

ПД: Тайна спрятана в загадке, все это хранится в пакете с рыбой и чипсами и завернуто во что-то большое и темное.

ТБ: О моей любви я рассказала, расскажите и вы о своей.

ПД: Она хотела мужчину — и всю вселенную.

ТБ: Ненавижу, когда такие вещи говорят.

ПД: Я сказал ей — найди астронавта.

ТБ: Не сказали. Вы плакали, я знаю, вы плакали.

ПД: Вам хочется, чтобы я в этом признался?

ТБ: Мне-то можно сказать.

ПД: Нет, не плакал.

ТБ: Надо было. Стало бы легче.

ПД: Вы плакали — вам стало легче?

ТБ: Возможно, это тоже дурацкие выдумки. ПД: Да.

ТБ: Пьер, вы хотя бы…

ПД: Вы нашли для меня «хотя бы»?

ТБ: Вы хотя бы не выбрасывали таблетки в ведро.

ПД: А вы их туда выбросили?

ТБ: Признаюсь, да.

ПД: Почему?

ТБ: Наверное, надо вам рассказать. Я, возможно, рехнулась.

ПД: Нет: вы не рехнулись. Расскажите, если сочтете нужным. Так почему вы выбросили таблетки?

ТБ: Разве непонятно?

ПД: Извините.

ТБ: Если решите в будущем разрушить с кем-нибудь отношения, могу дать пару уроков.

ПД: Вы слишком суровы к себе, ma cherie.

ТБ: Это что значит? Моя черешенка?

ПД: Да. Моя черешенка. Чему вас только учили на уроках французского?

ТБ: Я устала.

ПД: Вам пора спать.

ТБ: Да.

ПД: Мы можем встретиться еще.

ТБ: Да. Может, завтра? А если у меня опять не получится?

ПД: Какой у вас адрес?

ТБ: shep@mpx.com.au А у вас?

ПД: Он часто меняется.

ТБ: Почему?

ПД: Работа.

ТБ: А, таинственная работа

ПД: Я напишу, хорошо?

ТБ: Хорошо.

ПД: Доброй ночи. И могу я кое-что сказать?

ТБ: Да.

ПД: Есть одна очень-очень старая песня Джеймса Тейлора.

ТБ: Моя мама любит Джеймса Тейлора.

ПД: Догадались?

ТБ: Да. Спасибо. Кажется, догадалась.

ПД: Спокойной ночи. И снова — приятных сновидений.

ТБ: Пока.

Это же так старомодно. Джеймс Тейлор. «У тебя есть друг». Когда мама ставила эту пластинку на своих днях рождения, мы с Хилари немедленно меняли ее на что-нибудь другое. Но теперь я радовалась, что помню эту песню, хотя вместо некоторых строчек и приходилось вставлять «тра-ля-ля». А завтра я снова проверю свою почту.

Глава двадцатая

На работе я целый час просидела над сверхсрочной брошюрой, пока Бобби не вытащила меня на пару слов. Бобби обычно узнаешь по запаху — дуновение «Шанели», потом видишь черные кожаные каблучки, и вот она… здесь. Как в греческих мифах. Или в какой-нибудь серии «Геракла». Она просто откуда-то возникала, и появлялось ощущение, что к тебе спешит сама судьба.

— Привет, Виктория.

— А, привет.

Конечно, Кайли не могла вечно рассказывать, будто у меня идет кровь горлом, и, будем откровенны, сегодня я опоздала на полчаса, а работа, которую ждали еще в прошлый вторник, до сих пор не готова. И я прошла следом за Бобби в ее кабинет, через весь коридор, мимо ксерокса, где какие-то несчастные возились с целыми кипами вонючей бумаги.

— Ну что ж.

— Бобби, тебе кто-нибудь говорил, что ты улыбаешься точь-в-точь как Салли Филд, несущаяся над крышами в «Летающей монахине»?

Конечно, этого я не сказала.

— Ну что ж… Я закусила губу.

— Думаю, я понимаю.

— М-да.

— Простите.

Бобби покивала головой — и кивала ужасно долго, как миссис Брейди.

— Тебе известно, что у нас в компании действует система трехкратного предупреждения?

— Да.

— Что ж, хорошо, это первое предупреждение. Но, между нами…

Нет, пожалуйста, только не между нами.

— Я понимаю, каково тебе сейчас. Понимаю, что ты переживаешь сейчас трудный период в своей личной жизни, а мы всегда учитываем такое, особенно когда речь идет о сотрудниках, занимающихся творческой работой.

Спасибо тебе, Господи. Творческо-невротическая теория. Я снова спасена. Даже если все это полная чушь и трудяги у ксерокса переживают больше драм и истерик, чем я сожрала шоколадок.

— Так что, я думаю, все ограничится одним предупреждением. Но я должна знать, насколько ты здесь чувствуешь себя на месте, Виктория. Мы поможем тебе преодолеть эту ситуацию, но для этого надо иметь общую веру и общие цели.

— Я счастлива, — бухнула я.

— Счастлива?

Черт. Похоже, пока я произносила слово «счастлива», глаза у меня были как в ужастике «Крик».

— Это хорошая работа, и я не хочу терять ее, — выпалила я на одном дыхании.

— Хорошо. Ты знаешь, что и мы не хотим терять тебя.

— Это не связано с «Худей с улыбкой»?

— Нет.

Странно. По пальцам на одной руке можно пересчитать всех, кто знает о моей анорексии, и Бобби входит в это число. Остальных угадать нетрудно. Родители, Хилари, Дэн, Ублюдочный Ныряла Энтони. Все же странно, что в эту компанию попала Бобби. Хотя, возможно, поэтому она и была ко мне добра. Может, она просто симпатизирует мне. Гм-м. Симпатизирует?

— С проблемой надо справиться. Я понятно выражаюсь?

Черт, нисколько не симпатизирует.

— Справлюсь.

— То-то.

И я сбежала. Убила бы сейчас за тройную порцию белого вина — вдогонку к уже выпитому капуччино. Последнее, чего мне теперь хотелось меньше всего, — это возвращаться на свое место рядом с Кайли и барабанить всякую чушь про пенсионные фонды. («Хотите в шестьдесят пять лет есть собачьи консервы и натираться тигровой мазью, чтобы согреться, потому что вы угрохали все деньги на шикарные туфли?») Вот оно, значит, как. Первое предупреждение. Как будто этого мало. Виктория Ходячий Крах Любовных Отношений, неужели тебе грозит еще и безработица?

Глава двадцать первая

— Интервью пойдет в ту часть фильма, которую мы хотим назвать «Любовь и свадьбы», — говорила Джоди.

Мы сидели у нее на кухне, потому что это была самая темная комната в доме. Окна завесили старыми Дидиными саронгами.

На сидевшую рядом с Хилари Натали шикали с самого начала фильма, так что она уже слегка дергалась. Диди, поджав ноги, уселась на кухонном столе — точь-в-точь ирландский эльф с прозрачными крылышками. На ней были очки в стиле пятидесятых, и теперь она в порядке разнообразия действительно могла что-то видеть. А одна из женщин, у которых Джоди брала интервью, разлеглась прямо на полу перед проектором и жадно вслушивалась в каждое свое слово. Джоди, конечно, отобрала для просмотра очень странную комиссию. Но, с другой стороны, «Влюбленные женщины» — фильм, рассчитанный на странную аудиторию.

Джоди взяла на себя всю возню с проектором. Вообще, ею нельзя не восхищаться. Сама написала заявку, отсняла всю пленку, задала все вопросы, а теперь еще и приготовила из сельдерея маленькие лодочки, груженные сыром.

— Что для вас значит день вашей свадьбы? — спросила Джоди на экране.

— Смерть, — брякнула перепуганная героиня интервью.

Я в это время лениво раздумывала, как бы отнесся ко всему этому Пьер Дюбуа. Мы с ним могли бы завести долгий и глупый разговор на тему кино. Если, конечно, позволительно применить слово «разговор» к Интернету. Да, кстати: я ведь так никому об этом и не рассказала.

Голос Джоди звучал звонко и торжественно.

— Можно ли считать совпадением, — вопрошала она, — что женщина выходит замуж там, где ее наверняка похоронят?

Она снимала компанию каких-то нудных распорядителей похорон, забредших в паб во время обеденного перерыва. Все молчали.

— Я ЛЮБЛЮ СВАДЬБЫ! — выпалила я громко.

Знаете, что сделала Джоди? Выключила проектор, зажгла свет и налетела на меня с камерой, пока Диди нацеливала микрофон.

— Итак, Виктория, ты любишь свадьбы. Не расскажешь ли нам, почему?

Дала бы мне опомниться.

— Они мне нравятся, вот и все. Свадьбы многое значат.

— Даже при том, что одна из трех свадеб заканчивается разводом?

— Ну и что?

— И даже с учетом того, что твои собственные родители разведены? — не отставала Джоди.

— Ну, это уже слишком личное.

Так оно и продолжалось, пока я на манер голливудской звезды не надула губки со словами: «Ну ладно, хватит». Я же знала, что они все равно используют только одну фразу. Я уже снималась в Джодиных документальных исследованиях.

Когда же, прождав целую вечность автобус, я вернулась наконец домой, то первым делом включила модем и проверила почту — прежде чем поставить чайник или проведать автоответчик. И письмо там было! Послание от моего Пьера! Совсем как Рождество. О господи!

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Брошюра о пенсионных взносах

Видимо, это был его ответ на письмо, которое я послала ему после разговора о Бобби. Я пробежалась вниз по странице и прочла следующее:

Дражайшая Техноботаник, я долго думал о брошюре с пенсионными взносами, которую вы пишете (надо же кому-то это делать). Я прекрасно понимаю, почему вы не хотите пугать людей тем, что в старости им придется есть собачьи консервы. Но другая идея гораздо хуже. Можно ли обещать молодым людям бодрые игры в гольф на старости лет, если в двадцать пять они сделают удачные взносы? Да они перепугаются до смерти. Гораздо сильнее, чем от перспективы питаться собачьими консервами. Что страшнее — жевать собачий корм или в клетчатых штанах ковылять по полю для гольфа? P.S. Информация бесплатная. P.P.S. Вы уже пришли в себя после разговора с Татуированной Адвокатихой? Пьер.

Я быстро набросала ответ:

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Программа по восстановлению после общения с Татуированной Адвокатихой

Дорогой Пьер, спасибо за дельное предложение насчет моей брошюры с пенсионными взносами. Вы правы, картина со стариками в клетчатых штанах только расстроит и напугает молодых, чьи деньги пытаются зацапать. Теперь к главному. Мои переживания из-за Татуированной.

И вот тут я остановилась. Пришлось остановиться. Неужели я рассчитываю, что человек, у которого даже нет нормального имени, поймет мои чувства? Конечно, он сам попросил меня написать обо всем, что очень великодушно с его стороны. Но в том настроении, в каком я сейчас пребывала, над письмом понадобилось бы трудиться целый день, потому что коротеньким ответом тут никак не обойтись. Но, с другой стороны, если Пьер Дюбуа сейчас сидит возле своего компьютера, я ведь могу спросить, не возражает ли он против моей словесной атаки. И я приписала:

Ничего, если я размахнусь на несколько страниц? Счастливо. Техноботаник.

Пьер Дюбуа ответил через одну чашку чая, накрашенные заново глаза и взбитую подушку на диване (по сиднейскому времени}:

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Откупорьте свою душу

Дорогая Техноботаник, чувствуйте себя свободно и пишите столько, сколько вам захочется. Ваш друг Пьер.

Это же просто смешно. Полное ощущение, будто я пишу Дэну, а не Пьеру.

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Душа откупорена

Дорогой Пьер, спасибо за великодушное предложение. Как вам известно, я не могу говорить о Дэне с друзьями по следующим причинам:

1) им все это уже обрыдло, тем более что пришлось слушать еще и о Переходном Мужчине. Я выбилась из хронологической последовательности собственных романов, и мне уже пора прекратить бла-бла-бла на эту тему;

2) в сущности, это произошло так давно, что за это время моя школьная подруга (Хилари) стала лесбиянкой, и поэтому

3) я не могу с ней поговорить о том, как мужчина бросает женщину. И о том, как одна женщина хочет разрушить планы другой, — это же против правил «Женского кружка» (уверена, в Клиши тоже водится что-то подобное: они массируют друг другу ступни; слишком сдержанны, чтобы называть себя «сестрами по духу» — хотя бывает и такое, — и еще рисуют на стенках граффити со всякой женской символикой).

Словом, Пьер, для меня настоящий катаклизм — выворачивать душу перед человеком, которого я только-только встретила, да и то не во плоти. Но у меня такое чувство, будто я вас хорошо знаю. Во всяком случае, вы меня понимаете: (Ха! Рожица!)

Значит, так. Двадцать причин, по которым я хотела бы, чтобы Татуированную Адвокатиху повесили на дэновском галстуке, и плевать мне, к вашему сведению, на всех сестер по духу.

1) Она напяливает хлопчатобумажные шортики на юридические пикники, когда температура двадцать градусов и все остальные в шерстяных свитерах с оленями. А почему? Потому что у нее потрясающие ноги, и она бесится из-за того, что в суде их приходится закрывать.

2) Она гогочет над каждой дурацкой шуткой, если ее отмочило существо мужского пола — все равно какое, лишь бы с пенисом. Но если рядом оказываются остроумные женщины (к примеру, я; как вы уже заметили, я очень живая и общительная), лицо у нее становится похожим на кирпич.

3) Она звонит со своего мобильника на мобильник Дэна. Раньше он называл это онанизмом. А теперь не называет.

4) Меня ей представляли три (3) раза, и она никогда не удосуживалась ХОТЯ БЫ КИВНУТЬ или запомнить мое имя.

5) В газетах у нее на всех снимках вид примерно одинаковый: смеется, запрокинув голову, трясет огромными браслетами на запястьях и показывает татуировку. А вот чувства свои она не показывает, даже когда смеется. Наверное, потому, что:

6) у нее и нет никаких чувств — она же питается только сырым и здоровым кормом;

7) она обожает съесть за ланчем дольку апельсина;

8) ей никогда не хочется шоколада, и она не понимает, зачем он нужен женщинам в плохом настроении.

9) В общем, она святая.

10) Не то чтобы я придавала этому особое значение, но, надев на пикник свои шортики, она минут на пятнадцать дольше, чем нужно, стоит, задрав задницу кверху, и разыскивает в сумке свою бутылку минералки, которой

11) она, по ее собственному утверждению, выпивает по два литра в день, но только если это

12) «Эвиан» (французская, Пьер), и это несмотря на то, что

13) она часами трезвонит о ядерных испытаниях, в чем

14) она специалист, поскольку

15) выполняет особую работу для Гринписа, о чем

16) как ни странно, весь свет уже, кажется, знает, несмотря на ее

17) «скромность» и «сдержанность» по этому поводу — как выражается Дэниэл Хоукер, который, видимо, считает, что

18) она святая (повторяюсь) и это дает ей право на

19) небритые подмышки, чего

20) я себе никогда не позволяю ни на минуту. Как видите, Пьер, я так и не перешагнула через это. А ведь у меня был план, только он очень напоминал неудачную серию «Династии». В общем, я чувствую себя как Джоан Коллинз. Что мне теперь делать?

Рассказать вам, что я воображаю в самом худшем случае? Сценарий такой: Джоди и Диди привозят своих «Влюбленных женщин» на Сиднейский кинофестиваль, и Дэн с Эрикой приходят туда вместе. Она опять в хлопчатобумажных шортах, а я пришла сама по себе; и вот они сидят прямо передо мной, обнявшись, слушают, как я пять минут разглагольствую о свадьбах, и умирают со смеху.

Кажется, я еще не рассказывала вам об этой истории со свадьбами. Извините, ПД. Я была на просмотре Джодиного фильма и совершенно по-дурацки брякнула, что мне свадьбы нравятся. В их фильме венчания ассоциируются с гробами, покойниками, кремацией, гниением и смертью. Представляете? В общем, Джоди и Диди заставили меня говорить об этом перед камерой, и меня не покидает ужасное предчувствие, что Джоди использует мои слова. В сущности, она их наверняка использует, потому что я единственная гетеросексуалка, которую она смогла как следует разговорить в своем фильме.

Что мне еще вам сказать? Удивляюсь, что вы дочитали до этого места. Но в любом случае спасибо. Надеюсь, еще встретимся. Техноботаник (может, в 2020 году откроем свое инкогнито. Ха).

Как только я отключилась от Сети, зазвонил телефон. Какое-то совершенно безумное мгновение мне казалось, что это он, Пьер. Потом до меня дошло, что кто-то целую вечность пытался до меня дозвониться.

— Каждый раз, только я набираю номер, — какой-то странный звук!

Мама.

— Извини, это Сеть.

— Это что?

— Интернет, — пояснила я.

— Ах, Интернет…

Я так и знала, что мама немедленно сменит тему, — именно это она и сделала. Я замечала такое за людьми, которые в течение своей жизни получили слишком много информации. В их мозги загрузили столько всего: кубинский кризис, Мерилин Монро, «Битлз», высадка на Луну, противозачаточные таблетки. И для новой информации просто не осталось места. Думаю, мою маму еще в 1977 году добил Джонни Роттен.[14] Он был последней каплей. Последний бит, который поместился в ее голову. Последний пустячок в виде панк-рока, и — щелк — мамин мозг закрылся.

Кое-что, разумеется, туда просачивается. Этот чертов Ральф Файнс, например. Но никаких Джанни Версачи, девятидюймовых ногтей и всего тому подобного. Не то чтобы я сама обо всем таком думала, но…

— В общем, я по поводу фильма. Фильма твоей подруги, Джоди.

— Да?

— Она звонила мне, — сообщила мама, — сказала, что им нужен голос сильной женщины в возрасте.

— Только голос?

— Н-нет.

— Я запрещаю! — вырвалось у меня.

— Но почему? Джоди просто в отчаянии, Виктория, иначе она бы не стала мне звонить.

— Я убью ее.

— Что в этом плохого? Джоди сказала, что ты тоже участвуешь.

— Мама, поверь мне, — произнесла я раздраженно, — этот фильм не для тебя.

— Ну и что же это за фильм в таком случае?

— Скажем так: Ширли Маклейн там не снялась бы.

— О-о.

Конец разговора. Я-то знала, что Ширли Маклейн сработает.

— Это совсем другой тип фильмов. Не в твоем вкусе.

— А-а.

Я почти готова была сказать ей про Хилари и Натали — очень пришлось бы к слову. И тогда можно было не сомневаться, что безумная идея Джоди вовлечь в свой фильм мою мамочку так и не претворится в жизнь. Но я решила все-таки не перегружать маму новостями. Сами понимаете.

Глава двадцать вторая

Может, потому, что был вечер пятницы, но только одиночество казалось еще невыносимее, чем обычно. Я слышала, как на улице гогочут какие-то молодые девчонки. Одна из них хихикала: «Норман! Нет! Нет! Норман!..» — и ясно было, что она от души веселится со своим Норманом. По телевизору смотреть было нечего. Хелена Четтл бормотала, что пригласит меня как-нибудь на обед, но явно не сегодня. Архитекторша Кэрри, которая была еще и подругой Дэна, таинственным образом исчезла из моей жизни, а ведь она нередко оказывалась очень кстати по пятницам. И даже «Грозовой перевал», энергичная музыка и орешки кешью меня бы сейчас не спасли. Вечер пятницы. Мне тридцать. Я жива. Так почему же я одна?

Поймав себя на мысли, что следовало бы полюбезнее обойтись с Лаймом, я забеспокоилась не на шутку. А также изо всех сил убеждала себя не смотреть на компьютер, не превращаться в интернетную маньячку или в дуреху, у которой есть любимый секрет. И вот я уже включаю модем и наблюдаю, как загораются зеленые огоньки. И взгляд у меня безумный, как у старух, которые пялятся на игральные автоматы. Свершилось. Я одержима. У меня не осталось ни надежды, ни достоинства.

Меня ожидало письмо. От него. Господи, благодарю тебя.

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Ужин сегодня вечером (по вашему времени)

Дорогая мисс Техноботаник, если вы свободны в эту пятницу вечером, может, согласитесь отужинать со мной? Я знаю одно прекрасное местечко неподалеку. И не захватите ли вина? В любом случае, если у вас есть такая возможность, давайте договоримся на восемь вечера. Настало время познакомиться поближе (рожица, рожица). Пьер.

Киберонанист придурочный. Вот, значит, до чего дошла моя жизнь? Я даже не могла позвонить Хилари и рассказать ей об этом послании — ведь Хилари дома не было, усвистела куда-то с Натали! Да и потом, я же им так ничего и не сказала. И вообще никому.

Может, надо было расколоться, но вдруг мне посоветовали бы остановиться? Это же явно ненормально. Веду себя как полная идиотка. И кому только сказать — ужин в киберпространстве, ха! Хелена Четтл так бы не поступила. Счастливая женщина! Хочу быть Хеленой Четтл.

Без десяти восемь я подключилась к каналу. К нашему каналу. На кухне я стащила со шкафа бочонок красного вина, отыскала стакан и подсела к компьютеру. Глупо. Очень-очень глупо. А он уже был там. Словно я ожидала чего-то другого.

ПД: Привет. Рановато вы сегодня.

ТБ: Это лучше, чем опаздывать.

ПД: Выглядите потрясающе.

ТБ: Откуда, черт возьми, вы можете это знать?

ПД: Ну же, подыграйте мне.

ТБ: На мне старенький серый ситцевый халат, через который просвечивают соски. И выглядит он отнюдь не шикарно. Спереди пятно от яйца.

ПД: Прекрасно, это как раз в стиле ресторана. Простите, я только сейчас понял, что вы напечатали слово «соски». Минуточку…

ТБ:…

ПД: Благодарю.

ТБ: Мы едим?

ПД: Я уже все для вас заказал.

ТБ: Это только мое воображение или сегодня вы действительно коварнее, чем обычно?

ПД: Если бы мы действительно ужинали вместе, вы не сказали бы этого.

ТБ: Да?

ПД: Ну, так что же?

ТБ: Ответьте мне честно. Вы ведь считаете себя отчаявшимся?

ПД: Разве?

ТБ: Не знаю, и это меня тревожит.

ПД: Ладно. Похоже, вечер удастся.

ТБ: А вы знаете, что я здесь пью вино?

ПД: Это хорошо. Я тоже пью.

ТБ: В самом деле?

ПД: Божоле.

ПД: Австралийское красное бочковое.

ПД: Лучше чем ничего. Возвращаюсь к вашему вопросу: отчаялся ли я? Нет, не отчаялся. Я вдали от дома. В стране, где люди говорят на чужом языке, а моя бывшая подруга далеко-далеко. Я увлекаюсь чатами, и однажды вечером повстречал самую интересную женщину из всех, с кем сталкивался за последний год.

ТБ: О, заткнитесь.

ПД: Так с чего мне отчаиваться?

ТБ: Мне бы хотелось, чтобы вы назвали свое настоящее имя.

ПД: Позже, мадам.

ТБ: Так значит, у нас будет «позже»?

ПД: Что ж, я искренне на это надеюсь.

Это было так удивительно: пить красное вино и общаться с компьютером. Когда я взглядывала на свой стол (ну ладно, старый Джодин массажный стол), у меня невольно возникало ощущение, будто это картинка-головоломка из газеты. Найдите разницу. Один фрагмент лишний; дети, угадайте какой? Правильно. Бочонок красного вина среди компьютерных дисков, скрепок, ручек и кип бумаги.

ТБ: Узнаю ли я когда-нибудь, как вы выглядите?

ПД: А это так важно?

ТБ: Да.

ПД: Ну, я не могу расхваливать себя. В конце концов, я же мужчина.

ТБ: У вас усы, похожие на велосипедный руль?

ПД: Нет.

ТБ: Козлиная бородка?

ПД: Нет.

ТБ: Бакенбарды?

ПД: Нет.

ТБ: А нос какой?

ПД: Как у Жерара Депардье.

ТБ: Нет, правда.

ПД: Немного великоват.

ТБ, неужели внешность значит для вас так много?

ТБ: Ну, ладно. Только не говорите, что вы не представляли, какая я.

ПД: Прекрасная внутри.

ТБ: Негодяй!

Глоток, другой. Вино было отвратное, но я уже дошла до стадии полного автоматизма. А вниз по странице бежали слова, и я вошла в этот ритм: фраза, глоток, фраза, глоток. Такой флирт — это же просто немыслимо. Будто два оленя сшибаются рогами. Господи, похоже, я набралась.

ТБ: Знаете, Пьер, это бочковое вино довольно крепкое.

ПД: Интересно, начнет ли у вас заплетаться язык.

ТБ: А вы там у себя напиваетесь?

ПД: Да. Это же Париж.

ТБ: Вам никогда не хотелось съездить в Австралию?

ПД: А вы когда-нибудь приедете во Францию?

ТБ: Только если там начнут производить «Сухие завтраки».

ПД: Может, встретимся посередине?

ТБ: На экваторе.

ПД: У меня будет большой нос.

ТБ: На мне будет старый халат.

ПД: Мадам, мне ужасно неловко.

ТБ: Что случилось?

ПД: Мне надо наведаться в мужскую комнату.

ТБ: Ну, раз это виртуальный ресторан, то почему бы не сходить в виртуальный туалет. Или даже в настоящий туалет. Так, Пьер, кажется, я увлеклась вином.

ПД: Вернусь через пять минут.

И он исчез — точно действительно вышел из комнаты, и все вдруг показалось… Даже не знаю, каким. Реальным? Словно я и в самом деле с кем-то ужинала?

Джоди и Диди как-то завели разговор о тех, кто предназначен человеку самой судьбой, — это было вскоре после того, как они начали встречаться. Диди считала, что людей соединяет невидимая серебряная нить, что-то вроде пуповины. Их может разделять огромное расстояние, но рано или поздно эта нить притянет их друг к другу и они встретятся, как и было предначертано с самого рождения. Кажется, Диди терла живот, когда все это объясняла. Мне тоже захотелось почесаться. Невидимые серебряные нити. М-да.

С Пьером Дюбуа происходило что-то в этом духе. Понимаю, конечно, что я перепила вина, но рассуждаю пока здраво. Я не могу увидеть ПД, не могу почувствовать его запах, услышать его или потрогать. Я не знаю, кто он и где работает. Но что-то вроде связующей нити явно есть. Я же действительно его знаю. Пусть совсем немного, но ведь знаю. Так, значит, — свершилось? Экстрасенс Кара оказалась права? Пока он пропадал в туалете, я представляла себе, как мы встретимся в РМ (в реальном мире, как говорят компьютерщики, — стыдно сказать, я узнала об этом две недели назад). Может быть, может…

Я смотрела на монитор… А вот и он.

ПД: Спасибо, что дождались.

ТБ: Надеюсь, вы вымыли руки.

ПД: Между прочим, забыл. А вот и первое блюдо. Отварной лосось со спаржей и жареным картофелем.

ТБ: Спасибо. Если вы будете продолжать в том же духе, мне придется бежать за едой.

ПД: По-моему, и этот ресторан вполне сносный.

ТБ: Слишком скромный.

ПД: Честно говоря, я был удивлен, что вы оказались свободны в пятницу вечером.

ТБ: У меня нет личной жизни.

ПД: Ну спасибо.

ТБ: Извините.

ПД: Это тоже жизнь. Не оскорбляйте меня.

ТБ: Ну ладно.

ПД: Как вы можете отрицать, что это такая же жизнь? Что вы делаете в первую очередь, когда приходите домой?

ТБ: Проверяю почту.

ПД: Я тоже.

ТБ: Просто это… Ну, понимаете.

ПД: Вы уже рассказали подругам?

ТБ: Нет.

ПД: И я не рассказывал.

ТБ: Почему это до такой степени напоминает роман, ведь я всего лишь смотрю на монитор…

ПД: Рад, что вы так это все воспринимаете.

ТБ: ПД, мне пришла в голову страшная мысль.

ПД: Какая же?

ТБ: Вы уже делали такое раньше. Вы делали это с кем-то еще до меня.

ПД:?????

ТБ: Делали?

ПД: Между прочим, нет. И позвольте мне рожицу — настроение у меня стало:-(

ТБ: О… извините.

Мне действительно было очень жаль. Я всего лишь смотрела на экран, но чувствовала, как он поник где-то там, в парижском Клиши.

ТБ: ПД, извините.

ПД: Все в порядке. Но раз уж вы спросили — это у меня впервые. Вот, подумал о романе в Сети.

ТБ: Итак, вы это сказали.

ПД: Мы тут сознаемся кое в чем, вы это имеете в виду? ТБ: Так мы сознаемся?

ПД: Если хотите.

ТБ: Но я вас почти не знаю.

ПД: Вы почти не знали и всемирно известного Переходного Мужчину, если мне не изменяет память.

ТБ: Да, верно. Кроме того, я должна сделать одно признание.

ПД:???

ТБ: Мне о вас говорил экстрасенс.

ПД: Как?

ТБ: Она предрекла, что я кого-то встречу с помощью компьютера.

ПД: Что значит «кого-то»?

ТБ: Ну что ж, под воздействием алкоголя могу и рассказать. Того, кто мне предназначен судьбой. Она говорила, что я встречу своего избранника с помощью компьютера.

ПД: Отлично. Я рад, что вы под воздействием алкоголя. Спокойной ночи.

ТБ: Это что, все?

ПД: Шучу. Спасибо, что рассказали.

ТБ: И что же вы думаете об этом?

ПД: О чем?

ТБ: Не смущайте меня. О предназначенном судьбой.

ПД: Спокойной ночи, мадам Техноботаник.

ТБ: Как вы думаете, мы когда-нибудь встретимся?

ПД: Ну а вы как думаете?

ТБ: Одному экстрасенсу ведомо:

ПД: Спокойной ночи.

ТБ: Спокойной ночи.

Поверите ли, но мы точь-в-точь как в реальном мире никак не могли закруглиться. Словно какая-нибудь старая парочка вроде принца Чарлза и Камиллы — просто не могли расстаться. У нас на это ушло минут десять. В глубине души я находила это весьма романтичным. Я многое высказала, когда Джоди брала у меня интервью для своего фильма. Я согласилась бы на что угодно в те дни. Даже если бы все происходило только на экране монитора.

А как было бы чудесно рассказать кому-нибудь обо всем. Похоже, мне так и придется сделать, иначе дело кончится самовозгоранием. Вот только с чего начать? «Меня зовут Виктория Ходячий Крах Любовных Отношений, и у меня виртуальный роман с незнакомцем из Парижа». Вот-вот…

В столь поздний час оставалось только одно. После четырех стаканов дешевого вина на пустой желудок меня вывернуло.

Глава двадцать третья

Мы с Кайли добивали последние строчки в этой кошмарной пенсионной кампании и истерически веселились по поводу того, что сами отродясь не платили никаких взносов. И тут тренькнул служебный мобильник. Вот это да. Тысячу лет тому назад я на всякий пожарный случай дала Джоди наш номер, и делать этого явно не следовало. Но что теперь говорить.

— Тебя, — сообщила Кайли.

По счастью, мобильник давно уже превратился в бэтменовское переговорное устройство между Кайли и ее мамочкой в Квинсленде, так что вряд ли у меня возникли бы проблемы из-за личных разговоров. Но на всякий случай я унесла мобильник на кухню — вдруг Бобби застукает и заведет песню о предупреждениях.

Владелец злополучного йогурта прилепил на холодильник новую бумажку. Она гласила: «ХОЧЕШЬ СОЕВОГО МОЛОКА — КУПИ СЕБЕ САМ!!!» И почему я ощущаю укол совести каждый раз, когда вижу эти записки? Я ведь даже не люблю соевое молоко.

— Джоди, ты не вламывалась к нам, чтобы стащить соевое молоко?

— Нет. Что это с тобой?

— Просто ты единственный человек из моих знакомых, кто пьет эту дрянь, — объяснила я. — Ладно, неважно.

— Я насчет твоей мамы, — начала Джоди. — Я подумала, что лучше…

— Знаешь, я категорически против.

— Неподходящее время для разговора? — спросила она.

— Для разговора как раз подходящее.

Я словно воочию видела, как Диди, прикусив губу, подает ей сигналы: «Потом, потом!»

— Слушай, я действительно рассержусь, если ты возьмешь у моей матери интервью насчет ее личной жизни. Понятно? И главным образом потому, что речь пойдет о моем отце. Видишь ли, Джоди, это мои родители.

— Но ты же не видела этого на пленке, Вик, а это просто изумительно. Давай ты посмотришь отснятый материал. Пожалуйста.

— А, так ты уже сняла ее.

— Когда мы выключили камеру, она сказала, что это было словно очищение.

— Когда это случилось?

— Сегодня утром, — ответила Джоди. — Она просто позвонила и попросила приехать.

Моя мать. Когда она только успела? Она же аудитор, работает целыми днями, и времени у нее нет даже на стирку (она как-то предлагала эту работу Диди, но та отказалась), и вот, пожалуйста. Интервью для документального фильма.

— И она говорила о папе?

— Да.

— Грандиозно.

Еще одно развлечение для Дэна с Эрикой, когда они заявятся на Сиднейский кинофестиваль. Все семейство Шепуорт выставлено напоказ. Я несу всякую трогательную чушь про свадьбы, а мама рассказывает, какая подколодная крыса мой отец (ее любимое выражение: «Твой отец, конечно, очень чувствительный, но он такая крыса подколодная»).

— Джоди, я ведь серьезно.

— Но Вик!

— Нет!

— Слушай, твоя мама хочет в этом участвовать.

— Тогда вырезай меня оттуда.

— Ох… Ну ладно. Похоже, и в самом деле лучше поговорить попозже.

— И не звони на этот мобильник. Он не мой. Он принадлежит конторе. А я и так уже здесь на плохом счету.

— Что?

Щелк. Счастливо, Джоди. Чокнутая старая корова. Вот такое же, наверное, случается с голливудскими режиссерами. В глазах у них безумный блеск, ноздри раздуваются от амбиций, и они так и норовят у вас за спиной взять интервью у вашей матери. Что угодно — только бы попасть в Канны. Как же. Что угодно, чтобы попасть на дурацкую женскую тусовку по искусству в каком-нибудь клубе на Центральном побережье.

Джоди заявилась прямо на работу ближе к концу дня. Я знала, что она это сделает. Кайли косилась на нее с любопытством, смешанным с испугом. Я настолько привыкла к майке в стиле Джона Траволты и размазанной туши, что забыла, до какой степени Джоди может пугать и/или восхищать незнакомых людей.

— Вик, у тебя все в порядке? — вкрадчиво спросила она.

— Нет, у меня не все в порядке.

— Похоже, тебе срочно требуется массаж, — продолжала Джоди.

— Нет.

— У тебя все плечи в нервных узлах.

— У меня голова в нервных узлах.

Очень в духе Джоди. Утихомиривает бурю, которую сама же и закрутила. Но для Кайли — отличное развлечение.

После истории с Макраме-мужчиной наши отношения достигли того уровня, когда можно не притворяться, будто не подслушиваешь. Так что Кайли высунулась из-за перегородки и выразительно спросила, все ли у меня в порядке.

— Да, в порядке.

Подразумевалось, не надо ли меня защитить от этой женщины с безумными глазами и плохой стрижкой (но, нельзя не признать, с потрясающим телом юной — 21 год — вегетарианки). Нет, не надо. Может, Джоди порой и раздражает, но я к ней привыкла. А когда жизнь превращается в подобие циклона Трейси, лучше, чтобы рядом находились близкие люди. Они вроде деревьев, к которым можно пристегнуться, когда все вокруг превращается в хаос.

— Ладно, мы пошли.

Я помахала Кайли, подхватила сумку и увлекла Джоди в коридор. Пока мы спускались по лестнице — я на своих каблуках, Джоди в пурпурных балетных тапках, — слова из меня сыпались сами собой.

— Я вовсе не собираюсь разваливать твой фильм, ничего подобного, и маму я остановить не могу. И если ты так хочешь, не надо меня вырезать, только, пожалуйста, не показывай этот фильм нигде, где его мог бы увидеть Дэн, ладно? Или папа. В Лос-Анджелесе его не показывай.

Тут Джоди меня перебила.

— Его и не покажут в Америке. У меня и в мыслях такого не было. Послушай, — она подняла ко мне свое рыбье личико, — это же так, эксперимент. Для Диди и меня. О том, что мы должны постичь себя. Это же не просто фильм как таковой. Ну ты же сама знаешь, Вик.

— Продолжай.

— Ну и что из того, если Дэн и увидит это?

И вот тут я остановилась. А если и увидит? Хорошая мысль. Я болтаю о свадьбах в малобюджетном документальном фильме, а он-то здесь при чем? Какое ему дело?

— У меня новый друг, — сообщила я.

— Да-а?

— Из Интернета. Англичанин. Живет в Париже.

— Охренеть.

Вот и все, что я хотела об этом сказать.

Глава двадцать четвертая

Целая вереница наших посланий. И все — об одном. О личных отношениях.

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Куклы вуду

Дорогой Пьер,

сегодня я была в одном из магазинов с подарками и увидела там вудуистскую куклу. Ничего, если я куплю ее, нарисую татуировку у нее на руке и сошью пару маленьких хлопчатобумажных шортиков? С наилучшими пожеланиями, ТБ.

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Хорошие новости

Дорогая ТБ,

это действительно хорошие новости. К вам возвращается чувство юмора, а это несомненный медицинский прогресс. P. S. Но вудуистскую куклу все-таки не покупайте.

Au revoir. Пьер.

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Хорошие новости

Дорогой Пьер,

что вы имеете в виду под «прогрессом и хорошими новостями»? Вообще-то я сейчас готова умереть. Или вы не разглядели неистовой и безумной ревности?

P. S. С трудом верится, что вы не приревнуете свою бывшую, когда она найдет себе в Лондоне нового парня. С наилучшими пожеланиями, ТБ.

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Я не ревную

Дорогая ТБ,

когда моя бывшая обзаведется новым мужчиной, я стану мечтать о том, как выпущу ему кишки. Или даже им обоим. Но пока этого не произошло, я не ревную. То, что мы творим в своем воображении, гораздо хуже того, что происходит в жизни, ТБ. Впрочем, любому, кто станет у нее следующим, придется привыкать к ее храпу. Ну а как работа? И фильм? И ваши безумные друзья? Мне не хватает обычной техноботанической сводки. Au revoir. Пьер.

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Храп?

Дорогой Пьер,

а громко она храпит? Знаете, теперь в аптеках продают такие маленькие резиновые клювики. Но, наверное, чтобы спасти отношения, нужно нечто более существенное, ПД. Ну ладно, тема: безумные друзья. Уже сколько дней я ничего не слышала о Хилари. Натали перекрашивает свою кухню, и Хилари ей помогает. Вот что случается, когда тебе стукнуло тридцать, а твои друзья заменяют работу по дому выпивкой и считают малярную отделку возбуждающим средством.

Работа слишком нудная, и говорить о ней не хочется, разве только об одном: возможно, я снова на хорошем счету у Бобби. Ведь теперь идет кампания «Сухие завтраки-2» (еще больше, лучше и коричневее), и Бобби все время курсирует мимо моего стола, обсуждает эти хлопья с другими сотрудниками и наблюдает за моей реакцией.

Но я расскажу вам кое-что другое. Я нашла одну из тех записок, где мы ругаемся с Дэном. Мы поскандалили на автостоянке, и я прилепила записку на ветровое стекло. Я там написала: «ЛЮБОВЬ — ЭТО НЕ БРАННОЕ СЛОВО, ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ НЕ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ИМ?» А он приписал: «КОГДА УЗНАЕШЬ, ЧТО ОНО ОЗНАЧАЕТ, ПОЗВОНИ». Ненавижу юристов. ТБ.

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Любовь — это не бранное слово

Дорогая ТБ,

я шокирован тем, что вы нарушили основное правило романов. Слово «любовь» употребляется лишь в случае крайней необходимости. Я полагал, что вы, как женщина девяностых, должны это знать. Так вы только напугаете людей. Кстати, у моей бывшей подруги был такой резиновый клювик от храпа. Вынужден признать, клювик способствовал разрыву. Счастливо. ПД.

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Любовь

Дорогой Пьер,

слово «любовь» нужно произносить каждый раз, когда испытываешь это чувство. Я уже миновала бесстрастность девяностых. В следующий раз, когда влюблюсь в мужчину, я прямо скажу ему об этом, и вы, думаю, сделаете то же самое (с женщиной, разумеется; что вы не гей, мы, кажется, уже установили, ПД). Как только найдешь мужчину или женщину, Пьер, их надо скрутить, поставить тавро и посадить на привязь. Так гораздо быстрее получишь свадебный торт и белые замшевые туфли.

С наилучшими пожеланиями, ТБ.

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Любовь

Дорогая ТБ,

я шутил, говоря, что нельзя упоминать о любви.

ПД.

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Проблема с мужчинами

Дорогой Пьер,

проблема с мужчинами заключается в том, что вы постоянно шутите. Как вы думаете, почему у нас с Дэном было столько скандалов? Он ничего не воспринимал всерьез. Кроме футбола. Такое серьезное занятие — спорт. А вот насчет любви вы, наверное, врете. Держу пари, Резиновому Клювику вы никогда об этом не говорили. ТБ.

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Проблема с мужчинами

Если честно, ТБ, я несколько разочарован тем, что вы говорите о неравноправии в самом начале наших отношений. ПД.

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Отношения?

Дорогой Пьер,

это не отношения. И вы не ответили на мой вопрос о Резиновом Клювике.

ТБ.

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Раз уж вы спрашиваете

Определенно это отношения. И раз уж вы спрашиваете, я сказал Резиновому Клювику, что влюбился в нее, как только это произошло. Насколько я помню, она в ответ хохотнула (хохотнула, а не храпнула). Кстати, любить и быть влюбленным — разные вещи. Удивляюсь, что вы этого не заметили, ТБ. Пьер.

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Нечего меня поучать

Пьер, я очень хорошо знаю разницу между любовью и влюбленностью. Я любила Дэна, но была влюблена в Лайма. Но мужчины, похоже, не понимают одного: если ты им говоришь о своей любви, это еще не означает, что а) ты ждешь, чтобы они на тебе немедленно женились; б) ты ждешь, чтобы они тебя сразу же оплодотворили; в) ты ждешь клятв и обещаний; г) ты хочешь войти в его семью; д) ты хочешь половину его имущества; е) ты хочешь такую же бейсболку.

Жаль, что она хохотнула, когда вы сказали, что влюблены в нее.

P. S. Вы думаете, что любили ее? Не похоже.

ТБ.

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Мои извинения

Дорогая ТБ,

отвечаю на ваш вопрос: я не знаю, любил ли я Резинового Клювика. Одно время я был от нее без ума, но теперь рад, что у нее своя жизнь. И хотя первый парень, с которым она переспала, был моим другом, я не желаю ей попасть под грузовик или еще что-нибудь в том же духе. Вот. Что это означает? (Вы в этом, похоже, разбираетесь.) ПД.

P. S. А у вас с вашим мужчиной были одинаковые бейсболки?

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Очень жаль

Дорогой Пьер,

очень жаль, что она ушла к вашему другу. Почему вы не рассказали мне об этом? Вы, наверное, гуру, и мне следует молиться у ваших ног. В чем секрет, Пьер? Вы читали «Небесное пророчество» или ваши чувства настолько притупились из-за типичного мужского воспитания и плохих бондовских фильмов? И вы махнули на все рукой? Ладно. Извините, если я несу всякий вздор, — у меня сегодня плохое настроение.

Отвечаю на ваш вопрос: у нас с Дэном никогда не было одинаковых бейсболок — это его прежняя девушка купила две одинаковые, одну себе, другую ему. Это любовь? Ха. И не стоит просить, чтобы я определила, любили вы Резинового Клювика или нет. Разве вы сами еще не поняли? А если вы считаете, что я в таких вещах разбираюсь (не разбираюсь — иначе я не была бы до сих пор одинока), то могу сказать, что такое любовь по моему мнению. Просто чтобы вы определили, любили ее или нет.

Вы с Резиновым Клювиком стоите на вершине действующего вулкана. Кипящая лава бурлит у вас под ногами. Сатана должен столкнуть вниз одного из вас. Делайте выбор, кто это будет — вы или она? Если она — ваша жизнь спасена, но это будет жизнь без нее. Если вы жертвуете собой, то умрете мучительной медленной смертью. Это и есть любовь. Подумайте об этом. ТБ.

Кому: shep@mpx.com.au

От кого: pierre@netshop.com.fr

Тема: Кипящая раскаленная лава

Дорогая ТБ,

я знал, что вы мне поможете. После целой ночи кошмаров про раскаленную лаву в жерле вулкана я решил, что пусть Сатана сталкивает туда ее. Понять это было для меня большим облегчением, и я даже не могу выразить вам степень моей признательности. Хотя вы недавно и упрекнули меня в том, что я типичный мужчина и ничего не принимаю всерьез, но когда я читаю ваши письма, мне кажется, что вы знаете меня гораздо лучше, чем Резиновый Клювик. ПД.

Кому: pierre@netshop.com.fr

От кого: shep@mpx.com.au

Тема: Рассекреченные материалы

Дорогой Пьер,

помню, когда я открывала этот канал, у меня была мысль назвать его «Рассекреченные материалы». Но мне кажется, что довольно уже говорить нам о своих секретах. Я серьезно. ТБ.

И почему я ему это заявила? Совсем не потому, что находила неправильным обсуждать любовь с незнакомцем. В сущности, переписка с Пьером помогла мне больше, чем целый год терапевтических стенаний в жилетку Хилари. Скорее я не могла больше слышать о его бывшей подружке. Вот и все.

И я, конечно, не скажу этого Пьеру Дюбуа и через миллион лет, но для меня переписка с ним — что-то вроде теста на любовь. Как такое возможно? Я ведь совсем его не знаю.

Я сдалась и позвонила Хилари. Каким-то чудом она не раскрашивала потолок на кухне Натали, а сидела дома — и вполне в телефонном настроении.

— Я так и знала, что это случится, — сказала она.

— Что именно?

— Какой-нибудь лапусик из Интернета. Я знала, что это произойдет.

— Лапусик — это что, так Натали говорит?

— Не будь сукой, Вик. Ну да, говорит.

— Думаешь, я дурю себе голову?

— Вполне возможно. Он прислал фотографию?

Ну как объяснить, что просить фотографию — или посылать свою — означает все испортить? Я бы чувствовала себя как в шоу «Любовь с первого взгляда» или «Первое свидание», и все превратилось бы в какую-то мясную лавку.

— Я не хочу знать, как он выглядит.

— Ой да брось ты.

— Я представляю, какой он, и этого достаточно. Как бы он ни выглядел — вряд ли это намного отличается от того, что я вообразила.

— И какой он? — поинтересовалась Хилари.

— Не знаю. Наверное, высокий. Симпатичный.

— Господи, Вик. Ты бы поосторожнее.

— Это почему? — вспылила я.

— Ладно, я же не давлю. Просто не знаю, насколько все серьезно.

— Я ревную к его бывшей, так, немножко. А это ведь первый признак, верно? Она вздохнула.

— А ты уверена, что не влюбилась в саму идею любви?

Черт бы ее побрал, телепатку библиотечную.

— Нет, не думаю. Он нравится мне, а я нравлюсь ему.

— Допустим, но после Дэна у тебя был Лайм, и теперь опять получается шило на мыло. Может, найдешь время для себя самой?

— Но я не хочу быть одна!

— А почему, собственно? Домой приходишь когда хочешь, встаешь когда хочешь, хлопья можно есть прямо из коробки…

— Заткнись! — не выдержала я. — Никогда в такое не верила. И вообще…

— Что «вообще»?

— Не могу я с тобой говорить.

— Это потому, что у меня кто-то есть? — спросила Хилари.

— Если хочешь, да.

Она вздохнула снова, как и положено многострадальному другу, в какого я ее превратила.

— Если бы это я была одна, наверное, сказала бы тебе то же самое.

— Знаю.

— Извиниться не хочешь?

— Да, пожалуй. Извини.

Но я постаралась, чтобы у меня получилось «и-ни-ни» — как в таких случаях говорит Хилари.

Глава двадцать пятая

Когда я была маленькой, среди любимых маминых телепередач числилось «Шоу Мэри Тайлер Мор». Возможно, это потому, что она подумывала о разводе, и вид счастливой одинокой женщины в коротких брючках и беретке порождал у мамы фантазии о собственном избавлении.

Где-то на третьем показе эта передача добралась до Сиднея. Помню, как я, печальная десятилетняя девочка в вельветовых джинсах и белой кружевной блузке, еще думала тогда, что гардероб Мэри — это все-таки слишком. Как она ухитрялась нравиться мужчинам со своими пончо и помадой цвета розового дерьма? А вот мама на нее едва ли не молилась.

У Мэри Тайлер Мор была сногсшибательная квартира, прекрасная работа, подружка Рода, намного толще ее (что Мэри несомненно улучшало настроение), и даже начальник ее любил. А моя мама, жена чувствительной подколодной крысы, смотрела на все это и думала: «Да-а». Уже в десятилетнем возрасте я прикидывала где-то на уровне подсознания, каково это. Одинокая жизнь. Так здорово, что хочется припустить по улицам Миннеаполиса, подбрасывая в воздух шляпу.

Может, все дело в моей квартире? Будь у меня огромный пентхаус с «открытой планировкой» и уголком для задушевных бесед (как же мама завидовала Мэриному уголку с кофейным столиком!), может, и моя жизнь сложилась бы удачнее. Оглядываюсь и вижу массажный стол, прикидывающийся письменным; жуткое крутящееся кресло; засаленный призраками диван; кровать, спать в которой не хочу; разрисованную улитками занавеску в душе. И еще шоколадка, которую я так и не смогла отскрести от ковра, и автоответчик — без единой записи.

Может, будь у меня великолепная работа, вроде ведущей в телевизионных новостях, или прекрасные густые волосы, или если бы я поступила в теннисный клуб, тогда все пошло бы по-другому. По-другому — в смысле лучше. Лучше, чем каждый вечер, придя домой, включать компьютер, словно какая-то чокнутая. Когда я жду писем от Пьера, чувствую себя как та чайка, которая слоняется по берегу и ищет кусочки жареного цыпленка по-кентуккски. Ну какие у меня шансы очутиться в Париже? И прилетит ли Пьер в Сидней, чтобы узреть меня во плоти? Хилари права. Я дурю себя, как никогда раньше не дурила. Как долго это уже тянется? Сколько уже было чатов и сколькими письмами мы обменялись, а он так и не назвал своего настоящего имени.

Можно было взглянуть, нет ли очередного послания, но я не собиралась этого делать. Все! Пусть и думать обо мне забудет.

В субботу днем, когда мною овладело безнадежное отчаяние, случилось нечто сногсшибательное. Ко мне в дверь постучали Хилари и Натали, они притащили кота в плетеной корзинке.

— Йо-хо! — крикнула Натали.

Честное слово, так и закричала. Я не думала, что люди еще издают подобные возгласы. Хилари, тащившая кота, никак не могла отдышаться: зверь был вне себя от злости, а высовывавшаяся из корзины когтистая лапа беспрерывно совершала угрожающие движения (совсем как существующая сама по себе рука из «Семейки Аддамс»). Лапа была бело-рыжая.

— Кот, — тупо сказала я.

И тут заработало. Натали заработала.

— Это если ты не против, конечно. Понимаешь, мой бывший муж вдруг сорвался в Аделаиду, а о котике совсем не подумал, даже в Королевское общество защиты животных не позвонил, и тогда я решила, что мне самой надо о нем позаботиться, я же не против, но ведь мой дом у самой дороги, и я испугалась, что котик выскочит на шоссе и его собьют. Хилари сказала, что, может, ты согласишься, я бы за его содержание платила. Это только до тех пор, пока мы не найдем ему дом.

— Ты же любишь кошек, — вставила Хилари.

Натали открыла корзинку, и мохнатая тварь с диким воплем пронеслась мимо меня в спальню и исчезла под кроватью.

— Мне нельзя держать кошек, — сказала я.

Это была чистая правда. Тысячу лет тому назад я внушила себе, что кошек мне держать нельзя. Почему? Потому что, если вы одинокая женщина и у вас есть кошка, скоро вы обзаведетесь и седым пучком волос, твидовым костюмом и очками, а называть вас будут мисс Марпл. Одинокая женщина плюс кошка — клише получается неважное. Мужчин оно отпугивает. Нет, нет и нет.

Натали поставила на пол хозяйственную сумку, и я заметила банки с сардинами.

— Нельзя?

Она устремила взгляд на Хилари, а Хилари сурово и многозначительно воззрилась на меня.

— Если Роджера нельзя оставить здесь, нам придется отнести его в приют. А там их держат всего несколько дней, ты же знаешь.

О господи. Роджер.

— Вот что я вам скажу: с животными этот человек обращается так же, как со мной или с детьми, — произнесла Натали печально и неожиданно тихо.

— А почему его зовут Роджер? — ничего другого мне в голову не пришло.

— Из-за бровей.

У кошек есть брови? Для поддержания разговора мне, видимо, следовало бухнуться на живот, заползти под кровать и выманить зверя. Но что такое кот под кроватью, я уже проходила. У моих родителей как-то был сиамец. Эти твари умышленно забиваются в самый дальний, самый темный уголок, какой только можно найти, и свирепо сверкают оттуда глазами. А когда пытаешься вытурить кота щеткой, он на тебя нападает.

— Ну помнишь, Вик, — Хилари старалась говорить со мной своим самым проникновенным тоном, — Роджер Мур говорил, что его принцип актерского мастерства заключается в том, чтобы вскидывать то правую, то левую бровь.

— Так он похож на Роджера Мура?

— Брови похожи, — уточнила Натали.

— А у кошек есть брови?

Поскольку я на этом выдохлась, Натали принялась рыться в своем кошельке и вытащила несколько обмотанных резинкой купюр горчичного цвета, по пятьдесят долларов каждая. Стыдно сказать, но я подумала: фью-у, фантастика и потрясающе — именно в таком порядке. И что еще хуже, следующей моей связной мыслью было: а не удастся ли мне скормить этой твари какие-нибудь дешевые кошачьи консервы, а самой втихомолку угоститься сардинами?

Роджер оказался телепатом. Он вылез из-под кровати, смерил меня убийственным взглядом и скрылся в ванной.

— О-о нет! — простонала Натали. — Кажется, я знаю, что это означает.

Когда мы всей толпой ввалились следом, кот сидел над стоком и как одержимый отливал туда, глядя на нас безумными, дикими глазами. Как ни странно, я почувствовала к нему симпатию. Я тоже в моменты стресса мчусь в туалет. Так что я его понимала.

Но больше чем на неделю он здесь не останется. И Роджером его звать здесь не будут.

— Ну, это уже глупости, — героически произнесла я, избегая даже смотреть на деньги.

Натали внимательно глянула на меня. Секундного изучения оказалось достаточно.

— Уверена?

И хрустящий сверток, все еще обтянутый резинкой, исчез в кошелке.

— Все-таки…

Натали вытащила пару двадцаток. Папа называл их лобстерами.

— Роджер просит, чтобы ты купила что-нибудь для души. Верно, Роджер?

Я оглянулась на кота: он тупо скреб лапкой возле стока. На Хилари я старалась не смотреть. Знала, что стоит мне взглянуть на нее, как тут же захочется огреть подругу банкой сардин.

С ней постоянно происходит такое. Завязывает с кем-нибудь роман и вдруг — бац! — оказывается у своего возлюбленного кем-то вроде бесплатной помощницы. Как-то раз Хилари попросила у меня плеер для взрослого библиотекаря. Обратно я этот плеер так и не получила.

Я предложила им кофе, но они стали шумно отказываться. Джоди и Диди собирались взять интервью у монахини и пригласили помочь с проводами.

— Да что монахини могут знать о любви? — поразилась я. — У них же этот… целибат.

— Настоящие палтусы, — согласилась Хилари.

— Ой, как мило, — воскликнула Натали.

Когда они ушли, Роджер осторожно выбрался из ванной и начал охмурять меня: с мурлыканьем терся о ноги, махал хвостом. Конечно, я была слегка выбита из колеи. Выглядел он совершенно нормально, и Хилари, черт ее побери, права. Я люблю кошек. Даже когда они писают в моей ванне. Просто этот кот принадлежит кому-то другому — вот в чем дело. Незнакомому мужчине. Мужу Натали. Может, кот спал с ним в одной постели, а это почти то же самое, что спать в одной постели с Натали. Ох, то была моя самая худшая мысль за всю неделю.

Что в ней Хилари нашла, в конце концов?

— Что Хилари в ней нашла? — спросила я Роджера.

Меня даже передернуло, когда я поймала себя на этом. Допрыгалась. Разговариваю с котом.

Позже позвонила Хилари.

— Мы тут подумали, может, захочешь вечером куда-нибудь выбраться?

— Не могу, — отрезала я. — Мне надо кормить кота.

— Ви-ик.

— И что это все значит?

— Ну, ты живешь одна.

— Как и ты, — заметила я.

— Я кошек не люблю.

— А с чего ты взяла, что я непременно полюблю Роджера?

— Я тебя знаю.

— Да уж.

— Это же только пока мы не найдем ему дом.

— Чего, готова спорить, никогда не случится.

— Это же всего-навсего кот.

— Но у тебя-то его нет, верно? — взорвалась я. — Я одинокая. Я белая. И я женщина. Живу сама по себе. И теперь у меня есть кот. Ты хоть понимаешь, как мужчины от таких шарахаются?

— Только не такие мужчины, которых ты хочешь видеть рядом с собой. Не нужен же тебе мужчина, которого бы отпугнул кот, правильно?

— Хилари, в моей ситуации…

В конце концов я встретилась с ней и Натали в «Лягушке» — там можно заказать много разных блюд и поделить на всех. Но в «Лягушке» оказались не только мы. Там оказались все.

Под «всеми» я подразумеваю компанию, которая собиралась на мой день рождения. В тот вечер, когда меня бросил Дэн. В тот вечер, перед которым я остригла волосы и выкрасила их в рыжий цвет. Здесь была и Кайли, и Хелена Четтл, оставившая, видимо, детей на попечение Мика. Были и блаженно обкурившиеся Джоди с Диди, угощавшие всех чечевичными лепешками. Была и белокурая троица — Керри, Оливия и Никки, которые всегда ходят вместе и которых я знала еще со времен Фонда рабочих-социалистов. Были там и люди, которых я считала друзьями Дэна, а не моими. И хотя все они делали вид, что не замечают меня, и старательно хрустели лепешками, я прекрасно поняла, что все это значит. А это значит: «Господи, как же мы беспокоимся за Викторию».

— Ну, как живется?

Они притащили даже Тихоню Кевина, моего приятеля-гея из рекламного агентства, где я раньше работала. Настоящий подвиг.

— Неплохо. А ты как?

— Джоди говорит, ты теперь пропадаешь в Интернете.

И это все, что обо мне можно сказать? Понятно, Кевин хотел, как лучше. Просто, зная Джоди и Диди, трудно было не догадаться, что происходит. Я представила телефонные разговоры.

— Знаешь, у Виктории сейчас такая тяжелая полоса, мы за нее тревожимся. Да, у нее уже компьютерная зависимость.

Или у меня паранойя? Я пораскинула мозгами. Кот Роджер! Это все объясняло. Два происшествия — большая приятельская пирушка и большой рыже-белый котяра — взаимосвязаны. Друзья проводили спасательную операцию.

Когда Хилари направилась к туалету, я устремилась за ней.

— Ау!

— Что? Говори, пока я там.

И несколько минут мы переговаривались из кабинок. Дело осложнялось тем, что имелась третья кабинка. Откуда нас запросто мог подслушивать посторонний.

— У меня все в порядке, ты же знаешь, — сообщила я через стенку.

— Никто и не говорит, что не в порядке, — отозвалась Хилари.

— Знаю я, что вы говорите.

— Что?

— Что у меня нет никакой жизни.

Хилари вышла из кабинки следом за мной; как только мы начали мыть руки, из третьей кабинки выскочила дама и нервно процокала на каблуках к выходу. Вряд ли можно ее осуждать. Атмосфера здесь прямо леденящая. Достойная Нэнси Кэрри-ган и Тони Хардинг.[15]

— Как ни позвоню тебе — ты в Интернете.

— Компьютер мне подарили на день рождения.

— Тот человек… Так.

— Если опять начнешь об этом, я начну о Натали. Идет?

— Я уже поняла, что она тебе не нравится.

— Почему же, нравится.

— Она так расстроилась из-за Роджера.

— Я же согласилась.

— Она хотела как лучше.

— То есть она решила, что с котом мне будет не так одиноко?

— Она этого не говорила, — возразила Хилари.

— Хватит.

Я вернулась за стол, где все маялись с меню: сказывалось неудачное сочетание хищников и травоядных. Тихоня Кевин согласился на дахи; очень благородно с его стороны — я — то знала, что он дахи терпеть не может. И тут появился еще кое-кто. Умник Билл.

Хилари подвинулась, освобождая место. Не знаю, что именно она сказала, но для Натали ее слова послужили сигналом к старту. Когда я в следующий раз взглянула в ту сторону, Билл старательно кивал головой в ответ на ниагару болтовни, обрушившуюся на него. Бедный Билл.

Тут меня озарило: надо рассказать ему о Роджере. Все равно придется прятать зверя, если вдруг нагрянут агенты по недвижимости (Хилари все поняла неправильно: я еще раз заглянула в свой договор, так вот, несмотря на весь ее безумный оптимизм, кошек мне держать действительно не разрешалось). А Билл с Роджером управится прекрасно — набрался же опыта в своем Дорриго с коровами и овцами.

— Билл.

С минуту мы смотрели друг на друга через стол. Это было какое-то странное чувство. Не такое, как прежде. Может, в эти дни мы перешагнули какой-то барьер? Взгляд Билла, устремленный на меня, казался более мягким, более пристальным. Или это у меня от голода глюки начались?

Натали все трещала и трещала. Я задумалась, не о коте ли она вещает. Бедная Виктория, бла-бла-бла, совсем зациклилась на компьютерах, мы и подумали, что ей нужен котик, пусть позаботится о нем, ой, Билл, дорогуша, ты ведь с компьютерами дело имеешь, нет?

Билл что-то ответил — видимо, любезность какую-то, потому что Натали просияла, — и протолкался ко мне. Тихоня Кевин как раз отправился за бутылкой, и теперь мы с Биллом сидели рядом. Не так уж это и странно, если подумать, но, кажется, впервые наши бедра соприкасались. От него опять пахло гелем для душа. Тем же, каким пользовался Дэн. Странное чувство.

— У тебя, значит, кот.

— Так она тебе разболтала.

— Не беспокойся, никому не скажу.

— Всего на неделю. Его зовут Роджер.

— Уже знаю.

— У него брови, как у Роджера Мура.

Билл улыбнулся по-дорригойски.

— А на работе как?

— Хорошо. Втянули в новую кампанию с хлопьями. А у тебя как?

— Хорошо.

Дальше этого у нас разговоры о работе не заходили. Билл на этот счет особо не распространялся — однажды начал объяснять про аппаратные и неаппаратные средства, а я уставилась в пространство, и в углу рта у меня наметилась жесткая складка.

Я слушала рассказы Билла о сквоше и невольно вспоминала свои разговоры с Пьером. Не очень-то честно с моей стороны. По идее мне сейчас полагалось скакать вокруг стола и болтать обо всем без разбора. Но каждый раз, когда кто-нибудь заговаривал со мной, мне хотелось только одного — улизнуть к своему компьютеру и рассказать обо всем этом Пьеру. Может, Хилари и Натали правы и я стала компьютерной маньячкой? Что следующим номером — разучусь говорить вслух?

К нам подошла Джоди и ухватила Билла за локоть.

— Извини, Вик. Билл, можно тебя на минуточку?

О нет. Не ходи туда, Билл. Хотя, с другой стороны, вдруг ему польстит — сняться в документальном фильме под названием «Влюбленные женщины». Даже если он окажется единственным мужчиной-гетеросексуалом.

Где-то в половине одиннадцатого я откланялась. Плоха та вечеринка, когда ты только и ждешь подходящей минуты, чтобы сбежать. Билл обещал подбросить меня, а поскольку он устал после работы, то все получилось очень удачно. Когда мы поднялись, все зачем-то принялись по-дурацки махать нам руками. Наверняка, только я за порог, как примутся перемывать мне косточки.

Мы сели в машину, Билл дал задний ход и едва не врезался в мопед.

— Извини.

Включил какую-то музыку. Похоже на Майкла Джексона. Мы поболтали о ценах на компакт-диски и умолкли. Но молчание меня совсем не напрягало. Мы настолько привыкли друг к другу, Билл и я. И долгие вечера со сломанным автоответчиком и интернетными бдениями приучили нас к уютной тишине.

Наверное, надо бы показать ему Роджера, но мне хотелось поскорее лечь в постель. Впрочем, нет, вру. Мне до смерти хотелось включить модем. И плевать, кто и что скажет по этому поводу. Пьер, Пьер. Ты нужен мне, ПД.

Я вздохнула и все-таки попыталась завязать разговор.

— Джоди пригласила тебя в свой фильм?

Билл смущенно хохотнул.

— Да, так что и я в нем участвую.

— О нет.

Он пожал плечами и с трудом вписался в поворот.

— Не смог ей отказать.

— Ох…

Разговор не ладился. Ну что он им может сказать? Есть только одно объяснение: Джоди и Диди отчаялись найти для своего фильма гетеросексуального белого парня. А тут подвернулся Билл.

Наконец мы подъехали к дому, и я вылезла из машины.

— Спасибо, что подвез.

— Увидимся.

Дома я могла думать только об одном. О том, что начинаю понимать хронических онанистов. Меня грызло чувство вины, и есть отчего. Каждый вечер задергиваю шторы и опускаю жалюзи, лишь бы на улице не заметили предательского мерцания монитора. Я пытаюсь скрыть правду от себя самой.

Угостила Роджера сардинками, немного помыла посуду, проверила автоответчик (ни Лайма, ни Дэна, никому не нужна, никто тебя не любит, ты одна-а-а-а-а, трам-там-та-а-а-а), полистала телепрограмму.

И наконец я дозрела. Две подушки в кресло, чашка чая на стол. Даже в туалет сходила заранее, чтобы не прерываться. Дикость.

Но однажды — вертелась в голове мечтательная мысль, — но однажды мы встретимся лицом к лицу, и вот тогда я порадуюсь, что сбежала из ресторана. Порадуюсь, что выскочила из машины Билла и взлетела по лестнице, лишь бы поскорее включить компьютер.

И обязательно наступит день, когда мне будет наплевать, как я выгляжу со стороны. Да мне уже плевать, как я выгляжу в собственных глазах. Да и что тут такого? Во время войны американские солдаты писали любовные послания англичанкам, которых в глаза не видели. Что плохого в том, что дружба по Интернету, кажется, превращается в нечто большее? Это же девяностые, вы не забыли?

Пинг, пинг, пинг. Я подключилась без проблем — наверное, потому, что в субботу вечером все нормальные люди занимаются тем, чем полагалось заниматься и мне, — едят, пьют и веселятся с друзьями.

Он был на месте. Наш канал, «Всемирное содружество одиноких».

ТБ: Пьер, вы там?

ПД: Да.

Господи, благодарю тебя, благодарю.

ТБ: Меня тут решили поддержать мои друзья.

ПД: Как?

ТБ: Они думают, что я печальная одинокая женщина. Подсунули мне кота и устроили ужин.

ПД: Чтобы снова вернуть вас в ряды человечества.

ТБ: Да. Потому что я все время пропадаю в Интернете.

ПД: Из-за меня?

ТБ: Возможно.

ПД: Что еще вы в последнее время делали в Интернете?

ТБ: Ничего. Сломалась на Говорящей Пуле Курта Кобейна.

ПД: И что же она сказала?

ТБ: Компьютер завис.

ПД: Не переживайте, ТБ, вы же знаете, что найдете свою судьбу с помощью компьютера.

ТБ: Очень смешно. Лучше бы я вам об этом не рассказывала.

Внезапно тишину прорезал вой пожарной сирены. Из спальни пушистым ядром вылетел Роджер. Вот дерьмо. Это надо же — так громко. И зачем сирены делают такими громкими? Простите великодушно Мисс Дурочку, но если вы никогда раньше не слышали сирены в собственном доме, то вряд ли поймете, что это такое.

С лестницы донесся топот. И до меня наконец дошло. ПОЖАР. Это пожар…

SOS!

Несколько минут спустя, стоя в саду вместе со всеми остальными жильцами, я спохватилась, что Пьер Дюбуа так и остался висеть в парижском Клиши, растерянный и ничего не понимающий.

Жилец с первого этажа, сотрудник страховой компании, взял на себя обязанности начальника пожарной бригады. Тут я увидела Билла, босого, в футболке и шортах.

— Что случилось?

— Похоже, это в пятой квартире. Он тоже никак не мог отдышаться.

— В пятой?

— Только там никого нет. Уехали на выходные.

— А пожарная бригада где?

— Выехала.

Тут меня словно громом ударило. Роджер! Я поступила правильно, когда закрыла за собой дверь, верно? Так и положено делать. Но я заперла там бедного Роджера.

У меня вырвалось проклятие, и Билл подпрыгнул.

— Что такое?

— Нужно забрать кота.

Есть одна причина, по которой следует надевать на ночь лифчик: если в экстренном случае выскочишь в просвечивающем сером халате, твои соски не будут светить всем вокруг. Только об этом я могла думать, пока проталкивалась сквозь толпу. Я же никогда не смогу посмотреть им в глаза. Пусть и по именам не всех знаю.

На лестнице ясно чувствовался запах дыма. Только тут я по-настоящему испугалась. Роджер. Бедный маленький Роджер!

Господи, ну куда я гожусь! Настоящая развалина, с трудом по ступенькам карабкаюсь.

Когда я наконец добралась до своей квартиры, то обнаружила, что входная дверь распахнута настежь. Черт. Надо было усвоить еще в дни моих ссор с Дэном: если вы уверены, что захлопнули дверь, значит, вы этого не сделали.

Я озиралась по сторонам, но Роджера нигде не было видно. Под кроватью нет, и на кухне нет, и в ванной… Где же он, у меня такая маленькая квартира. Если только не выбежал на лестницу и не умчался наверх. Но ведь там пожар…

На этот раз я уж позаботилась закрыть дверь. Дым прибавлялся. Чему там нас учили в школе? Намочить платок или еще что-нибудь. Улечься на пол — там остается кислород. У меня начинало щипать глаза.

Все двери были закрыты. Соседняя, седьмая квартира, девятая, десятая. Наконец я взбежала на верхний этаж и увидела. Дверь Билла. Распахнутая настежь. Единственное место, куда мог сбежать кот.

— Роджер, Роджер, Роджер!

Что за кретинское имя для кота!

— Кис-кис-кис!

Может, он и у Билла решил прятаться под кроватью? И пока я металась из комнаты в комнату, призывая Роджера, я невольно отметила, что Билл все-таки развесил кое-какие картинки и фотографии. Наконец-то. О, смотрите-ка, его бывшая. Наверное, она. На зеркале. Беленькая, веснушчатая, типичная деревенская девчонка.

И тут я увидела… Его компьютер. Включен, экран светится. И я прочитала вот что:

ПД: Не переживайте, ТБ, вы же знаете, что найдете свою судьбу с помощью компьютера.

ТБ: Очень смешно. Лучше бы я вам об этом не рассказывала.

Ублюдок, ублюдок, ублюдок! Однако кое-что я знаю точно. Это последнее, что мне написал англичанин, живущий в Париже.

Глава двадцать шестая

Отец всегда умел выбрать подходящий момент. Он позвонил в шесть утра по сиднейскому времени — бог знает, который это час в Лос-Анджелесе, — когда мне только-только удалось наконец заснуть. Звонок разбудил меня, вызвав дурноту и сердцебиение — так всегда бывает, если ты действительно вымотана.

— Папа…

— Я ведь не рано, нет?

Чтоб тебя. Ну хоть бы раз учел разницу во времени!

— Ты просто не поверишь, через что я прошла.

— У тебя все в порядке? — встревожился он.

— Ну, кот все еще у меня.

— Какой кот?

И я ему все рассказала. Про Роджера, про свои безумные подвиги на пожаре, про то, что я наконец отыскала кота, забившегося под кухонный стол Билла. Про то, как из-за меня психовали. Про то, как надоедливый тип с первого этажа, корчивший из себя пожарника, прочел мне целую лекцию, а сам при этом пялился на мой просвечивающий халат. Словом, рассказала про все.

Он у меня экстрасенс, мой папа. Немного вроде Бобби или Кары из «Хрустальных Контактов», если угодно. Хотя мнение о Каре за последние двадцать четыре часа несколько увяло. А у папы настоящий талант догадываться о том, о чем умалчиваешь. Можно опустить в рассказе особо важные моменты, но рано или поздно он до них все равно доберется. Наверное, поэтому папа и продержался так долго в «чувствительных подколодных крысах» — он все время был на шаг впереди мамы. По крайней мере, телепатически.

— Проблемы с мужчинами?

Нравится мне, как он это именует. Почти как проблемы с автомобилем. Но ему я могла рассказать. В конце концов, это ведь его вина. Компьютер мне кто подарил?

— Этот парень сверху — он сталкер.

— Что?

— Нет, не сталкер. Хакер. Ну неважно. Я в самом деле устала. Ну, понимаешь, он настоящий подонок. Нашел меня в чатах, и мы стали переписываться. Притворился, будто его зовут Пьер и он англичанин, живущий в Париже. Я, конечно, развесила уши, и мы переписывались целыми неделями. А во время пожара я оказалась в его квартире и наткнулась на компьютер. И все увидела. Это он и есть Пьер. Все это время он сидел у себя в комнате и издевался надо мной! Подумать тошно.

— И как он это объяснил?

— Никак. Он не знает, что я все видела.

— Не знает?

— Я бы этого не вынесла. Хочу просто забыть обо всем. Я посмотрела на монитор в его квартире, нашла кота и спустилась на улицу. А всем сказала, будто кот прятался у меня в спальне. Тут ведь был самый настоящий пожар. Целую ночь не спала, так что прости, папа, но я больше не в силах говорить…

Потом позвонила и мама. Обычно все происходит именно в такой последовательности. Телефонные компании могут на нашей семейке состояние сколотить.

— Виктория, ты в порядке?

— Тебе папа рассказал?

— Да, об этом гнусном типе. Мерзавец! Помню, ты мне о нем говорила.

Мерзавец. Да, наверное. Не знаю. Я чувствовала себя разбитой, квартира насквозь провоняла дымом, в голове ни одной мысли. Теперь еще и соседям в глаза смотреть не смогу — вспомнить тошно эту лекцию на лужайке перед домом. Ко всем прочим бедам, отныне весь дом знает, что у меня есть кот. Так что на следующей неделе я могу вылететь из квартиры.

— Мам, если они узнают про Роджера, я смогу пожить у тебя?

— Кто такой Роджер? — осведомилась мама.

— Извини, это кот.

— А как же Дэн?

— Я не о мужчинах, я о котах. При чем тут Дэн?

— А Билл перед тобой извинился?

— Билл не знает, что я его раскрыла.

— О-о…

— Сказала ему, что Роджер прятался у меня под кроватью. Билл даже не в курсе, что я заходила в его квартиру. Он прилепил к зеркалу фотографию своей бывшей девушки. У нее веснушки.

И вот эта ничего не значащая деталь, добавленная ко всему остальному, оказалась последней каплей — я разрыдалась.

— Приезжай, примешь ванну.

У мамы на все один ответ — ванна. Но она права. От меня уже смердит. Возможно, именно ванна мне сейчас и нужна.

— И привози Роджера.

— Шел бы этот Роджер…

Когда я в своих джинсах, извлеченных из корзины для стирки, плюхнулась в такси, цель у меня была одна: выбраться из этой истории без потерь. Таксист врубил какую-то тупую утреннюю радиопрограмму, где мужчины и женщины в шутку переругиваются друг с другом — считается, что это дико смешно. Я попросила его выключить радио. Обычно, когда сиднейских таксистов просишь о чем-нибудь таком, они делают вид, будто не слышат. Но этот покосился на меня (красные волосы, красные глаза, красная кожа) и выключил.

Пока мимо проносились магазины Кинг-стрит, я, по совету Джоди, расслабила плечи и попыталась разобраться в случившемся.

Если Билл и Пьер по отдельности были такими милыми парнями, то, может, Билл и Пьер как единое целое тоже составят милого парня? Но стоило вспомнить обо всем, что я рассказывала Пьеру/Биллу, обо всей этой чуши про Дэна и Эрику, о разговорах про любовь, о шуточках, которыми мы обменивались, даже о смехотворном «романтическом» ужине с красным вином, — мне сразу хотелось рвать и метать.

Да он спятил! Ведь мог же спуститься ко мне в любой вечер, в каждую из этих тоскливых пятниц, в любой из гнусных вторников. Он давным-давно мог сделать свой ход, задолго до Лайма (господи, я и о Лайме ему рассказала! Об узелках на презервативах, и вообще обо всем!). Я же постоянно была рядом, все время ждала чего-то. Ждала кого-то. А он даже не пригласил меня на ужин.

Образованный, чуткий и одинокий Билл. Мыслит как Пьер, а выглядит как Билл. Не так уж и плохо… Что ж, будем рассуждать здраво. Если я сумею от всего этого отрешиться, то с чем мы имеем дело?.. С двумя ипостасями одного человека, и каждая из них мне нравится. ТАК ЧТО, ЧЕРТ ПОБЕРИ, С НИМ НЕ ТАК? И куда существеннее — что не так со мной?!

* * *

Мама ничего не могла понять. Нет, в истории с пожаром и Роджером она разобралась. Но про Интернет отказывалась понимать наотрез. Слишком много информации.

Устроившись в огромной желтой ванне, где плавала всякая милая чепуха, я пыталась объяснить все через дверь. В полный голос.

— Но как ты узнала, что это действительно он? — кричала мне мама.

— У нас был частный канал. Туда никто другой не мог забраться.

— Ну а если он бродил вокруг и вломился? — преподнесла мама свою версию технической терминологии девяностых.

— Спроси у Диди. У кого хочешь спроси. Шансов — один на фиглион. А вот ввести фальшивый электронный адрес — проще простого. И влезть с прозвищем в чаты легко. Вот поэтому он мне адрес сначала и не давал. Ему сначала нужно было соединиться с французским интернет-провайдером, чтобы я думала, будто письма действительно идут из Парижа.

— Ну что ж… — неуверенно произнесла мама. — По крайней мере, это стоило ему уйму денег.

И она удалилась готовить завтрак.

Наконец я вытерлась, оделась и отправилась на кухню пить чай — и пила, пока шок и усталость не отступили.

— Если хочешь, оставайся у меня, — предложила мама

— Нет, хочу проведать Джоди.

— Вот это правильно. Джоди очень милая.

— Раньше ты так не считала.

— Да ну тебя.

* * *

К моему появлению Диди только-только проснулась. Мы с Джоди заварили чай с ромашкой и раскинули лагерь у них в спальне. Диди отчаянно таращила глаза, пытаясь врубиться в мой рассказ.

— Ага, ясно, — сказала Джоди, растирая мне плечи. — Сначала он создал этот канал. Когда был у тебя. Так?

— Да, а потом ушел к себе наверх.

— И включился в разговор. А ты не пробовала выяснить, кто скрывается за псевдонимом?

— Нет, я ведь понятия не имею, как это делается.

— Хм, надо бы научиться. Получается, Билл не так уж и сдвинут на компьютерах?

— Сдвинут, сдвинут. В этом все и дело. Он настоящий мерзавец, спятивший на этих железяках.

— Но тогда, в ресторане…

— Тебе просто слишком хотелось заманить его в свой фильм, вот ты и не раскусила его. Да ты только посмотри на этого типа. Он даже разговаривать толком не умеет. Говорит только о своем долбаном сквоше. Не знаю, зачем он тебе понадобился в фильме. Бывшая подружка его ненавидит. А это кое о чем говорит, верно?

— И в самом деле… Пластырь! — вспомнила Джоди.

— Да. Она в него чем-то запустила. Вот и делай выводы. А мне он сказал, будто она храпит. Ты можешь в это поверить? Незнакомому человеку выкладывать такие интимные подробности?!

— Слушай, Вик, — Диди зевнула в кровати. — Ты-то для него незнакомцем не была.

А ведь верно. Билл достаточно хорошо меня знал. В чем-то, может быть, лучше, чем Дэн. Похоже, я делилась с Биллом/Пьером тем, в чем не признавалась даже себе. Своими маленькими глупыми мечтами. Воспоминаниями о детстве.

— Вот отчего у меня мурашки по коже, — сбивчиво объясняла я, — мне дурно делается, как подумаю, что он прислушивался, поджидая, когда я вернусь с работы и включу компьютер. Даже в ту ночь, когда мне не удавалось заснуть. Получается, он ждал, не зажжется ли свет у меня в квартире.

— Настоящее сексуальное домогательство, — вынесла вердикт Джоди.

— И вторжение в твою жизнь, — машинально добавила Диди.

Некоторое время мы молчали. Диди в своем ночном саронге лежала, закинув руки за голову. Джоди потягивала чай.

— Вик, — заговорила она, — могу я тебя кое о чем спросить?

Я кивнула.

— До меня не дошло… Ну, ты знаешь. Это было больше чем дружба?

Кажется, я поняла, о чем она — не превратил ли Билл нашу переписку в сексуальное развлечение?

Что ж, вопрос по существу. И если взглянуть с точки зрения Джоди, в этом что-то есть. Если бы он использовал чаты для каких-нибудь непристойностей, я могла бы обратиться в полицию. У меня же сохранились все послания Пьера Дюбуа. Я сберегла каждое слово. Но нет. Билл никогда не позволял себе и намека на виртуальный секс.

— Если это сексуальное домогательство, ты можешь подать на него в суд, — продолжала Джоди.

— А что я там с ним делать буду, в суде? Я даже кота не могу к туалету приучить. Нет. Ничего такого и близко не было. Просто дружба близких по духу взрослых людей. Я же по своей воле в это втянулась.

— Но он все-таки выдавал себя за другого.

— Да, но я же не возражала… Ох, ну не знаю…

Знала я только одно: когда вернусь днем домой, меня там будет ждать маленький сюрприз от Роджера.

Так и случилось. Спасибо тебе, Роджер, за твою поддержку в тяжелое для меня время. Я схватила бутылку зловонного хвойного очистителя и принялась отскребать пол.

Внизу рабочие с грохотом разгребали то, что некогда было квартирой номер пять. Жильцы ее так и не появились. Смутно припоминаю их. Глава семьи вечно выглядел не от мира сего, стоит ли удивляться, что они не выключили духовку.

Нелегко мне было возвращаться в этот дом. Мысль, что, заслышав на лестнице шаги Билла, придется разыгрывать целое представление, достойное премии «Оскар», убивала. Джоди, конечно, потребовала, чтобы я с ним немедленно разобралась. Хилари и Натали тоже примутся читать мне лекции по телефону, станут пилить добрых полгода.

Только знаете что? Я не могла устроить ему скандал. По-моему, проблемы Билла — это проблемы Билла. Его странная жизнь — это его странная жизнь. Ну а мне надо только связаться со своим провайдером, оплатить счет и отказаться от дальнейших услуг. А Джоди пускай забирает модем. И массажный стол. Он свое отслужил. Заодно избавлюсь и от заселенного призраками дивана.

И хватит с меня этой квартирки. Слишком маленькая, и Роджеру (похоже, он тут начинает командовать) здесь явно не нравится. И что важнее, остальным жильцам не нравится Роджер. Наверное, лучше самой съехать, пока меня отсюда не выставили. Кстати, это решит и еще одну небольшую проблему. Ту, что на верхнем этаже.

Когда я позвонила, чтобы отключиться от Интернета, мне выдали счет. Семьдесят два доллара за последние две с половиной недели. На эту сумму я могла бы от души наговориться с какой-нибудь ясновидящей. Только кому это надо. «Встретишь предназначенного с помощью компьютера»! Стоило бы деньги назад потребовать. Долбаная шарлатанка.

Или еще лучше: не изведи я половину кредитной карточки на Интернет и экстрасенсов, могла бы сейчас пойти к парикмахеру. Я не расставалась с Пьером. У меня с ним ничего и не было. Но все равно хотелось новую прическу. Рыжие перья мне осточертели. Может, «боб» в духе какой-нибудь роскошной телеведущей. Могу тогда обзавестись огромным пентхаусом с уютным кофейным столиком и скакать по улицам, смеясь от счастливого одиночества и подбрасывая в воздух беретку.

Лежа на диване вместе с мурлычущим Роджером, я раздумывала, как бы все сложилось, если бы я не побежала за ним наверх. Если подумать, Биллу пришлось бы здорово повертеться. Рано или поздно все равно что-нибудь случилось бы. Например, у меня мог забарахлить компьютер, прямо во время нашего сеанса, и я бы кинулась за помощью к Биллу. А он не открыл бы дверь, за которой надрывался бы Элвис Костелло. Уж наверняка я что-нибудь заподозрила бы — при всей своей наивности.

Или Пьер Дюбуа узнал бы о моей жизни что-нибудь такое, чего никак не мог знать Умник Билл. И вдруг Билл проговорился бы… Словом, совсем как в плохой экранизации Агаты Кристи.

Но почему? Почему, почему, почему? Я просто не могла ничего понять. Я знала, что Пьер/Билл не из неудачников. Знала, потому что успела стать его другом. Нас многое объединяло. Похожее чувство юмора, близкий взгляд на мир, сходные представления о жизни. Он сам это подмечал. В наших беседах не раз упоминал, что у него такое чувство, будто мы хорошо знаем друг друга. Во всяком случае, я знаю его лучше, чем Резиновый Клювик.

И тем не менее именно я, Виктория Ходячий Крах Любовных Отношений, решила, что самая классная идея — отправиться в горную гостиницу и заняться сексом с Макраме-мужчиной. Так что можно ли доверять моим выводам?

В какой-то момент — лет в тридцать, например, чудесное круглое число — уже не хочется тратить нервы на одних лишь мужчин. И потому я запросто разглагольствую о том, что для Грега Дейли походы в буш гораздо интереснее женщин. А Энтони Андерсон — ублюдочный ныряла, не способный запомнить по именам моих друзей. Но ведь я знаю, что Грег вполне счастливо живет в Тибете со своей Аннелизе, а Энтони отлично ладит с той деловой дамочкой. Разве могу я полагаться на свои суждения?

Или во мне есть что-то такое, что Билл мог воспринимать только на расстоянии? Может, я хороша только для переписки или дружеских вечерних чатов — а дальше он заходить и не собирался. Ведь неспроста у него на зеркале висит фотография бывшей подружки! И как я могу быть такой тупицей? Ведь половина всего времени у нас уходила на разговоры о ней. Храпунья с прищепкой на носу.

Меня пугала вся та ложь, которую Билл мне наплел. Живет в Клиши. Бывшая подружка — в Лондоне (значит, у нас теперь Дорриго вместо Лондона?). Мужская неадекватность, вот что это такое. А вовсе не безобидные шутки и розыгрыши.

Если бы тогда, в первый раз, он проделал этот фокус шутки ради, а потом спустился ко мне и все рассказал, что ж, ладно. Но может, это только начиналось как шутка? Никто не хотел разговаривать со мной на канале «Всемирно одиноких», и Биллу стало меня жалко. Но вот интересно, когда он втянулся? В какой момент решил, что игра стоит свеч — дотянуться до самой Франции, чтобы завести фальшивый адрес? И все для того лишь, чтобы в течение нескольких недель внушать мне, будто он — это вовсе не он.

Нет, не так. Билл внушал, будто он вовсе не там, где он есть. Нравится вам это или нет (мне не нравится), но настоящий Билл — это и есть настоящий Пьер. И тут я вспомнила еще кое-что. Нечто важное.

Вечер, когда Джоди и Диди заснули, а Хилари спьяну послала Лайму дурацкое письмо про мужское белье… Кстати, а насколько мы тогда напились? И насколько мы расшумелись? Мог Билл услышать нас через дверь, когда уронил ракетку? Мою фразу «что-то не так с австралийскими мужчинами»? И уж, наверное, я достаточно громко возвестила, что в «следующий раз хочу англичанина». И еще вся та чушь, которую несла Хилари (или это я была?) про разные типы мужчин и про то, сколько места они зря занимают. Дикари и типы из «Фути шоу», и городские мальчики со стимулирующими презервативами, и мужчины из Бонди, которые в своих солнечных очках так похожи на мух. Что, если Билл все это слышал? Тут кто угодно уползет подальше и прикинется, что он — это вовсе не он.

И он знает, что мы зовем его Умником Биллом. Он же как-то обронил, что не обязательно быть умником, чтобы во всем этом разбираться. Он же все мог слышать сверху. Я содрогнулась, вспомнив, что Билл видел, как однажды я вернулась вместе с Дэном вся в слезах. И мы еще смеялись над тем, как дорригоически он управлялся с машиной.

Роджер спрыгнул с дивана и мяукнул. Я встала, чтобы вскрыть для него банку сардинок, и попробовала взглянуть на случившееся иначе. Если Билл хотел мне досадить, если хотел перевернуть с ног на голову всю мою жизнь, то ничего лучше придумать не мог. С Лаймом я хотя бы видела конкретную цель. Там, по крайней мере, что-то произошло — пусть и закончилось звонком несколько недель спустя. Но с Биллом все вышло куда как хуже. Точно меня обманул кто-то несуществующий.

Пьер Дюбуа, может, и имел какое-то отношение к Биллу, но сорок восемь часов назад я считала его славным, смешным, добрым и романтичным англичанином, живущим на другом краю света, в Париже, самом чудесном городе мира. С таким парнем я мечтала провести Рождество. А Билл просто притворился тем, кем хотел быть. Неудачник.

Мысль о том, что этим вечером он тщетно будет искать меня в чатах, доставляла мне какое-то мрачное удовлетворение. Интересно, как скоро он обнаружит, что и мой адрес тоже больше не работает?

Если, по несчастью, я столкнусь с ним, то просто скажу, что Интернет мне больше не по карману. Может, Билл когда-нибудь и догадается, в чем дело, а может, и нет. Теперь же я в состоянии смотреть только на одну вещь, и это вовсе не экран компьютера. Это страница газеты, на которой одинокая женщина с кошкой и постоянным заработком может найти себе квартиру. И если честно, чем дальше отсюда, тем лучше.

Глава двадцать седьмая

Это оказалось так страшно — жить без Интернета. Компьютер без него казался пустым, о жизни и говорить нечего. Телевизор — плохая замена. Как и Роджер. В какой-то миг я готова была поддаться слабости — можно ведь заглянуть на какие-нибудь невинные сайты. Но к чему? Билл перечеркнул все. Разрушил навсегда. С Интернетом покончено.

Нет, похоже, я допустила ошибку. Если бы подождала хоть один день, то могла бы поискать через Интернет квартиру. Наверняка есть сайт, где достаточно просто указать, какая арендная плата вас устраивает, какой нужен район и сколько вы хотите спален. Хоть эта штука и перевернула с ног на голову всю мою жизнь, от нее все же может быть и какая-то польза.

Обычно субботнее утро у Билла — это Элвис Костелло. Билл встает часов в девять и заводит музыку, а сам курсирует по лестнице в прачечную и обратно. Даже больше скажу: иногда он что-нибудь роняет на ступеньках, спортивные трусы, например, или дырявый носок. При этом он произносит что-то вроде «ш-ш-ш», как бы ругательство, но не по-настоящему, а так, по-дорригойски.

Этим утром Билла не было слышно. Может, он боялся, что я тоже верчусь в прачечной (хотя я из тех хозяек, которые спохватываются в воскресенье вечером: «О господи, совсем забыла»). Вот и хорошо. Очень приятно, что Билл заперся у себя со своими компьютерными мышами и веснушчатой фоткой. Надеюсь, через двадцать лет там найдут пыльный скелет, скорчившийся в уголке.

Я вышла на улицу. Круассаны не покупала (они для парочек) и старалась не обращать внимания на посетителей местных кафе — все они сидели по двое, делили по частям газеты и заказывали огромные чашки кофе. Субботние вечера — вечера для двоих, а теперь и субботние утра — утра для двоих. Знаете, когда чувствуешь себя особенно одинокой? Когда одинокий мужчина в кафе, на которого вы поглядываете, ковыряется в носу и даже не удосуживается снять шляпу.

Даже смешно, как выряжаются некоторые парочки для походов в кафе. Он — в отутюженных бежевых шортах с ремнем, туфлях для яхтсменов (которые ни один настоящий яхтсмен не наденет и под угрозой смерти), в спортивной рубашке от Ральфа Зорена и солнцезащитных очках «Райбане», сдвинутых на макушку. Она — в ослепительно белом спортивном костюме, ослепительно белых сандалиях, волосы уложены феном, под коленками надушено. Никогда нельзя разобрать, о чем они разговаривают, но если подойти достаточно близко, можно прочитать по губам.

— Кофе, дорогая?

— Спасибо, дорогой.

Или я все понимаю неправильно, и эти холеные, субботние голубки вот-вот скатятся к скандальному разводу? В сегодняшней газете говорилось, что в прошлом году разводов произошло 15984 — второй по величине показатель за всю историю Австралии.

Сидеть в кафе и бездумно смотреть по сторонам — и через такое я проходила. Обычное дело, если одиночество затянулось на два года. Горько, неестественно и вообще неправильно. И не для меня, по крайней мере сейчас. Мне требовался кофе, но торчать в кофейне, под завязку забитой идиллическими парочками, я не собиралась.

Дома я распотрошила газету. Вот зачем там столько всего про автомобили? Кому это надо?

Раздел недвижимости я приберегла напоследок — так Диди оставляет на самый конец объявления о найме на работу.

Наконец я до него добралась. Квартиры внаем. Ньютаун. Как я и подозревала, за такие деньги спокойно можно купить навороченную стиральную машину. И это плата за неделю.

Билл наверху все еще не подавал признаков жизни. Ни Элвиса Костелло. Ни прачечной. Ни оброненных носков. Пусть себе страдает.

Я поймала себя на том, что обвожу ручкой самые дурацкие варианты. Однокомнатная квартира с маленькой кухней: душ — кафельная конурка. В таких местах нужно кресло-кровать. Ну, знаете — поворачиваешься с кастрюлей, полной картошки, и врезаешься в шкаф. Я серьезно раздумывала минут пять и все-таки вычеркнула этот вариант.

Бонди-Бич. А смогла бы я там жить? Особенно если мужчины там носят такие очки, что становятся похожими на мух? И помимо того, было у меня нехорошее подозрение, что именно в таких местах татуированные адвокатихи устраивают роскошное логово с черными занавесками в ванной. Не по мне.

Вот квартира в Уэйвертоне, за много миль отсюда, недорого, потому что сдается только на три месяца. Туда я и позвонила. Целую вечность было занято, и наконец автоответчик женским голосом произнес: «Спасибо за ваш звонок. К сожалению…»

Если я рассчитываю хоть когда-нибудь найти себе квартиру, мне явно надо попросить у Бобби повышения зарплаты. И она наверняка этого повышения мне не даст. Итак, остается только один выход — тот, от которого бросает в дрожь. Вот он.

Совместное проживание

НЬЮТАУН. Служащий, требуются два жильца. Некурящие, предпочтительно вегетарианцы.

НЬЮТАУН. Мужчина, желат. непривередливый.

НЬЮТАУН. Не вегет. Без дом. животных. Семейная пара.

И еще вот такое:

РЭНДУИК. Приходите и поселитесь в нашем уютном гнездышке! Рэнди, Белла и Мо разделят с классным парнем (или девчонкой) свой домик на три спальни.

Это, видимо, означает, что Рэнди делит спальню с Беллой, или она делит ее с Мо, или они все вместе и спят, и трахаются на какой-нибудь кошмарной вонючей койке и при этом ищут еще парочку компаньонов. Компаньонов с причудами. В общем, если им нужна классная девчонка, то это явно не мой случай. И я спрашивала себя: почему же никто не ищет несчастную одинокую старушенцию с кошкой?

В конце концов я обвела кружочками пять наименее устрашающих объявлений, почистила зубы, прополоскала горло, оделась во что-то нейтральное и отправилась в путь. К счастью, у меня был при себе служебный мобильник («ни в коем случае не выносить из конторы», да-да, тот самый).

Сначала — дом в Паддингтоне. Я позвонила туда, и мужчина, снявший трубку, был вроде бы ничего. Не что надо, а ничего. По телефону все равно толком не поймешь.

Когда я приехала, входная дверь была широко открыта и оттуда как раз выходил какой-то парень. Он посмотрел на меня бессмысленным взглядом.

Паркет в доме был натерт; каждый шаг отдавался эхом. И я в своих черных ботинках ввалилась туда, как чудище Франкенштейна вломилось бы в замок. Бум, бум, бум.

Из кухни выскочил мужчина в очках и в сером тренировочном костюме. В руках у него была стеклянная посудина с какой-то серой жижей.

— Паштет?

Тут я заметила на кухонном столе вазочку с печеньем. Он уже подготовился. Показал мне пюпитр с листком бумаги, на листке напечатано: «Потенциальные жильцы: анкета». Ничего себе.

— Пожалуйста, присаживайтесь. Вы, должно быть, стюардесса?

— Нет, я занимаюсь рекламой.

— Вот оно что. Вы не знакомы с Саймоном Рейнольдсом?

— Нет.

Его это, кажется, изумило.

— Я предложил вам паштет? Угощайтесь. Куриная печень.

Да, и в миксере он ее молол не особо долго. Но я съела. Чтобы добавить себе очков, как кандидату в сожители. Вдруг этот тест такой. Станете ли вы есть мой дурацкий паштет?

— Ну что ж, — Тренировочный Костюм закинул ногу на ногу. — Вы не могли бы указать в этой графе свое имя и возраст? Точный возраст называть не обязательно, так, примерно. Вам ведь около тридцати?

— Да.

Вот вам и ночной восстановительный комплекс от Эсте Лаудер.

— А вот здесь, видите, я написал: «Общение»? Отметьте, пожалуйста, общительны вы или нет, или это зависит от ситуации.

— Пожалуй, зависит от ситуации.

В дверь робко постучали.

— Ну, продолжайте.

Он поднялся.

Тут до меня дошло, что квартиру я так и не посмотрела. То есть я видела самого этого типа, как его там зовут, имени его я не помнила, как, впрочем, и он моего. Видела мерзкий паштет. И анкету. Но вот комнату?

Вновь прибывший, должно быть, все-таки решил на комнату посмотреть. Его проводили наверх. Там слышался топот. И я наскоро заполнила все графы в компьютерной распечатке. В разделе «имя» написала: «Эвита Перон». И сбежала. Лишь пройдя половину улицы, я вспомнила, что оставила свой мобильник, вот только на самом деле это совсем не мой мобильник, верно? Черт!

Когда я вернулась, тип в тренировочном костюме торчал на кухне; он бурно размахивал руками и с головы до ног заплевывал крекерами очередного кандидата в жильцы, а тот таращился на него с нервной улыбочкой.

Я ворвалась туда, впившись ногтем в палец, — годами испытанное средство при любой неприятной ситуации (зубной врач, уколы, смущение). Серый костюм почти не обратил на меня внимания.

— А, приветствую.

— Извините, я телефон забыла.

— Мне понравилось, что вы написали, — крикнул он мне вслед, когда я припустила по коридору. — На комнату посмотреть не хотите?

Да, как же. Я запрыгнула в автобус.

Следующим значилось объявление:

САММЕРХИЛЛ. Женщ., курящая, с котом. Спутниковое телевидение.

Спутниковое телевидение я услышала, как только туда добралась. Здесь тоже была настежь распахнута входная дверь. Из-за дыма, как я понимаю. Шагая к дому по дорожке, я заметила кота. Сиамец с подстриженными когтями, в красном ошейнике с заклепками, глаза дикие, вытаращенные. Роджеру не понравится.

К двери подошла женщина. Она была намного старше меня. На пальце у нее блестело сапфировое обручальное кольцо — такие дарят в юмористических сериалах. На подбородке еще остались следы персиковой маски. Не хватало только папиросы для полного соответствия объявлению.

— Вы ведь одна? — спросила женщина, жестом приглашая меня пройти мимо гигантского телевизора, где как раз шла очередная серия старого «Доктора Кто».

Я заверила, что одна.

— Я тоже одна, — отозвалась женщина.

На этом наше общение и закончилось. Моя комната, как я поняла из жестов спутницы, находилась по соседству с ванной, пропахшей масками для лица и теми липкими желтыми штуковинами, которые вешают над писсуарами в общественных туалетах.

Потолок в комнате украшали наклейки с желтыми улыбающимися рожицами, еще одна наклейка с дельфином и радугой была налеплена на окне. На стене виднелись четыре синих пятна от клея — там, должно быть, висел постер с единорогом. Доктор Кто орал внизу: «Это зло!» — и я была с ним согласна.

Когда мы спустились вниз, дама не выдержала, уселась и зажгла сигарету. Оставалось только восхититься тем, как она терпела все то время, пока мы осматривали дом. Доктора Кто вырубили, и женщина уставилась на меня. И смотрела минут пять. По крайней мере, мне так показалось.

— Я была замужем, он съехал, — сказала она наконец. — Вы были замужем?

— Нет.

Тот факт, что некоторые бедные коровы не удостоились такого счастья ни разу в жизни, ее, кажется, взбодрил, так что я оставила номер своего телефона — вообще-то это был номер рабочего телефона, и сменился он полгода тому назад. Дама не сказала ни слова на прощанье, но помахала рукой с верхней ступеньки крыльца. Лысый сиамец в ошейнике с заклепками злобно смотрел мне вслед. Нелегко было вышагивать танцующей походкой по дорожке, когда на самом деле хотелось побить рекорд по бегу на короткую дистанцию.

Ну и пусть, сказала я себе, очутившись на автобусной остановке. Роджеру бы там не понравилось.

Оставалось еще три места, которые я наметила. Время перевалило за полдень, и я так еще ничего и не ела, кроме куриного паштета. Хотя если ищешь квартиру для совместного проживания, тут уже не до еды. До следующего дома предстояло долго ехать на автобусе.

БИЛГОЛА. Просторная комната, особняк в испанском стиле на берегу. Великолепные виды. Зона для отдыха.

Почему бы не попробовать что-нибудь совершенно новое?

На это ушла бы половина моего жалованья, и я не понимала, на что, собственно, рассчитываю. Хотя если мне там действительно понравится, может, устроюсь куда-нибудь подрабатывать официанткой. И вообще, надо разнообразить жизнь. Развлекаться надо, понимаете? Тогда не буду притягивать к себе чокнутых компьютерщиков из деревенской глуши.

Дверь оказалась закрыта. Хороший знак. И никто не суетился, пока я нажимала кнопку звонка. Тоже хороший знак. Дверь открыла женщина, похожая на балерину. Волосы у нее были собраны в столь тугой пучок, что все лицо казалось стянутым назад. Она улыбнулась приветливо, как Одри Хепберн.

— Извините, уже сдано.

На этот раз я взяла такси. К черту автобусы. Это моя суббота. Моя суббота, и она почти вся, гром ее разрази, иссякла. Разве не могла я сейчас нежиться в маминой ванне с ароматерапевтическими морскими звездами? Или, на худой конец, валяться в постели с орешками кешью и дочитывать «Грозовой перевал»?

Таксист углядел у меня газету, исчерченную синей ручкой.

— Хорошо идут дела? — поинтересовался он. Поразительно, живет в Австралии, наверное, уже лет сорок, а до сих пор говорит и выглядит совсем как Марчелло Мастроянни.

— Нет, — ответила я.

— Вам бы к кому-нибудь из друзей поехать, — посоветовал таксист.

— Это вряд ли.

Он покосился на меня. Черт, теперь подумает, что у меня друзей нет. Именно так он и подумал.

— Вы недавно сюда перебрались, ну, в Сидней?

— Ага, — соврала я. Таксист покачал головой.

— Все едут в Сидней.

— Правда?

Тут таксист обругал какого-то водителя, подрезавшего его в следующем ряду.

Таксист предложил мне ментоловую жвачку. Может, у меня изо рта воняет, несмотря на все полоскания? Вдруг та балерина с виллы мне соврала? Комната вовсе не сдана — просто хозяйку напугало мое смрадное дыхание.

Я твердо решила, что этот адрес, последний за сегодняшний день, станет Тем Самым. Сколько бы это ни стоило, я буду там счастлива и у меня начнется новая жизнь. У меня будет светлая комнатка с сеткой от москитов над кроватью, а Роджер поселится на дереве в саду.

Это будет непросто, но думаю, справлюсь. Итак:

ОКРАИНА. Дом необычной складской планировки. Желат. христиане. Без дом. животных. Любитель хорошей музыки. Мужчина.

Я смотрела в окно, задумчиво сосала ручку (Хилари уверяет — верный признак того, что в младенчестве плохо кормили грудью) и готовила речь.

«О-о, как мне нравится ваш дом! Такой необычный. Надо же, строился как простой склад, а вот что получилось! Знаете, я так восхищаюсь христианами, ведь вокруг столько искушений. А я вам не говорила, что люблю все, от Элтона Джона и Кики Ди до Вагнера? А какая у меня аллергия на кошек!»

В конце концов, я ведь могу вернуть Роджера Натали. Она поймет.

Когда таксист высаживал меня, вид у него был хмурый. Неудивительно. Склад оказался на редкость мрачным. Жилые комнаты — наверху, лифта нет, хозяин прилепил на кнопку звонка клочок бумаги с улыбающейся рожицей.

Да, это явно для любителей музыки. Я слышала, как кто-то наигрывает на пианино «Богемскую рапсодию». И поет.

Мне не хотелось прерывать часть с Вельзевулом, кажется, в видеоклипе как раз в этот момент четыре головы «Куин» вдруг открывают рты и быстро их захлопывают. Мне всегда казалось, что это очень важно. Но все-таки. Я позвонила.

Дверь открыл совершенно нормальный на вид мужчина. После всех этих типов, страдающих запорами и паштетами, и унылых разведенок с масками это был настоящий шок. Я чуть сразу не брякнула «беру», но в последнюю секунду спохватилась, что решать вообще-то ему. Хозяин пригласил меня в дом.

— Извините, рот полон морковного пирога, — промычал он. Видно, отхватил кусок, пока шел от пианино до двери.

Помещение оказалось огромное. Наверное, сюда набивалась по меньшей мере сотня потных женщин в косынках, и все они трудились над громоздкими швейными машинками. А в восьмидесятых этот дом купил старый яппи, и сюда приехал архитектор — вечно размахивающий руками и принюхивающийся.

— Вам, наверное, не повредит чашка травяного чая, — сказал хозяин. И уточнил, что его зовут Грэм. Заметил, что я не в курсе.

Я поискала на пианино ноты «Куин», но знаете, что оказалось? Грэм играл по памяти. А когда он принес из кухни (она, похоже, находилась километрах в пяти) травяной чай, в серебряном ситечке были настоящие листья мяты.

Мебель закрывали блестящие серебристые чехлы из пластика. Надо будет сказать Хилари. Это вызовет целую революцию в детской библиотеке. Не отмывать же им там все до конца своих дней.

— Жалко, что так с Фредди Меркюри вышло, — глупо произнесла я. И тут же подумала: а вдруг он из тех христиан, которые считают СПИД Божьей карой?

— Я почитатель ранних «Куин», — сообщил Грэм.

— А «Толстозадые девчонки»? — брякнула я и тотчас умолкла. О задницах, наверное, тоже не стоит говорить. Христианин все-таки. Это все равно что заикаться о войне в разговоре с японцами.

Грэм долго расспрашивал о моей жизни, и я все расписала ему в красках. Только умолчала о подружках-лесбиянках, попойках и эксцентричных Интернет-романах.

Потом и я порасспрашивала Грэма о «Куин», потому что это, кажется, была самая безопасная тема. Он рассказал, как однажды купил белые башмаки на деревянной подошве — у гитариста были такие же.

Вот так мы болтали, я выпила еще немного чудесного мятного чая, и тут Грэм вытащил припасенную гранату.

— Что ж, Виктория, — он улыбнулся. — На этом, наверное, закончим?

И прежде чем я успела бы вывести «Галилео, Галилео», он распахнул передо мной дверь — настежь.

Знаете, как определить, что мужчина разглядывает вас сзади? Нужно просто почувствовать — как я в ту минуту чувствовала, что он разглядывает меня.

— Жаль, что с квартирой ничего не получится, — сказал Грэм. — Но я бы с удовольствием выпил с вами чашечку кофе. Вы не против, если я вам позвоню?

Да он же просто использует объявления по найму как личное агентство по обращению в свою веру! И у него есть мой настоящий телефонный номер. Еще одна причина, по которой мне надо переехать. Интересно, знает ли Грэм о христианских сайтах? Где счастье на расстоянии телефонного звонка!

Глава двадцать восьмая

Когда в понедельник я пришла на работу, Кайли собирала деньги. Для себя. У нее был день рождения, и она помнила, что с нее причитается большой шоколадный торт к чаю.

Я ничего не имела против того, чтобы дать ей пять долларов, хотя о моем дне рождения никто не подумал. Насколько я помню, в конце концов пришлось самой себе мурлыкать тоненьким голосом «С днем рожденья меня!», сидя за своей перегородкой. Удивительно! Кажется, это было давным-давно. И мой день рождения, и разрыв со Скотским Адвокатишкой из Личхардта.

Этим утром я должна была закончить объявление о соревнованиях, где можно выиграть трехлетний запас школьной обуви. Какой незрелый юный ум на такое клюнет?

Ушло у меня на это 0.05 секунды, и я сочла себя вправе улизнуть за открыткой для Кайли. А может, и за подарком, если на меня накатит великодушие или, точнее, если где-нибудь продают мохнатую тварь на липучке, какой у нее еще нет.

Наверное, стоило бы захватить с собой телефон — вдруг позвонят Джоди или Хилари. Вот только где он? Ах да. Он же все выходные был у меня, верно? Стало быть…

— КАЙЛИ!

— Что?

— Я телефон забыла, надо срочно бежать домой, о господи, я даже не помню, куда его дела…

— Да, его кто-то искал, — хладнокровно сообщила Кайли.

— Скажешь, что я к клиенту пошла, хорошо?

— Да-а.

— Ты ведь знаешь, что в предыдущей жизни я для тебя тоже врала, верно?

Кайли вздохнула. Но кто знает, рассуждала я, выбегая на улицу и размахивая рукой в поисках такси, может, мы с ней участвовали во французском Сопротивлении и мне приходилось лгать, чтобы избавить Кайли от ужасных пыток нацистов. Может, потому судьба и обрекла ее на то, чтобы постоянно рассказывать Бобби, будто я кашляю кровью, травлюсь морепродуктами и встречаюсь с клиентами, когда на самом деле оплакиваю свою несчастную любовь или разыскиваю потерянное казенное имущество.

Подъехав к дому, я так торопилась, что вывалилась из такси, широко раскинув ноги, будто женщина в последней стадии родов. Инстинктивно я бросила взгляд наверх, проверить, не видел ли все это Билл из своего окна. А, да ну его. Мне до него больше нет дела. Пусть себе смотрит.

Когда я открыла дверь, Роджер крайне удивился, что я вернулась так рано. Я невольно задумалась, чем он тут занимался. Без сомнения, названивал по телефону в «Хрустальные контакты» — выяснял, усыплю я его или нет.

И вот он, телефон! Хорошо, у меня хватило ума оставить его на виду — прямо на гладильной доске, возле раскаленного утюга, который был включен с восьми утра.

И уже в дверях я услышала это. Мелодия Элвиса Костелло, доносящаяся сверху. На меня она подействовала так же, как пулеметная очередь на ветеранов вьетнамской войны. Иными словами говоря, я сбежала.

На то, чтобы найти такси, ушла целая вечность. Но оно, наконец, появилось, и я рухнула на заднее сиденье. Эти разъезды на такси, конечно, обойдутся в целое состояние, но, с другой стороны, они дают достаточно времени для раздумий. Если вообще можно о чем-нибудь думать, когда в динамиках громыхает голос Джона Лоуза.

Интересно, каково это — быть чьей-то содержанкой? Так, чтобы целыми днями валяться дома на тахте, вылавливать блох из шерсти своей кошечки и наблюдать, как тебе пытаются впарить универсальное чистящее средство для ванны. Как это было чудесно — улизнуть с работы домой. И как жаль, что на работу надо возвращаться.

Эй, погодите! Открытка для Кайли.

— Здесь остановите, пожалуйста.

В пяти минутах ходьбы отсюда, совсем недалеко от работы, был газетный ларек; там продавали обидные и совершенно не смешные открытки с пенисами, а это именно то, что Кайли больше всего любила в нашем необъятном мире.

И знаете что? Следующие полчаса ушли у меня на то, чтобы пересмотреть все открытки, которые там имелись. И на то, чтобы выбрать подарок. В конце концов я купила открытку с микеланджеловским Давидом, у которого на месте гениталий был приклеен настоящий воздушный шарик и шоколадное сердечко в красной фольге, — открытка, наверное, осталась еще со Дня святого Валентина, но это было самое подходящее, что нашлось в пределах десяти долларов.

И только сунув руку в карман пиджака, я поняла, что оставила бумажник в такси. И не только бумажник. Мобильник тоже. Ну, спасибо тебе, Господи. Это мне за то, что я отвергла Грэма, почитающего христианок, да?

Это было довольно неловко — протянуть в кассу открытку с мужчиной, у которого в паху приклеен воздушный шарик, и вдруг сообразить, что не можешь за нее расплатиться.

— Извините, я кошелек в такси оставила. Можно, я попозже приду и заплачу за нее? Это для моей подруги.

Мужчина за прилавком смерил меня взглядом, ясно говорившим о том, что ни одному из этих трех утверждений он не поверил.

И я кинулась на работу — еле держась на ногах и тяжело дыша. Впрочем, сама не понимаю, чего я еще волновалась. Судя по конторским часам, на все приключения у меня ушло лишь два часа.

Когда я, задыхаясь, ввалилась за свою перегородку, выяснилось, что таксист там уже побывал. И с моим бумажником, и с мобильником.

— Такой неприятный тип, — прошипела Кайли. — Все время смотрел на юбку Бобби. Да, она тебя хотела видеть.

— Понятно.

— Она действительно хотела тебя увидеть. А я кое-что скажу о наших сборах. Они тут все скинулись, и получилось двадцать долларов. Раздели это на пятерых и прикинь, кто тут мешок с дерьмом!

— Да, кошмар. Ш-ш.

Кайли от меня отстала. Честно говоря, мне было не до ее проблем — у меня и своих хватало. Еще бы. Бобби же кишки мне выпустит.

Я постучала в дверь. И почему она ее вечно закрывает? Это же только страху нагоняет.

Мобильник лежал у Бобби на столе. В полицейском протоколе он, видимо, будет фигурировать как «преступный мобильник». Судя по виду Бобби, она действительно находила мое поведение преступным.

— Так.

О нет. Система трех предупреждений. Но Бобби перешла прямо к делу. Как шустрая миссис Брейди, которая не тратит времени на пустяки, если кто-нибудь ворует шоколадные пирожные.

— Пропущенные часы наверстаешь в сверхурочное время. И доступ к служебному телефону для тебя теперь закрыт.

— Спасибо!

— Клиент одобрил твое объявление о соревнованиях на школьную обувь.

— Здорово!

— Если мне еще раз придется с тобой побеседовать, Виктория, ты будешь уволена немедленно. Твои вещи сложат в коробку и отправят с курьером к тебе домой.

— Ясно!

— Спасибо.

Когда я приползла обратно, Кайли ходила кругами у остальных перегородок и выпрашивала лишние пять долларов, которые превратили бы заурядный шоколадный торт во что-нибудь более аппетитное.

— Она что, это сделала? — завопила она через всю комнату.

Все головы вскинулись — совсем как пугливые зверушки из пустыни, которых показывают в диснеевских фильмах о дикой природе.

Я помотала головой. Наверное, если бы меня здесь действительно любили, грянуло бы громкое «ура», но оно не грянуло. Им просто требовался их мобильник.

Около часа дня все сбежали на обед. Я осталась на месте. Не только отработаю для Бобби сверхурочные, но и дольше просижу. Хотя, какая, к черту, разница, если она все равно умотала за своей пастой с кальмарами и мое старание не увидит?

В половине второго я уже проголодалась, и в желудке у меня урчало так, будто какие-то злые духи обрели способность разговаривать. По счастью, кто-то оставил в кухонном шкафу суп с лапшой быстрого приготовления. Вообще-то я об этих супах знала уже давно. Кто бы их там ни хранил, он явно считал, что самое безопасное место — за батареей пластмассовых баночек, в глубине шкафчика под мойкой. К несчастью, именно там и я прятала свое шоколадное печенье и поэтому быстро все обнаружила.

Лучше бы это была нормальная лапша, но она оказалась какая-то диетическая, из особого сорта пшеницы, с добавлением японской лапши. Но когда ты на грани голодной смерти, выбирать не приходится. Я вывалила лапшу в кофейную чашку, которую даже не сполоснула — настолько была голодна, — и попросту все это вылакала. Ну, я так и думала — гадость.

Ближе к двум часам самые дисциплинированные начали стекаться обратно, и наконец в двадцать минут третьего явилась Кайли. Она помахивала оранжевым бархатным шарфиком. Как выяснилось, одна из ее сестер сводила ее в японский ресторан, а другая одарила этим самым шарфиком.

— Я хотела купить тебе подарок и как раз тогда обнаружила, что забыла бумажник в такси, — беспомощно сказала я.

— Ничего, пустяки.

Я-то видела, что не пустяки.

— Ой, кстати! — вспомнила Кайли.

— Да?

— «Сухие завтраки» просили твой последний текст. Я не знала, где он, поискала в твоем компьютере на слово «завтраки» и отправила им. Извини. Ведь тебя здесь не было, — многозначительно добавила она.

— Ничего, все в порядке.

Вот только все совсем не было в порядке, потому что полчаса спустя Бобби ворвалась к нам на своих черных кожаных каблуках, тыча мне в лицо факсом. Это от господина Сухие завтраки. Того, жирного. Как там его зовут. Кайли послала ему файл «Сухие завтраки-2», где были перечислены «ПРИЧИНЫ ТРАХАТЬСЯ С ЛАЙМОМ».

У меня не было и пяти минут на то, чтобы примириться с судьбой, как Бобби меня уволила. Да, кстати, это оказалась ее лапша.

Глава двадцать девятая

Сколько лет не доводилось мне просыпаться безработной? Последний раз такое случилось, когда я закончила университет и получила степень бакалавра гуманитарных наук. Ну, вообще-то мы все в то утро проснулись безработными. Но вот так, по-настоящему, со мной еще не случалось.

Хилари заявила мне по телефону, что я, похоже, превращаюсь в бездельницу, а это затягивает. Не знаю, где она этого набирается. Наверное, украдкой почитывает «Долли» в детской библиотеке.

— Вообще-то, Вик, ты всегда была бездельницей. Просто раньше у тебя была работа, поэтому никто и не знал.

— Как по-твоему, могла бы я стать библиотекарем?

— Ты же ничего не читаешь, — удивилась Хилари.

— Но ведь там надо только книжки на место ставить?

— Нет уж, ты теперь полгода будешь работу выпрашивать.

Гм-м, отмывать мебель за детишками?

Да и потом — а так ли уж мне хочется работать? Может, безделье — это как раз для меня. Вдруг я наконец обрела себя. Но тут я задумалась: а что подразумевается под бездельем? Валяться целый день в мешковатых брюках и теребить кольцо в пупке, пока не занесешь инфекцию?

Тут я спохватилась, что даже не знаю, какое сейчас пособие по безработице. После завтрака я уселась за телефон, чтобы выяснить это. Вот так узнаешь результаты лотереи. Однако то, что мне сообщили, звучало совсем не так восхитительно. Услышав, на какую сумму мне теперь жить, я просто не сдержалась.

— Вы это серьезно?!

— Да, — процедили на другом конце провода.

И я тотчас задумалась о работе. Можно купить игрушечный ксилофон и музицировать на коммутаторе в бирже труда. Или я сама стану чем-то вроде живого коммутатора:

«Наберите 1, чтобы узнать, не оказались ли вы за чертой бедности;

2 — если вам нужна столовая Армии спасения;

3 — если вы просто зажрались».

После ланча (такого же, как завтрак, — большая миска мюсли) я отправилась в газетный киоск и насобирала целый ворох рекламных газет и журналов со всех штатов Австралии. В малонаселенных районах, наверно, не так много рекламщиков, умеющих впаривать школьную обувь. И еще я тщетно искала журнал под названием «Бездельный образ жизни»: людям, видимо, просто лень его издавать.

Когда я разложила объявления на кровати, Роджер уселся именно на те, которые я хотела прочитать.

— Вот почему ты это делаешь? Мог же сесть на ЭТИ объявления, где ищут работу, а ты сел на ТЕ, где ее предлагают!

Тут я спохватилась, что разговариваю с котом, и умолкла. Превращаюсь в одинокую унылую женщину. Волей-неволей превращаюсь!

Попадались исключительные объявления о работе. Престижной, замечательной, высокооплачиваемой. Мне такую никогда не получить. Главные слова в объявлении я обвела кружочком — надо будет найти их в энциклопедии и ввернуть что-нибудь подходящее в своем резюме. Может, удастся кому-нибудь запудрить мозги.

«Небольшому перспективному агентству требуется энергичный, инициативный работник. Умение работать в команде, коммуникабельность».

Отлично. «Дорогое небольшое перспективное агентство! Я — человек энергичный, инициативный, обладаю напористостью и целеустремленностью. Также считаю себя общительной, контактной, компанейской, отзывчивой и диверсанткой».

И что еще более существенно, я не стащу диетическую лапшу вашего босса, даже если она тщательно спрятана за банками в глубине шкафчика под мойкой. Не унесу с собой общий мобильник. Особенно если мне скажут, что его нельзя выносить из конторы, — никогда в жизни.

Сидя на кровати в окружении журналов и газет, я вдруг затосковала по капуччино. Думаю, это первая проблема, с которой сталкиваются бездельники. Как раз в это время Кайли, возможно, пританцовывая, несет картонный поднос, а на нем — белые полистироловые стаканчики для всех. О черт, Кайли.

Я набрала ее номер.

— Это я.

— Кто?

— Быстро же ты забываешь. Виктория. Я звоню насчет подарка на твой день рождения. Я не забыла.

— А ты действительно только поэтому звонишь? — спросила Кайли.

— Ну да.

— Бобби велела мне ничего тебе ни о чем не говорить.

— Это еще что такое?

— Ну о работе. Она боится, что ты пойдешь в другое агентство и расскажешь о наших планах.

— Ну знаешь. Что там за жизненно важная информация о садовых каталогах? Прямо смертельное оружие.

— Бобби вообще против личных звонков после того, как ты…

— Давай-ка закругляйся.

— Да-а. Пока. Знаешь, я бы хотела лак для ногтей, «Шанель», там есть такой почти черный.

Я положила трубку, и услышанное доходило до меня еще несколько минут. Она, Кайли, у которой есть работа, просит меня, безработную, купить ей на день рождения «Шанель»? За это она получит ту мерзкую кулинарную воронку, которую Джоди подарила мне на прошлое Рождество и которую я даже не разворачивала.

— И пошла бы она…

О нет, я опять разговариваю с котом.

Я взялась за газету. Кажется, я не читала газет от корки до корки с тех пор, как там был конкурс: где-то на страницах спрятана маленькая картинка с долларом, и если правильно выписать все номера страниц, то можно выиграть автомобиль.

Оказывается, пока я была занята разнесчастной любовью, произошло много интересного. В первую очередь — мы, кажется, становимся республикой. Ух ты, что еще я пропустила? Кто-то предлагает новый флаг, зеленый с золотым, как те старые пакетики чипсов с чесноком и сыром, которые продаются в кондитерских.

Стыдно признаться, но единственное, в курсе чего я оказалась, — операции Лиз Тейлор. А слухи о распаде «Спайс герлз»? Фью-у! Да я месяцы назад об этом знала.

А вот статьи о том, как в отделе здравоохранения обеспокоены диетами девочек-подростков: по новейшим статистическим данным, половина из них зарабатывает сердечные приступы из-за того, что считает себя не в форме, а другая половина доводит себя до истощения. Похоже, собираются провести целую кампанию, чтобы девчонки не думали, будто идеальные размеры только у актрис из «Друзей».

— Своевременно, — заметила я Роджеру, который притаился в позе цыпленка гриль — локотки торчали над ушами, — ожидая, когда комки бумаги попадут ему в лапы. Да, я прекрасно знаю, что разговариваю с котом, и меня это ничуть не тревожит.

И тут меня осенило. Можно было бы хлопнуть себя по лбу, но уж слишком больно.

— Да!

Это не совсем по-бездельному, но хорошая мысль есть хорошая мысль. Как человек напористый и целеустремленный, я включила компьютер, впервые за последние несколько месяцев включила для дела. Составила письмо, в котором попросту продавала себя тем, кто мог купить меня за нормальные деньги. Тем, кому нужны люди вроде меня — несчастные старушенции, хлебнувшие в свое время диет, — чтобы писать объявления для девчонок, подсевших на сандвичи с тертой морковкой.

Потом я пешком (да, пешком, потому что теперь поездка на автобусе равноценна завтраку с лапшой) отправилась к маме.

Она как раз возилась с клиентом по поводу налогов. Кажется, они только обрадовались, что я их прервала.

— Извини, хотела в твой гараж попасть, — сказала я с порога.

— Ты не на работе? — спросила мама, поднимаясь, чтобы достать ключи.

На объяснения ушло бы полдня, так что я промямлила что-то насчет проекта для отдела здравоохранения и добавила, что мне нужны мои университетские книжки, которые хранятся в подвале.

— Налоговый мошенник? — спросила я маму, когда она поднимала заржавевшую дверь гаража.

— Окно открыто, — произнесла она вполголоса.

— Извини.

— Вот, пожалуйста.

Она указала рукой на груду картонных коробок, старых зеленых кресел устрашающего вида и сундучков из-под чая, где хранилась большая часть ее супружеской жизни и моих школьных лет. Даже смешно — люди вечно держат в гаражах одно и то же, и моя мама — не исключение. Плетеные кашпо. Круглые оранжевые абажуры. И стопки дамских журналов, где на обложках принцесса Анна с волосами, собранными в пучок, спускается по трапу самолета.

Когда мама наконец ушла, я просмотрела свои дневники. Или то, что должно было стать дневниками. Мне никогда не удавалось вести их как следует. Их постоянно дарили мне на Рождество, а я не слишком усердствовала в записях. Вот и все. Но я знала, что в одной из этих коробок хранились записи той зимы, когда у меня случилась анорексия. И они пригодятся, если я хочу пробиться в здравоохранительную кампанию. Так что…

Дневник обнаружился в старой плетеной корзине для белья — рядом с аккуратно надписанными картонными коробками, где мама хранила старые счета. И он вонял — отчасти из-за плесени, начавшей расползаться по якобы кожаной, но на самом деле картонной обложке, но в основном из-за того, что в корзину я когда-то свалила и полупустые флакончики духов. Духи, которые покупаешь в восемнадцать лет, господи… Называется как-нибудь вроде «Малинки», а пахнет как мужская моча. Неудивительно, что парни меня бросали.

Вся моя жизнь отправилась в корзину для белья. Вот Шалтай-Болтай, большой и белесый, — а ведь когда мне его подарили, он был ярко-розовый. А вот совершенно отвратительный пластмассовый сувенир — предполагалось, что он будет похож на серебряную чашку; на нем написано: «САМОЙ ЛУЧШЕЙ ДЕВУШКЕ В МИРЕ». Это мне подарил Грег Дейли.

Вот старые фотографии, где мы с Хилари стоим возле палатки, — тот самый школьный поход, когда Ева, гений математики, рыдала после игры в бутылочку. И вот еще гольфы — о-о, гольфы, неужели мы такое носили? — и плакат с «Бумтаун Рэтс», где у Боба Гелдофа[16] огромные солнечные очки.

Не думаю, что кто-нибудь знает, где я храню записки о несчастной любви своей юности. Любопытных, наверное, отпугивало то, что к ним надо продираться сквозь залежи Шалтаев-Болтаев и гольфов. Я понимала, что расстроюсь. Но вот оно. 1990-й. Год, когда мне стукнуло двадцать два, год Джейми Стритона, год, когда я села на крайне эффективную диету с тертой морковкой и когда навеки завязала с дневниками.

Остались и заметки на полях. Все это теперь возвращалось ко мне. В середине «Июня» я вывела заглавными буквами: «ПОЧЕМУ Я ЕДИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ МОЖЕТ ВОНЗИТЬ ЕЙ НОГТИ В ГОРЛО?»

Я отыскала не только бесконечные подсчеты килоджоулей и нудные рецепты (кресс-салат с апельсинами). Нашла и записи про Джейми.

Пятого июля я записала: «Кажется, сегодня он собирался признаться мне в любви. Мы гуляли по Уэйл-Бич, и я знала, что он хочет что-то сказать, но не может решиться. Наверное, думает, что еще слишком рано?»

А вот это действительно неловко — начиная с нашего первого свидания внизу страницы ведется счет дням, которые мы проводили вместе. Не часам и минутам, а именно дням.

Ну что, Виктория Ходячий Крах Любовных Отношений, ничего не изменилось, верно? Если поразмыслить, все мои романы состояли на две трети из фантазий и только на одну треть из реальности, а началось все именно тогда. Джейми вовсе не собирался говорить мне, что он меня любит. Если он и хотел что-то сказать, но не решался, так только то, что в бикини я выгляжу как после концлагеря.

Помню, в тот день он пнул комок водорослей, будто это был футбольный мяч. Джейми так обычно решал проблемы. Пнуть по чему-нибудь как следует.

Как и Дэн. Мохнатый будильник, подарок моего отца, он пинком отправил за окно в тот самый день, когда я призналась, что выбросила противозачаточные таблетки.

Бесполезно спрашивать себя, что с ними всеми не так. Лучше выяснить, что не так со мной. И неплохо бы для начала прекратить выдумывать про любовь. Диета в двадцать два года, мечтательная чушь о признаниях в любви…

И что же я делаю восемь лет спустя? Западаю на собственные фантазии про англичанина из Парижа, который если и существует, так только в голове у Билла. А дохлый номер с Лаймом? И я еще воображала, будто ему нужно нечто большее, чем секс в деревенской гостинице.

Хотелось бы мне снова вернуться в те времена с гольфами. Жизнь тогда была намного проще. Я часто выдумывала что-нибудь, но мои выдумки касались главным образом личностей вроде Боба Гелдофа или Дэвида Соула.[17] Тех, с кем я вряд ли завязала бы роман. Или даже случайно встретилась в «Вулвортсе».

Интересно, что стало с Дэвидом Соулом?

Глава тридцатая

Не знаю, как принято вести себя безработным. Это что-то вроде покойника в семье? Может, надо обзвонить всех со словами «Ты только не волнуйся, но…». Или скрыть от всех?

Уже в третий раз, завтракая мюслями, я раздумывала, кто как среагирует на новость.

Джоди с Диди разволнуются за меня до небес.

Мама, скорее всего, предложит пойти к ней в уборщицы.

Папа пришлет денег.

Скотский Адвокатишка из Личхардта наверняка скажет: «А ведь я предупреждал».

А после завтрака произошло чудо. Позвонила женщина из отдела здравоохранения и сказала, что ей очень понравилось мое письмо. Она, правда, не знает, сколько за это заплатят и берут ли там вообще свободных художников, но эту часть я пропустила мимо ушей. Я была способна только на одно: исполнить что-то вроде победного танца в своих черных гольфах (тоже третий день подряд).

Поскольку последние семьдесят два часа я почти ни с кем не общалась, то теперь говорила без умолку:

— Понимаете, я ведь даже анорексию заработала, когда была помоложе. И как раз вчера нашла свои старые дневники, специально отыскала, думала, пригодятся.

— Что ж, Виктория, я позвоню вам, как только мы примем решение.

Судя по ее голосу, она была бы рада вырубить меня каким-нибудь ксилофонным сигналом.

Положив трубку, я чувствовала себя как бегунья Кэти Фримен, поставившая новый рекорд. Да! Наверное, теперь моей безработице конец. Женщина порассудительнее, чем я, подождала бы большей определенности, хотя бы следующего звонка. Но я считала, что у меня уже есть повод для праздника.

И отправилась в парикмахерскую. Дорогую. Под названием «Удача».

Все сотрудники там расхаживали в черных резиновых фартуках с надписью «УДАЧА». Мне предложили белое вино, кофе без кофеина, мятный и ромашковый чай или воду — хороший признак. Может, в один прекрасный день в парикмахерских начнут подавать и напитки покрепче. Они, видит бог, там не лишние. Я познакомилась со всеми: с женщиной, которая принесла мне чай, и с женщиной, которая мыла мне голову, и с мужчиной, что красит волосы, и с парнем, который стрижет.

Парня звали Тихоня. Правда. Тихоня из «Удачи».

Слева на лицо Тихони падала сногсшибательная завеса из обесцвеченных волос. Справа волосы были подбриты и выкрашены в угольно-черный цвет. Сережек у него в ухе было столько, что оно напоминало жалюзи.

— Как вы насчет «готского возрождения»? — спросил он.

— М-м-м.

За кого он меня принимает? Мне тридцать лет, в конце концов. Впрочем, ладно. Многолетний опыт научил меня в парикмахерских на все отвечать «м-м-м», иначе могут и скальп снять.

— Не включишь «Долбаных кровососов»? — обратился Тихоня к своей подружке, которая торчала здесь для моральной поддержки.

Она угромыхала в огромных красных ботинках — клац-клац-клац, — и вскоре из динамиков понеслось что-то, до удивления напоминающее вопли Роджера, которому автомобильная дверца прищемила хвост. Когда подружка вернулась, ее ботинки были сплошь в остриженных волосах. Может, потом они с Тихоней их соберут и сделают с ними что-нибудь готское и ритуальное.

— У вас потрясающие волосы, — заметил Тихоня.

— Спасибо.

— Думаю, здесь надо немного убрать.

Я кивнула. Что еще должен делать парикмахер, если не убирать здесь немного?

«Кровососы» завелись снова. У меня возникло ощущение, будто Тихоня орудует ножницами в такт музыке.

— Обеденный перерыв? — поинтересовался он. Я кивнула. Ну, это же действительно середина дня.

— Постарайтесь не двигать головой, — сказал Тихоня. — А чем занимаетесь?

— Пишу про «Сухие завтраки».

— У-ух! Шутите? Мы их тут обожаем!

— Правда?

Неужели я все-таки трудилась во благо человечества?

— Вы только завтраками занимаетесь?

— Вообще-то я пишу обо всем. Составляю рекламу.

— Может, вам тогда с Невиллом поговорить?

— М-м-м…

Что еще, к черту, за Невилл? И как Тихоня видит, что стрижет, если весь его левый глаз закрыт этими лохмами?

Тихоня позвал Невилла, и явился кудрявый великан с трехдневной щетиной; на нем тоже был резиновый фартук, только белый. Происходи все это в «Стар Треке», Невилл наверняка был бы капитаном космического корабля. Хотя вообще-то все они тут напоминали эльфов из мастерской Сайта-Клауса. Или мясников.

— Как вас зовут? — спросил Тихоня. Кажется, я представилась еще на входе.

— Виктория.

— Невилл, Виктория — писательница. По части рекламы. Это она делала «Сухие завтраки».

— У-ух ты-ы! — Невилл явно был в диком восторге.

Да что такое стряслось с этими завтраками?

— Это те, которые на блевотину похожи, — продолжал он, ответив таким образом на мой вопрос.

— Именно это я на собрании и сказала, — услышала я свой собственный голос. — Что они похожи на пластмассовую блевотину из магазина приколов.

— Мы их обожаем, — повторил Тихоня, едва не отрезав мне ухо.

— Нам нужно, чтобы кто-нибудь про нас написал, — сказал Невилл. — Мы делаем новую брошюру. Вы сколько берете?

— Ну, сейчас я зарабатываю кошке на еду.

Невилл загоготал, слегка обрызгав меня слюной.

— В прошлый раз у нас такой бред получился, — сказал он, становясь за мной и обращаясь к моему отражению в зеркале. — Брошюра с надписью: «Наша „Удача“ принесет вам удачу». Звучало как…

— Звучало как у какой-нибудь «Аббы» в песенке, — перебил его Тихоня. — Кретински.

— Такое название, как «Удача», — произнесла я, стараясь говорить серьезно, — вообще-то можно и не обыгрывать.

— Ну да, вот и я так подумал, — сказал Невилл.

И как ему и положено было по роду занятий, тотчас на что-то отвлекся. Наверное, кто-то утонул в раковине.

— Оп-па! — воскликнул Тихоня.

Потом меня перехватил мастер по окраске волос. Он окончательно убрал постдэновскую рыжину и высветлил несколько прядей с боков.

Тут освободился номер «Космо», я ухватила его и прочла свой гороскоп.

— Уран расширит ваши горизонты, вы можете добиться всего, — прочитал мастер через мое плечо.

— Это и ваш? — спросила я.

— Ага. Я Близнец. И вы Близнец?

— Да.

После этого говорить было особенно не о чем, — в конце концов, если у нас и оказалось что-то общее, так это только любовь к гороскопам. И тут мастер сказал такое, что у меня клацнули зубы.

— Кажется, я действительно расширяю горизонты, — пробормотал он. — Перехожу в свободные художники. Вообще-то это мой первый день. Первый день свободы. — И он хмыкнул.

Я еще удивлялась, почему это он не носит резиновый фартук, как все остальные.

— Вот это совпадение, — медленно проговорила я. — Я теперь тоже свободный художник.

— Кайф. Посидите минут двадцать под лампой, а потом Тихоня все закончит. Вам чай или кофе?

Я смотрела на себя в зеркало. Свободный художник. Расширяю горизонты. Свободный художник… Интересно, проводят еще конкурсы на звание Деловой женщины года?

Забавно, конечно. Только-только государственное учреждение проявило ко мне слабый проблеск интереса — и вот, пожалуйста, брошюра для парикмахерской под названием «Удача». Но ярлык, который я сама на себя сейчас навесила, мне нравился. Вся история с Бобби тут же перестала казаться катастрофой. Появилось ощущение, будто наконец-то я делаю что-то правильное. И что самое странное, я больше не боялась быть одна.

Пока Тихоня завершал свою работу, обдувая меня феном то справа, то слева, то откидывая мою голову назад, я продолжала размышлять. Все мои коллеги советовали никогда и ни за что не пускаться в одиночное плавание. Все знают, что это ненадежно. Что чеки приходят с задержкой в три месяца. Но что-то есть в этих словах — «свободный художник». Может, все дело в слове «свободный»? Ты от чего-то освобождаешься. Свободный художник. Это я. Это про меня. Это мой горизонт, и он расширяется.

— Вот и готово.

Тихоня закончил. Его подружка послушно держала зеркало у меня с одного боку, а он — с другого. Я вся была мягкая и пушистая, как маленький коричневый песик, которого только что вымыли. Я пахла травами. Я не была больше рыжей и колючей, и честно вам признаюсь, это оказалось большим облегчением.

Когда я встала, чтобы забрать свою сумочку и уйти, притопал Невилл.

— У вас есть визитка?

Оп-ля. Визитка. Есть над чем подумать. Всякий свободный художник обязан иметь ее.

— Как жаль, как раз сегодня отдала последнюю, — соврала я.

— Возьмите нашу.

Карточка была черная, с блестящим черным шрифтом, который еле удавалось разобрать.

— Позвоните! — радостно крикнул Невилл, выпуская меня в новую, восхитительную, пушисто-каштановую жизнь с широкими горизонтами.

Уже по дороге к автобусной остановке я подумала, что для новой пушистой и свободной жизни нужна и новая одежда.

Весь свой гардероб я покупала или с Дэном, стоящим над душой, или с целью соблазнить Лайма. Словом, можете себе представить.

Верхняя моя половина — это, конечно, Дэн. Светло-голубая льняная рубашка и несуразно дорогой кожаный пояс. Ну а снизу — чистый Лайм. Коротенькая плиссированная юбочка, голубая мечта школьницы, и туфли с каблуками, которыми и убить можно. В общем, я выглядела как проститутка, явившаяся на собеседование в юридическую контору. Совсем недостойно свободного художника.

Продавщица-консультантша заорала: «КАК ДЕЛА-А-А?» — с другого конца магазина; я прокричала в ответ: «ХОРОШО!» — и удрала в самый дальний уголок магазина. Как обычно, здесь оказались только пять пар черных брюк восьмого размера и вереница кошмарных атласных рубашек горчичного цвета.

Продвигаясь вдоль пурпурного ряда (знаю, этот цвет принято называть бордо, но для меня он все-таки пурпурный), я нашла юбку, идеальную для Тихониной подружки, пиджак, достойный того, чтобы Хилари отправилась в нем на конференцию библиотекарей, и, наконец, топик, ради которого я могла бы убить, вот только предназначался он для женщины с бюстом, как у Мэрилин Монро в 1958 году.

Тут меня озарило. Я же все делаю неправильно. В каждый одинокий период своей жизни я добросовестно стараюсь начать все заново — и что вытворяю в первую очередь? Правильно. Трачу полторы сотни на парикмахера и еще вдвое больше — на новые тряпки.

Сегодня было одно отличие — я проделывала это все, став безработной. Безусловно, это придавало моему сумасшествию особую изюминку, но не более того.

На такие деньги можно сделать и что-нибудь для души. Например, записаться на воскресный семинар к какому-нибудь господину из Лос-Анджелеса с усами и с имечком вроде доктор Джон Бобеншлосс-младший. Черт, я же могу закатить себе праздник! Конечно, это будет праздник только для меня одной, ну и что с того? Праздник — он и есть праздник.

Я удрала из магазина прежде, чем продавщица успела напасть на меня из-за зеленого (извините, шалфейного) ряда. Очень хотелось ей сказать, что я нашла смысл жизни, так что пусть она постарается получить прибыль от чего-нибудь получше, чем коричневый пиджак с бежевым шарфиком.

Итак, я выяснила, что силы воли у меня хватает на то, чтобы не просадить всю кредитную карточку на ненужные мне шмотки. Мне не нужны куски материи, чтобы узнать что-нибудь о самой себе.

Уже дома я подумала еще о нескольких вещах, без которых могла обойтись. Я начала считать их по пальцам одной руки, потом перебралась на другую руку и в конце концов просто стала записывать:

Грег Дейли

Филип Зебраски

Джейми Стритон

Леон Мерсер

Энтони Андерсон

Скотский Адвокатишка из Личхардта

Макраме-мужчина.

А когда чуть позже я услышала шаги Билла, поднимающегося по лестнице, то решила, что могу обойтись и без Пьера Дюбуа. Его я почему-то оставила на самый конец. Правда, меня тревожило, что я не смогла поставить его имя в один ряд с остальными. До этого момента. А теперь — пожалуйста:

Пьер-Ублюдок Дюбуа.

И добавила еще кое-что:

Мне не нужно дружить с Татуированной Адвокатихой, потому что мир от этого не станет счастливее.

Мне не нужна постоянная работа.

Пора было спать, а я все продолжала писать. Мне не нужны «Мужчины с Марса, женщины с Венеры» и телефонные экстрасенсы не нужны, и мне не надо больше менять прическу в надежде на то, что это преобразит мою жизнь… Изумительно. Выходило, что мне не нужно тридцать процентов того, чем я жила в последнее время.

Глава тридцать первая

Несколько дней спустя позвонила Диди. Она была в панике.

— Ты не поможешь нам с грибами?

Я не была уверена, что правильно ее поняла. Какие еще грибы? И почему с ними надо помочь? Если Хилари им сказала, будто я теперь бездельница, то из меня, выходит, можно прислугу делать?

Ждать, когда Диди объяснит что-нибудь сама, — пустая трата времени, так что я спросила:

— А почему ты хочешь, чтобы я помогла с грибами?

— Потому что Джоди устанавливает проектор, а мне надо сбегать за пармезаном.

— Ясно, — процедила я.

— Ты ведь придешь?

— Куда?

— На премьеру нашего фильма.

Боже правый. Премьера нашего фильма.

— Твоя мама придет, — сказала Диди.

— А-а… Хорошо.

— Мы тебе посылали приглашение.

— Я ничего не получала.

— Ох. Но мы же посылали. — Диди огорчилась. — Там еще были конфетти в конверте. Я раскрасила розовым цветом старые телефонные справочники и вырезала конфетти.

— Ладно, все равно спасибо.

Может, Умник Билл ворует мою почту? Не исключено. За последнее время я его ни разу не видела. Если бы вчера вечером Элвис Костелло не пел про кровь с шоколадом, я бы и не знала, существует Билл на свете или нет. Словно это имеет хоть какое-то значение. Ха. Интересно, он уже в курсе, что я отключилась от Интернета?

Иногда я искренне восхищалась своей бравадой. Но я слишком много времени угрохала на слезы из-за этого умника наверху, так что спасибо, хватит с меня.

Когда я пришла, Джоди лихорадочно возилась с проектором.

— Почему ты никому из мужчин не позвонила? — спросила я. Даже не знаю, кого я имела в виду. Просто у нас в семье так выработалось. Что-нибудь не ладится — звони мужчине.

— Сама справлюсь, — голос Джоди прозвучал резковато даже для нее.

— Вик, иди сюда, — позвала из кухни Диди.

Она выпросила у соседей пармезан, и мы принялись резать.

Джоди кивнула. Ее траволтовская майка промокла под мышками, и, вообще, зарывшись с головой в инструкции, она напоминала чокнутого профессора из кино.

Пока мы резали грибы, Диди завела разговор о Билле.

— В нашем фильме важен контекст, — начала она.

— Конечно.

— Важны все персонажи, важна музыка, все важно. Понимаешь?

— Угу-м.

Так начинаются почти все разговоры с Диди. Все равно что въезжать с середины в датский сериал.

— Если хочешь, можно чеснока добавить. Просто… Ну, не знаю. То, что говорит Билл, — это еще не весь фильм, понимаешь?

— Но он единственный мужчина-гетеросексуал, — сказала я, подзадоривая ее. К чему она клонит?

— Н-ну да. Верно.

Длительная пауза.

— Так что же он там говорит?

— Да не знаю я, — Диди пыхтела все сильнее.

— Я на вас больше не сержусь, — соврала я.

— Это за что?

— За то, что уговорили его сняться в своем фильме.

Джоди гремела в соседней комнате проектором, но я точно знала, что она прислушивается.

Я вышла в комнату, поставила диск Энии[18] и вернулась обратно.

— Может, он о тебе говорил, — пробормотала Диди.

— Обо мне?

— Ну да, он все твердил: любовь — это боязнь, что не сможешь открыться.

— В самом деле?

— У него хорошо получилось, — заметила Диди, сунув в рот кусочек гриба. — Он удачно вписался в контекст фильма. Но мне почему-то показалось, что он именно тебя имеет в виду. Хочет себя проявить. Ну, с Интернетом и всем таким.

— Ублюдок, — рассеянно произнесла я.

— Ублюдок, — неожиданно согласилась Диди.

Это самое надоевшее слово в мире; сколько я клялась, что больше не произнесу его, — и вот, полюбуйтесь. Ничего не могу с собой поделать.

Так, значит. Любовь — это боязнь, что не сможешь открыться, думала я, ожесточенно кромсая грибы. О своей бывшей, наверное, говорил. О Резиновом Клювике.

Я с силой полоснула гриб ножом.

* * *

Пару часов спустя все было готово. Джоди с Диди слиняли в спальню, чтобы раскурить косячок, а я занялась списком приглашенных, что висел на дверце холодильника. Похоже, явится весь «Женский кружок» плюс Хилари с Натали и моя мама, ну и я. Тут мне пришла в голову страшная мысль.

— Джоди! — заорала я через красное сари, служившее занавесом в спальню.

— А?

— Ты Билла случайно не пригласила?

— Вик, за кого ты меня принимаешь?

Я просунула голову за сари — проверить, не обиделась ли она. Спальня выглядела и пахла, как автобус Дженис Джоплин в 1967-м. Устрашающе. Но травка, похоже, подняла Джоди настроение, и судя по ее безмятежному рыбьему лицу, все снова было в порядке.

Она даже разрешила мне взять что-нибудь из ее одежды. Вернее, их одежды — размер у Джоди с Диди одинаковый, и у них давно уже один гардероб на двоих. Но когда я заглянула в шкаф (там еще к каждой вешалке был прицеплен противный оранжевый пакетик с гвоздикой), то обнаружила только марлевые штаны, похожие на большие подгузники, и Джодины майки с пятнами от пота. И хотя от меня несло грибами, я решила остаться в своих джинсах и полосатом топике. Старые наряды для новой меня.

На доске висел календарь, и вторники — через один — были обведены красным кружком. Сначала я решила, что у Джоди непорядок с месячными, но потом сообразила, что это «Женский кружок».

Зазвонил телефон. На нем лежала книжка «Со мной говорят ангелы». Я даже подумала, что это ангелы и звонят, но то оказалась Хилари.

Мы обсудили, кто во что оденется, — Хилари, слава тебе господи, придет в платье, значит, мы наконец-то не будем выглядеть как парочка близнецов, — и я передала трубку Джоди (Хилари хотела узнать, надо ли нести выпивку), а сама отправилась в душ. Душ у Джоди с Диди был такой мощности, что Кейт Мосс, например, под ним вряд ли выжила бы. В нем хотелось стоять вечно — и, может быть, даже читать феминистские изречения, начертанные на стенках.

Когда я, наконец, вылезла из душа, до условленного часа оставалось совсем мало времени.

— Уже скоро, — шептала Диди, а Джоди, старательно изображающая спокойствие и собранность, поправляла на тахте батиковые саронги и крошила петрушку для вегетарианских соусов.

Первой явилась Хилари. Как обычно. Но без неожиданности не обошлось — под руку ее вел какой-то парень. Парень — шок номер один; под руку — шок номер два. А он ничего, сексуальный. Похож на молодого Андре Превена.[19]

— Это Пол, — возвестила Хилари с самодовольным видом.

Пол с улыбкой кивнул.

Что?

Рыбье лицо Джоди исказилось. Мне даже показалось, будто у нее вот-вот прорежутся жабры или она начнет извергать воду на ковер. Но она быстро взяла себя в руки.

— Привет, Пол. Выпить хочешь?

Диди протянула ему бокал, и мы уселись в саду, отгоняя москитов, — уже начинало смеркаться.

— Пол недавно вернулся, — сказала Хилари. — Занимался рафтингом.

— Замечательно, — дипломатично произнесла Диди. После этого все замолчали. Я думала о Натали. Что произошло? И что произойдет, когда она появится? Или это их «Женский кружок» так работает? Терапия с Переходным Мужчиной. И мне никто ничего не рассказывал!

Мне до смерти хотелось осторожно, уголком рта, как Джимми Кагни,[20] спросить у хитрой старой коровы: а) где она его откопала и б) как теперь будет с переселением на остров Лесбос.

Но мешал Пол. Сидел около нее как приклеенный.

Я задумалась: а знает ли он, во что впутался? Когда Диди уволокла Пола, чтобы он помог ей с напитками, я не выдержала и наклонилась к Хилари для маленького допроса.

— Он знает? — спросила я шепотом.

— О чем?

— О Натали?

— Нет, — прошипела Хилари. — Заткнись. Ни слова!

— А она знает? — не отставала я.

— Нет. Понятия не имею. Заткнись!

— Так ты что, снова с мужчинами?

— Тс-с!

Вернулась Диди, принесла ароматические свечи с лавандой. Объяснила, что лаванда оказывает успокаивающее воздействие. Что ж, нам антидепрессанты не помешают. Особенно если на премьеру придет Натали.

Гости подтягивались, и кипящая жаждой мести Джоди исполняла роль и хозяйки, и режиссера, облачившись в марлевые штаны-подгузники.

Потом появилась Натали. К моему изумлению, заметив Хилари с Полом, она беззаботно помахала им, будто искренне рада их видеть, и растворилась в компании «Женского кружка».

Я взглянула на Хилари — та старалась не встречаться со мной взглядом. Пол между тем рассматривал коллекцию Джодиных и Дидиных компакт-дисков. Удивлялся, наверное, почему так много Джоан Арматрейдинг.[21]

А потом приехала мама. И тоже, помахав мне рукой, растворилась в «Женском кружке». Странно. Я — что, став бездельницей, превратилась в такую зануду, что со мной и поговорить не о чем? Я спохватилась. Самое время сказать маме, что я потеряла работу. А то Диди брякнет ей об этом раньше.

Но прежде чем я успела хоть что-нибудь предпринять, Джоди замахала руками и закричала, сзывая публику.

Пока Джоди не записалась в режиссеры, ее мало волновала пунктуальность. Но теперь она на ней просто помешалась.

— Всё, люди, уже полчаса прошло! — крикнула она, встав у проектора. — Думаю, пора начать. Согласны?

— Даешь кино! — завопила какая-то исполненная энтузиазма хиппи.

А я думала только об одном: нет, нет, нет! Что за дьявольщина здесь происходит? В смысле — остановите фильм! Кто-нибудь, ну же, остановите! Здесь же будет столько всего про меня, это просто какая-то адская серия из «Это ваша жизнь»!

Джоди хлопнула в ладоши.

— Итак, начинаем! Рабочее название — «Цыпоньки, ложь и видео»!

— А с «Влюбленными женщинами» что случилось? — заорала хиппи; похоже, это мои грибы так подействовали.

Все загоготали и зааплодировали. Диди выключила свет, и на стене высветились титры.

В первом же кадре появилась Диди в чем мать родила.

— Quelle surprise,[22] — пробормотала Хилари.

Думаю, после этого большинство присутствующих суть сюжета уловили. Покачивающаяся камера, бессвязные интервью с членами «Женского кружка» и несчастными стариканами, которых отловили в парке. То и дело появлялись надписи, сделанные Дидиным почерком с завитушками, — так объявлялось о новой теме. Одна из них называлась «ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ НАС», и вот здесь-то я и появилась.

У меня на носу был огромный прыщ, и я даже не подозревала, что так плохо выщипала брови.

— Свадьба — это как финал футбольного матча…

Я смотрела на себя. В мое лицо на экране тыкался микрофон. Теперь я вспомнила… Я думала тогда о Дэне.

— Как это? — послышался Джодин голос; звучал он довольно глупо.

— Ну, кто-то обязательно проигрывает, понимаешь? И мы все знаем, что кто-то должен проиграть. Но это никого не останавливает: люди все равно приходят на увлекательное зрелище.

И все. Это все, что они использовали. А вид у меня был как с перепою.

Но нет, это еще не все. После нескольких кадров с цветами — красные розы, пурпурные ирисы, как поэтично, и вот еще надпись с Дидиными завитушками — я появилась снова.

— У тебя не возникает чувство, будто ты борешься с приливом? — драматично вопросила Джоди. О нет. Вспомнила.

— Что ты имеешь в виду? — И голос, и вид как у полной дебилки.

— Один из трех браков распадается. Быть может, ты — ходячий анахронизм, веришь в любовь, когда все общество говорит, что любовь больше не верит в тебя?

Чей это фильм, в конце концов? Но вот я моргнула при этих словах и приготовилась к ответу. Довольно категоричному, если хотите. И если бы… если бы только я не брякнула:

— Если я до сорока лет не выйду замуж, то покончу с собой.

И опять поплыли цветы — прелестные лилии, анютины глазки и гибискусы.

Пол смотрел на меня с восхищением, смешанным с ужасом. Мило, ничего не скажешь. Мы же только что познакомились. А Хилари вообще на меня не смотрела, только тряслась от смеха, как один из тех качающихся пластиковых замков, по которым скачут дети.

Потом наступила мамина очередь. Выглядела она, конечно, грандиозно. Наверное, перед съемкой несколько часов пролежала в ванне с маской на лице. И, само собой, вызвала на дом свою парикмахершу.

— Что изменилось для женщин в современном мире? — раздался Джодин бестелесный голос.

— Как финансовый работник, — начала мама (о нет… пожалуйста… только не это), — должна сказать, что женщины обрели большую финансовую независимость. Теперь у нас нет необходимости объединяться с мужчинами. — Господи, да она словно лекцию для недоразвитых читает! — Да, я думаю, что теперь все стало гораздо лучше. Даже если у нас серийная моногамия. Мы обрели свободу. Разве не так?

— Вы имеете в виду себя? — спросила Джоди. Вот свинья, знает ведь, что нет.

— Вообще-то я думала о своей дочери, — бодро заявила мама. — Знаете, может, у Виктории сейчас нет мужчины, но у нее есть свобода. А мужчины — они как автобусы. Если достаточно долго стоять, какой-нибудь рано или поздно подъедет.

— В самом начале у вас так и было? — поинтересовалась Джоди с несвойственным ей ехидством.

Мама вздохнула, глядя в сторону:

— Я вышла замуж за человека, который оказался чувствительной подколодной крысой. Моя ошибка.

— А как вы думаете, ваша дочь счастлива в своем одиночестве? — продолжала Джоди все тем же бестелесным голосом.

— Нет. Но вот что меня всерьез беспокоит, так это как ее затягивает Интернет, — весело сообщила мама.

Боже. Даже в темноте, наверное, видно, как я покраснела.

И это еще был не конец. Не нужно особо стараться, чтобы все это себе представить. Опять появилась голая Диди и поведала, что лифчики для нее все равно что тюрьма, в них она чувствует себя запертой в собственном теле. Потом Джоди предельно серьезно расспрашивала себя, что побудило ее снять этот фильм: «Почему, спрашиваю я себя. Почему я хочу поведать эту историю?»

Несколько причин мне известно.

Дальше наступил черед Натали.

— Ты поддерживаешь сейчас отношения с кем-нибудь? — вкрадчиво спрашивала Джоди.

— Да, — ответила Натали. Слово это явно вырезали из остальных ста сорока семи слов.

— Удачно? — допытывалась Джоди.

— Нет. — Опять купюра.

— Почему?

— Ну, мне кажется, что это вроде отношений между учеником и наставником, а я сейчас как раз чувствую себя наставником.

— Спасибо.

И снова по экрану поползли цветочки. Это уже напоминало «Садоводство Австралии» с нудистскими вставками.

Послышался шум: кто-то встал. Слава богу, а то я боялась, что одна умираю от желания сбегать в туалет. Это оказалась Хилари. Несколько секунд спустя, спотыкаясь о ноги зрителей, за ней последовал Пол. Потом вышла Натали, и дверь захлопнулась. Массовый исход.

И тут, когда я совсем уже о нем забыла, по явился Билл. В такой знакомой красной футболке.

— Что такое любовь? — спросила его Джоди. Они снимали в местном парке — я узнала пруд с утками. — Это одно и то же для мужчин и для женщин?

Так странно — знать, что это происходило до пожара.

— Мне больше нравится французское слово, — ответил Билл. У меня перехватило дыхание. — Знаете? Оно звучит так, как это и должно звучать. L'amour. Думаю, оно включает в себя все. Обе грани любви. Любить и быть любимым. И, отвечая на ваш вопрос, — да, я считаю, что для мужчин и женщин любовь едина.

Я невольно улыбнулась в темноте. Потом поймала себя на том, что снова думаю, какой же он славный, и возмущенно одернула себя.

— Думаю, любовь — это боязнь открыть собственные чувства, — продолжал Билл. Казалось, он совсем забыл о Джоди и говорит сам с собой. — Любовь — это когда боишься быть отвергнутым.

Еще. Я должна услышать еще. Но снова появилась мама со своей финансовой независимостью, потом последовал сюжет про «Женский кружок». Затем Натали рассказывала, что бывший муж больше любил Роджера, чем ее. (Мой кот! Про моего кота говорят в полнометражном фильме!) И все наконец закончилось. Джоди провозгласила себя в титрах сценаристом, ведущей, продюсером и режиссером. За ней следовала Диди — сценарист, звукооператор и исполнительный продюсер. Я вышла в сад; следом появилась мама.

— Совсем не соображала, что несу, — пробормотала она.

— Для того киношники и нужны, чтобы заставлять людей говорить что попало, — отозвалась я.

— Я ничего такого не имела в виду про твой Интернет. Наоборот, ты еще пользу из него извлечешь.

— Ну, я от него уже избавилась.

— Ох…

— И еще меня уволили.

И я отправилась на поиски Хилари. Честь имею, предавшая меня родительница.

Хилари сидела в зарослях, голова Пола покоилась у нее на коленях.

Оба яростно дымили сигаретами.

— А где Натали? — спросила я.

— Ушла.

— А…

— Это было общее решение.

На некоторое время повисло молчание. Я гадала, что обо всем этом думает Пол. От души надеюсь, что это у них не первое свидание.

— У Билла неплохо получилось, — проговорила я. — Пойдем на обсуждение?

Но Хилари явно думала совсем о другом — о том, кто лежал у нее на коленях, и я ушла.

Джоди и Диди целовались на кухне.

По-видимому, их не очень интересовало мое мнение, но я его все равно высказала.

— Это было здорово, — соврала я. Джоди оторвалась от Диди и принялась растирать мне плечи.

— Спасибо.

— С нас бифштекс, — добавила Диди.

— Кстати, публика собралась — блеск, — ехидно заметила я. Не удержалась.

— Да-а? — спросила Диди.

— Еще бы. Хилари, Пол, Натали — классический бисексуальный треугольник. Моя мамочка. И спасибо большое, что Билла в фильм пригласили, не предупредив меня.

— Мы думали, он тебе сказал, — запротестовала Диди.

— Ха.

Джоди ожесточенно терла мне плечи.

— Не переживай.

— А я и не переживаю.

Я зажгла сигарету, которую стащила у Хилари, — знаю, в этом доме табакокурение запрещено, но я ведь ухожу, верно? — и ушла домой.

Глава тридцать вторая

Утром я снова взялась за квартирные объявления. Это был будний день, так, может, конкурентов окажется поменьше. Подходящий вариант нашелся только один: «ЧИППЕНДЕЙЛ, солнечная комната, работающая женщина». Я позвонила. Автоответчик сообщил, что хозяйка вернется в обеденный перерыв. Вдруг это очередная разведенка с лысым сиамцем? Трудно сказать. Но кое-что я знаю твердо. Одна я туда не пойду.

И я позвонила в библиотеку.

Хилари тяжело дышала в трубку.

— Из самых «Биографий» бежала. Что там у тебя?

— Ты в перерыв свободна?

— Ну, наверное.

— Посмотрим для меня дом?

— Не знала, что ты переезжаешь.

— А я не знала, что у тебя есть приятель.

— А почему ты решила переехать?

— Из-за Билла. Просто не могу больше здесь жить. И вообще для меня это теперь дорого. А ты почему закрутила с Полом?

— Давай-ка действительно пообедаем, — вздохнула она.

За несколько улиц от чиппендейловского дома было кафе, там мы и встретились. Это было одно из тех заведений, где управляющий думает, будто ячменные булочки и молочный коктейль — очень удачное сочетание.

— Ну все-таки? — спросила я.

Это был старт на скачках за Кубок Мельбурна.

— Я встретила Пола как-то вечером, после занятий в «Женском кружке». Я давно уже приметила его в том кафе, все думала, какой он офигительный…

— Значит, с Натали перегорело. Или вообще с женщинами покончено?

— Вообще. — Хилари отмахнулась. — Ладно, дай договорить. Пол приходил на вечеринки своей команды по рафтингу, как раз по соседству с «Женским кружком». Однажды я взяла и заговорила с ним. И подумала, что можно пригласить его на фильм Джоди и Диди.

— Не предупредив Натали.

— Она бы ничего не имела против.

— Да-да.

— У нас были совсем не те отношения, — обиделась Хилари.

— И когда Пол сунул голову тебе на колени, она тоже не возражала?

— Это уже было после. Во всяком случае, она мне сегодня звонила. И мы все выяснили. Я ее простила за то, что она выдала про меня в фильме, ну, насчет ученика и наставника, а она простила мне Пола. Ладно, хватит обо мне.

— Избегаешь подробностей?

Хилари вздохнула.

— Это трудно объяснить.

— Мне?

— Да, тебе.

— А один принципиальный вопрос можно?

— Допустим.

— Которая из вас бросившая и которая брошенная?

Длительная пауза.

— Она бросила меня. Довольна? После фильма. Она мне позвонила. Пол проводил меня до дома. Я сидела у себя одна, и Натали позвонила и сказала, что у нас ничего не получится. В общем, нам нужно расстаться.

— Странно, — проронила я.

— Почему?

— С чего бы это?

А надо было сказать, что просто Натали не такая привлекательная, как Хилари. Хотите, называйте меня неполиткорректной, хотите, подвешивайте за ноги на гейском Марди Гра, но от своих слов не откажусь. Этот закон природы все знают со школы. В любых отношениях кто-то всегда Голова, а кто-то — Хвост, и можно спорить на миллион долларов, что Хвост уйдет первым.

Я гоняла ложечкой кофе в чашке.

— Помнишь насчет Головы и Хвоста?

— Вик, я не поверю, что ты держишь эту школьную дребедень за жизненное кредо. Я пожала плечами.

— Тем не менее. Может, потому моя жизнь и похожа на анекдот.

Хилари кивнула.

— А ведь мне ты так и не рассказала обо всей этой лесбийской истории, — сказала я наконец.

— Бисексуальной истории, — поправила она.

— Все равно.

Она вздохнула.

— Ладно. Постараюсь как можно проще.

— Это потому, что я — бесчувственная, неполиткорректная дубина?

— Потому, что все это чертовски запутано.

Хилари махнула официанту и выразительно указала на свою чашку, состроив мину «можно добавки?», как в «Оливере Твисте».

— Если не хочешь, можешь не рассказывать.

— Да нет, просто ты сидишь тут, высунув язык, будто вуайеристка какая.

— Извини.

— История со мной и Натали ничуть не пикантнее, чем история с тобой и Лаймом.

— Догадываюсь, — кивнула я.

— Просто впервые за целый год кто-то ухаживал за мной, кто-то заботился обо мне, понимаешь?

— Угу.

— Я никогда не думала, будто Натали — любовь всей моей жизни, а она не думала так обо мне. Но вот что я тебе скажу: быть с женщиной… — она кивнула, словно соглашаясь сама с собой. — В этом есть все преимущества…

— Хм-м.

— Это вовсе не та чушь насчет секса, хотя все только об этом и говорят.

— Я об этом не думала.

— Впрочем, если хочешь знать, нам было неплохо.

— Ну, об этом я не спрашивала.

Официант принес кофе, и Хилари кивком поблагодарила его.

— Когда двое в постели и у каждого словно знак «ученик за рулем», тогда все становится как надо. Чувствуешь себя как на празднике.

— Лучше, чем притворяться, будто знаешь, что делаешь.

— Вот именно, — согласилась Хилари. — Да еще с каким-нибудь типом, у которого не жизнь, а сплошные «Девять с половиной недель».

— Вот-вот.

— Ну да. Вот так. Не знаю, то ли луна была на небе, то ли мы что-то такое выпили… Или просто она все время на меня смотрела…

— Вот чего я не понимаю… — начала я.

— Чего?

— Почему я не вписываюсь в политкорректность каждый раз, когда заговариваю на эту тему?

— Не будь параноиком.

— Так вот, я не понимаю, почему именно она? Я понимаю, почему это вообще, но…

— А ты поставь себя на мое место.

— Это как?

— Представь, что я тебя спрашиваю: почему именно Лайм? Почему именно Дэн? — В голосе Хилари зазвучали покровительственные нотки. — Гетеросексуальность — это понятно, но почему именно Дэн? Ты же сама говорила, что он скотина из Личхардта.

— Я влюбилась в него.

— Ага, и на небе светила луна, или вы что-то такое выпили.

— Ладно, все. Дошло. До меня дошло.

— Вот и хорошо.

Наступила пауза. Долгая пауза. Дольше, чем когда Хелена Четтл приносила клятву у алтаря.

— Я тут искала квартиру на паях в прошлый уикенд.

— А чем тебя не устраивает отдельное жилье?

— Это мне не по карману.

— А-а…

Как и все работающие небездельники, Хилари забыла, что через месяц мы с Роджером окажемся на содержании у государства, а значит, об особняках Дарлинг Пойнта можно пока не мечтать.

— Посмотрела несколько домов — ничего хорошего.

— Сказала бы мне.

— Зачем?

— Та моя смешная соседка снизу съезжает, — объяснила Хилари. — Освобождается комната. Недорогая и вонючая.

— Ох… Очень вонючая?

— Ну, ее же можно выскоблить.

— И сколько?

Хилари назвала цену — чуть больше, чем запрашивал куриный паштетник.

— А посмотреть успеем?

— Н-не знаю. Если только на полной скорости туда и обратно. Мне надо на работу, забыла?

— А ты что-нибудь против имеешь?

— А как быть с домом в Чиппендейле?

— За это не беспокойся. Туда еще миллион человек заявится.

Мы расплатились по счету и ушли. Машина у Хилари устроена так, что чем быстрее она едет, тем громче шумит. Как в самолете. И на ремне безопасности, как обычно, не работала застежка.

— ТАК ТЫ ЧТО, РАЗОЗЛИЛАСЬ НА СВОЮ МАМОЧКУ? — орала Хилари, перекрывая рев автомобиля.

— НЕТ, Я РАЗОЗЛИЛАСЬ НА ДЖОДИ! — прокричала я в ответ.

— А, ИЗ-ЗА ФИЛЬМА! — вопила Хилари. — А КАК БЫТЬ С БИЛЛОМ?

— НИКАК! Я ЗАБЫЛА О НЕМ!

Это все, что у нас получилось на такой громкости; но вот наконец машина вылетела на нужную улицу.

«Вонючая комната» пряталась в самом углу первого этажа. Рядом находился чулан, так что здесь, возможно, когда-то ютился сторож.

Хилари постучала. Дверь открыла смешная женщина в бирюзовом стеганом халате и в желтых тапочках, которые когда-то, видимо, были белыми. Она смотрела шоу Опры. Бедняжка.

— Я слышала, вы съезжаете.

Таким сладким голоском Хилари разговаривает с родителями в библиотеке.

— Да, переезжаю к племяннику.

— Ой, как хорошо. Моя подруга Виктория спрашивает, нельзя ли взглянуть…

— Конечно, проходите.

Мы вошли и втроем заняли всю комнату целиком. В клетке два неразлучника почему-то клевали колготки — от них, наверное, и воняло; на полу возле двери в туалет валялась не одна, а целых три щетки для унитаза.

Просто поразительно, что подобная конура может сойти за приличное жилье в Сиднее; я выпалила «согласна», прежде чем сообразила, что обращаться с этим надо совсем не к женщине в бирюзовом халате.

— У вас есть номер вашего агента? — спросила Хилари. — Или это тот же агент, что и у меня?

Смешная женщина подтвердила, что так и есть, и мы, пробормотав какие-то извинения, поднялись наверх к Хилари.

— Вот такой буду я через двадцать лет, — прошептала я Хилари, пока та отпирала дверь.

— Не будешь.

Я уселась на тахту, скинув Вирджинию Вулф, а Хилари поставила кофе на плиту.

В ее квартире я не была целую вечность. На полу, там, где обычно валялись журналы, теперь лежала какая-то феминистская дребедень, но никаких других признаков «Женского кружка» я не заметила.

— Так ты согласна? — спросила Хилари.

— Я у этой комнаты на часах стоять буду.

— Эти щетки для унитаза…

— Ими рисовать можно.

— Я то же самое говорила, когда сюда въезжала.

Она была права. Если я поселюсь в квартире той смешной женщины, она останется такой же, как и была, только плюс еще несколько постеров, занавеска с танцующими улитками и Роджер. Ну и немножечко мистера Шина.

— Она уедет только в конце недели, так что объявления пока еще не давали, — прикидывала Хилари.

— А ты сама не против?

— С чего бы? Пусть уж лучше внизу будешь ты, чем эта дамочка со своим телевизором на пятьдесят децибелов каждый вечер.

— Бедная женщина.

— Бедная женщина.

Теперь, когда у Хилари есть Пол, невольно думала я, ей-то подобное будущее не грозит. А вот меня, как и всех прочих тридцатилетних одиноких женщин, ждет впереди именно это. Два неразлучника, три щетки для унитаза и — если повезет — сердобольный племянник.

— Перестань о ней думать, — предупредила Хилари. — Хочу кое-что сказать тебе… насчет Билла.

— Что еще с ним?

— Я сегодня разговаривала с Джоди, она сказала, что они просмотрели всю оставшуюся пленку с его эпизодом. Так вот это настоящий гимн Виктории Шепуорт.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное.

— Правда?

— Правда, — сказала Хилари. — Я из Джоди клещами вытаскивала. Она не хотела тебе рассказывать, боялась, ты расстроишься.

— Может, и расстроилась.

— Нет. Ты заинтересовалась. Я же вижу.

— Ничего подобного!

Тоже мне. Свершилось, видите ли, чудо, нашелся какой-то любитель рафтинга, похожий на Андре Превена и согласный лежать у Хилари на коленях, и она теперь готова переженить всех на свете. Ну, я на это не попадусь.

— Билл — извращенец.

— Да, но о тебе он говорил замечательно. Ладно, мне пора на работу. Тебя подбросить?

Я еще даже не принималась за кофе, но не могут же бездельники ломать график работы библиотек. И мы кратчайшей дорогой помчались ко мне; Хилари превышала скорость везде, где только можно.

Возле моего дома дорогу перегородил грузовик.

— Вечная история, — процедила Хилари.

— Минутку…

Двое грузчиков тащили что-то — кажется, стол Билла. Так и есть. А вот и его компьютер.

— Он съезжает, — тихо пробормотала я.

— Ну, вот тебе и еще одна квартира. Кто, кстати, съезжает?

— Билл.

— О…

Хилари закусила губу. Некоторое время мы сидели молча.

— Вик, прости, я понимаю, что это не самый подходящий момент, но мне и в самом деле пора. Меня четвертуют, если я опоздаю.

— Да нет, все в порядке.

Она помахала мне и умчалась, а я осталась возле грузовика, в недрах которого исчезали коробки с торчащими из них ракетками для сквоша и зеленые мусорные мешки, набитые одеждой.

Я поднялась наверх. Конечно, это было глупо. Но я же должна что-то ему сказать, верно?

Но квартира Билла была почти пуста, только горстка пыли и метла в углу. Рабочие сказали, что все вещи отправятся на склад.

— Будут храниться там, пока хозяин не надумает забрать, — пропыхтел один из рабочих, поднимая единственное кресло Билла.

— Он не сказал, куда уезжает?

— Звоните в вашу жилищную контору.

И я позвонила, но там ничего не знали. Как я и предвидела. Наверное, Билл готовился к бегству несколько недель. С тех пор как Пьер Дюбуа отправил Техноботанику письмо и выяснил, что ее больше не существует.

Глава тридцать третья

Джоди ушла к кому-то из друзей, и проектор для меня включила Диди. Она вообще может быть очень милой, когда не превращается в двуглавого киномонстра Джоди-с-Диди.

— Воды не хочешь? Или еще чего-нибудь?

— Да нет, спасибо.

— Хилари сказала, что ты перебираешься к ней.

— Уже нет. Билл уехал… — Я состроила гримасу.

Я улеглась животом на пол, пока Диди вешала экран.

— Чувствую себя прямо по-королевски, — сообщила я ей.

— Почему?

— Личный кинозал. Как у королевы-матери.

Диди не поняла. И ладно. Казалось, прошла целая вечность, но наконец все готово.

— Только, знаешь, мне придется торчать здесь, — сказала Диди. — У проектора. Так что получится не совсем личное. — Она закусила губу. — Извини.

— Ничего.

— Ага.

Пока пленка перематывалась, напряжение стало невыносимым. Но вот и Билл: в парке, залитом солнцем, в неизменной красной футболке, прядь волос, как всегда, падает на глаза. Даже маленький шрам на подбородке заметен.

Не знаю, что там вытворяла Диди с камерой. Целую минуту на пленке раскачивалось небо, потом мимо объектива стремительно пронеслось дерево. Наконец камера нацелилась точно на Билла, вернее, на его голову и плечи. Пару раз он судорожно сглотнул, и наконец вступила Джоди:

— Что такое любовь? Это одно и то же для мужчин и для женщин? Пауза. Долгая пауза.

— Э-э… Извини, — произнес Билл в конце концов. — Я не уверен… Подумать надо. Экран вдруг стал черным.

— Тут мы выключили камеру, — сообщила Диди.

— И что потом случилось?

— Джоди увела его в кусты, и они выкурили косячок.

— Шутишь?

— Знаешь, сработало.

— Серьезно?

— Он после этого стал совсем как ягненочек.

— Но ведь это же документальный фильм для своей компании! Разве можно так манипулировать людьми?

— Пришлось, — безмятежно сказала Диди. — Иначе не удалось бы его разговорить.

Снова завертелась камера, перескакивая с неба на утку, плывущую по пруду, и опять возвращаясь к лицу Билла. Да, нельзя не признать, косячок в кустах улучшил дело. Теперь проблема заключалась в том, что Джоди не могла его заткнуть.

— Мне больше нравится французское слово, — начал Билл. — Знаете? Оно звучит так, как это и должно звучать. L'amour. Думаю, оно включает в себя все. Обе грани любви. Любить и быть любимым. И, отвечая на ваш вопрос, — да, я считаю, что для мужчин и женщин любовь едина. Это l'amour, и это единственное объяснение всему. Если здесь вообще нужны объяснения.

— L'amour — это легко? — с драматизмом в голосе вопросила Джоди.

— Нет, иначе любовь не была бы тем, что она есть. И главная сложность в том, что надо быть готовым к этому чувству и одновременно знать, что она… что другой человек никогда не ответит тебе взаимностью. И ты надеешься, что все изменится, но не знаешь этого наверняка. И ты ушел бы, если бы на это хватило здравого смысла, но ты этого не делаешь.

— Почему?

— Потому что где-то в глубине души веришь, что сумеешь чем-то помочь этому другому человеку, что-то сделать для него… и ты остаешься.

— Но ведь это мученичество? — вклинилась Джоди.

— Что ж, для меня это часть любви.

— А что еще вы можете сказать о любви?

— Я набрел на одну историю в Интернете, — произнес Билл после минутного молчания. — О моряке на войне: это был американский моряк, получивший письмо от женщины, которую он никогда не видел. От девушки по имени Роза. Они переписывались три года. И что-то произошло. Он уже не мог жить без ее писем. Они полюбили друг друга, сами не сознавая того. А потом война окончилась. И вот они назначили встречу на Центральном вокзале, в пять часов вечера, и она написала, что в петлице у нее будет красная роза. А моряка поразила одна мысль. Ведь он никогда не видел фотографии Розы. Он не знает, сколько ей лет. Не знает, уродливая она или хорошенькая, толстая или стройная. И вот он ждал на вокзале, и когда часы пробили пять, она появилась. Женщина с красной розой в петлице. Ей было шестьдесят пять.

— Ой нет, — невольно вырвалось у Джоди.

— Моряк мог повернуться и уйти, но он не сделал этого. Эта женщина писала ему все то время, пока он был в море, посылала подарки на Рождество, поддерживала его. Она не заслужила такого. И он подошел к ней, протянул руку и представился. И знаете что?

— Они поженились и жили долго и счастливо, — сказала Джоди, возвращаясь в образ циничного кинорежиссера.

— Нет, она сказала моряку, что он ошибся. Что Роза стоит за ее спиной. Он обернулся и увидел ее. Одних с ним лет. Прекрасную.

— И?..

— Пожилая дама объяснила ему, что Роза попросила ее продеть цветок в петлицу. Если бы моряк повернулся и ушел, все было бы кончено. Но если бы он подошел к этой пожилой леди, она показала бы ему настоящую Розу и рассказала всю правду.

— Гм-м… — Это не слишком убедило Джоди. — Так вы нашли эту историю в Интернете?

— В Интернете многое можно найти, — отозвался Билл, явно думая о чем-то своем.

— Значит, мораль вашей истории в том, что красота — больше, чем просто внешняя оболочка?

— Нет, мораль в том, что любовь — это боязнь. Боязнь открыть свои чувства. Поэтому любовь порой приходит в чужом обличье, — задумчиво добавил он. — И даже если обличье любви ужасно, это не имеет значения. — Он помолчал мгновение и повторил: — Думаю, любовь — это боязнь открыть собственные чувства. Любовь — это когда готовишься быть отвергнутым. — И Билл замолчал.

— Все? — спросила я.

— А-а, — произнесла Диди за проектором. — Здесь мы прерывались — что-то случилось с камерой.

— Наверное, не вынесла накала чувств, — заметила я.

Итак, Билл уползает с Джоди в кусты, курит там травку, а потом вылезает со всей этой чушью. Полный бред.

И все-таки что-то мешало мне оторваться от фильма. И я снова улеглась на полу, дожидаясь продолжения.

— Сейчас, — пробормотала Диди, — вот.

На этот раз в кадре были и Билл, и Джоди. Они перебрались к самому краю утиного пруда, и кряканье, которое раньше было просто фоном, теперь заглушало все звуки.

— Что вы думаете о современных женщинах? — спросила Джоди.

— Сначала спросите их, что они думают о нас, — отозвался Билл.

Длительная пауза.

— Кажется, вам есть что еще сказать по этому поводу, — подзадорила его Джоди.

— Ну, у меня такое чувство, будто они ищут что-то, чего мы им дать не можем. По крайней мере, я не могу.

— Например?

— Не знаю. Но…

Джоди ждала. Похоже, зелье откровенности выдыхалось.

— Ну, пожалуй, мне кажется, что современные женщины не слишком любят мужчин, — вздохнул Билл. — Завести мужчину для них сродни покупке машины. И эта машина может им не нравиться. В смысле им кажется, будто они хотят именно эту машину, а потом выясняется, что и цвет не тот, и марка не та, и с двигателем что-то не так.

— Да не нужны им никакие машины! — заорала из-за камеры Диди.

Джоди зашипела на нее — не положено оператору брать на себя функции ведущего, — и интервью на том завершилось.

Диди потянулась к выключателю; я поднялась и обнаружила, что в дверях стоит Джоди. Я настолько была поглощена фильмом, что не слышала, как она вошла.

— Я должна была на это посмотреть.

— Конечно.

— Жалкий он какой-то, да? — с надеждой спросила я.

— Я думала, ты расстроишься, потому и не хотела тебе показывать, — сказала Джоди.

— Да, но я рада, что посмотрела. По крайней мере, теперь знаю, как на него действует марихуана.

— Нет, — Джоди помотала головой. — Травка тут ни при чем.

— Ты же угостила его, — удивилась Диди.

— Нет, я только предложила — думала, он тогда расслабится. Он же не мог говорить. Но он к косяку и не притронулся. Сказал, в жизни не пробовал и не попробует. Что я, конечно, уважаю, — добавила она, придав лицу выражение глубокой искренности. — Во всяком случае, это был самый настоящий Билл. Откровенный и трезвый.

— Чай с ромашкой? — предложила Диди.

В конце концов я просто отправилась домой. В дом без Билла. И ни о ком другом я думать в тот момент не могла.

Глава тридцать четвертая

Наконец мне позвонили из отдела здравоохранения. Спрашивали, сколько я хочу за плакат, наклейку и заднюю обложку брошюры. Сгоряча я назвала ровно свою арендную плату за месяц и тотчас об этом пожалела. У приличного свободного художника девяностых должна быть тарифная карточка, верно? Но у меня ее нет. Даже визитки и той нет.

— Ну, это в пределах, — ответили мне.

— Что же, отлично.

— Почему бы вам не зайти к нам, скажем, во вторник?

— Отлично.

— В три часа. Устроит?

— Вполне.

И разговор закончился. По какому-то невероятному везению выходило, что я получаю столько же, сколько и за «Сухие завтраки». Просто отлично! Я вся сияла — хотя в телефонном разговоре выставила себя полной кретинкой.

Ни одна порядочная женщина девяностых, она же свободный художник, не стала бы обзванивать всех подряд, чтобы похвастаться. Но я, конечно, обзвонила. Мама обрадовалась. Наверное, подумывала, что подколодной крысе из Лос-Анджелеса придется платить алименты.

— И еще у меня есть брошюрка для парикмахерской.

— О, вот это хорошо.

— Она называется «Удача».

— Ну, им же как-то приходится именовать себя, — философски заметила мама.

Вечером, валяясь на диване, я не могла отделаться от назойливого ощущения, что рядом со мной больше нет того человека, с которым действительно хотелось поделиться новостью. Не с Дэном и не с Пьером. С Биллом.

Прошлой ночью, когда я лежала без сна, в голове у меня снова и снова прокручивалась та кошмарная сцена — девичник с Интернетом. Мне казалось, что мы гоготали, как свихнувшиеся гиены, и упились хуже Оливера Рида.[23]«Современные женщины не слишком любят мужчин». О господи, неудивительно, что он так и подумал: держу пари, слышал каждое слово.

Может, в тот вечер, возвращаясь со сквоша, Билл остановился у моей двери, хотел постучать и по-соседски заглянуть на огонек. Или занести очередную железяку, что я отдавала ему в починку. Я будто видела эту сцену. Билл, застенчивый, скучающий по дому, стоит у моего порога, а я хриплым пьяным голосом ору про дикарей, парней из «Фути шоу», мальчиков со стимулирующими презервативами, преступников, педофилов, типов из Бонди в мушиных очках и мужчин, которые носят бейсболки задом наперед. «Любовь порой приходит в чужом обличье». Надо думать. К истеричкам вроде меня по-другому и не подъедешь.

Черт! Я схватила трубку и набрала номер Хилари.

— Да?

У нее был Пол. Опять, наверное, положил голову ей на колени — поэтому ее голос и звучал так странно.

— Слушай, как можно найти Билла, не обращаясь в полицию?

— Гм. Погоди-ка, я спрошу.

Бу-бу-бу. Спрашивала она, конечно, Пола.

— Ничего не можем придумать, — сообщила она наконец.

Конечно, не могут. И не пытались даже.

— Через Интернет не искала?

— Пыталась, — вздохнула я. — Позвонила его провайдеру, но они сказали, что он разорвал контракт и отключился.

— А они могут его как-нибудь найти?

— Ну, они запустили поиск по имени и нашли только Билла Брайсона, Билла Клинтона и Билла Кросби.

— М-да.

— Кажется, он не хочет, чтобы я его нашла, — мрачно проговорила я.

— Нет.

— Нет.

— Жаль.

— Ничего.

Тут Хилари осенило:

— Мы собираемся на выходные в Байрон. Хочешь, присоединяйся.

— Только не втроем.

— Да нет, целая толпа собирается. И Джоди, и Диди. Едем в Байрон-Бэй на… — Хилари запнулась, вспоминая название, — на Фестиваль женских короткометражек.

— А мне показалось, что ты этот фильм терпеть не можешь.

— Верно. Но им все равно, считают, что фильм и должен вызывать споры. И потом, выходные есть выходные. Диди нас и отвезет.

— Я буду себя чувствовать одиночкой.

— Кота захвати.

— Он мне, к твоему сведению, не сексуальный партнер.

— А почему бы тебе не поискать там Билла?

— Да, конечно. На пляже.

— Он же из Дорриго, верно? — спросила Хилари. — А это как раз по пути. Ну почти. Если как следует попросить Джоди… Может, его родители там. Наверняка кто-нибудь его знает.

— Ну да.

— Так ты едешь?

Хилари, как всегда, была права. Мне понадобилось пять секунд, чтобы решиться.

— Только если не буду чувствовать себя совсем одинокой.

Положив трубку, я отыскала карту Нового Южного Уэльса. Осталась еще со времен Энтони Андерсона, на карте темнели пятна от шоколада — Энтони ездил в какие-то богом забытые уголки, а я исключительно со скуки поедала над картой хрустящие шоколадные хлопья.

Сама не знаю, зачем я это делаю. Вот она, возможность не будить спящих далматинцев и золотистых ретриверов. Билл исчез из моей жизни. Убрался за сотни миль отсюда, и моему спокойному существованию больше не грозят никакие драмы. Я могу забыть эту унизительную историю с Пьером Дюбуа и заниматься своими делами. Придумывать брошюры для «Удачи», и больше не менять прическу, и оставаться одинокой.

Но кое-что так и не было закончено, и это не давало мне покоя. Наверное, я ждала, что кто-нибудь из нас нарушит это молчание. Я просто не знала когда. А теперь Билл исчез, и стало ясно, что мне позарез нужно многое сказать ему. Конечно, в том числе и кое-что очень обидное. После фильма я стала лучше понимать его. Не то чтобы Билл стал мне симпатичнее — просто я четче представляла себе, что творится в его несчастном, перетруженном мозгу умника, где скрипят колесики и вспыхивают лампочки.

Дорриго находился далеко от побережья. За много миль от Байрона. Но если ты в нормальном расположении духа, и не мчишься сломя голову на этот фестиваль, и ничего не имеешь против того, чтобы остановиться и перекусить в маленьком городишке…

Я позвонила Джоди.

— Слушай, Диди мне тут рассказала о рекламной кампании против анорексии. Поздравляю!

— Спасибо. Слушай, тебе меня очень жалко?

— С чего это? — опешила Джоди.

— А в Байрон-Бэй очень спешишь?

— Да с чего вдруг?

— А как насчет обеда в Дорриго?

He знаю, то ли это чувство вины, то ли женская солидарность, то ли просто травка, но Джоди согласилась. В пять утра в субботу мы залезаем в старый фургон Диди, прихватив спальные мешки и чайные пакетики, и отправляемся на Фестиваль женских короткометражек в Байрон-Бэй. Через Дорриго.

И Роджера я с собой в качестве партнера не беру.

Глава тридцать пятая

Роджера все-таки пришлось взять. Мама обзавелась новым ухажером, которого она упорно именует другом, и у него аллергия на кошачью шерсть. И на освежитель воздуха, и на лак для волос, но в первую очередь — на кошек. И этот астматик собирался завалиться к маме на все выходные. Вот дерьмо.

— А соседи не могут его покормить? — спросила мама.

— Мне нельзя держать кошек.

— А кто-нибудь из девочек?

— Они все тоже едут.

— А та, другая девочка? — предложила мама. — Та, с детьми.

— У Хелены Четтл уже есть кошка. И собака тоже.

— Ты хочешь сказать, что у нее и семья, и кошка, и собака?

Как меняются времена. Я еще помню годы (1972-й, например), когда людям вроде моей мамочки такие вещи казались совершенно нормальными.

— Так где ты откопала этого типа?

— Познакомились у Джоди на вечеринке, — объяснила мама.

— На той премьере?

— Ну да.

— Я его не заметила.

— В фильме снималась его бывшая жена.

— Это которая? — спросила я.

— Та, что появилась в самом конце. Она говорила, что мужчины вроде автобусов — загрязняют воздух и никогда не появляются вовремя.

— А как он перенес твое сравнение с автобусами — что если стоять достаточно долго, кто-нибудь да появится? — поинтересовалась я.

— Нашел мои слова потрясающими.

— Да ну?

Билл сравнивает женщин с машинами, мама мужчин — с автобусами. Ну и дела…

* * *

В день отъезда в 4.30 утра подходящей тары для Роджера у меня еще не было. Каждый раз, когда я запихивала его в коробку, которую стащила в супермаркете, оттуда моментально выстреливала когтистая лапа, следом высовывалась голова с глазами, суженными, как у Микки Руни в «Завтраке у Тиф-фани», — и все усилия шли прахом. Стоило поднести Роджера к соломенной корзине, в которой он приехал, как он тотчас вцеплялся мне в запястье.

Через полчаса подкатили цыпоньки. Хилари поднялась за мной. С утра пораньше она выглядела усталой, старой и больной. И влюбленной.

— Ты ведь не повезешь кота просто так? — спросила она с ужасом.

— В коробке ему не нравится, а в корзину я его вообще засунуть не могу.

— Ты Джеймса Херриота[24] читала?

— Нет.

— А я читала. На твое счастье, я библиотекарь, и у нас есть «О всех созданиях, больших и малых» в пяти экземплярах и крупным шрифтом. Значит, сделаем вот что.

Хилари сдернула с кровати одеяло и набросила на Роджера, точно сеть на крокодила. Потом сгребла яростно барахтающегося под одеялом кота и закатала, как мумию. Из свертка торчала одна голова.

Роджер был очень и очень зол.

— Если надо родить теленка, Джеймс Херриот тоже пригодится, — заметила Хилари.

Когда мы влезли в фургон, настроение у всех было приподнятое — удивительно, если учесть, сколько им пришлось меня ждать и который был час.

Пол еще больше напоминал Андре Превена — с опухшими от недосыпа глазами и морщинами в уголках рта. Я отметила, что на нем один из свитеров Хилари (мешковатый, старый-престарый), но ничего не сказала.

Диди обложила себя магическими кристаллами, сумкой с драже и стопкой дисков Энии — на долгую дорогу. Джоди с режиссерским видом устроилась на переднем сиденье. На этот раз обошлось без марлевых подгузников, только парой дымчатых очков и черным сарафаном.

— Джеймс Херриот, — немедленно определил Пол, когда увидел меня с Роджером, извивающимся в коконе из одеяла. Хилари устремила на него взгляд, полный любви. Ну, не знаю. Может, они друг другу судьбой предназначены.

Когда мы добрались до моста, Роджер поднял шум — казалось, будто он орет с зажатым носом, а кто-то его колет чем-то острым.

— Иди сюда, детка, — произнесла Джоди, взяв его на руки.

Он моментально вырвался и пулей унесся в конец фургона, сметая все на своем пути и завывая во весь голос.

— Иди сюда, — вступил Пол.

Роджер его укусил.

Наконец где-то на Тихоокеанской автостраде он выбился из сил и заткнулся. Энию пришлось выключить, и опять воцарился покой.

— Вот не знаю, пустят ли в Брайтоне куда-нибудь с котом. — Эта мысль пришла Хилари в голову с явным опозданием.

— С детьми же пускают, — заметила я.

— Ты, часом, не хочешь сделать вид, что это твой малыш?

— А что, может, и сойдет.

— Слишком волосат.

Надо отметить, я даже не задумывалась толком, где мы остановимся. Может, так и должна поступать свободная художница — женщина девяностых? Или так рассуждают безработные бездельницы? Думаю, все кончится так же, как и в прошлую нашу поездку, — заберемся на самую дешевую стоянку и передеремся из-за лучшей кровати.

Я буду спать с Роджером, Джоди — с Диди, а Пол — с Хилари. Очень по-семейному.

Время тянулось муторно, и это означало, что, во-первых, нам еще ехать и ехать и, во-вторых, встали мы действительно слишком рано. Джоди было предложила игру — называть женщин-политиков на каждую букву алфавита, но мы застряли на Беназир Бхутто.[25]

Наконец я сдалась — укрылась одеялом Роджера и заснула. Когда проснулась, мы ехали мимо крикетной площадки.

— Беллинген, — подсказала Хилари.

Голова Пола покоилась у нее на коленях. Опять. Он тоже спал.

Мы катили дальше, и вот появился указатель. Дорриго. Я выглянула в окно и глубоко вдохнула. Воздух ничем не пах, как и положено воздуху.

— А ты знаешь, что Роджер, пока ты спала, сотню раз чуть из окна не выскочил? — прокричала Диди.

Роджер тотчас завыл и завертелся на полу.

И вот мы приехали. Все оказалось очень похоже на то, как я себе это и представляла. Ровные полоски зелени поднимались со склонов холмов, обещая нашествие ячменных булочек; народу на главной улице было так мало, что она напоминала игрушечную модель для архитекторов — крошечные пластмассовые фигурки стоят то тут, то там с хозяйственными сумками.

В витрине молочного бара красовался нарисованный от руки плакат, прилепленный к стеклу старым скотчем: набирали игроков в местную женскую команду по футболу. В канаве валялся птичий трупик. И — вот оно! Справочное бюро.

Все ввалились в бар, а я отправилась в справочное и напала на женщину за конторкой.

По-моему, я была единственным человеком, которого она видела за последний год.

Здесь еще продавали открытки, и я купила одну в надежде, что это окажется удачным маневром. Не вышло.

— Не думаю, что я такого знаю — Билла Макгинли, — проронила женщина, разглядывая лицевую сторону своего вязанья.

Похоже, я в первый раз произнесла в разговоре его полное имя. Даже Диди знала его только как Умника Билла. Не подглядывай я за почтовым ящиком, я бы и сама фамилии не знала.

— А как насчет просто Макгинли, — спросила я.

— Ну, тут есть Макгинли, но их пятеро, и они живут очень далеко. Ему сколько лет?

— Тридцать-тридцать один. Или тридцать два. Может, тридцать три.

Она уставилась на меня как на полную кретинку.

— Извините, точнее не скажу.

И тут я это заметила — прямо за открытками. Компьютер. С мерцающей буковкой «N» в углу экрана, которую я видела лет сто назад.

— Вы подключены к Сети!

— Ну да.

И голос, и вид у справочной дамы был оскорбленный, и я не могла ее осуждать. Сама я, наверное, и говорила, и выглядела как худший тип сиднейской туристки.

— Если хотите, можете взглянуть, — смягчилась она. Думала, наверное, что я ищу гостиницу, или живописное место для прогулок, или еще что-нибудь такое.

Но я искала данные в самом низу страницы, и что-то — быть может, экстрасенсорные способности, унаследованные от папы, — подсказывало: именно компьютер мне и поможет.

Вот оно. Dorrigo Tourist Website. Оформление страницы — 1998 год, Билл Макгинли.

— Мне нужен человек, который сделал эту страницу, — изумленно проговорила я. Потому что это воистину был перст судьбы. И он тыкал мне под ребра, пока до меня не дошло.

— А, теперь я поняла, о ком вы, — оживилась женщина. — Но он уехал. Или нет, вроде ненадолго вернулся. Я тут видела его с матерью. Не знаю, здесь ли он еще. Это те Макгинли, у которых ближайшая к городу ферма.

— Не подскажете, как туда доехать?

Ненавижу отчаяние в собственном голосе, но ведь я действительно пребывала в отчаянии…

В конце концов, поскольку я решительно ничего не соображала, дама из справочного просто нарисовала схему на только что купленной открытке. Это было в пяти километрах отсюда. Ближе, чем я думала. И внезапно вообще все это стало намного, намного ближе, чем я думала раньше.

Я вернулась к фургону, размахивая открыткой. Все ели мороженое, за исключением Диди, которая хрустела драже. Кто-то — Хилари, наверное — купил Роджеру шоколадное «корнетто», и он пожирал его с бумажной тарелочки на полу фургона. И размазывал мороженое повсюду.

— Нашла Билла, — объявила я, взмахнув открыткой.

Как и следовало ожидать, Роджера вывернуло прямо на пол.

Глава тридцать шестая

Надо отдать Джоди должное — она не жаловалась из-за нового крюка. Из-за меня мы опоздаем на стоянку в Байрон-Бэй и ночевать придется прямо на берегу, но Джоди лишь улыбнулась и села за руль. А Диди села рядом с ней, вооружившись открыткой со схемой. Это немного напоминало «Тельму и Луизу», только Джоди и Диди вряд ли собирались кого-то грабить.

Мы тряслись по ухабистой грунтовке.

— Налево, — командовала Диди. — Теперь направо, а сейчас будет указатель с надписью «Макгинли». Погодите, а откуда взялась ферма утиного гуано?

— Что еще за ферма гуано? — встрепенулась Джоди.

— Там продают целые мешки утиного дерьма. И называется это «Скрудж Макдак Кря-Кря Гуано». Вик, звучит совсем как твои объявления.

— Спасибо, — отозвалась я, глядя в окно.

— Хорошо, давайте купим, — подала голос Хилари с заднего сиденья.

— Знаешь что, Джоди, — внезапно произнесла Диди, — ты, кажется, после бензоколонки не туда повернула.

— Вечная история! — воскликнула Хилари. Пол опять заснул у нее на коленях. Не знаю, как у нее мочевой пузырь выдерживает. Пол, может, и похож на Андре Превена, но голова у него на двадцать пять процентов крупнее и тяжелее, чем у хилого господина Превена.

Наконец Джоди с Диди выяснили, что надо вернуться к городу и начать все заново — от последнего пугала у ленивого ручья.

И тут это произошло. Хилари как раз бодро провозгласила, что мы становимся дорригойскими шпионами, и в этот миг появилась машина — машина, которую я видела миллион раз, для которой не существовало ограничений скорости…

— БИЛЛ! — заорала Хилари.

Роджер вспрыгнул на колени к Джоди, та столкнула его — и кот приземлился прямо на педаль газа. Пять секунд спустя мы были в канаве, а Билла занесло на обочину.

Пол среагировал первым.

— Вылезайте! — заорал он.

— А что случилось? — озадаченно спрашивала Хилари.

— Вылезайте, — кратко распорядилась Джоди. — Фургон может взорваться. Ясно?

Мы по очереди выбрались наружу. Сначала Пол, поддерживающий Хилари, потом я, за мной — Диди, которая как безумная растирала плечи Джоди, сражавшейся с дверцей фургона, и, наконец, Роджер. Он презрительно оглянулся на нас и неспешно двинулся по дороге.

Машина Билла, накренившись, стояла на обочине. Одно из колес застряло между валунами, а то, что раньше было передней фарой, превратилось в месиво оранжево-белой пластмассы. Даже отсюда я чувствовала запах бензина. Это была совсем не та дорога, где плохой водитель может, превышая скорость, проскочить мимо встречного фургона, которым управляет властолюбивая женщина-режиссер в темных очках. Вообще-то, по большому счету, то была не дорога, а утиная тропа. Для уток, возвращающихся после тяжелого трудового дня с предприятия «Кря-Кря Гуано».

Это была моя нормальная реакция на шок. Всегда подозревала, что я из нервно хихикающих дур, которых приходится бить по щекам.

Билл очень медленно вылез из машины. Я машинально отметила, что волосы у него отросли. А лицо было серовато-белое, и рука в крови.

— Билл!

Я бросилась к нему.

Честно говоря, ни о чем, кроме того, что он ранен, я и думать не могла в тот момент.

— Привет, — Билл растерянно моргнул. И осел на траву. — Отец меня убьет, он ее только что отремонтировал. — Руку он держал на весу, словно она была из стекла.

— Извини! — крикнула Джоди, продиравшаяся сквозь высокую траву. — Это все я виновата, проклятый кот напугал.

Узнав знаменитого режиссера «Влюбленных женщин», ставших «Цыпоньками, ложью и видео», Билл побледнел еще больше. А у меня в голове крутилась только одна дурацкая мысль. Я хочу взять его за руку. Он выглядел таким потерянным и испуганным. Я хочу взять его за руку. Но не могу.

— Ты как, приятель, в порядке? — спросил Пол, как и подобает настоящему мужчине.

Хилари явно собиралась их друг другу представить, но, по моему скромному разумению, требовалось предпринять что-то более полезное.

— Ты ранен? — спросила я.

— Рукой ударился.

— Что нам делать?

— Лучше всего — найти моего отца.

— Отвезем тебя домой, — решила Хилари.

Вот и хорошо, невольно подумала я. Пусть командует.

Мне все еще хотелось взять Билла за руку. Но когда он, пошатываясь, встал на ноги, под руку его взял Пол.

Мы залезли обратно в фургон. Роджер причитал в объятиях Хилари.

— Где одеяло? — спросила она у меня.

Я нашла его и бестолково набросила Биллу на колени. Хилари сноровисто закутала его. Должно быть, посещала курсы библиотекарей-медсестер.

И когда мы затряслись по дороге (теперь Диди и вела, и сверялась с картой), я решила, что мне уже все равно. Пересела к Биллу и под одеялом взяла его за руку. Он выдавил улыбку. И хотя все в фургоне вежливо смотрели в сторону, на мгновение я перехватила в зеркале взгляд Диди.

— Я ведь вас не случайно встретил, да? — пробормотал Билл.

— Мы тебя искали. И беспокоились, — ответила я. «Мы» звучало как-то спокойнее. А что еще сказать, если человек истекает кровью под твоим одеялом?

Глава тридцать седьмая

Наконец мы добрались до места. Разумеется, в прошлый раз мы просто проскочили мимо. Вот и самодельный указатель с надписью «Макгинли», и почтовый ящик из старой канистры, и каменистая дорожка, которой, казалось, не будет конца…

Роджер опять вертелся на полу.

Я надеялась, что родители Билла не примут нас за бродячих торговцев прищепками для белья. И надо бы усмирить Роджера. А то если отсюда первым вылетит кот, у них создастся превратное впечатление. Еще решат, что мы хотим похитить их кошку. Вот и она, черно-белая красавица, сидит на верхней ступеньке крыльца. Билл рассказывал мне о ней. И теперь мне было понятно, как же сильно он скучал по дому.

Роджер, как-то странно пофыркивая, уставился на кошку.

— Не выпускай его из фургона, — велел Пол.

Хилари устремила на него нежный взор.

Родители Билла терпеливо дожидались, пока Диди припаркуется, лавируя среди выкрашенных в белый цвет валунов. Выглядели они очень мило. И совсем не походили на двух уродов, породивших компьютерного извращенца. Нос мистера Макгинли напоминал нос Билла, и сразу становилось ясно, откуда взялись торчащие уши. Миссис Макгинли сама по себе никого не напоминала, но улыбалась в точности как ее сын. Эти двое, видимо, достаточно насмотрелись в своей сельской жизни: когда сначала из фургона вылезли мы с Биллом, а следом появилась Джоди в своем режиссерском прикиде, они даже глазом не моргнули. Отец Билла с первого взгляда определил, что произошло.

— Я так и знал. Врезался, да?

Мы вымученно улыбнулись, но тут мать Билла затолкала всех нас домой на чашку чая и объявила, что спорить можно сколько угодно, но она вызывает врача.

И я от души порадовалась тому. Как же хорошо, когда хоть кто-то знает, что делать. Держа Билла за руку, я успела заметить, что другая рука у него судорожно сжата в кулак. Он просто храбрился.

Дом был обшит досками, коридор завешан семейными фотографиями — наверное, это сестры Билла, и все с чуть оттопыренными ушами. На окнах висели белоснежные занавески — казалось, их стирают росой.

Пахло мылом, бисквитом и — надо же — лимонным гелем Билла, тем самым, которым пользовался Дэн. Это был запах из того времени. И я окончательно смешалась.

— Садитесь, а я пока чайник поставлю, — сказала миссис Макгинли. — И надо сделать примочку, слышишь, Билл?

Он кивнул и сильнее впился ногтями в ладонь.

— Где машина? — спросил отец. Его, видимо, интересовала практическая сторона дела. Может, решил, что дурень сын врезался в витрину молочного бара и загубил семейную репутацию.

— За оврагом, — пробормотал Билл.

Ворча что-то под нос, Макгинли-старший отправился к телефону.

Как-то незаметно мы разделились на мальчиков и девочек. Странно. Может, действовал дух деревенских традиций? Джоди, Хилари, Диди и я устроились на одном диване, точно четыре мушкетера; Пол и Билл сидели в огромных креслах. Наверное, в этом доме в них всегда сидят мужчины.

— А что кот делал в фургоне? — спросил Билл.

— За ним некому было присмотреть, — произнесла я почти шепотом.

Можно было бы рассказать о маме и ее приятеле-астматике, но я не стала этого делать. Здесь, в этом доме, не хотелось нарушать тишину — казалось, от малейшего звука разобьется стекло. Неудивительно, что Билл в Сиднее не любил разговаривать.

Но теперь я смотрела на него, все еще очень бледного, и невольно думала: это Пьер. Тот, кто писал: «Я далеко от дома. Я переехал в место, где люди говорят на другом языке».

Вернулась миссис Макгинли с полотенцем и пакетом, полным льда. Обложив руку Билла льдом, она спросила, не голодны ли мы. Хилари, разумеется, ответила, что голодны. Мать Билла торопливо скрылась в кухне, а я двинула Хилари локтем.

— Она же нас спросила, я и ответила, — возмутилась она.

Билл пришел ей на выручку:

— Маме надо чем-то себя занять.

И на какой-то миг я увидела прежнего Билла. Того, который смотрел на меня тем вечером в индийском ресторане, пока Натали болтала у него над ухом.

Мы услышали, как от дома отъехала машина.

— Ну, отец уехал за твоим драндулетом. А мы пока угостимся, — объявила миссис Макгинли, ставя на стол блюдо, полное печенья.

Мистер Макгинли, видимо, был не из тех, кто тратит время на разговоры.

— Я позвонила доктору, но он у Паскалей, — сообщила миссис Макгинли.

— Паскали — местные ипохондрики, — объяснил Билл.

— Это не те, у которых фирма «Скрудж Макдак Кря-Кря Гуано»? — брякнула Хилари. Повисло неловкое молчание.

— Bay, сколько видео! — крикнула Диди.

Мы все обернулись. Кассет оказалось около сотни, и каждая была надписана ручкой: «Блу хилеры»,[26] часть первая; «Блу хилеры», часть вторая, и так далее. Мы разглядывали и вполголоса обсуждали собак до тех пор, пока напряжение не спало.

Тут Билл поднялся на ноги. Что было большой ошибкой. Потому что, сделав шага два, он почти повалился на нас. Миссис Макгинли запихнула его обратно в кресло.

— Если тебе приспичило, я тебя отведу.

Билл моментально окрасился в знакомый цвет копченого лосося.

— Нет, — пробормотал он.

Тут до меня дошло. Ведь эта женщина понятия не имеет, кто мы такие.

— Я Виктория, а это Хилари. Это Джоди с Диди, — сказала я. — А вот это Пол.

— Ну а я — Сильвия Макгинли, а это Билл. — Она пыталась пошутить. — Билл, ты ведь представился, когда чуть не сбил их на дороге?

— Это мы его сбили, — призналась Джоди, жуя печенье. — Это наша вина — кот Виктории оседлал педаль газа.

Судя по тому, как миссис Макгинли уставилась на Джоди, она заподозрила, что мы действительно либо торговцы прищепками, либо кошкокрады. Или направляемся в центр реабилитации для наркоманов.

— Мама, я их знаю, — сказал Билл. Она растерянно моргнула.

— Они меня искали. Это Виктория. Девушка, которая жила внизу.

— Ах, Виктория!

Я не знала, хорошо это или плохо, поэтому быстро запихнула в рот печенье.

— Так Билл рассказывал вам о Виктории, миссис Макгинли? — ехидно спросила Хилари, и Билл покраснел еще больше.

Снова воцарилось молчание.

— Пойду еще раз позвоню доктору, — сказала мать Билла.

Тут Джоди взглянула на часы, и у нее вырвалось словцо, которое Макгинли вряд ли слышали в своих «Блу хилерах».

— Мы же опоздаем, — прошипела Джоди. — Нам пора!

У Пола явно поднялось настроение. Наверное, потому, что сидеть в кресле — это совсем не то, что биться головой о колени Хилари. Все сразу вскочили и шумно засобирались.

Все, кроме меня.

Хилари в упор посмотрела на меня.

— Пусть Виктория побудет с Биллом, — предложила она беззаботным тоном, ни к кому конкретно не обращаясь. — Поможет миссис Макгинли. А мы попозже ее заберем.

— Мы не сможем, — возразила Джоди. Пронесло.

— Значит, поездом доберется, — отрубила Хилари.

Не пронесло.

А кстати, почему я сама-то молчу? Почему не вскакиваю с дивана? И почему полчаса спустя на моей левой руке все еще виден отпечаток пальцев Билла?

Снова повисла тишина. Не обсуждать же нам снова их собачью видеотеку.

— Я не против. Но… — Я посмотрела на Билла. А он посмотрел на меня.

Чертова Хилари. Схватить бы ее и встряхнуть как следует. И почему она думает, будто знает все лучше других? Почему? Еще в те времена так было, с блеском для губ и герпесом…

— Оставайся, если хочешь, — сказал Билл. — Ты же издалека ехала, так что…

— А завтра Вик сможет сесть на поезд до Байрона, — бодро сказала Хилари. — Это недалеко, я по пути сюда по карте посмотрела.

В комнату вернулась миссис Макгинли.

— Доктор все еще у Паскалей, — мрачно сообщила она. — Пожалуй, сама за ним съезжу.

— Я в порядке, — сказал Билл. — Подожду.

— Нет уж, знаю я тебя, — она вздохнула. — Вылитый отец. Говорит, что все в порядке, и прямо у меня на глазах хлопается на пол.

Билл еще больше побагровел.

— Виктория говорит, что могла бы остаться…

— Вот и хорошо, я очень рада, — ответила миссис Макгинли. — Вы все можете остаться, если хотите. Я скоро вернусь.

Билл предпринял еще одну попытку.

— Может, Виктория здесь и переночует? В комнате Эммы. А завтра поездом доберется до Байрона.

— Конечно! И я как раз там прибралась.

Ужасно, но миссис Макгинли не только не замечала нашего смятения — она, кажется, еще и была в восторге от того, что я проведу ночь в ее доме. Уже представляет, как я готовлю целые чаны овсянки и пеку лепешки — или чем там еще занимаются по утрам фермерские жены? Или ей нужна лишняя пара рук — дергать корову за вымя?

Я не могла заставить себя взглянуть на Билла.

— Мы приглядим за Роджером, — услышала я голос Пола.

И он туда же? Хилари с помощником — что может быть страшнее.

В конце концов они просто махнули на меня рукой и дружно выкатились. Джоди, шагавшая впереди, выразительно поглядывала на часы.

— Поезжайте за мной до дома Паскалей, а там я покажу, куда дальше, — донесся из коридора удаляющийся голос миссис Макгинли.

Хлопнула дверь. Я понадеялась, что за руль сядет Диди.

И вот наступила тишина. Деревенская тишина. Мы с Биллом разглядывали стены (Моне слева, Мане справа. Держу пари, его мать эти репродукции специально заказывала).

— Спасибо, что подержала за руку, — сказал наконец Билл.

Я все еще не решалась взглянуть на него, зато услышала в его голосе насмешливые нотки.

— Пройдусь-ка, — сказала я в ответ. — Как-то глупо все.

— Ладно.

— Хочешь чаю или чего-нибудь?

— А… Неплохо бы. С сахаром.

— Полезно от шока?

Боковым зрением я заметила, как он пожал плечами.

— Просто люблю сладкое.

Я отправилась на кухню и смотрела в окно, дожидаясь, пока закипит чайник. В таком доме даже мытье посуды покажется благословением. От банки с чистящим средством взгляд невольно устремлялся за окно — к голубым холмам и розовой полоске неба.

Интересно, который час? Кажется, с момента аварии прошла целая вечность. Когда чайник закипел, я открыла дверцы шкафчика (старомодного, со шторками от мух), чтобы найти сахар. Там стояла чашка с цветочками и надписью «Эмма». Наверное, чашка его сестры. Насколько я помню, имеется еще одна сестра. Замужняя. А вот и другая чашка — большая, с надписью «Майкрософт». Должно быть, Билла. Дикая скука.

Чаю я перелила, так что чашку пришлось нести осторожно, медленно делая шаг за шагом. Времени на это все, видимо, ушло намного больше, чем я думала. Когда я вошла в комнату, Билл спал, свесившись с кресла.

Так я его и оставила, а сама отправилась на прогулку.

Глава тридцать восьмая

По-моему, если у тебя есть ферма, то главное, что она дает, — возможность разбрасывать повсюду барахло. По дороге к двум массивным сараям мне то и дело попадались на глаза ржавые трехколесные велосипеды (представляю, как в детстве Билл врезался на такой железяке во все подряд), автомобильные покрышки, размалеванные лебедями, старая спортивная утварь, обмотанная грязными веревками.

Похоже, собирался дождь. И тут до меня дошло. Моя сумка.

— Скотство!

В гениальном плане Хилари явно имелся пробел: она забыла вытащить из багажника мою сумку. Господи, сделай так, чтобы она вспомнила об этом до того, как они доберутся до ипохондриков Паскалей, и отдала сумку миссис Макгинли.

Но иллюзий я не питала — знала, что этого не произойдет.

Итак, что мы имеем? Одно платье, одну пару трусов, один лифчик и одну пару туфель. Чего мы лишены? Куртки, зонтика, зубной щетки, расчески, ночного крема от Эсте Лаудер, прочей косметики и тампона на всякий пожарный. В общем, в моем распоряжении имелись только кошелек да я сама.

Дождь лил уже вовсю, когда я карабкалась по склону холма. Мое коротенькое цветастое платье, уместное на байрон-бэйском пляже, грозило превратиться в прозрачный кошмар. Просвечивающий халат рядом с ним покажется образцом стыдливости. Я припустила бегом.

В последний раз я бежала вверх по холму под проливным дождем в 1984 году, во время школьного кросса. Оно и видно. Добравшись до ближайшего сарая, я с трудом перевела дыхание.

Чтобы попасть внутрь, пришлось проползти под воротами, запертыми на засов с висячим замком. Здесь было темно, а шум дождя, барабанившего по крыше, буквально оглушал. Хелена Четтл как-то рассказала жуткую историю: забрела однажды в деревенский сарай и нос к носу столкнулась с гигантской змеей.

И где здесь выключатель? Черт, а в сараях бывают выключатели?

Впрочем, я и так могла осмотреться. Хотя половина сарая была завалена сеном, таким притягательным для змей, другую половину превратили в склад. А сеновал кто-то и вовсе оборудовал под кабинет.

В компьютеризованный кабинет — выяснила я, забравшись по лестнице. Вот только интересно, как работает этот компьютер. От педальной динамомашины?

Это было настоящее убежище. Теперь я понимала, почему Билл так скучал по дому все эти месяцы.

Там было тепло и сухо. От дождя я спаслась, но осмотреть себя не мешает. Ну конечно. Выгляжу так, словно вырядилась в оберточную бумагу с веселеньким рисуночком.

Если уж здесь стоит компьютер Билла и хранятся его школьные учебники и призы по плаванию, может, найдется и какая-нибудь одежда?

В конце концов я нашла то, что искала. Одежда лежала в коробке, вместе с парой старых журналов с Элвисом Костелло на обложке, там же хранился длинный полосатый шарф — такие шарфы вяжут девушки на уроках рукоделия для своих парней. Интересно, это связал Резиновый Клювик или какая-нибудь другая давняя подружка?

Я надела старую фуфайку с узкими манжетами, которые впились в запястья, сверху накинула хлопчатобумажную куртку.

Дождь все еще лил как из ведра. Рано или поздно все-таки придется вернуться в дом. И тут я это увидела. В глубине души я что-то в таком духе и ждала. Обувная коробка, перетянутая резинкой, — она лежала в ящиках из-под чая, в самом углу. Даже резинка не могла удержать крышку на месте, наружу проглядывала стопка писем.

Я приподнялась на цыпочки и потянула коробку на себя. Так и есть. Письма от Резинового Клювика. В одном из писем нашлась фотография. Сделанная тем же аппаратом, в тот же день и час, что и снимок, висевший в квартире Билла. Эта фотография ему явно нравилась меньше. Может, не так хорошо веснушки видны.

Тут я услышала шум подъезжающего автомобиля и в панике запихнула коробку обратно.

Спуститься? Должно быть, меня уже хватились. Билл спит в кресле, а меня нигде нет. Выглядит, наверное, так, будто я его отравила.

Высматривая змей, я спустилась по лестнице и пробралась к выходу, снова проползла под воротами сарая и скатилась вниз по склону холма.

Мистер Макгинли нашел машину сына. Она пострадала больше, чем мне показалось раньше: левая сторона смята в гармошку.

Мистер Макгинли увидел меня и помахал рукой. Дождь все не прекращался.

— Доктор от меня поотстал на полмили, — сообщил мистер Макгинли, махнув в сторону дороги.

Я кивнула и побежала в дом. Отец Билла явно не слишком разговорчив и в лучшие времена, чего уж от него ожидать посреди такого потопа.

Когда я вошла в дом, хлопчатобумажная куртка превратилась из серой в темно-синюю. Билл все еще спал.

— Билл.

Он открыл глаза.

— Доктор уже едет, а твой отец нашел машину.

Билл опустил глаза и обнаружил, что лед из пакета растекся по футболке и креслу.

— Принести полотенце?

— Нет. Извини. Я только сейчас сообразил, почему ты здесь. Почему… Откуда это? Мама дала тебе мою куртку?

— Нет, я сама нашла. Ты не против? Хилари увезла мою сумку. А на улице ливень.

— Понятно.

Билл кивнул. Вид у него был ошарашенный. Я хотела сказать, что нашла коробку с письмами Резинового Клювика, но читать не стала… И не сказала.

— Еще чаю хочешь?

Наверное, это все деревенский воздух. Веду себя совсем как его мать.

— Нет, спасибо.

Послышался шум подъезжающих автомобилей; еще через несколько минут дом наполнился людьми.

Доктор (с большим черным зонтом — сухой), мать Билла (без зонта — промокшая), отец Билла (почти утопленник).

Странно, почему люди во время дождя становятся такими шумными. Миссис Макгинли цокала языком, причитала и ахала, доктор пыхтел, а мистер Макгинли поднял целый тарарам, вешая его плащ в прихожей.

— Я как раз думала, может, вам что-нибудь из моих вещей подобрать, — сказала мама Билла, разглядывая меня: мокрые туфли, мокрое платье в цветочек, тесная фуфайка и хлопчатобумажная куртка.

— Все в порядке.

— У Эммы в шкафу должны быть какие-то вещи, — подсказал Билл.

Очень в его духе, думала я, пока миссис Макгинли загоняла меня в спальню Эммы. Сын лежит, истекая кровью, машина вдребезги, а она беспокоится о моих удобствах.

— Одежда здесь… — Мать Билла открыла дверцу старинного дубового гардероба. — И вот здесь. — Вторая половина гардероба была забита вечерними платьями.

Интересно, как бы я сейчас смотрелась в красном бархате?

— А Эмма старшая или младшая? — спросила я, чтобы не показаться невежливой.

— Младшая. Ей семнадцать всего.

— Семнадцать, — бессмысленно повторила я.

— Ну, вот. — Миссис Макгинли направилась к двери. — Устраивайся. Если что понадобится, не стесняйся. Полотенца в шкафу. Электрическим одеялом пользоваться умеешь?

Какая удача — это, кажется, было единственное, что я по-настоящему хорошо умела. Я вдруг некстати вспомнила, что обещала состряпать брошюру для «Удачи».

* * *

В какой-то момент я, видимо, решила, что самым благоразумным будет улечься в кровать. И похоже, заснула, сама того не заметив. И сейчас лежала в темноте. Вспомнила. Мне никак не удавалось придумать что-нибудь для «Удачи», и я прилегла в надежде, что меня осенит вдохновение. Не осенило.

И почему-то трудно было дышать. В чем дело? И тут до меня дошло: влажная фуфайка немилосердно стянула мне грудную клетку.

У Эммы была лампа, оформленная под лесной пейзаж, — от таких шизеют маленькие девочки. Одна беда: там было столько барсуков, хорьков и ласок с мухоморами, что я так и не смогла найти выключатель. Шарила по лампе минут пять, потом сдалась, выбралась из постели и упала.

— Черт!

Кто-то оставил прямо на полу целый ворох бутылочек из-под шампуней и мыла. Ох, нет. Туалетные принадлежности для гостей. Это объясняло, почему возле кровати так пахло абрикосами.

Поверить не могу. Вокруг темнота, мне холодно, я завернута, как мумия, в мокрый детский свитер, который Билл носил, наверное, лет в четырнадцать, — и я только что едва не размозжила себе голову об абрикосовый ополаскиватель для волос.

В конце концов я нашла выключатель.

Вспыхнул свет, и я увидела мохнатый, стилизованный под лесной уголок будильник. Удобно пристроенный у такой же стилизованной лампы. Было двадцать минут третьего. Ночи. Что произошло?

Хорьки и прочая живность на лампе воспользовались правом хранить молчание. Должно быть, это последствия шока. Конечно, это Билл разбил машину и повредил руку, но ведь и мы вылетели в канаву. Я впадала в такую спячку, когда в прошлый раз попала в автокатастрофу — врезалась в столб на своем стареньком авто. Просто спишь, спишь и не можешь проснуться.

Я заглянула в гардероб в поисках чего-нибудь, что хотя бы отдаленно напоминало ночную рубашку, — лишь бы вылезти из платья, фуфайки и куртки. Если они еще не сели настолько, что мне не удастся их снять.

Единственное, во что я а) смогла и б) согласилась влезть, — красное бархатное платье Эммы Макгинли. Помогите! Она его, наверное, надевала на десятый день рождения. Втискиваясь в платье, я вспоминала, что же сама надевала на свое десятилетие. Кажется, что-то желтое и атласное, с рукавами-буфами, из-за которых походила на игрока в американский футбол.

Тут я что-то услышала. Вторая дорожка, первая сторона, «Mighty Like a Rose». Третий альбом Элвиса Костелло. Как мило с его стороны включить это в два часа ночи.

Я выглянула из комнаты Эммы и пошарила по стене в поисках выключателя. Нет. Мне предстоял путь по коридору только при свете, пробивающемся из-под двери Билла, и мягком розовом сиянии моих лесных приятелей. Я постучала.

— Да.

Билл сидел на кровати, облаченный в бело-голубую полосатую пижаму, явно доставшуюся ему от дедушки; повязка телесного цвета шла от локтя до большого пальца.

— Ох… привет!

Наверное, он думал, что это мама.

— Это всего лишь я.

— Тс-с. Входи.

Я осторожно прикрыла дверь и тихо прошла в комнату. Сесть было негде, разве что на кровать, но это слишком фамильярно. Я остановилась.

— И что это на тебе?

Наверное, я и в самом деле выглядела нелепо. Сначала — сочетание мокрой фуфайки со школьной хлопчатобумажной курточкой, теперь — вечернее платье из красного бархата.

— Платье Эммы.

— Понятно.

— Как ты?

— Хорошо, — откликнулся Билл.

— Хорошо, — повторила я.

— Я тебя разбудил? Извини, думал, что приглушил звук.

Я улыбнулась.

— Старый добрый Элвис Костелло.

— Ага.

— А это твоя пижама?

Билл оглядел себя в недоумении.

— А что?

— Похоже на пижаму твоего дедушки.

— Да нет, моя.

— Извини.

— В отличие от тебя, я не думаю, как бы стянуть что-нибудь из старой одежды моего семейства.

— Извини.

— Ладно, — он хмыкнул. — Хочешь, садись на пол. Тут, под кроватью, одеяло есть.

Я заглянула под кровать — вид у меня при этом в вечернем бархатном платье был, наверное, очень элегантный — и вытащила старое серое одеяло, ворсистое и колючее. Расстелила, села и почесалась.

— Я не очень-то умею изливать душу, — произнес Билл, выпятив челюсть и устремив взгляд в стенку.

— Знаю, что не умеешь, иначе с чего бы стал выдавать себя за англичанина из Парижа. Это потому что ты учился в закрытой школе? И к тому же для мальчиков. В этом вся проблема? Я тебя ни в чем не обвиняю — говорят, выпускники таких школ всегда труднее сходятся с женщинами. Во всяком случае, так Хилари говорит, а она знает — у нее был парень из Кингза. Просто я не понимаю, зачем тебе это понадобилось — поступать со мной так подло, да еще в такое время.

Некоторое время он молчал.

— Одна из причин, почему мне трудно было с тобой говорить, в том, что ты просто не давала мне такой возможности.

— Что?

— Ты говорила со мной. Но не давала говорить мне.

— Я всегда тебе давала говорить! Но ты ни о чем толком не разговаривал. По крайней мере, ни о чем серьезном.

Кроме компьютеров, добавила я мысленно.

— Что, если сможешь говорить весь следующий час, не прерываясь?

Билл улыбнулся и потер подбородок здоровой рукой. Теперь у него будет два шрама.

— He умею я откровенничать. Хотя весь вечер упражнялся. Думал, наш с тобой разговор состоится завтра.

— Так ты знал, что этот разговор будет?

— Ты же за этим и приехала.

Я кивнула.

— Я видела тот кусок, который сняли Джоди с Диди. Целиком.

Билл пожал плечами.

— Что же, это было твое маленькое тайное послание мне. И я его получила. Пожилая дама на вокзале, с розой в петлице. И все эти слова о любви, приходящей в чужом обличье.

— Так можно мне объяснить?

— Что?

— Все.

Простите мне великодушно, что я не ринулась в порыве благодарности умолять его обо всем мне поведать, — я просто не знала, хочу ли это знать. Ведь наш разговор мог оказаться началом чего-то большего.

Я подтянула колени под одеялом и привалилась спиной к стене. Если у Эммы лампа была в виде лесного уголка, то у Билла, как я заметила, в форме крикетной биты.

— Ну, в общем, — он опять выпятил челюсть и вздохнул. — Мне стало тебя жалко.

— Жалко? Ну, извини.

Я опять его перебивала. Билл прав — я просто не умею себя сдерживать.

— Однажды, когда ты выносила мусор, я заметил, что ты разговариваешь сама с собой. Или же разговариваешь с Богом.

— Я не особо в него верю, так что вряд ли. Билл выразительно посмотрел на меня.

— Все, молчу.

— Ну, в общем, с кем-то ты разговаривала. И я подумал: «Она с кем-то рассталась. Как и я». А ты просила починить всякую ерунду, помочь разобраться с компьютером. Если честно, автоответчик починили в мастерской…

Говорить мне было нельзя, так что я просто изобразила на лице ужас.

— А потом я услышал ваш разговор и выяснил, что я, оказывается, умник. А все парни в Сиднее, по твоему убеждению, неудачники. Я и подумал — полная безнадега. И попросту сдался. К тому же моя бывшая мне все еще писала. С ней казалось гораздо легче, чем с тобой. Ее зовут Бет.

Он замолчал на минуту и потер руку под повязкой.

— Бет действительно жила в Париже, в Клиши. Потому я об этом и подумал. Надо было что-нибудь получше изобрести, только ты не дала мне опомниться. Я просто взбежал вверх по лестнице и — бац. Сделал это.

— Но почему?

— Ну я ведь знал, что никто к тебе не подключится. И даже думать не хотел о том, что ты будешь сидеть весь вечер одна и просто ждать. И тут все и произошло. Как-то само собой. Чем больше ты мне писала, тем больше мне хотелось тебе отвечать, и в этом была какая-то удивительная свобода. Будто… — Он поерзал на подушках. — Будто влюбился с первого взгляда. Ну… Вместо того чтобы ломать голову, питает ли она к тебе такие же чувства, и дергаться — а вдруг она тебя вовсе ненавидит… В общем, она вдруг оказывается рядом с тобой, в твоем компьютере, и все выходит так легко…

Что за перемена в человеке! Он говорил так же, как и тогда, в Джодином фильме. Странно — это почти как разговаривать с Пьером. Не просто выстукивать слова на компьютере — по-настоящему разговаривать.

— Но после того первого вечера… — сказала я. — Разве тебе не хотелось поговорить в открытую? Это же могло стать началом…

Билл вздохнул, устремив на меня невидящий взгляд.

— Не было бы никакого начала… — Он вздохнул снова. — И не говори мне, что ты бы справилась. Словом, я вдруг словно с ума сошел…

— И что?

— И купил тебе билет в Париж.

— Что?

Он пожал плечами и снова поправил повязку.

— Один билет у меня уже был. Купил, поддавшись безумной идее: поехать и завоевать ее снова.

— Резинового Клювика?

— Да, Бет. Мне нравилось, когда ты называла ее Резиновым Клювиком — все начинало казаться таким смешным. Но Бет уже уехала из Парижа, с каким-то парнем отправилась в Германию. В общем, у меня был один билет. И я собирался его сдать. И тут я подумал…

— М-м-м?

Где-то на задворках моего сознания пронзительно вопила одна из ласок с детской лампы: он купил тебе билет в Париж! Он купил тебе билет в Париж!

— Ну… — Билл вздохнул. — Я представлял себе так. Приглашение от очаровательного, таинственного, притягательного англичанина Пьера Дюбуа — куда более интересного, чем я, — приглашение провести с ним романтические выходные на левом берегу Сены. А в аэропорту ты узнала бы, что Пьер — это я… Я ждал бы тебя с огромным букетом роз, и мы…

Он так и не смог выговорить «жили бы долго и счастливо».

Некоторое время мы сидели молча.

— Я понял, что ничего не вышло бы.

— Верно.

— Потому что я сообразил, что к чему.

— Ты это о чем?

— Ты не искала любви, тебе требовалась свадьба. Какая угодно. С кем угодно. Лишь бы только он не был педофилом в бейсболке задом наперед, стариком или полным уродом. И это обязательно должно произойти до того, как тебе стукнет тридцать девять лет и одиннадцать месяцев.

Меня словно ударили.

— Ты подслушивал?

Он помотал головой и еще раз вздохнул.

— Услышал. Случайно.

Я вспомнила, как открыла обувную коробку в сарае, и отвела взгляд.

— Что же, мы тогда напились, — проговорила я сквозь зубы. — Прости. Мы давние подруги, и нам случается выпить. Вот так.

— Дело не только в этом. Ты ведь и писала…

— Например?

— Как только найдешь мужчину или женщину, Пьер, их надо скрутить, поставить тавро и посадить на привязь. Так гораздо быстрее получишь свадебный торт и белые замшевые туфли.

Я вскочила.

— Ублюдок!

— Т-с-с!

— Ну хорошо, я тебе шепотом скажу. Ты распечатал все это и хранил, чтобы использовать против меня!

— Ну, а ты скажи, — парировал он обычным своим голосом, — почему для тебя все мужчины — ублюдки? А потом Джоди мне рассказала, что ты в этом фильме пообещала руки на себя наложить, если к сорока годам не выйдешь замуж.

— Это была шутка, придурок ты долбаный, шутка! И пошел ты…

И все. Я сорвалась на крик. Да, и еще хлопнула дверью. Хотя перевалило за три часа ночи и это был не мой дом. Кончено. Все.

Глава тридцать девятая

Как просто бодрствовать всю ночь, если лежишь, свернувшись калачиком в ворохе старой сырой одежды на деревянном полу сеновала.

Но в комнате Эммы я не останусь.

Как я понимаю, Билл со своей перевязанной рукой залезть на сеновал не сможет. Значит, здесь я в относительной безопасности. По крайней мере, до тех пор, пока в этой богом забытой дыре не взойдет солнце, а тогда я поймаю попутку до станции.

Ни в какой Байрон-Бэй я не поеду. Отправлюсь домой. С меня хватит. Если бы не было так темно, сыро и холодно и я не вырядилась бы в это дурацкое бархатное платье, то ушла бы прямо сейчас. Что угодно, только бы оказаться подальше от Умника Билла Макгинли.

Я думала, что всего уже натерпелась от мужчин. Безответственные психи. Сдвинутые на сексе. Завзятые лжецы. Но это… просто олимпийские вершины. Вы только подумайте — я с ним даже не целовалась. Не могу и не буду плакать. Отказываюсь наотрез. Я слишком устала. И слезы на него тратить не стану. Он того не стоит.

Чтобы не заснуть, я просмотрела при свете карманного фонарика целый ворох комиксов про Богатенького Ричи. Я и забыла эту рекламу «Морской Обезьяны», которую рисовали на последней стороне обложки. Где те счастливые деньки, когда девочка могла продавать садовые семена соседям и родным, зарабатывая тем самым на фен, надувную лодку или корзину для баскетбола?

Делалось все это специально для того, чтобы не позволить себе расплакаться, но что-то пошло не так. Я вспоминала детство — и мне действительно захотелось вернуться туда. Во времена, когда все казалось таким надежным. Сильная женщина получала мужчину-миллионера, и ты знала, что однажды тоже встретишь любовь всей жизни.

Интересно, заснул ли Билл. Вполне возможно. Я заметила пачку обезболивающего возле его кровати — на какое-то время этот тупой ублюдок вырубится. И тогда — все. Назад в Сидней, где он больше никогда меня не увидит. Перееду в ту комнату с тремя унитазными щетками. Все лучше, чем ходить на цыпочках по своему дому, зная, что кто угодно может услышать с лестницы каждое чертово слово.

Поговорить бы сейчас с Роджером…

— Да как он смел?

Билл, кажется, прав — я разговариваю сама с собой. И все-таки, думала я, ожесточенно вертясь под его старой одеждой в попытках устроиться поудобнее, он сам виноват — не подслушивай.

Ему стало жалко меня — что это он имел в виду?

А то, как он цепляется к каждому слову? Я вовсе не одержима идеей замужества — ничего подобного. Спросите Дэна, кого угодно спросите! Ну ладно, Дэна не спрашивайте. Лучше Лайма. Я же справилась с теми развратными выходными в гостинице, верно? Не припомню, чтобы я тогда заводила речь о предложении руки и сердца. А Леон Мерсер, великовозрастный студент-радикал? Да он под присягой подтвердит. Когда мне было лет двадцать пять, мы с ним увлеченно обсуждали проблемы полигамии.

Этой ужасной ночью я разберусь во всем — вот увидите.

Так, в скрежете зубовном я дождалась пяти утра, когда заголосили местные петухи — или это были приблудные дезертиры со «Скрудж Макдаг Кря-Кря Гуано»?

У меня есть кошелек, вечернее платье из красного бархата и мокрые черные туфли. Словом, что еще нужно свободной художнице, она же женщина девяностых? Солнце встало, дорогу видно, и наверняка найдется какой-нибудь олух с грузовиком, который меня подбросит. Будь смелой, будь сильной. И прикинься, что ты — Джоанна Ламли из «Новых мстителей».

Я спустилась по лестнице. Мне даже не было дела до змей.

Вылезая из сарая, я невольно съежилась. А вдруг Билл залег рядом в засаде? Но нет, все было тихо и спокойно, и пока собака — только не говорите мне, что это блу хилер, — не подняла переполох, я улизну прочь с фермы Макгинли — изящно, стильно и с достоинством.

Тут я споткнулась о покрышку с нарисованным лебедем и плюхнулась на четвереньки посреди дороги.

— Дерьмо!

Ох… Дождь. Нет, в самом деле. «Куин» вместе с христианолюбивым Грэмом спели бы по этому поводу, что Вельзевул приберег для меня де-мона-а-а-а.

Может, в этом все и дело, думала я, плетясь по дороге к Дорриго в красном платье Эммы Макгинли. Все мои проблемы в жизни — прямое следствие того, что я, как утверждают некоторые, выносила вечером мусор, громко молясь. Не стоило мне тащить мешок с вонючей дрянью и всуе поминать при этом Божье имя. Не то чтобы я сама такое помнила, конечно.

Вперед, вперед, вперед. Хотела бы я думать, что напоминаю сейчас героиню Томаса Гарди, но почему же тогда из окна промчавшегося мимо фургона торчала голая мужская задница?

Ненавижу Дорриго. Ненавижу деревню.

Наконец где-то между фермой «Гуано Кря-Кря», или как там она называется, и указателем, ведущим к стоячему пруду, я услышала чудесный скрип автомобильных тормозов. В машине сидела женщина — я слышала, как она крикнула что-то, опуская стекло.

Спасибо тебе, Господи, — даже при том, как ты со мной обошелся. Я вытерла мокрые от дождя глаза, подобрала намокшее вечернее платье и потащилась к машине.

— Вас подвезти? — спросила женщина. Вид у нее был по-матерински заботливый. — Кажется, Эмма Макгинли надевала это на школьном балу.

Пять километров спустя, все еще под проливным дождем, я выяснила, что она одна из ипохондриков Паскалей.

— Шутите, — брякнула я.

Тут я сообразила, что живут в этих краях только Макгинли и Паскали и, значит, ничего граничащего со сверхъестественным не произошло.

— Удачно вы меня встретили, — сказала миссис Паскаль. — Я как раз еду за молоком.

— Я думала, до открытия магазинов еще несколько часов.

Вот хорошо, куплю себе полотенце.

— Нет, это на ферме.

— Ах да.

Она была достаточно хорошо воспитана, чтобы не ткнуть мне локтем в бок со смешком «эх вы, городские», но я чувствовала, что ей очень хочется именно так и поступить.

— Убегаете? — полюбопытствовала она.

— Вообще-то да.

Миссис Паскаль ждала, когда я скажу что-нибудь еще.

И тут я подумала — а к черту!

— Меня оскорбил Билл Макгинли, и я уезжаю домой.

— Не Билл, а Коул.

— Нет, Билл.

— А я думала, Билл такой тихонький! — Она рассмеялась. — Это обычно с Коулом всякое случается.

— Ну что же. Каков отец, таков и сын.

На этом я заткнулась. Слишком устала, чтобы говорить.

Наконец мы добрались до вокзала. Кажется, наше путешествие увело миссис Паскаль от ее цели километров на сорок, но я точно знала, что она будет кормиться этой историей еще несколько недель. Вот и хорошо. Надеюсь, Билл покраснеет до смерти. Все семейство Макгинли подвергнут остракизму, а их женщин навечно отлучат от игры в дорригойской футбольной команде. И ферма «Гуано Кря-Кря» восстанет и линчует их всех.

Ипохондричка Паскаль помахала мне из окна машины и уехала. Оставалось одно: дожидаться поезда на Сидней, сидя в мокром бархатном платье и с таким же мокрым комиксом про Богатень-кого Ричи — единственное мое развлечение. Париж? А пошел ты.

Вскоре я нашла телефон и попросила соединить меня с администрацией Фестиваля женских короткометражек в Байрон-Бэй. «Оставайтесь на линии, пожалуйста», — выходит, это все устроили не в шалаше на дереве.

На другом конце провода бесконечно долго хрипел автоответчик: указания, как проехать, расписание, правила разбивки лагеря и почему-то дата следующего полнолуния. Мое послание было кратким, едким и любезным.

— Говорит Виктория Шепуорт. У меня сообщение для Джоди, Диди, Хилари, Пола и Роджера. Я возвращаюсь в Сидней. Одежды у меня нет, так что я хожу в вечернем платье из красного бархата. Когда вы меня найдете, я, возможно, умру от пневмонии. Спасибо. С добрым вас утром.

Думаю, надо смеяться, и не только потому, что иначе придется плакать. Ведь я могла оказаться шестидесятипятилетней старухой в комнатушке, где два неразлучника в клетке дожевывают твои колготки.

Глава сороковая

Я сидела дома и трудилась над брошюрой для «Удачи», когда из Байрон-Бэй наконец позвонила Хилари.

— Что у тебя стряслось?

Я могла рассказать или длинную, или очень-очень короткую историю.

— Билл — дерьмо.

— О…

— Он хотел мне купить билет в Париж.

— Да? — удивилась Хилари.

— И объявить, что Пьер Дюбуа — это он. А потом передумал.

— Почему?

— Потому что решил, будто я охочусь за мужем. И он думает, что я мужененавистница. Он, кажется, нас всех такими считает.

— Но почему?

— Да потому что он шнырял вокруг, подслушивал все наши стебаные разговоры и переврал все, что я ему писала! И вообще, если хочешь знать, он женоненавистник и ищет случай сломать мне жизнь.

Я услышала, как Хилари с шумом выдохнула.

— Ладно, как там фестиваль? — спросила я.

— А, нормально.

— А Роджер?

— Он оказался геем. Кадрит Бориса — это черный такой кот из кафешки, где подают рыбу с жареной картошкой.

— Ну, значит, вписался в обстановку.

На этом мы распрощались, и я повесила трубку.

Должна признаться: пока Хилари не позвонила, я совсем не злилась. Билл для меня значил не больше, чем Дэн или Лайм. Просто еще один опыт. Через несколько лет, когда встречу кого-то — а в том, что я его встречу, у меня нет никаких сомнений, — оглянусь назад и определю, для чего все было нужно. Просто шаг на пути к тому, кто мне предназначен, в каком бы году это ни произошло — в 2002-м, 2003-м или еще каком. Наконец я во всем разобралась. Мужчины сродни симптомам болезни или признакам благополучия. Они возникают в зависимости от того, что ты делаешь со своей собственной жизнью. Если мужчины вызывают тошноту и усталость, значит, в тебе что-то не так, и они — отражение этого непорядка. А если от мужчин появляется румянец на щеках и пружинистая походка — значит, в тебе самой что-то выправилось. Получаешь то, что заслуживаешь.

Дэн, Лайм и Билл — три плохих симптома подряд — это напоминание: со мной что-то не так. Вот с этого и надо начинать. Не с Армии сорокалетних разведенцев. С себя.

* * *

Спустя несколько дней вернулись Хилари с Полом; Джоди с Диди все еще наслаждались свежеобретенной славой радикальных режиссеров.

— Полу надо готовиться к поездке, — объяснила Хилари по телефону. — Их группа по рафтингу собирается в Тасманию.

— Чем он, ты говорила, занимается? — спросила я.

— Государственный служащий. Тут тебе крыть нечем, — ответила она. — Ну а у тебя как с работой?

— Не так чтобы завались. Из отдела здравоохранения прислали ответ.

— Здорово.

— Ага, квартирная плата за месяц.

— Ух.

— Хотела я отсюда съехать и опять передумала. — Я вздохнула. — Так и не решилась.

— Ну, она действительно воняет. Ее комната.

— Бедная женщина.

— Бедная женщина.

Это я про ту даму, а не про себя. Я, Виктория Благополучно Одинокая, так закончить не намерена.

— Заехать к тебе? — спросила Хилари.

— Давай.

— К тому же у меня тут Роджер.

— Ой, — вырвалось у меня.

— Ладно, до скорого.

Когда они появились, и у Роджера, и у Хилари на физиономиях было одинаковое выражение — спокойное и удовлетворенное. У Роджера, видимо, благодаря Борису, а у Хилари — благодаря Полу.

Мы уселись на диван, который я больше не считаю одержимым духами, и поболтали о фестивале.

— Они там, наверное, в перерывах совершали жертвоприношения, — заметила я.

— Вообще-то нет.

На лице Хилари промелькнуло недовольное выражение.

— Там были совершенно нормальные люди. Ну, как ты или я.

Я задумчиво смотрела на нее.

— Тебе пора избавляться от стереотипов, Вик.

— Джоди с Диди.

— У Джоди с Диди есть отклонения, ладно. Но это не означает, что отклонения есть и у всех вокруг.

— А этот бред насчет полнолуния на автоответчике? — настаивала я. — На каком еще фестивале такой бред услышишь?

— У тебя свои странности, у меня свои, они у всего мира есть. Даже у Пола.

— Даже у него?

— Он хочет стать первым в истории мужчиной, который вступит в «Женский кружок».

Мне понадобилось время, чтобы в это вникнуть.

— Зачем?

— За тем, что он столько от меня о нем слышал, что захотел и сам попробовать.

— А его примут?

Хилари вздохнула.

— Вопреки распространенному мнению, «Женский кружок» — это не три ведьмы, скачущие у котла в «Макбете».

— Извини.

Я вышла на кухню за чаем, и Хилари крикнула с дивана:

— А ты бы тоже заглянула!

Я просунула голову в дверь.

— Нет уж, спасибо.

— А стоило бы. Тебе бы это многое дало.

— Это не мое. Договорились? Ты, Натали, Джоди, Диди — но это не для меня.

Я умышленно назвала Натали, и Хилари это поняла.

— Ну а что ты будешь делать?

— В каком смысле?

— Вечером по вторникам.

Не буду размешивать сахар в ее чашке.

— Вот, пожалуйста. — Я осторожно поставила чашку на пол. — Что ж, вторник, вечер, дай подумать. Кажется, я занимаюсь медитацией.

— Ты!

— Да, и через вторник буду сидеть дома: врублю телевизор, выключу свет, расслаблюсь и отдохну. Неплохо, да?

— Ну, тогда ладно.

Вид у нее был смущенный. Хорошо. Хотя вообще-то я не могу играть в такие игры.

— Вру. — Я вздохнула. — Нечего мне делать вечером по вторникам. Даже телевизор смотреть не собиралась. Ясно? Но это все пустяки.

— Это не из-за того, что у меня есть парень, а у тебя нет?

— Нет. Не из-за этого.

— Ну, тогда приходи в «Женский кружок».

— Ох… — Я сама почувствовала, что вот-вот сдамся. В смысле — вреда не будет, верно? Даже Пол туда идет. И вдруг там окажется кто-нибудь с анорексией. Мне же понадобятся цитаты для брошюры? А этот кружок наверняка кишит людьми, у которых проблемы с питанием. Или это у меня опять стереотипы?

— Ты за мной не заедешь? — умоляюще произнесла я.

Глава сорок первая

Две недели спустя, когда Пол вернулся со своего рафтинга, а Джоди с Диди — из Байрон-Бэй, я готовилась к своему первому визиту в «Женский кружок».

Прежде чем выйти из квартиры, я включила автоответчик и сделала то, о чем давно мечтала.

Я оставила всему миру сообщение, что этим вечером буду в «Женском кружке» в Паддингтоне, а вечером в среду — на занятиях по карате в Ньютауне. Между прочим, действительно так — когда заплачу деньги.

— Захвати одеяло и оденься во что-нибудь удобное, — посоветовала Хилари по телефону. Я застонала.

— Так и знала! Мы все уляжемся на пол, и это будет так непринужденно и мило. И какая-нибудь стодвадцатикилограммовая корова усядется на меня и раздавит в лепешку.

— Прекрати. Заедем за тобой в семь. Поведет Диди.

Было слишком темно, чтобы как следует разглядеть фургон, но Джоди заверила меня, что после аварии его покрасили заново. Очутившись на заднем сиденье, я опять вспомнила те злополучные выходные. Открыв окно, смотрела, как мимо мелькают огни Ньютауна.

— Спасибо, что присоединилась, — крикнул Пол.

Я удивленно посмотрела на него.

— Думал, что буду единственным новеньким, — добавил он.

Я улыбнулась в ответ. Он действительно один из нас, этот Пол. И наверное, во многих отношениях — если собирается в «Женский кружок».

Народу стягивалось изрядно. Я с тревогой высматривала еще какой-нибудь фургон, с личностями вроде Джоди и Диди. Но здешняя стоянка мало чем отличалась от парковки возле супермаркета. И женщины были такие же, какие ходят в супермаркеты. Нормальные. Болтают друг с другом. И никаких марлевых штанов.

Мы вошли в здание — это была одна из тех старых школ, которые оборудовали под культурно-спортивный центр. Когда мы проходили по коридору, Пол как бы в знак приветствия побарабанил костяшками пальцев по одной из дверей.

— Здесь собиралась их группа по рафтингу, — пояснила Хилари.

Мы занимались в просторной комнате с жутким оранжево-бурым ковром годов семидесятых. На стене висела белая доска с нарисованным на ней синим кругом: внизу красовалась надпись «ЖЕНСКИЙ КРУЖОК». Из-за ламп дневного света лица казались слегка землистыми.

Все расположились кругом, и мы тоже заняли свои места. Джоди — с Диди, Хилари — с Полом, а я — рядом с невероятно красивой женщиной.

— Меня зовут Джорджия. — И она улыбнулась.

Занятия начались. К моему немалому изумлению, руководителем оказалась Джорджия.

— Руководители меняются каждую неделю, по очереди, — шепотом объяснила Хилари Полу. Тот посмотрел на меня — все ли я слышала.

Первым делом Джорджия притащила из коридора большую зеленую корзину для мусора и поставила ее под доской. Кудрявая девчушка в рабочих штанах из саржи послушно поднялась со своего места, подошла и, вытащив изо рта резинку, выбросила ее в корзину.

Комната взорвалась смехом.

Мы с Полом переглянулись. Это что?

— Корзина здесь, — пояснила Джорджия, все еще посмеиваясь, — и для резинок, и вообще для всего, что вы принесли сюда. Я хотела бы поприветствовать новых людей в «Женском кружке»… — Пол просиял, а я уставилась себе под ноги… как, разумеется, и всех остальных. В общем… — Она перестала улыбаться. — Эта корзина — часть нашего сегодняшнего занятия.

О нет, подумала я, если с тобой дело плохо, они и тебя туда засунут.

— Как руководитель этого занятия предлагаю каждому выбросить свой хлам.

Диди издала одобрительный возглас.

— Под хламом я подразумеваю, — продолжала Джорджия, ответив на этот возглас легкой улыбкой, — все, что мешает вам жить. Всех людей, которые вам в этом препятствуют. Все предрассудки. Все обстоятельства. Словом, все, что осточертело.

Становилось холоднее. Хорошо, что Хилари сказала мне насчет одеяла — пусть даже это старое одеяло Роджера, в которое я к тому же заворачивала еще и Билла.

Джорджия пустила по кругу пачку бумаги и ручки.

Я взяла листок и ручку и передала все Полу. Он сразу же начал что-то писать. Умный, гад. Но я заметила, что в его листок заглядывает Хилари.

Вскоре все женщины в комнате задумчиво грызли ручки, что-то записывали и вычеркивали.

Я уставилась на свой чистый лист бумаги. Как будто снова попала в кампанию «Сухие завтраки». Спасите.

Пол оторвался от листка и улыбнулся.

— Ничего в голову не приходит?

И я уже готова была сказать, что действительно не приходит — по крайней мере, в этой комнате, — и тут же придумала пятьдесят восемь пунктов.

Что там говорил мне отец? «Виктория, нельзя все время искать совершенства. Его не существует. Просто найди хорошего парня, с которым ты будешь счастлива, и бла-бла-бла».

И что там говорила мама? «Мужчины вроде автобусов — если стоять достаточно долго, какой-нибудь рано или поздно подъедет».

И я записала первый пункт, заглавными буквами: КНИЖКИ СО СКАЗКАМИ.

После этого меня было не остановить. И Грег Дейли, и Энтони Андерсон, и Джейми Стритон. Смешная женщина в вонючей комнате с тремя щетками для унитаза. Дэн. (Придется попросить у соседки еще один листок.)

И наконец, то, что причиняло мне самую сильную боль, то, из-за чего особенно накипело на душе. Это уже не хлам — это просто вершина горы.

Я оторвала глаза от бумаги. Что-то произошло. Все пялились на меня.

Джорджия улыбнулась.

— Нет-нет, все в порядке.

Она доброжелательно смотрела на меня.

— Некоторым из нас нужно избавиться от многого.

К моему смущению, Диди опять ликующе завопила.

Пол поднял руку.

— Я только хотел спросить, не будет ли у нас перерыва…

— Что ж, перерыв можно сделать прямо сейчас, — сказала Джорджия. — Есть возражения?

Это напоминало время обеда в зоопарке Та-ронга. Все вскочили и устремились к кофейнику, а я так и строчила дальше.

— Принесу тебе кофе, — шепнула Хилари.

Когда все побрели обратно, я уже была в боевой готовности. Аккуратно сложила свои листки на ковре перед собой, сверху пристроила ручку. Готово.

Словно завозилась на экзамене.

— Хорошо, — мягко проговорила Джорджия. — Кто-нибудь хочет поделиться своим хламом, прежде чем его выкинуть?

Джоди подняла руку.

— Думаю, своим хламом лучше не делиться. А то у некоторых он очень воняет.

Господи, надеюсь, она это не про меня.

Девчушка в рабочих штанах встала, закусила губу и прочитала: «Экзема»; потом скомкала листок и запустила его в корзину — вместе с очередной жевательной резинкой.

За ней поднялась Джорджия со своим листком. Я не заметила, что она тоже писала.

— Моя уверенность в том, что я старая и никому не нужная, — отчетливо произнесла она и уронила свой листок в корзину, как избирательный бюллетень в урну.

Мы с Полом переглянулись. Да ведь она роскошная женщина. Чего ей не хватает?

После этого процесс пошел. Пол встал и зачитал целый список. Многое было понятно только ему одному. Какие-то имена, даже чей-то адрес. Хилари стиснула ему руку, когда он сел на место.

Свой листок она бросила в корзину, не говоря ни слова.

Джоди целую вечность распиналась, как боится за свои успехи.

Диди назвала одно имя, я вспомнила, что это школьный учитель, который приставал к ней, когда ей было пятнадцать. Я думала, что она уже с этим справилась. Диди не скомкала свой листок — она разорвала его на мелкие кусочки и развеяла по жевательной резинке и чужому хламу.

У меня учащенно колотилось сердце. Я исписала столько бумаги. Может, просто выбросить?

Но в жизни наступает миг, когда понимаешь: сейчас или никогда. И я знала, что просто поддалась стадному чувству, знала, что пожалею об этом утром… Я же вела себя как пьяная — пусть и была при этом трезва как стеклышко.

Все-таки я встала и прочла.

— Вина. Моя вина в том, что я хочу выйти замуж до того, как мне исполнится сорок. Ну что же, извините, я этого действительно хочу. Это не шутка, я говорю серьезно. И не понимаю, что в этом плохого. Я была воспитана так, чтобы об этом мечтать. И я все еще мечтаю. И я счастлива, что могу быть самой собой. Я знаю, что для этого нужно… — Я читала медленно и внятно: кажется, мне наконец удалось во всем разобраться. — Я сохраняю за собой право быть романтиком. Без всякой зацикленности — просто сохраняю за собой право на романтику.

Тут распахнулась дверь, и на пороге возник Билл с рукой на перевязи.

— Я проехал пятьсот шестьдесят два километра от Дорриго на такси, потому что люблю тебя и ничего не могу с этим поделать, и я все сделал неправильно. Я действительно был неправ. Прости меня.

Всеобщее смятение.

Глава сорок вторая

Поскольку в Паддингтоне гулять невозможно — слишком шумно, везде машины, везде огни, — мы сели в автобус и поехали на набережную. И оттуда пешком направились к Ботаническому саду.

— Там закрыто, но можно погулять вокруг, — сказала я.

Билл кивнул. Все это время мы по большей части молчали. После того как я увела его из «Женского кружка» (не могла же я его там оставить), говорили мы только о поездке на автобусе — и все.

— Во сколько тебе обошлось такси? — спросила я.

— Порядочно. Пять сотен.

Билл шел медленнее, чем обычно. Наверное, из-за руки. Мы миновали стоянку у консерватории, афиши, возвещающие о концерте Баха, и оказались у маленькой частной парковки.

— Можно перелезть, — произнес Билл, глядя на ограду.

— Там наверняка охрана, — отозвалась я.

Как странно складывается порой. Несколько месяцев назад я была по другую сторону этой ограды, напилась там вместе с Лаймом и решала, надо мне с ним встречаться или нет.

— Как ты узнал, где я? — спросила я.

— Твой автоответчик. Я гонял таксиста по Паддингтону, пока не заметил ваш фургон на стоянке.

— А знаешь, я ведь только что целых полчаса записывала все, что я в тебе ненавижу.

Он посмотрел на меня и тут же уставился себе под ноги.

— Ну, раз написала, значит, ненавидишь, — пробормотал он.

Наконец мы нашли под деревом островок мягкой травы и уселись, глядя на Ботанический сад сквозь решетку.

Билл собрался с духом.

— Ты похитила платье моей сестры.

— Я и не то еще сделала.

Пауза. Кажется, я заставила его встревожиться всерьез.

— Я сказала ипохондрикам Паскалям, что ты оскорбил и унизил меня. Твое имя в Дорриго смешают с грязью.

— А-а, вот оно что. — Билл улыбнулся. — Уже смешали.

Некоторое время мы сидели молча.

— Ты был прав, — услышала я свой собственный голос.

— Насчет чего?

— Это было не лучшее время. Если бы ты устроил тогда эту поездку в Париж, все кончилось бы катастрофой.

— И что это означает?

— В смысле?

Билл улыбнулся.

— Ты знаешь, я не мастер выражать свои чувства. Означают ли твои слова, что для этого будет лучшее время?

Я вздохнула.

— He знаю.

Билл наклонился и поцеловал меня. Я знала, что к этому идет, и все же это оказалось сюрпризом. Сюрпризом, с которым сталкиваешься лицом к лицу. В конце концов я заволновалась, что придавлю его руку, и отстранилась.

— Я это, собственно, к чему… — начал Билл.

— Как, разве не к этому?

— Я хотел дать тебе одну вещь, — вздохнул он.

Я спохватилась, что опять его перебиваю.

Он просунул руку под повязку, в карман куртки, вытащил длинный белый конверт и протянул мне.

— И не спорь — просто бери, и все. Не беспокойся, меня там не будет, и, если ты никогда больше не захочешь меня видеть, ты и не увидишь.

Я открыла конверт. Билет до Парижа.

— Ты в любом случае можешь туда поехать.

Я посмотрела на него.

— Ты знал, что это расстроило меня больше всего, да?

Билл кивнул.

— Потому что это был первый и единственный раз, когда мужчина готов был сделать для меня что-то романтическое и удивительное…

— А я заявил, что ты отпугнула меня разговорами о свадьбе.

— И тем, что ругала мужчин.

— Но ты их действительно ругала.

— У меня были на то причины!

Я сама поразилась боли, прозвучавшей в моем голосе. Сколько же хлама мне придется выкинуть в ту чертову корзину?

Билл похлопал меня по руке и тяжело поднялся на ноги.

— Ты куда?

— Поеду в гостиницу.

— А зачем тебе гостиница?

— Не могу же я вернуться в квартиру. Агент сказал, что она уже занята.

— Поехали ко мне. Можешь лечь на диване.

— Да нет, правда, все в порядке. — Он отмахнулся. — Надо было извиниться — вот я и приехал и извинился.

— Нет.

И на этот раз уже я поцеловала его, обхватив за шею и изо всех сил стараясь удержать равновесие — чтобы не опрокинуть на землю нас обоих.

— Спасибо, — выдохнул он наконец.

— Это действительно билет в Париж?

— Да, действительно билет в Париж. — Билл пожал плечами. — Ты это заслужила. Прошла от фермы до Урунги в этом платье. Да еще под дождем.

— Прежде наслушавшись от тебя гнусностей.

— Да.

Я сунула конверт с билетом в карман.

— Раз такое дело, я его беру. Вообще-то, если бы я не встала и не сказала целой толпе незнакомого народу…

— Я слышал. Ты оставляешь за собой право быть романтиком.

— Ты подслушивал!

Он рассмеялся и снова пожал плечами.

— Натура у меня такая — подслушивать. С этим ничего не поделаешь.

Мы еще немного помолчали. И тут я кое о чем вспомнила.

— Погоди-ка…

Билл посмотрел на меня.

— Извини, но я должна спросить.

— Да?

— Знаю, я сама сказала, что оставляю за собой право на романтику. Но от права на здравый смысл я тоже не отказывалась. Для разнообразия.

— И что?

— У тебя было два билета в Париж. Один для тебя, когда ты собирался за Резиновым Клювиком, и один для меня — который…

— …я так тебе и не дал. Ага. Я обменял их.

— На один?

— На один.

— То есть, когда я туда прилечу, тебя там не будет?

— Виктория! — Билл изобразил глубочайшее потрясение. — Почему это тебя так тревожит?!

— Вовсе не тревожит. — Он недоверчиво покосился на меня. — Все изменилось… точнее, меняется, прямо сейчас, и мне это нравится. Но, знаешь, с меня, пожалуй, хватит всяких неожиданностей.

Билл покачал головой.

— Даю тебе слово хорошего дорригойского мальчика, что этот билет только для тебя и только в Париж, и если бы я эти билеты не обменял, то потерял бы тысячи три, так что сделай мне одолжение и возьми его.

Я притворно вздохнула.

— Что происходит с моим правом на романтику?

Но пока мы неторопливо шли в поисках такси по Джордж-стрит, рука Билла опять нашла мою руку, и никогда еще в жизни я не чувствовала себя более романтично.

— Лучше бы все-таки поехал ко мне и устроился на диване, — произнесла я.

— Нет, действительно не получится. Мне завтра обратно.

— Обратно?

Почему-то мое сердце ухнуло вниз на три этажа.

— И надо еще найти новую квартиру.

— В Сиднее?

— На работе место за мной сохранили. Но не волнуйся. Мои деньки в Ньютауне миновали.

Мимо проехало такси с включенным огоньком, но мы его пропустили.

— Поедешь на следующем, — сказал Билл.

— Позвонишь мне?

— Конечно, позвоню. Надо же проследить, чтобы ты все сделала.

— Позаботишься о Роджере, пока меня не будет? — спросила я.

— Да. Если и ты для меня кое-что сделаешь.

— Что?

— Подключись снова к электронной почте. Хочу написать тебе в Париж. Мне этого не хватает, Виктория. Очень не хватает.

Один из нас доведет нас обоих до слез, но это буду не я.

— Смотри, такси.

Я залезла в машину, а он стоял на тротуаре, глядя мне вслед, и махал до тех пор, пока красные огни не превратились в расплывчатые пурпурные пятна.

Примечания

1

Мексиканские лепешки с острой начинкой.

2

Популярная американская комедийная актриса, известная своими романами с женщинами, за что какое-то время подвергалась в Голливуде обструкции. — Здесь и далее примеч. ред.

3

Английская певица (р. 1954), участница группы «Юритмикс».

4

Английский актер, широкую известность получил после фильма «Английский пациент».

5

Ирландский танцор (р. 1958), со своим шоу «Повелитель танцев» гастролирует по всему миру. Майкл Флэтли занесен в Книгу рекордов Гиннесса как обладатель самых быстрых ног.

6

Персонаж популярного мультфильма.

7

Американская радикальная группировка чернокожих.

8

Он чудо! (фр.)

9

Сиднейский гей-карнавал на Масленицу.

10

В 1993 г. американка Лорена Боббит оскопила спящего мужа в отместку за жестокое обращение.

11

Жермейн Грир (р. 1939) — австралийская феминистка и писательница, ратующая за сексуальную свободу для женщин. Ее книга «Женщина-евнух» оказала большое влияние на феминистское движение.

12

Трагическая история любви Доры Кэррингтон и гомосексуалиста Литтона Стрейчи легла в основу фильма К. Хэмптона «Кэррингтон» (1995).

13

Черт (фр.).

14

Член панк-группы «Секс пистолз».

15

Американские фигуристки-соперницы. Тоня Хардинг была замешана в разбойном нападении на Нэнси Кэрриган, в результате которого та получила травму ноги.

16

Боб Гелдоф (р. 1954), ирландский рок-музыкант, солист панк-группы «The Boomtown Rats».

17

Американский актер и музыкант (р. 1943).

18

Ирландская певица, в творчестве которой кельтский фольклор соединяется с электронной музыкой.

19

Андре Превен (р. 1929) — американский дирижер, пианист, композитор.

20

Американский киноактер (1899–1986), лауреат премии «Оскар» (1943).

21

Джоан Арматрейдинг (р. 1950) — британская темнокожая певица, гитаристка и композитор, внесла значительный вклад в прогрессивный рок.

22

Какой сюрприз (фр.).

23

Легендарный британский актер (1940–1999), знаменитый не только своими ролями, но и беспробудным пьянством. Скончался во время съемок фильма «Гладиатор» в прибрежном кабаке Мальты — пил на спор против целой команды моряков с британского военного крейсера.

24

Шотландский писатель-натуралист (1916–1995), автор знаменитых «Воспоминаний сельского ветеринара» (рус. перевод И. Гуровой).

25

Премьер-министр Пакистана (р. 1953), занимала пост в 1988–1990 и 1993–1996 гг., первый в истории премьер-министр, родивший ребенка (1990).

26

Австралийская пастушья собака.

Content

Джессика Адамс
E-MAIL: белая@одинокая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Примечания