Иван Алексеев

Западня для леших

Что было, то и будет,

что происходило, то и будет происходить,

и ничто не ново под солнцем.

И есть ли хоть что-нибудь, о чем скажут: смотрите, это новое?

Это все уже было в прежние времена, задолго до нас.

Экклезиаст

После короткого дождя ярко светило солнце. В его лучах искрились капли на сочной зелени листьев. Лесная дорога уже не пылила и мягко пружинила под копытами коней. Стояло благодатное лето от сотворения мира 707…-е, как считали на Руси, или 156…-е от рождества Христова по заморскому летоисчислению, откуда недавно вернулся Михась и где пришлось побывать почти всем лешим.

Отряд шел боевым порядком «двойной клин», или, как говорили бойцы, «лодочкой». Уже не первое поколение леших отбивалось «двойным клином» от лесных засад. Со стороны для неопытного глаза такой строй выглядел как беспорядочная толпа растянувших походный порядок всадников, хотя и для опытного глаза он был бы непонятен, поскольку, кроме леших, этим эффективным приемом обороны не владел никто.

В походном строю Михась был головным. Вот уже месяц он носил на рукавах и берете темно-синие косые нашивки головного – первый шаг лешего на пути к званию десятника, а может, и сотника (про воеводу Михась по молодости, в общем-то, и не думал). Плавная рысь коня, солнышко, теплый ветерок и яркие краски леса – что еще надо, чтобы молодой, сильный и здоровый человек улыбался от ощущения полноты жизни? Михась улыбался и одновременно привычно обшаривал взглядом заросли: уж очень удобное место для засады. Собственное продвижение по службе Михася особенно не волновало, хотя два его однокашника и закадычных, с детства, дружка – Разик и Желток уже были десятниками. Михась по этому поводу не переживал. Он знал себе цену и не сомневался, что скоро тоже выйдет в десятники. Если бы адмирал Дрейк не задержал дольше положенного срока полюбившегося ему лихого лейтенанта морской пехоты, Михась не отстал бы от друзей и был бы, как они, произведен в десятники.

В общем, в отличие от Разика, который с детства твердо был уверен, что сделает блестящую карьеру военачальника высокого ранга, и даже Желтка, который хотя и подшучивал над честолюбием Разика, но сам с удовольствием принял должность десятника, Михась не стремился заработать чины и звания. И сейчас в глубине души он лелеял совсем другую мечту. Михась со страхом и надеждой ждал, какой ответ приготовят ему монахи-летописцы из монастыря, расположенного в их тайном воинском Лесном Стане, в который он пришел сразу по прибытии из Англии и задал тот самый вопрос о своей… Вот оно!

Он скорее почувствовал, чем увидел, как в лесу, по обеим сторонам дороги, что-то изменилось, и прежде, чем раздвинулись ветки кустов и на дорогу выскочили с гиканьем и свистом вооруженные люди, резко осадил коня, отработанным движением выхватил из седельных кобур пистоли. Сухо щелкнули курки, кремни высекли искру. За те два мгновенья, пока сгорает порох на полке, прежде чем воспламенить основной заряд и вытолкнуть пулю, Михась, привычно совмещая стволы с целью, успел разглядеть нападавших. Зверские рожи, всклокоченные бороды, перекошенные в диком крике рты, разнокалиберное вооружение и разнообразное одеяние. Так и есть, земляки-разбойнички. Не зря на постоялом дворе, куда Разик завернул отряд, чтобы оценить обстановку, вокруг них, «глупых иноземцев, не кумекающих по-русски», вертелся мужичонка, слишком уж убогонький, с жалким голоском и остренькими глазками, которые жадно зыркали по незнакомой амуниции, седельным сумкам, чудной, но явно добротной зелено-серой одежде.

Пистоли грохнули, клубы дыма на миг заслонили обзор. Сквозь рассеивающийся дым Михась увидел две фигуры, опускающиеся на землю на нелепо подломившихся ногах. «Попал», – уверенно отметил он. Справа и слева уже гремели сдвоенные выстрелы флангов «клина». Сзади ритм был немного другой: выстрел – разворот – выстрел. Как и положено, бойцы по обеим сторонам, отстрелявшись, в следующее мгновенье поравнялись с головным, и теперь уже сплошной линией, не обращая внимания на разбойничков, еще по инерции выскакивающих из леса на дорогу, подняв коней в галоп, рванули на тех, кто перекрывал путь впереди. Тот же маневр четко проделал и второй клин, развернутый назад. Коротко лязгнули выхваченные из ножен сабли. Мгновенно прорубившись сквозь нападавших, две линии всадников резко развернулись. Разбойнички, замыслившие окружить проезжих, теперь толпились растерянно на дороге, зажатые между двумя половинками клина. Внезапность в бою – две трети успеха.

Уже изрядно пострелянные и порубленные разбойнички были явно не знакомы с тактикой «двойного клина». Впрочем, и слово «тактика» наверняка было им неведомо, ибо в большинстве своем земляки-россияне не обременены знанием иноземных наречий. Что ж, военная тайна должна таковой и остаться. Суровые законы Лесного Стана, введенные святым князем Александром Невским, выполняются свято. Смертельный клин неумолимо смыкался под беспощадный свист клинков. Опомнившись, немногие оставшиеся в живых разбойники метнулись в лес. Одним плавным движеньем соскакивая с коней, вдогонку им, мягко скользя в высокой траве, уже летели бойцы. «Уйти в лесу от леших – это навряд ли», – жестко усмехнулся Михась. Он спешился, мельком взглянул на заканчивающуюся погоню с предрешенным исходом и повернулся лицом к дороге, преграждая путь тем, кто, возможно, чудом выскочит из клина.

Плотное кольцо всадников почти сомкнулось в своем смертельном движении, когда из свалки, проскользнув под ногами коней, вырвался здоровенный оскаленный детина с зажатым в могучей ручище обыкновенным мужицким топором. Дико озираясь, он ринулся в лес, в сторону Михася. «Головной! Возьми живым!» – послышалась с дороги команда Разика (он крикнул почему-то по-английски). Это была первая команда за все время боя, в котором лешие действовали молча и слаженно, как пальцы на руке. «Хочет знать: случайный это налет обычных разбойников или нас так встречают», – мысленно одобрил десятника Михась и тоже на английском ответил: «Йес, сэр!»

Он воткнул клинок в землю, привычно принял стойку для боя без оружия, слегка смещаясь наперерез детине. Противник был, несомненно, силен и мчался с отчаянной решимостью. «Это все ерунда!» – усмехнулся Михась. Бегущий заряжен на одно движение, его положить умеющему человеку – пара пустяков. С разбегу и упадет больнее. Нет, не дурак, остановился. Топор держит цепко: порхает в руке, как птаха, крест-накрест, вверх-вниз. Ну что ж, это даже интересно! Михась обманным движением качнулся вправо и сразу же ушел на разворот, плечи – вниз, нога – вверх. Уже выкручивая тело на удар, он почувствовал ветерок от топора, прошелестевшего через то место, где мгновение назад была его голова. «Молодец разбойничек! Чуть было не убил лешака!» Но чуть-чуть не считается. Каблук сапога уже летел детине в висок, но в последний миг Михась подавил отработанный годами инстинкт и чуть сильнее вытянул ногу, отгибая стопу. Пяткой по затылку – тоже хорошо, но не смертельно. Детина упал на землю, даже не успев удивиться: только что рубил супостата, а вместо него – пустота и удар по голове.

Прав был святой князь: собирать, приумножать и лелеять боевые искусства всех народов! Когда в великой тайне, в глухих поморских лесах создавался закрытый город – воинский Лесной Стан, зачаток будущей борьбы русичей с ордынцами, он не только отгородился от внешнего мира засеками и заставами на глухих лесных дорогах, не только вобрал в себя все, что было лучшего в окрестных русских землях, уже захваченных или осажденных: крепких отроков (будущих воинов-леших), искусных оружейников и землепашцев, богословов, ведавших науки, но и отправил посланцев-разведчиков в долгий путь с неведомым концом. На запад и на восток ушли из Лагеря скромные, невысокие монахи в ветхих рясах, с потупленным взором. Они брели к «святым местам» через земли ханов («ханы» – так коротко и зло звали лешие главных своих врагов – ордынцев) на запад и на восток. Их пропускали, в общем-то, свободно: еще Чингисхан повелел своему воинству не обижать без надобности священников покоренных народов. Дошли не все. Кому повезло, тех приняли в монастырях, буддийских или католических, где собирались тогда воедино культура, знания, ремесла и политика, как посланцев русского князя, копящего силы для борьбы с бичом всех народов – ордой. Не из любви к русичам, но из страха и ненависти перед ордынцами, передавались «паломникам» секреты боевого искусства, тайны оружейных мастеров… Вернулись единицы. Но выполнен был завет святого князя: собралось в дружине Лесного Стана боевое искусство Запада и Востока и шлифовалось лешими в боях и походах, передавалось из поколенья в поколенье.

Когда искусный удар свалил разбойника на землю, Михась снял с потерявшего сознание детины сыромятный кожаный пояс, закинул его правую руку за спину, сноровисто и надежно привязал к согнутой левой ноге. «Отдыхай, соколик!» Скоротечный бой уже затих. Лешие выстроились на дороге, оставив позади себя лишь неподвижные тела незадачливых налетчиков. В отряде потерь вроде не наблюдалось. «Больше полусотни положили», – прикинул Михась, усмехнувшись гордо и зло: лежавшие сейчас в кустах, в траве и на дороге хотели его убить и ограбить, бросить вот так же посреди веселого летнего леса. Он сделал то, к чему готовился с детства, не давая ни дня отдыха своему телу: победил, вот уже в который раз. Даст Бог, не в последний! Ведь он обещал Джоане, что вернется к ней во что бы то ни стало и сообщит, глядя в глаза, либо радостную, либо горестную весть. А Михась привык твердо держать свое слово. И горе тем, кто встанет на его пути.

От строя к Михасю шел спешившийся Разик, десятник его первого десятка, бывший сейчас начальником над всем отрядом. Рядом с ним шагал Желток – десятник второго десятка, составлявшего отряд. Допрос – дело важное и непростое. Уже по тому, что Разик командовал по-английски и выбрал в пленные самого сильного и злого врага, Михась примерно представил, как будут допрашивать повязанного им детину. Он чуть приподнял пленного, привалил к дереву. Тот, уже очнувшись, заворочался, попытался дернуться, но не смог. Яростным, ненавидящим взглядом уставился на Михася и подходивших десятников.

– Сэр, ваш приказ выполнен, злодей связан! – по-английски доложил Михась, вытянувшись и прикладывая раскрытую ладонь к берету. Этот жест, которым адмирал Дрейк приветствовал на борту своего корабля королеву Елизавету (как бы закрывая ладонью глаза, ослепленные ее красотой), в последнее время стал очень модным в Европе среди военных, и Михась – лейтенант флагманской морской пехоты адмирала Дрейка – тоже привык к нему.

– Хорошо, Майкл, – ответил Разик. – Мне представляется, что это главарь разбойников. Пощекочи его саблей и послушаем, как он отреагирует.

Черненый дамасский клинок выпорхнул из ножен и, описав замысловатую петлю, свистнул перед самым лицом детины, косо рассек ему кафтан на груди. Из неглубокого длинного пореза сразу засочилась кровь.

– Сволочь иноземная! Нехристи проклятые! Немецкую вашу мать-перемать! – У детины изо рта хлестала пена, он бился всем телом, пытался порвать ремень, встать, вцепиться в противников зубами. Перед смертью он не молил о пощаде, не ползал на коленях перед победителями, а в приступе бессильной ярости кричал все, что о них думает. Именно поэтому в плен был взят сильный, лихой противник. Лешим важно было знать, что именно знают о них нападавшие.

– Что ты, соколик? – вдруг на чистом русском языке ласково ответил Разик (детина обалдело заткнулся на полуслове). – Какие же мы нехристи! Мы агнцы Божие, по земле прохожие! – И тут же резко, зло, не давая опомниться, схватил его за воротник, бешено уставился в глаза. – Кто тебя на нас послал, гад? Сколько за смерть друзей моих обещано?! Отвечать!! Быстро!!!

Детина лишь тряс головой и хлопал глазами.

– Ей-богу, не знал, что наши… То есть… это ж… – растерянно выдавил он. Разик отпустил его, тот плюхнулся на траву.

– Ну, так кто послал, что сулил? Отвечай, если люто мучиться не хочешь! – на всякий случай еще раз грозно спросил Разик.

Хотя и так уже было все ясно: детина не знал, кто такие лешие, принимал их за каких-нибудь немцев-купцов.

– Кто ж меня пошлет, – с угрюмой обреченностью сказал он. – Я сам атаман.

И, отвернувшись, с тоской посмотрел в сторону дороги, где лежали его мертвые товарищи.

– Михась! – Разик сделал короткий красноречивый жест и направился с Желтком к дороге. Михась шагнул к пленному. Детина перевел глаза на леших, все понял и криво усмехнулся.

– Слышь, земляк, – неожиданно твердым, заинтересованным голосом попросил он Михася. – Расскажи-ка мне перед смертью, как вы нас так ловко окружили-то? Разболтал, что ли, кто о засаде? И не могу взять в толк: как ты меня повалил? До смерти интересно! – снова горько усмехнулся он.

Михась застыл. Разик с Желтком тоже резко остановились, повернулись, подошли.

– Какой же ты, к черту, атаман, если так и не понял, как твою ватагу разметали? – задумчиво сказал Разик.

– Ну, не успел, не понял! Жалко тебе, что ли?! Интересно ж, как и из-за чего под смерть попал! – зло ответил атаман.

Лешие переглянулись.

– Развяжи! – скомандовал Разик.

Михась с неожиданным для самого себя радостным облегчением поддел кончиком сабли ремень, резким движением рассек. Детина в который раз удивленно уставился на леших, приподнялся на локтях, подобрал ноги.

– Эй, вы чего?! – спросил он неожиданно осипшим голосом.

– Да не хотим, чтобы ты дураком помер! – ответил Разик. – Катись отсюда! – Потом добавил уже резко и сурово: – Запомни вот это и другим душегубам расскажи, чтобы за версту обходили! – он указал на свой правый рукав, где в нашитом на плече черном бархатном круге скалила пасть желтая лесная рысь.

Детина перевел глаза на Михася, на Желтка, увидел на рукавах такие же нашивки, медленно поднялся, но тут же опустился на траву, отвернулся, прижался лбом к стволу молодой березки. Когда он поднял голову, лешие уже шли к своим.

Не дойдя до строя, Разик остановился, повернулся к Михасю и Желтку:

– Братцы-лешие, я, конечно, начальник и все решаю сам, но давайте, как на ученье: десятник ранен, ваши действия?

Улыбчивое, веснушчатое лицо Желтка стало серьезным.

– Он ничего не понял про «клин», значит, не опасен. Ну, а рассказ атамана о том, что в один миг положили его ватагу, – тут он, конечно, еще и приврет изрядно, – нам полезен. Думаю, что случайных налетов в окрестных лесах на нас больше не будет!

Михась молча кивнул: он думал так же, как Желток.

– Понятно, – усмехнулся Разик. – Коль одной кашей вместе вскормлены, то и мыслим, стало быть, одинаково. Ладно, проехали, однокашники. – И привычно скомандовал: – Отря-я-я-д! По коням!

Они дружили с самого детства, сколько себя помнили. Вместе были зачислены в малышовый отряд, вместе осваивали азы воинской подготовки и отвлеченных наук. Все трое выделялись тем, что жадно впитывали знания, упражнялись с заката до рассвета не за страх, а за совесть. С ранних лет всем окружающим было ясно, что юные дружинники станут выдающимися бойцами, о которых будут слагать легенды в тайном воинском Лесном Стане. Впрочем, устные рассказы о трех друзьях уже ходили по Стану, ибо их энергия била через край, им мало было учебы и упражнений, и они, весьма склонные к веселым проделкам и шуткам, зачастую вытворяли нечто, вызывающее формальное осуждение старших (не положено!), но затем сами строгие начальники, давясь от смеха, пересказывали родным и близким истории о проделках Михася, Разика и Желтка. В общем, были они, как напишет позднее советский классик, «огонь-ребята, и все отличники». Троица настолько тесно слилась в представлении окружающих, что их часто путали, обращаясь к Михасю «Разик» или к Разику «Желток», хотя друзья были внешне совсем непохожи друг на друга. Михась был среднего роста, крепкого, но не могучего телосложения, волосы русые, глаза – голубые. Разик был также среднего роста, но более худощавый, имел темные волосы и карие глаза. Желток был выше всех, рыжий и веснушчатый. Да и по характеру друзья различались весьма существенно. Михась был прямолинейный, с завышенной требовательностью к себе и к людям. Один из его основополагающих жизненных принципов полностью соответствовал незыблемой воинской мудрости: «Не знаешь, как поступать, – поступай по уставу». В этой прямолинейности была его сила и привлекательность: Михась был очень открытым и очень предсказуемым. Для Разика, не менее талантливого и усердного в учебе, устав был не догмой, а руководством к действию. Для него взаимоотношения между людьми были более многогранными и многоплановыми. Разик был, что называется, политик. Если Михася можно было сравнить с мечом, прямым, тяжелым и надежным, то Разика – со шпагой, гибкое лезвие которой таит не меньше, а иногда и больше опасности для врага. Желток, от природы ироничный и даже ехидный, был, что называется, себе на уме. Он не столько заботился о карьере, сколько об удобстве собственного бытия во всем и всегда. Желток любил комфорт, и даже в походе, ночуя в лесу, в холод или дождь, он устраивал себя и друзей, а теперь – и бойцов своего десятка, так уютно и изобретательно, что окружающие только диву давались.

Конечно, в данный момент друзьям было не до шуток и прибауток. Более того, во время похода они почти не общались между собой. Разик командовал всем отрядом, высчитывал расстояние и темп переходов, определял места привалов, следил за рационом питания. Желток со своим десятком составлял арьергард и прикрывал тыл, ну а Михась шел в авангарде походной колонны и первым должен был встречать и предотвращать любую опасность, возникшую на пути отряда. Они физически не могли даже на короткое время собраться вместе и поговорить по душам, как они привыкли, пошутить над происходящим и над самими собой, чтобы дать разрядку постоянному напряжению и хоть на несколько минут снять тяжелый груз ответственности за порученное задание и за жизни находящихся под их командой бойцов. Привыкшие всегда быть вместе, они остро ощущали необходимость этих нескольких минут общения, тем более что у них был предмет для неспешного и задушевного обсуждения, не имеющий никакого отношения к службе. Конечно, во время выполнения боевой задачи их мысли были заняты вещами конкретными и насущными, но в глубине души у каждого теплилось то чувство, которое не выразить никакими словами, но кратко можно обозначить одним-единственным словом: любовь. Но время для дружеской задушевной беседы еще не настало, и никому не известно было, настанет ли оно вообще.

Густой бор скоро закончился. Дорога петляла по невысоким холмикам, покрытым яркой зеленой травой, по березовым рощицам, радостно белевшим под лучами летнего солнца. Отряд приближался к цели своего похода – стольному городу Государства Российского, матушке-Москве. По составленному заранее дорожному распорядку последнюю остановку сделали верст за сорок до стольного града, в примостившемся на окраине невеликой деревушки обширном постоялом дворе. Лешие могли бы прекрасно отдохнуть и где-нибудь на полянке – там и не в пример чище, и просторней, но Разик получил четкое задание: оценивать обстановку в городах и весях по пути следования.

Они сидели в большом сарае с дырявой соломенной крышей и земляным полом, за длинным столом из неструганых досок, впрочем, уже изрядно отполированных локтями, а возможно – и мордами посетителей. Малый в грязной серой дерюжной рубахе навыпуск и таких же портках принес им три жбана с каким-то мутным пойлом и дюжину берестяных кружек. За соседними столами шумели несколько ватаг то ли купцов, то ли небедных крестьян, промышлявших извозом. Со двора доносилось конское ржание, веселые или раздраженные голоса, скрип телег, звон упряжи, глухие шлепки кулей с поклажей.

Внезапно на дворе все затихло, словно вымерло. В наступившей тишине раздался приближающийся топот копыт. Зазвенела амуниция на спешивающихся всадниках. Скрипучая дощатая дверь резко распахнулась, и в сарай, уверенно стуча крепкими каблуками, гурьбой ввалились молодцы в черных кафтанах и колпаках, похожих цветом и покроем на монашеские, но сшитых из дорогущего бархата, с серебряными позументами. Именно ввалились гурьбой, а не вошли боевым порядком, – мгновенно оценил Михась. Вошли и встали, по-хозяйски подбоченясь.

«Если бы засада – завалили бы вас, соколиков, и пикнуть не успели», – усмехнулся про себя Михась. Бойцы, когда в дозоре (а эти, по всему видно, – на службе), так не входят. С юных лет наработан инстинкт: вошел – и в сторону, жди нападения, задние страхуют передних, разлетаются по углам, «держат» все помещение. «Фуфло!» – мысленно сплюнул леший. И он, и его товарищи, с виду расслабленные и спокойные, внутри подобны натянутой тетиве. Чуть что – один уйдет мягким перекатом в сторону, обнажая ствол или клинок, другой взовьется над полом в отточенном смертельном прыжке. «Кто же это такие гордые?» – подумал Михась и тут же догадался, вспомнил предпоходные наставления и новое, непривычное слово «опричники!».

Вошедший первым русоволосый красавчик надменно обводил взглядом сарай, опираясь рукой с зажатой в ней шелковой плеточкой на отставленное далеко вбок бедро. «Как распутница из портового кабака в славном городе Портсмуте», – почему-то подумал Михась. Сурово насупив красивые брови, удивительно темные для белокурых волос (крашеные, что ли?), красавчик уставился наконец на леших, скромно потупивших взоры в кружки с подозрительной бурдой, которую они, естественно, пить не собирались.

– Кто такие?! – Голос у красавчика был грозный, привыкший повелевать, и одновременно почему-то слегка капризный.

Разик поднялся. Изображать немцев-иноземцев, не понимающих по-русски и потому как бы немых, не было смысла.

– По приказу боярина Ропши в государеву службу, – десятник отвечал почтительно, но с достоинством.

– А!.. Помню, помню! Этот боярин нам не вредный. – Красавчик и его друганы весело заржали. – А что ж лица-то бритые и одежда басурманская? – после небольшой заминки все-таки спросил он.

– Так ведь мы – природной вотчины боярина Ропши людишки, то бишь северские купцы-поморы, мореходы. Со Свейскими землями торгуем, вот и приходится, – пожав плечами, ответил Разик. И, чтобы не вдаваться в дальнейшие подробности, добавил, как бы жалуясь и одновременно докладывая: – На нас тут по дороге разбойники напали, верст пять отсель.

– А, так это вас… То есть это вы их. – Красавчик насупил темные брови. – Знаю, уже доложили. А как же это вы? Там ведь четыре дюжины положили!

Разик небрежно махнул рукой:

– Так ведь мужики, лапотники. Небось, с голодухи в первый раз за топорики взялись. Коли были б такие молодцы, как вы, – ну, тут какой разговор!

«Молодец Разик, – мысленно одобрил друга Михась. – Оценивает белобрысого!»

Грубая лесть – хорошая проверка собеседника. Умный человек или прервет резко, или взглянет понимающе, усмехнется. Дурак расцветет.

Опричник расцвел.

– Ну, ладно, поморы-молодцы, – милостиво промолвил (не сказал, а именно промолвил) он. – Коли вы в столицу, да еще к боярину Ропше, – опричники опять заржали, – так и быть, проводим вас, чтобы уже настоящие соколики не обидели невзначай!

– Исполать тебе, добрый молодец! – восторженно пропел Разик. Лешие все, как по команде, уткнулись в кружки, чтобы опричники не видели их лиц. – Седлайте, ребятушки, в Москве догуляем!

И снова плавная рысь коней, глухой перебор копыт по непыльной после дождя дороге. Только на сей раз лешие шли не клином, а отдельными парами, подстраховывая друг друга, поскольку среди них без всякого порядка двигались «охраняющие» опричники. Смех опричников в кабаке над боярином Ропшей, вотчиной которого считались поморские леса, где располагался Лесной Стан (о котором никто из посторонних не подозревал) и чьими слугами представлялись лешие, был, в общем-то, понятен. Ропша, сам старый лешак, изображал из себя слегка тронутого умом небогатого боярина, не влезающего ни в какие государственные или придворные дела. Его «дворовые люди» и «жильцы», то есть дружинники-лешие, когда участвовали в общих походах, держались особняком. Они всегда вставали на краю войскового стана, окружая себя кольцом палаток и часовых. В своей неприметной зелено-серой одежде они не бросались в глаза, а при общении с другими ратниками не стремились поддержать знакомство или разговор. Если им задавали вопросы, лешие обычно улыбались, хлопали глазами и ответствовали невнятно, в исконно русской манере: каво? чаво? ась? тем самым укрепляя общее мнение о чудаковатости и безобидности боярина Ропши и присных его.

Собственно, в стане как таковом или в походных колоннах лешие пребывали достаточно мало: они вели постоянную разведку, делали вылазки, захватывали пленных. Однако эта их деятельность в последнее время приносила мало пользы. Хорошая разведка нужна хорошему воеводе, а таковых почти что не было. Вот уже около ста лет Русь вела достаточно странные войны, в которых, за редким исключением, практически отсутствовали боевые действия. Ордынцы с юга и востока или ливонцы с запада неожиданно налетали на русские земли, грабили, убивали, захватывали в полон и уходили восвояси, не дожидаясь, пока соберется с бору по сосенке боярское ополчение. Ополчение в свою очередь вступало во вражеские земли, поджигало, грабило, захватывало в полон и возвращалось, не встретив сопротивления и не понеся потерь. Иногда, к изумлению полководцев, два войска все-таки встречались и долго стояли лицом к лицу, не решаясь на боевое столкновение (а зачем?!). Случалось, что, простояв день друг против друга, ночью оба войска, не сговариваясь, доблестно улепетывали в разные стороны.

В ту пору на Руси образовался на некоторое время заколдованный круг под названием «покорение Казани». Войско под руководством незабвенного воеводы князя Бельского подступало под стены вышеупомянутого града. Казанцы затворялись, для виду стреляли из луков, огнестрельного снаряда, лили кипящую смолу и кричали обидные слова. Россияне отвечали аналогично, за исключением смолы, которая, как известно, не течет снизу вверх. Накричавшись и настрелявшись, выждав для приличия некоторое время, казанцы ночью засылали послов. Князь Бельский, угнетаемый неблагоприятными обстоятельствами (дождь, снег, ветер, град, хлад, глад и т. д.), уводил войско в Москву, где садился в острог, обвиняемый недоброжелателями в получении взяток от противника. Через некоторое время его выпускали (сразу делиться надо!), и вскоре все повторялось по новой.

Понятно, что лешие не приучены были играть в такие игры. Руководители Лесного Стана пребывали в растерянности, которую, впрочем, тщательно и успешно скрывали. Впервые за всю трехсотлетнюю историю тайная лесная дружина леших не имела ясной цели. С началом царствования Иоанна Васильевича лешие воспрянули было духом. Во время налета Саип-Гирея (1538), когда русское войско впервые за многие годы слаженно и быстро выступило на перехват, бойцы тайной дружины Лесного Стана вели глубокую разведку, находясь в непрерывном соприкосновении с противником, обеспечивая своевременный маневр основных сил. Когда струсивший хан повернул орды с московской дороги с целью пограбить маленькие городки, начиная с Пронска, лешие сумели прорваться в город и вместе с тамошним лихим воеводой неделю отводили душу, громя с невысоких стен огромное войско и огнестрельным снарядом, и в рукопашных схватках. Потрепанные ордынцы бежали с позором. Потом было взятие Казани, сомнительное с точки зрения военного искусства, но победоносное для Руси и славное для многих ратников и воевод. Потом были удары по Ливонскому ордену, а потом – лучше не вспоминать…

Даже далекие от политики рядовые бойцы и десятники, занятые постоянными упражнениями, походами и заморщиной, чувствовали, что на Руси происходит что-то темное и страшное. В диком слепом безрассудстве истреблялись лучшие роды. Ордынцы и ливонцы вместе взятые не нанесли такого урона России за сто лет, как собственный батюшка-царь за два-три года. И вот сейчас головной отряд леших в боевом порядке двигался не к границам, а к сердцу страны. Хотя ни командовавший отрядом Разик, ни другие бойцы не знали, с какой целью им приказано идти ускоренным маршем к боярину Ропше «для государевой службы», задача на поход была поставлена суровая: вести тщательную разведку в полной боевой готовности. В случае враждебных действий – пробиваться к цели кратчайшим путем, по проезжим дорогам, уничтожая нападавших, кем бы они ни были. При подавляющем превосходстве неприятеля – раствориться в лесах и вернуться назад, где на расстоянии дневного перехода двигались основные силы: три сотни леших.

Пока головной отряд продолжал идти к цели, причем без потерь. Недавнее нападение было случайным. Сопровождавшие их сейчас самоуверенные лопухи мало походили на коварного противника, ведущего отряд в засаду. Но на всякий случай, в начале движения, Разик подал условный сигнал: «Всем внимание!»

Михась двигался во втором ряду справа и страховал Разика, рысившего впереди, бок о бок с красавчиком. Красавчик, изящно выгибаясь в седле, снисходительно беседовал с десятником.

– Часто ли бываете в Европах, поморы-молодцы?

– Дык, это, оно чего ж! – глубокомысленно ответствовал Разик.

– Они там у себя гордятся просвещенностью нравов, а про нас сочиняют всяческие небылицы. Мол, на Руси мрак, ужас, опричнина. Дескать, государь всемилостивейший верноподданных своих казнит неправдою! Так ведь кругом разбой, воровство, и только мы, убогие и сирые, холопы верные царя-батюшки, денно и нощно печемся о порядке государственном! – Красавчик помнил слова Басманова-старшего и в силу своего разумения начинал, как ему казалось, делать дело государственной важности, ради которого и решено было призвать отряд часто ходивших за море людей боярина Ропши в Москву.

Любимцы царя, отец и сын Басмановы, вопреки утверждениям их завистников и недоброжелателей, были отнюдь не дураки в государственных делах. К тому же они имели полный набор качеств, необходимых для успеха на политическом поприще: хитрость, подлость, коварство и бессовестность. По-собачьи преданные государю и благодетелю Ивану Васильевичу, Басмановы деятельно заботились не только о его увеселении в диких оргиях, о которых и в столице и отдаленных городах боялись говорить даже шепотом – настолько жутко и стыдно было в это поверить, но и об успешности дел административных, экономических и особенно – внешнеполитических. После смерти царицы Анастасии рухнула последняя преграда, сдерживавшая необузданный и страшный нрав самодержца всея Руси. Припадки дикой ярости и нечеловеческой жестокости сменялись у него приступами раскаяния и животного страха перед грядущим возмездием, Божьим и человеческим. В эти моменты он всерьез готовился бежать из России в заморские страны, просить приюта и покровительства у тамошних государей – частая практика в неверном ремесле монарха и в те времена, и в более ранние, и в позднейшие. Он втайне надеялся, что в Европе еще не знают о темных ужасах, творящихся на Руси.

Особую странную тягу испытывал Иван Васильевич к Елизавете Английской. Он, в общем-то, презирал женщин, на короткий период страстно вожделея их, затем ненавидя и уничтожая своих злополучных избранниц. Временами его затуманенный чудовищными страстями взор обращался на мужчин (так попал в любимцы Басманов-младший заодно со своим достойнейшим родителем). Елизавета была, пожалуй, единственной женщиной, которую он считал себе ровней. Царь даже всерьез подумывал жениться на ней, объединив державы, сметя разделяющие Англию и Россию государства или создав союз христианских стран по примеру недавней Римской империи, направленный против магометан. Именно Елизавете царь направлял слезные письма о своей тяжкой участи на российском престоле, у нее хотел укрыться от внутренних врагов, якобы замышлявших погубить его самого и весь род Рюриковичей. Но даже в отношениях с Елизаветой проявлялось это удивлявшее и современников, и потомков сочетание в одном человеке невменяемого психопата и нормального расчетливого властителя. Униженно вымаливая в письмах ее дружбу и участие, царь вместе с тем твердо отказывался дать английским купцам монопольное право на торговлю с Россией, чего настойчиво добивалась Елизавета. Одно дело – истреблять тысячами бессловесных подданных, каковых на Руси неисчислимо, и совсем другое – потерять конкретный доход в личную казну. Тут у всех, казалось бы, сумасшедших тиранов враз появлялся здравый смысл, и они никогда не проносили ложку мимо рта.

Понятно, что собственная репутация в глазах европейских монархов и в первую очередь – Елизаветы весьма заботила Грозного. Русским послам под страхом смерти, жестокой и незамедлительной, было запрещено даже упоминать об опричнине. На прямые вопросы они должны были отвечать, что никаких опричников нет, а есть царевы слуги усердные, которые воюют не щадя живота не с земством (то есть всем остальным русским народом), а с ворами и разбойниками, защищая от них царя и верноподданных его. К сожалению, в искренность послов верят лишь в одном случае: если они просят денежной или военной помощи. Все остальные заявления либо игнорируются, либо понимаются с точностью до наоборот.

Вот и созрела у верных Басмановых плодотворная мысль: внедрить в сознание недоверчивых европейцев приятную для царского самолюбия идею о верных слугах и подлых разбойниках, внедрить не по официальным каналам, а через простых русских людей, бывающих по своим частным делам за границей. Беда только, что людишек таких на Руси практически-то и не было. Разве что в диких поморских вотчинах боярина Ропши копошились какие-то мореходы, бывающие с торговлишкой в заморских странах. Барышей эта торговлишка не приносила, так как заморские купцы дружно обижали потенциальных конкурентов и в цене, и в пошлинах. (Леших такое положение весьма устраивало: барыши их не интересовали, а большие доходы привлекли бы ненужное внимание. В сугубо секретном отделении Большого Совета, о существовании которого в Лесном Стане знали немногие, эта липовая торговля обозначалась рабочим термином «легенда прикрытия».) Итак, на семейном совете Басмановых было решено для внедрения в Европе правильных представлений о царе использовать на безрыбье горе-купцов Ропши.

Но не вызовешь же их в Москву просто для выдачи ценных указаний! Во-первых, потомственные придурки все перепутают. Во-вторых, их косноязычным, с грехом пополам заученным объяснениям никто и не поверит. Поэтому мудро решили призвать сих людишек в качестве боярского ополчения на год в столицу для борьбы с разбойниками, коих на Руси действительно было немерено, а затем отпустить восвояси. Пусть после этого рассказывают все как есть: что, дескать, для царя все усердные слуги равны, и все верноподданные дружно борются с внутренним супостатом – ворами и душегубами, мешающими процветанию Государства Российского.

Чудаковатый Ропша был в кои-то веки вызван во дворец, где ему и объявили царев указ. Конечно, лешие нашли бы возможность отвертеться, но почти одновременно с письмом от отца-боярина о царском указе, поступившем в Большой Совет, игумену лесного Всесвятского монастыря, расположенного в Лесном Стане, было передано из Москвы послание от митрополита Филиппа. Об этом послании, в отличие от царского указа, знали только члены Совета. Вскоре последовала команда на поход. В головном дозоре вышли в полном боевом снаряжении лучшие десятки Разика и Желтка, за ними через сутки двинулись главные силы.

Впрочем, даже Разик не знал состава и численности шедшего за ним войска леших. Разик невнятно отвечал красавчику, автоматически прикидывая возможные варианты действий на случай неприятностей. Вариантов было два: либо опричники, перемешавшиеся с его бойцами, внезапно нападут на них, либо они сделают это при встрече с отрядом усиления, находящимся в засаде. Второй вариант был более вероятным. Но здесь на стороне леших имелось существенное преимущество. В любом случае, начало боя будет состоять из индивидуальных схваток, а лешие всю жизнь специально готовились к действию в одиночку против численно превосходящего противника. И почти во всех сшибках этот самый противник бывал весьма поражен, причем в самом прямом смысле. Во-вторых, у опричников не было огнестрельного оружия, а если оно и окажется у предполагаемого отряда усиления, то это наверняка будут громоздкие пищали с фитилями, от которых мало проку в скоротечном ближнем бою. У леших же в седельных кобурах лежали новейшие – последнее слово ружейной техники! – пистоли с кремневыми замками, короткие и легкие, из которых они в два счета положат не один десяток супостатов. Перемешавшиеся с бойцами опричники скорее послужат помехой для предполагаемой засады, лешие используют их в качестве прикрытия при стрельбе, а затем легко прорубятся сквозь строй…

Михась, как и другие бойцы, тоже оценил ситуацию как тактически благоприятную и, позволив себе самую малость расслабиться, с любопытством всматривался в панораму приближающегося города. Михась повидал и европейские столицы, и индейские поселения, и вряд ли испытал бы волнение при виде очередного скопища зданий и сооружений. Но в Москве, блистающей сотнями больших и малых церковных куполов, в избах и теремах, разбросанных среди зелени садов, в строгой величавости Кремля было что-то настолько родное, русское, органически сочетающееся с окружающим пейзажем, что у него невольно защемило сердце и на душе стало радостно и легко.

– Ну вот и прибыли! Вам – туда, – красавчик указал нагайкой на синюю крышу дома Ропши, видневшуюся среди деревьев обширной усадьбы, окруженной невысоким частоколом.

– Спасибо, благодетель! – подобострастно ответил Разик, и отряды разъехались. Опричники, заняв всю ширину дороги, которая переходила в улицу, вмиг обезлюдевшую, направились к Кремлю. Лешие, сомкнув ряды, широкой рысью без особой опаски двинулись к конечному пункту своего похода: Разик уже разглядел над домом условный сигнал, означающий, что все в порядке.

Распахнулись неказистые, но крепкие ворота, отворенные двумя немощными на вид дедами, каждый из которых мог положить голыми руками пару лихих молодцов. Головной дозор, выпрямившись в седлах, вступил на небольшую, но важную территорию Лесного Стана, отделенную от своих сотнями верст. Легко соскочив с седла так, что при этом не звякнула многочисленная амуниция и оружие, Разик пружинисто взбежал на высокое крыльцо, где в вычурно-неудобной высокой бобровой шапке и длинной шубе, величаво, как и подобает владельцу земель и душ, стоял отец-боярин Ропша, на всякий случай не выходя из роли даже здесь, в своей усадьбе. Разик лихим новомодным жестом вскинул руку к берету, отрапортовал о прибытии. Боярин кивнул, пригласил за собою в терем, жестом руки приказав прибывшему отряду спешиваться и располагаться. Уже там, в палатах, старый лешак обнял Разика, назвав, как это было принято между старшими и младшими, сынком. Затем, усадив прибывшего на широкую дубовую скамью, покрытую потертым бархатом, коротко потребовал:

– Докладывай.

– Маршрут чистый. Одно случайное нападение. Без потерь, – доложил Разик.

– Хорошо. Сейчас я отправлю гонца к основному отряду. Отправлю явно, чтобы видели, коль следят. Твои пусть до ночи отдохнут, а ночью пойдут в караул и секреты. Если и будет нападение, то именно ночью, чтобы устроить в усадьбе ловушку для главных сил. На этот случай, как стемнеет, подготовь тайных гонцов. Мои люди покажут им скрытый выход из усадьбы.

– Есть! Разреши выполнять? – Разик поднялся.

– Погоди, сынок, успеешь. Пока бойцов устроят, расскажи, как там Лесной Стан, – с едва уловимой тоской в голосе попросил Ропша.

Разик сел и, как далекому родственнику, принялся рассказывать старому лешему о Лесном Стане, о друзьях-товарищах, детях и внуках…

Михась, проконтролировав, как бойцы расседлали коней и отвели их в обширные конюшни, рассчитанные на несколько сотен голов, и устроились сами в сарае-блокгаузе за теремом, присел на крылечко, все еще оставаясь, как и положено головному, в полной амуниции и вооружении, ожидая дальнейших приказаний командира отряда, беседовавшего в палатах с боярином. К нему не спеша подошел один из дедов, открывавших ворота, с достоинством опустился на нагретые солнцем, гладко струганные доски ступеней, оперся спиной о резной столбик перил.

– Здорово, батя! – почтительно, но с едва уловимой ноткой превосходства действующего бойца над ветераном поприветствовал его Михась.

– Здорово, боец! – в тон ему, чуть насмешливо ответил дедок. – Как служба?

– Как положено: по уставу и без происшествий!

– Сдается мне, что у вас в снаряжении некие новшества имеются? – заинтересованно произнес дедок после короткой паузы. Он явно имел право задавать подобные вопросы. Да оно и понятно: на такое место и в таком возрасте направлялись только очень опытные и заслуженные лешаки.

– Это, отец, пистоли – малые ручные пищали, из которых можно стрелять с одной руки, без подпорки и фитиля, – без обиняков ответил Михась.

– Это при седлах, – уточнил дед. – А в поясных сумках?

– Гранаты – ручные бомбы с особым запалом, – коротко ответил Михась.

– Значит, за Забором не оскудела расейская смекалка, – с удовлетворением произнес старый лешак.

Михась утвердительно кивнул.

«За Забором» – это выражение было понятно каждому лешему. Внутри закрытого от внешнего мира дремучими лесами, засеками и засадами Лесного Стана, в который лишь весной, во время разлива рек, могли проходить по запутаннейшему фарватеру небольшие суда с грузом, был особенный участок, обнесенный высоким двойным частоколом, куда имели доступ лишь несколько десятков избранных и сотня-другая умельцев-мастеров. Из-за Забора постоянно раздавался стук кузнечных молотов, время от времени поднимались клубы дыма, слышался скрип водяного колеса на протекавшей там речушке и другие звуки, источники которых было трудно определить. Там создавалось оружие леших. Туда, за Забор, местным умельцам поступали все новинки в вооружении и снаряжении, привозимые лешими из заморщины. Там протекала своя жизнь, интересная и таинственная, в которую довелось заглянуть и Михасю, чем он ужасно гордился и о чем никому не рассказывал по понятным причинам.

Кремневые ружья, а затем и пистоли появились в Европе буквально год назад и еще не получили широкого распространения из-за трудностей изготовления, частых осечек и просто инерции мышления военных, привыкших к старым добрым фитилям на пищалях. Находившиеся в заморщине лешие сразу оценили перспективы нового оружия, фактически всегда готового к бою, что является важнейшим преимуществом при неожиданном столкновении и при ночных действиях. Тлеющий фитиль ночью не позволял скрытно приблизиться к противнику, действовать приходилось только холодным оружием. В Лагерь, за Забор, стали поступать первые кремневые системы. В основном их было две: бойковые и колесцевые. Боек одним ударом высекал искры, воспламенявшие порох на полке. Колесико, работавшее от пружины, как в появившихся ранее часах, высекало искры трением. Оно было капризным и ненадежным, особенно при повторном заряжании.

Михась одним из первых научился стрелять из пистолей, причем одновременно с двух рук и в движении. Вероятно, поэтому он и уцелел в многочисленных абордажах на дальних морях, когда на скользкой, качающейся палубе морская пехота Дрейка схватывалась с пиратами или испанцами. Пистоли сильно выручали в бою с превосходящим по численности противником, служа хорошей страховкой в сабельном или ножевом поединке. Еще Михасю нравились ручные бомбы – чугунные шарики, начиненные порохом, со вставленным в них фитилем. Их было весьма приятно запустить в противника перед началом абордажа. Единственное неудобство – фитиль. Его нужно поджигать, причем заранее, потом тушить, если корабли почему-то еще не сошлись, потом опять срочно зажигать, при этом руки заняты бомбой, фитилем и кресалом, и т. д. Но сама бомба – это, конечно, вещь!

Когда Михася, как мастера стрельбы из пистолей, пригласили за Забор для встречи с оружейниками, строго-настрого предупредив о неразглашении, он попал к Губану. Губана уважало и высоко ценило все начальство Лесного Стана, прощавшее ему многие чудачества. Михась вспомнил заседание малого Военного Совета, куда его привел Губан, чтобы затем на испытательном поле наглядно показать, как метко можно стрелять из новых пистолей. Решался вопрос о том, заменять или не заменять фитиль кремневыми системами. Губан не умел говорить тихо. Он всегда орал, при этом лицо его краснело, светло-серые глаза округлялись, здоровенный кулак угрожающе покачивался перед носом собеседника.

– Я вам так скажу, – начал Губан почти спокойно свою речь перед Советом. – Ваш фитиль, – он поднял указательный палец, и все члены Совета невольно посмотрели на палец, думая, что это, возможно, изображение фитиля, но Губан рубанул рукой в воздухе и, покраснев от натуги, смачно выкрикнул: – Го-о-вно!

Тихо звякнули стаканы венецианского стекла на столе.

– Повторяю! – проорал Губан, тряся указательным пальцем, направленным в потолок (можно подумать, что его кто-то не расслышал!). – Го-о-овно!

Михасю стало не по себе. Его в Лесном Стане за глаза и порой в глаза называли «уставной дружинник», поскольку Михась свято и истово верил в незыблемость и высший смысл воинской дисциплины и необходимость беспрекословного подчинения командирам и начальникам. Сейчас он подумал, что настал последний час бедного Губана, а также и его, Михася, как невольного свидетеля оскорбления Совета. К его удивлению, никто не отреагировал на крик, а председательствующий спокойно попросил Губана изложить суть своих соображений. И изложение, и последующие испытания прошли благополучно, и система была принята на вооружение.

Губан и Михась друг другу как-то сразу понравились. Опыт Михася нужен был Губану для усовершенствования кремневого замка перед запуском его в массовое производство. Губан был доволен, что Михась толково отвечал на вопросы, ухватывая их суть с практической точки зрения. Михась же сразу почувствовал незаурядный ум и талант Губана, осознав без всякой зависти и внутреннего неудобства, что он по сравнению с Губаном не более чем малек – быстро бегающий, ловко дерущийся и метко стреляющий, однако не способный создать Вечное Знание, которое будет передаваться из поколения в поколение. Но настоящая дружба этих равно талантливых каждого в своей области людей началась после ручной бомбы с колесиком.

Они сидели в просторной избе Губана, где на больших гладко струганных столах во множестве валялись инструменты, детали, чертежи и каждая из четырех стен которой была выкрашена в свой цвет. Как объяснял Губан, разные цвета – для разных настроений. Он действительно часто переходил от безудержного оптимизма и громогласного самовосхваления к не менее громогласному самобичеванию и сетованиям на собственную бездарность. Они уже обсудили все, что запланировал Губан, и просто отдыхали после долгой и напряженной умственной работы.

– Значит, колесико – дрянь, бесперспективно… – вдруг тихо, как бы про себя, пробормотал Михась.

– Ну да, я ж тебе объяснял! – слегка удивленно ответил Губан, сразу же закипая, как вода, в которую опустили кузнечную заготовку из горна. – Дерьмо! Одноразовое! Пружина устает! – Три удара кулаком по столу веско дополнили словесные аргументы.

– Слушай, Губан, – раздумчиво произнес Михась. – А ведь есть вещица, которая работает ровно один раз… – И замолчал.

– Ну, что за вещица? – нарушил Губан затянувшуюся паузу.

– Ручная бомба. С фитилем в бою неудобно возиться… Но если у колесика пружина, как ты говорил, от долгого сжатия все равно слабеет и может не сработать… Да и спусковой механизм громоздкий… Нет, ерунда! Но было бы здорово! – сбиваясь, путано и неуверенно выпалил Михась.

Губан сидел молча, глаза его сузились.

– Бомба, говоришь… – пробормотал он, глядя уже не на Михася, а куда-то сквозь него, в пространство, и добавил быстро, приказным тоном: – Так, топай домой, мне надо подумать!

На следующее утро, вернее еще ночью, до первых петухов, к спящему Михасю ввалился малец из дежурного десятка и звонко доложил:

– Боец Михась! Тебе велено срочно явиться к мастеру Губану!

Михась мгновенно оделся и, бесшумным стремительным бегом пролетев через спящий Стан, предстал перед Губаном. Тот в нетерпении ходил по избе, сжимая в руке измятый лист бумаги.

– Слушай, Михась! – не поздоровавшись, торжественно провозгласил он, потрясая кулаком с бумагой. – Пружина – ерунда! Не надо пружины! – Губан прихлопнул бумагу, оказавшуюся чертежом, к столу, ткнул в нее указательным пальцем. – Бечевка! Смотанная на ось! – выкрикнул он. – И никаких спусковых механизмов! Вот, смотри: это ось, это кольцо, выдергиваешь его вместе с бечевкой, колесико раскручивается, дает искру! А вот, в трубке, фитиль-замедлитель. И все, бросай!!! – радостно вопил Губан, уставившись на Михася, упиваясь своей гениальностью и явно ожидая ответного восторга.

– Не понял, давай еще раз, – Михась уткнулся в чертеж.

– Да как не понял? Ну, смотри же! – Губана просто распирало от гордости и самодовольства. – Это мы с тобой придумали!!! Видишь, вот запальная трубка, а вот…

– Михась! – прервал его воспоминания голос Разика.

– Я! – Михась вскочил, кивнул дедку и подбежал к десятнику.

– К ночи заступай с бойцами в караул разводящим. Сейчас сориентируйся по месту, оцени подходы. Хотя тут тебе все подробно объяснят. – Разик указал на дедка. – Выполняй!

– Йес, сэр!

Сменив посты, Михась некоторое время стоял во дворе, наслаждаясь тишиной и теплом летней ночи. Ему вдруг на миг, как в детстве, показалось, что все в этом мире хорошо и впереди его ждет одно только светлое и радостное. Он вспомнил, как океанский бриз развевал светлые, чуть рыжеватые волосы Джоаны, когда она, опираясь на резные перила, огораживающие ют «Принцессы», смотрела вдаль, туда, где за линией горизонта на всех парусах неслась им на выручку английская эскадра. Он даже задохнулся от счастливого предчувствия. Затем нахмурился: «Что-то не вовремя расслабился, разводящий! Так и службу завалить недолго!» – почему-то вздохнул и вошел в караульную избу.

В караулке было тепло и уютно, неярко светились лампада под образами и одинокая свеча на столе, возле песочных часов (механические пружинные часы были еще редкостью, и во всем передовом отряде их имел только Разик). Бодрствующая смена, в основном – молодняк, сидела вокруг стола и слушала начальника караула, десятника второго десятка Желтка. Желток рассказывал историю своего прадеда. Михась слышал ее не единожды, поскольку сам имел некоторое отношение к семейству Желтка: они были то ли четырех-, то ли пятиюродными родственниками, поскольку двоюродная сестра мужа сестры матери Желтка, то есть его дяди, была замужем за двоюродным братом отца Михася (Михась всегда путался в названии родственников и родственных связей). Он прекрасно знал, что Желток – это слегка переиначенное для удобства английское графское имя – эрл Шелтон, или, на французский манер (в те времена при английском дворе часто говорили по-французски, с ударением на последнем слоге) – Шелтон. Тем не менее Разик, когда прилег на лавку вместе с отдыхающей сменой, не стал сразу засыпать, а некоторое время лежал с открытыми глазами и слушал знакомый с детства рассказ, в который раз тихонько посмеиваясь в соответствующих местах, хотя сейчас эта история вызывала в самой глубине его сердца внезапные короткие уколы глухой тоски и боли, ибо он еще так и не получил ответа от монахов лесного монастыря, ведающих родовыми списками: может ли он мечтать о леди Джоане Шелтон как о своей невесте, или они состоят друг с другом в слишком близком родстве…

Женитьба в тайном Лесном Стане была делом весьма важным, а иногда – сложным. В принципе, всем более-менее грамотным и думающим людям давно уже было понятно, что близкородственные браки приводят к болезням и вырождению. В европейских королевских домах, где процветали браки с «равными по сану и благородству крови», то есть с троюродными братьями и сестрами, собственными племянниками и племянницами, рождались сплошь уроды и безумцы. А тайный воинский Лесной Стан был основан людьми дальновидными, заботившимися об уме, силе и здоровье дружинников. Поэтому браки с родственниками, даже дальними, были категорически запрещены. Монастырские монахи вели родовые списки и по каким-то им одним ведомым признакам (в Стане не принято задавать лишних вопросов) жестко запрещали некоторым юношам жениться на местных. Такие неудачники или счастливчики – это как посмотреть – из числа леших должны были отыскать себе жену во время заморского испытания. Прадед Желтка проходил заморщину в Англии, служа в войске короля. Он то ли спас своего военачальника, то ли, наоборот, завалил чужого, а скорей всего – проделал и то, и другое одновременно и многократно. В общем, «руссн боярн» прославился до предела и был восторженно принят местной знатью. Так же лихо, как и воевал, леший покорил сердце одной из дочерей эрла Шелтона, спустился с ней по веревке с десятисаженной башни в ладью и отчалил в поморские леса. Эрл хотел было отправиться мстить обидчику, но, вспомнив рассказы очевидцев не столько о медведях, которые стадами бродили по улицам русских городов, сколько о страшных огнедышащих банях, где людей заживо поливают кипятком, – тут не спасет благородная рыцарская броня! – решил объявить, что дочь милостиво согласилась стать царицей «северо-восточного боярства». В «северо-восточную царицу» родственники и соседи охотно поверили, памятуя достоинства доблестного «руссн боярн». Таинственность и поспешность отъезда эрл объяснил необходимостью разрушить интриги завистников. Так что приличия были соблюдены, и – редкий случай в истории! – все остались довольны.

Сын прадеда и эрловой дочки – дед Желтка вырос настоящим англосаксом – крепким, рыжим и веснушчатым (совсем как я! – улыбался Желток), благополучно прошел соответствующие испытания и был принят в славные ряды леших. Тем временем в Англии один за другим пали в боях сыновья эрла. Встал вопрос о наследнике титула и поместий. От кого-то из наших, скакавших тогда по Европам, эрл прослышал о сыне старшей дочери – «северо-восточной царицы» и передал привет и просьбу внуку приехать в Англию. Будущий дед Желтка как раз должен был отбывать заморщину. Руководство Лесного Стана не возражало, и дед отправился по стопам своего отца. Однако по прибытии он встретил не только объятия эрла, но и ненависть других претендентов на титулы и поместья. Главным претендентом был муж младшей дочери эрла, которая тогда в очередной раз торжественно обещала родить наследника, но пока у нее с этим что-то не ладилось. Дело чуть не дошло до рукопашной, но претендент, вспомнив устные рассказы о «руссн боярн», предпочел просить правосудия у короля. Здесь он явно просчитался, поскольку король – истинный рыцарь, ненавидевший всяческое крючкотворство по причине собственной малограмотности, а может быть, зная склочные нравы своих вассалов, решил, что без рукопашной все равно не обойдется, и повелел назначить судебный поединок. Титулы и поместья были лешему, в общем-то, без надобности, но он приехал за море с целью подраться и на поединок охотно согласился.

И вот в одном конце ристалища, окруженного небывалым количеством пэров, сэров и простолюдинов, расположился претендент с копьем, щитом, гербом и плюмажем, с ног до головы закованный в сверкающие латы. На коня он садился, как и положено благородному рыцарю, при помощи восьми слуг и блока с веревкой, поскольку доспехи у него были новейшего, максимально усиленного образца, от лучшего мастера, не пожалевшего железа для постоянного клиента, и передвигаться в них самостоятельно было невозможно. Дед был в том, в чем приехал: в легкой кольчужке с нагрудником (в таких доспехах можно при необходимости переплыть речку; а при защите лешие полагались отнюдь не на броню), и его тонкое копье вызывало даже у немногочисленных сочувствующих сэров явный скепсис. У претендента копье было размером в две оглобли. Надо сказать, что наконечники на копьях были затупленные. Для победы в поединке достаточно было выбить соперника из седла.

Королевская фаворитка махнула платком, и соперники помчались навстречу друг другу. Дед был отличником боевой подготовки и наряду с другими важными вещами усвоил ту простую истину, что лоб в лоб прут только доблестные лопухи, а знающий человек обязательно старается силу противника обернуть против него же самого. Нет ничего приятней для опытного глаза, чем враг, несущийся на тебя сломя голову. Поэтому дед, рассчитав момент сближения, осадил на всем скаку коня, крутанул его в сторону и, когда не успевший изумиться претендент с лязгом мчался мимо, от души огрел его копьем по железному загривку. Грохот доспехов об землю спугнул даже видавших виды местных ворон, которые, раздраженно каркая, долго еще кружили вокруг столба пыли, поднявшегося над ристалищем. Впрочем, шум, поднятый сэрами и пэрами, заглушил безобидных ворон. Деду возмущенно объяснили, что он действовал не по правилам, что уворачиваться нельзя, поскольку-де турнир хоть и является поединком один на один, но он как бы подразумевает строй рыцарей, скачущих навстречу друг другу, а в строю не увернешься! Дед высказал сожаление по поводу незнания правил и отговорился тем, что у нас в лесу строем не поскачешь. Потом он громко извинился перед претендентом, но тот закричал нечеловеческим голосом, что это смертельное оскорбление, что он не простит и будет теперь биться насмерть, острыми копьями. Нечеловеческим его голос был потому, что когда он приземлился, забрало шелома захлопнулось, и верные оруженосцы никак не могли его открыть. Рыцарь вопил внутри доспехов, производя оригинальный акустический эффект.

Смертный поединок состоялся тут же, но не на самом ристалище, а на специальной узкой дорожке, протянувшейся сбоку от основной площадки и огороженной с двух сторон барьерами, на которой упражняли начинающих рыцарей и молодых коней, приучая их нестись навстречу врагу, не сворачивая в сторону. (Тут уж «руссн боярн» никуда не денется и столкнется с благородным рыцарем, как овца с быком! – удовлетворенно хихикали сэры.) Дед, прежде чем встать на исходную позицию, несколько раз громогласно спросил: нет ли еще каких-либо ограничений, кроме запрета уворачиваться от противника, поскольку убитого уже не воротишь. Его хором заверили, что нет. Знай себе скачи навстречу и рази копьем! Именно так дед и поступил. Правда, он не стал дожидаться сближения с горой железа и оглоблей, а на всем скаку просто метнул свое легкое копье в претендента. Он и с места-то кидал копье отнюдь не хило, пробивая с пятнадцати шагов двухдюймовую доску. А тут еще добавилась двойная скорость конского галопа. В общем, копье насквозь пробило дорогие доспехи вместе с помещенным в них претендентом. Сэры и пэры, хотя и не нашли, что сказать, окончательно укрепились во мнении, что русичи – дикие люди, которым никогда не подняться до уровня благородной Европы, и, затаив обиду, начали плести интриги. Один лишь старый эрл, души не чаявший во внуке, удивительно похожем на дядьев и других предков, безоговорочно признал его победителем и объявил наследником титула – эрлом Шелтоном.

Уже засыпая, в последний миг между сном и явью Михась почему-то увидел Губана, летящего по воздуху рядом с Желтком, скачущим на огромном вороном коне. Губан указывал длинным, размером с копье, пальцем куда-то вперед и кричал Желтку: «Потяни кольцо! Потяни кольцо!..»

Отряд пришел рано на рассвете, почти неслышным призраком проскользнув через пригород. Михась стоял на правом фланге выстроенного для встречи головного дозора и с возрастающим изумлением смотрел на втягивающуюся в ворота колонну. Он даже представить себе не мог, что за ними шел отряд такой численности и главное – такого состава и вооружения. В середине колонны, среди привычных серо-зеленых беретов, вдруг мелькнули три десятка черных – отличительный признак особой сотни. Затем он разглядел Игорька Сухарника, лучшего пушкаря в Лагере, и опытным глазом отметил в обозе пушки на повозках, замаскированные под обычную поклажу. Но тут же, чуть не подпрыгнув от неожиданности, Михась враз забыл обо всех черных беретах и пушках: из задних рядов колонны на него чуть смущенно, но вместе с тем озорно и вызывающе уставились огромные голубые глазищи Катьки. «Етит твою хрень!» – только и произнес про себя Михась и, едва дождавшись команды «разойдись!», закипая яростью, нервным широким шагом направился к невысокой стройной фигурке, одетой, как и все, по-мужски, ведущей коня под уздцы в обширные конюшни.

– Та-ак, – грозно протянул он, заходя вместе с Катькой в отведенное ее скакуну стойло и с притворной приветливостью, изрядно отдающей ехидством, произнес: – Здравствуй, сестренка!

– Здравствуй, братец, – как ни в чем не бывало, ласковым голоском пропела Катька. Она-то к встрече была готова.

– Это как понимать? – по-прежнему угрожающе спросил Михась и наконец взорвался: – Какого хрена?! Кто разрешил?! Ты как сюда попала?!

– Братец, я, между прочим, на службе, – спокойно, как маленькому, объяснила Катька.

– Я тебе сейчас покажу службу, зараза!

Скрипнула дверца стойла. Михась обернулся, увидел Разика. Тот вошел и почему-то смущенно снял берет.

– Здравствуй, Катерина!

– Здравствуй, Разик! – Катька опустила глазки и присела в глубоком реверансе, который смотрелся в конюшне весьма экзотически. К тому же мадемуазель была облачена не в пышное бальное платье, а в сапоги со шпорами и шаровары, не говоря уж о многочисленной амуниции.

Повисла неловкая пауза. Разик теребил в руках берет. Михась со злостью сжимал и разжимал кулаки. Катька стояла потупив взор, как и подобает благовоспитанной леди в обществе джентльменов. Кто-то должен был сказать нечто оригинальное.

– Катерина, поздравляю тебя с прохождением испытаний и вступлением во вспомогательный отряд! – Ничего глупее Разик придумать не смог.

– Благодарю, брат десятник! – с едва уловимой насмешливостью отрапортовала Катька. – Разрешите идти?

– Разрешаю! – Разик чувствовал себя последним идиотом.

Михась пробормотал нечто нечленораздельное, потом проворчал в спину уходящей сестре:

– Подойдешь ко мне в личное время!

– Есть, брат головной! – последовал звонкий ответ.

– Зараза! – с тоской произнес Михась, опускаясь на охапку соломы. – Совсем без отца и матери от рук отбилась. Ну куда ей в строевой состав?

Разик только горестно вздохнул, глядя вслед ушедшей сестренке своего друга.

Отрядом леших командовал самый молодой в дружине Лесного Стана сотник Дмитрий Васильевич, боевое прозвище которого было, как и положено, коротким и звонким – Дымок. Он сидел с Ропшей в небольшой горнице и внимательно слушал старого боярина.

– Бойцов накормят и устроят без тебя. Караулы Разик уже поставил, – Ропша говорил тихо и серьезно. – Отдохни часок (он поглядел на лежавшие на столе карманные часы Дымка – редкую новинку, которую только-только начали изготавливать за Забором), отобедай и – во дворец, пред светлые царевы очи. Так я до сих пор и не могу понять, что они там придумали, зачем вызвали одно лишь мое ополчение. С собой возьмем только троих, самых надежных. Больше – нельзя, не по чину! – Он усмехнулся. – Возможно, придется прорываться. Отряду после отдыха – полная готовность. Своим я уже дал команду на сворачивание. Уходить будем вот так… – Он показал на карте, которую составил тайно за многие годы и копию которой Дымок получил еще в Лесном Стане. – Дальше – не знаю: уходим в Стан или оседаем в лесах? Тут тебе видней. Для простого отхода вряд ли собрали бы такую армаду, так?

Дымок кивнул.

– Для оседания удобное место – вот здесь, – Ропша указал огромный лесной массив, окрашенный густым зеленым цветом.

– Спасибо, Андрей Егорович, – сказал Дымок. – Но в любом случае мне нужно встретиться с митрополитом. Он писал нашему игумену. Для меня это – основное задание.

– Хорошо, я подумаю, как обеспечить встречу, – задумчиво произнес Ропша.

Лешие отдыхали после долгого похода. Все уже знали, что через час объявят полную готовность и в течение неопределенного времени они будут находиться хотя и вне строя, но в полной амуниции и вооружении. За десять минут до истечения времени отдыха в обширный блокгауз с низким бревенчатым потолком и узкими окнами-бойницами, в котором свободно разместились две сотни бойцов, вошел Дымок. Дневальный, стоявший возле двери, вытянулся, замер.

– Подними Михася, Лужка и Кашку. Жду их у красного крыльца в полной боевой.

Через две минуты трое леших стояли перед начальником отряда.

– Слушай задачу. Сопровождать меня и боярина верхами к царю во дворец. На подначки и задирки не отвечать. Первыми не начинать. В случае прямого нападения валить всех подряд и пробиваться в усадьбу. По маршруту следования и возможного обратного прорыва нас будут прикрывать бойцы особой сотни. Они переодеты, работают под местный люд, действуют, как всегда, независимо. Просто имейте их в виду. Прорвавшийся первым передает отряду сигнал на отход. Мой заместитель – сотник второй сотни – знает, что делать.

Михась садился на коня в несколько растрепанных чувствах. Тут тебе и Катька, единственная в мире родная душа после гибели отца и матери, ввязавшаяся в непонятный, а потому – вдвойне опасный поход, и отсутствие известий из монастыря (Михась втайне надеялся, что с пришедшим отрядом он получит долгожданную весть), и особники (так кратко звали бойцов особой сотни), к которым Михась после того памятного ему, Разику и Желтку поединка на заключительных испытаниях относился весьма неоднозначно… Раздавшаяся команда «Рысью марш!» заставила прервать размышления, и Михась мгновенно и привычно настроился на боевой лад.

Маленькая кавалькада двигалась по узким пыльным улочкам предместья к новому царскому дворцу, выстроенному недавно за Неглинной, поскольку царь, опасаясь боярских заговоров, испытывал инстинктивное недоверие к старому кремлевскому дворцу своего деда и не желал обитать в нем. Время от времени под копытами гремел деревянный настил. Немногочисленные прохожие, завидев бобровую шапку Ропши, прижимались к заборам, уступая дорогу, и с робким любопытством глазели вслед странно одетым лешим. Михась, как ни пытался, так и не смог определить, где их встречали особники. Впрочем, это было естественно: они никак не должны были отличаться от обычного люда. Было довольно много нищих, татар в полосатых халатах, крестьян в серых дерюжных рубахах и дворовых людей – в белых полотняных. Почему-то почти не встречалось женщин и девиц. Мало было купцов и боярских детей, то есть людей, одетых более или менее богато.

Непосредственно возле дворца улицы были почти безлюдными, словно вымершими. Дворец, обнесенный высокой бревенчатой крепостной стеной, даже в яркий летний день выглядел так, словно был окутан тенью от невесть откуда взявшейся на безоблачном небе тучи. У ворот леших встретил караул стрельцов в длиннополых красных кафтанах, с фитильными пищалями и страшными на вид секирами, которыми хорошо отмахиваться от безоружной толпы, у опытного же бойца они вызывали лишь усмешку. В обширном дворе царило некоторое оживление, резко контрастировавшее с безлюдными улицами и площадями: сновали слуги и дворовая челядь, солидно шествовали приказные дьяки, робко сгрудились в уголке немногочисленные боярские возки. Но главными фигурами, несомненно, были опричники, небольшими группами располагавшиеся на всем пространстве двора, громко разговаривающие друг с другом, ленивой и уверенной походкой прогуливающиеся в произвольных направлениях, при этом все живое мгновенно исчезало с их пути.

Ропша, как призванный в ополчение, был не в возке, а на коне, при оружии, в сопровождении своих дружинников. Опричники, по-видимому наслышанные о цели «царской милости» и о странно одетых людях чудаковатого боярина, смотрели на них без особого любопытства и если не расступались, то, во всяком случае, не загораживали им дорогу на дворцовое крыльцо. Михась с двумя бойцами, как и положено, остался у коновязи.

У дверей царской палаты леших встретил Басманов-старший. Оценив быстрым взглядом заграничный облик Дымка и привычно отметив глуповатую улыбку на простецком лице Ропши, он удовлетворенно улыбнулся и широким жестом поприветствовал входящих.

– Здравствуй, здравствуй, боярин! Однако не спешишь ты исполнить царев указ!

– Дык ведь… Отец родной! Как же? – Ноги Ропши от страха перед неудовольствием царева любимца подогнулись, челюсть отвисла.

– Ну-ну, ладно! Знаем твое рвение усердное! – примирительным тоном успокоил его Басманов, боясь, как бы боярин тут же не преставился от испуга, сорвав его хитроумный план. – Идите к государю, ждет!

Царь сидел, чуть сгорбившись, на невысоком троне. В просторной палате было сумрачно, солнечный свет едва пробивался сквозь закрытые ставни. Одеяние царя напоминало монашескую рясу. Худая рука с узловатыми длинными пальцами крепко сжимала тяжелый посох. Лицо Ивана Васильевича было трудно разглядеть в окружающем сумраке, лишь время от времени из тени сверкали большие, чуть навыкате, глаза. В стороне от трона, на широкой резной скамье, устланной множеством мягких, расшитых бисером подушек, полусидел-полулежал Басманов-младший в богатом малиновом кафтане, небесно-голубых шелковых шароварах и желтых сафьяновых сапожках с высокими каблуками и загнутыми вверх длинными острыми носами. Он сразу напомнил Дымку одного из попугаев, которых во множестве продавали на рынках в приморских городах. Юноша, не проявляя никакого интереса к вошедшим, поигрывал многочисленными перстнями.

Боярин рухнул на колени, стукнулся лбом об пол. Дымок, сняв берет, опустился на одно колено, склонил голову. Европейское приветствие соответствовало его европейскому облику.

– Встаньте, слуги мои верные, – тихим, но проникновенным голосом произнес Иван Васильевич. – Что за молодца ты привел, Ропша?

– Боярский сын Митька, царь-государь, над моим ополчением начальник!

Царь, коротко переглянувшись с Басмановым-старшим, удовлетворенно кивнул.

– Знаешь ли, боярин, что в Москве и городках деется? Разбойников лютых развелось – гражданам усердным ни пройти, ни проехать! Совсем озверел народишко от кротости моей, от воровства злодея Адашева, наставника моего бывшего, предавшего своего питомца вероломно, осиновый кол ему в могилу! – Глаза царя сверкнули лютой ненавистью, тяжелый посох резко бухнул в пол железным наконечником. – Даже в Москве – стольном граде – среди бела дня людишек режут. Молодцы мои верные с ног сбились, не успевают с душегубами разделываться. Я сам, как видишь, в новом дворце-крепости оберегаюсь. Тебя вот кликнул на подмогу. Яви милость государю своему сирому, послужи, обереги от злодеев!

Ропша опять бухнулся на колени:

– Отец-государь, надежа ты наша! Живота не пощадим, только прикажи!

– Басманов прикажет. Караулы, облавы, заставы. Ну, ступай, боярин! Я же денно и нощно молюсь со смирением о судьбах отечества да о грехах моих тяжких…

Бормоча со слезами в голосе слова благодарности и преданности, Ропша, пятясь, выбрался из палаты. Дымок, отвесив поклон на западный манер, четко повернулся и последовал за ним. В соседней комнате Басманов, усадив их на скамьи, в туманных выражениях объявил, что отныне в задачу ополчения Ропши входит искоренение злодеев-разбойников на улицах Москвы, в окрестных деревнях и лесах вплоть до осени, а там видно будет, как Бог даст. Тем временем Михась и бойцы стояли в ленивых позах возле коновязи и, полузакрыв глаза, внимательно наблюдали за обстановкой, с напряжением ожидая звона сабель в царских палатах или взрыва ручной бомбы, лежавшей в кожаном подсумке, прикрепленном к поясному ремню Дымка. У них на ремнях висели такие же подсумки, в седельных кобурах находились готовые к бою пистоли. Сабли на портупеях, ножи за голенищами – можно при необходимости устроить весьма приличное побоище. Михась тщательно, метр за метром, осматривал стены царских палат и высокого терема, прикидывая, как можно будет прорваться на помощь своим начальникам не через парадные сени, которые наверняка заблокируют, а через окна или балконы. Архитектура дворца была исконно русской, кружевной и затейливой. Многочисленные башенки, светелки и купола делали здание, с точки зрения Михася, участвовавшего за время службы у Дрейка в доброй полусотне абордажей, благодатным местом для маневренного боя с превосходящими силами противника. Михась хорошо умел сражаться, передвигаясь по надстройкам, рангоуту и такелажу боевых кораблей во время качки, поэтому он легко мог бы при необходимости достигнуть любого окна дворца непосредственно по стенам и крышам, не пользуясь дверями и лестницами, по которым ходят нормальные люди. Так же свободно он смог бы и покинуть дворец, уничтожая по дороге пытающихся помешать ему противников. Конечно, Михась не знал внутреннего устройства дворца, но после внешнего осмотра мог уже составить себе некоторое представление об оном.

Однако вскоре ему пришлось переключить внимание на большую группу опричников, собравшихся у коновязи. Те уже не орали во всю глотку, а вполголоса о чем-то переговаривались, поглядывая в сторону дружинников, и время от времени громко ржали. Вскоре от группы отделился высокий широкоплечий детина и неспешно направился к лешим, слегка переваливаясь на коротковатых толстенных ногах. Руки у него были не намного тоньше ног.

– А ну, чегось тута встали! Расступись-ка! – Детина попытался толкнуть Михася плечом, припечатать к столбу коновязи.

Михась, не вынимая рук из карманов шаровар, неуловимым движением ушел вправо и подсек опорную ногу. Со стороны могло показаться, что детина сам споткнулся в пыли и шмякнулся носом о коновязь.

– Ох, как ты неловко-то! – сочувственно воскликнул Михась, бросившись поднимать детину, и незаметно ткнул ему двумя пальцами чуть пониже уха. Детина сомлел и никак не хотел вставать. Из расквашенного носа текла кровь.

– Ребятушки, подсобите! – крикнул Михась опричникам, сам втроем с бойцами суетливо и безуспешно пытаясь поставить на ноги неподъемную тушу.

Опричники с удивленными возгласами и смешками подошли, подняли детину, оттащили к колодцу, прислонили к срубу, окатили из ведра. Тот заворочал головой, захлопал глазами.

– Поскользнулся, оступился! – на все лады зубоскалили опричники.

Детина порывался вскочить на нетвердые еще ноги и отомстить, толком не понимая, кому и, главное, – за что. Все произошло так быстро и незаметно, что он и сам думал, что случайно запнулся и треснулся о коновязь. Его насильно усадили обратно, шепотом напомнив, что людишек Ропши Басманов велел не обижать: государево дело!

На дворцовом крыльце показались Ропша с Дымком и – редкая честь! – вышедший самолично проводить их Басманов-старший. Они захватили самый конец разыгравшейся во дворе сценки. Михась взглядом успокоил своих, а Басманов, нахмурив брови, незаметно погрозил опричникам. Лешие кинулись подавать коня боярину, подсаживать его в седло. Скромная кавалькада, провожаемая насмешливыми взглядами опричников, покинула царский двор.

После того как лешие благополучно вернулись от царя, полная готовность бойцам была отменена и прозвучала команда к обеду. Хотя, по правде говоря, ни Ропша, ни Дымок так и не уловили сути разыгравшегося в царских палатах лицедейства, и тревога не покинула их. Они сошлись во мнении, что что-то здесь не чисто и нужно держать ухо востро. Однако, кроме вышеупомянутых соображений общего характера, отнюдь не блещущих, как понимали оба начальника, глубиной и оригинальностью, ничего более конкретного они пока не смогли придумать. Ропша послал своих людей подготовить встречу Дымка с митрополитом. С ними отправились осваивать обстановку бойцы особого подразделения, так и не проявившие себя по пути следования кавалькады во дворец и обратно.

– А пока суд да дело, – сказал после заслуженно обильной трапезы Ропша, – мы с тобой, Дмитрий свет-Васильевич, отправимся-ка в гости к достойным людям, чтобы в избе сычами-то не сидеть. Деревенщине вроде тебя следует шастать по Москве с разинутым ртом – в друзья местной знати набиваться. Вот и пойдем поклонимся князю Юрию для начала. Он, как-никак, мой да твой дальний сродственник по прабабушке. Да и человек он хороший, что по нынешним временам редкость удивительная.

Стоял теплый летний вечер. Ропша и Дымок с несколькими «слугами» в легкой амуниции подъехали к высокому терему князя, украшенному веселыми расписными башенками. Терем находился в густозаселенном районе города, поэтому вокруг него не было такой обширной усадьбы, как в загородном доме Ропши. Двор был небольшой, с конюшнями, службами и огородом. На красное крыльцо, покрытое навесом, поддерживаемым резными столбиками, встречать леших вышел сам князь, он троекратно расцеловался с Ропшей, по-отечески похлопал по плечу Дымка:

– Заходите, гости дорогие! Встречаю вас по-простому, по-родственному, уж не обессудьте!

В невысокой просторной горнице был уже накрыт обильный стол. Прием «по-родственному» состоял не только в простой домашней одежде князя, малом количестве слуг и скромной – не парадной – сервировке. Главное заключалось в том, что за столом, на скамьях, покрытых бархатными подушками, сидели, встречая дальнюю родню, жена и дочь князя Юрия.

– Вот, познакомьтесь с красавицами моими: княгинюшкой и княжной, Марьей и Анастасией, – с добродушной гордостью пробасил князь.

Они действительно были красивы той спокойной русскою красотой, которая вносит в душу не смятение и страсти, а счастливое умиротворение. Мать и дочь были похожи друг на друга, только волосы и брови у княжны были темнее и стан тоньше. Она сидела, опустив голову, потупив глаза: не часто доводилось женщинам из высшего сословия пировать за одним столом с гостями мужеского пола. Светлица в тереме, хороводы с подружками и качели летом в саду, катание в закрытом возке зимой – вот и все радости светской жизни русских боярынь. Конечно же, они часто ходили в церковь, но у многих были свои домашние часовни и, как сказали бы на Западе, русские дамы практически не показывались в свете. Дымок, разумеется, хорошо знал это разительное различие между русскими и европейскими женщинами, активно ведущими светскую жизнь, бывающими интересными собеседницами, опасными противницами или ценными союзницами в политике и интригах, поэтому он не обратил на княжну и княгиню особого внимания. К тому же одетый по-иностранному леший был тут же втянут князем в удручающе серьезный и традиционный для более-менее образованных русских людей разговор об исконности Руси и гнилости Европы.

– Вот ты, Митрий, – уж извини старика, по отчеству я тебя величать не стану – по заграницам ездишь, в куцее платье басурманское облачен и бороду не носишь. А ведь на иконах греческих, по вере нашей православной нам завещанных, все святые мужи в бородах и одеждах длиннополых изображены. В ком же ты видишь для себя пример?

– Дорогой князь Юрий, я воин, а не богослов и толкованию образов иконописных не обучен. Боюсь, однако, что сравнивать себя со святыми мужами – гордыня неимоверная. Относительно же греческих корней нашей веры замечу, что, согласно древним книгам и изображениям, греческий царь Александр Македонский и сам брил бороду, и войско его сему примеру следовало. Объясняется это просто: в рукопашной ухватить противника за бороду весьма сподручно. Зачем же я буду давать басурманам лишнюю возможность одержать верх надо мной – православным воином? Одежда моя тоже приспособлена для удобства ношения боевого снаряжения и от западной, кстати, отличается весьма значительно: там щеголяют в кафтанах и штанах, то бишь в колетах и кюлотах, сшитых в обтяжку, а у нас, как видишь, все свободно и удобно, никакого стеснения для движений нет.

– Бойко излагаешь, любого богослова, однако, за пояс заткнешь. Но все же объясни мне, старику малообразованному, в чем видишь пример для себя в обычаях и устройствах европейских? И чем же на Руси мы хуже-то?

– Я так мыслю: у всех стран и народов есть свои достоинства и недостатки. Даже ханы, не к ночи будут помянуты, когда Русь завоевывали, выгодно отличались от нас и единством, и устройством войска. А чем же сильна Европа? Тут можно ответить совсем кратко: камнем.

– Звучит красиво, как афоризм в древних книгах греческих. Но, безусловно, дальнейших объяснений требует.

– Разумеется. Так вот, Европа – страна каменная, а Русь наша – деревянная. У нас и просторы необъятные, и леса густые, бесконечные. Жилища у нас из дерева строятся легко и быстро. Но то, что легко построить, легко и разрушить. Россиянин, свою избу из бревен складывающий, уверен твердо, что жилье это временное: или ханы налетят, пожгут-порушат, или само сгорит от случайного пожара. Ну, так ведь это не беда! Пересиди лихолетье в том же лесу и построй себе быстренько новое жилище. Или же просто уйди куда глаза глядят по обширной, малонаселенной земле Русской и обустраивайся на новом месте так же непостоянно, как на старом. Защищать такие поселки не щадя живота своего никакого смысла нет! И так столетиями формировалось сознание россиян. Конечно, есть города, за которые стоят насмерть, но все же основное население у нас по деревням живет.

Иное дело – Европа. У них простору мало, лесов – чуть, зато кругом скалы каменные. Земли мало, людей много. Жилище все из камня, строится веками и на века. И защищают такие дома – гнезда родовые – насмерть. Потому что идти им некуда. Лучше уж умереть на пороге своего дома, чем под забором чужого. Вот на этом и воспитывается иное, чем у нас, сознание у тамошних стойких, умелых бойцов. Другие просто гибнут и не производят в потомстве себе подобных.

– Так что же, по-твоему, мы, русские, и воевать не умеем?

– Нет, не так! Когда враг совсем уж измучит и заполонит родную землю, собираем мы огромное ополчение, где и стар, и млад выходят в поле и ломят стеной. Тут важно не личное искусство каждого бойца, а общий дух, сила и стойкость. Вот так, всем миром, и превозмогаем супостата. Не столько умением, сколько числом. Вернее сказать – единым порывом героическим. Дух народа, между прочим, хорошо в пословицах и поговорках отражается. Вот у нас и появились поговорки: «Русский мужик долго запрягает, да быстро ездит» и «На миру и смерть красна». Нет у европейцев ничего подобного. Зато у них: «Мой дом – моя крепость». К тому же у нас две трети войны – это поход по степям безводным в жару или по пустыням заснеженным в холод. Победит не тот, кто лучше владеть оружием обучен, а тот, кто более вынослив и после похода в бою кое-как в седле или на ногах еще держится. Все иноземцы удивляются выносливости и неприхотливости русского ратника! У них же и походов-то нет: вся война рядом с домом. Да и не рати они собирают огромные, а немногочисленными отрядами сшибаются постоянно в окрестностях своих замков. Потому и в единоборствах не в пример искуснее не только крестьян-ополченцев наших, но и дружинников княжеских, которые воюют раз в год, а остальное время проводят в суетной праздности. А европеец или бьется постоянно на пороге дома своего, если он в роду старший и наследует замок, или рыщет по свету, как коршун: свободной земли нет, и, чтобы укорениться, должен он отнять себе гнездо силой оружия… Вот почему они и злее, и искуснее в одиночных сшибках. Кстати, не зря ведь государь наш своим указом запретил россиянам здесь, в Москве, да и в других городах биться в судных поединках с иноземцами и на саблях, и с другим оружием: валят они наших почем зря.

– Да, твоя правда, Митрий. Хотя и не во всем с тобой соглашусь, но есть зерно в рассуждениях твоих… Но что это мы все о войне, да о войне! Там у них, говорят, процветают пышно науки и искусства. Неужто мы и здесь глупее или бездарнее?

– Конечно же нет! В наших домах, которые, мягко говоря, отнюдь не крепости, богатство и достаток выставлять напоказ не принято: еще потом позавидуют да отымут. Лучше уж спрятать от греха, да на сирость свою и немочь громко вслух всем жаловаться. Наша страна единственная, где народ старается казаться беднее, чем на самом деле. Вот и живет даже знать замкнуто, за высокими заборами прячутся, друг к другу и в гости-то не ходят. А там – наоборот. В домах-крепостях никого они не боятся, сокровища напоказ выставляют, и, в отличие от нас, стараются казаться богаче, чем есть. То есть кичатся друг перед другом чем могут. И в замке каждого уважающего себя барона, кроме злата-серебра, есть набор предметов для тщеславия из разряда диковинок: карлики, обезьяны, попугаи, мавры чернокожие, и наряду с ними – живописцы, музыканты, ваятели и ученые. Вот так и процветают искусства с науками, не щедро, но достаточно подкармливаемые суетным честолюбием владетельных персон. У нас же люди сообразительные, умом пытливые никому не нужны. Скорее, даже мешают, так как других в соблазн вводят. Хотя изобретатели да умельцы наши, которые не спились с горя или плетьми не запороты за речи и дела странные, иной раз повыше иноземных мастеров будут…

Во время высокомудрой мужской беседы женщины, как и подобает, сидели за столом молча и не обозначали своего присутствия ни словом, ни жестом. Дымок, увлекшись рассуждениями, особо и не замечал их. Хотя, по европейской придворной привычке, заканчивая фразу, вежливым полунаклоном головы обращался сразу ко всем собеседникам, как бы давая им возможность прервать его монолог и согласиться или возразить. Вдруг, во время такой паузы, княжна подняла голову, посмотрела на Дымка лучистым, радостным взглядом и по-детски доверчиво улыбнулась. Дымок задохнулся на полуслове. У него даже слегка потемнело в глазах, окружающие предметы утратили четкость, звуки приглушились. Он на миг испытал знакомое ощущение, которое бывает, когда в учебном поединке пропускаешь удар в лоб. Он растерянно посмотрел на Ропшу, на князя и вдруг начал рассказывать, как летом в Италии, когда стремительно садится солнце и наступает непроглядно черная южная ночь, в густых таинственных зарослях начинают вспыхивать мириадами ярких искорок удивительные жучки-светлячки, и, как бы в ответ, морская пена на кромке прибоя тоже начинает испускать чудесный зеленоватый свет.

Весь остаток вечера, который они провели в гостях у князя, разделился в сознании Дымка на две половины. Он смутно воспринимал, что говорили князь и Ропша, что и как он сам отвечал им. Весь мир вокруг него внезапно затуманился и почти исчез. Единственной яркой реальностью, на которой сконцентрировалось все его внимание, была склоненная девичья головка, русая коса, пушистая прядь, выбившаяся за маленьким ушком из туго уложенных волос. И глаза. Темно-серые, огромные, испускавшие то глубокое сияние, с которым не сравнимо ничто: ни солнце, ни звезды, ни волнующий воображение свет морских глубин. И эта улыбка чуть прикушенных розовых губ. Дымку было радостно и страшно. Он понял, что в его душу вошло что-то огромное и светлое, чего ни в коем случае нельзя потерять, за что стоит бороться всеми силами и не жалко отдать жизнь. Весь обратный путь до усадьбы боярина он то и дело возвращался мысленным взором к уже давно скрывшемуся из виду расписному княжескому терему. И только привычная команда «Караууул… смирно!» и короткий грозный лязг выхваченных из ножен сабель вернули его к окружающей действительности, в которой уже назавтра он должен был вести приветствовавших его бойцов навстречу неизвестности, крови и смерти.

Наконец-то они собрались все вместе, в спокойной обстановке. Место, в котором они уединились, представляло собой укромный уголок в глубине обширного сада боярина Ропши, где под яблоньками стоял дощатый стол с вкопанными вокруг него скамьями. Разведал его хозяйственный Желток, любящий создавать себе и товарищам комфорт в любых ситуациях. Он же раздобыл жбан ледяного квасу с изюмом и четыре берестяные кружки. Четыре потому, что с ними была Катька.

Катька побаивалась неудовольствия брата, которого любила всей душой, по-детски восторженно и беззаветно, как отца с матерью. Родителей она почти не помнила, поскольку в момент их более чем странной гибели ей было всего-то три годика. Ее воспитывал Михась, ставший для девчонки абсолютным идеалом и непререкаемым авторитетом. Однако, имея такой же, как у брата, взрывной и эмоциональный характер, Катька странным образом сочетала в душе своей безграничное уважение и восхищение братом со страстным желанием превзойти его на служебном поприще. Она с самого детства упражнялась в группе девчонок, в которую тщательно отбирали кандидаток – одну из нескольких десятков! – не кто иные, как начальники особой сотни. И вот Катька попала во вспомогательный строевой состав и участвует в походе.

Они расселись. С одной стороны – Михась с Желтком, с другой – Катька с Разиком. Катька примерно представляла себе, какой разговор сейчас затеет Михась, поскольку ее приписали к особой сотне не только за физическую ловкость, но и за сообразительность. Поэтому она заранее приготовила контраргумент, который должен был отвлечь Михася от бессмысленных рассуждений на тему «А почему ты, сестренка, ввязалась в мужское дело, ибо я, как старший брат, который обязан волею покойных родителей о тебе заботиться…» и т. д., и т. п.

– Катерина, – начал Михась занудным менторским тоном, когда все, утолив жажду, отставили кружки с чудесным напитком, неведомым в заморских странах. – Я, как твой старший брат…

– Ой, – воскликнула хитрая Катька, как будто только что вспомнила нечто важное. – Извини, Михась, что перебиваю, но у меня есть для тебя известие, которое я сразу забыла сообщить.

– Ну, говори! – как будто с неохотой согласился Михась, который сам понимал всю бессмысленность затеянного им разговора, но считал своим долгом произнести правильные слова и соответствующие наставления.

– Я перед самым походом заходила в наш монастырь и спрашивала, разрешился ли вопрос о твоей женитьбе на леди Джоане…

Михась от неожиданности подскочил на месте и наверняка опрокинул бы лавку и стол, не будь они вкопаны в землю.

– Ты… Откуда знаешь? – воскликнул он.

– Я, братик, все же приписана к особой сотне, – довольная, что ее план по нейтрализации менторского монолога удался, ответствовала Катька.

– Ну, Михась, об этой романтической истории говорит вся Англия и пол-Европы, – пришел на помощь любимой девушке (а еще друг называется!) бравый десятник Разик, который тоже побывал в заморщине.

– И что? – обращаясь к Катьке, нетерпеливо перебил друга Михась.

– Им нужно кое-что уточнить, там какая-то путаница в именах и датах. Они поднимают дополнительные архивные материалы, это займет немало времени.

Михась грустно кивнул, сел на место, низко опустил голову, чтобы никто не видел его лица. Повисла томительная пауза. Катька своим чутким любящим сердцем поняла, что надо срочно отвлечь брата от тяжелых мыслей.

– Тебе, Желток, я привезла кучу приветов от девиц-красавиц! – с чуть заметной иронией задорно воскликнула она.

– Это от кого же? – без особого энтузиазма поинтересовался Желток, который был, в общем-то, достаточно равнодушен к женским чарам.

О нем, веселом и хозяйственном, не так озабоченном карьерой, как Разик, и не таком прямолинейном и резком, как Михась, вздыхало множество девиц в Лесном Стане.

– Ну, перечисление всех имен займет столько времени, что мы рискуем опоздать на вечернюю поверку! – со смехом ответила Катька.

– Ладно тебе, мала еще, чтобы над начальством потешаться. И я, между прочим, еще и твой родственник, хоть и дальний, – проворчал десятник второго десятка первой сотни тайной лесной дружины леших. – Ты вон лучше Разику от себя привет передай, а то он, бедный, дар речи потерял, лишь на тебя глазеет неотрывно, да вздыхает печально!

– Да уж, родственник: седьмая вода на киселе! А господин десятник первого десятка вовсе не глазеет, а осматривает правильность подгонки моей амуниции, – ответила Катька и обожгла несчастного Разика лукавым взглядом своих ярко-голубых глаз.

– Между прочим, к слову о порядке в амуниции, – пришел на помощь другу наконец-то вырвавшийся из плена болезненных мыслей и воспоминаний Михась. – Начальник всего нашего отряда, сотник Дымок высоко оценил действия авангарда под командой Разика. Так что друга нашего вскоре ожидает благодарность и повышение по службе!

Разик глубоко вздохнул и приосанился. Он действительно откровенно и честно делал карьеру, не без основания чувствуя в себе способность командовать людьми. И успехи по службе, особенно на командирском поприще, одобряемые и ценимые всеми окружающими, составляли предмет его вполне законной гордости. Но вот Катька, в которую он влюбился еще год назад, казалось, не обращает на эти самые его успехи никакого внимания. Данное обстоятельство Разика несколько смущало, поскольку он, не имея опыта в любовных делах, не мог понять, в чем же тут дело. А дело было всего лишь в Катьке, которой еще не пришла пора любить. Катькино отношение к Разику сбивало с толку и Михася, который, несмотря на свой пылкий нрав и романтическую любовь к заморской красавице – леди Джоане, не вполне понимал сестру. Да и может ли кто-либо полностью понять другого человека, если зачастую бывает сложно разобраться и в собственной душе! В общем, Михась, относительно недавно проведавший о чувствах лучшего друга к своей сестре, всячески одобрял и поощрял его, нахваливая перед Катькой.

– Ну да, конечно, – без тени улыбки произнесла Катька. – Никто в Лесном Стане и не сомневается, что Разик – талантливый военачальник, и что он далеко пойдет. В общем, самый что ни на есть завидный жених, – еще более торжественно произнесла она.

А в глазах ее при этих словах прыгали веселые чертики, не замечаемые ни Разиком, ни Михасем, которые остались довольны столь правильными и логичными с их точки зрения Катькиными словами. Лишь один Желток, как лицо незаинтересованное, почувствовал Катькину иронию, но предпочел промолчать, несмотря на природную склонность к веселому ехидству.

– Михась, расскажи про Джоану, – видя, что брат перестал на нее гневаться, попросила Катька. – Какая она? И правда ли, что ты, чтобы ее спасти, в одиночку уничтожил экипаж пиратского корабля?

Михась сердито засопел, намереваясь отчитать сестру за неуместное, по его разумению, любопытство, но тут вмешался Желток.

– Брехня! – авторитетно заявил он. – Какой там корабль? Михась собственноручно потопил всю пиратскую флотилию!

Ветви яблонь внезапно раздвинулись, и на полянке, в центре которой стоял стол, совершенно бесшумно возник боец особой сотни Фрол.

– Кто это тут из сухопутных смеет рассуждать о пиратах? – с притворным возмущением бросил он Желтку. Подчеркнуто старательно вытянувшись в струнку, он поднес лихим жестом руку к берету и произнес по-английски, обращаясь к Михасю: – Сэр лейтенант, позвольте сержанту королевской флагманской морской пехоты почтительнейше приветствовать вас с сестрицей и ваших благородных друзей!

– Здравствуй, Фрол! – Михась выскочил из-за стола, обнялся с особником. – Садись вот с нами, испей кваску!

– Да рассиживать-то мне особо и некогда, – развел руками Фрол. – Я просто поздороваться пришел. А вот кваску – это с удовольствием!

Он не спеша, смакуя каждый глоток, выпил предложенную кружку, вытер губы извлеченным из кармана шаровар носовым платком, всего около года назад вошедшим в моду при дворе французского короля, где Фролу также довелось побывать (о подробностях своего там пребывания он, естественно, не распространялся).

– Хорош квасок! Где добыли?

– Военная тайна! – буркнул Желток.

– Ну что ж, и на том спасибо, – ответил особник без обиды и вновь обратился к Михасю: – Премного наслышан о твоих подвигах в Вест-Индии. Потом как-нибудь в спокойной обстановке в родном Лесном Стане расспрошу тебя подробненько. А сейчас хочу тебе сказать…

Фрол сделал паузу, обвел глазами присутствующих, а затем продолжил:

– Ну, да тут все твои родные и близкие… В общем, перед самым походом заходил я в наш монастырь к монахам-архивариусам по своим делам, да и спросил заодно, что выяснили они насчет возможности твоей жениться на леди Джоане. Так вот, далеко не все ясно, а посему наберись терпения и жди.

– Спасибо за заботу, Фрол, – вполне искренне поблагодарил особника Михась. – Но я уже об этом знаю: сестренка сообщила.

– Вот как? – удивился Фрол. – Как же ты, Катерина, в монастырский архив умудрилась попасть?

– Ведь я же как-никак приписана к особой сотне! – гордо вскинула голову девушка.

– Ясно, – кивнул Фрол. – Ну, рад был видеть вас всех: знаменитую троицу и примкнувшую Катерину. Прощевайте пока, еще не раз встретимся!

Он улыбнулся широкой искренней улыбкой, хотел было уйти, но внезапно остановился и вновь обратился к Михасю:

– Ты, я слыхал, ненавистника моего, дона Эстебана, завалил, который в храмах ихних католических торжественно клялся меня на мелкие кусочки растерзать?

– Было дело.

– И как же ты с ним справился? Дон этот шибко шустрый да живучий был.

– Пулю между глаз ему вогнал, – пожал плечами Михась.

– Мудрый поступок, одобряю! Ну, до встречи, – он поднес ладонь к берету и бесшумно исчез, словно растворился среди яблонь.

Когда Фрол ушел, Желток, слегка обидевшийся на «сухопутного», хотя это была лишь констатация факта, проворчал:

– А вот я с некоторых пор… Катька, заткни уши!.. не люблю особников.

– Кто ж их любит-то? – поддержал друга Разик, испытывавший глухую ревность к бойцам особой сотни, при которой служила Катька, и не без основания полагавший, что многие особники увивались за девушкой.

– Да нет, – возразил Михась. – Фрол – человек замечательный и боец, каких мало. Я вслед за ним во флагманскую морскую пехоту Дрейка пришел на все готовое. Там после «храброго сержанта Фроула Русса» (Михась произнес эти слова по-английски) у всех нас, его земляков-руссов, была такая репутация, что хоть в испытательных состязаниях не участвуй: и так высший балл поставят. Но не только за силу и ловкость его ценили, а за честность в жизни и надежность в бою. Есть такое понятие: солдатская справедливость. Вот Фрол – он очень справедливый… И особник Лось – тоже замечательный товарищ. Мы когда на нашем корабле в Англию шли, я многому у него научился.

– Ладно тебе, Михась, – поморщился Желток. – У тебя всегда все честные, справедливые и замечательные. Ты еще скажи, что те три рожи (Желток имел в виду особников в черных личинах, или, по-иноземному, – масках), которые нас на рубеже во время двухсотверстного перехода смертным боем били, тоже по-честному поступали!

– Ну, вообще-то, не они нас, а мы их в итоге на том проклятом пригорке размазали в тонкий слой, – уклончиво ответил Михась.

Катька хотела было встрять в разговор старших по возрасту и званию, чтобы поддержать брата, но, слава Богу, ей не удалось нарушить приличия и субординацию. Ветви яблонь вновь бесшумно раздвинулись, и в этом укромном некогда уголке, сейчас все более и более напоминавшем проходной двор, возник новый персонаж, а именно командир отряда Дымок собственной персоной.

– Здорово, орлы!

– Здрав будь, сотник!

– Вольно, бойцы, садитесь, – ласково произнес Дымок. – Как настроение?

– Готовы к выполнению любого задания командования, – ответил за всех Разик.

– В этом не сомневаюсь. А кроме службы, что на сердце лежит?

– Кроме службы в сердцах наших живет еще любовь к начальству, – с явно преувеличенной серьезностью и излишним пафосом произнес Желток.

– Достойное чувство, – усмехнулся Дымок. – Но проявить его в полной мере вам сейчас не удастся, ибо я отвлеку вас всего лишь на минуту.

Сотник вовсе не обиделся на реплику подчиненного, он хорошо знал независимый нрав и острые языки этой троицы. Когда Дымка только произвели в десятники и поручили командовать учебным отрядом, в котором служили Михась, Разик и Желток, еще не получившие тогда звания строевых бойцов, он не раз лично сталкивался с их проделками. Получив свою первую командирскую должность, Дымок стал слегка, самую чуточку, важничать перед юными дружинниками, частенько с умным видом вещая им свысока прописные истины, за что и поплатился. Однажды ночью троица намазала льняным маслом забор на полосе препятствий, и утром, когда Дымок попытался продемонстрировать своему учебному отряду, как надо преодолевать данное препятствие… Но выходки друзей были умными и необидными и никогда не переходили грани, за которой шутка превращается в издевку.

– Так вот, кстати, о любви, – продолжил Дымок. – Михась, должен тебе сообщить, что вопрос о возможности твоей женитьбы на леди Джоане еще не решен. Наберись терпения и жди.

Дымок, конечно же, мог сообщить Михасю сию весть еще сегодня утром, перед тем как они отправились в царский дворец. Но он этого не сделал, и совсем не потому, что забыл. Будучи начальником отряда, сотник считал, что не стоит расслаблять и отвлекать от службы одного из лучших своих бойцов. Какая может быть любовь, когда задача похода не выполнена? – так думал Дымок до сегодняшнего вечера с суровой твердостью настоящего командира. Но один-единственный взгляд княжны Настасьи перевернул душу отважного витязя, и он, расставшийся с княжной всего-то час назад и уже не находивший себе места от тоски и желания снова встретиться с ней, вдруг с щемящим сочувствием подумал о том, что же должен ощущать Михась, оставивший любимую девушку за тридевятью землями, за синим морем.

– Спасибо, брат сотник, – просто ответил Михась, чувствительно пнув под столом Желтка, который уже открыл было рот, чтобы прокомментировать услышанное в связи с предыдущими событиями.

– Ну, отдыхайте, бойцы, пока возможность есть.

Дымок хотел было сказать о сложности выполняемой задачи, о необходимости постоянной бдительности и боевой готовности, но вовремя остановился. Сотник знал, что как только обстановка станет критически опасной и события начнут развиваться стремительно и неудержимо, и Михась, и он сам, и все остальные бойцы оставят в стороне все личные чувства и переживания, даже самые сокровенные, и будут действовать четко и самоотверженно, как их и учили с самого детства.

Дымок широко улыбнулся всем присутствующим, подмигнул Катьке и почти так же бесшумно, как Фрол, исчез за деревьями, окружавшими полянку.

Друзья некоторое время сидели молча. Желток нарочито демонстрировал обиду, всем своим видом показывая, что Михась пнул его слишком больно и абсолютно незаслуженно.

– Мне вот что любопытно, – задумчиво произнес Разик. – Почему это вся дружина Лесного Стана озабочена только одним вопросом: о чувствах Михася к леди Джоане? А то, что я тоже, к примеру, влюблен, – он бросил красноречивый взгляд на Катьку, – почему-то никого не волнует!

– Ну, ты, Разик, даешь, – пожал плечами Желток. – Во всех русских сказках содержится мечта о принцессе из тридевятого царства. Вот все Михасю и сочувствуют, ибо он воплощает своим примером всеобщую мечту. Хотя нет, о заморской принцессе повествует только половина сказок. В остальных русская девушка мечтает об иноземном принце. Правда, Катерина?

Катька засмеялась, Разик насупился.

– Да мы этих самых принцев в заморщине как траву косили – налево и направо! Правда, Михась?

– Твоя правда, Разик, – поддержал друга Михась, хотя, конечно, насчет «травы налево-направо» было преувеличением, и слегка смягчил формулировку: – Уж наши-то дружинники никакому иноземному витязю ни в чем не уступят, и даже, пожалуй что, еще и превзойдут. А ты как считаешь, Катерина?

– Я девушка молодая, мне еще рано о таких вещах рассуждать, – с притворной скромностью потупила взор Катька. – И вообще, я, как и вы, в боевом походе участвую и одним лишь рвением к службе преисполнена.

– Ладно, братцы, – со вздохом произнес Разик. – Посидели, поговорили, теперь и в расположение отряда возвращаться пора.

Они медленно, наслаждаясь каждой минутой отдыха, прошли через яблоневый сад, вышли на обширный двор перед усадьбой, поросший густой зеленой травой, чистый и ухоженный.

Здесь уже вовсю кипела жизнь, перемещались пешие и верховые, им навстречу строевым шагом проследовала дежурная смена караула в полном вооружении во главе с разводящим. Трое друзей и Катька, как и положено, приветствуя караул, тоже перешли на строевой шаг, отдали честь. Недалеко от блокгауза, в котором располагалась их сотня, Михася окликнули. Друзья обернулись. К ним от отдельно стоящей избы, впрочем, также больше похожей на блокгауз, в которой располагался штаб особой сотни, бежал особник Лось, тот самый, который сопровождал Михася во время его поездки в Англию.

Желток, глядя на приближающегося к ним особника, саркастически хмыкнул и вполголоса произнес:

– Мне почему-то кажется, что сейчас нам по большому секрету будет поведана сногсшибательная новость о том, как в недрах монастырских архивов все еще не может решиться вопрос о браке храброго дружинника Михася и прекрасной леди Джоаны.

– Здорово, бойцы! – радостно поприветствовал их особник.

– Здорово, брат особник! – последовал дружный ответ.

– Хочу тебя, Михась, поздравить с благополучным возвращением из заморщины. В Стане-то нам встретиться не довелось, я сам на задании был.

– Спасибо, Лось. Твои уроки, что ты мне на корабле нашем давал, когда мы вместе в Англию шли, мне сильно пригодились впоследствии.

– На здоровье, брат. Да, и еще у меня для тебя есть важное сообщение, твоих личных дел касающееся… – начал было особник.

– Подожди, Лось, – перебил его Михась, видя, что Желток уже собирается съязвить, а Разик, невзлюбивший особников еще больше с тех пор, когда Катьку приписали к особой сотне, тоже собирается к нему присоединиться. – Давай отойдем в сторонку.

– Да у меня, собственно, от твоих-то ближайших друзей и сестры секретов нет…

– Давай отойдем, – Михась буквально оттащил особника к стене блокгауза.

Там он молча, с непроницаемым лицом выслушал сообщение Лося, содержание которого ему было заведомо известно, поблагодарил его, пожал руку и вернулся к стоящим в стороне друзьям.

– Ты, Михась, воплощение кротости и доброты к ближним своим, – произнес Желток, и, как это часто бывало, по его тону невозможно было понять: говорит он это в шутку или всерьез.

– За это его все и любят! – гордо парировала Катька.

Они зашли в блокгауз, где их встретил дневальный и передал Михасю приказ явиться к начальнику особой сотни дьякону Кириллу.

– Не смешно, – развел руками Желток.

Михась резко развернулся на каблуках и вышел из блокгауза.

Дьякон Кирилл сам в молодости был лихим бойцом, а затем по причинам, известным весьма узкому кругу из числа руководителей Лесного Стана, ушел в лесной монастырь. Но через некоторое время после принятия духовного сана он был призван возглавить особую сотню. В том, что монах командовал людьми военными, не было ничего удивительного, ибо так издревле повелось на Руси, что в ряды православного воинства на святое дело защиты родной земли всегда вставали витязи в монашеском одеянии, и многие монастыри становились для врага неприступными крепостями. Кирилл был необыкновенно умен, холодная аналитическая расчетливость сочеталась в нем с удивительным пониманием человеческой натуры, которую невозможно постичь умом, а можно понять лишь сердцем. От пристального взгляда его глаз не ускользало ни малейшее движение души собеседника. Но вместе с тем он решительно и сурово ломал людям судьбу и карьеру или посылал их на верную смерть, если того требовали интересы дела. И никто не сомневался, что Кирилл имеет на это право.

Михась вошел в избу, охраняемую по периметру несколькими особниками, по уставу приветствовал дьякона как воинского начальника.

– Здравствуй, Михась! – Дьякон, да еще и особник, мог себе позволить отступить от уставной формы приветствия и назвать бойца просто по имени. – Присаживайся вот сюда, на лавку.

Михась сел, снял берет.

– Должен сообщить тебе, что дело твое в монастырских архивах…

– Извини, отец дьякон, должен тебя перебить, чтобы ты время не тратил понапрасну. Мне уже все сообщили.

– Ну, тем лучше. Я же хочу тебе сказать, что делается проверка столь тщательная для твоего же блага. В нашем тайном Лесном Стане, как ты сам понимаешь, каждый человек – на особом счету. Ты один отряда вражеского немалого стоишь. И потомство твое должно так же умом и силой отличаться. Больных душой и телом триста лет у нас в Стане не было. А европейские роды королевские да графские, когда они на своей же родне жениться начинают, безумием и немощью за полвека под корень подрубаются.

– Все понимаю, отец дьякон.

– Любишь свою принцессу?

– Люблю, – просто ответил Михась.

Дьякон помолчал, а затем произнес то, для чего он, собственно, и пригласил одного из лучших бойцов дружины, который, будучи головным первого десятка первой сотни, призван находиться в авангарде всего отряда и первым грудью встречать любую опасность. От действий авангарда и самого головного зачастую зависит успех боя.

– Может быть, тебе, пока суд да дело, лучше вернуться в тыл? А потом, когда привезешь свою невесту…

Кирилл жестом остановил Михася, который вскочил с лавки, кипя от возмущения, и продолжил:

– Ничего зазорного в моем предложении нет! В Спарте древней, в коей еще святой князь Александр пример для себя черпал, наш Лесной Стан основывая, когда войско отходило, заслоном прикрываясь, в заслон на смертный бой только тех воинов ставили, у которых сыновья уже родились. А неженатые и бездетные молодые спартанцы с войском отступали, чтобы род затем продолжить на благо своей Отчизны. И мы в нашей дружине это правило тоже блюдем, когда возможность есть.

Кирилл помолчал, подождал, пока Михась успокоится.

– И еще вот что хочу тебе честно и прямо сказать, ибо ты только такого обращения и заслуживаешь. Уверен я, что, расставаясь со своей принцессой, обещал ты ей вернуться во что бы то ни стало и лично сообщить весть или радостную, о вечном союзе вашем, или горестную, о вечной разлуке. А для тебя слово твое, долг и честь – всего превыше. И вдруг в бою смертельном ты свое обещание невольно вспомнишь и не о выполнении боевой задачи думать будешь, а о том, как бы себя сберечь?

– Отец особник, – Михась говорил без какого-либо пафоса, спокойно и сурово. – Ты же сам сказал, что долг для меня – всего превыше. В любом бою я только лишь о долге перед Родиной, дружиной нашей и товарищами боевыми думать буду, за них жизнь и отдам. И Джоана меня поймет и простит. Уверен, что она меня таким, какой я есть, и любит, то есть не хитрецом осторожным, а рыцарем отважным. Если доведется мне к ней вернуться, то только так, как мать в той самой Спарте древней сыну своему говорила: со щитом или на щите.

Он смотрел в глаза дьякону, и Кирилл больше не стал ни о чем его спрашивать.

– Ступай, Михась. Прости, коль обидел чем ненароком. Служба такая, сынок.

Михась встал, не говоря ни слова, резким движением поднес ладонь к берету, четко повернулся через левое плечо и вышел из избы.

После ухода Михася Кирилл несколько минут сидел неподвижно, подперев склоненную голову обеими руками. Он по давно укоренившейся привычке прокручивал в памяти и анализировал нюансы только что состоявшейся беседы. Начальник особников и до разговора с Михасем был уверен, что тот даже во имя самой прекрасной любви не будет себя щадить и тем более – прятаться за спины товарищей. Дьякон боялся другого: молодой отважный дружинник, напротив, станет очертя голову кидаться в схватку, чтобы доказать окружающим, что он отнюдь не дрожит за свою шкуру. Взвешенные и спокойные ответы Михася успокоили начальника особой сотни. Кирилл еще раз мысленно похвалил себя за удачный пример из истории древней Спарты, который он привел, чтобы не обидеть собеседника. Этот суровый и жизненно необходимый для существования дружин особого назначения в закрытых городах обычай, когда на верную гибель стараются посылать воинов, уже имеющих сыновей, соблюдался и в Лесном Стане.

Кирилл, как никто другой, хорошо знал всю историю войска леших. Ему было известно, что перед Куликовской битвой князь Дмитрий предлагал воеводе леших поставить всех бойцов Лесного Стана в засадный полк, который из всего русского войска заведомо должен был понести самые незначительные потери. Князь понимал, что одной битвой войны не выиграть. Стоя на вершине небольшого холма на поле Куликовом, проводя военный совет и расставляя полки для предстоящей битвы, Дмитрий, как дальновидный государственный деятель, думал уже и о будущем и хотел сохранить лучшую из лучших своих воинских частей для последующих сражений.

Воевода, к которому обращался князь, с виду совсем не напоминал богатыря. Он был сухощавый, подтянутый и еще совсем не старый, но совершенно седой. Воевода посмотрел в глаза стоящему напротив него князю Дмитрию, затем подчеркнуто перевел взгляд на его доспехи, как будто осматривая амуницию и вооружение простого воина в строю на утренней поверке. Князь действительно был в латах и одежде рядового ратника. Всему русскому войску уже было ведомо, что Дмитрий встанет рядовым в Большой полк, чтобы каждый воин знал: князь где-то рядом, бьется с ними плечом к плечу. И еще Дмитрий хотел избавить войско от случайностей, ибо уже не раз бывало в прошлом, что гибель в битве военачальника, хорошо видимого со всех сторон благодаря блестящим княжеским доспехам, алому плащу и белому коню, приводила к унынию и бегству всей рати.

Воевода Лесного Стана впервые в жизни нарушил субординацию. Он отрицательно покачал головой и твердо произнес:

– Прости, князь, но должен я тебе возразить. Прошу позволить мне поступить иначе. Если конная лава ханская, как бывало уже не раз, сомнет полки наши, дрогнут и побегут ратники, то и засадный полк ничего не решит, да и вообще бесполезен будет. Только если ханская конница в схватке увязнет, а рать наша стоять будет крепко, не ломая строя, удар засадного полка и решит исход всей битвы. То есть в битве у нас две задачи: первая – устоять, первый удар выдержать, вторая – опрокинуть и уничтожить врага. Поэтому дозволь мне большую часть своих дружинников не в засадный, а в передовой полк поставить и самому с ними встать.

– На верную гибель идешь, воевода! Знаешь ведь, что передовой полк – это всегда ополченцы, отважные, но неумелые, на убой выставленные, призванные первый удар погасить да отборных дружинников сберечь!

– Понимаю, князь, но ведь с тебя пример беру, как за Русь-матушку радеть должно. Все предки наши, более века под игом стонавшие, и великий князь Александр, умирая, мечтали, что час такой битвы, как эта, пробьет когда-нибудь. Не имеем мы права проиграть ее. Не должен передовой полк дрогнуть и побежать.

– Спасибо тебе, воевода, поступай, как разум подсказывает и сердце велит.

Они обнялись, воевода легко сбежал с холма, вскочил в седло боевого коня и, с места подняв его в галоп, направился к берегу речки Непрядвы, где в небольшой рощице, отдельно от остального русского войска, располагалась дружина Лесного Стана. Там он спешился и скомандовал принявшему поводья дежурному сотнику:

– Построй дружину.

Рожок пронзительно пропел короткий сигнал, и через минуту дружина застыла стройными рядами на полянке перед рощицей.

Седой воевода чуть дрогнувшим голосом подал команду, слова которой он читал в старинных греческих книгах о великой Спарте:

– Все, у кого есть сыновья, – пять шагов вперед!

Лешие, имевшие сыновей, встали в передовой полк, чтобы помочь ополченцам выдержать самый страшный первый удар неприятеля, не побежать, сминая своих, и не погибнуть бессмысленно, а уничтожить как можно больше отборных вражеских воинов. Передовой полк полег весь до последнего человека, не отступив ни на шаг.

Но великая победа в Куликовской битве, добытая ценой ужасающих потерь в русском войске, лишь положила начало освобождению Руси. До полного и окончательного избавления от ига было еще далеко. Прошло всего два года, и хан Тохтамыш по прямому указанию и при мощной поддержке «завоевателя Вселенной» – Тамерлана со стотысячной ордой обрушился на Русь. Уничтожая все на своем пути, орда изгоном, на рысях двигалась к сердцу Русского государства – Москве. Князь Дмитрий Донской, прекрасно осознававший, что большая и лучшая часть русских ратников полегла на Куликовом поле, а многие выжившие еще не оправились от ран, решил обороняться в крепостях, а не искать гибели в поле.

Но и в укрепленных городах ратников для обороны у князя Дмитрия было недостаточно. К тому же ордынцы прекрасно владели искусством штурма крепостей. Еще Чингисхан создал у себя в войске специальное подразделение, куда входили осадные орудия, создаваемые и обслуживаемые в бою, в основном инженерами-китайцами. Но командовал осадным подразделением чистокровный монгол – Аньмохой, передавший затем по наследству эту великую должность своему сыну. Должность действительно была великой, ибо пожалован был Аньмохой и сын его золотой пайцзой с тигриной головой – знаком высшего сановника в войске Чингисхана. И все наследники чингисхановы, и новый «завоеватель Вселенной» – Тамерлан, конечно же, переняли все лучшее из непобедимого ордынского войска, включая и организацию, и военную технику, иначе не одерживали бы они бесконечных побед над странами и народами. Были в те времена в арсенале ордынских экспедиционных корпусов и вихревые катапульты, вращающиеся во все стороны на опорном столбе, и камнеметные осадные башни, бросавшие не только камни, но и греческий огонь: специальные снаряды с нефтью и порохом – «огненные кувшины» с дистанционными трубками, позволявшими взрывать снаряд непосредственно над целью, многолучные стрелометы-аркбаллисты, пускающие стрелы с пороховыми зарядами на конце. Тамерлан дополнил весь этот грозный арсенал захваченными в покоренных им арабских странах мощными торсионными камнеметами противовесного типа, которые, в отличие от обычных натяжных камнеметов-блид с пращевым захватом, предназначенных для небольших камней определенного диаметра, могли кидать снаряды практически любого размера. Это самое мощное оружие тех веков, позволявшее рушить каменные башни и проламывать стены, на западе получило название «требюше», а на Руси – «пороки». А еще использовали ордынцы и тараны-черепахи, и боевые повозки, обитые изнутри железными листами.

Князь Дмитрий Донской хорошо понимал, что без активного сопротивления просто отсидеться за каменными стенами от такого врага не удастся, и потому, оставив Москву на попечение митрополита, срочно отправился собирать войско в Кострому, вокруг которой лежали земли с населением, менее всего понесшим потери в недавней великой битве. Князь не боялся обвинений в трусости, которые могли бы прозвучать за его спиной: кто же на Руси не знал, что он всего два года назад встал в Большой полк простым ратником, и как его, заваленного телами поверженных врагов, едва дышащего, отыскали на поле Куликовом лишь под утро после битвы? Поэтому он не сбежал, а отступил в Кострому, чтобы попытаться подготовить силы для решительного и эффективного удара по врагу.

Там Дмитрия Донского и нашел воевода Лесного Стана, который, получив донесение от собственной разведки, постоянно несшей дозор на границе с Диким Полем, сам, не дожидаясь вызова князя, двинулся к нему со всем личным составом тайной дружины. Только весь этот личный состав насчитывал всего лишь четыре сотни воинов. Лесная дружина, как и вся Русь, еще не оправилась от потерь, понесенных на поле Куликовом. И воевода у леших был новый. Седой ветеран сложил голову в передовом полку, зарубив восьмерых всадников из личной гвардии самого Мамая.

Воевода вошел в небольшую палату скромного княжеского терема, четко, по-военному, коротким наклоном головы приветствовал князя.

– Рад тебя видеть, леший, – произнес князь, когда они остались вдвоем.

Дмитрий Донской был одним из немногих, знавших тайну Лесного Стана. Эта тайна, согласно заветам Александра Невского, охранялась от иных русских князей, втягивавших страну в междоусобицы и наверняка захотевших бы использовать дружину Лесного Стана не для защиты внешних границ и укрепления государства, а для достижения личных корыстных целей.

– Спасибо, что без зова явился из своих поморских лесов отдаленных, в трудную минуту поддержал, – продолжил Дмитрий Донской. – Только на сей раз ни у меня рати необходимой нет, да и у тебя, как я понимаю, бойцов не густо.

– Правда твоя, князь, у меня бойцов всего лишь четыре сотни, из них почти половина – мальчишки, коих мы в прежние времена в бой бы ни за что не послали, поскольку еще не всю науку воинскую необходимую они постигли.

– Чем же помочь сможешь, витязь? – с явственным сомнением, но и с затаенной надеждой в голосе спросил князь.

– Год назад мои дружинники, проходившие заморщину в турецких странах, привезли оттуда орудия особые, ценой большой крови добытые. Называют они их «тюфяк», что по-турецки значит трубка. Это труба железная, в вершок толщиной, на станине деревянной прикрепленная. Один конец у нее заплющен, а со второго она забивается зельем китайским, сиречь порохом, запасы которого вместе с тюфяками добыты были. Мы его у себя в Стане делать еще не научились пока, но вот-вот освоим.

– Порох? – переспросил князь. – А, ну да, это зелье, которое ханы в огненные кувшины с земляным маслом – нефтью, добавляют, когда греческим огнем города осажденные забрасывают. Слышал я про него. Так что, эти трубки с порохом на головы неприятелей со стен сбрасывать следует? А чем же тюфяк сей огневого кувшина лучше?

– Нет, князь, не сбрасывать. Вот смотри, – воевода достал из-за пазухи пергаментный свиток, развернул на столе перед князем. – Это чертеж тюфяка в разрезе. Видишь, это слои пороха в трубке, а разделяются они каменьями, плотно забитыми, сиречь запыженными. Слоев таковых шесть. А по центру трубки пропущен фитиль. Тюфяк открытой стороной, дулом называемой, ибо через нее дует огонь с каменьями, направляют на неприятеля. Фитиль горит, порох полыхает и с громом каменья выталкивает. Летят они на двести шагов, все на своем пути круша и убивая. Шесть выстрелов подряд тюфяк делает. Он любого камнемета-порока во сто крат легче, а стреляет каменья дальше и точнее. Тюфяки я эти, у нас в Стане по турецким образцам изготовленные, с собой привез. И запасы пороха к ним имеются, а каменья мы на месте подготовим нужного размера да формы. Коли прикажешь, князь, то я розмыслов своих, коих бойцы мои по-иноземному инженерами кличут, да стрелков-огнеметчиков с огнестрельным снарядом, то бишь с тюфяками этими, в Москву отправлю. Пусть ханов со стен огненным боем громят. Дам им еще сотню дружинников в помощь и прикрытие. А сам с оставшимися тремя сотнями пойду хана встречать. Надеюсь, что смогу нанести ему урон ощутимый.

Князь поднялся, вышел из-за стола, обнял воеводу:

– Спасибо, витязь! Вижу, что не оскудела и никогда не оскудеет Русь богатырями и героями. Действуй, братец! Если мы врага под стенами Москвы задержим хоть ненадолго, да урон ему ощутимый нанесем, то и рать, мной сейчас собираемая, будет иметь возможность в поле орду отразить окончательно. Коль с нами Бог, то кто же на нас?

А тем временем орда под предводительством Тахтомыша неотвратимо накатывалась на Москву, легко подавляя по пути разрозненное сопротивление немногочисленного русского ополчения. И вот уже между ордой и Москвой осталась лишь горстка дружинников из укрытого в неведомых поморских лесах тайного воинского стана. Половину из трехсот дружинников составляли мальчишки, еще не прошедшие итоговых испытаний, не набравшиеся новейшего боевого опыта в заморщине. (Почти через шесть с половиной веков точно так же будут брошены в бой на защиту Москвы курсанты военных училищ.) Что могли сделать эти три сотни против стотысячного войска?

Они смогли сделать то, для чего создавал особую дружину, готовил и наставлял их через века великий князь Александр Невский.

В самой середине огромного ордынского войска, под охраной двух тысяч лучших бойцов Тамерлана, которых он специально прислал своему сателлиту, выделив из личной гвардии, двигалось осадное подразделение инженеров – катапультеров и огнеметчиков. Самих громоздких осадных машин, которые просто рассыпались бы от перемещения на сколько-нибудь значительное расстояние, не говоря уж о черепашьей скорости движения, в подразделении, естественно, не было, как не было их никогда в кочевых стремительных войсках Чингисхана и Тамерлана. В составе осадных инженерных подразделений в походах двигались лишь легкие боевые повозки, обшитые изнутри железными листами, и в них находились особо ценные незаменимые элементы: хитроумные железные детали механизмов катапульт, части которых подгонялись друг к другу с особой точностью, на что были способны лишь особо одаренные кузнецы, и были в тех повозках специальные кунжутные веревки, служившие для натяжения огромных противовесов, и компоненты греческого огня – нефть и порох в особых сосудах. И еще в повозках, защищенные от случайной стрелы, сидели инженеры, которые могли уже на месте, под стенами осажденного города, руководить постройкой самих машин из привезенных с собой незаменимых элементов и подручных материалов – дерева, кожи и камня, каковые всегда в избытке можно было добыть непосредственно в районе осады.

Бесконечная колонна ордынских всадников втянулась в густой подмосковный лес. Лесная дорога была узкой, кустарники и деревья подступали к ней вплотную. Ордынцы держали оружие наготове, опасаясь внезапного нападения из этого столь ненавистного им, коренным степнякам, леса. Специальные отряды боевого охранения двигались, вернее – пытались двигаться прямиком по лесу, по обе стороны от дороги. Однако в лесу они были глухи и слепы и вряд ли видели хоть что-нибудь дальше собственного носа. Эти горе-дозорные могли наступить на голову замаскировавшегося лесного воина и не заметить его. Собственно, именно так и произошло: ордынское боевое охранение прошло буквально над головами затаившихся в специальных ямах-схронах, укрытых жердями и дерном, дружинников Лесного Стана. Не заметили они и других леших, прятавшихся в густых кронах высоких деревьев, не увидели и аккуратно подпиленных стволов, на которых подпилы были искусно заделаны сверху лишайником. Как только вереница закрытых повозок, скрывающих в своем обитом железом нутре святая святых ордынской осадной мощи уникальные металлические детали, кунжутные веревки, нефть с порохом и инженеров, умеющих приводить все это в действие, втянулась в подготовленную ловушку, пронзительно засвистала-защебетала неведомая птица. И почти сразу спереди и сзади повозок, отсекая их от охраняющей Тамерлановой гвардии, на дорогу рухнули толстенные стволы вековых деревьев.

– За Русь, за нашу дружину – вперед!

Цепочка одиночных всадников, прикрывавшая повозки с боков, была сразу же уничтожена стрелами из самострелов. Основные силы дружины – строевые бойцы-лешие – встали в заслон на завалах из деревьев, приготовившись встретить неминуемую и страшную атаку разъяренной охраны осадного инженерного подразделения. Лешие понимали, что, кроме выполнения священного долга по защите Отечества, они непосредственно прикрывают своей грудью мальчишек, которые еще не получили звания строевых бойцов и были вызваны из учебного отряда и брошены в эту схватку лишь по крайней суровой необходимости. Мальчишки должны были уничтожить повозки со всем содержимым. Воевода решил, что выполнить эту задачу будет гораздо легче, чем сдержать бешеный натиск отборных головорезов, покоривших полмира. И затем юные дружинники смогут невредимыми уйти в лес, где их уже не достанет все Тохтамышево войско вместе взятое.

Инженеры, приданные Тохтамышу в набег на Русь из войска Тамерлана, в основном – китайцы и арабы, были непривычны к рукопашным схваткам и полностью уверены в своей безопасности и безнаказанности. Участвуя в покорении десятков стран, эти прекрасно образованные и гордящиеся своим умом и творческим даром катапультеры, огнеметчики и фортификаторы, создатели таранов и осадных башен, не получили ни единой царапины, убивая и разрушая с безопасного расстояния, находясь в надежном кольце охраны личной гвардии самого Тамерлана. И теперь, привлеченные необычным шумом, наконец-то внесшим, по их мнению, желаемое разнообразие в монотонную скуку похода, инженеры беззаботно высунулись из своих хорошо защищенных колесниц. Короткие черные стрелы и длинные, изящно изогнутые клинки сабель русских дружинников прервали триумфальное шествие этих завоевателей Вселенной по развалинам горящих городов. Но повозки с металлическими запчастями, спецверевками и компонентами горючей смеси стояли все еще невредимыми. Вдобавок к железным листам, которыми их вместительные кузова были обиты изнутри, повозки сверху были окованы цепями, запертыми на огромные висячие замки. Саперные топоры юных дружинников не могли сокрушить эту защиту. А впереди и сзади от вереницы повозок, над стволами поваленных деревьев кипела смертельная схватка заслонов леших с вдесятеро превосходящим их по численности противником.

Конечно, можно было ограничиться уничтожением инженеров, выйти из схватки и скрыться в родном лесу, спасая свою жизнь. Но кто знает: вдруг в огромном войске найдутся еще умельцы, не столь профессиональные, но вполне опытные, чтобы собрать эти разрушительные смертоносные машины и привести их в действие против русской столицы? Боевая задача должна быть выполнена до конца!

– Рубить постромки, разгонять лошадей, повозки сдвинуть вместе, затем – зажечь! – зычный голос старого сотника – командира учебного отряда – перекрыл шум боя.

У дружинников были с собой два огневых кувшина с греческим огнем, но этого было слишком мало, чтобы сжечь весь осадный инженерный караван. Они надеялись, что, захватив повозки, найдут там зажигательные запасы противника и, воспользовавшись ими, спалят все и вся. Но эти запасы оказались воистину спрятанными за семью замками, и неизвестно было, в каких именно повозках находятся нефть и порох.

Уворачиваясь от копыт беспорядочно мечущихся лошадей, часть которых пыталась проломиться сквозь густой кустарник на обочинах и уйти в лес, дружинники стали сдвигать повозки вместе, затем подожгли их с двух краев. Боевые колесницы ордынского войска горели нехотя и лениво. Юные дружинники окружили их живым кольцом, приготовились встретить гвардию Тамерлана, которая уже почти смяла оба заслона леших на завалах. Внезапно прогремел сильный взрыв и над одной из повозок, находившейся в арьергарде колонны, взметнулся высокий столб яркого пламени. В этом пламени сгорели дружинники, прикрывавшие повозку своими телами. Однако оставшимся в живых не было времени скорбеть о погибших товарищах, ибо и им оставалось жить лишь до следующего взрыва, и нужно было успеть подкатить оставшиеся повозки поближе к этому адскому огню, пылавшему на лесной дороге, чтобы полностью уничтожить все детали осадных машин. Задыхаясь в дыму, пахнувшем сгоревшими людьми и лошадьми, не обращая внимания на тлеющую на них одежду, мальчишки толкали и толкали повозки в огонь, и в этом был высший смысл их короткой, как взрыв, и яркой, как пламя, жизни. Закончив свою работу, они не бросились в лес, а вновь встали живым кольцом, вернее редкой цепочкой вокруг пылающих повозок, крепко сжав в обожженных руках рукояти сабель, приготовившись до конца отражать нападение прорвавшихся сквозь заслоны врагов.

Вторым и третьим взрывом накрыло их всех. Они умерли непобежденными, так и не выпустив из рук плавившихся в огненном вихре клинков.

Тохтамыш не взял Москву приступом: ему нечем было крушить кремлевские стены. (Впоследствии историки, начиная с Карамзина, будут теряться в догадках: почему у орды, отправившейся в набег на русскую столицу, не оказалось осадных орудий?) А еще с этих самых кремлевских стен басовито рявкали страшные тюфяки, выкашивая градом каменной картечи целые ряды ордынской конницы… И если все же Тохтамыш вошел потом в Москву, то случилось это вследствие предательства князей суздальских, открывших орде ворота стольного града, а не по вине сгоревших заживо на лесной дороге дружинников.

…Дьякон Кирилл был совершенно уверен в мужестве, стойкости и отваге дружинников Лесного Стана, даже самых молодых, таких как Михась и Дымок.

Боевая четверка – дозорная группа леших не спеша двигалась по пыльной московской улице. Михась и шедшие чуть сзади и сбоку бойцы были привычно собранны, каждый быстрым и цепким взглядом непрерывно обшаривал свой сектор ответственности. Кроме того, необходимо было смотреть себе под ноги. Улица вся была в колдобинах, в которых скапливался разнообразный мусор: щепки, тряпье, еще Бог знает что, куда совсем не хотелось наступать. Лишь кое-где под покосившимися заборами и плетнями яркими пятнами зеленела трава. Это была небогатая плотницкая слободка, мужики из которой ходили на заработки в другие – зажиточные части столицы или вовсе в окрестные села и городки. Удивительно, что слободка славилась относительным спокойствием и отсутствием воровских дел: лихие люди ее избегали. Именно по этой причине лешие зашли сюда впервые за неделю патрульной царской службы. Причем зашли они не столько для того, чтобы прижать отсутствующих разбойничков, сколько с целью познакомиться со слободским стражником, который, судя по информации, сообщенной особниками, этот самый порядок и навел.

Государева служба леших, вопреки опасениям Дымка и Ропши, пока протекала без потерь и других неприятных неожиданностей. Буквально на следующий день после царского приема лешие через внедрившихся в город переодетых особников определили места застав и участки дозоров и приступили к в общем-то привычному и несложному занятию по охране и обороне. Днем на заставах было спокойно. Несколько раз задерживали подозрительного вида молодцов, которых сдавали московской страже. Стража эта была немногочисленной и днем преимущественно спала или считала ворон на своих заставах, зато ночью пряталась. Ночью в кривых и тесных улочках столицы кипела бурная жизнь, обозначавшая себя приглушенными или яростными криками, звоном железа, глухим стуком ломаемых ставен или ворот. Группы леших с застав, ведомые освоившими город особниками, мчались в направлении шума и практически всегда имели богатый улов. Быстро и надежно повязанные молодцы только хлопали от неожиданности глазами и удивленно матерились. Особники проводили короткие допросы, после чего пленных препровождали в стражницкий приказ. Начальник особой сотни, дьякон Кирилл, заносил результаты допросов в секретные свитки и почему-то с каждым днем становился все более задумчивым и хмурым, что, впрочем, замечали всего несколько сведущих людей.

В отличие от застав, дозорные группы леших, сопровождавшие обозы по окрестным дорогам, не скучали и днем. У них пленных было меньше, зато трупов – больше. В скоротечной сшибке, когда находишься в роли атакованного, остается только валить нападающих и лишь затем вязать оставшихся, если таковые, конечно, еще окажутся. Но к концу недели нападения на обозы, сопровождаемые лешими, прекратились как по команде. Дьякон Кирилл отметил это в своих записях и доложил Дымку мнение о необходимости собрать военный совет.

На военном совете дьякон продемонстрировал чертеж, изображающий во времени и пространстве нападения внутри города и в его окрестностях, а также перемещения застав, секретов и дозоров леших. Демонстрацию чертежа он сопроводил подробными объяснениями, из которых следовало, что, во-первых, в большинстве своем действия разбойных ватаг выглядят как согласованные, во-вторых, с некоторых пор о перемещениях леших им становится заранее известно. Допросы пленных ничего не дали: попадалась, в основном, шелупонь, которая ничего не знала. Все истории выглядели стандартно: намедни пил в кабаке, подсели мужички, угостили, сдружились, предложили взять добычу… Таким образом, продолжение прежней тактики не имело смысла. Назрела необходимость перекрыть утечку сведений о наших действиях и попытаться нащупать головку разбойного люда, столь хорошо организованного и многочисленного. И для этого следовало опереться на местные силы, которые доподлинно знали обстановку и готовы помочь.

Дымок, давно готовивший тайную встречу с митрополитом, согласно кивнул. Ропша также согласился с выводами дьякона, со вздохом посетовал на свою старость и неумелость, поскольку в таких делах, как ловля разбойников, он сроду не участвовал и учиться ему уж, пожалуй что, поздно. Однако он слышал краем уха, что есть в Москве человек, который может подсобить: стражник плотницкой слободки Степа. О его храбрости и честности ходили среди простого московского люда многочисленные легенды. Решено было отправить к нему для начального знакомства не особников или десятников, а кого-нибудь из лихих бойцов, с которым Степа, судя по рассказам о нем, быстрее нашел бы общий язык.

По пустынной улице, по которой Михась с бойцами шел для встречи с местным стражником, бодрой рысью навстречу им вылетел малец лет десяти-двенадцати, оседлавший хворостину, в дерюжной рубахе навыпуск и частично целых портках из аналогичной материи. Увидев увешанных оружием незнакомцев в иноземном одеянии, он резко остановился, разинул рот и вытаращил на них круглые глазенки.

– Здорово, дружинник! – приветствовал его Михась, остановившись и привычным жестом поднося ладонь к берету. – Как служба?

Малец не отвечал, завороженно уставившись на леших.

Михась присел так, чтобы оказаться вровень с малышом, улыбнулся, по-свойски подмигнул:

– Слышь, боец, мы дозорные, царевы слуги, ищем стражника Степу. Будь другом, проводи нас к нему.

По-видимому, знакомое имя и улыбка Михася возымели положительное действие на мальчугана. Он обрадованно закивал, ответил чистым звонким голоском:

– Пойдемте, дяденьки, он туточки живет, рядышком!

Потом перевел взгляд на торчавшую над правым плечом присевшего Михася рукоятку сабли, наискось висевшей у него за спиной. Робко протянул руку, коснулся пальцем стального набалдашника в форме клюва, провел по стержню, обмотанному почернелой буйволовой кожей, перехваченной спиралью из толстой витой серебряной проволоки, погладил гарду, покрытую изящной насечкой.

Михась по-дружески похлопал его по плечу:

– Успеешь еще, брат, в эти игрушки наиграться… Пойдем-ка к Степе: служба не ждет!

Дом стражника располагался за высоким забором из широких, потемневших от времени плах. Над забором густо свисали ветви яблонь с еще маленькими зелеными завязями. Малец ухватился за кованое железное кольцо, висящее на калитке, смело постучал. В глубине двора скрипнула дверь избы или сарая, послышались твердые быстрые шаги, и калитка распахнулась. Степа был высок, широк в плечах и, может быть, чуточку тучен. Его белокурые, слегка рыжеватые волосы были по-казацки коротко пострижены в кружок, вислые усы тоже, пожалуй, напоминали о лихих запорожцах. В первое мгновение Михасю показалось, что он его где-то уже видел, затем это мимолетное ощущение ушло: кого только Михась не встречал на своем коротком, но бурном веку! Увидев леших, стражник напрягся, его лицо слегка покраснело, брови сдвинулись. Но он без колебаний шагнул вперед, по-хозяйски встал перед четверкой, посмотрел в упор сначала на Михася, затем на каждого из бойцов.

– Кто такие? – сурово спросил он.

– Дружинники боярина Ропши, поморы, назначены государем в дозор по Москве, – четко доложил Михась.

Степа еще раз пристально осмотрел леших, посторонился:

– Заходите в избу, дружинники, гостями будете.

По деревянной дорожке, окруженной грядками с невысокой еще зеленью, они прошли в крепкую пятистенку, сложенную из удивительно огромных даже для изобильной лесом местности бревен. В избе было чисто, уютно, выскобленные полы устланы домоткаными половичками, печь аккуратно выбелена. На стене на колышках висела большая тяжелая сабля в потертых ножнах, скорее напоминавшая меч. Рядом с ней стояла старая пищаль угрожающих размеров, которая вызвала у леших затаенную профессиональную усмешку. В уголке под образами за прялкой сидела пожилая женщина: мать Степы. Он не был женат, отец давно погиб, о братьях и сестрах сведений у леших не было. Старушка не спеша поднялась навстречу гостям, взглянула строго и чуть вопросительно. Когда лешие, сняв береты, перекрестились на образа в красном углу, степенно им поклонилась.

– Маманя, встречай гостей: дружинников-поморов.

– Здравствуйте, гости дорогие, проходите к столу, – сильным, глубоким голосом произнесла старушка и пошла собирать угощение.

Лешие и Степа сели на широкие скамьи, дождались, пока мать поставит на стол чашки, кринку с медовухой, миску моченых прошлогодних яблок, ржаной каравай.

– Здравы будьте, дружинники!

– И ты будь здрав, страж московский!

Выпили, помолчали.

– Мы к тебе, Степан, за советом. Поставил нас государь в дозоры да разъезды. Дело для нас новое, Москвы не знаем, так что после недельной службы появились вопросы без ответов. Выловили мы всякую шелупонь, но толку нет: главные разбои в стороне, в обход наших застав и дозоров делаются. Ты человек опытный, в слободке твоей порядок удивительный, не подскажешь ли, как нам лучше царев приказ исполнить?

Степан сидел, откинувшись спиной к печке, чуть опустив голову, и сосредоточенно разглядывал опорожненную чашку из-под медовухи, которую вертел в левой руке.

– А что ж ко мне-то идете с вопросами, хлопцы-молодцы? Неужто друзья ваши, опричники, не вразумят вас, царевых слуг усердных, советом да указанием?

Михась задумался. Он почувствовал в словах Степы какой-то подтекст, может быть, скрытый вызов, но пока причина явно недоброжелательного отношения стражника ему была не ясна.

– Да мы к ним, вообще-то, пока не обращались… – начал он.

Тут внезапно послышался настойчивый стук в калитку. Степан мгновенно вскочил, бросился открывать. Лешие тоже поднялись, подошли к воротам. Запыхавшийся мужичок, возбужденно размахивая руками, скороговоркой сообщал стражнику о произошедшем где-то неподалеку лихом деле.

– Николька-Каин, собачий сын, намедни из острога вернулся… Вечор загулял, конечно. А сегодня наутро, гад, пошел в кузню, к Селивану, где раньше работал… Селиван-то его до острога еще выгнал вон за баловство… А сейчас он с подмастерьями на заработках. Так Каин – чтоб ему! – замок сбил, громит все в кузне с грохотом адским, поджечь грозится… В такую погоду ведь слободка вся как ни на есть сгорит!!!

Степа, без слов отстранив мужичонку, бросился из калитки на улицу. Мужичок помчался за ним, крича вдогонку: «Саблю, сабельку-то захвати! Каин совсем озверел ведь!»

Лешие, как по команде, плавным бесшумным бегом устремились вслед за стражником, почти сразу догнав его и как бы прикрыв сзади и с боков. Кузня оказалась недалеко. Вокруг нее толпились несколько мужиков, в стороне голосили бабы, плакали ребятишки. Одна из половинок широкой дощатой двери была выбита и валялась на земле, вторая косо висела на одной петле. Из сумрака дверного проема раздавался грохот и нечленораздельный рев. Уже попахивало дымком.

– Что стоите, мужики? – крикнул собравшимся перед кузней Степа.

– Так тебя дожидаемся! Самим-то как же: и кузня чужая, и Каин-душегуб не посмотрит, что земляки…

Степан бросился в проем. Михась попытался удержать его за плечо.

– Может, застрелить? – Он положил руку на висевшую на поясе пистоль.

– Отойди, дружинник! Не твоя забота! Вам бы только казнить! – с неожиданной злостью выкрикнул Степа, отстраняя Михася. И скомандовал: – Мужики, за мной!

Несколько мужиков кинулись за Степой, отвалив в сторону оставшуюся половину двери. Через расширившийся проем Михась увидел здоровенного детину в разорванной рубахе, с всклокоченными волосами. Он стоял в полный рост, повернувшись ко входу, широко расставив ноги и сжав кулаки. Вокруг него царил невероятный хаос: вывернутые из колод тяжеленные наковальни, которые и вчетвером-то с места не сдвинуть, обрушенные стропила, разбросанный инструмент и заготовки. Увидев Степу, он судорожно оскалился.

– А-а-а, это ты! Наконец-то!!! – каким-то утробным неестественным голосом прорычал Каин, брызгая слюной.

– Здорово, Каин!

Степа не останавливаясь в три шага долетел до Каина, с ходу левой рукой вмазал ему отвлекающий удар по глазам и одновременно – правой поддых. «Молодец!» – с профессиональным уважением одобрил этот незамысловатый, но эффективный прием Михась. Каин согнулся пополам, опустился на колени, одной рукой держась за живот, второй опершись о земляной пол.

– Ты что ж, злодей, слободку мне спалить хочешь? – звонко-яростным голосом выкрикнул Степа.

Каин не отвечал, опустив голову и судорожно хватая ртом воздух. Затем рука его медленно потянулась к валявшейся на земле здоровенной железяке. Степа наступил на железяку, взял правую руку громилы, заломил.

– Федор, подсоби! – обратился он к одному из вбежавших с ним мужиков.

Тот ухватил Каина за левую руку, завел за спину. Вдвоем они подняли детину с колен, поставили на ноги. Каин повернул голову к держащему его Федору.

– Отцепись! Отпусти, кому говорю! – с ненавистью произнес он сквозь судорожно сжатые зубы. И затем, следуя непонятной логике замутненного рассудка, обратился как бы за помощью к Степе: – Скажи ему, пусть отцепится! Это наше дело!

Федор, будучи человеком явно непривычным к скоротечным сшибкам и отвлекающему словесному давлению, слегка растерялся и, по-видимому, ослабил хватку. Каин взревел, судорожно рванулся, вмиг разбросал и Федора, и кинувшихся на выручку мужиков, устроивших свалку и только помешавших Степе предпринять что-либо уместное. По-прежнему стоявший у дверного проема Михась увидел, как Степа, не устояв на ногах, вместе с несколькими мужиками оказался на полу. В руках орущего Каина оказался тяжелый кузнечный молот. Михась видел, как молот взвивается в смертельном замахе над головой лежащего стражника, понимал, что выстрелить или метнуть нож уже не успеет, и стоит он далековато, но тело уже действовало независимо от сознания. Он еще как бы стоял в дверях, с ужасом ощущая свое бессилие и промашку – надо же так оплошать! – но одновременно распластался в отчаянном невероятном прыжке. Толком не сгруппировавшись, оттолкнувшись не с той ноги, он все же сумел дотянуться до молота, тяжестью тела увел его в сторону и шмякнулся плашмя, без подстраховки руками, в хаос разнообразных железяк. Что-то острое впилось в бок, в глазах на миг потемнело. Преодолевая боль, он почти сразу вскочил, привычно переместился в сторону от предполагаемого противника, попытался принять боевую стойку, оценить ситуацию.

Собственно, оценивать было уже нечего. Последовавшие за ним бойцы прочно прихватили буяна, обездвижили. Степа поднялся с земли, отряхнулся, задумчиво пошевелил носком сапога молот, валявшийся в пыли.

– Раздобудьте по-быстрому телегу, повезу гада обратно в острог, чтоб там ему сгинуть на сей раз! – сказал он мужикам, затем подошел к Михасю: – Спасибо, помор!

– На здоровье! – Михась слегка поморщился от боли, взглянул на свой набухающий кровью бок и произнес с плохо скрываемой обидой и раздражением: – Что ж ты, Степа, погибель сулишь злодею, а пристрелить его, чтобы людьми не рисковать, не дал?

– Я страж московский, а не палач кремлевский! Так и передай друганам своим, опричникам! – Степа резко повернулся и зашагал вслед за мужиками, волочащими бесчувственного Каина.

Михась уходил из слободки в порванном, измазанном сажей обмундировании, с кровоточащим боком, так и не поняв, в чем, собственно, причина настороженно-враждебного отношения стражника, который, судя по всему, был человек что надо. На душе было скверно от невыполненного задания, от промашки в простейшей схватке. К тому же он заметил, что у одного из пистолей от удара при падении перекосило замок. Пистоль был любимый, хорошо пристрелянный, и неизвестно, как он поведет себя после починки. «Лопух ты, а не леший! Чмо болотное!» – с горечью думал про себя Михась. Как назло, в усадьбе навстречу Михасю, спешащему с докладом к дьякону Кириллу, попалась Катюха. Увидев брата, она тихо ойкнула, хотела кинуться к нему. Михась остановил ее суровым взглядом, оправил, как мог, рваное грязное обмундирование и излишне бодро взбежал на крыльцо.

Дымок только что вернулся от князя Юрия. Понятно, что он ездил исключительно по делу, для того чтобы обсудить с князем последние события. Княжна Анастасия была здесь совершенно ни при чем. Да он о ней и не думал. То есть практически постоянно, лишь только позволяла служба, Дымок внушал себе, что не надо думать о княжне. Он удвоил нагрузку при упражнениях, проводил непрерывные совещания с Ропшей, десятниками и особниками. Помогало все это плохо. В момент совещаний, упражнений и других служебных дел он действительно сосредоточивался на непосредственно нужном, но стоило ему слегка разгрузиться и отвлечься, перед его мысленным взором возникал щемящий душу милый образ, заслонявший собой все вокруг. И Дымок садился на коня, на ходу изобретая повод для поездки к князю. Ропша переглядывался с дьяконом Кириллом, и оба обменивались понимающими добрыми улыбками. Поскольку никаких признаков того, что сотник мог завалить службу, и в помине не было, любовь была его личным делом, которому можно только позавидовать.

Однако сейчас дьякон и боярин с нетерпением ждали Дымка, и если бы он задержался хотя бы еще на четверть часа, отправили бы за ним гонца. Дымок зашел в горницу уже собранным и сосредоточенным, хотя в его глазах еще теплились искорки счастливого чувства.

– Ну что ж, командир, – без предисловия начал Кирилл, – у Михася пока ничего не получилось, стражник на разговор не идет. Теперь вся надежда на тебя. Сегодня моим людям удалось незаметно подойти к митрополиту. Ночью он тебя ждет. Особники проводят и подстрахуют. Пойдешь в рясе, оружие на виду держать нельзя: ночью мы наблюдение не засечем и не перекроем. Оденься прямо сейчас, попривыкни, поупражняйся, как будешь подол заворачивать да пистоль с ножом выхватывать в случае чего. Заставы подтянем поближе к вашему маршруту следования. Сигнал о помощи – обычный, нашим свистом.

Дымок молча кивнул, повернулся и пошел в отдельное строение, специально выделенное в глубине усадьбы для особников.

Когда одетый в рясу Дымок после довольно долгого, но благополучного путешествия по ночному городу наконец был проведен молчаливым незаметным монахом в келью, где его ждал митрополит Филипп, скромный свет одинокой свечи, стоявшей на столе перед архипастырем, показался сотнику нестерпимо ярким, и он на секунду зажмурил глаза, уже привыкшие к темноте.

– Ну, здравствуй, сыне. – Голос митрополита был тихим и безмерно усталым.

– Здравствуй, владыко! Земной поклон тебе от игумена нашего Всесвятского монастыря лесного. Прибыли по твоему письму. Приказывай, отче!

Филипп, в недавнем прошлом игумен Соловецкого монастыря, произведенный без его воли непонятным капризом Иоанна в митрополиты, был одним из немногих людей на Руси, кто осмеливался поднимать голос против творящегося в стране произвола. С юных лет посвятивший себя праведному и беззаветному служению Богу, он пользовался огромным уважением и доверием как среди паствы, так и среди пастырей. Неоднократно встречавшийся с игуменом лесного монастыря, он, по-видимому, в общих чертах знал, или догадывался, кто такие лешие и чем они занимаются в закрытом от всего мира Лесном Стане.

– Знаешь ли ты, сыне, что происходит в отечестве нашем в последние годы, что творится в Москве-матушке и пригородах с городками? – Митрополит поднялся, подошел к Дымку, пристально посмотрел ему в глаза.

– Расскажи, отче. – Дымок не стал умничать. Он понимал, что Филиппу известно гораздо больше, чем ему, простому сотнику из Лесного Стана. К тому же Дымка интересовали не только сами события в государстве, но, в первую очередь, мнение о них митрополита. Как и всякий леший, он привык мгновенно оценивать при встрече телосложение человека, прикидывать его силу и ловкость. Люди, в которых не чувствовалось телесной мощи, отсутствовала пружинистая собранность и мягкая быстрота движений, вызывали у него жалость и недоумение. Митрополит явно не принадлежал к категории лихих бойцов. Его совсем не атлетическая, чуть сгорбленная фигура свидетельствовала о малоподвижном образе жизни, в котором нет места воинским упражнениям или тяжелому ручному труду. Однако высокий лоб, темные глаза, в глубине которых светился ровный огонек веры, резко отличавшийся от лихорадочного блеска, присущего фанатикам, его манера стоять, движение рук, благословляющих ближних своих, – все это придавало Филиппу столь значительную силу одухотворенности, что Дымок практически сразу ощутил особую гармонию и праведность митрополита, проникся безграничным уважением и доверием к нему.

– Одному Богу известно, по какой причине почернела душа государя нашего. Ополчился он не на врагов внешних, а на свой же народ. Грех и беззаконие стали законом для него и ближних его – опричников, коих народ именует кромешниками: из ада кромешного посланы они нам за прегрешения наши перед Господом. Пять тысяч злодеев подлого роду-племени разместил царь возле себя, включив в дружину лютую. Казни, погромы, разорение мирных граждан и славнейших родов боярских, коими всегда крепка была Русь, непрерывной чередой кровавой следуют. Князя Федора якобы за заговор прямо при всем дворе царь, издеваясь, посадил на трон свой, а затем с оного свергнул, ножом в сердце ударив. Растерзали тут же почтенного заслуженного старца кромешники лютые. Князя Петра Щенятева, в келью монастырскую ушедшего, на сковороде жгли, иглы под ногти забивали, рассекли затем на части и его, и жену, и детей-младенцев! Воеводу, князя Ростовского в церкви схватили, голову отсекли, принесли царю, он пинал ее ногой со смехом злобным. Князя Владимира Андреевича, с супругой его, Евдокией, родом княжной Одоевской, заставил выпить чашу с ядом на пиру, наблюдая и радуясь затем их терзаниям и смерти. Призвав боярынь и служанок добродетельной княгини, царь указал на трупы хозяев, велел плюнуть на них, тогда обещал даровать жизнь и милость. Сии юные жены, вдохновенные омерзением к злодейству, ответили единогласно: «Мы не хотим твоего милосердия, зверь кровожадный! Гнушаемся тобой, презираем!» Тогда предал он их позору неслыханному: велел раздеть, надругаться и расстрелять!

Дымок почувствовал, как по телу пробежал внезапный озноб, достигший корней волос, сердце его застыло от ужаса и омерзения. «Анастасия! Настенька!» – милый образ слился в кошмарном видении с образами юных, бесстрашных девушек, погибающих от рук палачей. Он сжал кулаки, вскинул голову.

– Отче! – крикнул он. – Только скажи! У меня три сотни леших, раздавим гадов, мокрого места не останется!

– Нет, сыне! Подняв руку на царя законного, посеем мы великую смуту в государстве. Вспомни, как еще совсем недавно распри боярские раздирали Русь на части, и становилась она легкой добычей врагов многочисленных. Кто хотел властвовать, тот и рвался к престолу, покрывая путь свой жертвами людскими. Только лишь три поколения как передается у нас власть государственная по праву престолонаследия. С благословения Всевышнего, помазанник Божий восседает на троне. Это порядок, который есть основа любой государственности. Плохо ли, хорошо ли протекает жизнь государственная, но осуществляется она по закону, всем известному, раз и навсегда действующему, который никто оспорить не смеет. Знаком ли ты с книгами древними, грецкими и латинскими?

Дымок кивнул.

– Тогда знать должен изречения, кои гласят, что закон суров, но он закон! И иное важное: пусть рухнет мир вокруг, но царит закон. Предвижу я, что как только на Руси дерзнут нарушить порядок престолонаследия, станут царей избирать по хотению человеческому, а не по воле Божьей, прольются такие реки крови людей русских, что никакие беззакония самодержца с рассудком затуманенным с ними не сравнятся. Власть одного человека бывает страшной и лютой, но власть толпы – в тысячу раз лютее…

Митрополит замолчал, скорбно поникнув головой. Было видно, что эти рассуждения, коими он спасал людей многих, но и отдавал на заклание скольких-то невинных, невероятной тяжестью ложились на его пастырское сердце. Затем он поднял глаза, положил руку на плечо сотника:

– Присаживайся, сыне, выслушай мою просьбу, с которой обращаюсь я к вам, лесным витязям, чуждым страха и корысти.

Они сели на лавки возле простого деревянного стола.

– Среди множества прегрешений самодержца нашего есть и грех сластолюбия. Схоронив-спровадив трех жен, требует он разрешения церковного на четвертый брак. Это против законов божеских и человеческих. Я, долг свой исполняя, буду греху препятствовать, но не послушает он меня и поступит по-своему. Дело, однако ж, не в самом браке. На сей раз царь наш собирается свататься к заморской королеве – Елизавете Английской. Вероятнее всего, затея эта пустая, и в конце концов он найдет жену поближе. Но сейчас Иван Васильевич сватовство готовит со всем усердием и размахом царским. И подарок будущей невесте он замыслил сделать воистину бесценный.

Злато-серебро, каменья и меха, вычурным искусством мастеров приукрашенные, – этого добра и у самой Елизаветы хватает. Но есть на Руси сокровище, доставшееся нам от древней Византии, бабкой Ивана Васильевича, царевной Софьей Палеолог привезенное и уже в самой России трудами мужей просвещенных приумноженное. Вижу, ты уже догадался, сыне. Да, речь идет о библиотеке царской. Душа народа, корни нашей веры греческой, жития святых князей доблестных, история родов славных – вся мудрость многовековая заключена в этих книгах. Это опора духовности нашей, коей мы и от Запада, и от Востока отличаемся. Только одно лишь «Слово о полку Игореве» всю боль и геройство народную выразило так ярко, что будет оно освещать путь и согревать сердца сотням поколений будущих. Нет доселе в книгах ничего равного, кроме «Илиады» и «Одиссеи» греков древних.

Давно уже иезуиты западные на нашу библиотеку зарятся. Понимают они, что, отняв у народа память историческую, можно его с пути истинного легко столкнуть, покорить и обесчестить, превратить в стадо скотов бессмысленных. Легко рассуждать о варварстве народа, когда нет у него письменных свидетельств истории славной. Больно мне, что и царь наш, ослепленный ненавистью к боярам, также хочет их корней исторических лишить. Отняв честь у родов знатных, столетиями служивших торжеству и мощи государства, вычеркнув из их памяти деяния предков доблестных, легко людей ломать, превращать их в рабов безропотных. Может быть, не только ослепление страстью похотливой, но и холодный расчет, на изничтожение знатных родов направленный, заставляет царя передать Западу бесценное достояние народа русского.

– Понимаю, отче. И готов все, что прикажешь, выполнить для спасения чести и памяти Руси-матушки.

– Задача твоя – вывозу библиотеки на Запад воспрепятствовать и доставить ее тайно в монастырь ваш северный. Сделать это нелегко. Где сейчас библиотека – мне неведомо. Якобы опасаясь врагов внутренних, царь запрятал ее в одном из подземелий кремлевских. Думаю я, что сделал он это с расчетом: никто библиотеки давно не видел, и, когда ее в Англию повезут, узнать невозможно будет, поскольку она сейчас уже с глаз людских исчезла. Все-таки остерегается еще Иван Васильевич в открытую духовное наследие всея Руси разбазаривать. А так – то ли библиотека в подземелье, то ли еще где – никому не известно, и соблазнов лишних для брожения умов нет. Вот что я хотел тебе сказать, витязь. Теперь спрашивай, коли что неясно.

Дымок задумался, пытаясь покороче сформулировать множество вопросов к митрополиту, так как понимал, что время встречи ограничено.

– Во-первых, отче, я хотел бы знать, что ты думаешь о нашем вызове в Москву и порученной нам службе: зачем это опричникам понадобилось? После твоего рассказа мне совершенно ясно, что отнюдь не о благополучии населения и благоустройстве государства они пекутся.

– Не знаю, сыне, – покачал головой Филипп. – Ведаю только, что считают они Ропшу-боярина да дружину его людьми слабыми и недалекими. Зачем подставили они вас под разбойный люд – сами догадывайтесь. Могу лишь предположить, что им зачем-то очень надо показать силу и многочисленность разбойников в России, и что, дескать, даже боярское ополчение на них подняли, а справиться не можем.

– Ну, уж воровства и разбою-то на Руси и так немерено, чего там преувеличивать-то? – задумчиво произнес Дымок. – Теперь второй вопрос, опять-таки по разбойникам. Показалось нам за неделю службы, что ватаги единой волей направляются. К тому же как-то узнают они о перемещениях наших, которые должны быть ведомы лишь начальникам стражи московской да главным охранникам персоны царской – Малюте и Басмановым. Может ли такое быть, отче, или людям моим померещилось?

– Да, такое быть может, хотя и не знаю я наверняка. Кое-кто в Москве вполголоса произносит имя Хлопуни – есть-де такой соколик, большинство ватаг московских и пригородных под свою руку собравший. И еще добавляют, совсем уж шепотом, что есть у него поддержка в самых верхах, опричь государя. Вполне допускаю, что это правда: иногда терзать народ свой самому несподручно бывает, и нужен козел отпущения, на которого можно свалить все грехи, в том числе – собственные. Хотя вряд ли весь разбойный люд поголовно в одну ватагу объединен. Наверняка есть много мелких шаек, никак друг с другом не связанных. В последнее время множество людей дворовых от погубленных бояр, от семейных гнезд, опричниками разоренных, с отчаяния в леса дремучие да на дороги проезжие подались. Ежели вы Хлопуню-душегуба достанете и к ответу суровому призовете – благо сделаете. Ежели отчаявшихся людей остановите и простите – другое благо сотворите. Однако главная цель ваша – библиотека.

– Ясно, отче. Теперь вопрос по библиотеке. Кто может знать, где она хранится или когда ее за границу повезут? И как, по-твоему, лучше отбивать ее: при перевозке или непосредственно из хранилища тайного?

– Обо всем этом ведают, по моему разумению, лишь два-три человека, самых к царю близких. Ты их уже назвал: Малюта и Басмановы. На них и ищи выходы, причем лучше хитростью, нежели силой. Ну а как библиотеку найти и вызволить – в подземелье ли проникнуть, при вывозе перехватить – тебе, человеку воинскому, видней. Об одном лишь тебя прошу: блюди уважение не к человеку, но к сану царя русского, зерна смуты не посей, мятущиеся души на бунт не сподвигни. Прими на это мое пастырское благословение.

Дымок встал, приложил правую руку к сердцу, склонил голову под благословение. Затем окинул долгим взглядом скромную келью, скупо озаренную огоньком свечи, посмотрел в глаза митрополиту, как бы стараясь почерпнуть частицу веры, терпения и мудрости у этого человека, запомнить навсегда слова, жесты и облик пастыря, уже приближающегося к незримой границе святости, четко, по-военному повернулся и вышел пружинистой беззвучной походкой, как уходит пешая разведка ночной порой в неприятельский стан, где ждет ее то ли незаметная слава, то ли безвестная смерть.

Успехи леших в деле борьбы с мелкими шайками, оцениваемые и командирами, и рядовыми бойцами весьма скептически, все же дали некий результат. Правда, сами лешие о нем пока не догадывались. Когда хитроумные Басмановы вызывали в стольный град потомственных придурков с северов с целью последующего распространения среди широких масс иноземцев легенды о внутренней угрозе царю-батюшке, они не рассчитывали, что за одну-две недели дружинники Ропши накрепко прижмут всю местную шелупонь, а сами не получат при этом ни единой царапины. Данные обстоятельства грозили провалить всю затею. Поэтому Басмановы срочно собрали в своей московской усадьбе небольшое количество ближайших соратников, посвященных в их замысел.

В обширной палате, предназначенной для веселых пиров в узком кругу, собралось около двух десятков опричников. Сейчас на длинном дубовом столе не было особых угощений, а стояли лишь скромные запивки да заедки (впрочем, иной немецкий князь с радостью пировал бы этими заедками дня два вместе с чадами и домочадцами). Выпив для проформы по ковшу медовухи и лениво закусив кто рябчиком с чесночком, кто поросеночком с хренком, опричники слушали Басманова-старшего, в речи которого не было особой тревоги, но содержалась некая легкая озабоченность.

– Братья-опричники, дело, государем нам порученное, пока не тем боком выходит. Ропшины дружинники, над коими мы с вами вдоволь похихикали, без особого труда и без потерь придавили множество шаек в Москве и в округе. Что ж они после этого рассказывать станут в заморских странах? Хочу услышать ваши соображения: отчего сия ерунда получается? Давай-ка, свет-Егорушка, с тебя начнем спрашивать, поскольку ты их первый возле столицы встретил, – обратился Басманов к белокурому красавчику, сидевшему в томной позе и небрежно поигрывавшему тяжелым золотым кубком.

Красавчик поставил кубок, выпрямился, наморщил лоб, что, по-видимому, должно было обозначать усердную мыслительную деятельность.

– Я думаю, что они сталкивались исключительно с сиволапым мужичьем, годным лишь пугать робких горожан да толстых купцов темной ночью. – Он вспомнил слова Разика, сказанные в придорожном кабаке, и добавил: – Вот если бы на них навалились настоящие соколики, тогда оно, конечно…

Довольный своей речью, красавчик обвел гордым взглядом всех присутствующих. Опричники одобрительно загудели, согласно закивали головами.

– Может быть, ты и прав, Егорушка, – произнес Басманов после некоторого раздумья. – Действительно, серьезные люди пока что стороной обходили их заставы и дозоры, с нашей помощью. Ну да ладно, чтоб не все коту была масленица, устроим поморам-молодцам Великий Пост. Они слова иноземные любят произносить, а по-англицки, слыхал я, вроде бы застава так и называется – пост. Вот пусть и попостятся они на своем посту-заставе до смертного голода…

Он хищно усмехнулся, его пухлые губы растянулись в ядовитой улыбке, не сулившей ничего хорошего вольным или невольным нарушителям его замыслов.

– Ладно, братие, велю накрывать на стол: пришло время попировать по-настоящему. А сам пока схожу к Малюте. – Он сделал небольшую паузу и с особой интонацией, хорошо понятной присутствующим, произнес: – Посоветуюсь…

Хотя уже перевалило за полночь, небо было по-летнему довольно светлым, а ветерок с окрестных лугов мягко веял теплом и сладким медовым запахом. Они сидели втроем на лавочке под яблонями, по-детски болтали ногами, разговаривали обо всем и ни о чем, часто и весело смеялись по, казалось бы, пустячным поводам. Михась считался раненым, хотя бок у него уже практически зажил, Разик был десятник и мог иметь собственный распорядок, а Катька, как девица, не подчинялась в полной мере общим правилам. Поэтому они сейчас не отдыхали вместе со всеми в блокгаузах, а, тихонько выскользнув в обширный сад, вот уже который час наслаждались летней ночью, молодостью и вообще всем окружающим их миром.

Последнюю неделю Катька, переодеваясь крестьянкой или дворовой девкой, время от времени ходила в город с особниками, осуществлявшими какие-то свои разведывательные дела, в суть которых ее, естественно, не посвящали. Сшибок, слава Богу, пока не случалось, но происходило достаточное количество смешных или просто любопытных вещей, о которых стоило рассказать братцу и его другу. Это было естественно: когда по городу привычной дорогой на базар идет за покупками реальная девка-служанка, она получает совсем не те впечатления, что переодетая разведчица. Катьке все вокруг казалось таинственным, полным скрытой опасности и особого смысла. К тому же ей, как и любому свежепроизведенному в бойцы мальку, не терпелось подраться. Очевидно, что такая оружейная новинка, как пистоль, уже сама по себе произвела бы в Москве фурор, ну а уж пистоль, выхваченный из-под юбки… – просто нет слов, до чего Катьке хотелось подраться! (Кирилл, усмехаясь в бороду, предупреждал Фрола – особника, старшего в разведдвойке: «Ты Катерину-то придерживай, она ведь вся в братца, такая же художница. Хлебом не корми – дай руками-ногами помахать, оружием побренчать поэффектней! Но девчонка она умная, в нашем деле, пожалуй, больших успехов достигнуть способна, так что учи и воспитывай ее как следует».) Катька об этом разговоре не знала, но дисциплинированно выполняла строгое указание Фрола: ни в коем случае не раскрывать себя.

– Вот садимся мы с Фролом на окраине базара полдничать, – посмеиваясь, рассказывала Катька. – Там бревнышко, колода такая удобная, уголок тихий и не грязный, и площадь видно хорошо. Тряпицу чистую постелили, достали припасы, закусываем, наблюдаем (наблюдал, естественно Фрол, а не посвященная в задание Катька просто глазела по сторонам). И тут рядом с нами плюхается на бревно толстенная бабища, закрывает весь обзор, да еще разворачивает грязнющий узел, извлекает из него нечто вонючее и противное, начинает это с чавканьем пожирать, брызгая слюнями. У нас всякая охота к приему пищи проходит напрочь. Фрол даже слегка растерялся: одеты мы крестьянами, прикрикнуть на бабу – бесполезно, не послушает. Ну не вступать же с ней в рукопашную схватку! Кстати, исход был бы еще не ясен: ни я, ни Фрол работать с такими противниками не обучены. Боюсь, она бы нас еще и завалила – такая здоровущая, просто страх! Все болевые точки надежно защищены жировой прослойкой! – по-детски жестоко посмеивалась юная стройная Катька. – Ну, надо что-то делать. Фрол аж жевать перестал. Тут я на него взглянула сочувственно, и грубым таким жалостливым голосом говорю: «Ешь, ешь, Фролушка! В остроге-то, небось, разносолов не давали! Вас, душегубов, там не жалуют, не то, что простых воров!» Фрол тут же понял и со зверской ухмылочкой отвечает: «Да уж, натерпелся в кандалах-то! Ну, ничего, найду на ком душу отвести!» До бабы с задержкой, но дошло: она бедная аж подавилась, рот разинула, икнула и так, с открытым ртом, – узел в охапку, и рванула прочь. Даже ты, Михась, ее не догнал бы на состязательной версте!

Все весело захохотали, от избытка чувств Разик даже откинулся на спину, мягко соскользнул с невысокой лавочки и растянулся в густой траве. В обществе Катьки он испытывал безотчетное счастье, слушая ее голос, с умилением следя за ее изящными движениями или любуясь завитком светлых волос, случайно выбившимся из-под берета и чуть прикрывшим маленькое розовое ушко. Он лежал, широко раскинув руки, радостно смеялся, глядя в вечернее небо, на котором едва угадывались только наиболее яркие звезды. Он привычно определил расположение основных ориентиров и с некоторым удивлением отметил, что с той стороны, где лежала ночная Москва, над горизонтом быстро взошли две необычайно крупные звездочки желтого и зеленого цвета. На его лице еще играла счастливая улыбка, и сознание, казалось, было заполнено одним лишь милым образом сидящей рядом и звонко смеющейся девушки, но десятник, легко подбросив тренированное тело, вскочил и устремился в сторону конюшен, крикнув на ходу друзьям: «Четвертая застава просит помощи!»

Почти в ту же секунду на наблюдательной вышке коротко пропела труба, выдав понятный лишь лешим тревожный сигнал.

Когда порох стал известен европейцам, они, в отличие от китайцев, начали сразу применять его не для баловства, а для военного дела. Но через некоторое время дошла очередь и до баловства, и на всевозможных празднествах в европейских столицах стало модным жечь фейерверки и пускать ракеты для увеселения публики, как это давным-давно уже делалось в далекой китайской империи. Искусство составлять и запускать разноцветные ракеты было быстро перенято и отчасти усовершенствовано в тайном воинском Лесном Стане, но не с целью праздного развлечения, а для подачи соответствующих сигналов. И теперь каждая застава была снабжена набором ракет определенных цветов, и для передачи условного сообщения основным силам они могли быть запущены почти мгновенно.

Ракеты, замеченные Разиком и часовыми на наблюдательной вышке, означали, что четвертая московская застава леших ведет тяжелый неравный бой и нуждается в немедленной помощи. Когда Разик добежал до конюшен, дежурная полусотня широким галопом уже вылетала за ворота на московскую дорогу. По боевому расписанию Разик должен был привести свой десяток, входивший в состав отдыхавшей сотни, в полную боевую готовность. Если отправленного резерва не хватит, то, чтобы исправить положение, в бой будут введены дополнительные силы леших. Когда он достиг места сбора, коней уже вывели из конюшен и построили в колонну в обширном дворе усадьбы. Боец, замещавший Михася в должности головного, привел десяток и, как положено, принес амуницию и вооружение командира, вывел его скакуна. Разик благодарно кивнул, накинул и затянул плечевые и поясные ремни портупеи, подсумков и кобур, принял у бойца поводья.

Спешенные лешие первой сотни в полном вооружении напряженно вглядывались в ночное небо в той стороне, где сейчас шел бой, пока лично возглавивший резерв Дымок, понимавший их состояние, не подал команду: «Всем сесть и расслабиться! Ждать сигнала трубы с наблюдательной вышки!» – и первый опустился на утоптанную, еще теплую землю у ног своего коня, не выпуская из рук поводьев.

Четвертая застава – десяток леших из третьей сотни под командой уже немолодого и достаточно опытного десятника Клони – несла в эту ночь службу, расположившись на небольшой площади, или, вернее сказать, пустыре, куда сходились три улицы, одна из которых вела в плотницкую слободку. Улицы были перекрыты рогатками, образовавшими треугольник, внутри которого горели костры, освещавшие подходы, но отгороженные с внутренней стороны переносными деревянными щитами, за которыми, невидимые для наблюдателя снаружи, располагались основные силы: десятник и четверо леших. Трое бойцов были в секретах, то есть притаились в темноте улиц в нескольких десятках саженей впереди заставы. Двое, находясь на виду у вероятного противника, непрерывно передвигались за рогатками вдоль линии костров, держа на изготовку ружья с кремневыми замками.

Боевое столкновение началось одновременно во всех трех улицах и происходило везде практически одинаково, потому что нападавшие действовали с обговоренным заранее единообразием, а лешие – давно отработанными оптимальными приемами. В ночной тишине на высокой ноте завыла собака (очевидно, это был сигнал), и три плотные колонны начали выдвигаться на заставу. Каждый из бойцов, находящихся в секретах, вскоре заметил это движение и мгновенно оценил нападение как в высшей степени опасное: об этом говорила и численность нападавших – не меньше полусотни с каждой стороны, и целеустремленная слаженность почти бесшумного их движения, и, главное, – еле заметное тление ружейных фитилей, огоньки которых как ни старайся прикрыть от постороннего наблюдателя, все равно так или иначе мелькнут в ночной темноте. Дальнейшие действия леших в точности соответствовали степени опасности: они применили по численно превосходящему противнику наиболее эффективное в данной ситуации и наиболее мощное из имевшихся у них средств – ручные бомбы – и отступили к заставе.

Взрывы бомб, почти одновременно грохнувшие с трех сторон, сразу же дали понять Клоне и бойцам, находящимся за рогатками, что дело предстоит серьезное. Из черных проемов улиц, на мгновенье озаренных яркими вспышками взрывов, выскочили бойцы, стремительными кувырками перелетели через рогатки, присоединились к своим и почти хором доложили: «Больше полусотни, с ружьями, строй плотный, правильный».

– Занять круговую оборону! – скомандовал Клоня.

– Командир! Может, дать ракету? – возбужденным голосом спросил один из бойцов, прибежавших из секрета, опускаясь на колено за дубовым щитом и направляя ружье в сторону своего сектора обстрела.

– Подожди, – спокойно ответил Клоня, вслушиваясь в стоны, проклятия и нестройные возгласы, раздававшиеся со стороны нападавших. – Может быть, им ваших бомб уже на сегодня хватило и они решат, что дома на печи лежать приятнее, чем переть на рожон. – Но фитиль он уже зажег и держал наготове, стоя возле деревянных шестов с прикрепленными к ним ракетами. – Если все же полезут на нас – тогда сразу же вызываем подкрепление и принимаем бой, – объяснил десятник бойцам свои действия.

Они могли бы уйти поодиночке, растворившись в темноте улиц, дворов и огородов. Но застава должна была защищать мирных горожан, находившихся сейчас в своих домах, которые наверняка оказались бы беззащитными перед шайкой хорошо вооруженных разбойников, явившихся сюда ночью, очевидно, с целью грабежа. Естественно, ни десятник, ни бойцы не знали, что нападавшие пришли не за пожитками небогатых обитателей окрестных улиц, а за жизнями леших.

Наконец противник оправился от нанесенного удара, страшного не только высокой степенью поражения (не менее пяти человек легло в каждой колонне), но и неожиданностью. Колонны восстановили нарушенный строй, и чей-то громкий повелительный голос скомандовал: «Ружья… готовьсь!.. Огонь!»

Залп противника не причинил лешим никакого вреда: увидев вспышки пороха на полках ружей, зная, что через два мгновенья за этим последуют выстрелы, бойцы просто упали на землю, и пули с веселым зловещим свистом пронеслись над ними. Когда противник, приободренный грохотом собственного залпа, бросился с трех сторон в атаку на заставу, Клоня поджег фитили ракет и не менее громко и грозно, чем вражеский предводитель, скомандовал: «Ружья, три гранаты – огонь!»

Пара ружей из десяти находившихся на заставе имели длинные стволы и заряжались пулями. Они были предназначены для меткого одиночного выстрела на большую дистанцию. Остальные представляли собой укороченные мушкетоны с раструбом на конце и заряжались картечью, что являлось еще довольно редкой по тем временам технической новинкой. Картечный залп буквально скосил передние шеренги нападавших. Гранаты довершили огневое поражение. Налетчики откатились назад, в спасительную темноту улиц, под прикрытие заборов и сараев.

Теперь все зависело от опыта и храбрости тех, кто командовал нападавшими: если они сообразят, что повторную атаку нужно производить немедленно, до того, как противник перезарядит мушкетоны, и смогут подвигнуть на эту атаку личный состав, то положение заставы может стать критическим. У леших еще оставалось четыре гранаты, и у каждого бойца имелось по паре заряженных пистолей. Однако это был последний огневой резерв, не такой эффективный, как картечь, и повторная атака могла закончиться рукопашной схваткой. И хотя, как прикинул Клоня, противник потерял уже треть людей, перевес все еще был велик: десять на одного. Судя по всему, заставу атаковали люди опытные и отчаянные, мало похожие на трусливых ночных грабителей. Рукопашная была чревата большими потерями для леших. Десятник понимал, что если сейчас начнется немедленная атака, вслед за последним залпом надо не ждать за щитами, пока на них навалятся со всех сторон, а самим атаковать одну из колонн, вырваться из кольца и вступить в рукопашную схватку в тесном проеме улицы вблизи заставы, сведя тем самым на нет численное преимущество противника. Тогда у них появлялся шанс продержаться до подхода подмоги с минимальными потерями и не дать уйти скованным боем налетчикам.

Теперь только нужно было мгновенно решить, в какую именно из трех улиц направить атаку. Маневр этот был весьма рискованный: ведь если десятник неправильно определит наиболее слабую из трех колонн, они могут, нарвавшись на главные силы, увязнуть в схватке и дать возможность остальным врагам навалиться с тыла. Судя по звукам команды, главарь налетчиков находился в широкой улице, ведущей к центру города. Вероятно, там была наиболее сильная колонна. Но он мог находиться и с наиболее слабой колонной для поддержания оной. Так в какую же из улиц вести отряд?

Десятник так и не смог пока принять никакого решения, когда почти немедленно оправившийся противник ринулся в очередную атаку. Как и предполагал Клоня, взрывы последних бомб и залп из пистолей уже не остановили озверевших от потерь налетчиков. Времени на раздумья не оставалось, он уже набрал в грудь воздуха, чтобы подать команду прорываться вправо, когда слева, в глубине улицы, ведущей в плотницкую слободку, в тылу у нападавших, раздался грохот ружейного выстрела, характерный короткий визг картечи, стоны и удивленные крики налетчиков.

– Прорыв влево! – буквально взревел Клоня и, в два прыжка перелетев через щиты и костры, ворвался в ряды растерявшегося противника, кроша его налево и направо выписывающим с дьявольской скоростью смертельные петли черненым дамасским клинком. Лешие, не отстававшие от своего командира, в несколько мгновений прорубились сквозь строй нападавших и развернулись лицом к заставе, образовав две плотно сомкнутые шеренги, ощетинившиеся страшными окровавленными саблями.

– Посторонитесь-ка, дружинники, дайте и мне место, где плечо развернуть! – раздался сзади твердый голос.

Клоня резко повернулся и увидел высокого широкоплечего человека, держащего в одной руке большую казацкую саблю, в другой – еще дымящийся самопал.

– Ты, Степа, стражник? – вдруг догадался десятник. – Спасибо, брат, за подмогу! В тот самый нужный миг ты пальнул, что нужнее и не бывает! На картечь-то где научился стрелять, на Дону аль в Запорожье?

– У бабки в огороде! – насмешливо ответил Степан, становясь в первый ряд леших, и привычным движением крутанул саблей над головой, разминая плечо перед рубкой.

Появление Степана на месте схватки и его выстрел в самый кульминационный момент боя не были случайными. Накануне стражник, обходя слободку, зашел в единственный местный кабак, стоявший на отшибе, но являвшийся центром слободской разгульной жизни, достаточно мирной и скромной по сравнению с другими московскими злачными местами.

В обширном помещении с низким потолком и бревенчатыми стенами за грубо сколоченными столами сидело несколько завсегдатаев, ни разу не замеченных в дневной трудовой деятельности. Однако деньги на медовуху у них водились всегда, а сытые морды и здоровые кулаки свидетельствовали, что на хлеб насущный они зарабатывают отнюдь не смирением и молитвой. С ними вместе пировали несколько плотников, по-видимому, недавно вернувшихся с заработков и заначивших деньгу от суровых женок.

Когда Степа, распахнув дверь, по-хозяйски вошел в кабак, разговоры тотчас смолкли. Законопослушные плотники почему-то виновато потупили взоры, а молодчики-завсегдатаи с опаской, но и с некоторым вызовом уставились на него.

– Как живете, хлопцы-молодцы? – поприветствовал присутствующих Степа.

Плотники подобострастными голосами сообщили, что живут хорошо, чего и ему желают. Молодцы благоразумно промолчали.

Подойдя к одному из присутствующих – прыщеватому рыжему детине в грязном, но дорогом кафтане явно с чужого плеча, Степа, опершись на столешницу, навис над ним и обратился с притворной лаской, в которой ощущалась неприкрытая угроза:

– Ефимушка, голубь сизокрылый, что-то ты намедни у Никифора в лавке долго товар разглядывал, а опосля зачем-то задами да огородами двор его вокруг обошел. Ежели ты что задумал и скрыться потом надеешься, так знай, что я за тобой гоняться не буду. Я ведь твоих дружков-приятелей и в слободке, и в городе знаю изрядно, чуть что – с них спрос устрою и объясню подробненько, за кого они страдают-мучаются. Поведаю им, что принародно предупреждал я тебя, бессердечного, а ты не внял мольбам моим слезным, не пожалел их, беззащитных. Ущерб с них взыщу, приголублю по-свойски и отпущу на все четыре стороны. Интересно, что они тебе потом скажут-сделают при встрече нечаянной?

– Что ты, господь с тобой, Степан Пантелеич! – Глаза детины растерянно забегали. – Это ж я давеча так себе… Кушак новый выбирал… А потом… Потом брюхо подвело, в лопухи я и забился с нужды!

– Радостно слышать разумные речи понятливого человека! – Степан выпрямился, собрался уходить.

– Все людей стращаешь, выше всех себя мнишь? – Из-за соседнего стола поднялся молодой смуглый парень с черными как смоль кудрями, в красной рубахе, уже разорванной на груди. Видно, что он был под изрядным хмельком, его мутные глаза с ненавистью смотрели на стражника, рука сжимала рукоять ножа, пока еще воткнутого в столешницу. – Так ведь Каин, или кто другой, в следующий раз, глядишь, и не промахнется!

Степа мгновенно подобрался, решительно шагнул к парню.

В наступившей тишине вдруг раздался негромкий, властный, спокойный голос:

– Сядь, Головешка! Залил ясны очи, так и рот заткни покрепче!

Занавесь из потертого, но явно хорошего персидского ковра, отгораживающая дальний от двери угол кабака, откинулась, из-за нее выглянул высокий, чуть сгорбленный старик с короткой, ухоженной, еще почти не седой бородой, в опрятной поддевке, подпоясанной дорогим поясом с золотым и серебряным набором. На безымянном пальце его руки, придерживавшей занавесь, яркой чистой искрой сверкал крупный яхонт в массивном перстне.

– Ты бы мозгами своими куриными хоть чуток пошевелил, – продолжал старик, обращаясь и к сразу же притихшему Головешке, и одновременно ко всем присутствующим молодцам, – чтобы разницу понять между человеком, в страже служащим, и псом легавым. Каин, дружок твой, уж на что он всячески на смерть лютую напрашивался, и то в живых остался! Вдругорядь и тебя, и кого другого, глядишь, стража живота не лишит. Или ты хочешь, чтобы всех смертным боем на месте казнили? – Он обвел тяжелым взглядом присмиревших молодцов и подчеркнуто уважительно обратился к стражнику: – Степан Пантелеич, сделай милость, не побрезгуй, присядь за стол к старику.

Степан, мгновенье поколебавшись, прошел за ковровую занавесь, сразу же опустившуюся за его спиной, сел за небольшой стол, покрытый чистой вышитой скатертью и уставленный серебряной посудой.

– Что за дело у тебя ко мне, Пафнутьич? – после короткого молчания обратился он к старику.

Пафнутьич, широко известный в определенных кругах под прозвищем Чума, которое он вполне обоснованно заслужил потом и кровью, частично своей, но в основном – чужой, сидел, опустив глаза, откинувшись к стене, барабаня пальцами по столу.

– Уж и не знаю, говорить или помолчать, Степушка, – с расстановкой, как бы размышляя про себя, произнес он. – Ну, да ладно, для тебя уж возьму я грех на душу! – Он с неожиданной теплотой во взоре посмотрел на стражника.

Весьма уважаемый коллегами-разбойниками атаман Чума действительно относился к стражнику Степану по-особенному и даже помогал ему, насколько это было возможно, учитывая прямо противоположную направленность их деятельности. Данным обстоятельством в некоторой степени и объяснялся тот факт, что Степан смог навести порядок в слободке и остаться при этом в живых. Люди, которые могли бы объяснить причину такого отношения разбойника к стражнику, уже давно погибли. Только двое – сам Чума и Степан – могли бы рассказать историю их взаимоотношений, но, естественно, они не собирались этого делать.

И Михась, и Клоня опытным глазом правильно определили некоторые казацкие приемы стражника. Действительно, в юности Степан, покинув родную Москву, подался к казакам и ходил с ними за синие моря в бусурманские страны отнюдь не с целью географических экскурсий. Именно находясь в составе ограниченного контингента казацких войск в Туретчине, Степан и встретился с Пафнутьичем (тогда еще не Чумой, а просто опытным казаком) и его сыном. Молодые парни подружились. В одном из набегов передовой отряд, в котором числились друзья, был разбит в ночной схватке. Сына Пафнутьича ранили, но Степан, сам легко раненный, не бросил его, отбил у турок и несколько дней тащил на себе через плавни, а затем на добытом с боем челне привез в стан казаков. Несколько дней, вместе с Пафнутьичем, Степа, едва державшийся на ногах, не отходил от постели раненого друга. Молодой казак умер. Безутешный Пафнутьич, собрав небольшой отряд, отправился мстить, навсегда унося в своем сердце благодарность к Степе, оставшемуся в лагере из-за слабости сил. Здесь их пути разошлись. Степан вернулся в родной город и поступил в московскую стражу, успешно применяя на службе ценные навыки, приобретенные у казаков. Где был и что делал Пафнутьич в последние годы, в точности неизвестно, но через некоторое время появилась на Москве отчаянная шайка, имя главаря которой – Чума – произносили шепотом. Сам Пафнутьич, особо не скрываясь, поскольку не пойман – не вор, довольно открыто разгуливал по Москве. Ловить его почему-то особо и не собирались, то ли из-за страха, то ли из-за отсутствия доказательств: охотников доносить на него почему-то не находилось. Он довольно быстро нашел Степана, встретил его в этом самом кабаке, где они находились сейчас. Как бы по молчаливому уговору, бывшие казаки ничего не спросили друг у друга, только выпили за упокой души сына и друга. Однако с тех пор Степану, уже с трудом отбивавшемуся от мести прижатых им слободских злодеев, странным образом стало не в пример легче выполнять служебные обязанности.

– Пафнутьич, – Степа посмотрел на старика в упор. – Я тебя ни о чем не просил и не прошу! Тебе известно, я – страж московский и долг свой воинский привык выполнять по-православному честно и до конца.

– Мог бы этого и не говорить мне, Степушка! Аль обидеть хочешь? – с грустью произнес Пафнутьич.

Степан отвел глаза.

– Ладно, какие уж между нами могут быть обиды… Слово у меня к тебе есть тайное. Откуда и как узнал – не спрашивай, ибо не отвечу. Сегодня ночью в верхнем конце за слободкой случится сабантуй. Дело там суровое и кровавое, но слободки не касается. Вот и хочу тебя предостеречь, чтоб ты спал спокойно и ненароком туда не сунулся, а то оторвут руки по самые колени – моргнуть не успеешь.

– Это что ж получается? – Степан вскинул голову, недобро прищурился. – Ты мне, стражнику, предлагаешь на печи лежать и разбою не замечать? Знаю, что есть у нас такие, воровскими подачками прикормленные, спокойно спящие, куда не надо не глядящие. Только я трусом и предателем не был и под страхом смерти не буду! – Он рывком поднялся из-за стола.

Глаза Пафнутьича сверкнули, кулаки непроизвольно сжались, он тоже хотел было подняться, но пересилил себя, опустил взор и сказал по-прежнему тихим и чуть печальным голосом:

– Опять обижаешь старика, Степушка. Знаю я доподлинно, что тебе честь твоя, имя доброе всего превыше. Не стал бы ни тебя, ни себя унижать предложением подлым. Скажу уж еще кое-что, раз ты к моим словам заботливым с враждой подозрительной относишься. Никакой не разбой этой ночью затевается. Хотя вид разбоя ему и придадут впоследствии. Просто люди государевы – опричники-кромешники – других людей государевых – поморов-дружинников – будут учить уму-разуму. Это их дела междусобойные, и тебя-то уж они никак не касаются.

Степа сел, тяжело задумался. Старый разбойник, после некоторого молчания, произнес еще более тихим голосом:

– Знаю я, Степушка, что питаешь ты к опричникам ненависть тайную.

Степан резко выпрямился, но Пафнутьич поднял руку успокаивающим жестом, продолжил:

– Причины той ненависти, пожалуй, только мне и известны. Да ведь плетью обуха не перешибешь! И стража московская, которую теперь Малюта все больше и больше под свою руку прибирает, с государевыми людьми биться не предназначена. Ты уж потерпи пока. А там видно будет, как Бог даст. Уж больно крутую кашу они заваривают. Боюсь, трудненько ее придется всем расхлебывать! Ну вот, теперь ступай своей дорогой. Коли не приведется нам больше свидеться – поставь свечку за упокой души моей, помяни незлобно, ибо есть людишки и похуже.

После беседы с Пафнутьичем Степан весь день ходил по слободке мрачный и задумчивый. Он, как и все в Москве, считал, что приглашенные Басмановыми поморы – это пополнение для опричников, дополнительно привлеченное из диких северных лесов для усиления гнета. Беседуя с другими стражниками и с горожанами, он ощущал, что хотя заставы поморов лихо громили мелкие шайки, основной разбой в Москве и окрестностях каким-то чудесным образом совершался в тех местах, где не было застав и дозоров. Это усиливало его подозрение и недоверие к дружинникам Ропши. Однако сейчас, получив неожиданное известие от Пафнутьича, Степа по-новому взглянул на некоторые вещи. Ему вспомнились кое-какие подробности личной встречи с Михасем и бойцами, которые можно было бы теперь истолковать в их пользу.

Так ничего и не решив, он уже в сумерках пришел домой, снял саблю и кафтан, поужинал, присел было на завалинку отдыхать со жбаном медовухи, но вдруг вскочил, прошел в избу и принялся заряжать свой огромный самопал. Причем он не стал брать пули, в достаточном количестве лежавшие в кожаном мешочке, прикрепленном к нагрудному ремню, а взяв раскатанный лист свинца, нарубил ножом из него тонкие полоски, затем из полосок – небольшие прямоугольнички, которыми и зарядил ствол. Искусство картечной стрельбы по численно превосходящему неприятелю он постиг, когда был в казаках, но на службе в московской страже оно ему еще ни разу не понадобилось. Затем Степан подправил точильным камнем свою старую верную саблю, надел кафтан и портупею, вынес из избы угольки в горшке, чтобы можно было, не возвращаясь к печке, сразу запалить ружейный фитиль, и, спокойно усевшись на завалинку, принялся ждать в темноте, привычно вслушиваясь в негромкие звуки заснувшего города.

Когда раздались взрывы гранат, Степан легко вскочил и побежал в верхний конец слободки, недалеко от которого находилась в эту ночь застава дружинников. Притаившись за чьим-то сараем, он видел тыл одной колонны, атаковавшей заставу, и по звукам боя определил, что поморы окружены и встречают нападавших картечными выстрелами. Увидев, как удивительно быстро оправившиеся от залпа налетчики бросились в новую атаку, стремясь не дать обороняющимся перезарядить ружья, он, понимая, что наступил решающий миг боя и желая подсказать поморам, что надо прорывать кольцо, выскочил из-за сарая и пальнул неприятелю в спину. Затем, обнажив саблю и приготовившись к бою, он с радостью увидел, что дружинники, по-видимому, не хуже его самого сообразили, что к чему, рванули в нужную сторону и мигом прорубились сквозь поредевшие ряды растерявшихся врагов.

Теперь, стоя плечом к плечу с вырученными им бойцами, Степа с жутковатой радостью ожидал, когда ненавистные опричники снова ринутся в атаку и встретят не робких обывателей, женщин или детей, с которыми они чаще привыкли иметь дело, а его – бывшего казака, московского стража, обязанного защищать город от разбойников, готового и, главное, хорошо умеющего это делать, даже сражаясь с численно превосходящим врагом.

Однако в ту ночь Степе так и не пришлось столкнуться с опричниками лицом к лицу в рукопашной схватке. Налетчики еще толком не успели оценить изменившуюся ситуацию и перестроиться для новой атаки, когда раздался отдаленный, стремительно нарастающий топот копыт и на освещенную догорающими кострами площадь ворвалась поднятая по тревоге дежурная полусотня леших. По свистку командира отряд разделился надвое, двинулся по периметру, окружая растерявшихся налетчиков. Клоня тут же крикнул по-английски во всю мощь отнюдь не слабой глотки: «Мы здесь, слева, враг на площади, стреляйте без опаски!» В ответ раздался грохот пистолетных выстрелов: бойцы с седел расстреливали окруженных. Вслед за тем несколько минут раздавались пронзительные, леденящие душу звуки сабельного боя, и после команды «отбой, спешиться!» предместье напряженно молчащего, словно затаившегося в темноте города вновь окутала тишина и легкая прохлада благодатной летней ночи.

На следующий день после ночного происшествия к воротам поместья боярина Ропши плавной неспешной рысью подъехал всадник. Он лихо осадил коня непосредственно возле слегка напрягшихся часовых и с достоинством представился: «Страж московский Степан Пантелеев, в гости к дружинникам».

Вчера Клоня и его бойцы наперебой благодарили Степу за помощь в нелегкой схватке. Клоня приглашал его в гости – достойно отметить это дело! Степан, который все больше проникался доверием и уважением к дружинникам-поморам, не долго думая, согласился на искренне сделанное предложение.

Часовые зачем-то поднесли ладони к берету непривычным для Степы, но явно приветственным жестом, затем один из них распахнул створку ворот, и стражник, ведя коня в поводу, вступил на передний двор. С наблюдательной вышки раздались трели сигнального свистка, к Степе подбежали подчаски из дежурной смены, приняли повод, отвели коня к коновязи, а гостя проводили к длинному столу, накрытому по причине летнего времени под полотняным шатром прямо в тенистом укромном уголке обширного сада, начинавшегося сразу за теремом. Степан уселся за покрытый ослепительно белой скатертью стол, и почти сразу на тропинке, ведущей к шатру, раздались громкие веселые голоса и появились Клоня, Михась и другие бойцы, принимавшие участие и во вчерашнем деле, и в давешнем задержании Каина. Среди них были и незнакомые Степе дружинники, носившие почему-то не зеленые, как у всех, а черные береты. Каждый пришел не с пустыми руками, и стол оказался мгновенно уставлен всевозможными блюдами и жбанами. Степа, несколько смущенный оказанным ему вниманием, ответил на радостные приветствия, все расселись на широких скамьях, наполнили чарки. Стражник с некоторым удивлением отметил необычную прозрачность налитой ему жидкости. Он ожидал увидеть или желтоватую медовуху, или рубиновое фряжское вино. Михась, севший рядом со Степаном, заметив его реакцию, хитровато подмигнул.

– Ну, страж московский, сейчас отведаешь особого поморского напитка, умельцами нашими изобретенного, способствующего сугубой бодрости духа после трудов праведных!

Лешие весело засмеялись, поскольку история, связанная с изобретением напитка, предлагаемого сейчас дорогому гостю, была широко известна и весьма популярна в Лагере.

Пытливый ум лесных кудесников, создававших за Забором новые образцы вооружения и снаряжения, заставлял их вникать в суть предметов и явлений, казалось бы, известных и обыденных, что приносило иногда весьма неожиданные результаты. Авторами одного эпохального открытия, позволившего существенно оптимизировать действие горячительных напитков в соотношении «доза-эффект» и сократить объем перевозимых войском сосудов, были Губан и Колюня. Оправдываясь впоследствии перед особой комиссией за свои художества, они особенно упирали на практическую значимость произведенных опытов, поскольку снижению веса походного снаряжения леших всегда уделялось повышенное внимание.

Все началось с того, что закадычные друзья-приятели – Губан и Колюня – после напряженного трудового дня за Забором сидели там же, в избе-лаборатории, и для отдохновения рассуждали на отвлеченные, но в то же время сугубо научные темы.

Колюня в молодости начинал, как и все в Лесном Стане, проходить боевую подготовку, но затем, в результате постоянно происходящего профессионального отбора по способностям, был рекомендован в монастырскую школу для углубленного изучения теоретических и прикладных наук. По окончании курса он был направлен за Забор, где проявил недюжинные способности в отвлеченных рассуждениях и разнообразных прожектах, чаще заканчивающихся полным провалом, но изредка все же приносящих совершенно неожиданные блестящие результаты. Колюня был невысок, толст, но весьма подвижен. Его коротенькие ручки и ножки совершали беспрерывные разнообразные движения, а небольшой остренький нос на пухлом лице был постоянно задран вверх и нацелен в заоблачные выси или просто в потолок, откуда, по-видимому, Колюня и черпал всевозможные проблемы и идеи, которые были совершенно недоступны окружающим и мало кому становились понятными в Колюнином изложении, обычно чрезвычайно запутанном и невнятном.

Губан чаще других понимал Колюню, но тоже не без труда. Ясное дело, что для отдохновения тела и большей свободы духа, долженствующей привесть к лучшему взаимопониманию, приятели сопровождали заслуженный вечерний отдых распитием фряжских вин, имевшихся за Забором в изрядном количестве и значительном разнообразии, поскольку являлись незаменимыми реагентами в ряде специальных химических опытов.

– Вот, смотри, Губан, – задумчиво произнес Колюня, сосредоточенно уставившись в кубок из венецианского стекла, до краев налитый темно-вишневым вином. – Все предметы в этом мире разные, а вместе с тем – одинаковые!

– Ну, – выжидательно ответствовал Губан. – Как это – все одинаковые?

– Вот, к примеру, вина. Они же все разные и по вкусу, и по цвету. Так?

– Так, – вынужден был согласиться Губан, перед взором которого непосредственно были представлены с полдюжины графинов с разноцветными винами. Разнообразие вин могло бы быть еще большим, если бы приятели часть графинов уже не опорожнили в ходе предварительной беседы.

– Во-от! – торжественно протянул Колюня, величественным жестом поднимая вверх руку с вытянутым указательным пальцем. – А, к примеру, медовуха, или, прости Господи, кумыс – совсем на вина не похожи, так?

– Так.

– А вот и не так! – радостно выпалил Колюня. – По действию своему на человеческие существа эти суть разные на вкус, цвет и запах напитки являются одинаковыми!

Губан задумался, не слушая продолжавшего разглагольствовать собутыльника.

– Хре-но-та, – с расстановкой произнес он через некоторое время. – Просто во всех названных тобой напитках должна быть одинаковая субстанция.

– А ты докажи, докажи! – запальчиво ответствовал Колюня.

– И докажу! – взъярился Губан.

Как это ни удивительно, на следующий день Губан и вызвавшийся помогать ему Колюня действительно всерьез принялись за поиск гипотетической субстанции. По-видимому, обсуждавшийся предмет нашел живейший отклик в их сердцах и пробудил в обоих острое любопытство. Друзья различными способами, преимущественно почерпнутыми из западноевропейских алхимических книг, разделяли всевозможные хмельные напитки на составные части. Затем, как истинные ученые-первопроходцы, они испытывали действие выделенных субстанций на себе. Первоначально получаемые жидкости вызывали одну лишь тошноту и головную боль. Однако вскоре удача улыбнулась отважным естествоиспытателям, и они получили прозрачную, легко кипящую субстанцию, испаряющуюся на медленном огне и вновь обращавшуюся в жидкость на конце холодильной трубки определенной высоты. Эта жидкость, напоминавшая по описаниям одного из старых латинских трактатов некий «спиритус вини» (душу вина), выделялась буквально из всех вин и даже кумыса и производила желаемое действие на организмы естествоиспытателей.

О научном открытии, произошедшем, как и положено всем великим открытиям, глубокой ночью, мгновенно стало известно всему Лесному Стану. Тихой осенней ночью Стан, мирно спящий под нежный шорох осыпающихся листьев, был разбужен дикими звуками, в которых с трудом можно было опознать старую добрую походную песню леших, исполняемую хором из двух голосов. Песня вначале раздавалась из-за Забора, когда обалдевшие часовые не посмели задержать двух уважаемых мастеров, один из которых к тому же был облачен в духовный сан, стала слышна на улицах поселка. Великие ученые-первооткрыватели, после многократной проверки жидкости на себе, пришли в состояние заслуженной радости от блестящего успеха человеческой мысли и немедленно отправились докладывать руководству о важном свершении. Поскольку оба молодца, как и все в Лесном Стане, не без основания считали себя непосредственно причастными к воинской службе, они построились в шеренгу и двигались исключительно строевым шагом, хотя и по довольно запутанной траектории, сопровождая движение удивительно громким пением походной песни, повествующей о возвращении домой с победой над врагом.

На подходах к монастырю, в котором заседал Большой Совет (естественно, это обычно происходило в дневное время), друзья были встречены лично начальником караула, который предпринял попытку вступить с ними в мирные переговоры. Начальник был подвергнут процедуре опознания, сопровождавшейся вопросами: «А ты кто такой?», звучавшими весьма двусмысленно. Начальник растерялся. По уставу, особенно учитывая ночное время, он должен был тут же валить отказавшихся подчиниться молодцов, прорывающихся в ворота монастыря. Впрочем, молодцы, по всему, готовы были повалиться сами, и только чувство долга, состоявшее в желании как можно скорее сообщить радостную весть понимающим людям, а не какому-то там караулу, держало их на ногах. Слава Богу, в критический момент из монастырской калитки вышел игумен, удивленный непонятным шумом. Прервав друзей, присмиревших при его появлении, но все же пытавшихся доложить о некоем важном открытии, игумен велел доставить их в кельи и запереть до утра.

Наутро друзья все же предстали перед Большим Советом, но уже не в самом благоприятном расположении духа. Вначале доклад, больше похожий на оправдание за ночную смуту, явно не клеился и постоянно прерывался жадным питием воды из больших ковшей. Однако после того, как специально посланный гонец принес из лабораторной избы реторту с прозрачной жидкостью и великие ученые на глазах не заподозрившего подвоха Совета (жидкость по виду не была похожа ни на один из хмельных напитков!) заглотили по изрядной порции, их настроение резко улучшилось и речи полились с плавным журчанием и изрядным апломбом.

Из доклада следовало, что в результате проведенных опытов, включавших испытания на людях (то есть лично на Губане и Колюне), была открыта или, по меньшей мере, переоткрыта заново душа вин – «спиритус вини», эссенция, которая и придает всем винам одинаковые хмельные, но одновременно и лечебные свойства. Открытая субстанция, кратко именуемая «спиритус», может быть рекомендована к практическому использованию в походном снаряжении леших, служить им вместо обычного вина: а) для сугреву, б) для снятия боли и в) для профилактики кишечных заболеваний. Субстанция должна употребляться разведенная чистой ключевой водой в пропорции приблизительно один к одному. Употребление разводимой субстанции вместо вин позволит уменьшить объем и вес индивидуальной походной винной фляжки в два раза.

Так, благодаря пытливому уму и самоотверженности народных умельцев, в рационе леших появился новый лечебный напиток «спиритус» с широким спектром действия, эффективный как в боевой, так и в мирной обстановке. Именно спиритус, разведенный согласно научным рекомендациям ключевой водой, и предлагали лешие московскому стражнику Степе, сопровождая свое предложение советами по использованию оного в мирных целях.

– Ты, Степа, вначале выдохни из груди весь воздух, затем заглоти чарку целиком. Потом нюхни, вот, хренка, али огурчика малосольного, да и заедай немедленно закусками разнообразными. Напиток сей весьма зажигательный, причем в полном смысле слова, поскольку хорошо горит синим пламенем!

Со смехом, прибаутками и пожеланиями друг другу здоровья да удачи опрокинули по первой, потом – еще и еще. Понятное дело, вспоминали обе схватки, в которых участвовали совместно. Бойцы дружно хвалили Степу так, что он даже засмущался. Но лешие, особенно Клоня, помнивший свои колебания в критический момент боя, делали это совершенно искренне и от души.

– Ну что уж вы так, ребята! Будто что я герой былинный, – наконец прервал их Степан, покрасневший то ли от похвал, то ли от выпитого спиритуса. – За добро добром лишь вам воздал. – Он повернулся к Михасю: – Если бы не ваш дружинник, меня бы уж давно и в живых-то не было. Спасибо тебе, Михась!

– На здоровье, Степа! Не за то тебя, друг, мы от всего сердца чествуем, что ты боец лихой. Немало таковых сыщется, которые доблесть да ловкость в бою проявляют, жизнь свою спасая, или ежели им корысть и слава при победе достанется. Ты же на Каина-душегуба голыми руками пошел, но пристрелить его не позволил, хотя корысти тебе от того вовсе не было. За правду ты, Степа, пошел, за обиду людскую, и действовал открыто и праведно, ибо кривдой правды не отстоять. И с самопалом одним да с сабелькой на сотню врагов кинулся, нас выручая, хотя не друзья тебе мы вовсе были в тот час, невзлюбил ты нас явно, за что – неведомо, ну да и неважно теперь. Наш ты человек, каковых на Руси немало, но и не много, за то тебе от меня и соратников моих всегда будет поддержка и защита, грудью своей закроем, ежели что.

Они выпили еще по одной за дружбу. За столом уже шел веселый, слегка беспорядочный разговор, состоящий из всевозможных баек. Лешие рассказывали разное смешное про заграницу, не вдаваясь в детали своей деятельности, а Степан забавно живописал нравы местных злодеев, впрочем, так же не называя имен и обстоятельств. Однако всем почему-то становилось ясно, что после следующей чарки разговор неизбежно свернет в серьезное русло.

Так оно и произошло.

– Степа, – с подчеркнуто озабоченной, совсем не празднично-застольной интонацией произнес до сих пор молчавший особник Фрол. – Дело у нас тут в Москве общее, и ежели ты не возражаешь, наше руководство хотело бы кое-что с тобой обсудить, причем прямо сейчас.

Степан, готовый к такому повороту событий, молча кивнул, поднялся из-за стола вместе с Фролом, оправил кушак, надел портупею с саблей.

– Прощевайте пока, хлопцы-молодцы! Спасибо за хлеб-соль, службу и дружбу! Авось, ваше начальство вас не хуже, так что отчего бы и не побеседовать?

– Начальство – оно и в Африке начальство! – с невинным видом, возведя глаза к небу, произнес Михась.

Фрол слегка осуждающе посмотрел на него, покачал головой, но ничего не сказал и, пригласив Степу следовать за собой, повел стражника к отдельно стоящей небольшой избе-блокгаузу, где располагался дьякон Кирилл со своими особниками.

В тесноватом совещательном помещении, в которое Фрол ввел Степу, сам оставшись за дверью, кроме дьякона находился еще и Дымок. Боярин Ропша, чтобы не выходить при постороннем из играемой им многие годы роли недотепы, в беседе участия не принимал.

– Ну, здравствуй, Степа, страж московский! – добродушно пробасил Кирилл. – Много о тебе наслышаны доброго и от горожан, и от бойцов наших. Я – отец Кирилл, можно сказать – духовный наставник сего отряда воинского. А это – Дмитрий, сотник и отряду начальник.

Дымок подошел, пожал Степану руку.

– Садись, – продолжал Кирилл. – На стулу италийскую, напротив окошечка. Чувствуй себя как дома.

Степа сел на непривычно удобный стул с гнутой спинкой и бархатным сиденьем с мягкой набивкой. Его настроение после теплого приема и душевного застолья было приподнятым, он чувствовал себя спокойно и уверенно в этой гостеприимной усадьбе, и на его лице, освещенном вечерним солнечным светом, струившимся из небольшого окна с прозрачным венецианским стеклом вместо подслеповатой слюды (он даже чуть прищурился от слишком яркого света), играла умиротворенная улыбка.

Кирилл и Дымок сели на простые скамьи напротив Степы, по бокам от окна, так, что их лица оставались в тени.

– Хотим мы, Степа, предел положить разбою в Москве и в окрестностях. Сила воинская и уменье у нас, как ты видел, есть, нужны лишь совет да подсказка от знающего человека надежного. Скажу сразу: мы, как и ты, – слуги государевы, но не холуи-прислужники. И посему с опричниками ничего общего не имеем. Стало быть, советоваться нам с ними не с руки. И к кому другому просто так не обратишься: или в страхе люди, или, что еще хуже, повязаны тайно с теми или иными ворами и злодеями. Дашь ли совет, Степа?

– Спрашивай, отец Кирилл, – с чуть заметным ехидством подчеркнув два последних слова, ответил Степа.

Кирилл с тревогой поглядел на Дымка: уж не перестарались ли с угощением?

Степа, слегка ослепленный бьющим из окна солнцем, все-таки уловил его безмолвный вопрос и отреагировал:

– Не волнуйтесь, не во хмелю языком треплю. Просто хорошо тут у вас, надежно. Первый раз, можно сказать, за многие годы чувствую себя спокойно: никто в спину не целит, никто в избу не ворвется мстить-крушить. В общем, умиротворен и доволен, оттого и улыбаюсь. Но духом серьезен, так что задавайте свои вопросы. Отвечу!

Кирилл хмыкнул:

– Мы и не сомневались, Степа, что ты человек умный, поскольку одной силой в слободке порядок не наведешь. Рады, что не ошиблись… Так вот, после пребывания недлинного в заставах и дозорах в Москве и окрестностях представилось нам, что многие шайки изрядные одной рукой управляются, и головка, стало быть, единая у них имеется. Что скажешь на это, Степан?

Степа посерьезнел, ответил не сразу:

– Есть слух, что с год назад появился на Москве атаман, который крупные ватаги под свою руку забирает, да по замыслу своему на разбой направляет. Понятное дело, что видеть его никто не видел, но имя кое-когда в предсмертных муках и стонах звучало: Хлопуня.

Дымок и Кирилл обменялись взглядами: информация совпадала с той, что дал им митрополит, и можно было надеяться, что Степа говорит правду.

– Как думаешь, – спросил Кирилл, – можно ли Хлопуню найти и шайки, им собранные, одним махом прихлопнуть?

– Ого! Лихие вы ребята, я гляжу, поморы-молодцы! Одним махом – оно, конечно, неплохо бы, – опять не удержался от иронии Степан. – Только где ж его найдешь, коль его и в глаза-то никто не видел?

– Мы, в общем-то, догадываемся, что он на площади с надписью на груди не стоит, – парировал Кирилл. – Вот и надо сообразить, как его из норы выманить. На твой опыт надежду возлагаем. Не подскажешь ли, как подослать в шайку лазутчика?

– Лазутчика отправить можно, но бесполезно, – ответил Степа. – Кто-то все время собирает всякую шваль по кабакам, выставляет на дело рисковое, почти что на убой, а сам, притаившись где-то сзади, или добычу ждет, или уходит по-тихому при неудаче. Так что много ваш лазутчик не разведает. Вы ж наверняка уже похватали многих рядовых разбойничков да поспрошали их с суровостью?

Кирилл кивнул:

– Ты прав, они ничего не знают. Но насчет лазутчика есть у нас одна мыслишка. Может, ты поможешь ее до ума довести. Но вначале скажи: как шайки разные в одном округе уживаются? То есть ежели кто-то захочет грабить в заманчивом месте прибыльном, где уже другая ватага действует, что из этого воспоследует?

– Как собаки за кость между собой сцепятся, – ответил Степан. – В кабаке али на пустыре каком иногда целые битвы междоусобные затевали. Вернее, так оно раньше, до Хлопуни, было. Кстати, мы, стражники, этим пользовались весьма. Ежели узнаем невзначай, что такой дележ кровавый затевается, то окружим сие место тихонечко, дождемся, когда они друг дружку поубивают, да и заграбастаем оставшихся. Но теперь-то Хлопуня порядок навел. Давно уж дележек смертоубийственных не было. Я только после этого в Хлопуню-то сам и поверил, что действительно есть такой, как эти побоища прекратились. В общем, получается, что все поделено, как охотничьи угодья, в каждой округе – свой главарь. Одного я даже… – Он запнулся, чуть было не сказав, что знает Чуму, и, сбившись, закончил: – А над всеми – Хлопуня.

– Ясно, – кивнул Кирилл. Он отметил заминку стражника, но не подал виду, не стал тянуть из Степана то, чего он не хотел говорить. – А вот если появится откуда ни возьмись новая шайка, то как ее встретят?

– Откуда ни возьмись шайки не появляются, – пожал плечами Степан. – В Москве все лихие люди друг дружку знают более-менее, да и в окрестных городках много народу меж собой знакомого: все бегают туда-сюда, ищут, где добра больше или где лиха меньше – если уж совсем набедокурят. Вот земля слухом и полнится. Мелкая шайка неизвестная ежели и объявится, так ее враз задавят, а в крупной атамана кто-то обязательно должен знать. Тогда, наверное, Хлопуня с ним встретится да о делах совместных договорится, дабы дележа-побоища не чинить. А вы что, хотели свою шайку поддельную, якобы пришлую, составить, да на нее, как на живца, Хлопуню поймать?

– Была такая мысль, – неохотно согласился Кирилл.

– Ничего у вас не выйдет! – уверенно сказал Степа. – Нужен известный атаман, иначе Хлопуня на встречу не пойдет. Будет с вашей шайкой побоище, порубаете-постреляете вы простых разбойничков, да и все.

– Пожалуй, ты прав, – после некоторого раздумья с сожалением в голосе произнес Кирилл. – Но что-то в этом роде придумать надо, иначе мы до Хлопуни действительно вовек не доберемся. – Он помолчал. – Кстати, Степа, а кто на нас-то вчера напал? Передали мы тела злодеев страже московской, да те сами удивляются, говорят, что неизвестные, дескать, доселе рожи разбойные. А ты говоришь, что всех знают!

– Всех, да не всех! – усмехнулся Степан. – Кто они именно, я тоже не ведаю. Одно вам скажу: не простые это разбойнички. А наслали на нас с вами их не кто иные, как опричники. За какой надобностью они это сделали – того не ведаю, а откуда узнал – не спрашивайте, ибо все равно не отвечу. Но сведения эти доподлинные!

– Ого! – только и сказал Кирилл.

Дымок даже присвистнул от удивления.

– Давай теперь обсудим второе обстоятельство, – после некоторого молчания произнес Кирилл. – Мы, когда заставы выставляли и дозоры посылали, то об этом, как и положено, докладывали сотникам стражи московской, в очередь на дежурство заступавшим, прямо в приказной избе, без посторонних, иногда так вообще один на один. Но с некоторых пор о перемещениях наших разбойники загодя узнавали, дела свои в стороне отдаленной весьма совершали в безопасности. Кто-то им доносил, наверняка. То есть или все сотники ваши Хлопуне продались, или же где-то в приказе разбойном есть человечек, который про намерения наши от них проведывал, да кому надо, вернее, кому не надо весточку слал. Что на это скажешь, Степа?

Степа, нахмурившись, молчал. Ему самому многое не нравилось в родной московской страже, но обсуждать это с посторонними, вынося тем самым сор из избы, было ему поперек горла.

– Может, и есть какие-то твари продажные среди стражи, – наконец с неохотой произнес он. – Но уж точно, что не все сразу. Так что на вопрос ваш чтобы ответить, мне нужно поразмыслить да поразузнать. – Он поднялся. – Однако ж вечеряет. Засиделся я тут у вас, как бы у меня в слободке, ненароком, людишки не забаловались. Ну, прощевайте пока! – по-военному, коротким кивком головы поклонился он хозяевам.

Кирилл с Дымком также поднялись. Дьякон благословил стражника, а сотник поднес раскрытую ладонь к берету.

– Послушай, Степа, – как бы уже невзначай, вне содержания предыдущей важной беседы спросил Дымок, провожая стражника к двери. – Ты, часом, не слыхал о том, есть ли угроза от совокупных шаек разбойничьих какой-либо крупной сокровищнице царской, или там собранию редких вещей диковинных, скажем, библиотеки?

– Да нет вроде, – слегка удивленно ответил Степан. – Все то ценное, что ты назвал, оно ж ведь в тайных подземельях царских спрятано надежно. В тех, что мастера италийские строили, убиенные потом на дороге обратной в свое отечество, то ли разбойниками, то ли еще кем, чтобы расположение ходов запутанных разгласить не смогли.

– Ну, тайна тайной, но надежно ли стража московская входы-выходы охраняет?

– Да стража-то здесь и ни при чем. Где те входы в подземелья кремлевские – мы и знать не знаем. Я думаю, что опричники, да и то только те, кто Малютины друзья ближайшие, охрану подземелья несут. Так что здесь нам с вами беспокойства не будет… Ну, еще раз прощайте, коли что! – опять поклонился Степа и вышел из блокгауза, легко отворив тяжелую дубовую обитую железом дверь.

– Да уж, можно не беспокоиться! – задумчиво, с расстановкой, как бы про себя произнес Дымок. И, сев напротив Кирилла, уже другим, бодрым голосом обратился к нему: – Ну, что, отец-особник, давай думать дальше!

Пока Степа вместе с лешими весело воздавал должное «спиритус вини», открытому засекреченными народными умельцами, на другом конце Москвы в большом аляповато-вычурном тереме Басманова также происходило совещание, на котором царило прямо противоположное настроение.

В малой столовой палате для ближних, где три дня назад было принято решение о нападении на заставу леших, сидели, в основном, те же опричники. Басманов-старший, как хозяин, располагался во главе стола. Обычно он, возвышаясь над столом, вольготно раскидывался в массивном кресле, широкие, из красного дерева, подлокотники которого оканчивались львиными лапами. Лапы были шире столешницы, и поэтому казалось, что руки хозяина охватывают и держат весь стол, готовые поднять его и опрокинуть на непочтительного гостя. Однако на сей раз кресло стояло как-то незаметно, бочком, и сам Басманов, съежившийся в нем, с руками, смиренно сложенными на коленях, а не на грозных львиных лапах, обращал свой взор не поверх стола, а, как и все присутствующие, смотрел в темноватый угол возле двери. Там на небольшой лавке, предназначенной для слуг, грузно сидел невысокий, коренастый человек с куцей бороденкой и реденькими усами, одетый в довольно простой темно-малиновый кафтан, мешковато сидевший на его непропорциональном теле. Он говорил глухим голосом, в котором чувствовалась привычка не просто повелевать людьми, а определять одним движением губ жизнь или смерть.

– Ну что, умники, архистратиги хреновы, объясните, по что и как я лучших бойцов своих положил, по вашему плану-замыслу действовавших? Только трое и уцелели из полутора сот! Бойцы из тайного отряда, их ни одна живая душа в глаза видеть не должна иначе, как перед смертью лютою, а теперь их тела телегами с пустыря гребаного возят, на опознание выставляют посередь площади?! Хорошо хоть, что все, их единожды видевшие, в сырой земле гниют, так что спишется все на неизвестных залетных разбойников. Но не для того мы их в месте тайном собирали и сберегали, чтобы вот так, ни за что, ни про что положить!

В наступившей тишине опричники сидели, потупив взоры, боясь пошевелиться и даже не смея громко дышать. Наконец Басманов-старший осипшим, виновато оправдывающимся голосом произнес:

– Так ведь, Малюта, сокол ты наш ясный, мы же когда умишками своими скудными пораскинули, то ведь к тебе, отец родной, за советом-помощью обратились тотчас, чтобы научил ты нас, как дальше действовать к сугубой пользе государственной.

– Ты что, Басманов, на меня всех собак повесить хочешь? – повысил голос Малюта и, перебив его жалкий протестующий возглас, продолжил: – Кто мне про придурков недоделанных толковал, говорил, что поморы-де только со всяким мужичьем управляться горазды? А они, оказалось, накупили себе мушкетов да гранат аглицких, которых у нас еще и в глаза не видывали, да встретили моих орлов, ничего не чаявших, огненным боем смертным! Тут еще и подмога им, откуда ни возьмись, со всех сторон пришла! В общем, так: сами заварили эту кашу с поморами-дружинниками – сами ее и расхлебывайте. Я вам больше подмоги не дам. И чтобы через две седмицы виноватые в гибели моих людей мне головой были выданы. Иначе, – он сделал томительную, угрожающую паузу, – я сам виноватых найду. И не где-нибудь, а средь здесь сидящих!

Малюта поднялся, презрительно-небрежным жестом остановил бросившегося провожать его Басманова и вышел, широко распахнув дверь, за которой его поджидали, напряженно изготовившись, четверо телохранителей. Один из них, уходя, прикрывая хозяина со спины, заглянул в палату, и на его азиатском лице появилась ядовитая улыбка, больше похожая на оскал. Он обвел недобрым взглядом всех присутствующих, демонстративно вынул наполовину из ножен, висящих на поясе, кривой турецкий нож, затем с огорченным ворчанием, как собака, у которой отобрали кость, кинул клинок обратно в ножны и, резко повернувшись, исчез вслед за Малютой.

В палате повисла напряженная тишина. Опричники в страхе и надежде обратили взоры на Басманова, тщетно стараясь разглядеть выражение его опущенных глаз, скрытых под густыми нахмуренными бровями. Довольно быстро опытный царедворец, закаленный в многолетних смертельных интригах, стряхнул оцепенение, вызванное грозным предупреждением Малюты. Басманов поднял наконец глаза и обвел всех присутствующих пристальным взором.

– Ну, что, добры молодцы, опростоволосились чуток? Хотели чужими руками жар загрести, а оно вишь как вышло! Что же вы, дубины стоеросовые, не разглядели у поморов этих хитрого огнестрельного снаряда аглицкого? Все над одеждой их простецкой хихикали, нет, чтоб вооружение рассмотреть попристальней!.. Ну, да ладно, – продолжил он после паузы. – Сейчас надо думать, как Малюту ублаговолить. Хватит вам меды хлебать да танцы танцевать! Готовьтесь сабельки да ножики взять в белы рученьки, да грызть-кусать врагов государевых, как верные псы легавые! Вам ведь не привыкать-стать!.. Для начала поступим незамысловато: пройдем огнем да мечом по слободке этой плотницкой, откуда поморам помощь пришла в виде стражника местного. Но карать слободку будем как притон разбойничий, из которого якобы на заставу нападение и сделано! А стражника этого, как разбой допустившего и за вверенной ему слободкой недоглядевшего, головой Малюте и выдадим на позор и поругание, да на казнь лютую! Давайте, голуби, по чарке-другой подымем за здравие друг дружкино, закусим малость до вечера, а завтра поутру, благословясь, и приступим. Тем паче, что заставу поморов там уже и сняли за ненадобностью и в другое место перебросили!

Тем же вечером пост скрытого наблюдения за домом Басмановых, уже давно (сразу после визита Дымка к митрополиту) установленный особниками, сообщил, что в доме побывал сам Малюта Скуратов, а ближние к Басмановым опричники разошлись непривычно рано и отправились прямиком по домам.

Дьякон Кирилл, получив эту информацию, задумался. Он давно уже привык ставить себя на место противника, натягивать чужую личину и представлять, что он предпринял бы в той или иной обстановке. На основании сведений, полученных от митрополита, дьякон предполагал, что существуют некие шайки, выполняющие наиболее грязные задания кого-то из правителей, вероятно Малюты. Это были потенциальные козлы отпущения, на которых можно было бы списать при случае все грехи. То, что убитых лешими прошлой ночью разбойников никто до сих пор не опознал, косвенно подтверждало его предположение о существовании некоего тайного отряда. Именно этот отряд атаковал заставу и полег в схватке. Визит Малюты к Басманову был сам по себе случаем экстраординарным: раньше за весь период наблюдений фиксировались только поездки Басманова к Малюте. Одна из них как раз случилась накануне ночного боя.

Выстраивалась достаточно логичная схема: Басманову зачем-то понадобилось истребить заставу леших, причем так, чтобы это выглядело случайным нападением разбойников (Кирилл пока не мог понять, зачем их вызвали в Москву, а теперь попытались уничтожить таким неэффективным способом, как нападение на в общем-то готовую к бою заставу). И Басманов, и Малюта стояли во главе опричнины. Но Басманов возглавлял, так сказать, «боевую» дружину (термин «карательный отряд» еще не был придуман), которая проводила более-менее открытые акции устрашения и наказания. Малюта же ведал, в основном, тайным сыском, зарубежной разведкой и контрразведкой, и, хотя дружина опричников, подчинявшихся непосредственно ему, была формально менее многочисленна, чем у Басманова, реальные возможности Малюты были несравнимо весомее. Поэтому Басманов и обратился к Малюте с просьбой дать людей из тайного отряда. Тот людей дал и потерял их. Создание тайного подразделения – дело непростое, долгое и кропотливое. Значит, Малюта, собственной персоной, вопреки обыкновению, примчавшийся к Басманову, наверняка потребовал компенсации и, естественно, кровавой. Кому будет пускать кровь Басманов за ночную неудачу? Нападет на усадьбу Ропши? Это предположение казалось Кириллу сомнительным: если бы леших заманивали в Москву с целью уничтожить, это можно было попытаться сделать уже давно. Значит, их вряд ли тронут и на сей раз, во всяком случае – в открытую. Таким образом, оставалась одна фигура, принявшая участие в ночном побоище: стражник Степан. Следовательно, будет нападение на слободку! Тем более что заставу леших с пустыря уже убрали, якобы за ненадобностью.

Кирилл еще раз все взвесил и отправился на доклад к Дымку.

Утро было холодным и хмурым. Изредка начинал моросить дождь. Однако разгоряченные хмельные молодцы, выезжавшие из загородной усадьбы Басмановых в громоздких вместительных возках, запряженных тройками холеных раскормленных коней, не замечали ни прохлады, ни измороси. Две сотни опричников пылали жаждой мести и желанием обезопасить свои жизни, ублажить Малюту чужими смертями. Привычные к погромам, не рассчитывая на сопротивление безвольных, скованных страхом жертв, опричники не имели при себе боевого оружия. Для убийств мирных граждан в собственных домах лучше всего подходили длинные ножи и кистени, имевшиеся у большинства развалившихся в возках злобно хохочущих в предвкушении привычных диких забав героев. Только немногие были вооружены тяжелыми секирами, необходимыми для сокрушения дверей жилищ, если бы обреченные на заклание хозяева осмелились не открыть по первому требованию налетчиков. Увлеченные обсуждением предстоящей резни и упоительными воспоминаниями о предыдущих погромах, опричники не заметили, как из придорожной рощицы выскользнул всадник в неприметной серо-зеленой одежде, на сером коне, и напрямик, через поля, плавной рысью помчался в направлении плотницкой слободки, сразу растаяв в серой пелене.

Немедленно после того, как Кирилл высказал предположение о возможности карательного налета опричников на плотницкую слободку, в нее ночью был скрытно выдвинут наряд леших. Перед этим особник Фрол в обывательском наряде с приклеенной бородой посетил слободку, побеседовал со Степой и уговорил его не встревать в возможную стычку, дабы не давать повода для дальнейших преследований. Степа, привыкший чувствовать ответственность за все происходящее на его земле, согласился не сразу и с большой неохотой, лишь после того, как Фрол его заверил, что дружинники всеми силами постараются избежать боя. Раз опричники до сих пор открыто не нападали на леших, была надежда, что они не сделают этого и на сей раз.

В то утро в слободке дежурило два десятка леших под общей командой Желтка. Получив известие о движении опричников, Желток занял облюбованную заранее позицию. Дорога, ведущая к плотницкой слободке, упиралась в неглубокий овраг с ручейком, через который перекинут был мостик, где вряд ли разъехались бы две телеги. Склоны оврага были довольно крутые, берега ручья топкие. Мостик перегородили рогатками, и в нескольких саженях за ним, на подъеме из оврага выстроились поперек дороги полтора десятка леших с мушкетами, заряженными картечью, с ручными гранатами и саблями. Пятеро метких стрелков-дальнобойщиков с длинными ружьями замаскировались в кустах на гребне оврага. Сам Желток с двумя пистолями на поясе и саблей за плечами неторопливо прохаживался впереди шеренги леших.

Вереница возков вскоре выкатила на гребень оврага и остановилась. Опричники соскочили на землю и плотной гурьбой, с удивленным и раздраженным гулом устремились к мосту. Казалось, они сметут рогатки и кинутся в атаку на шеренги леших. Однако они все же замедлили свое движение у самого моста. Желток прекратил шагать взад-вперед, остановился, повернулся к опричникам и поднял руку, как бы приветствуя их и вместе с тем призывая остановиться и выслушать его. Те встали за несколько шагов перед рогатками. Повисла напряженная тишина.

– Здорово, молодцы! – бодрым, веселым голосом нарушил молчание Желток. – Кто такие будете, зачем пожаловали?

Опричники, еще не совсем пришедшие в себя от неожиданного препятствия, раздраженно заорали, что они – царевы слуги верные, идут по делу государеву, и тому, кто – мать-перемать! – вздумает им препятствия чинить, придется – так-растак-перетак и этак! – совсем уж нехорошо.

Желток опять поднял руку и, дождавшись, когда затихнет брань, спокойно ответил:

– Спасибо, и вам тоже – с добрым утром! И мы находимся тут, на этом самом месте, по повелению государеву и выполняем в настоящее время задачу по очистке плотницкой слободки от разбойного люда. Поэтому ежели вы, друзья дорогие и сослуживцы наши, следуете по некоему направлению, проходящему через слободку, то сделайте милость, проследуйте в обход. А то, не дай Бог, наши бойцы, в слободке находящиеся, по дворам и домам облаву производящие, вдруг да вас за разбойников примут невзначай, да начнете вы друг дружку рубить-стрелять государю на горе, врагам его на радость!

Опричники обалдело молчали, пытаясь понять: издеваются над ними или потомственные придурки – поморы действительно случайно приперлись в слободку в тот же самый день. Наконец Басманов-младший, шедший во главе колонны, особо не утруждая себя мыслительной деятельностью, шагнул вперед и, обращаясь к Желтку, произнес повелительным тоном:

– Благодарю за службу, дружинник! Мы пришли тебя сменить, и задачу наказания разбойников и пособников ихних в слободке проклятой сами выполним. Так что забирай своих людей и отправляйся восвояси.

– Извини, боярин, – с подчеркнутым уважением, но и с твердостью ответил Желток. – Я тебя и не знаю вовсе, а приказы мне отдает мой воевода, коему сам Малюта Скуратов сие дело поручил. Так что не мешай мне задание выполнять, как велено, и проходи-ка подобру-поздорову! – Желток грозно насупил брови и с непреклонным видом посмотрел на Басманова, демонстративно положив ладони на рукояти пистолей.

По рядам опричников пробежал грозный ропот, они двинулись было к рогаткам, но по ним, как бичом по стаду, хлестнула резкая и звонкая команда Желтка, обращенная к стоящим за его спиной бойцам:

– Отря-а-а-д!..

И тут же коротко бряцнула амуниция в подобравшихся шеренгах, глухо лязгнули взятые на руку мушкеты.

Опричники остановились как вкопанные. В их памяти мгновенно возникло кошмарное зрелище: телеги, вереницей тянувшиеся позавчера к лобному месту, заваленные неподвижными телами лучших Малютиных бойцов. Они наконец-то разглядели мушкеты с устрашающими раструбами на концах стволов и замысловатыми невиданными замками. Но больше всего их поразили лица бойцов, держащих в руках эти тяжелые и по-особому изящные орудия смерти. Опричникам доводилось многократно участвовать в схватках, больше похожих на казни и убийства. Они привыкли чаще видеть на лицах противников ужас или бессильную ярость, изредка – отчаянную решимость обреченных. Но в данном случае пред ними стояли люди, смотревшие на них как на пустое место. В спокойных взглядах этих людей не было презрения или торжества превосходства, но тем не менее читалось уверенное предвидение того, что произойдет в следующий миг. Они уже мысленно прицелились и выстрелили, как, очевидно, делали десятки раз, и стоящая в зоне поражения их мушкетов толпа была для них не грозной гурьбой беснующегося неприятеля, а живыми трупами, временно остающимися на ногах в паузе между предварительной и исполнительной частями звучащей команды.

Желток специально затянул эту паузу и не ошибся. Его прервал истошный, торопливый вопль Басманова-младшего:

– Постой, дружинник! Не доводи до греха! – И, обращаясь к опричникам, добавил: – Погодите, братцы, тут разобраться следует!

– От-ставить! Воль-на! – скомандовал Желток и повернулся к Басманову-младшему: – Вот, правильно, витязь, именно разобраться надобно и разойтись спокойно да по-хорошему. А то вы чуть было не заплатили нам неблагодарностью черной за заботу усердную о безопасности вашей.

Опричники подавленно молчали, больше не пытаясь понять, издеваются над ними или нет. Они неожиданно для себя оказались меж двух огней. Один огонь был близкий и реальный, он готов был извергнуться на них из страшных раструбов мушкетов. Второй огонь был относительно далеким, но не менее реальным. Малюта никогда не бросался пустыми угрозами. Но все-таки переть на рожон в данную минуту было страшнее, а если отступить, то Басманов-старший наверняка чего-нибудь изобретет для оправдания перед Малютой. В конце концов, находить козлов отпущения для кровавой расправы опричники умели очень даже хорошо. Собственно, только этим, в основном, они и занимались, выискивая мнимых врагов царя-батюшки и казня их лютой казнью. Но одно дело, когда жертва обреченно лопочет о своей невиновности, тщетно надеясь найти правду и защиту у государя, не пытаясь дать отпор, и совсем другое – когда перед карателями находится строй спокойных и решительных бойцов. А их предводитель – рыжий черт! – ишь, как расплылся в улыбке. Стоит подбоченясь, гад, перед царевыми опричниками, вместо того чтобы ползать, как все, перед ними на коленях и молить о пощаде! Но ничего, мы твою мерзкую харю веснушчатую запомним…

– Братие! Дело тут сложное, и следует нам отправиться к отцу моему за советом! – Басманов-младший величественным жестом указал опричникам на стоявшие на взгорке возки. Он милостиво кивнул Желтку и, едва сдерживая клокотавшую в душе бессильную ярость, не спеша отправился вслед за своими незадачливыми подельниками.

Такого унижения опричники еще не испытывали. Их, полновластных хозяев земли русской, безраздельных властителей над людишками, на земле этой копошащимися, прогнали небрежным пинком, как нашкодивших щенят. Басманов-старший, когда к нему на двор удивительно рано и удивительно тихо явились опричники и косноязычно доложили суть произошедшего, просто онемел от гнева. Затем его лицо налилось кровью, и он готов был разразиться страшным криком, не сулившим ничего хорошего провинившимся. Но вдруг своим острым умом Басманов-старший оценил ситуацию, и внутри у него все оборвалось от внезапно нахлынувшего страха. Так и не выдавив из себя ни звука, боярин рухнул в кресло, услышав рассказ опричников. Он сидел, побледневший, с открытым ртом, все отчетливее осознавая, что в самом сердце государства неведомо откуда появилась вдруг сила, способная положить конец безраздельному господству опричников. И он, Басманов, сам пригласил в столицу этих проклятых поморов, этих придурков, не понимавших всей тонкости государственных дел и потому не боявшихся ничего, руководствующихся в своих действиях непонятной ему логикой и вдобавок отменно владеющих иноземным огненным боем. Липкий страх заполнил все его существо. Впервые этот некогда всесильный человек ощутил свое бессилие. Он, всегда считавший виноватыми других, понял, что в данном случае виноватым является он сам, и всем это вскоре станет очевидно.

Однако зря тайные недоброжелатели считали Басманова-старшего изнеженным, неспособным ни на что, кроме разврата, случайным выскочкой. Басманов был очень способным, по-своему мужественным и весьма неглупым царедворцем. Иначе давно уже сожрали бы его многочисленные желающие занять тепленькое место у ног государя.

– Выйдите все и ждите, – глухим, но уже спокойным и твердым голосом повелел он опричникам и, откинувшись на спинку кресла, глубоко задумался.

В этот вечер разведка особников засекла в общем-то привычный визит Басманова-старшего к Малюте. Дьякон Кирилл, сообщая итоги дня Дымку и Ропше, не без ехидства предположил:

– Видать, докладывал об утренних подвигах своих опричников в слободке плотницкой. Вероятно, нам теперь не стоит обращать особого внимания на Басмановых и иже с ними. Они и раньше-то нас не трогали, а теперь еще и до смерти боятся, как доказал сегодняшний случай в слободке. Предлагаю наблюдение за Басмановыми снять и все силы разведки бросить на обеспечение основных задач: обнаружение библиотеки и уничтожение Хлопуни. Но при этом, во избежание соблазна силового давления на нас, сократить число застав, удвоив их численность. Властям объяснить, что, мол, опасаемся мести разбойников. Если попытаются возразить – внаглую стоять на своем. В город лишний раз не выходить, передвигаться только по трое, при этом каждому иметь огнестрельное оружие…

Кирилл сделал паузу и пристально посмотрел на Дымка.

– Понял тебя, отец особник, – усмехнулся Дымок. – Сегодня же отдам приказ по отряду. – Потом не удержался и с вызовом добавил: – Буду передвигаться по саду князя Юрия с пистолем на поясе и в сопровождении двух бойцов. Ты это имел в виду?

Кирилл ожидал подобной реакции, поэтому сразу же ответил:

– Между прочим, у боярина нашего сад побольше, чем у князя. Так что княжна Настасья вполне может к родственникам своим через день или каждый день ездить. Под нашей охраной, разумеется… Если по этой части нет вопросов, предлагаю обсудить детали операции по библиотеке.

Когда человек свободно говорит на нескольких языках, это неизбежно накладывает отпечаток на его речь. Некоторые понятия более полно и емко отображаются на ином языке, чем родной, и поневоле происходят заимствования. Поэтому непонятные простому русскому человеку слова вроде «деталь» и «операция» естественным образом вошли в профессиональный лексикон леших.

Кирилл, Дымок и Ропша долго и подробно обсуждали план дьякона по выходу на библиотеку, еще не ведая, что они уже допустили в предыдущих рассуждениях две ошибки, поставив тем самым под угрозу не только выполнение основного задания отряда, но и жизни многих леших, включая свои собственные.

Малюта безразлично относился к внешней роскоши, предпочитая ей добротность. Поэтому одевался он в очень дорогое, но внешне неброское аглицкое сукно, ездил на низеньких неказистых, но выносливых монгольских лошадях. И в палатах у Малюты не было шелков на стенах, зато панели были из мореного дуба. Бархатные сиденья на скамьях были темных некичливых цветов, и сам хозяин восседал не на вычурном кресле-троне, а на тяжелом простом палисандровом стуле с невысокой гнутой спинкой, за который, впрочем, была уплачена иноземным купцам сумма, на которую можно было приобрести небольшую деревеньку с людишками. Сама палата ввиду вечернего времени была ярко освещена множеством толстенных свечей, чтобы было видно все углы. Малюта уже давно всерьез опасался подкрадывающихся из темноты тайных злодеев, которые постоянно мерещились ему по ночам.

Кроме Малюты в палате сидел всего один гость, вернее – посетитель, Басманов-старший. Лица обоих собеседников были предельно серьезны и сосредоточенны. Шел ответственный разговор о важных государственных делах, в котором не было нужды вилять, обманывать друг друга, строить хитрые многоплановые словесные комбинации. Последствия обсуждавшихся действий могли быть слишком важными как для обоих сановников, так и для пользы и судьбы управляемой ими страны в той степени, как они эту пользу и судьбу себе представляли, связывая эти понятия в основном с царем, его московским окружением и извечными его противниками – знатными боярскими родами, которые почему-то никак не удавалось извести под корень, несмотря на все предпринимаемые усилия и звериную жестокость. Они, как и царь, практически никогда всерьез не думали об окраинах государства, малых городках и деревнях в глубине Руси, затерявшихся среди ее бескрайних лесов и степей. Москва – средоточие денег, сильных мира сего, их интриг и поступков – вот основа основ государственных проблем и поле деятельности государственных мужей. Вся остальная Русь была в их глазах лишь неким безмолвным приложением, обязанным безропотно платить дань стольному городу, прикрывать его от внешних врагов и которое следовало время от времени сурово наказывать, когда средств поступало мало, а враги одолевались нерасторопно.

Басманов с прямотой, на первый взгляд граничившей с безрассудством, не щадя и не выгораживая себя, обрисовал положение дел, которое сложилось вследствие появления в Москве хорошо вооруженных поморских дружинников. В этой прямоте и заключался его тонкий расчет. Во-первых, Малюта сразу же осознал опасность и сложность неожиданно возникшей ситуации, исправлять которую надо было не спеша, по возможности скрытно и, конечно же, совместными усилиями. Во-вторых, Басманов, откровенно признавший свою вину в случившемся, как бы отдавал себя тем самым на добрую волю Малюты, переставая быть для него опасным соперником и превращаясь в верного союзника, которого выгоднее держать на крючке, чем уничтожать. Тонкий расчет старого интригана оказался правильным.

– Ладно, Басманов, – сменив гнев на милость, сказал Малюта спокойным и деловитым тоном. – Считай, что пришел и повинился ты вовремя: и опасность совместно успеем устранить, и выгоду государственную, о которой пекся ты усердно, но бестолково, не упустим. А вовремя потому, что тайные посланцы королевы английской уже не сегодня-завтра в Москву прибывают. В основном, конечно, хотят они на приданое посмотреть, – Малюта криво усмехнулся. – Ну, в этом-то затруднений не предвижу. Но думаю также, что пожелают они по столице пошастать да повынюхивать про дела наши внутренние, до них не касающиеся. Мы, конечно, отговоримся невозможностью раскрыть невзначай тайное их присутствие, но кое-что показать придется, чтобы осознали необходимость насущную учрежденной царем опричнины… А посему произойдет вскорости разбой-грабеж одной из московских усадеб боярских, после которого шайка накрыта будет доблестными опричниками да стражей моей и казнена сурово за свое злодейство лютое. И послы свидетелями последствий сего разбоя кровавого да усердия опричников доблестных, злодеев поймавших и покаравших, станут. Чтобы поморы твои несуразные опять не помешали нам невзначай, давай подумаем вместе, как их по рукам-ногам связать понадежнее. Но уже не с кондачка это сделаем, а подготовим все тщательно и ответственно. Учтем, что взять их силой, в лоб, не получится… пока! – Он хищно оскалился, выбросив в пространство руку с вытянутым указательным пальцем. – Конечно, много чести для мужичья сиволапого, чтобы мы в обход да хитростью против них действовали. Ну, да ладно, так или иначе заплатят нам за беспокойство… Сейчас соберу своих людей, посовещаемся. А ты, Басманов, ступай к себе. Указания мои, – он не без удовольствия выделил последние слова, означавшие подчинение доселе почти равного соперника, – тебе передадут.

На следующий день по стольному граду Государства Российского, матушке-Москве, среди множества телег, возков и колымаг двигалось три совершенно не похожих друг на друга гужевых транспортных средства. Они следовали в различных направлениях и в разное время суток, команды каждого из них не подозревали о существовании друг друга, но все эти люди уже были связаны незримыми нитями судьбы, предопределившей их нечаянную встречу и совместные хлопоты с непредсказуемым страшным исходом.

Первая повозка являла собой типичную боярскую колымагу: огромный и неповоротливый дом на колесах, закрытый со всех сторон от дождя, ветра и нескромных взоров. Перед самым обедом колымага торжественно и шумно выкатилась со двора князя Юрия и медленно загромыхала в направлении усадьбы боярина Ропши. Сопровождали ее трое конных леших в полном боевом вооружении. Постороннему наблюдателю оставалось только гадать, кто сидел в колымаге: сам ли князь Юрий, или же его чада и домочадцы.

К сожалению, такие отнюдь не праздношатающиеся наблюдатели действительно имелись. Они вначале встретили колымагу на подходе к усадьбе Ропши, а затем, вечером, незаметно проводили назад, до ворот князя Юрия. Но самое неприятное состояло в том, что конвой леших не заметил этих искусно скрывавшихся в толпе или на местности соглядатаев ни на прямом, ни на обратном пути следования. Маршрут, являвшийся достаточно безопасным и несложным по обстановке, не прикрывался особниками, и поэтому факт слежки не стал известен лешим.

Вторая повозка – легкая и удобная карета для дальних странствий, также тщательно закрытая со всех сторон, прибыла в Москву по большой дороге, проследовала через заставы московской стражи и скрылась в глубине обширной городской усадьбы, принадлежавшей Малюте Скуратову. По удивительной случайности, на всем пути следования кареты не оказалось ни одной заставы дружинников-поморов. Еще более удивительным совпадением явилось то обстоятельство, что и московские стражники практически не обратили на нее внимания: когда карета неслышно проезжала мимо каждой заставы на хорошо смазанных колесах, стражники были увлечены важными и совершенно безотлагательными беседами с внезапно нагрянувшими к ним опричниками.

Но уж зато третья повозка – простая крестьянская телега, запряженная парой захудалых лошаденок, прибыв в Москву под самый вечер, наделала несравненно больше шуму, чем все остальные вместе взятые. На телеге, на нескольких мешках муки, привезенных в столицу в оброк или на продажу, сидели трое понурых, ничем не примечательных мужиков в сермяжной одежде. Опущенные плечи, сгорбленные спины, усталые лица, давно не чесанные бороды. Сотни и тысячи таких же трудяг ежедневно питали ненасытный стольный град. Стража не обратила на мужиков никакого специального внимания, и в череде других таких же телег они въехали в предместье.

Лошаденки не спеша трусили по окраине, когда вдруг на перекрестке из-за поворота раздался нарастающий грохот, топот копыт, звуки бубнов и дудок, сопровождающих разухабистую песню, выводимую нестройным хором хмельных голосов. Навстречу телеге вылетела шестерка рослых вороных коней в лентах и бубенцах, впряженных в позолоченную открытую иноземную карету, богато украшенную всевозможной резьбой, завитушками и финтифлюшками. Бешено горланящий песню красномордый кучер в шелковой рубахе с распахнутым воротом даже не пытался осадить или хотя бы придержать своих зверообразных вороных. Карета, плохо вписываясь в поворот, с душераздирающим треском врезалась в бок мужицкой телеги, зацепившись за нее передком и осями.

Вылетели оглобли, дико заржали испуганные кони, уносясь вдаль по улице, волоча за собой по земле уцепившегося за вожжи ничего не соображающего горе-кучера. Два расписных колеса кареты отскочили в разные стороны. Разлетелись широко вокруг отломившиеся завитушки и финтифлюшки. Посыпались на пыльную, покрытую навозом землю добры молодцы в дорогих кафтанах.

От телеги тоже отвалилось заднее колесо, скромно откатилось к ближайшему забору. Мешки с мукой слетели в грязь, а мужики с удивительным проворством соскочили с телеги и остались стоять на ногах.

Наступившая на мгновенье относительная тишина тут же была нарушена взрывом страшной брани. Поднявшись и отряхнувшись, молодцы, в которых по повадкам можно было безошибочно узнать загулявших опричников, нарочито медленно направились к мужикам. Те стояли понуро, привычно сгорбившись, опустив головы.

– Ну что, растакие-разэдакие? – начал толстый опричник.

Он почти рычал, брызгая слюной, выкатив налитые кровью глаза. В его голосе слышалась такая страшная угроза, что несколько невольных посторонних свидетелей происшествия мгновенно исчезли, и улица совершенно обезлюдела.

– Как рассчитываться будете, свиньи сиволапые? – продолжал неистовствовать опричник. – Все ваши души и пожитки поганые одной спицы золоченой англицкой не стоят! Убью на месте!! Чьи холопы?! – взревел он и с лязгом выволок из ножен кривую татарскую саблю.

Стоящий чуть впереди своих товарищей довольно высокий даже в сутулой позе мужик, оглянувшись по сторонам, вдруг неожиданно выпрямился, расправил плечи, поднял голову и в упор взглянул на опричника засверкавшими глазами.

– Не хрен по городу с такой резвостью гонять, петух! – с ненавистью выпалил он.

Задохнувшийся от удивления и ярости опричник взмахнул саблей, но было уже поздно. Выхватив из-за веревочного пояса простой плотницкий топор, мужик ловко и привычно отбил обухом клинок. Сверкнув остро отточенной кромкой, тяжелое темное лезвие топора наискось разрубило череп самоуверенному и доселе безнаказанному хозяину земли русской.

– Сарынь на кичку, братцы! – звенящим голосом выкрикнул мужик боевой клич волжских разбойников, бросаясь на оставшихся пятерых опричников. Окровавленный топор крест-накрест порхал в его руке. Двое его соратников, размахивая вынутыми из-под полы кистенями, так же стремительно атаковали растерявшихся от неожиданности молодцов. Через короткое время все было кончено. На пустынной улице остались две смирно стоящих лошаденки, впряженные в телегу без одного колеса, поломанная вдребезги дорогая карета и шесть трупов опричников в лужах крови, с разрубленными или проломленными черепами. Трое мужиков бесследно исчезли, растворившись в тесных переулках, среди небогатых избенок, покосившихся сараев, заборов и огородов.

Княжна Анастасия впервые была в гостях у боярина Ропши. У российской знати вообще-то было не принято, чтобы женщины, как незамужние, так и матери семейств, самостоятельно ездили в гости. Они лишь изредка могли сопровождать отцов и мужей при визитах к ближайшим родственникам. Но в данном случае боярин Ропша и дьякон Кирилл, прибегнув к всевозможным словесным ухищрениям, буквально заговорив князя Юрия (не исключено, что отец-особник грешным делом применил и гипноз), убедили его разрешить княжне трижды в неделю приезжать к боярину для прогулок по его саду.

Анастасия отобедала с боярином, дьяконом и Дымком в тенистом уголке сада под яблонями, за тем же самым столом, где недавно привечали Степу. Естественно, что в отличие от стражника княжне не пришлось отведать спиритуса, как и услышать рассказ о нем. И после трапезы никто не приглашал ее на допрос. Кирилл и Ропша довольно быстро покинули маленькое общество, отговорившись неотложностью важных дел. Дымок, неожиданно для себя смутившись и даже слегка покраснев, предложил княжне погулять по обширному саду. Настенька доверчиво и радостно улыбнулась, не произнесла в ответ ни слова и лишь кивнула головой, не сводя с Дымка сияющих глаз.

Они встали, княжна невесомо оперлась об его руку тонкими пальчиками. Дымок, затаив дыхание, неловко шел по дорожке, боясь нечаянно задеть платьице княжны плечом или бедром, и одновременно больше всего на свете желая обнять ее тонкий трепетный стан, прижаться губами к этим чудным глазам, шелковистым золотым волосам, источавшим тонкий и волнующий аромат. Настенька шла рядом с Дымком, забыв обо всем на свете, переполненная ощущением его любви и нежности, мечтая лишь о том, чтобы садовая дорожка никогда не кончилась. Они молчали. Все было и так уже сказано едва уловимыми движениями глаз и губ, легкими прикосновениями ладоней.

Хотя Дымок был лешим, то есть в первую очередь лесным воином, инстинктивно отмечающим малейшее шевеление веток, шорох травы и листьев, не говоря уж о звуках, сопровождающих передвижение живых существ, он так и не спустился с небес на землю, не расслышал приближающихся неторопливых шагов и совершенно опешил, будто внезапно вырвавшись из сна, когда из-за поворота тропинки им навстречу выплыла Катька под ручку с Разиком. Обе пары в замешательстве остановились, удивленно воззрившись друг на друга.

Катька была прирожденная актриса, как сказали бы лет через двести, поскольку в те времена даже в самом передовом в мире лондонском театре женские роли играли юноши. Сейчас она изображала амурное свидание, манерами и интонациями копируя великосветских французских дам. Ее игра была по-детски откровенной и понятной любому постороннему наблюдателю, к числу которых никоим образом не относился обалдевший от счастья, а потому не замечавший очевидных вещей Разик, лихой десятник первого десятка первой сотни леших.

Катька двумя пальчиками жеманно придерживала край воображаемых широких юбок, хотя на ней была обычная мужская униформа дружины Лесного Стана, и так семенила ножками, обутыми в сапоги, будто на них были невесомые туфельки на высоком каблуке. Она изящно и вместе с тем откровенно, в полном соответствии с фривольными нравами изображаемого ею двора, прижималась к плечу Разика. Тот млел, совершенно не понимая своей роли в сцене, которую разыгрывала Катька. Делала она это без всякой задней мысли и от всей души, побуждаемая заложенными в ней природой свойствами и инстинктами. Ничуть не смутившись (было бы чего!) и не выходя из образа, Катька присела в глубоком реверансе и томным голосом пропела:

– Здравствуй, Димочка! – И, довольно холодно кивнув княжне Анастасии, уже другим – высокомерным – тоном светской львицы, видящей в каждой женщине соперницу своему очарованию и влиянию при дворе, произнесла: – Рада приветствовать вас, мадемуазель.

– Катерина, прекрати придуриваться, – довольно строго одернул ее окончательно пришедший в себя Дымок. Затем улыбчиво и нежно произнес: – Настенька, познакомься, это мои друзья и соратники: десятник Разик и Катерина, тоже боец вспомогательного подразделения нашей дружины.

Разик поклонился, Катька широко улыбнулась, протянула княжне руку:

– Здравствуй, Настенька! Много о тебе слышала, мы все заочно уже любим тебя.

Анастасия чуть застенчиво и неловко коснулась протянутой руки. Глядя на веселую и самоуверенную Катьку, смотревшуюся весьма впечатляюще в военной мужской одежде, княжна в глубине души ощутила непривычный и странный укол: там впервые шевельнулся маленький червячок неведомого ей доселе чувства ревности. Она робко взглянула на Дымка, поймала его ответный беспредельно любящий взгляд и успокоилась.

Быстро оглядевшись, Дымок понял, что забрели они в самый центр усадьбы и стояли буквально на кромке поляны для боевых упражнений. И, как бы подтверждая правильность его ориентировки, невдалеке за кустами грохнули два пистолетных выстрела, затем, через короткий промежуток, – еще два. Княжна вздрогнула и невольно прижалась к Дымку, который осторожно обнял ее одной рукой. За выстрелами последовали одобрительные возгласы и аплодисменты.

– Ой, это, наверное, Михась ведет показательные стрельбы! – запрыгала на месте Катька. – Пойдемте скорее смотреть!

– Идем, Настенька, полюбуешься на наших дружинников, – произнес Дымок, снимая руку с плеча девушки и бережно беря ее под локоток.

Действительно, выйдя из сада на поляну, они увидели десяток бойцов, чья очередь была сегодня выполнять упражнения, и Михася, приглашенного, по-видимому, десятником для проведения занятий по стрельбе. Михась разбил все четыре мишени и теперь объяснял что-то обступившим его бойцам.

Увидев Дымка, десятник скомандовал «смирно!» и бросился было к начальнику отряда с рапортом.

– Отставить! Продолжать занятия! – остановил его Дымок.

Он пригласил обеих девушек и Разика присесть на невысокой скамеечке на краю поляны. Бойцы по очереди стреляли по мишеням, Михась стоял рядом с огневым рубежом и время от времени давал короткие советы. Княжна по-прежнему вздрагивала при каждом выстреле, с испугом и восхищением глядя на фонтанчики осколков глиняных мишеней, разлетающихся от метких попаданий.

Вскоре стрельба закончилась, и Дымок окликнул Михася. Тот подошел, отдал честь. Дымок представил дружинника княжне, объяснив, что он – брат Катерины. Михась тепло улыбнулся Настеньке и присел на скамейку.

Тем временем бойцы упражнявшегося десятка перешли к отработке приемов сабельного боя. Все невольно залюбовались фехтованием. Особенно эффектно выглядели эпизоды, когда бойцы, по условиям поединка «потерявшие» саблю, голыми руками заваливали вооруженного противника. Настеньке казалось, что перед ее взором оживают сказания о русских богатырях, которые она так любила слушать в детстве долгими зимними вечерами, глядя на таинственный огонек свечи.

Десяток отработал сабельный бой без замечаний со стороны понимающих зрителей. Затем начался ножевой бой. И тут Катька, которая все время ерзала на скамейке, перестав разыгрывать светскую даму перед Разиком и страстно желая повыпендриваться перед княжной, не выдержала и вскочила.

– Брат сотник, – обратилась она к Дымку, – разреши принять участие в упражнениях!

– Куда ты лезешь, егоза? – нарушив субординацию, сердито выпалил Михась. – Это тебе не детская площадка!

– Погоди, Михась, – прервал его Дымок, перехватив загоревшийся любопытством и задором взгляд княжны. – Пусть боец Катерина попробует свои силы, ежели она того желает.

– Как же вспомогательный состав может тягаться с боевым? – не скрывая раздражения, возразил Михась.

– А если выиграю три схватки, тогда подаришь мне свой абордажный кортик? – с откровенной подначкой в голосе обратилась к Михасю хитрющая Катька. – Или испугался за вещь?

– А если проиграешь – ремнем по заднице. Согласна? – ехидно предложил Михась.

– Согласна, братец! – мгновенно откликнулась Катька и церемонно обратилась к княжне: – Извините нас за грубые военные нравы, сударыня.

Отвесив глубокий поклон собеседникам, Катька торжественным шагом направилась к группе бойцов, но не выдержала и помчалась вприпрыжку, разминая на ходу плечи и кисти.

В первой схватке Катька выступала против бойца, вооруженного довольно длинным кинжалом. Он держал его лезвием вперед и условно был защищен кольчугой или панцирем, то есть изображал среднего вероятного противника леших. Катька работала небольшим чухонским ножом. Все клинки были боевые, только в ножнах. Противники непрерывно двигались, боец делал обманные движения и ложные выпады, пытаясь поймать Катьку на противоходе. Девушка ловко уклонялась, не поддаваясь на обман и не выходя из равновесия, постоянно меняя опорную ногу. Она явно выжидала настоящей атаки. Михась с удивлением и невольным уважением отметил, что Катька не держала нож на виду, а укрывала его за предплечьем или бедром, так, что не всегда даже было ясно, в какой он руке. Наконец у бойца, раздраженного тем, что его водит по кругу сопливая девчонка, не выдержали нервы и он сделал стремительный выпад кинжалом. Катька, рассчитывавшая именно на такой поворот событий, мгновенно скользнула в сторону, успев чиркнуть ножом по запястью руки, державшей кинжал, тем самым «перерезав» сухожилия, и затем нанести колющий удар в бедро. Схватка была выиграна.

Во второй схватке Катька была без оружия. Вооруженный кривым турецким ножом противник, явно превосходящий ее в весе, сразу же пошел на сближение и попытался захватить Катьку свободной рукой. Девушка не стала уходить от захвата, как, вероятно, ожидал боец, а, напротив, поддавшись, обеими руками вцепилась в кисть, державшую нож, заломила, захватила клинок ладонью с обушка и, не перехватывая нож за рукоятку, чтобы не потерять ни мгновенья, саданула зажатым в руке лезвием по горлу противника. Зрители, включая Михася, разразились восторженными воплями. Княжна, в отличие от леших не сумевшая ни разглядеть, ни оценить стремительных действий ни в первой, ни во второй схватке, тоже присоединилась к всеобщему ликованию, поняв по радостным жестам Катьки, что побеждала именно она.

Третья схватка была с безоружным противником. Катька пошла на сближение, затем с диким оглушительным визгом рванула было в лобовую атаку, но на первом же шаге внезапно метнула нож из-за спины, попав прямо в грудь уже слегка обалдевшему от ее фокусов бойцу.

Зрители-лешие вскочили со своих мест, бросились к Катьке, и все, включая Михася и недавнего противника, в едином порыве принялись качать ее, высоко подбрасывая и мягко ловя на руки. Катька была на седьмом небе и в прямом, и переносном смысле. Вскоре Дымок, оставив бойцов, обсуждавших детали поединков, вернулся к княжне.

– Вот видишь, Настенька, какие у меня дружинники! – с гордостью произнес он.

Наградой ему был такой лучезарный, полный любви и восхищения взгляд, что он задохнулся от нахлынувшего счастья. Они еще потом долго гуляли по саду, разговаривая о вещах, понятных только им.

– Димочка, – спросила княжна, когда они уже возвращались к терему. – А почему у того дружинника, Михася, такие печальные глаза? Он, наверное, сильно переживает за свою сестренку? Но ведь она такая ловкая и смелая…

– Наверное, переживает, – ответил Дымок. – Но он еще вдобавок грустит о любимой девушке, которая осталась за морем, в далекой Англии.

И Дымок рассказал Настеньке часть истории о Михасе и леди Джоане.

Княжна горестно вздохнула и чуть не расплакалась, представив, что ее витязь отплыл за далекое море, а она осталась одна.

– Ты ведь не уедешь от меня, правда? – Она с надеждой и безграничным доверием взглянула ему в глаза.

– Нет, Настенька!

Девушка улыбнулась радостно, украдкой смахнула с ресниц все-таки появившиеся слезы.

Они вышли из сада, остановились на краю обширного двора перед теремом.

– Однако тебе уже пора к батюшке, – с грустью произнес Дымок.

На обратном пути из усадьбы Ропши в родительский дом княжна не замечала ни жары, ни пыли, ни занудного скрипа тряской колымаги. Она считала часы, оставшиеся до следующей поездки в усадьбу боярина, до новой встречи со своим возлюбленным.

Вечером того же дня Басмановы получили приглашение от Малюты, больше похожее на приказ, явиться к нему в городскую усадьбу для тайной встречи с посланцами ее величества королевы Англии. В малой приемной палате, куда вошел Басманов с сыном и двумя ближайшими опричниками, посвященными почти во все придворные тайны, ярко горело множество свечей и лампад, изгоняя из углов и закоулков тени, которых так боялся Малюта. Трое послов, один из которых был совсем молодым человеком, уже находились в палате, расположившись на низких широких скамьях с темными бархатными сиденьями. Они по очереди вставали, представляемые толмачом, и по-иноземному раскланивались, снимая береты, украшенные пышными перьями, почти метя ими по полу.

Когда последний из англичан, самый молодой, выпрямился после поклона, небрежно надев на затылок берет, ранее надвинутый на глаза, прямо и пристально взглянул на русских бояр в высоких бобровых шапках и странных в летнюю пору богатых шубах, Басманов-младший вдруг сдавленно выругался, схватив отца за руку. Все присутствующие удивленно воззрились на него, Малюта нахмурился. Басманов-старший, несколько растерявшись от неожиданности, тут же извинился перед хозяином.

– Прости, Малюта, неотложное дело, нынешней встречи касаемое, не успел мне сын сообщить по дороге, позволь нам на короткое время в сторонку отойти, чтобы внимание ваше от беседы общей не отвлекать.

Малюта, презрительно пожав плечами, небрежно кивнул. Басманов отвел сына в глубь палаты, загородил телом от присутствующих и злобно зашипел:

– Ты что, умом рехнулся: послов в Малютиной палате материть? Перепил, небось, засранец!

Выслушав сбивчивый шепот, изумленно поднял брови и, приблизившись к креслу хозяина, прошептал ему на ухо несколько слов.

– Успокойся, Басманов, – резко ответил ему Малюта. – Крепко же тебя в последние дни напугали! Но уж в такой-то степени перебздевать не стоит. Они полмесяца безотлучно с моими людьми вплоть до сего времени находились.

Басманов озадаченно развел руками.

– Но обстоятельство сие удивительное, о котором твой сынок сообщил нам, – продолжил Малюта, – мы все же прояснить и, возможно, обратить себе на сугубую пользу попытаемся.

И уже громко, для всех, произнес:

– Пожалуйте за стол, гости дорогие, не погнушайтесь хлебом-солью нашими.

В начале обильного застолья обсудили дела, ради которых посланцы и прибыли в Москву. Однако потом, когда гости изрядно захмелели от коварного русского меда, пьющегося легко, но ударяющего в голову тяжело и внезапно, Малюта и Басманов, как опытные дознаватели, помогая друг другу перекрестными вопросами, стали выяснять у гостей подробности их собственной жизни и причины того, почему именно они поехали в Россию. После одного из ответов бояре понимающе закивали головами и удовлетворенно переглянулись.

В конце пирушки, когда двое пожилых послов уже фактически засыпали за столом, осоловев от обильной пищи и возлияний, Басманов-младший по знаку отца подсел к молодому англичанину и предложил ему через специально приглашенного свежего и трезвого толмача поехать к ним в усадьбу проветриться и хороводы с веселыми девицами поводить. Вскоре вслед за молодежью отправились и Малюта с Басмановым-старшим. Однако их целью были отнюдь не увеселения, а утренняя беседа с молодым англичанином, последовавшая сразу после того, как тот проснулся и очухался от ночного разгула. За обильным завтраком беседовали они довольно долго, затем расстались, довольные друг другом, чтобы встретиться вновь через непродолжительное время и приступить к выполнению совместного замысла, отвечающего кровным интересам новоявленных друзей.

К князю Юрию нагрянул гость. Был он незваным, но ничуть от этого не смущался, потому, что, во-первых, привык заявляться куда ни попадя без приглашения, а во-вторых, чувство смущения было совершенно неведомо его бессовестной натуре. Имя гостя было Прокоп, чаще его звали Прошкой, происходил он из когда-то знатного, но давно пришедшего в упадок боярского рода. Прошка сызмальства состоял в холуях, а затем – в особо доверенных поручителях при Малюте, чем откровенно и громогласно гордился. Он шнырял по всей Москве, нагло напрашиваясь на обеды к князьям да боярам. Те, кто пытался дать ему от ворот поворот, потом горько раскаивались: Прошка тут же подавал государю жалобу о бесчестье, и, в отличие от многих других жалоб, эти незамедлительно имели последствия, весьма плачевные для Прошкиных обидчиков. За обедами Прошка заводил скользкие разговоры. Отмалчиваться и не отвечать на его каверзные вопросы было так же опасно, как и отвечать, поскольку молчун мог быть взят на подозрение в качестве тайного злодея, которому есть что скрывать.

Князь Юрий был известен своей истовой преданностью государю и искренней приверженностью идее главенства великих князей московских, собиравших Русь воедино. Он все еще наивно верил, что казни боярских родов – печальная необходимость для искоренения притаившихся врагов, своекорыстно играющих на руку ляхам, литовцам и немцам, желающим ослабить Россию, вновь разодрав ее на мелкие удельные княжества, которые легче захватить. В таком духе князь и отвечал за обедом на все Прошкины ухищрения. Однако тот вел беседу без обычного воодушевления и цепкости, скорее по привычке. На сей раз Прошке были поставлены совсем другие задачи.

От любимой темы предателей Прошка весьма естественным образом перешел к людям верным и преданным, и в ряду других как бы невзначай похвалил боярина Ропшу и его дружину. Только с такими людьми и должны знаться и дружить верные слуги государевы. Князь Юрий, обрадовавшись такому повороту беседы, расслабился и тоже принялся нахваливать и Ропшу, и Дымка. Он с гордостью поведал Прошке, что княжна Анастасия частенько гостит у боярина, и прозрачно намекнул, что храбрый начальник славной поморской дружины уж скоро будет засылать сватов на двор некоему князю, у которого дочь на выданье.

Прошка, выведавший то, что ему было нужно, некоторое время еще рассеянно поддерживал разговор, а потом, нажравшись, как всегда, до отвала, с трудом поднялся из-за стола.

– Ну, спасибо тебе за хлеб-соль, князь. Пора мне уж и по делам отправляться. Извини, что в обиду тебе гуся с куропатками да ягодами зажаренного не смог отведать. Вели-ка его завернуть да отнести ко мне в возок с кувшинчиком вина венгерского. А сейчас окажи честь, проводи гостя по владениям своим, а то давненько я к тебе не заглядывал, да при дворе не докладывал, как процветают усердные слуги государевы злодеям на зависть, добрым людям на радость.

Князь вынужден был сопроводить наглеца по всей усадьбе. Прошка запоминающим взглядом осмотрел терем, службы и конюшни, высокий забор и сторожевые будки. Он с тщательно скрытым неудовольствием отметил на взгорке меж задней стеной терема и амбарами, откуда хорошо просматривалась большая часть периметра усадьбы, трех леших в полном вооружении, казалось, безучастно и лениво рассевшихся на травке возле каких-то воткнутых в землю шестов с толстыми свечками на концах (Прошка ни сном ни духом не ведал о существовании сигнальных ракет). Мысленно срисовав все увиденное, он попрощался с князем, уселся в свой возок и отправился посетить еще две усадьбы, боярина Задерея и князя Хвостова, а затем поздним вечером явился с докладом к Малюте.

Вечерело. Лекарская изба в усадьбе боярина Ропши была ярко освещена, хотя свет и не выбивался наружу из-за плотно закрытых ставень. Фролу клеили бороду и лохматый парик. Клей был особый, намертво держал почти месяц, его не брала вода, а нужно было отмачивать растительным маслицем или же спиритусом. Затем на кисти левой руки ему смонтировали огромный безобразный гнойник, который переливался буро-желто-зелеными цветами и смердел отвратительно. Для запаха требовалось раз в два-три дня поливать его протухшим бульоном. Кисть сикось-накось перевязали грязной тряпкой, одели особника в невероятную рвань, и он был готов влиться в огромные толпы нищих и убогих, переполнявших стольный град, выставляющих напоказ свои язвы, истинные и фальшивые, в надежде на доброхотные даяния.

Последний инструктаж проводил дьякон Кирилл в отдельно стоящей избе-блокгаузе, которую занимали особники.

– Из оружия возьмешь только чухонский нож. Он сам по себе небольшой, на вид неказистый и нестрашный. Ты, то есть любой нищий бродяга, мог его где-нибудь стянуть в убогом кабаке или лавке… И помни, что главное – не выдать свою принадлежность. Пусть погадают, кто ты такой и откуда взялся. Расспросы веди осторожно, но постоянно, постарайся охватить как можно более широкий круг: неизвестно, где клюнет. Нищий – прикрытие идеальное и для нас, и для них. Наверняка у Малюты там, среди нищей братии, своих людей пропасть. Поэтому с нашими на связь не выходи ни под каким видом. Скорее всего, за тобой будут следить, но слежку ты вряд ли засечешь, поскольку это их поле, мы здесь как слепые котята тычемся. Без подстраховки работать будешь, так как много людей послать опасно: могут затаиться в ответ, а с одним несуразным придурком и разговор другой будет… Так что, Фролушка, на тебя одного вся надежда. Если ты, согласно нашему плану, за пару недель на тайник с библиотекой не выйдешь, боюсь, что потеряет Русь свое достояние драгоценнейшее. И будь осторожен, ибо жизнь твоя сейчас не тебе одному принадлежит, а всем поколениям людей русских, прошедшим, нынешним и грядущим. Дай обниму тебя, сыне, надеюсь, что даст Бог – еще свидимся!

Фрол крепко обнялся с дьяконом, затем, отступив на шаг, четким жестом, к которому он, служивший во флагманской морской пехоте Дрейка на год раньше Михася, давно привык, поднес ладонь к рваному бесформенному колпаку, венчавшему его лохматую шевелюру, повернулся и бесшумной тенью выскользнул за дверь. Через несколько минут Фрол вышел через потайную калитку, пересек подступавшую к усадьбе рощицу и уныло, как и подобает усталому убогому бродяге, побрел по большой дороге к стенам стольного града.

Степа всегда старался избегать общения с начальством и поэтому посещал московский стражницкий приказ крайне редко, только в тех случаях, если уж его туда строго-настрого потребуют. Однако в последнее время он зачастил на совещания, не гнушался выпивкой с подьячими и десятниками в кабаках. Чтобы такая смена поведения не вызывала подозрений, Степа намекнул двум-трем наиболее болтливым собутыльникам, что ему надоело быть простым слободским стражником, а желает он выслужиться до окружного начальника. На самом же деле в душу ему глубоко запали обидные слова дьякона Кирилла о том, что в московской страже на немалой должности сидит предатель, передающий разбойному люду сведения о передвижении дозоров и застав. Вот и решил Степан проверить подозрения, в общем-то, посторонних дружинников, и если – не приведи Бог! – они подтвердятся, то изобличить и наказать злодея, не вынося сор из избы и не марая чести родного стражнического приказа.

Сегодня совещание перед вечерним разводом проводил сам Коробей – главный воинский начальник, выше которого стоял лишь Малюта. Коробей фактически руководил стражей, занимаясь всеми рутинными делами. Был он высок ростом, крепок, с ранней благородной сединой в густых черных кудрях и окладистой бороде. Взгляд у него был открытый, голос громкий, нрав веселый. Известен он был своей лихостью, даже слегка показной: ходил Коробей всегда в железном шеломе, кольчуге и нагруднике, не расставался с тяжелым мечом. Стражники такого начальника любили и уважали, сваливая все неудачи, особенно участившиеся в последние годы, на крючкотворов-подьячих, чему в немалой степени способствовал и сам Коробей, громко ругая в кругу боевых стражей проклятых щелкоперов, пергаментных червей, сидящих у него на шее и не дающих размахнуться как следует. Именно на содействие Коробея в крайнем случае и рассчитывал Степа.

Прошедшей ночью в Москве произошел очередной крупный разбой. Шайка, как всегда, неизвестная и весьма многочисленная, напала на усадьбу князя Щербицкого. Убит был сам князь, все его чада и домочадцы, дворовые люди. Двух дочерей князя так и не нашли, судя по всему, разбойники увели их с собой. Вся золотая и серебряная посуда, драгоценная рухлядь соболья да песцовая, ковры и ткани парчовые также были унесены в неизвестном направлении. Ближайшей к усадьбе была застава московской стражи. Заставы леших, как всегда, оказались весьма отдалены от места нападения. Стражники не отреагировали на ночной шум, который, надо признать, был не слишком сильным. Разбойникам удалось проникнуть за высокий частокол, окружавший усадьбу, порезать сторожей, а затем они лютовали уже за толстыми стенами терема и надворных построек.

Большинство присутствующих слушали доклад подьячего, понуро опустив глаза. Они знали, что и это кровавое дело, скорее всего, заглохнет без следа, как и множество предшествующих. Один лишь Коробей грозно стучал кулаком в железной рукавице по дубовому столу и сулил неизвестным злодеям всяческие страшные кары. Своих стражников он ни в чем не обвинял, поскольку они честно отсидели всю ночь за кострами и рогатками в том самом месте, куда их ввечеру и определили, а не сбежали к тещам на блины, как частенько случалось.

Однако когда в докладе речь пошла о похищении княжон, Разик, присутствовавший на разводе как начальник отряда, заступающего в дозор, подчеркнуто резко и зло выпалил в лицо стражницким десятникам:

– Проспали, глухие тетери! Не можете разбои пресечь, так шли бы лапти плести!

Разик, влюбленный в Катьку, почитывал по вечерам франкоязычные рыцарские романы, и известие о похищении благородных девиц переполнило его гневом и негодованием. Поэтому ему легко было сымитировать несдержанность, как приказал на утреннем инструктаже дьякон Кирилл. Не только Степа, но и лешие начали действия по обнаружению переметчика в руководстве московской стражи. Разик, как один из наиболее хладнокровных десятников, выполнял сейчас соответствующий замысел особников.

Коробей резко поднялся и грозно выпрямился во весь свой немалый рост.

– Ты говори, да не заговаривайся, дружинник! То, что вы побили молодецки одну шайку залетную, числом немалую, да всякую мелкоту поразогнали, не дает тебе права стражу московскую срамом срамить! Чай, мои-то стражники поболее твоего злодеев и душегубов всяческих поймали-покарали! И вовсе не уверен я, что если бы вблизи твоей заставы разбой случился, то сумел бы ты проведать вовремя и защиту оказать. Втихаря ведь душегубы действовали. Обманом, видать, в усадьбу проникли да порезали челядь сонную.

Степа, при всем своем уважении к поморам, в душе не мог не согласиться со своим начальником.

– Мои бы точно не проспали. Да вот только ставят наши заставы на ночь Бог знает куда, кроме тех мест, где разбойники промышляют, – вполголоса, но явственно произнес Разик.

Коробей с грохотом отодвинул тяжеленный стол, стоящий у него на дороге, шагнул к Разику.

– Ты что этим хочешь сказать, молодец? – пророкотал он.

– Сожалею, что никак со злодеями лицом к лицу встретиться не можем, – спокойно ответил леший. – Надеемся на ваш опыт в делах охранных, ждем, что сумеете вы замыслы лихие разгадать да в верное место бойцов наших направить.

Коробей, тяжело дыша, мерил Разика суровым взглядом, но явно не знал, что ему ответить. Наверняка он ранее намеревался проучить наглеца, посмевшего делать ему замечания в присутствии подчиненных, но теперь был слегка сбит с толку миролюбивым и деловым тоном десятника, казалось, вовсе не желавшего ссоры, а озабоченного, как и все, лишь усердием к службе.

В этот момент из-за стола, стоящего в глубине горницы, заваленного пергаментными свитками, заставленного чернильницами и песочницами, раздался пронзительный и уверенный голос подьячего Якушки:

– Не гневайся, воевода, позволь мне слово молвить.

Коробей нарочито медленно, как бы нехотя, отступив на полшага от Разика, повернулся к подьячему.

– Говори, Якушка, – разрешил он и не спеша прошествовал на свое место во главе стола, легко, одной рукой вернув тяжелую столешницу на прежнее место.

Якушка машинальным жестом пригладил двумя руками реденькие белобрысые волосы, стриженные под горшок, и, не вставая из-за стола, чтобы лишний раз не демонстрировать маленький свой росточек, произнес:

– Ежели десятник дружинников поморских, молодой и пылкий, полагает, что мы по бестолковости своей али еще почему-либо… – он произнес последние слова неожиданно резко, сделал паузу и буквально впился в лицо Разика пристальным взглядом блекло-серых, чуть навыкате глаз, затем продолжил прежним миролюбивым тоном, – …направляем заставы их в места неважные, от разбоев сторонние, то пущай он сам и определит, где встать и что охранять.

Коробей недоуменно взглянул на Якушку из-под нахмуренных бровей, обдумывая его слова, затем, вновь закипая яростью, обратился к нему и одновременно ко всем присутствующим:

– Это что ж получается, абы кто подумать может, будто мы нарочно заставы поморские от разбоев отдаляем?

Стражники возмущенно зароптали.

– Погоди, воевода, и вы, стражи московские! – опять перекрыл шум пронзительный голос Якушки. – Конечно же, никто так и думать не думает, но чтобы и тенью сомнения недоброжелателям нашим, злодеям государевым воспользоваться не дать, пусть поморы-молодцы, усердием своим перед нами гордящиеся, наметят сегодня сами места застав и дозоров своих.

Коробей некоторое время сидел в суровой задумчивости, затем, пристукнув ладонью по столу, бросив косой взгляд на Якушку, скромно ссутулившегося над свитками, нехотя произнес:

– Ну, что ж, пусть будет по-твоему, подьячий! Рознь и недоверие мы должны в зародыше душить, посему давай, дружинник, определяйся первым по месту и времени своей засады.

Разик молчал. Он сидел, глядя нарочито мимо всех присутствующих куда-то в пространство. Коробей пожал плечами и невольно бросил взгляд на Якушку. Тот усмехнулся и пояснил:

– Дружинник подозревает, что кто-то из присутствующих доносит злодеям о расположениях сих.

Стражники вскочили со своих мест и разразились гневными криками. Степа тоже поднялся вместе со всеми, но не кричал, а лишь задумчиво теребил длинный запорожский ус. Коробей, от удивления раскрыв рот, обалдело уставился на Якушку. Один лишь Разик не изменил позы, и взгляд его по-прежнему был подчеркнуто отсутствующим.

– Спокойно, молодцы! – неожиданно гаркнул Якушка, и в этом восклицании обнаружилась та внутренняя сила и чувство превосходства изощренного ума, благодаря которым он и занял немаленькую государственную должность в стольном граде. – Не в бирюльки играем, с кровью и коварством людским дело имеем. Пусть дружинник мне одному поведает, в каком месте он заступить в дозор желает, чтобы я мог остальные заставы развести. А потом, чуть что, меня предателем и окрестит!

Повисла тяжелая напряженная тишина.

– Будь по-твоему, Якушка, – ни на кого не глядя, глухо промолвил Коробей. – Может, и меня в чем заподозришь? – с плохо скрытой угрозой обратился он к Разику.

Разик, как бы очнувшись от оцепенения, легко вскочил с места.

– Ну кто ж позволит так клеветать, воевода? – как ни в чем не бывало ответил он, отдавая честь Коробею четким наклоном головы.

Затем, поднеся ладонь к берету жестом, все еще сбивающим с толку непривычного наблюдателя, он приблизился к столу Якушки и вместе с ним склонился над пергаментами.

Разик расположил заставу, вернее – засаду, в чрезвычайно удобном во всех отношениях месте: на окраине Москвы, на пригорке, огибаемом небольшим ручьем. Вдоль ручья протянулась вереница богатых боярских усадеб, представляющих лакомый кусок для любого разбойника. Единственная дорога в усадьбы пролегала под пригорком и хорошо просматривалась лешими днем и прослушивалась ночью. Хотя ко дворам и палатам было много скрытых подходов по топким берегам ручья, а также из соседних перелесков, налетчики обязательно должны были пройти в усадьбы по дороге, чтобы убедиться в безопасности отхода с тяжелой добычей, которую не потащишь по кустам и трясинам. Тут бы им на головы и свалился с пригорка десяток леших, умеющих вести ночной бой не хуже, чем дневной. Разик действительно был талантливым командиром, прекрасно усвоившим и теорию, и практику военной науки.

В сумерках бойцы первого десятка, после нескольких стремительных маневров вокруг города, произведенных с целью сбить с толку возможного наблюдателя, исчезли в рощицах и, легко преодолев болотину, скрытно выдвинулись на пригорок, замаскировавшись в высокой траве над дорогой. Они с привычным вниманием вслушивались в убаюкивающие ночные звуки: журчание ручья, скрип маленькой мельницы в одной из усадеб, кажется, боярина Задерея, и затихающий шум, доносящийся со стороны центра города. Основной объект наблюдения – дорога – была пустынна. Мало кто отважился бы пуститься в рискованный путь по окраине столицы в эту пору. Но шум, и не просто шум, а звуки сабельного боя, предсмертные крики раздались часа через два после полуночи совсем с другой стороны: из усадьбы с мельницей. Почти одновременно вспыхнул, разгораясь, пожар, особо жуткий в черноте безлунной ночи.

– Бойцы, за мной! – скомандовал Разик, устремляясь к все ярче и ярче освещаемой пожаром усадьбе.

Десятник, постоянно готовый к любым неожиданностям, не мог испытывать чувство растерянности в боевой ситуации. Однако, на бегу прикидывая в уме план действий на предстоящую схватку с неизвестным противником, Разик в глубине души все же недоумевал: откуда и как было произведено нападение, судя по всему, крупной шайки, которая непостижимым образом проникла в усадьбу и, самое главное, непонятно как собиралась произвести отход.

Но на этом сюрпризы для леших не кончились. Не успели они спуститься с бугра, как на дороге раздался топот копыт, и большой отряд всадников, освещавших себе путь факелами, во весь опор пронесся мимо леших по направлению к подвергшейся нападению усадьбе. Разик сразу узнал кафтаны московской стражи и даже успел разглядеть, что во главе отряда скакал, размахивая огромным мечом, сам Коробей в развевающемся на плечах багряном воеводском плаще. Когда десяток добежал до ворот, их встретило несколько спешившихся стражников с бердышами и пищалями, сурово потребовавших остановиться и не мешать происходящей схватке, поскольку внутри усадьбы наших сил хватает и разбойники уже почти что уничтожены московской стражей и еще раньше подоспевшими опричниками. При известии о неизвестно откуда взявшихся опричниках Разик все-таки испытал секундное замешательство, но, тут же преодолев его, приказал бойцам присоединиться к внешнему оцеплению стражи, выставленному вокруг частокола, окружавшего усадьбу.

Между тем схватка внутри усадьбы уже затихала. Из-за частокола не доносились выкрики и звон скрещивающихся клинков, а слышался лишь гул возбужденных человеческих голосов. В это время на дороге показалась вереница всадников, освещавших путь огромной боярской карете, запряженной шестеркой белых как снег коней, удивительными туманными призраками несущихся в темноте ночи в сполохах пламени факелов. Створки ворот широко распахнулись, и из них вышел Коробей в изодранном багряном плаще, помятом шеломе и с окровавленным мечом в руках. Казалось, что он несет на себе зарево пожара, охватившего усадьбу.

Коробей гордо шествовал навстречу подъезжающей карете. Поравнявшись с Разиком, он чуть повернул голову, посмотрел на десятника как на пустое место и, уже миновав его, бросил через плечо сквозь стиснутые зубы:

– Проспали, герои!

Карета остановилась невдалеке от ворот, один из спешившихся всадников почтительно распахнул дверцу, и из кареты медленно и тяжело, как образ из страшного сна, выбрался Малюта Скуратов. Коробей шагнул к нему, начал было докладывать, но Малюта остановил его жестом и повернулся к карете, из обширного чрева которой вышли трое закутанных в плащи незнакомцев явно иностранного обличья и тощий вертлявый малый, оказавшийся, как вскоре выяснилось, толмачом.

– Ну, докладывай, воевода! – грозным, не предвещавшим ничего хорошего тоном произнес Малюта, когда незнакомцы подошли и встали чуть сзади и сбоку от него.

Коробей, ничуть не смутившись и не растерявшись, с полным сознанием своей правоты и чувством выполненного долга произнес:

– Крупная шайка, предводительствуемая известным атаманом по прозвищу Чума, под покровом ночи напала на усадьбу боярина Задерея. Пройдя полверсты по ручью, они скрытно приблизились к частоколу и тайно проникли через мельницу во двор. Перерезав охрану из челяди боярской, злодеи ворвались в палаты да постройки надворные и побили поголовно всех в них находящихся до смерти. Затем стали они добычу собирать, в узлы увязывать и в сумы складывать. Так бы и ушли безнаказанно, да ввечеру незадолго до разбоя стража моя задержала человечка подозрительного и спровадила в приказ, где допрошен он был с пристрастием. Сознался человек тот под пыткой подноготной во многих злодеяниях, в том числе поведал, что ночью нынешней налет на усадьбу Задерея совершится. С нами в приказе стражницком Басманов-младший по службе присутствовал. Как услышал весть о налете, так сразу людей своих, государевых опричников, невдалеке в его тереме как всегда собранных, ко всем неожиданностям готовых, поднял и повел немедля тем же путем, по ручью, чтобы злодеев врасплох застать. Я тем временем стражников своих со всех концов собрал да на подмогу им вскачь по дороге кинулся. Самую малость опоздали мы! – с горечью закончил Коробей.

Дождавшись, когда толмач переведет слова Коробея закутанным в плащи, закрывавшим также и лица, тайным послам королевы английской, Малюта сурово спросил военачальника:

– Что ж вы, сукины дети, сразу вскачь кратчайшим путем не ринулись, чтобы разбой предотвратить, а обходы да облавы затеяли, погибель людей неповинных тем самым не предотвратили?

– Так подьячий наш, Якушка, допрос злодея пойманного чинивший, сказал нам с Басмановым, что невдалеке от усадьбы, коей разбой угрожал, застава тайная дружинников-поморов расположена. Дружинники эти, из ополчения боярского, в прошлом месяце в государеву службу вызванные, чтобы подмогу против разбоев неслыханных оказывать, уже не раз отличались усердием своим. Мы и думать не могли, что они налетчиков проспят-проворонят! – с этими словами Коробей повернулся и широким жестом указал на стоявшего за ним Разика.

Такого кошмарного чувства отчаяния, стыда и унижения Разик не испытывал за всю свою жизнь. К его чести надо сказать, что он переживал не за свою загубленную безвозвратно карьеру командира, а за безоружных и беззащитных людей, гибели которых ему, прекрасно вооруженному и сильному бойцу, не удалось предотвратить. В глазах у Разика потемнело, сердце сорвалось куда-то в холодную и темную глубину. Только многолетняя тренировка, готовившая леших к всевозможным внезапностям, помогла ему справиться с секундной слабостью. Он сделал шаг по направлению к Малюте, остановился и отдал честь.

– О! Откуда этот парень, одетый почти как европеец и использующий английские военно-морские приветствия? – не смог сдержать удивления старший из послов, обращаясь одновременно и к Малюте, и к толмачу.

– Морская пехота лорда Ропши, сэр, – ответил Разик, не дожидаясь перевода. – Сопровождаем торговые суда лорда, ходящие по северным морям в европейские страны.

– И даже эти бравые вояки не смогли предотвратить кровавого разбоя? – обратился посол к Малюте.

– Разбойники российские по коварству и отчаянности далеко превосходят иноземных собратьев своих по ремеслу, чему вы свидетелями и стали, – ответил Малюта через толмача. – Вот и боремся с ними всем миром: и стража городская, и дружина ближайших соратников государевых, опричниками именуемых, и ополчение боярское даже из дальних краев на подмогу приходится вызывать. А Европа на нас все сетует: дескать, казни кровавые, жестокости неслыханные на Руси происходят. А как тут иначе воровство-то пресечь? Вот, пойдемте в усадьбу, сами своими глазами убедитесь, что там душегубы натворить успели, пока их опричники да стражники не пресекли.

Сопровождаемый Коробеем и иноземцами, Малюта тяжелой походкой, с опущенной головой, прошествовал в ворота. Разик, приказав бойцам построиться за частоколом и ждать, не вступая ни с кем в словесные перепалки, пошел вслед за ними. Он двигался и действовал автоматически, ощущая в душе странную звенящую пустоту.

Усадьба являла собой картину ужасающего разгрома. Пожар, оказавшийся небольшим (загорелась только одна надворная постройка), был уже почти потушен опричниками и стражниками. На дворе и в палатах лежало множество трупов. Челядинцы и семейство боярина, застигнутые ночью врасплох, были в исподнем. На белом льне или сероватой дерюге кровавые пятна от многочисленных ран выглядели особенно ярко и страшно. Люди были буквально изрезаны, на каждом трупе насчитывалось по несколько ранений. На многих женщинах одежда была разорвана, видно, над ними издевались, прежде чем убить. Трупы разбойников, легко отличимые от их жертв по одежде, имели, как правило, по одной колотой или резаной ране. Разик отметил, что многие налетчики были убиты в спину, что соответствовало докладу Коробея о скрытной и неожиданной атаке опричников через ручей и мельницу.

Когда гости, потрясенные зрелищем беспощадной резни, обошли палаты и некоторые постройки, их отвели в самый угол двора, к ручью, где возле роковой для обитателей усадьбы мельницы находилась многочисленная группа опричников и стражников, окружавших тело одного из разбойников, по-видимому, главаря шайки. Рядом, уже накрытые холстами, лежали пятеро погибших в схватке опричников. В стражнике, еще сжимавшем в руке огромную саблю, стоявшем ближе всех к телу атамана, Разик узнал Степана.

Чума, пораженный в грудь, лежал на спине с прижатыми к ране руками. На его лице застыла гримаса боли и недоумения. Губы разбойника были приоткрыты, словно он пытался еще что-то сказать окружающим.

– Это ты заколол его, молодец? – обратился Малюта к Степану.

Степа, словно очнувшись от какого-то видения, поднял голову, узнал Малюту, встал по стойке «смирно» и глухим голосом ответил:

– Нет, это не я. Воевода Коробей своею рукой поразил атамана.

– Что ж ты молчал, герой? – обратился Малюта к Коробею.

– Так что об этом говорить-то, дело обычное, – с притворной скромностью ответствовал Коробей. – Долго же мы за ним гонялись, да с поличным все схватить не могли! Жаль только, что злодей в бою погиб, а не на плахе, перед всем честным народом.

– Ну, это дело частично поправимое, – усмехнулся Малюта. – Четвертовать его и на лобном месте, на копьях выставить куски тела поганого на обозрение всеобщее!

Малюта и сопровождающие направились к выходу из усадьбы. Степа остался стоять на прежнем месте. Погруженный в свои думы, он невидящим взором смотрел на то, как опричники погрузили тело Чумы на телегу и повезли вслед за каретами начальства, следовавшими в стольный град на лобное место, чтобы с первыми проблесками занимающейся зари явить разбуженным горожанам предметные доказательства своего усердного и успешного попечения об их безопасности. Перед мысленным взором стражника вновь и вновь представали события прошедшей уже ночи.

Поднятый по тревоге нарочным из стражницкого приказа, Степа вместе с другими стражниками скакал вслед за своим начальником к усадьбе боярина Задерея. Благодаря доброму коню и казацкой лихости в верховой езде, он вскоре оказался рядом с Коробеем, и они, далеко оторвавшись от отряда, первыми ворвались во двор усадьбы.

Коробей, опытным взглядом определив основной узел продолжавшейся еще схватки, ринулся в угол двора, к мельнице, возле которой звенели сабли и падали порубленные опричники. Он соскочил с коня и, выхватив меч, крикнул опричникам, которые окружали последнего отчаянно сопротивлявшегося удалого разбойника и уже явно опасались его атаковать:

– А ну-ка, расступись, хлопцы-молодцы!

Опричники охотно расступились, и Степа, не отстававший от своего начальника, встал как вкопанный, невольно опустив саблю. В прижавшемся спиной к бревенчатой стене разбойнике, хищно оскалившемся, с горящими глазами, он узнал Пафнутьича. Коробей, крутанув мечом над головой, ринулся на атамана. Чума, заваливший четверых или пятерых врагов, уже дышал тяжело и был не так ловок, как в прежние годы. Коробей был моложе, полон сил и не уступал ни в опыте сабельных схваток, ни в отваге. Лязгнули скрещивающиеся клинки, и Коробей, вместо того чтобы жестко отбить саблю противника, почти сразу увел меч, пригнулся и, не побоявшись принять лишь слегка ослабленный скользящий удар на свой надежный фряжский шелом, коротким выпадом поразил атамана в грудь. Чума медленно осел на землю, скользя спиной по гладко отесанным бревнам мельничной стены. Коробей отступил на шаг, величаво, хотя и слегка пошатнувшись, повернулся к свидетелям его геройства и небрежно приказал Степану:

– Стражник, проверь, убит злодей или еще дышит!

Степа, как во сне, подошел к Чуме, наклонился над ним, присел на одно колено.

Изо рта Чумы вырывалось затухающее неровное дыхание, от которого на губах пенились кровавые пузыри. Глаза атамана были открыты. Он увидел Степу, и его помутневший взор на миг оживился.

– Прощай, Степушка, – чуть слышно прохрипел Чума. – Дал Бог тебя повидать да в честном бою, а не на плахе погибнуть.

– Какой уж честный бой, – горько прошептал потрясенный всем увиденным Степан. – Ты почто, Пафнутьич, людей безвинных порезал зверски, никогда ж ведь раньше безоружных не губил до смерти!

На уже застывшем лице Чумы все же отразилось безмерное удивление, он даже сделал слабую попытку приподняться.

– Я… безоружных… не трогал, – произнес он из последних сил. – В засаду… опричники… бой…

Голова атамана упала на грудь, тело обмякло, изо рта потоком хлынула кровь, и он умолк навеки.

Степа медленно поднялся, повернулся к Коробею, который уже накидывал на плечи разодранный плащ, смотревшийся весьма впечатляюще в сочетании с помятым шеломом.

– Мертв, – коротко и глухо произнес стражник.

– Оставайся здесь, к телу никого пока не подпускай! – приказал Коробей и направился к воротам, к которым с изрядным шумом приближалась карета в сопровождении целого отряда всадников с факелами.

Из тяжких раздумий Степу вывело чье-то прикосновение к плечу. Он повернул голову и увидел Разика, также нахмуренного и задумчивого.

– Почему они прошли по ручью и как собирались увозить добычу? – вместо приветствия произнес Разик, странным, бесцветным голосом.

Степа вместо ответа лишь крепко сжал руку десятника. Повернулся и зашагал прочь по направлению к строящемуся в походный порядок отряду городских стражников.

Якушка обедал всегда в одном и том же кабаке. Кабак этот, называемый по прозвищу хозяина Кривым, был примечателен разве что тем, что стоял один-одинешенек на взгорке на обширной площади, вокруг которой теснились во множестве дома и домишки, торговые улочки, лабазы и огороды. Пустовавшая площадь почти у самых стен кремлевских, в центре оживленного предместья, недалеко от Москвы-реки, была явлением поистине удивительным. Однако охотники произвести застройку пустовавшей земли, окружающей Кривой кабак, почему-то быстро отказывались от своих намерений или же неожиданно исчезали невесть куда.

На пустыре вокруг кабака, окружая его живым кольцом, и днем и ночью сидели нищие. Место было отнюдь не бойкое, но нищих это не смущало. Посетители, устремлявшиеся к кабаку, проходили через площадь под их пристальным наблюдением. Некоторые подавали что-то нищим и шли беспрепятственно. Другие вызывали неудовольствие побирушек, и на таких сразу наваливалась беснующаяся толпа юродивых, дружно сбегавшаяся со всех сторон к месту конфликта. Если желающие прорваться сквозь оцепление были сильны и решительны, из кабака выходили добры молодцы и вступались за убогих, которых обижать – грех. В общем, постороннему пройти в Кривой кабак было невозможно. Если же по направлению к кабаку шествовала стража, то она, естественно, не встречала на пути своем никаких препятствий. Но когда двери кабака гостеприимно распахивались перед блюстителями порядка, внутри него уже не было ничего такого, что могло бы заинтересовать представителей разбойного приказа. Посетители, не желавшие по тем или иным причинам встречаться со стражниками, как сквозь землю проваливались. Так что в природе отсутствовала даже малейшая возможность подвергнуть сомнению благопристойность сего почтенного заведения.

Якушка привычно проходил через площадь, ни на кого не глядя. Нищие расползались с его пути. Садился он всегда за один и тот же стол, покрытый чистой белой скатертью, не в общей зале, а в отдельной небольшой горнице для почетных гостей. В этом не было ничего подозрительного, так как высокое общественное положение посетителя требовало особого к нему уважения со стороны простых обывателей, включая содержателей кабаков.

Накануне той ночи, когда произошло нападение на усадьбу Задерея, подьячий, как всегда обедая в Кривом кабаке, не спеша и со смаком вкушал разнообразные яства в горнице, отделенной от других помещений кабака не простыми дощатыми перегородками, а настоящими стенами из толстых бревен. В нее вели две дубовые двери, расположенные перпендикулярно одна другой в узком простенке. Чтобы открыть внутреннюю дверь, надо было вначале прижаться спиной к стене и закрыть за собой наружную, иначе двери блокировали одна другую. Таким образом, внезапно войти или ворваться в горницу было невозможно.

В этот день обед был особо обильным и изысканным, поскольку Якушка ждал гостя. Вернее, ждал он хозяина. Человек, который должен был прийти с минуты на минуту, был и настоящим хозяином Кривого кабака, и хозяином Якушки, и многих других больших и малых людишек, земель и строений. Мало кто знал его лично, но слышали о нем все, хотя имя этого человека старались вслух не произносить, поскольку повсеместно у него были свои люди: и среди нищих на рынках, и среди подьячих в приказах, и среди купцов в лавках, и даже среди детей боярских и стражников государевых могли оказаться те, кого волей или неволей затянул в свои сети второй – некоронованный – царь стольного града государства Российского, подчинивший себе практически все разбойные ватаги Москвы и окрестностей и прозываемый Хлопуней.

Понятно, что Хлопуня вошел в горницу не через дверь. В углу за печкой откинулась искусно сделанная в полу крышка подполья, совершенно незаметная снаружи, и оттуда по ступенькам скрытой под землей лестницы легко и пружинисто поднялся человек средних лет, невысокий, широкоплечий, с черными как смоль густыми кучерявыми волосами и такой же бородой. Хлопуня внушал многим видевшим его ужас уже одним только взглядом темно-карих глаз. Взгляд этот завораживал страшной пустотой и бездонностью, в которой почти физически ощущалась угроза смерти, внезапной и неизбежной. Облик Хлопуни – случайно или закономерно – точно соответствовал описанию злого и всемогущего колдуна, многие века тому назад укоренившегося в русских народных сказках.

Якушка, давно и хорошо знавший Хлопуню, преданно и взаимовыгодно сотрудничающий с ним, все же ощутил при появлении атамана короткий озноб, какой бывает у человека при виде выползающей ему навстречу гадюки. Подьячий поднялся из-за стола, встретился взглядом с Хлопуней и тут же склонил голову, как бы приветствуя хозяина и дожидаясь, пока тот соизволит присесть.

Хлопуня не спеша опустился на лавку, налил себе медовухи в простую серебряную чарку, выпил, откинулся спиной к бревенчатой стене.

– Ну, здравствуй, подьячий, – наконец произнес он низким, бархатно-вкрадчивым голосом. – Садись, угощайся, гостем будешь.

Якушка торопливо плюхнулся на свое место, также наполнил чарку до краев, судорожно выпил.

– Докладывай, с чем пришел ко мне, – продолжил атаман.

– Нужно начальству моему наивысшему, чтобы разбой зело кровавый этой ночью случился на Москве, но ватага во главе с предводителем известным должна быть стражей захвачена и казнена, – без обиняков и предисловий произнес Якушка. – Поэтому спросить осмелюсь: нет ли у тебя, атаман, кого из подручных твоих, супротив которого подозрение шевельнулось невзначай? Все одно, не жить ему под подозрением твоим, а тут и дело полезное совершилось бы.

Хлопуня на короткое время задумался. Он не стал спрашивать подьячего, зачем начальству, то есть ясно, что Малюте, понадобилось устраивать такое: если бы Якушка знал причину, он бы сказал сразу, без дополнительных вопросов.

– Есть у меня человечек, об котором сомнительный слушок прошел, – как бы совещаясь сам с собой, с расстановкой произнес Хлопуня. – Лихой атаман, Чумой прозываемый, то ли стареет, то ли глупеет, но поговаривают промеж себя молодцы, что встречался он зачем-то с плотницкой слободки стражем, а об чем беседу вел – неведомо. Может, конечно, он свои дела с ним решал, как вот мы с тобой… Но чем сомнением зря терзаться да человека невиновного подозревать, лучше уж отправить его к Богу в рай, а там уж воздастся ему за страдания безвинные!

Хлопуня хищно усмехнулся и пристально взглянул на Якушку. Тот, хотя и сидел с опущенными глазами, почувствовал его леденящий взгляд и мысленно перекрестился.

– Конечно, в участке городском, который Чуме для сбора дани да добычи мною определен, обывателей в страхе и повиновении держать кому-то надобно, чтобы не воспрянули невзначай, – продолжал атаман. – Ну, да, на твое счастье, появился намедни человек, которого на место Чумы поставить можно. Так что выполнишь ты, Якушка, достойно поручение начальства своего наивысшего! – опять недобро усмехнулся он. – Давай, излагай подробности.

Якушка встал из-за стола, подошел к печи, отколупнул кусочек извести, взял за ручку черную печную заслонку, повернул ее к Хлопуне, принялся чертить.

– Вот усадьба Задерея… Пройти в нее надобно по ручью, через мельницу… вот так… Здесь, на холме, над дорогой будет засада дружины поморской, но про то Чуме знать не следует. Сказать ему надобно, что дорога проверена и от застав свободна, и что лошадей и телеги для сундуков да рухляди нужно прямо в усадьбе и взять. Главное, чтобы он с ватагой по ручью неслышно прошел, а уж внутри их встретят.

Хлопуня внимательно выслушал подьячего, рассмотрел чертеж, коротко кивнул. Якушка, взяв висевший на стене белый вышитый рушник, протер заслонку. Перепачканный сажей рушник из дорогого тонкого полотна небрежно бросил в угол.

– Замысел твой, подьячий, мне понятен, – произнес Хлопуня после короткой паузы, дождавшись, когда собеседник вновь сел за стол напротив него. – Попадет Чума в засаду, там ему и конец. В плен, для допроса подноготного, как я понимаю, брать его не будут?

Якушка кивнул.

– Одно лишь мне неясно. Ты сказал, что начальству твоему кровавое злодеяние требуется. Но ведь известно тебе, наверное, что Чума почем зря людишек живота никогда не лишает: со стражей да охраной схватится, кого побьет – на то и битва, а ежели кто жив остался да мордой в землю лег – в спину не добивает, не говоря уж чтоб женщин да детей резать. За то и в налетах удачлив, людей своих не теряет. Как услышит охрана обоза или лабаза крик «Чума!» да посвист его молодецкий, так и грохается наземь, дабы судьбу не искушать.

– Все это я знаю, атаман. Когда Чума с ватагой зайдет в усадьбу, там от них ничего не потребуется, кроме как порубленными да порезанными на месте лечь. Все уже будет сделано опричниками государевыми. Для них боярина с чадами и домочадцами под корень извести – дело привычное и любимое. Живых не будет, не сомневайся.

Атаман задумался, затем снова пристально посмотрел на Якушку:

– Раз ты такую подстраховку заготовил, значит, знал наперед, что я Чуму, а не кого другого тебе в подставу предложу?

– Догадывался, – Якушка попытался прямо взглянуть в глаза Хлопуни, но тут же опустил взор. – Мне тоже сорока прикормленная на хвосте принесла, что был у него разговор некий со стражником слободским, после чего важное дело наше провалилось.

– Это когда поморские дружинники вдесятером полторы сотни каких-то орлов уложили? – уточнил Хлопуня.

Якушка кивнул.

– Кой черт этих поморов на нашу голову принес? Чуть мне все дела не порушили в Москве и окрестностях! – с едва сдерживаемой яростью произнес Хлопуня.

– Чего не знаю, того не знаю, атаман, – развел руками Якушка. – Тут какие-то высокие государственные соображения, видать, замешаны. С моего шестка не разглядеть. Но по предупреждениям моим ежедневным ты ведь давно уже стороной их обходишь?

– Пока что обхожу, но даст Бог – рано или поздно до горла их зубами дотянусь, вдоволь кровушки изопью!

Хотя угроза атамана относилось не к подьячему, Якушке стало не по себе.

– Позволь откланяться, хозяин? – стараясь подчеркнутым почтением скрыть невольную дрожь в голосе, обратился он к Хлопуне.

– Да нет, чего уж там, трапезничай, коль пришел, – милостиво разрешил Хлопуня. – Сведения твои про расположения застав и перемещения казны мне весьма полезны, особенно, как понимаешь, в последнее время, так что яства сии ты заслужил. Ну, а злато-серебро получишь в обычный срок.

Атаман легко и бесшумно поднялся, особым образом постучал в неприметную крышку люка и, когда та откинулась, отпертая изнутри, бесследно исчез под землей.

Якушка облегченно вздохнул, вытер потный лоб, жадно выпил медовухи прямо из ковша и принялся с ожесточением пожирать стоявшие на столе разносолы.

Подземный ход, через который Хлопуня покинул Кривой кабак, заканчивался в одной из неприметных избенок, примостившейся у подножия холма среди обширных огородов, вкривь и вкось пересеченных довольно высокими и до странности крепкими заборами, образующими настоящий лабиринт, в котором наверняка запутался бы чужой человек. Избенка представляла собой вросший в землю сруб из толстых замшелых бревен. Крохотные оконца больше напоминали бойницы. В низкую дверь можно было пройти только поодиночке, согнувшись почти что пополам.

Хлопуня сидел на широкой лавке возле печи в окружении нескольких наиболее доверенных предводителей крупных ватаг, которые в знак уважения к атаману стояли у него за спиной и по бокам, и с интересом наблюдал, как в дверь избы с трудом протискивался высокий широкоплечий детина, вынужденный не просто согнуться, но еще и присесть. Войдя в избу, детина не смог выпрямиться во весь рост, поскольку мешал низкий потолок. Он стоял наклонив голову, поневоле демонстрируя почтение атаману. За простым веревочным поясом у него был заткнут плотницкий топор. Один из членов свиты атамана, по прозвищу Вьюн, сделал неуловимое движение навстречу вошедшему и полувопросительно-полуутвердительно произнес, обращаясь ко всем присутствующим:

– Топорик-то негоже с собой в гости к атаману брать… Оставил бы ты, сокол ясный, сей предмет за порогом. Чай, у нас не украдут!

Хлопуня жестом остановил Вьюна, приказал отойти в сторону и не застить.

– Ну, здравствуй, Топорок! – с вкрадчивой приветливостью обратился к детине атаман. – Спасибо, что на приглашение мое, через старых твоих, а нынче моих дружков тебе переданное, откликнулся и в гости не побрезговал прийти. Хоромы, конечно, не ахти, но, сам понимаешь, вынуждены мы осторожничать во первой-то раз. Ибо хоть и знают тебя люди по Волге да по лесам муромским да хвалят за удаль и неукротимость, однако ж, сам понимаешь, что всяко оно бывает вдругорядь… Садись, сделай милость: разговор к тебе есть. – Хлопуня указал гостю на лавку подле себя.

Топорок коротко поблагодарил, не спеша присел на указанное атаманом место.

– Слышь-ка, добрый молодец, что-то мне лик твой больно знаком, не встречались ли где ненароком? – недоверчиво осведомился Вьюн.

Топорок открыто посмотрел на него.

– Это навряд ли. Я б тебя обязательно запомнил, – спокойно ответил он.

– Вьюн, охолонись! – прервал подручного Хлопуня и продолжил ласково: – Хочу поведать тебе, добрый молодец, что в стольном сем граде с пригородками, в который ты нагрянул нежданно-негаданно, в чем я тебя – упаси Бог! – не виню, конечно же, уже почитай что год утвержден мной порядок разумный промеж удальцов-соколиков, лихими делами промышляющих. Кто не пожелал под мою руку идти и единой ватагой совокупно действовать, уже пожалели о своем недомыслии: и добыча у них скудная, и погибель скорая – то ли от стражников лютых, то ли еще от каких ни на есть причин… – Хлопуня произнес последние слова неожиданно жестко, почти не скрывая явственной угрозы, сделал многозначительную паузу и буквально впился в лицо Топорку страшным немигающим взглядом своих черных глаз.

Топорок, не выдержав взгляда атамана, поневоле опустил взор.

– Но это все до друзей моих, каковым полагаю и тебя считать, не касается! – продолжил атаман прежним вкрадчиво-приветливым голосом. – Друзья-то мои добычу свою законную с богатеев жадных снимают, как сыр в масле катаются, со стражей лоб в лоб в смертоубийстве лютом не схватываются. Людям простым да убогим от нас вреда нет. Наоборот, мы всех озорников местных, что с пьяных глаз колобродили да направо-налево мелкие пакости из глупости своей творили, поприжали. Так что вместе мы – сила. А там, где сила, там и порядок!.. Случаются, конечно, незадачи всяческие вдругорядь. Вот, недавно молодцы некие прямо среди бела дня в предместье людном порубили насмерть шестерых проезжих…

Хлопуня произнес последние слова чуть-чуть укоризненным, но подчеркнуто шутливым тоном, как будто рассказал смешную нелепость, которая больше не повторится, и при этом дружески потрепал Топорка по плечу: свои люди – замнем для ясности.

– Так те проезжие, говорят, сами виноваты: шумели да безобразничали, – продолжил атаман.

При последних словах Топорок, сидевший до этого с опущенной головой, выпрямился, лицо его прояснилось.

– Правду говоришь, атаман, – чуть хрипловатым голосом произнес он. – За злодейства наглые покарал я их, стервятников!

Хлопуня на короткий миг задумался: ему почудился в словах и интонации Топорка какой-то особый скрытый смысл. Потом он все же решил, что тот просто благодарит его за прощение нечаянного озорства и как бы оправдывает и данное прощение, и свой поступок.

– Ладно, молодец, проехали и забыли мелочишку эдакую! – Хлопуня опять похлопал Топорка по плечу. – Ежели согласен с речами моими и обычаями нашими, то имеется у меня к тебе предложение лестное… Намедни у нас случилась беда нежданная. Один из братьев наших, купцами да боярами Чумой прозванный, так как не давал им спокойно ни днем, ни ночью доходы их неправедные в неге и лености проедать-пропивать, принял смерть с ватагой своей верною… Взыграла, видать, в нем гордыня излишняя, не послушал моих советов да предостережений и без подготовки тщательной налетел он на усадьбу одну боярскую. Пока он там безобразничал нагло, на имя свое грозное да удачу всегдашнюю понадеявшись, подоспела стража московская и положила на месте соколиков бесшабашных. Земля им пухом, и правым, и виноватым!.. Однако ж не о том теперь речь. Слободки, в коих Чума со товарищи порядок до сей поры поддерживал, остались без руки твердой. Атаман лихой взамен прежнего надобен, чтоб был врагам грозой, друзьям нашим – товарищем и мне – сыном верным.

Хлопуня сделал паузу.

Топорок молчал, о чем-то сосредоточенно размышляя. Затем глубоко вздохнул, поднял голову, расправил плечи и произнес твердо, как бы убеждая самого себя в своей правоте:

– Ежели подхожу я тебе, атаман, и вам, товарищи, то иной судьбы у меня нет в мире этом подлом, где царь и слуги его грязнее грязного, лютее лютого! Примыкаю к вам, и будь что будет, как то на роду мне написано.

Хлопуня вновь ощутил еле уловимую мгновенную тревогу, однако тут же мысленно отмахнулся от нее. Он сам, будучи с рождения вором и разбойником, любил порассуждать вслух о справедливости и подлости, выставляя себя борцом за первое и невольной жертвой второго. Хлопуня со товарищи на пирах после очередного дележа с кровью захваченной добычи не раз пускал слезу под надрывные песни о благородном разбойнике, которые во множестве сочинял простой народ от тоски и отчаяния беспросветной жизни, чтобы хоть в мечтах своих получить отмщение. Так что ответ Топорка по форме вполне соответствовал лицемерным речам самого атамана.

– Ну, вот и хорошо, что я в тебе не ошибся, сынок! – с проникновенной лаской произнес Хлопуня. – Ну, а теперь, хлопцы-молодцы, мы с вами из убогости этой в достойные места проследуем, в каковых пить-гулять, в баньках париться да с красными девками хороводиться станем! А о делах наших насущных с товарищем новым мы опосля потолкуем.

Через несколько часов теплая компания главарей московских разбойничьих шаек, пополнившаяся девицами, у которых отсутствие мозгов с лихвой компенсировалось другими анатомическими деталями, расслаблялась на природе, в глухом, но веселеньком березовом пригородном лесу, на симпатичной заимке, состоящей из просторного терема, сада-огорода, конюшен и, самое главное, – бани. Все подходы к заимке были перекрыты многочисленными засадами, и Хлопуня со товарищи чувствовали себя в относительной безопасности и веселились вовсю.

Вечерело. Дверь предбанника была распахнута, оттуда и из парилки доносились хмельные мужские голоса, заливистый девичий визг, шлепки веников и ладоней по мокрым разгоряченным телам. Время от времени из бани выскакивали отдельные лица и целые группы и с ходу плюхались в выкопанный прямо перед входом пруд с прохладной водой, через который протекал светлый лесной ручей. Невдалеке, под березками, был сооружен навес и стояли столы, ломившиеся от всевозможных яств и в особенности – горячительных напитков в жбанах, кувшинах, ендовах, ковшах и графинах, глиняных, серебряных, фарфоровых и хрустальных. На столах, лавки вокруг которых пока пустовали, во множестве стояли чарки и ковши большие и малые. Между столами, баней и прудом беспрерывно сновали девицы, не обремененные какими бы то ни было одеждами и посему вынужденные интенсивно отмахиваться ветками и вениками от весьма агрессивных в эту пору комаров. Девицы обильно снабжали купающихся медовухой и фряжскими винами. Многие опорожненные питейные емкости валялись в траве. Деревянные расписные ковши плавали в пруду, как маленькие кораблики. Выпитые и уроненные в пруд серебряные чарки, в полном соответствии с законом Архимеда, о котором никто из отдыхающих слыхом не слыхивал, уже благополучно утонули, поскольку незнание законов физики никого не освобождает от их неуклонного действия. Утром эти чарки будут выловлены со дна отроками, также прислуживающими гостям заимки, и упаси Бог, если хоть одна пропадет! За этим строго бдит поставленный управлять заимкой проверенный-перепроверенный смотрящий. Случалось, что из пруда вылавливали насмерть захлебнувшегося то ли по пьяни, то ли еще по какой причине гостя…

Через некоторое время после начала веселья Хлопуня пригласил Топорка присесть на вкопанную в землю лавку, стоящую одиноко на полянке в отдалении от банно-оздоровительного комплекса. Завернувшись в чистые холстины, держа в руке по золотой чарке с каким-то особо ароматным, доселе неизвестным Топорку вином, они отделились от шумно горланящей толпы. Здесь обычно проводились серьезные разговоры с глазу на глаз, которые невозможно было подслушать постороннему уху, поскольку незаметно подобраться к находившейся в центре обширной поляны лавочке было невозможно. Два дня назад на этом самом месте Хлопуня поведал «дорогому другу» Чуме об огромных сундуках с собольей и песцовой рухлядью, якобы находящихся в усадьбе Задерея, и посоветовал-приказал в полночь пробраться со своей ватагой по ручью через мельницу, повязать челядь и хозяев, а затем, взяв в усадьбе коней и возки, по свободной от застав и засад дороге вывезти эту драгоценную рухлядь сюда, на заимку.

– Стало быть, Топорок, отдаю тебе в ведение три слободки с пригородками, в коих Чума добычу брал и порядок наш обеспечивал. Товарищи его почитай что все погублены, посему людей сам себе подберешь и за них передо мной ответ держать будешь. В прежние времена Вьюн, помощник мой нынешний, те слободы держал, так что перво-наперво его совета спроси, он расскажет, как, где и что. Две слободки там побогаче, а одна – плотницкая, бедная, лавчонки у купцов местных убогие: много с них не возьмешь. Да и стражник там зловредный, упертый на честности и неподкупности. Хорошо, что таких мало в стольном граде. Хотя, в общем-то, честный стражник тем бывает хорош, что он и с нашим братом честный: зазря казнить да в острог сажать не станет, только ежели где с поличным возьмет, что непросто весьма. Можно было бы, конечно, и его прижать, но поскольку у нас в сей слободке особой корысти нет, Чума стражника и не трогал до поры до времени, так что и тебе пока сия слободка без особой надобности.

При последних словах атамана Топорок, чуть заметно напрягшийся при упоминании о плотницкой слободке и ее стражнике, облегченно вздохнул и выпил чарку до дна. Хлопуню такая реакция собеседника слегка удивила, он взял это себе на заметку, но пока не смог объяснить ни в хорошую, ни в плохую сторону.

– Ты, мил друг, особо не переживай по части стражи-то московской, – пристально глядя на собеседника и пытаясь определить его достоинства и недостатки, продолжил атаман. – Во-первых, честных стражей раз-два и обчелся. Во-вторых… – он сделал многозначительную паузу и выложил свой главный козырь, составлявший его законную гордость перед всеми подчиненными ему главарями шаек: – …есть у меня на самом верху стражницкого приказа свои люди верные, мной прикормленные да на некий крючок-поводок прицепленные. Сведения драгоценнейшие людишки сии мне сливают, поручения тайные мои выполняют, когда надобно. Так что все замыслы свои наперед мне будешь докладывать, и только после одобрения моего действовать. Тогда и засады избежишь, и добычу жирную возьмешь, и от предательства вовремя избавишься.

– В таких условиях, оно, конечно, как сыр в масле себя чувствуешь, – с восхищением произнес Топорок.

– Правильно мыслишь, хлопче, – произнес довольный Хлопуня.

Хотя он был окружен сонмом подхалимов, непрерывно нахваливающих его выдающиеся деяния и подвиги, восхищение залетного разбойника, стяжавшего немалую славу на Волге и на муромских лесных дорогах, было Хлопуне чрезвычайно приятно.

– Но ты не думай, однако, что у нас тут в Москве старательность и лихость вообще без надобности, – уже более суровым тоном предостерег атаман. – Всех стражников да челядинцев боярских и купецких к ногтю не прижмешь, посему кистенем да сабелькой изрядно помахать придется, прежде чем злато-серебро добудешь. Опять-таки, много случайного народишку за топоры да дубины похваталось, под ногами путаются, озорничают, нашу законную добычу себе захапать желают. Таких мы либо под свою руку приводим, либо караем лютой смертью без пощады… Тут недавно еще напасть объявилась нежданно-негаданно. Принесла нелегкая на Москву с северов диких неких поморов-дружинников. Ходят они в иноземном одеянии, а на рукавах у них рысьи морды желтые вышиты. Это тебе не стража, чуть что – бьют смертным боем огненным. Да ты с ними не столкнулся ли уже? – обратился Хлопуня к Топорку, заметив, как тот сжал в кулаке пустую чарку при упоминании о дружинниках.

– Было дело, – мрачно ответил тот.

– Ничего, – с угрозой произнес атаман. – Не таких рысей видали! Не все коту масленица, будет и Великий пост!.. Ну, ладно, – другим, приторно-ласковым голосом продолжил он, вставая с лавки. – Завтра приступай дела вершить, с Вьюном да другими атаманами посоветуйся, округ свой с ватагой незаметно обойди, приглядись, а сегодня пей-гуляй, сколько душа запросит!

Особник Фрол вот уже третий день бродил по Москве, и по центру, и по окраинам, переходя из кабака в кабак. Его вид то ли смирившегося с судьбой нищего, то ли недавно опустившегося от пьянства челядинца или мелкого купца позволял ему беседовать с разным народом, как давно обитающим на самом дне, так и довольно приличным, хотя и вдрызг пьяным. Иногда он рисковал подсаживаться с наполненной чаркой даже к стражникам или писарям и, угощая их как бы от остатков прежней роскоши или от случайной сегодняшней неправедной добычи, заводил почти один и тот же разговор.

Выдавая себя то за владимирского, то за ростовского или рязанского писаря, лишившегося теплого места из-за чужой зависти и подлости (хотя при этом собеседникам было ясно, что прогнали его из-за собственного воровства и пьянства), вынужденного побираться и красть для прокорму, Фрол, пуская хмельную слезу, заплетающимся языком излагал свою давнюю мечту ополоумевшего грамотея: хоть одним глазком взглянуть на государеву библиотеку. В библиотеке этой, о которой якобы поведал ему знакомый послушник монастырский, хранятся книги мудрые и волшебные, и ежели какой писарь, неудачами и завистью людской преследуемый, к тем книгам, или даже стенам, где оные хранятся, прикоснется, то будет ему счастье и удача и ныне, и присно, и во веки веков.

Незамысловатая эта легенда прикрытия вызывала смех или сочувствие, но пока не давала результатов, на которые рассчитывали дьякон Кирилл и Фрол. Особник находился в постоянном напряжении, понимая, что удача или опасность может нагрянуть в любой момент. Он два раза ночевал по различным притонам, заводя там те же разговоры. Понятно, что в эти ночи Фрол практически не спал, ожидая внезапного нападения. Поэтому на третью ночь, чтобы набраться сил и быть готовым к активным действиям, он ушел отсыпаться в подмосковный лес. Там, в родной с детства стихии, Фрол чувствовал себя совершенно свободно и уверенно. Здесь он враз засек бы любую слежку, от которой вряд ли сумел бы оторваться в сравнительно чужом для него городе, где любой агент Малюты или Хлопуни имел перед особником огромное преимущество родных стен. Именно потому, что не было возможности гарантированно избавиться от слежки, особнику ни при каких обстоятельствах нельзя было подходить к усадьбе Ропши. Если бы открылась хоть малейшая связь его с поморской дружиной, это было бы равносильно мгновенному провалу всей операции. В лесу, запутав следы, Фрол выбрал подходящее дерево, устроился с комфортом на ночь в густых ветвях и выспался за предыдущие два дня. Утром, бодрый и отдохнувший, он вновь возвратился в опостылевшие вонючие кабаки, принялся вести все те же разговоры, но пока без какого-то бы ни было результата. А время неумолимо работало против леших.

Хотя Степа, в отличие от Фрола, ночевал в своем собственном доме, сон его был привычно чуток и тревожен. Сабля и самопал всегда находились под рукой, в печи тлели угольки, чтобы сразу можно было зажечь ружейный фитиль. На ночь во двор из конуры выпускались два огромных матерых пса особой московской сторожевой породы. Понятно, что даже эти свирепые зверюги – несерьезное препятствие для одетого в кольчугу опытного воина и охотника, однако они, разбудив громким лаем хозяина, в любом случае все же задержали бы непрошеных гостей на несколько драгоценных мгновений.

Однако этой ночью Степан, немедленно среагировавший бы на резкие звуки лая во дворе, борьбы или криков за воротами дома, не сразу проснулся от тихого, осторожного стука в ставень, раздавшегося почти над самым его ухом. Он открыл глаза, решил, что стук ему приснился, снова смежил веки, повернувшись на другой бок, как вдруг стук повторился уже наяву. Степан бесшумно вскочил, ничего еще не понимая, схватил саблю, кинулся к двери. Откинув хорошо смазанный засов, Степа резко распахнул дверь, чтобы сбить с ног вероятного противника, стоящего за ней, и сразу же отпрянул в противоположную сторону за косяк, держа саблю на уровне груди в отведенной назад руке и приготовившись из-за укрытия наотмашь нанести сокрушительный колющий удар. В наступившей тишине Степа с изумлением услышал негромкое радостное повизгивание псов, которых он уже посчитал убитыми каким-то тихим способом: стрелой из лука или самострела. Затем до боли знакомый голос, который никак не мог раздаваться на этом свете, прошептал:

– Степушка, это я, не прибей невзначай, а то еще раз помирать-то неохота!

От неожиданности сабля со звоном выпала из руки стражника, он судорожно перекрестился и побелевшими губами зашептал молитву. В дверном проеме показалась тень. Высокий широкоплечий человек осторожно заглянул в избу, увидел валявшуюся на полу саблю и Степана, осеняющего себя крестными знамениями, и решительно проскользнул внутрь, затворив за собой дверь.

Гость вошел в горницу, освещенную скупым огоньком лампадки под образами. Степа, как во сне, едва передвигая ноги, последовал за ним. Ночной пришелец не спеша встал на колени перед иконами, широко перекрестился, отбил поклон, поднялся и вопросительно посмотрел на Степу.

– Ну что, брат, видишь теперь, что перед тобой живой православный человек, а не с того света выходец?

Степа, все еще не до конца веря глазам, глубоко вздохнул и медленно протянул руку, осторожно коснувшись плеча стоящего перед ним человека, затем решительно шагнул вперед.

– Трофимушко, братик родненький, – почему-то шепотом вымолвил он, заключая пришельца в крепкие объятия.

Они сидели за столом, друг напротив друга, почти соприкасаясь головами, и разговаривали вполголоса, хотя никто не мог их услышать, так как мать еще третьего дня отправилась погостить к свояченице на мельницу. Светало. Трофим уже рассказал брату, как он, дворовый человек князя Владимира Андреевича, отравленного царем вместе с супругой на пиру, пытался защитить свою невесту – служанку княгини Евдокии, от опричников, пришедших в усадьбу, чтобы забрать всех девушек, боярынь и служанок, которые отвергли предательство и были потом расстреляны. Трофим, единственный из слуг, бился с опричниками в уже охваченном пожаром доме. Он с детства, как и брат, отличался физической силой и ловкостью, которые только возрастали от ежедневной виртуозной и опасной работы: Трофим на высоких теремах покрывал крыши тесом, рубил и устанавливал на самой верхотуре коньки, маковки и наличники. Он привык карабкаться по отвесным стенам и крутым скользким кровлям, висеть на одной руке над пропастью в десяток саженей, второй рукой при этом выполняя топором или молотком сложную работу. Топор был продолжением его руки, он владел им в совершенстве. В детстве и отрочестве Трофим, как старший брат, постоянно вынужден был ввязываться в уличные драки, защищая любимого младшенького Степушку, который всегда отличался задиристостью и был с детства весьма чувствителен ко всякого рода несправедливостям и бросался защищать слабых и обиженных, не считаясь с превосходством сил противника. Обходя с артелью плотников окрестные городки и усадьбы, Трофим не раз схватывался с лихими людьми, поэтому не боялся кровавых сшибок. Впрочем, лихие люди вскоре перестали нападать на в общем-то небогатую артель, поскольку прониклись страхом и почтением к крепким и ловким мастеровым, способным постоять за себя.

Ему удалось зарубить нескольких опричников, когда начала рушиться пылающая кровля и враги, оставив попытки убить его при помощи оружия, выбежали из терема, подперли дверь. Опричники окружили дом кольцом, стояли и ждали, когда Трофим попытается пролезть в одно из узких окон, находившихся к тому же на изрядной высоте. Однако ему удалось, прыгая сквозь обгоревшие перекрытия, добраться до глубокого погреба-ледника, подпереть крышку снизу лестницей и ледяными кирпичами. Он едва не задохнулся, но, все же дождавшись ночи, прорубился сквозь хаос обугленных бревен и уполз из усадьбы. Он шел по городу, даже не пряча обгоревшее лицо. Тогда погорельцы встречались на каждом шагу, и это никого не удивляло. Узнать его было трудно, к тому же опричники сочли Трофима погибшим и посему не разыскивали. Домой он не пошел. Степана тогда уже не было на Москве, он воевал в Туретчине, а на глаза матери, которая все равно не поверила в его гибель, Трофим не стал показываться, чтобы через нее невзначай не прознали про его спасение. Он хотел пробраться в логово опричников, попытаться спасти невесту, но вскоре узнал о расстреле девушек. Трофим подался в окрестные леса, где, как он точно знал из своего опыта, бродили многочисленные мелкие шайки отчаявшихся, как и он, людей, готовых мстить всем на свете за свои поломанные судьбы.

Трофим дошел до Волги с ватагой, в которой быстро стал предводителем, нападая на тех, кто, по его мнению, мог иметь хоть какое-то отношение к ненавистным опричникам. Примерно через год его потянуло в родные края, он вначале разбойничал в муромских лесах, затем вновь очутился в стольном граде Государства Российского.

На этом Трофим надолго замолчал. Он понимал, что сейчас предстоит самая трудная часть разговора с братом, который, являясь стражем московским, по долгу службы и по складу душевному должен был карать воровство и разбой, откуда бы они ни исходили. Если Степа мог легко пропустить мимо ушей сообщение о том, что брат где-то на Волге прижал кого-то из богатых да знатных, то весть о назначении Трофима атаманом ватаги, смотрящей за его слободкой… Повисла тяжелая, томительная пауза.

– Ну, что, Степушка, осуждаешь, небось, брата своего за дела лихие? – сумрачно вымолвил наконец Трофим.

Степан молчал, опустив глаза.

– Ясное, дело, осуждаешь, – с болью в голосе произнес старший брат. – А то, что оказался я, умелец плотницкий, в разбойниках не по своей воле, а по злодейству чужому, это тебя, я погляжу, никак не трогает?

– Я людей от насилья защищать должен, закон и порядок блюсти для блага всеобщего, – по-прежнему не поднимая глаз, медленно проговорил Степа.

– А кто невесту мою нареченную, Любушку, князя с княгинюшкой, да и меня самого от опричников защитил? Или это и есть твой порядок? – резко подавшись вперед, пытаясь заглянуть в опущенные глаза брата, почти выкрикнул Трофим.

– Ты же знаешь, что не было меня тогда в городе! – невольно откинувшись назад, ответил Степа. – А ежели законы не блюсти да порядок единый в государстве не поддерживать, так это сплошь воровство и смертоубийство начнется, работать да торговать никому невозможно станет, реки крови потекут, голодная смерть начнет косить старых да малых, тех, кто не в состоянии себя защитить и у другого кусок отнять. Так что я государством не просто так на своем месте стражницком поставлен… Ну, а что касается проклятых опричников, – Степа в свою очередь повысил голос и приблизил свое лицо к лицу брата, глядя ему прямо в глаза, – так я этих гадов ненавистных, брата моего любимого, как я думал, убивших, готов зубами рвать, коли на землю мою сунутся! И не далее, как пять ден тому назад, я…

Степа внезапно замолчал на полуслове, вспомнив, что о том, что недавнее нападение на заставу у слободки совершили опричники или их подручные, не знает никто, кроме него самого, поморов-дружинников да погибшего Пафнутьича. Служа в московской страже, он не раз убеждался в суровой справедливости поговорки «меньше знаешь – дольше проживешь», поэтому и не стал договаривать, чтобы не сообщить брату нечто лишнее, могущее впоследствии как-то ему повредить.

– И все-таки, Степа, скажи мне: что это за государство такое, которое одной рукой законы пишет, войско и стражу содержит для защиты тружеников-кормильцев своих, а другой – опричников создает и на тот же народ натравливает, как псов лютых? И не кто-нибудь это свору собрал, а царь-государь, соизволением Божьим над всеми нами возведенный. Да любой разбойник по сравнению с опричниками и иными боярами, к царю приближенными, – дите малое, невинное!

– Не знаю я, Трофим, как все это получается. За царя-государя и князей-бояр его я не в ответе. Знаю только, что порядок на земле быть должон, и лихим людишкам я укорот давать обязан.

– Так, может, те лихие люди, которые князьям-боярам не боятся укорот давать, благое дело как раз и делают, на которое ты, страж московский, не способен? Да и порядок, всем выгодный, тоже, небось, люди смелые да смекалистые, с проклятым государством не связанные, вполне поддержать могут!

– Уж не разбойников ли ты, братец, в виду имеешь, когда о борцах с произволом боярским речь ведешь? И не воровской ли порядок, который кое-кто на Москве установить пытается, словами своими оправдать хочешь?

– А хотя бы и так, брат!

– Значит, тот, кто в жизни своей гвоздя не забил, грядку не вскопал, честно ничего не заработал, а только, корысть и лютость свою теша, людей грабит да убивает, должен еще и определять, кто прав, кто виноват, кому как жить следует и что есть правда, а что – кривда?!

– Постой, братец, а уж не царя ли с опричниками ты сейчас обрисовал в точности?

– Царь волей Божьей на престол возведен, да патриархами церковными благословлен. Ежели есть в чем его грех, так он перед Богом и ответит. А без царя единого Русь снова под таким игом стонать будет, что и опричники мухами безобидными покажутся. И законы государственные, которые царь хотя бы внешне блюдет, они не на сходке воровской самым наглым да сильным негодяем навязаны, а древними обычаями священными от предков мудрых нам завещаны. За них рати неисчислимые людей русских полегли в века предшествующие! И ни немцам, ни басурманам наших обычаев не сломать, своих порядков не навязать. Мы – русичи, с народами большими и малыми, землю нашу испокон веков населяющими, свою жизнь блюдем и блюсти будем. Царь единый есть знамя народное, за которое бились и биться будут не щадя живота своего люди русские. Не важно, как имя его и сущность человеческая, важно, что олицетворяет он собой Русь единую и великую, за которую главную гордость жизненную я в сердце своем испытываю! А что ты мне взамен предлагаешь? Чем гордиться, что защищать, за что кровь пролить и в смертный час не дрогнуть? Во имя чего честь свою не посрамить? За алчность и корысть непомерную, что ли, жизнь положить?

– Это все, брат, рассуждения отвлеченные да возвышенные, попам и дьякам присущие. Божий суд нескоро проявится, а мне опричникам смердячим сейчас мстить надобно, иначе сам себя прокляну страшнее страшного да душу продам кому угодно, лишь бы они, гады, землю нашу не поганили! А тому, кто мне в этом помогать вызвался, до конца верность и преданность хранить буду.

Оба замолчали. Степа напряженно думал над последними словами брата, в которых легко читался намек, что брат намерен примкнуть, или уже примкнул, к некой разбойничьей ватаге, промышлявшей на Москве. Стражник, конечно же, слышал о лихом атамане по прозвищу Топорок, отменно владеющем плотницким оружием. Данное обстоятельство и известные приметы атамана (высокий рост, широкие плечи) вполне подходили к Трофиму. Степа также знал о недавнем весьма странном случае, когда на окраине Москвы шестеро опричников были убиты топорами и кистенями, то есть, вероятнее всего, – разбойниками, но при этом не ограблены. Теперь он мог найти разгадку сего происшествия. Кто же способен привлечь к себе в шайку известного атамана? Напрашивался лишь один ответ: Хлопуня. Что же теперь делать? Степа, как говорили про него и сами разбойники, был честным стражником. Он карал только наверняка уличенных в воровстве и злодействе, а без улики лишь предостерегал, но не трогал. Он никогда не предъявлял голословных обвинений даже Пафнутьичу, хотя точно знал, что перед ним – известный атаман по кличке Чума. Другое дело, если бы он застал его на месте преступления, тогда Степа не посмотрел бы на старую дружбу, а выполнил бы свой долг. Здесь же речь шла уже не о друге, а о родном брате. Естественно, Степану ни на миг не могла прийти в голову мысль повязать или выдать Трофима. Что же делать, как отвратить брата от неминуемой гибели от рук стражников и опричников или разбойников, не щадивших ни своих, ни чужих и убивавших по малейшему подозрению?

Степан глубоко вздохнул и спросил:

– Ну, а если, с ватагой своей промышляя, вдруг да наткнешься на стражника Степана, брата своего родного, долг службы исполняющего, как поступишь, брат? Я ведь лапки кверху не задеру, в сторону не отвернусь. Я разбойникам на своей земле спуску не давал и давать не буду!

– Не бойся, не наткнусь! Плотницкую слободку никто досель не трогал и трогать не собирается. А честного стражника Степана лихие люди стороной обходят, уважение к нему имеют за неподкупность и справедливость.

– Ишь оно как! Стало быть, я у воров и разбойников уважение заслужил… Ну, так ведь я не только в слободке долг свой исполняю. А вдруг да с тобой столкнемся где невзначай? – с болью в голосе почти выкрикнул Степан.

Трофим замотал головой, как будто отгоняя от себя страшное видение, стараясь подавить в зародыше саму мысль о том, что ему придется противостоять брату в смертельной схватке.

– Ты пойми, Трофимушко, не просто так ведь я болтаю, – Степан опять понизил голос почти до шепота, наклонившись над столом. – Намедни пришлось по общей тревоге в одной усадьбе злодейство карать, так вот и столкнулся я там со своим дружком старым по Туретчине, который тоже мне все клялся слободку стороной обходить, земля ему пухом! А прозывали его Чума.

Трофим вздрогнул, выпрямился.

– Так ведь Чума-то твой сам виноват: гордыня, говорят, в нем взыграла, и, не посоветовавшись с кем надо да разведку не проведя, налетел на усадьбу боярскую, за что и поплатился!

Степан при этих словах брата посуровел лицом. Врожденный инстинкт сыщика сразу же проснулся в нем, затмив на время все остальные мысли и переживания. Брат наверняка что-то знал и мог бы пролить свет на неясные обстоятельства нелепого налета Чумы на усадьбу, дорога из которой была перекрыта засадой поморов и предварительно не проверена разбойниками, не говоря уж о кошмарной резне, на которую Пафнутьич был ранее не способен.

– Послушай, Трофим, – медленно произнес Степа, тщательно выбирая слова. – Не стал бы я тебя выспрашивать, поскольку никогда доносчиком ты не был и не будешь. Но речь о друге моем бывшем идет, с которым плечом к плечу бились с басурманами на южных рубежах отчизны нашей. А что он по кривой дорожке потом пошел, так на то воля Божья и злоба человеческая была. Посему мне знать надобно: уж не подтолкнул ли его кто в западню смертельную?

– Да нет же, он сам, советами людей знающих пренебрегши, полез на рожон беспечно, а пока безобразия в усадьбе творил, тут стража и подоспела.

– Так стража налетела или засада там его ждала?

– Ну, уж этого я, братец, не ведаю. Ты сам, небось, лучше меня знать должон.

– Ладно, предположим. А что ему эти твои знающие люди могли присоветовать-то? Разведать окрестности тщательно? Так он не малец желторотый был, соображал, что к чему!

– Да нет, не в том дело, брат! Есть люди, знающие то, что другим не ведомо, замыслы противников своих насквозь видящие… Не все ж в страже московской, как ты, честные… А больше меня про это не спрашивай: сам же сказал, что не доносчик я!

Степан молча кивнул. Сопоставив его намеки с подозрениями дружинников и своими собственными, он твердо уверился в том, что кто-то из московской стражи действительно сообщает разбойникам сведения о расположении и передвижениях застав и засад.

– Ладно, Степушка, ужо светает. Негоже, чтобы кто подглядел, как я из твоей избы выхожу! – горько усмехнулся Трофим. – Видишь, уж и своего дома-то у меня нет, и встречу с братом должен я от людей скрывать… Пойду своей дорогой, месть злодеям проклятым чинить, иначе сам себе ненавистен буду!

– Сдал бы ты, Трофимушка, упыря этого, Хлопуню, страже московской, – с тоской и безнадежностью в голосе все же сделал последнюю попытку уговорить брата Степан. – Кровушки на нем – немерено!

– Пустой разговор, братец! На опричниках ее поболее будет, но никакая твоя стража московская ничего с ними поделать не может. Единственно, кто противостоять им не боится, так это те лихие молодцы, каковых ты меня выдать просишь. Не бывать этому.

Трофим встал из-за стола, подчеркивая, что говорить больше не о чем.

Степан поднялся вслед за братом, проводил его до двери.

– Послушай, братец, – стражник придержал Трофима у самого выхода. – Еще одно хочу тебе сказать. Коли приведется тебе увидеть где поморов-дружинников, в иноземном одеянии, с желтыми рысьими мордами на рукавах вышитыми, так обходи их стороной. Они – друзья мои верные, а опричников – противники. Мы с ними совсем недавно против опричников плечом к плечу рубились. Только про то никто знать не должон! Ежели беда какая с тобой случится и меня рядом не будет – смело к ним иди, помогут да выручат.

– Спасибо, брат, слова твои я запомню, поскольку согласен с ними еще и по своему опыту! Ну, прощевай пока, даст Бог – еще свидимся!

Они обнялись, как будто прощаясь навек. Трофим бесшумно выскользнул из избы и растаял в сером сумраке.

Степан вернулся в горницу, сел на лавку и крепко задумался. Ему нужно было сопоставить обрывки сведений и наблюдений, которые он получил за последние дни, чтобы попытаться уличить предателя в московской страже. Первое, что стало ему теперь абсолютно ясно, это то, что предатель действительно существует. Он сообщает замыслы стражи разбойникам, вероятнее всего – самому Хлопуне. Поэтому крупные организованные шайки так ловко уворачиваются от застав и засад. Значит, прав был поморский десятник, когда не хотел вслух говорить позавчера о своей засаде! Как только засаду поставили действительно тайно, шайка в нее тут же попалась. Постой-ка! Степа стукнул себя кулаком по лбу и вскочил с лавки. Ведь Чума НЕ попал в засаду леших! Он проник в усадьбу по ручью. Почему? Степа не забыл, что такой вопрос задал ему Разик там, на залитом кровью дворе. С крупной добычей, каковой могла быть только драгоценная рухлядь меховая, золотая и серебряная утварь столовая, не потащишься обратно по топи да зарослям. А на мелкую добычу Чума никак не мог бы позариться. Значит, он думал, что дорога свободна и по ней можно легко уйти с тяжелым грузом.

Степа отхлебнул воды из ковша, снова уселся на лавку. Почему Пафнутьич считал, что дорога свободна? Произвел заранее разведку? Нет, этого быть не могло, поскольку Разик бы эту разведку засек и для него не было бы неожиданностью, что разбойники пришли по ручью и напали на усадьбу. Да и лазутчиков дружинники наверняка бы захватили, и нападение вообще бы не состоялось. Значит, опытный атаман пошел на дело без разведки, во что невозможно поверить. Тогда получается, что Чуме кто-то, кому он безоговорочно верит, скорее всего – сам Хлопуня, сказал, что засады или заставы на дороге точно не будет. (То, что Хлопуня, судя по словам Трофима, говорил о самовольстве Чумы, Степа во внимание принимать не стал, поскольку это явно была воспитательная акция с целью показать всем подручным атаманам выгоду послушания и подчинения.) Почему же Хлопуня был уверен, что путь для отхода свободен? Узнал от предателя из стражи? Но ведь предатель в ЭТОТ раз не мог знать, где будет засада, поскольку только двоим – Разику и подьячему – было известно место той засады. Предатель или должен был сказать хозяину, что в тот день расположение дружинников он не проведал, или же соврать. Зачем ему врать? Ведь после такого обмана он точно бы в живых не остался. Прошло два дня, а в московской страже потерь не было. Непонятно!

Степан опять поднялся и принялся расхаживать взад-вперед по просторной горнице. Давай зайдем с другого конца. Чума перед смертью сказал ему, что попал в засаду. А если в усадьбе была засада, то кто же погубил боярина с чадами и домочадцами?!! Первыми в усадьбу поспели опричники, которые, по словам Коробея, были уже в сборе, когда он сообщил им о признаниях случайно захваченного разбойника, и выступили раньше стражи. Но, может быть, пока одни опричники резво выступали для отвода глаз якобы на пресечение разбоя, другие уже были в усадьбе Задерея? Неужели это они устроили страшную резню, и лишь потом, дождавшись прихода Чумы, свалили на него всю кровь невинно убиенных? Для этих нелюдей подобное злодеяние – привычное дело. Но тогда получается, что опричники заранее знали о том, что ватага разбойников придет именно этой ночью и именно по ручью, поэтому они хорошо подготовились и быстро поубивали опытных и привычных к ночному бою лихих молодцов, чтобы правда не вышла наружу.

Степан вновь отпил из ковша, приложил его мокрое прохладное донышко к своему разгоряченному лбу. Сделанное им предположение выглядело весьма убедительно. Пафнутьич никогда не убивал безоружных. Не делал он этого и в ту, последнюю, ночь. Невинная кровь была на руках опричников. Но откуда они узнали о времени, месте налета и пути проникновения ватаги в усадьбу? Им кто-то сообщил заранее. Кто и зачем? Завистник Чумы из числа разбойников, возжелавших занять его место? Но место Чумы, судя по всему, займет не кто иной, как родной брат Трофимушко, на подлость в принципе не способный и никогда не встречавшийся с Пафнутьичем. К тому же приказать Чуме идти по ручью и сообщить о свободной дороге мог только сам Хлопуня. А если это он за какую-нибудь провинность подставил своего подручного атамана под ножи опричников? Тогда уже было неважно, есть или нет засада на дороге, поскольку по ней уходить будет некому. Постой-ка, ты же решил, что Пафнутьич не разведал дорогу для отхода потому, что Хлопуня сказал ему, что дорога свободна. А зачем Хлопуне было это говорить своему обреченному атаману? Пусть бы себе разведывал, все одно – его ждала засада в усадьбе! Тут что-то не так!

И вдруг ослепительная и яркая, как вспышка молнии, догадка пронзила мозг Степы, заставив его застыть неподвижно посреди горницы с крепко зажатым в руке пустым ковшом: Хлопуня точно знал, что на дороге в усадьбу будет засада, поэтому и отговорил Пафнутьича от проведения разведки! Иначе разбойники нарвались бы на дружинников, и весь замысел рухнул бы. И сообщить ему об этом мог только один человек – подьячий Якушка. Перед мысленным взором Степы быстро пронеслись все детали событий на позавчерашнем совещании у Коробея. Подлец и предатель подьячий, чтобы навсегда отвести от себя возможные подозрения и направить их на других, сделал так, чтобы разбойники напали на охраняемые тайной засадой дружинников окрестности, чего ранее, когда о местоположении застав и засад знали все присутствовавшие на совещаниях, не происходило! Теперь все вставало на свои места, рассуждения выстраивались ровно и плотно, одно к одному, как резные деревянные плашечки в правильно собранной детской игре-головоломке. Степа был твердо уверен, что обнаружил предателя. Однако его рассуждения были всего лишь догадками и не могли уличить Якушку, а без улики Степан никогда никого не карал, даже предателей. Никто его обвинениям не поверит, тем более он не мог рассказать стражникам о своем давнем знакомстве с Чумой и его последних словах. Но Степа был уже не в состоянии обдумывать свои дальнейшие действия. Возбуждение, вызванное волнением от внезапного появления брата, беседой с ним и напряженными размышлениями, сменилось наконец усталостью и апатией. Степа в изнеможении прилег на лавку, чтобы хоть немного поспать перед очередным днем службы, который, как и другие, мог быть наполнен всевозможными опасностями и смертельным риском.

Проснуться вовремя Степе не удалось, поэтому, когда он во весь опор влетел во двор стражницкого приказа, на ходу соскочил с коня, кинул поводья подоспевшему отроку и, слегка запыхавшись, почти вбежал в приказную избу, утреннее совещание уже заканчивалось. Впрочем, его появление прошло практически незамеченным, поскольку взоры всех присутствующих были обращены на Желтка, который должен был в этот день заступить в дозор со своим десятком. Вчерашнее утро было продолжением трагической ночи, в которую произошло нападение на усадьбу боярина Задерея, и стражницкие начальники, и сам Коробей были заняты выполнением указаний Малюты, отданных на месте преступления, поэтому развод произвели, что называется, на ходу и без предварительного совещания. Сегодня же Желток стал центром непрерывных обвинений и насмешек, адресованных поморским дружинникам, проспавшим нападение и не предотвратившим кровавого злодеяния. Ему припоминали гордыню и самоуверенность Разика, обвинявшего позавчера в этой самой палате всех и вся в нерадивости и даже предательстве. Желток сидел выпрямившись, не опуская головы, стиснув зубы и глядя прямо перед собой. Он молчал, поскольку сказать ему, собственно, было нечего.

Вчера утром на внеочередном сборе десятников отряда леших Разик подробно доложил обо всех событиях, в том числе – предшествовавших нападению. Он говорил отстраненно, не щадя и не выгораживая себя. Желток сидел возле самого окна и видел, как по двору, невдалеке от терема, ходит взад-вперед быстрым нервным шагом Михась. Его не было с Разиком в той ночной засаде, так как лекари пока не дали ему добро на возвращение в строй. Михась страшно переживал случившееся. Опытный боец был далек от мысли, что если бы он находился в ту ночь в десятке, то смог бы каким-то образом предотвратить трагедию. Однако отсутствие рядом с другом и командиром в минуту поражения, невозможность разделить с ним ответственность тяжким грузом легли на сердце Михася.

Когда Разик закончил доклад, Дымок поднялся, окинул командиров пристальным взглядом:

– Поспешных выводов не делаем, будем думать. Всем удвоить бдительность! Десятники свободны, кроме Желтка.

Когда все вышли, Дымок подошел к оставшемуся десятнику, положил ему руку на плечо:

– Тебе сегодня заступать в дозор. На разводе от московских стражников наверняка услышишь много нового и любопытного о себе, о нас и о наших родственниках. Терпи и молчи!

Теперь Желток молчал и терпел. Когда стражники вдоволь выместили на поморском дружиннике свои обиды, подал голос до этого молчавший Якушка.

– Ну что, витязь, – вкрадчиво произнес подьячий, – про местоположение заставы своей и передвижения дозора будешь мне на ушко шептать или же теперь вслух говорить согласен?

Желток не успел даже раскрыть рта, как Коробей грохнул кулаком по столу так, что со звоном подскочил стоявший на нем помятый и еще не починенный его шелом.

– Хватит мне тут всякую хрень терпеть! Здесь я начальник! Кто мне и моим людям не верит – тот сам предатель!

Он впился в Желтка сверкающими от бешенства глазами.

– Изволь действовать, как все, по моим указаниям, помор! – Коробей выговорил последнее слово сквозь зубы, с неописуемым презрением, как бы брезгливо выплюнув его в лицо десятнику.

Желток поднялся, приложил руку к берету, не произнеся ни слова, сел на место. Совещание продолжилось. Коробей развел все дозоры и заставы, включая леших, по Москве. Никаких неожиданных расстановок он не предпринял, все было как обычно. Десяток Желтка должен был патрулировать в уже знакомом районе на окраине, примыкающем к одному из столичных рынков, состоящем из множества кабаков, постоялых дворов и лабазов. Выходя вместе со всеми из совещательной палаты, Желток увидел Степу, оставшегося стоять возле двери. Степа ободряюще кивнул ему. Желтку показалось даже, что стражник хотел что-то ему сказать. Но в этот момент Степа, увидев, что Коробей встает из-за стола и тоже собирается выходить, поспешно шагнул к своему начальнику.

– Разреши обратиться, воевода! – Степа стал перед Коробеем по стойке «смирно», положив, как предписывается уставом, правую руку на эфес висевшей на поясе сабли.

Коробей остановился, кивнул.

– Позволь переговорить с глазу на глаз, – Степан обвел взглядом нескольких еще остававшихся в палате стражников и подьячего.

Коробей, сам долгие годы надзиравший за порядком в слободках, понимал необходимость соблюдения стражниками тайны, в особенности при работе с осведомителями. Поэтому он не увидел в просьбе Степы ничего необычного, скомандовал задержавшимся: «Все свободны, хлопцы-молодцы!» – и уселся обратно за стол, жестом пригласив стражника присаживаться напротив себя.

– Есть у меня, воевода, сведения, – без обиняков начал Степа, на всякий случай понизив голос, – что резню кровавую в усадьбе Задереевой отнюдь не Чума со товарищи учинил и что в рядах нашей стражи московской предатель имеется на немаленькой должности.

По-видимому, Коробей ожидал услышать от слободского стражника что угодно, только не это. От изумления челюсть его отвисла, глаза округлились, на короткое время он застыл на месте, бессмысленно таращась на Степу. Степе даже показалось, что его начальник сильно испугался. Но Коробей быстро пришел в себя, сурово нахмурился, зачем-то оглянулся на дверь, ведущую из совещательной палаты в помещения, где располагались писари и подьячие, и глухим голосом коротко приказал стражнику:

– Излагай подробности!

Степа поведал воеводе о том, что вчера он встретился с осведомителем, который якобы донес ему, что резню в усадьбе устроили опричники, тайно ворвавшиеся туда до прихода ватаги Чумы, а затем, чтобы прикрыть свое злодеяние, устроившие засаду на разбойников, коих они и порешили всех до единого. Степа смело врал про несуществующего осведомителя, так как был твердо уверен, что, согласно строго соблюдавшемуся в московской страже неписаному правилу, никто никогда не потребует от него назвать имя этого человека, поскольку работа с доносчиками – дело тонкое, основанное исключительно на личном доверии, и сообщать о них ни в коем случае никому нельзя.

Коробей, выслушав его, криво усмехнулся:

– Кто донес – я не спрашиваю, ибо понимаю, что не назовешь. Но и ты понимаешь, надеюсь, что за его слова не он, а ты сам ответ держать будешь.

Степа согласно кивнул.

– Все понимаю, воевода, поэтому не вопию громогласно, а тебе с глазу на глаз сообщаю тихонечко. Сознаю также, что одних его голых слов недостаточно, потому и просить пришел, чтобы поведал ты мне подробности о том, как мы да опричники прознали про нападение то. Авось да и подтвердятся сведения, мной полученные, с какой-либо другой стороны.

Коробей некоторое время молчал, в мрачной задумчивости барабаня пальцами по столу. Степа даже подумал, что сейчас начальник обругает его за наглость и глупость и пошлет куда подальше, чтобы впредь не забивал голову себе и людям всякими досужими вымыслами. Однако, вопреки его ожиданиям, Коробей не разразился бранью, а принялся отвечать на заданный вопрос слегка неуверенным, даже как будто оправдывающимся тоном.

– Как мы про злодейство узнали? Известно, как… Дозор с Тверской дороги привел человечка подозрительного. Подьячий Якушка, что тогда дежурил, в пыточную на допрос его определил, ну там уж наш палач самолучший, Осип-колода, на дыбу поднял злодея, тот всю подноготную-то и выложил. Якушка самолично допрос сей чинил и сразу же ко мне кинулся. У меня здесь как раз боярин Басманов-младший находился, служебные дела со мной обсуждал… Ну, он немедля своих орлов послал на перехват, благо, что в сборе были они в тереме его поблизости. А я, соответственно, нашу стражу по тревоге собрал, да и поскакали мы в усадьбу ту… Так что никаких несуразностей я здесь не вижу, – уже прежним твердым голосом закончил он последнюю фразу.

– Есть несуразности, воевода, – задумчиво произнес Степан. – Человечек тот допрошенный, что так некстати (или кстати?) под пыткой помер скоропостижно, на злодея осведомленного никак по виду и повадкам не тянул. Вчерась ребята из дозора, который его на Тверской задержал, похвале твоей за усердную службу радуясь громогласно, недоумевали слегка. Говорили, что, мол, надо же: обычного бродяжку зачуханного повязали от делать нечего, а он, гляди-ка ж! – разбойником оказался не из последних. Сроду бы такого на него не подумали, мол. Так как же получилось, что стражники опытные, по земле своей день и ночь шагающие, злодея не разгадали наметанным глазом, а подьячий, в бумагах всю жизнь пером скрипящий, сразу того узрел? И ведь не в острог его сунул, где у нас они по сто ден сидят, никому особо и не нужные, суда-следствия дожидаючись, а сразу на допрос его повел, да не к кому-нибудь, а к Осипу-колоде, который в три подхвата из кого угодно какие хошь сведения вместе с жизнью вытрясет! Ну, а Басманов-младший, который, я чаю, к нам сроду очей своих светлых не казал, вдруг да ненароком заглянул по чистой случайности? Не сходятся что-то концы с концами, воевода!

Коробей, слушая Степана, мрачнел все больше и больше.

– Неужели ж ты хочешь сказать, что Якушка все это придумал, в сговоре с царевыми опричниками находясь, чтобы их нападение на усадьбу Задерееву прикрыть?

– Хуже, воевода. Тут не только сговором подьячего с опричниками пахнет, тут еще и с разбойниками сговор был, да не с простыми, а с самой верхушечкой…

Степа сделал паузу, собрался с духом и изложил Коробею свои соображения, не упоминая, конечно же, разговоров с Пафнутьичем и Трофимом, а лишь ссылаясь при необходимости на таинственного осведомителя. Когда он закончил, Коробей поднялся и молча принялся расхаживать по палате. Степа встал было вслед за начальником, но тот жестом приказал ему сидеть. Затем Коробей подошел к окну, затянутому желтоватой мутной слюдой, и долго стоял в напряженной позе, будто пытаясь разглядеть что-то важное, происходящее во дворе.

– Ты никому, надеюсь, свои соображения не излагал? – после долгого молчания обратился он к Степе.

Тот отрицательно покачал головой.

– Подозрения твои в отношении царевых опричников и товарища нашего, сам понимаешь, чудовищны, – продолжал Коробей. – Ни одна живая душа, кроме меня, про них знать не должна! Теперь иди, продолжай службу как ни в чем не бывало, но без совета со мной – шагу лишнего не смей ступить. Ясно, стражник?

– Ясно, воевода!

Степан вскочил, встал по стойке «смирно», повернулся и вышел из совещательной палаты во двор. Там он прищурился от яркого солнца, глубоко и облегченно вздохнул, отвязал своего коня от коновязи и веселой рысью поскакал в слободку с чувством хорошо исполненного долга.

Как только Степан вышел из палаты, тут же осторожно скрипнула дверь, ведущая в комнату подьячих, и оттуда показался Якушка с перекошенным лицом. Не спрашивая разрешения у молча взиравшего на него Коробея, он буквально рухнул на скамью и сдавленным голосом пробормотал:

– Откуда этот змей подколодный, недотепа слободской, мог проведать все в точности про наши дела и замыслы тайные?

– Ну, уж не знаю, – развел руками Коробей, ничуть не удивившись ни появлению подьячего, ни тому обстоятельству, что он явно подслушал весь разговор. – Тайные замыслы – это по твоей части. Мое дело мечом разить да стражу в крепкой узде держать, чтоб не взбрыкнула невзначай супротив подвигов душегубских, опричниками государевыми в отношении подданных Государства Российского совершаемых.

– Надобно его схватить немедля, и на дыбу! – истерично взвизгнул Якушка.

Очевидно, что Степина осведомленность явилась для подьячего совершеннейшей неожиданностью и прежняя выдержка и самообладание изменили ему. Он явно растерялся и испугался.

– Ты что, в своем уме? Кого это я пошлю заслуженного да уважаемого стражника вязать? Тут следует срочно Малюте доложить, поскольку он нам приказ на действия сии отдавал, да предложить, чтобы опричники с этим Степкой разбирались. Им как раз сие будет сподручнее.

– Ну, а как он своим дружкам-поморам шепнет про то, что тебе докладывал? – по-прежнему с дрожью в голосе возразил Якушка.

– Не успеет! Уже сегодня, как ты знаешь, поморам не до него будет, самим небо с овчинку покажется. Так что лучше успокойся да вели принести нам медовухи с закусочкой, запить-заесть дела и делишки, позабыть о людишках вредных да обреченных, царствие им небесное!

Коробей истово перекрестился на образа в красном углу и уселся за стол в ожидании, пока его сообщник принесет яства и выпивку для восстановления сил после трудов праведных.

Десяток Желтка спешился на перекрестке трех кривоватых нешироких улиц вблизи от окраинного рынка. Там вот уже месяц находилась одна из постоянных застав леших. Лошадей привязали под небольшим навесом, под которым находилась коновязь, кормушки и колода для водопоя. Навес был окружен рогатками, колода и кормушки были расположены так, что их можно было использовать в качестве оборонительных сооружений. Желток обменялся приветствиями с Брячком, десятником первого десятка второй сотни, который сдавал им дежурство. Трое бойцов Желтка, с разбегу оттолкнувшись от бревенчатых стен, взлетели на крыши лабазов, стоящих в начале каждой из улиц. С крыш спрыгнули смененные ими стрелки первого десятка, наблюдавшие за подходами к заставе, и направились к коновязи к своим лошадям. Оставив своего головного непосредственно на заставе, возле сигнальных ракет, Желток с пятью бойцами двинулся на рынок, чтобы сменить находившийся там дозор.

На торговой площади было, как всегда, шумно, оживленно, но спокойно. Головной сменяемого десятка, сдавая дежурство, так и сказал: «Все спокойно». Да и что особенного могло произойти среди бела дня на одном из многолюдных рынков столицы? Ну, разве что кражонка или же драка, которую лешие мгновенно пресекут одним своим приближением к месту происшествия. Поэтому когда часа через два после начала патрулирования дозорные услышали на дальнем конце рынка истошные крики, они не почувствовали особой тревоги. Вслед за десятником бойцы устремились на крики в закуток, возле которого оканчивались торговые ряды и начинался забор, отгораживающий рынок от в беспорядке разбросанных сараев, убогих домишек, дровяных складов и сеновалов.

Когда лешие домчались до места, их взорам открылась печальная картина. Возле невысокого кабацкого крыльца на земле неподвижно лежали двое армянских купцов. Шестеро или семеро молодчиков в рубахах ярко-малинового цвета, столь любимого разбойным людом, преспокойно сдирали с мертвых тел дорогую шелковую одежду. За поясами грабителей были заткнуты длинные окровавленные ножи, убедительно свидетельствовавшие, что это именно они только что зарезали купцов. Наглость преступления была неимоверной и вызывающей. Чтобы осмелиться в открытую, среди бела дня, в людном месте, охраняемом дозором, убивать кого бы то ни было, тем более купцов, которые приносили немалый доход столице, были желанными гостями на любом рынке и находились под особой защитой государства, нужно было либо совсем не иметь мозгов, или же быть полностью уверенным в своей безнаказанности. Но ежели разбойники почему-либо слишком возомнили о себе, то они уже должны были раскаяться в своем заблуждении, поскольку наказание в лице дружинников с желтыми рысями на рукавах приближалось неотвратимо и стремительно.

Впрочем, грабители, как оказалось, были вполне готовы к такому повороту событий. Они без малейшего колебания бросили на землю свою добычу и все враз, как по команде, ринулись к забору и ловко перемахнули через него. Когда лешие с разбегу преодолели забор, они увидели, что разбойники удирают врассыпную кто по узким улочкам, кто по крышам сараев и сеновалов. Их малиновые рубахи яркими пятнами выделялись на сером фоне бревенчатых стен.

– Преследовать поодиночке! – скомандовал Желток.

Он отдал команду по-английски, как это часто делали в Москве лешие с той целью, чтобы смысл приказа был непонятен слышавшему его неприятелю.

Десятник не побоялся разделить отряд, поскольку все бойцы были, как всегда, хорошо вооружены, готовы к всевозможным засадам и ловушкам и находились достаточно близко друг от друга, чтобы в случае опасности подать сигнал свистком или же взорвать гранату, что, кроме поражения неприятеля, означало бы наличие серьезной угрозы и призыв ко всем идти на помощь. Сам Желток также погнался за одним из разбойников. Наглецов, осмелившихся на злодеяние фактически на глазах у дозора леших, следовало во что бы то ни стало настигнуть и сурово покарать.

Бег с препятствиями всегда был одним из основных элементов подготовки леших, в котором бойцы постоянно упражнялись и достигали такого же совершенства, как в стрельбе и в рукопашном бою. Не одну сотню лет наставники молодых бойцов обращались к ним со следующими словами: «Вы должны стрелять точнее, чем ханы, и бегать быстрее, чем их кони!» Желток не сомневался, что они за короткое время настигнут удиравших разбойников. Однако, к удивлению десятника, дистанция между ним и маячившим впереди молодцем в малиновой рубахе почти не сокращалась. Злодей бежал резво и уверенно, не метался из стороны в сторону и ловко преодолевал встречавшиеся на пути препятствия в виде канав, заборов и целых строений. Создавалось впечатление, что он не раз и не два тренировался именно на этой трассе и поэтому имеет преимущество перед лешим. Желток в глубине души вынужден был признать, что если бы не эта дурацкая малиновая рубаха, то он, возможно, и вовсе потерял бы разбойника из виду.

Вскоре убегавший стал почему-то сильно забирать влево. Желток попытался срезать путь и сократить разрыв, но это ему плохо удалось, поскольку разбойник бежал по ровному месту, а десятник вынужден был перебираться через плетни и сараи. Сделав круг, они теперь мчались обратно к рынку. И тут, почти у самого забора, разбойник исчез в лабиринте небольших домишек. При этом он предварительно скинул малиновую рубаху, которая осталась лежать на пыльной земле посреди кривого переулка. Желток беззвучно обложил сам себя распоследними словами. Он стоял и раздумывал, имеет ли смысл отправить в усадьбу гонца за собаками, чтобы по следам и рубахе отыскать наглого злодея, как вдруг из-за забора, со стороны рынка, раздался слегка приглушенный взрыв ручной бомбы.

Десятник мгновенно сорвался с места, быстро достиг забора и перелетел через него, чуть задержавшись наверху, чтобы оценить обстановку. Дверь кабака была распахнута, из нее струился пороховой дым. Очевидно, бомба взорвалась внутри, оттого звук взрыва и был приглушенным. Ни на базарной площади, ни вблизи кабака Желток не увидел никого из бойцов. Спрыгнув вниз, он выхватил из кобур оба пистоля, взял на прицел дверь кабака. Но изнутри не доносилось ни звука. Тогда Желток стремительным броском достиг дверного проема, тут же отпрянув за косяк, чтобы выстрел или клинок возможного врага, прятавшегося с той стороны, пролетел мимо. В кабаке по-прежнему царила мертвая тишина. Десятник резко наклонился, перекатом ввалился внутрь, завершая движение, вскочил на ноги, отпрянул спиной к стене сбоку от двери, готовый к стрельбе.

Картина, которую он увидел в небольшом полутемном помещении, заставила его застыть на месте. На полу кабака лежали тела пятерых его бойцов. Одно из тел было буквально разорвано пополам, вероятно, тем самым взрывом бомбы, который он слышал несколько минут назад. Желток метнулся в дверь, вырвал из кармашка на сабельной портупее свисток и, дуя в него изо всех сил, принялся подавать отчаянные сигналы экстренной помощи, повторяя их до тех пор, пока трое бойцов, прикрывавших заставу, не подбежали к своему командиру с пистолями и саблями на изготовку. Оставшийся на заставе головной был опытным воином. Он слышал и взрыв бомбы, и непрерывный сигнал свистком, правильно оценил обстановку и отправил на подмогу всех бывших в его распоряжении людей. Затем он сразу же поджег запалы сигнальных ракет, и вскоре к месту трагедии прибыла дежурная полусотня леших. Еще через некоторое время, вызванные гонцом, прискакали Дымок с дьяконом Кириллом.

Михась, только сегодня вернувшийся в строй и бывший в составе дежурной полусотни, стоял в оцеплении вокруг кабака. Внимательно наблюдая свой сектор ответственности, он все же время от времени бросал короткие тревожные взгляды на Желтка, который, опустив голову, сидел на ступеньках крыльца и судорожно сжимал побелевшими пальцами рукояти бесполезных теперь пистолей. Когда к Желтку, на ходу соскочив с коней, подошли Дымок с дьяконом, тот непривычно медленно и неловко поднялся и не вытянулся, как положено, а так и остался стоять с опущенной головой, ни на кого не глядя. Дымок встал перед ним по стойке «смирно», отдал честь и громко приветствовал подчиненного:

– Здравия желаю, брат десятник, разреши заслушать твой доклад!

Желток опомнился, вложил пистоли в кобуры, подтянулся, поднес ладонь к берету и глухим, срывающимся голосом отрапортовал:

– При преследовании злоумышленников погибли пятеро бойцов из вверенного мне десятка. Обстоятельства гибели неясны.

– Показывай, – деловым тоном приказал Дымок.

Вслед за Желтком сотник и дьякон вошли в кабак, в котором уже находились несколько особников, прибывших с дежурной полусотней. Особники успели тщательно обследовать место трагедии и задний выход из кабака, который вел прямиком за ограду рынка. До прихода своего начальника они ничего не трогали, поэтому останки бойцов лежали так же, как их увидел Желток более часа назад. Старший из особников, Лунь, доложил результаты осмотра ровным, бесцветным голосом. На его ничем не примечательном, как и у большинства его коллег по особой сотне, лице не отражалось ни тени волнения или каких-либо иных чувств.

– Все пятеро убиты ударами по голове, нанесенными сзади, вероятно, тяжелой палицей. Похоже, что они спокойно заходили в кабак без всякой боевой готовности, имея пистоли в кобурах, ножи и сабли – в ножнах. Их убивали, оттаскивали в эту сторону и складывали рядом. Затем, когда все уже лежали на полу, вот у того бойца, кажется, это Серко? – Лунь сделал паузу и вопросительно взглянул на Желтка, тот молча кивнул. – Так вот, на поясе у Серка взорвалась бомба. Возможны два варианта: или он, умирая в сознании, сумел дернуть кольцо и зажечь запал, или убийцы, начав разоружать бойцов, сами по неопытности потянули за колечко. Видите, вот здесь, на стене, куда вошла часть осколков, пятна крови. Очевидно, там стоял человек, или несколько, которые были убиты или ранены взрывом. Вероятно, после взрыва убийцы струсили и рванули через задний ход, впрочем, унеся с собой убитых и раненых. Там, за дверью, дорожка из капель крови. Невдалеке, за сараями, их ждали две или три повозки. Поскольку рядом выезд на оживленную улицу, собаки след потеряли. Народ из примыкающих к кабаку торговых рядов разбежался, поэтому свидетелей пока нет, но мы потом поработаем здесь под прикрытием, может, что и расскажут. Доклад окончен.

Кирилл одобрительно кивнул подчиненному и обратился к Дымку:

– У тебя есть вопросы или указания, сотник?

– Твоя епархия, отче, ты и командуй расследованием, – ответил Дымок.

Дьякон повернулся к Желтку:

– Рассказывай, десятник.

Желток, уже почти овладевший собой, подробно описал все события, произошедшие с момента заступления десятка на боевое дежурство. Выслушав десятника, Кирилл некоторое время молчал, обдумывая все обстоятельства произошедшего. Затем он обратился к Дымку:

– Твое мнение, брат сотник?

– Действия Желтка мы детально рассмотрим на совете отряда, но я пока не вижу никаких ошибок. Сам бы в этой ситуации поступал бы так же. Очевидно, что это была хорошо подготовленная ловушка. И малиновые рубахи, и заранее намеченные трассы, по которым они вели тебя, десятник, и, очевидно, всех остальных, – это все понятно. Вас намеренно разъединяли. Но решение на преследование поодиночке ты принял правильно, поскольку все находились рядом и при попадании первого же бойца в засаду остальные, заслышав звуки боя, пришли бы на помощь, да и резерв с заставы помог бы. Чтобы наших бойцов врасплох застать – это нереально. К западням различным мы постоянно готовы, как за угол заворачивать, чтобы спину не подставить – любой малек знает. Так что должны они были, попав в засаду, в бой вступить, а не бездыханными беззвучно пасть… Почему же они в этот проклятый кабак, как к себе домой, без опаски вошли, да еще и по одному, и умирали там без сопротивления? Ты же сам в него не прямиком попер, а, как и положено, вначале в дверном проеме мелькнул, чтобы вероятного противника на выстрел или на выпад выманить, затем перекатом по полу влетел с пистолями наготове. Но почему же бойцы твои таким же образом не действовали, что за затмение на всех пятерых нашло?

– Не знаю, не понимаю я! – выкрикнул Желток и в отчаянии врезал кулаком по бревенчатой стене. Она ощутимо дрогнула, сверху со стропил и соломенной крыши посыпался всякий мусор.

– А ты что думаешь, отец дьякон? – обратился Дымок к Кириллу.

Кирилл тщательно отряхнул свои густые длинные, тронутые сединой волосы от мусора, насыпавшегося в них после удара Желтка, и раздумчиво произнес:

– Вероятно, тебя, десятник, вели по самому длинному маршруту, остальных – по более коротким, но тоже разной длины. Попадали они в засаду по очереди, с небольшим интервалом в одну-две минуты. Потому и не разоружали убитых, так как ждали следующего. Десятник оказался последним, и, по всей видимости, его спас случайный взрыв бомбы.

– Да не подставился бы я под удар, отче! – воскликнул Желток. – И бойцы мои не могли!

Он чуть не заплакал и отвернулся к стене, чтобы присутствующие не видели его лица.

– Вот в этом-то и весь вопрос: почему все же подставились? – жестким тоном подчеркнул бесспорный факт дьякон. – Тот, кто эту засаду весьма сложную спланировал и осуществил, похоже, наверняка действовал. Вот нам и предстоит выяснить, причем как можно быстрее, на чем враг нас подловить сумел. А пока предлагаю все заставы и дозоры, а также все резервы в течение светового дня сюда стянуть, оцепить весь район, никого не выпускать, готовить облаву и поголовную проверку. Гибель своих людей мы безнаказанной не оставим, из-под земли убийц и вдохновителей ихних вынем! Ты, Дымок, официально московскую стражу запроси, чтобы они нам эти мероприятия провести помогли. Но кроме контактов с начальниками стражницкими, среди которых, как мы подозреваем, предатель имеется, надо бы с другом нашим верным, Степаном, потолковать. От него может больше пользы произойти. Так что после визита своего к Коробею направь-ка к Степе Михася, я его в оцеплении видел. Да не одного, а с боевой тройкой. Хватит нам потерь, здесь ведь не Куликовская битва! (В Куликовской битве лешие присоединились не к засадному полку, как им предлагал первоначально князь Дмитрий, а встали в передовой полк, чтобы помочь героическим, но неопытным в военном деле ополченцам выдержать самый страшный первый удар неприятеля, и не побежать, сминая своих, и не погибнуть бессмысленно, а уничтожить как можно больше отборных вражеских воинов. Передовой полк полег весь до последнего человека, не отступив ни на шаг.)

Уже через минуту не одиночные гонцы, а тройки всадников с оружием наготове понеслись во все концы столицы и в усадьбу Ропши собирать силы леших в один кулак, готовый беспощадно обрушиться на тех, кто был повинен в гибели их товарищей. И лишь бойцы, оставшиеся от десятка Желтка, во главе со своим командиром направились в тыл, усадьбу Ропши. Дымок и Кирилл понимали их состояние и не хотели, чтобы они наломали дров при облаве, когда требуется не горячность и жажда мести, а холодный расчет и наблюдательность. По прибытии в усадьбу Желток, после короткого доклада дежурному, ушел подальше от людей, в обширный густой сад. Там, в самой чаще, он, упав в траву, лежал долго и неподвижно, впав в странное забытье, являющееся, по-видимому, защитной реакцией мозга, в котором жуткая и жестокая реальность исчезает и уступает место пустоте и безвременью.

Трофим вернулся от брата в избу, выделенную ему для проживания Хлопуней, стоящую в самом центре утопавшей в зелени садов и огородов слободки, лишь под утро. На душе его было муторно, и он завалился было спать, чтобы забыть разговор со Степаном, который он мысленно продолжал всю дорогу, стараясь сам себя убедить в собственной правоте. Но лишь только он прилег, как раздался осторожный, но настойчивый стук в дверь. Трофим удивился этому стуку, поскольку предупредил охрану, что будет отдыхать до полудня, и велел не тревожить. Чертыхнувшись, он поднялся с лежанки, раздраженно рванул засов, резко распахнул дверь. На пороге стоял белобрысый отрок с ангельским личиком, одетый в опрятную дорогую рубаху, шелковые шаровары и сафьяновые сапожки на высоком каблуке. Не здороваясь, он деловито сообщил:

– Велено немедля прибыть в Кривой кабак, я провожу.

Через огороды и узкие переулки, в которых время от времени встречались им молодцы, со скучающим видом подпиравшие плетни и заборы, но на самом деле надзиравшие свой район, они вышли на пыльную улицу, которая привела их к площади с кабаком. Ясно, что отрока тут все знали, и никто им не препятствовал при прохождении через площадь. Двери кабака гостеприимно распахнулись, и Трофим, с любопытством озираясь, вошел в помещение, необычность которого он заметил сразу наметанным взглядом опытного зодчего.

– Велено показать, как тут все устроено, – прежним деловым тоном обратился к нему отрок и, не спрашивая согласия, пошел вперед.

Трофим за свою достаточно долгую строительную деятельность повидал всякого, но хитрое устройство кабака привело его в изумление и восхищение. Это воистину была деревянная крепость-лабиринт, обеспечивающая своим хозяевам надежную защиту от любого внезапного налета. Забыв усталость и раздражение, Трофим с профессиональным любопытством осмотрел и даже на ходу ощупал венцы, стены, двери и перегородки.

– Подземный ход, небось, тут имеется? – спросил он отрока, когда они сели за накрытый стол в особой комнате для почетных гостей.

Отрок усмехнулся:

– Есть несколько, скоро увидишь.

Не успел он произнести эти слова, как откинулась потайная крышка подполья и оттуда показался Хлопуня, за которым следовал Вьюн.

– Ну, как тебе мой кабак, Топорок? – спросил атаман, усевшись во главе стола.

– Восхищен и изумлен, – искренне признался Трофим.

Хлопуня явно был доволен произведенным впечатлением.

– Вот в этом самом месте, уютном и безопасном, мы завтра ввечеру соберем всех атаманов наших на большую сходку. Обсудим дела накопившиеся и тебя заодно людям представим.

Открылась дверь, и в палату вошел еще один атаман, уже знакомый Топорку по совместной попойке в бане. Трофим вспомнил даже, что его зовут Аким и он держит окраинный рынок. Вошедший поклонился Хлопуне, тот жестом велел ему садиться и продолжил:

– Ну, так это еще завтра состоится, а сейчас я вас двоих пригласил, чтобы мое распоряжение срочное выслушать. Сегодня ты, Аким, на рынок свой окраинный не суйся, и из окрестностей его на версту людей своих убери. А ты, Топорок, точно так же плотницкую слободку стороной обходи.

В душе Трофима шевельнулось нехорошее предчувствие.

– А что там такое происходить будет? – спросил он.

Хлопуня закаменел лицом и резко ответил:

– Вопросов лишних у нас задавать не принято, так же как и приказы мои обсуждать. Но тебя, так и быть, на первый раз прощу и отвечу даже. Опасность там будет происходить для молодцов ваших, так и нечего лоб подставлять… А сейчас перекусите малость чем Бог послал да расходитесь по делам своим!

Хлопуня поднялся из-за стола и скрылся в люке подземного хода.

Трофим молча выпил с Акимом медовухи, нехотя закусил яблочком. Кусок в горло ему не лез. Хотя из объяснения Хлопуни вроде бы следовало, что в указанных местах будут происходить какие-то действия стражи, от которых он хочет оградить своих людей, смутное чувство тревоги не покидало Трофима. Почему брат ничего не сказал ему при встрече о возможной опасности, которая могла бы подстерегать его в слободке? Не захотел? Сам не знал? На обратном пути Трофим все думал об этом. Спать ему больше не хотелось, он вышел в сад, уселся на лавку под яблонями и невольно стал смотреть в сторону плотницкой слободки, хотя она находилась на значительном расстоянии и ее никак невозможно было разглядеть за деревьями и строениями.

До полудня оставалось еще часа два, но летний день уже стал жарким и душным. Воздух был неподвижен, палящие лучи солнца с безоблачного неба нагревали пыльные улочки и бревенчатые стены изб, на которых выступала светлая янтарная смола. Степан, не успевший сегодня утром позавтракать, поскольку проспал и опаздывал на совещание, вернувшись от Коробея, сидел в горнице перед распахнутым окном, защищенным от солнца тенью старой яблони, и с аппетитом поедал краюху ржаного хлеба, запивая ее холодным – из погреба – молочком, которое отхлебывал прямо из большой глиняной кринки. После разговора с Коробеем на душе его полегчало, он верил, что отважный и самоотверженный начальник московской стражи сумеет уличить и покарать предателя и, возможно, найдет способ отомстить злодеям-опричникам за кровь невинных людей.

Крики, раздавшиеся на дальнем конце слободки, сперва были едва слышны в знойной тишине умиротворяюще ленивой летней благодати. Степан был опытным стражником, много повидавшим в своей относительно короткой, но наполненной постоянными опасностями и схватками жизни. Поэтому он сразу почувствовал, что крики эти, все усиливающиеся и приближающиеся, означают не пустячную ссору повздоривших соседей и даже не страшный для всего города в такую жару пожар, а ужас неотвратимо надвигающейся погибели. Степа метнулся к печи, одной рукой выхватил из нее железный совок с угольками, другой рукой сорвал со стены пищаль, которая с недавних пор была постоянно заряжена не пулей, а картечью, и зажег фитиль. Он сгреб пищаль с тлеющим фитилем, пищальную подпорку и саблю в ножнах в охапку, как дрова, и, в не подпоясанной белой холщовой рубахе, расшитой заботливой материнской рукой цветными узорами по краям распахнутого ворота, стремительно выбежал из избы на улицу.

Он промчался по извилистой улочке всего несколько десятков саженей и за очередным изгибом увидел около полусотни опричников, столпившихся перед сорванными с петель дощатыми воротцами, ведущими в захудалый дворишко дома, в котором обитала, едва перебиваясь с хлеба на квас, вдова с четырьмя малыми детишками. Опричники, уже разгромившие по мере своего продвижения по слободке множество дворов, были в привычном состоянии звериного возбуждения от безнаказанных убийств. На их раскрасневшихся лицах блуждали судорожные улыбки, больше похожие на оскал. На лезвиях излюбленных орудий палачей – длинных ножей и секир – дымилась свежая кровь. Позади, на пыльной улице лежали несколько трупов слободчан, которых изверги, забавляясь и играя в понятную только им омерзительную игру, выволакивали из дворов и терзали всей стаей на открытом пространстве. Они разражались диким хохотом при виде страдания очередной жертвы. Сейчас один из опричников, отличающийся особо высоким ростом и могучим телосложением, выйдя из ворот, держал за волосы в высоко поднятой руке вдову – маленькую женщину, исхудавшую от постоянной тяжелой работы. Ее глаза, только что видевшие убийство своих детей, закатились под полуоткрытые веки, из судорожно сжатых губ стекала струйка крови. Почерневшие руки, с неожиданно большими трудовыми ладонями и скрюченными узловатыми пальцами, неподвижно висели вдоль сотрясаемого судорогами тела. Вслед за женщиной другой опричник тащил за шкирку, как котенка, хрипевшего светловолосого паренька, последнего оставшегося в живых ее сына. Это был тот самый малец, которого всего несколько дней назад встретил в слободке Михась, когда искал Степу.

Опричник, приподнявший вдову над землей, под одобрительный злобный хохот подельников, ножом с длинным широким лезвием рубанул по ее тоненькой шее. Фонтаном брызнула кровь, маленькое тело с глухим стуком упало на землю, женская голова осталась в поднятой руке торжествующего ублюдка.

– Ну, падлы, конец вам! – диким нечеловеческим голосом выкрикнул Степа. Он встал посреди улицы, выпрямившись во весь рост, вбил в каменно-твердую землю подпорку, зажал саблю под левой рукой, правой укрепил на подпорке пищаль. Краем глаза Степа с радостью заметил, что растерявшийся от его неожиданного грозного выкрика опричник выпустил из руки паренька, и тот, не в силах подняться на ноги, все же метнулся на четвереньках от своих мучителей к стражнику, вышел из зоны обстрела. Степа немедля нажал на спусковой крючок, фитиль опустился, поджег порох на полке. Стражник, как опытный стрелок, чуть подправил линию прицела. Грохнул выстрел, и заряд картечи с визгом врезался точно в самую середину стаи извергов.

Степа, не спуская глаз с врагов, в ужасе шарахнувшихся в стороны от того места, где повалились на пыльную землю их убитые дружки и завопили раненые, бросил разряженную пищаль, поднял с земли паренька, крепко прижал к груди, поцеловал в заплаканное, искаженное ужасом личико и твердо и внушительно произнес:

– Выручай, друг, беги на заставу, к дружинникам, к Михасю, скажи, что стражник Степан насмерть бьется с опричниками в слободке, пусть спешат на помощь. Ну, беги же, родной!

Он встряхнул мальчишку, подтолкнул его в спину. Тот, опомнившись, по-взрослому кивнул ему и помчался что есть силы по направлению к пустырю, на котором раньше стояла застава леших.

Опричники довольно быстро опомнились, сомкнули ряды, взяли секиры и ножи на изготовку. Потеря десятка дружков убитыми и ранеными ожесточила, но одновременно и несколько смутила доселе безнаказанных убийц. За их спиной лежало множество трупов, и уже поднимался в синее безоблачное небо черными столбами дым от пылавших разоренных избенок. Перед ними на пустынной улице стоял всего один человек. Но он стоял твердо, с гордо поднятой головой и крутил в руке большую казацкую саблю, разминая плечо перед рубкой. За жизнью этого человека их и отправил в слободку Малюта, попутно приказав уничтожить и все осиное гнездо, жители которого посмели вот уже несколько раз не подставить покорно свои шеи под секиры палачей.

Хотя численное превосходство стаи было подавляющим, опричники все же не решились сразу броситься на Степана, который твердо стоял на своей земле и не собирался никуда убегать. Предводительствующий опричниками белокурый красавчик Егорушка, видя нерешительность своих дружков, прибегнул к обычной тактике: словесному давлению, предназначенному для того, чтобы внести смятение в душу и сознание намеченной жертвы, лишить воли к сопротивлению.

– Как осмелился ты, смерд, на царевых опричников, приказ государя нашего по искоренению злодеев выполняющих, руку поднять?! – грозно обратился он к Степану. – Ты что же, предателем родины, бунтовщиком против царя хочешь стать, чтобы тебя во всех церквях прокляли и весь твой род до седьмого колена казнью позорной искоренили? На колени, пес смердячий, повинись перед слугами государевыми, за грех свой прощение у Бога немедля вымаливай, мразь!

– Я – Степа, страж московский. А ты – содомит, козел драный! Не тебе, кровосос подлый, меня любви к Родине учить, имя Богово поминать! Сдохни, гад! – выкрикнул Степа и неожиданно резким движением левой руки выдернул подпорку пищали из земли и метнул ее, как копье, прямо в лицо красавчику.

Острый железный наконечник глубоко вошел в глазницу опричника, он замертво рухнул на землю. Его дружки, взревев от ярости, кинулись на Степана. Если бы на месте стражника был кто-либо из леших, то он немедля прибегнул бы к хорошо знакомому и в совершенстве освоенному на практике приему Спартака: бросился бы бежать вдоль по улице или через огороды, чтобы растянуть неприятелей, свести на нет их численное превосходство и затем, внезапно останавливаясь, приканчивать поодиночке вырвавшихся вперед преследователей. Но Степа привык быть хозяином на своей земле и не бояться на ней никого. Его ожесточение против опричников и презрение к ним было настолько велико, что он не пожелал отступить ни на шаг перед четырьмя десятками врагов. Ослепительно чистой молнией сверкнув под лучами полуденного солнца, боевая казацкая сабля обрушилась на палачей. Еще несколько раз взметнулась она, уже не сверкающая, а покрытая черной кровью, но затем стая смяла стражника, сомкнулась над ним.

Низенький толстый дворянчик, с жиденькой бороденкой на лоснящемся от жира лице, с маленькими бегающими глазками, которые обычно выражали лишь жадность и похоть, а сейчас пылали лютой ненавистью, заслуживший среди своих почетное прозвище Хряк, принявший начальство над опричниками вместо поверженного красавчика, скомандовал:

– Готовьте кол, соколики!

Несколько опричников секирами заострили сверху кол в ближайшем плетне, предварительно отломав от него жердины. Растерзанный Степан, из уст которого еще вырывалось слабеющее дыхание, неподвижно лежал посреди пыльной улицы. Хряк с мерзкой улыбкой наклонился над стражником.

– Чего ж ты скрючился-то так, соколик? А то ужо стоял-то давеча перед нами гордо, возносился высоко! Ну, да ничего, сейчас мы тебя выпрямим да вознесем, смерд поганый!

– Рано радуешься, гад, – с трудом разлепляя залитые кровью губы, прошептал Степан. – Близко… подмога… Друзья… поморы… Михась… за меня воздаст…

Хряк открыл было рот, собираясь продолжить словесные издевки над находящимся в его власти беспомощным противником, получая от этого процесса ни с чем не сравнимое сладострастное наслаждение, как вдруг с противоположного конца слободки раздался условный свист. Из проулка показался верховой опричник, поставленный «на стремя» (выражение, почерпнутое опричниками у своих дружков-разбойников), чтобы вовремя предупредить шайку о приближении возможной опасности.

– Братие! Поморы к нам скачут! – крикнул верховой.

Опричники, как по команде, кинулись наутек, волоча полторы дюжины трупов своих дружков. Хряк даже не попытался их остановить. Он схватил лежавшую на земле рядом со Степаном его казацкую саблю, судорожно протянул ее здоровенному опричнику, отрубившему недавно голову женщине, который увлекся возней с колом, и потому не успел еще стартовать в нужном направлении.

– Охлобыся, прибей злодея! – приказал здоровяку Хряк.

Опричник схватил саблю, замахнулся и с силой воткнул ее в грудь Степану, пригвоздив его к теплой земле, а затем бросился вслед за своими улепетывающими дружками.

Опричники попрыгали в стоящие за слободкой возки и галопом помчались восвояси. Когда они отъехали на безопасное расстояние, укрывшись в узких запутанных улочках стольного града, и наконец-то дали отдых хрипящим коням, Хряк привстал на возке и преувеличенно веселым голосом произнес подобающую случаю речь:

– Что ж, соколики! Не щадя животов своих, выполнили мы приказ отца нашего, Малюты, покарали злодея паршивого, подручника подлого разбойников и ненавистников государевых, московской стражи предателя. Теперь и в гнездо свое пора возвращаться с чувством долга хорошо исполненного, друзей, героически погибших за дело правое, хоронить!

После его слов опричники одобрительно загудели и окончательно успокоились. Они вдоволь насытились убийствами и были не слишком опечалены гибелью полутора десятков своих дружков, доля добычи которых, награбленной в многочисленных погромах, теперь достанется им самим. Проклятые дружинники-поморы, задержавшиеся, видно, в слободке, не смогли организовать погоню по горячим следам. Хотя, как точно знали опричники, поморам сейчас не до погони, поскольку их собственные беды должны надолго сковать действия этих дикарей, заставить не нападать, а обороняться.

Михась, получив задание от сотника перед самым полуднем, прямо с рынка отправился на другой конец столицы в плотницкую слободку в сопровождении боевой тройки леших. Они мчались по кривым улочкам широкой плавной рысью, почти не встречая на своем пути людей, по старинной русской привычке завалившихся спать после обеда. Тревожный стук копыт их коней звучал резким диссонансом в умиротворенном спокойствии и пустоте разомлевшего от жары города. Внимание леших было сосредоточено на дороге, чтобы не налететь на неожиданно возникшее за очередным изгибом улицы препятствие или не сбить конем случайного зазевавшегося пешехода, поэтому черный дым, занимавшийся над плотницкой слободкой, они увидели только тогда, когда приблизились к ней вплотную и выехали на пустырь, на котором прежде располагалась застава леших, положившая в ночном бою больше сотни лучших Малютиных бойцов.

Сейчас на пустыре лишь одиноко торчали покосившиеся обломки столбиков от навеса, когда-то принадлежавшего заставе. Возле одного из столбиков, судорожно вцепившись в него ручонками, скорчился в пыли малец лет десяти. Он уже не мог даже плакать и лишь еле слышно хрипел, судорожно сотрясаясь всем телом. Михась на ходу соскочил с коня, поднял ребенка на руки. Тот забился всем телом, пытаясь вырваться, но, открыв глаза, увидел знакомую серо-зеленую ткань мундира, оскаленную лесную рысь на рукаве, затем поднял голову и узнал Михася. Паренек обхватил лешего ручонками, прижался к нему и закричал громким, как ему казалось, голосом:

– Дяденьки, помогите, ради Бога! Скорее!!! Стражник Степан бьется насмерть с опричниками в слободке! Они мамку, братьев и сестриц поубивали!

На самом деле он едва шептал высохшими почерневшими губами.

Михась скорее почувствовал, чем расслышал мольбу ребенка.

– Держи! Охраняй! – Он протянул мальчонку одному из леших и скомандовал тем особым хриплым и грозным голосом, вырывающимся из глубины груди, которым отдаются самые суровые и ответственные военные приказы: – К бою!!!

Вскочив в седло, он с места поднял коня в галоп. Сквозь грохот копыт сухо и отчетливо щелкнули взводимые курки пистолей.

Они домчались до дома стражника за считанные минуты. Михась, позабыв обо всем на свете, бросился к растерзанному телу Степы, поднял его голову обеими руками, попытался заглянуть в закатившиеся глаза. Бойцы с двух сторон прикрыли своего командира, внимательно осматривая с высоты седел улицу, строения и огороды, держа пистоли на изготовку. На улице лежали несколько трупов слободчан и стояла мертвая тишина.

– Кто это сделал?! – закричал Михась, обращаясь к опаленному зноем летнему небу. – Выходи, падлы, всех порешу!!!

Вдруг со стороны соседнего двора раздался шум приближающихся шагов, свидетельствующий, что невидимый лешим человек бежит не разбирая дороги, путаясь в ботве огородов. Михась резко повернулся, поднял пистоль. Из-за плетня показался высокий широкоплечий молодец. Он одним движением перемахнул через плетень и застыл, глядя не на целившегося в него Михася, а на тело стражника.

– Степа, братик, – глухим сдавленным голосом произнес он.

Михась, уже спустивший курок, за те два мгновенья, пока горит порох на полке, успел отвести выстрел в сторону.

Трофим, не заметив просвистевшей в вершке от его головы пули, не обращая внимания на леших, медленно подошел к телу брата, опустился на колени, обнял его неподвижные ноги и зарыдал.

Михась, опомнившись и оценив обстановку, скомандовал:

– Рысью – до конца слободы и немедленно назад, один за другим в пятидесяти футах, на поворотах сближаться, видеть друг друга, приготовить гранаты, боя не принимать, отступать отстреливаясь!

Он расстегнул поясной подсумок с гранатами, перезарядил пистоль. Потом подошел к рыдающему возле мертвого тела человеку, тронул его за плечо. Тот медленно поднял голову, в упор посмотрел на лешего.

– Ну, здравствуй, атаман, – первый нарушил молчание Михась.

Теперь он понял, почему лицо и весь облик Степы показались ему смутно знакомыми при первой встрече. Братья были довольно похожи внешне.

– Здравствуй, дружинник, – печально произнес Трофим. – Лучше бы ты зарубил меня тогда в лесу, чтобы не видеть мне гибели брата любимого.

– Кто это сделал? – намеренно жестко спросил Михась, заставляя собеседника забыть о своем горе, сосредоточиться на том, что было сейчас главным.

– Не знаю, – медленно произнес Трофим. – Но скоро узнаю и не прощу!

Раздался приближающийся топот копыт, условный свисток, и из-за изгиба улицы показались оба бойца. Один из них, осадив коня, доложил Михасю:

– Слобода вырезана поголовно, часть домов горит. Издали видели на пригорке отъезжающие возки. – Боец сделал паузу и почти выкрикнул, как ругательство: – Опричники!

Трофим взревел, вскочил на ноги.

– Стой! – Михась успел схватить атамана за пояс, завалил подсечкой, сам упал сверху, обнял его за плечи. – Куда ты один, без оружия? Погибнешь почем зря!

Михась поднялся, отряхнул пыль, подал руку Трофиму, понуро сидевшему на земле. Тот тяжело встал на ноги.

– Ладно, правда твоя, дружинник! Тебя как зовут-то?

– Михась.

– Я – Трофим. Вот и познакомились, – горько усмехнулся он. – Так что же, опять безнаказанными кровопийцы уйдут?

– Ну уж нет! – твердо произнес Михась.

Он снял берет, встал на колени перед телом стражника, крепко пожал его мертвую руку.

– Ребята, – окончательно придя в себя, произнес Трофим, – нельзя мне тут с вами больше оставаться: кабы не увидел кто невзначай! А у меня еще дела есть с людьми, меня приютившими, защиту-помощь против опричников треклятых посулившими! Уверен, что матери сообщите и похороните брата по-христиански! Меня не ищите – все равно не найдете. Сам к вам приду!

Он также встал на колени перед телом брата, поцеловал его в лоб, прощаясь навек, резко поднялся и исчез за плетнями. Михась, проводив атамана взглядом, повернулся к телу Степана, взялся было за рукоять сабли, чтобы выдернуть ее из груди мертвого друга, но донесшийся из проулка шум заставил его резко обернуться и выхватить пистоли. На улицу въехало несколько закрытых возков. Все они были темного цвета, не имели никаких украшений, лишь золоченые православные кресты тускло поблескивали на дверцах.

Дверца переднего возка распахнулась, из нее, слегка пригнувшись, выбрался монах, ступил на землю, выпрямился. Михась почему-то сразу же понял, что перед ним стоит митрополит, хотя до этого ни разу его не видел. Леший поспешно вложил пистоли в кобуры, подошел к митрополиту строевым шагом, как к самому высокому начальнику, доложил обо всем произошедшем. Митрополит печально кивнул, приказал сопровождавшим его монахам позаботиться об убиенных слободчанах, о единственном оставшемся в живых мальчике. Затем еще раз пристально взглянул на стоящего перед ним навытяжку Михася и промолвил:

– Ступай, сыне, исполняй далее свою службу. Страдальцев сих захороним мы с христианскими молитвами о невинно убиенных. Но помни наказы мои твердо. Отмщение злодеям Господь воздаст!

Михась, скомандовав бойцам следовать за ним, вскочил в седло и помчался по направлению к рынку, на котором располагался оперативный штаб леших.

Митрополит приблизился к телу Степана, склонился над ним. Вдруг он резко распрямился, окликнул по именам нескольких человек из своей свиты. Те поспешно подбежали, бережно и проворно подняли тело стражника, отнесли его в один из возков, который тут же развернулся и плавно тронулся по направлению к монастырю.

Когда Михась, домчавшись до рынка, доложил Кириллу и Дымку о произошедшем, дьякон нахмурился и долгое время молчал, сосредоточенно размышляя.

– Что думаешь, отче? – прервал его молчание Дымок, которому некогда было сидеть на месте и скрупулезно рассуждать, а необходимо было непосредственно руководить действиями отряда в окрестностях рынка.

– Создается у меня впечатление, брат сотник, что все это – не случайное совпадение. Диверсии сии против нас происходят согласованно и синхронно. Предполагать же я обязан самое худшее: кто-то хочет нас боем связать, от основной цели – библиотеки – отвлечь. Но, слава Богу, пока на ходе основной операции, которую Фрол в одиночку, без прикрытия проводит, наши беды нынешние отразиться никак не должны. Тем не менее не исключено, что враг наш неведомый сейчас готовит нам еще один удар в месте самом неожиданном и незащищенном. Догадаться бы, в каком именно?

Дымок, больше думавший о том, как усилить эффективность облавы, рассеянно кивнул, поднялся и направился к выходу. Он уже вышел за порог, когда вдруг окончательно осмыслил заключительную фразу Кирилла, и от смутного предчувствия беды у него внезапно все похолодело внутри. Но он усилием воли отогнал это мелькнувшее было неясное предчувствие и двинулся к поджидавшим его бойцам очередной прибывшей из резерва полусотни.

Практически в тот же самый момент, когда дьякон Кирилл, сидя в залитом кровью леших кабаке на окраинном рынке, предполагал, что с тайной операцией по поиску подходов к библиотеке все обстоит нормально, особник Фрол усталой походкой приближался к другому кабаку. По обе стороны кабацкого крыльца, как всегда, сидели и лежали мертвецки пьяные посетители, выпровоженные сноровистыми целовальниками по причине исчерпания наличных средств, а также мало-мальски приличной верхней одежды и серебряных нательных крестов. Некоторых счастливчиков волочили на себе прочь от кабака сердобольные друзья, и они имели шанс вернуться домой хоть с каким-то не пропитым имуществом. Кабак этот, расположенный возле Сенного рынка столицы, был одним из самых больших, имел несколько помещений, и в нем собирался самый что ни на есть разнообразный люд: мелкие купцы, писари, стрельцы и еще Бог знает кто – не всех можно было сразу определить по одежде и речам. Именно разнообразие посетителей и многолюдность привлекали Фрола, и он вот уже в пятый раз шел в кабак для поисков каких-либо намеков о расположении царской библиотеки.

Несмотря на то что едва перевалило за полдень, в просторных помещениях с низкими потолками народу было битком и царила привычная атмосфера бесшабашного и одновременно надрывного разгула. Фрол сел за длинный стол, как всегда – спиной к дощатой стене, помахал рукой ближайшему молодцу, разносившему кружки, ковши и блюда. Вдруг из-за стола, стоявшего чуть поодаль, поднялся невысокого роста писарь в замызганном кафтане, с большой медной чернильницей на веревочном поясе и торопливо направился к нему. Он опустился на скамью напротив Фрола и с радостной пьяной ухмылкой на раскрасневшемся от употребления изрядной дозы лице проникновенно произнес:

– Здорово, приятель!

– Здорово, коль не шутишь, – дружелюбно откликнулся Фрол.

С писарьком он выпивал за одним столом в этом самом кабаке два дня назад и, как всегда, поведал ему и другим собутыльникам, громогласно, со слезой, жалостливую историю о своей загубленной жизни и чудесном спасении, которое надеялся получить от прикосновения к стенам царской библиотеки.

– А знаешь ли, мил человек, что попал ты в сей вертеп исчадный как раз во благовременье? – перегнувшись через столешницу и дыша прямо в лицо Фролу жутким запахом пива и чеснока, поведал писарек слегка заплетающимся языком. – Ибо… – (он поднял вверх палец и икнул) – …Ибо за столом соседним пребывают люди из числа дружков моих, коим я твою историю душещипательную поведал. И, проникшись состраданием к своему брату – писарю, людьми необразованными и злобными зазря обиженному, они готовы горю твоему помочь и стены, к которым ты припасть с лобзаньями жаждешь, указать!

Фрол встрепенулся, изобразив на лице одновременно благодарность и удивление:

– Да неужто, брат? Да я за такое благодеяние с себя последнее отдам, лишь бы мечтание мое сбылося!

– А вот пойдем-ка за тот вон стол, там и узнаешь про то, о чем спрашивал намедни!

Они поднялись, пошли в глубь помещения. Фрол опустился на лавку и ощутил смутную тревогу, поскольку стол стоял торцом к стене и ему пришлось сесть так, что спина его была открытой, и он не мог контролировать происходящее сзади. За столом сидели пятеро неизвестных ему личностей неопределенного рода занятий. Они приветствовали особника с преувеличенным пьяным радушием. Фрол в ответ расплылся в широчайшей улыбке, чуть откинулся назад, развел руки в стороны, как бы желая приветственно обнять новых дорогих друзей, и убедился тем самым, что за спиной было пока чисто. Тем не менее он тут же подвинул к себе налитую ему кружку, ухватил лежащий на столе замызганный подозрительного вида ржаной каравай и замотивированно достал из-за голенища чухонский нож, нестрашный и неказистый на вид, с простой деревянной рукояткой, но светлым зеркально-гладким лезвием, и принялся неверными движениями отрезать себе ломоть.

– А где же наш братан Вася, который вот этому несчастному пропойце обещал про библиотеку царскую поведать? – отхлебнув из кружки и шумно рыгнув, поинтересовался пригласивший Фрола писарек.

– До ветру отошел… Да вот он уже и возвернулся, – последовал ответ собутыльников. – Иди скорее, Васек! Человек тебя заждался уж! Долго что-то ты писаешь, небось, дырочка на конце засорилась!

Приблизившийся к столу молодец в распоясанной шелковой рубахе, не обращая внимания на продолжавших отпускать плоские шутки дружков, подошел к Фролу слева, протянул руку и гаркнул во весь голос:

– Ну, здорово, грамотей-пропойца!

Фрол, отвечая на его приветствие, поневоле повернулся на лавке всем корпусом, чтобы пожать протянутую руку своей правой рукой. При этом он неловко и суетливо переложил еще не откромсанный ломоть и нож в левую руку, повернув плоскость лезвия к себе. По-видимому, как и рассчитывали молодцы, стоявший за столом отвлекающий громкий гвалт и хохот не дали особнику возможности расслышать или почувствовать, как справа и сзади от него из темного закутка выскользнул человек, мягким кошачьим броском достиг стола и умело нанес Фролу сильный оглушающий удар по голове короткой тяжелой дубинкой. Особник мгновенно обмяк и ткнулся лицом в грязную залитую пивом столешницу. Нож, которым он так и не успел воспользоваться по прямому боевому назначению, выпал из его руки на заплеванный пол.

– Смотрите-ка, друг-то наш упился в дым! А не пора ли его, сердешного, домой вести, к хозяину? – насмешливо произнес маленький писарек.

Двое из сидевших за столом подхватили Фрола под руки, и вся компания, громко и весело переговариваясь между собой, направилась к выходу. Когда Фрола сносили с крыльца, укладывали в стоящую невдалеке телегу и накрывали попоной, в кабак поднимались трое местных ремесленников.

– Вот видите, – громко, с явной завистью в голосе, произнес один из них, обращаясь к двум своим спутникам и обиженно шмыгая лиловым носом. – Настоящие-то друзья товарища своего пьяным не бросают, небось, на позор и разорение, а до дому бережно доставляют! А вы, срамники, меня третьего дни прямо в луже забыли, а сами отправились дальше гулять!

– Так ты, дядя, друзей-то выбирай осмотрительно! – подмигнул ему маленький писарек, усаживаясь вместе с остальными в телегу прямо поверх лежащего в ней Фрола, и толкнул в спину возницу, разбиравшего вожжи. – Трогай, милай, а то у нас еще забот полно!

Ехали они недолго, и вскоре бесчувственного Фрола выгрузили во дворе, примыкавшем к тыльной стороне обширного городского поместья Малюты Скуратова. Молодцы соскочили с телеги, остановившейся у приземистого сруба, стоявшего в некотором отдалении от главных палат, выволокли Фрола, попытались поставить на ноги. Фрол не подавал признаков сознания, только слабое дыхание едва вырывалось из его полуоткрытых губ.

– Еще не очухался али притворяется? – поинтересовался маленький писарек.

– А что тут гадать-то? – ответил один из державших особника молодцов и обратился к другому: – А нуко-ся, давай, благословим гостя!

Они привычным согласованным движением качнули тело назад и затем с размаху бросили вперед, головой об массивный дубовый косяк ведущей в подвал двери.

– Надо же, промахнулись! Да и подзабыли, видать, что дверь-то наружу открывается, – загоготали они, произнеся свою любимую, много раз повторявшуюся шутку.

– Будет вам, а то еще убьете раньше времени, – строго одернул их писарек, явно бывший начальником над всей компанией.

– Да мы что ж? Мы – ничего, только лишь в дверь постучали, чтобы стража вышла! – продолжали зубоскалить молодцы.

Действительно, почти сразу же тяжелая окованная железными полосами створка распахнулась и из нее показались двое здоровяков с короткими секирами в руках, одетые в кафтаны и шапки, похожие на стрелецкие, только имевшие характерный, наводящий ужас, грязно-бурый цвет запекшейся крови.

Их появление вызвало новый взрыв веселья среди тайных дел Малютиных подручных.

– Обыскать, связать и в темницу одиночную! Поставьте там бадью с водой, чтобы полакал, когда очухается. Он для занимательной и душевной беседы нам понадобится. До того чтобы с ним никто ни слова, ни полслова – головой ответите! – сурово приказал писарек.

Тюремщики молча кивнули, подхватили Фрола и поволокли его вниз по крутой лестнице в смрадную темноту подземелья. В узкий длинный проход, скупо освещенный несколькими чадящими лампадками, выходило множество дверей, сплошь окованных железом, запертых снаружи на огромные висячие замки. Открыв одну из дверей, здоровяки заволокли особника в довольно обширную темницу с земляным полом, кое-где прикрытым охапками гнилой соломы. Они бросили его на пол, зажгли специально принесенные лампадки и принялись сноровисто снимать и обшаривать сапоги и одежду, но не нашли ничего подозрительного или интересного, кроме тощего кошелька с несколькими медными монетами. Тюремщики попытались развязать тряпицу на кисти руки Фрола, прикрывавшую обширный гнойник, но тот смердел настолько отвратительно и выглядел столь безобразно, что даже эти отнюдь не брезгливые заплечных дел мастера почли за благо поскорей замотать тряпицу обратно. Закончив обыск, они заломили все еще не пришедшему в сознание особнику руки за спину и связали их сыромятным ремнем. Затем, как было велено, внесли бадью с водой, заперли дверь темницы на тяжелый засов, навесили замок. Один из тюремщиков поднялся во двор, отдал обнаруженный у Фрола кошель с монетками писарьку, который прохаживался возле двери в подземелье, ожидая результатов обыска.

Писарек осмотрел кошель, пожал плечами и быстрым шагом отправился в хоромы. Взбежав на резное крыльцо, он прошел по узким запутанным переходам, в которых многочисленные охранники молча приветствовали его, прошел в любимую палату Малюты, запрятанную в глубине терема. В палате, как всегда, горело множество свечей, освещавших все углы, и стоял простой на вид палисандровый стул с невысокой гнутой спинкой, на котором восседал сам хозяин, просматривавший груду свитков, лежавших на специальном столике с инкрустацией.

Малюта поднял глаза от свитка, вопросительно взглянул на вошедшего. Тот поклонился и доложил:

– Взяли мы придурка, к библиотеке интерес проявлявшего. В темнице нашей прохлаждается сейчас. Обыскали, но кроме убогого кошеля с мелочью не нашли ничего, разве что ножичек при нем был неказистый, которым он и хлеб-то толком отрезать не мог, – с опрометчивым презрением охарактеризовал Малютин соглядатай чухонский нож, который и через несколько веков, в отличие от мечей и сабель, сохранится на вооружении под коротким и резким, как колющий удар, названием «финка».

– Твердо ли уверены, что один он был, без дружков тайных, издали за ним наблюдающих?

– Уверены твердо, отец-боярин, два дня его водили непрерывно, ночевать даже с ним ложились рядом в избе ночлежной. Один был, без связи и прикрытия.

– Ладно, допустим. Может, и вправду не заговор это, а следствие помутнения рассудка у писаря-забулдыги с воображением живым и хлопотливым. Однако никак нельзя нам промашку тут допустить. Посему вечером нынешним придурка сего допросить с пристрастием. Поскольку дело тайное, чужих ушей не терпящее, даже тебе, наилучшему псу моему розыскному, допрос доверить не могу. Впрочем, самому же лучше будет: меньше знаешь – дольше проживешь, – усмехнулся Малюта и, с удовлетворением отметив, что от его усмешки невольная дрожь пробежала по телу верного подручного, продолжил: – Так что сей же час найди Прошку, предупреди, пусть он самолично допрос ведет, так как все дела с библиотекой ему поручены. И заплечников пригласи ему в помощь немых: Фильку и Кирьку. Ступай немедля!

Некоторое время после того, как подручный проворно покинул палату, Малюта сосредоточенно размышлял над полученной информацией, затем, по-видимому не найдя оснований для особой тревоги, снова вернулся к чтению свитков, которые представляли собой подметные письма, записи допросов, доносы, кляузы и прочие подобные документы первейшей государственной важности.

Тем временем опричники после налета на плотницкую слободу уже вернулись на свою улицу, где жили лишь они, и собрались на обширном дворе Басмановых. Хряк доложил Басманову-старшему о своих подвигах и неожиданных потерях. Басманов сделал скорбное лицо, печально покачал головой и со слезой в голосе сказал прочувствованные слова о мужестве и самоотверженности верных слуг царевых, живота своего не щадящих в борьбе смертельной со злодеями государевыми. Он, как и другие, не был особенно опечален гибелью соратников. Но потеря красавчика Егорушки – приближенного царского и непременного участника срамных игрищ для избранных, требовала некой подстраховки от возможного неудовольствия государя. Посему Басманов, прихватив с собой сына (в этот раз не решившегося идти в слободу и отговорившегося нездоровьем), Хряка и Охлобыстю, велев им оставить на себе залитую кровью и покрытую гарью одежду, помчался во дворец.

Вся компания с выражением суровой печали на лицах вошла в царскую палату. Басманов-младший бросился к царю, упал на пол перед троном, обнял его ноги и горько зарыдал. Басманов-старший с мужественной скорбью доложил, что разгромлен очередной воровской притон – проклятая плотницкая слобода, казнен предатель стражи московской, воровство покрывавший, но в бою с многочисленными полчищами разбойников погибли шестнадцать верных государевых опричников, и среди них пал в первых рядах свет-Егорушка.

Хряк тут же поведал всю правду о героическом походе в слободу, где они обнаружили в тайных схоронах две сотни разбойников, коими предводительствовал не кто иной, как стражник Степка. Разбойники в бою были истреблены поголовно, а стражник пленен в единоборстве лично Охлобыстей и казнен на месте, поскольку это он, на глазах у всех, подло убил Егорушку, благородно заслонившего собой от вражеского оружия своего лучшего друга, то есть самого Хряка. Затем он, ухмыляясь, поведал мерзкие подробности резни, которые так любил наблюдать или выслушивать государь. В конце Хряк добавил, что стражник тот не покаялся во грехе и воровстве своем супротив государя, а лишь богохульствовал и грозил местью поморов-дружинников, поминая, в частности, какого-то Михася. Поморов этих, тупых и обнаглевших, слишком вольготно себя в столице почувствовавших, пора уже приструнить с суровостью, чем сейчас и занимается выдающийся государственный муж и царев слуга верный, боярин Малюта Скуратов-Бельский со товарищи.

Царь, выслушав речи своих приверженцев, некоторое время сосредоточенно молчал, машинально поглаживая шелковистые кудри на голове припавшего к его ногам Басманова-младшего. Затем он поднял свой взор и произнес задумчиво и отрешенно:

– С почестями предадим земле в срок положенный славных витязей, павших за дело правое, за царя и отечество. Ну, а сегодня воздадим хвалу Господу, преодолению супостатов способствовавшему, и провозгласим славу героям, в смертельной битве выжившим, на вечернем большом пиру в сем дворце мне любезном. – Царь сделал паузу, скорбно покачал головой и продолжил: – Ну, а что до поморов этих, коими предатель казненный вам грозил, то это не они распустились, а вы их распустили, как мне докладывают. Уже не раз ведь они осмеливались на пути вашем встать. Чем же они так страшны, Басманов, что вы наказать их стесняетесь?

При упоминании о поморах Басманов-младший дернулся всем телом и затих, перестав всхлипывать. Басманов-старший, чертыхнувшись про себя в адрес Малюты, обещавшего не чернить его перед царем по этому делу, и все-таки, как видно, не удержавшегося от некоторых, сделанных на всякий случай, намеков, немедля ответствовал царю:

– Отнюдь не стесняемся, государь, как раз сейчас и наказываем. Опасаемся лишь, что если нажмем посильнее, удерут они в леса свои дремучие на море свое Белое, и замысел наш рухнет изначальный, поскольку станут они в заморских странах не о том совсем рассказывать, что нам надобно, а о нашей суровости, о коей и так излишних слухов множество. Посему прощать вынуждены придуркам выходки их несуразные.

– Хорошо, коли так, – задумчиво произнес царь и тут же спросил жестко и требовательно, уставившись прямо в лицо Басманову своим страшным немигающим взором: – Но уж не боитесь ли вы молодцов этих, в боевом деле, как говорят, весьма ловких и искусных?

Басманов-младший застыл у ног царя ни жив ни мертв. Однако его отец, предвидевший подобный вопрос, тут же без задержки ответил:

– Ни в коей мере не опасаемся остолопов сих, государь. Твои витязи верные вдесятером их всех разгонят начисто. А сила их, досужими сплетнями приукрашенная, разве что в огнестрельном снаряде англицком заключается, кои ружья своровали они в странах заморских в небольшом количестве, да в которых заряды-то и иссякнут вскорости. Так что нам их бояться нечего.

Басманов произнес слова «досужие сплетни» подчеркнуто громко, выделив их многозначительной паузой, тем самым ненавязчиво намекнув царю, что знает, кто и зачем ему чушь всяческую нашептывает.

– Ладно, Басманов, не горячись. Конечно, супротив таких молодцов, – царь указал перстом на Охлобыстю, в течение всей беседы лишь сжимавшего и разжимавшего огромные кулачищи, – никто не устоит! Однако чтобы все слухи и сплетни пресечь разом, давайте-ка кого-нибудь из этих поморов, кого они сами считают бойцом наилучшим, на наш пир сегодняшний позовем, да там с ним и позабавимся, когда при нем этого самого снаряда огнестрельного не будет. Что скажешь, Охлобыстя? Готов ли ты развлечь своего государя да на угрозы казненного тобой предателя могучей дланью ответствовать?

Охлобыстя радостно оскалился:

– Только прикажи, царь-батюшка, ручки-ножки им повыдергиваю!

– Прикажу, не сомневайся. Кого там предатель-стражник, говорите, упоминал, когда сулил вам месть да погибель?

– Какого-то Михася, государь, – хихикая и потирая ручки, поспешно ответствовал Хряк.

– Вот ты, Басманов, езжай к Ропше, да выясни, не есть ли этот самый Михась их лучший лихой боец, да объяви-ка ему цареву честь: приглашение на пир сегодняшний во дворец мой новый… А сейчас ступайте, слуги мои верные, я за павших витязей молитвы свои вознесу Господу!

Когда Дымок, отдав распоряжения, вернулся в кабак на окраинном рынке, где дислоцировался оперативный штаб леших, он застал там Кирилла, который сидел на лавке, откинувшись к бревенчатой стене, и, казалось, дремал, закрыв глаза, хотя на самом деле дьякон напряженно обдумывал ситуацию и ждал донесений от своих особников. Лешие в сложившейся ситуации действовали незамысловато: оцепив двойным кольцом прилегающие к рынку улицы и слободки, они никого не выпускали и не впускали внутрь оцепления. В то же самое время мобильные группы прочесывали дома, лабазы и огороды, задерживая всех подозрительных мужчин, которых препровождали в обширный пустой амбар на краю рынка для последующих допросов. В этот самый амбар также доставили несколько особников, замаскированных под обычный люд, которые должны были фильтровать разговоры, ведущиеся в толпе задержанных.

Кроме дьякона, Дымок, к своему удивлению, увидел в кабаке Михася, который встал навытяжку при виде вошедшего начальника.

– Михась, ты что здесь делаешь? Почему не в десятке на прочесывании? – строго спросил сотник.

– Брат сотник, разреши обратиться, – глухим и бесцветным голосом произнес Михась.

– Разрешаю, – уже менее строго произнес Дымок, понявший по тону и потемневшему лицу Михася, что тот не просто так нарушил воинскую дисциплину.

– Опричники вырезали всю слободу, убили Степу, который один против них бился, нас на подмогу звал. Можно ли извергов этих, русский народ терзающих, и далее безнаказанными оставлять? Да они хуже любых ханов! Прикажи, сотник, я с ними за слободку, нам в охрану доверенную, да за друга, за стража московского посчитаюсь.

Дымок растерялся, не зная, что ответить бойцу. Каждый в отряде знал наказ митрополита – не способствовать расшатыванию центральной власти, едва окрепшего самодержавия, собравшего раздробленную Русь, не ввергать родину в смуту и мятежи. Но в словах Михася была та простая и горькая вечная человеческая правда, перед которой меркнут все наиважнейшие государственные интересы.

Кирилл открыл глаза, но молчал, не вмешиваясь, ждал ответа начальника отряда. Повисла томительная пауза. Внезапно раздался приближающийся топот копыт, характерный скрип и грохот, который сопровождал движение огромной боярской колымаги. Дверь отворилась, и в нее, низко нагнув голову в высокой шапке, едва протиснулся отец-боярин Ропша, одетый, как положено, в громоздкую роскошную шубу. Все присутствующие сразу же поняли, что произошло нечто экстраординарное.

– Мне выйти? – спросил начальников Михась.

Дымок открыл было рот, чтобы сказать «да», но Ропша, увидев Михася, неожиданно произнес:

– Ты ведь и есть Михась? – И после утвердительного ответа бойца скомандовал: – Тогда останься!

Боярин сел на лавку рядом с Кириллом, Дымок и Михась продолжали стоять.

– Только что удостоен я был чести невиданной, – начал Ропша, не дожидаясь вопросов. – Заехал ко мне в усадьбу не кто иной, как сам царев любимец, первый сановник государственный, Басманов-старший, что само по себе удивительно. А еще боле удивительно, что заехал он лишь для того, чтобы передать мне приглашение, как приказ звучащее, для дружинника Михася. Зван сей дружинник сегодня вечером во дворец на пир царев с его опричниками приближенными. Явиться приказано одному и – упаси Бог! – без какого-либо снаряда огнестрельного, коего царь терпеть не может, и вообще без брони и оружия: ведь не к врагам лютым, а к друзьям искренним за храбрость и усердие в дозорах проявленное приглашен.

– Занятная новость! – с изумлением произнес Кирилл и обратился к Михасю: – За какие такие особые заслуги, брат дружинник, ты к государю в милость попал?

– Думаю, что Степа сегодня перед смертью мое имя произнес, когда подмогу звал, сказал гадам, что я за него отомщу! Вот и хотят они над ним – мертвым – еще понадсмехаться: дескать, вот твой заступник у нас в ногах ползает, пощаду вымаливает! – выпалил Михась звенящим от возбуждения голосом.

– А что, – после некоторого размышления произнес Кирилл. – Похоже, верно мыслишь, головной. Однако пора тебе в десятники! Что думаешь, Дымок?

– Я бойца своего на расправу и верную гибель не пошлю! – жестко ответил сотник.

– Можно, конечно, сказать, что Михася мы гонцом в северные вотчины свои направили, – предложил Ропша. – Да только не выход это, любого другого они для потехи себе потребуют: с некоторых пор у царя развлечение любимое – людей на пиру убивать издевательски!

– Начальники дорогие, – буквально взмолился Михась. – Пустите меня на пир этот проклятый! Мне ж не в первой, что меня убивать будут! Отомщу за Степу, завалю хоть нескольких тварей, его убивших!

– Ты, боец, лишних слов не произноси, – сурово одернул его Дымок.

– Погоди, сотник, – перебил начальника отряда Кирилл и, как бы размышляя вслух, продолжил: – Если Михась пойдет на пир в одиночку и без оружия… Ведь дракой, по хмельному делу учиненной, никого у нас не удивишь. Ну, выпили молодцы, схватились на кулачках, кто-то помер нечаянно… Обычное происшествие, без коего ни один честной пир не обходится, и никаким покушением на самодержавие да на царя-батюшку тут и не пахнет!

Михась, услышав слова отца дьякона, не выдержал и дал волю чувствам. Он испустил нечленораздельный вопль, его лицо исказила оскаленная улыбка, из глаз брызнули слезы. Он стоял, потрясая до боли сжатыми побелевшими кулаками, и плакал, не стесняясь присутствующих.

Дымок взглянул на бойца с сочувствием и одновременно с некоторым осуждением. Инстинкт опытного командира, ответственного за чужие жизни и смерти, пересилил, и он подчеркнуто жестко обратился к Кириллу:

– Отец дьякон, может быть, лучше вместо Михася отправить туда кого-нибудь из твоих особников, кои похладнокровнее да поопытнее?

Михася будто окатили ушатом ледяной воды. Он застыл, не веря своим ушам. Кирилл покачал головой:

– Нет, командир, я уверен, что Михась справится лучше. Там будет открытый затяжной бой, а это как раз его стихия.

Михась, окончательно пришедший в себя, поблагодарил дьякона одним лишь взглядом, поскольку, в нарушение субординации, он и так наговорил много лишнего в присутствии высших воинских начальников, да еще без их разрешения.

– Хорошо, согласен, – сказал Дымок и обратился к Ропше: – Отец боярин, спасибо за принесенное известие. А теперь попрошу тебя вернуться в поместье, ибо в нем и так уже людей самая малость осталась, в случае нападения серьезного, боюсь, трудно там придется!

Ропша согласно кивнул, поднялся с неожиданной для его неуклюжего вида легкостью, намереваясь покинуть кабак, но Кирилл опять вмешался в распоряжение начальника отряда:

– Извини, командир! Ропша, погоди малость. Времени у нас в обрез, а боярин расположение внутреннее дворца знает. Да и вы оба там бывали. Давайте-ка вместе сядем, да план операции, как Михася с пира этого поганого живым вывести, обсудим.

Он разложил на столе большой чистый свиток, достал из поясной сумки гусиные перья, чернильницу. Все расселись вокруг стола. Михась хорошо разглядел и запомнил фасад дворца во время ожидания Дымка и Ропши, посещавших царя, поскольку он прикидывал тогда, как будет прорываться к ним в случае попытки их задержания, и возможные способы отхода через окна, балконы и крыши. Ропша и Дымок набросали внутреннее расположение тех помещений, в которых им довелось побывать. Около часа они подробно обсуждали возможные варианты развития событий, действий Михася в основном бою и при прорыве, а также порядок внешней подстраховки за пределами дворца. Когда план был окончательно выработан, Ропша немедленно выехал в усадьбу, а Дымок отправился контролировать действия отряда по оцеплению и прочесыванию. Перед уходом он задержался в дверях, повернулся к дьякону и спросил с едва заметным волнением:

– Вызов Михася на пир для расправы – тот ли это очередной удар по нам, отец дьякон, который ты предчувствовал?

– Не знаю, брат сотник, – честно признался Кирилл. – Может быть.

Дымок повернулся и, не говоря больше ни слова, вышел. Однако на крыльце он задержался и украдкой посмотрел на небо в той стороне, где должна была появиться сигнальная ракета, запущенная в случае опасности тройкой бойцов, дежуривших в усадьбе князя Юрия. Небо было голубым и безоблачным.

Михась, оставшийся сидеть в кабаке, так как ему полагалось отдохнуть перед трудным делом, после некоторого молчания обратился к Кириллу:

– Разреши, отец дьякон задать тебе один вопрос. – И, получив согласие, продолжил: – Ты вот сейчас не стал своего особника на операцию посылать, сказал, что я лучше справлюсь. Я, конечно, с мнением твоим согласен, поскольку частенько я бойцов твоих из особой сотни в соревновательных поединках побеждал. Тогда ответь мне, почему же вы меня в особую сотню не приглашаете?

– Хорошо, Михась, я тебе отвечу, хотя, как понимаешь, делать этого вовсе не обязан. Особники, которые тебя и многих других своим видом, свободным поведением и сугубой таинственностью привлекают, готовятся специально для скрытных действий под чужой личиной, а также для поддержания внутренней безопасности. Они никому, часто даже своим, верить не должны, обязаны постоянно ожидать удара в спину и быть готовы его отразить. Но готовность эта не должна быть за счет перенапряжения, а являться свойством человека, от природы терпеливого и холодного. У тебя же иная суть: ты весь кипишь от горя или радости. Твоя душа – впечатлительная и благородная – не выносит несправедливости. Ты сразу нетерпеливо и пылко в бой кидаешься. Товарища не только ни в чем не заподозришь, а того, кто подозрение выскажет, еще и убьешь невзначай. Тебе всегда ясно: кто свой, кто чужой. В бою ты, понятно, спину не подставишь, но в своем лагере, где в безопасности себя мнишь, тебя незамысловатой хитростью завалить можно. Да и чужую личину ты носить не умеешь, так же как притворяться, и с врагами до поры до времени в обнимку отплясывать, хлеб-соль делить. И биться особники должны уметь в основном не в поле или крепости, где грудь в грудь с врагом сходятся, а в сшибках коротких и внезапных, в местах самых что ни на есть неожиданных. И манера боя их часто должна быть не броской и устрашающей, а незаметной, но действенной. Ты же у нас любишь руками-ногами помахать, чтобы пока от одних врагов клочья летят, другие бы рты поразевали от изумления и ужаса. То есть ты полевой боец по природе своей, а не никак не особник.

– Спасибо за исчерпывающий ответ, отец дьякон, а то уж я, грешным делом, обижаться на руководство начал. Теперь же успокоюсь и своим делом заниматься продолжу, если до завтра доживу.

Кирилл хотел ответить бойцу, что он просто обязан выйти от царя живым, чтобы не провоцировать дальнейшую месть опричникам со стороны своих товарищей, но в этот момент дверь распахнулась и в кабак вбежал Чебак – один из особников, работающий на допросах задержанных в облаве. Он обратился к дьякону:

– Разреши доложить с глазу на глаз, отец дьякон.

– Ну, Михась, не обессудь: пройди под навес да отдохни там на соломе. А нам тут работать надобно, – с непривычной лаской и теплом в голосе произнес дьякон.

После того как Михась вышел, особник подсел к Кириллу и, несмотря на то что в помещении их было только двое, а кабак надежно охранялся снаружи, доложил шепотом:

– Молодцов тех, что в рубахах малиновых наших бойцов по окрестностям водили, похоже, и след простыл. Но кое-что странное наши ребята, к задержанным подсаженные, сообщили. Мужичок один местный, что на рынке этом постоянно отирается, то воды поднесет, то возы погрузит-разгрузит за толику малую, говорил соседям своим по амбару с возмущением следующее. Что, мол, дружинники эти сами между собой передрались за наследство купцов убиенных, а теперь на кого ни попадя смерть товарищей свалить хотят. Мы его после такого заявления быстренько выдернули на допрос и разговорили с подходцем и ласкою, намекнув для начала, что и сами своих в драке пьяной подозреваем, да наказать хотим и купецкую казну возвернуть, а они отнекиваются. А тому, кто нам правду разузнать поможет, с той казны доля немалая отломится. Ну, мужичонка на это дело клюнул и рассказал в подробностях, что он видел и слышал, под воз с горшками спрятавшись. С его слов выходит, что разбойнички в рубахах малиновых по одному обратно через забор перемахивали да прямиком в кабак сигали. А за ними наши бойцы также по одному спрыгивали. Утверждает он, что как только боец забор преодолевал, так в дверях сего кабака, настежь распахнутых, появлялся наш дружинник и бойцов внутрь зазывал. Причем произносил этот якобы наш дружинник нечто странное: «Ворья – как чумы!» И бойцы после слов его шли в кабак спокойно и безропотно. Мы мужичка и так, и сяк про слова эти странные спрашивали, но он на своем стоит: столь разов, говорит, слышал, сколь пальцев на руке (считать-то мужичок не умеет): дружинник тот слова сии каждому вновь появившемуся бойцу повторял. Говор, мол, не наш, не московский, а незнамо какой, может, ваш, северный, но слова эти точные. Вот, собственно, и все, – развел руками особник.

– Ворья – как чумы? – озадаченно повторил Кирилл.

– Может, внушение какое-нибудь гипнотическое? – с сомнением в голосе предположил Чебак.

Некоторые из особников, включая дьякона Кирилла, владели даром внушения, другие же видели, как оно применяется. Кирилл отрицательно покачал головой:

– Что-то здесь не так! Ладно, брат особник, пиши подробное донесение и ступай вновь на допросы. Будем думать!

Басманов-старший, выполнив царев наказ и заехав в усадьбу к Ропше, направился от него прямиком к Малюте, чтобы быть в курсе происходящих вокруг поморской дружины событий и принять в них максимальное участие. Он подробно рассказал о своем сегодняшнем визите к государю. Малютины соглядатаи уже давно проинформировали хозяина о визите конкурента во дворец, но тот сделал вид, что рассказ Басманова для него новость, и выслушал все сказанное со вниманием. Естественно, Басманов не стал упоминать, что догадался о Малютином намеке царю на вину сановника за то, что поморы выходят из-под контроля, и о своей тонкой попытке оправдания. Он поведал о вечернем пиршестве, на котором над лучшим поморским бойцом должна совершиться расправа в виде очередной кровавой забавы, а также озабоченно высказал сомнение: а не мало ли, дескать, мы приструнили поморов, убив всего лишь пятерых дозорных, казнив их дружка-стражника да приготовив публичное растерзание одного из их витязей? Как бы государь не остался недоволен столь мягким наказанием!

– Ты, как всегда, прав, Басманов, – с легкой усмешкой ответствовал Малюта. – Сразу видно, что ты есть муж государственного ума, да не из последних. Имеется у меня еще один замысел на сегодня, в больное место хочу им ударить, о котором они вряд ли догадываются.

– Могу ли я тебе в деле сем праведном посодействовать?

– Вполне можешь, боярин. Пошли ко мне сей же час сына своего, да с ним пару-тройку людей самых проверенных, кои друга нашего заморского опекали давеча, пусть они к страже моей присоединятся. А в ответ на взгляд твой вопрошающий скажу, что поедут они в усадьбу князя Юрия, где, как мой Прошка намедни выяснил, трое дружинников-поморов караул несут. Дружинников сих мы тем же способом, что и на рынке, умертвим. Чада и домочадцы князевы на небо вознесутся, дабы на земле им больше грехов не совершать, а княжну юную пусть ребята твои к тебе в усадьбу отвезут, где и постерегут до поры до времени. У меня ее держать неудобственно: в темнице еще помрет, а в доме слишком много людей бывает, каковых уж лучше чтоб никто из посторонних и мельком не видывал.

– А зачем нам дочка князя Юрия? – удивился Басманов.

– Хоть и ты и государственного ума, да не обо всем тебе известно, боярин, – с плохо скрытым чувством превосходства ответил Малюта. – Установили соглядатаи мои тайные, что через день – каждый день сотник поморский, боярский сын Митька, что над дружиной военачальником поставлен, к князю Юрию наведывался, даже когда князя и дома-то не было. Да и возок княжеский что-то в усадьбу к Ропше зачастил, хотя князь с княгиней совсем в других местах в те дни обедали. Так что княжна есть невеста военачальника поморского. Соображаешь теперь, что к чему?

– Соображаю, свет-Малюта, – слегка дрогнувшим голосом произнес Басманов.

Он действительно сразу же догадался, почему Малюта столь охотно откликнулся на его предложение об участии в этом деле. Во-первых, налет на усадьбу князя Юрия, которого буквально все считали верным слугой государевым и на которого пока не поступило ни единого доноса, сам по себе был весьма сомнительным мероприятием. Поэтому Малюта не хотел брать всю ответственность на себя, а решил пристегнуть сюда и Басманова, чтобы у того не было возможности при случае очернить соперника перед царем. Но в конце концов лютая ненависть царя буквально ко всем древним родам была известна, и погром этот, скорее всего, мог сойти с рук, тем более что донос можно было бы и задним числом оформить с легкостью. А вот держать у себя невесту поморского сотника с целью подцепить оного на сей крючок в последующем, было отнюдь не безопасно. Это Басманов хорошо понимал, но не мог ни под каким предлогом отказать Малюте, который вновь его переиграл, имея солидное над ним преимущество.

Сановники-соперники с притворным почтением поклонились друг другу, и Басманов скрепя сердце отправился выполнять указание Малюты.

Солнце уже стояло низко над горизонтом, но вечерняя прохлада еще не пришла на смену изнуряющему зною. Боярская колымага Ропши, отбрасывая длинную тень, с горделивой неспешностью катила в усадьбу с дальнего окраинного рынка, где состоялась встреча с Дымком, Кириллом и Михасем. Сам боярин, казалось, дремал за бархатными занавесками, но на самом деле он по многолетней привычке цепким взглядом отмечал все происходящее за окнами кареты. Когда колымага проезжала перекресток с улицей, которая вела к дому князя Юрия, Ропша невольно посмотрел направо, в направлении княжеского терема, скрытого за несколькими поворотами. Внезапно он заметил на этой улице приближающееся облако пыли, явно поднимаемое несущейся во весь опор упряжкой. Боярин через переднее окошечко крикнул кучеру, чтобы придержал коней и двигался самым медленным шагом, затем тщательно прикрыл все занавески и через еле заметную щель в заднем окне стал наблюдать за приближающейся повозкой. Вскоре он узнал тройку знаменитых басмановских вороных и разглядел влекомую ими легкую, но вместительную немецкую карету, принадлежавшую, как он точно знал, Басманову-младшему. Два обстоятельства привлекли его внимание. Во-первых, окна кареты, несмотря на жару, были плотно занавешены. В его колымаге окна также были закрыты, но он-то тем самым блюл боярскую честь и традицию не показывать свой светлый лик всяческой черни вне особо торжественных случаев, оговоренных древними обычаями. Царевы же опричники на боярскую честь плевали весьма свысока и демонстративно, носились по городу как хотели, чуть ли не голышом, и вообще предпочитали в теплое время открытые возки. Во-вторых, на месте кучера восседал и собственноручно правил каретой опричник по прозвищу Хряк, бывший подручником Басмановых в самых что ни на есть грязных делах.

Ропша почувствовал нешуточную тревогу и, когда карета скрылась за поворотом, велел развернуться и ехать к дому князя Юрия. Уже издали он понял, что предчувствие его не обмануло. Поперек улицы стояла шеренга московской стражи, отгоняющая редких зевак. Они почтительно, но твердо остановили боярскую колымагу. Ропша выбрался наружу, властным голосом спросил у стражников:

– Что случилось, молодцы?

– Неизвестные разбойники среди бела дня напали на усадьбу князя Юрия и опять вырезали всех поголовно! Мы да царевы опричники чуть-чуть не поспели, чтобы их задержать. Видать, в леса пригородные успели улизнуть, душегубы! Вон Басманов-младший сейчас помчался своих на облаву поднимать. А ты проходи, боярин, тут стоять не велено!

– Ты с кем разговариваешь, стражник? – гаркнул Ропша так, что вся шеренга невольно попятилась. – Я – боярин Ропша, моя дружина собственнолично государем по городу в дозор поставлена, а князю Юрию я родственник! Так что проводи-ка ты меня со слугой моим в усадьбу княжескую с поспешностью!

Ропша жестом поманил к себе старого на вид «слугу», сидевшего на облучке рядом с кучером, и так же жестом велел кучеру немедленно развернуться.

– Прости, боярин, сразу и не признали, – засуетились стражники, и один из них почтительно пошел впереди Ропши, чтобы тому не пришлось задерживаться еще и в воротах, хотя и распахнутых настежь, но тоже охраняемых.

Дворовых людей в городской усадьбе князя Юрия по летнему времени оставалось немного: большинство он разослал в загородные имения, по которым готовился пропутешествовать с женой и дочкой. Поэтому налетчики довольно быстро разделались со сторожами, слугами и конюхами, несколько трупов которых лежали во дворе. Ропша быстрым решительным шагом поднялся на красное крыльцо, зашел в сени и застыл как вкопанный. В сенях рядом друг с другом лежали трое леших в полном вооружении. Судя по всему, они были убиты ударами по голове, нанесенными сзади, то есть так же, как, по рассказу Кирилла, были убиты пятеро бойцов из десятка Желтка на рынке. Но здесь никто не пытался даже тронуть их оружие и амуницию: или боялись, зная о взрыве на рынке, или торопились. Ропша прошел в обеденную палату мимо нескольких слуг, лежавших в переходах и на лестницах, и с горестью увидел на полу перед накрытым столом князя и княгиню, зарубленных страшными ударами секир или топоров. Несколько стражников передвигали их тела на ковер, собираясь накрыть холстиной.

– Где тело княжны, ребята? – глухим голосом отрывисто и требовательно спросил Ропша.

– Ее тут нет, боярин, и в тереме тоже не нашли. По всему видать: увели голубку с собой злодеи кровавые! – ответствовали стражники.

Ропша на секунду задумался, затем, не произнеся больше ни слова, почти бегом вернулся к колымаге, вскочил в нее, подозвал к дверце спешившего за ним слугу и шепотом приказал:

– Наша усадьба в три раза ближе, чем рынок, поэтому беги туда вперед кареты, отправь верхового гонца к Дымку с известием, что трое бойцов убиты в усадьбе князя Юрия, как и те, что на рынке. Княжна похищена. Если в усадьбе остался кто из особников, скажи, что, возможно, княжну увезли опричники, а именно – Басманов-младший увез, в свой городской дом. Пусть проверят немедля, да если она там, то предпримут любые срочные меры, чтобы над ней не надругались да не погубили, пока наши на выручку придут! Если нет ее у Басмановых, пусть носом землю роют, но отыщут княжну. Я сам за тобой поспешу, насколько эта чертова колымага позволит. Пошел! – одновременно крикнул он и кучеру, и слуге.

Старый «слуга», леший лет пятидесяти, сухощавый и жилистый, плавным неслышным шагом понесся по улице, сразу оставив далеко позади надрывно скрипящую и угрожающе раскачивающуюся боярскую повозку. Бег был любимым занятием каждого из леших до глубокой старости, состязания ветеранов проводились почти так же часто, как и строевых бойцов. Сопровождаемый изумленными взорами редких прохожих, ветеран преодолел две версты меньше чем за четверть часа и вбежал в распахнувшуюся перед ним калитку ворот усадьбы. Сквозь раздирающее грудь хриплое клокочущее дыхание (понимая, что вопрос стоит о жизни и смерти, он рвал на дистанции, как в молодости, сверх сил), старый лешак передал приказ о верховом посыльном встретившему его начальнику караула и, в последнем рывке, достиг блокгауза особников, стоящего отдельно, посреди поляны, за яблоневым садом.

Все особники находились сейчас на облаве, и блокгауз был практически пуст. Однако, поскольку устав особой сотни строго-настрого запрещал оставлять свой штаб с документами и секретным снаряжением без специальной охраны, Кирилл, отправляясь по боевой тревоге к месту трагедии на рынке, взял с собой весь наличный состав особников и принял хотя и половинчатое, но формально допустимое решение: поручить охрану бойцу, временно прикомандированному к особникам для выполнения отдельных заданий. Таковым бойцом была не кто иная, как Катька, несколько раз работавшая с Фролом в городе под прикрытием. Сейчас Катька, надувшись от гордости по причине оказанного высокого доверия, сидела в совещательной комнате блокгауза. На столе перед ней лежали два пистоля, а в столешницу был воткнут редкой работы испанский абордажный кортик, удивительно острый и прочный, прекрасно сбалансированный, с удобнейшей рукояткой, который ей скрепя сердце вручил Михась после ее блестящей победы в учебном ножевом поединке. Катька любовалась своим грозным видом, глядясь в сверкающий серебряный кувшин с квасом, также стоящий на столе.

Когда в распахнутую дверь ворвался старый леший из Ропшиных людей, Катька, строго нахмурив брови, положила ладони на рукоятки пистолей и отрывисто скомандовала:

– Стоять у двери, не приближаясь! По какому делу, батя?

Старому лешему ничего не оставалось, как выполнить команду девчонки. Он по долгому опыту знал, что у особников свои правила и приемы, поэтому ничему не стал удивляться, а передал Катьке указание боярина, вышел из блокгауза и, пройдя несколько шагов, тяжело опустился на траву, стараясь успокоить надрывное дыхание. Он понимал, что ему сейчас надо не сидеть, а ходить не спеша, делая специальные упражнения на вдох-выдох, но ничего не мог с собой поделать: слишком уж сильно он выложился в этом забеге не на жизнь, а на смерть.

После услышанного сообщения из Катькиной головы вмиг улетучились все посторонние мысли и досужие рассуждения, которым она предавалась в тишине и покое, не зная еще о произошедших на рынке и в слободе событиях, наслаждаясь своей причастностью к грозной и таинственной особой сотне, что могло явиться предметом зависти некоторых мнящих о себе строевых бойцов. Игры и состязания остались в прошлом. Ее мозг, подстегнутый резким холодным уколом страха провалить порученное дело, заработал четко и расчетливо. Многоопытный дьякон Кирилл правильно разглядел в порывистой и на вид легкомысленной девице талант бойца особой сотни. Через несколько секунд Катька уже знала, как должна действовать. Не мешкая, она бросилась в кладовую, в которой находилось специальное снаряжение, оружие и разнообразная одежда для особников, работающих под прикрытием. В этой кладовой Катька уже не раз переодевалась перед вылазками в город на пару с Фролом.

Девушка сбросила с себя обмундирование, натянула удобные облегающие шелковые кюлоты, не стесняющие движений, и такую же рубаху, которая выскальзывает из рук при попытке противника сделать захват. Сверху она натянула платье и сарафан, приличествующие небогатой дворянке, служащей в княжеском доме, обула крепкие строевые сапоги, голенища которых в двух местах были перехвачены ремешками с пряжками, чтобы не слетали с ноги при ударе. Затем, подоткнув повыше подолы, надела поверх сарафана и платья мужской кафтан. На голову Катька нацепила фальшивую косу, которую тут же спрятала под мужской шапкой. В дополнение ко всему она наклеила первые попавшиеся под руку усы. Спрятав под одеждой оружие, девушка выбежала из блокгауза и помчалась к воротам. Добежав, крикнула изумленным ее внешним видом караульным:

– Я – дежурная по особой сотне! Коня мне, немедля! Гонца на рынок! Передать, что я – в усадьбе Басмановых, проверяю, не туда ли отвезли похищенную княжну! Если не вернусь через час – значит, княжна там, пусть шлют подмогу!

И когда один из бойцов, привыкший, как и все, быстро и без вопросов исполнять требования особников, подвел ей оседланного скакуна, она, вскочив в седло, крикнула:

– Двух бойцов – к блокгаузу, охранять по периметру!

Недалеко от усадьбы Катька встретила колымагу Ропши, но не стала осаживать коня и терять время на дополнительные разговоры и продолжила скачку к дому Басмановых, расположение которого ей, обходившей столицу вместе с Фролом, было хорошо знакомо. Чуть-чуть не доезжая до обширного басмановского двора, обнесенного высоченным частоколом, Катька остановилась в узком безлюдном переулке, соскочила с коня, скинула мужской кафтан и шапку, отклеила усы, расправила подолы платья и сарафана. Она развернула скакуна, хлестнула его концом своей длинной фальшивой косы по крупу, крикнув «домой!», и, не заботясь больше о благородном животном, мелким лебединым шагом направилась к воротам.

Девушка смело постучала в калитку ворот. Открылось смотровое окошечко, и на Катьку с изрядным удивлением уставился опричник с мутными то ли с недосыпу, то ли с перепою глазами. Минуту-другую он что-то усиленно соображал, затем рот его растянулся в гаденькой улыбке, и он широко распахнул калитку. Катька, мило улыбнувшись в ответ, впорхнула во двор и услышала, как за спиной с грохотом захлопнулась тяжелая створка и коротко лязгнул прочный кованый засов.

– Благородный витязь, – сладким певучим голосом начала девушка. – Я – дворянка из свиты княжны Анастасии, дочери князя Юрия. Была на рынке, а когда возвращалась домой, то услышала о несчастье (она всхлипнула). Но добрые люди сказали мне, что княжна спасена была героями-опричниками и привезена в дом бояр Басмановых для защиты и утешения.

Катькин звонкий голосок звучал громко и отчетливо, почти на весь обширный двор, на котором все еще стояла у красного крыльца не распряженная басмановская карета. Возле кареты находился сам Хряк, беседовавший о чем-то со штатным кучером, которому он передавал заботу о тройке вороных. Хряк мгновенно навострил уши, прервал свою речь на полуслове и решительным шагом направился к Катьке.

– Так вот, я сразу же и решила бежать к вам, чтобы быть вместе с княжной, поскольку даже при вашем наидобрейшем гостеприимстве мои услуги ей все равно могут понадобиться, – продолжала девушка.

– Не знаю насчет княжны, а уж нам-то твои услуги точно понадобятся, – произнес подошедший Хряк, с мерзкой сладострастной ухмылкой окидывая взглядом стройную девичью фигурку с головы до ног. – Ну, пойдем, красна девица, расскажешь, какие это добрые люди поведали тебе о том, как мы княжну спасли.

– Да точно ли она здесь, витязь? – обратила Катька свой чарующий взор на низенького толстячка.

Хряк невольно вытянулся под взглядом ее огромных голубых глаз, чтобы казаться выше и стройнее.

– Здесь, здесь, красавица, сейчас же с ней и повстречаешься. Следуй за мной, сладка ягодка.

Он направился к крыльцу, кося глазом через плечо на идущую за ним Катьку и вытирая рукавом внезапно побежавшие слюни.

Они вошли в дом, внешний вид которого тут же намертво запечатлелся в цепкой Катькиной памяти. Так же без напряжения она детально запомнила все переходы, повороты, двери и лестницы, по которым они прошли палаты и поднялись в терем. Здесь Хряк широко распахнул перед Катькой одну из дубовых дверей, в отличие от других окованную железом, жестом пригласил ее войти и веселым голосом громогласно поведал находившимся в комнате:

– А вот вам еще одну красну девицу Бог послал – дворяночку из свиты гостьи нашей дорогой!

Катька вошла в довольно большую горницу и увидела Басманова-младшего и пятерых опричников, вольготно развалившихся за столом со всевозможными яствами и, главное, разнообразными хмельными напитками, которыми они жадно утоляли жажду, возникшую, по-видимому, в результате недавних усердных палаческих трудов в усадьбе князя Юрия. В углу горницы, возле небольшого окна, стояла обширная постель, на которой в полуобморочном состоянии лежала Настенька. Глаза ее были широко открыты и глядели куда-то в пространство невидящим взором. Катька, не обращая внимания на опричников, бросилась к княжне. Встав на колени перед Настенькой, она энергично похлопала княжну по щекам, заглянула ей прямо в глаза. Взор Настеньки стал осмысленным, она узнала Катьку и тихонько застонала. Катька завопила-запричитала звонким голосом:

– Ой ты, княжна Настасья, голубушка сизокрылая, прикажи своей верной девушке-дворянке, как тебе услужить-помочь в печали твоей горючей! – И, обняв ее, в промежутках между громкими всхлипами и причитаниями, деловито прошептала: – Ничего не бойся, лежи спокойно, когда они на меня набросятся, сразу заползай в простенок за постелью, а то под руку подвернешься, помешаешь, обе погибнем.

Княжна поняла, кивнула. Поцеловав Настеньку, Катька выпрямилась во весь рост, повернулась к опричникам и кокетливо пропела:

– Что ж вы, добры молодцы, княжну мою не утешили, не обиходили, лежит она, цветочек аленький, ни жива ни мертва!

Опричники от ее слов вначале поперхнулись от изумления, а потом просто зашлись от мерзкого хохота.

– Ладно, братие, – сказал, поднимаясь из-за стола, Басманов-младший. – Хорошо тут у вас, весело, но, однако, уходить мне пора на пир царев, где также забава будет изрядная. Хотя покидаю вас с сожалением. Приказываю вам тут сидеть, в горнице, красных девиц охранять и ублажать, как они того просят.

Басманов коротко заржал, опричники вслед за ним вновь скорчились от смеха.

– Но! – отсмеявшись, строгим голосом продолжил Басманов. – Княжну не трогать, дожидаться меня. Оставлю ее на сладкую закуску. Морды-то не кривите, вам вот дворяночку Бог послал, с ней и позабавьтесь. Заодно выведайте, от кого это она прознала, что мы княжну к себе увезли. Ежели будет отпираться, так вы не стесняйтесь, спрашивайте с усердием. Дверь затворите на запор, поскольку до поры до времени о том, что у нас тут дочь князя Юрия гостит, всем знать вовсе не обязательно. А то девок мало, а молодцов лихих в доме много: набегут – не оттащите. Нам же княжна день-другой живой может понадобиться. Ну, прощевайте пока что до ночи! – Он вышел из горницы.

Оставшиеся пятеро опричников и Хряк заперли крепкую дверь на тяжелый железный засов, сели на скамью у стола, со смехом выпили, дружно чокнувшись, за здоровье красных девиц и, как по команде, уставились на Катьку похотливо заблестевшими глазами.

В то время, когда Катька входила в палаты к Басмановым, а гонец, отправленный из усадьбы, галопом влетал на окраинный рынок, на котором располагался оперативный штаб отряда, Михась в сопровождении Разика и трех бойцов прибыл к знакомым воротам нового царского дворца за Неглинной. Он спешился и принялся снимать с себя оружие и амуницию, передавая их сопровождавшим. Затем Михась подошел к Разику. Они некоторое время молча смотрели в глаза друг другу, затем обменялись крепким рукопожатием.

– За сестренкой пригляди, если что, – тихо сказал Михась. – И Джоане передайте…

Он не закончил фразы, замолчал.

Разик не стал произносить лишних слов, а только кивнул в ответ.

Михась резко повернулся и зашагал к воротам. Десятник незаметно осмотрелся по сторонам, развернул коня, и маленький отряд неспешно тронулся в обратный путь. Но, проехав две-три улицы, бойцы направились не к окраинному рынку или к усадьбе Ропши, а спустились к болотистой пойме Неглинной и, скрывшись от посторонних глаз в густом ивняке, бесшумно двинулись по направлению ко дворцу. Вскоре они достигли места, из которого можно было видеть часть дворцовой ограды и возвышающийся над ней терем. Из почти непроходимых кустов трижды прокричал куличок, Разик дал команду спешиться, и вскоре они присоединились к тройке особников, заранее облюбовавших себе место для наблюдения и расположившихся там в ожидании дополнительных сил.

Тем временем Михась, сопровождаемый несколькими опричниками, которые бросали на него косые взгляды и мерзко ухмылялись, перемигиваясь друг с другом, поднимался на красное крыльцо. Там его поджидал еще один опричник, худой и вертлявый, бегающие глазки и непрерывно двигающиеся пальцы которого невольно вызывали смутные воспоминания о базарных ворах, срезающих в толпе кошельки. Он кинулся к Михасю с распростертыми объятиями, приговаривая: «Ну, наконец-то свиделись, дай-ка на тебя поглядеть, друг любезный! Давненько ты у нас не показывался». При этом он быстро и сноровисто похлопал лешего по бокам и по груди, погладил руками по спине и по бедрам, затем присел и, воскликнув: «А сапожки-то у тебя знатные, и покрою удивительного!» – провел пальцами за голенищами.

Михась терпеливо перенес незамысловато залегендированный обыск, сам в ответ похлопал опричника по плечу и произнес с подчеркнутой приветливостью: «Здравствуй, здравствуй, друг, я ужо по тебе соскучился!» – чем несколько сбил с толку сопровождающих, которые привыкли, что посетители, поддавшись на отвлекающий маневр и не замечая, что их обшаривают, обычно смущенно отнекивались от знакомства с чересчур гостеприимным опричником.

Наконец они прошли в пиршественную палату. Михась, войдя в обширное помещение с высокими потолками, поддерживаемыми несколькими резными деревянными колоннами, с узкими окнами в два яруса на противоположной от входа стене, облегченно вздохнул. Он запоминал повороты внутри дворца и понял, что при подготовке плана операции они не ошиблись в своих расчетах и окна палаты выходят именно туда, куда надо. Чуть задержавшись в дверях, Михась окинул место предстоящей схватки профессиональным взглядом. Палата богатством своего убранства напомнила ему адмиральскую каюту испанского галиона, в которой почти год назад он едва не погиб во время жесточайшего абордажа, хотя, конечно же, их размеры были несопоставимы. Стены были обшиты гладкими дубовыми досками. Это сразу же осложнило предстоящую задачу, но Михась тут же справедливо отметил про себя, что это еще не самое страшное. Зато окна, в частый переплет которых были вставлены кусочки тончайшей слюды, были распахнуты настежь. Ветерок, дувший из этих окон, расположенных, по канонам современной архитектуры, под самыми сводами, гулял по верху и не задувал пламени многочисленных факелов и лампад, ярко освещавших пиршественную залу, у левой от входа стены которой возвышался помост с царским креслом и столом. На некотором расстоянии от помоста были расставлены буквой «П» длинные пиршественные столы для гостей, окруженные тяжеленными дубовыми скамьями с полированными сиденьями.

Сопровождающие провели Михася к столу, являвшемуся как бы верхней перекладиной «П», расположенной параллельно царскому помосту на дальнем от него конце стола. Лавки стояли только с наружной стороны столов, внутреннее пространство буквы «П», обращенное к царскому креслу, предназначалось для хождения слуг, разносивших блюда, песельников, скоморохов и плясунов.

Михась и сопровождающие направились к большой группе гостей, стоявших у стены справа от входа, ожидавших появления государя и приглашения к столу. Разумеется, это были в подавляющем большинстве ближайшие царевы опричники. Среди них находились несколько бояр, затравленно озиравшихся по сторонам, жалкими подобострастными улыбками отвечавших на наглые взгляды и оскорбительные высказывания. Кроме того, в числе гостей Михась с удивлением обнаружил начальника городской стражи Коробея и подьячего Якушку, которые, в отличие от бояр, чувствовали себя среди опричников привычно и вольготно, вместе ржали над какими-то понятными только избранным шутками. Михась не стал смешиваться с этой стаей, прислонился спиной к стене и начал сосредоточенно осматривать палату. Но его, конечно же, не заставили скучать в одиночестве. Опричники, оставив в покое бояр, обступили лешего плотным полукругом.

– Здорово, дружинник! – насмешливо поприветствовал его Коробей.

– Здравствуй, начальник, – спокойно ответил Михась, продолжая смотреть сквозь окружившую его толпу на противоположную стену и расположенные на ней окна.

– Как же это вы под самым своим носом воровского пособника, Степку, не разглядели? – спросил Коробей. – Он, иуда, не только разбойников покрывал да способствовал, а еще и на царевых опричников руку свою поганую поднять осмелился!

На лице Михася не дрогнул ни один мускул. Он прекрасно знал, для чего предназначено словесное давление перед боем, поэтому полностью отключился от разговоров, призванных вывести из душевного равновесия, концентрировался и настраивался на предстоящую смертельную схватку.

Так и не дождавшись от дружинника какой-либо реакции на свои слова, Коробей растерянно оглянулся на дружков. Те насмешливо загалдели, замахали руками. Михась продолжал стоять спокойно и неподвижно, прекрасно понимая, что его пригласили сюда не для того, чтобы просто удавить и затоптать перед началом пира, а для долгого и веселого развлечения в процессе еды и пития.

Из рядов опричников, раздвинув их могучим плечом, к Михасю протиснулся здоровенный детина и, дыша ему прямо в лицо омерзительным зловонием, издевательски произнес:

– Что же ты дружка своего, Степку, не выручил-то? Это ведь он тебя звал-верещал, когда я его к земле пригвождал!

В отсутствующем взгляде Михася сверкнула короткая грозная молния. Он по-прежнему стоял неподвижно, но смотрел уже не в пространство, а перевел глаза на детину, взглянул на него в упор. Тот невольно попятился, инстинктивно ощутив на миг холодный ужас смерти. Звериное чутье не обмануло опричника. Михась, узнав, кто был убийцей друга, действительно решил было начать карать злодеев немедленно, и опричник оказался на волосок от гибели. Однако, вспомнив приказ Дымка и Кирилла и разработанный совместно план операции, леший пересилил себя и даже не пошевелился. Взор его потух и вновь устремился в пространство.

Тем временем опричники, которым детина, неожиданно отпрянувший назад по непонятной причине, оттоптал ноги, осыпали его насмешками.

– Чтой-то ты, Охлобыстя, раненько на своих двоих не держишься! Пир-то еще не начался, ни капли внутрь не приняли, а тебя, гляди-ка, ужо шатает! Как же ты в молодецких-то забавах для потехи царской отличиться сумеешь?

– Ладно вам, – зло огрызнулся Охлобыстя. – Ну а ты, чучело поморское, иноземное платье напялившее, погоди чуток! Еще приласкаю я тебя, да приголублю по-свойски в скором времени!

Тут раздался гулкий удар о дубовый пол посоха царского окольничего, который вслед за тем провозгласил громко и торжественно:

– Великий князь и государь всея Руси, Иван Васильевич!

Царь вошел бодрым и веселым шагом, с просветленным лицом. В его облике чувствовалось какое-то лихорадочное возбуждение. Он простер руку к склонившимся перед ним гостям и ласково произнес:

– Здравствуйте, дети мои любимые, слуги мои верные, прошу вас всех к столу, за пир честной!

Михася усадили на дальнем от царя конце стола. Он лишь усмехнулся про себя, отметив, что вблизи предназначенного ему места на столе не было ни одного стального ножа, а лежали среди блюд лишь несколько серебряных, с закругленными концами, которыми затруднительно было бы разрезать даже вареное мясо.

Когда все расселись, царь махнул рукой, и пир начался. Потянулись из поварни вереницы слуг с кушаньями и напитками, грянули заздравную песельники, сопровождаемые бубнами и дудками, завертелись перед гостями во внутреннем пространстве столов скоморохи. Михась сидел на своем месте, высоко подняв голову, по-прежнему глядя в пространство, и не прикасался к питью и яствам. В ответ на удивленные и настойчивые высказывания окружавших его опричников он твердо и спокойно отвечал, что в самый сегодняшний вечер приболел животом, посему есть и пить не может. Всяческие дальнейшие уговоры и угрозы леший попросту игнорировал. Вскоре он увидел, как Басманов-младший встал со своего места за столом, расположенного почти впритык к царскому помосту, и, подойдя к одному из бояр, что-то сказал ему на ухо. Тот обреченно поднялся, приблизился к царю, упал в ноги. Из-за шума и расстояния Михась не слышал, что говорил царь и отвечал боярин. Очевидно, разговор предназначался лишь для ушей узкого круга наиболее доверенных опричников, восседавших на ближнем к царю конце стола. Внезапно Иван Васильевич одной рукой схватил боярина за седую бороду, приподнял, и другой рукой принялся с остервенением хлестать по лицу. Затем оттолкнул его от себя, пнул ногой в голову. Несколько опричников набросились на старика, оттащили к краю помоста, перегнули через ступень лицом вниз. Охлобыстя с молодецким выкриком взмахнул тяжелым топором, который он достал из-под лавки, занимаемой им за пиршественным столом, и голова боярина скатилась на пол со стуком, который был явственно слышен сквозь сбившийся на миг хор песенников и визг скоморохов, также поперхнувшихся на полуслове. Тут же привели собак, которые принялись слизывать огромную лужу крови с дорогих ковров. Охлобыстя с поклоном поднес голову царю, сложил к его ногам. Иван Васильевич яростно пнул ее красным сафьяновым сапожком, и голова вновь со стуком покатилась по ступенькам. По знаку Басманова-младшего песельники грянули развеселую плясовую. С десяток опричников пустились вприсядку по кругу во внутреннем пространстве столов перед царевыми очами. Вскоре к ним присоединились несколько их дружков, которые скинули верхние кафтаны и ловко натянули женские сарафаны, подвязали платочки. Они выступали плавным шагом, изгибаясь всем станом под поощрительные крики присутствующих.

После этого омерзительного танца возле свежего трупа наступила некоторая тишина. Бубны затихли, песельники замолчали в своем углу. Разогнанных опричниками скоморохов также не было видно. Раздавались лишь звон серебряной и золотой посуды да веселые хмельные возгласы пирующих. Отдышавшийся Басманов-младший, снявший с себя платок и сарафан и оставшийся в одной полотняной рубахе, поднялся на одну-две ступеньки царского помоста и оттуда сделал требовательный призывный жест рукой по направлению к тому концу стола, на котором сидел Михась. Окружавшие лешего опричники враз затихли, а сидевший с ними Коробей насмешливо произнес:

– Ну что, дружинник, животом внезапно приболевший, дождался и ты великой чести! Ступай: царь зовет. Да смотри, не наделай в штаны по дороге!

Михась не спеша поднялся, короткими незаметными движениями размяв плечевой пояс и спину, и пружинистым шагом направился к помосту с царским креслом. Следуя жесту Басманова, он вошел во внутреннее пространство стола, встал напротив царя, привычно вытянулся, приложил ладонь к берету и отчетливым, полным достоинства голосом, перекрывающим пиршественный шум, отрапортовал:

– Головной первого десятка первой сотни поморской дружины прибыл по государеву приказу.

Он опустил руку и прямо взглянул в лицо Ивану Васильевичу. Хорошо, что тот находился на значительном расстоянии и не мог видеть выражения глаз лешего. Царь оперся о подлокотники, медленно подался вперед, наклонившись всем корпусом, словно нависая над находящимися у его ног людишками. Все затихли. В пиршественной палате наступила зловещая тишина.

Оставив тело брата на руках у дружинников, Трофим, не разбирая дороги, ринулся в Кривой кабак. Он жаждал встретиться с Хлопуней, прямо спросить его: кто навел опричников на слободку, и потребовать помощи в отмщении злодеям. Не встретив на пути никаких препятствий, Трофим широко распахнул дверь, стремительно пересек общее помещение, заполненное многочисленными посетителями, подошел к прилавку и отрывисто приказал почтительно склонившемуся перед ним целовальнику:

– Мне нужно встретиться с хозяином, срочно!

Целовальник понимающе кивнул, пригласил атамана подождать в одной из задних кладовых кабака, довольно ярко освещенной несколькими лампадками, где перед ним поставили ковш с медовухой и блюдо с закуской. Трофим, не прикасаясь к еде и питью, сидел, глядя в пространство перед собой, ощущая в груди звенящую отчаянную пустоту. Он перестал чувствовать время и не мог бы точно определить, сколько просидел на лавке перед столом, покрытым белоснежной скатертью, наступил ли уже следующий день, или еще продолжается нынешний. Наконец дверь скрипнула, в нее заглянул уже знакомый белобрысый отрок и вполголоса поведал атаману, что никуда идти не надобно, а хозяин вскорости сам пожалует в кабак по своим делам и заодно примет Топорка для беседы.

Вскоре Трофима пригласили в палату для гостей, в которой он утром встречался с Хлопуней. Грозный предводитель всех московских разбойников сидел там один и о чем-то сосредоточенно размышлял, нервно барабаня пальцами по столу. По-видимому, он обдумывал только что состоявшийся разговор с неизвестным гостем, незаметно появившимся и бесследно исчезнувшим в лабиринте бревенчатых стен и подземных ходов.

Увидев Хлопуню, на которого он возлагал все надежды, Трофим хотел было броситься к нему и рассказать о случившейся беде, но в глубине его души внезапно прозвучал голос покойного брата, остерегавшего его в сегодняшней ночной беседе, которая уже казалась нереальной, произошедшей много лет тому назад: «Не верь ты упырю этому, Трофимушко!» Услышав этот голос, он сдержался, лишь низко поклонился атаману и после ответного кивка, означавшего одновременно приглашение садиться, опустился на лавку напротив. Хлопуня, продолжая раздумывать о чем-то своем, молча ждал, что скажет искавший с ним встречи подчиненный.

– Хочу спасибо сказать тебе, атаман, за предупреждение своевременное о том, что сегодня моим людям в слободку плотницкую соваться не следовало, – спокойно начал Трофим, сам удивившийся этой невесть откуда возникшей в нем холодной расчетливой хитрости. – Однако ж поведать тебе должон, что порядок разумный, тобой на Москве и в пригородках учрежденный, сегодня порушен был внаглую.

Хлопуня отвлекся наконец от своих размышлений, нахмурил брови и молвил сделавшему паузу Трофиму:

– Ну, продолжай, Топорок!

– По что ж это опричники в слободке, которую ты мне держать велел, людишек поубивали-пограбили да стражника, который над нами подлости не творил и посему вполне тебя устраивал, лютой смертью казнили? Я так понимаю, что влезли они в наш огород, взяли добычу нашу законную, за что их и наказать не мешало бы, чтоб впредь неповадно было!

Хлопуня, ожидавший чего угодно, только не этого, изумленно уставился на Трофима, не веря своим ушам.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь, хлопчик, на кого замахиваешься?

– Думается мне, что опричники эти от шаек разбойничьих, кои ты либо разогнал, либо под свою руку привел, ничем не отличаются, разве что лютостью нечеловеческой. Посему и поступать с ними надобно как и с остальными соколиками: либо к ногтю прижать, либо в распыл пустить, – произнес Трофим, глядя на Хлопуню открытым простодушным взглядом.

Хлопуня озадаченно замолчал, продолжая с удивлением взирать на Трофима. Бесхитростная прямота рассуждений подчиненного на миг сбила с толку даже этого искушенного в обманах и подлостях интригана, а прозвучавшая в словах Трофима откровенная вера во всесилие предводителя приятно ласкала самолюбие падкого на лесть Хлопуни. Но атаман московских разбойников был реалистом, иначе он не только не возглавил бы свою тайную воровскую империю, а просто-напросто и дня бы не прожил на избранном им лихом поприще. Поэтому он тут же стряхнул с себя нежданное наваждение и насмешливо обратился к собеседнику:

– Так ты что, Топорок, на царский дворец или на басмановский терем напасть предлагаешь, чтобы добычу нашу законную отнять да опричников наказать примерно?

– На царский дворец, знамо, нет, поскольку он не только промыслом Божьим, но также стражей и стрельцами охраняем, а вот басмановскую усадьбу проведать бы не грех: чем он от всех других бояр-богатеев, коих мы постоянно трясем, отличается? Да можно и самих этих опричников, что в слободку тобой мне порученную вторглись, где ни на есть подкараулить да проучить как следует! Ты только прикажи, атаман, а уж я со своими людьми исполню со всем усердием!

– Ты вот что, хлопец, – суровым и безапелляционным тоном прервал его Хлопуня. – Мысли свои дурацкие из головы раз и навсегда выбрось! Топором ты отменно машешь, а мозгами шевелишь не в пример хуже! Это ж надо до такого додуматься: с опричниками тягаться! Да они, чтоб ты знал…

Хлопуня прервался на полуслове. Ну не рассказывать же, в самом деле, этому отчаянному, но, по всему видать, недалекому молодцу о святая святых: тайных связях царских любимцев – Малюты да Басмановых – с главарем разбойного мира, о совместных грязных делах, о купленном руководстве московской стражи, также повязанном со всеми в единый кровавый, скрепленный алчностью узел.

– В общем, за то тебя хвалю, что, как и положено, за советом пришел, думы свои мне поведал откровенно. Теперь мой приказ слушай. Опричников за семь верст обходи, пальцем тронуть не смей! А что делать, у кого и когда добычу славную брать, про то тебе будет завтра вечером сказано на той сходке общей атаманов наших, о которой я тебе уже сегодня утром поведал. Так что за слободку не переживай: я тебя ни в чем не виню, а посему выкинь из головы всю эту шелупонь бедняцкую, людишек жалких и никчемных, а уж тем более – стражника, пса легавого!

Трофим сидел понурившись, опустив голову. При последних словах атамана он принялся медленно вставать во весь рост, нависая над столом. Хлопуне почему-то стало не по себе от этого движения, он резко откинулся назад, непроизвольно ухватился за рукоятку висевшего на поясе ножа и крикнул:

– Вьюн, Фома, кто там есть, все сюда!

Из потайных дверей и подполья в палату мгновенно проскользнули человек пять приближенных. Трофим поднял наконец голову, посмотрел на атамана. Взгляд его был по-прежнему прозрачный и простодушный. Хлопуня даже устыдился своей мгновенной слабости, решил, что угроза ему померещилась. Он слегка раздраженным деловым тоном сказал вновь пришедшим:

– Почему я вас по пять раз звать должен? Солнце уже садится, а было вам ведь сказано, что ввечеру трапезничаем и в пригород отбываем, коней делить, вчера на Муромской дороге добытых! Распустились, соколы!

– Ты ж беседой был занят, батько! – озадаченно произнес Вьюн.

– Беседу мы закончили, да и у нас друг от дружки тайн-то и нет, одна семья, все братья, верно, Топорок? – слегка смягчив тон, сказал Хлопуня.

– Верно, атаман, дороже брата на свете нет ничего! – бесцветным голосом ответил Трофим.

Он повернулся и вышел, до крови закусив губу, до боли сжав побелевшие кулаки. Покинув кабак, Трофим, повесив голову, побрел в отведенную ему избу. Однако по дороге он принял наконец решение, распрямился, расправил плечи и зашагал энергично и пружинисто. Зайдя в свое временное пристанище, он переоделся в чистую рубаху, туго затянул пояс, заткнул за него любимый топор, накинул на плечи темный короткий кафтан. Выйдя во дворик, Трофим прищурился на малиновый закат, всей грудью глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух, бросил ожидавшим его указаний подручным:

– Я – по тайному делу, сопровождать не надо! – И зашагал через огороды по направлению к центру стольного града.

Прочесывание прилегающих к рынку слободок завершалось. Между кольцом облавы и периметром торговой площади оставалось не более двух-трех домов и лабазов. Дымок, стоя на крыльце кабака, в котором располагался оперативный штаб леших, уже мог расслышать отдельные команды, подаваемые начальниками групп прочесывания. На душе у него было неспокойно: облава не дала никаких результатов. В принципе, он этого и ожидал, понимая, что имеет дело с опытным и хорошо подготовившимся врагом. Но не использовать хотя бы малейший шанс, пусть весьма призрачный и сомнительный, он просто не мог. Кроме того, под предлогом облавы Дымок снял бойцов с мелких застав, на которые они были ранее назначены московскими стражницкими начальниками, где риск нападения и неравного боя был весьма велик, и собрал все силы леших в один мощный кулак. Единственная из оставшихся застав, представленная одной лишь боевой тройкой, находилась в городской усадьбе князя Юрия. Но данная застава фактически являлась секретом, располагалась в недоступном для посторонних глаз хорошо укрепленном месте, исключающем возможность внезапного нападения, и имела сигнальные ракеты, запуску которых в случае опасности ничто не могло бы помешать. Даже если предположить, что нападение на двор князя произойдет одновременно со всех сторон, то, подав сигнал, лешие могли бы затвориться в тереме, в котором они без особого труда продержались бы до подхода подмоги.

Такими совершенно логичными рассуждениями Дымок безуспешно пытался подавить в себе безотчетную тревогу, терзавшую его с полудня. Раздавшийся топот копыт, приближающийся с удивительной быстротой, заставил его сердце сжаться. Было очевидно, что всадник мчится бешеным галопом, загоняя коня. Действительно, влетевший на рынок конь, резко осаженный перед крыльцом кабака, завалился назад и рухнул в пыли. Боец, из числа оставленных для охраны усадьбы Ропши, ловко соскочивший с несчастного скакуна, вытянулся перед Дымком.

– Трое наших, охранявших двор князя Юрия, убиты, семья князя вырезана, княжна похищена, – вполголоса доложил он.

Гонец не успел еще окончить доклада, как на рынок влетел еще один всадник и, так же резко осадив хрипящего коня возле Дымка, доложил:

– Княжна предположительно увезена в дом Басмановых, куда направилась дежурная по особой сотне Катерина. Ей нужна подмога!

Дымок был почти готов к таким известиям. Несмотря на молодость, он был уже очень опытным командиром. Все эмоции, подспудно одолевавшие сотника, вмиг улетучились, уступив место холодной профессиональной расчетливости. Он спокойно скомандовал стоявшим рядом вестовым:

– Третий и четвертый десяток моей сотни немедленно снять с облавы, построить здесь (он указал рукой на площадку перед кабаком) при конях в полном вооружении. Пятому и шестому десятку сопровождать особников в усадьбу князя Юрия. Остальным завершить облаву, занять круговую оборону, охранять лабаз с задержанными, пока не кончатся допросы, затем боевой колонной всем двигаться в нашу усадьбу! За меня остается Смоля.

Вестовые тут же помчались передавать соответствующие приказы и разыскивать сотника второй сотни Смолю, непосредственно руководившего облавой и находившегося в одной из групп прочесывания.

Дымок повернулся, чтобы зайти в кабак, сообщить известие и свое решение Кириллу, но дьякон уже стоял в дверях и кивнул сотнику, давая понять, что все слышал и одобряет его действия.

– Направляюсь с двумя десятками к Басмановым, – ровным голосом сообщил Дымок дьякону. – Если княжны там нет, Катерина догадается, как сообщить. Если она в доме, то прорвусь и выведу. Твои особники пусть немедля осмотрят усадьбу князя. Лучше, чтобы ты сам поехал. Крепко же нас зажали! Тут еще и Михась почти на верную смерть пошел…

– Ничего, командир, не впервой, прорвемся! – излишне бодрым тоном ответствовал Кирилл. – Хотя, конечно, плохо, что обороняться вынуждены, а не основную задачу выполнять. Обороной битвы не выиграть! Надеюсь все же, что хоть у Фрола пока все удачно складывается.

Дымок ничего не ответил дьякону, лишь крепко пожал руку. Ему очень важна была поддержка начальника особой сотни, поскольку он опасался, что Кирилл осудит его стремление, бросив отряд, самому мчаться на выручку княжне. На ходу привычно проверяя свое оружие и снаряжение, Дымок направился к выстраивающимся на площади двум десяткам бойцов, которых он должен повести в усадьбу Басмановых, где их уже, возможно, поджидала очередная смертельная западня.

Некоторое время царь, не мигая, смотрел на стоящего перед ним Михася и не произносил ни слова. В мертвой тишине лишь потрескивали многочисленные лампадки, и совершенно не ощущалось присутствие большого числа людей, поневоле затаивших дыхание.

– Здравствуй, молодец, – неожиданно ласковым, даже приторным голосом произнес Иван Васильевич.

– Здравия желаю, государь!

– По всему моему стольному граду ходит молва о геройстве вашем. Дескать, могучие и непобедимые поморские дружинники наконец-то заслон непреодолимый воздвигли на пути воровства и разбоя, с коим сирый и убогий царь с опричниками слабосильными его доселе сладить не мог, – по-прежнему вкрадчиво и мягко молвил государь и уставился на Михася бешеным взглядом слегка выпученных глаз, резко контрастирующим с елейным тоном.

Михась молчал. Он стоял спокойно и свободно, расставив ноги на ширине плеч, как будто находился на борту отчаливающего фрегата и готовился сохранить равновесие, когда судно подхватит океанская волна. На нем были специальные абордажные сапоги с подошвами из акульей шкуры, из которой в приморских странах испокон веку изготавливали наждаки, способные обдирать и полировать не только дерево, но и бронзу. В сапогах с такими подошвами невозможно было поскользнуться ни на мокрой, ходящей ходуном палубе, ни на гладко полированных навощенных досках пиршественной палаты, по которым шуты и скоморохи часто с разбегу далеко катились на заду или на брюхе.

Так и не дождавшись ответа дружинника, царь продолжил свой монолог, уже закипая нешуточным гневом:

– Но еще говорят люди, что смелость ваша и отвага кроется в огненном бое аглицком, вами в заморских странах украденном, и что ежели зелье огненное у вас, не дай Бог, закончится, так разбежитесь вы кто куда с прытью заячьей, бросив на произвол судьбы меня, беззащитного, и придется моим опричникам верным еще и вас, дураков, спасать-выручать. Что скажешь, дубина стоеросовая?

– Как прикажешь, государь, – весело гаркнул Михась, как и все лешие, привычно изображая недотепу.

– Тьфу ты, и впрямь дуб дубом! Беседы с тобой вести – что корову мясом кормить, – зло усмехнулся Иван Васильевич. – А не покажешь ли ты, дружинник, удаль свою пресловутую в борьбе с моими опричниками верными? Конечно же, биться ты будешь без снаряда огнестрельного, коим и ребенок витязя погубить сможет, а одними лишь руками голыми!

– Как прикажешь, государь, – прежним веселым громким голосом ответствовал Михась. – Только…

Он сделал паузу и нахмурился, наморщил лоб и почесал затылок, изображая усиленную мыслительную деятельность.

– Что смутился, молодец? – ядовитым тоном осведомился царь.

– Я, государь, понарошку-то бороться не умею, так как всю жизнь в боях жестоких провел. Не ровен час, еще зашибу кого-нибудь из людей твоих до смерти!

– Ну что ж, – насмешливо произнес Иван Васильевич. – Значит, так тому и быть. Однако ежели и тебя тут до смерти зашибут, то Богу на том свете, чур, не жаловаться на царя-душегуба!

– Как прикажешь, государь, – снова гаркнул Михась и резко поклонился три раза подряд всем корпусом, не сгибая коленей, достав пол тыльными сторонами сцепленных в замок ладоней.

Хорошо было бы еще для разминки покрутить тазом, достать носками сапог вытянутые в сторону поднятые на высоту плеч руки, но тут уже можно и переборщить. Михась ограничился тем, что сделал вращение головой из стороны в сторону и, не поднимая рук, размял плечи круговыми движениями.

По знаку царя из-за стола поднялся невысокий вертлявый малый, больше похожий на записного шутника-смешилку, который есть в любом отряде, чем на лихого бойца. Он улыбался и кривлялся, вихляя всем телом, ожидая привычной одобрительно-веселой реакции своим выходкам, но его маленькие глазки смотрели зло и напряженно. Наверняка и попавшие ему в лапы жертвы он резал с шутками и прибаутками, стараясь укрепить свою репутацию записного забавника и вызвать животный хохот подельников.

Смешилка подошел к трону, поклонился, затем развернулся в сторону Михася, стоявшего в самом начале пустого пространства между столами. Опричник на несколько секунд застыл неподвижно, затем, скорчив рожу, оглушительно завопил-завизжал, задергался всем телом, рванул рубаху на груди, растопырил руки, потрясая скрюченными, как когти, пальцами, делая на расстоянии угрожающие выпады в сторону Михася, двинулся к нему.

Леший усмехнулся про себя. Любая схватка для него была своеобразной шахматной партией, логической, хотя и чрезвычайно быстротечной последовательностью из взаимосвязанных и взаимообусловленных действий своих и противника. Дикие вопли и телодвижения на таком расстоянии могли иметь только одну цель: отвлечь от чего-то происходящего за спиной. Поэтому когда, как он и ожидал, опричник, завопив пуще прежнего, бросился на него с вытянутыми вперед руками, будто бы намереваясь вцепиться ногтями в лицо, Михась ушел в сторону мгновенным разворотом на одной ноге. Еще не закончив пируэт, он увидел то, что и ожидал: прямо за тем местом, где он стоял полсекунды тому назад, расположился на четвереньках карлик в одеянии из разноцветных лоскутков, по-видимому, выползший из-под стола под прикрытием шума, производимого опричником, и ради такого случая снявший колпак с бубенчиками, чтобы невзначай не звякнули. Достаточно было бы легкого толчка со стороны набегавшего опричника, чтобы Михась, перелетев через спину карлика, оказался на полу. Явная подлость была обставлена как невинная шутка, но топтать дружинника, вне всяких сомнений, тут же принялись бы всерьез. Расчет был точный: отступать перед неопасным, явно придуривающимся противником никто не будет, с чувством заведомого превосходства встретит грудью и тут же поплатится.

Но хитроумная задумка, несомненно, являвшаяся многократно проверенной домашней заготовкой, на сей раз себя не оправдала. Руки опричника встретились с пустотой, и он, не успев ничего сообразить, на полном ходу сам споткнулся о стоявшего на четвереньках дружка. В тот момент, когда опричник в падении распластался в воздухе, Михась коротким неуловимым движением рубанул его снизу вверх под кадык «медвежьей лапой» – раскрытой ладонью с согнутыми и плотно прижатыми пальцами. Одновременно толчком второй руки он скорректировал траекторию полета тела, направив его головой в край дубовой столешницы. В наступившей после захлебнувшегося вопля тишине послышался отчетливый и гулкий звук удара черепа о массивный стол. Михась влепил по-прежнему стоявшему на четвереньках карлику незамысловатый, но сильный пинок в зад, точно попав каменно-твердым носком сапога по копчику. Тот, взвыв от боли, перебирая по полу руками, со всей возможной быстротой уполз под стол, волоча парализованные ноги. Карлик наверняка неоднократно урывал и свой кусок человечинки, участвуя в кровавых оргиях. Теперь его профессиональная карьера закончилась: скакать на потеху публике он уже никогда не сможет.

Михась, отвернувшись от уползавшего карлика, молча смотрел на неподвижно лежавшего опричника, из горла которого пока еще раздавалось чуть слышное хрипенье. «Не все тебе над беззащитными людьми издеваться. Кривляться будешь в аду на сковородке, гад!» – с ненавистью подумал леший.

Опричники, кинувшиеся по знаку царя к своему дружку, подняли его на руки, понесли вон из палаты, приговаривая на ходу, что, дескать, отлежится и скоро оклемается. «Как же, ждите!» – зло усмехнулся Михась. Никто из зрителей так и не заметил его молниеносного удара, перебившего гортань противника. Все думали, что смешилка просто треснулся башкой о стол. Дождавшись, когда процессия, уносившая поверженного врага, покинет своеобразную арену, отгороженную пиршественными столами, леший вышел на середину опустевшего пространства, с достоинством поклонился царю и, приняв прежнюю свободную стойку, воззрился на него выжидательно.

Царь выглядел лишь слегка разочарованным. Он, конечно же, надеялся, что недотепа-дружинник попадется на их нехитрую удочку, будет повержен и унижен заведомо несерьезным противником. Однако неудачный конец первого эпизода особо его не насторожил и уж конечно же не смутил. В запасе у государя, как догадывался Михась, имелся богатый арсенал издевательств, последним этапом которых должно было стать нападение всей своры и растерзание жертвы.

Царь что-то тихо сказал сидевшему у его ног Басманову-младшему. Тот поднялся, подошел к Охлобысте, похлопал его по плечу, указал на Михася. Охлобыстя радостно заржал, опрокидывая посуду, с шумом вылез из-за стола, притопнул ногами, да так, что явственно содрогнулся пол из массивных дубовых плах, гулко ударил себя кулаком в грудь. Затем он не спеша вразвалочку приблизился к трону, отвесил земной поклон.

– Ну что же, Охлобыстюшка, опричник мой верный, – ласково произнес царь. – Обидел товарища твоего дружинник поморский. Товарищ-то пошутить хотел незлобиво, смех веселый среди гостей вызвать, а его за это – мордой об стол! Давай-ка ты теперь поборись с сим удалым молодцом. Авось, живой останешься и далее служить мне будешь верой и правдой.

Опричники загоготали. Михась на фоне Охлобысти выглядел щуплым и низкорослым. Участь его была явно предрешена. Детина повернулся и нарочито медленно и лениво пошел на Михася, на ходу засучивая рукава.

Подойдя к лешему, Охлобыстя, полностью уверенный в своем превосходстве, сделал незамысловатый обманный выпад левой и тут же нанес, казалось бы, сокрушительный удар правой рукой в лицо. Михась не стал уходить от этой неуклюжей плюхи и, в полном соответствии с планом действий, предложенным дьяконом Кириллом, не стал мгновенно убивать или калечить противника, хотя мог бы без особого труда сделать и то, и другое. Он слегка подставился под удар, прикрыв скулу согнутой левой рукой, и ушел в последний момент, отклонив корпус назад. Со стороны должно было казаться, что удар достиг цели. Кулак опричника с отчетливым стуком столкнулся с рукой лешего, и Михась явно покачнулся. Но леший, конечно же, не упал, а, сместившись скользящим движением вправо, нанес детине короткий мощный удар по ребрам, чтобы сбить дыхание. В его задачу входило затянуть схватку, измотать противника, не раскрывая до поры до времени своих истинных боевых качеств. Гибель врага должна была выглядеть как досадная случайность. Необходимо было выманить на относительно честный поединок как можно больше ничего не подозревающих опричников, оттянуть момент, когда на него набросятся всем скопом. Это была смертельно опасная игра, любое неверное движение неизбежно привело бы лешего к гибели. Михась прекрасно это понимал и действовал четко, как совершенная боевая машина, отлаженная годами непрерывных тренировок.

Хлобыстя глухо ухнул, получив неожиданный чувствительный удар, и вновь бросился на лешего. Михась пританцовывал в опасной близости от его кулачищ, смещаясь по кругу, подставляя ладони и предплечья, принимал удары на излете и время от времени отвечал точными выпадами по корпусу. Хлобыстя, дышавший тяжело и прерывисто, уже в остервенении молотил кулаками куда попало. Михась понимал, что противник вот-вот попытается перейти от кулачного боя к борьбе и заграбастать его в мощные объятия. Действительно, Хлобыстя ринулся на него с неожиданным для такой туши проворством и захватил правой рукой за шею. Михась не стал вырываться из захвата, а, наоборот, покрепче прихватив снизу обеими руками плечо противника, резко крутанулся всем корпусом, привычно падая к носку левой ноги нападавшего. Этот, в общем-то, простой, но весьма эффективный прием, прозванный «вертушкой», леший любил с детства и успешно использовал в единоборствах даже с превосходящими по весу и росту противниками.

Увлекаемый массой тела падающего с подкруткой Михася, детина перелетел через него и грузно шлепнулся спиной о дубовый пол. И опять сторонние наблюдатели ничего не заметили: поскольку оба бойца оказались на полу, непонятно было, кто кого, собственно, завалил. Михась легко вскочил, оказавшись при этом спиной к трону, сделал несколько шагов назад, отступив от детины, еще только поднимавшегося на ноги. Пора было заканчивать схватку. Леший ожидал, что уже изрядно потрепанный и озверевший противник снова бросится на него, но уже не в высокой стойке, а, наученный предыдущим горьким опытом, постарается сделать захват за пояс или за ноги. Действительно, Охлобыстя пригнулся, выставил вперед растопыренные ручищи и с ревом ринулся на дружинника.

Михась спокойно поймал опущенную голову врага под правую руку, замкнул захват левой и стал падать назад, уперев детине в грудь колено, попутно зацепив его пах согнутой стопой. Он, как и положено умелому бойцу, использовал силу и инерцию нападавшего против него самого. Выполняя обычный бросок с падением через себя, Михась в самом начале сделал еще одно дополнительное движение плечами и руками, сцепленными в железный замок вокруг головы опричника, и успел скорее ощутить, чем услышать короткий страшный хруст ломаемых шейных позвонков. Тело опричника, вытянувшись во всю длину, улетело на пару саженей и грузно шлепнулось, как и рассчитывал леший, на ступени трона. Михась не спеша поднялся, оправил сбившееся обмундирование и встал напротив трона, молча взирая не на государя, а на поверженного убийцу друга.

– Степа, прости, что на выручку не успел. Но двух убийц твоих подлых покарал принародно. Сейчас вместо тебя против стаи кромешников стою, бой твой праведный продолжаю. Благослови меня с небес, брат! – одними губами беззвучно прошептал Михась.

Царь и присутствующие оторопело взирали на неподвижное тело Охлобысти. Они так и не поняли, что же произошло.

– Не везет сегодня твоим опричникам, государь. Падают неловко, ударяются больно, – спокойным, без тени насмешливости голосом нарушил затянувшееся молчание Михась. – Прикажи-ка троим сразу против меня выйти, чтобы сравнять тем самым неудачу вашу с везением моим.

Михась понимал, что долго продолжать игру в случайные падения со смертельным исходом не удастся. Поэтому он выманивал не одного, а сразу трех врагов, чтобы убить их как можно больше до того момента, когда на него набросятся со всех сторон и шансы лешего завалить еще хотя бы нескольких кромешников и выйти из схватки живым упадут почти до нуля.

Царь, растерявшись от неожиданного предложения, вопросительно взглянул на Басманова и группу ближайших опричников, сидевших вблизи трона. Трое из них, наиболее обозленные неудачами подельников, тут же вскочили с радостным рычанием.

– Дозволь, государь! Пора уж проучить наглеца зазнавшегося! – завопили они.

Царь, как и его приспешники, еще не понявший до конца, с каким противником они имеют дело, милостиво кивнул. Опричники, сбросив кафтаны и засучив рукава, тут же пошли на Михася, охватывая его полукругом.

Притворяться дальше не имело смысла. Михась наконец-то встал в нормальную боевую стойку, привычно затанцевал, смещаясь вправо-влево, меняя опорную ногу, не давая тем самым возможности противнику определить направление подготавливаемого удара. Он двигался легко и свободно, испытывая чувство высочайшего боевого подъема, настоящего вдохновения профессионала, стоящего перед труднейшей в своей карьере задачей, призванного показать ненавистному врагу все, на что он способен, и даже сотворить невозможное.

Опричники быстро и ловко, на взгляд присутствующих подельников, но медленно и неуклюже с точки зрения Михася, одновременно с трех сторон кинулись на лешего. Михась пируэтом ушел назад и влево и, оказавшись тем самым за спиной нападавшего на него с правого фланга опричника и завершая движение, использовав инерцию подкрутки, рубанул ладонью руки ему сзади по шее. Голова опричника, уже не удерживаемая почти перерубленными позвонками, нелепо дернулась назад, и он замертво осел мешком на пол. В результате пируэта Михась оказался сбоку от противника, бывшего в центре атаковавшей тройки. Перенося тяжесть тела с правой на левую ногу, резко отводя назад, как противовес, вытянутую правую руку, только что нанесшую рубящий удар, Михась стремительно выбросил вперед левый кулак, досылая его не только плечом, но и всем корпусом, направляя костяшки пальцев в висок врагу. По характерному деревянному звуку лопнувшей височной кости леший понял, что удар достиг цели. Мягким кошачьим движением перепрыгнув через два мертвых тела, Михась оказался лицом к лицу с третьим противником. Тот стоял, разинув рот и выпучив глаза, нелепо выставив вперед растопыренные пальцы, не понимая, что происходит. Не давая врагу опомниться, Михась взмахнул перед его лицом руками, этим движением одновременно и отвлекая неприятеля, и выводя свое тело в нужную позицию, взводя его, как пружину, и нанес сокрушительный удар ногой в живот. Опричник мгновенно согнулся пополам, стал падать головой вперед. Скорее всего, удар был смертельным, но Михась для страховки перехватил голову врага обеими руками, резко крутанул, сворачивая шею, и лишь затем позволил телу упасть рядом с остальными двумя. Вся схватка заняла восемь секунд.

– Ну что, добры молодцы, есть ли еще желающие удаль свою на мне показать? – произнес Михась громким и насмешливым тоном, резко контрастирующим с его прежними невнятными речами. На сей раз он не стоял неподвижно, а пританцовывал в боевой стойке, неожиданно и резко разворачиваясь во все стороны. – Что засмущались-то, соколики? Вам же не впервой вдесятером на одного безоружного кидаться! Вызываю вас, падлы, на смертный бой за друга моего, стража московского Степана, за всех людей русских, вами замученных!

Только сейчас до государя и присных его наконец-то дошло, что они на данный момент имеют пять трупов своих соратников, поверженных прямо у них на глазах, и совершенно безнаказанного виновника сей невероятной дерзости, нагло бросающего им вызов не где-нибудь, а в их собственной пиршественной палате, в которой они привыкли по малейшей прихоти своей вершить кровавый суд и расправу над кем угодно, ощущая себя полновластными и неподсудными хозяевами земли русской.

– Взять его! – визгливо выкрикнул царь.

Все опричники дружно вскочили на ноги. Но находящиеся по периметру стола замешкались, не решаясь вскочить на столешницу, покрытую белоснежной льняной скатертью, уставленную дорогой посудой и изысканными яствами. На Михася ринулись лишь те, кто расположился на ступенях трона, за ними последовали сидевшие по краям стола. Как и предполагал леший, они поначалу толкались и мешали друг другу. К тому же между ними и дружинником лежали три еще тепленьких трупа их дружков, служившие наглядным предостережением для слишком ретивых.

Михась, чтобы усилить замешательство, не дать врагу разобраться в ситуации и выстроить оптимальный боевой порядок, атаковал сам. С оглушительным боевым кличем он ринулся вперед, взлетел в отточенном прыжке, врезал носком сапога в висок одному, и тут же, сменив прямо в воздухе ногу, – другому, тоже в висок, мягким перекатом ушел назад, в боевую стойку. Руки пытавшихся схватить его поймали воздух. Теперь между лешим и первой шеренгой растерявшихся вконец нападавших лежало уже пять тел, не считая Охлобысти, так и оставшегося на ступенях трона, и унесенного ранее смешилки.

– Хватайте его, рвите на части! – продолжал не своим голосом вопить царь, плохо видевший происходящее из-за спин опричников. Иван Грозный, бывший вот уже несколько лет всесильным тираном и деспотом в своем государстве, не привык к активному сопротивлению его воле на русской земле и был не готов встретить непосредственную опасность лицом к лицу, как подобает воину. Он мог проявлять своеобразное мужество, готовность смириться с поражением на межгосударственном уровне, воюя руками своих подданных против таких же властителей, как он сам. Здесь плен или даже собственная гибель представлялись ему неизбежной необходимостью царского ремесла, хотя в те времена государи, понимая всю превратность судьбы в войнах с иностранными государствами, редко казнили друг друга, помня, что в другой раз могут сами оказаться на месте побежденного. Иное дело – внутренние войны за власть. Тут с противниками расправлялись жестоко и беспощадно. Но внутри государства у Ивана Васильевича давно уже не было реальных противников. Он казнил окружавших его бояр уже не из необходимости сохранить трон и власть, а исключительно из-за чудовищных свойств его натуры, усиленных до предела твердым чувством полнейшей безнаказанности. Но, как и все садисты, царь боялся боли, как и все палачи – дрожал за свою собственную жизнь, то есть на бытовом уровне он был самым обычным трусом. Поэтому Иван Васильевич растерялся, впервые за многие годы столкнувшись с непонятной и оттого еще более страшной силой, которая успешно и дерзко противостояла ему, а не склонялась, трепеща, как все и вся, под топор палача. Привычное чувство безнаказанности внезапно улетучилось, реальная, а не придуманная опасность находилась всего в нескольких шагах от трона. Именно поэтому царь визжал совершенно не по-мужски, как может кричать во сне даже очень мужественный человек, обескураженный привидевшимся ему кошмаром, против которого он чувствует себя совершенно беспомощным, и истерично призывал своих приспешников защитить его, избавить от этого всепоглощающего ужаса и бессилия.

Михась прекрасно понимал, что ему ни в коем случае нельзя стоять на месте, и, прикинув траекторию, он запрыгнул на стол, перескочил через головы не ожидавших подобного поворота событий врагов, атаковал сзади редкую шеренгу. Он непрерывно и стремительно двигался то вдоль стола, то прямо по нему, отскакивал к стенам или возвращался в пустое пространство между столами, резко меняя направление движения, то взлетая в высоком прыжке, то перекатываясь по полу и столешнице, нанося удары руками и ногами по верхнему и нижнему уровням. Теперь ему уже было почти невозможно бить наверняка, убивая врагов. Он в основном калечил или выводил их из строя, разбивая коленные чашечки, нанося удары в лицо, в живот, по печени, по почкам, по лицу или голове, ломал руки в коротких захватах. Все же вихрем кружась в этой смертельной карусели, он несколько раз на кратчайший миг ощущал то высшее чувство профессионального удовлетворения, которое невозможно описать или выразить словами, когда правильно нанесенный удар попадал в цель и был смертельным для врага. Время как бы остановилось для Михася, окружающий мир сузился до толпы опричников, стоящих и перемещающихся вокруг него. Он должен был видеть все поле схватки одновременно, наперед рассчитывая траекторию, и не упускать ни одного движения в непосредственной близости от себя. Одну-две минуты он полностью владел инициативой и был неуязвим. Его невиданные финты и удары, особенно ногами в голову, после мгновенного пируэта, не только валили конкретного неприятеля, но и деморализовали всех остальных. Однако Михась понимал, что долго не выдержит такого темпа, и оперативный простор, который ему удалось создать за счет стремительных неожиданных перемещений и первоначальной растерянности врагов, будет им утрачен. Его зажмут в угол, навалятся всем скопом. Тогда – конец.

Но в этой схватке Михась достиг вершины мастерства, редкой даже среди таких умелых бойцов, как лешие, всю свою жизнь специально упражнявшихся для ведения неравных поединков с численно превосходящим противником. Он предвидел действия врагов на несколько шагов вперед. И когда наконец пришедшие в себя и до предела озверевшие опричники собрались в плотную стаю и медленно пошли на него, охватывая полукругом, выставив перед собой вынутые из-под полы ножи и вытащенные из-под лавок топоры, Михась стоял один (если не принимать во внимание четырех-пяти корчившихся на полу или неподвижных тел) там, где он и рассчитывал оказаться в последний момент: в нескольких шагах от стены, обшитой гладкими дубовыми досками, на которой в трех с половиной саженях от пола были расположены небольшие оконца.

Михась вновь испустил пронзительный боевой клич и сделал обманный выпад в сторону нападавших. Опричники дружно отшатнулись. Правда, в следующий миг они сами с громкими криками бросились на лешего. Однако было уже поздно. Михась развернулся и рванул к стене, с разбегу буквально взбежав по ней на трехсаженную высоту, уцепился рукой за одно из распахнутых оконец, ловко подтянулся. Спустив ноги в оконный проем, Михась ухватился обеими руками за верхний наружный наличник и, легко и изящно исполнив подъем переворотом – любимое упражнение леших на перекладине, входящее в зачет при ежемесячных испытаниях, – исчез из виду, забросив свое тело на конек небольшого сводчатого шатра, который снаружи венчал оконце. Понятно, что леший, совершая подобный трюк, действовал не наугад: он не зря в свое время внимательно рассматривал наружное устройство дворца и достаточно хорошо представлял себе дальнейшие действия и перемещения по конькам, куполам и крышам. Самым тяжелым и опасным, если, конечно, не считать предшествующей рукопашной схватки с полусотней противников, было взбежать по абсолютно гладкой стене. Но многолетняя тренировка, абордажный опыт и сапоги с подошвами из акульей кожи сослужили свою службу головному первого десятка первой сотни тайной дружины Лесного Стана святого князя Александра в русском Поморье (он же в недавнем прошлом по совместительству лейтенант флагманской морской пехоты адмирала Дрейка, флота ее величества королевы Англии Елизаветы). И когда Михась взлетал по стене к оконцу, ему на короткий миг показалось, что он вновь карабкается по кормовому срезу флагманского фрегата «Принцесса», чтобы вырвать из лап злодеев плененную Джоану.

Пока застывшие от удивления опричники и буквально лишившийся дара речи государь, хлопая глазами, смотрели в окно и спрашивали себя, а не приснился ли им растаявший в сумерках дружинник (некоторые даже принялись суеверно креститься), Михась, поднявшись на конек, пронзительно свистнул особой, заливистой трелью, которая далеко разнеслась в тишине летней ночи, затем по заранее обдуманному маршруту принялся карабкаться на самый верх крыши к одному из венчавших ее куполов, расположенному с самого края.

Во дворе под ним уже поднялся переполох, там бестолково бегали многочисленные стражники с факелами, пищалями и секирами, не понимавшие, кого и где ловить. На разные лады матерились и богохульствовали опричники, наконец выбежавшие из пиршественной залы во двор, но тоже плохо соображавшие насчет дальнейших действий. Они были твердо уверены, что, выпрыгнув из окна, проклятый дружинник будет непременно спускаться вниз и прорываться через двор. Им и в голову не могло прийти, что Михась, наоборот, полезет наверх, на высокие крыши дворца.

Достигнув верхнего крайнего купола, похожего на луковицу и увенчанного золоченым петушком, Михась вынул из кармана шаровар небольшое огниво, на которое не обратил никакого внимания обыскивавший его опричник, и свернутый в колечко тонкий фитиль. Леший размотал фитиль, высек искру, поджег его кончик. Фитиль, разбрасывая искры, вспыхнул неожиданно ярким пламенем особого зеленоватого цвета. Михась подвесил горящий жгут на маковку с наружной стороны, а сам укрылся за внутренней стороной луковицы. Примерно через минуту леший услышал легкий короткий удар чего-то острого в деревянный бок купола. Он выглянул из-за своего укрытия и увидел в свете догоравшего фитиля стрелу, воткнувшуюся в то место, над которым полыхал зеленый огонек. Леший протянул руку и нащупал привязанный к стреле тонкий прочный линь. Не теряя времени, Михась принялся тянуть линь и скоро держал в руках более толстую и прочную веревку. Он сунул стрелу за голенище сапога, обретя тем самым какое ни на есть оружие и одновременно сбивая с толку будущих расследователей его ухода, намертво морским узлом закрепил веревку на маковке купола, снял поясной ремень, петлей захлестнул его на веревке и соскользнул с крыши дворца, бесшумно и стремительно проехав до сторожевой вышки, пристроенной к частоколу ограды. Мягко спружинив ногами о резной столб, поддерживающий навес над наблюдательной площадкой вышки, Михась спрыгнул за невысокий бортик, окружавший площадку, и, чуть не споткнувшись о тело лежащего там часового, очутился в объятиях подстраховавшего его прыжок Разика.

…Когда стало смеркаться, Разик и особники, замаскировавшиеся в прибрежных кустах протекавшей недалеко от дворцовой ограды Неглинной, подползли поближе и остались лежать в траве, внимательно наблюдая за освещенными окнами пиршественной залы, слегка возвышающимися над частоколом, и за часовым, расхаживающим по небольшой площадке ближайшей к ним сторожевой вышки. Лешим видна была только его высокая шапка и секира с огромным широким лезвием, совершенно непригодная для отражения неожиданного нападения и способная лишь производить издали устрашающий эффект на малоопытного наблюдателя.

Разик понимал, что его лучший друг, без оружия и какого-либо прикрытия, сейчас ведет смертный бой и, может быть, находится на волоске от гибели. Поэтому десятник, оставаясь внешне спокойным, переживал, пожалуй, самые тревожные минуты в своей жизни. Свинцовая тяжесть, лежащая на его сердце, усугублялась сознанием, что он, имея под рукой троих бойцов и троих особников, прекрасно вооруженных и подготовленных, не имел права ринуться на выручку другу, разнести к чертям это гнездо душегубства, кровавым чирьем вскочившее на теле родной страны. Увидев в ярко освещенном окне пиршественной залы мелькнувший силуэт и услышав условный свист, Разик испытал такое огромное облегчение, что, казалось, мог бы воспарить над землей. Впрочем, именно это ему и предстояло сейчас сделать.

Судя по едва виднеющейся шапке и секире, часовой отошел к противоположному от частокола краю вышки и наблюдал за происходящим внутри дворцовой ограды. Шум и крики, звучавшие во дворе, отчетливо доносились до леших.

– Вперед, – радостным шепотом скомандовал Разик.

Двое его бойцов и один из особников поочередно, короткими бросками, достигли ограды. Первый подбежавший встал во весь рост, спиной к частоколу, сцепил в замок опущенные руки. Второй, оттолкнувшись ногой от сцепленных рук товарища, взобрался ему на плечи, развернулся, также сцепил руки, готовя опору для следующего. Разик последним достиг частокола, мигом вскарабкался по живой лестнице, уцепился за нижний край наблюдательной площадки. Трое оставшихся в кустах страховали его, держа вышку на прицеле мушкетов.

Разик подтянулся, оперся согнутыми ногами на частокол, вынул из ножен кинжал и взвился над невысоким бортиком вышки в бесшумном прыжке. Он вынужден был прыгать вслепую и прямо в полете должен определить, где находится часовой и как его следует атаковать. Если медленно высовывать голову, надеясь, что часовой, авось, не заметит, можно по этой же голове и схлопотать. А неожиданный прыжок, по меньшей мере, уравнивает шансы нападающего и атакуемого: тут уж кто быстрее прокачает ситуацию и примет адекватное решение. Часовой стоял к нему спиной, перегнувшись через внутренний край ограждения, наблюдая за происходящим во дворе. В широком лезвии его бесполезной секиры отражались мечущиеся всполохи факелов. Разик мгновенно повернул зажатый в руке кинжал лезвием вверх и, опускаясь на площадку, обрушил на голову часового не смертельный, но сильный удар рукояткой. Часовой обмяк, отключившись минимум на полчаса. Подхватив едва не упавшую вниз во двор секиру, Разик быстро огляделся по сторонам. С соседних вышек ничего не заметили. Находящиеся на них стрельцы были также целиком поглощены наблюдением за происходящими внизу событиями и, в нарушение устава караульной службы, не контролировали друг друга.

Разик тихонько свистнул, перевесился через бортик наблюдательной площадки, подхватил переданный ему снизу самострел, называемый в Европе арбалетом, моток тонкого линя и моток более толстой веревки. Он привязал линь к стреле, зарядил ею арбалет и почти сразу же после этого увидел вспыхнувший на крайнем куполе характерный зеленый огонек. Десятник прицелился в него, спустил тетиву. Стрела бесшумно унеслась в темноту. Разик зажал конец линя в руке и вскоре почувствовал натяжение с той стороны. Он связал линь с веревкой и принялся потихоньку вытравливать ее в ответ на натяжение, так, чтобы веревка не провисла, опустившись во двор. Вскоре веревка замерла, натянувшись до предела. Тогда Разик накрепко привязал свой конец к верхней балясине столба, поддерживающего навес над сторожевой площадкой. Затем, через несколько коротких мгновений, показавшихся ему бесконечно длинными, он увидел темный приближающийся силуэт, как будто парящий над дворцовым двором, и вскоре принял в свои объятия целого и невредимого Михася. Лешие отвязали веревку от вышки, позволив ее упасть во двор: пусть теперь враги гадают, куда исчез Михась, спустившись с крыши по невесть откуда взявшейся веревке. Незадачливый часовой, когда очухается, вряд ли будет рассказывать о том, чего он просто не видел, тем более что, скорее всего, дабы не стать козлом отпущения за все произошедшие во дворце события, он вообще не станет докладывать, что его кто-то оглушил.

Лешие соскользнули за частокол, спустившись на руках и легко спрыгнув затем со значительной высоты. Они одним броском домчались до кустов и вскоре достигли того места, где были спрятаны их кони. Бойцы выбрались из поймы на узкую московскую улочку, по которой неспешной рысью, чтобы не споткнуться невзначай в темноте и не привлечь лишнего внимания, держа наготове взведенные пистоли, направились к усадьбе Ропши, под защиту родных стен, где, как они надеялись, можно было перевести дух и снять нечеловеческое напряжение, владевшее всеми без исключения в течение нескольких часов.

По дороге маленький отряд проехал рядом с городской усадьбой Басмановых, в которой многие окна высоких теремов были ярко освещены. Там наверняка пировали и веселились.

– Ишь, гады, разгулялись, – с ненавистью произнес Михась. – Ну, ладно, живите до поры до времени, упыри! А там, глядишь, и к вам в гости заглянем на пир честной!

– Да уж, по европейским обычаям, после персонального приглашения на королевский пир ты был бы нарасхват во всех лучших домах! – насмешливо сказал Разик и, дурачась, добавил по-французски, подражая жеманному тону светской красавицы: – Ах, граф, покажите нам, пожалуйста, как вы забавлялись на пиру у великого князя Жана! Что, ногой по морде? Пяткой в лоб? Ах, какой шарман!

С громким смехом, который звучал чуть нервно и являлся разрядкой после пережитой смертельной опасности, лешие проскакали мимо басмановских хором, не ведая, что в этот момент всеобщая любимица Катька, по которой тайно вздыхал не только Разик, но и добрая половина всей первой сотни, а также других подразделений Лесного Стана, стоит в том самом тереме, который они хорошо видят с седел своих боевых коней, одна напротив шестерых опричников.

Некоторое время после ухода Басманова опричники лишь молча пили и таращились на Катьку, растягивая сладостное предвкушение предстоящей им забавы.

– Ну, что, братие? – начал Хряк. – Видите, девица ужо соскучилась тут перед вами без дела стоять. Да и жарко, небось, в горнице. А сарафан-то на гостье тяжелый. Помогли бы ей лучше раздеться, чтоб раньше времени не вспотела.

Опричники радостно заржали над сомнительной остротой своего достойного дружка-приятеля, трое с готовностью выскочили из-за стола и кинулись было к девушке, чтобы сорвать с нее одежду.

– Подождите, благородные витязи, – остановил их звонкий Катькин голос. – Не стоит вам себя утруждать понапрасну, в узелках да петельках сарафанных путаясь. Лучше сама я перед вами разденусь, не спеша да с улыбками, а вы наслаждайтесь действием сим грациозным да заманчивым.

Опричники изумленно и вместе с тем одобрительно загудели. Вскочившим из-за стола велено было присесть на скамью, чтобы не застили.

Катька поднялась на цыпочки, вытянула руки над головой, плавно крутанулась на месте, сделала несколько грациозных наклонов корпусом вперед-назад, вправо-влево. Ей необходимо было хорошенько размяться перед схваткой. Затем, как и было обещано, с улыбкой глядя на опричников, она не спеша скинула лямки сарафана, сняла его и откинула в сторону, чтобы не мешал.

Все зрители сего действа, забыв про княжну, которая тихонько отползала в угол горницы за кровать, краснели и бледнели, тяжело сопели и невольно облизывались. Челюсти у них отвисли, руки тряслись мелкой похотливой дрожью.

Катька, пританцовывая на месте, плавно изгибая стан, все так же медленно расшнуровала ворот платья, высвободила руки из рукавов, и тонкое полотно соскользнуло с плеч, опустилось на дубовый пол. Вслед за этим кульминационным действом первого русского стриптиза наступил воистину ошеломляющий эффект. Вообще-то опричники должны были бы восхититься открывшимся их взорам зрелищем: видом Катькиных стройных ног, затянутых в белые шелковые кюлоты. Однако все впечатление портили оттопыренные голенища сапог, за одним из которых был прикреплен удобный в бою на ограниченном пространстве абордажный кортик – подарок Михася, за другим – небольшая двуствольная пистоль, специально созданная за Забором для скрытого ношения под одеждой.

Катька, продолжая проделывать танцевальные движения, отшвырнула платье ногой в сторону, отцепила и также отбросила подальше фальшивую косу и двинулась навстречу врагам, которые еще не пришли окончательно в себя после увиденного, но уже вскакивали на ноги, громко матерясь и потрясая кулаками. Сидевший с краю стола кряжистый волосатый опричник средних лет с внешностью и ухватками профессионального палача первым ринулся к девушке, выставив вперед огромные ручищи со скрюченными, как когти стервятника, пальцами.

Катька неуловимым кошачьим движением скользнула в сторону, небрежно взмахнув рукой, как машут девушки платочком в хороводе. Только в ее девичьей руке вместо платочка был острый как бритва абордажный кортик, и кинувшийся к ней опричник внезапно обмяк и беззвучно осел на пол. Из его горла, разрезанного от уха до уха, жутким потоком хлынула кровь. Оставшиеся пятеро собутыльников на мгновенье застыли, но затем двое или трое наиболее решительных дернулись по направлению к девушке.

– Стоять, падлы! – дико выкрикнула Катька и пальнула из пистоли в ближайшего к ней врага.

Отброшенный пулей, попавшей точно в лоб (хотя Катька целила, как положено, в грудь), опричник повалился навзничь, увлекая за собой пару незадачливых дружков, оказавшихся за его спиной.

Чуть сместившись влево из облака дыма, образовавшегося после выстрела, Катька продолжала вопить, усиливая растерянность, давя на психику:

– Всем упасть на пол! Пристрелю!!! Лежать не двигаясь!!!

Эти крики, грохот выстрела, два трупа в лужах крови, направленные, казалось, прямо в глаза черные стволы пистоли, из одного из которых вился дымок, а из второго веяло ужасом неминуемой смерти, сделали свое дело. Оставшиеся в живых четверо опричников поневоле стали опускаться на пол, сломленные этой совершенно неожиданной и страшной атакой со стороны девчонки, которую они несколько минут назад уже мысленно вычеркнули из числа живых и рассматривали как недолгую игрушку, предназначенную для зверской забавы и растерзания.

Как только враги, поддавшись ее психологическому давлению, стали безвольно опадать долу, Катька, не дожидаясь, пока они окончательно улягутся, кинулась к ближайшему от нее крайнему опричнику, уже почти вставшему на четвереньки, и ударом сверху всадила ему кортик за ключицу. Только в рыцарских романах соперники благородно позволяли подняться поверженному врагу, подавали ему выпавший из руки меч, долго произносили благородные слова, а затем, раскланявшись, вновь продолжали поединок. На самом деле ни одному воину, сражающемуся в настоящих смертельных схватках, а не в дурацких турнирах, не пришла бы в голову подобная блажь. Естественно, у Катьки и в мыслях не было проявлять неуместное милосердие к численно превосходящему неприятелю. Ей нужно было работать, как и положено умелому бойцу, не страдающему от мозговых расстройств: четко, стремительно и безжалостно.

Кортик легко вошел и легко вышел из ключичной впадины, нанеся смертельную рану. Катька мгновенно переместилась к следующему опричнику, уже распластавшемуся на полу, и всадила ему клинок в спину под левую лопатку.

Как ни быстро действовала девушка, все же расправа с двумя противниками заняла некоторое время, которого хватило двум другим опричникам, чтобы осмыслить происходящее и предпринять соответствующие действия. Поэтому когда Катька наносила удар очередной жертве, они одновременно раскатились в разные стороны, вскочили на ноги и рванули подальше от нее.

Как и рассчитывали опричники (хотя, скорее всего, этот удачный маневр получился у них как бы сам собой и был подсказан не специальными тренировками, а животным инстинктом самосохранения), девушка на миг была дезориентирована происходящим и не могла решить, кого же из двух разбежавшихся от нее врагов атаковать в первую очередь. К тому же Катька не смогла сразу вынуть глубоко засевший под лопаткой кортик. Но она продолжала действовать в этом неравном поединке четко и хладнокровно, успела оценить ситуацию и увидеть, что в то время, как один из врагов сместился в угол, загородившись от нее столом, второй, которым был Хряк, по-бабьи визжа от страха, ринулся к двери в горницу и отодвинул тяжелый засов, намереваясь выскочить вон, позвать подмогу. Допустить этого было никак нельзя. Нанося удар лежавшему опричнику, Катька встала на одно колено и сейчас находилась в неудобной позе, с силой выдирая кортик из трупа. Поэтому она не могла прицельно и наверняка метнуть клинок в Хряка. Ей пришлось истратить второй заряд пистоля. С грохотом выстрела истерический визг оборвался, и душегуб, долгие годы радостно смеявшийся над мучениями своих многочисленных жертв, а в момент опасности сам обделавшийся со страху, бесформенной вонючей тушей осел на пол возле спасительной двери, которую он так и не успел распахнуть. Катька наконец вскочила на ноги и, сжимая в руке кортик, лезвие которого потускнело от крови и уже не сверкало прежним грозным блеском в огнях многочисленных светильников, повернулась лицом к последнему врагу. И с одного лишь взгляда на него девушка поняла, что самая трудная часть боя начинается только сейчас.

Опричник был невысокого роста, жилистый и подвижный, с небольшой черной бородкой полумесяцем и усами. Кто-то из его предков наверняка происходил из горячих горских джигитов. Поднявшись на ноги одновременно с Хряком, он забежал за стол не для того, чтобы отгородиться им от Катьки, а для того, чтобы взять любимый кинжал, которым он во время предыдущих возлияний пластал мясо на закуску и по привычке воткнул в столешницу, а затем непредусмотрительно там его и оставил, привлеченный, как и все, зрелищем первого русского стриптиза. Теперь он стоял напротив девушки, чуть согнув ноги в коленях, перекидывая из руки в руку довольно длинный кинжал с широким лезвием из черненой дамасской стали, с массивной рукояткой, покрытой золотой насечкой, то выставляя его острием вперед, то обращая назад.

По свободной боевой стойке опричника Катька поняла, что имеет дело с сугубым профессионалом, который пришел в себя после первоначальной естественной растерянности от совершенно неожиданной атаки, оценил ситуацию и готов теперь действовать четко и адекватно. Она тоже принялась переводить кортик из руки в руку, попыталась на расстоянии раздергать противника, демонстрируя ложные выпады в его сторону. Тот лишь слегка усмехнулся, не разжимая губ, на ее попытки спровоцировать его на ненужную защиту с целью поймать на встречном движении и, естественно, не поддался на обман.

Катька почувствовала где-то глубоко внутри доселе почти неведомый противный холодок. Одно дело – вытворять всяческие сложные финты в учебном поединке на открытой поляне или в просторном тренировочном сарае, когда тебе ничего не грозит, кроме смеха зрителей да отчисления во второстепенный состав, из которого можно потом вернуться в основной после усердных тренировок. Здесь же, в тесной горнице, заставленной мебелями и заваленной телами, на скользком от крови полу, нет никакой возможности для выкрутасов, способных сбить с толку даже очень опытного противника, не знакомого, в отличие от леших, со всем арсеналом восточных и западных, а также северных и южных приемов боя. Катька прекрасно знала, что в бою на ограниченном пространстве исход поединка должно решить лишь одно верное или неверное движение, поэтому она и не могла отважиться на какой-либо острый выпад, при котором любая ошибка или же неточность неизбежно оказалась бы смертельной.

Но ее противник тоже понимал, к чему может привести промах, и поэтому не решался атаковать. На некоторое время они как бы застыли друг напротив друга, лишь намечая обманные движения, на которые, впрочем, никто не поддавался, да автоматически жонглируя клинками. Оба бойца сознавали, что подобное пассивное противостояние не может продолжаться бесконечно долго. Необходимо было что-то предпринять.

Опричник внезапно сместился назад и чуть в сторону, обвел горницу быстрым взглядом и тут же занял прежнюю позицию, предупредив возможный выпад. Катька смогла отследить направление его взгляда, хотя и не успела воспользоваться отклонением корпуса назад и организовать правильную атаку. В тот момент, когда взор опричника обратился влево, девушка мысленно поблагодарила княжну, что та, вняв ее просьбе, действительно заползла в угол за широкую кровать с балдахином и укрылась от глаз врагов. Но когда, следуя за направлением взгляда противника, Катька увидела входную дверь с отодвинутым засовом, она вдруг поняла, что должно произойти в следующий миг.

Действительно, опричник, как бы вспомнив наконец, что находится у себя дома, вдруг заорал, что есть мочи:

– Братие, на подмогу зову! В девичьей светлице пленники взбунтовались, смертным боем нас тут бьют!

Как он и рассчитывал, эта синеглазая ведьма, уверенно стоявшая против него, отменно владевшая кинжалом, невесть откуда и зачем явившаяся и только что положившая пятерых его отнюдь не хилых дружков, кинула взгляд на отодвинутый засов и стремительно бросилась к двери, чтобы запереть ее, отрезать путь вызванной им подмоге. Она, конечно же, не знала, что дверь и стены у девичьей светлицы – так называли в доме Басмановых помещение, в котором обычно вели тайные «допросы» знатных пленников женского пола, – обшиты особо толстыми досками, под которыми в несколько слоев проложен мягкий луб. Так что даже самые громкие крики боли и ужаса, частенько раздававшиеся из этой светлицы, были практически не слышны даже под дверью, не говоря уж о соседних комнатах и переходах. Увидев, что его обман удался, опричник мгновенно кинулся вслед за девушкой и взмахнул кинжалом за ее спиной.

Он действительно рассчитал все правильно и не смог предвидеть только одного: что эта девчонка с невероятной быстротой и сообразительностью разгадает его замысел и сумеет придумать и осуществить контратаку.

Катька, достигнув двери, вместо того чтобы хвататься за засов, вдруг высоко подпрыгнула с разбегу, толкнулась одной ногой о косяк и, развернувшись в воздухе, выбросила другую ногу в отточенном ударе, усиливаемом инерцией всего тела. Опричник, не ожидавший ничего подобного, с ходу буквально налетел мордой на подкованный железной скобкой каблук ее сапога. Все же, падая навзничь головой на дубовый пол, он успел вонзить занесенный кинжал в бедро бьющей ноги.

Катька не почувствовала боли, просто одна нога ее мгновенно онемела, но она, завершая движение, все же припечатала противника коленом в грудь, перехватила уже безвольную руку с кинжалом и сквозь непонятное, все учащающееся мелькание темных пятен перед глазами принялась бить кортиком лежащее под ней тело. Она не наносила правильные, годами отработанные удары, при которых плечо, локоть и кисть работают как совершеннейший рычаг, направляемый в уязвимые места, а просто молотила клинком куда попало, пока не осознала наконец, что враг больше не двигается и даже уже не хрипит, пуская кровавые пузыри из пробитых легких. Затем, с трудом поднявшись, фактически подпрыгивая на одной ноге и волоча вторую, она дотянулась до засова и с лязгом задвинула его. После этого, сквозь уже почти непрерывное мелькание черных пятен, она добралась до кровати, судорожно схватила лежащий поверх покрывала вышитый льняной рушник, скрутила жгутом, завязала под самой ягодицей вокруг бедра истекающей кровью ноги, вставила в образовавшуюся петлю ножны от кортика, которые вынула из голенища, и, несколько раз повернув, закрутила жгут. Подняла голову, обратила затуманенный взгляд в угол, где пряталась княжна, и произнесла хрипло, но внятно:

– Настенька, выходи! Мы победили! Слава Руси и особой сотне!

И рухнула на кровать, потеряв сознание.

Очнулась Катька оттого, что ей кто-то брызгал в лицо то ли квасом, то ли брагой. Она открыла глаза и увидела склонившуюся над ней княжну с золоченым кувшином в руках, взятым с пиршественного стола. Настенька радостно улыбнулась и произнесла на удивление твердым и даже деловым тоном:

– Слава богу, Катенька! – И добавила скороговоркой: – У тебя только на ноге порез глубокий, но крови потеряла не очень много, даже совсем почти не бледная! А других ран нету, хотя вся одежда в крови! А эти… Они хоть и не двигаются, да боюсь я их. Когда к столу за кувшином с питьем ходила, то остерегалась, твой кинжал брала!

С этими словами Настенька вложила в руку Катьки теплую надежную рукоятку абордажного кортика.

Катька окинула взглядом горницу, заполненную телами опричников, и успокоила княжну:

– Не бойся, Настенька! Разила я их надежно, насмерть! Разве что вон тот толстый мешок с дерьмом возле двери, коему я в спину пулю всадила, может, и жив еще, хотя и лежит замертво. Да я проверю, добью гада, ежели чего. – Она попыталась подняться, но, почувствовав противную слабость, смогла только сесть и, чтобы перевести дух и не показать перед княжной свою немощь, продолжила разговор: – А ты молодец, что спряталась, не мешалась в схватке. И что потом мне на помощь подоспела, в сознание привела да раны мои осмотрела. Стало быть, ты есть не размазня кисельная, не котеночек теремной, а наш человек, смелый да надежный!

– Что ты, Катенька! – возразила княжна, впрочем, слегка зардевшись от ее похвалы. – Я ведь с неожиданности да со страху, когда меня прямо во дворе батюшкиного дома схватили невесть кто и в карету поволокли, чувств лишилась. В горнице этой только чуть опомнилась, да и тут же сердце едва не остановилось, когда разговоры их похабные услыхала. Лишь тебя рядом увидев, ожила, на этот свет возвернулась… А уход за немощными да ран врачевание у нас в доме, как и в других многих домах боярских, от матери к дочери из поколение в поколение передается. Так что не впервой мне кровь видеть да помощь больным подавать.

– Это хорошо, – немного невпопад задумчиво проговорила Катька.

Фраза княжны о пленении во дворе родительского дома заставила ее вздрогнуть. Будучи временно приписанной к особой сотне, девушка хорошо знала, что именно во дворе городской усадьбы князя Юрия постоянно дежурила боевая тройка леших в полном вооружении и с сигнальной ракетой. Как бойцы могли лопухнуться и, судя по словам княжны, допустить внезапный захват своих подопечных? Но она вынуждена была отложить обдумывание этого вопроса до более благоприятного момента, а сейчас еще предстояло продолжение насущных дел.

– Раз ты у нас опытный врачеватель, то выбери-ка на столе среди хмельных напитков тот, который покрепче, дай мне глоток и сама глотни в меру для бодрости!

Княжна, полностью доверявшая Катьке и успокоенная ее словами относительно поверженных врагов, уже без опаски обходя трупы, подошла к столу, перебрала кувшины да ендовы, принюхиваясь к содержимому, выбрала один с крепкой медовухой, налила понемногу в две чистые серебряные чарки, вернулась, присела на постель. Катька взяла из ее рук чарку, улыбнулась:

– Ну, давай, Настенька, за то, чтоб мы всегда прорвались, где бы наша не пропадала!

Она чокнулась с княжной и выпила чуть обжигающий глотку мед единым духом.

Княжна, подражая Катьке, также сделала большой глоток, но с непривычки поперхнулась, закашлялась.

– Я ведь только других поила, сама-то первый раз лечусь, – сдавленным голосом сквозь набежавшие от кашля слезы попыталась оправдаться она.

– Ерунда, не обращай внимания, – покровительственным тоном успокоила ее Катька. – Вот выйдешь замуж за Дымка, поедешь к нам в Лесной Стан, там настоящим искусством врачевания овладеешь, так еще и не то попробовать придется. Есть, например, такая вещь, как коньяк французский, или еще виски шотландский. Но против нашего доморощенного спиритуса и они слабы.

Катька сама ни разу не пробовала вышеперечисленные напитки, но разговоры о них слышала многократно.

– Как это «замуж»? – зарделась княжна, пропустив мимо ушей все остальное.

– Как положено: в церкви православной, через священное таинство венчания, – будто не поняв сути ее вопроса, авторитетно ответствовала Катька.

Боец вспомогательного состава особой сотни была далека от того, чтобы праздно молоть языком. Несмотря на мужественное поведение княжны, Катька все же всерьез опасалась, что та может не выдержать перенесенных испытаний и психологически сломается в самый неподходящий момент. Поэтому она намеренно разгружала Настеньку, уводя ее мысли в сторону от страшных событий, настраивала на светлую перспективу.

– Теперь давай-ка снимем жгут да перевяжем рану, – специально резко сменив тему, скомандовала она княжне.

Девушки вдвоем быстро справились с задачей, успешно использовав в качестве бинтов тонкую льняную простыню, которую они, ничтоже сумняшеся, сняли с постели и располосовали кортиком на ленты нужной ширины. Предварительно рану сверху слегка промыли тем же крепким медом. После перевязки Катька осторожно встала и с радостью почувствовала, что теперь может двигаться более-менее свободно.

Первым делом она, чуть прихрамывая, подошла к телу Хряка, с предосторожностью нагнулась над ним, держа кортик на изготовку. Опричник был мертв: пуля попала в сердце. Этому жестокому и подлому негодяю повезло последний раз в его мерзкой жизни, и он принял легкую смерть, не корчась на дыбе или в пламени костра, как его многочисленные невинные жертвы.

«Ну надо же! – подумала девушка. – Два выстрела, и оба в яблочко: одна пуля в лоб, другая – в сердце. Однако ж я не хуже, чем любимый братец, в бою отстрелялась-то!»

Подбадривая себя и ощущая законную гордость от победы в неравном поединке, Катька, конечно же, напрочь забыла, что при первом выстреле она целилась не в голову, а в грудь, а второй раз палила навскидку, по силуэту, особенно не выбирая, куда, собственно, попасть.

Отойдя от двери, Катька вновь присела на постель, чтобы немного отдохнуть, и принялась заряжать пистоль. Открыв крышечки в рукоятке, она извлекла из специальных углублений два запасных заряда, представлявших собой, как и саму пистоль, редкую по тем временам техническую новинку: бумажную колбаску с закрученными концами, в которую был насыпан порох в точно отмеренном количестве и вложена пуля, отделявшая к тому же в колбаске основной заряд от затравки. Сама обертка использовалась в качестве пыжа. Вынув из подствольного желобка шомполок, девушка прочистила стволы, засыпала порох, подсыпала затравку на полки, вложила пыжи и забила пули. Проделывала она все эти манипуляции автоматически, при этом то ли беседуя с княжной, то ли просто рассуждая вслух.

– Не горюй, Настенька, дверь тут – прям как ворота в крепости, тараном не прошибешь! Продержимся, сколько надо! Наши уже наверняка где-то рядом, подходы ищут. Это осиное гнездо они, конечно, одним махом раздавили бы. Но мы же порядок да единство в государстве укреплять, а не нарушать должны, поэтому в открытый бой с опричниками ввязываться не можем (Катька, как и все лешие московского отряда, получила четкие и категорические указания на этот счет и теперь просто повторяла слова, услышанные на инструктаже). Значит, чтобы сюда проникнуть, только припугнуть кромешников можно хорошенько, ибо они-то и знать не знают, и ведать не ведают, что нам их, гадов, в открытую давить запрещено… Ну вот, и пистоль готова. Теперь потуши-ка все светильнички, кроме вот этого, в уголке который, а я окошко открою осторожненько да посмотрю, что снаружи происходит.

Когда горница, до этого ярко освещенная дюжиной масляных светильников, погрузилась в полумрак, Катька распахнула слюдяное оконце, откинула ставень. В обширном басмановском дворе не происходило ничего необычного: лениво перекликались несколько голосов, скрипел колодезь, время от времени фыркали и коротко ржали кони в конюшне. За высоким частоколом, окружавшим двор, также не было заметно никакого движения. Несмотря на это, Катька, твердо уверенная, что подмога где-то рядом, достала из специальной петельки на поясном ремне особый свисток, и из окна горницы, с самой почти верхушки терема, зазвучала в летней ночи безобидная и негромкая птичья трель. Она была похожа на голоса сразу нескольких городских пичуг, и невнимательный слушатель вряд ли бы заподозрил что-то неладное. Тем не менее птицы, издававшей звуки в такой комбинации, в природе не существовало. Для того и был придуман хитрый сигнал, чтобы только опытное ухо сразу смогло отличить его от простого щебетания. Трель звучала особым темпом: продолжительная – короткая – продолжительная, что означало: «прошу ко мне подойти»! Катька специально подавала этот спокойный рабочий сигнал, а не тревожный «все на помощь!», чтобы одновременно дать знать о своем местонахождении и успокоить бойцов, возможно, готовых, позабыв о наставлениях касательно невозможности открытого боя, рвануть ей на выручку, круша все на своем пути.

Продолжительная – короткая – продолжительная, «прошу ко мне подойти»! Голова у Катьки время от времени кружилась от слабости, и страх начинал шевелиться в самой глубине сердца. Где же подмога? Что ж они медлят? Доскакал ли гонец, не попал ли в беду по дороге, как те, что на рынке и в доме у князя Юрия? Но она не поддавалась страху, только крепче стискивала рукоять пистоля и продолжала выводить спокойную трель, похожую на свист маленькой беззаботной пичуги.

Два десятка леших под командой Дымка широкой рысью за каких-нибудь полчаса достигли своей старой, ныне пустой, как и все другие, заставы, расположенной в четверти версты от двора Басмановых. Там лешие быстро спешились у коновязи, построились в боевую колонну. Трое бойцов, взяв мушкеты на изготовку, засели за вновь расставленными рогатками, взяв заставу с лошадьми под охрану и оборону. Дымок, привычно окидывая быстрым цепким взглядом амуницию и вооружение выстроившихся перед ним десятков, лаконично и четко поставил задачу на предстоящие действия.

– Идем плотным строем, в открытую, напролом. Я двигаюсь головным, стучу в ворота, отвлекаю или валю часового. Особники в это время преодолевают частокол и открывают ворота, – он повернул голову к двоим бойцам особой сотни, которые по приказу Кирилла отправились за ними вслед для усиления и догнали их перед самой заставой.

Особники понимающе кивнули. Они были одеты в абсолютно черные облегающие штаны и куртки для ночного боя, и, кроме привычных беретов соответствующего цвета, на головах их были натянуты также черные личины, или, по-иноземному, – маски с прорезями для рта и глаз, сейчас закатанные на лоб. Лешие между собой называли эти одежды, делавшие их плохо видимыми в темноте, «чертовой кожей».

– Ставку делаем на неожиданность и наглость, – продолжил Дымок. – Препятствующих движению валим, по возможности – не насмерть. Работаем в основном прикладами мушкетов, руками и ногами. Без моей команды не стрелять, клинки не обнажать, строй не ломать, в том числе – внутри дома. Держимся плотно, плечо к плечу. Замыкающими идут оба десятника, отвечают за тыл. Добираемся до хозяев, я с ними беседую, вызволяем девушек – живых или мертвых (его голос едва заметно дрогнул на этих словах), и тем же порядком прорываемся к лошадям. Вопросы?

– Командир, разреши, мы с товарищем произведем разведку, обежим двор, оглядим дом, чтобы не влететь в западню, – предложил старший из особников, Лось.

– Отставить, – быстро ответил Дымок. – Времени нет, дорога каждая минута. Они нас не ждут, таких сил, чтобы одолеть два наших десятка, им в одночасье не собрать. В крайнем случае прорвемся огненным боем через любой заслон.

– Тогда разреши после того, как ворота откроем, все же двор обежать. Катерина, если жива, должна свое местонахождение обязательно обозначить! Потом вас в доме догоним, сведения дадим!

– Разрешаю! – задумавшись на мгновенье, бросил Дымок. – Отряд, за мной!

Привычным бесшумным бегом, хотя по замыслу можно было бы и пошуметь, лешие ринулись к воротам проклятой басмановской усадьбы, сохраняя во время стремительного своего движения идеально ровный и плотный строй.

Когда отряд приблизился к ограде, особники, разделившись, с разбегу взлетели на частокол по обе стороны от наглухо запертых массивных ворот и, уцепившись за верхушки кольев, перевалились за забор, словно растаяв в черноте тихой летней ночи. Дымок вынул из висевших за спиной ножен саблю, забарабанил ее рукоятью в калитку ворот, завопил громким пьяным голосом:

– Эй, скотина, ты заснул там, что ли?! Отворяй немедля, мать-перемать!

Распахнулось зарешеченное смотровое оконце на калитке, и на леших воззрились выпученные глаза привратника. Дымок мгновенно нанес сквозь решетку несильный колющий удар саблей ему в лицо. Такой удар не смертелен, но обычно валит противника с ног, отключая сознание. Опричник мешком осел на землю, и спрыгнувшим с частокола особникам даже не пришлось больше с ним возиться. Они тут же занялись воротами, вынули поперечный брус, отперли засовы, отворили тяжеленные створки. Боевая колонна леших устремилась к высокому крыльцу боярского дома, а две черные тени бесшумно и незаметно понеслись вдоль частокола, вокруг двора в разные стороны, огибая басмановские владения навстречу друг другу. Задача разведчиков облегчалась тем обстоятельством, что все находившиеся во дворе обалдело уставились на отряд, нагло врывающийся во двор их всесильных хозяев, и поэтому не обращали внимания на происходящее у них буквально под самым носом.

Лось скользил в тени надворных построек, то припадая к земле, то прижимаясь к стенам сараев и конюшен, непрерывно ощупывал взглядом и двор, и фасад дома, и до предела напрягал слух, чтобы на фоне других разнообразных звуков различить условный сигнал. Поскольку он примерно знал, что должен услышать, то, преодолев уже четверть пути, заворачивая за угол дома, особник уловил и мгновенно узнал, испытав невероятную радость, трель несуществующей пичуги, доносившуюся из едва освещенного окна высокого терема. Распластавшись под какой-то телегой, Лось достал из петельки на поясном ремне свисток и голосом той же лжепичуги ответил: «Вас понял, вас понял! Иду к вам, иду к вам!»

Через несколько минут справа из темноты пискнула еще одна пичуга, и к Лосю присоединился его товарищ, обегавший двор усадьбы с противоположной стороны. Лось короткими жестами отдал ему приказ оставаться внизу в прикрытии, а сам, стремительным броском достигнув стены дома, принялся карабкаться по ней, почти невидимый на фоне темных бревен, к окошку терема, из которого доносился сигнал. Он легко преодолевал опасный подъем, давным-давно привыкнув вот так же взбираться по стволам вековых северных сосен и по отвесным мокрым прибрежным утесам Студеного Русского моря. Наконец, ухватившись за наличник, он рывком забросил свое послушное тренированное тело в узкий проем оконца, едва не сбив с ног Катьку, которая кошачьим зрением сразу же разглядела в полумраке то, что она и ожидала увидеть: характерные очертания родного черного берета и силуэт особника в хорошо знакомой «чертовой коже» и маске, и бросилась было ему навстречу, но все же вовремя отпрянула в сторону, освобождая траекторию для прыжка.

Княжна, которую Катька не догадалась предупредить о вероятном внешнем облике идущих к ним на выручку леших, при виде внезапно влетевшего в окно черного существа без лица сдавленно вскрикнула и, едва не лишившись чувств, отпрянула в тот самый угол за постель, который недавно послужил ей надежным укрытием во время схватки.

– Настенька, не бойся, это наши! – наконец-то сообразила успокоить ее Катерина и, не отвлекаясь больше на мелочи, четко доложила обстановку: – Брат особник, дверь в горницу надежная, заперта на засов, в схватке уничтожены все враги числом шесть, княжна в порядке, я легко ранена в бедро, при мне кортик и пистоль с двумя зарядами, к прорыву или осаде готова!

Лось на минуту задумался. Сквозь распахнутое оконце не доносилось никаких тревожных звуков: ни выстрелов, ни взрывов гранат. Значит, отряд не встретил особого сопротивления, и, скорее всего, Дымок, без труда добравшись до хозяина дома, ведет с ним жесткие «переговоры» о судьбе девушек. В таком случае обострять ситуацию и идти на прорыв не имело смысла.

– Вот что, Катерина, сейчас мы с тобой быстренько вкладываем покойничкам в руки ножи да кинжалы и имитируем, что это они друг дружку зарезали. Я уйду обратно в окошко, присоединюсь к нашим, доложу Дымку. Ты же обратно напяливай сарафан, прячь оружие под подол и ховайся с княжной в угол за кровать: мы с той стороны дверь взрывать будем, так что вам поберечься надо. После взрыва сразу вылезайте и падайте на постель, будто вы там давно лежите, чувств от страха лишившись.

Катька и Лось быстро принялись за дело, перекладывая трупы, стараясь наспех сымитировать картину драки между опричниками. Княжна, как только услышала от Лося, что ее суженый находится здесь, рядом, занятый ее спасением, сразу же забыла обо всем на свете и застыла посреди залитой кровью горницы с молитвенно прижатыми к груди руками, и эти стены, которые были буквально пропитаны духом непрерывных злодеяний, впервые озарились чистой и радостной мечтательной девичьей улыбкой.

Закончив с трупами, Лось внимательно осмотрел засов, соображая, как лучше будет расположить заряд для взрыва с той стороны. Затем он повернулся к Катьке:

– Ну, держись, Катерина, надеюсь, не долго тебе тут торчать осталось, – и направился к окну.

– Послушай, Лось, – задержала его девушка. – Мы тут с тобой поножовщину изобразили, да ведь у одного пуля в башке сидит, а у другого – в сердце. Неувязочка, брат, получается.

– А нам-то с тобой какая с того кручина? Пускай опричники потом голову ломают, что это за дырки в друганах ихних образовались. Выстрелов никто слышать не мог: вон стены да дверь как лубом обделаны, видать, чтобы крики отсюда не доносились. Пистоли у тебя никто не видел, в дверь мы с хозяевами вместе войдем. Какой с нас спрос? – Лось подмигнул девушке, натянул маску на лицо и исчез в черном проеме окна.

Катерина тронула за плечо замечтавшуюся княжну:

– Ну, Настенька, помоги-ка мне в сарафан облачиться, да полезем опять в тот уголок укромный, на сей раз вдвоем, чтобы тебе там не скучно было. А как бабахнет, так кинемся на кровать и замрем без чувств. Мы девушки слабые, беззащитные, пущай нас теперь добры молодцы на руках до дому несут.

Два десятка леших под предводительством Дымка стремительной колонной вошли в дом Басмановых, как нож в масло. Самые борзые опричники во главе с хозяевами были на государевом пиру, и оставшиеся блюсти дом отнюдь не лучшие кадры растерялись при виде дружинников со страшными огневыми самопалами на изготовку. Поэтому никто из опричников не смог оказать хоть сколько-нибудь достойного сопротивления. Тем, кто, замешкавшись, не успевал убраться с пути колонны, вполне хватило удара локтем по шее, прикладом по почкам или сапогом по коленной чашечке.

Взбежав на крыльцо, Дымок не стал скидывать вниз через перила последнего горе-караульного, бессмысленно застывшего перед дверью и судорожно пытающегося замахнуться секирой, а небрежным ударом выбил у него из рук бесполезное оружие, прижал опричника к двери, ребром ладони придавив кадык.

– Ты на кого это, сволочь, замахиваешься? – рявкнул он преувеличенно грозно и громогласно. – На гостей дорогих, людей государевых, которые по служебным делам к твоим благодетелям с почтением в дом пришли? Так-то ты свой долг перед родиной исполняешь?

Опричник хрипел и хлопал глазами, а его друганы, стоявшие, сидевшие или лежавшие во дворе, переглядывались, не понимая, что же, собственно, происходит. Единственное, что было очевидным и во что хотелось верить всей душой, так это то, что дружинники не собираются их убивать, поскольку уже давно и легко могли это сделать. Животный страх, вызванный внезапностью и решительностью нападения, уступил место облегчению, и дружинники стали действительно казаться долгожданными друзьями, которых они ошибочно приняли за врагов и не проявили к ним должного гостеприимства.

– Ты что, оглох, остолоп? – продолжал орать на караульного Дымок и, отпустив его горло, приказал: – Веди меня к боярину немедля, доложи, лопух, что, мол, воевода поморской дружины ему челом бьет!

Опричник подобострастно заверещал:

– Прости, воевода, что не признал тебя сразу-то! Не известили нас о приходе твоем! И боярин наш с сыном и со товарищи сейчас в отсутствии, поскольку на пиру государевом пребывать изволят!

– Ну, что ж, прощаю вас, коли так! – сменил гнев на милость Дымок. – Но служба есть служба, а посему веди нас немедля к старшему, что за хозяев в доме остался!

Опричник, не успевая сообразить, кого и зачем пускает он в дом, с готовностью распахнул обе створки входных парадных дверей и через обширные сени повел леших в малую столовую палату, где обычно располагались дежурные силы опричников, готовые по первому зову своих хозяев кинуться на кого угодно и растерзать в мелкие клочья мнимых злодеев государевых.

Дежурные опричники, числом около полусотни, в привычном ожидании сидели за длинными столами при неярких свечах, выпивали, закусывали и лениво переговаривались. Их излюбленное оружие, предназначенное не для боя, а для резни, – топоры и длинные ножи валялись на полу или на лавках рядом с их владельцами. Самозваные хозяева земли Русской, как всегда, чувствовали себя в полной безопасности и безнаказанности. Предводительствовал этой сворой особо доверенный окольничий Басмановых, по прозвищу Щерь, недалекий, но злобный и по-собачьи преданный хозяевам мерзавец. Он пребывал в отвратительном настроении, переживая, что его, несмотря на давние немаловажные заслуги, не говоря уж о самых свежих – сегодняшних, не взяли на государев пир, а оставили здесь, хотя и в почетной, но скучной и однообразной роли начальника запасного отряда.

Внезапное появление в палате вооруженных до зубов поморских дружинников, несомненно, внесло искомое разнообразие в жизнь окольничего Щеря, но вряд ли улучшило ему настроение. Смятение, несколько минут назад воцарившееся среди опричников во дворе, в полной мере овладело и их товарищами, пребывавшими в столовой. Опричники, сами хорошо освещенные стоящими на столах свечами, плохо видели, сколько же именно дружинников ворвалось в палату и рассредоточилось, охватив их кольцом, в сумраке стен и углов. Но пламя свечей, хотя и не способно было озарить всю палату, вполне отчетливо играло грозными отсветами на стволах страшных самопалов, направленных если не в лицо опричникам, то явно в их сторону.

Дымок, вышедший на середину палаты, в круг яркого света, продолжая прежнюю тактику по сбиванию с толку, радостным и бодрым голосом поприветствовал присутствующих, простирая к ним руки, в которых не было никакого оружия:

– Здорово, орлы! Хлеб вам да соль!

Оправившийся от первого испуга окольничий поднялся со своего места во главе стола и, попытавшись придать голосу твердость, произнес:

– Здрав будь, дружинник! Что привело тебя и людей твоих в дом сей в неурочный час в отсутствие хозяев?

Дымок широко улыбнулся, сделал пару шагов по направлению к собеседнику, остановился, сложив руки на поясе. Он уже открыл было рот, чтобы ответить на заданный вопрос, как вдруг с удивлением заметил, что начавший улыбаться ему в ответ окольничий внезапно дернулся, побледнел и отпрянул от него назад, не сев, а буквально упав на лавку. Сотник быстро обернулся, оглядел своих людей. Они, как и было приказано, спокойно стояли вдоль стен, и никакой явной непосредственной угрозы от них не исходило.

Дымок в полном недоумении чуть развел руками и сказал как можно более ласковым и спокойным тоном:

– Извините, молодцы, за вторжение незваное, но дело к вам у меня важное и срочное.

Когда он снял руки с пояса, ему показалось, будто бы сидящий во главе стола окольничий облегченно перевел дух. Тогда сотник вновь сложил руки на поясе. Реакция испуга повторилась.

– Видите ли, дорогие вы наши друзья… – медленно, с расстановкой произносил Дымок, а сам напряженно обдумывал ситуацию: «Какую угрозу видят они в моих руках, на поясе лежащих? Сабля у меня – за спиной, пистоли за ремнем сзади. На поясе даже ножа нет (он за голенищем), только в подсумках, наглухо застегнутых, ручные гранаты… Неужели?!» – поразила его внезапная догадка.

– Так вот, – как ни в чем не бывало продолжил сотник. – От добрых людей мы проведали, что вы, как герои-богатыри былинные, от злых разбойников невесту мою, дочь князя Юрия, спасли, да у себя в палатах сих приютили. И хотя не сомневаюсь я, что пребывает она тут у вас в безопасности да полном здравии, да все же думаю, что негоже ей с добрыми молодцами, красавцами писаными, пировать да веселиться, когда родители убиенные еще не отпеты по обычаю православному. А посему прошу вас ее мне с рук на руки для дальнейшего попечения передать, а то как бы неприятной молвы какой не вышло!

Эти последние слова он произнес намеренно резко и, пристально глядя в глаза Щерю, демонстративно отстегнул клапан гранатного подсумка.

Опричники попытались было возроптать, возразить хотя бы для видимости незваному наглецу, но Щерь, как зачарованный, не сводивший взгляда с подсумков на поясе у дружинника, грозно рявкнул на них и поспешно выговорил чуть заплетающимся языком:

– Да, да, конечно, пойдем, витязь, немедля передадим тебе княжну, нами спасенную, с рук на руки.

Он поднялся и, стараясь держаться как можно дальше от Дымка, решительно направился к выходу. Дымок проследовал за ним. Лешие, без дополнительных приказаний привычно прикрывая друг друга, собрались в плотный, ощетинившийся стволами мушкетов строй и двинулись вслед за своим командиром.

Выйдя из дверей столовой палаты, они направились к довольно широкой лестнице, ведущей в терем. Внезапно Дымок ощутил, как впереди справа кто-то, невидимый в темноте обширных сеней, мимо которых они шли к лестнице, двинулся ему навстречу. Он уже почти выхватил из поясной кобуры пистоль, почувствовал, как за плечом качнулся в направлении вероятной угрозы ствол мушкета следовавшего за ним бойца, но в этот момент разглядел лицо Лося, который, сдернув маску, возник из скрывавшего его мрака.

– Порядок, – чуть слышно прошептал особник. – Девушки невредимы. Разреши работать первым номером!

– Разрешаю, – еле вымолвил Дымок.

Его губы внезапно задрожали, впервые за многие годы, и он с удивлением почувствовал, что силуэт идущего впереди опричника расплылся, а огоньки освещавших лестницу лампад превратились в звездочки с длинными острыми лучами. Впрочем, сотник тут же взял себя в руки, украдкой смахнул набежавшие на глаза слезы и, незаметно для следовавших за ним бойцов, благодарно пожал руку идущего рядом Лося.

Они поднялись в терем, и басмановский окольничий принялся молотить кулаком в окованную железом дверь горницы:

– Братие, это я, Щерь, отоприте немедля, необходимо мне княжну по государеву делу повидать!

Из-за двери в ответ не доносилось ни звука.

Окольничий, который, собственно говоря, не ожидал ничего другого, растерянно посмотрел на леших.

– Дверь-то толстенная, добротная. Не слышат, видать, молодцы…

– Раз так, то зови своих людей, ломай дверь, а то, не ровен час, угорели они там али отравились яством каким-нибудь, – резким, не терпящим возражения тоном скомандовал Лось, выступив на передний план и, с разрешения Дымка, взяв инициативу на себя.

Окольничий, с некоторой опаской косясь на странную черную одежду особника, окликнул своих людей, столпившихся внизу перед лестницей, поскольку сама лестница была занята колонной леших.

Несколько опричников протиснулись наверх и, без видимой надежды на успех, попытались подцепить дверь, открывавшуюся наружу, лезвием принесенной секиры, чтобы отжать ее от косяка.

– Слышь, Щерь, – наконец не выдержал один из них после нескольких тщетных попыток. – Тут не иначе, как таран нужен, да и с ним-то здеся в узком простенке не развернуться!

Лось, спокойно взиравший со стороны на озадаченных опричников, подошел к ним и без всякой насмешки деловито произнес:

– Давайте-ка, молодцы, я попробую. – И когда опричники с готовностью расступились, добавил: – А принесите-ка мне ту скамью дубовую, что у вас в сенях у стены перед лестницей стоит.

– Ты что ж, дружинник, скамьей, что ли, дверь расколоть собрался? Да ей тут и размахнуться как следует нельзя, простенок-то узкий! – возразили ему.

– Несите, несите, я знаю, что делаю, – уверенно заявил Лось.

Принесенную тяжеленную дубовую скамью, которая действительно не входила по длине поперек узкого прохода, Лось при помощи двух бойцов наискось упер в дверь и накрепко заклинил о противоположную стену. Угол между сиденьем и ножкой скамьи как раз пришелся на уровень засова, невидимого снаружи, но ранее изученного особником изнутри. Еще раз осмотрев этот своеобразный камуфлет (понятно, что данный специальный термин нарождавшегося минно-взрывного дела был не ведом никому из басмановских молодцев), Лось скомандовал таращившимся на него опричникам:

– А ну-ка, орлы, прячьтесь подальше за угол! – И указал на поворот коридора, идущего вдоль терема, а затем вполголоса обратился к Дымку: – Командир, отведи людей вниз, зайдете в горницу только после опричников.

Опричники в ответ на столь наглые приказы, раздававшиеся в стенах их собственной резиденции, принялись роптать и вознамерились было воспротивиться, но в этот момент Лось расстегнул гранатные подсумки. Окольничий, смертельно побледнев, в тот же миг буквально затолкал своих людей за угол, сопровождая тычки и пинки оголтелой матерщиной.

Оставшись в одиночестве, Лось вынул обе гранаты, втиснул их в угол между дверью, сиденьем и ножкой скамейки, потянул за кольцо. Привязанная к кольцу веревочка выдернулась из запальной трубки, раскрутив колесико, которое высекло из кремня искры, запалившие расположенный в трубке фитиль. Лось бросился за угол, туда, где укрывались опричники, привычно считая про себя: «Раз… Два… – (он наткнулся на прижавшихся к стене опричников, показал им, что надо лечь на пол, сам подавая пример, упал на живот, ногами к повороту коридора, за которым находился камуфлет, прикрыл голову руками). – Три… – (рядом рухнуло несколько тел, кто-то чувствительно заехал ему то ли локтем, то ли коленкой по затылку). – Четыре… Пять!..»

Пол слегка качнулся, с потолка посыпался какой-то мусор, в уши ударила тугая волна. Лось поднялся с пола, отряхнулся, обратился к лежавшим:

– Ну что ж, молодцы, пошли, поглядим, что там у меня с дверью получилось! – И, подавая пример еще не оправившимся от испуга опричникам, смело направился к месту взрыва.

Когда опричники с опаской выползли из-за угла, то в облаке все еще не рассеявшегося дыма они увидели, что приоткрывшаяся расколотая наискось дверь висит на одной петле. Сломанная пополам тяжеленная дубовая скамья отлетела далеко в сторону.

– Входите, не стесняйтесь, – пригласил их Лось и дернул дверную створку за покореженную кованую железную ручку.

С лязгом упал на пол засов, почти выбитый взрывом и державшийся на одном гвозде, и опричники со страхом и любопытством заглянули в горницу. Их взорам предстала безрадостная картина: шестеро трупов их дружков, сжимавшие в руках ножи и кинжалы, лежали на окровавленном полу в позах, свидетельствовавших о произошедшей между ними схватке. В глубине горницы на обширной постели в полумраке виднелись два неподвижных девичьих тела в богатых сарафанах.

– Порезали друг дружку спьяну? Неужели и княжна, голубка сизокрылая, погибла смертью лютою?! – замогильным голосом возопил Лось, кинулся к постели, склонился над девушками, прошептал: – Как вы?

– В порядке! – шепотом ответствовала Катька. – Уносите-ка нас отсюда побыстрее и побережнее.

Выдержав необходимую паузу, чтобы дать возможность вошедшим опричникам осмотреться и убедиться, что в злополучной горнице, кроме их мертвых друганов и двух несчастных, лишившихся чувств девиц, никого больше нет, Лось кликнул леших. Бойцы быстро просочились сквозь взорванную дверь, живым кольцом окружили девушек. Дымок подхватил на руки слабо вскрикнувшую и прижавшуюся к нему всем телом княжну. Лось, конечно же, взял на себя почетную обязанность по транспортировке своей сослуживицы по особой сотне. Катька, естественно, не удержалась и, давясь от смеха, томно прошептала ему на ухо:

– Ах, сударь, вы меня конфузите! Надеюсь все же, что я попала в руки джентльмена, который не злоупотребит моей беспомощностью?

– Ладно, молодцы, вы уж тут со своими разбирайтесь сами, а мы княжну доставим в дом ее родственника, боярина Ропши. Надеюсь, что не в последний раз встречаемся, – то ли попрощался, то ли пригрозил опричникам Дымок и скомандовал: – Бойцы, на выход!

Отряд беспрепятственно покинул дом Басмановых и пересек обширный двор. Двигавшиеся в авангарде лешие выбежали за распахнутые ворота и привычно рассыпались веером по широкой улице, прикрывая выход основной колонны. Дымок, шедший с княжной на руках и, казалось, всецело поглощенный заботой о своей драгоценной ноше, уже вышел из ворот, как его внимание привлек доносящийся из-за поворота приближающийся стук копыт. Очевидно, что бешеным галопом к ним навстречу скакали два-три всадника. Сотник отметил, что бойцы авангарда, четко отреагировав на возможную угрозу, уже опустились на одно колено, изготовились к стрельбе, направили мушкеты на проулок, из которого должны были появиться всадники. Все было под контролем, ситуация не внушала опасений, и Дымок продолжил движение вместе с колонной, даже не дав команды остановиться.

Внезапно, еще толком не поняв, что же происходит, он, влекомый инстинктом, воспитанным многолетними тренировками, резко упал на влажную утоптанную землю, успев подстраховаться одной рукой, чтобы не ударить плашмя княжну, которую он по-прежнему прижимал к груди, и тут же прикрыл ее сверху своим телом. Откуда-то спереди, по-видимому из того самого проулка, по которому скакали неизвестные всадники, раздался пистолетный выстрел, и Дымок скорее ощутил, чем услышал, как высоко над его головой пропела пуля. Почти сразу грохнули ответные выстрелы, зазвенели выхватываемые из ножен клинки. Дымок, лежа на земле, в отчаянии прижал к себе любимую девушку, осознав, что, гордый только что одержанной бескровной победой, он возомнил себя выше всех и непонятно как подставился на выходе, совершив непростительную ошибку, на которую не способен даже желторотый первогодок. Внезапно в шум скоротечной, едва начавшейся схватки ворвалась пронзительная трель командирского свистка кого-то из десятников: «Прекратить огонь! Стреляем по своим!» И тут же Дымок с удивлением услышал знакомый голос, но не сразу узнал Михася, которого здесь быть не могло, вопившего что есть сил: «Лешие, братцы, всем стоять, все свои!»

Сотник поднялся, по-прежнему прижимая к груди княжну, все-таки лишившуюся в конце концов чувств в этой новой передряге. Быстро оглядевшись, Дымок с немалым изумлением узрел довольно странную картину. На выходе из того самого проулка гарцевал на коне всадник, которого трудно было распознать на расстоянии, но он явно принадлежал к славному войску леших. Он изо всех сил продолжал дуть в командирский свисток, подавая сигнал не стрелять по своим. Рядом с ним валялась убитая лошадь. Дымок автоматически отметил странную позу мертвой лошади и тут же без усилий догадался, что скакавший на ней всадник, очевидно, поднял ее на дыбы, прикрываясь от мушкетного залпа, поэтому несчастное животное так характерно и нелепо завалилось назад. Этот самый всадник уже почти добежал до остановившейся колонны, и Дымок убедился, что перед ним действительно Михась. Но бежавший смотрел не на командира, а на что-то, происходящее за его спиной. Дымок повернул голову и увидел, что в двух шагах от него бойцы крепко держат, заломив ему руки, здоровенного мужика в темном коротком кафтане. У ног его валялся простой плотницкий топор. Мужик с трудом поднял окровавленную голову, тщетно стараясь выговорить что-то разбитыми губами. Его лицо показалось Дымку смутно знакомым.

– Бойцы, не калечьте его, это брат стражника Степана, – вполголоса произнес Михась, указывая на мужика, и тут же обратился к Дымку: – Командир, девушки живы?

– Братик, здесь мы, все в порядке! – выскочила из-за спин прикрывавших ее бойцов Катька, кинулась ему в объятья.

– Да ты сам-то… Живой! – воскликнул радостно Дымок, осознавший наконец, что перед ним находится целый и невредимый Михась, которого он несколько часов назад посылал на верную гибель. Но тут же вспомнив, что место и время для задушевных бесед и обмена впечатлениями выбрано явно неподходящее, он громко скомандовал: – Всем следовать прежним порядком. Вперед!

Небольшая колонна продолжила движение. Приблизившийся к командиру всадник, оказавшийся Разиком, на ходу спешился, подсадил в седло Катьку, Дымок передал ей полубесчувственную княжну, Катька усадила ее на холку перед собой, крепко обняла. Разик побежал вперед, ведя своего скакуна в поводу. Михась поддерживал на ходу Трофима, который хотя и старался не отставать от отряда, двигался явно с трудом, качаясь из стороны в сторону. Но все же ему хватило сил добраться до заставы, где его посадили на одного из запасных, или, выражаясь по-казацки, заводных коней, и через каких-нибудь полчаса лешие, не встретив больше на своем пути никаких препятствий, наконец-то оказались под надежной защитой ставших уже родными стен усадьбы боярина Ропши. Хотя всем следовало перевести дух, время для этого еще явно не наступило, Дымок, поручив лекарям и людям боярина заботу о княжне и запретив говорить ей о смерти родителей, собрал главных действующих лиц только что произошедших событий на военный совет в блокгаузе особников.

Трофим сидел на лавке в той самой совещательной комнате в блокгаузе особников, где всего несколько дней назад его брат Степан разговаривал с Дымком и дьяконом Кириллом. Оба начальника леших сейчас находились здесь, а вот Степан уже никогда не сможет вместе со своими соратниками встать на защиту Руси. Трофим не прислушивался к беседе, которую вели между собой присутствующие, из которых он знал только Михася, просто сидел у стены, прислонив к прохладным бревнам гудящую голову, заботливо обмытую и перевязанную белой холщовой тряпицей с вложенным в нее снадобьем, заживляющим раны, – секретом лесных лекарей, разработанным за Забором. В его памяти кружились обрывки последних событий, произошедших в эти бесконечные день и ночь.

Безлюдными переулками он пробрался к дому Басмановых. Собственная жизнь была ему уже безразлична, страха смерти он не испытывал, но хотел, мстя за смерть невесты, брата и множества ни в чем не повинных людей, покарать как можно больше проклятых кромешников. Поэтому он не пошел напролом в ворота, а, втыкая топор нижним углом лезвия в бревна ограды, одновременно упирая в них топорище, ловко взобрался на верх частокола и оглядел двор. По двору несколько минут тому назад пронесся отряд леших, о чем Трофим, понятно, не догадывался, но его поразило странное безлюдье. Впрочем, из дома доносились какие-то звуки, и Трофим приготовился ждать удобного момента для нападения. Он не собирался врываться в дом, где его могли легко загнать в любой угол и уничтожить, а хотел, дождавшись удобного момента, устроить бойню во дворе, чтобы положить втихую как можно больше ничего не подозревающих врагов, а затем, когда его обнаружат, разгуляться на просторе, в надежде на свою ловкость и силу. Он не стал сразу спрыгивать во двор, а решил вначале понаблюдать за передвижениями и действиями противников с верха ограды. Поскольку на верхушках кольев, составлявших ограду усадьбы, невозможно было распластаться и затаиться надолго, он перебрался на перекладину над воротами, прикрытую сверху узкой двускатной крышей. Улегшись на ней, он с недоумением прислушивался к непонятному шуму, раздававшемуся из дома. Когда грохнул взрыв гранаты, Трофим от неожиданности чуть не свалился со своего наблюдательного пункта, но удержался и продолжал ждать. Вскоре двери красного крыльца распахнулись, но оттуда показались не опричники, а дружинники, которых он сразу узнал по их характерной одежде. Растерявшись от непредвиденной встречи с друзьями своего брата, Трофим приподнялся, не зная, что предпринять. Он застыл на какое-то мгновенье в неудобной неустойчивой позе, по-прежнему сжимая в руке топор. Его не было видно с земли, да и лешие не глядели вверх, совершенно не ожидая нападения оттуда, фактически с неба.

Однако силуэт вооруженного человека, находящегося над проходящей ворота колонной леших, четко просматривался на фоне взошедшего месяца с той единственной точки, в которой в этот момент, как на грех, оказался старый знакомый Трофима – Михась.

Михась с Разиком и сопровождавшими их бойцами, возвращаясь со смертельно опасного задания, были возбуждены и веселы, и, приблизившись к воротам усадьбы, Разик громко и радостно крикнул часовым:

– Отворяйте, братцы, ворота во всю ширь! Встречайте нового героя сказочного, свет-Михася!

Ворота бесшумно распахнулись на хорошо смазанных петлях, но прибывшие, вопреки их ожиданиям, были встречены не радостными возгласами, а суровым напряженным молчанием.

– Что случилось? – все еще не веря в беду после столь удачного возвращения, спросил Разик у начальника караула.

Тот коротко доложил о произошедших событиях: гибели семьи князя Юрия и трех охранявших их леших, пленении княжны и помчавшейся ей на выручку во вражье логово Катерине.

Михась, не сказав ни слова, резко развернул коня, поднял его с места в галоп и проскочил в уже закрываемые ворота. Разик, так же молча, как и его друг, взлетев в седло, помчался следом.

– Куда вы? Отставить! Подмога уже давно отправлена! – тщетно пытаясь остановить их, прокричал им вслед начальник караула.

И вновь в безлюдных улочках и переулках Москвы раздались звуки бешеного стука копыт, заставлявшие холодеть сердца внезапно разбуженных обывателей, когда мимо их домов ураганом проносились загадочные всадники.

Домчавшись до площади, где раньше находилась застава леших, а сейчас были оставлены кони и боевое охранение, Разик и Михась сразу опознали своих по характерному расположению костров и рогаток. Разик подал условный сигнал свистком, и к ним из-за укрытия выбежал боец. Он сообщил обстановку и предложил им остаться на заставе, ждать возвращения отряда. Но друзья, обменявшись взглядами, отказались и поскакали к близкому уже дому Басмановых, в котором смертельная опасность угрожала не только их товарищам, а также Катеньке – родной сестре одного и любимой девушке другого.

Михась скакал первым. Его чувства были обострены до предела, он все еще пребывал в состоянии невероятного возбуждения, вызванного тем потрясением, которое он ощутил в выжженной слободке, где среди трупов злодейски умерщвленных он обнаружил тело друга, московского стража, вставшего на защиту простого люда. Вылетев из переулка, леший одним взглядом мгновенно охватил всю представшую перед ним картину: выходившую из ворот колонну леших и четко обрисовавшийся на фоне неяркого месяца, мерцавшего в просвете между ночными облаками, силуэт не замечаемого ими человека на перекладине ворот с оружием в руках, изготовившегося к неожиданному броску. Хотя расстояние было почти запредельным для пистолетного выстрела, Михась, не раздумывая, выхватил из кобуры пистоль и на полном скаку пальнул по опасному врагу. Он действовал и осознавал происходящее и окружающее настолько быстро, что время как бы замедлило для него свой бег. Он видел, что человек над воротами покачнулся, сорвался вниз, и оружие выпало из его руки. Михась успел разглядеть, что это была не сабля, не секира, а топор. Мгновенная догадка мелькнула в его голове. Однако в ту же долю секунды он осознал и более насущное для него обстоятельство: он выстрелил так быстро и неожиданно, что скакавший вслед Разик просто не успел подать условный сигнал свистком, и невидимые в темноте, но вне всяких сомнений, обязательно находившиеся впереди основной колонны бойцы боевого охранения, отреагировав даже не на сам его выстрел, а на вспышку затравки на полке пистоля, принялись палить в ответ. Михась также заметил не сами мушкетные выстрелы, а предшествующие им вспышки пороха на полках ружейных замков и, понимая, что иного выхода нет, поднял лошадь на дыбы, чтобы ее телом прикрыться от летящих в него пуль. Одновременно с грохотом выстрелов он почувствовал несколько ударов в тело лошади (молодцы ребята, не промазали!), расслышал наконец свисток десятника, ловким движением соскочил с падающего скакуна и помчался, громко крича «всем стоять! свои!», мимо смущенно чертыхающихся стрелков авангарда к воротам, к основной колонне, где, возможно, уже убивали человека, которого он, кажется, умудрился все-таки опознать.

К счастью, бойцы, принявшиеся запоздало отражать неожиданное нападение и уже занесшие клинки над головой свалившегося на них невесть откуда противника, отреагировали на свисток Разика и крики Михася, не стали убивать нападавшего, а захватили в плен. Хотя Трофим получил несколько ударов сапогами и прикладами по лицу и ребрам, они, к счастью, оказались не смертельными. Пистолетный же выстрел Михася, которым он сбил Трофима с перекладины над воротами, на таком расстоянии оказался неточным: пуля ударила в самый конек крыши, рядом с опорной рукой Трофима, которая от толчка соскользнула, и тот, не успев перехватиться второй рукой, в которой был зажат топор, слетел вниз. И вот уж в третий раз атаман избегнул верной гибели при встрече с лешими.

– По всему видать, долго жить будешь! – с грустной усмешкой прокомментировал впоследствии это обстоятельство Михась.

Сейчас Трофим сидел в уютной совещательной комнате блокгауза особников, в которой пахло возбуждающими ароматами неведомых ему трав, и пытался осознать происходящее.

Кирилл собрал на совещание всех главных действующих лиц последних стремительно разворачивающихся событий, кроме, естественно, княжны, которую сразу же отправили в лекарскую палату. Велев принести всем специального бодрящего горячего отвара, он по очереди выслушивал доклады, требовал уточнить подробности и, сопоставляя разрозненные сведения, что-то записывал в развернутом перед ним пергаментном свитке.

Первым доложил о произошедшем в царском дворце Михась. Он рассказал и об обыске на крыльце, и о присутствии на пиру стражницкого начальника Коробея, хулившего Степу за якобы пособничество разбойникам, и о словах Охлобысти, хваставшегося тем, что это он злодейски казнил Степана.

Топорок при этих словах Михася застонал глухо, сжал кулаки и вскочил с явным намерением устремиться в гнездо кромешников, учинить месть за брата.

– Сядь, Трофим, дослушай, – непререкаемым тоном остановил его порыв Михась.

Он поведал о чудовищной казни незнакомого им старого боярина, о словах государя, утверждавшего, что поморские дружинники сильны только украденным иноземным боем огненным, потом – о начальном этапе самой схватки. Сделав паузу, вздохнул глубоко, вымолвил, обратившись непосредственно к Трофиму:

– Сломал я шею тому Охлобысте подлому, Степана убившему, бросил труп его поганый на ступени трона царского. Прости, Трофим, что, покарав злодея принародно, не смог сразу вину его вслух провозгласить: время тогда еще не пришло. Но перед тем, когда они на меня уже всей сворой кинуться изготовились, я им прямо в морды выкрикнул, что за стража московского Степана отмщение вершу! И еще с десяток гадов вслед за дружком своим в ад отправились Божьей волею!

Трофим бросился к Михасю, рухнул перед ним на колени, обнял его ноги, зарыдал, не стесняясь присутствующих.

– Спасибо тебе, витязь… Ты же… То, что я не сумел… Отомстил кромешникам, есть еще на земле правда!

– Успокойся, брат, – Михась с трудом смог поднять Трофима, поставить на ноги. – Я лишь Степино дело святое продолжал. Он ведь в своем бою последнем не меньше опричников положил!

Присутствующие молчали, ждали, когда Трофим успокоится, сядет на место, даст возможность Михасю продолжить.

Михась продолжил рассказ о заключительной фазе боя и отходе. Замолчал было, закончив, затем решился и высказал в присутствии начальников то, о чем ему, в общем-то, рассуждать было не совсем по рангу:

– Царь-то наш, оказывается, гневлив да труслив! Перед покорными – орел, а меня перепугался до смерти! Визжал, как баба, все опричников своих на подмогу кликал. Я когда оперативный простор себе выигрывал, этим не преминул воспользоваться: делал ложные броски по направлению к трону, и туда, на вопли-призывы царские, две трети присутствующих со всех ног бросались грудью государя заслонять, вместо того чтобы меня окружать да валить.

– Молодец, Михась, горжусь тобой и восхищаюсь. И задание в точности с успехом выполнил, за друга нашего, подло убиенного, отомстил, и сам живой остался, чем у нас, на верную смерть тебя пославших, камень с души снял, – высказал общее мнение начальников председательствующий на совещании дьякон. – Из уважения к твоему геройству и сноровке отменной не стану даже тебя корить за рассуждения излишние об особе царской, а позволю на совещании присутствовать, поскольку тебе явно не терпится сестренку дорогую, брата вполне достойную, выслушать.

Катька, которую в начале совещания буквально распирало от законной гордости своим подвигом и от намерения поразить горячо любимого, но уж слишком, по ее мнению, зазнавшегося брата, сама была потрясена рассказом Михася о том, как он один бился с полусотней противников. При этом, с профессиональной точки зрения, она понимала, что услышала отнюдь не красивую сказочку, а четкий и конкретный анализ обстоятельств реального, хотя и выдающегося боя. Когда Кирилл предоставил ей слово, она не сразу собралась с мыслями и начала сбивчиво, но, разговорившись, так же подробно и четко, как Михась, обрисовала всю картину проникновения в дом Басмановых и схватку в горнице.

Теперь пришла очередь Михася восхищаться и гордиться сестрой. Он, как и вообще все присутствующие, сделал это столь явственно, что Катька чувствовала себя на седьмом небе.

– Прежде чем оценку дать заслугам твоим выдающимся, Катерина, попрошу тебя: припомни-ка поточнее, да повтори еще раз слова Басманова-младшего о княжне, кои он перед уходом на пир произнес, – подчеркнуто озабоченным тоном возвратил девушку с небес на землю дьякон.

Катька слегка удивилась вниманию, которое дьякон проявил к этому, казалось бы, незначительному эпизоду, но сосредоточилась и постаралась дословно воспроизвести речи опричника.

– Ну, что ж, Катерина, – торжественно произнес Кирилл. – Думается мне, что достойна ты берета черного без испытаний дополнительных. Зачислим мы тебя вскорости в особую сотню, как и положено, перед строем, при хоругвях развернутых. А сейчас можешь идти отдыхать или остаться на совещании начальства, на котором ты, как особник, имеешь право присутствовать.

Катька, оглушенная желанной, но все же неожиданной высокой наградой, ответила не сразу, вначале заморгала растерянно, будто намереваясь расплакаться от радости, но, как и положено бойцу особой сотни, который обязан жестко контролировать свои чувства в любых обстоятельствах, тут же собралась и ответствовала дьякону непривычно серьезным тоном, в котором не было и следа ее обычного озорства и кокетства:

– Служу Руси и особой сотне!

И уселась на лавку рядом с братом, который крепко, как равной, пожал ей руку, обнял, поцеловал принародно, произнес вполголоса:

– Горжусь тобой, сестренка!

Кирилл прервал эти заслуженные чествования, продолжил совещание, понимая, что выиграна, пусть и блестяще, лишь одна, предварительная, схватка, а вся битва с коварными и многочисленными противниками еще впереди. Он вынужден был сделать это, хотя ему самому сейчас больше всего на свете хотелось обнять и расцеловать этих совсем молодых героев, выросших и возмужавших на его глазах, воплотивших в себе лучшие черты многих поколений лесных поморских витязей, никогда в истории не склонивших головы перед врагом, ни разу не допустивших захватчиков на свою землю. (Дьякон, конечно же, не мог знать, что и много веков спустя, во время самой страшной войны, выпавшей на долю Руси, Северный фронт так и останется на линии государственной границы, не сдвинется ни на шаг под натиском фашистских полчищ.)

Потом докладывал Дымок. Когда он детально описал реакцию басмановского окольничего на манипуляции с гранатными подсумками и высказал свое подозрение, Кирилл согласно кивнул и приказал одному из находившихся при нем особников немедленно организовать опрос бойцов, бывших в доме Басмановых: не заметили ли они странной реакции других опричников на гранаты? Уже к концу доклада Дымка особник вернулся и проинформировал дьякона, что больше никто из опричников никакого страха не проявлял. Кирилл сделал очередную отметку в своих записях.

– Ну что ж, Трофим, как мы расквитались с убийцами брата твоего, голову сложившего при защите честных тружеников, простых людей русских, ты слышал. Как княжну невинную из лап злодеев вырвали – сам видел. Не желаешь ли нам о себе поведать, что-либо полезное для дела общего рассказать? Ибо соратники наши, с твоим братом в один день и, как мы чуем, от одних рук павшие, к отмщению взывают.

Трофим, уже пришедший в себя после горячего целебного отвара, рассказал лешим о своей судьбе: погибшей невесте, схватке с опричниками и бегстве из стольного града в разбойники. Упомянув о встрече с Михасем со товарищи на большой дороге, он вкратце поведал о том, что решил оставить разбойный промысел, почти бесполезный в деле мести злодеям, и вернуться в столицу, чтобы совместно с другими отчаянными людьми карать опричников в их собственном гнезде змеином.

– Встретил я людей лихих, царя с боярами не боящихся, да в тяжелый день они от меня отступились, одному пришлось на кромешников ринуться, да и тут с вами столкнулся. Ну, да я на друзей моих бывших зла не держу, а просто пойду один своим путем, ежели вы прогоните! – заключил он и замолчал.

– Кто же, любопытно знать, те лихие люди, у которых ты помощь против опричников получить тщился? – после некоторого раздумья прервал затянувшееся молчание дьякон.

– А я друзей, даже бывших, выдавать не стану! – твердо ответствовал Трофим.

– Дело твое, поступай как знаешь, – неожиданно легко согласился Кирилл. – Просто сделай одолжение: посиди, послушай рассуждения о трудностях да несуразицах наших, может, и подскажешь что невзначай!

Трофим с готовностью кивнул, согласился.

Дьякон поставил на стол, прислонив к стене, широкую черную деревянную доску, взял в руки кусочек белого мела.

– Итак, послушайте, соратники, соображения мои о событиях животрепещущих, текущих и предшествующих, – начал он. – Зачем нас в стольный град вызвали – до сих пор мы так и не поняли. Однако точно известно, что сделали это Басмановы с ведома царя. Поручили нам борьбу с разбоем в Москве и окрестностях, но как только мы с сей задачей успешно справляться начали и участки, нашими заставами перекрытые, от лихих людей очистили, начались явления удивительные. Нас в один конец города ставили, а разбои кровавые в других концах свершались. Мы один обоз сопровождали, а в то же время другой подвергался ограблению. Столь чудесная осведомленность о перемещениях наших заставила нас две вещи подозревать: во-первых, действия разбойного люда одной головой согласовываются и направляются, во-вторых, в стражницком приказе, причем на самом верху, предатель сидит, точнейшие сведения о нас ворам немедля сообщающий.

Кирилл сопровождал свой доклад вычерчиванием кружочков, букв и стрелочек на черной доске. Трофим плохо понимал смысл чертежа, букв он не знал вовсе, но эти кружочки и стрелочки, как некие колдовские знаки, производили на него огромное впечатление, придавая словам дьякона осязаемую весомость и неопровержимость, убеждали в его правоте. Кроме того, все высказанные предположения были самой что ни на есть правдой: Трофим совершенно точно знал, что руководит московскими разбойниками один главарь, который имеет осведомителя среди начальства московской стражи.

– Поскольку стража московская одному из главных опричников – Малюте Скуратову-Бельскому подчинена, а он, как известно, подозрительностью и беспощадностью отличается и дела ответственные только своим людям, трижды проверенным, поручает, да и то соглядатаев тайных приставляет ко всем и к каждому, возникает вопрос: а не с ведома ли Малютиного предатель сей с разбойниками якшается? Ведь говорят же в Москве тихим шепотом, что у главаря разбойного есть поддержка опричь государя и потому он неуловим и неподсуден доселе.

Дьякон соединил два кружочка прерывистой линией и жирно нарисовал над ней какой-то изогнутый значок с точкой внизу. Глядя на этот знак, похожий на готовую распрямиться и ужалить змею, Трофим ощутил в глубине души нехорошее подозрение, пока еще смутное, неоформленное.

– Теперь вспомним, что же происходило далее. Когда мы твердостью своей совсем уж явно мешать стали разбойникам, решил кто-то дать нам острастку кровавую. Напали на нашу заставу невесть кто, причем силой невиданной: до полутора сотен хорошо вооруженных, с огненным боем, молодцев, действовавших слаженно и отчаянно. Степа нас тогда выручил, вовремя помощь подал. Дал понять он потом в беседе, в этом вот самом месте произошедшей, что знал он о нападении возможном, потому и изготовился, чтобы прийти на выручку. Знал он и то, что с опричниками биться предстоит, но от кого проведал о сем тайном замысле – сказать нам отказался. Так где же он сведения подобные получить мог? Уж точно не в приказе стражницком, где о деле столь подлом, конечно же, вслух рассуждать бы не посмели. Тогда остается предположить, что сообщил Степану об опасности кто-то из тайных его осведомителей из числа разбойников.

И вновь Трофим вынужден был признать, что дьякон говорит чистую правду, поскольку сам Степан в той памятной последней ночной беседе намекнул ему о совместном бое с дружинниками против опричников и о том, что среди разбойников есть его старый друг.

– А как, спрашивается, этот Степана осведомитель предполагаемый мог проведать о самых тайных замыслах опричников? – продолжал Кирилл. – Только в одном случае: если опричники и разбойники между собой сносятся и совместные дела вершат! Кстати, вспомните, что Михася на пиру государевом опричник встретил да обшарил ловко, как воришка базарный. А этому искусству враз не научишься, с детства его годами постигать надобно! Вот и видать, что в опричниках и воры бывшие состоят, и связь прямая между теми и другими имеется.

Дьякон подрисовал черточки на прерывистой линии, соединяющей два кружка, сделал их пожирнее. Страшные подозрения в душе Трофима стали крепнуть.

– Что же было далее? Ежели мы правильно рассудили, что это Басманов нас вызвал, а затем, видя, что ошибся в неких своих намерениях, убрать решил по-хитрому, но и здесь опростоволосился, то получается, что он дважды виноват, провалив дело важное, нам пока неведомое. Должно было в этом случае произойти событие из ряда вон выходящее. И такое событие, как вы знаете, тут же последовало. Сам Малюта срочно отправился в дом к Басманову, чего он ранее и впредь не делал никогда. Наверняка Малюта от Басманова каких-то действий суровых в оправдание потребовал. Решили мы тогда, что Басманов мстить кинется, но не нам, поскольку в открытую они до сей поры нас почему-то тронуть не решались. Значит, на Степане они гнев свой выместить должны были. И точно: ринулись опричники в слободку, но, на наш отряд натолкнувшись, отпрянули. И опять-таки они с нами в честный бой вступить не осмелились и затихли до поры до времени, другую пакость замысливая. Мы же попытки продолжили в московской страже отыскать предателя, причем самостоятельно. Степа-то с нами в душе согласен был, что переметчик в его начальстве имеется, но, по-видимому, честь стражницкую блюдя, сам решил его отыскать и разоблачить, без посторонних свидетелей. Когда Разик на разводе публично начальников стражи в утечке сведений и нерадении обвинил, произошло событие ужасное и загадочное. Мимо нашей засады, проспавшей якобы, в усадьбу боярскую просочилась неведомо как шайка разбойников, устроила резню кровавую, но сама была потом истреблена споро и поголовно отрядом опричников, который тоже чудесным образом мимо нашей засады в усадьбу проник. Так почему же опричники, первый раз на нашей памяти, такую сноровку и самоотверженность проявили, грудью встав на защиту отнюдь не ближнего боярина? Почему, кстати, атаман разбойничий Чума, ранее людей никогда не резавший поголовно, сие злодеяние внезапно учинил? Тут все на свои места встанет, если предположить, что опричники сами людей в усадьбе умертвили, а затем разбойников в засаде встретили и перебили поголовно, чтобы на них злодеяние свалить. Но тогда признать следует, что точно знали они и о времени, и о месте нападения. От кого и как? И почему атаман опытный столь странным образом в усадьбу полез, как бы нарочно шею в петлю сунув? Видать, приказал ему кто-либо, кого он ослушаться не посмел.

Кирилл сделал паузу, хлебнул бодрящего отвара, предложил всем последовать его примеру. Трофим машинально выпил из расписного деревянного ковшика приятную освежающую, уже слегка остывшую жидкость и вспомнил, что в первой с ним беседе Хлопуня, говоря о самовольстве Чумы, ни словом не упомянул опричников, а говорил о подоспевшей московской страже. Кто врет? Кирилл, ничего не знавший о том разговоре с Хлопуней, или Хлопуня, гордившийся своей осведомленностью, а тут упустивший столь важное обстоятельство? И Степан, убеждая брата не верить Хлопуне, настойчиво расспрашивал о том, стража ли навалилась на Чуму со товарищи, или же засада их в усадьбе ждала?

– И происшествие сие немедля широкой огласке было предано, аж с приглашением иноземных посланников, и так представлено, что, кроме опричников, никто с разбойным людом, Русь терзающим, справиться не в силах! По всему видать, это часть единого замысла, пока нам до конца неведомого, но в том числе и против нас направленного. А далее произошло следующее. Такое дело громоздкое, где много людей задействовано, долго в тайне не удержать. И скорее всего, Степан нашел предателя да с начальством подозрениями поделился. Десятник наш мне поведал, что после совещания на утреннем разводе Степан остался один с Коробеем беседовать. Да не тому он, видать, доверился. Коробея ведь, с опричниками обнимающегося, затем Михась на пиру царском видел, на который не всякого боярина пригласят, и пир сей был затеян в том числе как расправа с другом Степана, к коему он о мщении взывал. Когда же нападали на слободку изверги, то не боялись, что мы вновь на выручку ринемся. Знали они, что в это время мы друзей своих, на окраинном рынке в спину убитых, оплакиваем да облаву убийцам их чиним. А откуда же опричники о сем проведали заранее? Да потому, что сами же все и устроили. Как – не знаю пока. Но наверняка здесь какая-то хитрость и подлость тайная замешана. Даже не всем опричникам сия тайна ведома. Только самые доверенные люди в той мести, на нас обрушенной, участвовали, поскольку по рассказу Дымка лишь один окольничий при его прикосновении к подсумкам с гранатами в ужас приходил. Полагаю, что видел он, как его дружков в клочья разнесло, когда то ли они с поверженных бойцов наших снаряжение снимать принялись, то ли когда Серко, умирая, сумел подсумок расстегнуть и гранату в действие привести, подорвав себя и злодеев. Потому и у князя Юрия они, бойцов наших тем же непостижимым способом убив, обшаривать побоялись и оружие и снаряжение их не тронули. А далее…

Но речь дьякона внезапно была прервана Трофимом, который вскочил с лавки с криком: «Люди добрые, виноват я перед братом родненьким, ведь этот упырь, Хлопуня, с опричниками заодно!»

Трофим уже несколько минут не слушал рассуждений Кирилла, поскольку при известии, что оба злодеяния и в слободке и на окраинном рынке произошли одновременно и были направляемы одной рукой, словно пелена упала с его глаз. Будто въявь увидел он Хлопуню, заново услышал его слова о том, чтобы сегодня не соваться в плотницкую слободку и на окраинный рынок. Вспомнил Трофим и прямой запрет Хлопуни трогать опричников, продиктованный, как он думал раньше, простой осторожностью, и осознал наконец туманные намеки атамана, что не без его ведома делалось дело в слободке и на рынке. Виновен подлый главарь разбойников в связях с кромешниками, в смерти веривших ему Чумы со товарищи, а также в гибели брата! И Трофим доверился гаду подлому, хотел у него найти правду и управу на злодеев!

Трофим кричал что-то, порывался ринуться куда-то, отомстить Хлопуне за брата, за обман коварный его надежд праведных. Он почти не ощущал рук леших, бережно, но твердо удерживавших его. Трофиму запрокинули голову, поднесли к губам серебряную чарку. Поневоле глотнув обжигающего снадобья, он почти сразу ослаб, опустился на лавку и, как будто издалека, услышал ласковый голос дьякона:

– Успокойся, друг, натерпелся ты вдоволь, отдохни пока, а утро будет вечера мудренее.

Трофим провалился в забытье и не почувствовал, как его осторожно подняли и отнесли в небольшую горницу, положили на мягкую постель.

– Ну, вот, пожалуй, появилась у нас надежда хоть с главарями разбойников покончить вскорости, – прокомментировал произошедшее дьякон, продолжив совещание после вынужденного неожиданного перерыва. – Но положение наше собственное от этого вряд ли существенно улучшится. Давайте анализировать события далее (после того как увели Трофима и остались только свои, дьякон вновь принялся вставлять в свою речь иностранные слова, имеющие зачастую более точное значение). Итак, опричники принялись убивать наших людей каким-то непостижимым для нас способом, уничтожили Степана – нашу главную опору из местных, и похитили княжну. Думается мне, что выследили они ее поездки к нам вкупе с поездками Дымка к князю Юрию и догадались, что она невеста нашего командира. Потому ее и не убили вместе со всеми, а взяли в заложники, очевидно намереваясь впоследствии шантажировать командира. Вспомните, что, по словам Катерины, Басманов-младший велел своим приспешникам княжну не трогать, ибо она им несколько дней живой может понадобиться. Видать, что-то важное они затеяли и нас нейтрализовать хотят. А больше они никого не опасаются, поскольку среди бела дня, внаглую и на слободку, и на усадьбу князя налетели, даже не таясь особенно, хотя, конечно, страже, как всегда, про разбойников мифических поведали. Так что следует ожидать дальнейших событий. Самое поганое, что, по-хорошему, надобно не ожидать очередной пакости, а самим атаковать. Но вот где и как – пока я сообразить не могу. Может, кто из вас что присоветует?

Дьякон с надеждой обвел взглядом присутствующих. Но лешие молчали. Если даже отец Кирилл, знаменитый своим аналитическим умом и великолепным предвидением, не мог до конца разобраться в обстановке, то остальным совсем уж нечего было сказать. К тому же у Михася после испытанного им за день возбуждения и перенапряжения наступила вполне естественная и здоровая обратная реакция, усиленная последействием принятого отвара, и он на глазах присутствующих стал засыпать, почти сползая с лавки.

Кирилл, по-доброму усмехнувшись, велел нескольким своим особникам, присутствовавшим на совещании, в нарушение правил отвести смертельно уставшего бойца не в блокгауз первой сотни, расположенный довольно далеко, а в соседнюю комнату и уложить там.

Когда все присутствующие стали покидать совещательную палату, Кирилл задержал молодого сотника, ласково положив ему руку на плечо, и произнес обычное присловье леших:

– Ничего, командир, прорвемся! Питаю я некоторую надежду на предстоящую беседу с княжной. Наверняка она что-то видела и свет прольет на то, как опричники в усадьбу проникли, трех бойцов наших поубивав. До рассвета часа два осталось, пусть княжна отдохнет пока, а на рассвете придется ее разбудить да расспросить подробненько, чтобы информацию, от нее полученную, реализовать как можно раньше, пока противники наши не очухались…

Ни Кириллу, ни Дымку и в страшном сне не могло присниться, какую именно информацию сообщит им вскоре княжна.

Отряд леших в усадьбе Ропши спал. Разумеется, за исключением часовых и караульных в бодрствующей смене. Спал Михась мертвым сном в комнате отдыха особников, спали Катерина и княжна в девичьей светелке, Разик и Желток в своем блокгаузе, Дымок в тереме боярина. Даже дьякон Кирилл прилег на лавку прямо в дежурной комнате и привычным усилием воли заставил себя заснуть, чтобы дать отдых и душе, и телу. Уставшие и морально, и физически, бойцы не видели снов, не вскрикивали и не метались от страшных переживаний за погибших друзей и соратников. Они набирались сил для предстоящей схватки, частью подготовки к которой был крепкий и здоровый сон. Даже княжна, пережившая плен и кровь, рекой лившуюся у нее на глазах (о гибели родителей она еще не знала), впала в спасительное глубокое забытье после того, как выпила, не раздумывая, предложенный ей отвар. И когда Дымок разбудил ее перед самым рассветом нежным прикосновением, она чувствовала себя вполне здоровой и отдохнувшей, способной пережить горечь тягостных воспоминаний о вчерашнем кошмаре.

Дымок провел Настеньку в сумраке зарождающегося утра вначале в умывальню, в этот час пустующую, а затем в избу особников, где дьякон, уже бодрый и сосредоточенный, только что проделавший интенсивный комплекс специальных утренних упражнений, усадил их за стол, налил горячего напитка из особых трав и, выполняя суровую необходимость, приступил к допросу княжны об обстоятельствах нападения на усадьбу князя Юрия.

Вообще-то княжна мало что могла рассказать. Вечером злосчастного вчерашнего дня она в одиночестве находилась в небольшом саду родительской усадьбы и, сидя на подвесной качели, ела первую малину и предавалась привычным уже мечтам о скорой встрече со своим возлюбленным. Сквозь невысокий кустарник она видела ворота в усадьбу и красное крыльцо княжеского дома. Вначале она не обратила внимания на стук в ворота и на вошедших в калитку людей, но затем с легким удивлением отметила, что на них были кафтаны городской стражи, а во главе группы стражников через двор к крыльцу направлялся поморский дружинник в уже привычной и милой ее глазу серо-зеленой одежде, с саблей, прикрепленной не как у стражников, на поясе, а как у дружинников – за плечами. Кажется, она раньше мельком видела его, когда гостила в усадьбе Ропши. Княжна, решив, что, возможно, это сердечный друг Дмитрий прислал за ней, привстала, окликнула вошедших и помахала им рукой. Они, не останавливаясь, повернулись к княжне и также помахали в ответ. Дружинник при этом характерным жестом поднес руку к берету, а затем показал рукой на дворец: дескать, спешим к хозяину. Возможно, эти жесты дружинника предназначены были не только княжне, но и дежурной тройке леших, располагавшихся на пригорке сбоку от крыльца. Прибывшие в усадьбу беспрепятственно взбежали по ступенькам и скрылись за дверями. Теперь княжна уже не отрывала глаз от крыльца, ожидая возвращения дружинника, надеясь, что, возможно, исполнив некое срочное служебное поручение, которое у него, по-видимому, имелось к князю, он все-таки передаст ей привет от любимого.

Вскоре дружинник действительно появился на крыльце, широко распахнув двери, но не стал спускаться, а произнес приказным тоном какие-то слова, которые княжна плохо поняла, обращенные явно не к ней, и скрылся в дверях. Подчиняясь, по-видимому, этому приказу, на крыльцо взбежал один из дежуривших в усадьбе леших и проследовал в по-прежнему широко распахнутые двери. Через минуту-другую дружинник опять появился на крыльце и теми же словами пригласил во дворец второго дежурного. Все было спокойно и внутри дома, и во дворе усадьбы, и за закрытыми воротами. И в третий раз дружинник вышел на крыльцо, призвал последнего из тройки бойца. Вскоре после того, как третий боец, как и два его товарища, скрылся в доме, на крыльцо выскочили стражники и кинулись к воротам. Один из них пронзительно засвистел. Тогда и через забор, и через распахнутые настежь ворота в усадьбу и во дворец хлынули люди, одновременно похожие и на разбойников, и на опричников. Они принялись беспощадно расправляться с попадающимися на их пути челядинцами. Несколько молодцов, одетых побогаче других, сразу же бросились к остолбеневшей княжне, скрутили ей руки, накинули на глаза ее же платок, поволокли куда-то (как она потом догадалась – в заехавшую во двор карету). Она несколько раз теряла сознание от ужаса, боли и вони, исходившей от зажавших ее со всех сторон похитителей. Ее недолго везли, потом несли в какой-то дом и в конце концов бросили на постель в той самой горнице, где она уже попрощалась было с жизнью и честью, но воспрянула духом, когда вскорости при очередном проблеске сознания увидела лицо склонившейся над ней Катерины, услышала ее наставления. Вот и все, а что дальше было – лучше расскажет сама Катенька, которая теперь сестра ее названая, роднее родненькой.

– А где же мои батюшка с матушкой? Их вы тоже, конечно же, спасли, как и меня? – закончила свой рассказ Настенька и с детской доверчивой надеждой посмотрела на Дымка и дьякона.

Кирилл и Дымок, и без того испытавшие настоящий шок при словах княжны о прибытии в усадьбу какого-то дружинника, некоторое время сидели безмолвно, боясь посмотреть друг другу в глаза. Наконец дьякон прервал затянувшееся тяжелое молчание.

– Погоди, княжна, увидишь их вскорости, – он сглотнул комок в горле и не стал уточнять, что увидеть ей предстоит тела родителей, покоящихся в дубовых гробах в домовой церкви Ропшиной усадьбы, и продолжил жестокий, но необходимый допрос: – Постарайся, голубушка, припомнить слова того дружинника, кои он на крыльце трижды произнес.

– Даже и не знаю, что-то странное… Пожалуй, про разбойников или воров, и о болезни, кажется, какой-то.

Лицо Кирилла закаменело при этих словах, глаза потемнели. Он, пристально глядя на княжну, выговорил, будто бы через силу:

– Может быть, «ворья – как чумы»?

– Да, похоже… Наверное, именно это он и говорил! – обрадованно воскликнула княжна.

Она почему-то подумала, что теперь-то наконец все выяснится, встанет на свои места, кошмары и ужасы прекратятся, рассеются, как тяжелый сон утренней порой.

– Ворья – как чумы? – с удивлением громко воскликнул Дымок.

Он не присутствовал вчера при докладе особников на рынке о результатах допросов захваченных при облаве свидетелей, и не слышал странных слов, переданных прятавшимся под телегой мужичонкой.

Кирилл задумчиво кивнул. Княжна, сама того не подозревая, только что подтвердила показания мужичонки и доказала, что он болтал не с пьяных глаз и не со страху перед дружинниками плел невесть что.

Внезапно распахнулась дверь, ведущая в соседнюю комнату отдыха, и на пороге появился Михась, встал по стойке «смирно» и бодро отрапортовал:

– Слушаю тебя, брат сотник!

Кирилл с Дымком удивились появлению бойца.

– Ты чего не спишь, герой? – ласково произнес сотник.

– Так ты же сам меня звал? – слегка растерялся Михась и оглядел комнату. – Или не меня?

– Погоди-ка, Михась, – осененный неожиданной смутной догадкой, буквально вскочил со скамьи дьякон. – Как он тебя позвал?

– Как, как? Warrier, come to me! – озадаченно ответствовал Михась.

– Вот оно! – воскликнул Кирилл. – Ну, конечно же! Ворьэ, кам тчу мы! Боец, ко мне! Наша обычная команда по-английски! Ну, Михась, да тебе же в любом деле, оказывается, цены нет! А сейчас, дорогой ты наш герой, отправляйся-ка в блокгауз да отдохни хорошенько, а то чует мое сердце, что сегодня нам предстоят еще тяжкие труды ратные!

Когда недоумевающий Михась, не задавая лишних вопросов, дисциплинированно удалился, Дымок вопросительно взглянул на дьякона:

– И что же все это означает?

– Боюсь, что ничего хорошего, – с печалью и тревогой в голосе ответил Кирилл и обратился к княжне: – Вскоре у нас побудка, почти все бойцы выйдут на зарядку утреннюю. Так мы с тобой с крылечка, из-за столбиков резных, осмотрим их незаметненько. Авось, кого и опознаешь.

И подумал про себя: «Не дай Бог!» Дьякон в глубине души все же надеялся, что произошла чудовищная ошибка и княжна не узнает вчерашнего дружинника среди леших. Но холодный разум подсказывал ему, что сейчас случится самое страшное и в рядах бойцов обнаружится предатель, чего ни разу не случалось за всю трехсотлетнюю историю тайного воинского Лесного Стана.

Пропела труба, и из блокгаузов стройными колоннами стали выбегать лешие, обнаженные по пояс. Десяток следовал за десятком, и вскоре все три сотни, за исключением дежурных и караула, отправились на пробежку по периметру огромной боярской усадьбы. Через четверть часа лешие выстроились в шеренги на обширной центральной поляне, как раз напротив отдельно стоящей избы особников. Под руководством дежурного десятника бойцы принялись синхронно выполнять разминочные упражнения. Это было красивое зрелище, и княжна невольно залюбовалась им, но дьякон настойчиво напомнил ей о необходимости внимательно всмотреться в лица бойцов: не покажется ли кто-нибудь ей знакомым? Настенька сосредоточенно кивнула и принялась старательно приглядываться к выстроившимся невдалеке от нее лешим. Внезапно она слабо вскрикнула, прижалась к Дымку:

– Вот! Вот он, тот, рыжий! Он вчера был с этими разбойниками у нас в усадьбе! – И она указала на стоящего в общем строю первой сотни десятника второго десятка Желтка.

Дымок не поверил своим ушам.

– Настенька, родная, ты не ошиблась?

– До конца дней своих его не забуду! – твердо ответила княжна.

– Что скажешь, отец дьякон? – дрогнувшим голосом обратился Дымок к Кириллу.

– Погано, командир! Кто-то крепко нас прихватил! – сурово промолвил дьякон. – Проводи княжну в девичью светелку, а сам возвращайся сюда, я вызову Желтка, будем с ним беседовать по душам.

Сделав паузу, Кирилл добавил по-английски:

– Попроси Катерину осторожно подготовить княжну и сообщить ей о смерти родителей. Катенька девочка умная, душа у нее трепетная и добрая, она боль смягчить сумеет лучше, чем мы с тобой! А теперь иди и не задерживайся!

Кирилл, тяжело ступая, сгорбившись, будто на него взвалили тяжелую ношу, вернулся в избу, вызвал пятерых своих людей. Троим приказал находиться в избе в полной боевой готовности и по его команде скрутить всякого, хоть самого архангела Гавриила. Впрочем, особникам можно было бы этого не говорить, специфика их службы как раз и заключалась в беспрекословном и немедленном выполнении любого, даже самого, казалось бы, странного приказа своего начальства. Одного из пятерки он послал за Желтком, велел пригласить его для дальнейших расспросов о вчерашнем происшествии. Пятым был как раз Чебак, тот самый особник, который сообщил вчера о «ворье» и «чуме».

– Где этот мужичонка с рынка, который якобы нашего дружинника, других бойцов в кабак заманивающего, видел? – обратился к нему дьякон.

– Да здесь, у нас, под замком.

– Отведи его в соседнюю комнату, пущай он через глазок дверной поглядит, может, опознает кого из присутствующих.

Вскоре в избу вошел Желток, бесцветным голосом доложил о прибытии, сел на указанное ему место: на скамью напротив двери во внутренние помещения, как раз напротив потайного дверного глазка. Его лицо было бледным, осунувшимся, взгляд тусклым и каким-то безжизненным.

Кирилл начал задавать ему уточняющие вопросы по вчерашней гибели бойцов его десятка. Вскоре пришел Дымок и по знаку Кирилла сел рядом с Желтком. Дьякон глубоко вздохнул, велел пригласить десятника, бывшего вчера дежурным по усадьбе, и тоже усадил его на скамью рядом с Желтком, затем повернулся к Чебаку, молча посмотрел ему в глаза. Тот понимающе кивнул едва заметно и прошел во внутренние помещения, плотно закрыв за собой дверь.

– А теперь, брат Желток, расскажи мне о том, что ты делал в усадьбе после возвращения с рынка, – задал неожиданный вопрос Кирилл.

Желток, утративший всю свою природную веселость, по-прежнему без эмоций, как будто находясь под воздействием неких снадобий, после небольшой паузы тихо и неуверенно ответил, что он плохо помнит конец вчерашнего дня. Вероятно, бродил где-то в саду, вдали от людских глаз.

Кирилл вопросительно посмотрел на дежурного. Тот пожал плечами и подтвердил, что десятника Желтка он вчера вечером действительно не видел, во всяком случае, за ворота десятник не выходил.

Тот факт, что Желток не проходил за ворота на глазах у часовых, ни о чем, конечно же, не говорил, поскольку ограда усадьбы, даже бдительно осматриваемая караулом по периметру, – не препятствие для лешего. Он мог незаметно уйти и вернуться в усадьбу так, что малочисленный в связи со вчерашними событиями караул его не заметил.

В то время как Кирилл задавал эти вопросы, Чебак вывел из арестантской комнаты, хотя и предназначавшейся для содержания под замком подозрительных «гостей», но, впрочем, мало похожей на темницу, выспавшегося и объевшегося щедрым угощением мужичонку с рынка, подвел его к закрытой двери, велел заглянуть в глазок.

– Ну что, православный, узнаешь кого-либо из трех дружинников, на скамье сидящих? – шепотом спросил особник.

– Да как же не узнать, благодетель? Вот тот вон, рыжий, про ворье и чуму вчерась говорил да ваших людей в кабак зазывал!

Чебак поблагодарил мужичонку, сунул ему в ладонь алтын, велел держать язык за зубами и, в сопровождении дежурного особника, отправил восвояси из усадьбы. Затем на клочке пергамента Чебак вывел грифелем два слова, вошел в совещательную палату спокойно, с непроницаемым лицом и показал пергамент на раскрытой ладони Кириллу.

Дьякон кивнул и обратился к дежурившему вчера десятнику:

– Иди, боец, отдыхай. Извини, что потревожили.

И сделал незаметный знак трем находившимся в палате особникам. Те не спеша поднялись со своих мест, будто бы сопровождая выходившего или собираясь последовать за ним, но внезапно молниеносно обступили Желтка с боков и сзади, изготовились пресечь его любую попытку к прорыву.

Дымок, уже готовый к такому развороту событий, молча отошел в сторону.

– Желток, – произнес дьякон глухим, чуть дрогнувшим голосом. – Ты взят под стражу по подозрению в тяжком преступлении. Сдай оружие и не усугубляй вину свою сопротивлением!

Желток, двигаясь как во сне, снял оружие и амуницию, передал обступившим его особникам, безучастно перенес тщательный обыск, позволил стянуть себе руки за спиной сыромятным ремнем и, повесив голову, едва передвигая ноги, проследовал за своими конвоирами в ту самую камеру, где только что провел самые счастливые часы своей жизни мужичонка с рынка, впервые наевшийся досыта.

– Отец дьякон, но ведь это же ужасно! – с каким-то детским отчаянием в голосе воскликнул Дымок, оставшись наедине с Кириллом.

Казалось, молодой сотник, уже успевший на своем коротком веку пройти через десятки кровавых битв и тяжелейших походов, вот-вот готов, не стесняясь, расплакаться на глазах у начальника особой сотни.

– Держись, Дымок! – сурово ответил Кирилл. – Мы вынуждены действовать по обстоятельствам, врагом коварным и сильным нам навязываемым. Сейчас настал, пожалуй, самый тяжелый момент. У медиков аглицких это называется кризисом: после него или выздоравливают окончательно, либо умирают насовсем. Сейчас мы все еще пока отбиваемся вслепую, но надобно зубы сжать и самим в атаку пойти. Как – пока не знаю, думать буду. Самое поганое, что от Фрола никаких вестей нет. Крепко я на него надеюсь, ибо это лучший из лучших особников наших. На риск огромный мы пошли, его одного, без подстраховки, на ключевую операцию послав. Но выхода иного не было. Видишь, как Малюта на своем поле пересиливает нас, потери страшные несем, и не только убитыми! – Дьякон не выдержал, дал волю нахлынувшим эмоциям, стукнул в отчаянии кулаком по столу.

Затем, устыдившись своей слабости, встал, отвернулся, отошел к окну, чтобы Дымок не видел его лица. Он уже хотел было попросить сотника удалиться, оставить его одного, дать возможность часок подумать, осмыслить ситуацию и выработать план срочных действий, как увидел сквозь венецианское стекло в хмуром сумраке едва зародившегося утра особника в черном берете, мчавшегося со всех ног по направлению к избе. Очевидно, произошло нечто чрезвычайное, о чем боец спешил доложить своему начальнику. От нехорошего предчувствия сердце дьякона замерло на мгновение, и он ощутил в груди, слева, неведомую прежде резкую боль.

«Неужели Фрол погиб, не справился? Тогда – конец, позорный провал всего похода! А тут еще и случай небывалый: предатель – вольный или невольный – в рядах наших собственных», – с холодным отчаянием подумал Кирилл, и впервые в жизни ему стало страшно, но не за себя, а за загубленное дело, за то, что он и его бойцы, призванные радеть за Русь-матушку, из поколенья в поколенье самоотверженно и умело выполнявшие это предназначение, не сумели предотвратить беду, уберечь драгоценнейшее достояние народное.

Когда Михась еще только входил в палаты царские на пир, который должен был стать для него смертельным, а Катька мчалась к басмановской усадьбе в отчаянной попытке выручить княжну, Фрол лежал в абсолютной темноте на тощей подстилке из гнилой соломы и пытался сообразить, сколько же прошло времени с тех пор, как маленький писарек пригласил его подсесть за стол к своим веселым друзьям. Прикинув, что сейчас уже должен быть вечер, он еще и еще раз прокручивал в голове все детали произошедших событий. Пожалуй, попал он не куда-нибудь, а к самому Малюте: уж больно чисто и ухватисто его повязали и бросили в темницу. И взяли его не за что-нибудь, а именно за расспросы о библиотеке. Наверное, предварительно следили незаметно день-другой и, поняв, что он действует один, без сообщников, подготовили и с блеском провели тайное задержание. Что же дальше: допрос подноготный? Ну, не блины же с пирогами! Фрол вздохнул и обратился сам к себе:

– Ну, Фролушка, настал, видать, твой час. Готовься, брат, порадеть за Русь-матушку, Лесной Стан и особую сотню.

Он пошевелился, задел головой бадью, услышал плеск. Приподнялся и осторожно, на ощупь, потянулся губами к воде, чуть-чуть лизнул. По вкусу убедился, что вода не из болота, не прогорклая, а относительно свежая, речная или колодезная, значит, страшные черви в кишках от нее не заведутся. Напился вдоволь, затем добрался до стены, сел, опершись спиной на холодный осклизлый камень, и стал готовиться к допросу, который, по его прикидкам, должен был состояться в самое ближайшее время, поскольку все пыточники почему-то проводили допросы исключительно в вечернюю и ночную пору.

Действительно, вскоре лязгнул замок, скрипнула, отворяясь, дверь, и темница озарилась светом факелов, показавшимся особнику нестерпимо ярким после нескольких часов, проведенных в темноте. Двое тюремщиков подошли к Фролу, привычно подхватили его за плечи, рывком поставили на ноги. Мельком взглянув на сыромятные ремни, стягивающие заведенные за спину руки пленника, они потащили его к двери, подбадривая энергичными пинками, чтобы он сам быстрее перебирал ногами.

Пройдя в глубь подземелья и спустившись на несколько ступенек ниже, они очутились перед невысокой дверью, сплошь окованной железом. Один из тюремщиков стукнул в дверь железным кольцом, приделанным вместо ручки, прислушался. Чуть слышно заскрежетал засов, и дверь, оказавшаяся невероятно толстой и массивной, открылась. Тюремщики, не входя внутрь и даже, как показалось Фролу, постаравшиеся максимально отодвинуться от входа и отвернуться в сторону, буквально втолкнули особника в дверной проем. Фрол, споткнувшись, чуть было не упал, но его подхватил широкоплечий горбатый человек, заросший волосами и бородой так, что на лице были видны лишь блестевшие в свете факелов глаза и мясистый нос, казавшийся багрово-красным то ли из-за освещения, то ли вследствие своего натурального цвета. Бесформенная шапка, надвинутая на глаза, и рубаха на этом обитателе преисподней также была красного цвета. Кожаный фартук с нагрудником отсвечивал многочисленными бурыми пятнами.

Не обращая внимания на бросившихся прочь тюремщиков, горбун, являвшийся, как нетрудно было догадаться, палачом-пыточником, небрежно ухватив Фрола одной рукой за ворот рубахи, подволок к стулу с высокой узкой спинкой, нанизал его связанные за спиной руки на эту спинку, толкнул особника на сиденье, прищелкнул сверху горизонтальную планку. Теперь Фрол не смог бы не только вскочить, но даже и упасть со стула. Прямо перед ним на расстоянии двух саженей стоял простой дощатый стол, на котором горели две свечи в оловянных подсвечниках и лежала про запас еще дюжина. Сидевший за столом человек, опустив голову, что-то сосредоточенно писал белоснежным гусиным пером на свитке внушительных размеров. Фрол повернул голову и увидел второго палача, бывшего совершенно лысым, с жиденькой бороденкой и кошачьими усами, высокого, широкоплечего, с могучими ручищами. Он стоял у очага, в котором лежало несколько железных щипцов разнообразной формы, и раздувал угли большими мехами. Интерьер украшала дыба с ременной петлей, а также несколько причудливых верстаков и тисков, предназначенных явно не для столярных или слесарных работ.

Писарь положил перо, поднял голову и ласково улыбнулся Фролу. С привычной быстротой перебрав в памяти известные ему описания ближайших Малютиных подручных, Фрол решил, что перед ним, пожалуй, находится не кто иной, как Прошка, пользующийся особым доверием хозяина и участвующий в наиболее грязных делах. Особник не ошибся. Прошка, срочно вызванный для ведения тайного допроса с пристрастием в компании двух самых умелых и к тому же немых заплечных дел мастеров, распрямился, потянулся, подняв руки и разведя их в стороны, улыбнулся еще шире и ласковей, и вкрадчивым добрым голосом обратился к сидящему напротив пленнику:

– Ну что, голубь сизокрылый, давай беседовать по душам!

– С грамотным человеком завсегда побеседовать приятно, – с радостной готовностью согласился Фрол.

Прошка был слегка сбит с толку подобным ответом, а главное – свободным и уверенным тоном, которым сей ответ был произнесен. Он привык, что попавшие в пыточный застенок ведут себя несколько иначе: с самого начала вопят о своей невиновности, униженно вымаливают прощение, или с абсурдной суровостью грозят местью высоких покровителей, включая самого государя.

– Почему ты не спрашиваешь, почто здесь очутился, да не возмущаешься? – по-прежнему вкрадчиво и ласково спросил он.

– Да ведь и так ясно! Это завистники мои из Владимира, на мое место писарское метящие, меня в узилище ввергли доносом ложным. Вечный удел людей грамотных да образованных: клевета, наветы, зависть…

– Ага, – догадался Прошка. – С тобой все понятно: дурачка изображать изволишь. А то я уже удивляться стал поведению твоему необычному. Но ничего, голубь, против всех уверток и ухищрений, которые чередой непрерывной перед нашими глазами в этом самом месте частенько происходят, у нас есть одно и то же средство. А средство это, – вот оно: Филя и Кира, умельцы непревзойденные. Они и голыми-то руками кишки любому хитрецу вырывают одним движением, так тут еще в их распоряжении множество устройств полезных имеется.

Прошка обвел широким жестом богатый арсенал пыточных приспособлений. Дыба, несколько замысловатых станков, горн, в котором раскалялись жуткого вида железные щипцы и прутья, – один вид всего этого хозяйства был способен бросить в дрожь любого героя.

– Спасибо тебе, добрый человек, что о достоинствах сих живодеров мне откровенно поведал, чтобы я потом угрызениями совести не мучился, – по-прежнему спокойно и даже чуть насмешливо ответил Фрол. – А вот про устройства сии замечательные нельзя ли из уст твоих узнать кое-какие подробности? Как, например, вот эти тисочки действуют?

– Ну и веселый же мне сегодня собеседник попался, – изумленно и радостно ответил Прошка, с готовностью принимая предложенную игру мышки с кошкой.

Такого забавного допроса он еще не проводил. Будет что потом поведать дружкам за чаркой заморского вина! Прошка проворно встал с лавки, подошел к замысловатым тискам, с готовностью и со знанием дела объяснил, как засовывать в них различные части человеческого тела, на что потом нажимать и поворачивать и какие ощущения у пытаемого вызывает нажатие того или иного рычага и колесика. Причем от объяснений этих, произносимых голосом нарочито бодрым и беззаботным, у него у самого иной раз пробегал мороз по коже, и Прошка старался не коснуться невзначай проклятого станка. Он поглядывал время от времени на привязанного к стулу человека, и с возрастающим изумлением видел на его лице выражение неподдельного интереса и внимания к своим объяснениям.

Прошка наконец выдохся, забава ему наскучила. Он сел и, сменив притворно веселый тон на гневный и суровый, резко спросил:

– Ну, долго еще время тянуть будешь? Сразу тебе начать кости ломать и кожу сдирать, или добровольно расскажешь, по чьему наущению и зачем ты, смерд безмозглый, библиотеки царской местоположение вынюхивал?

– А если я кричать начну «на помощь! стража! караул!» – что будет? Может, стражники на выручку прибегут? – также сменив тон, испуганным голосом, запинаясь, произнес Фрол.

– Ты и впрямь, видать, дурак. Что же, по-твоему, тут песни, что ли, поют? Здесь, голубь, все до одного «караул» кричат и на помощь зовут. Стража вас сюда доставляет не затем, чтобы шкуры ваши поганые спасать, а чтобы, напротив, их сдирать во славу государеву, – раздраженно ответил Прошка.

– Все мне ясно, – упавшим голосом пробормотал Фрол и добавил робко и просительно: – Могу я хотя бы надеяться, что мои бренные останки похоронят по-христиански? Вынесут хладное тело в сопровождении почетного караула стрельцов в парадных кафтанах, сверкающих секирами, водрузят на повозку, запряженную шестериком белых лошадей с черными лентами в гривах, а на монастырском кладбище священник с обликом иконописного святого прочтет надо мной скорбную молитву?

Прошка захохотал, откинувшись к стене. Даже палачи, до сих пор не высказывавшие каких-либо эмоций, глухо загукали, как филины, что, по-видимому, означало заливистый смех.

– Беда с вами, грамотеями, – отсмеявшись и смахнув с глаз набежавшие от смеха слезы, сказал Прошка. – Завернут тебя, мил человек, в дерюжку, – он указал пальцем на лежавший в углу обширный запас тряпья. – Потом взвалит твой труп смердящий вон тот добрый молодец на плечо, вытащит во двор, погрузит в тележку, что сзаду к входу в сие узилище поставлена предусмотрительно, отвезет за ворота на пустырь ближайший, где песок да глину ранее добывали на строительство, кинет в яму да засыплет, как собаку. Вот тебе и все почести.

– Спасибо тебе огромное за твои слова, – с искренней радостью воскликнул Фрол. – Отец родной и то бы не утешил лучше!

Прошке его радость почему-то не понравилась, и он впервые ощутил какое-то смутное беспокойство.

– Ну, так что, будешь говорить, пес поганый, или Фильку с Киркой, без дела скучающих, попросить тебе помочь? – злобно выкрикнул он.

– Жалко, Михася здесь нет, он бы устроил вам показательные выступления, – задумчиво произнес Фрол.

– Ты чего несешь? Кто такой Михась?

– Головной первого десятка первой сотни. Лихой боец, на моих глазах в трактире «Морской Лев» в Портсмуте пятерых парней из абордажной команды «Посейдона» в две минуты положил. Он влюблен в леди Джоану, но там есть некие сложности.

Фрол сидел свободно, говорил сурово и небрежно, как хозяин положения.

– Ты мне тут сумасшедшего не изображай, не выйдет! Или же голову сильно расшиб, когда тебя молодцы, по обыкновению, как и всех почетных гостей, об косяк благословляли!

– Зашиб слегка, но не голову, а колено. Голову-то я назад откинуть сумел, грудью косяк принял. Ну а коленом-то пришлось пожертвовать, чтобы характерный стук произвести. Мы на такие штуки хорошо натренированы.

– На три… Чего? – растерянно переспросил Прошка.

– А-а, языков-то иноземных ты, мил человек, не знаешь. Тренировка означает упражнение… А Михася я как-то так, невольно вспомнил. Михась убивал бы вас изящно, с вывертами: пяткой в висок после каскада приемов. А я вас убью незатейливо, каждого одним ударом, со стороны малозаметным и нестрашным, – проникновенным, убедительным тоном произнес Фрол и, увидев, как у Прошки, изумленного его речами, отвисла челюсть, пояснил: – Ремни-то на руках я еще в камере разрезал. Гнойник у меня на правой ладони был. Поддельный, естественно. Лезвие маленькое, но остренькое в нем было запрятано. Тюремщики ваши в гнойнике смердящем ковыряться побрезговали, вот я и выпутался. В общем, невелика хитрость.

С этими словами Фрол легко вскочил со стула, развернулся к стоящим за его спиной палачам, не успевшим опомниться от неожиданности. Коротким молниеносным ударом левой он «медвежьей лапой» перебил гортань горбатому Кире. Затем, в темпе продолжив движение, леший перенес тяжесть тела на правую ногу и, прямым выпадом выбросив вперед правую руку, основанием ладони врезал по переносице Филе. Раздался короткий характерный треск ломаемой, вбитой в мозг кости, и второй живодер, вслед за первым, сдох непосредственно в том самом месте, где они заставили нечеловечески страдать и лишили жизни не одну сотню людей русских.

Возмездие палачам было лишь побочным этапом работы Фрола, и он, не останавливаясь ни на секунду, продолжил необходимые действия. Теперь ему предстояло выпотрошить Прошку, который, несомненно, был тем самым источником ценнейшей информации, получение которой и являлось основной частью хитроумнейшего и рискованнейшего плана, разработанного дьяконом Кириллом – начальником особой сотни тайной дружины Лесного Стана.

Дико взвизгнув, Фрол не просто повернулся к столу, за которым сидел Прошка, а, опершись рукой о спинку стула, к которому пять секунд назад он был, казалось, намертво привязан палачами, сделал обратное сальто. Высоко взлетев и едва не задев ногами сводчатого потолка, он, как олицетворение нечистой силы, предстал перед обалдевшим Прошкой, схватил его за грудки, с легкостью выдернул из-за стола, перекинул через столешницу и, как мешок с дерьмом, плюхнул всесильного Малютиного любимца на тот самый стул для допрашиваемых, а сам уселся перед ним на столе, изменив таким образом начальное положение вещей на прямо противоположное.

– Ну что, Прошка, давай-ка теперь продолжим нашу задушевную беседу, – ядовитым тоном Змея Горыныча промолвил особник.

Прошка, потерявший дар речи, только хлопал глазами и даже не пытался сопротивляться.

– Подручных твоих я убил, как и обещал, – одним ударом. Кстати, тебе спасибо за то, что заранее меня от угрызений совести за душегубство избавил, их живодерскую сущность яркими красками обрисовав, – продолжил Фрол.

Он нарочно произнес эту малозначащую и даже как бы дружественную по форме фразу, чтобы дать собеседнику возможность слегка очухаться и начать хоть немного соображать.

Прошка затряс головой, желая избавиться от наваждения. Но страшное видение не исчезло, и его мозг лихорадочно заработал в поисках выхода.

– А… А откуда ты имя мое знаешь? И кто ты вообще такой, что тебе от меня надобно? – наконец-то пробормотал он хоть какую-то более-менее осмысленную фразу.

– Ну, боярин! – насмешливо произнес Фрол. – Еще бы я тебя не знал. К тебе-то в гости я и шел!

Здесь Фрол слегка приврал для пользы дела, поскольку они с Кириллом не могли точно угадать, кто конкретно из особо доверенных приближенных Малюты отвечает за библиотеку и с кем именно при успешном развитии операции в конце концов встретится Фрол. Именно встреча с осведомленным человеком в удобном для задушевной беседы месте и была целью осуществляемого особником плана. Иным способом выйти в короткий срок на обладателя ценной информации и организовать его допрос было невозможно.

Фрол блестяще и почти без потерь для здоровья выполнил первую часть плана. Он слегка пострадал лишь при захвате в кабаке. В зеркально гладком лезвии финки, которую он специально держал перед глазами с того момента, когда Малютины тайные агенты посадили его за стол спиной к открытому пространству, особник увидел подкравшегося к нему сзади противника и сумел в некоторой степени смягчить нанесенный злодеем удар дубинкой, вовремя уронив голову на стол. Однако полностью избежать травмы было невозможно, и голова до сих пор слегка побаливала. Но леший, не обращая внимания на эту, в общем-то, привычную мелочь, действовал четко и профессионально.

– Попал ты, Прошка, как кур в ощип, – продолжал психологическое давление Фрол. – Думаешь, это вы меня, как лопуха, в кабаке вонючем подловили? Да мне только и надо было, чтобы вы сами меня к себе в логово привезли. На то и был точный расчет! Предполагали мы, что о расспросах моих дурацких, во всех кабаках громогласно звучащих, Малюте соглядатаи его донесут вскорости. Убедившись, что я один, без подстраховки действую, убивать меня сразу не будут, а повяжут и приведут в темницу, где мне допрос будет чинить человек проверенный и во все тайны поверенный. Вот того-то человечка я и захвачу, от пут освободившись хитростью, заранее подготовленной, да сам ему вопросы задавать примусь с пристрастием. Так что давай, Прошка, поведай-ка мне без утайки о том, где библиотека царская содержится, а также кто, когда и как ее увозить в заморские страны собирается. А ежели ты, мил человек, будешь отнекиваться и врать бессовестно, то я тебя тут же запихаю всеми членами в тот самый станочек, коего устройство и порядок действия ты мне сам любезно объяснил только что с живописнейшими подробностями.

Прошку буквально передернуло от страха.

– Стража! Караул! На помощь! – принялся вопить он.

Фрол подождал, пока опричник выдохнется, и насмешливо произнес:

– Я же тебя, орел хренов, спрашивал: что будет, если стражу на помощь позвать? Так ты же сам меня и высмеял! Что ж теперь-то орешь, на что надеешься?

Прошка, к своему ужасу, наконец понял, что этот кошмарный, похоже, якшающийся с нечистой силой человек действительно намеренно шел к нему в гости, заранее зная, что сумеет освободиться от пут и расправиться с могучими палачами. Потому он и держал себя во время допроса так уверенно и расспрашивал с неподдельной заинтересованностью о, казалось бы, странных вещах.

– Ладно, – все же попытался еще раз поторговаться Прошка. – Здесь, в подземелье, ты меня и впрямь обидеть сможешь. А как ты на волю-то потом попадешь, сквозь охрану многочисленную через двор прорвешься?

– Перехвалили, видать, тебя, Прохор, когда рассказывали о твоем уме незаурядном, – огорчился Фрол. – Ты же сам мне верный путь на свободу открыл. И дерюжку указал, в коих трупы завертывают, и про то, где тележка стоит, объяснил. Переоденусь я в платье палача горбатого, горб себе из тряпья сооружу, заверну твое тело в ту самую дерюгу, взвалю на плечо, выйду спокойно, возьму тележку и отъеду восвояси, поскольку в сумерках мне никто в лицо вглядываться не будет и препятствовать привычному действу не станет. А вот живого я тебя отсюда вынесу или мертвого, истерзанного на станке пыточном, – это тебе самому сейчас решать предстоит.

С этими словами Фрол подошел к пресловутым тискам, нажал на рычаг, и их страшные челюсти гостеприимно распахнулись.

– Нет! Не надо! – дико взвизгнул Прошка. – Все, все расскажу!

И, захлебываясь от спешки, он выложил Фролу, как на блюдечке, всю необходимую информацию о том, где расположен и кем охраняется вход в кремлевский тайник с библиотекой, и о прибытии иностранных послов, которые должны уже послезавтра на рассвете, сказав особое слово и показав перстень, загрузить при помощи самых доверенных Малютиных людей все книги и свитки в три крытых возка, которые, петляя по Москве, двинутся к западной городской заставе. При движении по столице возки пойдут практически без охраны, поскольку на опричниках, то бишь самом царе, не должно быть даже и тени подозрения об их участии в этом срамном деле – воровстве священного достояния Руси, а стрельцам и страже столь важное и не терпящее огласки задание не поручишь. Присматривать в городе за возками будут лишь переодетые под горожан Малютины соглядатаи. Раньше предполагалось привлечь для охраны особый тайный отряд, но отряд этот, как на грех, уничтожили недавно поморские дружинники, чтоб им пусто было (Прошка так и не понял, с кем он имеет дело в лице Фрола). А чтобы при перевозке книг по городу возки не были остановлены для досмотра той же стражей или, не дай Бог, – проклятыми поморскими дружинниками, по обе стороны пути следования одновременно начнут происходить наглые разбои, которые по указанию Малюты произведет атаман всех лихих людей московских – Хлопуня, который давно и взаимовыгодно с Малютой сотрудничает. Разбойники должны отвлечь стражу и дружинников, сковать их погонями и схватками. По выходе из города (заставу также отвлекут, как сделали это при въезде тайных послов англицких) возки пойдут короткое время по одной из столбовых оживленных дорог, также под тщательной, но незримой охраной Хлопуниных соколиков и Малютиных молодцов. На этой самой дороге, невдалеке от одного из подмосковных сел, в котором уже вторую седмицу формируется огромный обоз для очередного великого посольства в западные страны, возки будет поджидать сильный отряд стрельцов, которые сопроводят их до присоединения к этому самому обозу, поскольку там уже определить, что они загружались из кремлевских тайников, будет невозможно. На всем пути до посольского обоза Малютины соглядатаи будут не только охранять возки, но также выявлять и отсекать возможную слежку. Великое посольство двинется до границы под охраной целого стрелецкого войска, а за границей охрану бесценного груза возьмут на себя иностранные друзья, крайне заинтересованные в сем предприятии.

В порыве подобострастия, вызванном естественным желанием спасти свою шкуру, Прошка поведал и о том, о чем его, собственно, и не спрашивали. Он рассказал, что библиотеку должны были увезти еще позавчера, но главный посол упросил Малюту обождать несколько дней, а посол тот… – и выложил такое, что Фрол, при всей своей выдержке, все же громко и затейливо выругался вслух. Он, последние дни бродивший по кабакам и сидевший в темнице, ничего не знал о потерях своих товарищей, поэтому рассказ Прошки о том, как убивали поморских дружинников, болью и негодованием отозвался в сердце лешего.

– Ну что ж, Прошка, – взяв себя в руки, подчеркнуто спокойным тоном произнес Фрол. – Твоя сказочка про посла английского и дружинников поморских меня весьма позабавила. Расскажи-ка мне теперь подробненько об этом самом после и похождениях его московских: где был, где жил, с кем гулял, что пил и как безобразничал.

– Так вместе мы все веселились с послом этим: и я, и Басманов-младший, и Егорушка, вчерась убиенный, и Хряк, и Охлобыстя…

Прошка, не скупясь на детали, рассказал об их разгуле в Москве. Каждая мелочь из его рассказа намертво запечатлевалась в профессиональной памяти особника.

– А теперь, друг любезный, – обратился Фрол к опричнику, когда тот закончил свой рассказ, – ответь-ка мне на последний, решающий вопрос: что это за слово тайное, коим послы дверь в потаенное книгохранилище подземное откроют и находящихся там в карауле опричников книги в возки грузить заставят, и где перстень тот, ключом дополнительным служащий.

Прошка уже открыл было рот, но вдруг поперхнулся, закашлялся, а потом замолчал.

– Что ж ты язык-то проглотил, мил человек? – со зверской угрозой в голосе рявкнул Фрол.

– Так ведь убьешь ты меня после слов моих! – судорожно всхлипнул Прошка.

– Ни в коем случае! – сменил тактику угрозы на убеждение Фрол. – Уж теперь-то я тебя точно убивать не буду. Сам посуди, а вдруг ты мне соврешь и не то слово скажешь? Нет, друг, ты мне живой понадобишься. Вынесу я тебя из усадьбы Малютиной, как и обещал, под видом тела мертвого и отвезу к себе в убежище тайное. Оттуда молодцы мои пойдут библиотеку добывать, слово твое испытывать. А ты в заложниках ждать будешь. Ежели правду сказал – награжу тебя и отпущу на все четыре стороны, а коль соврал и людей моих повяжут – примешь смерть лютую, доселе невиданную. Так что думай быстро и отвечай правдиво!

Прошка, все еще дрожа от страха, подумал минуту, а затем глубоко вздохнул и выпалил:

– Слово то: «Иоанн и Елизавета»! А перстень-пропуск с яхонтом хранится у посла английского, о коем я тебе рассказывал.

– Ну, вот и хорошо, Прохор, а сейчас давай подготовимся к путешествию ко мне в гости. Подай-ка вон ту дерюжку!

Прошка с готовностью вскочил со стула, всем своим видом изображая усердие, суетливо подхватил дерюгу, подобострастно поднес ее Фролу. Фрол не спеша слез со столешницы, небрежным жестом протянул руку и неуловимым движением ткнул Прошке пальцем чуть пониже уха. Тот, мгновенно потеряв сознание, осел на пол. Фрол склонился над ним, аккуратно, чтобы не оставлять видимых следов, локтем передавил ему гортань. Через пару минут Прошка перестал дышать. Конечно, на месте Фрола Михась или любой из строевых бойцов не стали бы марать руки о столь ничтожного неприятеля, к тому же если они предварительно дали бы слово сохранить ему жизнь. Но у тайной войны иные законы, чем у открытой схватки, и Фрол просто не мог рисковать результатом всего похода, оставив в живых врага, который, несомненно, рассказав о допросе, сорвал бы все дальнейшие действия леших по спасению библиотеки. Выносить же Прошку отсюда тоже было нельзя, поскольку таинственное исчезновение осведомленнейшего человека заставило бы Малюту тут же изменить и пароли, и сроки, и весь план вывоза библиотеки, или даже перепрятать ее в тайниках обширных кремлевских подземелий. Единственный риск заключался в том, что Прошка мог соврать и сказать не тот пароль. Однако Фрол был весьма опытным особником, провел за свою карьеру не один десяток допросов, и он чувствовал, что Прошка, подвергнутый по всем правилам мощному психологическому давлению, сказал правду.

Теперь Фролу предстояло обставить дело так, чтобы не встревожить Малюту и компанию, не дать им повода отменить намеченные действия по библиотеке. Особник взял в руки пергаментный свиток, прочитал начало записи допроса. Там были стандартные фразы о том, кто, когда и кого допрашивает. Далее записи обрывались. Фрол подумал минуту-другую, взял перо, обмакнул его в чернильницу и, без труда подделывая корявый и маловыразительный Прошкин почерк, написал: «Установлено, что Фролка, Ивашкин сын, бывший писарь из Владимира, за пьянство уволенный, суть полный дурак и никакими сведениями, представляющими опасность государству, не обладает. Однако ж пропойцу сего подвергнуть наказанию смертному на всякий случай следует, дабы другим не повад…» Фрол на последнем неоконченном слове сымитировал росчерк дрогнувшей, бессильно упавшей руки. Затем он посадил Прошку, не имевшего на теле видимых следов насильственной смерти, за стол, опустил его голову на пергамент, уложил под руку как бы уроненное перо. Затем он взял под мышки высокого палача, которому сломал переносицу, положил его на пол рядом с какой-то скамейкой, стоявшей возле пыточных станков, расположив голову так, чтобы можно было подумать, что тот, упав, треснулся мордой о сиденье и повредил нос об его край.

Подготовив два тела к неизбежному приходу следственной бригады, Фрол сделал именно то, о чем он говорил Прошке: соорудил себе горб из тряпья, снял верхнюю одежду с трупа горбатого палача, напялил ее на себя, а раздетое тело завернул в дерюгу, подтащил к самой двери, приготовил к выноске. Затем он подошел к горну, в котором тлели угли и раскалялись пыточные инструменты, и закрыл вьюшку дымохода. Через час-другой подземелье наполнится дымом и причина смерти двух незадачливых допросчиков от угара будет несомненной, поскольку на Руси в городах и селах угорали часто и целыми семьями.

Теперь предстояло внести в картину последнюю деталь. Фрол выдрал из дерюги длинную толстую нить, отодвинул засов, открыл входную дверь, вытащил тело палача в коридор. Затем он, сделав петлю, накинул нить на рукоять засова и, держа нить в руке, вышел сам, прикрыл дверь. Фрол потянул сразу оба конца тонкой нити и почувствовал, как хорошо смазанный засов легко закрылся, заперев дверь изнутри. Он потянул нить за один конец, и она выскользнула из микроскопической щели между дверью и косяком. Теперь никому из будущих расследователей и в голову не придет, что закрыть засов мог бы кто-либо иной, кроме двух угоревших внутри неудачников. Особник взвалил тяжеленное тело палача на плечо и с трудом побрел к выходу из подземелья. За поворотом коридора он увидел двух стражников, безучастно дремавших возле самого выхода на ступеньках ведущей вверх лестницы. Он глухо загугукал, стражники сразу же вскочили, распахнули наружную дверь и посторонились, вжавшись в стенки, давая ему дорогу. Как и предполагал особник, они не стали пристально всматриваться ему в лицо, опознав с первого взгляда знакомый горб и одежду. Борода у Фрола была почти такая же, как у горбуна, а шапку он надвинул низко на глаза, вдобавок опустив голову.

Фрол вышел из темницы во двор, всей грудью вдохнул свежий ночной воздух. Он завернул за угол, увидел там описанную Прошкой телегу с запряженной в нее плохонькой костлявой кобылой, еще более безучастной ко всему происходящему, чем тюремные стражники, захлопнувшие дверь у него за спиной.

Особник сбросил на телегу тело, служившее ему своеобразным пропуском, отвязал кобылу, уселся на передок, разобрал вожжи, слегка подхлестнул флегматичную животину, направил ее к воротам. Караул без каких-либо вопросов распахнул обе створки ворот перед привычным грузом и страшным возницей, и телега не спеша потащилась по узким безлюдным московским улицам. Фрол вздохнул про себя, прикинув, что таким аллюром он сможет добраться до усадьбы Ропши только к утру. Но ничего не поделаешь, и особник, воткнув в бортик телеги рядом с собой любимый чухонский нож, который Прошка зачем-то притащил с собой на допрос и который теперь вернулся к законному владельцу, знавшему настоящую цену этому оружию, приготовился к отражению возможной атаки. Но в эту бурную ночь ему не суждено было больше проявить свои боевые качества, и на рассвете, как и рассчитывал, он подкатил к воротам Ропшиной усадьбы, постучал условным стуком, все так же неспешно въехал на территорию временной дислокации отряда, и только тут осознал, что блестяще выполнил ответственнейшее и опаснейшее задание, и чуть было не заорал во всю мочь: «Слава Руси, Лесному Стану и особой сотне!», но сдержался и, молча, не глядя по сторонам на удивленно взирающих на него бойцов, продолжил движение по направлению к избе-блокгаузу, куда, оставив Фрола далеко позади, уже вихрем помчался от ворот дежурный особник.

Когда Кирилл, выйдя из совещательной комнаты на крыльцо, увидел в легкой дымке, оставшейся от рассеивающегося утреннего тумана, приближающегося Фрола, он хотел было броситься ему навстречу, но усилием воли сдержался, остался стоять неподвижно и прямо, с застывшим от напряжения лицом и судорожно сжатыми пальцами рук, сцепленных за спиной. Фрол соскочил с передка и, указав на лежащее в телеге тело, скомандовал особникам, подхватившим лошаденку под уздцы:

– Закопайте где-нибудь, это Малютин палач-пыточник. Лошадь с телегой отведите немедля подальше в лес и оставьте на глухой дороге, лопату же, что в телеге лежит, обмажьте строительной глиной.

Затем он поднялся на крыльцо, подошел к дьякону, нарочито спокойным будничным тоном отрапортовал:

– Задание выполнено.

Кирилл шагнул ему навстречу, крепко обнял, прижал к груди. Затем отстранился, долгим, пристальным взглядом, будто впервые, вгляделся ему в лицо.

– Пойдем в избу, Фролушко.

Они вошли, уселись за стол, дьякон сразу же налил Фролу огромную чашку горячего, бодрящего отвара. Фрол сделал скупой глоток и только сейчас почувствовал, что он вот уже несколько дней толком не ел и почти всю ночь не пил. Сделав еще один глоток, он все же отодвинул чашку и, вместо ожидаемого доклада, задал вопрос, от которого брови дьякона удивленно поползли вверх:

– Вы, случайно, не успели ли уже арестовать Желтка?

В течение вот уже почти двух лет каждое утро боярин Малюта Скуратов-Бельский входил в цареву опочивальню с докладом. Доклады эти касались, в основном, внутренней политики государства. Под внутренними делами сей вельможа подразумевал отнюдь не скучные вопросы обустройства дорог, охраны границ, торговли, технического или экономического развития Российской державы. Все это делалось как бы само собой мелкими людишками, существование и каждодневный усердный труд которых считались такими же неотъемлемыми явлениями природы, как дождь в осеннюю пору, снег – в зимнюю или жара летом. Сущность Малютиных докладов царю сводилась только к действиям и поступкам владетельных персон и могла бы быть описана несложной формулой: кто, где, с кем и о чем. Доносы о боярских высказываниях друг о друге, о государе и его опричниках, о поездках одного в гости к другому и третьему (а зачем же это им встречаться понадобилось, да еще именно сейчас?), о сборах кое-кого или в отдаленное поместье, или в пограничные владения (уж не спрятаться али сбежать норовит тайный злодей царский?) – все это и составляло основной круг забот царева любимца.

Сегодня еще с порога Малюта почувствовал, что государь пребывает в крайней степени раздражения. Всеведущий боярин, являющийся, по сути дела, начальником тайного сыска, конечно же, был проинформирован о каком-то невероятном побоище на вчерашнем царевом пиру с ближайшими опричниками, на котором он, занятый подготовкой к отправке царской библиотеки и обеспечением безопасности и скрытности данного мероприятия, лично не присутствовал. И побоище сие учинил якобы один человек: дружинник поморский, по имени Михась, который затем вылетел в окно и растаял в воздухе. Малюта в самой глубине души, как и все современники, верил во всякую чертовщину, но в повседневной деятельности руководствовался исключительно здравым смыслом и материалистическим мировоззрением, ибо прекрасно знал из практики, что любая чертовщина бессильна против топора или копья в твердой руке, а любой колдун хорошо горит на костре. Поэтому он, выслушав информаторов, которые находились на пиру, были там биты и вполне естественным образом привирали в свое оправдание, позволил себе усомниться в том, что пресловутый дружинник скакал по потолку и стенам, дышал дымом и пламенем, у него отрастали дополнительные ноги, на которых имелись копыта, каковыми он и крушил все и вся на семь саженей вокруг, сам оставаясь неуязвимым. Тем не менее Малюта морально приготовился выслушать неудовольствие государя и дать соответствующий ответ.

Государь, едва завидев своего любимца, без обычных предисловий, заключавшихся в лицемерном самоуничижении, жалобах на неблагодарность подданных и рассуждениях о том, что он не сегодня-завтра оставит трон и уйдет в монастырь замаливать грехи, разразился чудовищной площадной бранью и потребовал поведать ему немедля о том, какой… (нехороший человек), у которого вместо головы… (совсем другие органы), додумался пригласить в столицу этих… (очень плохих) поморов… (родственники которых еще хуже).

Ответ напрашивался сам собой. Малюта вздохнул и сдал Басмановых с потрохами. Он, конечно, еще подержал бы их на коротком поводке и извлек из зависимого положения вельмож максимальную для себя выгоду, но в данной ситуации следовало думать не о какой-либо выгоде, а о спасении собственной шкуры. Поэтому Малюта напомнил царю, что именно Басманов-старший не только вызвал поморов в стольный град, но и заставил его, Малюту, угробить тайный отряд в ночном нападении на заставу, а также предложил пригласить на пир того самого дружинника, который наделал столько шуму, причем при явном попустительстве басмановских молодцов, которые якобы не могли справиться с одним человеком. Не могли или не хотели? Здесь опытный царедворец тонко намекнул, что имеет место не просто нерадение, а злой умысел, ибо ежели рассказать кому, что один худосочный дружинник на царевом пиру разбросал сотню опричников, то окромя срама и недоверия вряд ли что выйдет.

Когда Малюта замолчал, царь погрузился в тяжкие раздумья. Заданный им вопрос был, конечно, риторическим, поскольку он сам чуть больше месяца тому назад одобрил хитроумный замысел Басманова-старшего относительно вышеупомянутых поморов. Но его любимцы явным образом опростоволосились, причем поставили под угрозу не что-нибудь, а его собственную жизнь. Ивана Васильевича передернуло от воспоминаний, как буквально в нескольких шагах от него валил дюжих молодцов, словно снопы соломы, безоружный дружинник, явно способный, при желании, в два прыжка достичь трона и свернуть ему, самодержцу всея Руси, шею одним небрежным движением. Теперь государю требовалось для самоуспокоения найти и наказать виновных в том животном ужасе и чувстве собственного бессилия, которое он испытал вчера в своем дворце. Причем, как всегда, нужно было свершить возмездие чужими руками, стравливая подданных, рвущихся к подножию трона, заставляя различные, примерно равные по силе группировки противоборствовать друг другу, чтобы они не могли объединиться и сговориться против него. И необходимо было придать грядущей опале и казни видимость справедливости и законности, оправдаться перед самим собой и перед Богом, молитвы к которому он возносил денно и нощно, но были ли они искренни, или царь так же лицемерил, обращаясь к Всевышнему, как и в общении с людьми, – неведомо.

Царь в конце концов пришел именно к тому решению, к какому он приходил всегда, когда возникало хотя бы малейшее подозрение в предательстве бояр, даже самых близких ему. Судьба Басмановых была предрешена. Малюта получил соответствующие указания, содержание которых было настолько кошмарным, что невольно вздрогнул даже этот, казалось бы, ко всему привычный специалист по грязным делам.

Однако грядущее наказание Басмановых еще не решало основной проблемы, и Малюта получил приказ любыми способами, вплоть до созыва боярского ополчения, немедля выдворить проклятых поморов из столицы, чтобы впредь это безмозглое и, видать, потому и бесстрашное дурачье даже на пушечный выстрел не приближалось к особе самодержца. Также государь напомнил своему подручному, что отправка воистину царского подарка дражайшей невесте Елизавете не должна задерживаться ни под каким предлогом. Ради этого дела велено было даже отсрочить наказание Басмановых, поскольку и они, и многие из их людей были тесно связаны с сим мероприятием, которое трудно было организовать вновь в короткий срок, тем более что английские послы уже находились в столице.

Малюта, низко кланяясь, пятясь задом, покинул царские покои и несколько минут стоял в передней, отвернувшись к стене, чтобы охрана не видела капли пота на его побледневшем лице. Он нисколько не сочувствовал Басмановым, но почему-то не ощущал особой радости от победы над ними, в результате которой он существенно возвысился в государственной иерархии. Удачливого царедворца вдруг неприятно кольнула мысль, что рано или поздно подобная опала может коснуться и его самого. Однако Малюта тут же отогнал поганую мыслишку и решил еще внимательнее контролировать царское окружение, чтобы никто не смог в будущем так же оговорить его, как он только что очернил Басмановых.

Вернувшись в свой дворец, Малюта принялся было размышлять о том, как выполнить царево поручение относительно выдворения поморов. Он, конечно, нанес им чувствительный удар, о котором, кстати, можно будет при случае поведать царю, весьма любящему всевозможные подлости и убийства из-за угла, и заслужить царскую похвалу за ловкость и усердие. Однако Малюта не мог пока представить, что он будет делать, если дружинники вдруг почему-либо заупрямятся и не пожелают выполнить царский приказ о возвращении обратно в северные леса. Внезапно ему пришлось прервать свои размышления, поскольку прибежал один из его верных помощников и доложил, что Прошка, с вечера проводивший допрос, до сих пор из пыточного подземелья не вышел, а затворился там вместе с палачом Филькой и на стук не отвечает, тогда как горбатый Кирька за полночь выехал за ворота с трупом, оставшимся после допроса, но до сих пор не вернулся.

Малюта, встревожившись не на шутку, самолично отправился в подземелье для расследования сего чрезвычайного происшествия. Когда с трудом выломали дверь, запертую изнутри на засов, то сразу же почувствовали сильный запах угара. После того как помещение проветрили, Малюта внимательно осмотрел задвинутую вьюшку очага, труп палача, который, по всей видимости, потеряв сознание от угара, упал и еще вдобавок треснулся мордой об скамейку, и Прошку, мирно спавшего вечным сном, уронив голову на свиток с записью допроса. Прочитав эту самую неоконченную запись, Малюта полностью успокоился, поскольку стало ясно, что имели они дело не с хитрым и могущественным противником, а со свихнувшимся ничтожеством, труп которого был вывезен сегодня ночью в последний путь. Гибель верного и осведомленного Прошки была лишь досадной случайностью, от которой не застрахован никто, но сия случайность никак не могла нарушить дальнейшие планы. Пропажа второго палача была единственным тревожным фактором, но после тщательных размышлений Малюта не нашел, как это может повредить его намерениям по вывозу библиотеки: во-первых, палач ничего не знал, во-вторых, он был немым и, конечно же, неграмотным, поэтому ежели горбуна даже захватили некие тайные враги, каковых, судя по Прошкиным записям в дознавательном свитке, на самом-то деле вовсе и не было, то его допрос все равно этим мифическим врагам ничего бы не дал.

Закончив расследование, Малюта вернулся к себе и снова принялся было размышлять о возможных мерах по выдворению поморов из столицы, как вдруг ему доложили о прибытии военачальника этих самых поморов, который почтительно просит боярина принять его по важному делу. Малюта выглянул в окно и увидел во дворе, возле коновязи, Дымка в сопровождении пятерых вооруженных до зубов дружинников. Они уже спешились и стояли возле своих лошадей, то ли просто собравшись в кружок, то ли выстроившись для круговой обороны. Малюта с тревогой и неудовольствием отметил, что его люди, достаточно наслышавшиеся о боевых качествах дружинников, стараются держаться подальше от страшных гостей. Его первым порывом было отказаться от встречи, затвориться, окружить себя охраной, но Малюта был по-своему мужественным человеком и, хотя и боялся с некоторых пор темных углов, предпочитал все же встречать явную опасность грудью, а не спиной. Он понимал, что рано или поздно ему все равно подобной встречи не избежать, и потому велел просить воеводу поморского к нему в палату.

Сразу же после короткой беседы с Фролом, который отправился отклеивать бороду, мыться и отдыхать, Кирилл пригласил Дымка, Ропшу и нескольких своих особников на очередное срочное совещание, уже Бог знает какое по счету за последние двое суток. Он кратко доложил о результатах операции, проведенной Фролом, сообщил воистину бесценную добытую им информацию и предложил соответствующий план действий по реализации основной задачи отряда.

– На первый взгляд, есть шансы отбить библиотеку в нескольких местах. Зная расположение входа в тайник, можно попытаться штурмовать его. Однако без шума этого сделать не получится, вследствие чего мы же и будем злодеями и ворами государственными, на национальное достояние покусившимися. Не говоря уж о том, что внутреннего устройства подземного лабиринта, всех ходов и ловушек, там имеющихся, мы не ведаем. Захватить возки при погрузке или в городе также малореально: тайные соглядатаи, маршрут сопровождающие, еще даже при приближении нашем тут же тревогу подымут, вследствие чего через стражу московскую, большей частью ни в чем не повинную, с боем пробиваться придется и опять-таки предателями пред всем народом предстать. На дороге столбовой тоже тайно возки не отбить, тем более что по дороге сей оживленной и по открытому полю идущей, всего-то от силы две версты до того села, где обоз великого посольства формируется и где уже стрелецкий конвой огромный лагерем стоит, который на выручку опричникам придет немедля… Не захвачена с боем библиотека должна быть, а исчезнуть незаметно ей следует, будучи затем спрятанной в нашем монастыре лесном до поры до времени, как повелел нам митрополит. Посему действовать надобно не силой, а хитростью. Предлагаю для этого воспользоваться тем, что подлость тайная и личность злодейская, коварством Малютиным порожденные, нам уже известны в точности. Мы теперь его же оружие против него и обратим. Ты, Дымок, отправишься сейчас к Малюте, который, как мне думается, после всего предшествующего, особливо после вчерашнего, мечтать должен от нас поскорее избавиться, и заявишь ему следующее…

Дымок внимательно выслушал инструкции дьякона, согласно кивнул.

– А мы тем временем, – продолжил дьякон, – к вероятному визиту посланцев Малютиных подготовимся. Да кроме того, еще один должок за нами имеется: Хлопуня-кровосос. Сдается мне, что теперь-то у нас появилась возможность с ним покончить. Посему я сейчас же немедля с Трофимом побеседую да возмездие атаману злодейскому подготовлю.

Дымок с пятеркой бойцов, среди которых был и Михась, согласно плану дьякона, явились к Малюте внаглую, в полном вооружении, всем своим видом давая понять, что церемониться они ни с кем не будут, а завалят любого, кто попытается воспрепятствовать им в их намерениях. Впрочем, охотников подразнить поморских дружинников после вчерашних происшествий на царевом пиру и в басмановских палатах почему-то пока не находилось. Быстрое согласие Малюты принять непрошеных гостей вполне соответствовало версии дьякона.

– Михась, за мной! – коротко скомандовал Дымок и вслед за Малютиным окольничим решительно поднялся по ступеням красного крыльца.

Возле дверей в приемную палату стояли двое телохранителей. Один из них, с явно азиатскими чертами лица и кривым кинжалом на поясе, смотревший мимо леших слишком уж безучастно и отстраненно, сразу же не понравился Михасю, шедшему за Дымком и прикрывавшему тыл. Телохранители широко распахнули тяжелую двустворчатую дверь. Уже проходя через порог, Михась понял, что произойдет в следующий момент. И когда створки действительно резко двинулись за ним для того, чтобы ударить в спину, сбить с ног, он взвился в воздух, развернулся в прыжке и обеими ногами от души врезал по сближающимся половинкам двери. Послышался глухой стук, и незадачливые «шутники», судя по сдвоенным ударам (башкой об дверь – башкой об пол), сами оказались поверженными. Михась ушел назад, перекатом мягким и бесшумным, несмотря на надетую на нем амуницию и вооружение, встал на ноги и как ни в чем не бывало вслед за Дымком поднес руку к берету, приветствуя Малюту, восседавшего в центре палаты на кресле возле столика, заваленного свитками.

– Здрав будь, боярин! – обратился к хозяину Дымок и, небрежно махнув рукой назад, через плечо, прокомментировал только что произошедший инцидент: – Молодежь! Развлекается…

Затем, чуть обернувшись к Михасю, нарочито резко бросил:

– А ты, Михась, в следующий раз стреляй! Почто пистоли-то с огненным боем нацепил?

Малюта тихо обалдевал от всего происходящего. Знакомое имя «Михась» и невиданная ловкость помора, рассказы о которой Малюта счел вымыслом, произвели на него потрясающее впечатление. Он теперь наконец-то осознал, почему царь сегодня утром столь настойчиво и яростно требовал скорейшего выдворения дружинников из столицы. Ранее они были для Малюты лишь безликими абстрактными пешками в большой политической игре. Теперь же поморы стояли перед ним во плоти, бесстрашные и уверенные в себе, явно не боявшиеся ни его гневного взгляда, ни царевой немилости, ни угроз опалы и казни, ни черта, ни дьявола. Он поверил, что эти безмозглые деревенщины, не задумываясь, начнут пальбу в его собственном доме, устроят те страшные взрывы, каковые они не далее как вчера произвели в том кабаке, где их убивали Малютины тайных дел мастера вкупе с Хлопуниными соколиками, и в басмановском тереме. А вдруг они прознали про виновников убийств и пришли мстить? Всесильный вельможа, при всем своем мужестве, просто похолодел от страха.

И действительно, как в кошмарном сне, поморский военачальник заговорил именно о том, чего Малюта так боялся.

– Конечно же, ведомо тебе, боярин, что много бойцов дружины поморской вчера полегло, злодейски убиенных во время несения службы государевой. Однако самое печальное, что пали они жертвой коварства и предательства одного из людей наших. Видать, растлило его пребывание в стольном граде, роскошью и соблазнами прельстило. Сегодня на рассвете изобличили мы злодея и казнили выстрелом в сердце поганое. Однако боюсь я, что дружинники мои, потерями и предательством удрученные, службой непрерывной и опасностями смертельными изнуренные, также духом ослабнуть могут и легкой добычей лукавого в стольном граде, непривычном им нравами, стать. Посему челом тебе бью с просьбой нижайшей и почтительной: отпустить нашу дружину усталую восвояси в северные вотчины для отдохновения.

Малюта не верил своим ушам. Резкий переход от чувства смертельной опасности и собственной беспомощности к чувству глубокого облегчения и радости оттого, что он с блеском может выполнить труднейшее поручение государево, заполнил все его существо, и он на какое-то время утратил способность соображать, глубоко проникать в замыслы противника, подозревать всех и вся в скрытом коварстве, предусматривать запасные страховочные варианты.

Дымок, четко угадав момент, когда собеседник утратил бдительность, продолжил свою игру в точном соответствии с замыслом отца Кирилла.

– Даже вот этот боец наш отличный, – Дымок указал на стоящего за его спиной Михася. – И то, на царский пир приглашенный, от чести невиданной голову потерял, упился до неприличия и в общую драку ввязаться посмел, в результате чего с позором в окошко был вышвырнут и, не помня себя, кое-как до дома добрался ползком. Мы осудили его, конечно, пожурили как следует, но наказывать строго не стали, ибо какой же пир без кулачной забавы молодецкой? Ведь верно, боярин?

Малюта только махнул рукой, давая понять, что такие мелочи, как хмельное побоище, и обсуждать-то не стоит.

– А посему, – продолжил Дымок, – прошу тебя, боярин, немедля собственноручным приказом письменным повелеть нам завтра поутру покинуть стольный град всей дружиной через заставу северную. Сим приказом ты нам великое одолжение сделаешь, ибо из него будет следовать, что покидаем мы поприще непосильное не от худости своей, а по повелению государственному. Иначе же останемся мы здесь надолго, жалкое существование влача, ибо не посмеем мы без приказа письменного покинуть рубежа воинского, дабы избегнуть нам позора в местах родных, не подвергнуть сомнению честь и славу свою ратную. И еще сей приказ письменный надобен, чтобы стража нас, сирых, на заставе, через коею мы проследуем, также осмеивать не стала, что для чести нашей опять-таки непереносимо будет.

Малюта, с ужасом представив, что придурки-поморы действительно могут остаться в Москве неизвестно насколько из-за дурацких соображений о какой-то там чести, не раздумывая, схватил перо, лежавшее на столе среди свитков, и, взяв чистый лист пергамента, начертал на нем в верхнем левом углу:

«Дружине поморской».

И далее, через весь лист:

«Повелеваю немедля покинуть град столичный через заставу северную…»

– Добавь: «со всем скарбом соответствующим», – буквально продиктовал Дымок, внимательно следивший за Малютиной писаниной.

Малюта послушно дописал:

«…со всем скарбом соответствующим».

Поставил свою замысловатую характерную роспись, привычно посыпал пергамент песком из песочницы, стряхнул, подал Дымку.

Тот еще раз перечитал, удовлетворенно кивнул, свернул вчетверо, спрятал за пазуху.

– А теперь, боярин, еще одна к тебе просьба почтительнейшая. Пошли своих людей осмотреть да опознать труп предателя, коего из рядов своих мы сегодня пулей вычеркнули. Может статься, что он кому-либо обиды чинил неправедные от нашего имени, так мы хотим, чтобы люди ведали: не поморская дружина их огорчала, а злодей-оборотень. И ежели найдется кто-нибудь из честного народа, от предателя упомянутого натерпевшийся, то отдадим мы вам труп сей смердящий на позор и поругание, чтобы выставлен он был на площади с головой, от тела отчлененной, на копье насаженной, вместе с трупами воров и разбойников, коим он, видать, и продался, как Иуда, за тридцать сребреников.

Понятно, что Малюта сразу же, без раздумий согласился поспособствовать поморским дружинникам в столь богоугодном деле. Он мгновенно прикинул, какие дополнительные выгоды со стороны и государя, и некоего посла английского сулит ему предложение сих простодушных недотеп. Малюта пообещал без промедления, еще до полудня, прислать в Ропшину усадьбу своих людей, якобы действительно обиженных неким дружинником, для опознания тела казненного предателя.

Дымок простился с хозяином с чувством глубокого удовлетворения, в очередной раз восхищаясь умом и прозорливостью дьякона Кирилла, практически полностью предугадавшего весь ход беседы, и твердым строевым шагом покинул палату. Михась неотступно следовал за сотником. Двери перед ними распахнулись как бы сами собой. Дымок автоматически сделал привычную паузу, чтобы сбить ритм движения, на который мог ориентироваться вероятный противник, и пошел не прямо в дверь, а сместился влево, контролируя плечом створку. Михась тут же сместился вправо, стремительным движением, опережая командира, выскользнул в сени и, резко развернувшись в противоположную от первоначального направления сторону, чтобы уйти от возможного удара, подстраховал Дымка, оказавшись в тылу у предполагаемой засады. Но засады не было. Вместо прежних телохранителей у дверей стояли два тщедушных отрока в белых одеждах. Лешие беспрепятственно покинули Малютин дом, вскочили в седла, и грозная кавалькада стремительно понеслась к месту дислокации, в усадьбу боярина Ропши.

Тем временем дьякон Кирилл, проводив Дымка на ответственное задание в логово самого Малюты Скуратова, тут же созвал очередное совещание. Кроме особников и Ропши на совещании присутствовал Трофим. Собственно, он и был главным действующим лицом. Обсуждался вопрос о том, как одним ударом уничтожить Хлопуню и подчиненных ему главарей разбойничьих шаек, которые сегодня вечером соберутся на сходку в Кривом кабаке. Понятно, что первым делом дьякон захотел выслушать соображения Трофима о путях внезапного проникновения в кабак и блокирования возможных направлений отхода противника.

– Боюсь я, отец дьякон, – ответил Трофим, – что внезапно напасть на кабак да переловить разбойников, там скрывающихся, нет никакой возможности.

Он подробно поведал о месторасположении пресловутого кабака, системе дальнего обнаружения и оповещения, о непрошеных гостях и о хитром внутреннем устройстве, позволяющем ускользнуть подземными ходами задолго до того, как атакующие проломятся через лабиринт стен и перегородок. Трофим для иллюстрации своего рассказа вычертил по памяти схему помещений этого своеобразного шедевра фортификационного зодчества, поразившего даже его, опытного и умелого строителя.

В совещательной палате наступило продолжительное молчание. Сложившаяся ситуация казалась безвыходной.

– Ну что, братцы? – обратился дьякон к особникам. – Давайте, выкладывайте ваши мысли вслух, а то так и до ночи можно сидеть да отмалчиваться.

Лось, как старший среди особников по возрасту и опыту, вздохнул, поднялся со своего места, согласно приказу начальника, принялся высказывать соображения, которые наверняка разделяли все присутствующие.

– Если мы в конном строю, одновременно со всех прилегающих улиц, на полном скаку ворвемся на площадь перед кабаком и с легкостью прорубимся через охраняющую его шваль, то все равно потеряем пару минут, прежде чем приступим непосредственно к штурму. Тревога будет поднята сразу, и главари разбойничьи начнут спасаться бегством. Через эти лабиринты, – указал он на лежащий на столе чертеж, – мы будем пробиваться весьма долго… В общем, ускользнут они в подземелья и разбегутся. Мест выхода из тайников мы не знаем, слободки там густонаселенные, затеряются наши злодеи без следа среди местного населения, и никакая облава не поможет, на которую, кстати, у нас ни сил достаточных, ни времени нет.

Лось замолчал, слегка развел руками и уже принялся было усаживаться, но вдруг снова поднялся, вернулся к столу и еще раз пристально взглянул на чертеж.

– А строеньице-то перекрытиями да перегородками перегружено изрядно, – задумчиво произнес он. – Взорвать бы его к чертовой матери, тогда все эти перегородки хитрые в такую кучу посыплются, что не только людей, а и тараканов враз передавят! Да только как туда с зарядами пробраться незаметно или прорваться внезапно? Все равно ведь тревога поднимется, да душегубы эти успеют, как мыши, в подпол шмыгнуть.

Лось отошел от стола, вернулся на свое место. Снова наступила напряженная тишина, но вдруг Кирилл, сидевший до сего момента с опущенной головой и скрещенными на груди руками, распрямился, поднял глаза, и присутствующие увидели в них хорошо знакомый веселый азартный блеск, означавший, что дьякон, как уже бывало не раз, нашел решение трудной задачи и готов указать своей особой сотне верный способ победить врага.

– А ну-ка, боец, – обратился Кирилл к дежурному особнику, – лети в казармы и доставь нам сюда бегом Игорька, чем бы он ни занимался!

Под радостные одобрительные возгласы особников, с полслова понявших и оценивших замысел своего начальника, дежурный пулей понесся выполнять данное поручение.

Через несколько минут в совещательную палату прибыл вызванный леший. Он с достоинством и без суеты, как человек, хорошо знающий себе цену, поприветствовал всех присутствующих, подсел к столу. Кирилл вкратце обрисовал ему задачу, продемонстрировал чертеж и обратился к Трофиму:

– Укажи-ка нам теперь, Трофимушко, в каких именно местах следует стены да крышу подбить-подпилить, чтобы строеньице сие наихитрейшее завалилось враз в кучу бесформенную да придавило бы напрочь всех в нем находящихся.

Трофим задумался, еще раз перебирая в памяти детали устройства Кривого кабака, затем отметил на своем чертеже несколько углов, объяснил, какие именно бревна, стропила и стояки, по его мнению, являются основными несущими элементами всей конструкции. Игорек внимательно прислушивался к его объяснениям, пристально рассматривая чертеж, затем кивнул и сказал:

– Сделаем. Однако надобно мне самолично сориентироваться на местности, подготовиться как следует, рассчитать все в точности, чтобы с первого раза получилось. Можно еще будет потом поджечь для верности.

Кирилл согласился с мнением специалиста и тут же поручил своим особникам немедленно организовать требуемую рекогносцировку в районе Кривого кабака.

Отпустив всех присутствующих, кроме Трофима и Ропши, Кирилл обратился к боярину:

– А тебя, отец-боярин, попрошу я о выполнении немедля долга скорбного перед павшими собратьями: бойцами нашими да князем Юрием с домочадцами. Похоронить их требуется сегодня же на кладбище твоем семейном, со всеми воинскими почестями. Завтра мы покинуть должны стольный град, дай нам Бог удачи. Похороны же слободчан, невинно убиенных, и стража московского, Степана, уже взял на себя митрополит. За матерью Степана, в гостях находившейся, еще вчера десяток бойцов отправлен был, так что прибыть должны вскорости…

Кирилл помолчал, обратился к Трофиму:

– Вот так оно и бывает, брат. Мать одного сына, коего увидеть уж и не чаяла, живым обретет, а второго, в ком на старости лет опору надежную имела и оставила, казалось, ненадолго в добром здравии, проводит в последний путь. Так что думай, Трофим, как жить дальше будешь, долг свой сыновний перед матерью исполнять.

Трофим сидел повесив голову, и горькая тоска, вместе с отчаянной ненавистью к тем, кто поломал его честную жизнь, погубил невесту и брата, переполняла все его существо. Но теперь он обрел надежду, увидел своими глазами, что есть и всегда будут на Руси люди, готовые умело и мужественно, несмотря ни на что, противостоять судьбе, ввергающей страну в пучину беспросветности и безысходности, сохраняющие в себе самые лучшие и сокровенные черты русского народа, присущие ему испокон веков. Такой народ не сломают и не уничтожат ни свои, ни пришлые злодеи. Он найдет в себе силы пережить лихую годину, выстоять и победить.

Ближе к полудню, по-прежнему солнечному и знойному, на всех пяти улочках, прилегавших к площади, на которой гордо возвышался Кривой кабак, окруженный сплошными заставами из отборнейшего сброда, последовательно наблюдалась одна и та же картина. Плохонькая телега, влекомая тощей лошаденкой, подъезжала к самому выходу из улочки на площадь, к той самой невидимой черте, за которой начиналась негласная запретная зона, и останавливалась, неприметная среди других возков и телег, с которых шла какая ни на есть торговлишка вблизи этого довольно людного места. И людишки в той телеге сидели обычные и серые в своих сермягах. Лишь на одного из них можно было бы при желании и от нечего делать обратить рассеянное внимание, поскольку держался он необычайно прямо и опирался на довольно странный посох. У посоха была идеально ровная верхняя перекладина с нанесенными на нее через равные промежутки насечками. А еще к перекладине был привязан на нитке какой-то грузик. Человек тот вставал со своим посохом то на одну, то на другую сторону улицы, смотрел поверх перекладины на Кривой кабак. Особо дотошный наблюдатель мог бы заметить, что он еще приставляет к той перекладине раздвижной уголок. Затем человек не спеша возвращался в телегу к своим спутникам, ложился в солому лицом вниз, чтобы никто не видел, как он записывает на клочке бумаги какие-то цифири.

Поскольку в действиях сих людей не чувствовалось явной или скрытной угрозы и многие из горожан, приезжих крестьян и торговцев вот так же бесцельно слонялись по жаре из угла в угол от нечего делать, то никто не обратил на переодетых особников и Игорька специального внимания. Странные манеры Игорька, ходившего по привычке строевого бойца прямо и уверенно и не умевшего, как его спутники, притворяться и маскироваться, могли быть отнесены к тому, что он явно не местный, а приперся в Москву Бог знает откуда, где все такие. Его манипуляции с посохом также не бросались в глаза и были вполне безобидны. Внимательным наблюдателям, каковые, впрочем, находились не на улице, а в отдалении, уже на самой площади, возможно, и захотелось бы выяснить, что это за посох такой и зачем мужик смотрит поверх него особым образом, прищурив глаз. Однако если бы даже Игорек на этот незаданный вопрос честно ответил, что он определяет угол места и дистанцию, вряд ли от подобного ответа его действия стали бы более понятны окружающим.

Описанные события заняли не так уж много времени, и через пару часов маленький разведотряд вернулся в усадьбу Ропши, где Игорек, едва за ними закрылись ворота, тут же с облегчением содрал ужасно раздражавшую его фальшивую бороду, к ношению которой он, в отличие от особников, был совершенно непривычен.

Часа в два пополудни к воротам Ропшиной усадьбы подкатил открытый вместительный возок, в котором восседало полдюжины опричников. Они, опасливо взирая на часовых, демонстративно стоящих с мушкетами на изготовку, с непривычной вежливостью и даже некоторым подобострастием доложили начальнику караула, что прибыли по договоренности поморского воеводы с боярином Малютой Скуратовым для опознания казненного злодея. Начальник караула велел немедля распахнуть ворота и проводить карету дорогих гостей в глубь усадьбы, к одиноко торчащему посреди небольшой полянки плохонькому сарайчику.

Возле двери сарайчика стоял боец в обычной форме леших, при сабле и пистолях. Хотя слово «стоял» вряд ли в полной мере отражало его положение. Он опирался спиной и одной рукой о дверь, с трудом стараясь удержаться на ногах и не плюхнуться в траву. Вторая рука бойца была занята объемистой баклажкой, к которой он время от времени прикладывался. У стороннего наблюдателя не могло остаться никаких сомнений по поводу содержимого баклажки, наверняка имевшего лишь самое отдаленное отношение к ключевой воде.

Сопровождавший опричников помощник начальника караула, кивнув на бойца, шепотом произнес:

– Горе у сего несчастного: лучший друг предателем оказался и нынче утром расстрелян был. Так что поосторожнее с ним: горяч не в меру! Мы сами слово лишнее сказать боимся! – И, отступив за карету, крикнул пьяному дружиннику, охранявшему дверь сарая: – Фролушка, не серчай, тут по приказу воеводы нашего доблестные опричники государевы прибыли, дабы тело осмотреть! Впусти их, сделай милость, не бери греха на душу!

Фрол поднял голову, бессмысленным, как казалось, взглядом окинул выходящих из возка людей. Его внимание сразу же привлек один из них. Кафтан богатый, но явно с чужого плеча, надвинутая на глаза шапка, большая окладистая борода. Если не приглядываться, то, конечно, можно было и не заметить, что борода фальшивая, но для опытного глаза особника это было совершенно очевидно.

«Клюнули!» – усмехнулся про себя Фрол и забормотал заплетающимся языком:

– Вам тут что, представление скоморошье? Да этот предатель подлый все же дружком моим был… У него на пальце перстенек золотой да на шее крест серебряный… А вдруг пропадет? Давайте-ка кто-нибудь один, кто опознавать будет, в сарай пущай заходит, а остальные здеся со мной останутся пока!

Фрол икнул, бессмысленно улыбнулся и, покачнувшись, едва устоял на ногах, вновь оперся спиной о дверь и как бы невзначай ухватился свободной рукой за рукоять висевшей на поясе пистоли.

Лжебородатый вопросительно взглянул на своих спутников, один из них молча указал ему на вход. Фрол посторонился, и посетитель вошел в сарай. Фрол тут же вновь загородил дверь своим телом и с надрывом и слезой в голосе воскликнул, обращаясь к опричникам:

– Братцы, коль вы меня уважить и утешить хотите, выпейте за упокой грешной души друга моего, чтоб в аду ему не жарко было на сковородке!

Он, подавая пример, первым отхлебнул из горлышка баклаги и, продолжая оглушительно причитать по поводу несуразной жизни и смерти друга, а также своей собственной судьбы-судьбинушки, протянул объемистый сосуд опричникам. Те, не посмев отказаться, приложились к предложенному. Вино было ароматным, пилось легко, почти сразу же вызывало приятное головокружение. Фрол проследил, чтобы выпили все гости, а затем, не дожидаясь, когда баклажка завершит первый круг, извлек из-за пазухи второй такой же сосуд.

Время пролетало незаметно, и опричники затруднились бы ответить, как долго их товарищ пребывал в сем убогом сараюшке. Наконец он вышел из двери, и тут же ему протянули баклажку. Сделав несколько изрядных глотков, он, в ответ на вопросы опричников, молча утвердительно кивнул головой и, заметно пошатываясь, пошел в карету.

– Ну что ж, – уже слегка заплетающимся языком обратился один из опричников, по-видимому старший, к помощнику начальника караула, также принявшему непосредственное участие в распитии поминального напитка. – Опознали мы злодея! Можем ли забрать тело для…

Он хотел сказать «позора», но, взглянув на Фрола, осекся и замолчал. К радости опричника, помначкар пришел к нему на выручку и, заговорщически подмигнув, подошел к Фролу, уже не вязавшему лыка, обнял его за плечи и заговорил:

– Фролушка, голубь, сейчас эти добрые люди тело в церковь свою на отпевание сопроводят! Мы же ведь у себя предателя обрядом христианским чествовать не станем, верно? А они, смиренные и милосердные, готовы долг всепрощения исполнить да помолиться усердно за душу заблудшую!

Фрол зарыдал в три ручья, согласно кивнул головой, но затем забормотал:

– Но перстенек золотой да крест серебряный с тела я себе заберу… На память!

Его последняя реплика нашла у опричников полное понимание. Пожалуй, теперь им до конца стали ясны причины столь трогательной и нежной заботы этого помора об убиенном друге.

Помначкар свистнул, к ним подъехала простая телега, с нее соскочили бойцы, распахнули настежь дверь сарая. Они дождались, когда зашедший туда первым Фрол стащит перстень с пальца и крест с шеи покойника, лежавшего на куче соломы в центре небольшого и совершенно пустого помещения, вынесли тело, погрузили его на телегу.

Опричники уселись в возок, и небольшой кортеж тронулся к воротам. После того как они скрылись из виду, Фрол престал изображать пьяного, выпрямился и нормальным голосом произнес:

– Бойцы, на выход!

Из пустого, казалось, сарая, словно выпорхнув откуда-то из-под крыши, неслышно возникли четверо особников.

– У нас все прошло как по маслу, орлы-опричники ничего не заподозрили, – усмехнулся Фрол. – Что у вас?

– Четко по плану, – коротко ответил Лось, бывший одним из четверки.

– По трупу не догадаются об истинном времени смерти? – чуть озабоченно спросил Фрол.

– Да нет, он же как деревянный. Кураре, не что-нибудь! И пулевое отверстие в сердце аккуратно сымитировали, кровь почти и не вытекла. Так что пока – полный порядок! – спокойно доложил Лось.

А в это время за телегой, покидавшей усадьбу, из-за кустов, образовывавших внутренний сад, совершенно неприметные в своей серо-зеленой одежде, наблюдали двое леших.

– Понимаю, конечно, что собаке – собачья смерть, а все же жалко, что не в честном бою его, гада, положили! – задумчиво произнес один из них, провожая глазами тело.

– Уж тебе-то, Михась, насчет честного боя жаловаться грех! Ежели мне не изменяет память, то не далее как вчера ты имел блестящую возможность удовлетворить свою потребность в романтических поединках рыцарских, в одиночку грудь в грудь с толпой неприятелей сражаючись. Причем, как мне мнится, – на всю оставшуюся жизнь должен был удовлетворить. Так что ты уж лучше не выдрючивайся! – ответил ему другой.

– Да ладно тебе, Разик, к словам цепляться! Ты ж понимаешь: у меня за друга сердце болит!

Они дождались, пока за повозками не закроются ворота, и пошли обратно в свой блокгауз, чтобы продолжить вместе с бойцами подготовку к завтрашнему походу.

Когда опричники отъехали на некоторое расстояние от усадьбы, старший опричник, искоса поглядывая на следовавшую за ними телегу с бойцами, везущую тело, вполголоса, хотя их и так невозможно было расслышать со стороны из-за скрипа и грохота тележных колес, обратился к одному из своих товарищей:

– А ну-ка, толмач, спроси-ка у посла нашего дорогого, насладился ли он в полной мере созерцанием трупа врага своего заклятого?

Язык опричника изрядно заплетался: уж слишком забористое винцо было у того безутешного дружинника – недаром его так шатало, аж на ногах еле стоял! Толмач также не совсем внятно и с запинками перевел вопрос на английский. Тот, к кому был обращен вопрос, забормотал, как во сне, едва ворочая языком.

– Говорит, что выполнил он семейный долг, плюнул в рожу мертвого похитителя подлого земель и титулов ихних лордских, то бишь боярских, – после изрядной паузы объяснил толмач.

Беседа явно не клеилась, ибо собеседников все больше развозило на жаре. Когда небольшой кортеж достиг Малютиного двора, дружинники, сопровождавшие возок, по указанию поджидавшего их дворецкого сбросили тело возле входа в пыточное подземелье, тут же развернулись и укатили. Несколько опричников обступили труп, одетый в обычную серо-зеленую форму леших, и с нескрываемым любопытством и мстительным злорадством уставились на него. Мертвец был без берета, его рыжие волосы ярким пятном выделялись на темной земле. Из остановившегося рядом возка, пошатываясь, выбрались опричники, ездившие в Ропшину усадьбу, и также подошли к телу. Англичанин нетвердой рукой содрал фальшивую бороду, скинул шапку и парик из черных волос. Все присутствующие на несколько мгновений затихли, словно не веря своим глазам. Англичанин и лежавший на земле дружинник были похожи, как две капли воды.

– Да-а, – наконец протянул дворецкий, нарушив затянувшееся молчание. – Действительно, мать родная их бы не отличила. Недаром те олухи-дружинники и в кабаке, и в усадьбе князя Юрия, как бараны на заклание, на зов англичанина нашего спокойно шли да нам в руки попадали… Ай да Малюта! Ловко придумал, как поморов проклятых прищучить. Не только с десяток их мы положили при помощи дружка нашего англицкого, да еще и заставили тем самым своего же дружинника, ни в чем не повинного, казнить за предательство якобы! Так что уж отомстил ты, товарищ, так отомстил! Не только убил врага кровного семьи своей, за головой которого на Русь поехать и напросился, но и само имя его покрыл позором предательства во веки веков! Толмач, переведи!

Английский посол, двойник Желтка, бывший, как выяснилось, его близким родственником, лишившимся наследства и титулов из-за известных подвигов деда-лешего, бессмысленно улыбался и громко икал. Остальные прибывшие с ним опричники выглядели не намного лучше.

– Э-э, да вы, гляжу, уже победу-то нашу изрядно отпраздновать успели! Идите-ка, проспитесь, молодцы! И ты, лорд, иди почивать. Завтра с утра раннего тебе предстоит дело важное: завершить посольство исполнением долга перед королевой твоей и государем нашим и дар бесценный сопровождать. Вот тогда, по дороге через площадь, и полюбуешься еще раз на труп врага своего расчлененный, да голову его, на копье насаженную, чем сейчас палачи и займутся не спеша… Проводите гостя дорогого, а то, боюсь, сам он не дойдет. Наши-то, чай, во хмелю покрепче будут, а иноземцы эти совсем пить не умеют! – с чувством законной национальной гордости завершил свою речь дворецкий.

Солнце клонилось к закату. Маковки многочисленных церквей и теремов московских отбрасывали длинные тени, на пыльных улицах стало оживленнее, поскольку и трудовой люд, отработавший весь день с самой зорьки, и люд праздный, как следует отоспавшийся в самую жару, воспрянул духом и направился в свои избенки или кабаки для отдохновения и развлечения. На улочках, выходивших на площадь, где стоял Кривой кабак, также чувствовалась некая необычная суета. Сновали туда и сюда возки, шествовали вразвалочку группы добрых молодцев, от которых почему-то сторонились, вжимаясь в стены и заборы, простые прохожие. Меры безопасности вокруг кабака, и в обычное время гарантирующие полную уверенность и спокойствие находящимся внутри посетителям, были усилены: ряды оборванцев, сидящих на кабацкой площади, уплотнились почти вдвое. Те самые молодцы, от которых шарахались добропорядочные горожане, патрулировали площадь по периметру, проверяя ведущие на нее улицы. Все это свидетельствовало о некоем важном и чрезвычайном событии, проистекавшем в вышеупомянутом заведении общественного питания.

Большая сходка главарей московского разбойного люда действительно была событием экстраординарным, поскольку происходила не чаще одного-двух раз в год. Сам Хлопуня и некоторые его приближенные проникли в кабак через подземные ходы и тем же манером намеревались вернуться восвояси. Атаманы помельче и помоложе, пока не набравшиеся ума для того, чтобы не выставлять свою удаль и добычливость напоказ, прибыли в возках и даже каретах в сопровождении оравы телохранителей. Все возки загнали во внутренний дворик, а телохранители образовали еще одно кольцо оцепления непосредственно у стен кабака.

Хлопуня, восседавший во главе ломившегося от изысканных яств и золотой посуды стола, с гордостью и удовлетворением оглядывал сановников своей невидимой, но вполне реальной и могущественной империи. Он радовался тому обстоятельству, что никто из атаманов не посмел отклонить его приказ-приглашение явиться на сходку. Отсутствовал только новенький, Топорок, но Хлопуне уже успели доложить, что он, несмотря на запрет, полез все-таки ночью грабить дом Басмановых, но был то ли убит, то ли пленен. Вероятная гибель молодца не огорчила Хлопуню, поскольку ослушник и так был обречен на смерть. Возможность плена и допроса несколько тревожила верховного атамана, но, во-первых, он считал, что Топорок, заслуживший славу лихого, люто ненавидящего власти разбойника, вряд ли разговорится на допросе, во-вторых, Хлопуня был твердо уверен в неприступности своего Кривого кабака. Даже поморы с их огненным боем не смогут в мгновение ока преодолеть все заслоны и проникнуть в кабак, а тем более – непосредственно в палату, где заседали главари разбойников. При малейших признаках опасности Хлопуня со товарищи уже будет далеко, и дружинники или стражники останутся ни с чем. Кроме того, Хлопуня в точности знал, что поморы наконец-то столкнулись с большими трудностями, понесли потери и собираются назавтра сбежать из столицы. Он сам не далее как вчера посылал наиболее преданных, ловких и бесстрашных молодцев из личной охраны на подмогу опричникам, задумавшим и осуществившим какое-то хитрое убийство дружинников. Малюта, конечно же, не раскрыл атаману всех деталей, а просто поручил выманить поморов с окраинного рынка и провести в определенном порядке по кругу по окрестным закоулкам. Но зато сегодня через экстренного связного Малюта передал Хлопуне радостную весть, что ему удалось наконец-то заставить проклятых дружинников убраться обратно в северные леса.

Хлопуня гордился собой, своей тайной и явной властью, своим союзом с царскими вельможами, скрепленным кровью и золотом. Кого ему было бояться в этом мире? Каких-то жалких стражников, пытающихся выловить рядовых членов шаек и не знавших даже, что собственное начальство уже продало их самих с потрохами тем самым разбойникам, коих они наивно стремятся наказать? Боярских дружин, покорно и безропотно подставляющих шею под топоры его друзей-опричников? Или этих безмозглых поморов, хорошо умеющих биться грудь в грудь, но вряд ли соображающих хоть сколько-нибудь в хитроумных комбинациях, заговорах, подкупе нужных людей и прочих многочисленных коварных и подлых приемах, при помощи которых испокон веку лихие люди уходили и будут уходить от справедливого возмездия.

Хлопуня гордился своей силой и изворотливостью, прозорливостью и осведомленностью, острым практичным умом, но не понимал, что не хватает ему элементарной грамотности и посему кругозор его, как и у любого необразованного человека, был ограничен лишь тем, что он видел перед собственным носом. Он, конечно же, слышал о существовании неких отвлеченных наук, изучение которых и составляло основу любого образования, но относился к ним с изрядным презрением и пренебрежением, как и большинство управленцев, коим приходится в экстренном порядке решать каждодневно сугубо реальные животрепещущие вопросы, а не рассуждать в тишине и спокойствии об абстрактных материях. К нему, как и к любому руководителю и финансовому магнату высокого ранга, неоднократно просачивались некие ученые, предлагавшие из свинца сделать золото, а также ясновидящие, чернокнижники и лозоходцы, готовые за соответствующую мзду совершать всевозможные чудеса: предсказывать судьбу, определять места, где зарыты клады, или указывать путем гадания на бобах, в каких тайных убежищах прячутся сбежавшие соратники, не пожелавшие делиться добычей. Хлопуня, подстрекаемый столь же темными приближенными, поначалу верил всем этим россказням почтенного вида седовласых мужей с горящими неугасимым огнем глазами, говоривших красиво и убедительно, перемежавших свою речь непонятными словами, звучание которых вызывало почтительный трепет непосвященных. Требуемые средства выделялись, но итог всегда был один и тот же: полный провал всех начинаний. За обман Хлопуня, подобно всем иным властителям – и тайным, и явным, – карал прохиндеев одинаково: резал до смерти или рубил голову. (Вероятно, именно по этой причине возникло и сохранилось до наших дней выражение «зарезать» или «зарубить» диссертацию. Таким образом, Хлопуня и иже с ним выступали в роли первых официальных оппонентов научных работ задолго до создания ВАК СССР[1].) Однако настырно лезущие на глаза власть имущим проходимцы заслоняли тот неоспоримый факт, что, кроме лженауки алхимии, астрологии и прочего шарлатанства, в течение всей истории существовала и будет существовать истинная наука, без которой человечество никогда не могло и не сможет развиваться и расти. Верховный атаман московских разбойников даже не подозревал, что в этом мире существуют, например, геометрия и физика, и что в совершенстве владеющий данными науками поморский дружинник, ласково называемый среди своих Игорьком, уже измерил основание и прилегающие углы треугольника и, не приближаясь к тщательно охраняемому кабаку, точно вычислил дистанцию, а также определил длину запальной трубки.

Ни дозоры добрых молодцев, ни тем более стерегущие площадь перед Кривым кабаком шайки оборванцев не обратили особого внимания на простые мужицкие телеги без поклажи, лишь с ворохами старой соломы, ранее служившей, по-видимому, для укладки привезенного на базар, а теперь уже распроданного товара. Телеги по всем пяти прилегающим улицам (на одной, самой широкой улице таких телег было две) почти синхронно доехали до выходов на кабацкую площадь, поняли, что дальше двигаться нельзя, и развернулись, чтобы направиться в объездной путь. При этом что-то там случилось с плохонькой упряжью, телеги остановились, и сидевшие в них шесть-семь мужичков вполне деревенского вида не спеша выгрузились и стали возиться кто с оглоблями, кто с колесами, исправляя неполадку. Некоторые мужички вроде бы бесцельно принялись ковыряться в соломе. В их действиях не содержалось никакой угрозы кабаку, стоявшему в двух-трех сотнях саженей на взгорке.

Вскоре, в урочный час, на расположенной невдалеке церквушке начал бить колокол. С первым же ударом действия мужичков вокруг телег внезапно приобрели ощутимую слаженность, четкость и стремительность. На предпоследнем ударе откинулись задки у телег, и взорам особо внимательных наблюдателей, охраняющих кабак со стороны площади, открылись черные жерла тяжелых пушек. Впрочем, эти наблюдатели вряд ли успели осмыслить увиденное, поскольку на последнем ударе невесть откуда возникшие в руках у новоявленных артиллеристов зажженные пальники были поднесены к фитилям заряженных в стволы бомб и запальным отверстиям. Орудия, тщательно наведенные согласно с заранее сделанными Игорьком – лучшим в Лагере леших пушкарем – расчетами, глухо рявкнули, и с шести направлений, в особые точки строения, указанные Трофимом, врезались чугунные бомбы, начиненные порохом. Грохнуло шесть сильных взрывов, и все хитрое сооружение, именовавшееся Кривым кабаком, завалилось, как карточный домик, превратилось в бесформенную кучу бревен, пыли и дыма, погребя под своими обломками всех грозных атаманов московских разбойников во главе с самим Хлопуней, которые еще мгновение назад были уверены в своей полной безопасности и безнаказанности.

Тем временем артиллеристы готовились ко второму залпу. Их прикрывали появившиеся как из-под земли особники, переодетые под горожан и вооруженные ножами и пистолями. Вдали уже явственно нарастал грохот копыт летевшей на подмогу конницы леших. Еще раз, уже не так дружно, рявкнули пушки одна за другой, и остатки кабака, подожженные зажигательными снарядами, запылали, разгораясь огромным костром, в дыму которого исчезала на многие годы (жаль, что не навсегда) впервые появившаяся и расцветшая тогда в России организованная преступность.

Сумерки теплой летней ночи еще едва рассеялись, уступая место серому туманному рассвету, когда в ворота посольского двора въехала пара боярских возков с зашторенными окнами. Из них величаво сошли четверо бояр, из рода в род ведавших иностранными делами. Прибыли они с целью проводить английское посольство, отбывавшее из столицы. Поскольку посольство сие являлось тайным и переселилось на сей двор из Малютиных хором только лишь вчера, бояр не сопровождала обычная в таких случаях пышная свита. Они чинно и торжественно, по византийскому обычаю, заведенному испокон веков, приветствовали послов, сошедших им навстречу с высокого крыльца, выслушали ответные комплименты и заверения в вечной дружбе. Все необходимые грамоты и соглашения, касавшиеся мелких и незначительных вопросов, вряд ли в полной мере соответствующих статусу тайного посольства, были подписаны еще накануне в посольском приказе. Но бояре, как и положено искушенным дипломатам, не выражали по этому поводу никаких сомнений и удивления, тем более что вокруг послов и во время переговоров, и сейчас, при официальных проводах, постоянно вились царевы опричники, многие без роду и племени, которым по их рангу и близко не следовало подходить к иностранным персонам. Посольские бояре, памятуя о скорбной участи многих представителей знатных родов, не смели даже намеком выказать опричникам свое неудовольствие. К их тайному ужасу, опричники, нарушая все каноны, вели себя с послами запанибрата и даже уселись многочисленной компанией в уже готовую к отъезду посольскую вместительную карету и в два дополнительных возка, якобы с подарками, чтобы, по их словам, проводить дорогих друзей до подмосковных деревень, где формировался обоз великого посольства.

Наряду с обычными в таких случаях ничего не значащими прощальными речами, старший из англичан высказал тревогу по поводу состояния ходовой части выделенных им возков, а также их собственной кареты, проделавшей большой путь, и попросил разрешения у бояр заехать по дороге в государеву каретную мастерскую для срочного устранения неполадок, обнаруженных нерадивыми слугами лишь накануне. Разрешение, естественно, тут же было дано, и скромный кортеж, сопровождаемый лишь небольшим верховым эскортом из десятка всадников, обычным для любого выезда боярского, двинулся по пустынным в этот час московским улочкам.

Государева каретная мастерская занимала обширную площадь невдалеке от кремлевских стен, примерно в том месте, где впоследствии был воздвигнут храм Христа Спасителя. Она обнесена была невысоким, но крепким забором, и охранял ее немалый караул стрельцов. Стрельцы после недолгих переговоров с сопровождавшими посольские кареты опричниками пропустили кортеж внутрь двора. Все три огромные кареты тотчас закатили в обширный сарай, где, собственно, и проистекала сама починка. Сарай этот, в отличие от других строений каретного двора, имел каменные стены и охранялся уже не стрельцами, контролировавшими лишь внешний периметр, а группой опричников, ибо любая карета государева – это особое транспортное средство, требовавшее повышенного внимания к исправности и безопасности, ибо некие тайные злоумышленники могут организовать поломку, способную привести к гибели государя при движении на всем скаку.

В сарай, следить за ремонтом карет, зашел лишь самый молодой из английских послов, рыжий и веснушчатый, а другие остались с боярами во дворе мастерской, куда немедля, по повелению опричников, были вынесены столы, постелены скатерти и расставлены всевозможные яства и особенно напитки, весьма полезные большинству из присутствующих после вчерашнего.

Когда англичанин, сопровождаемый гурьбой опричников, очутился в каретном сарае, тяжелые створки ворот затворились за ними. Обширное помещение освещалось из узких оконец, больше напоминавших бойницы, расположенных под самой крышей. Оно мало походило на ремонтную мастерскую и, в общем-то, таковой и не являлось. В глубине помещения у противоположной от входа стены высилось треугольное сооружение с уже настоящими бойницами, чем-то напоминавшее крепостной равелин. Басманов-младший, лично возглавлявший опричников, остановился посреди сарая, подтолкнул англичанина по направлению к равелину и сказал через переводчика:

– Ну что, мил друг, иди теперь сам ко входу тайному в подземное хранилище библиотеки государевой. Подойдя к бойницам, слово-пропуск, кое кроме тебя лишь двое-трое ближних людей Малютиных ведают, произнеси негромко, да перстень, тебе намедни даденный, покажи, чтобы охрана, за бойницами укрытая, видела. Иначе падешь замертво, то ли стрелой из самострела пронзенный, то ли пулей из самопала пораженный.

Англичанин молча кивнул, пошел вперед и исполнил веленное. Ответом ему был глухой, как будто замогильный голос невидимого часового.

– Пропуск подтвержден, заходи за выступ! – громко перевел толмач, оставшийся стоять в отдалении вместе со всеми.

Англичанин завернул за треугольный выступ и увидел за ним сплошь окованную железом дверь, которая медленно и тяжело, но вместе с тем бесшумно распахнулась. За дверью угадывались ведущие вниз ступеньки, освещенные сполохами факельного пламени. По ступенькам поднялся человек в темной одежде, напоминавшей монашескую рясу. Кожа на его лице отличалась той особой бледностью, которая характерна для узников, многие годы проведших в темницах без солнечного света. Этот обитатель подземелья, согнувшись почти пополам в низком дверном проеме, вышел навстречу послу, посмотрел на него долгим пристальным взглядом серых водянистых глаз и с явной запинкой, как будто после многолетнего молчания, произнес на довольно правильном английском: «Позволь завязать тебе глаза, милорд». И развернул перед послом черную повязку. Затем он велел англичанину положить обе руки ему на плечи и повел за собой в подземелье, предупреждая о предстоящих ступеньках и поворотах, заставляя пригибать голову в тех местах, где нельзя было пройти в полный рост.

Они довольно долго шли по запутанному лабиринту, часто делая короткие остановки в тех местах, где требовалось, по-видимому, нейтрализовать на время их прохождения имевшиеся ловушки. Наконец повязка с глаз посла была снята, и он, на миг зажмурившись от света факелов, показавшегося нестерпимо ярким после доброго получаса пребывания в темноте, увидел, что находится в довольно просторном подземелье, сухом и чистом, пол, потолок и стены которого были сплошь выложены тщательно подогнанными друг к другу плитками из желтоватого, незнакомого ему камня. Воздух в подземелье был лишь немного спертым, но совсем не отдавал гнилью, что указывало на хорошую вентиляцию. Вдоль стен стояли полки, с которых около двух десятков человек, с такими же бледными, как у приведшего его сюда подземного обитателя лицами, снимали уже последние фолианты и свитки и укладывали их в дюжину больших сундуков, почти доверху наполненных книгами. Четыре-пять человек из сотрудников библиотеки явно имели отношение к ученому сословию. Остальные же носили военную одежду и были вооружены. По-видимому, они составляли особый отряд охраны царских подземелий и тоже редко выходили на белый свет.

Вскоре укладка была закончена, каждый сундук с четырех углов был заперт на массивные висячие замки, которые были залиты воском, и проводник, бывший, по-видимому, старшим среди хранителей библиотеки, предложил послу опечатать их своим перстнем. Затем сундуки поставили на небольшие салазки с полозьями, покрытыми кожей и смазанными салом, и поволокли к выходу. Послу вновь завязали глаза, и он проследовал в обратный путь тем же манером, что и пришел в хранилище.

Когда сундуки выволокли из подземелья и дотащили до середины сарая, где, по-видимому, проходила незримая граница, охраняемая подземными стражами, их подхватили опричники и погрузили в кареты.

Двери сарая распахнулись, «отремонтированные» кареты руками выкатили во двор, принялись запрягать в них лошадей. Молодой англичанин подошел к столу, за которым заканчивалось импровизированное пиршество, отказался от крепкого меда, сославшись на отвращение, испытываемое им к горячительным напиткам после вечерне-ночных возлияний, но жадно выпил изрядный ковш ключевой воды. Послы и провожающие расселись по каретам, и кортеж вновь тронулся по все еще почти безлюдным московским улицам под незримой охраной тайных Малютиных соглядатаев.

На одной из площадей возле кремлевской стены кареты сделали короткую остановку. Молодой англичанин и сопровождавший его Басманов-младший с толмачом и тремя опричниками подошли к виселицам и позорным столбам, установленным вдоль стены. На виселицах слегка раскачивалось при дуновениях теплого утреннего ветерка несколько обезглавленных тел, повешенных за ноги. Большинство из них уже разложились и смердели невыносимо, сквозь остатки одежды виднелась гниющая плоть. Одно тело было еще свежим и обнаженным, поскольку поморские дружинники выдвинули жесткое условие: не выставлять на позор их обмундирование. Рядом с виселицами на пиках были насажены головы, среди которых сразу бросалась в глаза одна, без бороды, с ярко-рыжими волосами.

– Ну что, милорд, – обратился Басманов-младший к английскому послу, – вот и довелось тебе лицезреть на сем позорном месте голову врага твоего кровного, как и обещано было отцом моим и Малютой Скуратовым. Мы слов на ветер не бросаем и для союзников своих что хочешь сделаем. Ну, а злодеи, супротив государя замыслить осмелившиеся, вот здесь свое существование поганое и оканчивают. Вот они – бояре, еще вчера гордые и знатные, сегодня вверх ногами, как мешки с дерьмом, висят, а из голов их отсеченных воронье глаза выклевывает. А вон среди них и разбойник известный, прозванный Чумой, находится. Так что мы, царевы опричники, не зря свой хлеб едим, на службе государевой живота не щадим. (Посол, не подав виду, усмехнулся про себя этой фразе, поскольку перестаравшийся при излечении от похмелья толмач, едва ворочающий языком и мозгами, перевел слово «живот» не как «жизнь», а как «брюхо».) Плоды усердия нашего на благо Государства Российского перед тобой сейчас находятся. И так будет с каждым, кто на царя и отечество руку поднять попытается!

Произносивший эту напыщенную речь Басманов-младший и в страшном сне предположить не мог, что в самом скором времени гордый царской милостью и знатный многочисленными предками боярин Басманов – его отец – окончит дни свои на том самом позорном месте, где сейчас стоял он подбоченясь, оскорбляя прах убиенных, ощущая себя выше всех жалких людишек, населявших землю Русскую, находившихся в безраздельной власти его самого и дружков-опричников.

Англичанин некоторое время стоял молча, пристально взирая на голову своего врага, затем отвернулся, произнес какую-то резкую и суровую латинскую фразу, которую толмач не понял и не перевел, и направился к карете, как бы окончательно стряхивая с себя прошлое, устремляя помыслы свои лишь в будущее.

У самой дверцы кареты англичанин внезапно остановился, подождал, когда к нему подойдет руководивший движением кортежа Басманов-младший, вытащил из-за пазухи небольшой пергамент, протянул его опричнику. Басманов развернул короткий свиток, с изумлением прочел:

«Повелеваю немедля покинуть град столичный через заставу северную со всем скарбом соответствующим».

Внизу стояла хорошо знакомая Басманову подпись человека, любящего таинственность и часто дающего неожиданные и непонятные другим приказы, и не терпящего даже малейшего ослушания: «Малюта Скуратов».

– Так нас же отряд сопровождения на другой заставе поджидает… – растерянно произнес Басманов-младший, но, чуть подумав, нашел, как ему показалось, приемлемое объяснение: – Это, наверное, из-за вчерашней гибели Хлопуни со товарищи, которые нас прикрывать тайно в пути должны были?

Англичанин безразлично пожал плечами: дескать, мое дело – передать приказ, а вы уж там сами промеж себя разбирайтесь, что к чему и зачем. Басманов отдал соответствующую команду возницам, и кортеж, повернув под прямым углом, направился к северной заставе.

На рассвете, примерно за час до того, как тронулись из посольского двора английские и боярские кареты, в усадьбе Ропши коротко и заливисто пропела труба, и отряд леших стремительно и почти бесшумно выстроился в походную колонну. Дымок оглядел стройные шеренги своих бойцов, застывшие неподвижно по стойке «смирно», небольшой обоз, включавший два закрытых возка-кареты, предназначенных для боярина и княжны Анастасии, пушки на лафетах и зарядные ящики, замаскированные под обычные телеги, повозки с припасами и, подавив внезапно нахлынувшее волнение, обычным спокойным и решительным голосом подал команду «по коням!». В усадьбе оставались только старые «слуги», которые, возможно, должны были испытать на себе гнев государя и его верных опричников, которые, вероятно, примутся мстить боярину Ропше за все те страхи и неприятности, которые доставило им пребывание в стольном граде поморской дружины. Но просто так бросать стратегически важную резиденцию в столице было нельзя. Поскольку все же существовала теоретическая вероятность, что в отсутствие хозяина – боярина Ропши – погром его усадьбы не доставит опричникам особого удовольствия и посему не состоится, боярин и уезжал с отрядом «для осмотра своих северных вотчин». А там, спустя некоторое время, могли произойти события, которые заставили бы царя и иже с ним забыть о каких-то ничтожных поморах.

В походной колонне Михась двигался, как и положено головному, в первой шеренге своего десятка, рядом с Разиком. Поскольку это был первый десяток первой сотни, то шеренга являлась первой в колонне, и Михась следовал фактически в затылок Дымку и страховал командира отряда. После выхода из столицы десяток Разика должен был переместиться в головной дозор боевого охранения, и тогда Михась принял бы на себя ответственность за безопасность всего отряда. Головной дозор – дело важное и опасное, а потому почетное, и Михась любил и умел действовать первым в боевом охранении. Однако сегодня у него на душе было неспокойно. Незадолго до походного построения Михась впервые в жизни нарушил приказ начальства.

Когда сразу после подъема бойцы в походной амуниции направлялись из блокгаузов к конюшням, Михась внезапно покинул строй, воспользовавшись привилегией головного, и, сойдя с дорожки, остановился в траве под яблонями. Там, на небольшой лавочке, чуть сгорбившись, устало опустив все еще сильные руки, провожая взглядом двигавшихся мимо бойцов, сидел седой ветеран, тот самый дедок, который встретил Михася по прибытии в усадьбу почти два месяца назад и расспрашивал о новом вооружении. Михась, как и другие бойцы отряда, знал, что лешие израсходовали почти все боеприпасы, и на выполнение основного задания на обратном пути у них имелось весьма ограниченное количество пороха и пуль, и в особенности мало осталось гранат, весьма сложных в изготовлении и производимых за Забором лишь небольшими партиями. Он знал также, что остающиеся в усадьбе ветераны, скорее всего, вынуждены будут принять неравный бой, и уходящий отряд ничем не сможет им помочь, даже оставить новейшего оружия и зарядов, поскольку, во-первых, у них у самих некомплект, во-вторых, старые лешие просто не умеют с этим оружием обращаться. Старики выйдут против опричников с самострелами, копьями и саблями. Конечно, они положат не один десяток врагов, но неизбежно погибнут сами.

Михась несколько секунд молча стоял перед ветераном, затем, украдкой оглянувшись, решительным жестом расстегнул подсумок и сделал то, чего ни в коем случае делать не имел права: достал оттуда одну из двух оставшихся у него гранат и протянул старому лешему.

– Держи, батя! – вполголоса произнес он. – Ежели крайний случай придет, выдергивай кольцо, запал загорится, и времени у тебя будет до счета «пять». Кидай подальше, или, наоборот, к сердцу прижимай, коль враги окружат… Сам уж решать будешь. Разлет осколков – тридцать сажен.

Старый леший поднялся, твердой рукой принял бесценный дар, не стыдясь, смахнул с глаз набежавшую слезу, произнес осипшим голосом:

– Спасибо, сынок!

Михась хотел сказать еще что-то, но передумал, лишь крепко пожал запястье ветерану, сорвал с ветки уже довольно крупное яблоко, сунул его в подсумок вместо гранаты и, резко повернувшись, со всех ног помчался догонять свой десяток.

Когда Разик, как и положено десятнику, осматривал перед походом оружие и снаряжение выстроившихся перед ним бойцов, он с некоторым удивлением заметил, что друг и головной Михась смотрит куда-то поверх него, придав лицу слишком невинное выражение, как в детстве, когда он сделал приятелю некую пакость и не хочет, чтобы тот догадался. Разик с недоумением еще раз окинул привычным взглядом амуницию Михася, не нашел ничего предосудительного и, решив, что ему просто показалось, переместился вдоль шеренги к следующему бойцу.

Теперь Михась, двигаясь плавной рысью в затылок командиру отряда, все же переживал, что его проступок может сказаться на боеспособности головного дозора в критической ситуации, но в сердце почему-то он не ощущал стыда за совершенное и чувствовал, что иначе поступить бы не смог.

Отряд приближался к северной заставе. Лешие покидали столицу Государства Российского, оставляя в ней пепелища плотницкой слободки, усадьбы князя Юрия, боярина Задерея, могилы своих боевых товарищей, среди которых был страж московский Степа, а также десятки и сотни невинно убиенных доморощенными злодеями людей русских. Однако за плечами дружинников оставался и страх возмездия, посеянный ими в подлых душонках опричников, штабелями возивших на кладбище трупы своих, казавшихся прежде неуязвимыми и никому не подсудными подельников, и пепелище гнезда разбойничьего – Кривого кабака, и спасенные жизни и имущество многих горожан, и возродившиеся надежды простых людей.

Но еще оставались в столице непосредственные виновники гибели леших, подло убивавшие их в спину на окраинном рынке и в усадьбе князя Юрия. В боевой дружине тайного Лесного Стана с первого дня ее основания святым князем Александром Невским действовали несколько непреложных законов, среди которых назовем два: ни при каких обстоятельствах не оставлять раненых и мстить за погибших до последней возможности. Дело священной мести добровольно взял на себя Фрол. Он вместе с тремя особниками должен был задержаться в Москве, разыскать и покарать опричников, имена которых он узнал от Прошки во время допроса. И еще по данному делу у леших была пара-тройка вопросов к руководству стражницкого приказа, в первую очередь – к Коробею. Кроме того, особники должны были по мере сил прикрывать усадьбу Ропши и тайно содействовать оборонявшим ее ветеранам.

Для базирования оставленной диверсионной группы было найдено очень удачное место: старенькая водяная мельница свояченицы матери Степы и Трофима, к которой она уезжала погостить в тот роковой день, когда погиб ее младший сын. На этой мельнице, расположенной в укромном леске недалеко от столицы, и разыскали мать, чтобы привезти на похороны, поморские дружинники. Кирилл настоятельно посоветовал Трофиму не покидать мать в трудную минуту, перебраться вместе с ней из города на мельницу к родственнице. Дьякон прямо и честно сказал ему, что просит содействия в деле мести проклятым кромешникам и хочет, чтобы вместе с Трофимом под видом крестьян, помогающих чинить мельницу и работающих на ней, остались четверо бойцов. Трофим, не раздумывая, согласился. И теперь Фрол и три особника, одетые в сермяги и лапти, отращивающие настоящие бороды, трудились вместе с Трофимом над починкой почти сгнившего мельничного колеса. Помощники из них были, с точки зрения Трофима, никудышные, но лешие старались изо всех сил, испытывая искреннее почтение к мастеру, способному, словно играючи, создавать из любимого русичами материала – дерева – истинные шедевры архитектуры и техники. Сами особники прекрасно умели лишь разрушать, взрывать и убивать и, может быть, именно поэтому глубоко уважали людей, способных строить. Когда они вернутся домой, в Лесной Стан, и вернутся ли вообще – Фрол с товарищами не знали, посему они мысленно провожали уходящий отряд с щемящим сердцем, но твердым намерением исполнить свой воинский долг до конца.

Возле самой заставы, через которую должен был покинуть столицу отряд леших, кроме обычного стрелецкого караула стоял также на конях с десяток опричников, по-видимому, по приказу Малюты явившихся проследить за отбытием поморских дружинников и насладиться зрелищем их поспешного бегства из столицы. Дымок при виде злорадствующих рож царевых кромешников слегка нахмурился и негромко скомандовал не оборачиваясь:

– Михась, подъедь к друзьям нашим, попрощайся, а то, глядишь, они слишком быстро нас забудут и не вспомнят потом!

Михась понимающе усмехнулся, поднял коня в галоп и, опередив отряд, подскакал к ухмыляющимся молодцам, блиставшим дорогими нарядами да золочёным-серебрёным оружием. Резко осадив скакуна перед невольно подавшимися назад опричниками, Михась весело гаркнул:

– Здорово, орлы!

Приободренные, по-видимому, отъездом дружинников и потому наглеющие на глазах опричники позволили себе ответить невнятной бранью на его приветствие, а некоторые даже демонстративно положили руки на рукояти сабель. Михась, не говоря больше ни слова, принялся не спеша расстегивать подсумок с гранатами. Реакция опричников, видевших страшное действие содержимого этих самых подсумков на окраинном рынке и в доме Басмановых или слышавших о нем от своих дружков, была немедленной. Они смертельно побледнели, забыли о ругани и саблях, попытались развернуть коней, чтобы ускакать прочь от этого чертова помора, но поначалу лишь мешали друг другу в этом разумном стремлении, беспорядочно толкаясь и не трогаясь с места. Михась же тем временем нарочито медленно достал из подсумка… яблоко. Он, с усмешкой взирая на изумленно уставившихся на него опричников, надкусил сей безобидный плод, сморщился, произнес: «Кислятина!» – и подкинул яблоко высоко вверх. Тут же отточенным неуловимым движением Михась выхватил из седельной кобуры пистоль и, казалось, почти не целясь, пальнул в достигший высшей точки полета и на миг замерший перед падением вниз зеленый шарик. Разбитое пулей яблоко разлетелось на множество ошметков, часть из которых посыпалась на головы опричникам, еще минуту назад спесивым и гордым, а теперь обалдевшим от увиденного и робко поджавшим хвост.

– Что приуныли-то, голуби? – насмешливо произнес Михась. – Али наш отъезд вас опечалил? Так вы не горюйте понапрасну: мы еще вернемся!

Он пришпорил коня и вскачь принялся догонять свою первую шеренгу, а опричники, стараясь не поднимать глаза на двигающихся мимо них через заставу бойцов, чертыхаясь и богохульствуя, уже не вслух, а про себя, поспешили убраться восвояси от этих непонятных и страшных поморов, которые, как оказалось, вовсе не бегут посрамленно из столицы, а гордо уходят непобежденными и обещают вернуться.

Не прошло и часа после того, как походная колонна поморских дружинников миновала ворота северной заставы и плавной рысью двинулась по неширокой проезжей дороге, которая пролегала вначале по пригородному полю, а через полверсты скрывалась в лесу. Пыль, поднятая сотнями копыт и десятками колес, уже улеглась, и когда к заставе подъехали кареты английских послов, провожавших их бояр и десяток верховых опричников, ничто не напоминало о только что прошедшем здесь войске. Кортеж миновал заставу, стража без вопросов пропустила его, ибо узнала в сопровождавших кареты всадниках ближайших царевых людей. Чуть отъехав от заставы, кареты остановились на невысоком пригорке. Басманов, сидевший в головной карете вместе с англичанами, спросил рыжего посла, где же их должен встречать отряд стрельцов. Получив ответ, что отряд будет ждать в ближайшей роще, опричник открыл дверцу, всмотрелся вдаль и, действительно, разглядел в полуверсте на опушке группу людей в красных стрелецких кафтанах. Над их головами в лучах утреннего солнца поблескивали широкие лезвия секир. Басманов еще раз зачем-то перечитал пергамент с Малютиным приказом, бережно спрятал его у себя на груди (он сделал это машинально, не ведая, что сия грамотка вскоре спасет ему жизнь, но обречет на вечный позор отцеубийства) и, еще раз накоротке попрощавшись с послами, вылез из кареты. Вслед за ним неожиданно выбрался молодой англичанин, заявивший, что ему надобно развеяться после вчерашнего и потому дальше он поскачет верхом.

Басманов-младший приказал посольским боярам возвращаться, те в глубине души возмутились, но вслух возражать не посмели, их карета развернулась и покатила в обратный путь. Басманову подвели коня, он вскочил в седло, велел старшему из опричников, Щерю, сопроводить кареты до недалеких уже стрельцов, а сам с двумя приближенными поспешил к Малюте, как и было предписано ранее, с докладом о том, что библиотека благополучно вывезена из города. Проезжая мимо заставы, он велел стражникам до полудня никого на дорогу не пропускать.

Щерь, слегка надувшийся от невиданной чести – сопровождать тайных послов иностранных, отдал приказ трогаться, а сам поскакал вперед, чтобы лично побеседовать со стрелецким начальником. За ним зачем-то увязался англичанин, скакавший конь в конь. Щерь хотел было сказать ему, чтобы тот отстал, но этот рыжий черт ни бельмеса не понимал по-русски и лишь бессмысленно улыбался. Опричник махнул рукой, и они вдвоем бок о бок стали приближаться к опушке.

До стрельцов оставалось несколько десятков саженей, когда Щерь заподозрил неладное. Сбруя на стрелецких конях была какая-то не такая, секиры они держали непривычно, а самое главное – все были безбородые! Щерь хотел было осадить коня, но тут почувствовал, как ему под левую лопатку уперлось острие кинжала, и английский посол на чистом русском языке свирепо произнес:

– А ну, скачи до опушки, сволочь! Заколю!!!

Они приблизились к «стрельцам», и Щерь с ужасом узнал в некоторых из них поморских дружинников, еще позавчера мотавших ему душу в басмановской усадьбе. Один из дружинников, устроивший столь памятные страшные взрывы, бывший тогда в усадьбе в странной и жутковатой черной одежде, а сейчас подло напяливший на себя стрелецкий кафтан и шапку, скомандовал не терпящим возражений суровым тоном:

– Помаши своим, чтобы поторопились!

Обалдевший Щерь беспрекословно подчинился и, понукаемый кинжалом лжеангличанина, по-прежнему упертым ему под левую лопатку, двинулся вслед за дружинниками в глубину леса, увлекая за собой догонявшие их кареты и ничего не подозревающих верховых опричников.

Как только кортеж с библиотекой втянулся под сень деревьев, произошло то, что и следовало ожидать. Бесшумно появившиеся из-за кустов и стволов на обочинах дружинники, совершенно незаметные в своей серо-зеленой одежде, вмиг завалили малочисленный конвой, выдворили из первой кареты сидевших в них послов, а из двух других карет стали сноровисто и деловито выволакивать сундуки с царской библиотекой и перегружать их на свои легкие и ходкие повозки, запряженные каждая шестериком могучих коней. Английские послы, увлекаемые куда-то в глубь леса, успели с изумлением заметить, как их младший коллега обнимался, словно с родными братьями, с двумя дружинниками, в связи с этим занятием явно пренебрегавшими обязанностями по перегрузке сундуков и перетаскиванию трупов незадачливых опричников. Послов завели в чащу и там оставили на произвол судьбы, на прощанье посоветовав им на прекрасном английском языке больше не соваться на Русь в погоне за ее национальным достоянием, иначе их самих и их родственников, имена и местоположение владений коих были перечислены со знанием дела, ждут большие личные неприятности.

Вскоре дорога опустела, на ней остались сиротливо стоять три опустевшие кареты, лошади из которых были выпряжены и уведены лешими. Впрочем, кареты были не совсем пусты, в двух из них находились несколько сундуков, правда, совсем не тех, что содержали царскую библиотеку. Последним покинул место события Лось, который уже успел снять стрелецкий кафтан, и на голове у него был привычный и любимый черный берет. Особник перед уходом еще раз осмотрел и весьма осторожно потрогал замки на оставленных в каретах сундуках, усмехнулся, прикрыл дверцу и прямо с подножки кареты вскочил в седло терпеливо поджидавшего его боевого скакуна.

Дружинники, идя по дороге, с суровостью заворачивали назад всех встречных, а из города, как догадывались особники, вряд ли скоро начнут выпускать обозы, поэтому на дороге, пользовавшейся к тому же дурной славой, вряд ли до поры до времени появится кто-либо кроме тех, для кого был предназначен оставленный сюрприз. Но на всякий случай в засаде возле упомянутой ловушки находилась боевая тройка особников, призванная отгонять от заминированных карет непрошеных гостей, ежели таковые все же появятся. Лось коротким жестом послал прощальный привет невидимым с дороги бойцам в засаде, пришпорил коня и во весь опор помчался догонять отряд, двигавшийся уже не неспешной рысью, а широким галопом.

Дымок скакал впереди своего отряда. Он, как и подобает истинному полководцу, прекрасно умел водить полки не только непосредственно в атаки, но прежде всего – обеспечивать оптимальное движение в походах, кои на Руси с ее огромными просторами имели едва ли не большее значение, чем непосредственно сами боевые действия. Дымок всю прошлую ночь высчитывал отрезки пути, перегоны, определял пункты, в которых высланные вперед специальные команды могли обеспечить двигавшимся вслед основным силам смену лошадей. Часть маршрута была уже известна по походу в столицу, но непосредственно в Москву лешие пришли по другой дороге, сделав изрядный крюк, чтобы попасть сразу в загородную усадьбу Ропши, волею случая располагавшуюся на востоке от столицы. Впрочем, этот незнакомый пока отрезок северной дороги был предварительно разведан пару дней назад. Кроме того, Дымок определял места, в которых следовало выставить заслоны против неизбежной погони, и рассчитывал время, на которое эти заслоны должны были задержать противника.

Вслед за Дымком по-прежнему двигался первый десяток первой сотни. Воевода не выставил этот десяток в авангард, находящийся сейчас в четверти версты впереди основных сил и состоящий из третьего десятка, поскольку Разик с его бойцами, как лучшие из лучших, должны были вскоре остаться в первом – самом рискованном и опасном заслоне. Именно поэтому Дымок не обращал внимания на некоторое нарушение походного порядка: в шеренге вместе с Разиком и Михасем скакал десятник второго десятка Желток, не успевший еще сменить одежду английского посла на привычную форму леших и лишь надевший свой серо-зеленый берет вместо красного бархатного, брошенного прямо на пыльной дороге рядом с оставленными каретами.

Желток отнюдь не стремился рассказать друзьям о тех событиях, которые произошли после того, как его освободили из-под стражи, проинструктировали, спрятали почти что голого вместе с особниками под крышей небольшого сарая, куда вскоре зашел его английский двойник-родственник, в фальшивой бороде. Желток в тот момент его толком и не разглядел, поскольку этот злодей был тут же бесшумно прикончен бойцами особой сотни. Особники проворно раздели труп, переодели его в форму леших и помогли Желтку побыстрее натянуть на себя одежду англичанина, прикрепить фальшивую бороду и парик, надеть на палец перстень-пропуск, а также сунули ему за пазуху пергамент с Малютиным приказом об уходе из Москвы через северную заставу. Верхняя строка этого приказа, содержащая слова «Дружине поморской», была аккуратно отрезана. О своем пребывании в доме Малюты, которое облегчено было правдоподобно залегендированным сильным опьянением, и последующих событиях вплоть до соединения с отрядом Желтку еще предстояло во всех подробностях доложить дьякону Кириллу. Сейчас же он просто наслаждался тем, что вновь находится в общем строю, рядом с верными друзьями, и камень подозрений в нерадивости, или, что еще страшнее, – в предательстве, снят с его души. Они на скаку переговаривались о, казалось бы, пустячных вещах, понятных только им троим, связанным неразрывными узами тесной дружбы с самого раннего детства. Все понимали, что вскоре предстоит расставание, может быть – ненадолго, а может быть – навсегда. Заминированные кареты, брошенные на дороге, конечно же, задержат на некоторое время погоню, в которую Малюта, по данным особников, способен немедленно бросить войско опричников и верных лично ему стрельцов численностью в три-четыре тысячи сабель. Один против десяти – привычный расклад для леших, и они должны были во что бы то ни стало оторваться от погони, доставить библиотеку в Лесной Стан, запрятать до лучших времен в своем лесном монастыре. Поэтому, когда дорога вывела их из перелеска на довольно обширную равнину, покрытую невысоким, но плохо проходимым кустарником, по которой петляла небольшая речушка с топкими болотистыми берегами, когда они увидели небольшой мосток перед обширной рощей, в которой дорога вновь исчезала из виду, опытные бойцы все поняли и без команды, которая еще и не прозвучала.

– Прощай, Желток!

Разик и Михась одновременно, с двух сторон пожали руки другу.

– Прощайте, братцы, даст Бог – прорвемся! – Желток пришпорил коня, ушел на обочину.

Дымок, не оборачиваясь, приказал Разику:

– Десятку занять оборону на взгорке за мостом, держаться до восьми часов вечера!

…Стук копыт ушедшего отряда уже замер вдали. Тишину солнечного летнего дня нарушали лишь звуки саперной пилы, которой двое бойцов подпиливали опоры моста. Михась лежал на теплой земле на взгорке, где их десяток встал в заслон, и смотрел, как по замку лежавшего перед ним в невысокой траве мушкета озабоченно ползла божья коровка. Михась, выросший в лесу, с теплым чувством и симпатией относился к большинству живых тварей, и божьи коровки были среди любимых им созданий природы. Поэтому он не стал мешать ей путешествовать по незнакомому предмету и расширять тем самым жизненный кругозор. На расстоянии в несколько верст от них едва слышно и совсем нестрашно прозвучали глухие раскаты грома, нелепые при ясном небе. Очевидно, посланная Малютой погоня достигла брошенных карет и стала проверять содержимое сундуков. Михась усмехнулся (Лось свое минно-взрывное дело знает!), затем, на всякий случай, хотя до начала боя еще оставалось много времени, предупредил божью коровку:

– Божья коровка, скорей улетай, в твоем доме пожар, своих деток спасай!

Он вспомнил почему-то, что в сумрачной и, на его взгляд, несколько сероватой по сравнению с Русью Англии, где ждет его любимая девушка, есть точно такая же детская приговорка: Lady bug, lady bug, fly away home! Your house is on fire, your children are home!

Божья коровка послушно расправила крылья и полетела в свой загадочный дом, спасать детей. Михась проводил ее взглядом и принялся наблюдать за дорогой, на которой вскоре должен был показаться противник.

Примечания

1

ВАК – высшая аттестационная комиссия, присваивающая ученые степени кандидата и доктора наук и ученые звания доцента и профессора.

Content

Иван Алексеев
Западня для леших

Примечания