Сергей Шведов

Варяжский сокол

Часть 1

Проклятие Чернобога

Глава 1

Боярин с юга

Буря обрушилась на остров Рюген столь внезапно, что застала врасплох кагана Славомира, медленно шествовавшего по улице, мощенной камнем. Каган плотнее запахнулся в плащ и ускорил шаги, дабы не промокнуть под дождем. Дождь настиг его уже во дворе дома и полил с такой силой, что каган, махнув рукой на достоинство и немалый возраст, бегом бросился к крыльцу. Ротарии, сопровождавшие Славомира, последовали его примеру, гремя стальными доспехами. Разумеется, каган никого не боялся на улицах родной Арконы, но ранг верховного вождя варенгов не позволял ему появляться на людях в одиночестве.

Славомир сбросил на руки раба промокший плащ и направился к камину, зажженному заботливой рукой. Окна, забранные слюдой, пропускали меньше света, чем хотелось бы, а тучи, сгустившиеся за стенами каменного дома, не позволяли надеяться, что дождь скоро кончится, дабы солнечные лучи могли скрасить дневной досуг кагана. Впрочем, сейчас Славомиру было не до отдыха, и он повелительным жестом отослал прочь молодую жену, пришедшую с женской половины дома. Услужливый челядин придвинул деревянное кресло к огню и помог кагану снять расшитый золотой нитью алый кафтан. Славомир облачился в более скромную и просторную одежду, отороченную мехом белки, и наконец с удобствами устроился у огня.

– Боярину Драгутину повезло, – сказал с усмешкой каган. – Припозднись он еще на день, и у него появилась бы возможность вдоволь нахлебаться морской водички. Буря-то разыгралась нешуточная.

– Боярин Драгутин – человек бывалый, – спокойно отозвался ближний каганов ротарий Родегаст. – По слухам, он вершим и пешим прошел всю Малую Азию с торговыми караванами.

– Так у него есть связи с арабами?

– Не думаю, что арабские эмиры не чают в нем души. По нашим сведениям, он служил рахдонитам и кагану Хазарии Битюсу.

– Каган Битюс предал веру отцов и дедов, – процедил сквозь зубы Славомир.

Родегаст кивнул:

– На этом боярин и разошелся с каганом. Драгутин – ведун Даджбога высокого посвящения.

– Что еще о нем известно?

– Он средний сын киевского князя и очень беспокойный человек.

– На него можно положиться?

– Думаю, да. Он никогда не простит ни покойному кагану Битюсу, ни его преемнику и сыну Тургану предательства.

– Турган – сын рахдонитки?

– Да. Он перешел в иудейскую веру вслед за отцом.

– Скверно, – спокойно произнес Славомир, задумчиво глядя на огонь. Вопросы веры мало волновали кагана Севера, не при кудеснике Велимире будет сказано. Куда более тревожили его дела торговые, главный источник процветания как острова Рюген, так южного побережья моря, издавна называемого Варяжским. Новый каган Юга Турган, понукаемый рахдонитами, перекрыл ободритским купцам пути-дороги в южные земли, проходившие по рекам Руси. Торговля с арабами, приносившая в последние десятилетия варяжским городам большие барыши, оказалась в цепких руках иудеев, обретших за время противостояния с арабами большой вес и влияние в славянских землях. Ныне арабских халифов и эмиров можно уже не бояться, их завоевательный пыл окончательно угас. Зато возникла новая угроза для варяжских князей и купцов – Хазарский каганат, спаянный единой верой своих вождей. Это угроза не только для Варгии, но и для Руси. Кажется, в этот раз проняло даже вечного недоброжелателя кагана Славомира новгородского князя Гостомысла, недаром же он прислал в Аркону своего верного подручного Белого Волка Буривоя. С именем Гостомысла у Славомира были связаны самые скверные воспоминания. Именно Гостомысл положил начало охватившей всю Варгию смуте, отказавшись платить дань кагану. Новгородцы возгордились до того, что отреклись от своей прародины, без сожаления разорвав связывающую их пуповину. Они даже Новгород теперь предпочитают называть Ладогой, подчеркивая тем самым свою независимость от старых варяжских городов. А потом, следуя примеру новгородцев, лужичи совместно с датским конунгом Готриком напали на столицу ободритских земель город Рерик и спалили его дотла. При этом пали оба ободритских князя Драговит и Годлав. Князем ободритов стал Трасик, младший из сыновей князя Витцана. И теперь этот Трасик торчит как бельмо на глазу у кагана Славомира.

– Сидраг Рерик в Арконе?

– Прибыл две недели назад вместе с тремя братанами, – отозвался Родегаст. – Просили о встрече с тобой, каган, но мы их придержали. Не время пока задирать князя Трасика и волхвов Чернобога.

Князь Трасик восстановил разрушенный датчанами и лужичами город, но поменял его название на Микельбор. Видимо, не захотел напоминать своему покровителю, внуку Карла, Людовику Тевтону о конфузе его деда, случившемся по вине последних князей Рерика, Драговита и Годлава. В свое время братья здорово пощипали франков, едва не пленив их императора. Каган Славомир считал Каролингов выскочками, укравшими власть у потомков истинного руга Меровея, с которыми состоял в родстве. Ибо Славомир вел свой род от легендарного кагана Додона и его сына Кладовлада. Впрочем, каган приходился родичем и князю Трасику, но сейчас это не имело значения. Куда больше весило родство трех братьев Рериков, Воислава, Трувара и Сивара с новгородским князем Гостомыслом.

– Князь Годлав был женат на дочери новгородца Умиле?

– Это правда, каган, – охотно подтвердил Родегаст.

– А Рерики уже приняли роту в храме Световида?

– Кудесник Велимир считает, что сыновьям князей, проклятых Чернобогом, не место среди воинов Белобога.

– Глупец, – недовольно проворчал Славомир. – Впрочем, время терпит. У боярина Драгутина большая дружина?

– Полсотни человек на одной ладье. По виду они люди бывалые. Оружие и доспехи у них справные, нашим дружинникам пришлые не уступят.

– А у Сидрага Рерика сколько людей?

– Сказал, что тысячу оружных наберет.

– Тысяча человек – сила немалая, – задумчиво проговорил каган. – Много зла они могут натворить на ободритских землях.

– Именно поэтому их дядя князь Трасик просит тебя выдать ему Сидрага с головою, а сыновей Годлава изгнать с острова Рюген в чужие земли. Среди ведунов бога Световида немало таких, которые с Трасиком согласны. Они уже просили кудесника Велимира поговорить с тобой об этом.

Славомир поморщился. Будем надеяться, что у кудесника Велимира хватит ума, чтобы обуздать излишне корыстолюбивых ближников Белобога. Наверняка Трасик немало потратил золота, чтобы склонить ведунов к поступку, близкому к святотатству. Ибо с острова Рюгена выдачи не было. Любой ступивший на землю, где находилось главное капище Световида, мог рассчитывать на защиту как самого бога, так и его ротариев. И уж конечно, каган Славомир не нарушит заветы бога и предков-чуров в угоду прихвостню Людовика Тевтона.

– Не о том ведунам думать бы надо, – строго сказал каган. – Христианские проповедники проникают через лимес и смущают простолюдинов сладкими речами. Самое время дать им отпор. Скажи кудеснику Велимиру, что я недоволен поведением его ближников.

– Стоит ли ссориться сейчас с ведунами, – поморщился Родегаст.

– А кто с ними ссорится? – удивился Славомир. – Пусть знают, что я тверд в вере отцов и дедов. Посланцам же князя Трасика скажи, что каган Славомир не собирается поддерживать нелепые притязания на ободритский стол Сидрага Рерика, ибо от наших чуров так заведено, что правит и володеет всегда старший в роду и негоже кагану ругов ломать ряд, одобренный богами.

Славомир погладил левой рукой чисто выбритый подбородок и насмешливо покосился на слегка опешившего Родегаста.

– А Сидрагу что сказать? – спросил первый ближник кагана.

– Ничего, – пожал плечами Славомир. – Сведи Рериков с боярином Драгутином, им есть что поведать друг другу. И скажи гостю с юга, словно бы между прочим, что на острове ругов делам верят больше, чем словам. Если он человек умный, то поймет, а помогать глупцам для кагана накладно.

Боярин Драгутин встал на постой в доме новгородского купца Смышляя. Родовитостью Смышляй не блистал, зато человеком, судя по всему, был расторопным, иначе вряд ли ему удалось бы устроиться с удобствами на острове, известном в ближних и дальних землях воинственностью своих жителей. Впрочем, русы или руги, а соседи называли их и так и этак, купцов не обижали, во всяком случае тех из них, которые успевали доплыть до гавани стольного каганова града Арконы. Зато ладьи, перехваченные в море, руги могли и растрясти, если купцы сунулись в Варяжское море без их дозволения. Не зря же их зовут пиратами-викингами. И хотя в последнее время в викинги пошли гурьбой и даны, и свеи, и даже урмане, но руги по-прежнему первые на море. Впрочем, и прочие варяги не плошают ни в море, ни на суше. Повидавший мир боярин Драгутин был поражен богатством варяжских городов и особенно Арконы. Судя по всему, несмотря на раздоры князей и бояр, Варгия процветала.

– А почто они все время в нос говорят? – спросил боготур Осташ, которого Драгутин взял с собой в дальнее путешествие. – Я им говорю «варяги», а они мне – «варенги». И цыкают все время, как новгородцы.

– Так ведь за то нас и зовут цицкарями, что мы цыкаем, – хихикнул Смышляй. – Это у вас радимичей «чело», а у нас и «цело». Мы ведь с варягами братья родные, двухсот лет не прошло, как вывел нас князь Владимир, сын кагана Вандала, к Неве да Ладоге.

– Двухсот лет не прошло, а вы уже передрались, – укорил купчину боярин Забота.

– Так чего только меж братьями не бывает, – вздохнул Смышляй. – Вон княжич Сидраг сын Драговита на своего дядьку Трасика руку поднял. А каган Славомир хоть и осудил Сидрага, но ободритскому князю его не выдал. У Трасика, говорят, рыльце в пушку. И хотя был он в те времена совсем юным, но помог конунгу Готрику и лужичам овладеть стольным городом ободритов Рериком. Князя Годлава взяли в плен и повесили во славу Одина, а князя Драговита, вырвавшегося из горящего города, настигло проклятие Чернобога. От него-де он и умер в страшных мучениях. Сидраг же утверждает, что его отца отравили. А проклятие Велеса здесь ни при чем. Дело, конечно, темное, но смерть братьев послужила к выгоде нынешнего князя ободритов. Матерью Трасика была княгиня Синильда, из рода лужицких князей, вот она и подсадила сына на ободритский стол. А у данов на Драговита и Годлава большой зуб имелся: за два года до тех событий братья вчистую разорили их столицу.

Драгутин слушал Смышляя с большим вниманием. Нельзя сказать, что в Арконе пришлого боярина встретили без чести, но и почета тоже не оказали. Несмотря на все старания Буривоя, посольство с юга не приняли пока ни каган Славомир, ни кудесник Велимир. Впрочем, обижаться на такое невнимание не приходилось. У Драгутина не было полномочий от отца, ибо великий князь киевский Яромир не спешил рвать отношения с Турганом. Той же линии поведения придерживался и стареющий радимецкий князь Всеволод. И только князь Гостомысл осмелился возвысить голос против нарастающего всевластия хазарского кагана. Впрочем, земли новгородские лежали слишком далеко от Итиля, столицы каганата, и Гостомысл мог себе позволить своеволие. К сожалению, князь Новгорода был в плохих отношениях с верховным вождем ругов, и его слово мало что значило в Арконе. Пока Драгутину удалось поговорить только с ближником Славомира боярином Родегастом. Ничего важного Родегаст ему не сказал и ничем существенным не обнадежил. Славомир размышлял, ибо положение Варгии не было столь уж безоблачным, а власть кагана ругов ограничивалась своеволием князей и родовых старейшин. У Драгутина создалось впечатление, что руги больше озабочены происками Каролингов, создавших стараниями Карла огромную империю на западе, чем усилением кагана Тургана и его союзников рахдонитов на юге. Драгутин на всякий случай намекнул Родегасту, что союз Каролингов и хазар не такое уж безнадежное дело, как это кажется ругам. И к этому союзу вполне может примкнуть Византия, давно острившая зубы на земли славян. В ответ Родегаст лишь посоветовал боярину встретиться с братьями Рериками, вожаками немалой дружины, которые, возможно, захотят помочь попавшим в беду радимичам, вятичам и полянам. Поначалу Драгутин воспринял слова Родегаста как насмешку, но сейчас, слушая Смышляя, пришел к выводу, что дело, видимо, обстоит не так просто, как ему казалось поначалу.

– Трасик сильно мешает кагану?

Купец в ответ на заданный в лоб вопрос боярина развел руками:

– Так ведь ободритский князь смотрит в рот Людовику Тевтону, внуку императора Карла, а это никак не может устраивать кагана Славомира.

Драгутин знал о раздорах в стане Каролингов. После смерти императора Карла его сыну Людовику Благочестивому не удалось удержать всю полноту власти в руках. Против него восстали собственные сыновья: Людовик Тевтон, Пепин и Лотарь. Они, объединив усилия, почти разорвали на части созданную дедом империю. Если верить Родегасту, каган Славомир приложил руку к разжиганию вражды между Каролингами. Однако даже распавшаяся на куски империя представляла серьезную опасность для Варгии. Особенно непримиримо был настроен Людовик Тевтон, земли которого вплотную подходили к землям славян на Эльбе. Именно здесь, близ бывшей границы Римской империи лимеса, следовало ждать прорыва тевтонов. Удержать их могли лишь объединенные усилия всех славянских племен. А вот единства как раз и не было. Многие князья не отказались бы последовать примеру Трасика и получить из рук Людовика Тевтона титул если не герцога, то хотя бы графа. При таком раскладе князь ободритов не просто мешал кагану: он мог стать могильщиком общеславянского дела и погубить надежды славян на лучшую долю не только на Эльбе, но и на Руте.

– Я хочу повидаться с Рериками. – Драгутин вопросительно посмотрел на Смышляя.

– Как скажешь, боярин, – с охотою подхватился с места купец. – Тем более что дом их недалече. Я, пожалуй, сам пойду. А то челядина за княжичами посылать неловко. Обидятся еще. Варяги – люди гордые.

Буривой проводил взглядом Смышляя и обернулся к Драгутину, в его серых глазах промелькнула насмешка.

– Решил помочь сиротам, боярин?

– Не столько сиротам, сколько кагану Славомиру. Ему нужен город Микельбор, а самому столкнуть со стола князя Трасика неловко. Ибо за Трасиком стоят тевтоны. А мы здесь люди пришлые. Погуляли на чужом пиру и отвалили к родным берегам.

– А сдюжим? – засомневался боготур Осташ. – Все-таки чужая сторона. Тут и опереться не на кого. А каган в случае чего от нас отречется.

– Сдюжим, – усмехнулся Буривой. – Нам не впервой. Лишь бы эти Рерики не подкачали.

Боярин Забота, привольно раскинувшийся на лавке после сытного ужина, лишь одобрительно крякнул в ответ на слова Белого Волка да кивнул. За десять лет, что Осташ его не видел, боярин погрузнел еще более, но мощи не растерял, а уж скорее удвоил. На весле он работал так, что бывалые мечники языками цокали от восхищения. Это же надо, сколько силы отвалили человеку щедрые славянские боги! Осташ силой тоже вроде бы не обделен и в радимецких землях ходит одним из первых средь боготуров и мечников, но с Заботой ему, конечно, тягаться трудно. Этот медведя голыми руками порвет, не то что боготура.

Рерики на поверку оказались крепкими отроками. Старшим, Сидрагу и Воиславу, уже исполнилось по двадцать, а младшим, Сивару и Трувару, – по восемнадцать. Двое последних родились, похоже, близнецами. Во всяком случае, Осташ не рискнул бы вот так сразу сказать, который из них Сивар, а который Трувар, хотя братьев ему представили.

Некоторое время гости и хозяева присматривались друг к другу. Хотя в данной ситуации так сразу и не скажешь, кто же сейчас выступает в роли хозяев. Наверное, хозяевами на острове Рюген могли считаться все-таки Рерики, для которых здесь не нашлось бы ни тайн, ни недоступных мест. Старшим среди братанов был сын князя Драговита Сидраг – именно он претендовал на стол, занимаемый сейчас Трасиком. Несмотря на молодость, княжич Сидраг внушал уважение и ростом, и статью, и резкими чертами на редкость красивого и чисто выбритого лица. Среди сыновей князя Годлава явно верховодил Воислав – молодой светловолосый человек с пронзительными синими глазами и темной, почти черной, полоской усов над пухлой верхней губой. У Сивара и Трувара усы еще не отросли, да и по виду они были совсем мальчики, вряд ли пригодные пока для больших дел.

– А почто вы брады носите, словно ведуны? – прервал затянувшееся молчание простодушный Сивар и с любопытством уставился на Осташа. Вопрос прозвучал по существу, ибо среди пришельцев с юга, сидевших за столом, только боярин Забота был чисто выбрит. Тем не менее Осташ рассмеялся – боготура позабавило произношение юного варяга, у которого слово «почто» звучало как «поцто».

– Так ведь мы ведуны и есть, – пояснил братанам боярин Драгутин. – Я ведун Даджбога, Буривой – ведун Перуна, а Осташ – ведун бога Велеса.

– Рогатому, значит, служишь, – неодобрительно покосился на боготура Сивар.

– А чем это тебе бог Велес не угодил? – удивился Осташ.

– Чернобог Белобогу не брат, хотя и не враг, конечно, – ушел от прямого ответа младший из Рериков.

– Все наши боги от бога Рода произошли, – заметил примирительно боярин Драгутин. – И не нам судить о замысле Создателя.

– А зачем же заведенный ряд рушить? – вежливо спросил Сидраг. – Разве в обязанности ротариев и ведунов не входит сохранение незыблемости мироздания, созданного Родом и его воплощениями? А Чернобог жаждет перемен.

– Вечен только мир, созданный Родом, – строго сказал Буривой, – а все живое рано или поздно заканчивает свой путь, чтобы с помощью бога Велеса найти новую дорогу.

– Кроме того, Велес хранит твои нажитки, княжич Сидраг, – дополнил Осташ. – Ибо без Скотьего бога не будет у тебя ни стад, ни иного богатства.

– А мне больше по душе бог Перун-Световид, дающий удачу в воинском походе, – усмехнулся в черные усы Воислав.

– Одно другому не мешает, – пожал плечами Осташ.

– За Белобога и Чернобога, – поднял здравную чашу боярин Драгутин, – за отца их Рода и всех славянских богов.

Чаша с вином пошла по кругу, и кто имел усы, тот их в той чаше смочил, а безусым осталось только губами чмокнуть. И снова наступило молчание. Похоже, Рерики не совсем понимали, зачем их пригласил в гости боярин с юга, а Драгутин не спешил просвещать их на этот счет.

– По заведенному богами ряду, власть принадлежит старшему в роду, – начал негромко Драгутин. – Бог Световид не станет потакать тем, кто хочет порушить заведенные устои. И ведуны Световида, и каган не в силах противиться воле Белобога, даже если князь Трасик пошел по худой тропе.

– Дракон он, а не князь, – зло процедил Сидраг и покосился при этом на Осташа. – Ведуны Чернобога ему ворожили, я-то знаю. А ведь Трасик по младости лет не имел права участвовать в черном обряде и свидетельствовать против старших братьев. Кудесник Гордон обманул своего бога и возвел напраслину на наших отцов.

– Где это было? – спросил Осташ.

– В Волыни. Там самый богатый храм Волосатого в Варгии.

– Если ты говоришь правду, Сидраг, – задумчиво проговорил Драгутин, – то дядька твой встал на опасный путь, чреватый Калиновым мостом.

Сидраг слегка побледнел, но глаз не отвел. За столом воцарилось напряженное молчание, даже Сивар и Трувар, вкушавшие с аппетитом мясо, перестали жевать и сидели теперь с открытыми ртами. До них наконец дошло, в каком страшном преступлении обвинил дядьку Трасика Сидраг. Только безумный испрашивает дорогу у Волосатого, и только подобному богам удается ее пройти.

– Ты готов повторить свои обвинения пред ликом Велеса? – тихо спросил у Сидрага Осташ. – Подумай, княжич, ибо решение бога может лечь страшным бременем на твои плечи. Стоит ли княжеский стол ободритов души, потерянной в Навьем мире? Страна Забвенья – страшная страна, и мало кому удавалось найти оттуда дорогу в страну Света.

Сидраг молчал, вперив глаза в стоящую на столе золотую здравную чашу. На ее обращенной к княжичу стороне ротарий убивал дракона на Калиновом мосту. Было ли это случайностью, или боярин Драгутин намеренно выставил на стол эту чашу, Осташ не знал, зато он от души сейчас сочувствовал сыну князя Драговита. Бог Велес не любит, когда его беспокоят по пустякам, и горе тому, кто возвел пред его очами напраслину на родовича.

– Я знаю, что пред очи Чернобога можно предстать только в сопровождении боготура. – Сидраг поднял глаза на Осташа: – Ты поможешь мне, радимич?

– Я готов пойти с тобой, княжич Сидраг, – кивнул головой Осташ. – Но если Велес скажет нет – я снесу тебе голову.

– А разве у Сидрага не будет права поднять меч в свою защиту? – холодно спросил Воислав Рерик.

– Будет, – кивнул головой Осташ. – Но за мою смерть ему будут мстить все ведуны Велеса до тех пор, пока его голова не падет с плеч.

– Хорошо, – Сидраг надменно сжал губы. – Пусть будет так, как решит Чернобог.

– В таком случае, готовь ладью, княжич, – спокойно сказал Драгутин. – Не думаю, что лужичи осмелятся напасть на человека, идущего за правдой к Чернобогу, но лучше, если тебя будут сопровождать ведуны трех славянских богов.

Буря, налетевшая вчера на остров Рюген, к полудню, кажется, стихла. Во всяком случае, каган Славомир рискнул спуститься во двор под мелкий моросящий дождь, чтобы полюбоваться жеребенком, появившимся этой ночью на свет. Жеребенок, придерживаемый челядинами, стоял посреди двора на ногах, подрагивающих от слабости, и удивленно смотрел на приближающегося кагана. Славомир ласково потрепал новорожденного по теплой шее. Кто знает, возможно, через несколько лет и это слабое пока существо станет конем Световида, ибо где же еще богу брать жеребцов, как не из конюшни своего первого ближника кагана Славомира?

– Боярин Драгутин покинул остров Рюген, – тихо произнес за спиной хозяина Родегаст.

– Вот как? – Удивленный каган обернулся к ротарию. – Он решил вернуться домой?

– Нет, он ушел в Волынь.

– Один?

– Нет, он взял с собой Рериков.

Славомир удивленно вскинул брови.

– Он что же, собрался воевать с лужичами?

– Княжич Сидраг решил обратиться за правдой к Чернобогу, а боярин Драгутин вызвался ему в этом помочь.

– Безумец, – произнес Славомир, потрясенный до глубины души, и вяло махнул рукой в сторону челядинов.

Жеребенка унесли, а каган так и продолжал стоять истуканом посреди двора, пока заботливый Родегаст не подхватил его под руку и не проводил до крыльца.

– Может, это и к лучшему, – прошептал Славомиру на ухо верный ротарий.

– А если Чернобог скажет Сидрагу нет? – нахмурился каган.

– У нас в запасе останутся еще три Рерика для разрешения возникших сложностей, – спокойно отозвался Родегаст. – Но мне кажется, что боярин Драгутин не из тех людей, которые действуют наобум и во всем полагаются на прихотливых богов.

Каган лишь криво усмехнулся на слова ближника. Кажется, он действительно поторопился осуждать даджана. Воля Чернобога может многое решить в споре дяди и племянника. А что касается кагана Славомира и кудесника Велимира, то они останутся в стороне.

– Среди сопровождающих боярина Драгутина людей есть, кажется, и Велесов боготур?

– Некий Осташ, – с готовностью кивнул Родегаст. – Из радимичей. Но какого он рода, не ведаю. Знаю только, что даджан находится в хороших отношениях с кудесником Сновидом, первым ближником Велеса на землях Руси.

– Предусмотрительный он человек, этот боярин Драгутин, – задумчиво проговорил каган. – Если даджан справится с Трасиком, то нам следует его поддержать. Для Тургана он станет занозой в подбрюшье.

– Это нам на пользу, – с готовностью отозвался на слова кагана расторопный Родегаст.

Глава 2

Хазарские послы

Князь Трасик чувствовал себя в замке Людовика Тевтона почти что своим человеком, благо приехал он сюда не в первый раз. Средь окружающих сына императора герцогов и графов он считался равным среди равных, а мнение отцов христианской церкви, косо посматривающих на язычника, его не слишком волновало. Тевтону нужен был Микельбор – не только как ключ к Поморью и в конечном счете ко всей Вагрии, но и как база для возможной морской экспансии против отца, императора Людовика Благочестивого, с которым у него сложились весьма непростые отношения. Мало радовал Тевтона и повторный брак отца, завершившийся рождением еще одного Каролинга, который, надо полагать, очень скоро потребует свою долю. Самое скверное, что новой женой Людовика Благочестивого стала женщина из рода Меровингов. Шаг был ответственный, что ни говори, и шел вразрез с интересами Каролингов, в свое время оттеснивших потомков Меровея от трона. За Меровингов держалась старая франкская знать, а за Каролингов – потомки римских патрициев и тевтонские вожди. Но в любом случае повторный брак отца не сулил Людовику ничего хорошего, ибо каган Славомир, как, впрочем, и другие славянские князья и вожди, не скрывал своих симпатий к Меровингам, коих числил своими родственниками. В такой ситуации князь Трасик оказался для Тевтона просто находкой, и он поддержал его сразу и безоговорочно. Если бы не шипение церковников, то князь ободритов вполне мог стать первым ближником Людовика. Это шипение превратилось бы в славословие, если бы Трасик рискнул первым из славянских вождей перейти в христианскую веру. Но как раз с этим младший и самый удачливый сын князя Витцана не торопился. Подобный шаг сразу же превратил бы его в белую ворону среди ободритской и варяжской знати, и месть ближников бога Световида не заставила бы себя ждать. У кагана Славомира ныне достаточно ротариев, чтобы держать в страхе не только славянские прибрежные города, но и морские порты франков. Недаром же расторопные рахдониты сбежались ныне в большом числе в хорошо укрепленный замок Тевтона, дабы излить желчь по поводу бесчинств язычников-славян. Князь ободритов слабо представлял, в чем же разница между верой иудеев и христиан, но разница все-таки была, поскольку ревнители и той и другой религии смотрели друг на друга без особой симпатии. Трасик, обласканный по прибытии императором, обратил внимание на то, что рахдонитов сегодня в замке слишком много.

– Это посольство от кагана Хазарии Тургана, – пояснил князю все знающий граф Гийом. Где находятся земли Гийома, князь Трасик понятия не имел, но знал, что этот граф к императору один из самых ближних. Гийом хорошо владел славянским языком, часто бывал в варяжских городах и неизменно выказывал почтение великому князю ободритов. При дворе Людовика графа Гийома называли Саксом, хотя Трасик сомневался, что тот принадлежит именно к этому племени, ну разве что по матери. Саксы вели затяжную войну с императором Карлом и с неохотой присягнули его сыну. А граф Гийом был верным псом Тевтона и не раз уже доказал преданность сыну императора в самых темных делах.

– А зачем они пришли? – спросил Трасик.

– Предлагают союз Людовику против кагана Славомира, – охотно отозвался Гийом.

– Смотри, какие борзые, – удивился ободритский князь, с интересом изучая сгрудившихся у кресла императора чужаков, среди которых выделялся рослый чернявый мужчина средних лет. Судя по тому, как слушал его Людовик Тевтон, именно он был главным среди посланцев кагана.

– Рабби Ицхак по прозвищу Жучин, – вновь проявил осведомленность граф Гийом. – Он доводится родным братом жене кагана.

– Откуда ты знаешь?

– От гана Карочея, – усмехнулся саксонец. – Это один из послов Тургана. Могу познакомить. По крови он, кажется, славянин, хотя веры иудейской.

С легким удивлением Трасик определил, что неведомый ему рабби Ицхак говорит по-славянски, видимо, так было удобней и для него, и для Людовика, в совершенстве владевшего этим языком. Впрочем, говорил Жучин столь тихо, что князь Трасик, стоявший в толпе ближников императора, улавливал только отдельные слова. Что же касается Людовика, то он в ответ на слова посланника лишь с охотою кивал. По всему было видно, что посланцы Тургана сумели угодить сыну императора франков. Разговор продолжился за пиршественным столом, к которому среди прочих пригласили и князя Трасика. Здесь в основном звучали здравицы на разных языках, и прежде чем услужливые толмачи успевали их перевести, собравшиеся за столом франкские вожди умудрялись по два раза осушить кубки. Граф Гийом сдержал слово и представил князю Трасику своего нового знакомца гана Карочея. Послу кагана Тургана давно перевалило за тридцать, но живости характера он не потерял. Хитроватые глаза его с интересом смотрели на князя ободритов. Из разговоров выяснилось, что ган Карочей не славянин, а скиф. Правда, чем скифы отличаются от славян, он объяснить собеседникам так и не смог.

– Прежде было много различий, а ныне все смешалось, – махнул рукой степной ган, – и язык ныне общий, и боги.

– Так ведь ты иудей, – поймал его на противоречии Гийом.

– Бога Яхве я, безусловно, чту, – скорчил скорбную мину Карочей и тут же подмигнул собеседникам хитрым глазом, – но и славянских богов не забываю. Дело это не хлопотное, а душе покойней.

– Разумно, – кивнул головой граф Гийом, принявший вроде бы христианство, но особого рвения в новой вере не проявлявший.

– А зачем к нам пожаловали? – спросил Трасик. – Это ж какой путь вам пришлось проделать!

– И не говори, князь, – всплеснул руками Карочей. – Кабы знал, что столько мытарств на этом пути приму, с места бы не двинулся. Северный путь нам перекрыл князь Гостомысл Новгородский, пришлось пробираться через Византию. И нельзя сказать, что путь тот опасный, но уж больно накладен. Всем платить надо. Благо нас каган златом снабдил, а для купцов тот путь сущее разорение. Если бы император Людовик укротил ругов, то это пошло бы на пользу и вам, и нам.

– Легко сказать, – хмыкнул граф Гийом. – У кагана Славомира одних ротариев больше десяти тысяч. Добавь еще племенные и городские ополчения. Такую силу даже императору Людовику не одолеть.

Трасик с саксом был согласен. Уж коли великий император франков Карл не рискнул связываться с каганом ругов, то его сыну и внукам, находящимся в вечных раздорах, и вовсе с ним не совладать. Хитры эти рахдониты, если решили чужими руками жар загрести. Только ведь на Людовика Тевтона где сядешь, там и слезешь. Он только по виду выглядит юным и простоватым, а умом никому не уступит.

– По слухам, у вас в Хазарии разразилась нешуточная война? – пристально глянул в глаза скифу Трасик.

– Это откуда у тебя такие сведения, князь? – удивился Карочей.

– К кагану Славомиру прибыл боярин с юга, по имени Драгутин, он и сказал.

– Шатун! – воскликнул громко ган, чем привлек к себе внимание пирующих. – Быть того не может!

– За что купил, за то и продаю, – усмехнулся Трасик. – А чем так страшен боярин Драгутин?

– Драгутин – лютый враг Тургана, – нехотя ответил Карочей, взявший наконец себя в руки. – Это он подбивает русаланов к бунту против кагана.

Неприятности, выпавшие на долю хазарского кагана, оставили князя Трасика равнодушным, у него и своих забот хватало. Взять хотя бы братичада Сидрага, который спит и видит себя на микельборском столе. У Трасика среди окружения Сидрага были соглядатаи, от них он узнал, что княжич встречался на острове Рюген с боярином Драгутином. Имя боярина ничего князю не говорило, и он пропустил это сообщение мимо ушей, и, вероятно, напрасно это сделал. Впрочем, пока особых причин для беспокойства не имелось, поскольку влияние пришлого ведуна-даджана в Варгии равно нулю. Сидраг, не получивший поддержки у кагана Славомира, ухватился за соломинку. И было бы очень хорошо, если бы эта соломинка увлекла беспокойных братичадов князя Трасика если не на дно, то в далекую Хазарию, подальше от ободритских земель и славного города Микельбора. Этот город Трасик восстановил, можно сказать, собственными руками и никому не собирался его отдавать.

– И куда отправился Драгутин с острова Рюген? – спросил любопытный скиф.

– Кажется, в Волынь, – пожал плечами Трасик. – Каган Славомир и кудесник Велимир отказали ему в поддержке.

– Получившему отказ у Белобога самое время обратиться за помощью к Чернобогу, – скривил губы граф Гийом.

– А в Волыни есть капище Велеса? – спросил Карочей.

– Самое большое в Варгии, – нехотя отозвался ободритский князь. Трасику вдруг пришло в голову, что Сидраг не случайно отправился в Волынь. Пока что жрецы Велеса поддерживали младшего сына князя Витцана, но все может быть. Более коварного человека, чем кудесник Чернобога Гордон, князю встречать еще не доводилось. Пятнадцать лет назад он здорово помог молодому княжичу Трасику, но за эту помощь пришлось заплатить слишком большую цену. Кто знает, не захочет ли Гордон изменить сложившийся порядок вещей в невыгодную для Трасика сторону. С него, пожалуй, станется. Ибо кудесник жаден до золота и власти, как, впрочем, все жрецы Волосатого бога. Надо будет расспросить поподробнее этого хитроватого скифа о пришлом боярине, чтобы не оказаться по чужой милости в дураках.

Пир закончился раньше, чем ожидал Ицхак. Да и пьяных за столом практически не было. Людовик Тевтон мало что унаследовал от своего отца, прозванного Благочестивым, если, конечно, не считать изрядного куска империи и равнодушия к вину. И окружению приходилось с этим считаться. Ицхак критическим взглядом окинул покои, выделенные ему сыном императора, и укоризненно покачал головой. Еще одной неприятной чертой Людовика была скупость. Во всяком случае, чем, кроме скупости, можно объяснить убогое убранство жилища одного из богатейших и влиятельнейших людей Ойкумены? Да и вообще тевтонские и франкские герцоги и графы оказались, пожалуй, в массе своей победнее хазарских ганов, что славян, что тюрков, что асов, да и простые общинники не блистали сытостью и достатком. Впрочем, Ицхак не торопился делать окончательные выводы, поскольку ему удалось проехать пока только по самому краю империи Каролингов. А в варяжских городах ему и вовсе побывать не довелось. Жучин откинулся на жестковатом ложе, вытянул гудящие ноги и уныло уставился в прокопченный потолок. Нельзя сказать, что его миссия закончилась провалом, но Людовик Тевтон оказался куда менее покладистым человеком, чем уверяли здешние рахдониты. А ведь требовалось от него совсем немного – сковать активность кагана Славомира, чтобы его ротарии не вмешивались в дела Хазарского каганата. Но, похоже, у Людовика было свое мнение на этот счет. Этот далеко не глупый человек быстро сообразил, что выгоднее быть простым наблюдателем, чем таскать каштаны из огня для других. Впрочем, от выгодного союза с каганом Хазарии и рахдонитами он отказываться не собирался.

– Надеюсь, я не помешал тебе, рабби Ицхак?

Ган Карочей вошел в покои Ицхака без стука и предупреждения. Мечники Жучина, стоявшие у входа, пропустили скифа, ибо отлично знали, каким доверием он пользуется у хозяина. Ган был слегка хмелен и полон новостей. Ицхак не стал подниматься ему навстречу, да Карочей и не требовал от него подобных знаков внимания. Без церемоний он подвинул к ложу Жучина тяжелое кресло и, отдуваясь, опустился в него.

– Боярин Драгутин в Варгии, – с ходу выпалил он самую важную из своих новостей.

– От кого ты это узнал?

– От князя Трасика. По словам здешних купцов, Трасик владеет одним из самых крупных и удобных портов на всем варяжском побережье. Людовик Тевтон ободритскому князю благоволит, зато каган Славомир спит и видит, как заменить непокорного князя на его племянника Сидрага.

– Этот Трасик – язычник?

– Как и вся варяжская знать, – пожал плечами Карочей. – Тем не менее с ним можно иметь дело. В Микельборе наши купцы вполне могут найти приют, если им, конечно, удастся проскочить мимо острова Рюген. Князь Трасик собирается в город Волынь, и я напросился к нему в товарищи.

– Зачем?

– Во-первых, хочу войти к нему в доверие, а во-вторых, по моим сведениям, боярин Драгутин сейчас находится именно там. Жрецы Световида отказали ему в поддержке, и он, судя по всему, решил заручиться расположением ведунов Волосатого.

– А жрецы Велеса влиятельны в Варгии?

– Не менее чем ближники Световида. Если верить моему хорошему знакомому, графу Гийому Саксу, то именно ведуны Велеса в свое время подсадили Трасика на ободритский стол.

За что Ицхак уважал Карочея, так это за пронырливость и умение войти в доверие к самым разным людям. В храбрости скифа тоже не приходилось сомневаться, как и в его преданности кагану Тургану, впрочем. Однако Варгия – это не Русь, с ее простодушными лесными обитателями. Варяги не одно столетие уже играют ведущую роль в Европе, контролируя практически весь ее север и успешно действуя на юге. Их влияние распространяется даже на Балканы, нервируя византийцев. Правда, варяги почти утратили свои позиции на севере Руси, после того как новгородцы разбили ротариев Славомира, но в последнее время князь Гостомысл, обеспокоенный усилением Хазарского каганата, не прочь, видимо, восстановить разорванные отношения. Русь, конечно, сторона богатая, как населением, так и землями, но двух каганов она не выдержит. А значит, одному из них придется уйти в кровавом угаре. Ицхак не питал иллюзий: судьбу Руси не решить одним ударом, борьба затянется на десятилетия, а возможно, и на столетия. Но тем больше чести победителю.

– Если бы боярин Драгутин умер в Варгии, то это сильно облегчило бы наше положение, – задумчиво протянул Ицхак.

– Вне всякого сомнения, – усмехнулся криво Карочей. – Ты себе не представляешь, Ицхак, насколько он любим среди урсов и скифов. Но завалить Шатуна будет не так-то просто.

– Нельзя допустить, чтобы русаланы присягнули кагану Славомиру.

– Русаланы – язычники, им Световид куда ближе, чем Яхве. Это ведь не племя, Ицхак, это вервь воинов. Для них воевать – значит служить богу. В сущности, они те же ротарии, только южные. Вот боярин Драгутин и пытается восстановить утерянную когда-то связь между русами Юга и Севера. Недаром же он протолкнул в атаманы своего зятя Искара Урса. А русы – это серьезно, Ицхак. В прежние времена именно они выкликали каганов из своей среды. Отсюда и пошло название земли, которую они считали своею, – Русь.

– Ныне все по-иному, ган, – нахмурился Ицхак.

– Если русаланы сговорятся с асами и закроют для нас Дарьяльский перевал, то дни каганата будут сочтены.

– Что ты предлагаешь, Карочей?

– Надо устранить Шатуна здесь, в Варгии. Более удобный случай нам вряд ли представится. С ним здесь всего лишь пятьдесят мечников. Варягам он чужой, никто о его смерти сожалеть не будет.

– Ты так смотришь на меня, ган, словно я против. – Жучин резко поднялся с ложа и потянулся к кувшину с вином. – Сколько тебе нужно человек? Только не забывай, что мы не в Хазарии.

– Мне нужны не мечники, Ицхак, а золото, – вздохнул Карочей. – Исполнителей мы найдем здесь. Кроме того, мне нужен человек, осведомленный в делах Варгии и преданный нашему делу. Наверняка такой найдется среди здешних рахдонитов.

– Да уж конечно, найдется, – согласился Ицхак. – Я объясню тебе, как найти рабби Зиновия в Волыни. На этого человека ты можешь положиться. Но будь осторожен, ган, твоя голова нам понадобится в Хазарии.

В былые времена Жучин сам бы возглавил заговор против Шатуна, но, к счастью или несчастью, те времена давно уже прошли. Ицхак должен вернуться в Итиль во что бы то ни стало, сохранив не только жизнь, но и здоровье, а главное, обретя новые связи здесь, на Западе, которые упрочат его положение в каганате. Жучин не очень рассчитывал на Тургана: слишком долго тот прятался за спиной отца, чтобы уверенной рукой перехватить власть после его смерти. Все свои надежды рабби связывал с Обадией, сыном своей умершей сестры, которому до каганской булавы оставалось сделать каких-нибудь полшага. Правда, эти полшага будут самыми трудными в жизни сына Тургана и внука Битюса. Вот где Обадии понадобится помощь дяди Ицхака, самого богатого и самого умного человека в Хазарии.

Глава 3

Волынь

Город Волынь поразил Драгутина, хотя он в своих скитаниях повидал немало. Ему говорили, что этот город – один из самых больших и богатых в Европе, но одно дело слышать, а другое – увидеть все собственными глазами. Здешнему торгу мог бы позавидовать даже Константинополь, а от обилия иноземных купцов рябило в глазах. Именно отсюда товары, привезенные из дальних и загадочных стран, растекались чуть ли не по всей Европе. Здесь же бесчисленные ватаги викингов спускали добытые в набегах несметные богатства. Пожалуй, не было на побережье Европы городов, где бы не побывали морские пираты. Словно саранча, налетали они на чужие земли и, не стесняясь присутствия хозяев, брали все, что плохо лежит. Сам император Карл, прозванный льстецами Великим, грозился стереть с лица земли разбойный город. Но волынцы только посмеивались в ответ, уверенные в своей безнаказанности. Ротарии кагана Славомира твердо держали под своим контролем Варяжское море и особенно его южное побережье, и пока их боевые ладьи бороздят морские просторы, все угрозы в адрес Волыни, разжиревшей на грабежах и торговле, будут лишь пустым сотрясением воздуха. Со стороны суши город был обнесен защитным валом, оставаясь при этом открытым для гостей с моря. Впрочем, волынцы на всякий случай выстроили в центре города мощную цитадель, логово лужицких князей, способную вместить до десяти тысяч воинов. Но ее строительство было вызвано скорее усобицами внутри самой Варгии, чем боязнью внешнего врага. Ибо от тевтонов лужичей, как и всех варягов, прикрывали мощные крепости-бурги, построенные вдоль побережья Эльбы.

Осташ при виде волынской цитадели присвистнул и едва не сронил с головы свой рогатый шлем. В городе преобладали дома деревянные, однако немало имелось и каменных строений, где укрывались от городской суеты варяжские вожди и богатые торговцы. В одном из таких домов Драгутин остановился. Эти каменные хоромы принадлежали богатому купцу Никсине, знакомцу новгородца Смышляя. Никсиня прославился тем, что ссужал деньгами и оружием уходящие на промысел ватаги викингов, не делая различий между свеями, готами, урманами и варягами. Судя по всему, Никсиня был на редкость удачлив в делах, ибо его жилищу могли бы позавидовать и иные князья, и бояре. Именно от Никсини, костлявого пожилого лужича с синими, как у невинного отрока, но невероятно хитрыми глазами, боярин узнал, что храм Велеса находится неподалеку от цитадели, но отнюдь не за ее стенами, поскольку Велесовы волхвы ревниво оберегали свои святыни и немалые богатства от не всегда дружелюбно расположенных к ним лужицких князей. А оберегать им, по словам Никсини, было что, ибо кудесник Гордон не уступал великому князю лужичей Свентиславу ни влиянием, ни богатством. Впрочем, открытой вражды между князем и кудесником не было, а возникавшие разногласия улаживались путем переговоров, на которые столь незначительных персон, как Никсиня, не пускали.

– Не прибедняйся, – усмехнулся Осташ, с интересом разглядывая расписанные яркими красками палаты богатого купца. Никсиня тоже не обделил вниманием пришлого боготура и про себя отметил, что Чернобог и в радимецких землях взращивает для своей дружины мощных мужей. Боготур был лет на двадцать моложе своих спутников, которым уже наверняка перевалило за пятьдесят, и свежее лицо его украшала небольшая светлая борода, а в насмешливых глазах таился разум, способный оценить человека не только по внешнему виду. Никсиня был польщен, что удостоился доверия такого знатного и, по слухам, очень богатого человека, каким безусловно являлся боярин Драгутин. Ибо поручителями за южанина выступали столь известные в торговом мире люди, что при упоминании их имен оставалось только снять бобровую шапку. Никсиня пробежал глазами предъявленные гостем грамотки и, аккуратно сложив их, спрятал на груди.

– Моя казна к твоим услугам, боярин Драгутин, – склонился перед пришельцем купец.

– Пока в этом нет необходимости, – спокойно отозвался даджан. – Мы хорошо расторговались привезенным товаром. Я жду от тебя иной услуги, почтенный Никсиня. Я привез привет кудеснику Гордону от кудесника Сновида и хотел бы, чтобы ты поспособствовал моей встрече с первым ближником бога Велеса.

Вообще-то Никсиня предпочитал держаться как можно дальше от мутных дел ведунов Чернобога, но тут случай выдался особый, сулящий не только издержки, но и большие барыши. Именно поэтому купец склонился перед боярином в поклоне и заверил гостя, что сделает все от него зависящее, чтобы эта встреча состоялась как можно скорее.

Вино у купца было отменное, доставленное из далекой Севильи. И хотя гости имели смутное представление о том, где находится этот город, но искусство его виноделов оценили.

– А кто правит Севильей? – спросил любопытный Осташ, не упускавший случая пополнить свой багаж знаний о дальних странах.

– Арабские эмиры, – охотно отозвался Никсиня. – В самой Севилье наши викинги еще не бывали, но сопредельные земли им грабить доводилось.

Судя по всему, Велесовы волхвы не слишком доверяли даджану, прибывшему с далекого юга, поскольку, несмотря на все старания Никсини, не спешили обласкать его своим вниманием. За седмицу, проведенную в Волыни, Осташ уже успел обойти едва ли не весь город, хотя и чувствовал себя здесь не совсем ловко. Боготур, вырвавшись из родного сельца в большой мир и став усилиями родовичей и расположением влиятельных лиц воином Велесовой дружины, все-таки так и не смог до конца привыкнуть к шуму больших городов. Уличная толчея его раздражала, а торг, гудящий божбой и руганью, он и вовсе предпочел обойти стороной. Впрочем, в Волыни хватало мест, где царили тишина и благолепие. Взять хотя бы небольшой пятачок перед капищем Велеса, где Осташ сейчас стоял, с интересом разглядывая размалеванные яркими красками стены вместительного деревянного сооружения, радовавшего к тому же глаз наблюдателя затейливой резьбой. Кроме медвежьей и турьей голов, непременных атрибутов любого капища Волосатого бога, здесь под самой крышей божьего дома красовалась еще и голова дракона, разевающего свою страшную зубастую пасть в сторону любопытствующих горожан. Впрочем, любопытствующих возле капища было как раз немного: волыняне, видимо, побаивались служителей грозного Чернобога и предпочитали не мозолить им глаза. В радимецких землях капища Велеса строили за городской чертой в священных рощах, ибо боги тоже нуждаются в тишине и покое. Но у варягов, похоже, на этот счет имелось свое мнение, и они без стеснения селились рядом со своими богами, наверняка доставляя им массу неудобств нескончаемой суетой. Впрочем, не исключено, что таково было желание самих богов, которые не хотели выпускать из виду ни на минуту чрезмерно расторопных печальников, которым ничего не стоило обвести вокруг пальца не только дальнего араба, но и ближнего радимича, еще помнящего о прежнем вендском единстве. Во всяком случае, не далее как сегодня утром Осташа надули самым бессовестным образом на одном из постоялых дворов, подсунув ему вместо вина совершеннейшее пойло за очень приличные деньги. Обиженный боготур, который, впрочем, ныне оделся как простой мечник, не долго думая, вылил содержимое глиняной кружки на голову хозяину и намял бока его служкам, вздумавшим было проучить слишком привередливого гостя. Нельзя сказать, что за двенадцать лет своего боготурства Осташ проникся тайной мудростью ведунов, но драться его научили, это точно. Богатый набор тычков и подсечек, примененный боготуром против полудюжины служек, вызвал горячее одобрение посетителей постоялого двора, проводивших победителя одобрительным гулом. Возможно, Осташ напрасно затеял спор с хитроумными лужичами, но, в конце концов, сколько же может истинный радимич терпеть издевательства с их стороны.

Осташ так засмотрелся на деревянный храм, выделяющийся сказочной красотой среди окружающих его невзрачных серых каменных построек, что не сразу заметил четырех мечников, неслышно подкравшихся к нему со спины. Мечники были оружны, но без брони, как, впрочем, и сам боготур. Никаких знаков, коими любят себя украшать дружинники здешних князей и бояр, на них не оказалось. И одеждой от прочих волынцев они не отличались. А вот в глазах таилась угроза. Похоже, эти люди имели право спросить с заезжего молодца, почто он так долго трется в месте, для зевак совсем не предназначенном.

– Пойдем с нами, – угрюмо бросил один из мечников.

Осташ оглянулся: площадь перед храмом почти пуста, а прохожие, бредущие мимо, похоже, совсем не интересовались, с чего это злые люди прицепились к гостю, ни словом, ни поступком не заслужившему подобного обращения.

– Ну пойдем, коли так, – сказал Осташ, небрежным жестом поправляя висевший на поясе меч. Он почти не сомневался, что его сейчас введут в двери капища, украшенные резьбой, но ошибся. Его повели в каменный дом, стоящий неподалеку. Дом был велик и скорее напоминал собой небольшую цитадель, недружелюбно относящуюся к окружающему миру. Это недружелюбие проглядывало сквозь небольшие оконца, очень похожие на бойницы. Из всего увиденного Осташ сделал вывод, что бог Велес врагов не боится, чего нельзя сказать о его ближниках, которые своей осторожностью и предусмотрительностью удивили его не на шутку. Осташа провели по деревянной лестнице на второй ярус дома, где он предстал пред грозные очи сухощавого человека с длинным прямым носом и тонкими синеватыми губами. По золотому знаку на его груди Осташ понял, что перед ним ведун очень высокого посвящения. Человек был немолод, белая длинная борода стелилась по его груди, но и не настолько стар, чтобы потрясти воображение своей близостью к миру Чернобога. Ведун сидел в деревянном креслице, положив длинные худые руки на его подлокотники, а рядом с ним стояли два волхва, одетых в белые рубахи, с длинными посохами в руках. На плече самого старого из них сидела сова, второй держал в руках зажженную свечу. Тут уж любой самый простодушный обыватель догадался бы, что перед ним сам кудесник Гордон в окружении первых ближников Чернобога. Осташ слегка удивился, что варяжский кудесник предпочитает черную одежду, – в его родных радимецких землях служители Велеса одевались в белое, – но вслух своего удивления высказывать не стал. Будучи человеком молодым, боготур не мог знать всех мистических тайн, окружающих бога, которому служил, а потому не мог давать советы волхвам, сведущим в таинствах древнего культа. Одно он мог сказать совершенно точно: за ним следили давно и успели приготовиться к встрече.

– Ты боготур Осташ, – холодно произнес человек, в котором радимич признал кудесника. Поскольку это было утверждение, а не вопрос, гостю ничего другого не оставалось, как пожать плечами. – Почему ты служишь даджану?

– А разве Велес враг Даджбогу?

– Не враг, но и не друг, – в голосе Гордона прозвучало раздражение. – Ты не ответил на мой вопрос.

– Такова воля кудесника Сновида, – надменно вскинул голову Осташ. – Даджан возглавил войну против людей, предавших веру предков, и потому боготуры встали под его руку.

– А зачем ты приехал в Волынь?

– Чтобы провести по Калиновому мосту княжича Сидрага.

Сова, спокойно сидевшая на спине старого волхва, вдруг взмахнула крыльями и загасила свечу, горевшую в руке другого. Мечники, стоявшие за спиной Осташа, испуганно охнули, а Гордон вдруг стал белее мела. Что так испугало кудесника, боготур не понял, скорее всего, тот усмотрел знамение во вроде бы ничем не примечательном происшествии.

– Такова воля Велеса, – слабым голосом проговорил волхв с погашенной свечой. – Никто не вправе противиться ему, даже кудесник.

Осташ поразился ненависти, сверкнувшей вдруг в глазах Гордона. Трудно сказать, к кому она относилась – к приблудному радимичу, вздумавшему вмешиваться в чужие дела, или к волхвам, для которых эти дела были своими.

– Покажи Велесов знак, – приказал Осташу волхв с беспокойной совой на плече.

Боготур без споров расстегнул рубаху и предъявил заинтересованным ведунам тавро, поставленное много лет назад рукой кудесника Сновида на бойцовском кругу близ стольного радимецкого града Славутича.

– Каков ранг твоего посвящения?

– Седьмой. – Осташ начертал в воздухе фигуру, подтверждающую это заявление.

– Допущен, – твердо произнес волхв со свечой, которая после этих слов вновь зажглась в его руке.

Лицо кудесника Гордона окаменело, и только темные, почти черные от ненависти глаза продолжали сверлить заезжего боготура. Осташ не понимал, каким неосторожным словом он вызвал бурю в душе первого ближника Чернобога, но почти не сомневался, что нажил в его лице смертельного врага.

– Тебя известят, когда пробьет час испытания, боготур, – процедил сквозь зубы Гордон. – И горе тебе, если ты окажешься к нему не готов.

Князь Трасик остановился в доме, построенном в Волыни много лет тому назад его дедом Яромиром. Дом был обнесен крепкой стеной, способной выдержать осаду самой многочисленной дружины. У Трасика сложились прекрасные отношения с нынешним великим князем лужичей Свентиславом, но береженого бог бережет. В этом доме князь прожил много лет еще в ту пору, когда был убогим княжичем, обреченным на роль приживалы при властолюбивых старших братьях. При подобных обстоятельствах многие варяги из знатных родов идут либо в ротарии, либо в викинги, но Трасик не захотел смириться со злодейкой судьбой. Опорой ему в ту пору служила мать, младшая жена князя Витцана, люто ненавидевшая своих пасынков. Жрица богини Макоши высокого посвящения, она сумела повлиять на жрецов Чернобога в выгодную для сына Трасика сторону. Кроме того, она приходилась родной теткой князю Свентиславу, только-только утвердившемуся на лужицком столе. Тогдашний Трасик доверял матери безгранично. Это была властная женщина, которую, по слухам, побаивался даже муж, князь Витцан, человек далеко не робкого десятка, обладавший к тому же тяжелым деспотичным нравом. Но и ему приходилось считаться со своей молодой женой, ведуньей одной из самых хитрых и коварных богинь Ойкумены. Богиня Макошь одаривала своих любимчиков удачей, а у неслухов отбирала ее. Князья Драговит и Годлав оказались глупее своего отца и вступили в спор с младшей женой Витцана, не выказав ей ни малейшего уважения. Гордая Синильда не могла снести подобного унижения и с помощью своей богини покарала братьев. Удача отвернулась от Драговита и Годлава раньше, чем у них отняли власть и жизни. Какая жалость, что мать так рано умерла, сейчас у Трасика не было бы проблем.

Ган Карочей, пораженный величием города Волыни, восхищенно цокал языком, оглядывая хоромы князя Трасика. Князю Трасику похвалы гостя доставляли удовольствие, но большого значения он им не придавал – хотя бы потому, что вовсе не считал старый дом, построенный дедом Яромиром, образцом соразмерности и величия. Княгиня Синильда, получившая это жилье в дар от мужа, украсила его стены затейливой росписью, но в остальном дом был довольно прост и никак не соответствовал тому положению, которое ныне занимал в Варгии князь Трасик. Впрочем, Волынь – это город лужичей, и если ган Карочей посетит новое жилище великого князя ободритов в славном граде Микельборе, то тогда он поймет, что такое истинная красота.

– Ловлю тебя на слове, великий князь, – обворожительно улыбнулся скиф и с поклоном принял из рук хозяина здравную чашу. Трасик так и не понял, зачем хазарский ган увязался за ним в Волынь, но о знакомстве не жалел. Карочей оказался на редкость интересным собеседником и скрасил князю Трасику и графу Гийому далекий и нелегкий путь до стольного лужицкого града. Впрочем, разговоры шли не только о пустом и суетном, но и о делах торговых. Льстивый хазарский ган соблазнял ободритского князя выгодами союза с хазарами и, надо сказать, преуспел в этом. Дело теперь стояло за малым – за обещанным золотым дождем, который вот-вот должен был пролиться на Трасика. Шутки шутками, но золото великому князю не помешало бы, особенно в нынешней непростой ситуации, когда братичад Сидраг оскалил клыки на дядю. Недаром же матушка, княгиня Синильда, говорила, что злато сильнее булата. И у великого князя ободритов было немало возможностей убедиться в ее правоте.

Угостив гостей вином, Трасик не забыл отправить дары князю Свентиславу. Все-таки хоть и прибыл великий князь ободритов в славный город Волынь по частному делу, но и о вежливости забывать не следует.

– Я все сделаю, как ты сказал, великий князь, – кивнул головой расторопный приказный Бодря, помогая Трасику скинуть с плеч тяжелый дорожный кафтан, шитый из драгоценной византийской парчи.

– Что нового в Волыни? – небрежно спросил князь.

– Тебя ждет для разговора кудесник Гордон.

– Когда и где?

– Он уже здесь, – тихо произнес Бодря. – Пришел тайным ходом. Сейчас он находится в ложнице княгини Синильды.

– Кто-нибудь знает, что он пришел?

– Только я и ты, великий князь.

– Посвети мне.

Кудесник Гордон хорошо знал тайный путь в эту ложницу. Впрочем, тогда он еще не был кудесником, а был ведуном высокого посвящения. Трудно сказать, любили ли эти люди друг друга, или их отношения строились на взаимной выгоде, но в любом случае князю Витцану пришлось смириться с присутствием в ложнице собственной жены ее второго тайного мужа, который вмещал в себя частицу Чернобога. Для Синильды этот тайный брак был единственной возможностью стать ближницей Макоши и занять подобающее ей в иерархии место. Ибо замужние женщины могли стать ведуньями богини только в случае брака с Велесом. Эти браки заключались в храме Чернобога, и ни один, даже самый знатный из варягов, не посмел бы сказать Волосатому «нет» либо иным способом выразить ему свое неудовольствие. Синильда и Гордон долго рука об руку шли к высокой цели. Увы, матери князя Трасика так и не суждено было ее достичь, она умерла при родах двенадцать лет тому назад. Родила она, кажется, мальчика. Трасик сумел даже припомнить его имя – Аскольд. Надо полагать, жрецы Чернобога не оставили его без внимания. Конечно, князь и сам мог бы позаботиться о ребенке, рожденном Синильдой, но признать его братом он в любом случае не имел права, ибо князь Витцан, законный муж княгини, к тому времени уже давно умер.

Кудесник Гордон поднялся, чтобы поприветствовать вошедшего, хотя ранг позволял ему сидеть даже в присутствии великих князей. Трасика тронуло такое проявление внимания, и он обнял старого знакомого почти сердечно.

– У нас неприятности, – сказал Гордон, усаживаясь на ложе, которое со дня смерти княгини Синильды оставалось нетронутым.

– Сидраг? – спросил Трасик, располагаясь в кресле напротив.

– Да. Похоже, он сейчас находится в Волыни, хотя моим людям пока не удалось выйти на его след.

– Что он опять затеял? – поморщился как от зубной боли князь.

– Он требует встречи с тобой на Калиновом мосту.

– Что?! – потрясенный Трасик подскочил с кресла, словно ужаленный. – Но ведь это невозможно. Ты же сам сказал, Гордон, что ни один из твоих боготуров не согласится сопровождать его туда. А без их участия все потуги Сидрага окажутся тщетны.

– Я за свои слова отвечаю, великий князь, – холодно отозвался Гордон. – Но Сидраг нашел пришлого боготура из радимичей, и это сильно осложняет дело.

У Трасика захолодело сердце от дурного предчувствия. Месть кровным родственникам строжайше запрещалась славянскими богами, а уж их убийство влекло такие кары небесные, что лучше бы отступнику на свет не рождаться. Разумеется, в Варгии убивали и своих, даже самых близких, но только чужими руками. А здесь Сидраг поднимает меч не просто на родного дядю, не просто на старшего в роду, а на великого князя. Такое возможно только с согласия Чернобога, да и то если волхвы Волосатого признают, что обвинения княжича обоснованны, а преступления его дяди Трасика действительно выходят за привычный ряд. Такими преступлениями испокон веку считаются отцеубийство и братоубийство. Ибо поднять руку на самых близких способен только человек, находящийся под воздействием навьих чар. Тех самых чар, которые могут превратить любое живое существо в Дракона. И такого человека нужно убить раньше, чем его сердцем окончательно завладеют силы зла. Кому же, как не самому близкому родственнику, это сделать? И смерть князя Трасика на Калиновом мосту станет признанием его вины. Правда, в случае смерти обвинителя обвиняемому остается не только жизнь, но и доброе имя. А его обидчику – вечное забвение.

– Завид и Благовид уже выказали свое расположение приезжему боготуру и дали согласие на божий суд. Правда, срок испытания еще не назначен.

Волхвы Завид и Благовид были давними соперниками Гордона, а Завид даже претендовал на ранг кудесника. Однако ведуны назвали первым ближником Велеса все-таки Гордона, за которого горой стояли ободритские и лужицкие князья и бояре. Ободритская и лужицкая знать именно в Гордоне видела союзника в борьбе против чрезмерных притязаний кагана Славомира и ведунов бога Световида. И до сих пор кудесник оправдывал их надежды.

– А этого боготура нельзя устранить? – вырвалось из груди Трасика неразумное пожелание.

Кудесник Гордон промолчал, сделав вид, что не расслышал вопроса. И действительно, обращаться с такими предложениями к первому ближнику Чернобога было верхом бестактности. Трасик осознал свою ошибку и прикусил язык. Боготур Осташ – это теперь его проблема, и подходить к ее решению следует осторожно, дабы не поставить под удар и себя, и кудесника Гордона. За убийство боготура ведуны Чернобога обязательно будут мстить, и тут уж неважно, пришлый тот Осташ или доморощенный. Ибо обида нанесена не роду, не племени, не верви, а самому Волосатому.

– Я могу своею волей отсрочить час испытания, но отменить его я не в силах, – вздохнул кудесник Гордон. – Ты же знаешь, Трасик, что я причастен к твоему приобщению к великим таинствам, а значит, твоя вина будет моей виною, а твое поражение – моим поражением. Страшным поражением, чреватым гибелью.

Трасик облизал пересохшие губы и кивнул. Он не любил вспоминать то время, когда был по сути игрушкой в руках честолюбивой матери. Это по ее настоянию он прошел странный обряд посвящения, позволивший ему зачерпнуть из мутного источника навьей силы, той самой силы, что в конечном счете погубила его старших братьев. И не только погубила, но и легла на них страшным проклятьем, которое теперь перешло и на сыновей.

– За Осташем стоит очень опытный и хитрый человек, – глухо проговорил Гордон.

– Ты имеешь в виду боярина Драгутина?

– Да.

– Он договорился с каганом Славомиром?

– Во всяком случае, есть все основания полагать, что эти люди поняли друг друга, – кивнул кудесник. – Опасен не Сидраг, опасен каган Славомир, который хочет устранить тебя чужими руками. В лице даджана он нашел человека, который согласился сделать за него грязную и кровавую работу.

– Ты встречался с боярином?

– Нет. Хотя меня всячески склоняли к этому сторонники Завида. Но, думаю, волхвы уже успели с ним повидаться, иначе откуда такая непримиримость.

– Хочешь сказать, что Завиду и Благовиду заплатили?

– Плата бывает разной, великий князь, и ты это знаешь не хуже меня, – вздохнул кудесник.

Трасик впервые видел этого человека растерянным. До сих пор он считал, что Гордон крепко держит бразды правления ближниками Чернобога в своих руках. Слово кудесника в землях варенгов значит порой куда больше, чем слово великого князя, и Гордону хватало ума, чтобы правильно распоряжаться этой огромной властью. Но сейчас он действительно попал в капкан, отлаженный хитроумными противниками, и, пожалуй, без помощи великого князя Трасика ему из этого капкана не выскочить.

– Я знаю человека, который ненавидит боярина Драгутина даже больше, чем мы с тобой.

– И где сейчас находится этот человек? – спросил кудесник.

– В моем доме, – ответил с усмешкой князь.

Кудесник Гордон с интересом выслушал рассказ князя о хазарском посольстве ко двору Людовика Тевтона и о расторопном гане Карочее, с которым свел Трасика граф Гийом Сакс.

– Так ты думаешь, что этот человек приехал в Волынь, чтобы посчитаться с даджаном?

– Скорее всего, да.

– Плохо только, что он остановился в твоем доме.

– Но почему же, – пожал плечами Трасик. – Он посол кагана Хазарии, и я не могу отказать ему в приюте, не нарушив законов гостеприимства. А если этот посол вынашивает черные замыслы в отношении одного из гостей города Волыни, то откуда об этом знать князю ободритов? Я ведь даже не знаком с боярином Драгутином. К тому же пришлый боярин нигде не заявлял громогласно о своей поддержке глупых притязаний княжича Сидрага, а потому связать его смерть с происками великого князя ободритов будет весьма затруднительно.

– Нам мешает не столько даджан, сколько боготур Осташ, – напомнил кудесник.

– А ты уверен, что никто из наших боготуров не переметнется на сторону Сидрага?

– Пока да, но я не могу ручаться за будущее.

За будущее действительно не мог поручиться никто, в том числе и сам князь Трасик. Хотя были и есть люди, способные это будущее предвидеть. Трасик вдруг отчетливо увидел бледное лицо матери в ореоле темных волос и ее горящие глаза. Она видела! Она предсказала смерть Годлава и Драговита задолго до того, как оба ободритских князя покончили счеты с жизнью! Это был благословенный дар, полученный от богини Макоши, которой она посвятила не только себя, но и своего сына. А Трасик, хилый и бледный отрок, про которого даже мамки и няньки говорили «не жилец», стал милостью богини великим князем, ибо Макошь одарила его главным, что потребно в этой полной превратностей жизни, – удачей. И эту удачу он пронес по жизни, не расплескав. Похоже, Макошь не отвернулась от него и в этот сложный час, послав ему в подручные степного гана, и, выходит, зря он усомнился в расположении капризной богини к своему тайному, но верному ближнику.

Глава 4

Викинг

Ган Карочей без труда нашел дом рабби Зиновия с помощью услужливого приказного Бодри. Дом рахдонита не был самым богатым в Волыни, но это, разумеется, еще ни о чем не говорило. Самый богатый человек Хазарии рабби Моше, прозванный за расторопность Мошкой, и вовсе жил едва ли не в хибаре, что, однако, не мешало ему ворочать деньгами, о которых скифскому гану оставалось только мечтать, и вершить торговые и политические дела в самых отдаленных уголках Ойкумены. Промахнулся почтенный Моше только однажды, но этот промах стоил ему расположения кагана и потери изрядной доли капитала. Мошка умер в изгнании, а человек, обласканный его доверием, жив до сих пор, и его богатству и могуществу завидуют князья и ганы Хазарии и Руси. Карочей давно пришел к выводу, что знания тайных сил, управляющих миром, – это тоже богатство, возможно, даже более значимое, чем злато. И овладеть этими силами, заставить работать их на свой интерес – это задача, посильная только очень умному человеку. Скифский ган был уверен в себе, во всяком случае он не считал себя глупее боярина Драгутина, который под именем Лихаря сына Листяны очаровал несчастного Моше и выведал все его тайны. И украл-таки у хитроумного рахдонита его удачу. Ту самую удачу, которая позволяет управлять миром, оставаясь в тени. В каганы Карочей не рвался. Не по нем шапка. Но и прозябать в нищете и забвении он тоже не собирался. Чашу удачи степного гана славянские боги наполнили не слишком щедро, зато бог Яхве не поскупился. И еще десяток лет назад никому неизвестный ган Карочей взлетел его милостью на такую высоту, от которой у многих бы голова закружилась. Шутка ли сказать – ближник кагана Тургана и правая рука его шурина, самого могущественного в Хазарии человека бека Ицхака.

Рабби Зиновий поначалу не произвел на гана Карочея большого впечатления. Это был сухонький старичок небольшого роста со слезящимися глазами и тонкими подрагивающими пальцами. Пришлого гана он, однако, принял любезно и даже пригласил к столу как единоверца и близкого к уважаемому Ицхаку человека. Свое мнение о Зиновии Карочей изменил после того, как присмотрелся к окружающей рабби обстановке и его челяди. Служки Зиновия скользили по дому неслышными тенями, повинуясь даже не слову хозяина, не взгляду, а всего лишь движению его пальца. Карочей позавидовал рабби, ибо никогда не мог добиться полного послушания от своих домашних, которые все время норовили сесть на голову добродушному гану. Особенно усердствовали в этом отношении наложницы, доводя порой Карочея до белого каленья.

– О женщины! – вскинул выцветшие брови к потолку рабби Зиновий. – Бог Яхве определил им место раз и навсегда, но эти существа способны испортить настроение даже Создателю. Разве не Ева стала виновницей изгнания Адама из рая и тем самым обрекла род людской на прозябание? Ты бы хотел жить в раю, уважаемый Карочей?

– Пожалуй, – не сразу ответил ган, – но не сейчас. Потом. Так ты говоришь, уважаемый Зиновий, что во всем виноваты женщины?

– Конечно, ган. Ведь именно Ева спуталась со Змеем, с Драконом, и, вняв его совету, погубила и мужа, и детей. Ты ведь слышал, что Каин убил своего брата Авеля?

– Краем уха, – честно признался Карочей. – А что, это так важно для нашего дела, рабби Зиновий?

– Не бывает бесполезных знаний, уважаемый ган, – бесцветные губы Зиновия сложились в кривую улыбку, – поверь старому человеку. Все в этом мире уже было, и все в этом мире еще будет. Я говорю о матери князя Трасика.

– Ее звали Евой?

– Нет, Синильдой, но это ровным счетом ничего не изменило ни в судьбе ее мужа, ни в судьбе ее сыновей и пасынков.

– Так она спуталась со Змеем? – удивился Карочей, не успевший еще сообразить, куда клонит хитроумный рабби.

– Я об этом тебе и толкую, уважаемый ган. В здешних краях его зовут Велесом, но вряд ли имя изменило его драконью природу. Она зачерпнула силу из мутного источника и с помощью колдовских чар извела своих пасынков, и теперь ее сыну Трасику придется отвечать за грехи матери на Калиновом мосту.

Карочей отшатнулся и побледнел. Что совсем не удивило уважаемого рабби Зиновия. В конце концов, ган, сидящий перед ним, только недавно прикоснулся к истинной вере и вряд ли успел за это время отринуть от себя заблуждения и суеверия соплеменников. Скажите пожалуйста – Калинов мост! Ну какой уважающий себя человек поверит в подобную чушь.

– Ты знаком, уважаемый Карочей, с боготуром Осташем?

– Еще бы, – ухмыльнулся ган. – Этот негодяй едва не увел жену у моего родственника гана Горазда.

– Так вот, именно этот Осташ готов предстать вместе с княжичем Сидрагом пред грозны очи дракона Велеса. Именно там, в языческом капище, княжич обвинит своего дядю Трасика в убийстве братьев. И именно там великому князю ободритов придется с мечом в руке доказывать свою невиновность. И я не уверен, уважаемый ган, что он ее докажет, ибо княжич Сидраг слывет отчаянным головорезом, несмотря на молодость, а уважаемый Трасик хороший правитель, но никуда не годный боец. Конечно, если он не повинен, то к нему на помощь придет сам Волосатый, но, как ты понимаешь, умные люди в подобные чудеса не верят. А великий князь Трасик – человек умный. И как жаль, что он не отрекся от язычества и не принял ну хотя бы Христову веру, если уж ему не хватает ума принять веру истинную.

– Это ничего бы не изменило, – покачал головой Карочей. – Его убили бы ведуны Велеса, ибо человек, пренебрегший судом Чернобога, теряет право на жизнь. И долг каждого честного славянина – помочь богам свершить кару над отступником.

Рабби Зиновий поморщился:

– Трудно понять чужую веру. Быть может, ты, уважаемый ган, объяснишь мне тайный смысл этого странного обряда. Ведь Велес – дракон, даже согласно этой отвратительной вере, так почему же человек, пошедший его путем, становится виновным?

– Тебе следовало обратиться к его волхвам, рабби, хотя вряд ли они станут разговаривать с чужаком, – вздохнул Карочей. – Тем не менее я постараюсь удовлетворить твое любопытство в рамках собственных небогатых познаний. Велес не только дракон, хозяин Навьего мира, он еще и вечный старец, охраняющий стада от мора, и вечный юноша, оплодотворяющий землю. И для нашего мира он важен во всех своих ипостасях. Если разрастется драконья природа Велеса, то наш мир захлестнет навья волна. А поскольку сила бога проявляется в людях, то любой ставший драконом человек – это угроза мирозданью, ибо он падает лишней гирькой на чашу весов, клонящих мир к закату. Такого человека следует убить, дабы вернуть мир и самого Чернобога к равновесию. Мне в этом деле только одно непонятно: почему волхвы решили, что за вину матери должен отвечать князь Трасик, который в ту пору был еще безусым отроком? С него можно было бы спросить за вину отца, хотя и не на Калиновом мосту, но не за вину матери, которая принадлежала совсем к другому роду. Кстати – к какому?

– Она доводилась родной теткой великому князю Свентиславу, – пояснил осведомленный рабби.

– Значит, комья грязи полетят и в эту сторону, – усмехнулся Карочей. – Черное пятно ляжет и на семью, и на род, и великому князю лужичей будет непросто отмыться. Надо отдать должное кагану Славомиру: одним ходом визиря он загнал в угол всех своих противников.

– Вы играете в шахматы, уважаемый ган?

– Во всяком случае, пытаюсь овладеть тайнами этой древней игры.

– Похвально, – кивнул рабби, – но в таком случае вы должны знать, что визиря можно убрать с доски простым выпадом копья самой обычной пешки, если грамотно построить всю игру.

– Я учту твои пожелания, уважаемый Зиновий, и от души благодарен тебе за беседу, – ган Карочей отсалютовал хозяину наполненным кубком, – но осмелюсь попросить еще одного совета. Мне нужен человек, любящий золото, и не слишком щепетильный в вопросах чести. Лучше, если это будет чужак.

– Таких людей в Волыни предостаточно, – усмехнулся рабби. – Я окажу тебе эту услугу, уважаемый ган. Имя этого человека – Фитьофт, или Витовт, как его называют варяги. Не знаю, какого он роду-племени, но среди здешних викингов он выделяется свирепостью нрава, хитростью и беспощадностью к своим врагам. Его последний поход закончился неудачей. Он потерял треть своих людей, повредил драккар и сейчас готов пуститься во все тяжкие, дабы поправить свое незавидное положение.

– А сколько у него людей?

– Это неважно, – махнул рукой рабби. – Он сумеет собрать и тысячу головорезов, было бы золото. А в золоте у тебя недостатка не будет, уважаемый Карочей.

– Уж не ты ли, уважаемый Зиновий, готов мне его ссудить?

– Я ссудил тебя знаниями, ган, и этого вполне достаточно умному человеку. А золото ты получишь от великих князей Трасика и Свентислава, у которых в этом деле личный интерес, и интерес немалый. Желаю тебе успеха, уважаемый Карочей, и не обессудь за небогатое угощение. Рабби Зиновий ныне слишком беден и слишком стар, чтобы вмешиваться в дела сильных мира сего. Забудь обо мне, ган, и никогда не упоминай моего имени в разговоре с князьями. И запомни: грех неблагодарности – самый тяжкий грех в этом мире.

Ган Карочей покинул гостеприимный дом рабби Зиновия в глубокой задумчивости. Пока все складывалось даже лучше, чем он ожидал. У него появились могущественные союзники в лице сразу двух великих князей, лужицкого и ободритского. И пусть пока Трасик и Свентислав даже не подозревают, какого расторопного помощника они обрели в лице гана Карочея, но заключение сделки с ними – это вопрос времени. В таком деле главное – не прогадать и сорвать с заинтересованных лиц сумму, достаточную для покрытия всех расходов. Пожалуй, Карочей совершил крупный промах, приехав в Волынь в свите великого князя Трасика. Теперь Драгутин, который, конечно же, установил за домом ободритского князя слежку, уже знает, что в городе находится один из его самых непримиримых врагов. Впрочем, винить в этом промахе было некого, скорее это неудачное стечение обстоятельств. Кто же мог знать, что их с Драгутином пути пересекутся именно из-за великого князя Трасика? Последний, кстати говоря, показался Карочею очень разумным и очень осторожным человеком. Но, оказывается, и с разумными людьми порой случаются неприятные истории. Сам ган слабо разбирался в магии, хотя и побаивался волхвов и колдунов. Эти могли навести порчу на любого, даже самого могущественного человека. Но ведь для того чтобы навести порчу, нужно обладать знаниями, которые скупые славянские боги дают далеко не каждому человеку. Князь Трасик, которому в ту пору было пятнадцать лет, просто не мог ими обладать. До приобщения даже к самым простым мужским таинствам ему оставалось целых три года. И только тогда, в восемнадцать лет, он получил бы право обратиться за помощью к Чернобогу. То есть зачерпнуть из того самого источника, который дает возможность ведунам, колдунам и магам поражать своих противников прямо в сердце на огромных расстояниях. Так почему же волхвы Велеса, люди куда более сведущие в божественных установлениях, чем Карочей, вдруг решили, что князь Трасик может нести ответственность за то, что происходило пятнадцать лет тому назад? Здесь была какая-то тайна, которую Карочею еще предстояло раскрыть. Ган не любил привлекать внимание к своей скромной персоне, а потому даже по чужому городу предпочитал передвигаться в одиночку. В конце концов, если какому-то могущественному лицу придет в голову мысль отправить в мир иной хазарского посла, то вряд ли полдюжины мечников смогут отстоять жизнь Карочея. А таскать за собой по городу всю дружину было бы глупо и смешно. Соглядатая ган вычислил без труда еще у дома рабби Зиновия, хотя тот и разыгрывал из себя рассеянного городского обывателя. С расправой Карочей не торопился, слишком уж много народу толклось в эту пору на улицах города. Поначалу он попытался просто затеряться в толпе, для чего и направился прямо к Торговой площади, расположенной рядом с княжеской цитаделью. Однако кряжистый молодец, в надвинутом на самые глаза колпаке, тянулся за ним как привязанный. Ган прошелся вдоль рядов, прицениваясь к товару, и даже купил у робкого торговца из селян пару яблок. На волынском торгу можно было найти все: от добротной кольчуги, сработанной варяжскими умельцами, до вяленой сельди, выловленной местными рыбаками. Немало здесь оказалось и всякого рода амулетов, спасающих от порчи и сглаза. Карочей на всякий случай приобрел один из них у ближника неведомого бога, который клялся и божился, что более сильной защиты степной ган не обретет нигде. Колдун был смугл, расторопен, с белыми как пена зубами и хитренькими до отвращения глазами. Такой вряд ли станет служить зряшному богу, не обладающему большой силой. Амулет представлял собой гладкий камень, на котором каким-то чудесным образом проступало око, почти человеческое. Смуглый колдун уверял, что это глаз его бога, который отныне будет зрить за врагами Карочея и не позволит им причинить ему зло. Ган не стал спорить, ибо в конечном счете силу амулета может подтвердить или опровергнуть только жизнь.

Пройдя Торговую площадь насквозь, ган направил свои стопы в Рыбный конец, где селились преимущественно рыбаки, люди в массе своей небогатые, если судить по жалким хибарам, которые здесь именовались жильем. Хибары строились из камня, из дерева, из глины, из любого подручного материала с единственной целью – дать крышу над головой людям, родной стихией которых являлось море. За красотой и соразмерностью рыбаки явно не гнались, а скудость средств не позволяла им проявить и фантазию. Улиц как таковых здесь не имелось, хибары располагались вдоль берега в живописном беспорядке, что, конечно, создавало трудности гостю, забредшему сюда с конкретной целью. К счастью, постоялый двор, расположенный здесь, был построен из добротного материала и умелой рукой, что позволило Карочею сориентироваться в окружающем хаосе. Но прежде чем перемолвиться словом с викингом Витовтом, гану следовало избавиться от поднадоевшего видока. Карочей огляделся по сторонам, словно человек, озабоченный неотложной надобностью, и шагнул за ближайший угол. Расположение жалких рыбачьих хижин позволило ему зайти замершему видоку с тыла. Спина кряжистого молодца была прикрыта лишь полотняной рубахой, которая никак не могла помешать смертельному удару. Видок осел на землю, даже не вскрикнув. Ган вытер окровавленный клинок о его одежду и спрятал нож за голенище червленого сапога.

Нельзя сказать, что в прибрежном кабачке были рады посетителю, невесть откуда забредшему, но вниманием его не обделили, сразу десяток недружелюбных глаз уставились на Карочея. Самыми недружелюбными в этом ряду оказались глаза хозяина. Ган подошел к стойке и назвал имя рабби Зиновия, для убедительности выбросив перед собой серебряную франкскую монету. Трудно сказать, то ли имя рабби так подействовало на кабатчика, то ли вид монеты, во всяком случае он расплылся в улыбке, которую при всем желании Карочей не мог бы назвать ослепительной. С зубами у волынца имелись явные проблемы.

– Ярл Витовт сидит в углу у окна, но в случае чего, любезный, на меня не ссылайся, – тихо прошептал кабатчик.

Карочей взял из рук хозяина кружку с отвратительным пойлом, которое назвать вином можно было лишь в горячечном бреду, и прямиком направился к столу, за которым в гордом одиночестве и благородной задумчивости восседал довольно примечательный по наружности человек. Лицо ярла Витовта было иссечено шрамами. Бороды он, однако, не носил, из чего Карочей заключил, что перед ним, скорее всего, либо славянин, либо балт, ибо ни один уважающий себя свей или урман не станет оголять лицо, дабы не оскорблять своим видом скандинавских богов. Зато волос на голове у Витовта хватило бы на шестерых. Расчесывать их он, видимо, не находил нужным, а мыть тем более. Засаленная повязка перехватывала его лоб, открывая миру красные кабаньи глазки, свирепые, видимо, от рождения. Сейчас в этих глазках стыло удивление. Высокочтимый Витовт не мог уразуметь, откуда взялся этот наглец, осмелившийся потревожить его одиночество.

– Я слышал, что ты на мели, ярл Витовт, – негромко произнес Карочей и, пока опешивший викинг размышлял, кулаком ему ударить навязчивого посетителя или глиняной кружкой, поспешно добавил: – Есть люди, готовые оплатить твои услуги золотом.

В кабаньих глазках зажегся интерес.

– Кто таков?

– Ган Карочей, ближник хазарского кагана.

– Занесло тебя, однако, – присвистнул Витовт, вытирая испачканные свиным салом руки о куртку из бычьей кожи.

– Охота пуще неволи, – вздохнул Карочей.

– И на кого идет охота?

– На киевского боярина.

– Плата?

– Тысяча денариев, – скромно потупил глаза ган Карочей.

– Тысяча денариев за одного боярина! – поразился щедрости нанимателя викинг.

– Я же говорю, дело выгодное и почти безопасное, – улыбнулся Карочей. – Пятьдесят мечников, надеюсь, тебя не смутят.

– Это смотря какие мечники, – заупрямился вдруг Витовт.

– Хорошо, – пошел ему навстречу ган, которому чужих денег было не жалко. – За каждого мечника я приплачу тебе по два денария.

Викинг наморщил лоб и зашевелил толстыми губами, подсчитывая нечаянно свалившуюся на него прибыль.

– Всего тысяча сто денариев, – поспешил ему на помощь Карочей.

– У этого боярина много защитников? – нахмурил выгоревшие брови викинг.

– Я бы не сказал, – пожал плечами Карочей. – Разве что Даджбог.

– Богов я не боюсь, – ухмыльнулся викинг. – Речь идет о людях.

– У боярина Драгутина в городе Волыни врагов гораздо больше, чем друзей, и среди этих врагов есть весьма могущественные люди.

– Например?

– Князья Трасик и Свентислав.

– Этих, пожалуй, будет достаточно, – задумчиво произнес Витовт, почесывая заросшую трехдневной щетиной щеку.

– Так в чем же тогда дело? – удивился Карочей.

– Сон видел, – вздохнул викинг. – Молочный поросенок на золотом блюде. А поросенок – это всегда к несчастью, ган. Эх, кабы то рыба была, я согласился бы не раздумывая. А так, надо бы с баяльником посоветоваться. Хороший у меня баяльник есть на примете, в прошлый раз он мне беду напророчил. И все сбылось, как он говорил.

– Тоже поросенка во сне видел? – спросил заинтересованный Карочей.

– Нет, деву дивную с распущенными волосами.

– А я всегда считал, что увидеть деву во сне – это к удаче, – покачал головой с сомнением Карочей.

– Вот и я так думал, ган, потому и сунулся в этот чертов поход, – расстроенно шлепнул ладонью по столу Витовт. – Ведь это же Макошь мне приснилась – богиня удачи. А баяльник мне сказал тогда, что кабы она с подобранными под плат волосами мне приснилась, тогда к удаче. А с распущенными волосами она меня и моих людей оплакивает. Не поверил я ему. Облаял непотребно. А ведь все вышло, как он предсказал, и людей я потерял, и драккар повредил, и пустым вернулся. Такие вот дела, ган.

Сон – дело серьезное. И этот невесть откуда всплывший поросенок не на шутку обеспокоил не только викинга, но и гана Карочея. Запросто это хрюкало непотребное могло им все дело погубить, тем более что бодаться им придется с одним из самых ближних к Даджбогу ведунов. Тут каждое лыко в строку. Средь баяльников, конечно, встречались всякие, иные при толковании снов попадали пальцем в небо, но Витовту, судя по всему, попался знающий, с которым посоветоваться не грех.

– А как зовут твоего баяльника?

– Баяном и зовут, – пожал плечами викинг.

Толковали сны обычно ведуны Велеса, ибо любые виденья, даже те, что наяву происходят, связаны с навьими чарами. Кому же тогда, как не ближникам Чернобога, повелителя Навьего мира, объяснять их смысл растерянным обывателям.

– Проводи меня к тому Баяну, – попросил викинга Карочей.

– Так ведь он даром толковать не будет, – развел руками Витовт.

Карочей достал из-за пазухи кожаный мешочек и высыпал на стол десять франкских денариев: – Хватит?

– Вполне, – сглотнул слюну Витовт, накрывая монеты огромной лапой. – Ну пошли, ган. Вижу, с тобой действительно можно иметь дело. Только бы поросенок не помешал, будь он неладен.

Викинг едва ли не на голову превосходил ростом далеко не хилого Карочея, а плечи у него были таковы, что трем женкам не охватить. Прямо не человек, а дуб. Такой молодец если начнет ломить, то любого сломает как былинку. Спасибо рабби Зиновию, его выбор явно оказался удачным.

Глава 5

Баяльник

Карочей, переступая порог жилища Велесова ведуна, испытал если не страх, то, во всяком случае, легкое беспокойство. Он вообще побаивался волхвов, а уж волхвов Чернобога тем более. Правда, баяльники всегда держатся ближе к простым людям, чем прочие ведуны. Вот и этот поселился не в самом богатом городском конце, и про его дом не скажешь, что здесь живет важный человек. Такие дома ставят обычно торговцы средней руки да ремесленники из самых мастеровитых. Кузнецы, например, или золотых дел мастера. У Баяна тоже в доме горел огонь, несмотря на довольно теплую погоду. Впрочем, развели его явно не для жара, а для каких-то тайных дел, ведомых только баяльнику. Обстановка помещения, куда гостей привел старый раб, была самой простой. В центре стоял грубо сколоченный стол, а по бокам от него – две широкие лавки. Впрочем, посуда на том дубовом столе оказалась золотой и серебряной, к тому же хорошей выделки, из такой и кагану, пожалуй, не срамно выпить. Вот только предназначалась она явно не для питья. Одна чаша особенно поразила гана Карочея – на ней был изображен ротарий, убивающий дракона.

– Зачем пожаловали? – оторвался наконец от очага хозяин и повернул красное распаренное лицо к гостям. Борода у Баяна была хоть и седой, но коротковатой для волхва высокого посвящения. Зато глаза, умные и острые, могли проникнуть в самые потаенные человеческие мысли. Ган под взглядом баяльника невольно поежился.

– Вот, – высыпал на стол десять денариев викинг Витовт. – Пришел с повинной. Прав ты оказался, Баян, уж прости меня неразумного.

– Учишь вас, учишь, – недовольно проворчал баяльник, – а с вас как с гуся вода. Рассказывай свой сон.

– Видел поросенка на золотом блюде, а более ничего не помню, – выпалил виновато Витовт.

– Поросенок живой был или уже поджаренный?

– Поджаренный, – с готовностью кивнул Витовт. – Весь уже золотистой корочкой взялся. Вот я и засомневался, вроде бы дело выгодное, но ведь все может быть.

– А дело морское или сухопутное? – спросил баяльник.

– Сухопутное, – подсказал ган Карочей, напряженно ему внимающий.

– Тогда к удаче, – небрежно бросил Баян, сгребая со стола монеты. – Поросенок опасен только для морских походов. В ближайшую седмицу тебе, Витовт, в воду лучше не соваться.

– Ну, спасибо, Баян, – расцвел алым маком викинг. – Снял ты большущий камень с моего сердца.

– Что надобно тебе? – резко повернулся баяльник к гану. – Вижу ведь, что за ответом пришел. Сон видел или просто сомнение вкралось в душу?

Карочей смущенно откашлялся и вопросительно глянул на викинга. Витовт понял его без слов и махнул рукой:

– Ладно, решай свои дела, ган, я тебя на улице подожду.

– Сомнение, – выдохнул Карочей, когда дверь за морским разбойником закрылась.

– Ты ведь Яхве кланяешься, – нахмурился Баян.

– Так ведь от поклона спина не переломится, – возразил Карочей. – Я ведь и славянских богов чту.

Ган полез за пояс и извлек из штанины еще один кожаный мешочек. Баян равнодушно глянул на рассыпавшиеся по столу монеты и кивнул:

– Любой дар от чистого сердца богам в радость. Так в ком или в чем ты сомневаешься?

– В человеке.

– Знатный муж или простолюдин?

– Из самых знатных он в ваших землях. Имени не могу назвать, Баян, извини, не моя эта тайна.

– Мне его имя и не нужно, – пожал плечами баяльник. – Так в чем сомнение?

– Хочу знать, чист ли этот человек пред славянскими богами, а если виновен, то в чем. Особенно пред Велесом и Макошью.

– Ноготь мне его нужен или волос, а еще лучше прядь. А со слов твоих мне его трудно представить.

Карочей призадумался. Узнает Трасик, что ган его волосы баяльнику передал для ворожбы, наверняка осерчает. Решит, чего доброго, что Карочей задумал на него порчу навести. Но и соваться в воду, не спросив броду, скифу тоже не хотелось. Вдруг великий князь Трасик действительно крупно провинился перед славянскими богами, и их гнев может обрушиться и на гана Карочея, вздумавшего ему помогать в темном деле? Конечно, у гана есть защитник, бог Яхве, но вот только захочет ли он ввязываться в распрю язычников? В конце концов, у бога иудеев своих забот хватает.

– Ладно, – кивнул скиф, – я попробую. Денарии пока себе оставь. Днями я к тебе загляну.

Баян проводил насмешливым взглядом незваного гостя и негромко кашлянул. Расшитый звездами полог, прикрывающий дальний угол, откинулся, и пред баяльником предстал человек лет пятидесяти в синем кафтане. Не каждый бы признал боярина в этом скромном обличье, но Баян слишком давно и хорошо знал Драгутина, чтобы сомневаться на его счет. Судьба свела их в городе Шемахе, но о той поре своей жизни оба не любили говорить вслух.

– Уж не по твою ли душу, Лихарь, предприняли свой поход викинг Витовт и ган Карочей? – прищурился в сторону гостя Баян.

– До моей души им не добраться, – криво усмехнулся Драгутин, – а вот что касается жизни, то очень может быть.

– Ты наступил на хвост не только князю Трасику, но и кудеснику Гордону, а этот человек не прощает обид. Кроме того, поражение Трасика на Калиновом мосту обернется и поражением Гордона.

– Почему?

– Он был тайным мужем матери Трасика Синильды. На редкость красивая, как говорят, была женщина. И на редкость властолюбивая. По-моему, ты выбрал неверный путь к цели, боярин Драгутин. Конечно, Синильда виновна в гибели Драговита, но Трасик тут, скорее всего, совершенно ни при чем. Ну хотя бы в силу возраста.

– Волхв Завид думает иначе, и с ним согласны многие ведуны бога Велеса.

– Странно, – покачал головой Баян.

– Более чем, – согласился с ним Драгутин. – Ты был знаком с княгиней Синильдой?

– Нет, я приехал в город после ее смерти. Но краем уха слышал, что в чародействе ей не было равных.

– А разве не проще было отравить князя Драговита? – спросил с усмешкой боярин.

– Ты всегда был недоверчив, Лихарь, и всегда сомневался в силе богов, – укоризненно глянул на старого друга баяльник.

– Я верю в людей, Баян, – строго сказал Драгутин, – а это, в сущности, одно и то же. Ибо через поступки людей боги выражают и свою силу, и свою слабость. Так зачем Синильде понадобилось колдовство там, где можно было обойтись ударом кинжала? Ведь князь Драговит потерял всех своих мечников в битве за город Рерик, и лужичам ничего не стоило расправиться с ним.

– Мало убить князя, – удивился вопросу даджана Баян. – Надо еще, чтобы боги одобрили эту смерть. Синильда ведь не скрывала, что наслала порчу на Годлава и Драговита, более того, она говорила об этом вслух. Но осуждать ее никто не посмел, промолчали даже каган Славомир и кудесник Световида Велимир, ибо за спиной княгини стояла божественная пара – Велес и Макошь. Промолчали они даже тогда, когда даны принесли в жертву Одину князя Годлава, ибо Один – это одно из воплощений Велеса. Рерики не могут отомстить за смерть своих отцов убийцам, поскольку и Годлава, и Драговита, по общему мнению, покарали не люди, а боги. А опровергнуть это мнение можно только на Калиновом мосту.

– Тогда почему ты решил, что мы выбрали неверный путь?

– Да потому что Трасику в ту пору было всего пятнадцать лет и он не прошел необходимых испытаний. Не мог он участвовать в чародействе, которое совершала его мать, то ли по воле богов, то ли под воздействием навьих сил. Сидрагу следовало бы обратиться к кудеснице Ангельде: только она могла бы объявить княгиню Синильду не ведуньей, а колдуньей.

– Княжич Сидраг к ней уже обращался, и она сказала ему нет. Сдается мне, что и Ангельда поучаствовала в этом деле. Знать бы еще каким образом. Ангельда ведь доводится Синильде родственницей?

– Да, – кивнул Баян. – Хочешь сказать, что против ободритских князей был составлен заговор, в котором участвовали ведуны и ведуньи Велеса и Макоши?

– А ты в этом сомневаешься? – насмешливо вскинул бровь Драгутин. – И в итоге от этого заговора пострадали не только ободритские князья, но и ведун Завид, который так и не стал кудесником.

– Думаешь, Завид решил воспользоваться удобным случаем и свести счеты со своими давними противниками?

– Думаю, он этот случай создал сам. Сидраг в любом случае обратился бы к Чернобогу, ибо иного выхода у него нет. Он ведь даже не может наследовать князю Трасику, пока его отец считается проклятым богами. А наше вмешательство просто облегчило Завиду и Сидрагу решение трудной задачи. Я одного не могу понять – почему Завид так уверен в успехе? И почему так задергался Гордон? Все вроде бы в руках кудесника, все вроде бы в его власти, а он почему-то молчит. Почему он не объявит всенародно то, что очевидно даже тебе, – Трасик невиновен в силу своего юного в ту пору возраста. Что нужно для того, чтобы наслать порчу на человека?

– Много чего нужно, – растерянно развел руками Баян. – Волосы нужны или ногти, но лучше всего кровь. Но ведь порча порче рознь. Порча, насланная с помощью Чернобога, – это еще и вечное проклятье не только для виновных, но и для их потомков.

– А если речь идет о князьях, – продолжал настаивать Драгутин, – чей род особенно близок богам?

– Чтобы волхвы Велеса приняли участие в черном обряде, направленном против князей, нужны очень веские доказательства вины. А Чернобог и вовсе не стал бы слушать никого, кроме близкого родовича обвиняемых. Родного брата или сестры, скажем.

– Вот именно, сестры. В пятнадцать лет не становятся мужчинами, зато этот возраст вполне достаточен для женщины. Князь Трасик мог участвовать в обряде порчи, если в том была необходимость.

– Но ведь это обман богини! – воскликнул потрясенный Баян. – Мужчины не могут служить Макоши!

– А Кибеле? – напомнил ему боярин Драгутин. – После того как арабы разрушили капища древних богов, их ближники бежали сначала в Византию, а потом еще дальше. Они появлялись даже в Руси, но часть из них осели в Варгии. Ты ведь тоже многому у них научился, Баян.

Баяльник смутился. В словах Драгутина было много правды, но кто, в конце концов, осудит человека, ищущего знаний? И сам боярин не раз пил из сомнительных источников, когда живал в чужих странах.

– Мною двигала необходимость, – пожал плечами Драгутин. – Эти люди были нашими союзниками в борьбе с арабами и их неистовой верой. Но сейчас положение дел иное, чужие знания способны только замутить источник, из которого мы пьем. К тому же я не уверен, что дело здесь только в ближниках Кибелы. Ведь кто-то же указал Трасику дорогу к Людовику Тевтону и заставил его ноги бить ради чужой пользы.

– Ну хорошо, – провел рукой по взмокшему от духоты лицу Баян. – Что ты хочешь от меня, Лихарь?

– Я хочу, чтобы ты открыл эту тайну гану Карочею. А уж он найдет, как ею распорядиться.

– Я свою голову подставляю!

– Так я ведь тебе за это хорошо плачу.

Драгутин похлопал по плечу старого знакомца и сердечно распрощался с ним. В Баяне он не сомневался, человек тот был проверенный и крепкий духом. Единственное, что боярин мог поставить в вину своему старому соратнику, так это чрезмерное пристрастие к магии и безграничную веру в чудеса. Сам Драгутин считал, что бог Род не затем создал этот мир, чтобы простые смертные без конца и по своему произволу меняли установленные им правила игры. Такое вряд ли под силу даже богам. А ведь многие верят, что могут управлять и богами, и этим миром. Вероятно, к таким людям принадлежала и княгиня Синильда. И кто-то очень ловко воспользовался ее заблуждением, чтобы прибрать к рукам ее сына Трасика и заставить плясать под свою дудку. По мнению Драгутина, сделать это могли двое – кудесник Гордон и кудесница Ангельда. Именно кудеснице Драгутин решил нанести визит, раз уж Гордон не жаждет с ним встречи.

– Этот чертов ган убил Бренко, – просипел Драгутину в ухо поджидавший его на углу боготур Осташ. – Позволь мне, боярин, посчитаться с ним.

– Посчитаешься, но позже, а пока следи, чтобы даже волос не упал с его головы.

– А с викингом что делать? – нахмурился Осташ.

– Не спускайте с него глаз и не торопитесь с расправой. Убьем этого – они найдут другого. Где сейчас Рерики?

– В загородной усадьбе купца Никсини.

– Пусть сидят там и не кажут глаз на улицы Волыни. Погода здесь для них сейчас не самая подходящая.

– А что тебе сказал волхв Завид?

– Ничего важного, – пожал плечами Драгутин. – Похоже, Велесовы ближники решили использовать нас втемную, не посвещая в свои тайны. Что ж, тем хуже для них.

Боярин окинул взглядом гомонящую улицу и без труда опознал своих мечников, которые, как ни старались, никак не могли слиться с местными обывателями. А Бренко, конечно, жаль, хороший был воин, вот только в соглядатаи не годился. Кабы боярин знал, с чем ему в Варгии придется столкнуться, то взял бы с собой не мечников, а скрытников – эти умели работать в любых условиях, а полем брани для них были подворотни домов.

Храм Макоши оказался куда менее красочным, чем капище Чернобога, но построен много раньше. За этими деревянными стенами чудилась седая древность, однако увидеть ее боярину и боготуру вряд ли доведется, ибо ведуньи бабьей богини тщательно берегли свои тайны. Как и предполагал Драгутин, дальше порога, да и то с черного крыльца, их не пустили, несмотря на письмо кудесницы Всемилы и высокий ранг посвящения боярина. Одетая в темный наряд ведунья сверкнула в сторону гостей строгими глазами и приказала ждать.

Ожидание длилось довольно долго. Осташ переминался с ноги на ногу и косо посматривал на стражниц, стоящих у противоположной стены. Эти, в отличие от гостей, были облачены в кольчуги и явно готовы ко всяким неожиданностям. С Макошиными стражницами боготуру сталкиваться уже доводилось в родном радимецком краю, и он пришел к выводу, что свои-то держались поприветливей лужанок.

– Кудесница Ангельда ждет вас, бояре, – торжественно произнесла вернувшаяся кареглазая ведунья и взмахнула рукой, указывая направление.

Боярин и боготур, пройдя по коридору, оказались в небольшом помещении, где их поджидала высокая худая женщина с надменно поджатыми губами. Боярин не рискнул бы вот так с ходу определить ее возраст, но за пятьдесят кудеснице уже перевалило, и довольно давно. Встретила Ангельда гостей без чести и даже сесть им не предложила. Впрочем, она и сама осталась стоять, лишь слегка опираясь спиной на украшенный резными узорами столб. Платье ее Драгутин не назвал бы богатым, но знаки на полотне указывали на высокий ранг ведуньи.

– Не приняла бы вас никогда, кабы ни просьба кудесницы Всемилы, ибо дурная слава идет о тебе, боярин Драгутин.

– У сплетен всегда длинные ноги, – насмешливо отозвался гость. – Я о тебе тоже слышал много худого, кудесница Ангельда, однако не стал торопиться с выводами.

– Зачем пожаловал, боярин? Мне недосуг выслушивать пустой брех.

– Я ведун высокого посвящения, кудесница, – надменно отозвался Драгутин. – Оскорбляя меня, ты оскорбляешь богов.

Видимо, нарисованный Драгутином в воздухе знак произвел на Ангельду впечатление, хотя неприязни в ее глазах не убавилось.

– Ты вправе задавать вопросы, ведун. Я жду.

– Почему ты отказала в поддержке княжичу Сидрагу?

– Потому что его отец Драговит виновен в страшном преступлении пред богиней. За это она лишила удачи не только его самого, но и прямых потомков. Та же участь постигла Годлава и его сыновей.

– И что это за преступление?

– Жена их отца, княгиня Синильда, ведунья высокого ранга посвящения, пред ликом богини Макоши обвинила Драговита и Годлава в насилии над собой.

– Она представила свидетельниц?

– Да. Причем ее свидетельница была близкой по крови обвиняемым, а значит, и веры ей было втрое больше.

– Имя этой свидетельницы?

– Ты задаешь лишние вопросы, ведун, – холодно произнесла Ангельда. – Я вправе не называть имен.

– Но ведь на князьях проклятье не только Макоши, но и Велеса?

– Мы сотворили навий обряд, ведун, в присутствии бога и богини. Княгиня Синильда поставила свою жизнь против жизни князя Драговита. Исход дела тебе известен. Он умер на следующее утро, и его смерть стала подтверждением ее правоты.

– Но ведь князь Годлав был принесен в жертву богу Одину раньше, чем прозвучало это обвинение? – неожиданно вмешался в разговор Осташ. – И город Рерик был разрушен раньше?

– Ты меня удивляешь, боготур, – вскинула голову кудесница. – Для богов нет понятий вчера, сегодня и завтра, для них существует только вечность. Смерть Драговита подтвердила и виновность Годлава, а конунг Готрик и князь Свентислав были лишь орудием в руках Чернобога. Ты очень рискуешь, боготур, становясь на сторону княжича Сидрага, ибо в случае его поражения на Калиновом мосту тебе придется заплатить за свою ошибку жизнью и душой.

– А мне сказали, что ты, кудесница, против участия князя Трасика в суде бога Велеса, ибо он не был еще совершеннолетним, когда его мать творила черный обряд.

– Тебе сказали неправду, боготур. А потому – берегись.

Кудесница круто развернулась и вышла из комнаты, не попрощавшись с гостями. Боярин с боготуром переглянулись и поспешили покинуть негостеприимный кров. Поведение кудесницы было странным, но, пораскинув умом, Драгутин пришел к выводу, что Ангельда просто не могла вести себя иначе. Объявляя участника черного обряда князя Трасика несовершеннолетним, она тем самым ставила под сомнение его результаты. Те самые результаты, которые возвели на великий стол нынешнего ободритского князя и позволили снять обвинение в предательстве с лужицкого князя Свентислава. В сущности, кудеснице Ангельде все равно, Трасик ли убьет Сидрага, или Сидраг убьет Трасика. Ее вины нет в том, что Велесовы волхвы неправильно истолковали волю своего бога. Сама кудесница не отступила от заповеданной богами правды.

Глава 6

Кудесник и ган

Выслушав приговор баяльника, ган Карочей впал в задумчивость, и это еще мягко сказано. Ибо слова премудрого Баяна не лезли ни в какие ворота. После продолжительного транса тот заявил, что принесенные скифом волосы принадлежат женщине, более того, женщине знатной, Макошиной ведунье довольно высокого ранга посвящения. А ведь Карочей собственноручно снял эти волосы с гребня, которым князь Трасик расчесывался на его глазах. Ган уже собрался обвинить баяльника в шарлатанстве и потребовать назад десять денариев, но в последний момент изменил свое решение.

– А ты уверен, что не ошибся? – спросил он, пристально глядя в глаза собеседнику.

– Эта Макошина ведунья участвовала в черном обряде, – почти шепотом поведал Баян. – Большая тяжесть на ее душе, ибо она сказала неправду пред ликом богов. И волосы ее пропитаны навьим духом. Еще немного, и я навечно бы остался в стране Забвения.

Если судить по взмокшему лицу Баяна, то он действительно пережил тяжелые мгновения. Похоже, баяльник честно отработал полученные деньги, и ган не вправе предъявлять ему счет.

– Видишь ли, Баян, – осторожно начал Карочей, – я ведь брал волосы у мужчины.

– Быть того не может! – ахнул баяльник. – Я четко видел женщину, точнее девушку пятнадцати лет, которую родная мать, ведунья, предлагала Макоши в ближницы.

– И богиня ее приняла?

– Вне всякого сомнения. Ибо эта вновь испеченная ведунья уже через короткое время участвовала в черном обряде, и через ее кровь была наслана порча на ее родного брата.

– Скажи, Баян, а мужчина может стать ближником богини Макоши?

– Это исключено.

– А как же быть с жрецами Кибелы, которая, по слухам, является одним из воплощений Макоши? Они носят женские одежды, но ведь родились-то они мужчинами.

– Ты не прав, ган Карочей, мужчинами не рождаются, ими становятся, проходя в этом становлении многие испытания. Ты ведь и сам их проходил. И день твоего совершеннолетия наступил в восемнадцать лет.

– А если бы я не прошел испытания?

– Значит, ты не стал бы мужчиной в глазах богов. Жрецы Кибелы тем от нас и отличаются, что не прошли испытаний на мужество, а прошли совсем иные обряды посвящения. И ты, вероятно, догадываешься какие.

Ган Карочей был потрясен открывшейся ему сутью вещей. Княгиня Синильда, дабы отомстить своим врагам, пошла на откровенный обман богов и их ближников. И подсунула им вместо девственницы своего сына, не прошедшего испытаний. Но ведь кудесница Ангельда и кудесник Гордон не могли не догадываться об обмане. Да что там догадываться – оба они прекрасно знали, что используемая ими в черном обряде кровь принадлежит пятнадцатилетнему Трасику, ибо у князя Драговита сестер не имелось. Но, видимо, их ненависть к ободритскому князю была настолько сильна, что подобные мелочи их не останавливали.

– А разве женщина может занимать великий стол? – спросил Карочей у баяльника.

– Может, но только если в роду не осталось мужчин.

Карочей отсыпал Баяну еще пять монет, сверх оговоренной суммы. Отсыпал просто так, от полноты сердца. Ну что такое пятнадцать денариев по сравнению с теми сведениями, которые он получил. Да за эту тайну тот же рабби Зиновий заплатит ему в сто, в двести раз больше. Но самым щедрым покупателем наверняка окажется кудесник Гордон. Карочей уже имел удовольствие пообщаться с даровитым первым ближником Чернобога на пиру у князя Свентислава. Лужицкий князь был чрезвычайно любезен с хазарским послом и даже подарил ему золотой кубок. А вот что касается Гордона, то никакой радости по поводу знакомства с Карочеем он не выказал. Хотя и проявил кое-какой интерес к скифу, когда тот намекнул ему, что у них есть общий враг. Имя этого врага вслух не было названо, но кудесник согласился встретиться с ганом в более приватной обстановке и обсудить интересующую обоих тему. Как раз на эту встречу Карочей сейчас и торопился, настороженно оглядываясь по сторонам и прикидывая в уме, какую сумму следует запросить с кудесника Гордона за разрешение возникшей вокруг князя Трасика коллизии. Буквально в двух шагах от капища Велеса Карочей едва не столкнулся нос к носу с Гийомом Саксом. К счастью, граф его не заметил, но у гана не осталось сомнений в том, что его новый знакомый только что встречался с кудесником Гордоном, ибо вышел из дверей именно его дома. Все это выглядело более чем странно, если учесть, что Гийом Сакс был христианином, коему при виде ближника Чернобога следовало махать руками и отплевываться. Расскажи ган Карочей об этом визите Людовику Тевтону, графу Гийому, пожалуй, не поздоровится. Но это только в том случае, если Сакс действовал втайне от своего господина, в чем Карочей в данную минуту усомнился.

Трое мечников, облаченных в выделанные бычьи шкуры, встретили прибывшего гостя у входа и без лишних разговоров препроводили по скрипучей лестнице на второй ярус, где его уже поджидал хозяин. По прикидкам Карочея, Гордон был не так уж стар: если ему и перевалило за шестьдесят, то самую малость. Возраст, прямо скажем, небольшой для кудесника, если учесть, что тому же Сновиду, первому ближнику Чернобога в радимецких землях, было далеко за восемьдесят. А ведь Гордон уже более десятка лет вещает от имени Велеса. Видимо, у этого человека имелись очень влиятельные покровители, если он в еще относительно молодые, особенно для ведуна, годы так высоко вознесся. Впрочем, выглядел кудесник Гордон выше всяких похвал. Одна белая как снег борода, опускавшаяся ниже пояса, чего стоила, а уж его длинным и тоже белым волосам позавидовала бы любая женщина. Карочей не сомневался, что Гордон красит и волосы и бороду, что, впрочем, делали многие ведуны славянских богов, дабы казаться в глазах окружающих старше, а следовательно, мудрее. Скифский ган далеко не был уверен, что возраст добавляет человеку разумения, но вслух высказывать свои крамольные мысли не стал.

– Я слышал, ган, что ты по прибытии в наш город навестил иудея Зиновия? – вперил в гостя круглые совиные глаза кудесник Гордон.

– Я передал рабби приветы от его родственников и знакомых из Хазарии. А также попросил у него совета в одном важном для меня деле.

– Что это за дело? – Кудесник жестом пригласил гана садиться. Карочей не заставил себя долго упрашивать и без стеснения опустился в кресло напротив Гордона.

– Я должен убить одного человека. Он сильно мешает нам в Хазарии.

– И что тебе посоветовал Зиновий?

– Он сказал, что я могу убить боярина Драгутина, не опасаясь вызвать неодобрение среди сильных мужей, ибо даджана не любят в Волыни.

– Зиновий назвал имена?

– Он сказал, что в этом деле я могу рассчитывать на поддержку князей Трасика и Свентислава, а также на твою поддержку, кудесник.

– Иудей ошибся, – надменно вскинул голову Гордон. – Скажу более, я вынужден буду покарать тебя, ган, в случае если ты поднимешь руку на ведуна. И меня поддержит в этом великий князь Свентислав, ибо жизнь гостя в городе Волыни священна.

– Очень жаль, – вздохнул Карочей. – А мне старый Зиновий показался осведомленным человеком. Я уже успел нанять викинга Витовта для славных дел всего лишь за пять тысяч денариев.

– Ты либо несметно богат, ган, либо просто сумасшедший, – криво усмехнулся Гордон.

– С разумом у меня все в порядке, кудесник, – возразил Карочей, – а что касается богатства, то лишних денег у меня нет. Платить придется тебе, уважаемый.

– С какой стати?! – Гордон собрался было вскочить на ноги, но в последний момент сдержался и с ненавистью уставился на гостя.

– Если княжич Сидраг снесет на Калиновом мосту голову князю Трасику, то следом наступит и твой черед, Гордон. Ибо ты обманул бога, кудесник. Ты допустил к черному обряду несовершеннолетнего мальчика, еще не прошедшего испытаний. Это страшная вина, ибо неокрепшая душа ребенка, лишенная к тому же защиты славянских богов, не способна устоять против навий. Вот почему князь Трасик стал Драконом, и вот почему его голова отлетит на Калиновом мосту.

Карочей не стал выбрасывать на стол все свои фишки, игра предполагалась затяжной, ставки были слишком высоки, и сейчас он с интересом ждал, как будет оправдываться хитрый кудесник. Конечно, кудесник мог заявить, что пятнадцатилетний Трасик уже успел стать ближником Макоши, но это был бы слишком опрометчивый ход. И, видимо, поэтому Гордон выбрал более мягкий способ защиты.

– Меня ввели в заблуждение, – хрипло сказал он, откинувшись на спинку деревянного кресла. – Она сказала мне, что мальчику уже исполнилось восемнадцать лет и он прошел все положенные испытания.

– Ты имеешь в виду его мать Синильду?

– Да. Она была ведуньей Макоши высокого ранга посвящения и теткой великого князя Свентислава. Именно поэтому я поручился за нее перед тогдашним кудесником и волхвами.

– И теперь волхвы напомнили тебе об этом поручительстве?

– Да, – скрипнул зубами Гордон. – Я вынужден был назначить время. Суд на Калиновом мосту состоится через седмицу.

– Время у нас еще есть, – утешил кудесника Карочей. – А за что Синильда так ненавидела князя Драговита?

– Она его любила! – неожиданно вырвалось у Гордона. – Это была безумная и противоестественная страсть, переросшая в неистовую ненависть. Я слишком поздно догадался об этом.

Карочей кудеснику не поверил. Все этот человек знал и, вероятно, подсыпал соль на сердечные раны вдовствующей княгини, пока не довел ее до исступления. И первой жертвой этой мстительной и жадной до мужских ласк колдуньи стал ее сын Трасик.

– Я тебе сочувствую, уважаемый Гордон, но согласись, за ошибки надо платить, тем более за такие губительные, как твоя. Я уже назвал цену.

– Как я могу быть в тебе уверен? – глухо проговорил кудесник.

– Полноте, уважаемый. Какая тебе нужна еще уверенность? Ты один из владык этого города и этой земли, а я здесь только гость. Уж это скорее я должен требовать у тебя какое-то обеспечение собственной безопасности. Но я благоразумен сам и верю в благоразумие других людей.

– Хорошо, – злобно выдохнул Гордон. – Не забудь только боготура Осташа.

– О, – протянул Карочей, – это обойдется тебе в лишнюю тысячу денариев. Пойми меня правильно, уважаемый Гордон, я ведь не сам буду убивать этих людей. А наемники – люди суеверные. Шутка сказать – Велесов ближник. Ты же знаешь, как мстят за убийство боготуров.

– Я бы нанял убийц значительно дешевле, – прошипел кудесник загнанным в угол гадом.

– А потом эти убийцы стали бы полоскать твое почти священное имя по всем кабакам Волыни и ближайших городов. Тебе нужны неприятности, уважаемый Гордон?

– А чье имя будут полоскать в твоем случае?

– Разумеется, мое, – усмехнулся Карочей. – Через седмицу после того, как я покину ваш славный город, ты, уважаемый Гордон, сможешь во всеуслышанье объявить меня убийцей. Я даже готов тебе оставить десяток свидетелей, которые подтвердят мою вину пред ликом любых богов.

– Я принимаю твои условия, иудей.

– Я предпочитаю, чтобы меня называли ганом, но это несущественно. Шесть тысяч денариев с тебя, уважаемый Гордон.

– Ты уверен, что сумеешь унести их на себе?

– Эти деньги, кудесник, ты доставишь сегодня ночью в дом рабби Зиновия. Я предупрежу старика, а то при виде такой суммы его, чего доброго, хватит удар.

– Боюсь, что он этой суммы даже не заметит, – криво усмехнулся кудесник.

Однако Гордон ошибся, рабби Зиновий не только заметил привезенный в его дом незнакомыми людьми среди ночи сундук с серебряными монетами, но и высказал в этой связи ряд нелицеприятных замечаний по адресу изворотливого гана, навестившего его поутру.

– Мы же договорились, что ты забудешь мое имя, ган Карочей.

– К сожалению, рабби, твое имя очень хорошо известно кудеснику Гордону и за твоим домом установлена слежка.

– Это его серебро?

– Да. Уважаемый Гордон оказался очень щедрым человеком, – усмехнулся Карочей, присаживаясь к столу.

– Это потому, что тебе его деньги не тратить, уважаемый ган. Тебя убьют сразу, как только ты устранишь мешающих кудеснику людей, а я вынужден буду вернуть Гордону денарии, чтобы не портить отношения с влиятельным человеком.

– Выходит, кудесник Гордон человек не только щедрый, но и коварный. Спасибо за предупреждение, рабби, я его учту. Кстати, ты не знаешь, уважаемый, что связывает кудесника Чернобога с благочестивым христианином Гийомом Саксом?

Рабби Зиновий довольно долго и с интересом разглядывал степного гана, наконец его тонкие губы расплылись в улыбке:

– А ты умнее, чем я полагал, Карочей. Недаром же к тебе так благоволит бек Ицхак.

– Ты не ответил на мой вопрос, уважаемый.

– Я думаю, что ты уже и сам обо всем догадался, ган. Именно Гийом Сакс убьет тебя, когда ты завершишь здесь свои скорбные и кровавые дела.

– И давно кудесник работает на Людовика Тевтона?

– Думаю, что он работал еще на великого Карла.

– Надо отдать должное христианам, они умеют обделывать свои дела, – усмехнулся Карочей.

– Я не вмешивался в это дело, поскольку выгода Тевтона – это наша выгода.

– Я понимаю тебя, рабби Зиновий, но мне польза кагана ближе выгоды сына императора. Хазарским купцам нужен порт в Варяжском море, почему бы этим портом не стать Микельбору?

– Вряд ли с этим согласится каган Славомир и его неспокойные руги.

– А мы не будем об этом говорить ни императору Людовику Благочестивому, ни его сыну, ни кагану ругов. В Микельбор будут плавать исключительно славянские купцы. А князь Трасик сможет даже показательно разорвать свои отношения с Тевтоном и тем самым заслужить доверие Славомира.

– Боюсь, что Трасику это сделать не позволит кудесник Гордон, – покачал головой Зиновий.

– А разве кудесник вечен? Капля яда в бокал, и все будет кончено.

– А где ты найдешь надежный яд, ган?

– Его дашь мне ты, рабби. Это тот самый яд, который ты приготовил для меня.

Уважаемый Зиновий рассмеялся, смех можно было счесть добродушным, если бы не маленькие и абсолютно серьезные глазки иудея, которые сверлили лоб скифа, силясь проникнуть в его потаенные мысли.

– Ты не мог бы оказать мне услугу, рабби? – улыбнулся Карочей. – Не хочется тащить сундук с серебром через чужие земли. Пара строк с указанием суммы и твоей подписью для одного из хазарских купцов, и все мои трудности будут разрешены. Да, чуть не забыл, тысячу сто денариев ты передашь Витовту, он зайдет за ними в полдень, а остальные в полном твоем распоряжении.

Рабби Зиновий открыл конторку и с усмешкой взялся за гусиное перо. Карочей с интересом следил, как быстро бежит это перо по пергаменту. Сам он писать не умел, но в цифрах кое-как разбирался.

– А почему же всего четыре тысячи, рабби? – удивленно спросил он, пробежав глазами послание.

– А как же моя прибыль, уважаемый ган? – развел руками Зиновий. – Всякий труд должен быть оплачен.

Карочей не стал спорить. В конце концов, должен же и рабби что-то заработать на этом славном деле, тем более что он честно поделился с заезжим скифом сведениями, собранными в Волыни. Что же касается суммы в четыре тысячи денариев, то это вполне приличная плата за те усилия, которые Карочей предпринимал во славу кагана и к пользе хазарских купцов. Впрочем, с купцов ган еще собирался содрать изрядную толику за удобный порт в Варяжском море, преподнесенный им на блюде. Все-таки не зря он напросился в компаньоны к Ицхаку Жучину, ибо путешествие в дальние страны бывает порой куда прибыльней для расторопного человека, чем грабеж ближайших соседей. А чем еще, кроме набегов, может добывать средства к существованию степной ган, не получивший в наследство от отца ничего, кроме меча и тощей клячи? Ну, разве что умом. А вот как раз с мозгами у ганов были большие проблемы, и Карочей после удачно проведенной сделки чувствовал себя в этом скорбном ряду счастливым исключением.

У князя Трасика имелся к гану Карочею серьезный разговор. Об этом он намекал ему на протяжении нескольких дней, но все почему-то откладывал объяснение, боясь, видимо, нарваться на решительный отпор. Разумеется, Карочей уже давно догадался, о чем пойдет речь, и удивлялся мягкотелости великого князя, который медлил в столь серьезном и опасном для него деле. С таким характером князю нелегко будет усидеть на великом столе. Видимо, все эти годы Трасика подпирали мать, княгиня Синильда, и кудесник Гордон. Одну опору он уже потерял, а скоро ему предстояло утратить и вторую. Со стороны гана Карочея было бы слишком жестоко бросить ободритского князя на произвол судьбы в бушующем море житейских и государственных проблем. Дабы облегчить Трасику задачу, он сам завел разговор на интересующую обоих тему. И князь, и ган опасались чужих ушей, а потому разговор вели в беседке, расположенной на берегу чудесного искусственного пруда, в котором как раз сейчас резвились два белых лебедя. От дома князя собеседников отделяли заросли, однако не настолько густые, чтобы там могли с удобствами разместиться чужие уши.

– Ты ведь не женат, князь? – первым начал разговор ган. – И законных наследников у тебя нет?

– А какое отношение это имеет к нашему делу? – насторожился Трасик.

– Самое прямое, князь, – спокойно отозвался ган. – Ты не прошел обряд посвящения, а потому в глазах богов в лучшем случае так и остался неразумным мальчиком. Я говорю в лучшем случае, поскольку есть еще и худший вариант. Твоя матушка, преследуя свои корыстные цели, посвятила тебя богине Макоши и тем самым определила твою судьбу. Ты не можешь жениться, поскольку боги никогда не одобрят союз женщины с женщиной.

Князь Трасик побурел от гнева, его сжатая в кулак рука уже готова была обрушиться на голову хулителя, но в последний момент дрогнула и бессильно упала на колено. Возможно, ударить Трасику помешала больная совесть, но не исключено, что он просто испугался могучего скифского гана, для которого война и драка были обыденностью.

– Как ты смеешь! – только и сумел вымолвить вмиг побелевшими губами.

– Я ведь не обвиняю тебя, князь, – мягко сказал Карочей, сохранивший полное самообладание. – Ты стал жертвой коварства близких людей. Причем я даже не твою мать имею в виду, а кудесника Гордона. Который, впрочем, стал кудесником с твоей помощью. И все это время Гордон угрожал тебе разоблачением, заставляя делать то, что выгодно ему, а не тебе. Ты знаешь, что Гордон связан с христианами?

– Догадываюсь, – глухо отозвался Трасик.

– Этот человек принес тебя в жертву своему властолюбию и продолжает использовать ради своих выгод. Пора становиться мужчиной, князь, в противном случае тебя все равно сбросят со стола, если не сегодня, то завтра.

– Откуда ты узнал о моем несчастье?

– Мне помог очень даровитый баяльник. Но о многом я догадался сам.

– И многие догадываются?

– Во всяком случае, за боярина Драгутина я ручаюсь, иначе он не стал бы столь опрометчиво поддерживать княжича Сидрага. О многом, если не обо всем догадываются каган Славомир и кудесник Велимир. Наверняка обо всем знает волхв Завид. Вот, пожалуй, и все люди, которые представляют для тебя серьезную опасность.

– А кудесница Ангельда?

– Макошины ближницы будут молчать, ибо им невыгодно предавать это дело огласке. Ты ведь только единожды участвовал в их обряде?

Трасик промолчал, а Карочей не стал настаивать на ответе. О культе Макоши он имел весьма смутное представление, по той простой причине, что только женщины имели право испрашивать у нее удачи для своих сыновей. Что же касается мужчин, то они практически никогда не допускались к обрядам, ей посвященным. Возможно, князь Трасик был единственным представителем мужского пола, допущенным к ее таинствам.

– Что ты предлагаешь?

– Гордон должен умереть.

– А разве это что-то изменит? – спросил хриплым голосом Трасик.

– Это изменит все, – твердо сказал Карочей. – Завид наконец станет кудесником, и у него пропадет всякая охота помогать княжичу Сидрагу.

– А боярин Драгутин?

– Даджан – это моя забота, так же как и боготур Осташ. За их смерть мне уже уплачено.

– Кем уплачено?

– Кудесником Гордоном.

– Ты лжешь, иудей! – вскинул голову Трасик. – Кудесник может покарать боготура, но только принародно обвинив его в измене! А убить даджана – значит навсегда поссориться с его богом. Он мог желать их смерти, но никогда не стал бы платить убийцам.

До сих пор Карочей считал Трасика умным человеком. Во всяком случае, о вещах обыденных великий князь ободритов рассуждал вполне здраво. А теперь вдруг выяснилось, что он насквозь пропитан мистицизмом. В этом, видимо, тоже была вина его матушки, ибо впечатления, полученные в детстве, способны долго отравлять нам жизнь.

– Расписка рабби Зиновия, – протянул ган пергамент князю. – Это арабские письмена, но в цифрах ты должен разобраться. Гордон заплатил мне шесть тысяч денариев, две из которых мне пришлось отдать наемным убийцам.

– Заметь, ган, я тебя об этом не просил, – поспешно проговорил Трасик.

– Это правда, – усмехнулся ган. – Но ты, надеюсь, не слишком огорчишься, если в суматохе отлетят головы твоих племянников?

Ответа Карочей не дождался, да и не настаивал на нем. В конце концов, от этого человека ему нужно было только одно – смерть кудесника Гордона. Все остальное он сделает без его помощи.

– Зачем тебе нужна эта смерть? Ведь все и так будет улажено.

– Ничего не будет улажено, князь, если Гордон останется жив. Более того, я даже пальцем не пошевелю, пока не узнаю о смерти кудесника.

– Почему?

– Потому что он убьет меня, как только я устраню даджана и боготура, дабы его участие в этом деле осталось в тайне. Я даже знаю имя убийцы и готов назвать его тебе – это Гийом Сакс, верный и давний сподвижник кудесника Гордона. Гордон давно уже стал Драконом, князь Трасик, а ты этого не заметил.

– Предатель, – едва слышно прошептал Трасик.

– Тебе уже тридцать лет, князь, – холодно произнес ган Карочей. – В такие годы пора становиться мужчиной.

Глава 7

Макошь

При виде этого капища Трасика всегда охватывал трепет, хотя бывать здесь ему доводилось много раз. Он был избранным, во всяком случае так говорила ему мать. Княгиня Синильда носила его еще во чреве, когда ей явилась во сне сама богиня. Ведунья Ангельда истолковала ее сон и во всеуслышанье объявила об этом кудеснице. Еще не рожденное чадо посвятили Макоши и провели соответствующий обряд. А через три месяца родился мальчик, названый Трасиком. Это серьезно ударило по авторитету кудесницы, не говоря уже о ведунье Ангельде. Именно она неверно истолковала сон княгини Синильды, и именно это ей припомнили пятнадцать лет спустя, когда Ангельде предстояло стать самой близкой к Макоши ведуньей, взамен ушедшей в страну Света кудесницы Камилы. Но Трасик прошел не только обряд посвящения богине, но и черный обряд в храме Велеса. И хулительницы ведуньи Ангельды умолкли. Ибо слишком очевидной была воля богов. Ангельда стала кудесницей не в последнюю очередь благодаря Трасику и своему давнему удачному пророчеству, а среди ведуний утвердилось мнение, что сын Синильды рожден для великих дел. После смерти матери Трасик принял ее имя и прошел очистительный обряд, давший ему права на четвертый ранг посвящения. Тогда ему исполнилось всего двадцать лет, и он слепо шел за кудесницей Ангельдой, которая наперед знала его судьбу. Теперь, в тридцать лет, Трасик в этом усомнился. Тень Калинова моста повергала его в трепет – неужели он, избранный, рожден только для того, чтобы его душа стала легкой добычей навий? А как же удача, дарованная ему самой Макошью? Да, он солгал во время черного обряда, когда подтвердил слова матери, обвинявшей князя Драговита в насилии, но ведь то была ложь избранного, и свершилась она по воле богини. А Макошь гневалась на Драговита, ибо он отказал ее ведунье в том, в чем мужчина отказывать не вправе. Много позже Трасик догадался, в чем же состояла вина его старшего брата, но и тогда не стал осуждать мать. Ибо княгиня Синильда всего лишь выполняла волю своей богини, как и все другие ведуньи, созданные лишь для того, чтобы быть сосудами ее божественной сути. Как выполнял эту волю и Трасик, участвуя в обрядах, смысла которых не понимал. Случалось это не часто, и Трасик почти уверился в том, что доля избранного богиней и дальше будет не слишком обременительной. И когда вдруг выяснилось, что это далеко не так, он растерялся. Он никак не мог набраться смелости, чтобы прийти в храм Макоши и спросить у богини и ее кудесницы, что же ему делать дальше. Сегодня он на это решился, точнее ему просто не оставили выбора. До испытания на Калиновом мосту осталось всего пять дней, и уклониться от суда Велеса он уже не мог. Во всяком случае, за отмену приговора с него потребовали страшную плату. Подаренный Карочеем перстень жег его палец, он знал, что в этом перстне смерть кудесника Гордона, но не отшвырнул его прочь, а всего лишь внутренне сжался, как перед прыжком. Трасику вдруг пришло в голову, что, возможно, он для этого и избран – избран самой Макошью, чтобы избавить мир от Дракона, завладевшего душой кудесника Гордона. Трудно быть ведуном Чернобога, не измарав при этом хотя бы части своей души. Гордон будет не первым ведуном, ставшим Драконом, но он будет первым, которого карает не ведун равного ему ранга посвящения, а ведунья Макоши. Трасик не знал, случалось ли такое раньше, но хорошо понимал, что Гордона не может убить ни один ведун Велеса, ибо все они ниже его рангом. Возможно, боги, которые все знают наперед, заранее побеспокоились о рождении избранного, дабы он взял на себя эту миссию и спас созданный богом Родом мир от напасти.

Трасик с трудом подбирал слова, пытаясь донести свои мысли до кудесницы Ангельды. Кудесница слушала его внимательно, но по ее сухому лицу трудно было понять, что она думает в эту минуту. А ведь на ней лежала не меньшая ответственность за этот мир, чем на Трасике, ставшем благодаря ее то ли ошибке, то ли озарению Макошиной ведуньей Синильдой. Он дорого бы дал сейчас, чтобы заглянуть в ее глаза, однако взор кудесницы был устремлен вниз, на украшенный священными знаками подол платья. Возможно, в этих знаках она пыталась отыскать ответ на вопросы, мучившие их обоих.

– Спроси у нее, – проговорила вдруг она хриплым голосом.

– У кого? – растерянно переспросил Трасик.

– У своей матери, и ее ответ будет ответом богини Макоши.

Трасик сглотнул слюну, подступившую к горлу. Ему вдруг стало страшно. Он буквально взмок от ужаса. Говорить с ушедшими в страну Вырай дозволялось немногим. Да и то, если была полная уверенность, что ушедший попал в страну Света, а не в страну Забвения. А вот у Трасика такой уверенности не было, не могло быть ее и у кудесницы Ангельды. Так почему же она толкает его на столь опасный шаг?

– Иного выхода у нас нет, – тихо ответила она на его незаданный вопрос и впервые глянула Трасику прямо в глаза. В глазах кудесницы тоже был страх, и это неожиданно успокоило князя. С кудесницей Ангельдой они связаны одной веревочкой, и его поражение станет и ее поражением. Она ничего не сказала ему по поводу гана Карочея, да и кто он такой, этот жалкий скиф, чтобы говорить о нем в тот момент, когда решается судьба мирозданья и спор идет между богами?

– А вправе ли ведунья Макоши карать кудесника Велеса? – задал он наконец вопрос, самый важный и давно мучающий его.

– Вправе, – твердо проговорила Ангельда. – Ибо женское начало старше мужского. Этого мира не было бы без участия Рожаниц, вечных спутниц бога Рода. А богиня Макошь – воплощение одной из них. И как одна из Рожаниц, она Чернобогу не только жена, но и мать. А любая мать вправе спросить с оступившегося сына. Но ты, Синильда, должна услышать ее голос. Ибо это будет ответ и на мои, и на твои вопросы.

– А где я должен услышать ее ответ?

– Здесь, пред идолом богини.

Трасик почему-то боялся этого высеченного из дерева лика Макоши. Он испугался его с первого взгляда, во время посвящения, когда стоял перед идолом обнаженным, переступая от испуга по холодному полу негнущимися ногами, а четыре ведуньи держали за углы покрывало, растянутое над его головой. А потом это покрывало опустилось на него, отрезав от мира. Трасик тогда пришел в ужас. На миг ему показалось, что он умер и уже никогда не увидит белого света, ибо место его обитания отныне – страна Забвения. И когда он готов был уже закричать от страха, стеснившего грудь, покрывало сдернули с его головы, а к дрожащим губам поднесли дурманящее питье. Пил он и сейчас, но вокруг не было ведуний. Чашу с дарами богини ему подала сама кудесница. И он содрогнулся от отвращения, сделав первый глоток, а потом с жадностью допил остальное. Он уже не раз испытывал это состояние отрешенности от земных забот, когда даже собственное тело кажется чужим, а освобожденный дух парит под сводами капища в поисках правды, доступной лишь тем, кто способен ее понять. Ангельда уже покинула зал, оставив Трасика один на один с идолом. Волшебное питье приглушило его страх, и он теперь без смущения вглядывался в лик богини. В какой-то миг ему показалось, что этот лик дрогнул. Он отшатнулся и, запутавшись в подоле платья, упал и уже с полу наблюдал, как идол обретает знакомые черты. Он действительно увидел свою мать, но не на месте идола, а где-то выше, и устремился было к ней не столько телом, сколько душой. Но, видимо, их разделяло слишком большое расстояние. Однако он услышал, как она произнесла:

– Утоли его жажду. Утоли.

Трасик вскрикнул от ужаса и потерял сознание.

Кудесник Гордон слегка удивился, увидев среди волхвов Чернобога кудесницу Ангельду. Первая Макошина ближница редко посещала обитель Велеса, и почти всегда ее приход был связан с каким-то важным событием, способным изменить очень многое как в судьбе отдельных людей, так и в судьбах мира. По сосредоточенным лицам Завида и Благовида кудесник без труда определил, что случилось нечто из ряда вон выходящее, поставившее в тупик не только Ангельду, но и всех ведунов Чернобога. Гордон бросил беглый взгляд на деревянный лик идола, возвышающегося посреди огромного зала, но ничего примечательного в нем не обнаружил. Бог, заросший серебряной бородой, сохранял полную невозмутимость, в отличие от своих взволнованных ближников, нестройной толпой стоящих у его ног. Взоры всех собравшихся устремлялись на Гордона, и в этом не было бы ничего странного, если бы в этих глазах не отражались удивление и страх. Слегка растерявшийся кудесник невольно обернулся, пытаясь обнаружить за спиной объект столь пристального внимания, чем вызвал ропот собравшихся.

– Она зовет тебя, кудесник, – сказал чуть треснутым голосом Завид.

– Кто она? – с ненавистью глянул на своего извечного соперника Гордон.

– Тебя зовет устами умершей ведуньи Синильды сама богиня Макошь.

Гордон ошалело глянул на Ангельду, произнесшую эти слова. Он никак не мог взять в толк, при чем здесь покойная княгиня и зачем ей вдруг понадобился бывший любовник. И вообще, с каких это пор ушедшие в страну Вырай стали призывать к себе живых? А главное, почему все решили, что устами этой безумной вдруг станет говорить сама Макошь? Кудеснику очень хотелось выплеснуть свое раздражение и недоумение на головы собравшихся, но он сдержался. Следовало сохранять достоинство первого ближника, тем более перед ликом самого Чернобога.

– Кто слышал слова давно покинувшей нас ведуньи? – строго спросил Гордон.

– Их слышала ее дочь, – спокойно отозвалась Ангельда.

– Какая еще дочь?! – раздражение кудесника все-таки прорвалось наружу и эхом отозвалось под сводами капища.

– Та самая, с которой ты снял покрывало во время черного обряда, – тихо, но веско произнес Завид.

Гордону вдруг стало душно, рука его невольно потянулась к вороту рубахи, но остановилась на полпути. Он вдруг почувствовал, что душит его ожерелье кудесника Чернобога и это его он сейчас хочет сорвать. Гордона бросило сначала в жар, потом в холод. Тогда, пятнадцать лет назад, он усомнился в силе Волосатого. Тому было много причин. Но главная – непомерно раздувшееся самомнение. В какой-то миг ему показалось, что он способен управлять богами и обделывать с их помощью свои дела. Впрочем, этот миг длился достаточно долго, так долго, что он сумел добиться женщины, которой жаждал обладать, и самого высокого ранга посвящения. Над страхами других людей он просто смеялся. И охотно внимал речам своих новых друзей, называвших Чернобога деревяшкой. Увы, тогда он еще не знал, что за все в этом мире приходится платить. И не только монетами. Он вдруг увидел пухлые губы Синильды, раскрытые словно для поцелуя, и почувствовал запах, исходящий от ее тела и дурманящий голову.

– Утоли его жажду! Утоли!

– Что?! – Гордон дернулся всем телом и с изумлением уставился на кудесницу Ангельду. – Что ты сказала?

– Это сказала не я, – холодно отозвалась Ангельда. – Это сказала богиня Макошь.

Однажды Гордон уже слышал эти слова. Их произнесла княгиня Синильда в первую ночь их любви. Тогда между ними еще стояла тень княжича Драговита. Хотя нет, тенью Драговит стал много позже, а тогда он был еще полон сил и настолько нравился своей мачехе, что она буквально обезумела от страсти. Но этой страсти мешал отец Драговита, князь Витцан. Это ему, мужу княгини Синильды, принадлежало право распоряжаться ее судьбой. Правда, лишь до той поры, пока она не стала с помощью ведуна Гордона и своей родственницы Ангельды ведуньей Макоши. Витцан умер, но Драговит своего отношения к Синильде не изменил. И тогда все превозмогающая страсть княгини переродилось в лютую ненависть. Впрочем, у молодого ободритского князя и без Синильды было много врагов, они и воспользовались безумием княгини, чтобы свести с ним счеты не только при жизни, но и после смерти.

– Утоли его жажду! Утоли! – так якобы сказала Синильде богиня Макошь, толкая ее на ложе ведуна Гордона. И княгиня повторила их на брачном ложе, которое стояло здесь же пред ликом Велеса, ибо это он вступал в связь с ведуньей Синильдой, а вовсе не Гордон, бывший тогда лишь сосудом для проявления божественной страсти. Увы, тогдашний Гордон в участие Велеса в их соитии не верил, а теперь, похоже, придется расплачиваться за проявленный когда-то скептицизм. Гордон не сомневался, что никто не мог слышать слова, произнесенные тогда почти в беспамятстве Синильдой, но тем страшнее было ему вновь услышать их из уст кудесницы Ангельды, которая сумела передать не только их суть, но и интонацию.

– Чью жажду нужно утолить? – хрипло спросил Гордон.

– Жажду бога, – выразил общее мнение Завид. – Нужно повторить ваш брачный обряд с Синильдой, дабы связь между богом Велесом и богиней Макошью не ослабла.

– Но при чем здесь Синильда и при чем здесь я? – почти вскричал Гордон. – Зачем умершей обнимать живого?

– Затем, что ее сыну князю Трасику скоро придется ступить на Калинов мост, – спокойно отозвался Завид. – И богиня Макошь хочет, чтобы избранный ею остался жить. Ибо кто же может поддержать князя во время испытания, кроме бога Велеса?

Огромная тяжесть, давившая на кудесника Гордона, вдруг спала с его плеч. Он наконец сообразил, чего хотят от него кудесница Ангельда и волхвы. Им всего лишь нужно укрепить дух князя Трасика накануне предстоящего испытания. Кудесник едва не расхохотался, что было бы настоящим кощунством пред ликом Чернобога. Наивные люди! Если бы таким способом можно было избавить Трасика от беды, Гордон не стал бы медлить и ждать знака богини. Но он точно знал, что сын Синильды сыну Драговита не соперник ни на Калиновом мосту, ни в жизни. А потому и принял упреждающие меры, не перекладывая свои заботы на бога Велеса, которому, скорее всего, нет дела ни до живого Трасика, ни до его давно умершей матери.

– Когда следует повторить брачный обряд? – спросил Гордон.

– Сегодня ночью, – негромко отозвалась Ангельда. – В храме Макоши.

– Я приду туда, как только стемнеет, – спокойно отозвался кудесник. – Да пребудут в мире и согласии Макошь и Велес.

Не впервые Гордону приходилось облачаться в брачный наряд, но впервые по столь странному случаю. Он уже был слишком стар, чтобы потрясать богиню жеребячьим пылом. Подобные обряды – удел молодых, сильных не столько духом, сколько телом. И будь на месте его сегодняшней невесты обычная Макошина ведунья, он бы с легким сердцем отправил на ложе любви какого-нибудь ражего и молодого боготура. Но в том-то и дело, что нынешний обряд был из необычных. Ошибка в толковании сна, совершенная тридцать лет назад тогда еще молодой ведуньей Ангельдой, ныне оборачивалась извращением древнего обычая. И пусть кудесница до сих пор считает, что всего лишь слепо исполняет волю своей богини, кудеснику Гордону позволительно в этом усомниться. Правда, усомниться ему следовало бы раньше, еще до того, как он подталкивал Синильду к свершению черного обряда, используя промашку глупой гусыни Ангельды и слепую веру самой княгини в избранность своего сына. Впрочем, далеко не все тогда было в руках Гордона. Князьям и боярам, совершившим страшное преступление, требовалось благословение богов, дабы уйти от возможной мести за убитых жителей сожженного города Рерика. Да и каган Славомир готов был уже отомстить за князя Годлава, принесенного в жертву. И благодаря расторопности Гордона знатные мужи это благословение получили. Внезапная смерть уцелевшего в резне князя Драговита после черного обряда явилась оправданием тех, кого еще недавно собирались объявить убийцами и святотатцами. Угрызений совести Гордон не испытывал ни тогда, ни сейчас. В конце концов, разве его возвышение не является подтверждением правоты совершенных тогда действий? Если бы бог Велес считал иначе, он никогда бы не допустил, чтобы его первым ближником стал ведун Гордон. Верно и то, что княгиня Синильда родила от князя Витцана не сына, а дочь, и пусть люди думают иначе, но ведь богам и их ближникам виднее. А поскольку женщина не может противостоять на Калиновом мосту мужчине, то и действия кудесника Гордона, нанявшего убийц, дабы помешать неизбежному святотатству, абсолютно верны, что бы по этому поводу ни думали глупцы вроде Завида и Благовида. В конце концов, Гордон потому и является первым ближником Велеса, что именно ему бог открывает самые сокровенные помыслы. И именно ему Велес и Макошь доверили поставить заключительную точку в этом странном и для непосвященных вроде бы запутанном деле. Кудесница Ангельда может спать спокойно, ее толкование сна будет объявлено верным, и все отныне пойдет своим чередом по предначертанному богами и их кудесниками пути.

Гордон уверенно шагнул по полу, усыпанному цветами, к широкому ложу, стоящему подле идола Макоши. Ведуньи, одетые в белое, закружились в хороводе, а музыка, зазвучавшая вдруг под сводами капища, заставила сердце Гордона забиться чаще.

– Утоли его жажду. Утоли, – произнесла громко кудесница Ангельда, и из хоровода навстречу Гордону двинулась женская фигура. У кудесника пересохло во рту. Ему вдруг показалось, что к нему медленно идет сама княгиня Синильда. Возможно, виной тому был платок и платье, делавшие Трасика похожим на мать, но Гордон вдруг почувствовал, что волею бога Велеса у него не будет проблем на брачном ложе. А потому без страха протянул руки к чаше с вином, предложенной невестой. Синильда подала эту чашу неловко, слегка омочив в ней свои пальцы, но кудесник Гордон не был брезглив и жадно припал губами к питью. Невесте он оставил самую малость, просто чтобы хватило смочить губы, и сейчас с интересом смотрел, как она подносит чашу ко рту. Синильда почему-то не торопилась, чаша мелко дрожала у нее в руках, а в глазах, устремленных на жениха, плескался ужас. Кажется, из чаши она так и не отпила, а всего лишь прикоснулась к ней губами. Удивленный Гордон вдруг покачнулся: ему показалось, что чьи-то костлявые руки вцепились в его горло, он захрипел в последней и бесплодной попытке призвать на помощь слуг и рухнул к ногам деревянной богини, равнодушной к мучениям смертных. Брачная чаша выскользнула из рук потрясенной невесты и покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след. Волхвы, вошедшие в зал, подняли с пола отяжелевшее тело кудесника Гордона и положили его на широкое брачное ложе.

– Такова воля богини, – торжественно произнес Завид. – Смертные не вправе оспаривать ее право самой выбрать себе жениха.

Никто не посмел возразить старому волхву, ибо все присутствующие при брачном обряде знали, что поцелуй богини часто бывает смертельным для человека из плоти и крови. А кудесник Гордон здесь, на земле, был всего лишь человеком. Зато появилась надежда, что в стране Вырай он будет равен богам.

Глава 8

Слово скифа

Известие о смерти кудесника Гордона, призванного в небесные чертоги богини Макоши прямо с брачного ложа, быстро распространилось по волынскому торгу и наконец долетело до ушей гана Карочея. Скиф не совсем понял, зачем престарелому кудеснику Гордону понадобилось вступать в брак, но, в конце концов, у ведунов языческих богов могут быть свои причуды и не гану их за это осуждать. Тем не менее он мысленно поздравил князя Трасика с тем, что тот наконец стал мужчиной. Теперь пришел черед действовать Карочею, и он горел желанием доказать князю, что слово скифа стоит никак не меньше слова ободрита. Тем более что смерть даджана была щедро оплачена нанимателем, ушедшим в страну Вырай.

Слегка смутило Карочея то, что буквально накануне смерти кудесника боярин Драгутин покинул дом купца Никсини и уехал из города. К счастью, уехал недалеко. Расторопные соглядатаи без труда установили, что даджан обосновался в загородной усадьбе купца, где, по сведениям все тех же соглядатаев, давно уже прятались братаны Рерики, чья смерть безусловно станет подарком для их дяди князя Трасика. С Трасиком ган успел повидаться до начала громкого дела. К сожалению, ободрит выглядел так, словно на нем всю ночь воду возили, а потом еще и опоили каким-то волшебным зельем. Князь явно был чем-то потрясен и бормотал о какой-то брачной чаше. Якобы именно она стала причиной смерти кудесника Гордона. Из этого болезненного бормотания Карочей кое-что узнал о событиях минувшей ночи. Кажется, он поторопился с поздравлениями. Мужчиной князь Трасик не стал, зато у него были все шансы окончательно стать женщиной. Однако богиня Макошь не допустила поругания своего избранника и забрала кудесника раньше, чем он успел стать супругом. Причиной смерти Гордона объявили страсть Макоши, однако недоверчиво настроенный к славянским богам и богиням Карочей считал, что дело здесь не обошлось без перстня с ядом, подаренного ему рабби Зиновием. Этот перстень до сих пор украшал указательный палец Трасика. Ловкому Карочею не составило труда забрать у расстроенного князя свой подарок и убедиться собственными глазами, что желтых кристаллов там уже нет.

– Что сказал тебе Завид? – грубо спросил Карочей у князя.

– Он сказал, что не сомневается в благосклонности ко мне бога Велеса. И что на Калиновом мосту я обрету звание сразу и мужа, и ведуна. Разумеется, это только в том случае, если останусь жив.

– И ты решил притвориться безумцем, чтобы избежать божьего суда?

Карочей все больше убеждался, что стоящий перед ним бледный человек, скорее всего, не жертва, а достойный ученик своей матери Синильды и кудесника Гордона. Во всяком случае, Трасик очень ловко использовал давнее заблуждение на свой счет кудесницы Ангельды и с таким блеском отправил на тот свет своего учителя Гордона, что, узнай тот о проделках даровитого ученика, наверняка бы ему поаплодировал. Это же надо до такого додуматься: будучи мужчиной, пригласить на ложе другого мужчину и заставить его выпить яд из брачной чаши. Трасик допустил только одну ошибку: не стал женой кудесника Гордона на самом деле, что и позволило жрецам усомниться в его женской сути.

– Но ведь меня ждет верная смерть! – взвизгнул Трасик. – Волхвы Велеса предали меня. И Ангельда не заступилась. А ты, Карочей, обещал мне, что после смерти Гордона Завид забудет о княжиче Сидраге.

– Ты дурак, князь, извини уж на злом слове, – вздохнул Карочей. – Для того чтобы отменить божий суд, волхвам придется объявить причину, по которой он отменяется. То есть во всеуслышанье назвать тебя женщиной. Любопытно, долго ли ты после этого усидишь на ободритском столе? Нет, князь, ты взойдешь на Калинов мост, чем разом опровергнешь все грязные слухи на свой счет. И не твоя вина, что княжич Сидраг, вызвавший тебя на божий суд, на этот суд не явился.

– А если… – начал было Трасик.

– Никаких если, – оборвал его Карочей, – тому порукой слово скифского гана.

На лице Трасика отражалось сомнение в надежности этого слова. Все-таки ободритский князь оказался слишком трусоват для доблестного мужа. А ум далеко не всегда может заменить стойкость. Лучше бы Трасику родиться женщиной, это избавило бы гана Карочея от многих проблем. Ибо соблазнить женщину гораздо проще, чем вселить уверенность в упавшего духом мужчину.

– По моим сведениям, – спокойно начал ган Карочей, – сегодня ночью будет совершен налет на загородную усадьбу купца Никсини. При этом погибнут братья Рерики, боярин Драгутин и боготур Осташ. Для нашего дела будет лучше, если князь Свентислав узнает обо всем только завтра поутру, когда викинги уже погрузятся на свои драккары и скроются в утреннем тумане. Ты меня понимаешь, князь Трасик?

– Да, – не очень уверенно протянул ободрит.

– Вот и отлично, – усмехнулся Карочей. – Я рассчитываю, что ты донесешь мою мысль до великого князя лужичей, который, надо полагать, не хуже нас с тобой понимает свою выгоду.

– Он понимает, – подтвердил Трасик. – В таком случае, до свидания у Калинового моста, князь. И да помогут нам твои боги.

У ярла Витовта все уже было готово. На полученные от гана Карочея монеты он приобрел две новые боевые ладьи и набрал дружину из ста крепких парней. Мечники ярла, все до одного облаченные в броню, представляли собой грозную силу. К сожалению, ста человек было слишком мало, чтобы сойтись с дружинниками боярина Драгутина, которые много чего повидали в этом мире и не раз участвовали в кровавых сечах. Витовт это, к счастью, понимал, а потому и привлек на помощь дружины двух знакомых ярлов, которые за сущие пустяки в триста денариев согласились поучаствовать в славном деле. Кроме того, грозный викинг набрал в местных кабаках и притонах еще примерно две сотни молодцов, умеющих орудовать мечами и ножами и жаждущих подвигов и денег. Всего под рукой у Витовта собралось четыре сотни на все готовых головорезов, которые при удачном раскладе должны были раскатать по бревнышку деревянную усадьбу одного из богатейших лужицких купцов. Витовт не сомневался в успехе, так же как и его приятели ярлы, одного из которых звали Ингер, а второго Рулав. Первый из них был, кажется, ободритом, а второй свеем. Впрочем, Карочея подобные тонкости не волновали, он заплатил деньги и теперь ждал от нанятых людей точного выполнения взятых на себя обязательств. Как установили соглядатаи гана, в усадьбе купца Никсини на данный момент находилось не более восьмидесяти вооруженных людей. Тридцать мечников братанов Рериков и пять десятков – боярина Драгутина, включая самого боярина, боготура Осташа и Белого Волка Буривоя. Таким образом, викинги имели над ободритами и людьми Драгутина пятикратное превосходство. А если учесть еще и два десятка хазар Карочея, которых он привел за собой в Волынь, то и более того. Имея под рукой такую силу, сомневаться в успехе было бы глупо. Да ган, собственно, и не сомневался. Здесь важно не дать уйти из-под удара княжичу Сидрагу, боготуру Осташу и боярину Драгутину. За головы этих троих щедрый ган Карочей обещал викингам еще по сто денариев. Его слова вызвали гул одобрения как вождей, так и мечников. Из Волыни двинулись еще засветло, и чтобы не привлекать к себе внимание, город покидали несколькими группами, а оружие и доспехи везли на подводах. До усадьбы Никсини насчитывалось не более десяти верст, так что викинги отправились пешими. Так им было привычнее. В отличие от тех же хазар, они не умели сражаться верхом. Своей стихией они считали воду, а средством передвижения – ладью или драккар. Ну а главный союзник викинга – это внезапность. Карочей был уверен, что Драгутин не ждет удара с этой стороны. Возможно, появление в Волыни хазарского гана и не осталось для него тайной, но, видимо, он не придал этому особого значения. Во всяком случае, после того как Карочей отправил на тот свет соглядатая, увязавшегося за ним, больше никто не пытался за ним следить. Возможно, этого соглядатая приставил к гану вовсе не даджан, а либо князь Трасик, либо Гийом Сакс. С этих, пожалуй, станется.

За городом викинги вновь сбились в одну ватагу, но, пройдя более половины пути по наезженной дороге, вновь рассыпались на несколько групп. И дальнейший путь проделали уже разведанными лесными тропами. Наблюдая за этими маневрами, Карочей пришел к выводу, что Витовт свое дело знает и в советах гана не нуждается. Конные хазары держались в стороне от викингов и медленно пылили по дороге. В подступающих сумерках они выглядели растерянными путниками, заблудившимися в незнакомой стране. Даже если бы хазар увидели выставленные Драгутином или Сидрагом дозоры, то вряд ли их появление здесь вызвало бы в усадьбе переполох. Однако никаких дозоров и засад ни хазары, открыто двигающиеся по дороге, ни викинги, скрытно пробирающиеся лесом, так и не встретили. Усадьба располагалась слишком близко к городу, чтобы всерьез опасаться нападения организованной силы, а шаек лесных разбойников здесь, видимо, не боялись. Да и вряд ли разбойники могли рассчитывать в этом месте на хорошую добычу, ибо все свои богатства купец Никсиня наверняка хранил в городе, где у него имелся добротный каменный дом.

Ночь выдалась лунной, и Карочей издалека увидел усадьбу, стоящую на холме и обнесенную невысоким жиденьким тыном. Построена она была довольно давно, сильно обветшала за минувшие годы и никак не могла претендовать на звание крепкого оборонительного сооружения. Тем не менее лес вокруг усадьбы оказался вырублен на расстояние приблизительно ста шагов. И если в приворотной башенке сейчас сидит сторож, то он наверняка увидит бегущих к дому вооруженных викингов.

Перед началом напуска вожди собрались в зарослях, дабы в последний раз обсудить детали предстоящего дела.

– Я бы спалил усадьбу, – спокойно сказал Ингер.

– Добро жалко, – вздохнул Рулав.

– Да какое там добро, – хмыкнул Витовт, – нам важнее людей сохранить для предстоящего похода. Поэтому предлагаю следующее: нападаем всеми силами сразу с четырех сторон. Тын вокруг терема хлипкий, да и подгнил местами. Сам терем осаждать не будем. Поджигаем его и все надворные постройки, а потом быстро отходим назад к лесу и бьем на выбор стрелами, когда они начнут выскакивать из огня.

План Карочею понравился, по сути он лишал осажденных шансов к спасению, ибо проскочить открытое пространство, освещенное к тому же пламенем пожара, вряд ли кому-то удастся. Если не стрелами, то мечами их обязательно достанут.

– Собаки нас почуяли, – сверкнул в темноте белыми зубами Рулав. – Ишь как надрываются.

– По местам, – распорядился Витовт. – Как только пущу стрелу с горящей паклей, начинайте.

Карочей тоже решил поразмяться. В конце концов, доскакать до терема через открытые ворота и пустить под его крышу десяток горящих стрел хазарам не в тягость. Какое-то время ган выдерживал паузу, давая викингам, бежавшим с тяжелым тараном, вынести ворота, а потом взмахнул рукой и первым ринулся в драку. К удивлению Карочея, терем вспыхнул раньше, чем в него успели впиться первые огненные пташки. Причем вспыхнул разом со всех сторон, словно его начинили смолой. Следом загорелись надворные постройки. А потом неожиданно рухнул тын, пусть и гниловатый, но все же не настолько, чтобы рушиться от дуновения ветра, налетевшего на холм со стороны моря. Викинги и хазары оказались на вершине холма как на ладони. Да и света здесь хватало, чтобы лучники, притаившиеся в зарослях, не промахнулись. Хазары начали падать из седел раньше, чем осознали, что происходит.

– Спешиться, – крикнул им ган Карочей, прыгая с седла на землю. Его примеру успели последовать всего лишь семеро, остальных попятнали стрелами. Трудно было промахнуться с расстояния в семьдесят шагов. А у Драгутина, судя по всему, оказались под рукой очень хорошие лучники. Викинги быстро сообразили, что угодили в ловушку, во всяком случае сквозь громкие вопли и хрипы умирающих до Карочея донесся громовой голос ярла Витовта:

– Отходим!

К сожалению, отходить было некуда. Летевшие из леса стрелы жалили бегущих без пощады. А у самого края зарослей викингов поджидали конные и пешие мечники. Сражение было проиграно, едва начавшись. Карочей понял это одним из первых, а потому и не стал искушать судьбу. Он упал на землю и притворился убитым, не добежав до несущих смерть зарослей двух десятков шагов. Ярлу Рулаву не хватило ума последовать примеру хитроумного степного гана, и его в два счета зарубил рогатый всадник, в котором Карочей без труда опознал боготура Осташа. К сожалению, у гана под рукой не оказалось лука, чтобы снять с седла горделивого ведуна, без устали работающего мечом. Нельзя сказать, что викинги не выказали доблести. Все возможное в этих нечеловеческих условиях они сделали, то есть достойно приняли смерть от рук обманувшего их противника. Дольше всех держался Витовт, добежавший-таки благодаря щиту и доспехам до зарослей и собравший вокруг себя около двух десятков викингов. Участь их была незавидной, ибо противников насчитывалось втрое больше, но на помощь пирату пришел случай в лице боярина Драгутина, выехавшего на поляну.

– Сдавайтесь, – крикнул он обреченным викингам.

– А условия? – нашел силы для шутки Витовт, истекающий кровью.

– Я беру вас к себе на службу, на правах мечников.

Условия, по мнению Карочея, были вполне приемлемы. Предложи даджан нечто подобное скифу, он согласился бы не задумываясь. К сожалению, ган не мог рассчитывать на великодушие своих противников. В лучшем случае, его изрубят мечами, в худшем – повесят. А потому Карочей чуть приподнял голову, чтобы оглядеться. Буквально в десяти шагах от него стоял оседланный конь. Неслыханная удача. Но требовалось решиться на прыжок, с риском быть убитым в высшей его точке. Однако ган все-таки решился. Ему не хватило одного шага, он зацепился за чью-то подставленную ногу и рухнул лицом в траву.

– Какая встреча! – произнес над его головой знакомый голос. Карочей нехотя поднялся, глядя в лицо врага ненавидящими глазами. Страха в сердце гана почти не было, зато была обида. Удача покинула его как раз в тот момент, когда он почти ухватил жар-птицу за хвост.

– Не скажу, что рад тебя видеть, боготур, но, во всяком случае, твое лицо мне приятнее, чем лик Черного бога.

– С ним ты еще встретишься, – обнадежил гана Осташ, снимая с его пояса кривой меч. Рядом мечники Драгутина разоружали викингов ярла Витовта, принявшего условия даджана. Карочей осуждать ярла не собирался, тот поступил как разумный человек, трезво оценивающий обстановку. Деньги были отработаны честно, но не хватило везения и ума. В первую очередь гану Карочею, слишком рано уверовавшему в легкую победу. А ведь скиф, в отличие от Витовта, знал, с кем имеет дело в лице ведуна Драгутина. Недаром же про него говорят, что он в мать сыру землю на версту зрит. Викингов и городских бродяг полегло до трех сотен. Среди убитых оказались оба ярла, Ингер и Рулав. Карочей не знал толком ни того ни другого, а потому и не скорбел об их смерти. Человек пятьдесят были ранены. Еще столько же захвачены в плен. Среди раненых и пленных набралось до десятка хазар. В других обстоятельствах Карочей порадовался бы спасению своих людей, но сейчас его больше заботила собственная жизнь, над которой нависла серьезная угроза. Боярину не за что было щадить гана, ибо тот преданно служил самым лютым его врагам.

– Этот молодец рядом с Драгутином – княжич Сидраг? – спросил Карочей у Осташа.

– Нет, это Воислав Рерик, сын князя Годлава, – спокойно отозвался боготур.

– Нелегко, наверное, быть сыном Дракона, повешенного во славу Одина, – криво усмехнулся Карочей.

– Если бы Рерик сейчас тебя услышал, то это были бы последние слова в твоей жизни, ган.

– Не сомневаюсь, боготур. Но вряд ли бы ему это помогло. Его отца прокляли боги.

– Завтра мы узнаем, кого боги прокляли, а кого нет, – зло процедил сквозь зубы Осташ.

– А вот это вряд ли, – ответил вдруг повеселевший Карочей. Пред ганом забрезжила надежда. Он вдруг обнаружил свой единственный шанс к спасению. Осташ поведение скифа оценил по-своему и тут же приказал мечникам обыскать Карочея. Ножа гану жалко не было, серебряных денариев тоже, а вот при виде пергамента в руках боготура у него защемило сердце. – Князь Трасик не придет на божий суд, если узнает о моей неудаче.

– Он что же – трус?

– Так ведь не всем же ходить в боготурах, – криво усмехнулся Карочей, не отрывавший взгляд от пергамента. – Некоторым жизнь дороже княжеского стола. Волхвы объявят Трасика Макошиной ведуньей. За ободритское княжество и славный город Микельбор начнется кровопролитная борьба, но сыновьям Драговита и Годлава в этой борьбе не участвовать. Их отцы так и уйдут в вечность с проклятием Чернобога.

– Что ты предлагаешь? – нахмурился Осташ.

– Передай этот пергамент Драгутину, пусть прочтет. А потом мы с ним поговорим.

Осташ не стал спорить. А Карочей напряженно следил, как даджан разворачивает драгоценный пергамент, ценою в четыре тысячи денариев, и при свете чадящего факела пытается его прочесть. Уж этот-то человек, прошедший с торговыми караванами и разбойными ватагами едва ли не все завоеванные арабами земли, наверняка научился разбирать их грамоту. И уж конечно, он поймет, насколько важна эта арабская вязь для небогатого гана Карочея. Драгутин свернул пергамент и подошел к скифу.

– Четыре тысячи денариев – хорошие деньги, – произнес он, пристально глядя в лицо собеседнику.

– Это для тебя, боярин, они хорошие, а для нищего скифского гана это целое состояние.

– Так ты считаешь, что князь Трасик добровольно откажется от великого стола, во всеуслышанье назвав себя ведуньей Макоши?

– У него есть и другой путь, куда более пристойный и даже позволяющий ему сохранить власть. Для этого ему всего лишь следует принять христианство и переметнуться под крылышко Людовика Тевтона. Я думаю, Гийом Сакс, старый друг кудесника Гордона, уже предложил ему свою помощь. Загнанный в угол Трасик вполне может принять предложение, и тогда между варягами и тевтонами разразится война, об исходе которой можно только догадываться.

– В чем тебе нельзя отказать, ган, так это в уме, – спокойно сказал Драгутин. – Одна беда – тебе нельзя верить. И если Гийом Сакс заплатит тебе хорошую цену – ты предашь нас не задумываясь.

– А он заплатит? – оскалился ган, почувствовавший себя хозяином положения.

– Тевтоны изрядно скуповаты, – сказал с усмешкой Буривой. – Но в одном ган прав. По нашим подсчетам, Гийом стянул в Волынь до сотни мечников. Для захвата города этого мало, но прикрыть бегство князя Трасика они смогут.

– А я что говорю, – пожал плечами Карочей.

– Может быть, послать к князю вместо скифа викинга, с радостной вестью о нашей смерти? – предложил Осташ. – А этого повесить – во избежание.

– Трасик викингу не поверит! – выкрикнул побледневший ган. – Он его к себе не подпустит. А в итоге прольются реки крови. Я могу вам дать слово скифского гана, что сделаю все, как договоримся, в обмен на пергамент рабби Зиновия.

– Ладно, – кивнул Драгутин. – Ты получишь свое серебро, ган Карочей, если князь Трасик выйдет на Калинов мост. Но помни, за тобой будут следить десятки глаз. И если ты вздумаешь изменить, то лучше бы тебе на свет не рождаться.

– Я могу взять своих хазар? Так у Трасика будет ко мне больше веры.

– Тебе придется поручиться за их молчание.

– Они будут молчать, – поморщился Карочей. – Не хватало еще, чтобы хазары шли против воли своего гана. Но кроме того, мне нужны рогатый шлем боготура Осташа и какая-нибудь вещица княжича Сидрага, измазанная кровью.

Карочея снабдили всем необходимым и даже вернули коней и ему, и уцелевшим хазарам. Ган сел в седло, еще не до конца веря в свое спасение. Петля, уже казалось бы стянувшая его шею, соскользнула, не причинив вреда здоровью. Сейчас он опасался только стрелы в спину, но и это опасение оказалось напрасным. Ган стегнул коня плетью и поскакал по пыльной дороге.

Глава 9

Расправа

Карочей въехал в Волынь на рассвете. Город еще спал, не желая откликаться на ласковые призывы Даджбогова колеса, выкатывающегося из-за ближайшего холма. Копыта хазарских коней гулко отстукивали дробь по мощеным волынским улочкам, но и эта степная музыка не заставила ленивых лужичей оторваться от мягких подушек. Уставший после ночного кошмара Карочей зло окликнул стража, дремавшего в приворотной веже княжеского терема. Опознавший гана мечник со всех ног бросился выполнять свои обязанности. Ворота противно заскрипели, и всадники, проделавшие немалый путь, медленно въехали во двор. Трасик еще спал, и верный приказный Бодря попытался было встать на пути наглого степного гана, вздумавшего потревожить сон господина в столь неурочную пору.

– А я сказал, буди, – рявкнул на хитрована Карочей. – Важные вести.

На Бодрю, видимо, произвели впечатление и слова гана, и вид его хазар, которые заметно уменьшились в числе, а иные из них были перевязаны окровавленными тряпками. Приказный протер глаза, сглотнул слюну и засеменил в ложницу князя. Карочей махнул рукой в сторону хазар, отпуская их на отдых, а сам, придерживая драгоценную ношу, прошел в пустой ныне зал для приемов. На столе здесь стоял кувшин и два серебряных кубка, из чего ган заключил, что Трасик вчера вечером принимал гостя. Кувшин оказался наполовину полон, а следовательно, этот гость не имел привычки к безудержному питию. Скорее всего, Трасика навещал Гийом Сакс, которому было что предложить князю. Карочей наполнил ближайший кубок вином и залпом осушил его Красное вино пролилось на стол, но скиф не обратил на это внимания и бросил рядом с лужицей свою добычу, завернутую в кусок материи. Этот сверток сразу же привлек внимание вошедшего Трасика. Князь был бледен: видимо, приказный Бодря успел ему расписать возвращение хазар самыми яркими красками. Трасик, кутаясь в кафтан, наброшенный на белую ночную рубаху, приблизился к столу и вопросительно глянул на Карочея. Ган небрежным жестом развернул сверток.

– Это шлем?

– А ты бы хотел увидеть голову? – удивился Карочей.

– Нет, зачем же, – спохватился Трасик, дрожащими руками притрагиваясь к отливающему синевой металлу. – Да здесь кровь.

– Так ведь с трупа сняли, – хмыкнул скиф.

– А Сидраг?

– Вон его оберег, – кивнул Карочей. – Узнал, надеюсь. Не испачкай руки. Кровищи в твоем братичаде было, что в том быке.

– А остальные? – спросил Трасик, с ужасом глядя на трофеи.

– Всех положили, – поморщился Карочей. – Я половину своих хазар потерял. Жуткое было дело. Усадьбу купца Никсини спалили дотла.

– Той усадьбе уже сто лет, – утешил скифа Трасик и, обернувшись к дверям, крикнул: – Бодря, убери все это с глаз.

Приказный со всех ног бросился выполнять приказ князя. Второпях он едва не унес кувшин с вином, но, к счастью, Карочей вовремя вмешался.

– С Гийомом пил? – кивнул на кубки ган.

– Да, – не стал отпираться Трасик.

– Догадываюсь, что он тебе предлагал, – криво усмехнулся Карочей.

– Теперь это уже неважно, – с облегчением вздохнул Трасик.

Для князя ободритов все это действительно уже не имело значения, ибо жить ему оставалось всего ничего. А для гана Гийом Сакс был опасен. Он единственный, пожалуй, если не считать рабби Зиновия, мог бы открыть глаза и Людовику, и Ицхаку Жучину на предательство Карочея. Предательство, естественно, вынужденное, но вряд ли сильные мира сего станут принимать в расчет оправдания провинившегося скифа. Эти двое, рабби и граф, сейчас представляли главную опасность для Карочея. Ни тот, ни другой не должны были дожить до Божьего суда.

– Кстати, когда и где он состоится?

– Завтра утром, в священной роще Велеса, – спокойно отозвался князь Трасик.

– А где находится эта роща?

– В трех верстах от городского вала.

Следовательно, на все про все у Карочея оставалось менее суток. Слегка смущало его то обстоятельство, что смерть рабби Зиновия может осложнить его расчеты с агентами рахдонита в Хазарии, но, пораскинув умом, он пришел к выводу, что это дело можно уладить. В конце концов, наследники иудея вряд ли рискнут оспаривать распоряжение почтенного старца, да еще предъявленное близким к Ицхаку Жучину человеком.

Прежде всего Карочею следовало выспаться, дабы не натворить глупостей от усталости, а уж потом приступать к решительным действиям. Сон гана не был, однако, продолжительным, во всяком случае так ему показалось. Присутствие же в ложнице Гийома Сакса и вовсе поставило его в тупик. Впрочем, он быстро сообразил, что находится сейчас в чужом доме, а его хазары настолько вымотались за ночь, что пока не способны оказать помощь хозяину, попавшему в неприятную ситуацию.

– Ты оказался куда более ловким человеком, ган, чем я полагал. Но вряд ли эта ловкость пойдет тебе на пользу.

Граф Гийом сидел у дверей на лавке, расписанной сказочными птицами, и с интересом разглядывал кривой меч Карочея. Ган зевнул и потянулся на ложе. Вставать он пока не торопился. Для начала следовало узнать, с чем пришел незваный гость.

– А что ты, собственно, имеешь в виду, граф?

– Смерти княжича Сидрага, да еще накануне Божьего суда, тебе не простят, – спокойно сказал Гийом. – Думаю, князь Свентислав скоро потребует у князя Трасика твоей выдачи.

– Время у меня еще есть, – равнодушно отозвался Карочей. – Вряд ли князья станут поднимать шум до завтрашнего суда. Это им не выгодно. Да и не в чем им меня обвинять.

– То есть как это не в чем? – возмутился Гийом. – Погибли восемьдесят человек, по меньшей мере.

– И убил их я с двадцатью хазарами? – криво усмехнулся Карочей. – Не смеши, граф, в это никто не поверит.

– А как ты оказался в усадьбе купца Никсини?

– Да очень просто: по просьбе рабби Зиновия я отвозил княжичу Сидрагу довольно приличную сумму денег.

– И рабби это подтвердит?

– Разумеется. Кто может помешать этому пауку ссужать деньгами варяжских князей под приличный процент? Но мне не повезло, я оказался в усадьбе как раз в тот момент, когда на нее напали викинги. В результате я потерял половину своих людей и чудом вырвался из кровавой заварушки.

– Не забыв прихватить с собой рогатый шлем боготура Осташа и оберег княжича Сидрага?

– Что мне подвернулось под руку, то я и прихватил, – пожал плечами Карочей. – Прими мои сожаления, граф Гийом, но с крещением князя Трасика вам придется подождать.

– Рахдониты обещали не вмешиваться в наши дела, – прищурился Гийом в сторону гана.

– Нашел кому верить, – засмеялся Карочей. – Купец всегда ищет выгоду. Рабби Зиновий очень умный человек. Оказав услугу князю Трасику, он прибрал к рукам порт Микельбор.

– И ты ему в этом помог.

– Я в этой игре всего лишь пешка, а тебя рабби выставит полным дураком в глазах Людовика Тевтона. Ибо что там ни говори, ты проспал удар в самом уязвимом месте. Тебе следовало оберегать княжича Сидрага, как зеницу ока. Будь он жив, князь Трасик никогда бы не ступил ногой на Калинов мост. А ты мало того что не уберег Сидрага, так еще и погубил старого и надежного друга Каролингов в Волыни, кудесника Гордона. Видел перстень на указательном пальце Трасика? Его подарил князю я, а точнее рабби Зиновий. Надеюсь, ты догадался, что было в этом перстне?

Худое костлявое лицо Сакса оставалось невозмутимым, бледным и невыразительным, зато его устремленные на Карочея глаза горели хищным желтоватым огнем. Кривой меч гана подрагивал в его руках очень выразительно. Карочей на всякий случай нащупал рукоять лежащего в изголовье кинжала и одарил графа ослепительной улыбкой.

– Ничего еще не потеряно, Гийом. Тебе надо всего лишь устранить одного человека, чтобы поражение обернулось победой.

– Кого ты имеешь в виду?

– Рабби Зиновий держит князя Трасика за горло железной рукой, но это не тот человек, который станет делиться добытыми тайнами с другими, да еще бесплатно. Ты меня понимаешь?

– Есть еще один человек, который многое знает.

– И этого человека ты собрался убрать с помощью тех людей, что сейчас сопят за моей дверью? Кстати, сколько их?

– Четверо. Но это очень опытные люди, – криво усмехнулся Сакс.

– Шестерых, пожалуй, хватит, – прикинул в уме Карочей.

– Для чего хватит?

– Я задолжал рабби Зиновию очень крупную сумму, граф Гийом. Моя расписка лежит у него в сундуке. И я очень бы хотел получить ее обратно.

– И тебе не жалко единоверца? – укоризненно покачал головой Гийом.

– Я такой же иудей, граф, как ты христианин. Так мы идем в гости к рабби?

– У него большая охрана?

– Десять человек. Рабби они преданы всей душою. Есть еще пять-шесть рабов, но эти вряд ли окажут сопротивление.

– А золото, ган?

– Золото поделим на три части: одна доля мне, одна тебе и одна твоим людям. Но вам придется переодеться моими хазарами.

– Хорошо, ган. Но помни, стоит тебе только вскрикнуть, и я не дам за твою жизнь даже паршивого медяка.

– Не волнуйся, граф, скиф понимает свою выгоду не хуже тевтона.

– Я не тевтон, – возразил Гийом.

– В данном случае это не имеет ровным счетом никакого значения.

Князь Трасик несказанно удивился, увидев на пороге пиршественного зала двух своих мирно беседующих гостей. Похоже, он был совершенно уверен, что утренний сон гана будет последним в его жизни. Князь Трасик никогда бы сам не поднял руку на гостя, но он не возражал бы, если бы человека, столь много знающего, прирезали другие. Увы, эти другие, в лице в первую очередь графа Гийома, не оправдали его надежд. Тем не менее у великого князя хватило выдержки для того, чтобы достойно попотчевать своих гостей. Леший с ним, с этим скифским ганом, скоро он и без того уберется в свою далекую Хазарию, где заботы и тайны князя Трасика никому не интересны. Сейчас важно то, что самому Трасику никто не угрожает, и можно с легкой душой пить вино и смеяться над шутками веселых друзей. Однако веселые друзья недолго развлекали князя, обмякшего душой, и с наступлением ночи поднялись из-за стола. Трасик, слегка огорчившийся по этому поводу, гостей не останавливал. В конце концов, ему самому следовало хорошенько выспаться перед завтрашним днем, дабы с достоинствам принять удачу, выпавшую ему волею Велеса и Макоши.

Терем князя Трасика ночные гуляки покинули через тайный ход, дабы не тревожить челядь. Гийом Сакс очень хорошо находил дорогу на темных городских улицах, а Карочею оставалось только запоминать путь, чтобы не заплутать в этом лабиринте, когда ему, возможно, придется возвращаться в одиночку.

Ворота высокого забора, окружающего дом рабби Зиновия, были заперты наглухо. И первоначально на уверенный стук гана отозвались только собаки. Потом из-за ворот прозвучал хриплый голос.

– Ган Карочей, – негромко отозвался скиф и осветил лицо факелом, дабы бдительный сторож, рассматривающий незваных гостей в узкую щель, мог его опознать. За спиной у гана стояли пять хазар в бараньих шапках, и вряд ли их вид мог вызвать у сторожа подозрение. В конце концов, не в одиночку же ходить степному гану по ночному городу. – Очень важное дело к рабби Зиновию.

– Я спрошу, – сухо отозвался сторож.

Отсутствовал он довольно долго. Ган Карочей поежился, не столько от холода, сколько от страха. Дело, что там ни говори, было нешуточное, и провернуть его предстояло практически в одиночку. И скиф отчасти сомневался, что ему это удастся. К сожалению, вчерашнее поражение не оставляло ему другого пути. Чтобы выжить, приходилось убивать. Нельзя сказать, что он не привык к подобным ситуациям, но никогда еще гану не противостояло столько расторопных противников.

– Рабби Зиновий ждет тебя, ган, – сказал, открывая ворота, сторож, и эти слова были последними в его жизни. Удар ножа, нанесенный твердой рукой графа Гийома, оборвал жизнь верного мечника рабби. Двое других мечников, на всякий случай вышедшие во двор, тоже рухнули, не издав ни звука. Надо признать, что подручные Сакса свое дело знали. И отточенные ножи в их руках порхали, как ночные бабочки. Во избежание сюрпризов граф Гийом закрыл за собой ворота и задвинул засов. В доме оставалось еще по меньшей мере семь мечников, способных оказать сопротивление, и их следовало устранить раньше, чем ор какого-нибудь челядина потревожит их ночной отдых. К счастью, ган Карочей легко ориентировался в чужом доме и верно определил дверь, за которой отдыхали люди, охранявшие жизнь богатого купца. Вскрикнуть успел только один из семерых, но и его крик был приглушен широкой ладонью графа Гийома. Та же участь постигла и рабов. Ни граф, ни ган не стали утруждать себя грязной работой, поручив ее мечникам.

– Рабби убьешь сам? – сверкнул зубами Сакс, ступая на лестницу, слабо освещенную чадящим светильником.

– Не хочу лишать тебя удовольствия, Гийом, – отозвался Карочей, вежливо уступая графу дорогу.

Уважаемый Зиновий успел лишь вскинуть на вошедших подслеповатые глаза. Через миг эти глаза уже закрылись навеки. Нож, брошенный графом, пробил рабби горло. Пособники Гийома еще возились внизу с челядинами. Случай для Карочея был самым подходящим.

– А где золото и серебро? – негромко спросил Гийом.

– В сундуке у стола.

Обрадованный граф неосторожно подставил гану спину, чем тот и не замедлил воспользоваться. Гийом растерянно хрюкнул, попытался обернуться, но был подхвачен расторопным Карочеем и переброшен в кресло, где и обрел наконец вечный покой. Ган, слабо разбирающийся в христианских догматах, сомневался, что душа Сакса отлетела в рай, но как раз этот вопрос волновал его меньше всего. На лестнице уже стучали сапогами подручные графа. Карочей обнажил меч и снес первую же голову, сунувшуюся в покои рабби Зиновия. А затем ударом в грудь он уложил второго мечника. Двое уцелевших были, видимо, настолько потрясены смертью товарищей, что бросились вниз с громкими воплями. Карочей в два прыжка настиг третьего головореза и взмахом меча оборвал его крик. Больше всего хлопот выпало с четвертым, который решил, видимо, подороже продать свою жизнь. Он оказался довольно неплохим рубакой, но ведь и ган Карочей с детства постиг все тайны ближнего боя. Его кривой меч сделал изящный полукруг, уклоняясь от встречи с мечом противника, а потом внезапно пал черной птицей на дурную голову. Ган, расправившись с последним своим противником, опустил меч и прислушался. Если предсмертные вопли головорезов графа Гийома и достигли чьих-то настороженных ушей, то их обладатель сделал из услышанного правильные выводы и поспешил покинуть опасное место. И в доме, и во дворе, и на улице царила тишина, ласкающая растревоженную душу гана Карочея. Скиф сунул меч в ножны и быстро поднялся по скрипучей деревянной лестнице в комнату рабби. Здесь за время его отсутствия ничего не изменилось, если не считать погасшего светильника. Лунного света, падающего из окна, было недостаточно для осмотра помещения. Поэтому Карочею пришлось вернуться на лестницу, чтобы прихватить оттуда чадящую лампадку, заправленную маслом. Первым делом Карочей заглянул в сундук, стоящий в углу. Увы, рабби Зиновий успел уже пустить в оборот большую часть серебра, присланную ему кудесником Гордоном. Тем не менее Карочей обнаружил на дне сундука довольно увесистый кожаный мешок с драгоценными камнями, при виде которых у скифа перехватило дух. Вот так навскидку он не мог сказать, сколько же эти камни стоят, но то, что они явятся хорошей компенсацией за утерянные денарии, он нисколько не сомневался. Кроме того, он прихватил из сундука несколько пергаментных свитков в надежде разобраться с ними на досуге. Далее задерживаться в этом доме не имело смысла. Некоторое время ган раздумывал, поджигать дом или нет, но в конечном итоге решил оставить все как есть и погасил чадящие светильники.

Улицы города, на счастье Карочея, в эту пору были абсолютно пустынны, и, если не считать надрывающихся от лая собак, никто не обратил внимания на выходящего из дома рабби Зиновия человека с увесистой ношей на плече. Удача сопутствовала гану и в дальнейшем. В дом князя Трасика он проник через тот же самый тайный ход, не потревожив при этом ни челядинов, ни мечников. После чего завалился на мягкое ложе и проспал до утра сном праведника.

Разбудила гана суматоха, поднявшаяся в тереме. Князь Трасик готовился предстать пред очи грозного Чернобога, и не где-нибудь, а на Калиновом мосту. И хотя Трасик был абсолютно уверен, что ничем существенным ему этот страшный обряд не грозит, тем не менее он сделал все от него зависящее, чтобы не ударить в грязь лицом. Поножи и наручи челядины начистили до зеркального блеска. Колонтарь искусной работы, со стальными бляхами как на груди, так и на спине, сидел на великом ободритском князе как влитой. Стальной шлем прикрывал голову, лоб и переносицу. Словом, Трасик выглядел в воинском облачении истинным витязем, грозой всех врагов славянского мира. Ган Карочей прищелкнул языком, разглядывая меч князя каролингской работы. По слухам, император Карл Великий запрещал продавать подобные мечи варягам, но то ли для Трасика было сделано исключение, то ли оружейники не слишком считались с императорскими указами, во всяком случае, ган Карочей сейчас держал в руках это почти совершенное орудие убийства.

– Прими мое восхищение, великий князь, – склонил голову в поклоне ган Карочей. – Думаю, что еще никогда на Калинов мост не выходил столь блистательный витязь.

Князь Трасик снял тяжелый шлем и горделиво тряхнул редеющими кудрями. Он придерживался того же мнения, что и ган, но из скромности не спешил его обнародовать. В любом случае, противника у него на Божьем суде сегодня не будет, а следовательно, некому будет проверять прочность его доспехов.

Приказный Бодря отвлек князя от размышлений. Трасик с удивлением глянул на вошедшего в зал мальчика лет двенадцати, которого сопровождал то ли слуга, то ли дядька. Мальчик был богато и чисто одет, а на его украшенном золотыми и серебряными бляхами поясе висел кинжал.

– Это Аскольд, – негромко произнес Бодря.

– Какой еще Аскольд? – сердито буркнул князь Трасик.

– Сын покойного кудесника Гордона, – тихо продолжал Бодря. – Дядька говорит, что кудесник приказал ему в случае несчастья передать мальчика в твои руки. Ты-де знаешь, кто его мать.

Лицо Трасика побагровело. Глаза сверкнули гневом, и он обрушился с руганью на ни в чем не повинного приказного:

– Не знаю я никакой матери. Пускаешь в дом всякую рвань. Гони их в шею, чтобы я больше не видел здесь ни этого сопляка, ни его лживого дядьку.

– Но как же так, великий князь, – вдруг неожиданно возвысил голос седой высокий мужчина, сопровождающий мальчика, – ведь ты одной с ним крови!

– Вон! – рявкнул князь Трасик. – Я сказал – вон! Щенок приблудный!

– Я не щенок, князь, – гордо вскинул голову мальчишка, – и тем более не приблудный. Ты обидел не меня, а славянских богов, прогнав от порога кровного родовича, и за это тебе воздастся сторицей.

Лицо Трасика стало почти синим, глаза буквально вылезли из орбит, а изо рта вместо слов вырвалось змеиное шипение. Карочею видеть ободритского князя в таком состоянии не доводилось, еще немного – и Трасика хватил бы удар. Испуганный Бодря метнулся к столу и поднес хозяину до краев наполненный кубок.

– Да ты Дракон, князь, – вдруг произнес испуганно Аскольд, – и ты умрешь сегодня на Калиновом мосту.

Трасик поперхнулся вином, и если бы не Карочей, без лишних церемоний хлопнувший князя по спине, то тому вряд ли удалось дожить до Божьего суда. Мечники взашей вытолкали из зала и мальчишку, и его седовласого дядьку. И только после этого Трасик немного пришел в себя.

– Каков наглец! – даже сумел выговорить он, с трудом переводя дыхание. – Его повесить мало!

– Успокойся, князь, – сказал Карочей. – У тебя Божий суд впереди.

Гану не составило труда догадаться, кем доводится Трасику двенадцатилетний Аскольд. Уж слишком велико оказалось их сходство. Этот мальчик был сыном не только Гордона, но и княгини Синильды. Между прочим, ребенок даже не заслужил названия бастарда, ибо он появился на свет с благословения богини Макоши и бога Велеса. Так что Трасик мог с чистым сердцем принять его в семью. На это, видимо, и рассчитывал кудесник Гордон, перепоручая князю заботу о своем сыне. Но у старшего сына княгини Синильды имелось свое мнение на этот счет. Скорее всего, он просто испугался. Испугался своей вины перед этим ребенком, ибо, что ни говори, а это именно он отравил его отца. Не каждый способен вынести постоянное напоминание о преступлении, совершенном когда-то.

– Ты допустил ошибку, князь, – тихо сказал Карочей. – Верни мальчишку. Боги бывают мстительны.

– Молчи, иудей, – надменно вскинул голову Трасик. – Не тебе толковать волю наших богов. Сегодня на твоих глазах избранник Макоши станет избранником Велеса, и взбаламученный мир вернется в свои естественные пределы.

– Тебе видней, – пожал плечами Карочей. – Мне остается только пожелать тебе успеха.

Глава 10

Калинов мост

Несмотря на ссору и взаимное охлаждение, связанное с ней, ган Карочей рискнул отправиться на Божий суд в свите Трасика. Свита была блестящей, ибо к мечникам прибавились князья и бояре с ободритских земель, решившие поучаствовать в торжестве великого князя. Карочея оттеснили от Трасика расторопные ободритские вожди, но он не сожалел об этом, довольствуясь скромным местом рядом со своим новым знакомцем, боярином Радомиром – человеком молодым, восторженным и глупым. Круглое курносое лицо Радомира сияло от счастья. Он был безмерно рад, что вырвался из-под опеки строгого отца и может наконец как равный среди равных проехать на коне в свите одного из самых могущественных в Варгии князей, которому еще ни разу не изменяла его удача. В свите Трасика вовсю судачили о смерти незадачливого княжича Сидрага. Из уст в уста передавались такие подробности его бесславной гибели, что Карочей просто диву давался, слушая ободритские сказки. Оказывается, князь Свентислав отправил к пепелищу группу бояр и мечников, которые без труда обнаружили там останки несчастного Сидрага и его непутевых братанов. Боярин Радомир сам видел шлем княжича Сидрага, помеченный трувером, родовым знаком ободритских князей. Никто в свите князя Трасика не сомневался, что смерть Сидрага – дело рук викингов, а вот направляла их, скорее всего, длань Чернобога, который не захотел, чтобы его избранник князь Трасик испачкался в крови сына проклятого им человека.

– А как же Калинов мост? – спросил Карочей у Радомира. – Может, его отменить за ненадобностью?

– Раз суд назначен, то он должен состояться, – строго посмотрел на скифа боярин. – С князя Трасика должно быть прилюдно снято обвинение, брошенное Сидрагом.

– И оно будет снято?

– А ты что, сомневаешься в этом, ган? – удивился Радомир.

– Я нет, – вздохнул ган, – но сегодня поутру у князя Трасика был мальчишка, который назвал его Драконом и предрек поражение на Калиновом мосту.

– Быть того не может! – ахнул боярин.

– Князь Трасик сильно разгневался на юного пророка и велел вытолкать его взашей.

– А как звали того мальчишку?

– Аскольд сын Гордона. Это все, что я о нем знаю.

Видимо, Радомир знал о загадочном мальчике больше, поскольку так и застыл с открытым ртом. Гану Карочею пришлось даже придержать боярского коня, чтобы тот не ломал установленный ряд. Долго хранить в себе столь важную тайну молодой Радомир просто не мог. Он тут же начал делиться ею с окружающими, и весть о проклятии маленького Аскольда стала распространяться среди ободритских вождей со скоростью степного пожара. Похоже, только князь Трасик так ничего и не узнал о сомнениях, одолевавших его свиту. Он горделиво скакал на вороном коне по мощеным городским улочкам, небрежным взмахом руки приветствуя собравшихся волынян. Те в ответ разражались приветственными криками, ибо в Волыни, пожалуй, не было человека, который бы не знал о предстоящем великому князю ободритов испытании. Многие слышали и о смерти княжича Сидрага, который осмелился бросить вызов родному дяде, но не сумел дожить до Божьего суда. Видимо, поэтому кроме криков приветственных частенько звучали и слова осуждения, пропускаемые, однако, князем Трасиком мимо ушей. Простые лужичи в священную рощу Велеса не допускались, ибо там должно было свершиться таинство, предназначенное только для глаз волхвов и вождей. Но, кажется, горожане не слишком печалились по этому поводу, разумно считая, что не дело простых смертных лезть в дела богов и их ближников. Зато знатные мужи, собравшиеся чуть ли не со всех концов варяжской земли, заполнили всю обширную поляну. Однако пред великим князем ободритов Трасиком и его свитой варяжские вожди расступались без споров. В виду священной рощи Трасик слез с коня и дальнейший путь проделал пешком, сопровождаемый лишь боярами и князьями. Простых мечников вместе с конями оттерли далеко в сторону. Ган Карочей, не отстававший от боярина Радомира, с удивлением разглядывал плетенный из прутьев мост, который был укреплен между двумя дубами, растущими чуть на отшибе от прочих. Расстояние между дубами составляло никак не менее пятнадцати шагов. А сам мост располагался на высоте примерно в три человеческих роста. Ширина же его вряд ли превышала пять шагов. Пройти по такому мосту, раскачивающемуся под порывами ветра, нелегко было даже в спокойной обстановке. Во всяком случае, ган Карочей без крайней нужды на такое хрупкое сооружение не полез бы, ибо падение оттуда означало практически верную смерть. А ведь испытуемому еще предстояло на этом мосту драться с человеком, жаждущим его гибели. Правда, князь Трасик был абсолютно уверен, что не встретит ныне препятствий на предназначенном ему богами пути. Что же касается окружающих ободритского князя людей, то здесь сомнения усиливались. Ибо слух о пророчестве юного Аскольда гулял уже по всей поляне и достиг ушей князя Свентислава. Встревоженный великий князь лужичей послал человека за ганом Карочеем. Карочей не заставил себя упрашивать и, сопровождаемый любопытным боярином Радомиром, немедленно предстал пред светлы очи князя Свентислава. С великим князем лужичей ган Карочей был уже знаком и даже успел обменяться дарами, а вот сидящего в кресле немолодого чисто выбритого варяга с длинной седой прядью, свисающей с гладкого черепа, он видел в первый раз. Удивляло то, что этот человек сидел, когда все остальные варяжские вожди, включая великого князя Свентислава, стояли.

– Каган, – едва слышно прошептал за спиной скифа боярин Радомир.

Кагана Славомира окружали закованные в сталь статные витязи, тоже бритые, с такими же свисающими на лоб чубами. Здесь уж Карочей без подсказки догадался, что перед ним знаменитые ротарии-руги, известные далеко за пределами Варгии. Именно эти люди держали в страхе морское побережье, проникая водными путями в глубь материка и чиня суд и расправу над людьми, прогневившими бога Световида и кагана. Именно этих людей боялся император Карл Великий, именно они могли одним своим появлением решить исход любой битвы в пользу славян.

– Было, – развел руками Карочей, отвечая на вопрос князя Свентислава, но глядя при этом на кагана Славомира и одновременно кланяясь ему.

– Найди мне этого мальчика, Родегаст, – обернулся каган к немолодому ротарию, стоящему рядом с его креслом. – Негоже бросать младенцев, рожденных под дланью славянских богов.

Слова кагана были встречены одобрительным гулом вождей, собравшихся пред священной рощей. Похоже, князь Трасик своим неразумным поступком заслужил осуждение не только кагана Славомира, но и многих князей и бояр. Среди славян не принято разбрасываться родовичами, пусть даже родство это по материнской линии. Князь Свентислав нахмурился: как-никак княгиня Синильда приходилась ему теткой, а следовательно, маленький Аскольд доводился ему братаном, тем не менее перечить кагану он не стал. Похоже, судьба юного Аскольда решилась, и теперь волею Славомира его путь лежал в стан доблестных воинов бога Световида. Возможно, этот рожденный под дланью Велеса ребенок послужит связующим звеном между Белобогом и Чернобогом.

– Ты слышал, ган, что купец-иудей Зиновий убит сегодня ночью? – строго спросил князь Свентислав у Карочея.

– Быть того не может! – ахнул Карочей.

– В доме Зиновия нашли и тело графа Гийома, пронзенное кинжалом, – продолжал Свентислав, довольный, видимо, тем, что отвлек внимание кагана и бояр от обсуждения некрасивого поступка князя Трасика. – Ты ведь был знаком с обоими?

– Конечно, – не стал отпираться Карочей. – Зиновия я навестил шесть дней назад, а с графом Гийомом мы вчера вечером пили вино за столом у князя Трасика.

– Гийом спрашивал тебя об иудее?

– Был разговор, – кивнул скиф. – Графу срочно понадобились деньги, а у кого же их еще взять в долг, как не у рахдонита.

– Дело ясное, – негромко произнес Родегаст. – Видимо, не сошлись, лихву исчисляя. Саксы изрядно скуповаты, а о рахдонитах я уже не говорю.

Никто пожилому ротарию не возразил, в том числе и князь Свентислав. Предположение, что там ни говори, выглядело разумным. Эти ростовщики совсем обнаглели и готовы догола раздеть человека, обратившегося к ним за поддержкой. Графа Гийома не осуждали, хотя и сочувствовать ему вроде было неловко. В любом случае и купец, и граф уже получили свое. Ган Карочей с удовлетворением отметил, что распутывать дело об убийстве рабби Зиновия никто не будет, и он с легким сердцем может изложить версию, высказанную Родегастом, как Людовику Тевтону, так и Ицхаку Жучину, не опасаясь быть обвиненным в обмане.

Заунывный звук рога возвестил о начале долгожданного обряда. Варяжские вожди, собравшиеся вокруг кагана, обратили свои взоры на процессию волхвов, торжественно шествующую сквозь почтительно расступающуюся толпу. Возглавлял процессию новый кудесник Завид, занявший место Гордона, ушедшего в страну Вырай. За волхвами следовали боготуры в рогатых шлемах и полном воинском облачении. Одному из них ныне предстояло подвести князя Трасика к Калиновому мосту. Из всех присутствующих на поляне только ган Карочей знал, какое нелегкое испытание предстоит сегодня выдержать великому князю ободритов. Что же касается вождей, включая кагана Славомира, то они не скрывали своего разочарования. Вместо интересного и поучительного зрелища им предстояло увидеть всего лишь жалкое подобие древнего магического обряда. Наверное, в эту минуту на поляне перед священной рощей не было человека, за исключением князя Трасика, разумеется, который не жалел бы о безвременной кончине княжича Сидрага. Карочей с любопытством наблюдал за всем происходящим, ибо впервые присутствовал на суде Чернобога. Благо место, где он стоял, позволяло видеть церемонию во всех подробностях.

Князь Трасик, выступивший из-за спин ободритских бояр, сначала поклонился белобородым волхвам, потом кагану Славомиру и лишь затем отвесил поклон всем присутствующим. Выбор боготура тоже не занял у князя много времени. Рослый и широкоплечий мечник бога Велеса вошел в очерченный прямо под плетеным мостом круг и поднес к губам турий рог. Трубный глас разнесся над поляной в первый раз. Увы, никто на этот вызов божьего быка не откликнулся. Князь Трасик, стоявший в шаге от роковой черты, презрительно усмехнулся. Боготур поднес к губам рог во второй раз. Результат был тот же самый. И только когда он протрубил в третий раз, с дальнего конца поляны ему ответили ревом, столь же воинственным и грозным. Боярин Радомир, стоявший рядом с Карочеем, потрясенно ахнул, а окружающие кагана Славомира вожди недоуменно переглянулись. Если это какой-то шутник вздумал поиздеваться над верой предков, то спрос с него будет жестокий. Однако витязи, выступившие в этот момент на поляну, менее всего напоминали шутников. На одном из них был рогатый шлем боготура, а лицо другого прикрывала стальная личина с прорезями для глаз.

– Это боготур Осташ, – негромко пояснил кагану Родегаст.

– Но ведь он же убит? – удивленно глянул на кусающего губы князя Свентислава каган.

– Его трупа никто не видел, – отозвался великий князь лужичей.

– А кто второй?

– Вероятно, это один из братьев Рериков. Только они имеют право заменить на Калиновом мосту княжича Сидрага.

– А может, это бог Велес воскресил Сидрага? – проговорил побелевшими губами боярин Радомир. И эти его слова прошелестели по всей поляне, повергнув в изумление и испуг большую часть собравшихся. Но, пожалуй, более всех был потрясен князь Трасик: он лихорадочно искал кого-то глазами в толпе, и наконец его взгляд остановился на гане Карочее. Скиф обворожительно улыбнулся великому князю и ободряюще помахал ему рукой.

– Пусть снимет личину, – твердо сказал стоявший в круге боготур Осташу.

– Он пройдет на Калинов мост с закрытым лицом, – спокойно отозвался радимич.

Все собравшиеся оценили слова пришлого боготура как вызов на поединок. Кудесник Завид торжественным шагом двинулся в круг, неся в руках шлем, украшенный искусно сделанным драконьим гребнем. Приблизившись к своему боготуру, он водрузил на его обнаженную голову шлем с гребнем и принял из его рук шлем с турьими рогами. Преображение состоялось. Теперь Осташ вступил с обнаженным мечом в круг, чтобы сразиться с Драконом. В случае победы Дракона над боготуром путь для княжича Сидрага или человека, который его заменял, к Калиновому мосту закрылся бы навечно. А князь Трасик был бы оправдан по всем статьям. Никто из собравшихся так и не понял, зачем пришлый боготур ввязался в драку, вместо того чтобы просто попросить своего товарища уступить дорогу. Тот обязан был это сделать, но только в том случае, если бы витязь, пришедший с радимичем, открыл бы собравшимся свое лицо.

– Это не княжич Сидраг, – сделал очевидный для всех вывод князь Свентислав. – Теперь в случае победы радимича князю Трасику придется драться с тенью.

– С какой еще тенью? – не понял Карочей.

– С выходцем из Навьего мира, – пояснил подрагивающим голосом боярин Радомир. – С самим князем Драговитом. И в случае поражения Трасика победителем объявят именно Драговита, кто бы сейчас ни держал его меч в руке.

– А зачем им это понадобилось? – растерянно спросил Карочей.

– А затем, что победа князя Драговита будет означать вину всех участников черного обряда, направленного против князей Драговита и Годлава, – спокойно отозвался каган Славомир. – Волхвы не имеют права так ошибаться в толковании воли своего бога. Тем более когда речь идет о боярах и князьях.

Слова кагана были произнесены довольно громко, и в наступившей мертвой тишине их услышали не только ближние, но и дальние. Князь Свентислав слегка побледнел, а среди волхвов началось шевеление. Судя по всему, почтенные Велесовы ближники слишком увлеклись, роя яму князьям Драговиту и Годлаву, и теперь для них наступил час расплаты. Кары кагана они могут не бояться, но есть ведь еще и кара бога. Кудесник Гордон уже предстал пред грозны очи Велеса, не исключено, что та же участь ждет Завида, Благовида и прочих старцев, вдруг решивших, что они могут, прикрывшись именем бога, менять князей в варяжских землях. Карочей оценил проведенную комбинацию и с восхищением глянул на кагана Славомира, который решил с помощью боготура Осташа поставить на место зарвавшихся Велесовых волхвов. Правда, риск был велик, ибо изображавший Дракона ведун не хлипкий отрок, с которым можно покончить одним ударом. К тому же он, видимо, уже сообразил, какая на нем лежит ответственность, а потому дрался с остервенением, демонстрируя все свое умение. Зрелище, что и говорить, получилось редкостное. Во всяком случае, ган Карочей раньше никогда не видел, как боготуры сводят счеты между собой, и даже не знал, что такое возможно. Надо отдать должное мечникам Велеса, они оказались достойны друг друга. Дракон уже успел отрубить божьему быку один рог, но на его противника, так же как, впрочем, и на зрителей, это не произвело большого впечатления. Рога, в конце концов, служили всего лишь украшением, и их потеря в реальном, а не ритуальном бою ничего, в сущности, не решала. Сначала Осташ попытался вытеснить Дракона из круга, что было бы равнозначно победе, но его противник обладал слишком большим опытом, чтобы поддаться на столь незамысловатую уловку.

– Убей его, – крикнул Дракону кудесник Завид, и собравшиеся расценили это как проявление слабости. Божий ближник в любой ситуации должен сохранять спокойствие. Тем более что окрик не столько помог Дракону, сколько помешал. Он отвлекся только на миг, но и этого оказалось достаточно Осташу, чтобы нанести противнику сокрушительный удар по голове, прикрытой чудесным шлемом. Шлем удар выдержал, а человек нет. Ноги Дракона подломились, и он упал на одно колено. Боготур имел право его добить, но не стал этого делать, а просто ударом ноги в плечо выбросил противника из круга. Удар этот был нанесен в прыжке и с разворота, и присутствующие оценили его точность и силу.

Путь покойному князю Драговиту к Калиновому мосту был открыт. Все ждали, что витязь, спокойно стоящий у черты, снимет наконец личину, но, увы. Лицо незнакомца по-прежнему оставалось скрыто от любопытных глаз, зато он обнажил меч, показывая тем самым, что готов к испытанию. И вновь гнусаво затрубил рог, призывая витязей к поединку. Боготур Осташ, нисколько не пострадавший во время сражения с Драконом, повел своего подопечного к хлипкой лестнице, ведущей на плетеный мост. Что же касается князя Трасика, то ему путь к славе или смерти показал сам кудесник Завид. Великий князь ободритов смертельно побледнел, но на ногах держался твердо. В сущности, он был искусным бойцом, хорошо обученным заботливыми дядьками, хотя и не выказывал пока особой доблести в битвах. Будь на том конце Калинового моста обычный воин, князь Трасик, вероятно, сумел бы его одолеть. А вот так сражаться непонятно с кем, возможно даже с выходцем из Навьего мира, – для этого нужно иметь железное сердце.

– А если витязь окажется самозванцем? – спросил ган Карочей.

– В этом случае боготур будет повешен, – любезно ответил на его вопрос каган Славомир, – а самозванец сожжен на костре. Что же касается князя Трасика, то он будет объявлен победителем и после смерти.

– Слабое утешение, – вздохнул ган Карочей и поднял глаза.

Оба витязя были уже наверху и делали первые неуверенные шаги по сплетенному из прутьев кустарника мосту. В какой-то момент гану даже показалось, что это хлипкое сооружение не выдержит тяжести закованных в железо людей, но мост хоть и трещал и раскачивался из стороны в сторону, однако и не думал рассыпаться. Князь Трасик двигался осторожно, проверяя ногой каждый прут, зато его прыткий противник шел по мосту уверенным шагом и успел уже преодолеть две трети расстояния, прежде чем витязи встретились. Первый же взмах меча едва не стоил незнакомцу жизни, он с трудом удержался на ногах и чуть не пропустил стремительный выпад князя Трасика, целившего противнику в горло. В этом странном поединке на качающемся мосту любой удар мог стать смертельным. Да что там удар – любое неосторожное движение. Видимо, витязь это наконец понял и изменил тактику. Он принялся вдруг раскачивать плетеный мост, бросая из стороны в сторону свое гибкое и сильное тело. Князь Трасик растерялся, он с трудом удерживался на ногах и все свои усилия направил на то, чтобы не упасть с громадной высоты. О мече он, кажется, и думать забыл. И как вскоре выяснилось – напрасно. Незнакомец вдруг стремительно прыгнул вперед, рискуя разрушить хрупкую опору, и нанес противнику удар острием в грудь. Трасик опрокинулся на спину, но на мосту удержался. Похоже, колонтарь все-таки спас ему жизнь. Добивать лежачего князя незнакомец не стал. Он спокойно отступил назад и ждал, когда Трасик обретет необходимое равновесие. После этого он вновь стал раскачивать мост. Создавалось впечатление, что ему доставляет удовольствие пугать несчастного князя.

– Готовится к удару, – спокойно сказал каган Славомир.

Карочей был того же мнения. Если бы поединок проходил на земле, то уже первый удар стал бы для Трасика смертельным. Но, видимо, его противнику помешало отсутствие твердой опоры. В любом случае, более слабому в ногах князю затягивание поединка не сулило ничего хорошего. Он рисковал свалиться с моста просто от усталости. Видимо, Трасик это понял, а потому и бросился вдруг вперед, целя мечом в личину витязя. Однако тот все-таки успел уклониться от удара, и меч князя угодил в пустоту. А следом в ту же пустоту рухнуло и тело Трасика. Князь потерял опору и стремительно полетел вниз. Его соприкосновение с землей Карочей не видел, просто отвел в последний момент глаза. Кудесник Завид подошел к распластанному телу Трасика и на мгновение склонился над ним.

– Дракон умер, – произнес он громко хриплым голосом. – Да здравствует князь Драговит. И да будет светлым в памяти живущих имя князя Годлава.

– Слава, слава, слава! – дружно откликнулись все князья и бояре, собравшиеся у священной рощи.

Витязь-победитель спустился с Калинового моста и, сопровождаемый боготуром Осташем, вновь ступил в священный круг. Личина наконец слетела с его лица, и стоящий рядом с Карочеем боярин Радомир радостно воскликнул:

– Сидраг!

И вслед за ним это имя с облегчением повторили сотни человек. Не то чтобы собравшиеся здесь варяжские вожди души не чаяли в опальном княжиче, но увидеть сейчас на его месте грозного князя Драговита было бы для многих тяжким испытанием.

– Да здравствует великий князь Сидраг сын Драговита! – торжественно произнес каган, поднимаясь с кресла. – И пребудут мир и покой на землях ободритов под его твердой дланью.

– Слава, слава, слава, – не очень охотно, но все же откликнулись князья и бояре.

Глава 11

Удар сокола

Каган Славомир решил самолично возвести на великий стол князя Сидрага. Судя по всему, он не очень доверял ободритским боярам, а потому и взял с собой пять ладей, по полсотни ротариев в каждой. Если у ободритов и возникли мысли о неповиновении новому великому князю, то с появлением в порту Микельбора ладей грозного кагана эти мысли испарились сами собой. Князь Сидраг, не встретив сопротивления, занял и вновь отстроенный Трасиком город, и его каменные палаты, поражавшие взгляд своей византийской роскошью. А по словам челяди, дом этот строили именно византийцы, нанятые бывшим князем за очень большие деньги. Боярин Драгутин, который все последние дни был рядом с Сидрагом, поздравил молодого князя с успехом справедливого дела. Ибо власть всегда преходяща, зато вот добрые имена Драговита и Годлава останутся в вечности, а их души обретут себя в стране Света. Каган Славомир, сидевший во главе пиршественного стола, поднял кубок за гостя, славного сына великого киевского князя Яромира, неукротимого борца за правду славянских богов. До сих пор боярин и каган обменивались ничего не значащими словами, присматриваясь друг другу, но ныне, кажется, наступил час для откровенной беседы. Пир в княжьих палатах еще продолжался, а Славомир и Драгутин, уединившись в одной из дальних комнат дворца, распахнутые окна которой выходили в роскошный сад, повели неспешный разговор.

– Не скрою, боярин, ты очень помог мне в этом деле, – сказал каган, с любопытством глядя в распахнутое окно. – Какой, однако, прекрасный сад.

– Греки – хорошие садоводы и строители, – с охотой отозвался Драгутин.

– А ты бывал в Константинополе?

– Бывал. Нынешний император Византии благоволит к иудеям, так же, впрочем, как и его предшественник.

– Амореи всегда были к ним близки, – согласился с выводами боярина каган.

– Я опасаюсь союза хазар с франкской империей и Византией. В этом случае весь славянский мир от Эльбы до Итиля окажется под ударом.

– А разве хазары уже не славяне? – вскинул бровь каган.

– Среди хазар немало тюрков и асов, – покачал головой Драгутин. – Мы ладили с ними до сих пор, ибо их вера и их правда мало чем отличаются от наших. Иудеи – совсем другое дело. Они столь же опасны, как и христиане.

– Но разве Род и Яхве не один и тот же бог Создатель, но под разными именами?

– Бог, может, и один, – усмехнулся Драгутин, – вот только верим мы в него каждый по-своему. Да и дело не в богах, а в людях. Славянская земля – слишком сладкий кусок, чтобы к ней не тянулись жадные руки.

– Ты способен разгромить Хазарский каганат, боярин Драгутин?

– Пока нет. Мы сами почти двести лет ковали этот меч против арабов, но сейчас его направили в нашу сторону. Следует сначала отразить удар, а уж потом выбить оружие из недружественной руки.

– Мы можем рассчитывать на помощь арабов?

– Вряд ли. Они уже пресытились войной и сейчас заняты тем, что переваривают награбленное. Мне нужна крепкая застава на Дону, и с твоей помощью я ее создам. Оттуда мы сможем грозить одновременно и Византии, и каганату.

– Мне нужны ротарии здесь, – вздохнул Славомир. – Не забывай, что у меня очень опасный противник – Каролинги.

– Но ведь в Варгии немало молодых людей, готовых поднять меч в защиту славянской правды. Почему бы не направить их доблесть не только на северо-запад, но и на юго-восток? Кроме того, мне нужно твое имя, Славомир. Русаланы с давних времен отстаивают правду Световида-Перуна на наших землях, для них слово кагана – это слово бога. Многим из них невдомек, что каган Турган изменил вере предков и его устами говорит Золотой телец рахдонитов, а не бог Род.

– Ты втягиваешь меня в затяжную войну, боярин Драгутин, – недовольно поморщился Славомир.

– Долг ротария и ведуна в том и состоит, каган, чтобы поддерживать выстроенное Родом мироздание.

– Ты не веришь в благотворность перемен, боярин?

– Перемены возможны только в рамках славянской правды и отмеренных нам богом Родом границ. Разве не так, каган Славомир?

– Война потребует больших средств.

– Золото дадут варяжские купцы. Они понимают опасность, исходящую от рахдонитов. Если те укрепятся в Руси, то будут потеряны многие важные пути с севера на юг, и могуществу варяжских городов будет нанесен сокрушительный удар. И в этом случае ты неизбежно проиграешь войну с франками и тевтонами, каган.

Для Славомира все сказанное боярином с юга не было новостью. Он и сам понимал всю важность происходящих в Хазарии перемен. Славянам будет трудно устоять против столь многочисленных и напористых врагов. Бич славян – племенные раздоры, в которые вмешиваются и волхвы. Ныне с помощью даджана Драгутина кагану удалось приструнить жрецов Чернобога и вернуть великий стол ободритов сыну Драговита, князю Сидрагу, но никто не может сказать, что будет дальше. И не возникнет ли новая распря, теперь уже между Сидрагом и сыновьями князя Годлава – прежде всего княжичем Воиславом. Ведь его отец Годлав был соправителем Драговита.

– Я понимаю твои опасения, каган Славомир, и считаю их обоснованными. Два князя – слишком много для одного великого стола. Но ведь для потомков великого кагана Додона есть и другой путь.

– Уж не на мое ли место ты намекаешь? – нахмурился Славомир.

– В славянских землях всегда было два посланника Белобога – каган Севера и каган Юга, – спокойно отозвался Драгутин. – Ныне каган Турган отрекся от веры предков, а следовательно, потерял связь с богом Родом. Нужен новый каган Юга, признанный всеми славянскими богами.

– И таким человеком может быть Воислав Рерик?

– А почему нет? Разве он не одного рода с Меровингами, которые правили Западом сотни лет? И наконец, он одного с тобой рода, каган Славомир.

– Но ведь ты предлагаешь ему всего лишь тень власти, взамен настоящего великого стола.

– В его годы еще трудно различать, где стол, а где виденье. К тому же никто не знает своей судьбы. Почему бы Воиславу Рерику не опровергнуть даже таких недоверчивых ворчунов, как мы с тобой, каган Славомир?

– Я полагал, что ты сам метишь в каганы, боярин Драгутин?

– Нет, – усмехнулся даджан. – Мне вполне хватит великого киевского стола.

Кагану Славомиру было над чем подумать. Судя по всему, боярин Драгутин за время недолгого знакомства сумел хорошо изучить старшего сына князя Годлава. Воислав – самый честолюбивый и самый воинственный из братанов Рериков. Истинный ротарий. Такому даже великокняжеский стол мал. Воислав рано или поздно потянется к каганской булаве и, чего доброго, оттеснит от нее если не самого Славомира, то его сыновей и внуков. Подержать в руках эту булаву ему вряд ли удастся, но крови он может пролить немало. А междоусобица в Варгии будет на руку только ее врагам. Даджан, пожалуй, прав. Нужно направить энергию младших сыновей княжеских и боярских семей в южные земли, что, безусловно, пойдет на пользу как Варгии, так и Руси, хотя, конечно, доставит много хлопот Хазарии.

– Так ты считаешь, что Воислава можно объявить каганом Юга уже сейчас?

– Нет, – покачал головой Драгутин. – Пока Рерик даже не ротарий. Но он должен услышать из уст Белобога и его жрецов, что такая возможность есть и у него, и у его потомков. И этот голос Световида-Перуна должен быть услышан не только в Варгии, но и в Руси. И даже в Хазарии.

– Разумно, – кивнул Славомир. – Думаю, после того как бог Велес выразил свое расположение сыновьям Драговита и Годлава, у нас не будет сложностей и с волхвами бога Световида. Воислав и его братья Сивар и Трувар станут ротариями уже этим летом. Я помогу тебе, боярин, и златом и людьми, и да сопутствует тебе твоя удача в деле защиты правды славянских богов.

Воислав Рерик хоть и разделял радость братьев по поводу предстоящего посвящения в ротарии, не выставлял ее напоказ. Кроме того, он сердился на кагана Славомира, который, благословляя от лица бога Световида князя Сидрага на защиту правды славянских богов в ободритских землях, о Воиславе Рерике даже не упомянул, словно и не было в Микельборе такого князя. А ведь отец Воислава князь Годлав являлся соправителем князя Драговита, так почему же князь Воислав не может быть соправителем князя Сидрага? После того как бог Велес признал преступным принесение князя Годлава в жертву Одину, ущемление прав его сыновей ведунами Белобога выглядело более чем странным. Об этом княжич Воислав без обиняков сказал кагану Славомиру и боярину Драгутину еще в Микельборе. Каган и боярин выслушали Воислава с большим вниманием, но с ответом не спешили.

– Я видел сон, – начал наконец торжественно каган Славомир, – в котором сокол пал на гепарда и забил его своим острым клювом. Волхвы Световида признали этот сон вещим, но никто не смог его с уверенностью растолковать. А ныне ведун высокого посвящения боярин Драгутин сказал мне, что родовым знаком хазарских каганов является именно гепард. Надеюсь, тебе не надо объяснять, чьим родовым знаком является сокол, коего ободриты называют рериком? Я не могу утверждать, Воислав, тот ли ты сокол, которого я видел во сне, но я обязан спросить об этом у бога Световида, поставив тебя перед его светлым ликом. Ты, Воислав, потомок кагана Додона, а потому для тебя открыт любой путь – хоть к каганской булаве, хоть к императорской короне. Я мог бы объявить тебя князем ободритов и соправителем князя Сидрага, но нам с боярином Драгутином кажется, что тебя ждет великая судьба. Осталось только нам и тебе услышать слово Белобога.

Такими речами не разбрасываются, да еще в присутствии ведуна высокого посвящения, это Воислав понял сразу. Но и грандиозность стоящей перед ним задачи его потрясла. Каган Юга! Властитель не только Хазарии, но и Руси. Перед такими широкими возможностями обиды по поводу ободритского стола казались несущественными. Вот только хватит ли у Воислава сил, чтобы выполнить волю Белобога, если такая воля будет выражена явно? Воислав поделился своими сомнениями с братьями, но Сивар с Труваром были слишком молоды и беспечны, чтобы понять его сомнения.

– А что нам тот гепард, – махнул рукой Сивар. – Да и разве устоит хазар перед ругом-ротарием? Хазар служит гану за деньги, а ротарий служит Белобогу за славу и добычу. Отберем у этого Тургана булаву в два счета, была бы только на то воля славянских богов.

Трувар лишь довольно усмехнулся на слова брата да упрямо тряхнул головой. Внешне Сивар и Трувар поразительно походили друг на друга. А различали их посторонние только по одному признаку: Трувар был молчун, а Сивар – болтун. Впрочем, в драке братья, несмотря на юные годы, мало кому уступали. Воислав нисколько не сомневался, что в трудный час может на них положиться – уж слишком много пришлось пережить вместе сыновьям князя Годлава, опороченного коварными ведунами, но вот доброго совета от них не приходилось ждать, не тем сейчас забиты головы Трувара и Сивара. Исполнилась, наконец, мечта удалых братьев – волхвы допустили их пред грозные очи Белобога, а значит, настала пора брить головы и отращивать усы, дабы стать похожими на бога воинов Световида. В чужие земли они готовы были отправиться хоть завтра и без конца расспрашивали веселого боготура Осташа о Хазарии и Руси. Собственно, расспрашивал один Сивар, зато Трувар внимательно слушал. Боготур Осташ, человек говорливый, под стать Сивару, знал бесчисленное количество баек и сказок, до которых младшие братья оказались большими охотниками. Воислав хоть и не любил ведунов Чернобога, но к Осташу относился с величайшим уважением. Что ни говори, а пришлый боготур здорово помог Рерикам и сделал все от него зависящее, чтобы снять даже тень подозрения с доброго имени их отца.

– На белом свете нет ничего случайного, Рерик, – сказал боготур в ответ на обращение Воислава. – Чернобог уже выказал тебе свое благоволение, а если тебя благословит и Белобог, то в этом мире не найдется силы, способной тебя остановить.

– А что этот Турган так хлипко сидит?

– Турган сидит крепко, и так просто ты его не сковырнешь, ибо за спиной его – славянские и тюркские ганы, предавшие своих богов. Ну и привычку простых хазар слушать слово кагана как слово бога тоже со счетов не скинешь.

– А почему ганы изменили правде славянских богов?

– Так ведь правда славянских богов не только права дает вождям, но и обязанности на них накладывает. А многим ганам, разжиревшим на поте и крови простолюдинов, это уже в тягость. Не хотят они блюсти ни общеславянской правды, ни племенных и родовых обычаев. Вот и поклонились они пришлому богу, ибо его кривда позволяет грабить и дальних и ближних.

Трудно сказать, что уяснили из слов боготура Сивар с Труваром, но Воислав понял, на кого ему в случае нужды можно опереться в чужой земле. Прежде всего на ведунов всех без исключения славянских богов, ибо для них новая вера – нож острый. Ну и, наконец, на простолюдинов, и не только в Руси, но и в самой Хазарии, ибо им пришлый бог Яхве так и остался чужим.

Воислав, Трувар и Сивар наряду с доброй сотней сыновей варяжских вождей без труда прошли все положенные воинские испытания. Не зря же они готовились к этим испытаниям всю сознательную жизнь. И кулачные бои, и метание сулиц и стрел не было для них в диковинку. Пиками и мечами они тоже орудовали на заглядение. Самым трудным испытанием, пожалуй, оказалось морское: им пришлось прыгать в воду с ладей оружными и в броне и плыть к берегу. В иные времена именно это испытание для многих оказывалось последним, но в этот раз, к большому удовольствию кагана Славомира, до берега добрались все сто человек. Кудесник Велимир назвал это хорошим предзнаменованием как для самих испытуемых, так и для Варгии в целом. А в следующем испытании княжич Трувар удивил всех, обыграв в шахматы ротария Родегаста, которому в этой игре до сих пор не находилось равных. Вот вам и молчун. А Сивар, что и следовало ожидать, лучше всех прочел священный текст на пергаменте, написанный русскими буквами. А потом еще разобрал тексты на латыни и на арабском. Боготур Осташ, который и в русских письменах путался, был потрясен успехами Сивара прямо до икоты. Воислав прошел все испытания ровно, нигде особенно не отличился, но и нигде не оплошал, а потому старые ротарии, внимательно следившие за юнцами, назвали его первым среди испытуемых. Ну а венцом всему стала клятва богу Световиду, произносимая в главном храме Арконы, пред позолоченным идолом, в присутствии волхвов и самых уважаемых ротариев. Все сто человек под частый стук храмового била произнесли нужные слова без запинки. При этом горевший у ног золоченого идола священный огонь, приняв кровь из жил посвящаемых, пыхнул вдруг едва ли не к самому потолку. Тяжелые мечи старших ротариев опустились на плечи преклонивших колена испытуемых.

– Бог Световид принял вас в свою дружину, ротарии, – торжественно произнес кудесник Велимир. – Да пребудет всегда с вами его божественная сила.

Все сто новых ротариев с облегчением вздохнули в один миг, едва не загасив при этом священный огонь. Но, к счастью, все обошлось, притухший было огонь вновь заплескал в большой золотой чаше, предвещая ротариям долгую жизнь и счастливую судьбу. Все давшие клятву ротарии уже покинули храм, и только Воислав продолжал стоять пред ликом бога в ожидании слова кудесника Велимира. Рядом с Велимиром стояли каган Славомир и ведун Драгутин. Первый ближник Световида медлил. Воислав этому нисколько не удивился: у кудесника были свои счеты с покойным Годлавом, и он перенес свою ненависть к погибшему князю на его сыновей. К счастью для Рерика, не все в Арконе да и в храме решалось волею кудесника Велимира и преданных ему волхвов. Каган настаивал на толковании своего сна, его поддерживал боярин Драгутин. Лицо кудесника стало багровым от гнева, а взгляд, который он бросил на Воислава, не предвещал тому ничего хорошего.

– Я не слышу голоса Световида, – хрипло проговорил Велимир. – Быть может, этот голос слышит кто-нибудь из волхвов?

Однако никто из белобородых старцев не выступил в защиту сына князя Годлава, за исключением одного из самых ближних к кудеснику мудрецов, которого звали Кречиславом.

– Пусть бог Световид сам явит свою волю.

– Каким образом? – нахмурился каган.

– Ротарий Воислав должен встать под трезубец.

– Это выход, – твердо сказал кудесник. – В этом случае никто не посмеет оспаривать толкование самого Световида.

Испытание было опасным. Ротария ставили спиной к столбу, заводили ему руки назад и связывали их веревкой. А над его головой веревкой такой же толщины привязывали трезубец. Потом под обе веревки подставляли горящие свечи. Все зависело от того, какая веревка перегорит быстрее. Если вторая, то это означало верную гибель испытуемого, ибо высоко подвешенный трезубец обычно его убивал. Падение трезубца называлось ударом сокола, и практически не было тех, кто мог похвастаться, что вынес этот удар. Случалось, правда, что веревка на руках перегорала раньше, и тогда испытуемому удавалось уйти из-под удара и спасти свою жизнь. Каган с боярином пробовали протестовать, но их голоса перекрыл громкий голос Рерика:

– Я согласен. Сокол не причинит вреда соколу.

По губам кудесника Велимира скользнула змеиная улыбка, но под строгим взглядом серых глаз кагана тут же исчезла. Славомир подал знак ротариям, чтобы проследили за действиями волхвов. Недоверие кагана, видимо, покоробило Велимира, он поджал тонкие губы, но промолчал. Столб для испытаний находился здесь же, так что приготовления не заняли много времени. Через несколько мгновений Воислав уже стоял у столба с завязанными за спиной руками, а над его головой раскачивался тяжелый трезубец.

– Зажигайте свечи, – крикнул кудесник Велимир.

Свечи вспыхнули одновременно. И помещены они были на одинаковом расстоянии от веревок, но, к сожалению, первой занялась как раз та, на которой держался трезубец. Зачарованный ее треском, боярин Драгутин не сразу уловил, что у его ног кто-то шипит. Возможно, это и спасло ему жизнь – змея скользнула мимо и медленно поползла к столбу. В храм босыми входили все, включая и кагана с кудесником, а потому вскрик ротария Родегаста «гадюка!» заставил всех вздрогнуть и отшатнуться. Впрочем, гадюка сейчас ползла к столбу, где в напряженной позе стоял Воислав, не видевший ее. Все случилось в одно мгновение: предостерегающий крик Драгутина, рывок Рерика от столба и падение тяжелого трезубца. Сокол таки настиг добычу, но поразил он не своего собрата, а змею.

– Вот и подтверждение твоего сна, каган Славомир, – сказал Драгутин, поднимая с пола обезглавленную гадюку.

– Боярин Драгутин прав, – нехотя признал кудесник Велимир. – Князя Воислава Рерика ждет великое будущее.

Часть 2

Варуна

Глава 1

Заговор

Жучин вернулся в Итиль на исходе зимы. Последний бросок через степь настолько измотал хазарское посольство, что бек Ицхак не рискнул сразу предстать пред каганом, дабы не пугать Тургана своим обветренным и исхудавшим лицом. Почти седмицу Жучин и сопровождавшие его ганы приходили в себя, нежась на пуховиках и привыкая к домашнему уюту. Не знал покоя, пожалуй, только ган Карочей. Нет, он, конечно, отдал должное и пуховикам, и женщинам, истосковавшимся по его ласкам, но вид собственного, довольно скромного дома принудил гана к активным действиям. Ну, не мог один из самых знатных и расторопных скифских вождей жить, словно какой-нибудь купец средней руки, довольствуясь малым. Первым делом Карочей предъявил расписку, полученную от рабби Зиновия и возвращенную ему боярином Драгутином, весьма уважаемому в Итиле человеку – рабби Вениамину. Рабби Вениамин являл собой полную противоположность уважаемому Зиновию, то есть был еще относительно молод, ну разве что лет на пять старше Карочея, недурен собой и жил на широкую ногу, окруженный заботами законной жены и бесчисленных наложниц. Дворец Вениамина если и уступал дворцу кагана в размерах, то явно превосходил его в роскоши. Он был буквально забит золотом. Прошли те времена, когда рахдониты прятали нажитое и боялись выставлять свое богатство напоказ, дабы не будить жадность в хазарских ганах. Ныне рабби Вениамин никого не боялся, он смело мог полагаться как на защиту кагана, так и на своих многочисленных мечников, коих насчитывалось у него более тысячи. Каган Турган, отдавая должное рахдониту и его несомненным заслугам, даровал ему титул бека, что сразу же высоко вознесло Вениамина над небогатыми хазарскими ганами. Тем не менее гана Карочея, памятуя о его близости к Ицхаку Жучину, он принял как равного, со всей широтой рахдонитской души. Кроме всего прочего, Вениамину хотелось узнать из первых рук о договоренностях, которые удалось заключить рабби Ицхаку с Людовиком Тевтоном. Карочей охотно рассказал уважаемому Вениамину и о заключенном договоре, и о приключениях, которых немало было на пути к Каролингской империи и обратно. Сидели не чинясь в уютной небольшой горнице, но пили и ели с золотой посуды. Вениамин ахал и качал заросшей черными курчавыми волосами головой. Особенно его потрясла смерть неведомого князя Трасика, убитого на Калиновом мосту родным племянником. Но, как оказалось, у гана Карочея имелась в запасе и еще одна горестная весть, которую он приберег к концу беседы.

– Да быть того не может! – ахнул Вениамин, узнав о смерти рабби Зиновия.

– Увы, уважаемый бек, – развел руками Карочей, – эта смерть потрясла не только тебя, но и меня, и уважаемого Ицхака, и даже Людовика Тевтона. Тем более что в убийстве рабби Зиновия был замешан некий граф Гийом Сакс, коего сын императора числил среди своих самых преданных ближников. Этого графа нашли в доме рабби с ножом в сердце. Видимо, кто-то из слуг Зиновия сумел нанести убийце смертельный удар, а потом скрылся, опасаясь мести тевтонов.

– Какое несчастье! – никак не мог успокоиться Вениамин. – Я ведь знал Зиновия лично.

– Наслышан, уважаемый бек, – сочувственно вздохнул ган Карочей, – ведь именно тебе предназначено едва ли не последнее его послание.

Карочей протянул расстроенному Вениамину заветный пергамент. Хозяин с интересом пробежал расписку глазами, лицо его приняло озабоченное выражение.

– Четыре тысячи денариев, – задумчиво протянул Вениамин. – Сумма немалая.

– А вот подтверждение наследников рабби, что серебро было получено уважаемым Зиновием и пущено в оборот. – Карочей протянул купцу еще один пергамент. – Возможно, тебе, бек, интересно будет узнать, что известный нам боярин Драгутин посетил город Волынь одновременно со мною и именно ему молва приписывает участие в убийствах князя Трасика и рабби Зиновия. Увы, мы потеряли не только уважаемого рабби, мы потеряли еще и порт Микельбор на южном побережье Варяжского моря, который очень бы пригодился нашим купцам. К сожалению, я слишком поздно приехал в Волынь, мне просто не хватило времени, чтобы предотвратить этот ужас. А рабби Зиновий, вместо того чтобы довериться мне, сделал ставку на Гийома Сакса.

– Тем не менее ты не остался внакладе, уважаемый ган, – кивнул на расписки Вениамин.

– Увы, уважаемый бек, моя доля в этой сумме незначительна. Я просто выполняю поручение купца Никсини, которому нужно рассчитаться с долгами.

– И кому он задолжал?

– Персу Джелалу, ты, вероятно, его знаешь, уважаемый бек.

– Джелала я знаю, а вот о Никсине слышу в первый раз.

– И тем не менее он ворочает большими делами в Волыни. По моим сведениям, он ссужает деньгами викингов, которые потом расплачиваются с ним взятой в набегах добычей.

– Прибыльное дело, – с завистью покачал головой Вениамин.

– Никсиня подбивал одного моего знакомого ярла к налету на Севилью, где викинги еще не успели побывать. Но ярлу Витовту подвернулось более выгодное дело.

– Какое дело?

– Боюсь, что поход на Итиль. Викинга нанял боярин Драгутин.

– Твой викинг здорово просчитался, – криво усмехнулся Вениамин. – Севилья обошлась бы ему дешевле.

– Кто знает, уважаемый бек, – вздохнул ган Карочей. – Я слышал, что русаланы отказались присягать кагану Тургану, ибо тот поменял бога Рода на бога Яхве и отказался приносить жертвы Перуну-Световиду. Того и гляди, волхвы Велеса объявят Тургана Драконом, а всех ганов, присягнувших ему, – порождением Навьего мира, и тогда запылает вся Хазария.

– Так ты считаешь, уважаемый ган, что боярин Драгутин не зря навестил кагана Славомира?

– Он нашел у Славомира понимание и поддержку, в том числе золотом и людьми. Кроме того, я слышал от центенария императора Людовика Благочестивого одну очень забавную байку. Якобы каган Славомир видел сон, в котором сокол забил насмерть гепарда. Волхвы Световида объявили этот сон вещим.

– Кто такой гепард, я догадываюсь, – усмехнулся Вениамин, – а вот что касается сокола, то здесь у меня есть сомнения. Уж не сам ли это каган Славомир?

– На этот счет можешь быть совершенно спокоен, уважаемый бек. Это некий Воислав Рерик, сын князя Годлава. Очень воинственный молодой человек. К тому же он ведет свой род от легендарного кагана арьев Додона и находится в родстве с Меровингами. Теми самыми Меровингами, у которых Каролинги отняли власть.

– Я не понимаю, какое отношение потомки Додона имеют к нам? – нахмурился Вениамин.

– Так ведь именно из этого рода выбирались каганы арьев. И в свое время далекий предок Битюса Булан, выходец из Турана, взял в жены русаланскую княжну, которая была дочкой Кладовлада, родного брата Меровея Винделика. Кладовлад оспаривал власть у Меровея, и в этом его поддерживал Аттила, основатель славного града, в котором мы с тобой имеем честь проживать. К сожалению, гунны и Кладовлад проиграли войну за королевство франков и вынуждены были вернуться в причерноморские степи. Говорят, что это Аттила или один из его сыновей сосватал для своего родовича Булана праправнучку кагана Додона. Только на этих условиях Булан поручил поддержку верви русов, которые до арабского нашествия держали в руках все южные земли вплоть до Дарьяльского перевала. Их первенство признавали скифские, славянские, тюркские и кавказские ганы. Под их влиянием находилась и Русь, из которой они черпали военные силы. Хазарский каганат возник по воле русов, и они этого не забыли. Союз русов с туранцами и иудеями помог отразить нападки арабов, но, похоже, этому союзу ныне приходит конец.

– Время русов прошло, – пренебрежительно махнул рукой Вениамин, – их влияние, как и влияние волхвов, опиралось на веру в славянских богов. Каган Битюс, приняв иудаизм, одним махом оборвал все прежние родовые, племенные и межплеменные связи. Мы на пороге нового миропорядка, ган Карочей. И как ушли на северо-западе Меровинги, так здесь, на юго-востоке, уйдут в небытие и русы. Каролинги-христиане взяли верх в империи франков, а в Руси и Хазарии восторжествуем мы. Ибо за нами будущее, и соколу никогда не одолеть гепарда.

– Твоими устами да мед бы пить, уважаемый бек, – улыбнулся обворожительно ган Карочей. – Так как же быть с деньгами?

– Ты можешь получить их сегодня, уважаемый ган, – спокойно отозвался Вениамин. – Подписи рабби Зиновия и его наследников стоят дороже трех с половиной тысяч денариев.

– А почему же не четырех? – удивился Карочей.

– А прибыль? – напомнил рассеянному гану любезный бек Вениамин. – Кроме того, ходят слухи, что Каролинги чеканят порченую монету.

Карочею осталось утешиться только тем, что хазарский рабби взял с него за услугу почти в два раза меньше, чем рабби варяжский. Впрочем, уважаемый Зиновий за свою скупость уже поплатился жизнью, – кто знает, не придет ли срок расплаты и для уважаемого Вениамина? Тут ведь важно, чтобы подвернулся вовремя под руку какой-нибудь глуповатый граф.

Ган Карочей нисколько не сомневался, что рабби Вениамин обязательно проверит, как будут потрачены подозрительным клиентом полученные немалые деньги. А потому, погрузив денарии на телегу, поехал прямо к купцу Джелалу, с которым издавна поддерживал хорошие отношения. Старый перс визиту гана удивился, но еще более удивился груде серебряных монет, которую хитрый скифский ган насыпал у его порога. Такими клиентами не бросаются. Джелал любезно пригласил гостя на мужскую половину. Купец жил тем же порядком, что когда-то жили в родной стране его предки. И даже веры он придерживался старой, ничем не похожей на ислам, который ныне принесли в древний Иран кичливые кочевники арабы. По вере Джелала, миром правили два бога, добрый и злой, и ныне пришло время злого Аримана, но это, конечно, не повод, чтобы человек опускал руки и забывал о своем предназначении на этой земле. Надо признать, что Джелал совсем неплохо устроился в Хазарии и даже был обласкан прежним каганом Битюсом, который еще не делал особых различий между иудеями и язычниками. Но ныне, похоже, наступают совсем другие времена. Каган Турган еще колеблется, не желая окончательно рвать с язычниками, зато его сын Обадия, вокруг которого собрались все влиятельные в Хазарии рахдониты, настаивает на окончательном разрыве, неизбежно ведущем к войне.

– Мне нужен новый дом, уважаемый Джелал, – сказал ган Карочей, принимая из рук хозяина изящно сработанную чашу с вином. Чаша была серебряной, но столь тонкой и изящной работы, что ган невольно ею залюбовался.

– Сейчас таких уже не делают, – вздохнул перс. – Арабское нашествие убило в нас тягу к красоте. Так какой тебе нужен дом, уважаемый ган?

– Меня бы устроил твой дворец, уважаемый Джелал. Я слышал, что он продается. И полагал, что три с половиной тысячи денариев – цена вполне разумная.

По губам перса скользнула скорбная усмешка:

– Я слишком долго странствовал по миру, ган Карочей, чтобы на старости лет вновь срываться с места. К тому же мой дом стоит значительно дороже цены, предложенной тобой.

– Какая незадача, – ахнул Карочей. – Выходит, меня ввели в заблуждение. Прости меня, уважаемый Джелал, если я ненароком тебя обидел.

– Какие пустяки, – махнул рукой перс. – Я всегда рад тебя видеть, уважаемый ган.

– В таком случае, у меня к тебе еще одна просьба, уважаемый Джелал. Ты ведь, насколько я знаю, умеешь читать по-арабски. Не мог бы ты перевести мне, что написано в этом пергаменте.

Старый перс просьбу гостя уважил и погрузился в чтение. Карочей, затаив дыхание, наблюдал за ним. Ему уже чудились несметные сокровища, которые он сможет получить с помощью этого небольшого клочка пергамента, но, увы, кажется, он поторопился. Лицо Джелала, по мере того как его глаза пробегали строку за строкой, становилось все бледнее и бледнее.

– Ты действительно не знаешь, что здесь написано, ган?

– Ты же знаешь, уважаемый Джелал, что я не разбираю даже славянские письмена, что уж тут говорить об арабских, – пожал плечами Карочей.

– И ты никому не показывал этот пергамент? – нахмурился перс. – Ведь недаром же ты завел разговор о моем дворце.

– Мне нужен был всего лишь повод, уважаемый Джелал, чтобы наведаться к тебе, не вызывая ни у кого подозрений.

– Ты носишь с собой смертный приговор, уважаемый ган, – устало бросил перс, и скорбные складки залегли в уголках его губ. – Это письмо рабби Вениамина к рабби Зиновию. В нем Вениамин-бек делится со старым рахдонитом замыслом переворота, в ходе которого каган Турган будет устранен, а его место займет Обадия. Сторонникам Обадии нужны деньги на подкуп ганов и беков, поддерживающих Тургана, и на создание исламской гвардии, которая станет опорой нового кагана.

– А почему именно исламской?

– Потому что язычникам доверять нельзя, а истинных ревнителей иудейской веры в Хазарии слишком мало. Это война, уважаемый ган, и это резня, в том числе и здесь, в Итиле.

Карочею стало страшно. Он, конечно, знал, что окружение Обадии недовольно политикой Тургана и плетет вокруг кагана паутину интриг. Более того, он сам в этих интригах участвовал, но он никак не предполагал, что заговорщики пойдут в своих замыслах так далеко. Впрочем, ничего удивительного. Кагану едва перевалило за пятьдесят, здоровьем он обладал железным и вполне способен был удерживать булаву своими жилистыми руками еще по меньшей мере лет двадцать. А за двадцать лет многое могло поменяться. Тем более что славянские и тюркские ганы, недовольные всевластием рахдонитов, тоже не сидели сложа руки. А сила, что ни говори, пока что находилась в их руках. Недаром же Вениамин-бек возмечтал об исламской гвардии. Набрать ее на арабских землях труда не составит. В наемники охотно пойдут как сами арабы, так и представители покоренных ими племен. Были бы деньги на оплату. Зато для простых хазар, ныне получающих деньги из каганской казны, наступят скорбные времена. Им придется поискать иное занятие. Та же участь постигнет ганов, которым придется потуже затягивать свои пояса и жить за счет грабежа граничащих с Хазарией земель. Но это будет только на руку рахдонитам.

– Я, пожалуй, продам тебе свой дом, ган Карочей, за предложенную тобою цену, – сказал вдруг со вздохом перс.

Ган оценил выгодность возникшей ситуации и готовился уже поторговаться, но в последний момент передумал. Зачем гневить небо и искушать богиню удачи? Этот дворец, один из лучших в городе, и без того достался ему практически даром.

– Я в своем слове тверд, уважаемый Джелал. Серебро ты можешь пересчитать хоть сейчас. И если у тебя возникнут сложности с другим имуществом, я готов тебе предложить за него разумную цену.

– Ты имеешь в виду мои мастерские и виноградники?

– Именно, уважаемый Джелал. Не скажу, что я человек богатый, но кое-какие средства у меня есть. Кроме того, будучи близким к Ицхаку Жучину человеком, я мог бы помочь многим твоим соплеменникам разрешать возникающие трудности и сейчас, и в будущем. Уедут купцы из Хазарии или останутся здесь, но они очень скоро будут нуждаться в покровителе и посреднике при разговоре с новой властью. Ты понимаешь, о чем я говорю, уважаемый Джелал?

– Понимаю, уважаемый ган, и, думаю, мы договоримся.

Приятное времяпрепровождение Ицхака было прервано появлением во дворце его сестричада Обадии. Сын кагана прибыл к родственнику с малой свитой, почти тайно, дабы лишний раз не давать повод к пересудам. Впрочем, можно было не сомневаться, что каган узнает об этой встрече очень скоро и с такими подробностями, о которых ее участники даже не подозревают. Турган не доверял старшему сыну и не скрывал этого от своего окружения. Недоверие грозило перерасти в ненависть и откровенную вражду с весьма печальными для Обадии последствиями. Это понимал сам Обадия, это понимал Ицхак, это понимали и все ближники старшего сына кагана. Впрочем, у Тургана имелись серьезные основания для такого отношения к сыну, и кому, как не Ицхаку Жучину, это знать. Дядя и племянник обнялись без особой сердечности. Ицхак был всего лишь на шесть лет старше Обадии, и последнего раздражала его претензия на покровительственный тон. Правда, он никогда не выказывал этого раздражения, но Ицхак, как человек искушенный, не мог не замечать холодка в словах и жестах сестричада. Их отношения строились исключительно на расчете, а уж никак не на родственных чувствах. Обадии исполнилось уже тридцать два года, и он очень остро чувствовал непрочность своего положения. Формально этот рослый молодой человек с большими карими глазами и мягким чувственным ртом не был наследником Тургана. Ибо его избрание зависело от расположения славянских и тюркских ганов, которые могли предпочесть ему младшего сына Тургана Хануку. Ханука, на десять лет моложе Обадии, пользовался расположением ганов хотя бы потому, что являлся естественным соперником своего брата.

– Отец отказался назначить меня каган-беком, – с порога поделился своими горестями Обадия, – а его мудрые советники прочат на это место Хануку.

Огорчение сестричада было понятно Ицхаку. Каган-бек располагал значительной властью, поскольку именно через его руки проходили все средства, поступающие в казну каганата. Именно каган-бек ведал сбором дани с покоренных племен, а также руководил карательными экспедициями в земли излишне строптивых данников. До сих пор эту должность занимал ган Данияр, преданный лично Тургану, но, увы, никто не вечен под луной, и полтора года назад пришел срок для одного из самых влиятельных в каганате людей. Каган-бек Данияр был еще сравнительно молод, что позволило злым языкам говорить о яде. И более того, кивать на рахдонитов как на возможных виновников смерти тюркского гана. Ибо Данияр, несмотря на все уговоры Тургана, так и не захотел отречься от веры отцов и продолжал приносить жертвы тюркским богам, в то время когда вся верхушка каганата уже кланялась новому богу Яхве. Так или иначе, но вот уже почти полтора года должность каган-бека оставалась свободной, что порождало множество слухов о возможных преемниках Данияра и разжигало вражду между различными группировками в каганате.

– Каган дал, каган взял, – усмехнулся Ицхак. – Не о том сейчас следует думать и тебе, Обадия, и твоему отцу. Мы на пороге междоусобной войны.

– Это ты о чем? – не сразу понял Обадия.

– О крепости Варуне, которую атаман Искар Урс строит под самым нашим носом на притоке Дона.

– В Русалании два десятка атаманов, и вряд ли они когда-нибудь договорятся между собой, – пренебрежительно махнул рукой Обадия.

– И тем не менее разногласия между атаманами не помешали русам бросить вызов кагану. Ведь они до сих пор не признали его власть и требуют, чтобы он принес жертву Перуну.

– Отец тверд в иудейской вере, – нахмурил брови Обадия.

– Похвально, – пожал плечами Ицхак, – но эта твердость не избавляет нас от сложностей. Боюсь, что Варуна не будет последней крепостью на границах Русалании, и эта цепь застав, выстроенных боярином Драгутином, отрежет нас как от Руси, так и от Крыма, где уже с удобствами расположились византийцы, создав там Херсонесскую фему.

– Что ты предлагаешь?

– Это не я предлагаю, Обадия, это нам навязывают войну, и мы должны принять вызов. В противном случае нас запрут в Итиле и в конечном счете опрокинут в Хвалынское море.

– Отец не согласится, – покачал головой Обадия. – Он надеется договориться с атаманами и вернуть Русаланию под свою длань.

– Он дождется того, что варяжский сокол поразит степного гепарда и восторжествует, как в Руси, так и в Хазарии.

– Об этом соколе я уже слышал от бека Вениамина, – криво усмехнулся Обадия. – А тот в свою очередь – от гана Карочея. Скажу честно, Ицхак, я не принял эту байку всерьез.

– И, возможно, правильно сделал. Нам важно, чтобы эту байку всерьез принял каган Турган. Я уже попросил Карочея поделиться своими впечатлениями о поездке в Варгию с знакомыми ганами. А поскольку скиф знаком почти со всеми, то очень скоро весть о Соколе дойдет до ушей Гепарда. И тогда в полный рост встанет вопрос о каган-беке, способном укротить непокорную Русаланию и уничтожить самозванца, протянувшего руки к каганской булаве.

Обадия с интересом посмотрел на своего умного дядьку. Какое счастье, что Ицхак – чистокровный сефард и ему никогда не быть каганом, иначе этот честолюбивый человек легко убрал бы со своего пути не только Тургана, но и самого Обадию, махнув рукой на кровные узы. Впрочем, голос крови всегда молчит, когда речь идет о власти. Во всяком случае, сам Обадия не был бы огорчен, если бы его отца Тургана постигла участь каган-бека Данияра. Но, разумеется, сам бы он не стал принимать в этом никакого участия. Бек Вениамин намекал ему на возможность такого развития событий, но Обадия отмолчался, не сказав ни да, ни нет. И дело здесь не в робости, просто для подавляющего большинства хазарских вождей он всего лишь сын своего отца, к тому же рожденный рахдониткой, а следовательно, почти чужак. Пожалуй, Ицхак прав: Обадии нужен победоносный поход, причем с большой добычей, дабы удовлетворить аппетиты хазарских ганов. И предпринять его следует еще до того, как на Дону утвердится лютый враг каганата, боярин Драгутин. Покорив Русаланию, каган-бек Обадия сможет продиктовать свои условия не только отцу, но и его спесивым ближникам.

– Русалания – крепкий орешек, – сказал Ицхак, догадавшийся о мыслях сестричада. – Тем более что даджан заручился поддержкой князя Гостомысла и что еще важнее – кагана Славомира.

– Мне нужны не твои предостережения, Ицхак, а деньги. – Пухлые губы Обадии обиженно дрогнули. – Какой ответ ты привез от западных рахдонитов?

– Деньги будут, – спокойно отозвался Жучин. – Осталось получить разрешение твоего отца на набор гвардии.

– А зачем? – криво усмехнулся Обадия. – Я ведь бек, а потому вправе набрать столько мечников, сколько пожелаю. Зачем тревожить кагана по столь пустяковому поводу, у него и без того забот хватает. Я размещу своих гвардейцев в Сарае, там они не будут мозолить глаза ни кагану, ни его беспокойным ближникам.

– Пожалуй, ты прав, – задумчиво проговорил Ицхак. – Будущему каган-беку выгодно иметь под рукой людей, преданных лично ему.

– Каган-беком надо еще стать.

– Ты им станешь, Обадия, это я обещаю тебе твердо.

– Ловлю тебя на слове, дядя Ицхак.

Глава 2

Каган Турган

Слухи о Варяжском Соколе дошли до ушей кагана, когда он возвращался с малой дружиной из дальней усадьбы в стольный град. Турган любил это время, когда отдохнувшая за зиму земля украшала себя ярко-зеленым ковром, а на деревьях, вчера еще голых, из набухших почек проклевывались клейкие листочки. В этот раз он дождался не только листочков, но и буйства цветов, враз покрывших многочисленные плодовые сады вокруг Итиля бело-розовой пеной. И сейчас, медленно двигаясь по дороге, Турган не столько слушал сплетни ближников, сколько любовался окружающим пейзажем и вдыхал чудный аромат природы, очнувшейся от зимней спячки. Тем не менее слова гана Мамая не только достигли его ушей, но и задели за живое сердце.

– Какой еще сокол? – резко обернулся он к смутившемуся гану. Мамай был славянином, но новую веру принял одним из первых и прилежанием своим заслужил похвалы уважаемых рабби, ибо в отличие от многих соблюдал все предписываемые новой религией ритуалы и обряды. Кроме того, его ни разу не замечали в жертвовании старым богам, чем грешили многие хазарские ганы. Турган смотрел на подобные оплошки своих ближников сквозь пальцы, но у рахдонитов такое поведение ганов вызывало законное раздражение.

– Мне рассказал о нем ган Карочей, – развел руками Мамай, и круглое, заросшее светлой бородкой лицо его покрылось красными пятнами. Ган был давним соратником Тургана и в битве не подвел бы, зато в дворцовых интригах он терпел неизменное поражение, порою становясь игрушкой в руках недоброжелателей кагана.

– Этот расскажет! – криво усмехнулся ган Бегич, поигрывая нагайкой. Бегич, ас по происхождению, расторопного скифа терпеть не мог. Впрочем, ненависть была взаимной.

– А почему Ицхак-бек не доложил мне об успехах своего посольства? – нахмурил брови каган.

– Так ведь он вернулся совсем недавно, – осторожно заметил рабби Исайя, кося на рассерженного кагана слезящимися от пыли глазами. Рабби Исайя был никудышным наездником, а его немалые годы не позволяли надеяться, что со временем он исправит ситуацию. В кагановой свите над его посадкой откровенно потешались. Зато по части знания Торы старому Исайе не нашлось бы равных. К сожалению, подобного рода знания невысоко ценились среди языкастых, но невежественных Тургановых ближников.

– Две седмицы уже прошло, – не согласился с рабби ган Бегич, – а Ицхак-беку все недосуг побаловать нас новостями.

– Чтобы сегодня же вечером Жучин был во дворце, – процедил сквозь зубы каган и в раздражении хлестнул коня плетью.

Доброхоты известили Ицхака о кагановом гневе уже к полудню. Жучин, однако, встретил это известие спокойно и принялся не спеша готовиться к встрече с грозным повелителем Хазарии. Ган Бегич, принесший иудею столь нерадостную весть, испытал разочарование. Конечно, Жучин был рахдонитом и мог себе позволить некоторые вольности в общении с каганом Турганом, который, в отличие от своего отца, порою многое позволял как ближним, так и дальним. И очень может быть, что в один далеко не прекрасный момент это великодушие еще может выйти кагану боком. Сам Бегич не доверял ни Ицхаку Жучину, ни Обадии, ни рахдонитам, окружившим плотным кольцом сына кагана.

– Я слышал, ган Бегич, что ближники кагана именно тебя прочат в каган-беки?

– Мало ли что говорят, – пожал плечами ас, недружелюбно глядя на гана Карочея, скромно сидящего в углу, – решать будет Турган.

– Вне всякого сомнения, – кивнул головой Жучин. – А что говорят о событиях в Русалании среди ближников кагана?

Вопрос свой Ицхак задал гану Бегичу, но ас почему-то не торопился на него отвечать. Он с интересом вертел в руках золотую чашу, на которой витязь, облаченный в доспехи, убивал дракона.

– Ничего не говорят, – наконец отозвался Бегич, – по той простой причине, что там ничего не происходит. А что здесь нарисовано?

– Битва на Калиновом мосту, – охотно пояснил асскому гану Карочей. – Я купил эту чашу у ведуна Баяна, а Ицхак-бек решил подарить ее кагану. На ней рус-ротарий убивает Змея.

Бегич отставил чашу в сторону и с видимым интересом принялся рассматривать стены Жучинова дворца, расписанные на славянский манер. Впрочем, обилие диковинных птиц, зверей и цветов вскоре прискучило асу, и он перевел глаза на гана Карочея.

– Я слышал, что ты купил дом купца Джелала, ган?

Карочей отчего-то поперхнулся отличным вином, которым потчевал своих гостей Ицхак Жучин, и закашлялся.

– Перс решил перебраться в Куябу, – сказал, отдышавшись, скиф. – Так что дворец мне достался почти даром.

– Странно, – задумчиво проговорил ган Бегич, – что подобное желание появилась и у других купцов-персов, словно кто-то их очень сильно напугал.

– Дела торговые, – пожал плечами ган Карочей. – Если русаланы перекроют нам доступ к водным путям Руси, то из Итиля скоро побегут не только персы, но и рахдониты. Вот о чем следовало бы подумать кагану и его ближникам.

Ган Бегич кивнул то ли в ответ на слова Карочея, то ли в лад с собственными мыслями. Ицхак косо посмотрел в сторону аса. Бегич мог считаться самым умным из кагановых ближников. Кое-что он знал точно, кое о чем догадывался, но в любом случае оставлять этого человека в живых да еще поблизости от кагановых ушей было чистым безумием.

Турган встретил Ицхака неприветливо. Изрезанное морщинами лицо его оставалось неподвижным, как у языческого идола, и только узкие серые глаза напряженно следили за Жучином, словно ждали от него подвоха. Сесть Ицхаку не предложили. Впрочем, в зале стояло только одно кресло, уже занятое самим каганом. Так что всем ближникам Тургана, собравшимся в этом богато украшенном золотом и драгоценными камнями помещении, пришлось стыть в почтительной позе, время от времени украдкой поглаживая затекающие спины. В этом, пожалуй, заключалось главное отличие между двумя каганами, ушедшим и ныне властвующим. Турган любит чисто внешнее выражение почтения, тогда как его отцу на это было наплевать. Для Битюса значение имела суть, а не видимость, именно поэтому он привлекал в ближники людей ершистых, но годных для дела. А у Тургана в любимчиках ходят все больше покладистые.

Каган спокойно выслушал рассказ Ицхака о путешествии на далекий Запад. Его, похоже, позабавило замечание Жучина о скупости Людовика Тевтона, который прячет золото в тайниках, а на пиру ест с серебра и глины.

– Выходит, съездил ты зря, Ицхак-бек?

– Но почему же, – удивился Жучин. – Они услышали о нас, мы теперь много знаем о них. И нашим купцам будет проще торговать на землях империи франков.

– До тех земель еще добраться надо, – вздохнул простодушный ган Мамай.

– Вот об этом я и хотел бы с тобой поговорить, каган, – слегка склонил в сторону Тургана голову Жучин. – Вернувшись, я узнал, что русаланы уже почти достроили крепость Варуну. А между тем атаманы еще не дали тебе клятву верности.

– Русы такой клятвы никогда не давали, – возразил ган Бегич. – И ни один каган никогда с них такой клятвы не требовал.

– Зато каган приносил жертву Перуну-Световиду, – напомнил ган Мамай. – И этого было достаточно, чтобы заслужить преданность русов.

– Каган ныне кланяется богу Яхве, – прошипел сердито рабби Исайя. – А Яхве не приемлет человеческих жертв.

Турган промолчал. Конечно, дело было не в жертве. Всегда можно найти никчемного человека, дабы насытить жадные до крови чрева славянских богов. Дело было в принципе. Кагана принуждали к жертвоприношению, а с этим он согласиться никак не мог. Поклонившись Перуну, Турган становился игрушкой в руках расторопных волхвов, которые и без того имели огромное влияние в Хазарии, используя невежество и суеверия простолюдинов в своих целях. А за спинами волхвов чудилась ненавистная Аркона, эта цитадель язычества, отравляющая ядом сомнения сердца людей, только-только обратившихся к истиной вере. Какое несчастье, что у Людовика Благочестивого и окружающих его христиан пока недостаточно сил, чтобы одним ударом покончить с каганом Славомиром и его ротариями, стеной стоящими на пути пророков, несущих свет истины заблудшему человеческому стаду.

– Так что там за сокол воспарил над Доном? – насмешливо прищурился в сторону Жучина каган.

– Речь идет о Воиславе Рерике, потомке кагана Додона, – пояснил Ицхак, – родственнике Меровингов и кагана Славомира. Если этот молодой человек понравится атаманам, то никто не помешает им именно его выкликнуть каганом Юга. Конечно, на преданность ганов ты можешь положиться, но никто не знает, как поведут себя в этом случае простые хазары, как славяне, так и тюрки, не говоря уже об асах, которые не забыли, что жили еще совсем недавно в одном с русами царстве – Алании. И если потерю Русалании мы еще можем пережить, то возрождение Алании поставит на каганате жирный крест.

При этих словах Жучина взоры всех присутствующих невольно обратились к гану Бегичу. До сих пор именно он выступал в защиту атаманов и отговаривал Тургана от войны с ними. Так, выходит, неспроста отговаривал? Аланское царство было разгромлено арабами, и именно его гибель заставила ганов разных племен объединиться вокруг пришлого туранца Булана, дабы во всеоружии встретить всесокрушающую волну, катящуюся с юга. Ныне опасность с юга ганам уже не грозит, об опасности с севера говорить еще рано, у Византии, ослабленной войной с арабами, сил для экспансии мало, так, может быть, самое время вспомнить о былых вольностях и сбросить с плеч ставшую слишком тяжелой каганову длань? И не о том ли думает ган Бегич, отговаривая Тургана от войны? Вот уже и ясный сокол по душу кагана прилетел с далекого берега загадочного Варяжского моря. И если каган и дальше будет в раздумье чесать голову, то вполне может дождаться мощного соколиного удара прямо в темечко.

Рахдониты не верили гану Бегичу и настаивали на том, чтобы в должности каган-бека был утвержден старший сын кагана Обадия, ну хотя бы на период разрешения кризиса с Русаланией. Очень может быть, что, узнав о намерениях кагана и его готовности прибегнуть к самым решительным действиям, атаманы образумятся и прогонят залетного Рерика, ко всеобщему удовлетворению.

– Вызов брошен не хазарскому ганству, – сказал Жучин, – вызов брошен тебе лично, каган, и твоему роду. Гепард должен порвать Сокола. И тогда слухи о новом кагане Юга умрут сами собой.

– У кагана два взрослых сына, – напомнил всем известный факт ган Мамай, – так почему бы не назначить каган-беком Хануку?

– Ханука слишком молод, – вздохнул рабби Исайя, – нельзя вверять неразумному отроку судьбы такого количества людей.

Более половины ближников кагана, собравшихся в тронном зале, встретили слова Исайи одобрительным гулом. Среди сторонников Обадии имелись не только рахдониты. Особенно усердствовал ган Карочей, рисковавший навлечь на себя гнев Тургана. Все понимали, что каган попал в крайне сложную и щекотливую ситуацию. У него под рукой не было человека, на которого он мог бы положиться, как на самого себя. Конечно, он мог бы сам возглавить поход против непокорных атаманов, но это шло бы против всех устоявшихся обычаев и правил. Да и не мог каган вот так просто взять и покинуть свою столицу, оставив все дела на не слишком расторопных подручных. А война с русаланами грозила затянуться надолго. Атаманы без труда могли выставить десять тысяч хорошо вооруженных и испытанных бойцов. Одолеть такую силу с наскока будет совсем непросто. Это понимали все, и в первую голову сам Турган. Если бы не приблудный Рерик, каган, пожалуй, внял бы совету осторожных ганов и принес бы жертву Перуну, но в данных обстоятельствах этот шаг был бы расценен как слабость и признание собственной неправоты. После этого Турган окончательно потерял бы доверие рахдонитов и ничего бы не приобрел в глазах хазарских ганов. Конечно, можно назначить каган-беком любимого младшего сына Хануку, приставив к нему дядькой гана Бегича, но верить асу в данной ситуации слишком опрометчиво. Конечно, Бегич вряд ли предаст своего кагана, но и решительных действий в войне от него ждать не приходится. Асы связаны с русами давним побратимством, и от этого ряда, освященного языческими богами, трудно будет отмахнуться даже гану, принявшему иудаизм. Не говоря уже про простых мечников-асов, которые продолжают кланяться огню и Перуну.

– Я решил, – резко поднялся с места Турган. – Каган-беком быть отныне моему сыну Обадии, от сего дня и до окончания войны с русаланами. Крепость Варуна должна быть разрушена, а атаманы либо приведены к покорности кагану, либо истреблены. Беком Правого крыла будет ган Бегич, а беком Левого крыла рабби Ицхак. Жду от вас победы, беки. А за поражение спрошу строго, не пощадив ни своих ближников, ни родного сына.

Возможно, далеко не всех собравшихся в тронном зале ганов обрадовало решение Тургана, но возражать и спорить было уже поздно, следовало принять слова, прозвучавшие из уст кагана, как данность и действовать сообразно с ними.

Жучин бросил на Обадию, стоящего рядом, насмешливый взгляд и чуть заметно подмигнул ему. Новоявленный каган-бек растянул пухлые губы в кривой ухмылке. Дядя Ицхак, надо отдать ему должное, сдержал слово. И ситуацию он просчитал лучше сестричада. А Обадии в который уже раз не хватило ума и настойчивости, чтобы самостоятельно решить свои проблемы. Все-таки опыт – великая вещь, а Жучину его не занимать. В отличие от каган-бека Обадии, чья жизнь прошла в столице каганата, Ицхак-бек повидал мир. В Русалании Обадии без Ицхака тоже не обойтись, ибо на победу сделана слишком большая ставка. Поражение же поставит крест на притязаниях старшего сына Тургана, ибо удел побежденных – забвение. И каганом в свой черед станет Ханука – человек, которого Обадия ненавидит больше всех на свете.

Ближние к Обадии ганы и беки собрались в его дворце, чтобы отметить одержанную победу, однако сам каган-бек не разделял их оптимизма. Что, впрочем, не помешало ему попотчевать собравшихся отличным вином. Дворец Обадии достался от деда-рахдонита, который до того радовался удачному браку своей любимой дочери Серах, что отдал за ней в приданое чуть ли не половину своего состояния. Впрочем, сын рабби Авраама тоже не остался внакладе, ибо получил в наследство главное богатство умного человека – связи. Старшая сестра покровительствовала Ицхаку, и с ее помощью он быстро стал одним из ближников кагана Битюса. Впрочем, Жучин не плошал и сам, во много раз увеличив оставленное рачительным отцом богатство. Что же касается влияния на дела каганата, то сегодняшний день показал, насколько оно велико. А ведь Турган не любит Ицхака, да и Обадия относится к своему дяде прохладно, и тем не менее вышло так, как захотел Жучин. И это при том, что сын рабби Авраама отсутствовал в каганате почти год. Но когда пришла пора принимать важные решения, то вдруг выяснилось, что самым осведомленным человеком в Итиле является именно он. И каган это оценил, назначив нелюбимого Жучина беком Левого крыла. А вот бек Вениамин, проторчавший весь этот год в Итиле и вроде бы изучивший и ближников, и самого кагана вдоль и поперек, все-таки опять остался в тени, обойденный вниманием не только Тургана, но и самого Обадии. Ган Карочей захмелевшему Вениамину не сочувствовал и, подливая вино в его быстро пустеющий кубок, не забывал посыпать соль на раны страдающего человека:

– Нет, скажите мне на милость, кто он такой, этот ган Бегич, чтобы назначать его беком Правого крыла?

– Выскочка, – тяжело выдохнул объевшийся на пиру у каган-бека Вениамин.

– Кабы он был только выскочкой, то я бы не стал заводить с тобой этот разговор, уважаемый рабби, – понизил голос до шепота Карочей. – Положа руку на сердце, Вениамин-бек: ты Бегичу веришь?

– Конечно нет, – удивился вопросу рабби.

– Помяни мое слово, бек, он подставит Обадию и тем самым откроет путь к булаве Хануке.

– Это ты погорячился, ган Карочей, – упрямо покачал головой Вениамин. – Бегич предан кагану душой и телом.

– Так и я о том же, – обворожительно улыбнулся рахдониту скиф.

Вениамин насторожился и бросил на гана встревоженный и почти трезвый взгляд. Ган Карочей всегда удивлял уважаемого бека пронырливостью. Он умел выуживать вкусную рыбку даже из таких прудов, куда Вениамину и в голову бы не пришло закинуть удочку.

– Ты ведь слышал, бек, что я купил дом у купца Джелала, заплатив ему сущую безделицу?

– Слышал, – недоверчиво покосился на гана Вениамин.

– А следом за Джелалом свое имущество стали распродавать и другие персы.

– Ну и что?

– Слух меж ними пошел, что в каганате готовится переворот, – зашипел почти в самое ухо Вениамина ган. – Якобы рахдониты собираются убить Тургана и посадить на его место Обадию.

– Бред, – растерянно проговорил Вениамин.

– Я так и сказал купцу Джелалу, когда он мне намекнул на такую возможность. А перс мне возразил, что он собственными глазами видел письмо, написанное рабби Зиновию одним очень известным в Итиле беком-рахдонитом, где подробно описана подготовка заговора против Тургана.

– Этого не может быть, – промычал посиневшими губами Вениамин. – Как это письмо могло попасть к персу?

– Оно попало не к персу, а к одному из ближников кагана, и я даже догадываюсь, кто мог переправить это письмо из Волыни в Итиль.

– Кто же?

– Боярин Драгутин. Ему ведь выгодно натравить кагана на сына Обадию.

– Ты считаешь, что это письмо у Бегича?

– Не уверен, – покачал головой ган. – Средь ближников кагана у Обадии и без Бегича есть немало недоброжелателей.

– И ты полагаешь, что каган видел это письмо?

– Не знаю, – пожал плечами Карочей. – Но слухами земля полнится. И если о грядущем заговоре прознали персы, то почему бы о нем не прознать и Тургану. Казнить без причины своего старшего сына и его ближников он не может. Мало ли какие слухи ходят по Итилю. Да и письмо еще само по себе не доказательство, его ведь можно просто подделать. В любом случае казнь сына, пусть и виновного, любви народа кагану не добавит. Не говоря уже о ближниках Обадии, людях влиятельных и далеко не слабых, способных противостоять кому угодно, даже самому кагану.

– Хочешь сказать, что Турган собирается устранить нас всех чужими руками?

– А почему же нет, уважаемый бек, – обворожительно улыбнулся собеседнику Карочей. – Ган Бегич подставит Обадию, боярин Драгутин ударит, и угроза исчезнет по крайней мере на ближайшие десять лет. Пока не подрастет Ханука и не заявит о своих притязаниях во весь голос.

Первой же мыслью, пришедшей в протрезвевшую голову Вениамина, была мысль о шантаже. Но, пораскинув мозгами, бек ее отбросил. Гану Карочею незачем убивать рабби Зиновия и рыться в его вещах, кроме того, скиф просто не умеет читать. Ну и наконец, ган и без того знает о заговоре практически все. И если бы он захотел предать своих соратников, то сделал бы это, не прибегая к трюку с письмом. Да и зачем гану смерть Обадии и Жучина, которые все эти годы ему покровительствуют? А в окружении кагана скифа, мягко говоря, не любят, и тот же ган Бегич отдаст руку на отсечение, чтобы увидеть его на виселице. Нет, Карочей не предаст – ему это невыгодно. Зато Тургану в создавшейся ситуации действительно выгодна смерть Обадии, а о ближниках кагана и говорить не приходится, эти зубами готовы грызть богатых рахдонитов. Выходит, Вениамин зря завидовал Жучину. Дело-то здесь не в Ицхаке, а в кагане, решившем приготовить сыну ловушку и одним махом избавиться от всех его сторонников. Еще совсем недавно Турган ни о какой войне и не помышлял. Более того, готов был идти навстречу атаманам. И вдруг почти в один миг поменял решение. И сделал то, чего от него рахдониты не могли добиться в течение года – назначил старшего сына каган-беком. Варяжский Сокол, что ли, его так напугал? Ой ли! Вениамин все больше склонялся к мысли, что Карочей, скорее всего, прав, и хитроумный Гепард, воспользовавшись чужой подсказкой, решил разыграть свою комбинацию.

– Мне нужно это письмо, ган Карочей. Я готов заплатить за него любую сумму.

– А какую именно, уважаемый бек? – спросил Карочей. – Ведь ты же знаешь наших ганов, это не те люди, которые даром отдают понравившуюся вещь.

– Десять тысяч денариев, – твердо сказал Вениамин.

– Это приемлемая плата, – кивнул головой Карочей. – К сожалению, Джелал уже покинул Итиль, но здесь находится приказный, который, возможно, знает, с кем из ганов перс в последние недели вел дела. Ты сам поговоришь с Обадией, уважаемый бек, или это сделать мне?

– С Обадией говорить буду я, – жестко проговорил Вениамин, – а тебя, ган, я попрошу помолчать, хотя бы до завтрашнего утра.

– Я буду нем как рыба, уважаемый бек, – сложил руки на груди скиф.

Карочей был доволен прожитым днем. Ход с письмом грозил большой опасностью самому гану, ибо Вениамин-бек, человек далеко не глупый, мог заподозрить его в шантаже и даже предательстве. Но, к счастью, все обошлось. Хотя победу праздновать еще рано. Теперь следовало найти счастливого обладателя опасного письма, а точнее человека, который мог таковым являться в глазах уважаемого Вениамина. Такой на примете у Карочея имелся, но работа с ним требовала немалых усилий и ювелирной точности в словах и поступках. Впрочем, десять тысяч денариев вот так просто в руки не даются. В последнее время Карочей почувствовал вкус легких денег. И деньги полюбили его, золото прямо-таки липло к его рукам. Оставалось только подсчитывать прибыль и пускать ее в оборот, дабы не остаться внакладе. Ибо на носу война, а война требует больших расходов. Почему бы Карочею, через подставных лиц естественно, не поучаствовать в выгодном деле и не ссудить каган-бека Обадию, нуждающегося в золоте, приличной суммой. Почему на войне должны наживаться только рахдониты, и чем скиф Карочей хуже того же Вениамина, тем более что они оба теперь иудейской веры?

Обадия внимательно выслушал рабби Вениамина. Каган-бек был практически трезв, видимо, новое назначение не столько обрадовало, сколько озаботило его. Отцу он, конечно, не верил, а потому к опасениям Вениамина отнесся с большой серьезностью. Любая война чревата не только победой, но и сокрушительным поражением. А на хазарских ганов полагаться нельзя. Славяне и асы без большой охоты пойдут в Русаланию, а печенеги годны лишь для набегов. Нужна стальная когорта, на которую Обадия мог бы опереться в борьбе с врагами как внутренними, так и внешними.

– Сегодня я, кажется, нашел бека для своей гвардии, – сказал Обадия, глядя прямо в глаза Вениамину. – Я тебя имею в виду, уважаемый рабби.

Вениамину ничего другого не оставалось, кроме как склониться перед каган-беком в поклоне. Эту гвардию еще предстоит сформировать, но главное у них для этого есть, и это главное – деньги.

Глава 3

Атаманы

Ладьи боярина Драгутина появились возле недостроенной крепости Варуны вместе с весной. Воислав Рерик с интересом оглядел высокие стены, сложенные из огромных камней, и пришел к выводу, что на юге строить умеют не хуже, чем на севере. Величественное сооружение возвышалось на берегу Северского Донца, надежно прикрывая пашни и пастбища Русалании от непрошеных гостей. Непрошеные гости в этих местах, впрочем, появлялись редко, уж слишком громкая слава шла о здешних обитателях. Прежде русы ни о каких крепостях и не помышляли, считая их строительство бесполезной тратой времени. Ибо самой надежной защитой руса был меч, а жизнь его большей частью проходила в ладье, а не на берегу. Русаланы, как и ротарии-руги, жили набегами, грабя побережье моря, которое многие так и называли Русским, отдавая дань уважения его истинным хозяевам. Но на берегах Дона и его притоков обитали с давних времен славянские и скифские роды, промышлявшие скотоводством и земледелием. Они хоть и признавали власть атаманов, но чисто номинально, платя им символическую дань. Впрочем, русы в этой дани и не нуждались. Бог воинской добычи Перун, которому присягали русы, не оставлял своих преданных ближников вниманием и поддержкой, даруя им победы и на море, и на суше. Атаманы признавали в кагане верховного вождя, но только до той поры, пока потомки туранца Булана приносили жертвы славянским богам и соблюдали ряд, установленный богом Родом. Битюс был последним из каганов, который, уже приняв иудейскую веру, уважил Перуна и остальных славянских богов. Но его сын Турган оказался глупее отца: он не только отказался от освященного предками ряда, но и поставил свои законы выше славянской правды. Он посягнул на права богов, а такое прежде никогда не прощалось в Руси, а уж тем более в Русалании. Атаманы не только отказались сами выплачивать дань кагану-отступнику, но и не позволили это сделать окрестным славянским и скифским племенам. Тургановых сборщиков изгнали из Русалании с великим позором, а кагану велено было сказать, что вероотступникам дороги на Дон нет. Атаманы отлично понимали, что в Итиле вряд ли спокойно проглотят нанесенную обиду, а потому и не стали возражать, когда сын киевского князя Яромира решил поставить на Северском Донце крепость Варуну, дабы прикрыть урсов и славян, пришедших из радимецкого княжества на пустующие земли. Среди пришельцев верховодил ган Искар, сын Лихаря и внук гана Листяны, хорошо известного в Русалании своей удачливостью в набегах. Атаманы встретили Искара как равного и после прохождения необходимого в таких случаях обряда приняли его в свою среду. Вместе с ганом Искаром клятву Перуну принесли и двести его мечников, выходцев как из знатных, так и из простых радимецких и урусских родов.

С атаманом Искаром Воислав Рерик столкнулся уже на варунской пристани. Рослый светловолосый урс с поразительно синими глазами первым делом обнялся почему-то с боготуром Осташем, а уж потом с боярином Драгутином. Рерика удивило несомненное сходство между атаманом и даджаном, хотя, по слухам, Искар доводился боярину всего лишь зятем. Боярин Драгутин привел в Варуну более тысячи мечников, но крепость была настолько велика, что поглотила их без всякого труда. Ворота захлопнулись за пришельцами, и огромные поворотные колеса, расположенные в вежах, подняли мост, переброшенный через довольно широкий ров. Особой необходимости в подобных предосторожностях не имелось, но атаману Искару, видимо, хотелось продемонстрировать боярину, что времени он зря не терял и готов ко всяким неожиданностям. Впрочем, мост тут же опустили, ворота вновь распахнули настежь, и строительная суета внутри и вокруг крепости продолжилась. Внешние стены Варуны были уже готовы, полным ходом шло возведение угловых башен, да и внутри крепости строились дома, предназначенные для ее обитателей. Здания возводились в основном из камня, а деревянным в крепости был только храм Перуна, покровителя русов-ротариев. Рядом с храмом располагались палаты атамана Искара, ставленные в два яруса, – уже практически готовые, за исключением крыльца, над которым сейчас трудились камнерезы. А далее по всей крепости в строгом порядке стояли дома ротариев и мечников. Иные уже подведенные под крышу, а иные еще недостроенные. Воислав проследил, чтобы сотня его ротариев была устроена со всеми возможными удобствами. Все же не простые мечники, а истинные русы, имеющие право не только на любовь богов, но и на почтительное отношение простолюдинов. Что же касается вождей, то их атаман Искар пригласил в свои палаты, дабы они могли разделить с ним кров и пищу. Гостей, видимо, ждали, поскольку столы в гридне уже ломились от яств. Из снующей вокруг толпы служек и служанок Воислав без труда выделил красивую молодую зеленоглазую женщину в богатом наряде – именно она распоряжалась всем хороводом, и именно она поднесла здравную чашу сначала боярину Драгутину, а потом всем остальным гостям.

– Ляна, жена гана Искара, – пояснил Рерикам боготур Осташ.

Воислав осушил здравную чару с достоинством, а Сивар с Труваром отчего-то залились ярким румянцем под взглядом зеленых глаз. Старшему брату пришлось ткнуть близнецов локтями, чтобы не пялились без зазрения совести на чужую жену и не роняли тем княжеского достоинства. Молодой новгородский боярин Вадим, стоявший рядом с боготуром Осташем, хмыкнул в отрастающие усы и расплылся в ослепительной улыбке. Зато средний сын князя Гостомысла, Избор, расцеловался с хозяйкой, ибо ему она доводилась племянницей.

– А мы? – вдруг встрепенулся Сивар. – Мы же ей тоже не чужие, коли наша мать Умила ее матери Всемиле доводится родной сестрой.

– Обойдешься, – строго осадил брата Воислав. – Прежде чем в родню набиваться, надо дары хозяйке поднести. А мы как назло прибыли налегке. Здесь в Руси люди гордые, даже дед Гостомысл нас не столько гладил, сколько глазами стриг.

Великий князь Новгородский действительно принял варяжских внуков без особой сердечности. Тому имелись веские причины. Во-первых, Гостомысл не слишком жаловал своего зятя князя Годлава, который в юные годы был одним из самых буйных ротариев кагана Славомира и попортил новгородцам немало крови. Собственно, и дочь Гостомысл ему отдал только для того, чтобы отвязаться от настырного князя, без зазрения совести разорявшего земли славян беспрестанными набегами. Война тогда меж ругами и новгородцами шла нешуточная, и только брак Годлава и Умилы привел к окончательному замирению сторон. Во-вторых, Гостомысла не могли не тревожить слухи о намерении кагана Славомира протолкнуть старшего из Рериков в каганы Юга. Сны снами, но, чтобы добраться до булавы, символа власти кагана, придется пролить реки крови. Зачем зря кружить голову и без того беспутному мальчишке. Этак он все племена Руси и Хазарии меж собою перессорит. Между прочим, и род самого Гостомысла уходит корнями в арийскую старину, когда еще не было ни славян, ни германцев, ни кельтов, и вервь русов выкликала одних для всех верховных вождей. И каганову булаву держал в руках не только Додон, но и Вандал, отец князя Владимира. Именно Владимир Старый привел словен новгородских, радимичей и вятичей из вендских земель в земли Руси, которая была прародиной всех арьев и где по сию пору жили и живут их кровные братья урсы и скифы. Руги слишком возгордились своей силой и любовью к ним бога Световида. Но ведь Световид, родной брат Перуна, не чужой и новгородцам, в Ладоге ему служат волхвы со всем старанием, и главный из них, кудесник Вадимир, уже выразил осторожное сомнение по поводу пророчеств кудесника Велимира. Правда, боярин Драгутин успокоил князя Гостомысла, что речь идет всего лишь о Соколе, одолевшем Гепарда, ставшего Драконом-Змеем. И что пророчество это можно толковать по-разному. Вовсе не обязательно, что Соколом окажется именно Воислав Рерик, да и каган Турган еще не объявлен Велесовыми волхвами Змеем, хотя по делам своим вполне этого заслужил. Князь Гостомысл согласился с боярином в оценке поганых деяний нынешнего кагана, но настоятельно посоветовал ему присматривать за спесивыми Рериками, даром что они его родные внуки, иначе эти сыновья буйного князя-ротария много чего могут натворить. Ну а в подтверждение своей преданности общему делу князь Гостомысл послал в Русаланию пятьсот испытанных мечников во главе со своим средним сыном Избором и обещал в случае войны с каганом прислать еще по меньшей мере пять тысяч ратников на помощь атаманам. Пусть в Хазарии не думают, что Русь можно взять голыми руками. Вече новгородское уже давно приговорило: считать кагана Битюса и его принявших чужую веру потомков изменниками и дани им больше не платить. И коли русаланы приняли такое же решение, то стоять им ныне с новгородцами плечом к плечу на рати против Навьего мира, восставшего против прави, завещанной нам славянскими богами.

Боярин Избор изложил устное послание своего отца атаманам, собравшимся за пиршественным столом. Атаманы сидели вперемешку с прибывшими вождями. В Русалании атаманов насчитывалось более пяти десятков, за каждым из которых стояли от ста до двухсот ротариев, они и выбирали их из своей среды. Среди атаманов попадались люди разных племен и разных родов, в том числе и не из самых знатных, но подавляющее большинство их составляли наследственные ротарии, чьи отцы, деды и прадеды бороздили на своих ладьях Русское море с незапамятных времен. Вервь русов хоть и не была закрыта для пришлых, но далеко не каждому желающему удавалось в нее попасть. Ротариев отбирали строго, а выполнение клятвы, которую они давали Перуну, далеко не каждому витязю оказывалось по плечу. Молодежь из простых родов ныне шла в хазары, ибо хорошие мечники требовались везде, а доля хазара, получающего плату от ганской или кагановой казны, куда проще, чем доля руса-ротария, которому платит Перун. Эту плату ведь еще взять надо, а добычи без крови не бывает. Русалания управлялась атаманским кругом, но самые важные решения принимались на вече всех русов-ротариев. Боярин Драгутин это знал, а потому не удивился сдержанной реакции хозяев на горячие призывы князя Гостомысла, которые в столь яркой речи донес до них его сын, боярин Избор. Кроме всего прочего, за столом у Искара собралась всего лишь пятая часть атаманов, и принимать решение за отсутствующих они просто не могли.

– Мы предоставили кагану возможность взяться за ум, – спокойно отозвался на слова Избора атаман Огнеяр, самый старший из сидевших за столом ротариев. – Ибо худой мир лучше доброй ссоры, боярин. Тургану еще не поздно вернуться на путь, указанный Перуном, и не рушить созданное богом Родом мирозданье. Но если каган не внемлет увещеваниям и будет упорствовать в отступничестве, свое слово скажут волхвы. Ротарии же всегда готовы к битве с Драконом и Навьим миром. Ибо пока живы русы, жива правда, а пока жива правда, будут жить и русы, призванные ее защищать. За славянскую правду, ганы и ведуны, за славянскую правду, доблестные ротарии, за то, чтобы правь всегда брала верх над навью.

Слова атамана Огнеяра были встречены гулом одобрения, и наполненные до краев кубки взлетели вверх в приветствии славянским богам, которые, надо полагать, смотрят сверху на своих внуков и гордятся их решимостью отстоять дарованную небом правду.

– Так будет война или нет? – спокойно спросил Воислав Рерик у Осташа, выходя на крыльцо после окончания пира.

– Будет, княжич, – невесело отозвался боготур. – Страшная будет война. Кудесник Велеса Сновид со дня на день должен прибыть в Варуну. Догадываешься зачем?

– Чтобы объявить Драконом кагана Тургана.

– Змеем, – поправил княжича Осташ, – или Ящером. В наших краях именно так называют Драконов.

– Но ведь Змеем или Драконом может стать только тот, кто льет родную кровь?

– А разве среди хазарских ганов не наши братья скифы и славяне? – в свою очередь спросил Осташ.

– Там немало туранцев, – не согласился Рерик.

– Туранцы – наши побратимы, а славянские боги не видят разницы между братьями и побратимами.

– А рахдониты?

– И они были нашими побратимами, Рерик, пока не решили возвысить своего бога за счет наших богов и подменить нашу правду взятой из Навьего мира кривдой. Не могут одни боги быть выше других, не могут одни племена помыкать другими племенами. Боги изначально создали людей равными, и пусть каждый из них отстаивает свое место под солнцем, не мешая другим.

– Такого и у нас, славян, нет, – усмехнулся Рерик. – Что ж мы тогда спрашиваем с рахдонитов?

– Так ведь не боги в том виноваты, а люди, извращающие их правду от жадности, властолюбия и по глупости. И тут уж от каждого из нас зависит, чего больше будет на нашей земле, прави или нави.

– Может, ты и прав, – неохотно согласился Воислав. – Но только в любом случае Дракона нужно убить, как убил его мой братан княжич Сидраг.

– Убить Дракона – не самое трудное дело, Рерик, – пристально посмотрел в глаза княжича Осташ, – куда труднее самому им не стать. Ибо тогда меч ротария взлетит над твоей головой и Навий мир станет твоим миром.

Вечер уже вступил в свои права, и суета в крепости постепенно затихала, лишь поднятая неугомонными строителями пыль медленно оседала на землю. Рерик неожиданно чихнул и поморщился. Осташ засмеялся:

– Смотри не простудись, княжич, болеть ротарию не пристало.

– Пыль, – поморщился Воислав и резко повернулся к боготуру: – А почему атаман Искар так похож на боярина Драгутина, а его жена Ляна с тобой ликом схожа?

– Хочешь, совет дам добрый, Рерик, – ощерил в улыбке зубы боготур Осташ. – Не надо заглядываться на чужих жен, а уж на жену Шатуна тем более.

– А Искар Урс – Шатун?

– Он прошел все обряды посвящения и стал первым ближником Лесного бога урсов, а Лесной бог, чтобы ты знал, это одно из первых воплощений бога Велеса.

– Слышал я о Шатунах от своего дядьки-воспитателя, но полагал, что они давно уже канули в забвение. Он что, действительно может превращаться в медведя?

– Может, – охотно подтвердил Осташ, – так же как и боярин Драгутин.

– А боярин тоже Шатун? – ахнул Воислав.

– Только между нами, княжич: сам видел, как он взрослого медведя голыми руками задушил. Клянусь Велесом. Вот так приходит к Шатунам колдовская сила. А ты говоришь – похожи. Как же они могут быть непохожи, коли в них одна кровь – медвежья? И не просто медвежья, а с самим Лесным богом связанная. Тут, князь, родство куда ближе, чем между родными братьями или меж отцом и сыном.

– А Ляна?

– Не каждой женщине, княжич, дано быть дочерью кудесницы и рожать шатунят.

– А много у нее детей?

– Четверо сыновей. Один к одному, как грибы-боровики. Старшему уже скоро десять стукнет. Лихарем его зовут. А младшего зовут Листяной. С такими именами только в Шатунах и ходить. Ты об их деде и прадеде у урсов расспроси, они много тебе любопытного расскажут.

– Ну что ж, спасибо за совет, боготур, – сказал Воислав. – Только меня сейчас другие заботы гложут.

– Я вижу, – усмехнулся Осташ. – Отдыхай, княжич. Утро вечера мудренее.

Боготур насмешливо глянул вслед уходящему Рерику и весело подмигнул Искару, поднимающемуся на крыльцо. Искар уже отдал все необходимые распоряжения мечникам, заступившим в ночную стражу, и теперь с любопытством смотрел на улыбающегося братана. За десять птицей пролетевших лет Осташ, в сущности, мало изменился, ну разве что возмужал да в плечах раздался. А вот по части баек, шуток да сказок равных ему в радимецких землях по-прежнему нет. Интересно, что он наплел варяжскому молодцу с черными как смоль усами и неожиданно светлыми волосами?

– Учу уму-разуму залетного сокола, – отозвался на молчаливый вопрос атамана боготур.

– А без тебя его обучить некому было?

– Так ведь Рерики были изгоями в Варгии, братан: их отца Годлава и дядю Драговита объявили проклятыми. Так что эти добры молодцы с малых лет хлебнули лиха по самые ноздри. Оттого и не верят они людям, что добра от них мало видели.

– Это я заметил, – кивнул Искар. – А на рати они сдюжат?

– Должны. Дружина у них хоть и молодая, но хорошо обученная, а их оружие и доспехи ты сам видел. Одно слово – ротарии.

– К коням они не приучены, – покачал головой Искар. – А у кагана главная сила – конница. По слухам, уже более тысячи арабских, туранских и персидских наемников прибыли в Итиль, и это еще не предел.

– Каган не доверяет хазарским ганам? – удивился Осташ.

– Не в кагане дело, а в его сыне Обадии, который, по слухам, готовит против отца переворот.

– Откуда ты знаешь?

– Купец Джелал недавно проезжал мимо Варуны, он и рассказал. Якобы скифский ган Карочей показал ему письмо ближнего бека Обадии к одному варяжскому рабби, где черным по белому все было написано.

– Подожди, – насторожился Осташ, – а этого варяжского рабби случайно не Зиновием зовут?

– По-моему, да, – пожал плечами Искар. – А ты что, знаешь его?

– Знал, – усмехнулся Осташ. – Убили того несчастного рабби в городе Волыне. Знать бы, сколько Карочей у него хапнул? Вот ведь налим!

– Хапнул достаточно, – сказал Искар. – Во всяком случае, ему хватило и на новый дворец, и на мастерские, которые он перекупил у перса.

– В гору, значит, попер удачливый человек, – задумчиво проговорил Осташ. – Вот бы мне с ним повидаться.

– Ты что, в Итиль собрался?

– А почему нет? – вопросительно глянул на Искара боготур. – Война-то еще не объявлена. Каган своего слова не сказал. Да и какой может быть спрос с простого купца.

– С Драгутином надо посоветоваться.

– Посоветуюсь, – согласился Осташ. – И письмо у него возьму.

– Какое еще письмо? – удивился Искар.

– К кагану. С описанием проделок гана Карочея в Волыни.

– А какая тебе радость, если каган повесит скифа?

– Никакой. Но я очень надеюсь, что мой хороший знакомый ган Карочей не захочет быть повешенным, и мы получим очень ценного соглядатая в самом сердце каганата.

– Это очень опасно, Осташ.

– Велес не выдаст – свинья не съест, – махнул рукой боготур. – Не можем же мы сидеть здесь в Варуне с закрытыми глазами и гадать, когда меч кагана упадет на наши головы.

Боярин Драгутин намерение боготура Осташа одобрил. Лучшего человека, чем этот хитроватый и отчаянно смелый радимич, пожалуй, не найти. Да и повидал он за свою недолгую жизнь немало, такого на мякине не проведешь. Правда, и ган Карочей далеко не прост, и заставить такого плясать под свою дуду дано далеко не каждому. Но, в конце концов, не боги горшки обжигают.

– Так, говоришь, перс Джелал продал Карочею не только свой дворец? – прищурился в сторону Искара боярин.

– Сказал, что отдал ему почти все и за бесценок, ибо в Итиле ныне оставаться опасно не только персам, но и всем купцам иной веры.

– Жаль, разминулись мы с ним, – покачал головой Драгутин. – Джелал – человек умный. И наверняка оставил в Итиле своих людей присмотреть за буйным ганом.

– Думаешь, он не все имущество Карочею отдал?

– Милый ты мой, – усмехнулся на вопрос боготура Драгутин, – чтобы скупить имущество Джелала, не только Карочеевых денег не хватит, но и моих. Вот через его приказных и будешь действовать.

– А как я их найду?

– Пойдешь на торг и спросишь там торговца рыбой Бахтиара. Тебе укажут. Покажешь ему вот этот знак. Бахтиар – мой старый соратник, он поможет тебе.

– Рерики просятся со мной, – почесал затылок Осташ, – а я сомневаюсь.

– Воислава возьми, – посоветовал Драгутин. – Ему полезно будет осмотреться в наших краях. А Сивар с Труваром слишком молоды для таких дел. Ты их, Искар, в седло посади, пусть морские разбойники привыкают к верховой езде.

Глава 4

Похищение ганши

По всем прикидкам Карочея, ган Красимир более всех годился для той изящной комбинации, которую скиф собирался провести. Во-первых, славянин, к тому же женатый на киевлянке, во-вторых, умом не блещет, и в-третьих, жадноват. Именно на гана Красимира и указал Карочей озабоченному Вениамин-беку.

– Так он же дурак, – удивился уважаемый рабби, подливая вина расторопному гостю.

– А кто спорит? – пожал плечами Карочей. – Зато у него очень умненькая жена, дочь боярина Святополка, одного из ближников князя Яромира.

– Ах вон оно что, – протянул задумчиво Вениамин. – А как ты на него вышел?

– Приказный Джелала Акрам сказал, что Красимир брал в долг у его хозяина большую сумму денег. Видимо, дабы ублажить старого выжигу, он показал ему это письмо.

– А почему он не отдал письмо кагану?

– Так ведь дело-то скользкое, – усмехнулся Карочей. – А Красимир – человек нерешительный. К тому же в грамоте мало разумеющий. В общем, мнется он пока и все отрицает. В глаза-де письма не видел. Я ему уже и деньги предлагал, а он только потеет да буркалы пучит.

– Может, его убрать? – скосил Вениамин глаза в сторону скифа.

– А если письма при нем не будет? Вдруг он его кому-то отдал на хранение, а тот человек отошлет его кагану. Тут, уважаемый бек, нужно действовать наверняка. Я бы на твоем месте гана Красимира просто припугнул. А еще лучше похитил бы его жену, Ярину. Возможно, о том письме она знает даже больше мужа.

– Втравишь ты меня, ган, в паскудное дело, – покачал головой Вениамин.

– Так ведь ставки-то какие, уважаемый бек, наши головы на кону. И тянуть с этим делом нельзя. Каким бы дураком и трусом ни был Красимир, но рано или поздно он поймет, что безопаснее отдать это письмо кагану, чем держать его у себя.

– Своих людей я тебе не дам, Карочей.

– А зачем мне твои люди, уважаемый бек? – пожал плечами Карочей. – Да за пятьсот денариев я найму тебе десяток головорезов, которые спроворят все в лучшем виде.

– Ты что, меня за дурня считаешь, уважаемый ган? – возмутился Вениамин. – Да этому отребью красная цена – двести.

– Твоя воля, уважаемый бек, – обиделся Карочей. – Найди за двести.

– И найду, – грохнул кулаком по столу захмелевший Вениамин.

– Ты успокойся, бек, что зря руками махать, – пошел на попятный Карочей. – Прекрасно, если найдешь. И вот когда они выкрадут Ярину, тут я и подкачусь к гану Красимиру с десятью тысячами денариями.

– С пятью тысячами, – внес существенную поправку Вениамин.

– Ты что же, уважаемый бек, своему слову не хозяин? – справедливо возмутился Карочей.

– Мы же ему жену возвращаем, – напомнил Вениамин.

– Где ты, хотелось бы знать, видел женщину ценой в пять тысяч денариев, уважаемый бек?

– В доме боярина Красимира видел. Не Ярина, а пальчики оближешь. И ган Красимир в ней души не чает. Да он нам даром это письмо отдаст, помяни мое слово, ган Карочей.

Довольный Вениамин захохотал, откинув назад курчавую голову. Карочей с трудом удержался, чтобы не выплеснуть в эту распаренную рожу остатки вина. Вот ведь выжига! Речь идет о его голове, а он торгуется, как последний босяк за протухшую рыбу. Красимир, может, и отдал бы письмо, да где ж ему это письмо взять, коли оно хранится на груди гана Карочея? А уж он-то его теперь и за десять тысяч не отдаст, минимум – за двадцать. Скупердяев надо учить, иначе приличным людям вообще жить на этом свете не на что будет. Одно слово – рахдонит.

– Так ты сам будешь договариваться с ганом Красимиром, уважаемый бек? – полюбопытствовал слегка успокоившийся Карочей.

– О нет, уважаемый ган, все переговоры с Красимиром ты возьмешь на себя, – спохватился Вениамин. – А уж я в долгу не останусь.

Торговля рыбой не самое престижное и прибыльное дело в стольном граде кагана. И далеко не всякий купец возьмется за него, из опасения уронить себя в глазах окружающих. Но перс Бахтиар, похоже, пересудов не боялся и так удачно поставил дело, что скоро стал если не самым уважаемым, то во всяком случае самым известным человеком на итильском торгу. Известность эта была, правда, весьма специфического свойства, ибо свои деньги уважаемый Бахтиар нажил не столько торговлей, сколько другими способами, о которых небезопасно говорить вслух. Тем не менее купцу Осташу, прибывшему с далекого севера, аж из радимецких земель, доброхоты с готовностью показали дорогу к дому известного в Итиле человека. Бахтиар жил скромно, не выставляя на обозрение завистникам немалые богатства. Да и дом свой он построил не в самом престижном месте, вдали от ганских и рахдонитских дворцов. Доброхоты на всякий случай предупредили радимецкого купца, что в этом конце большого города человеку с туго набитой мошной появляться небезопасно не только ночью, но и днем. Однако купец, видимо, был самоуверенным человеком, да и сопровождающие его трое молодцев выглядели достаточно внушительно, чтобы случайному человеку не пришла в голову шальная мысль покопаться у них в загашниках.

– Грязища! – брезгливо протянул Воислав, разглядывая свои заляпанные рыбьей чешуей сапоги.

Видимо, именно рыба во всех ее видах, жареном, вареном и вяленом, была основной пищей хозяев убогих, липнущих друг к другу хибар. Да еще, пожалуй, арбузы и дыни, корки которых буквально хрустели у пришельцев под ногами. Местные жители с интересом разглядывали гостей, мальчишки и вовсе бежали за ними стайкой, выпрашивая подаяние. Рассерженный Рерик швырнул в них горстью медных монет, чем привел нахальных попрошаек в неописуемый восторг. На медную монету обитатели этих жалких лачуг могли безбедно прожить целую неделю. После такой неслыханной щедрости заезжих молодцов их свита увеличилась вдвое. Причем большую ее часть составляли отнюдь не мальчишки, а весьма подозрительные личности с кривыми длинными ножами, заткнутыми за цветастые пояса. Впрочем, свита не рискнула ступить на порог дома уважаемого Бахтиара и осталась стоять у дверей, сохраняя многозначительное молчание.

Хозяин дома, довольно приличного по здешним меркам, гостей, видимо, не ждал. Во всяком случае, сидел он за столом распоясавшись, хлебая из глиняной чашки варево, пахнущее все той же рыбой. В углу горел очаг, наполнявший помещение дымом, который заставил гостей закашляться, к большому удивлению хозяина. Трое головорезов, вооруженных кривыми ножами, выступили из темных углов прокопченного помещения и приблизились к столу.

– Тебе привет от Лихаря, – спокойно сказал Осташ, протягивая Бахтиару медную пластину. Почему-то изображенная на пластине медвежья морда произвела на хозяина такое сильное впечатление, что он едва не поперхнулся варевом.

– Лавку гостям, – коротко бросил он своим подручным. Его распоряжение было выполнено с похвальной быстротой, и гости с охотой присели к грязноватому столу.

– Мне нужен Акрам, приказный купца Джелала.

– Акрам в городе, а Джелал переехал из Итиля в Куябу. Его дворец купил ган Карочей.

– А что тебе еще известно о скифском гане?

– Так многое известно, – усмехнулся Бахтиар, – даром, что ли, я ган воров. Еще сегодня утром скиф сидел на этой лавке.

– И что понадобилось скифскому гану от гана воров?

– Послушай, купец, Лихарь – мой старый друг, но тебя я вижу в первый раз.

– Я не купец, – спокойно сказал Осташ, расстегивая рубаху и показывая выжженное на груди тавро.

– Ближник Волосатого, – с ходу определил Бахтиар. – Высоко, однако, взлетел мой старый добрый приятель.

– Выше не бывает, – согласился Осташ.

– Ты же знаешь, боготур, что воры почитают Волосатого своим покровителем, и его враги – это наши враги.

– Знаю, – подтвердил Осташ, – поэтому и пришел к тебе.

Бахтиар задумчиво вертел деревянную ложку в руках: если судить по наморщенному лбу, он сейчас напряженно думал.

– Ты срываешь мне выгодную сделку, боготур. Очень выгодную. Барух предложил мне двести драхм за похищение одной ганши, а Карочей дал вдвое больше, если ганша окажется в его руках.

– Он что, влюблен в эту ганшу? – удивился Осташ.

– За любимую женщину ворам не платят, – усмехнулся Бахтиар. – А потом, при чем здесь бек Вениамин?

– Какой еще Вениамин?

– Бек – хозяин Баруха.

– Любопытно, – задумчиво произнес Осташ.

– Более чем, – не стал спорить Бахтиар. – Я многим обязан Лихарю, боготур, но и ты меня пойми, моим ребятам нужно кушать. Я не могу держать их впроголодь, даже из уважения к Волосатому.

– Ты получишь деньги, Бахтиар, и с Баруха, и с гана Карочея, – сказал Осташ. – Но женщина должна достаться мне, разумеется, не даром.

– Прямо не баба, а кладезь золотой, – довольно расхохотался Бахтиар, и его смех с охотой подхватили подручные. – Ладно, боготур, брать с тебя больше, чем с Баруха, было бы нечестно. Двести денариев, и она твоя.

– Договорились, – кивнул Осташ. – Но к Акраму ты мне дорогу покажи.

– Себек тебя проводит, – указал глазами на стоящего рядом смуглого головореза Бахтиар. – А где тебя искать, в случае нужды?

– Да, пожалуй, у Акрама я и остановлюсь. Там ты меня и найдешь. Держи, – бросил на стол Осташ увесистый мешок с монетами, – и помни, ближники Чернобога не прощают обмана даже ганам воров.

Бахтиар сам проводил гостей до порога. Его появление в проеме дверей благотворно подействовало на толпу – она растворилась с поразительной быстротой, повергнув в изумление Воислава.

Приказный купца Джелала Акрам гостей принял настороженно, но и на него предъявленная пластина с оскаленной медвежьей мордой подействовала умиротворяюще. Приказный был уже далеко не молодым человеком, с иссеченным морщинами лицом и острыми серыми глазами, которыми он настороженно ощупывал нежданных гостей. В отличие от гана воров, приказный жил в добротном доме, расположенном на тихой улочке, в окружении плодовых деревьев, с которых уже облетел цвет и на их месте появились завязи, обещающие хороший урожай. Челяди в доме практически не имелось, если не считать старой рабыни, помогавшей Акраму по хозяйству.

– Хорошо расторговался, купец? – вежливо спросил приказный, приглашая гостей к небогатому столу.

– Я не купец, – тихо сказал Осташ. – И ты об этом уже догадался.

Акрам промолчал. По его малоподвижному лицу трудно было понять, что он сейчас думает, но в любом случае его вряд ли обрадовал визит подозрительных незнакомцев.

– Много с тобой людей? – спросил он наконец после долгого молчания.

– Двадцать.

– Если у тебя найдется тридцать денариев, то я могу снять для тебя небольшой домик здесь неподалеку.

– Деньги найдутся, – кивнул головой Осташ. – Да и место у вас тихое.

– Твой спутник – цицкарь, – скосил Акрам глаза на Рерика. – А у нас не любят новгородцев. Лучше, если он будет молчать.

– Он беглый, – усмехнулся Осташ. – Рассорился с князем Гостомыслом и теперь ищет место, где можно голову преклонить. Так и говори всем, кто будет спрашивать.

– Люди у меня недавно были от Ицхака Жучина, спрашивали, почему Джелал покинул Итиль.

– И что ты им сказал?

– Сказал, что я простой приказный и не мне обсуждать волю хозяина.

– Но о письме ты слышал?

– Джелал рассказал. А уж когда Обадия, став каган-беком, начал собирать гвардию, тут многие всполошились.

– И сколько человек в этой гвардии?

– Десять тысяч, не меньше. В город их еще не вводили, держат в усадьбах, но имеющий глаза увидит. По всему выходит, что готовится либо война, либо переворот, а возможно, и то и другое вместе.

– А ты гана Карочея давно видел?

– Приходил он ко мне дней пять тому назад. Все спрашивал, с кем Джелал виделся перед отъездом. Я сказал, что с ганом Красимиром. Тот поиздержался на свадьбу и брал у хозяина в долг. А вчера приходил Барух, приказный бека Вениамина, и тоже спрашивал о гане Красимире. Не знаю уж, зачем он им понадобился.

– А письмо к рабби Зиновию уж не беком ли Вениамином было написано? – озарило вдруг Осташа.

– Беком. Уж его-то почерк хозяин хорошо знает. Не раз с ним дело приходилось иметь.

– Тогда понятно, зачем гану Карочею Красимир понадобился, – усмехнулся Осташ. – Продать он хочет Вениамину это письмо, но ведь не от своего же имени его продавать. А ган Красимир – самый подходящий человек. Вот ведь собачий сын. Как ты думаешь, Акрам, сколько он потребует с бека Вениамина за это письмо?

– Не менее десятка тысяч денариев, – с ходу определил Акрам.

Небогатый Рерик в ответ на слова приказного восхищенно охнул. Будь у него такие деньги, он без труда прикупил бы две боевые ладьи и удвоил бы свою дружину.

– Две ладьи я тебе не обещаю, Рерик, но одну ты точно получишь. Нам бы только Карочея за жабры взять.

Дом, снятый при помощи приказного Акрама, Осташу понравился. Был он двухъярусным, стоял на отшибе, в окружении десятка яблонь и груш. Места здесь с избытком хватило и для самого Осташа, и для его дружины в двадцать мечников. Люди с боготуром ходили опытные, не болтливые, и он мог на них положиться в любой ситуации. Тем более что сегодня ночью мечникам боготура предстояла нелегкая работа. Пришедший с посланием от Бахтиара худощавый и юркий Себек пересказал суть предстоящего дела:

– Ганшу мы берем на себя. Слуги в доме уже подкуплены. Двери нам откроют. Сам ган Красимир ныне уехал в ближнюю усадьбу, так что помех не будет. Мы передаем Ярину приказному Баруху, получаем с него деньги, а там уж ваша забота.

– А много людей будет с Барухом? – спросил Воислав.

– Вряд ли более десятка. Но вам лучше обойтись без лишнего шума, ибо к ним на помощь могут прибежать городские стражники, да и соседи могут всполошиться, а там, за стенами ближайших домов, мечников может оказаться в избытке.

Окрестности дворца гана Красимира Осташ изучил самолично. Это был самый красивый и самый богатый квартал в хазарской столице, здесь селились по преимуществу ганы, беки и купцы-рахдониты. Дома здесь строились из камня, в основном на туранский лад, но встречались и персидские, и арабские мотивы. Что же касается дворца гана Красимира, то он более всего напоминал каменные палаты, виденные Осташем в Волыни, и выбивался из общего ряда своими тяжеловесными северными пропорциями. Впрочем, приблизительно так же ставили дома в Киеве, и, видимо, именно оттуда ган Красимир вывез строителей для своего уютного гнездышка.

– А все ж в деревянном доме жить лучше, – сказал Осташев мечник Будяга. – И воздух духмянее, и сырости меньше.

– Какая тут может быть сырость? – прищурился на жарко припекающее солнце Щеляк. – Тут жар идет от стен, словно от печек.

– От реки идет сырость, – наставительно заметил Будяга, – а камень ее впитывает и в холода отдает.

– Хватит спорить, знатоки, – оборвал их Осташ. – Задачу уяснили?

– Сделаем, боготур, – отметил за всех Щеляк, – не сомневайся.

Приказный Барух сильно нервничал. Все-таки поручение, данное ему беком Вениамином, было не слишком приятным. Не говоря уже о последствиях, которые оно сулило приказному в случае провала. А за ганшу Ярину с Баруха спросят по всей строгости, чего доброго и вздернуть могут. Как ни крути, а ган Красимир – один из самых близких к кагану вождей. И за обиду, нанесенную ему, Турган накажет виноватых. В том числе и бека Вениамина, к которому ныне питает большое недоверие. Именно поэтому бек приказал Баруху в случае поимки выдавать себя за обезумевшего от любви человека. Вот только кто поверит, что обремененный семьей иудей, которому уже давно перевалило на шестой десяток, станет воровать молоденьких женщин, чтобы удовлетворить свою страсть. Хорошо еще, что Баруху с его больной спиной не придется карабкаться через забор, рискуя нарваться на злобных Красимировых псов, которые в два счета снимут с его длинных худых ног не только штаны, но и мясо. Будем надеяться, что головорезы Бахтиара свое дело знают и им не впервой шариться по чужим домам. Барух приподнялся на стременах и прислушался. Пока ничего примечательного не происходило, разве что у дальнего забора появились какие-то тени. Но это обстоятельство не встревожило Баруха, а уж скорее успокоило. Наверняка это были люди Бахтиара. Барух поднял глаза на ущербный в эту пору месяц и от души порадовался, что ночь ныне выдалась не слишком светлой. За спиной у Баруха позвякивали уздечки. Семь его верных помощников пристально вглядывались в ночь, пытаясь определить, что же происходит во дворе гана Красимира. А там, если судить по примолкшим собакам, не происходило ровным счетом ничего. Барух было занервничал, но быстро сообразил, что собак воры, наверное, отравили и что царящей во дворце Красимира тишине не огорчаться надо, а радоваться.

Головорезов оказалось пятеро, и появились они из темноты столь внезапно, что Барух даже вздрогнул.

– От гана воров, – тихо произнес хриплый голос, – принимай добычу.

Из тюка, который головорезы взгромоздили на спину заводного коня, не доносилось ни звука.

– А она жива? – испуганно спросил приказный.

– Спит, – пояснил все тот же хриплый голос. – Служанка напичкала ее сонными травами, до утра не проснется. Плати деньги, Барух.

Причин не доверять Бахтиару у приказного не было. Да и не рискнул бы ган воров так шутить с беком Вениамином, подсовывая ему вместо Ярины другую девушку. Поэтому Барух без споров снял с луки седла мешок с денариями и, тяжело крякнув, кинул его в жадные руки головорезов.

– Пересчитывать не будем, – хихикнул из темноты противный голос. – Счастливой тебе дороги, приказный.

Через миг воры растворились в темноте, словно их никогда и не было. Барух вздохнул с облегчением. Половина дела сделана. Да что там половина – три четверти. Оставалось всего ничего: доставить Ярину в снятый для этой цели домик и сообщить беку Вениамину, что его поручение выполнено.

Охальники вынырнули из темноты столь внезапно, что Барух, разворачивавший коня, даже охнуть не успел. Чьи-то сильные руки подхватили его и в два счета стянули с седла на мостовую, не дав даже рот раскрыть для протеста. Барух почувствовал тряпку во рту раньше, чем понял, что же, собственно, происходит. Нападающих было не менее двух десятков, и действовали они столь сноровисто, что мечники, сопровождавшие приказного бека Вениамина, не сумели ни обнажить оружия, ни даже закричать. Бесформенными кулями они попадали с коней и в мгновение ока были повязаны по рукам и ногам. После чего нападающие скрылись, уведя с собой коней, а главное, прихватив драгоценную ношу, за которую несчастному Баруху теперь придется долго отчитываться перед разъяренным беком Вениамином.

Глава 5

Торг

Ган Карочей застал своего дорогого друга бека Вениамина в прескверном расположении духа и глубочайшем смущении. Бек сидел за столом в гордом одиночестве перед наполненным кубком, а в дальнем углу побитым псом стоял приказный Борух, под глазом которого расплывался огромный синяк.

– Весь город гудит, – радостно сообщил беку Карочей. – Шутка ли сказать, похитили самую красивую ганшу в Итиле. Ган Красимир только что прискакал из дальней усадьбы, на нем буквально лица нет. Хотел сразу бежать к кагану, но я его клятвенно заверил, что отыщу ганшу к вечеру. Между прочим, этот собачий сын меня заподозрил. Все-таки я ему уже второй раз намекнул на письмо. В общем, бек, мы почти договорились. Пять тысяч денариев и ганша.

– Ганши нет, – глухо сказал Вениамин.

– То есть как нет? – удивился Карочей. – А куда она подевалась?

– Ее похитили, – почти прошептал бек.

– Так ее и должны были похитить, – повысил голос Карочей. – Я тебя не понимаю, бек.

– Ее вырвали из рук Баруха прямо там, на улице, и увезли в неизвестном направлении.

– То есть как в неизвестном? – схватился за сердце ган Карочей. – Ты же меня без ножа режешь, бек Вениамин, ты нас всех толкаешь на виселицу. Если я сегодня не отдам Красимиру Ярину и деньги, то он сразу ринется к кагану с письмом и во всем обвинит нас. Ган Красимир хоть и дурак, но не до такой же степени, чтобы не догадаться, кто стоит за похищением его жены.

Бека Вениамина это заявление гана просто раздавило, а Карочей еще долго бесновался, нагнетая обстановку. Его возмущение был столь велико, что приказный Барух не выдержал давления и рухнул без чувств на деревянный пол. После этого скиф слегка поостыл и даже собственноручно влил в несчастного приказного кубок вина.

– Как они выглядели? – спросил он у слегка оклемавшегося Баруха.

– Как все.

– То есть это были люди, а не дэвы, скажем, или бесы?

– Люди, – выдохнул Барух.

– Уже легче. Ты сам проник в дом Красимира или договорился с кем-то?

Сидевший на полу приказный бросил на Вениамина вопросительный взгляд.

– Говори, – махнул рукой бек, – чего уж там.

– Я договорился с Бахтиаром.

– Странно, – задумчиво проговорил Карочей. – Ган воров – человек честный, в своем роде, конечно. Так они передали тебе ганшу?

– Передали, – вздохнул Барух. – А я отдал им деньги. После чего они исчезли.

– Конечно, это может быть ган Бегич или кто-нибудь из ближников кагана, решивших сыграть в свою игру. Но сдается мне, что здесь не обошлось без самого Бахтиара или кого-то из его соперников. За ганшу ведь можно потребовать огромный выкуп.

– Насколько огромный? – застыл с кубком в руке оживший было бек Вениамин.

– Тысяч двадцать, не меньше, – выдохнул расстроенный Барух.

– Ты с ума сошел! – подхватился с места бек и в ярости швырнул в стену серебряный кубок с вином.

– Старик прав, – грустно сказал Карочей. – Двадцать тысяч – это наименьшая цена. Плюс пять тысяч гану Красимиру. Итого: двадцать пять тысяч денариев. Дорого обходится нам твоя дешевизна, бек Вениамин.

Уважаемый рабби уже собирался запустить в скифа кувшином с вином, но в последний момент передумал. Как ни крути, а Вениамин был кругом виноват. Пожалел пятисот денариев для гана Карочея, и вот вам результат.

– Каган уже выразил Обадии удивление по поводу его гвардейцев, – задумчиво проговорил Карочей. – Каган-бек отговорился тем, что готовится к войне. И тут к Тургану заявляется ган Красимир с письмом, где черным по белому написано, для чего Обадии понадобилась эта гвардия и на чьи деньги она создается. Пожалуй, виселицей нам с тобой не отделаться, бек, нас привяжут к двум необъезженным жеребцам и разорвут на части. Каган порой бывает необуздан в гневе.

– Надо поймать этого Бахтиара и снять с него шкуру, – зло выкрикнул бек.

– А что это нам даст, уважаемый Вениамин? Бахтиар, возможно, здесь совершенно ни при чем. А мы упустим последнюю ниточку, которая, возможно, приведет нас к цели. Для нас время дорого. Красимир не будет ждать.

– У меня нет таких денег, Карочей, – нахмурился Вениамин.

– Возьми из казны каган-бека, – посоветовал скиф. – В конце концов, если мы до вечера не выкупим ганшу Ярину, Обадии казна больше не понадобится. Встряхнись, бек, сейчас не время для уныния и пьянства. Впереди у тебя будет множество возможностей поправить свои дела и вернуть потерянное сторицей. Головы бы на плечах сохранить.

Ган Красимир плакал. Челядь ходила по дворцу на цыпочках, боясь неосторожным движением вызвать новый приступ ярости у притихшего гана. Все задницы, которые можно было выпороть, уже были выпороты, но большого облегчения Красимиру это не принесло. Он осушал кубок за кубком, но вино не веселило душу, а только все больше погружало гана в уныние. Положение казалось Красимиру безысходным, а тут еще леший принес во дворец гана скифа Карочея, с его постным лицом и неискренним сочувствием. Радуется, собачий сын, чужой беде. Ну, дайте срок, ган Красимир всех вас выведет на чистую воду. А за любимую Ярину он в Итиле многим головы оторвет.

– Ты погоди с головами, – остановил расходившегося гана Карочей. – Баба не иголка, глядишь, и найдется. К тебе никто с требованием выкупа не обращался?

– Вот им, – сложил комбинацию из пяти пальцев Красимир, – а не пять тысяч денариев.

– Уже легче, – вздохнул Карочей. – Значит, не любовник ее похитил и не сама она к нему сбежала. А с ворами всегда можно договориться.

Сумму в пять тысяч денариев цифрами нацарапал на кусочке пергамента сам Карочей, но на словесные угрозы знания грамоты ему не хватило. Пришлось скифу ограничиться нарисованным черепом с двумя костями. Сейчас, разглядывая послание, собственноручно изготовленное, ган пришел к выводу, что получилось оно вполне доходчивым и точно бьющим в цель. Красимир хоть и хорохорился, но был не на шутку напуган. Карочей нисколько не сомневался, что за прекрасную Ярину он сорвет с ее муженька если не пять тысяч денариев, то уж три тысячи наверняка.

– А место, куда принести деньги, они тебе не называли?

– Нет, – вздохнул Красимир. – Писульку это подбросили на крыльцо и придавили камнем.

– Значит, будут действовать через посредника, – сделал вывод Карочей. – Сколько ты готов заплатить за возвращение жены? Только давай без пустых угроз. Оторвать головы похитителям мы всегда успеем, но сейчас нужно выручать Ярину.

– Пяти тысяч у меня нет, – глухо сказал Красимир.

– А сколько есть?

– Три с половиной наскребу.

– Ладно, – махнул рукой Карочей, – попробуем обойтись этой суммой. В крайнем случае, я от себя добавлю. И не благодари меня. Тут ганская честь задета.

Красимир, глядя на такое благородство скифа, даже слезу уронил в кубок с вином. Все-таки недаром же говорится, что друзья познаются в беде. Ну кто бы мог подумать, что хамоватый скиф, которого Красимир терпеть не мог, проявит столько сочувствия к его горю? Гану Красимиру уже перевалило за пятьдесят. Первая жена его умерла два года назад, дети выросли, и прекрасная Ярина была единственной его отрадой. О деньгах Красимир почти не жалел. Скоро предстоял большой военный поход, который должен возместить все его потери.

– Да уж, – согласился с Красимиром Карочей. – Русалания – лакомый кусок, а там и путь на Киев окажется открытым.

– Думаешь, каган будет воевать с князем Яромиром? – насторожился ган, имевший в стольном полянском граде многочисленных родственников.

– Воевать не будет, а дань удвоит, – уверенно сказал Карочей.

– Ну это уж как водится, – легко согласился со скифом Красимир. – Ничего, Киев – богатый город – заплатят.

– Так я попробую поискать нужных людей?

– Ищи, ган Карочей, на тебя вся надежда.

Вдохновленный столь лестным о себе мнением гана Красимира, а также в предвкушении большой добычи, составляющей умопомрачительную сумму почти в тридцать тысяч денариев, Карочей птицей полетел к Бахтиару. Оставалось-то всего ничего: передать плененную Ярину ее озабоченному мужу, благо денежки с него уже были получены под честное благородное слово, а потом бежать к беку Вениамину и вытрясать из него остальное серебро.

Бахтиар встретил Карочея с постным лицом. Скиф не придал этому особого значения – мало ли какие неприятности могут приключиться у человека, занимающегося столь непростым промыслом. Ему важно было убедиться, что с ганшей Яриной ничего не случилось.

– Спит она, – успокоил его Бахтиар. – Жива-здорова. Что ей сделается? Да ты садись, ган, в ногах правды нет.

– Что значит, правды нет? – насторожился Карочей, и ладонь его легла на рукоять кривого меча. – Ты что, шутить со мной вздумал, вор? Мои мечники в двадцати шагах отсюда, спалить твою халупу им труда не составит.

– Это не я с тобой шучу, ган, – вздохнул Бахтиар. – Шутник стоит у тебя за спиной. Это он отбил у меня ганшу.

Карочей сразу узнал боготура Осташа, благо не в первый раз виделись. Со спутником боготура было сложнее, но хорошая память и в этот раз не подвела скифа – Варяжский Сокол. Вот, оказывается, куда залетел сын ободритского князя Годлава. В панику Карочей, однако, не ударился, горячку пороть не стал, а спокойно присел к столу для серьезного разговора.

– Это письмо боярина Драгутина кагану Тургану, – вытащил боготур из сумки, висящей на боку, кусок пергамента. – Описание твоих подвигов в Волыни, ган. Думаю, его любопытно будет прочесть как самому кагану, так и его сыну Обадии. Не говоря уже об Ицхаке Жучине, который, надо полагать, жестко спросит с тебя, Карочей, за убийство единоверца рабби Зиновия.

– Они не поверят даджану.

– Не смеши меня, ган, – строго глянул на скифа боготур. – Все их сомнения быстро развеет бек Вениамин, которому ты пытаешься продать письмо, написанное рабби Зиновию. Думаю, ему нетрудно будет сообразить, что ган Красимир здесь совершенно ни при чем, а водит его за нос совсем другой человек.

Карочею не составило труда просчитать последствия столь сокрушительного удара по своему положению в каганате. При таких могущественных врагах, как каган-бек Обадия, Вениамин и Жучин, он не проживет здесь и дня. А бежать отсюда – значит потерять все нажитое тяжким трудом.

– Твои условия? – спокойно спросил Карочей.

– Я хочу знать все о намерениях кагана Тургана и каган-бека Обадии в отношении Русалании.

– Особой тайны здесь нет, – пожал плечами Карочей. – Через месяц мы выступаем к стенам Варуны. Каган приказал сровнять крепость с землей.

– А переворот?

– Обадии нужна победа, иначе хазарские ганы не примут ставленника рахдонитов.

– Но ведь у каган-бека есть гвардия?

– Десять тысяч воинов, но этого слишком мало, чтобы навязывать свою волю ганам. Обадии нужны не менее пятидесяти тысяч преданных лично ему людей. Но наемники не пойдут за слабым человеком.

– А каким будет численность рати Обадии?

– Тридцать тысяч хазар и десять тысяч гвардейцев.

– Ты полагаешь, этого хватит, чтобы взять крепость?

– А зачем ее брать? – пожал плечами Карочей. – Мы обложим крепость со всех сторон и пройдемся ураганом по Русалании. По нашим данным, в Варуне сейчас не более трех тысяч мечников. Еще десять тысяч смогут выставить атаманы. Что касается скифских и славянских ганов, то они, скорее всего, переметнутся на сторону кагана. Судьба Русалании будет решена до наступления зимних холодов. Беком Правого крыла каган назначил гана Бегича, беком Левого крыла – Ицхака Жучина. Что еще ты хочешь знать?

– Сколько ты содрал с гана Красимира за освобождения его жены?

– Три с половиной тысячи.

– Так мало? – удивился Осташ. – Я тебя не узнаю, ган.

– Больше у этого дурака нет.

– А бек Вениамин, как я понимаю, человек богатый? Сколько ты собрался взять с него за письмо?

– Десять тысяч денариев.

– Придется взять пятнадцать.

– Зачем?

– Нам с князем Воиславом тоже нужны деньги, – усмехнулся Осташ. – Война на носу.

Карочею расклад понравился, поскольку он собирался сорвать с Вениамина не менее двадцати пяти тысяч. Конечно, было бы совсем хорошо, если бы боготур Осташ сейчас провалился сквозь землю вместе с черноусым Соколом, но нельзя требовать от богов слишком многого. В создавшихся обстоятельствах разумнее будет отдать часть добычи, чем подвергать риску собственную жизнь. В конце концов эти деньги все равно вернутся в казну Карочея, ибо Варуна обречена, а ее защитникам придется расстаться не только с нажитками, но и с жизнью. Во всяком случае, ган сделает все от него зависящее, чтобы ни соколы, ни быки никогда больше не нарушали его покой.

– Денарии гану Красимиру придется вернуть, – сказал Осташ.

– Почему? – не понял ход его мысли Карочей.

– Потому что Ярину освободит из плена боярин Воислав с твоим посильным участием, ган Карочей. И уж конечно, сделает он это не за деньги.

– Широкой души человек, однако, – криво усмехнулся скиф.

– Боярин Воислав бежал на юг от преследований князя Гостомысла и теперь ищет место, где можно преклонить голову. Ты, ган Карочей, познакомишь освободителя ганши Ярины с влиятельными в Итиле людьми.

– Например?

– С Ицхаком Жучином, скажем. С беком Вениамином. Не говоря уже о гане Красимире, который кругом обязан благородному новгородцу.

– Познакомить-то я познакомлю, – пожал плечами Карочей, – но поручиться за жизнь этого молодца я не могу.

– Тебе придется поручиться, Карочей, иначе я сам не дам за твою жизнь медного обола. Клянусь богом Велесом.

Конечно, Карочей мог бы сдать Варяжского Сокола кагану и, наверное, заслужил бы горячую благодарность, а возможно, даже прощение грехов. Но прощение вовсе не предполагает доверия. А доверие сильных мира сего Карочей бы утратил навсегда. Причем как раз в тот момент, когда оно ему особенно нужно. Ибо все богатство гана сосредоточено здесь, в Итиле, и потребуется много времени, чтобы разбросать его по всем концам света, дабы в случае нужды обрести там безопасный и достойный приют. Да и с Велесовым боготуром Карочею не хотелось ссориться, ибо ближники Чернобога славились своей мстительностью и никогда не прощали предательства. Жизнь уже во второй раз сталкивала Карочея лицом к лицу с боготуром Осташем, и, несмотря на некоторые издержки, он выходил из критических ситуаций с большим для себя прибытком. Возможно, это неспроста. Уж не Чернобог ли распростер над ганом Карочеем свои совиные крыла? И не он ли ворожит ему удачу? Эх, жаль, нет рядом баяльника Баяна, уж он бы разъяснил скифу все тайные и явные желания богов.

– Хорошо, – сказал Карочей. – Я согласен.

Освобождение ганши Ярины сопровождалась таким шумом и лязгом, что спящая наконец проснулась и как нельзя лучше вписалась своим визгом в царящую вокруг неразбериху. Доблестный боярин Воислав на глазах испуганной Ярины ударом кулака поверг на пол последнего злодея, а вошедший ган Карочей окончательно прояснил ситуацию. Визг прекратился. Прекрасная Ярина с удивлением и ужасом узнала, что была похищена из дома своего мужа минувшей ночью, но благодаря усилиям боярина Воислава и гана Карочея ее удалось освободить раньше, чем разбойники успели прибегнуть к насилию в отношении самой красивой женщины Итиля. «Убитых» разбойников быстренько удалили из комнаты ганши, и их место заняли служанки, захлопотавшие вокруг расстроенной Ярины, которая только теперь под взглядом синих пронзительных глаз черноусого северянина сообразила, что не совсем одета, и поспешила натянуть на себя покрывало. Впрочем, благородные освободители не стали докучать ганше вниманием и покинули ложницу, оставив ее на попечении служанок. Ярину тут же облачили в подобающий наряд и уже в таком благопристойном виде, посадив на коня, доставили во дворец Красимира, обезумевшего от радости. И уж в совершеннейший восторг скуповатого гана привело заявление Карочея, что благодаря доблести боярина Воислава ганшу Ярину удалось освободить практически бесплатно, не дав негодяям и медяка. После чего скиф торжественно возвратил Красимиру взятые у него для выкупа деньги. Все три с половиной тысячи, до последней монеты. Ган Красимир, заподозривший было Карочея в корыстолюбии, растрогался до слез и тут же трижды расцеловал боярина Воислава, назвав его своим другом и дорогим гостем. Незавидная судьба благородного боярина, вынужденного скрываться от княжьего гнева на чужой стороне, потрясла не только гана Красимира, но и его молодую жену. Надо сказать, что на красавице Ярине суточное заточение в удобной ложнице практически не отразилось. Что, в общем-то, неудивительно, поскольку она все это время проспала, одурманенная каким-то напитком. Спустя короткое время она уже покрикивала на служанок и потчевала яствами дорогих гостей. Ган Карочей с удовольствием принял из рук ганши здравную чашу, но от продолжительного застолья отказался, сославшись на позднее время и кучу дел, которые ему еще предстояло переделать. Зато боярин Воислав с удовольствием принял приглашение хозяев разделить с ними ужин и даже остаться во дворце на несколько дней, пока не удастся снять удобное жилье. Ган Красимир клятвенно заверил гостя, что не забудет его услуги и постарается воздать храброму боярину сторицей. На этом Карочей оставил вконец сомлевшего от переживаний Красимира и его жену, красоту которой боярин Воислав, надо полагать, сумеет оценить по достоинству.

Бек Вениамин гана Карочея уже не ждал, а уж тем более с добрыми вестями. Переживания сегодняшнего дня были написаны на его обрюзгшем от пьянства лице ярчайшими красками. Справедливости ради надо сказать, что двадцать тысяч денариев он уже без споров отдал посыльным гана Карочея, которые доставили тяжелый сундук в надежное место. Увы, половину этого ценного груза пришлось отсчитать боготуру, но и получение десяти тысяч денариев скиф справедливо счел успехом и теперь готовился взять с приунывшего бека еще пять тысяч.

– У меня больше нет, – развел руками измученный Вениамин.

– Пиши расписку, бек, – пошел ему навстречу Карочей. – Деньги я перехватил у одного купца, но, как ты сам понимаешь, процент он с меня содрал немаленький.

– Так письмо у тебя?! – не поверил своему счастью бек Вениамин, машинально ставя подпись на подсунутом Карочеем пергаменте.

Ган спрятал расписку в кожаном мешочке и широким жестом швырнул на стол пресловутое письмо. Бек схватил пергамент дрожащими руками и впился в него глазами.

– Это оно, – сказал Вениамин севшим голосом. – Каким же я был дураком.

– Все мы ошибаемся, – великодушно заметил ган Карочей. – Надо только уметь вовремя исправить допущенную ошибку. Ты себе не представляешь, бек, чего мне стоило вырвать из лап подонков ганшу Ярину. Я был на волосок от смерти. Я не только потратил все твои деньги, но мне пришлось еще добавить свои. А для меня две тысячи денариев – это больше, чем для тебя двадцать. Не волнуйся, бек, требовать их с тебя я не буду. В конце концов, и моя голова стояла на кону. В самый последний миг мне помог один новгородский боярин. Причем сделал это даром, бек. Оказывается, и в наше гнусное время еще встречаются бескорыстные люди.

– А я полагал, что ты заплатил похитителям, – удивился бек.

– Похитители потребовали за ганшу пятьдесят тысяч, уважаемый Вениамин. Можешь себе представить эту цифру – пятьдесят тысяч! И тогда я обратился к Бахтиару. Но этот собачий сын быстро разобрался в деле и выставил мне умопомрачительный счет. За двадцать тысяч меня всего лишь вывели на похитителей, которые в любой момент могли перепрятать ганшу. Я попытался сразу отбить Ярину, чтобы не дать ворам такой возможности. Но их оказалось больше. Я потерял половину своих людей и уже прощался с жизнью, когда мне на помощь пришел боярин Воислав. С его помощью мне удалось отбить ганшу и вернуть ее мужу.

– Давно уже пора очистить город от этой мрази, – процедил сквозь зубы Вениамин.

– Кто бы спорил, уважаемый бек, – вздохнул Карочей, – но за сегодняшний день я прошел едва ли не все городские притоны, и, скажу тебе честно, больше я в эту клоаку не сунусь.

Глава 6

Черный ворон

К удивлению Карочея, боярин Воислав прижился в доме Красимира. Трудно сказать, чем липовый новгородец пленил простоватого гана, скорее всего, рассказами о своей страстной любви к внучке князя Гостомысла. Эта несчастная любовь и стала якобы причиной изгнания боярина, поскольку его возлюбленная была предназначена другому. С тех пор боярин Воислав потерял всякий интерес к другим женщинам, поскольку сердцу не прикажешь, а оно требует любви только красавицы Ляны. Ган Красимир, слушая красноречивого гостя, сочувственно вздыхал, а Карочей ухмылялся. Ему, естественно, не составило труда понять, что эту глуповатую историю Рерик выдумал только для того, чтобы отвести глаза простодушному гану. Ибо только слепой не увидел бы его откровенного интереса к Ярине. Очень скоро Карочей убедился, что интерес этот взаимный, однако мешать молодым людям не стал. По его мнению, рога очень бы подошли к пустой голове Красимира и стали бы, безусловно, ее самым главным украшением. Надо полагать, золотоволосой и зеленоглазой Ярине жизнь со стареющим мужем была если не в тягость, то уж точно не в радость. А тут появился статный новгородец с пылающим взором, буйной светлой шевелюрой и неотразимыми черными усами. Вообще-то ротарии обычно бреют голову, оставляя лишь клок волос на темени, но Воислав Рерик этим обычаем пренебрег, решив, видимо, что для покорения женских сердец кудри ему не помешают. Ган Карочей, присмотревшись к Рерику, пришел к выводу, что этот молодец далеко пойдет и волхвы, напророчившие ему большое будущее, скорее всего, не ошиблись. Князь Воислав умел зачаровывать не только женщин, но и мужчин. Ган Карочей старался держаться от липового новгородца как можно дальше, дабы потом, когда откроется вся правда, на него упало поменьше подозрений. Особенно близко Рерик сошелся с беком Вениамином, который был столь любезен, что пригласил Воислава на смотр своих гвардейцев. Гость оказался на редкость любопытным человеком и с огромным интересом слушал рассказы словоохотливого бека о достоинствах его наемных воинов. Карочей же восторгов бека Вениамина по поводу наемников не разделял. Конечно, в гвардию подбирали опытных бойцов, но вот о степени их стойкости можно было только догадываться. Не говоря уже о преданности вождям. Для того чтобы гарцевать на виду у беков на откормленных конях, большого умения не надо, а вот как поведут себя эти люди на виду у фаланги ротариев, ощетинившейся пиками, пока сказать было трудно. А между прочим, эта железная фаланга не раз опрокидывала конных арабов, считавших пехотинцев своей легкой добычей. Впрочем, Карочей все больше убеждался, что наемники нужны каган-беку Обадии вовсе не для войны с внешним врагом. Для этой цели куда больше подходят хазарские дружины и печенежские шайки. Небогатые вожди кочевых племен готовы были за бесценок продавать своих соплеменников для кровавых авантюр кагана. Сам Карочей своих мечников берег и вовсе не собирался бросать их в бой по первому же приказу каган-бека. В конце концов, сила гана не только в золоте, но и в людях, особенно если эти люди спаяны с тобой кровным родством. Именно поэтому Карочей согласился стать правой рукой бека Вениамина и разделить его заботы по созданию гвардии. Сделал он это тем более охотно, что каган-бек Обадия денег на свое любимое детище не жалел и далеко не все денарии, сыпавшиеся серебряным дождем, доходили до адресата.

Каган-бек Обадия, присутствовавший на смотре, результатами трудов своих верных соратников остался доволен. Наемники смотрелись весьма внушительно в доспехах, начищенных до зеркального блеска. Их кривые мечи дружно вылетали из ножен, повергая в трепет робкие души. А дротики, брошенные ими на скаку, точно попадали в цель.

– Кто этот черноусый молодец? – спросил Обадия у Вениамина, довольно недружелюбно глядя при этом на Рерика.

– Это новгородский боярин Воислав, – охотно пояснил бек. – По слухам, он поссорился с князем Гостомыслом и вынужден был бежать с его земель.

– Обычный искатель приключений, – дополнил уважаемого Вениамина ган Карочей. – Предводитель ватаги ушкуйников в три десятка человек. Но очень неглуп и любит деньги. Он помог мне освободить из лап воров ганшу Ярину, за что и был обласкан ганом Красимиром.

– Только ганом? – насмешливо спросил Жучин, сопровождавший каган-бека.

– Откуда мне знать? – развел руками Карочей – Но, похоже, некоторые считают, что отросшие на темени рога делают их похожими на боготуров.

Шутка скифа имела успех. Смеялся даже вечно насупленный Обадия. Гана Красимира среди ближников каган-бека не любили, справедливо считая его верным соратником Тургана.

– Наездник из боярина неважный, – отметил острым глазом отсмеявшийся Обадия.

– А что взять с речного разбойника, – пожал плечами Ицхак, – с веслом они всегда управлялись лучше, чем с поводьями коня. Что, однако, не мешает им и пешими одолевать конных.

– Это мы сейчас проверим, – нахмурился Обадия. – Дайте ему колонтарь и щит.

– А пику?

– Обойдется.

Карочею предложение каган-бека не очень понравилось. Фаланга пеших ротариев без труда выдерживала натиск конницы, но в данном случае Рерику предлагали сразиться с всадником один на один.

– Я бы в таком случае отобрал копье и у гвардейца, – скосил глаза на племянника Жучин. – Это уравняет условия.

– Нет, – твердо сказал Обадия. – Ротарий не носит с собой пику вне фаланги, а у конника копье и дротики всегда с собой. Я хочу проверить в деле, насколько хороши мои гвардейцы.

– Но боярин Воислав не ротарий, – робко возразил бек Вениамин.

– Тем хуже для него, – холодно бросил каган-бек. – Заплати ему три сотни денариев, Карочей, если он выйдет из схватки победителем.

Разумеется, скифский ган не стал оскорблять варяжского князя предложением столь ничтожной суммы. Да и денег, честно говоря, было жалко, поскольку платить Карочею пришлось бы из своей мошны. Ибо в отличие от Обадии и его беков он нисколько не сомневался в победе ротария над наемником. В конце концов, за этим молодцом стоит сам бог Световид, а за наемником – всего лишь каган-бек с серебряными денариями. Предложение Карочея Рерика не удивило, он лишь бросил на скифа насмешливый взгляд и спросил лениво:

– Я могу его убить?

– Разумеется, – пожал плечами Карочей. – Спроса с тебя за это не будет. В Итиле еще не забыли о долге гостеприимства.

– Я это заметил, – усмехнулся Воислав.

Рерик, облаченный в одолженные у одного из мечников Обадии доспехи, уверенно ступил в центр довольно обширной поляны, заросшей по краям кустарниками и плодовыми деревьями. В руках он держал секиру и круглый металлический щит. Прямой каролингский меч висел у него на боку.

– А почему он без шлема? – забеспокоился Вениамин.

– Он и так убьет твоего наемника, – бросил в сердцах скиф. – Плакали мои денежки.

– Ставлю в заклад две тысячи денариев за своего гвардейца, Карочей, – Обадия с усмешкой глянул на ближника.

– Увы, – вздохнул ган, – я человек небогатый. И могу поставить в заклад только двести.

– Я принимаю твой заклад, Карочей, – кивнул Обадия. – Пусть будет двести против двух тысяч.

– Готовь денарии, ган, – сочувственно засмеялся уважаемый Авраам, один из самых близких к Обадии людей.

– Для каган-бека мне и тысячи не жалко, – вежливо улыбнулся Карочей, – да вот только где их взять?

– Удвой гану жалованье и долю в добыче, бек Вениамин, – распорядился Обадия, – чтобы в следующий раз ему было чем ответить на мой заклад.

Все-таки когда человеку валит счастье, то валит оно ему полной мерой. Карочей даже не очень удивился милостям, посыпавшимся на его голову со стороны Обадии, зато беки встревожились не на шутку. И дело было, конечно, не в деньгах, просто скифский ган слишком уж настойчиво лез в первые ближники, путаясь под ногами у более достойных и уважаемых людей.

Бек Вениамин выставил против пешего боярина Воислава едва ли не лучшего своего гвардейца – сотника Рахмана. Гибкий и статный Рахман, украшенный шрамами многих сражений и стычек, черной птицей пал в седло. Кривой меч свисал с его левого бедра. Черное копье с блестящим наконечником он держал в правой руке. Копье было не слишком длинным, но все же годилось только для удара, а не для броска. На голове у него был шлем, обвитый куском материи. В левой руке – щит, украшенный изображением гепарда.

– Хорош! – восхищенно прицокнул языком бек Иосиф, и с ним согласились все ближники, окружающие Обадию.

– Начинай, – крикнул срывающимся голосом бек Вениамин и взмахнул рукой.

Рахман сорвался с места, копыта его сильного коня глухо застучали по истоптанной земле. Поднятая гнедым пыль помешала уважаемым бекам разглядеть поединок во всех подробностях. Впрочем, надо признать, что они не много потеряли, ибо серьезного противоборства не получилось. Рахман не доскакал до пешего всего-то десятка шагов и неожиданно для всех рухнул на землю. Его конь едва не сбил витязя, но в последний момент тот ловко увернулся от животного, потерявшего седока.

– А что случилось-то? – не понял уважаемый Авраам, щуря подслеповатые глазки в сторону витязя, скалой стоящего в отдалении.

– Он метнул секиру, – любезно ответил на его вопрос ган Карочей.

– И этого оказалось достаточно?

– Как видишь, уважаемый рабби, – криво усмехнулся скиф. – У этого ушкуйника очень сильная рука.

Бек Вениамин вернулся с места падения сотника с неутешительными вестями. Секира угодила Рахману прямо в лицо. Удар был настолько силен, что череп несчастного наемника раскололся, как тыква.

– Все видели? – громко спросил Обадия у гвардейцев, стывших в почтительном молчании. – Вот с кем вам придется столкнуться в Русалании.

Каган-бек развернул коня и, не сказав больше никому ни слова, поскакал по дороге, накатанной колесами сотен повозок, к стольному граду. Дружина и свита сорвались за ним следом. Рядом с расстроенным беком Вениамином остались только ган Карочей да Жучин.

– Познакомь-ка меня с этим боярином поближе, – попросил Ицхак Карочея.

– Так, может, проедем в усадьбу? – предложил Вениамин. – У меня уже и столы накрыты.

– Поехали, – охотно согласился Жучин. – Мне уже надоело пыль глотать.

Столы были накрыты на добрую сотню человек, но сели за них только четверо. Сам хозяин, Ицхак Жучин, ган Карочей и боярин Воислав, никому доселе не ведомый. Последний выглядел абсолютно спокойным, словно это не он совсем недавно подвергался смертельному риску. Впрочем, вряд ли для этого молодца поединок с сотником Рахманом был первым в жизни.

– Твое здоровье, боярин, – поднял кубок Жучин.

– И тебе всех благ, бек, – не остался в долгу Воислав.

– Я слышал, что ты оказал неоценимую услугу гану Красимиру.

– Долг каждого отважного витязя – вступиться за честь женщины.

– Хорошо сказал, – усмехнулся ган Карочей.

– А если начистоту? – спросил Ицхак.

– Я изгой, – поделился своей бедой Воислав. – Конечно, с голоду я не пропаду, но мне хотелось бы большего.

– И в чем твоя вина перед Гостомыслом?

– Я убил княжьего тивуна. Почти случайно. Уж больно жаден был до чужого добра, собачий сын. Великий князь пригрозил мне заточеньем. Мне ничего не оставалось, кроме как собрать ватажку из преданных людей и покинуть Новгородчину. Я собирался пристать к атаманам. Ибо, как ты знаешь, с Дона выдачи нет. Но для начала решил наведаться в стольный каганов град. Мне здесь понравилось.

– И что именно тебе здесь пришлось по душе?

– Не что, а кто, – вмешался в разговор изрядно хлебнувший Карочей. – Ганша Ярина.

– Не по себе сук рубишь, добрый молодец, – покачал головой Жучин. – Ган Красимир один из первых ближников кагана.

– Так ведь даже дубы падают, уважаемый Ицхак, – оскалился Воислав, – а ган всего лишь человек.

– Это верно, – задумчиво проговорил Жучин. – Большую вотчину оставил в родных местах?

– Нет, – покачал головой Воислав. – И отец, и дядья не из первых в Новгороде. Так что особо жалеть мне нечего. Я собирался к дружине княжича Избора пристать, но тот побоялся прогневить отца, беря на службу изгоя. Однако княжич обещал слово за меня замолвить перед атаманами. Все-таки я хорошего рода, а вина моя не та, чтобы боги за нее спрашивали.

– Откровенный ты человек, боярин.

– Так ведь ты и сам обо всем догадался, уважаемый бек, – пожал плечами Воислав. – Ищу свою долю в этом мире, а более мне добавить нечего.

– Выходит, тебе все равно, кагану служить или его врагам?

– А разве атаманы кагану враги? – прищурился на Жучина Воислав.

– По-моему, ты уже сам обо всем догадался, уважаемый боярин, – вернул собеседнику должок Ицхак. – Каган-беку Обадии нужен верный человек в Русалании. Ты мог бы им стать.

– Не очень лестное предложение, уважаемый бек, – нахмурился Воислав.

– Зато денежное, – спокойно отозвался Жучин. – Звание бека и каганова ближника я тебе не обещаю, боярин, его еще заслужить надо, но возможность такая у тебя будет. Война всегда дает удачный случай честолюбцам. А что касается ганш, Воислав, то поверь моему опыту, они не любят нищих ротариев.

– Что я должен делать?

– Ничего особенного. Просто сообщать мне о том, что происходит в Русалании. Ты обучен грамоте, боярин?

– Только той, что придумали руги.

– Ничего, – кивнул головой Ицхак, – она и у нас в ходу. Счастливого тебе пути, Воислав.

Вениамин и Карочей пошли провожать уважаемого Ицхака, а боярин остался в задумчивости сидеть за столом. Скиф чувствовал себя не в своей тарелке. Нужного человека завербовал уважаемый Ицхак, ничего не скажешь. Этот ему такие сведения начнет переправлять, что мало не покажется.

– Что-то не верю я этому боярину, – осторожно высказал свои сомнения Карочей.

– А ты думаешь, я верю? – засмеялся Жучин. – Но попытка не пытка. А убить его мы всегда успеем.

Слух о поединке новгородского боярина с гвардейцем Обадии дошел до кагана и его ближников. Об этом Воиславу рассказал ган Красимир. Турган над неудачей, выпавшей на долю мечника каган-бека, позлорадствовал и, более того, выразил большое сомнение в полководческих талантах собственного сына. Тут уж и самые глупые из ближников кагана сообразили, что Турган отнюдь не будет огорчен поражением Обадии в Русалании, и намотали это на ус. А война, по мнению гана Красимира, вот-вот должна была разразиться. И он предложил боярину помощь в снаряжении людей, ибо чем бы там ни завершился поход Обадии в земли упрямых атаманов, человеку честолюбивому война всегда дает шанс выдвинуться.

– Или потерять голову, – дополнил словоохотливого гана Воислав.

– Тут уж как повезет, – развел руками Красимир, скосив при этом глаза на побледневшую Ярину.

Испуг жены простодушный ган счел вполне естественным и отнес на свой счет. Он и подумать не мог, что у Ярины могут быть и иные поводы для горестных вздохов. И уж тем более ему не приходило в голову заподозрить гостя в стремлении соблазнить хозяйку. Ибо боярин Воислав не обращал на красавицу Ярину никакого внимания. Вот и сейчас, сидя за столом, он смотрел исключительно на служанку Халиму и даже пару раз ей подмигнул. Ган Красимир новгородца не осуждал: одно дело сердечная привязанность, и совсем другое – бунтующая плоть. А вертлявая и смазливая Халима вполне способна удовлетворить взалкавшего мужчину. Конечно, столь откровенные заигрывания гостя с рабыней не нравятся Ярине, ибо жена гана Красимира воспитана строгими мамками и няньками, но сам ган вовсе не собирается мешать гостю. Ибо кто же из нас не был молодым, а с Халимы не убудет. Ярина строго приказала служанке подлить вина мужчинам, а после и вовсе выслала ее из комнаты. Впрочем, служанка, уходя, успела бросить на Воислава многообещающий взгляд, который рассердил Ярину и развеселил ее мужа. Смех Красимира удивил и боярина, и жену Ярину, поэтому ган счел нужным извиниться и сослаться на крепкое вино, столь неожиданно ударившее ему в голову.

– Я тоже чувствую, что хватил лишку, – вежливо согласился с хозяином гость. – И, пожалуй, лягу сегодня пораньше.

Ган Красимир был уверен, что спать боярин будет не один, и хотел даже пошутить по этому поводу, но, увы, сок виноградной лозы в этот раз помешал ему связно выразить свою мысль. Озабоченная Ярина кликнула слуг, которые подхватили отяжелевшего гана под руки и проводили его в ложницу, где Красимир уснул, не успев даже раздеться. Впрочем, заботливая жена побеспокоилась о том, чтобы ничто не помешало ночному отдыху ее супруга. При этом ей пришлось прикрикнуть на челядинов, которые вели себя как сонные мухи.

Воислав, помогавший челяди препроводить захмелевшего Красимира, поймал в коридоре юркую Халиму.

– Ложница Ярины рядом с ложницей гана, – едва слышно прошептала та. – Дверь я тебе открою.

– А Красимир не проснется?

– Все будут спать как мертвые, боярин, можешь не сомневаться.

Воислав и не сомневался, ибо собственными глазами видел действие сон-травы коварной Халимы. Ярина, попробовавшая ее, проспала едва ли не целые сутки. Вычислить подручную гана воров Бахтиара Рерику не составило труда. Да Халима и не запиралась, особенно после того, как он бросил ей в подол две монеты. В свое оправдание она только сказала, что никогда бы не стала помогать Бахтиару, если бы не была уверена в том, что с ганшей ничего не случится.

Ганша Ярина, покинувшая ложницу мужа, бросила на боярина недовольный взгляд и приказала Халиме вернуться к исполнению своих обязанностей. Воислав нисколько не сомневался, что она не выпустит теперь служанку из своей ложницы, дабы лишить гостя в эту ночь плотских радостей. Ярина, как успел заметить князь, была очень строгой хозяйкой, бдительно следившей за поведением челядинок и решительно пресекавшей все их любовные шашни с заезжим новгородцем. Все это не могло не навести Воислава на мысль, что Ярина к нему неравнодушна. Он попробовал намекнуть ей на свои чувства, но встретил решительный и излишне горячий отпор. Зеленые глаза Ярины засверкали праведным гневом, а щеки окрасились ярким румянцем. Выглядела она в этот момент столь соблазнительно, что Воислав не удержался и поцеловал ее в губы. Нельзя сказать, что ганша вырывалась из его рук, скорее она прильнула к охальнику всем телом и даже отозвалась на его горячий поцелуй. Впрочем, это не помешало ей короткое время спустя, едва переведя сбившееся дыхание, обвинить гостя в оскорблении чужого домашнего очага. Однако, учитывая заслуги Воислава, она не стала говорить мужу о недостойном поведении гостя, хотя предупредила последнего, что обязательно сделает это, если он будет в дальнейшем оказывать ей даже незначительные знаки внимания. Тем не менее Воислав еще дважды заключал в объятия зеленоглазую красавицу и дважды выслушивал из ее уст горячую отповедь. В последний раз им помешал только подол длинного платья Ярины да не вовремя появившийся челядин, которому нечаянный случай принес удачу аж в целый денарий. Ярина шипела, как разъяренная кошка, но из уважения к мужу, как она выразилась, не стала раздувать скандал. Дабы ускорить дело, Воислав решил прибегнуть к услугам Халимы. И надо отдать должное служанке, она не подвела щедрого нанимателя. Не успела еще ночь вступить в свои права, как все обитатели дворца гана Красимира погрузились в глубокий сон. Храп стоял такой, что у Воислава, кравшегося по коридору, закладывало уши. Дверь в ложницу ганши Ярины была предупредительно открыта Халимой, встретившей нетерпеливого любовника со светильником в руке. Она же указала Воиславу самый короткий путь к ложу.

Ярина притворялась спящей. Хотя она уже наверняка слышала дыхание мужчины у самого уха и чувствовала, как его руки шарят по ее телу, избавляя от остатков одежды. И только перед самым соитием она приоткрыла пухлые губы, чтобы произнести откровенно лживые слова:

– Это ты, Красимир?

– Нет, это я, Воислав.

Ярина вскрикнула, но не слишком громко, дабы не разбудить ненароком челядь. Этот ее слабый протест Воислав расценил как поощрение и не стал больше сдерживать свой пыл. Капризная ганша в долгу не осталась и сделала все от нее зависящее, чтобы накрыть насильника волной страсти, не нанесшей Воиславу большого ущерба, но подарившей ему наслаждение.

– Ты меня обманул, – простонала Ярина. – Какой ужас.

– Это не обман, это затмение разума, – не остался в долгу Воислав. – Боги стоят у нашего ложа и поощряют нас на безумства. Уж коли сама Макошь, будучи женой Велеса, отдавалась Световиду, то что же спрашивать с простых смертных.

– А она ему отдавалась? – не поверила Ярина.

– Слово ротария.

– Путь богов не может быть плохим путем, – вздохнула Ярина.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил Воислав.

Безумствам они предавались до самого утра, утомив вздохами и охами несчастную Халиму, которая, выпроваживая Воислава из ложницы ранним утром, намекнула ему, что два денария – это слишком малая цена за испытанные ею в эту ночь муки. Ибо громкие воркования голубков едва не довели ее до белого каленья.

– А более никто этого воркования не слышал? – спросил Воислав.

– В этом можешь быть уверен, боярин, – оскалила острые зубки Халима. – Хорошо, если к обеду проснутся.

– Тогда держи еще монету, красавица. Считай это задатком в счет новых услуг.

Ган Красимир в последнюю седмицу чувствовал себя разбитым. Дошло до того, что он заснул на приеме у кагана и непременно бы упал, если бы не любезный ган Мамай, придержавший старого друга.

– Может, порчу кто на тебя наслал? – предположил Мамай. – Сходил бы к волхву да испросил у него совета. Или лекаря пригласи, говорят, уважаемый рабби Иосиф большой дока в этом деле.

Увы, рабби Иосиф никакой хворости у гана Красимира не обнаружил. Лишь настоятельно порекомендовал пить меньше вина в вечернее время. Ган Красимир на ученого лекаря обиделся и тайком от кагановых ближников сходил-таки к волхву Велеса Мстимиру. Велесов ведун оказался куда более сведущ в болезнях как плоти, так и духа, чем ученый рабби, и быстро установил, что причиной недуга Красимира является неудачное расположение звезд и шалости навий, чьей-то злой волей проникших во дворец гана.

– А почему ганша моя Ярина свежа и бодра, как только что распустившийся цветок? – засомневался Красимир.

– Так ведь навьи чары на женок мало действуют, – удивился чужой непонятливости старый ведун, весь до самых бровей заросший белыми власами. – А иные вступают с теми навьями в связь, дабы побудить мужей к блуду во славу Дракона. А потом рожают от них оборотней.

– Волкодлаков, что ли? – ахнул Красимир.

– Волкодлаки больше рождаются от Перунова семени, ему они и служат. А навьи несут в себе силу Дракона, и сыновья, рожденные с их помощью, способны и волком рыскать, и вороном летать, и любой другой божьей тварью обернуться. Большая сила в таких отроках таится, и для любого рода в том большая удача. Следить только за теми отроками надо и вовремя все обряды совершать, иначе навь возьмет в них верх над правью, что обернется для окружающих большой бедой. С твоей ганшей ничего в последнее время не случалось?

– Так как же не случалось, коли опоили ее сон-травой и похитили злые люди.

– А ты уверен, что это были люди?

– Не видел я их, – развел руками Красимир. – А ган Карочей и боярин Воислав говорят, что Ярина оказалась в руках обычных разбойников.

– А кто он таков, этот боярин Воислав?

– Да кто ж его знает. Из новгородцев вроде бы.

– Так ведь любой себя может назвать новгородцем и боярином, что людь, что нелюдь.

Ган Красимир на слова волхва так и ахнул. Ведь никогда не верил гану Карочею, а тут как затмение нашло, взял да и пустил в свой дом по его совету залетного молодца. Но кто ж знал, что Ясный Сокол обернется Черным Вороном и отнимет у гана Красимира последнюю его радость – красавицу Ярину.

– Это знамение тебе, ган Красимир, от славянских богов, – зловеще прокаркал волхв. – Предал ты и своих богов, и своих щуров, и защитить ни тебя, ни твоих близких оказалось некому.

– Так что же делать-то теперь? – растерялся Красимир. – Жену, что ли, со двора гнать?

– Выбрось это из головы, ган, – замахал руками седовласый волхв. – Она избранница славянских богов, воплощение богини Макоши, и вместе с ней уйдет из твоего рода удача. А рожденный ею отрок станет твоей защитой под уклон годов.

– Присоветовал, ведун, – обиделся ган Красимир. – Выходит, по-твоему, я должен чужого ублюдка вскармливать из своих ганских рук?!

– Твой это будет ребенок, Красимир, не сомневайся.

– А как же этот Черный Ворон, что сейчас живет в моем дому?

– Так ведь он наваждение Навьего мира. А разве может мертвый породить живого? Навьи ведь не несут в себе семени и способны лишь распалять женок, а не оплодотворять их. Ты когда восходил в последний раз на ложе своей жены?

– За день до ее похищения и восходил.

– Ну вот видишь, ган. А ты сомневался в своем отцовстве. Не успела твоя Ярина надеть обереги на случай беременности, вот и стала легкой добычей навьих сил.

– Ну а с Черным Вороном что делать?

– Принеси в жертву Велесу быка, и улетит тот Ворон из твоего дома.

– Жертву принести готов, – сказал ган Красимир, тряся мошной. – Но давай это сделаем тайно, чтоб ни одна живая душа не узнала.

Усомнился ган Красимир в словах волхва. И сомневался до последнего: и когда быка в жертву приносил, сердце щемило, и по дороге домой чувствовал себя не в своей тарелке. А как вернулся домой, так сразу полегчало. Пропал Черный Ворон, словно его и не было. А главное, сонливость с гана спала как бы сама собой. И такой избыток сил в нем среди ночи проснулся, что он, не в силах добрести до жениной ложницы, подмял под себя служанку Халиму. Так всю ночь с ней и проваландался. А поутру встал сокол соколом, только что не клекотал от радости. Вот и не верь после этого Велесовым волхвам. Легко этому рабби Иосифу советовать – не пей-де вина. А где ж еще силу брать немолодому гану, как не из виноградной лозы? А Карочею он еще отплатит, дайте срок! Ведь недаром же про скифа говорят, что он человек порченый. А теперь и ган Красимир убедился, что Карочей с Навьим миром связан.

– Да быть того не может, – ахнул ган Мамай, коего Красимир пригласил на добрый ужин в благодарность за дельный совет.

– Это я тебе в большой тайне говорю, – понизил голос почти до шепота хозяин. – А мне все обсказал ведун Мстимир. И Воислав этот не боярин вовсе, а Черный Ворон с Навьей стороны.

– Вот дал Велес тебе гостя, – ахнул Мамай.

– И не говори, ган. Я уж свой дом на три раза благовониями окурил, а все вроде как пахнет мертвечиной.

– Нет, – покачал головой гость. – Не чувствую.

– Значит, пронесло, – вздохнул с облегчением Красимир. – А вот каган-беку я теперь не завидую.

– Почему? – удивился Мамай.

– Так ведь Черный Ворон убил взглядом его мечника. А ведь сотник Рахман был в его гвардии из лучших.

– Так ведь секирой убил, а не взглядом, – возразил Мамай.

– А мне ган Себек рассказывал, что никто того броска секиры не видел, – покачал головой Красимир. – Вроде как молния сверкнула – и нет Рахмана.

– Плохая примета, – покачал головой ган Мамай.

– Да не примета это, а знамение, – ткнул пальцем в потолок Красимир. – Мне Мстимир так и сказал: раз Черный Ворон каган-бека Обадию клюнул, значит, жди беды. Побьют его атаманы, помяни мое слово.

– Выходит, не по твою душу тот Черный Ворон прилетал, – сделал разумный вывод ган Мамай.

– Выходит, не по мою, – согласился Красимир. – Я Велесу в благодарность быка пожертвовал и сто денариев. Тем и откупился. Я слышал, что у тебя невестка беременна, ган Мамай?

– Это ты к чему, ган Красимир?

– Пусть шьет на платье обереги, – шепотом подсказал гостю хозяин. – Оно надежнее будет.

– То-то я смотрю, твоя Ярина в оберегах ходит. Со скорым прибытком тебя, ган Красимир. А гнева рабби не боишься?

– А что мне те рабби, – нахмурился Красимир. – Родное чадо дороже. Боги теперь начнут меж собой рядиться да силой мериться, а нам от этого сплошная докука.

– Это ты правильно заметил, ган, – вздохнул Мамай. – Поспешил в свое время каган Битюс пришлому богу поклониться и нас в сомнение ввел. Как бы теперь это его внукам и правнукам не аукнулось.

– Так аукнется, помяни мое слово. Сначала Ясный Сокол прилетел от Световида, а теперь Черный Ворон от Велеса. А бог Яхве молчит себе и молчит. И жертвовать ему не моги, потому как он и так Всевидящий. А коли он Всевидящий, то как же он Черного Ворона проморгал? Вот и думай тут да слушай рабби, у которых все беды-де от пития происходят. А того не понимают, что на пирах человек к богу ближе. Так как же тут не пить? Твое здоровье, ган Мамай.

Глава 7

Поход

Каган-бек Обадия выступил в поход на самой макушке лета. Время для конницы самое удачное, благо в эту пору трава в степи прет в рост и нет недостатка в корме для лошадей. По пути Обадия рассчитывал пополнить свои ряды за счет печенегов, благо договоренность с их вождями была уже достигнута. Пехоту же решили сначала переправить на ладьях до Сарая, а уж оттуда, посадив на повозки, перебросить к Варуне. Решительнее всех против этого замысла Обадии возражал ган Бегич. По его мнению, пехота, лишенная прикрытия конницы, могла стать легкой добычей лихих скифских и славянских наездников, коих под рукой атаманов с избытком. Но Обадия советом опытного Бегича пренебрег, чем вызвал недовольство хазарских ганов. Многие вообще считали затею с пехотой зряшным делом. Уж коли не хватает лошадей для ратников, так лучше их вообще в скоротечный поход не брать.

– А кто вам сказал, что поход будет скоротечным? – огрызнулся в их сторону Обадия.

Пешими в бой ходили только асы и туранцы, а скифские и славянские ганы предпочитали сажать мечников на коней. Снаряжение такого воина обходится дороже, но зато конный хазар трех пеших стоит.

– Это смотря кто в тех пеших ходит, – не согласился с ганом Мамаем тюркский ган Бурундай. – По мне уж лучше с конными арабами ратиться, чем с пешими ротариями.

Хазарские ганы медленно пылили следом за исламской гвардией каган-бека Обадии. Конных гвардейцев насчитывалось десять тысяч, и выглядели они внушительно. Да и то сказать, сколько денег на них потрачено. За такую сумму можно было поднять в поход сто тысяч хазар. Ну пусть не сто тысяч, так наверняка пятьдесят. А ганам из казны на этот поход выделили всего ничего – слезы. Ган Мамай, который прежде менее тысячи хазар за собой не водил, ныне взял только пятьсот. Да и тех снарядил на свои кровные, дабы не ронять себя перед ганством. А ган Красимир и вовсе обошелся тремя сотнями. Уж коли каган-бек ныне природных хазар ни во что не ставит, так чего же им кровь даром проливать? Ган Красимир давно уже порвал связи с родом и мечников нанимал со стороны. Благо хоть ныне удачно расторговался лошадьми, а то вообще бы без дружины остался. Хорошо гану Бурундаю: ему племенные старейшины тысячу хазар выделили, правда, конных из них только половина, а остальных пришлось определять в пехоту под начало гана Бегича. Да и оружие у Бурундаевых хазар плохонькое, о доспехах и говорить не приходится. А кого винить? Прежде каган-бек строго следил, чтобы денарии из казны расходились меж ганами по числу приведенных хазар. А ныне кто к Обадии ближе, тот и разжился. Возьмите хоть гана Карочея: у этого своих хазар всего полусотня, зато он теперь правая рука бека Вениамина, за ним половина гвардейцев числится. Под его началом пять темников-беков и полста сотников. Мимо проскакал – головы в сторону ганов не повернул, словно не знатные мужи перед ним, не кагановы первые ближники, а простые торговцы рыбой.

– Ган Карочей ныне так разбогател, что от серебра и злата мошна лопается, – вздохнул ган Бурундай. – С чего бы это? Ведь еще недавно был гол, как сокол.

– Ты ему не завидуй, ган, – громко сказал Мамай. – Он с Навьим миром связан.

Услышав эти слова уважаемого Мамая, ахнули по меньшей мере три десятка ганов. Чтобы вот так запросто обвинить скифа, пусть и не любимого многими, в связях с Драконом, надо иметь веские доказательство его вины.

– Есть и доказательства, – окинул строгим взглядом встревоженных собеседников Мамай. – Боярин Воислав, коего он привел в дом гана Красимира, Черным Вороном оказался.

– Быть того не может, – возмутился ган Кочубей, который, сам будучи скифом, решил, видимо, заступиться за соплеменника. – Я с этим Воиславом за одним столом сидел на пиру у бека Вениамина. А потом он на наших глазах сотника Рахмана из седла вышиб секирой.

– А той секиры потом не нашли, – вздохнул ган Красимир.

– Так, может, не искали? – не сдавался ган Кочубей.

– Как же не искали, если ган Себек лично все поле излазил.

– А чем же он тогда его убил?

– Навьей силой, вот чем, – пояснил Красимир. – Слуги мои рассказывают, что над нашим домом черный ворон все кружит и кружит, а мне, уважаемые ганы, невдомек, с чего бы это. А потом служанка Халима нашла в ложнице того боярина два черных вороньих пера. Вот тогда я, по совету гана Мамая, и обратился к Велесову волхву, а тот мне сразу глаза открыл: не боярин тот Воислав, а Черный Ворон. Пришлось жертву Велесу принести, чтобы очистить свой дом от пришельца из Навьего мира.

– И помогло? – ахнул юный ган Чичибей.

– Истаял дымом на глазах у слуг и моей женки Ярины.

– Это что же на белом свете деется, – покачал головой ган Бурундай. – А ведь этот Карочей из первых ближников каган-бека.

– О том и речь, уважаемый ган, – вздохнул Мамай. – Уж не знаешь теперь, кем того Обадию числить, коли при взгляде на него даже кагана Тургана сомнение берет.

Слух о Черном Вороне, запущенный недалекими ганами, пошел гулять по хазарскому войску, пока не дошел до ушей гана Карочея. Услышав, что его причисляют к Навьему миру, скиф сначала расхохотался, а потом призадумался. Навет был пущен явно не без умысла, и метил он не столько в самого Карочея, сколько в каган-бека Обадию. Однако Ицхак Жучин, бек Левого крыла, на которого племянник возложил руководство хазарской конницей, отнесся к словам Карочея спокойно. По его мнению, подобного рода слухи всегда сопровождают любой поход. Суеверия рождаются из страха, а нет такого человеческого сердца, которое не дрогнуло бы в преддверии кровавой битвы.

– Черного Ворона наверняка выдумали волхвы, – не согласился с беком Карочей. – Тот же старый Избор постарался. Гнать надо ведунов из Итиля, чтобы они людей своими байками не смущали.

– Придет срок – прогоним, – спокойно отозвался Ицхак. – Не о том ты сейчас думаешь, ган Карочей. Нам осталось чуть больше ста верст до Варуны, а пехоты Бегича все нет и нет. И это несмотря на то, что их путь проще и короче, чем наш.

Встречу конницы и пешей рати назначили у станицы Горячей. Станица уже маячила на горизонте белыми хатами, а о Бегиче пока не было ни слуху ни духу. А ведь асскому гану давно бы уже полагалось прислать гонца. Пока что конница Обадии обходила станицы стороной, не желая тревожить раньше времени их жителей, но Горячую, стоящую на берегу Северского Донца, им обойти не удастся. Каган-бек пока еще не вторгся на территорию Русалании, но дозоры атаманов уже не раз появлялись в поле зрения хазар. Похоже, Обадия ждал не только вестей от гана Бегича, но и посланца от атаманов с предложением переговоров.

– Возьмешь сотню гвардейцев и проверишь, все ли спокойно в Горячей, – приказал Карочею Ицхак. – Если наткнешься на Черного Ворона – не удивляйся, я ему назначил там встречу. Надо же нам услышать из первых уст, что происходит в Русалании и что решили атаманы на своем кругу.

Поручение Жучина нельзя было назвать слишком уж опасным, но гану Карочею оно не понравилось. Менее всего ему сейчас хотелось встречаться с Воиславом Рериком и передавать беку Левой руки его откровенно лживые сведения. Этот молодец взмахнет своими черными крыльями и улетит в крепость Варуну, а вся ответственность ляжет на гана Карочея.

На всякий случай в дополнение к ста гвардейцам Карочей прихватил с собой еще и пятьдесят своих хазар. К счастью, его опасения оказались напрасными, станица была пуста. Если судить по разоренным подворьям, то здесь уже побывали люди, охочие до чужого добра. А таких имелось немало среди пехотинцев гана Бегича. Странно только, что ас не остановился у Горячей и не подождал конницу Обадии. В одиночку он, что ли, собрался брать Варуну? Гвардейцы проехали сквозь станицу, насчитывающую более двухсот дворов, но ни одной живой души не обнаружили. Похоже, после грабежа, учиненного пехотинцами Бегича, население покинуло насиженные места. Живая душа ждала гана Карочея в самой крайней хате на выезде из села. Карочей опознал в человеке, стоящем в проеме дверей, Воислава Рерика и дал отмашку встревоженным гвардейцам. Самым умным было бы отправить на тот свет этого крылатого молодца, оборачивающегося то Соколом, то Вороном. Но для начала следовало выяснить, в одиночку он сюда залетел или с целой стаей. Тишина, воцарившаяся в станице после разгрома, Карочея пугала. Создавалось впечатление, что грабители встретили здесь отпор, однако трупы во дворах не лежали. Карочей спрыгнул на землю и, сопровождаемый лишь двумя самыми верными хазарами, вошел под соломенную крышу.

– Садись, ган, – указал на лавку Воислав. – Угостить мне тебя нечем, но поговорить можем. И лучше с глазу на глаз.

В хате, кроме Рерика, никого не было, во всяком случае так казалось на первый взгляд. Карочей махнул рукой, отсылая своих людей во двор.

– Где ган Бегич?

– Возможно, убит, возможно, в плену.

– А его ратники?

– Частью в здешних погребах, но в большинстве своем в окрестных оврагах.

– Все восемь тысяч! – ужаснулся ган Карочей.

– Треть сложила оружие, – пожал плечами Воислав. – Скажи каган-беку, что он глупец. Бросать пехоту в голой степи без прикрытия конницы – это чистое безумие.

– А кто сказал вам, что Обадия и Бегич встретятся именно здесь?

– Сорока на хвосте принесла, – усмехнулся Рерик. – Атаман Огнеяр, избранный на круге верховником, спрятал в станице Горячей почти три тысячи своих ротариев. Остальные семь стояли за курганом. Объяснять, что было дальше?

– Не надо, – буркнул потрясенный Карочей.

– Хотел я и твоих гвардейцев побить, ган, уж больно красиво вы подставились, но потом передумал. Полторы сотни хазар для Обадии не потеря, а ты нам, Карочей, живой полезнее, чем мертвый. Сдается мне, ган, что твой Обадия пехоту Бегича погубил намеренно. Понимаешь, о чем я говорю?

Ган Карочей понимал очень даже хорошо. Костяк пешей рати составляли асы во главе с преданными и Бегичу, и кагану Тургану вождями. Теперь они гниют в чужой земле, и гану Бегичу уже никогда не стать каган-беком.

– Что мне передать Жучину?

– Скажи, что боярин Воислав успел стать ротарием и теперь служит в дружине новгородского княжича Избора. И еще скажи, что главные свои силы атаманы собирают вокруг Варуны. И эту крепость так просто Обадии не отдадут. А сколько конницы у каган-бека?

– Тридцать пять тысяч.

– Много, – покачал головой Воислав. – Почти в три раза больше, чем нас.

– А скифские и славянские племена русов поддержали?

– Пока нет, – покачал головой Воислав, – но это вопрос времени. До свидания, ган, желаю тебе уцелеть в кровавом угаре. А это письмо передай Жучину. В нем сведения о крепости и ее слабых местах.

– Подставляешь меня, ротарий?

– Нет, ган, ты ведь не умеешь читать, – усмехнулся Рерик. – Письмо только не потеряй, ибо платой за эту потерю будет твоя голова.

Карочею ничего другого не оставалось, кроме как отвесить князю поклон и выскользнуть на свежий воздух. Сто гвардейцев и полсотни хазар все так же спокойно сидели в седлах, не подозревая даже, что из-под соломенных крыш белых мирных хат в них целится сама смерть. Не скажи Воислав гану о засаде, он, скорее всего, не увидел бы падающей из-за угла хлева тени и чуть примятого стога в соседнем дворе. Надо отдать должное ротариям, они умели заметать за собой следы.

На краю станицы Карочей все-таки не выдержал и, воровато оглянувшись по сторонам, кивнул двум гвардейцам:

– Проверьте погреба.

– Зачем? – удивился сотник Акмат.

– Квасу хочу, – криво усмехнулся ган. – В горле пересохло.

Гвардейцы лениво спрыгнули с коней и не спеша отправились выполнять поручение гана, зато вылетели они из-за изгороди испуганными кошками.

– В чем дело? – гаркнул на них Акмат.

– Погреб доверху набит трупами.

Гвардеец, судя по всему араб, коверкал тюркские слова, мешая их со славянскими, но Карочей его понял и поспешно провел ладонью по разом вспотевшему лицу.

– Вот, – косноязычный араб протянул гану серебряную пластину с изображением гепарда, на золотой цепочке. Такие знаки носили на груди ближники кагана, в знак уважения к верховному вождю Хазарии. Эта пластина могла принадлежать либо гану Бегичу, либо тюркскому гану Себеку. Следовательно, это кто-то из них лежит сейчас в погребе, ставшем могилой.

– Колодец тоже доверху набит трупами, – тихо сказал Карочею хазар Хвет. – Самое время убираться отсюда, ган.

Совет дан был дельный, и Карочей с удовольствием ему последовал, огрев плетью разгорячившегося коня. За спиной у гана полыхнуло огнем. Судя по всему, мечники Воислава подожгли станицу. Карочей оглянулся на чадящие черным дымом хаты и поспешил прочь от страшного места.

В шатре каган-бека скифа уже ждали. Обадия сидел в кресле у небольшого столика, на котором стоял кувшин с вином и три кубка. Беки, Ицхак и Вениамин, устроились на широкой лавке. Все трое, как по команде, вскинули на вошедшего Карочея глаза. Ган подошел к столу и аккуратно положил на стол кусок пергамента и пластину.

– Письмо от Черного Ворона? – с усмешкой спросил Жучин.

– Да.

– А пластина?

– Скорее всего, от гана Бегича. Сейчас его труп догорает в станице Горячей, которая, похоже, решила оправдать свое название.

– Станицу поджег ты?

– Нет, Воислав.

– Это тот самый боярин, которого дурак Красимир назвал Черным вороном? – спросил Обадия у Жучина.

– Он самый, – кивнул Ицхак, разворачивая послание.

Карочей поискал глазами, где бы присесть, но, увы, в шатре кроме кресла и лавки, уже занятой уважаемыми беками, ничего подходящего для сидения не нашлось. В отдалении правда стояло ложе каган-бека, но Карочей не рискнул им воспользоваться, боясь запачкать пропыленной одеждой покрывающую его золотистую ткань.

– Значит, в Горячей гана Бегича ждала засада? – спросил Жучин, откладывая в сторону письмо.

– В станице прятались три тысячи ротариев, еще семь тысяч стояли за древним курганом.

– Ты там был? – спросил Обадия.

– Воислав сказал, что все трупы с поля боя уже убрали, погрузили на телеги и свезли в яр.

– Зачем?

– Следы заметали, – пожал плечами Карочей. – То ли был здесь Бегич, то ли его не было. Мы здесь седмицу могли простоять, ожидая пехоту. А станицу боярину приказали сжечь, но он решил прежде с нами повидаться. Скользкий он человек, беки, я бы на вашем месте ему не доверял.

– Но ведь про Бегича он не солгал? – вопросительно глянул на гана Обадия.

– Я трупы в колодце собственными глазами видел.

Лицо каган-бека на всем протяжении разговора оставалось невозмутимым, словно потеря одной пятой войска для него ничего не значила. Карочей знал Обадию вот уже почти полтора десятка лет, но так до сих пор не понял, о чем думает и к чему стремится этот в общем-то еще молодой человек. То есть стремился-то он к булаве, но, похоже, власть была для него не целью, а только средством. Истово верующим Карочей Обадию не назвал бы. Многие уважаемые рабби обижались на то, что сын кагана не соблюдает посты и обряды, предписываемые Яхве, и тем самым подает дурной пример вновь обращенным ганам. Впрочем, среди рахдонитов находилось немало таких, которые считали, что бог Яхве не примет чужих и пропуском к престолу Всевышнего может быть только кровь сефарда. И лучше, если эта кровь будет лишена примесей. В Обадии же слишком заметна была туранская и славянская кровь, унаследованная от деда Битюса, а от матери рахдонитки он взял только большие карие глаза, обрамленные длинными ресницами. В последние годы каган-бек отпустил небольшую бородку и усики, еще более усилившие его сходство с дедом Битюсом. Несмотря на близкое родство, он не походил на Ицхака Жучина ни лицом, ни телосложением. Ицхак был мужчиной среднего роста с типичным для сефарда лицом и черными как смоль волосами. Обадия превосходил его ростом едва ли не на полголовы, а шириной плеч в полтора раза. Силой он обладал неимоверной и на бойцовском кругу легко расправлялся со своими противниками. Вопрос состоял только в том, куда он направит свою бьющую через край энергию и силу. Нет, не зря каган Турган опасается своего сына: люди такого сорта рождаются редко, но непременно для великих дел. И если Обадия не потеряет голову в самом начале пути, то рано или поздно он своего добьется. Скорее всего, Рерик был прав в своих предположениях: ган Бегич мешал Обадии, и он его устранил с помощью русаланских мечей, а то, что при этом погибло пять тысяч хазар, не слишком волновало сына Тургана.

– Ган Бегич был слишком самоуверен, – счел нужным высказаться бек Вениамин, – мир его праху. Даже приняв истинную веру, он во всем полагался на племенных божков.

Обадия вскинул на бека свои вечно грустные глаза:

– Языческая вера не правдой плоха, а тем, что перемен не приемлет. И любой шаг в рамках здравого смысла встречает бешеное сопротивление волхвов, опутавших людей суевериями. Ганы должны служить кагану, а не своим племенным и родовым идолам, ибо только каган способен выразить волю единого и всемогущего Бога. А простолюдин должен жить не по велению предков, не по наущению глупых волхвов, а по законам, установленным каганом для всех, вне зависимости от родовой и племенной принадлежности. Один Бог на небе, один каган на земле.

– Так ведь славянин не туранец, а печенег не скиф, – попробовал было возразить Карочей.

– А чем скиф отличается от славянина? – строго спросил Обадия у гана. – Вот то-то и оно.

Прежде отличались, а ныне и язык один и боги тоже. Вот так же будет и со всеми иными племенами и родами. Все люди, живущие от Волги-Итиля до Эльбы, от гор Кавказа и до Варяжского моря, будут называться хазарами и жить по одним законам.

Карочей промолчал, но недоверие на его лице читалось слишком откровенно, а потому Обадия счел нужным добавить:

– Это будет не завтра, беки, но это будет, если нам удастся сделать кнут настолько длинный, что он достанет до самых отдаленных уголков подвластного нам мира. Любому стаду нужен пастух, а человеческому тем более.

Нечто подобное Карочей уже слышал от Ицхака Жучина, который мечтал объединить всех ганов одной верой, но обломал на этом зубы в Радимецкой земле и вынужден был договариваться с боярином Драгутином о путях-дорогах для купеческих караванов. Впрочем, Жучин боялся большой крови и, видимо, боится ее сейчас. Но его сестричада пролитая кровь не смущает, и он готов идти до конца по избранному пути. А путь перемен – это путь Чернобога, как ни крути, и его конец всем давно известен. Вставший на него правитель рано или поздно превратится в Дракона и будет убит на Калиновом мосту. Карочей припомнил залитое кровью лицо Трасика и поморщился. Неужели Обадию тоже ждет участь женоподобного князя? Или бог Яхве не позволит Навьему миру погубить своего избранника? В конце концов, чем сильны славянские боги, как не верою своих печальников? Именно из их жертвований боги черпают свою силу. А если не будет ни славян, ни русов, то эти боги сойдут на нет, оставив поле битвы за богом Яхве. И тогда все будет так, как решил Обадия, единственный выразитель воли единого для всех Бога. Возможно, не все получится у каган-бека, как он задумал, но в любом случае у гана Карочея еще есть время, чтобы сделать окончательный выбор.

– Ган Лебедян прибыл? – бросил каган-бек вопросительный взгляд на Жучина.

– Его сейчас приведут, – отозвался задумавшийся о чем-то Ицхак.

Гана Карочея никто из шатра не гнал, а потому он решил остаться и послушать, о чем будут вести разговор Обадия и один из самых влиятельных в Русалании ганов. Ган Лебедян не ладил с атаманами, ибо считал, что русы-ротарии слишком часто вмешиваются в дела скифских и славянских родов, поддерживая слабых в ущерб сильным. Разве сильный род виноват, что по воле славянских богов его стада лучше плодятся, а женки больше рожают? А растущие стада требуют новых пастбищ. Слабые слабы по собственной вине, ибо они растеряли дарованную им Макошью удачу, так почему бы сильным не утеснить их слегка, и в чем тут, скажите, ущемление славянской правды?

Ган Лебедян был рослым широкоплечим человеком, с круглой головой, посаженной на бычью шею, и с хитроватыми синими глазами. Бороду он брил, зато пышные холеные усы свисали ниже подбородка. Годы Лебедяна уже перевалили на шестой десяток, но силы в его потучневшем теле еще хватало, чтобы уверенно держать поводья коня и верховодить на племенном собрании. Свои обиды на атаманов он излагал бекам зычным голосом и при этом похлопывал себя по пыльному сапогу витенем. В знак уважения Обадия пригласил Лебедяна сесть на тут же принесенную расторопными служками лавку. Карочей рассчитывал, что на лавке хватит места и ему, но, увы, славянский ган обладал слишком обширным седалищем.

– Моя верность кагану нерушима, – твердо сказал Лебедян, – а в дела богов и их служек я не вмешиваюсь.

– Значит, ратиться с нами ты не будешь? – прямо спросил его Обадия.

– А с какой это стати, уважаемый каган-бек, я должен чужой спеси потакать? – хмыкнул Лебедян. – Кто он такой, этот даджан Драгутин, чтобы я плясал под его дудку? Привел на Дон целую толпу нищих радимичей и урсов, оттяпал у нас кусок самой жирной земли, а теперь еще хочет нас с каганом поссорить.

– А другие ганы Русалании так же думают? – спросил Жучин.

– Врать не буду, бек, думают ганы по-разному. Есть и такие, которые смотрят в рот волхвам и ругают похабными словами Тургана. Но одно дело – гавкать, а другое – браться за секиру, когда у твоих ворот сорок тысяч хазар стоят. Вот кабы ты, каган-бек, сковырнул эту крепость, то собачий лай в Русалании сразу бы умолк.

– А атаманы?

– Так ведь у ротария родовой земли нет. Сел на ладью и уплыл к другим берегам. Вот пусть и плывут те, кто уцелеет. Если Перун их не бросит, то не пропадут.

– Значит, скифские и славянские ганы помогать защитникам Варуны не станут?

– Нет, – уверенно сказал Лебедян.

– Но и поддержки нам не окажут? – спросил Вениамин.

– Так ты сам посуди, бек, – повернулся к нему Лебедян. – Война ведь больших денег стоит. Да и кровь людская не водица, чтобы ее даром проливать.

– Сколько ты хочешь? – прямо спросил Обадия.

– Пять тысяч денариев, – быстро ответил Лебедян.

– А сколько людей можешь выставить?

– Так пять тысяч и выставлю, по денарию на человека.

– А если я дам десять? – криво усмехнулся каган-бек.

– Значит, выставлю десять тысяч.

– А если дам еще больше?

– Врать не стану, уважаемый каган-бек, больше мне не поднять, – вздохнул Лебедян.

– Вениамин, – спокойно сказал Обадия, не поворачивая головы, – заплати уважаемому гану пятнадцать тысяч денариев. Преданность должна оплачиваться щедро.

Обрюзгшее лицо Лебедяна расплылось в улыбке, по всему было видно, что решением каган-бека он доволен. На его месте Карочей тоже возликовал бы душой. Шутка ли сказать – пятнадцать тысяч денариев как с куста сорвал. А ведь обязан, собачий сын, даром отслужить кагану. Что-то щедр сегодня уважаемый Обадия. Если он будет так денариями разбрасываться, то скоро останется сирым и нищим. А нищий вождь хазару не в радость. Надо полагать, боярину Драгутину строительство Варуны обошлось куда дешевле.

– Варуну нужно разрушить до основания, – холодно отозвался Обадия на незаданный вопрос Ицхака Жучина. – На этой земле возводить крепости вправе только каган.

– Вряд ли ты дождешься от Лебедяна большой поддержки, – покачал головой Ицхак.

– Сил у нас и без Лебедяна достаточно, – поморщился каган-бек. – Уже то хорошо, что местные ганы не ударят нам в спину.

– А если ударят?

– Тогда я пройду по Русалании огнем и мечом. Побежденным – горе, а предателям – смерть.

Глава 8

Штурм

Крепость Варуна стояла на берегу Северского Донца, который в верховьях был куда менее полноводным, а об эту жаркую пору обмелел настолько, что хазарское войско легко преодолело его вброд, не замочив даже вдетых в стремена сапог. Справа Варуну огибала еще одна речушка, скорее напоминавшая ручей, но с обрывистыми берегами. Место, что и говорить, выбрали удачно, да и стены цитадели внушали уважение. Вопреки распространившемуся среди ганов мнению, атаману Искару удалось завершить строительство Варуны, и теперь она грозно нависала над хазарами, дерзнувшими бросить ей вызов. Проще всего штурмовать Варуну было с северной стороны, не прикрытой естественными водными преградами, но именно здесь стена поднималась особенно высоко, и именно здесь располагались три из ее шести башен. Пораскинув умом, ганы пришли к выводу, что раскусить такой орешек будет непросто, а скорее всего невозможно. Что бы там ни утверждал по этому поводу уважаемый рабби Исайя с его рахдонитской ученостью и пятью стенобитными машинами. Эти машины сначала везли на плотах вверх по Итилю до Сарая, потом тащили с великими трудами через степь на быках. Именно медлительности этих животных рабби Исайя и его подручные обязаны были жизнью, ибо пешие ратники Бегича, далеко опередившие их, уже гнили в чужой негостеприимной земле. Обжившиеся рядом с крепостью хазары табунами ходили осматривать странные массивные сооружения, способные кидать на большие расстояния огромные валуны. Но, прикинув ширину окружающего Варуну рва и крепость ее стен, многие отходили разочарованными. Штурм пугал мечников. В конце концов, хазар привык сражаться на коне, а карабкаться на стены – это удел пеших асов, выросших в горах и всегда проявлявших в таких ситуациях удивительное проворство.

– Работайте спокойно, – сказал Обадия уважаемому рабби Исайе. – Торопиться нам некуда.

Пока рабби Исайя в течение седмицы налаживал свое хозяйство, обветшавшее за долгий переход, к Варуне подошли ратники гана Лебедяна. Десять тысяч лихих наездников, как он и обещал. Снаряжены они были отменно, во всяком случае получше многих хазар, что сразу же отметили завистливые ганы. А уж когда они узнали размер суммы, уплаченной каган-беком Обадией хитроумному Лебедяну, среди хазарских вождей поднялся ропот.

– Вот пусть они и лезут на стены, – высказал общее мнение ган Качубей. – По плате и честь.

Увы, Обадия отвел расторопному Лебедяне место вдали от крепости, у излучины реки. Именно здесь следовало ждать высадки атамана Огнеяра, если, конечно, ротарии решат помочь осажденной крепости. Но объявятся те ротарии или нет, это еще вилами по воде писано, а хазарам уже ныне пришлось волочь тяжелые осадные машины вверх по холму, рискуя быть раздавленными их огромными деревянными колесами. Конечно, основная нагрузка выпала на покладистых быков, но и хазарам эта прогулка на холм не показалась медом. А уж когда подкатили ко рву сооружения, сделанные из мореного дуба и бычьих жил, тут уж многим пришлось убедиться, что сражаться им придется не с рохлями. Целая стая жалящих ос порхнула со стены, и для двух десятков хазар поход завершился мгновенной смертью. Иные стрелы были с огненными хвостами, но, к счастью, рабби Исайя предусмотрел такой оборот событий и приказал облить неповоротливые орудия водой. Уцелевшие хазары, прикрываясь щитами, отступили от рва, а быки полегли все до одного. Первый же камень, пущенный гигантской пращой, долетел до стены и оставил в ней довольно заметную выбоину. Однако радоваться никто не спешил, ибо один удар, пусть даже самый удачный, не мог нанести крепости большого ущерба. Рядом с первой метательной машиной с большими усилиями и чувствительными потерями установили вторую, а следом и третью. Быки за это время были выбиты начисто, и чтобы подвозить камни к безостановочно работающим машинам, в телеги пришлось впрягать лошадей.

Ган Карочей с интересом наблюдал за поднявшейся вокруг крепости суетой и прикидывал в уме, сколько будет потеряно лошадей и хазар, прежде чем мудрый Ицхак Жучин сообразит, что его надули и что слабое место, указанное Воиславом Рериком, на самом деле самое прочное в этом во всех отношениях грандиозном сооружении. Тем не менее он одним из первых поздравил рабби Исайю с удачным началом и выразил надежду, что дня через три стена начнет давать слабину и в ней появится брешь, вполне достаточная для решительного штурма. Рабби озабоченно кивнул и попросил у любезного гана лучших лучников, способных сбивать со стены излишне расторопных варунцев. Карочей уважаемому Исайе не отказал и выделил до тысячи гвардейцев, которые, расположившись полукругом подле метательных машин, принялись методично обстреливать стены. Примененная скифом тактика оказалась весьма успешной, потери среди обслуживающих осадные машины людей резко сократилась, и Карочей заслужил благодарность самого Обадии.

– А ведь он нас, пожалуй, не обманул, – сказал Ицхак Жучин, с интересом глядя, как трескается под ударами камней стена, казавшаяся еще недавно несокрушимой.

– Кто он? – не сразу понял Обадия.

– Черный ворон. Пора уже заняться рвом.

– А что ты предлагаешь?

– Прорыть канал и отвести из рва воду.

– Но это же тяжкий труд, – покачал головой бек Вениамин.

– А мы сюда не отдыхать пришли, – одернул его Обадия. – Действуй, Ицхак. Работа отвлечет людей от мрачных мыслей.

Пока все складывалось для осаждающих слишком удачно. И стенобитные машины удалось установить, и стена оказалась менее прочной, чем ожидалось, а главное, не было ни слуху ни духу о ротариях атамана Огнеяра. А ведь каган-бек Обадия разослал своих дозорных на многие версты вокруг. Приободрившиеся хазары с азартом работали заступами, благо земля легко поддавалась привыкшим к тяжелой работе человеческим рукам. Отводной канал прорыли за два дня. К этому времени осадные машины рабби Исайи уже пробили в стене Варуны приличную брешь. При этом две машины оказались сожжены защитниками крепости, но их тут же заменили другими. Практически все было готово для решительного штурма. Но каган-бек почему-то медлил, возможно, опасался удара в спину. Однако дозорные упрямо твердили, что никаких ротариев в округе нет. В конце концов, русы ведь не иголки, чтобы их можно было спрятать в стоге сена. Сотник Акмат утверждал, правда, что видел в десяти верстах от Варуны конный отряд, численностью примерно в тысячу человек, но это, скорее всего, местное племенное ополчение, которого можно не опасаться. Ган Лебедян клятвенно заверил каган-бека, что не позволит ротариям атамана Огнеяра высадиться у излучины, если они каким-то чудом проскочат к Варуне мимо многочисленных дозоров. И Обадия решился. Пять тысяч отборных гвардейцев во главе с беком Вениамином и ганом Карочеем он направил к пролому. Именно они должны были ворваться в крепость и открыть ворота своим сосредоточившимся у подъемного моста товарищам, которых готовился повести за собой сам каган-бек Обадия. Что же касается хазар, коих насчитывалось почти тридцать тысяч, то им предписывалось атаковать стены Варуны со всех сторон, используя для этого длинные штурмовые лестницы, благо высохший ров позволял подойти к этим стенам вплотную.

– Да поможет нам Бог, – произнес Обадия хриплым голосом и махнул рукой.

Первые ряды гвардейцев начали сбрасывать в ров подвезенные огромные валуны, дабы облегчить путь к пролому, со стен на их головы сыпались стрелы и дротики, но остановить железную лавину, ринувшуюся в нутро Варуны, они уже не могли. Ган Карочей держался во главе атакующих, бек Вениамин – в хвосте. Бек был абсолютно уверен в успехе, Карочей сомневался и ждал подвоха. К сожалению, над железной лавиной скиф уже не имел власти, она просто внесла его через пролом во двор крепости и потащила дальше по какому-то странному лабиринту, который шагов через сто закончился тупиком. Карочей не сразу, но сообразил, что внутри Варуны была выстроена еще одна стена, раза в полтора ниже внешней, и что ворвавшиеся в крепость гвардейцы оказались зажаты в узком пространстве меж двух огней. Отступать не осталось никакой возможности, ибо сзади их подпирали товарищи, понукаемые беком Вениамином. Еще никогда Карочей не испытывал такого ужаса. Стрелы и дротики безжалостно жалили обезумевших гвардейцев, а сверху на них полилась кипящая смола. Будь он проклят, этот Рерик! Ведь знал же Карочей, с кем имеет дело в его лице, и тем не менее не посмел перечить Обадии, боясь быть заподозренным в измене. Пространство между стенами было настолько плотно забито телами, что становилось трудно дышать. А задние все напирали и напирали, не понимая, что губят своих товарищей и в конечном счете и себя.

– Назад! – дико заорал Карочей, без всякой надежды быть услышанным. – Все назад!

А дальше случилось то, что и в дурном сне не могло бы присниться: обезумевшие гвардейцы, попавшие в смертельную ловушку, принялись рубить головы своим набегающим товарищам, дабы расчистить себе дорогу к пролому. Рубка получилась страшной, ибо бек Вениамин никак не мог сообразить, что происходит, и зычным голосом толкал людей на смерть. Ган Карочей брел по колено в крови, прикрывая голову щитом от летящих со стен стрел и безостановочно орудуя мечом. У него не было другого способа, кроме как проломить железную стену из гвардейцев, чтобы плюнуть в лицо их незадачливому командиру беку Вениамину, который уже положил у стен Варуны несколько тысяч человек, большей частью убитых своими же. Карочей спасся только мечами и преданностью своих хазар, которые готовы были идти за ним в огонь и воду и не видели особой разницы между варунцами и исламскими гвардейцами каган-бека Обадии. Карочей опустил меч только тогда, когда увидел перед собой распаренное лицо бека Вениамина.

– Назад, – прорычал он ему в лицо. – Назад, рахдонитское отродье. Там стена.

Вид окровавленного и обожженного гана Карочея потряс бека Вениамина. К сожалению, он ничего уже не мог сделать с беснующейся вокруг толпой. Каган-бек Обадия, заметив, что у провала возникла заминка, бросил к нему свой резерв. Это было форменное безумие. Ничего подобного гану Карочею видеть прежде не доводилось: разноплеменные гвардейцы остервенело принялись истреблять друг друга. А на стенах бесновались ликующие варунцы. А потом ворота крепости дрогнули, подъемный мост опустился, и волна закованных в броню викингов ударила на жалкие останки кагановой гвардии. В первых рядах атакующих ган Карочей разглядел двух своих старых знакомцев – огромного, как гора, ярла Витовта и ухмыляющегося Воислава Рерика.

– Спасайте Обадию, – крикнул Карочей ганам Красимиру и Мамаю, стоящим в отдалении.

Впрочем, Красимир и Мамай уже сами сообразили, что надо делать. Еще далеко не все хазары полезли на стены. Ган Мамай без труда собрал вокруг себя несколько тысяч всадников и бросил их на наступающих пеших викингов. Видимо, и другие ганы сообразили, что штурм провалился, и начали отзывать своих хазар со стен. Рев труб и рогов временами перекрывал шум битвы. Но хазар было больше, много больше, чем викингов, опрометчиво покинувших надежную крепость. Еще немного – и они, перестроив свои ряды, могли бы ворваться в Варуну на плечах неприятеля. Ган Карочей каким-то чудом сумел утвердиться в седле, беку Вениамину тоже подвели коня. Оба бросились прочь от стен, увлекая за собой и уцелевших гвардейцев. А навстречу им уже скакали хорошо снаряженные конники на сытых холеных конях.

– Ган Лебедян, – с облегчением вздохнул бек Вениамин.

Но радость его оказалась преждевременной. Конница Лебедяна смяла последний резерв каган-бека Обадии и стала теснить хазар к обрыву, а из-за спин лихих конников уже выступала, чеканя шаг, отборная фаланга пеших ротариев. Нерастерявшийся ган Мамай попробовал было атакой конницы опрокинуть ежа, медленно ползущего вверх, но длинные копья ротариев оказались непреодолимым препятствием для хазарских коней. Конница гана Мамая, так и не сумевшая развернуться в лаву, стала пятиться назад, мешаясь с пешими хазарами, которые как раз в этот момент хлынули со стен. Ротарии без устали работали копьями, опрокидывая наземь коней вместе с всадниками. Края фаланги стали загибаться, тесня пеших и конных хазар ко рву, прямо под стрелы и дротики защитников Варуны. О сопротивлении уже мало кто думал. Гану Красимиру все-таки удалось прорваться во главе тысячи конных хазар к Обадии и помочь тому выскользнуть из кольца наседающих викингов. При этом полегла едва ли не половина хазар, но остальные во главе с Обадией и ганом Красимиром покатились с холма к реке. Ган Карочей, грубо толкнув кулаком в бок зазевавшегося бека Вениамина, поскакал в том же направлении, обрастая по пути обезумевшими от крови и ужаса оборванцами, которые еще сегодня утром назывались мечниками каган-бека Обадии. За их спинами еще хрипели и истекали кровью обреченные, но ган Карочей уже вдыхал полной грудью воздух свободы.

Разгром был полный. Из сорока тысяч гордых всадников, приведенных каган-беком Обадией под стены Варуны, уцелела разве что треть, да и те оказались полностью деморализованы и пригодны только для бегства. А если к погибшим добавить еще и пехотинцев гана Бегича, то впору было голову посыпать пеплом. Такого разгрома каганат не видел уже давно. Карочей опасался немедленной погони, но, видимо, варунцы слишком устали за время битвы, чтобы преследовать беглецов. Из-за ближайшего кургана разгромленное воинство каган-бека было обстреляно из луков и потеряло еще несколько десятков человек. Число нападающих не достигало и двух сотен, но Обадия в их сторону даже не оглянулся. В городках и станицах, попадающихся на пути, брали продовольствие и свежих лошадей, а на привал остановились только через сутки. Погони, пожалуй, можно было уже не опасаться. Зато отступающая рать уменьшилась еще на треть. Кому-то не хватило свежих лошадей, кто-то решил уходить своим путем, а иных отставших перебили шайки преследователей, черным вороньем слетевшиеся на чужой пир. Бек Вениамин пересчитал своих гвардейцев: их оказалось чуть более тысячи. Карочея судьба исламских наемников не волновала – он скорбел о своих хазарах, кои, с честью выполнив свой долг, почти полностью полегли под стенами Варуны. Впрочем, скиф, потерявший всего лишь сорок человек, мог считать себя счастливчиком. Из трехсот мечников гана Красимира уцелело всего пятьдесят. А полутысячную дружину гана Мамая вырубили почти начисто. Да что там простые хазары, когда погибло более двух десятков ганов и среди них юный ган Чичибей, для которого этот поход был первым. О Чичибее более всех сокрушался Мамай, собиравшийся отдать за гана свою старшую дочь.

– Откуда у стен крепости взялись ротарии? – спросил ган Бурундай, глядя злыми глазами на костер, разложенный прямо в широкой степи. Подле огня сгрудились едва ли не все уцелевшие ганы. Впрочем, уцелело их меньше половины, и потому у присутствующих слезы наворачивались на глаза не только от едкого дыма.

– Лебедян их привел, – зло плюнул на землю ган Кочубей и покосился в сторону соседнего костра, где сидели Обадия и два его преданных бека, Ицхак Жучин и Вениамин. – Средь его мечников они и таились.

– Выходит, каган-бек Обадия им за наше поражение еще и приплатил, – криво улыбнулся ган Аслан.

– Пятнадцать тысяч денариев, – жалобно охнул ган Красимир.

– Что там пятнадцать тысяч, – махнул рукой Мамай. – Вся казна каган-бека у них осталась. А там ведь без малого двести пятьдесят тысяч. Таких денег, ганы, нам вовек не видать.

– Вот хапнули атаманы так хапнули, – зашелся от зависти ган Красимир. – Куда ж он вез столько?

– Так ведь гвардейцам надо платить, – пояснил Мамай. – Они даром не воюют и ждать окончания похода, как наши хазары, тоже не будут.

– Толку от тех гвардейцев чуть, а денег на них извели…

– Что еще каган Турган скажет про наш поход, – вздохнул Мамай.

– Тебе-то чего опасаться, ган Мамай? – удивился Кочубей. – Кабы не ты да ган Красимир, каган не дождался бы старшего сына от стен Варуны.

– Да и нас винить не в чем, – почти выкрикнул горячий ган Аслан. – Если бы не ган Лебедян, купленный Обадией, мы бы опрокинули викингов и ворвались в крепость.

– Согласен, – кивнул седеющей головой ган Бурундай. – Вина за разгром целиком лежит на каган-беке. Об этом надо будет прямо сказать и кагану, и ганскому кругу, если Турган решит его собрать.

– Так ведь беки могут рассказать по-иному, – забеспокоился ган Красимир.

– Тех беков всего два осталось, – криво усмехнулся Мамай. – Ицхак да Вениамин. А беки-темники полегли все. Пусть земля им будет пухом, ганы. Они с честью выполнили свой долг. Посидев у одного костра, ган Карочей перебрался к другому. Окаменевший Обадия даже глазом не повел в его сторону, зато Ицхак Жучин, сохранявший внешне полное спокойствие, небрежно спросил у скифа:

– Ругают нас ганы?

– Да уж, конечно, не хвалят, – оскалился Карочей. – Опростоволосились мы, чего там. Говорил же я тебе, Ицхак, нельзя верить этому Воиславу.

– Но ведь стена-то рухнула, – робко возразил Вениамин.

– Так потому и рухнула, что за ней был каменный мешок, – зло окрысился скиф. – Чудом я оттуда вырвался, беки. Не знаю даже, какому богу за эту удачу кланяться.

– Бог у нас один, – вдруг твердо сказал Обадия. – А гана Лебедяна я изловлю и предам лютой казни. И твоего Черного Ворона тоже, ган Карочей.

– Ворон он не мой, каган-бек, – вздохнул скиф. – Говорят, он из Навьего мира прилетел. И, по слухам, прилетел он, Обадия, по твою душу.

– Ты что же, пугать меня вздумал, ган? – страшно сверкнул глазами в сторону Карочея Обадия.

– Я тебя не пугаю, каган-бек, а предупреждаю, – спокойно отозвался Карочей. – И говорю тебе то же, что говорил в начале похода Ицхаку – нельзя попустительствовать волхвам. Этот Черный Ворон, придуманный ими, многих ганов и хазар в смущение ввел. И пошли они на Варуну без веры в победу. Золото, Обадия, решает многое, но далеко не все.

– Он прав, – негромко сказал сестричаду Жучин. – На будущее это следует учесть.

– Я этого Ворона видел в битве, – сказал Карочей. – Сдается мне, что он и есть тот Ясный Сокол, о котором ты рассказывал кагану.

– Почему?

– Так ведь это он бежал впереди викингов, – пояснил Карочей. – У него на красном щите трезубец, родовой знак ободритских Рериков. Такие же трезубцы были на щитах князей Трасика и Сидрага, когда они сошлись на Калиновом мосту.

– Вот, значит, кто убил бека Иеремию, – нахмурился каган-бек. – Спасибо, что сказал, ган.

Бек Иеремия был другом детства Обадии. Карочей его, к слову, терпеть не мог. Но о мертвых либо хорошо, либо ничего, и потому скиф скорчил скорбную мину. Хорошо еще, что морской разбойник не снес голову самому каган-беку, который слишком уж опрометчиво приблизился к воротам Варуны.

– А ведь этот Черный Ворон жил, кажется, у гана Красимира, – произнес задумчиво Обадия.

– Это ты зря, каган-бек, – насторожился Карочей. – Уж Красимира-то грех подозревать. Ган первым бросился тебе на помощь. Этак и нас с беками Ицхаком и Вениамином ты можешь заподозрить, мы с тем Воиславом за одним столом сидели, и самого себя тоже, ибо это по твоему прямому приказу я заплатил Рерику за победу над сотником Рахманом аж триста денариев. Не каждого оборотня можно сразу распознать. А что до гана Красимира, то он в этом деле главный пострадавший, ибо вбросил-таки Черный Ворон в его род свое семя.

– Это ты к чему? – покосился на усмехающегося скифа Жучин.

– Это я к тому, что приманка у нас есть для Сокола, – сказал Карочей. – Ганша Ярина. Вот на нее мы и будем его ловить.

– Вряд ли он еще раз сунется в Итиль, – с сомнением покачал головой бек Вениамин.

– Так ведь Красимира можно будет отправить беком в тот же Сарай, ган такую честь заслужил своей храбростью, а Сарай к Варуне гораздо ближе, чем Итиль. Там мы за все с Варяжским Соколом и посчитаемся.

– Разумно, – кивнул головой Ицхак. – Займитесь им, беки.

Карочей не возражал. Уж если ловить Воислава, то лучше самому, чтобы Черный Ворон живым в руки ловцов не попался. Иначе, не ровен час, развяжется у него язык, и тогда гану Карочею точно не поздоровится. И без того Обадия, кажется, заподозрил, что его кто-то долго водил за нос. Впрочем, у каган-бека скоро будет столько забот, что вряд ли он вспомнит о мнимой или явной вине гана Карочея. Турган не простит сыну это поражение. А уж о хазарских ганах и говорить нечего, эти рады будут лишить старшего сына кагана всех званий и должностей, а то и отправить его в изгнание. И еще большой вопрос, хватит ли у рахдонитов денег, чтобы погасить волну ганского недовольства и сохранить за Обадией место каган-бека. Карочей скосил глаза на Обадию: тот хоть и сидел на земле, но стан держал прямо. И смотрел он поверх голов своих верных беков туда, где разгоралась утренняя заря. Нет, этот не сдастся, решил ган Карочей. Таких поражения только закаляют, и они с утроенной энергией рвутся к победе. Да и рахдониты люди упрямые и от своего так просто не отступятся, хотя и покряхтят, конечно, прежде чем раскошелиться. А следовательно, гану Карочею нужно держаться поближе к человеку, на которого вот-вот хлынет дождь из серебряных денариев.

Глава 9

Цена власти

Жалкие остатки хазарского войска вернулись в Итиль много позже, чем весть об их поражении достигла ушей кагана. Видимо, поэтому Турган, глядя на сына и его удрученных поражением беков и ганов, не столько гневался, сколько кривил в презрительной усмешке тонкие губы. Обадия в ответ на ехидные замечания отца только хмурил брови да сжимал кулаки в бессильной ярости. На попытки Ицхака Жучина оправдаться каган лишь рукой махнул.

– Вас, ганы, не сужу, – обернулся он к вождям, окружившим его кресло. – А Красимира и Мамая благодарю за спасение сына. Павшим бекам и ганам – вечная слава, а нам всем – урок на всю оставшуюся жизнь. Худой мир всегда лучше доброй ссоры.

Успокоенные ганы одобрительно зашумели в ответ на разумные слова кагана. Нет ничего глупее, как ратиться со своими, ибо в таких распрях проигрывают, как правило, все.

– Поручаю ганам Мамаю, Красимиру, Бурундаю и Аслану провести переговоры с атаманами и вождями Русалании и заключить с ними мир. Что касается каган-бека Обадии, то судьбу его решит Большой ганский круг.

Каган резко поднялся с места и, не сказав больше ни слова притихшим ганам, покинул тронный зал. Судя по всему, он уже принял решение относительно старшего сына, но хотел, чтобы это решение было утверждено всем хазарским ганством, ибо решение Большого круга не мог отменить уже никто. А каким будет это решение, догадывались практически все. Если Обадию и не отправят в изгнание, то, во всяком случае, он потеряет право наследовать своему отцу. Это будет хорошим уроком честолюбцу, возомнившему себя великим полководцем и замахнувшемуся на каганскую булаву при живом отце. Что и говорить, каган Турган преподнес сыну жестокий урок, – вот только пойдет ли ему эта выволочка на пользу?

Роскошный дворец стал тесен Обадии, и он отправился в сад, дабы обрести там утерянный покой. Сыновья опального каган-бека, Езекия и Манасия, с азартом махали деревянными мечами под присмотром дядьки Ушера. Испытанный в боях воин многому мог научить юных беков, старшему из которых, Езекии, исполнилось одиннадцать, а младшему десять лет. Пока верх брал Манасия, который был половчее старшего брата. Впрочем, и положение Езекии выглядело не столь уж безнадежным: он хоть и отступал под натиском Манасии, но время от времени наносил увлекающемуся брату весьма чувствительные удары. К их матери Рахили Обадия давно уже потерял всякий интерес. Ее место на ложе каган-бека заняли более молодые женщины, хотя ни одна из них не затронула его сердце. Впрочем, Рахиль он тоже никогда не любил, тем не менее был благодарен ей за то, что она родила ему двух здоровых сыновей. Эту благодарность он выразил вслух и даже слегка приобнял жену за плечи. Жест, ничего, в сущности, не означавший, вызвал шепот изумления среди служанок, окружающих Рахиль. Этот шепот не понравился Обадии, и он поцеловал жену в поблекшие губы, чего не делал уже добрых пять лет. Рахиль порозовела. Видимо, она была тронута вниманием мужа, и Обадия решил, что пришло время порадовать ее чем-то более существенным, чем невинный поцелуй.

– Уважаемый рабби Иегуда просил твоего просвещенного внимания, господин, – тихо произнесла Рахиль.

Рабби Иегуда приходился жене каган-бека родным дядей. Пожалуй, в Итиле не нашлось купца богаче этого сухонького человека с жадными длинными пальцами и слезящимися глазками. Рабби Иегуде едва исполнилось шестьдесят лет, а выглядел он на все восемьдесят. Обадия Иегуду не жаловал, но не мог с ним не считаться, ибо дядя его жены был одним из самых влиятельных среди рахдонитов человеком.

– Передай уважаемому рабби, что я жду его сегодня вечером. И распорядись об ужине.

Небрежно похлопав по плечу склонившегося в глубоком поклоне Ушера, каган-бек спустился по ступенькам террасы к застывшим в почтительных позах на садовой дорожке сыновьям и лично показал им несколько приемов обращения с мечом. Такое поведение отца поразило Езекию и Манасию настолько, что они не сразу нашлись с ответом.

– Благодарим тебя, уважаемый каган-бек, – спохватился наконец более бойкий Манасия.

Обадия засмеялся и, обернувшись к Ушеру, сказал:

– Приводи их ко мне почаще, им пора уже приобщаться к мужским делам.

К Обадии неожиданно вернулось хорошее настроение. В конце концов, до Большого ганского круга, где должна решиться его судьба, еще целых полгода, а за это время многое можно сделать. Вот и хитрый рабби Иегуда неспроста напросился в гости к своему родственнику. Для уважаемых рахдонитов, обретающих все больший вес в Хазарии, падение Обадии может обернуться настоящей катастрофой. Ибо вряд ли молодой и глупый Ханука сможет заменить старшего брата в противостоянии с горластыми хазарскими ганами. Большой ганский круг вполне может навязать Тургану в качестве каган-бека своего ставленника, а каган, напуганный поражением в войне с атаманами, охотно пойдет им навстречу, поставив тем самым под угрозу будущее не только своих сыновей, но и уважаемых рахдонитов. Иудейская вера будет сброшена ганами как надоевшая узда, и кровавые и хмельные славянские празднества захлестнут всю Хазарию. Каган станет игрушкой в руках волхвов и спесивых ганов, которые разорвут на куски нарождающуюся державу и устроят пир на рахдонитских костях.

– Ты слишком мрачно смотришь на мир, уважаемый Обадия, – мягко сказал Иегуда, деликатно прихватывая косточку с большим куском мяса. Несмотря на небольшой рост и худобу, уважаемый рабби отличался хорошим аппетитом и потреблял яства, выставленные на стол, в таких количествах, что повергал в изумление Ицхака Жучина и Вениамина, приглашенных к серьезному разговору.

– Для этого есть веские причины, – не согласился с Иегудой Жучин. – В Итиль для переговоров прибыли атаман Огнеяр и боготур Осташ. В обмен на вечный мир они потребуют отстранения от власти старшего сына кагана. Между прочим, они отпустили всех пленных еще до начала переговоров, и этот их поступок пришелся по душе и Тургану, и его ближникам.

– Еще одна неприятная новость, – дополнил Вениамин. – Ган Бегич остался жив и уже успел обвинить если не самого каган-бека, то его ближников в предательстве. Не исключено, что именно Бегича ганы вновь предложат Тургану в качестве каган-бека. Хотя более вероятным мне кажется, что будут названы имена гана Мамая и гана Бурундая. Для Тургана Мамай предпочтительней: во-первых, глуп, во-вторых, предан всей душой кагану, и в-третьих, он ревностный иудей и не будет вызывать раздражение у рахдонитов.

– Я ведь не спорю, уважаемый бек Вениамин, что решение Большого ганского круга станет нашим поражением, – мягко улыбнулся рабби Иегуда. – Варяжские и славянские купцы получат выход к Черному и Хвалынскому морям, и наше влияние в Хазарии будет утрачено на долгие годы, если не навсегда. Это поражение обернется большими издержками не только для наших единоверцев в Византии и на Западе, но и для христиан, которым совсем не выгодно усиление кагана Славомира, оно станет весьма неприятной неожиданностью. Я хочу, чтобы вы наконец поняли, насколько высоки ставки в этой игре и чем обернется проигрыш лично для нас. Боюсь, что за поражение нам придется расплачиваться не только деньгами, но и жизнями.

– И что ты предлагаешь, уважаемый рабби? – нахмурился Жучин.

– Я ничего не предлагаю, уважаемый Ицхак, я жду предложений от вас. Ибо это именно вы с уважаемым Обадией взвалили на себя тяжкое бремя власти. Я уже не говорю о денежных обязательствах перед многими влиятельными людьми. Одна только гвардия каган-бека обошлась нам в огромную сумму. Где та гвардия, уважаемые беки? Кому вообще пришло в голову бросать наемников на стены, у вас что, мало было простых хазар?

– По-твоему, уважаемый рабби, эти люди должны даром хлеб есть? – обиделся Вениамин.

– Гвардию, уважаемый бек, используют исключительно против внутреннего врага, а не против внешнего, – обнажил в кривой улыбке острые зубки Иегуда. – Ганов надо было ею пугать, а отнюдь не атаманов.

– Хазарских ганов напугать не так-то просто, – усмехнулся Жучин.

– Да, – неожиданно согласился с Ицхаком уважаемый рабби, – их слишком много. И далеко не все из них способны понять, что смена веры несет им освобождение от родовых и племенных пут, которыми они повязаны по рукам и ногам. Было бы очень хорошо, если бы не понимающих это стало меньше. К сожалению, каган Турган потакает глупцам, чего никогда не делал его отец Битюс. И надеюсь, никогда не будет делать уважаемый Обадия, если, конечно, ему суждено стать каганом.

– Ты, кажется, в этом сомневаешься, уважаемый Иегуда? – строго глянул в масляные глазки рабби Обадия.

– Мы очень на тебя надеялись, мой мальчик, – вздохнул Иегуда, – но, кажется, ты не оправдал наших надежд. Ты не смог объединить вокруг себя ганов, объяснив им преимущества нашей веры. Ты проявил решительность не там, где следовало бы ее проявить. Вложенные в тебя средства грозят обернуться убытками. И торжествовать на наших костях будет ган Мамай. Кстати, а почему не ган Бурундай? Или ган Кочубей? Или не менее уважаемый ган Аслан?

– Ты издеваешься над нами, уважаемый рабби? – обиделся Вениамин.

– Это совет, уважаемый бек, – холодно бросил Иегуда, вытирая жирные пальцы белоснежным полотном, поднесенным рабом.

– Мне нужны деньги, – спокойно произнес Обадия.

– А мне нужен удачный исход дела, уважаемый каган-бек, – отозвался Иегуда. – Как ты думаешь, сколько стоит каганская булава?

Тяжелое молчание воцарилось за столом, ибо присутствующие очень хорошо понимали, о чем идет речь. Сознавали они и то, какую большую цену придется заплатить в случае неудачи.

– Я тебя не тороплю, мой мальчик, – ласково улыбнулся Иегуда. – У тебя будет целый месяц для размышлений. Запомни, Обадия, ровно месяц. Потом уже поздно будет что-либо предпринимать.

Ган Красимир был польщен доверием кагана. Однако переговоры с атаманами, прибывшими в Итиль, обещали быть очень трудными. Любой промах навлек бы на него гнев Тургана, и без того раздосадованного позорным поражением. Послов поселили в загородной усадьбе кагана, расположенной в десяти верстах от города. Тем не менее, чтобы послы могли проехать беспрепятственно эти последние версты до Итиля, следовало многое прояснить и о многом договориться. Требования, выдвинутые атаманом Огнеяром и боготуром Осташем, нельзя было назвать чрезмерными. Но в них имелось несколько пунктов, с которыми каган Турган не согласился бы никогда. Это хорошо понимали ганы Красимир, Мамай, Кочубей и Бурундай, и теперь им предстояло убедить в своей правоте уверенно державшихся послов. Разговор проходил если не в дружественной, то, во всяком случае, в мирной обстановке. Вино лилось рекой, но ответственность настолько давила на плечи ганов, что даже хмель их сегодня не брал.

– Десять крепостей по течению Северского Донца и Дона – это не слишком ли много, уважаемый атаман Огнеяр? – осторожно закинул удочку ган Бурундай.

– Так ведь время ныне неспокойное, – с усмешкой отозвался седоусый ротарий, поглаживая белый клок волос на темени. Возраст Огнеяра уже подходил к шестидесяти, человек он был умный и много чего на своем веку повидавший. Испещренное морщинами и шрамами лицо его более всего напоминало печеное яблоко. Однако время от времени на этом истрепанном жизнью лице проступала вдруг такая белоснежная улыбка, что все сомнения окружающих по поводу здоровья уважаемого Огнеяра пропадали начисто. Человеку с такими великолепными зубами если и грозит смерть, то только от стрелы или от меча.

– А когда они были в наших краях спокойными? – удивился Мамай.

– В ваших не знаю, уважаемый ган, – пожал плечами Огнеяр. – А по нашим степям ураган пронесся совсем недавно.

– Но хватит ли у вас средств на строительство крепостей? – попробовал зайти с другого конца Красимир.

– Хватит, уважаемый ган, – твердо сказал атаман.

– Каган, пожалуй, согласился бы с появлением двух-трех крепостей на Северском Донце, но Азовский путь должен быть свободен для прохода наших караванов и войск, – покачал головой Бурундай. – Это и вам выгодно, уважаемый Огнеяр. Ибо Византия представляет собой угрозу не только для вас, но и для нас. По нашим сведениям, в Херсонесской феме уже сейчас скопилась немалая рать, готовая к броску на славянские земли.

– Византия просто пользуется возникшими в наших землях нестроениями, – спокойно сказал Огнеяр. – Бросок русов на Амастриду привел бы ромеев в чувство.

– Вы собираетесь напасть на Амастриду? – удивленно вскинул брови ган Мамай.

– Только если мы договоримся с каганом, – вступил в разговор боготур Осташ. – Нам нужно слово кагана, сказанное пусть и не перед Большим ганским кругом, но, во всяком случае, достаточно громко, чтобы его могла услышать не только Хазария, но и Русь. Кроме того, русаланы ждут жертвы кагана богу Перуну-Световиду.

– Это невозможно, боготур, – возмутился ган Мамай. – Ты рассуждаешь так, словно ротарии стоят не на Дону, а в двух шагах от Итиля.

– Каган, не принесший клятву Перуну, не может рассчитывать на верность ротариев, – холодно бросил Огнеяр. – И будет лучше для всех, если Турган последует примеру своего отца.

Это требование было ключевым в договоре, и все присутствующие это хорошо понимали. Но принять или отклонить его мог только сам каган.

– Человеческие жертвы неприемлемы для иудея, – твердо сказал ган Мамай.

– Можно ограничиться жертвой белого коня, – предложил боготур Осташ. – В конце концов, мы уже пролили немало крови друг друга на жертвенный алтарь.

– Мы передадим ваше предложение кагану, – с сомнением покачал головой ган Бурундай, – но я не уверен, что он его примет.

– Мы подождем, – сказал атаман Огнеяр. – Пусть каган крепко подумает. В его руках мир в Хазарии, Русалании и Руси.

Каган Турган молча выслушал своих ближников. Кроме Кочубея, Красимира, Мамая и Бурундая, в личных покоях кагана находился и ган Бегич, совсем недавно освободившийся из плена и вновь обласканный Турганом за невесть какие заслуги. Впрочем, и винить Бегича тоже было не за что. Никто из присутствующих, включая и самого кагана, не сомневался, что асского гана под мечи русаланов подставил Обадия, задержавший продвижение конницы к месту встречи с пехотой.

– Это невозможно, – твердо произнес Турган, недружелюбно кося карими глазами на притихших ганов. – Жертва Перуну будет воспринята всей Хазарией как признание собственной неправоты. Как знак подчинения побежденного победителям. Если русаланы не откажутся от своего требования, нам остается только один выход – война.

Ган Красимир вздрогнул. Менее всего ему сейчас хотелось вновь садиться на коня. К тому же после поражения Обадии каган много потерял в глазах хазарских ганов. И далеко не все из них захотят поддержать Тургана в этой новой братоубийственной войне. Если не большинство вождей и старейшин, то, во всяком случае, значительная их часть вполне может переметнуться на сторону атаманов и боярина Драгутина.

– Князь Гостомысл уже прислал в Варуну пять тысяч новгородцев, – сказал Бегич. – Еще десять тысяч пришло из полянских и древлянских земель. Надо полагать, не останутся в стороне и радимичи с вятичами. Мои асы ненадежны, я убедился в этом на собственном опыте. Туранцы тоже не рвутся умирать за выгоды рахдонитов. О печенегах и говорить нечего, они пойдут за теми, кто заплатит больше. Ромеи, конечно, не останутся в стороне и сделают все, чтобы оторвать от каганата кусок пожирнее.

– Что ты предлагаешь? – спросил Турган, не поднимая головы.

– Нельзя приносить жертву по требованию атаманов, каган. Тут ты совершенно прав. Но никто не помешает сделать это во время Большого круга, из уважения к преданным тебе ганам, все еще почитающим старых богов. К тому же речь идет не о человеческой жертве. А животных мы приносим в жертву собственной утробе каждый день. Так почему бы не поделиться с богом Перуном, враг он Яхве или друг? Ты всего лишь последуешь примеру своего отца, каган, и в этом не будет умаления твоего достоинства.

Предложение Бегича было разумным. Каган не ронял своей чести, принося жертву Перуну, а что касается недовольства рахдонитов, то, в конце концов, это ведь они поставили Тургана в весьма неловкое положение своей неуместной воинственностью, приведшей к позорному результату. А поражение всегда влечет за собой как моральные, так и материальные издержки.

– А атаманы согласятся на отсрочку?

– Конечно, – кивнул Бегич. – Если каган скажет о своем желании принародно, то никому и в голову не придет усомниться в его слове.

– Хорошо, – согласился Турган. – Я дам им слово. Но непременным, хотя и тайным, условием договора будет налет на Амастриду. Мы не можем далее терпеть наглость ромеев, беспрепятственно заглатывающих наши земли. И наконец последнее: десять крепостей – это слишком много. Самое большее, на что я могу согласиться, – это пять, но они должны быть построены на правом берегу Дона и только в его верховьях. Надо признать, что каган не много терял в результате этого договора. В Русалании всегда верховодили атаманы, а власть кагана там была чисто номинальной. По сути дела, речь шла лишь о подтверждении на куске пергамента ситуации, складывавшейся веками. Конечно, в Русалании усиливалось влияние Новгорода и Киева, но и это влияние с течением времени можно было устранить, играя на самолюбии атаманов и ротариев, не терпевших никакой иной власти, кроме власти бога Перуна. Зато взамен каган получал лояльность атаманов и возможность использовать ротариев в качестве ударной силы в противостоянии с Византией. Ромейская империя, потерпев ряд чувствительных поражений от арабов, задумала поправить свои дела за счет земель, ранее подвластных каганату. Ромеи, воспользовавшись вспыхнувшей в каганате распрей, уже прибрали к рукам изрядный кусок Крыма. На словах Византия устами своих императоров клянется в любви и дружбе, а на деле косит жадным глазом на чужие земли. Налет на Амастриду отрезвит ромеев и заставит их соблюдать ранее заключенные договоренности, а заодно покажет, что Азовское и Черное моря по-прежнему подвластны кагану, и спокойствие людей, живущих на его берегах, зависит от его воли.

Весть о грядущем подписании договора между каганом и атаманами во дворец Обадии принес всезнающий и вездесущий ган Карочей. В гостях у каган-бека в это время находились Ицхак и Вениамин. Скифа они выслушали в гробовом молчании. И без того жесткое лицо старшего сына кагана стало почти деревянным. Для Обадии этот договор был в сущности приговором, оставалось лишь привести его в действие. Но эту высокую миссию Турган возложил на Большой ганский круг. И то, что каган, заключая этот договор, клялся именем Яхве, ничего не меняло в незавидном положении рахдонитов. Ибо принесение жертвы Перуну, на которое согласился Турган, по сути уравнивало в правах ганов-иудеев и ганов-язычников. А следовательно, и об изгнании языческих жрецов с земель, подвластных каганату, можно было забыть. Более того, договор резко усиливал их позиции даже в стольном граде Хазарии, в окрестностях которого им теперь дозволялось ставить свои богомерзкие храмы. Чернь вновь уравнивалась в правах со знатью, это подрывало позиции ганского сословия и вновь ставило его в зависимость от племенных и родовых вече. Увы, далеко не все ганы это понимали. Власть перетекала из их рук в руки волхвов, а все эти красимиры, мамаи и бурундаи только пялили буркалы да пили за здоровье кагана Тургана, совершившего чудовищную ошибку. Результатом этой ошибки будет оскудение каганской казны, а следовательно, и ослабление центральной власти, что неизбежно приведет к вспышке межплеменных распрей.

– Неужели это так трудно понять? – вопросительно глянул Ицхак Жучин на скифа, словно это ган Карочей демонстрировал собой образец непроходимой тупости.

– Сами виноваты, – не остался в долгу Карочей. – Зачем было ущемлять того же гана Красимира или гана Мамая. Конечно, они ближники Тургана, но ведь они еще и иудеи. Мамай, тот и вовсе женил одного из своих сыновей на рахдонитке. Оба давно уже порвали связи со своими родами и племенами. А что они получили взамен от уважаемых беков – презрение и пренебрежение. Сколько им выделили денег из казны на время похода? Слезы. Тот же Красимир получил денег даже меньше, чем закоренелый язычник ган Аслан. Так за что им тебя любить, уважаемый Обадия, коли ты не видишь разницы между иудеем и язычником?

– Наша ошибка, – согласился со скифом Обадия.

– А почему бы ее не исправить, уважаемый каган-бек, – подсказал Карочей. – Ведь далеко не каждый сломя голову бросится спасать нелюбимого сына кагана во время битвы. Красимир и Мамай заслужили твою благодарность, каган-бек, и вправе рассчитывать на твое внимание. Да и иным ганам-иудеям не худо было бы приплатить за участие в походе. Конечно, мы потерпели поражение, но ведь не по их вине.

– Тогда, выходит, по моей? – сверкнул глазами Обадия.

– Да, – выдержал его взгляд Карочей. – По твоей, каган-бек. И признание этого не только не уронит тебя в глазах ганов, но даже скорее возвысит. Ибо умение признавать свои ошибки – это первый признак истинного величия души.

– А ты, ган Карочей, умеешь признавать свои ошибки? – с кривой усмешкой на пухлых губах спросил Жучин.

– Нет, уважаемый Ицхак, не умею. И не жди от меня того, что под силу лишь каган-бекам, да и то не всем.

Обадия засмеялся, что с ним случалось крайне редко и обычно не предвещало окружающим ничего хорошего. Но в данном случае смех означал одобрение. Похоже, Обадии понравились и советы Карочея, и та смелость, с которой они были высказаны.

– Ты тоже заслуживаешь благодарности, ган Карочей? – спросил, отсмеявшись, Обадия.

– И не только благодарности, но и денежного возмещения понесенных убытков, – вежливо улыбнулся Карочей. – Но мое отличие от Красимира, каган-бек, в том, что я лучше понимаю, в чем моя выгода.

– И в чем же она?

– Мне выгодно, чтобы каганом был не Турган, а Обадия, ибо последний хорошо знает, в чем разница между ганом и простолюдином.

Каган-бек вопросительно глянул на Ицхака, словно ждал от него либо осуждения, либо одобрения слов скифа.

– Он прав, – спокойно сказал Жучин. – Либо мы все, и ганы, и беки, станем вервью, объединенной верой и преимущественными правами, либо погибнем в междоусобной борьбе. Вера должна стать определяющей в отношении к ганам, а вовсе не принадлежностью к тому или иному племени.

– Не все рахдониты нас поддержат, – с сомнением покачал головой Вениамин.

– Тем хуже для них, – жестко сказал Обадия. – Отныне я не буду делить беков на славян, скифов, тюрков и асов, а только на иудеев и язычников. У тебя ведь есть сын, Ицхак, почему бы тебе не сосватать для него дочь гана Мамая? А тебе, Вениамин, следует отдать свою дочь за сына гана Бурундая.

– Но я почти уже сговорился с рабби Авраамом, – попробовал увильнуть Вениамин.

– Я все сказал, бек, – жестко оборвал его Обадия. – Я сам выступлю ходатаем перед ганом Бурундаем за твою дочь. А к тебе у меня последний вопрос, ган Карочей, – сколько стоит каганская булава?

– Миллион денариев, – не моргнув глазом, отозвался скиф.

– Ну что ж, – холодно произнес Обадия. – Цифра названа, осталось только довести ее до ушей рабби Иегуды.

Глава 10

Амастрида

Боярин Драгутин остался доволен заключенным с каганом Турганом договором. Однако Осташ знал, что в окружении боярина есть человек, которому этот договор придется не по вкусу. Но, к его удивлению, Воислав Рерик, приглашенный на атаманский круг, отнесся к замирению с хазарами совершенно спокойно. Во всяком случае, он ни словом, ни жестом не проявил своего неудовольствия. Более того, Рерик от лица своих ротариев выразил согласие принять участие в налете на Амастриду. Вопрос этот был решен давно, ибо в данном случае затрагивались интересы не только каганата, но едва ли не всего славянского мира. Византия, оправившаяся от поражения, ныне проводила жесткую политику в отношении славянских племен, окружающих ее с севера, оказывая на них прямое военное давление не только на Черноморском побережье, но и на Балканах. В данном случае причудливо сошлись интересы кагана Славомира, кагана Тургана, киевского князя Яромира и новгородского князя Гостомысла, стремившегося укрепить свои позиции не только в Русалании, но и в далеком Приазовье, которое на брегах Ладоги далеко не случайно называли Тмутараканью. Земли в Приазовье были богатейшие, что позволяло тамошним городам вести торговлю по всему побережью не только Азовского, но и Черного морей. Хитроумные тмутараканские князья, ганы и купцы умудрялись ладить и с атаманами, и с каганом, а в последнее время все чаще поглядывали на Византию, пытавшуюся утвердить свою гегемонию на Черном море. Поход русов должен был показать ромеям, что Черное море, издревле называвшееся еще и Русским морем, таковым и останется до скончания веков. Возглавить поход русов атаманский круг поручил Огнеяру. Всего под рукой атамана собралось пять тысяч ротариев и викингов на ста ладьях. Можно было, конечно, поднять и больше, но атаманы не слишком доверяли хазарам. Конечно, Турган не станет нарушать данное слово, но что помешает его ближникам или тому же Обадии подкупить кочевые племена и натравить их на беззащитную Русаланию? Поэтому боярин Драгутин поддержал предложение гана Лебедяна оставить киевлян и новгородцев, пришедших на помощь русаланам, для защиты правобережья Дона. Пятнадцать тысяч ратников в дополнение к местному ополчению – сила вполне достаточная, чтобы отбить охоту у степных коршунов соваться на эти земли даже в отсутствие ротариев. К тому же перед Драгутином стояла грандиозная задача – строительство на правом берегу Дона еще пяти крепостей в дополнение к уже воздвигнутой Варуне. Эти крепости послужили бы надежной защитой от хазарских и печенежских набегов не только Русалании, но и Киева. Великий князь Яромир, поначалу косо смотревший на затеи среднего сына, ныне под влиянием ближников изменил свою позицию и прислал на помощь Драгутину хорошо вооруженную дружину во главе с княжичем Диром. Возможно, на позицию великого князя повлияла смерть старшего сына, сделавшая Драгутина прямым наследником киевского стола. Пока что семидесятилетний князь Яромир уверенно держал бразды правления в княжестве, но все понимали, что его естественный закат уже не за горами. Далеко не всем в окружении Яромира боярин Драгутин, которого все чаще и по праву называли князем, был по нраву, но его законных прав на великий киевский стол не мог оспорить никто, в том числе и младший брат, княжич Дир, уступавший боярину и умом, и опытом, и годами. Диру едва исполнилось двадцать пять лет, и известен он был Киеву разве что пьяными выходками да неразборчивостью в отношении женщин. Разгульное поведение младшего сына вызвало законное недовольство великого князя Яромира, и он отослал Дира, несмотря на мольбы его матери, в не такую уж далекую Русаланию. Впрочем, княжича Дира немилость отца, видимо, нисколько не огорчила, ибо улыбка не сходила с его красивого свежего лица. Он быстро сошелся с младшими братьями Рериками, Сиваром и Труваром, и теперь эта троица кутила напропалую, ухлестывая за всеми попадавшими в поле их зрения женками и девками. Толку от Дира не было никакого, и Драгутин даже обрадовался случаю спровадить буйного княжича подальше, ну хотя бы в Амастриду, куда он так рвался.

– Присмотри за ним, – попросил Драгутин Осташа, которого атаманский круг определил в первые помощники Огнеяру.

– Обломается, – утешил даджана боготур. – Пить в походе никто ему не позволит, князь он там или не князь. А насчет младших Рериков я поговорю с Воиславом, он своим братьям мозги быстро вправит.

– Ты с ним о кагане поговори, как бы он глупостей не наделал. Пророчество пророчеством, а жизнь жизнью.

– А ты, выходит, став князем, потерял веру в вещие сны? – насмешливо спросил Драгутина боготур.

– Не все сны, даже вещие, сбываются при нашей жизни, Осташ, – невесело усмехнулся даджан. – Мне тоже был сон, где на столе в княжьем тереме лежала моя голова. Покойный кудесник Солох предрек, что ни мне, ни моим потомкам не быть великими князьями.

– Тогда почему бы тебе не стать каганом?

– Я свой род веду от Кия, боготур, а не от Додона, – надменно вскинул седеющую голову Драгутин. – Склавиния – моя вотчина, а более мне не надо. И бог мой, хоть и уходит корнями в арийскую древность, все-таки не Перун и не Световид. Я даджан, Осташ, а не рус и не ротарий. Я уже принес клятву своему богу и изменять ей не собираюсь, даже ради кагановой булавы.

– Но ведь Турган не рус и не ротарий, а его предок Булан был туранцем.

– У ариев и туранцев один прародитель – Род, – возразил Драгутин. – Булан, прежде чем стать каганом, принес клятву Перуну, и, в отличие от своего потомка, он стал русом и ротарием. А матерью его детей была женщина из рода Додона. Нам ведь и сефарды не чужие, Осташ, они семитского корня, как и арабы. У нас один Создатель, как бы мы его ни называли – Род, Яхве, Сварог. Но пути братьев порой расходятся слишком далеко. Вот в чем сложность, боготур.

Путь до Амастриды был не близок, и, чтобы скоротать его, Осташ подсел в ладью Воислава Рерика. Под Воиславом теперь ходило три ладьи и полторы сотни ротариев. Третью ладью он приобрел уже здесь, в Русалании, на деньги, полученные с гана Карочея, а полсотни ротариев сами пришли к удачливому атаману. Немалой оказалась и доля Рериков в огромном пироге, отобранном у слишком самоуверенного Обадии расторопными русаланами. Так что нищий прежде князь мог и удвоить количество своих ладей, но предпочел этого не делать.

– Жалеешь, что упустил Обадию у стен Варуны? – спросил Осташ у загрустившего Рерика.

– Не угадал, боготур, – усмехнулся варяг. – А если бы он попал в мои руки, я бы его отпустил.

– Почему? – удивился Осташ.

– Он еще не стал Драконом. Зато в его жилах течет кровь Додона. Так зачем же мне убивать родовича?

Осташ с удивлением глянул в лицо улыбающегося Воислава. Этот молодой человек был гораздо умнее, чем он о нем думал. А главное – он умел ждать, ибо торопливость – главная помеха успеху.

– Так ты считаешь, что Обадия убьет своего отца и захватит власть в каганате?

– Вне всякого сомнения, – спокойно отозвался Рерик. – Мы не оставили Обадии выбора. Каган Турган умрет еще до начала Большого ганского круга. И это будет днем рождения Дракона. Того самого Дракона, которого должен будет одолеть Сокол.

– Князь Драгутин сказал, что не все вещие сны сбываются при нашей жизни.

– Я это знаю, боготур. Но полет Сокола продолжится и после моего ухода в страну Вырай. Какая разница, как будут звать Сокола – Воислав, Сивар, Трувар, Сидраг или Свентислав. Важно, что удар Сокола предрешен, так же как предрешен путь Обадии, ставшего Драконом. Это уже вне нашей воли, боготур, это даже вне воли богов. Никто и ничто не может защитить Дракона от удара Сокола. Так будет, потому что так есть.

Амастрида, расположенная на южном берегу Черного моря, представляла собой крепкий орешек. Стены ее были высоки, а гарнизон состоял из десяти тысяч хорошо вооруженных воинов. Именно поэтому топарх Алексос равнодушно отнесся к слухам, гулявшим по торгу, о появлении близ побережья ладей русов. Он даже не стал перекрывать вход в бухту железной цепью, дабы не чинить препятствий торговым судам. За порядком близ побережья следили полтора десятка больших галер, на которых имелись не только воинские команды, способные дать отпор обнаглевшим русам, но и греческий огонь, которого боялись все варвары. В данную минуту Алексоса более всего волновала полонянка Ружена, прекрасная, как утренняя заря, которую евнух Азарий приобрел на амастридском торгу для своего повелителя. Воистину это был редкостный цветок, каким-то чудом возросший в снегах Севера и нуждавшийся в уходе опытного садовода, коим безусловно считал себя топарх. Весть о появлении во дворце иеромонаха Никифора Алексос воспринял без особого восторга, и это еще мягко сказано. Он терпеть не мог этого черного ворона с его постным лицом и скучными проповедями о воздержании и смирении. Ну есть же среди клириков приличные люди, и почему именно Алексосу так не повезло! Топарх был молод, ему еще не стукнуло и сорока, а Никифору уже подвалило под семьдесят, и уж конечно, в его годы бремя великого поста не так давит на бунтующую плоть. Однако в этот раз топарх ошибся по поводу визита иеромонаха – тот, похоже, не собирался сегодня обличать его за сладострастие и бесконечные оргии, сотрясающие чуть ли не еженощно стены губернаторского дворца.

– Русы появились у стен Амастриды, – с порога огорчил топарха Никифор.

Свежая новость, ничего не скажешь. Алексос слышит ее сегодня в десятый раз и уже отдал все необходимые распоряжения, дабы обезопасить город от бесчинств кучки пиратов. Галеры рыскают вдоль побережья, но пока ничего, представляющего для города хотя бы отдаленную опасность, не обнаружили.

– Это и настораживает, топарх.

Алексос едва не выругался вслух. Если кому-то очень хочется праздновать труса, то топарх готов пойти ему навстречу и выделить для охраны хоть сто, хоть двести «бессмертных», но закрывать городские ворота перед призраками он не намерен.

– Азарий, сколько славянских ладей находится сейчас в порту?

– Три, высокочтимый: одна из Новгорода и две из Варгии.

– Сколько человек на их бортах?

– Чуть больше сотни.

– Так прикажете, святой отец, закрыть ворота перед жалкой кучкой торгашей? У атаманов сейчас война с каганом Турганом, им не до нас.

– Я получил вести из Константинополя, высокочтимый топарх, – хрипло отозвался побледневший от гнева Никифор. – Атаманы разбили в пух и прах каган-бека Обадию и заключили вечный мир с каганом.

– Я не получал от императора никаких известий, – нахмурился Алексос. – Но непременно приму все необходимые меры, можете быть уверены, святой отец.

– Я бы на вашем месте закрыл ворота, высокочтимый топарх.

– Как только увижу под стенами Амастриды хотя бы одну красную рожу, сделаю это непременно, святой отец.

– Русов видели у Смирны, – продолжал стоять на своем упрямый иеромонах. – Их несколько тысяч. Об этом мне рассказал монах Климентос, прискакавший в Амастриду.

– Он видел их собственными глазами?

– Нет, ему рассказали об этом пастухи.

– Пастухи могли и ошибиться, – махнул рукой топарх.

– Но ведь русов ни с кем не перепутаешь из-за красной краски, которой они мажут свои лица перед боем.

Смирна – это почти рядом с Амастридой. Два-три пеших перехода. Там есть несколько весьма удобных бухт, которыми пользуются местные рыбаки. Глубоко сидящие галеры в них не заходят, зато ладьи русов в прилив могут и проскользнуть. Алексос крякнул с досады. Утро сегодня было упоительным, а вот день принес топарху массу забот. Сначала настроение ему испортил Никифор, а теперь вот черт принес русов. Если, конечно, принес. Будем надеяться, что хотя бы ночь выдастся более удачной.

– Азарий, позови Константиноса.

Начальник конницы возник на пороге почти сразу, словно все это время стоял за дверью. Лицо его раскраснелось настолько, что делало его похожим на руса. Правда, дело здесь было не в краске, а в вине, которое этот пьяница потреблял с чрезмерным усердием. Будучи моложе топарха лет на пять, Константинос выглядел гораздо старше. Сказалась, видимо, гарнизонная жизнь, проведенная большей частью в отдаленных приграничных крепостях. Амастрида подействовала на бывалого вояку расслабляюще, он здорово обрюзг за последние два года и теперь с трудом садился в седло. Топарху жаль было посылать веселого собутыльника под обжигающие лучи дневного светила, но тут уж ничего не поделаешь – служба. Долг перед императором прежде всего, а остальное приложится.

– Возьмешь пятьсот конных и прогуляешься до Смирны.

– Пятьсот мало будет, – покачал головой Никифор.

– Ну хорошо, возьми тысячу, – поморщился топарх, хотя совершенно точно знал, что тысячи конных Константиносу не поднять, от силы семьсот.

– Сделаем, – подозрительно бодро отозвался Константинос.

– Если русов окажется слишком много – отходи на рысях, – строго сказал топарх.

Начальник конницы круто развернулся и почти бегом бросился выполнять полученное задание. Его показное рвение не ввело, однако, в заблуждение ни Алексоса, ни Никифора. Оба слишком хорошо знали отчаянного гуляку, мота и потрясающего лентяя. В то, что Константинос сумеет до вечера добраться до Смирны, не верили ни иеромонах, ни топарх. Но, в конце концов, нельзя же требовать с человека более того, что он может сделать, да еще в такую изнуряющую жару.

После того как за Никифором наконец закрылась дверь, Алексос обернулся к Азарию:

– Ну веди, что ли.

Утруждать себя днем разомлевший топарх не собирался, но почему бы не полюбоваться на благоухающий цветок, когда выпала свободная минутка в бесконечной текучке важных дел. Евнух аж вспотел, демонстрируя новую наложницу заинтересованному Алексосу. Девушка была хороша. Увидев ее обнаженное тело, топарх даже заерзал в кресле. Давненько ему не попадались женщины с такими крутыми бедрами и упругими грудями.

– Надеюсь, товар не порченый?

– Как можно, высокочтимый топарх, – вскинул подкрашенные брови Азарий. – Сам проверял.

Кобыла, однако, попалась с норовом. Отмахивалась руками от назойливого Азария и на топарха смотрела большими зелеными глазами без всякого почтения. К тому же еще и ругалась последними словами, как уличная торговка. Алексос, понимавший славянскую речь, только посмеивался. Ему и не таких доводилось объезжать. Пара ударов плетью, две-три золотые побрякушки – и красавица будет обмирать при виде высокочтимого топарха.

– Уведи ее, Азарий, и поторопи Константиноса, по-моему, он еще со двора не съехал.

Во время обеда топарха никто не потревожил, и это можно было считать несомненной удачей. А уж свой послеобеденный сон Алексос не позволил бы прервать никому. Тем не менее все хорошее в этом мире рано или поздно кончается. И проснувшемуся топарху пришлось допоздна разбираться в купеческих дрязгах и принимать доклады своих нечистых на руку помощников.

– Императорский обоз готов? – спросил он небрежно у Азария.

– Готов, высокочтимый топарх, – согнулся в поклоне евнух.

– Придержи пока, – приказал Алексос. – Не приведи Господь, попадет он в руки русов, придется по второму разу налоги собирать. Что слышно от Константиноса?

– Со стен доложили, что конница возвращается.

– Закройте за ними ворота, – распорядился Алексос. – И цепь в бухте прикажи поднять. Во избежание неожиданностей.

Встречать Константиноса топарх вышел на террасу. Не из уважения, естественно, к пьянице, а из любопытства. Впрочем, Константинос ныне проявил несвойственную ему прыть и обернулся быстрее, чем от него ожидали. Вид с террасы всегда навевал на Алексоса скуку. Его предшественник был, судя по всему, настоящим глупцом, если не придумал ничего более умного, как развернуть дворец фасадом прямо на Торговую площадь. Днем от несущегося оттуда ора у топарха звенело в ушах. Впрочем, с наступлением сумерек торг практически опустел, и Алексос мог с наслаждением вдыхать аромат цветников, разбитых перед дворцом. Шум, несущийся от ворот, оторвал топарха от размышлений. Черт бы побрал этого Константиноса с его буйными конниками. Даже в родной город не могут въехать без шума и гама.

– Что там происходит? – обернулся Алексос к евнуху, застывшему в недоумении за его спиной.

– Вероятно, конники передрались с городской стражей.

Шума и звона металла для простой драки было, однако, слишком много. У топарха появилось нехорошее предчувствие – ночь обещала быть еще более суматошной, чем неудачно прожитый день.

– Константинос, – вдруг радостно выдохнул Азарий, указывая на появившегося всадника с разноцветными перьями на шлеме. Всадник оказался не один, за ним скакали еще несколько десятков человек. Плащи на их плечах были ромейскими, а вот лица… Лица сделал красными уж точно не продолжительный запой.

– Русы, – в ужасе выдохнул Алексос, еще не до конца веря собственным глазам. – Русы в городе!

Его вопль был услышан преданными телохранителями, и добрая сотня «бессмертных» высыпала на широкое мраморное крыльцо. Азарий подхватил растерявшегося топарха под руку и силой потащил его прочь с террасы, под крышу ненадежного дворца. Звон стали раздавался теперь по всей Амастриде, а топарх Алексос, упав в свое любимое кресло, с ужасом думал, какой ответ ему придется давать императору в оправдание за столь глупо потерянный город.

Воислав Рерик, боготур Осташ и новгородец Вадим, вошедшие вместе с сотней ротариев в город под видом простых торговцев еще до подхода основных сил, удерживали ворота казармы, не давая «бессмертным» расползтись по городу и организовать очаги сопротивления в его многочисленных каменных постройках. Однако ромеев было слишком много, и они шаг за шагом стали оттеснять ротариев, вооруженных только мечами и секирами. К счастью, конница, влетевшая на рысях в город, если и не решила исход всего дела, то, во всяком случае, здорово облегчила положение варягов и новгородцев. «Бессмертные» сначала приняли конников за своих, введенные в заблуждение их ромейскими плащами, но каково же было их удивление, когда под знакомыми шлемами они увидели чужие лица. Атака пеших ротариев, вбежавших в город вслед за конницей, довершила дело. Ромеи, не успевшие развернуть свои силы, были зажаты в казармах и не оказали сколь-нибудь значительного сопротивления. Пеший ротарий, облаченный едва ли не с ног до головы в железные доспехи, без труда опрокидывал ромейского пехотинца, прикрытого лишь нагрудником. Причем атака русов стала настолько неожиданной, что многие ромеи даже не успели взяться за мечи. Откуда же они могли знать, что своим успехом русы во многом обязаны пьянице Константиносу, который беспечно втащил своих конников в ловушку, приготовленную для них ротариями. Град стрел, обрушившихся на ромеев из-за стен домов рыбацкой деревушки, явился для них полной неожиданностью. По случаю жары конники Константиноса везли свои доспехи и щиты притороченными к седлам, что значительно облегчило ротариям задачу. Половина ромеев вылетела из седел раньше, чем осознала собственную смерть. К чести Константиноса, он попытался вырваться из смертельных объятий русов, но его пленил Трувар Рерик, который, прыгнув на круп коня, без труда обезоружил потрясенного ромея. После пленения командира все его подчиненные благоразумно сдались. Было бы большой глупостью не воспользоваться такой оказией, и атаман Огнеяр, посадив в седла часть ротариев, двинул фалангу вслед за оборотнями. Трувар Рерик никому не уступил место во главе липовых ромеев и довольно успешно сыграл роль Константиноса, даром что был едва ли не вдвое его худее. Ничего не подозревающие городские стражники и не думали запирать ворота перед конницей, а то, что вслед за этой конницей из подступающей тьмы вынырнут тысячи краснолицых русов, им даже в кошмарном сне не могло присниться. Трувар Рерик первым спрыгнул на мраморное крыльцо дворца топарха, на мгновение опередив своего брата Сивара. Братья синхронно взмахнули секирами, и двое обезглавленных «бессмертных» кулями покатились по ступенькам. Ряды телохранителей топарха дрогнули и подались назад. Устоять против плеснувшей на них со стороны Торговой площади стальной волны не было никакой возможности. «Бессмертные» оказались смяты и опрокинуты на ступени раньше, чем успели побросать оружие.

– А почто их зовут бессмертными? – спросил удивленный Сивар у княжича Дира.

– Это потому, что их численность всегда восстанавливается императорами после проигранной или выигранной битвы.

– И здесь обман, – разочарованно вздохнул Сивар, вытирая об одежду только что убитого ромея лезвие окровавленной секиры.

Топарх Алексос с ужасом глядел на дюжих молодцов, ворвавшихся в его личные покои. Сначала ему показалось, что у него от переживаний стало двоиться в глазах, но после того как один из ротариев надел на голову шлем с плюмажем, принадлежавший когда-то Константосу, он понял, что это не так. Топарха не убили только потому, что он не оказал ни малейшего сопротивления. Просто сидел, оцепенев в кресле, и смотрел, как молодцы с крашеными лицами шарят по его дворцу, собирая в кучу золотую посуду, роскошные ткани и драгоценности. Какой-то расторопный рус притащил даже шитый золотом полог из его ложницы. Но самую ценную добычу ухватил Трувар Рерик. У княжича Дира даже скулы свело от зависти при виде русоволосой полуодетой красавицы, которая сидела на руке рослого ротария и испуганными глазами оглядывала его товарищей.

– Уступи, – жарко дохнул в сторону удачливого варяга княжич Дир.

– Нет, – твердо сказал Трувар и широко улыбнулся плененной красавице.

Уговоры ничего бы не дали: немногословный от природы, Трувар всегда говорил либо «да», либо «нет», и заставить его изменить принятое решение не под силу было даже богу Световиду. Дир огорченно крякнул и грязно выругался.

– Зря, – холодно сверкнул в его сторону синими глазами Трувар. – Могу обидеться.

– Уже и пошутить нельзя, – спохватился Дир.

– Ладно вам, – вмешался в закипающую ссору Сивар. – Женок и девок в этом городе с избытком.

Добычу, захваченную в походе, ротарии всегда делили поровну, но это касалось лишь злата, серебра и пригодных для продажи рабов. Но коли ротарий заявлял права на женщину, которую хотел взять себе, никто ему не перечил. А уж в жены брал или в наложницы, большой разницы не составляло.

Вожди похода появились во дворце топарха, когда короткая летняя ночь уже кончалась. Атаман Огнеяр ногой разворошил собранную ротариями добычу и довольно хмыкнул. И было отчего радоваться старому морскому разбойнику. Мало того что он собрал едва ли не все злато и серебро, находящееся в городе, так еще и императорский обоз, не отправленный вовремя, оказался у него в руках. Только ведь мало захватить добычу, ее надо еще вывезти. А проскользнуть мимо галер императорского флота русам будет не так-то просто.

– Твоя правда, топарх, – согласился с мыслями Алексоса атаман Огнеяр, присаживаясь в кресло, из которого ротарии без церемоний выдернули незадачливого ромея. – А потому выбирай: либо мы сожжем город, либо флот. Сколько у вас сейчас в море галер?

– Пятнадцать, – с готовностью откликнулся Константинос, которого атаманы привели с собой.

Топарх бросил на своего нерадивого помощника уничтожающий взгляд, но промолчал. Алексоса поставили перед трудным выбором, но, в конце концов, кто же виноват, что надменный флотоводец Сиракос проспал армаду русов? Топарх не отвечает за флот, он отвечает за вверенный его заботам город. А Амастрида, сожженная русами, – это почти наверняка отрубленная голова топарха Алексоса. Гибели огромного города, доверху набитого товарами, которые русам не поднять и не унести с собой, Алексосу не простят. Даже если его пощадит император, местные купцы найдут способ посчитаться с глупым топархом.

– Что вы от меня хотите? – хрипло спросил Алексос.

– Амастридский маяк хорошо виден с моря, – спокойно отозвался атаман Огнеяр. – Подай галерам сигнал к сбору.

Спорить с русами было бесполезно, свою угрозу они могли выполнить в любой момент, а потому топарх не стал перечить атаману.

– Азарий, – обернулся он к евнуху, – сделай, что тебе велят.

На зов топарха откликнулись все пятнадцать галер. Разжиревшими утицами скользнули они к пристани, умело маневрируя в небольшой бухте. На каждой галере было по сотне прикованных к веслам гребцов и по полторы сотни вооруженных и хорошо обученных для морских сражений воинов. Адмирал Сиракос надменно вскинул глаза на склонившегося перед ним в поклоне Азария.

– Гонец от императора, – негромко произнес евнух. – Твой флот переводят ближе к Константинополю.

– Но мои люди устали, – нахмурился Сиракос. – Мы почти десять дней болтались в море.

– Топарх уже распорядился приготовить все необходимое для вашего отдыха. Но через три дня вы должны покинуть Амастриду. Есть сведения, что русы готовят нападение на Константинополь.

Сиракос Азарию не поверил. Русы тут, конечно, совершенно ни при чем. Обычные интриги императорского двора. Жаль только, что при этом страдают интересы империи. Впрочем, константинопольских сухопутных крыс они волнуют менее всего. Сиракос отдал распоряжение командам покинуть корабли.

– А как быть с гребцами?

– Расковать и кормить обильно, нам предстоит нешуточный переход.

Увы, переход для старого адмирала закончился во дворце топарха. Что же касается его доблестных моряков, то треть из них была перебита на узких улочках Амастриды, а остальные сдались ввиду бессмысленности дальнейшего сопротивления. Галеры, где оставались всего лишь по десятку охранников, были легко захвачены ротариями и сожжены вместе с пристанью. Торговые суда, под самую завязку загруженные награбленным добром, отошли от пристани еще до начала пожара.

Адмирал Сиракос вдыхал запах гари, долетающий с моря, и сверлил злыми глазами несчастного топарха Алексоса. Впрочем, вину, как ни крути, придется делить на двоих. Ротозейство топарха и адмирала обернулось для империи большими материальными и политическими потерями. Хорошо хоть удалось уберечь от огня Амастриду. Русы, надо отдать им должное, сдержали слово и не стали жечь город. Зато пограбили они его всласть. Вышедшие на стену Алексос, Сиракос и Константинос с сокрушением сердца наблюдали, как Амастридскую бухту покидают более двух десятков тяжело нагруженных ладей и галер. Русам пришлось нанять едва ли не все стоявшие у сожженной пристани корабли, дабы вывезти свою добычу. Часть добычи ротарии перебросили в свои ладьи, стоявшие в небольшой бухте у Смирны, на телегах. Преследовать их никто не решился. Да и не с чем было преследовать. Все хорошее оружие русы прихватили с собой, остальное же утопили в бухте. Ограбленным ромеям оставалось только посыпать голову пеплом да посылать бессильные проклятья своим безжалостным врагам.

– Вы себе не представляете, высокочтимый Сиракос, какую женщину у меня отняли русы, – жалобно вздохнул Алексос.

– Нашел о чем жалеть, – адмирал грубо выругался и сплюнул прямо под ноги топарху. Грубость Сиракоса покоробила высокочтимого Алексоса, но он сдержался, ибо время для ссоры сейчас было не самым подходящим.

Часть 3

Рождение Дракона

Глава 1

Сухорукий

Карочей не был новичком в итильских трущобах. Не раз и не два скифскому гану приходилось опускаться на дно большого города, чтобы найти здесь на все готовых исполнителей для своих хитроумных замыслов. И сейчас Карочей действовал не наобум, хорошо зная, кого и зачем ищет. Ему нужен был Паук, самая загадочная и страшноватая личность городского преступного сообщества. По слухам, Паука опасался даже ган воров Бахтиар, который вроде бы никого и ничего в Итиле не боялся. Гану Карочею пришлось затратить немало усилий и денег, чтобы отыскать щель, в которую забился итильский кровосос, опутавший своей паутиной едва ли не половину города. Хоромы, что ни говори, не соответствовали рангу обитателя. В таком убогом домишке не согласился бы жить даже торговец рыбой средней руки, зато для Паука, не привыкшего к солнечному свету, жилище, кое-как слепленное из глины, было идеальным местом обитания. Морщась от запаха тухлой рыбы, Карочей откинул полог из бычьих шкур, закрывавший вход в хибару, и смело шагнул в темноту. Его остановил холод острого стального жала, приставленного к горлу. Скиф не видел в кромешной темноте человека, угрожавшего ему смертью, однако рискнул его поприветствовать:

– Здравствуй, дорогой дядя. Что-то ты не слишком любезно встречаешь сестричада.

– Извини, не узнал.

Карочей с облегчением перевел дух. А огонь, вспыхнувший в углу, и вовсе вернул ему утерянное было равновесие. Он с интересом оглядел внутреннее убранство помещения и собственными глазами убедился, что не всякая гнилая скорлупа хранит в себе никчемный орех. Конечно, назвать эту обстановку роскошной он бы не рискнул, но тем не менее здесь было все, что способно скрасить досуг человека, далеко уже не молодого, но бесспорно ученого и мудрого. Карочей с интересом покосился на целую кучу кусков пергамента, скрученных в трубочки. Он уже по собственному опыту знал, что они могут таить в себе массу интересных сведений, далеко не бесполезных для мошны того, кто сумеет ими воспользоваться.

Хозяин взял в руки светильник и поднес к лицу гостя. Видимо, осмотр его удовлетворил, поскольку он жестом указал Карочею на широкую лавку:

– Давненько не виделись, сестричад.

Не виделись они, пожалуй, лет пять, но за это время ган Борислав Сухорукий, старший брат великого радимецкого князя Всеволода и дядя гана Карочея по матери, мало изменился. Судьба была к Сухорукому немилосердна. Неподвижная с рождения левая рука помешала ему занять место отца на радимецком столе, а участие в заговоре гана Митуса лишило его расположения и брата и кагана Битюса. Ныне в каганах ходит совсем другой человек, да и о толстом Митусе никто уже не помнит, но для гана Борислава перемены в Хазарии наступили слишком поздно. Он уже прочно осел на дне и не захотел всплывать на поверхность. Сам Карочей, тоже активный участник заговора гана Митуса, удержался на плаву чудом да покровительством Ицхака Жучина и гана Горазда, а потому помочь дядьке в трудную минуту не мог. Позднее он предлагал гану Бориславу помощь, но тот, уже прочно вставший на ноги, ее отклонил. Впрочем, к пронырливому сестричаду он относился если не с симпатией, то без злобы. Сухорукому было уже далеко за шестьдесят, но он не утратил ни зоркости глаза, ни твердости духа. Во всяком случае, правая рука, державшая светильник, не дрожала, а цепкие глаза даже в полумраке сумели определить, что гость прячет под плащом какой-то предмет.

– Это всего лишь вино, – усмехнулся Карочей, выставляя на стол серебряный кувшин.

– Надеюсь, не отравленное? – вежливо пошутил хозяин.

– А у тебя что, много врагов?

– Все итильские вожаки спят и видят, как бы отправить на тот свет Паука.

– Брал бы лихвы поменьше и получил бы всеобщую любовь.

Карочей знал, что Паук содержит целую сеть ссудных контор для мелких торговцев и крупных жуликов, не брезгуя при этом скупкой краденого. При таком образе жизни трудно приобрести любовь окружающих, а вот получить удар ножа в спину проще простого. Тем не менее Сухорукий вот уже на протяжении почти десяти лет ловко уклонялся от змеиных жал, нацеленных в его сторону, жестоко при этом расправляясь с врагами. Кто бы мог подумать, что в этом худом и не очень представительном теле таится чудовищная сила, позволяющая выживать даже там, где любой другой человек не протянул бы и месяца. Во всяком случае, ган Карочей, тоже много чего повидавший в жизни, с трудом представлял себя на месте гана Борислава.

– Как ты меня нашел? – спросил Сухорукий, разливая по серебряным кубкам вино, принесенное сестричадом.

– Через Хабала. Мой хазар Хвет поддерживает с ним отношения.

– Так Хвет по-прежнему служит у тебя?

– А куда еще податься мечнику, потерявшему связь с родом? – пожал плечами Карочей.

– Ты ему веришь?

– За это время он трижды спасал мне жизнь. А что, Хабал опять решил вырастить бога для бедных?

– Нет, – оскалил хорошо сохранившиеся зубы Сухорукий, – теперь он собирается вызвать Китовраса со дна Хвалынского моря, дабы посчитаться с богатыми.

– Что это еще за Китоврас? – поразился Карочей.

– Полукит, полуконь, полузмей. По сведениям, хранящимся в древних источниках, это он явился матери Меровея Винделика, купающейся в Варяжском море, после чего она и родила своего знаменитого сына.

– Я всегда считал Хабала сумасшедшим, – вздохнул Карочей, – но у тебя к нему непонятная слабость.

– Хабал хоть и сумасшедший, но далеко не глупый человек, – криво усмехнулся Борислав. – А главное – к нему тянется чернь.

– И что, чернь тоже ждет появления Китовраса? – насторожился скиф.

– Ты знаешь, в чем главное отличие бедного от богатого?

– Ему терять нечего.

– Ты всегда был умным мальчиком, Карочей, – ласково улыбнулся сестричаду Борислав. – Я уже слишком стар, чтобы продолжать прежнюю жизнь. Пауку хочется на покой. Но, уходя, я оставлю по себе долгую память. Вот для этого мне нужен Хабал с его Китоврасом.

Карочей насторожился. Кажется, он догадался, о чем ведет сейчас речь старый опытный заговорщик. Волнение черни в стольном граде – явление не новое, но если во главе бунтовщиков встанет умный и расчетливый человек, то из беспорядков можно извлечь очень большую выгоду.

– Возьмешь меня в долю?

– Зачем это тебе, сестричад? – удивился Борислав. – По моим сведениям, ты и так человек не бедный.

– Так ведь и ты, дорогой дядюшка, не лаптем щи хлебаешь.

– Я это к тому, что это слишком опасно, особенно для ближника каган-бека Обадии, – пристально глянул в глаза гостя хозяин.

– Ты отлично знаешь, ган Борислав, что как раз ближнику Обадии в нынешней обстановке нечего терять. До Большого ганского круга осталось совсем недолго.

Паук в задумчивости провел здоровой рукой по лицу, взмокшему то ли от духоты, то ли от внезапно прихлынувшего прозрения. Ган Борислав был слишком опытным и искушенным в заговорах человеком, чтобы не догадаться о тайных мыслях, зародившихся в обреченных на опалу, а то и на гибель головах.

– Большие деньги на кону, сестричад? – тихо спросил он.

– Очень большие, дядя, – так же тихо ответил Карочей. – И удобная для тебя возможность всплыть на поверхность и доживать свои дни в почете и уважении.

– Что для этого нужно сделать?

– Всего лишь принять иудейскую веру.

– Не смеши, – холодно бросил Борислав.

– Есть люди, которые готовы заплатить за то, чтобы Китоврас, вызванный Хабалом со дна Хвалынского моря, пожрал не абы кого, а вполне определенных людей.

– Сколько?

– Триста тысяч денариев, – спокойно отозвался Карочей. – Половину из них я отдам тебе.

Сумма была впечатляющей. Борислав откинулся к стене, пряча от сестричада лицо. Впрочем, Карочей и без того догадывался, какие чувства сейчас обуревают паука, жадного до злата и серебра. Впрочем, влечет его сейчас наверняка не только золото, но и возможность последний раз в жизни поучаствовать в заговоре, результаты которого аукнутся по всей Ойкумене. А ган Борислав был не только жаден, но и честолюбив: если бы не злая судьба, загнавшая его в подполье, то этот человек многое смог бы сотворить в подлунном мире.

– Голова кагана того стоит, – хрипло сказал Борислав.

– Положим, она стоит и больше, – вздохнул Карочей, – но в заговоре участвует слишком много влиятельных людей, которых невыгодно лишать доли в большом пироге.

– Я тебя понял, сестричад, но мне нужен задаток. Двадцать тысяч денариев.

– Для Хабала?

– Не только. У него очень пестрое окружение.

– Им придется умереть раньше, чем у них появится возможность раскрыть рот.

– Не учи меня, Карочей, – криво усмехнулся Паук. – Я не первый раз участвую в заговоре.

– Но не все они были удачны, – рискнул напомнить дядюшке скиф.

– Зато я приобрел бесценный опыт, сестричад. Не бойся, в этот раз я не промахнусь.

– Куда привезти деньги? – не стал спорить с Пауком Карочей.

– Я сам к тебе приду сегодня ночью. Деньги должны быть у тебя.

От гана Борислава Карочей отправился прямиком к беку Вениамину. Контраст между жалкой лачугой Паука и дворцом уважаемого рабби был настолько разителен, что у впечатлительного человека наверняка бы сжалось сердце, но скиф в эту минуту был слишком озабочен, чтобы обращать внимание на подобные пустяки. Впрочем, еще большой вопрос, кто сейчас богаче: бек Вениамин, сильно поиздержавшийся в последнее время, или скупщик краденого и полновластный хозяин городского дна ган Борислав?

Во дворце Карочея поджидал не только хозяин, но и уважаемый рабби Ицхак Жучин, который предпочитал назначать сомнительные встречи подальше от собственного дома, дабы не навлечь на себя подозрений. До Большого ганского круга оставалось всего два месяца, и с каждым новым днем положение ближников опального Обадии становилось все более сомнительным. Пока что каган-беку удалось расположить к себе только гана Красимира, донельзя польщенного присланными Обадией дарами, а также возможностью породниться со всемогущим рабби Ицхаком. Конечно, в нынешнем положении Обадии каждое лыко было в строку, но ган Красимир все-таки не та фигура, на которую можно опереться в критической ситуации. Еще с полсотни ганов удалось просто купить, но это, конечно, капля в море лиц, враждебно настроенных к Обадии. Партия каган-бека стремительно теряла позиции, даже не успев вступить в борьбу. По большому счету Обадия мог положиться только на богатых купцов-рахдонитов, но лишь в том случае, если у него будут шансы на успех. Иначе, как без обиняков дал понять рабби Иегуда, они переметнутся на сторону кагана Тургана, дабы окончательно не утратить свои позиции в Хазарии.

– Атаманы разорили Амастриду и сожгли ромейские галеры, – встретил Карочея нерадостной вестью бек Вениамин. – Хапнули они там добра на миллион денариев, как не больше.

– Везет же негодяям, – ахнул скиф, принимая из рук хозяина серебряный кубок. – А тут приходится едва ли не с глины есть.

– Боярин Драгутин усиленно скупает голоса ганов, его посланцев видели даже в Сарае, – процедил сквозь зубы Ицхак. – Скверно складываются дела.

– И не говори, уважаемый рабби, – вздохнул Карочей, без церемоний присаживаясь к столу, заставленному яствами. – А тут еще чернь заволновалась. Ждут какого-то Китовраса со дна Хвалынского моря, который-де пожрет богатых, чтобы их золото досталось бедным.

– Какого еще Китовраса, уважаемый ган? – возмутился Вениамин. – И при чем здесь чернь?

– Особо поясняю для тебя, уважаемый бек: Китоврас – это морской бог, наделивший своего сына Меровея Винделика чудесной силой, дабы он и его потомки смогли осчастливить простой люд всей Ойкумены. К сожалению, эти самые потомки стали заложниками жадных ганов, обернувших чудесный дар Китовраса на пользу себе. И вот теперь в нашем городе объявился маг и чародей, который решил воззвать к морскому богу или чудищу, это не суть важно, чтобы тот восстал из глубин Хвалынского моря и, покарав жадных ганов, вернул богатства их законным владельцам, то есть черни.

– И как зовут этого мага? – спросил заинтересованный Ицхак.

– Хабал, – улыбнулся Карочей. – Тебе это имя должно быть известно, уважаемый рабби.

– Любопытно, – задумчиво проговорил Жучин, теребя длинными унизанными перстнями пальцами густую черную бородку.

– Чушь какая-то, – не согласился с ним Вениамин. – Какой еще может быть Китоврас в Хвалынском море, если Меровей родился на берегу моря Варяжского?

– Ты меня удивляешь, бек, – усмехнулся Карочей. – А как же подземное море, где плавают четыре кита, удерживающие твердь? По непроверенным данным, Китоврас был рожден от одного из этих китов белой кобылицей, посланной богом Световидом. А посредником в брачном обряде стал Змей, посланный Велесом. Таким образом, Китоврас вобрал в себя силу как земную, так и небесную, и ему подвластна как правь, так и навь. То есть практически все чудесные силы, существующие в этом мире. Вот кого собирается вызвать из подводных глубин на нашу голову собачий сын Хабал. Пока ему не хватает пустяка – жертвенной крови.

– Чьей крови? – насторожился Вениамин.

– К сожалению или к счастью, наша с тобой кровь, уважаемый бек, для этой цели не годится. Чтобы заставить Китовраса очнуться от глубокого сна, нужна кровь одного из потомков Меровея, и Хабал сейчас мучительно размышляет над тем, где бы ее найти. Но думаю, очень скоро в его окружении появятся люди, которые подскажут даровитому волшебнику, к кому ему следует обратиться.

– А ты уверен, что такие люди появятся? – пристально глянул в глаза Карочею Ицхак Жучин.

– На этот счет у меня нет никаких сомнений, уважаемый рабби. Мне нужно двадцать тысяч денариев, чтобы заплатить человеку, способному направить возмущение черни в нужное русло.

– Как зовут этого человека?

– На городском дне его называют Пауком. А тебе он известен как ган Борислав Сухорукий.

– Так он жив! – удивленно вскинул брови Ицхак.

– Не только жив, но и держит в своих руках все ниточки управления городским сбродом, – усмехнулся Карочей. – Так мы будем спасать кагана и его ближников от черни, уважаемые беки?

– Вне всякого сомнения, – скорчил скорбную мину Вениамин. – Но только боюсь, что наших скромных сил не хватит для того, чтобы совладать с морским чудовищем.

– Потребуются большие расходы, – задумчиво проговорил Ицхак.

– По моим предварительным прикидкам, они составят не менее полумиллиона денариев, – сказал со вздохом Карочей. – Но в любом случае, овчинка стоит выделки.

– Я поговорю с Обадией, – кивнул головой Ицхак. – Думаю, с его стороны возражений не будет.

Карочей тоже так думал. Для каган-бека безумец Хабал был воистину даром небес. Будем надеяться, что ни Обадия, ни Ицхак Жучин не забудут, кто отыскал для них путь к спасению, и найдут способ для того, чтобы отблагодарить услужливого человека. Но поскольку у власть предержащих всегда очень короткая память, то будет не худо, если ган Карочей сам позаботится о себе.

Ган Борислав появился во дворце сестричада около полуночи, когда у Карочея уже стало лопаться терпение. Паук проскользнул мимо сторожей неслышной тенью и столь внезапно предстал перед растерявшимся скифом, что тот невольно вздрогнул. Ган Борислав был одет скромно, но на его худом лице читалось высокомерие, от которого его не смогли избавить никакие невзгоды.

– Деньги при тебе? – спросил он, едва переступив порог чужого дома.

Карочей молча кивнул на три вместительных кожаных мешка, скромно стоящих у ножки стола. Паук развязал один из мешков и запустил туда руку. Карочей решил, что тот собирается пробовать серебро на зуб, но ган Борислав ограничился беглым осмотром лежащего у его ног богатства.

– В этом мешке шесть тысяч, в двух других по семь.

– Один оставь себе, – великодушно разрешил Сухорукий. – Думаю, Хабалу хватит и шести тысяч на первое время.

– Я хочу захватить с собой Хвета.

– Захвати, – согласился Паук. – Хазар в любом случае нам не помешает. Лошади готовы?

– Готовы.

– Тогда едем.

Итиль был слишком большим городом, чтобы кто-то осмелился потревожить его покой днем или ночью, а потому каганы не слишком усердствовали по части защиты своей столицы. Они обнесли Итиль рвом, который уже, впрочем, частично оказался в черте города, и этим ограничились. Безопасность кагана надежно защищали стены кремника, способные выдержать если не любую осаду, то случайный наскок наверняка. Впрочем, ворота кремника запирали только на ночь, а днем их охраняли десятка полтора мечников из личной дружины кагана. Подобное ротозейство могло дорого обойтись Тургану, но, похоже, в его окружении даже не помышляли, что кто-то в Итиле осмелится покуситься на почти священную особу кагана.

Паук уверенно двигался по узким улочкам города, освещаемым только двумя факелами, которые держали в руках Карочей и Хвет. А по выезде из города нужда в факелах и вовсе отпала, лунного света вполне хватило, чтобы выхватить из ночи дорогу, наезженную тысячами телег. Впрочем, Паук очень скоро свернул с дороги на едва приметную тропу, которая вывела их к огромным курганам, насыпанным неведомо кем в незапамятные времена прямо в чистом поле. Ган Карочей, хорошо знавший окрестности Итиля, в этом месте не был ни разу и теперь удивленно оглядывался по сторонам.

– Спешивайтесь, – распорядился ган Борислав.

Карочей и Хвет без споров подчинились его приказу. Паук выдвинулся вперед, скифский ган и хазар последовали за ним, ведя коней в поводу. Карочей неожиданно для себя обнаружил, что находится в огромном тоннеле, чьи стены и потолок, выложенные камнем, за минувшие столетия обросли мхом. Переход явился такой неожиданностью, что ган невольно оглянулся. За спиной он увидел только хазара Хвета и двух коней, груженных серебром, а выход из этого странного подземелья уже, видимо, перекрыт наглухо. Пройдя не более тридцати шагов, троица оказалась в огромном помещении, слабо освещенном огнем, полыхающим в большой медной чаше. Сама чаша стояла у большого черного камня, испещренного странными знаками. Подле камня, скрестив на груди руки, застыл рослый широкоплечий человек, заросший по самые глаза черной бородою. Карочей хоть и с трудом, но признал в нем Хабала, мимолетно виденного однажды лет десять назад. На вошедших колдун не обратил ни малейшего внимания, глаза его были закрыты, а толстые губы беззвучно шевелились. Похоже, даровитый маг произносил известное только ему заклинание. Впрочем, магия в этот раз, видимо, не сработала, и Хабал наконец открыл глаза.

– Принес? – спросил он у Паука.

Хвет, подчиняясь знаку гана Борислава, бросил к ногам колдуна мешок.

– Должно хватить, – сказал Хабал и, скосив глаза на Карочея, спросил у Борислава: – Кто этот человек?

– Скиф, – холодно отозвался Паук. – Он пришел приобщиться к вере своих предков.

– Это хорошо, – кивнул Хабал, – его присутствие нам не помешает.

Карочей с интересом принялся рассматривать странных животных, нарисованных на стенах древнего святилища. Возможно, эти жуткие образины и населяли когда-то окрестные земли, но скиф сейчас был очень доволен, что они не дожили до наших дней.

– Проводи нас к нему, – хрипло сказал Паук.

Хабал молча взвалил на плечи мешок с деньгам и надавил ногой, обутой в хазарский сапог, на завитушку, вырезанную внизу черного камня. К удивлению Карочея, камень легко сдвинулся с места, открывая ведущую куда-то вниз лестницу. Хвет остался с лошадьми, а Карочей с Бориславом стали спускаться по каменным ступенькам вслед за Хабалом. В ноздри скифу ударил запах сырости и плесени. Паук зажег припасенный факел и осветил стены, разрисованные жуткими личинами. Несмотря на сырость, краска отлично сохранилась, что позволяло заинтересованным наблюдателям без проблем погружаться в мир древних видений. У Карочея мурашки побежали по спине, все-таки он не был чужд многим суевериям своего народа, и вера в бога Яхве не могла вытеснить из его души страха перед старыми богами.

– Это храм Китовраса, или Морского бога, как называли его твои предки, – тихо прошептал на ухо скифу Борислав. – Культ, уходящий корнями в далекое арийское прошлое. А храм этот был построен еще во времена Великой Скифии. Хабал отыскал его по древним манускриптам. Здесь скифы ради достижения победы во время Египетского похода принесли в жертву Морскому богу одного из своих царей.

– Какой ужас! – только и сумел вымолвить Карочей, потрясенный окружающей его обстановкой. Рисунки на стенах сменились фигурами полуживотных-полулюдей, высеченными из камня. А вход в главное святилище стерег огромный крылатый каменный пес.

– Смаргал, – прошептал побелевшими губами Хабал. – Когда Китоврас проснется, оживут и эти каменные изваяния. И тогда вся Ойкумена содрогнется от ужаса.

И надо признать, Ойкумене было чего бояться. Более жутких созданий Карочею еще не доводилось видеть, а он повидал немало языческих храмов в самых разных местах. Хотелось верить словам уважаемого рабби Ицхака, что подобных чудовищ порождает всего лишь человеческая фантазия, а не божественный промысел Создателя этого мира.

Хабал остановился перед закрытой дубовой дверью и вновь принялся самозабвенно шептать магическое заклятие. По ходу дела он, похоже, впал в транс, и его длинные руки принялись независимо от воли хозяина выписывать в воздухе странные знаки, пугающие Карочея возможными печальными последствиями. Однако ничего страшного не случилось, зато дверь поддалась на увещевания колдуна и неожиданно открылась сама собой, словно кто-то невидимый пнул ее с той стороны.

Под ногами у Карочея заскрипел песок. Это привело его в чувство, и он огляделся по сторонам. Они находились в огромной пещере, скорее всего естественного происхождения, посредине которой располагался каменный алтарь, испещренный все теми же таинственными знаками, а за алтарем чуть слышно плескала вода подземного водоема, возможно, даже озера. Ган Борислав шепнул сестричаду, что это озеро, соединенное с Вечным морем, является обителью Морского бога.

Хабал остановился у расположенного в углу священного сооружения, очень напоминающего горн, которым пользуются кузнецы, и сбросил с плеч тяжелый мешок.

– В прошлый раз нам не хватило золота, – сказал он хрипло. – Не все знаки удалось залить расплавленным металлом. Оттого и жертвы, принесенные Китоврасу, так и остались невостребованными.

– Дело не только в золоте, – заметил Борислав. – Я прочитал вчера принесенный тобой манускрипт, Хабал. Золото нужно смешать с кровью.

– Но мы ведь смешивали, – горячо возразил колдун. – Уже десять человек добровольно легли на жертвенный камень и ушли водным путем к Китоврасу, моля его о поддержке.

– Это не та кровь, – поморщился ган Борислав. – Какое дело Морскому богу до несчастных простолюдинов? Ведь прежде к нему присылали скифских царей.

– А где я тебе возьму царскую кровь? – отозвался раздраженный Хабал. – Разве что она течет в жилах этого скифского гана?

– Нет, – твердо сказал Карочей. – Среди моих предков не было ни царей, ни Меровингов.

– Меровингов? – вскинул густые брови Хабал.

– Разумеется, – подтвердил Карочей, – ведь, как всем известно, Морской бог Китоврас участвовал в зачатии Меровея Винделика.

– Проклятье, – с досадой воскликнул Хабал, – как же я раньше до этого не додумался. Конечно, Китоврас откликнется только на зов царской крови. Вот почему скифы приносили ему в жертву своих царей, ведь и они были его потомками.

– Выходит, Меровей не был первым арийским вождем, рожденным от морского бога? – полюбопытствовал Карочей.

– Его дед Додон был зачат тем же способом, – поделился сокровенными знаниями с неофитом Хабал. – Мать Додона тоже поплыла в море, будучи беременной, дабы принять в свое лоно еще и семя Китовраса. Недаром же всех арийских каганов называли дважды рожденными, хотя вернее их следовало бы называть дважды зачатыми. Мне нужна кровь Меровингов, ган Борислав, и тогда я получу власть над миром. Мы станем жрецами Морского бога и изгоним всех чужаков с нашей земли.

– Это сложно, – сказал ган Борислав. – Во всяком случае, я знаю только одного человека, который отвечал бы всем предъявляемым требованиям.

– Кто это? – вскинулся Хабал.

– Каган Турган, – спокойно отозвался Паук.

– Но ведь он потомок туранца Булана!

– Он потомок туранца и арийки, дочери Кладовлада, а Кладовлад, как тебе известно, был родным братом Меровея и внуком кагана Додона.

– Каган Турган, – задумчиво повторил Хабал. – Но, быть может, сгодится кровь одного из его сыновей или внуков?

– Прежде Китоврасу жертвовали царя, – напомнил ган Борислав. – Мы не можем рисковать. Нельзя повторять обряды слишком часто, это может закончиться нашей гибелью и разгулом навьих сил.

– Но как мы доберемся до Тургана, – почти простонал Хабал.

– Надо добраться, – твердо сказал Борислав. – И сделать это нужно до того, как каган принесет жертву Световиду, ибо вмешательство Белобога может погубить наши планы.

– Ты прав, ган, – прошептал посиневшими губами Хабал. – Мы с тобой зашли уже слишком далеко, чтобы поворачивать с порога обители Морского бога обратно.

Глава 2

Княжич Дир

Осташ был против поездки Драгутина в Итиль. В конце концов, Склавинию на Большом ганском круге мог бы представлять и княжич Дир. Однако сам даджан держался иного мнения. Большой ганский круг собирался впервые за многие годы, и именно это грандиозное Вече, куда съедутся едва ли не все князья, бояре и ганы, должно определить многое, если не все в Хазарии и Руси на многие десятилетия вперед. Киевский великий князь Яромир не мог поехать в Итиль по слабости здоровья, а посему киевские бояре и ганы приговорили, что их земли должен представлять на Великом вече прямой наследник Яромира князь Драгутин, поскольку только его веское слово может быть услышано ганством всех окрестных земель. И при чем тут, спрашивается, беспутный повеса княжич Дир, у которого материнское молоко на губах еще не обсохло? Каган Турган тоже недвусмысленно выразил желание встретиться с Драгутином и обсудить все накопившиеся противоречия, ибо не без основания считал наследника киевского стола главным своим противником на землях Руси. Договор, заключенный между Турганом и Драгутином, мог стать основой новых взаимовыгодных отношений между княжествами Руси и Хазарией. Такого мнения придерживался не только осторожный радимецкий князь Всеволод, но и неукротимый новгородский владыка Гостомысл.

– Надо потребовать от кагана Тургана надежные обязательства, – поддержал Осташа Искар.

– Каган такие обязательства уже дал, – возразил атаману Драгутин, – и мне, и Огнеяру, и всем князьям, боярам и ганам. Не было еще случая, чтобы Большой ганский круг заканчивался кровопролитием. И Турган не настолько безумен, чтобы сеять кровавые семена чудовищного раздора на своей земле. Я должен поехать в Итиль, и я туда поеду. Это мой долг перед Полянской землей и всей Русью. Да и Хазария мне не чужая, и я не могу допустить, чтобы там окончательный верх взяли силы, враждебные нам.

Вопрос был таким образом решен окончательно, и теперь следовало позаботиться о мерах безопасности. В конце концов, у князя Драгутина и без кагана Тургана хватает недоброжелателей.

– Я поеду с тобой, – сказал Искар.

– Нет, – твердо отклонил его предложение Драгутин. – Ты надежнее прикроешь наши с атаманом Огнеяром спины здесь в Варуне, чем там, в Итиле. Со мной поедет боготур Осташ, младшие братья Рерики и моя личная дружина во главе с боярином Заботой. До Сарая мы поедем верхом, а далее поплывем вниз по реке на трех ладьях.

– Княжич Дир тоже собирается в Итиль, – сказал Осташ.

– Это его право, – кивнул Драгутин. – Будем надеяться, что ему эта поездка пойдет на пользу.

Для княжича Дира поездка в Итиль была средством укрепить свое княжеское достоинство. Ни отец, великий князь Яромир, ни киевские бояре всерьез Дира не воспринимали. Конечно, годы его небольшие, но это еще не повод, чтобы отмахиваться от него, как от назойливой мухи. В конце концов, он уже далеко не мальчик и после удачного похода в Амастриду разбогател настолько, что сам способен оплачивать свои многочисленные прихоти. И вообще, за последний год княжич Дир здорово вырос и в своих глазах, и в глазах дружины, пока, правда, немногочисленной, но вполне достаточной, чтобы внушать уважение окружающим. Единственной его неудачей за последний год была потеря красавицы Ружены, которую он упустил буквально из-под носа. Увы, полонянка досталась Трувару Рерику, тупому мужлану, не способному оценить ее несомненные достоинства. Все попытки Дира выкупить у варяга понравившуюся женщину заканчивались ничем. Впрочем, Трувар дал Ружене полную свободу, и у Дира, казалось бы, появился шанс. Однако своенравная красавица не захотела покинуть Трувара и отвергла все дары киевского княжича. Боярин Пяст, верный товарищ Дира с детских лет, предлагал просто похитить Ружену, но это было бы слишком опрометчиво. Рерики не те люди, которые прощают обиды, а Трувар, чего доброго, вызвал бы похитителя на поединок. Княжичу Диру не было никакого резону рисковать головой из-за пустой блажи. Ибо как ни надувай щеки, а против Трувара один на один ему не устоять. Оставалась единственная надежда, что варяг сложит голову в одной из многочисленных стычек с хазарами, а до стычек он большой охотник. К сожалению, не вовремя установившееся перемирие лишило Дира и этой последней надежды. А за перемирием мог наступить мир. В такой ситуации варягам нечего будет делать на берегах Дона, и они отправятся к чужим берегам, прихватив с собой и женщину, так запавшую в сердце княжича Дира.

Итиль младшему сыну князя Яромира понравился. Он был поболее Киева и смотрелся побогаче. Здесь не имелось боярских и купеческих деревянных теремов, раскрашенных яркими красками, зато истинным украшением Итиля являлись великолепные дворцы, окруженные садами и цветниками. Еще более роскошно эти дворцы смотрелись изнутри: княжич Дир смог убедиться в этом собственными глазами, как только ступил на порог дома уважаемого гана Карочея, с которым его познакомил боярин Пяст. Пяст был сыном родной сестры Карочея и поэтому без церемоний называл скифа дядей. Надо отдать должное гану Карочею: он встретил княжича Дира со всеми знаками внимания и уважения, полагающимися сыну великого князя Яромира. Правда, Пяст успел шепнуть Диру, что его дядя находится в опале у кагана Тургана, но если в Итиле так роскошно живут опальные ганы, то хотел бы княжич взглянуть, как здесь чувствуют себя ближники верховного вождя. Гостеприимство гана Карочея дошло до того, что он предложил киевскому княжичу и сестричаду Пясту остановиться у него на время проведения Большого ганского круга. Это оказалось очень удачным выходом из сложного положения, в котором оказались Дир и Пяст, поскольку Итиль был переполнен ганами, съехавшимися по зову кагана Тургана, и многим достойным вождям пришлось селиться в загородных усадьбах, а то и просто ставить шатры в чистом поле. Княжичу Диру хозяин выделил столь роскошные покои, что от их вида у гостя перехватило дух. Один златотканый полог, скрывающий ложе от нескромных глаз, наверняка стоил целое состояние. Ели и пили в этом сказочном дворце только с золотой посуды, а челядь была одета в кафтаны, сделавшие бы честь иному гану.

– Богатый у тебя дядька, – с завистью сказал Дир Пясту.

– Богатый, – согласился с княжичем молодой боярин. – А ведь еще недавно был гол как сокол. Но потерся подле рахдонитов, принял их веру и стал богаче самого кагана.

– Ну, это ты хватил! – возмутился Дир.

– Если и хватил, то не очень много, – усмехнулся Пяст. – Вот с кого пример нам с тобой надо брать, княжич. Ган Карочей ведь тоже из младших сыновей. От отца ему немного перепало, с родом он давно уже связь порвал, а смотри как разжился всем родовичам на зависть.

Благодаря гану Карочею, княжич Дир очень скоро перезнакомился со многими итильскими беками и ганами. Особое внимание сыну великого князя Яромира оказал каган-бек Обадия, который даже задал в его честь пир, пригласив на него едва ли не всех знатных мужей Хазарии. Никто ничего у Дира не просил, никто никаких условий ему не ставил, но княжич не был настолько прост, чтобы поверить в бескорыстные симпатии беков и ганов, окружающих Обадию. Тем более что слухи, гуляющие по Итилю, о скором падении каган-бека Обадии уже достигли его ушей. Конечно, княжич Дир – невелика птица, но склонить некоторых склавинских бояр на сторону старшего сына кагана он все же может. И если бы не присутствие в Итиле князя Драгутина, то покладистых бояр нашлось бы много больше. Обадия понравился княжичу Диру, был он любезен и прост в обращении. Княжич успел даже познакомиться с детьми каган-бека, двенадцатилетним Езекией и одиннадцатилетним Манасией – очень бойкими мальчишками, преподнесшими дорогому гостю кривой арабский меч из синеватой дамасской стали, эфес и ножны которого были усыпаны драгоценными камнями. Ранее этот меч принадлежал эмиру, близкому к пророку Мухаммеду, и очень высоко ценился среди мусульман. Впрочем, и в Киеве он наверняка поразит многих. Княжич Дир тут же прицепил бесценный дар к поясу и в свою очередь отослал сыновьям каган-бека чудесную серебряную птицу с изумрудными глазами, умевшую свистеть почти как настоящая. Эта птица досталась Диру после раздела богатств, награбленных в Амастриде, и предназначалась в дар кагану Тургану. Но поскольку каган, увлеченный переговорами с князем Драгутином, не обратил на Дира никакого внимания, то княжич решил побаловать забавной игрушкой его внуков. По словам гана Карочея, Езекия и Манасия пришли в восторг от чудесного дара и от души благодарили любезного княжича Дира.

Бесконечные пиры слегка отразились на здоровье младшего сына великого князя Яромира, и к утреннему столу он вышел с кислой физиономией. Заботливый ган Карочей тут же поднес княжичу чарку вина, но, увы, настроение Дира от этого не улучшилось.

– Из-за девки печалится, – пояснил дядьке боярин Пяст. – Сглазила она его, не иначе.

За утренним столом сидели по-простому, в распоясанных рубахах, без лишних ушей, так что в разговоре можно было не стесняться.

– Сглаз – дело нешуточное, – наставительно заметил Карочей. – С такими вещами играть не след.

– Трувар Рерик во всем виноват, – продолжал зудить с настойчивостью комара боярин Пяст. – Умыкнул девку прямо из-под нашего носа.

– Значит, дело не в девке, – сделал неожиданный вывод Карочей.

– А в ком же тогда?

– В Рериках, – спокойно отозвался скиф. – Это колдуны известные. Их отца повесили даны за связь с Навьим миром.

– Быть того не может! – ахнул Пяст.

– Вот тебе и не может, – криво усмехнулся скиф. – Прокляты были славянскими богами и их отец Годлав, и дядя Драговит. Чудом удалось это проклятье снять. А их родной дядька, князь Трасик, на моих глазах пал на Калиновом мосту и был прилюдно назван кудесником Завидом Драконом.

– Ничего себе Соколы! – выразил интерес к разговору Дир, которому значительно полегчало от кислого вина.

– А Воислав Рерик отличился здесь в Итиле так, что до сих пор его ближник Тургана ган Красимир недобрым словом поминает. Черным вороном проник он в его дом и потоптал ганскую голубицу. Теперь эта голубица забрюхатела, и кого она на свет белый произведет, никому не ведомо.

– Какая еще голубица? – не понял Дир.

– Я о ганше Ярине речь веду, – пояснил княжичу Карочей.

– А ворон тут при чем?

– Так говорю же, Сокол Черным Вороном обернулся и в ее ложницу проник. Только два пера после себя и оставил. Красимир теперь эти перья всему Итилю показывает. И ведь не придерешься: перья действительно вороновы.

Дир и Пяст засмеялись: проделка Рерика им явно пришлась по душе. Однако ган Карочей сохранил на лице серьезность.

– За голову Воислава Рерика каган Турган большие деньги обещал – сто тысяч денариев. Но дело даже не в денариях – Рерик на булаву нацелился, а такого никому не прощают.

– Рерики в наших краях чужие, – махнул рукой Дир, – они и на княжьих-то столах не сидели, куда им до кагановой булавы.

– Не сидели, так сядут, – возразил Карочей. – У князя Драгутина дочка на выданье, как я слышал.

– А при чем тут дочка! – возмутился Дир. – После Драгутина я старший в роду, за мной и останется стол.

– Так я разве спорю? – удивился Карочей. – Только ведь случается, что молодые умирают раньше старых. В бою, скажем, или от сглаза. А коли мужчин в роду не остается, то такой зять, как Воислав Рерик, в самый раз. Отец его на великом столе сидел, пусть и на пару с братом. Опять же из Меровингов он, этот Рерик. Станет он зятем великого князя Киевского, и тогда ему прямой путь откроется в каганы. Русаланы за него горой станут. Да и новгородцы поддержат внука Гостомысла.

Княжич и боярин смотрели на многоопытного Карочея с изумлением: похоже, его пророчество не казалось им убедительным.

– Крови ведь прольется немерено, – покачал головой Дир.

– Это ты верно заметил, княжич, – кивнул Карочей. – И первой, скорее всего, прольется кровь твоя. Лишний ты в этом раскладе. Драгутину никогда не стать каганом, а вот его внуки вполне могут получить булаву от своего отца Рерика. Князь Воислав унаследует от Драгутина Киевский стол, а не ты, княжич Дир, можешь мне поверить. Сев в Киеве, Рерик получит в свои руки и Русь, и Хазарию.

– А сыновья Тургана ему эту власть отдадут? – насмешливо спросил княжич.

– А где те сыновья? Обадию после Большого ганского круга ждет изгнание, а Ханука просто глупец, который не удержит булаву. Теперь ты понимаешь, Дир, что судьба Руси и Хазарии сейчас находится в твоих руках.

– Нет, не понимаю, – мрачно отозвался Дир.

– А ты пораскинь мозгами, княжич, время у тебя есть. Человек ты умный и сам до всего дойдешь. А с девкой я тебе помогу. Есть у меня на примете персидский колдун. Что приворот, что сглаз – все в его власти. Хабалом его зовут. Век меня потом благодарить будешь, княжич.

Дира разговор с ганом Карочеем заставил призадуматься. В своей собственной семье он был почти что изгоем. Даже родной отец, великий князь Яромир, прогнал его не только со двора, но и из стольного града. Что же касается Драгутина, то он брата словно бы не замечал вовсе, иной раз и на совет не звал, словно мешал ему чем-то княжич Дир. О пророчестве волхвов Световида, предсказавших победу Сокола над Гепардом, княжич слышал от новгородского боярина Вадима, но почему-то не придал этому значения. И выходит, зря не придал. До сих пор он даже не задумывался о своем праве на киевский стол. Вроде не было ни у кого сомнений, что вслед за Драгутином займет его княжич Дир. Даже если у Драгутина родятся сыновья от молодой жены, все равно Дир в роду старший, а такого еще не случалось ни в Киеве, ни в других княжествах Руси, чтобы племянники садились на стол раньше дядьев. Конечно, боярин Драгутин в свои пятьдесят лет муж крепкий, но ведь всем в этом мире дан свой срок. Дир готов был подождать и десять, и двадцать лет. А теперь, по словам гана Карочея, выходило, что ждать ему не дадут. Великому князю Яромиру жить осталось считанные месяцы, старший его сын умер, не оставив потомства, и выходит, что кроме брата Дира и дочери Зорицы у Драгутина законных наследников нет. Разве что он начнет объявлять таковыми своих многочисленных бастардов. Но с этим вряд ли согласятся киевские бояре. Значит, остается зять. Рерик из рода Меровингов, годный не только в князья, но и в каганы. Его Драгутин и объявит своим наследником после смерти Дира.

– А ведь ты сватался к Зорице, боярин Пяст? – покосился на старого друга Дир.

– Сватался, – вздохнул тот. – Хотя отец остерегал. Про твоего брата Драгутина разные слухи ходят, княжич. Уж не взыщи. Говорят, что Шатун он, и не каждая женщина способна выносить зачатый от него плод. Ведь тот плод с Навьим миром связан. Вот и мать Зорицы умерла в родах.

– И что с того? – насупился Дир.

– Так ведь отказали мне, – пожал плечами Пяст. – И я теперь не знаю, плакать мне по этому поводу или радоваться.

Сыну первого ближника великого князя Яромира отказал князь Драгутин. А чем бы, кажется, Пяст не пара княжне Зорице? И рода он в Киеве не последнего, и собой недурен, и богатством не обделен. Да вот не угодил чем-то отцу красавицы.

– Так где, говоришь, живет твой персидский колдун, ган Карочей?

– Я покажу, – кивнул головой скиф. – Сегодня ночью и отправимся.

Ночь выдалась темной, к тому же накрапывал мелкий нудный дождичек. Словом, погода совсем не характерная для этого времени года, когда пробудившаяся от спячки хазарская земля ждет только ласк Даджбога, чтобы отблагодарить щедрого на любовь повелителя тепла запахом цветения своих бесчисленных садов. Ган Карочей ехал по тропе первым, высоко вздернув над головой факел, чадящий на ветру. Похоже, он плохо ориентировался в полузнакомой местности, и если бы не хазар Хвет, то киевским боярам пришлось бы долго плутать под дождем под предводительством незадачливого скифа. К счастью, верная тропа была наконец найдена, и ган Карочей произнес с видимым облегчением:

– Здесь.

Княжич Дир не увидел перед собой ничего, кроме высокого кургана, на вершину которого да еще в такую погоду ему взбираться никак не хотелось. Лошади скользили копытами по раскисшей земле, и был риск свалиться вниз с печальными для здоровья последствиями.

– Это древний скифский храм, – тихо сказал Карочей, спешиваясь, – посвященный Морскому богу. Место запретное и очень опасное. Прошу никаких имен здесь не произносить и отвечать только на те вопросы, которые задаст вам колдун.

– Но я ничего не вижу, дядя, – удивился Пяст, но примеру Карочея все-таки последовал и с коня слез.

– Вперед, – подтолкнул в спины скиф растерявшихся киевлян.

Блуждание в кромешной темноте, впрочем, вскоре закончилось. Дир увидел рослого человека, стоящего рядом с полыхающей огнем чашей, и невольно вздрогнул. Видимо, это и был знаменитый персидский маг, о котором говорил Карочей. Княжича ужаснули жуткие лики на стенах, но он все-таки сумел преодолеть страх и шагнул навстречу неизвестности.

– Вижу! – неожиданно тонким голосом возвестил маг. – Вижу тень сокола у тебя за спиной.

Княжич Дир невольно оглянулся и едва не вскрикнул от страха. Маг был прав: силуэт огромной птицы на стене явно нацелился на тень, отбрасываемую Диром. Княжич почувствовал себя очень неуютно под сенью огромных крыльев и невольно сделал шаг в сторону. Тень сокола исчезла со стены, и он с облегчением перевел дух.

– Ты обречен, – продолжал маг, и словно бы в подтверждение его слов в медной чаше полыхнул огонь, осветивший едва ли не все темные углы огромного зала. А на черном камне, стоящем посредине, вдруг появились череп и груда человеческих костей.

– И нет никакой надежды?

– Пока жив Сокол – никакой. Его тень закрывает твою тень в мире том, его жизнь обрывает твою жизнь в мире этом.

– А если убить Сокола? – спросил дрогнувшим голосом боярин Пяст.

Маг задумался, рука его простерлась над огнем, и в воздухе вдруг запахло паленой шерстью.

– Кроме Сокола, есть еще и Шатун, – покачал головой маг и ткнул пальцем на соседнюю стену: – Стань туда.

Дир перешел на противоположную сторону, но результат был по-прежнему неутешителен: теперь над его тенью нависал не только сокол, но и вставший на задние лапы медведь. Боярин Пяст охнул. А лежащие на черном камне череп и кости вдруг рассыпались прахом. Дир весь покрылся мелкими капельками пота: никогда в жизни он не испытывал подобного ужаса. Духи дружно пророчили ему беду, не оставляя никакой надежды.

– Твои враги очень сильны, добрый молодец, – тихо сказал маг, – на их стороне сила Навьего мира, но ни Световид, ни Даджбог не придут тебе на помощь, ибо Сокол и Шатун владеют волшебными заклятьями, что сковывают волю богов.

– Разве боги не всесильны? – удивился Пяст.

– Всесильна лишь волшба, – торжественно произнес персидский маг. – Именно она способна призвать на помощь силу, которая разорвет сотканную вокруг тебя паутину.

– И что это за сила? – хрипло спросил князь Дир.

– Тебе способен помочь только Морской бог скифов, в храме которого ты находишься. Но он спит, и разбудить его можно только жертвой.

– Я готов заплатить любую цену, – забеспокоился княжич.

– Разбудить Морского бога можно только кровью скифского царя или кровью Меровинга, ибо этот род в родстве с Морским богом Китоврасом. Я все сказал.

Персидский маг отступил в тень, а потом исчез, словно его и не было. Княжич Дир вытер рукавом пот с лица и взглянул на гана Карочея осоловевшими глазами.

– Я ничего не понял.

– В таком случае, ты скоро умрешь, – спокойно отозвался скиф. – Нам пора, бояре. Здесь оставаться опасно. Невидимые слуги Морского бога не любят нерешительных.

Исход из древнего скифского храма был похож на бегство. Дир слышал за спиной то ли смех, то ли вздохи, то ли неразборчивое бормотание, а потому мчался вслед за Карочеем, как на крыльях. Хазар Хвет подвел беглецам коней. Карочей с Пястом легко взлетели в седла, а взволнованный Дир никак не мог попасть ногой в стремя.

– Плохая примета, – покачал головой Карочей.

Дир сумел утвердиться в седле только с помощью хазара Хвета. Княжича била мелкая противная дрожь, и он с трудом удержал поводья коня, рванувшегося с места. Норовистый конь поднялся на дыбы, чудом не сбросив при этом незадачливого седока, и заржал так жалобно, что у Дира едва не разорвалось сердце. И в этот момент на небе сверкнула молния. Четыре всадника, нахлестывая коней, ринулись прочь от загадочного кургана.

Дир пришел в себя только во дворце гана Карочея, после поднесенной хозяином доброй чарки вина.

– Прости, княжич, – развел руками скиф, – для тебя старался.

– Уж больно страшен этот твой персидский колдун, – покачал головой Пяст.

– Клин, сестричад, вышибают клином, а навью силу можно одолеть только с помощью силы колдовской. Страшен не колдун, страшен бог, к которому он готов обратиться за помощью. Китоврасу всегда жертвовали кровью, причем кровью знатных мужей, но и он никогда не обносил дарами своих печальников. А за плечами сильного властителя всегда должен стоять сильный бог. Ну а все остальное ты видел сам, княжич Дир. Конечно, выбор за тобой: ты можешь просто с достоинством принять смерть, а можешь бросить вызов судьбе и стать в один ряд с каган-беком Обадией и его верными ближниками. Боги не любят слабых правителей и, прежде чем дать им власть, проверяют их на прочность.

– Что я должен сделать? – спросил дрогнувшим голосом Дир.

– Нам нужна кровь Рериков, чтобы пробудить Китовраса, – твердо сказал Карочей.

– А что будет, когда Морской бог проснется?

– Не знаю, – честно сказал скиф. – Возможно, сотрясение земли, возможно, огненный вихрь, возможно, народное безумие. Но нам нечего терять. Мы готовы целиком положиться на Хабала, который обещал направить силу Морского бога в созидательное русло.

– Хорошо, – сказал Дир почти твердым голосом. – Я согласен.

Глава 3

Бунт черни

Заговорщики собрались во дворце бека Вениамина. Кроме самого хозяина, здесь были Ицхак Жучин, рабби Иегуда и ган Борислав Сухорукий. Гостеприимный хозяин не обделил гостей ни чаркой, ни яствами, но к еде почти никто не притронулся. Даже рабби Иегуда потерял аппетит. Все присутствующие, как по команде, глянули на вошедшего гана Карочея. Скиф подошел к столу и, не спрашивая разрешения хозяина, осушил кубок. Никто на бесцеремонность нового гостя даже внимания не обратил.

– Он согласился, – спокойно сказал Карочей, отставляя пустую посудину.

Бек Вениамин икнул. Сказалось, видимо, нервное напряжение. Рабби Иегуда забарабанил по столу длинными сухими пальцами. И только Ицхак и Борислав сохраняли полную невозмутимость.

– Не передумал бы в последний миг, – проскрипел треснувшим голосом старый рабби.

– С ним будет мой сестричад, боярин Пяст. Надеюсь, он не позволит ему повернуть обратно.

– А где состоится встреча?

– Во дворце гана Бегича.

Дворец асского гана располагался недалеко от кремника, и это создавало заговорщикам немалые трудности. За стенами Итильской цитадели находилось около четырех тысяч мечников личной дружины кагана. Удачей заговорщиков было то, что князь Драгутин и каган Турган решили встретиться тайно в укромном месте, дабы обговорить все возникшие проблемы еще до начала Большого ганского круга. Похоже, каган не чувствовал приближения опасности, иначе он не рискнул бы спокойно разъезжать по городу в сопровождении всего двух десятков мечников. Впрочем, разъезжать – это громко сказано. От ворот кремника до дома Бегича было чуть более тысячи шагов. Ган Борислав посчитал их лично. Именно здесь для заговорщиков крылась главная опасность. Если мечники кагана успеют вмешаться в кровавую заварушку во дворце Бегича, то заговор провалится с треском и весьма печальными последствиями для Обадии и его ближников. Каган Турган не настолько глуп, чтобы поверить в бунт черни, вспыхнувший без особой причины.

– А сколько человек приведет с собой Драгутин? – спросил Ицхак.

– С ним будут атаман Огнеяр, средний сын новгородского князя Избор, боготур Осташ, боярин Забота и братья Рерики. А с каганом будут ган Мамай, ган Кочубей, рабби Исайя, ну и Бегич, естественно.

– А сколько людей у Бегича в доме? – спросил Жучин.

– Ган распустил своих мечников и челядь, чтобы во дворце не было лишних ушей.

– А Дира пригласили на встречу?

– Нет, – усмехнулся Карочей. – Но княжич устроил по этому поводу большой шум и своего добился.

– Ты отобрал для него мечников?

– Сто лучших рубак Хазарии, а то и всей Ойкумены. Этим людям заплачено столько, что им хватит на всю оставшуюся жизнь.

– Хорошо, если их жизнь будет недолгой, – сухо заметил рабби Иегуда.

– Мы позаботимся и об этом, – холодно сказал Жучин и, обернувшись к Сухорукому, спросил: – Сколько у тебя людей, ган Борислав?

– Пять тысяч заводил. Эти начнут громить дворцы ганов, беков и богатых купцов, с криками о боге Китоврасе, восставшем из морских глубин. Думаю, к ним присоединятся еще тысяч пятьдесят разного сброда.

– А зачем же дворцы беков грабить? – обиженно заметил Вениамин.

– Именно беков! – вскинул на него сердитые глаза Иегуда. – Мой дворец не забудьте, уважаемый ган.

– Не извольте сомневаться, уважаемый рабби, – ласково улыбнулся ему Паук. – Оберем до нитки.

Самоотверженность рабби Иегуды Карочея позабавила, впрочем, все ценное из этого дворца наверняка уже вывезено, так же как и из дворцов других ганов и беков, участвующих в заговоре.

– А сколько наших людей присоединится к толпе? – спросил рабби Иегуда.

– Двадцать тысяч отборных мечников, переодетых простолюдинами, – ответил Жучин. – В основном это наемники. Им хорошо заплатили. Во главе их стоят преданные каган-беку Обадии десятники и сотники, которые знают имена и местонахождение всех неугодных нам ганов.

– Половину из них следует бросить на кремник, благо в отсутствие кагана мечники, скорее всего, не станут запирать ворота, – подсказал ган Карочей.

– Разумно, – поддержал скифа Вениамин.

– Вот ты и позаботься об этом, уважаемый бек, – распорядился Жучин.

– Я прошу увеличить количество моих людей вдвое, – попросил Карочей. – Дворец Бегича надо осаждать не мешкая и со всех сторон. Иначе князь и боярин могут ускользнуть через подземный ход.

В этом действительно заключалась едва ли не самая главная опасность для заговора. Бегич – хитрая лиса, и вряд ли он ограничился одним входом-выходом из своей норы. Если бы не это обстоятельство, Карочей не стал бы связываться с княжичем Диром. Именно его головорезы должны были помешать вождям, обреченным на заклание, уйти от мечей заговорщиков.

– Но ведь их сто человек, – удивился рабби Иегуда, – а противостоять им будут от силы десять.

– Эти десять – едва ли не лучшие бойцы Ойкумены, – отрезал Карочей. – Я хочу, чтобы мы действовали наверняка, беки. Если уйдет хотя бы один из этих людей, у нас будет множество неприятностей.

– Ган прав, – поддержал скифа Ицхак Жучин. – Я приведу к дому Бегича еще пятьсот человек, как только начнется нападение.

– Думаю, пришла пора расходиться, – сказал, поднимаясь из-за стола, ган Борислав. – До темноты осталось всего ничего. И пусть нам поможет ваш бог Яхве.

Каган Турган прибыл, когда стемнело и в доме гана Бегича зажгли светильники. Князь Драгутин, князь Избор, атаман Огнеяр и боготур Осташ ждали хазар за столом. Осташ успел посетовать на отсутствие княжича Дира, но озабоченный Драгутин махнул рукой на беспутного мальчишку. Ган Бегич встретил повелителя Хазарии на крыльце и препроводил дорогих гостей в зал. Как и было оговорено заранее, Тургана сопровождали только два ближника – Мамай и Кочубей. Драгутин встал из-за стола и первым шагнул навстречу вошедшим. И князь, и каган, и сопровождающие их вожди пришли хоть и при мечах, но без брони, чему надлежало подчеркнуть мирный характер встречи. Турган и Драгутин одновременно протянули друг другу руки, демонстрируя тем самым честность своих намерений. После этого рукопожатиями обменялись все присутствующие. Турган, прежде чем сесть за стол, оглянулся на двери. У входа застыли два ражих молодца, удивительно похожих друг на друга.

– Они присмотрят, чтобы нам никто не помешал, – пояснил Бегич.

Ражие молодцы были в броне и при мечах, но каган махнул на это рукой. За дверью расположились двадцать его мечников, способных оторвать головы дюжине таких молодцов в мгновение ока. Да и с какой стати боярину Драгутину затевать с каганом ссору накануне Большого ганского круга, столь выгодного им обоим.

– Братину по кругу, – распорядился на правах хозяина дома ган Бегич. Никто из присутствующих ему не возразил, и все охотно отпили по глотку отличного вина, привезенного из далекой Колхиды. На этом пир завершился, ибо обсуждать накопившиеся разногласия следовало на трезвую голову.

– Откуда шум? – удивился новгородец Избор, кося глазами на забранное пластинами из слюды окно.

– Либо пьяные хазары передрались, либо вспыльчивые ганы затеяли разборку, – усмехнулся Кочубей. – Итиль – большой город, бояре, и забияк у нас хватает.

– Сивар, – повернулся к молодцам Драгутин, – проверь, кто там буянит на крыльце у гана Бегича.

Сивар высунул было голову за дверь и тут же обернулся к вождям:

– Это княжич Дир. Он запоздал к началу.

– Мой младший брат, – развел руками Драгутин. – Забияки, увы, живут не только в Итиле. Пропустите его.

– Пропустите княжича Дира, – крикнул веселый Сивар. – Иначе все вино без него выпьют.

К удивлению присутствующих, княжич Дир ворвался в зал не один, да и в прихожей слышалась перебранка и звон оружия. Каган удивленно глянул на Бегича, но тот лишь пожал плечами. Если судить по лицу боярина Драгутина, то он тоже ничего не понимал.

– В чем дело, Дир? – спросил Драгутин у младшего брата.

– Чернь напала на кремник, – просипел белый как полотно княжич. – Они бунтуют по всему Итилю и грабят ганские дворцы. Еще немного, и они будут здесь.

– Надо уходить, – сказал боготур Осташ, обнажая меч. – Ган Бегич, где у тебя подземный ход?

Асский ган успел только привстать с лавки, когда пущенный умелой рукой нож пробил его ничем не защищенную грудь. На губах стоящего рядом с княжичем Диром чернявого мечника появилась кривая улыбка, а его рука, освободившаяся от ножа, опустилась на рукоять меча. Впрочем, обнажить этот меч ему не позволил Трувар, который с криком «измена!» снес ловкому убийце голову. Впрочем, об измене кричали уже и в прихожей, где шла нешуточная рубка. Боярин Забота, охранявший вход, обрушился со своими мечниками на приведенных княжичем Диром людей с тыла, сбоку на них ударили опомнившиеся хазары кагана. А в лоб изменникам уже летели мечи быстро разобравшихся в ситуации вождей.

– Дира взять живым, – страшным голосом крикнул Драгутин.

Княжич взвизгнул и прыгнул было назад, но, наткнувшись на железный кулак Сивара Рерика, рухнул как подкошенный.

– Прорывайтесь к лошадям! – приказал хазарам каган Турган, не потерявшей головы в критической ситуации. Его каролингский меч, описав замысловатую дугу, обрушился на голову ближайшего негодяя. Рев атакующих разносился уже по всему дворцу несчастного Бегича: похоже, изменники воспользовались окнами. И в пиршественном зале, и в прихожей очень скоро стало тесно от разгоряченных бойцов. К счастью, изменники не столько помогали, сколько мешали друг другу. Боярин Забота, орудуя секирой, как дровосек, прорубал проход в месиве тел. Сивар и Трувар Рерики надежно прикрыли тыл отступающих, ловко работая длинными мечами. Хазары Тургана и мечники Драгутина защищали вождей с боков и броней, и собственной плотью. На крыльцо осажденные все-таки пробились каким-то чудом. Но именно здесь их встретили градом стрел.

– Не останавливаться, – крикнул каган Турган, и эти слова оказались последними в его жизни. Стрела, пущенная чьей-то безжалостной рукой, пробила ему горло. Осташ успел подхватить падающего кагана, но тому помощь уже не требовалась. Сад был буквально забит изменниками. И хотя стрелы те метать перестали, боясь, видимо, попасть в своих, положение уцелевших вождей от этого не стало легче.

– Сивар, Трувар, – крикнул ловким братьям Осташ, безостановочно рубящий мечом, – коня князю Драгутину.

К пешим изменникам добавились конные – видимо, кто-то привел им подмогу. Драгутин при свете факелов опознал в одном из всадников старого знакомца – Ицхака Жучина. Теперь все становилось на свои места. Каган-бек Обадия не стал покорно дожидаться решения своей судьбы и силой попытался захватить власть. И, похоже, ему это удастся. Турган прозевал заговор у себя под носом и погубил не только себя, но и многих преданных ему ганов. Выходит, зря Драгутин понадеялся на мудрость кагана и его умение читать мысли близких людей. Впрочем, не Драгутину бы его упрекать за это. Но каков Дир! Вот тебе и беспутный мальчишка. Если бы не он, то князь и каган находились бы сейчас в безопасном месте, уйдя из отлаженной ловушки потайным ходом.

Новгородский князь Избор, рубившийся рядом с Драгутином, вдруг сломался в пояснице. Вражеский меч вошел в его не защищенный броней живот. Даджан увидел чуть удивленные глаза Избора и услышал последние слова, слетевшие с его красных от крови губ:

– Отцу передай…

Убийцу новгородца Драгутин страшным ударом рассек пополам и коршуном пал в седло коня, подведенного Сиваром. Следом утвердился на чужом коне и ловкий, как кошка, боготур Осташ. Рерики немедленно последовали его примеру, стянув на землю зазевавшихся хазар.

– Уходите! – прохрипел им боярин Забота, падая на одно колено. Драгутин повернул было коня на помощь старому соратнику, но прилетевшая из темноты стрела клюнула его прямо под сердце. Даджан покачнулся в седле, однако подскакавший Трувар не дал ему упасть.

– Спасайте князя! – крикнул атаман Огнеяр, пронзенный сразу тремя мечами. Старый ротарий зашатался, но все-таки успел последним в жизни взмахом клинка снести голову одному из своих противников.

Боготур Осташ и лихой ближник Тургана ган Кочубей бросили коней на толпу пеших изменников, преграждавших путь к воротам. Вид окровавленных боготура и гана был настолько страшен, что многие наемники невольно расступались, спасая свои жизни. Зато упорствующие горько пожалели о своей неуместной удали. Пятеро всадников прошли сквозь сплошную стену тел, как нож сквозь масло, и вылетели на забитую сбродом площадь перед кремником. Сам кремник, похоже, уже взят сторонниками Обадии, во всяком случае, через распахнутые ворота виделось шевелящееся в его чреве людское месиво.

– Уходите к пристани, – прохрипел Драгутин.

Ган Кочубей, лучше других знавший город, махнул рукой вправо и рыкнул в сторону подбегающих оборванцев:

– Дорогу раненому рабби Ицхаку, идиоты.

Оборванцы расступились, что позволило людям, обреченным на смерть, выскользнуть из железного кольца, сомкнувшегося было вокруг них.

Ган Карочей был вне себя от ярости. Более тысячи хорошо обученных мечников все-таки упустили Шатуна. Во всяком случае, среди убитых вождей, лежавших во дворе, даджана не обнаружили. А значит, это, скорее всего, он в числе самых лихих наездников выскочил в последний момент за ворота усадьбы гана Бегича.

– Ты не о том сейчас думаешь, – тихо сказал Карочею рабби Ицхак. – Мы сюда не убивать прискакали, а спасать кагана Тургана. И хотя кагана нам спасти не удалось, мы должны покарать его убийц.

– Понял, – мгновенно сориентировался скиф. – А как отличать чистых от нечистых?

– У наших белые повязки на головах.

– А почему белые? – не понял Карочей.

– Их лучше видно в темноте.

Ган Карочей рьяно взялся за дело и первым долгом вырубил начисто всех пришедших с княжичем Диром головорезов. Благо уцелело их не так уж много, что-то около полутора десятков, и отличались они от его хазар колонтарями и остроконечными шлемами, сделанными на киевский манер. В горячке едва не убили княжича Дира и боярина Пяста, но Карочей успел вовремя вмешаться и выхватить киевлян из кровавого хоровода.

Тела убитых вождей и ганов погрузили в телеги, Дира и Пяста, ослабевших от пережитого, кое-как взгромоздили в седла. Оба были перемазаны кровью, но, по счастью, чужой.

– Скажешь каган-беку Обадии, что на дом гана Бегича напала разъяренная толпа оборванцев, – наставлял очумевшего сестричада ган Карочей. – Наше с беком Ицхаком вмешательство, увы, запоздало. Каган Турган, атаман Огнеяр, князь Избор, ган Мамай были убиты. Все запомнил?

– Запомнил, – кивнул головой боярин Пяст.

– Смотри не перепутай, – погрозил сестричаду кулаком скиф. – От этого зависит ваша с Диром жизнь.

Самым сложным оказалось загнать разбушевавшуюся чернь обратно в крысиные норы. Обезумевшие оборванцы с криками «Китоврас» носились по городу и громили все, что попадалось под руку. Карочей приказал своим хазарам и исламским наемникам рубить всех подряд. Только так он сумел пробиться к захваченному чернью кремнику. Каганов дворец был объят пламенем, но в остальных строениях еще дрались уцелевшие мечники Тургановой дружины. Им помощь двухтысячной рати Карочея пришлась как нельзя кстати. Перед горящим дворцом бесновался Хабал, потрясающий обрывком пергамента. Похоже, этот безумец уже догадался, что его обвели вокруг пальца и что кагана, чья кровь нужна была ему как воздух, в кремнике нет. Ган Карочей взял из рук ближайшего хазара лук и послал стрелу точно в глаз обезумевшему магу. Хабал взмахнул руками и рухнул на мраморное крыльцо.

– А где Хвет? – обернулся Карочей к хазару Ярею.

– Вероятно, его убили еще в усадьбе.

– Найди мне его живым или мертвым, – нахмурился скиф. – Но лучше мертвым.

Ярей кивнул, повернул коня и поскакал к воротам. Для очистки кремника от рвани Карочею пришлось затратить уйму времени. Загнанная в угол чернь отчаянно сопротивлялась. Похоже, здесь преобладали соблазненные Хабалом фанатики, которые никак не хотели расставаться со своей глупой верой в пришествие Китовраса и умирали под ударами кривых хазарских мечей с именем Морского бога на устах. К рассвету грязная работа наконец была закончена. Удалось даже потушить пожар в каганском дворце. Хотя, возможно, огонь погас сам, когда пожрал все, что можно было пожрать. Карочей провел грязной рукой по потному лицу и покачал головой. По его прикидкам, трупов в кремнике сейчас насчитывалось никак не менее пяти тысяч. А по всему городу людей накромсали раза в два больше. Следовало как можно быстрее организовать уборку трупов, пока они не разложились под лучами безжалостного весеннего солнца. Карочей приказал своим хазарам собирать в городских дворах телеги и гнать их к кремнику.

– Вывозите трупы в ближайшие овраги и засыпайте их землей.

Во дворце Обадии царил траур. Уже омытое тело кагана Тургана лежало на столе, а вокруг него суетились одетые в черное рабби, готовые достойно проводить в последний путь лучшего из хазарских иудеев. Мертвое лицо Тургана было перекошено яростью, и все усилия уважаемых рабби придать ему благочестивое выражение ни к чему не приводили. Карочей немного постоял у тела, всем своим видом выражая глубочайшую скорбь, а потом отправился искать Жучина. Нашел он уважаемого бека в личных покоях Обадии. Каган-бек немного побледнел, но выглядел бодрым и полным сил, словно и не было за его плечами бессонной ночи, проведенной на ногах. Кроме Ицхака и Обадии, в зале находились бек Вениамин и рабби Иегуда. Но если Вениамин казался расстроенным и потрясенным, то старый рабби лучился оптимизмом.

– Кремник очищен от сброда, – доложил каган-беку Карочей. – Я приказал собрать по городу все телеги и вывозить трупы.

– Правильно сделал, – кивнул Обадия и, обернувшись к Ицхаку, спросил: – Сколько погибло ганов?

– Не менее полутора сотен, – с печалью в голосе отозвался Жучин. – Среди убитых ган Бегич, ган Мамай, ган Аслан и многие другие ближние к кагану Тургану люди.

– А ган Красимир? – встрепенулся Карочей.

– Гана Красимира и его близких нам, к счастью, удалось спасти. Мы остановили разъяренную толпу буквально в двух шагах от ложницы его жены Ярины.

– А ты успел породниться с Мамаем, Вениамин? – резко обернулся к опешившему беку Обадия.

– Но я не знаю, жив ли жених, – растерянно произнес тот.

– Жив, – мягко улыбнулся Вениамину Жучин. – Счастью твоей дочери ничто не угрожает.

– Сына гана Мамая, в знак признания заслуг его отца, возвести в бекское достоинство. Я сам приеду на его свадьбу. Что у нас с выжившими ганами?

– Часть успела скрыться, остальных мы придержали.

– Большой ганский круг должен состояться в срок, – громко произнес Обадия. – А ганов, уклоняющихся от исполнения долга, я буду считать изменниками. Так и передай всем, Ицхак.

– Будет сделано, каган, – склонился в поклоне перед сестричадом Жучин.

– А что у нас с заводилами бунта?

– К сожалению, нам не удалось захватить живым Хабала, – вздохнул ган Карочей. – Зато в наших руках много его сторонников, которые, надо полагать, раскаются в содеянном и дадут Большому ганскому кругу необходимые показания. А древний скифский храм следовало бы разрушить при большом стечении народа. Нельзя, чтобы прошлое хватало нас за ноги и мешало идти к свету истины.

– Хорошо сказал, – прицокнул языком от восхищения рабби Иегуда. – Повтори эти слова перед Большим ганским кругом. Ганское достоинство несовместимо с верой в кровавых языческих идолов.

– А вот об этом ганам скажу я, – криво улыбнулся Обадия. – И горе тем, кто не захочет меня понять.

– Князю Драгутину удалось скрыться, – негромко произнес ган Карочей. – С ним ушли ган Кочубей, боготур Осташ и братья Рерики. Правда, есть надежда, что даджан либо мертв, либо тяжело ранен. Мои хазары хором утверждают, что стрела угодила ему в грудь.

– Если князь Драгутин выживет, – укоризненно покачал головой Обадия, – это сулит нам в будущем много неприятностей.

– Я почти уверен, что они еще в городе, – спокойно отозвался Жучин. – Пристань мы с самого начала взяли под наблюдение. А на коне раненный в грудь стрелой человек далеко не ускачет. Даджана ищут мои люди и, я думаю, найдут.

– Я на тебя надеюсь, Ицхак. Мне бы очень хотелось избежать войны, как с Киевом, так и с Русаланией.

– Будущий киевский великий князь сейчас находится в твоем дворце, и его судьба отныне и по гроб жизни связана с твоей судьбой, каган.

– Надо проследить, Ицхак, чтобы никто не встал на пути княжича Дира к власти.

– Я все сделаю, каган, можешь не сомневаться.

Глава 4

Пир победителей

Князь Драгутин умирал на жестком ложе в жалкой хибаре своего старого друга Бахтиара. Место было ненадежным, ибо Осташ нисколько не сомневался, что гана воров будут искать, чтобы обвинить в участии в мятеже. Но, к сожалению, все другие двери в этом городе для наследника великого киевского стола оказались закрыты наглухо. Воздух с хрипом вырывался из пробитой груди даджана, а на его губах время от времени появлялась кровавая пена. Стрелу из раны удалось извлечь, но это нисколько не облегчило участь умирающего. Тем не менее Драгутин находился в сознании и даже узнал верного друга своей молодости:

– Вот как довелось встретиться, Бахтиар.

– Ничего, Лихарь, мы еще повоюем, если не на этом свете, так на том.

– Да уж скорее на том, чем на этом, – попробовал улыбнуться Драгутин и вперил лихорадочно блестевшие глаза в Осташа: – Дира не трогай, боготур. Он в нашем роду последний.

Князь дернулся, попробовал воздеть руку в прощальном приветствии, но сил на это уже не хватило. Смерть настигла его раньше, чем он успел произнести слово «прощай».

– Вам надо уходить, – сказал Бахтиар, не отрывая глаз от лица мертвого друга. – Ищейки рахдонитов рыщут по всему Итилю. А его тело я сам переправлю в Варуну.

– Каким образом? – не понял Осташ.

– Поместим в колоду и зальем медом.

– Но тебя ведь ищут?

– Меня всю жизнь ищут, – криво усмехнулся Бахтиар, – но вряд ли когда-нибудь найдут. Я вор, боготур, и этот город мой.

– Зачем ты ввязался в это безумное дело?

– А я и не ввязывался. Хотя многие мои друзья поддались на посулы Паука. Бедный Хабал, у него всегда была беда с мозгами. Он жаждал осчастливить чернь, а осчастливил только Обадию и его беков. Какая насмешка судьбы.

– А кто он такой, этот Паук?

– Хабал как-то сказал, что в радимецких землях он был ганом и чуть ли не родственником тамошнего великого князя.

– А он случайно не сухорукий? – встрепенулся Осташ.

– Сухорукий.

Осташ даже скрипнул зубами. Все ведь могло кончиться для гана Борислава еще тогда, в радимецких землях, двенадцать лет тому назад. Но боярин Драгутин не стал проливать кровь и пощадил старшего брата князя Всеволода. И вот чем это аукнулось теперь. Нельзя щадить врагов. Никогда. Иначе их ядовитое жало рано или поздно вопьется в твою открытую грудь.

– Мне нужна его голова, – глухо сказал Осташ.

– Мне тоже, – отозвался Бахтиар. – Кровь моих друзей вопиет о мщении. Я поднесу тебе его голову на золотом блюде, боготур.

– Поднесешь, – согласился Осташ, – только не мне.

– А кому?

– Его хозяину. Дракону Обадии. И да будет навеки проклято это имя.

Большой ганский круг прошел без сучка без задоринки. Никто из чудом уцелевших вождей не посмел возвысить свой голос на главном хазарском вече. Сын Тургана Обадия был провозглашен каганом единогласно, к великой радости окруживших его трон беков, среди коих не последнее место принадлежало скифу Карочею. Новоявленный бек насмешливо поглядывал на притихших ганов и сладко улыбался своему соседу Красимиру, также ставшему беком невесть за какие заслуги. Зачинщиков мятежа, стоившего жизни кагану Тургану, казнили на торговой площади при большом стечении народа. Две сотни несчастных, почти обезумевших людей один за другим восходили на плаху, и секиры палачей работали безостановочно. Кровь жертв стекала с помоста прямо под ноги сидевшему неподалеку Обадии. Эта кровавая лужа становилась все больше и больше и вот-вот должна была плеснуть на белые сапоги кагана. Но в последний момент Обадия резко отодвинул кресло, сохранив тем самым свою обувь незапятнанной.

– Драгутина нашли? – резко повернулся к стоящему рядом Ицхаку Жучину.

– Нет, каган. Ищем.

– А волхва Мстимира?

– Тоже нет. Ушел, как в воду канул.

– В Итиле не должно остаться ни одного волхва, а в округе на сто верст ни одного языческого капища.

– Уже делается, каган, – кивнул Жучин. – Среди казненных сегодня большинство составляют как раз жрецы языческих богов.

– А ганы приняли нашу веру?

– Почти все, кто участвовал в Большом ганском круге.

Ганам Обадия не верил. Сегодня они приняли иудаизм, завтра они от него отрекутся. Впрочем, требовать от них большего в данный момент было бы безумием. Следовало позаботиться об их детях: именно новое поколение хазарских вождей можно и нужно воспитать в почтении к истинному Богу. Они должны с молоком матери впитать презрение к язычеству и веру в собственное превосходство. Только такие люди могут удержать власть над окружающими племенами. Ганы должны стать чужими черни и по религии, и по крови. Вот тогда у них пропадет охота использовать своих родовичей и соплеменников против кагана. А пока кагану нужна гвардия. Нужен железный кулак, способный сокрушить любую стену, сложена она из камня или из человеческих тел.

Ган Красимир, ставший неожиданно для себя беком и ближником нового кагана, с тихим ужасом наблюдал за вереницей обреченных на смерть людей. Казалось, что этой веренице конца-края не будет и что здесь, на этом окровавленном помосте, падут все обыватели стольного каганова града Итиля. Впрочем, ужас поселился в душе новоявленного бека еще позапрошлой ночью, когда его дворец подвергся налету головорезов, обезумевших от безнаказанности. Красимир был на волосок от смерти, и только мечники рабби Ицхака, вовремя пришедшие на помощь, спасли и самого гана, и его близких от страшной участи, постигшей многих вождей. Да что там простые ганы, коли чернь подняла руку на самого кагана – случай, доселе неслыханный и в Хазарии, и в Руси, где простолюдины всегда почитали верховного вождя как бога. Поэтому Красимир хоть и морщился от жутковатого зрелища, но Обадию не осуждал. Чернь должна запомнить этот день на многие десятилетия вперед, чтобы впредь неповадно было поднимать руку на старшину. Поговаривали, что во главе мятежа стояли персидский маг Хабал и Велесов ведун Мстимир. Красимир персов не любил и не очень огорчился, когда за вину соплеменника Хабала пришлось отвечать купцам и простым ремесленникам. А вот что касается ведунов славянских богов, кои сегодня в немалом числе лишились голов на помосте, то здесь у бека Красимира были серьезные опасения. За волхвов будут мстить и ротарии, и Белые Волки, и боготуры. Того и гляди, нового кагана Обадию объявят Драконом, и тогда против него поднимется не только Русь, но многие племена Хазарии. Вот только способно ли Слово одолеть Силу? А за каганом Обадией сила была, сила, доселе невиданная в этих краях, опирающаяся не на мудрость волхвов, не на божью правду, а на золото. И как показали события минувших дней, сын погибшего кагана Тургана сделал, похоже, правильный выбор. Другое дело, что одержанная им победа далеко не окончательная, и ведуны славянских богов своего последнего слова еще не сказали. А это значит, что Хазарию ждут нелегкие времена.

– Все забываю тебя спросить, бек, кого родила твоя красавица Ярина? – неожиданно прозвучал над ухом задумавшегося Красимира голос Карочея.

– Мальчика.

– И как ты его назвал?

– Богумил.

– Хорошее имя, – согласился Карочей. – Я слышал, что каган Обадия собирается назначить тебя верховным беком Сарая. Поздравляю, Красимир, это высокая честь.

Честь действительно была великая, но Красимира она почему-то не очень обрадовала. В последнее время удача как-то уж слишком настойчиво лезла ему в руки. Одно родство с беком Ицхаком Жучином чего стоило. Мало того, что средний сын Красимира, двадцатилетний Ярополк, женился на дочери уважаемого рабби, так он еще и стал беком одновременно с отцом. А вот теперь волею кагана Обадии Красимир становится правителем одного из самых богатых городов Хазарии. Ну как тут не испугаться собственного счастья, особенно если вспомнить пророчество волхва Мстимира, который утверждал, что с рождением младшего сына на голову Красимира посыплются дары богов. В иные времена ган наверняка бы возрадовался по этому поводу, но в нынешние о таких благих пророчествах лучше помолчать, дабы не навлечь на себя и сына гнев кагана Обадии и его бога Яхве, которому, между прочим, и Красимир обязался поклоняться. А за Богумилом надо бы присматривать: вдруг в нем действительно проснется страсть к оборотничеству, ведь недаром же на него при зачатии пала тень воронова крыла.

Голова последнего обреченного на смерть с треском упала на помост, и пресытившиеся кровавым зрелищем ганы и беки вздохнули с облегчением. Каган Обадия поднялся с кресла, бросил высокомерный взгляд на притихшую толпу городских обывателей и уверенно направился к коню.

Борислав Сухорукий, успевший побывать на Большом ганском кругу, от участия в массовых казнях благоразумно уклонился. Кровавые зрелища его не пугали, а вот времени было жаль. Ему еще многое предстояло сделать, дабы оборвать все концы, крепко связывающие его с прошлым, о котором в нынешнем положении лучше всего забыть. Ибо известность Паука в определенных кругах становилась обузой для бека Борислава – ближника нового кагана. Будучи человеком предусмотрительным, Сухорукий прежде всего проследил, чтобы люди, осведомленные о его близости с Хабалом, как можно раньше покинули этот мир. Особых трудностей здесь не возникло, ибо Паук знал все итильские притоны и тайные логова главарей городского преступного мира. С помощью выделенных сестричадом Карочеем мечников он сумел буквально за три дня выловить и уничтожить практически всех. За исключением одного и самого опасного – гана воров Бахтиара. Этот налим все время ускользал у Паука между пальцев, доводя последнего до белого каленья. Хазары, уставшие от долгих бесполезных поисков, наконец возроптали, и беку Бориславу пришлось их отпустить. Черт с ним, с Бахтиаром, этот ублюдок либо залег на самое дно, либо вообще покинул Итиль. А Сухорукому самое время было заняться своими денежными делами. Надо отдать должное сестричаду Карочею: он щедро поделился с дядькой кушем, сорванным с уважаемых рабби. На долю бека Борислава пришлось около ста тысяч денариев. Впрочем, плата дана по трудам. Булава была преподнесена Обадии на золотом блюде и с таким изяществом, что никто не мог впрямую предъявить ему обвинений в отцеубийстве. Получив власть, рахдониты, надо полагать, сумеют быстро возместить понесенные убытки. Что же касается Борислава, то он со своим золотом, пусть и неправедно накопленным, становился одним из самых богатых и влиятельных людей в Хазарии. Осознание этого факта не могло не греть душу Паука, долгое время проведшего в подполье. Надо сказать, что он не потерял это время даром, и сейчас, прикидывая в уме, какими средствами располагает, Борислав пришел к выводу, что вполне способен потягаться на поприще ростовщичества с самим рабби Иегудой. Единственным отличием между уважаемым рабби и Пауком было то, что золото первого крутилось по всему миру, а золото второго пока лежало мертвым грузом в многочисленных схронах, разбросанных по окрестностям Итиля и в самом городе. О некоторых своих схронах Борислав уже подзабыл и сейчас с интересом перечитывал заветный пергамент, хранящий информацию о всех его сокровищах. Занятие это оказалось столь увлекательным, что Паук на какое-то время утратил контроль над окружающей обстановкой. И появление в его тайном логове молодого человека стало для него неприятным сюрпризом. Борислав вздрогнул от неожиданности и схватился здоровой рукой за рукоять меча.

– Подсчитываешь барыши, Сухорукий? – спокойно спросил вошедший, без церемоний присаживаясь к столу.

– Тебя прислал бек Карочей?

– Нет, Паук, меня прислал кудесник Сновид. Пришла пора вернуть упыря в Навий мир, откуда он вырвался на нашу беду.

Когда-то давно, почти в другой жизни, Сухорукий знал человека, сидящего сейчас перед ним, а потому, порывшись в памяти, он его опознал, хотя и с большим трудом. Все-таки десять минувших лет сильно изменили внешность не только сына князя, но и сына смерда.

– Шутишь, сын Данбора.

– Боготуры не шутят с упырями, Паук. Ты сам взял себе это имя. Под этим именем ты и уйдешь из нашего мира, чтобы даже тень твоей вины не упала на славный род, имевший несчастье дать жизнь одному из самых опасных гадов на свете.

– Я тебе заплачу, Осташ сын Данбора, – горячо зашептал Борислав, приподнимаясь со своего места и нащупывая ногой рычаг потайного хода. Ему осталось всего одно мгновение, чтобы ускользнуть от смерти. Тело Паука действительно рухнуло в открывшийся люк, но голова осталась лежать на столе, заливая кровью драгоценный пергамент. Осташ брезгливо вытер этим пергаментом меч. Золото Паука его не интересовало, тело тоже, а вот о голове следовало позаботиться. Он взял ее за волосы, завернул в подвернувшийся кусок материи и небрежно бросил в холщовый мешок. А потом вытащил жертвенный нож и прочертил на столешнице извилистую черту. След ползущего гада, оборванный боготурской рукой. Стальной клинок воткнулся как раз в то место, где у змеи была голова. Теперь Пауку не будет покоя и в Навьем мире, где, по слухам, презирают безголовых.

Череда казней и пышных похоронных церемоний завершилась, и Карочей наконец-то вспомнил о дядьке Бориславе. Двигала им, разумеется, не любовь, а беспокойство о немалых деньгах, которыми владел его родственник. Неужели Паук, хапнув большой куш, решил раствориться на просторах Ойкумены? С этого, пожалуй, станется. Карочей не мог поверить, что человек, более десяти лет проживший в самых жутких трущобах на городском дне, мог вдруг в решающий момент расслабиться и потерять жизнь вместе с обретенным богатством. Увы, худшие опасения бека оправдались. Едва переступив порог убогой хибары, он понял, что для неуловимого Паука все уже кончено в этом мире. Дрогнувшей рукой бек возжег светильник. Стол, за которым Карочею доводилось сиживать, весь был покрыт запекшейся кровью. Такие же пятна проступали на разбросанных кусках пергамента. Один из них Карочей даже взял в руки. Увы, читать скиф так и не научился, но заляпанный кровью обрывок все-таки сунул за широкий пояс. Глубоко вошедший в столешницу нож хоть и не сразу, но привлек внимание бека. Он с удивлением уставился на извилистую черту, оборванную стальным клинком. Наконец до бека дошел тайный смысл этого знака, начертанного бестрепетной рукой жреца, и он в страхе отшатнулся, задев при этом рычаг, находившийся под столом. Люк открылся столь внезапно, что Карочей едва удержался на ногах. Спускаться вниз было страшновато, но и уходить от дядькиного схрона, нечаянно обнаруженного, не проверив содержимого, ему не хотелось. Дабы механизм не сработал в самый неподходящий момент, Карочей подложил под люк полено, подобранное в лачуге. Обезглавленное тело гана Борислава он обнаружил сразу же, как только сделал первый шаг по лестнице. Однако трогать его бек не стал. Паук был проклят и обезглавлен Велесовыми волхвами, а значит, любой человек, прикоснувшийся к останкам Сухорукого, рисковал разделить его участь и в мире этом, и в мире том. Впрочем, это убежище, хорошо оборудованное для тайной жизни, вполне годилось и для склепа. Стены подземного дворца гана Борислава были выложены камнем и завешаны кусками роскошной материи. А стоящему посреди зала ложу позавидовал бы и каган. Впрочем, ложе Карочея не интересовало – его внимание привлек огромный сундук, обвитый железными полосами. Сняв со стены секиру, Карочей попробовал его открыть. Это оказалось не таким уж легким делом и потребовало от скифа много сил. Тем не менее силы эти были потрачены не зря. Сундук хранил те самые денарии, которые Карочей сам передал дядьке несколько дней назад. Видимо, на счастье сестричада, Паук еще не успел рассовать полученную плату по тайным схронам. Прихватив один из увесистых мешков с серебром, Карочей покинул убежище Паука. Люк плавно встал на место, как только скиф убрал полено, удерживающее его. Вокруг лачуги, хранящей бесценные сокровища, все по-прежнему было тихо. Наверняка обитатели соседних хибар уже успели побывать в логове Паука, но страшный знак, оставленный боготуром, отбил у воров всякую охоту соваться сюда в ближайшее время. Какая удача, что Карочей успел стать иудеем, а значит, проклятье, наложенное на Паука, вряд ли ляжет тяжким бременем на душу его законного наследника.

Скиф, потерявший много времени в поисках пропавшего родственника, все-таки успел на пир, устроенный каганом. На пир были приглашены все участники Большого ганского круга, отдавшие свои голоса и сердца новому верховному вождю. Теперь им предстояло еще и богатыми дарами подтвердить эту любовь и преданность. Новый каган в дарах вождей не нуждался, но древним обычаем пренебрегать не стал. Обадия сидел во главе длинного стола, но на возвышении, позволявшем ему смотреть на участников пира сверху вниз. Дары вносились через распахнутые настежь двери служками, облаченными в серебристые одежды. После чего громко произносилось имя дарующего и дар переходил в руки бека Авраама, который и демонстрировал его пирующим. Последние приветствовали дар либо криками одобрения, либо гулом осуждения. Впрочем, ныне одобряющих криков было куда больше, чем осуждающих, ибо ганы и беки из кожи лезли, чтобы угодить Обадии, сумрачно взирающему на все происходящее. Взволнованный Карочей, сидевший в головке стола, между беками Красимиром и Вениамином, на глупую церемонию внимания не обращал, занятый своими мыслями.

– А почему нигде не видно бека Борислава? – полюбопытствовал у него Вениамин, кося завидущими глазами на вносимые дары. Завидовал он, разумеется, не кагану, а тем бекам и ганам, которые сумели ему угодить. Сам Вениамин немало поломал голову над тем, чем бы удивить пресыщенного Обадию и пустить пыль в глаза конкурентам. И теперь он был почти уверен, что его дар надолго западет в память как кагану, так и всем ганам и бекам, присутствующим на пиру.

– Борислав проклят волхвами Велеса и казнен как существо, связанное с Навьим миром, – глухо произнес скиф.

Бек Красимир испуганно ахнул, бек Вениамин вздрогнул и уставился округлившимися глазами на Карочея:

– Ты сам видел его тело?

– Тело видел, но у этого тела не было головы.

– Но зачем она понадобилась волхвам?

Карочей промолчал, просто не был уверен до конца в своей догадке. Отрубленную голову упыря, если, конечно, верить ведунам и баяльникам, навьи подносят на золотом блюде Дракону. Как особое лакомство и как признание его всевластия в Навьем мире, ибо головы простых смертных Дракон вправе взять и сам.

– Дар бека Вениамина, – громко произнес служка в серебристом кафтане и торжественно взмахнул рукой. Его товарищ замешкался в дверях, и поэтому в зале возникла неловкая пауза. Бек Вениамин порозовел в предчувствии триумфа. Даже равнодушный вроде бы ко всему Обадия поднял голову и с интересом глянул на покрытый куском златотканой парчи поднос. Польщенный его вниманием бек Авраам взял из рук служки бесценный дар и поднялся с ним на помост. Каган сам сдернул кусок материи и отшатнулся. Бек Авраам не удержался от крика, который тут же утонул в воплях вскочивших ганов. На золотом блюде лежала голова гана Борислава Сухорукого, а из его страшно разинутого рта торчала голова змеи.

– Будь ты проклят, Дракон Обадия, отныне и во веки веков, – прозвучал вдруг в наступившей тишине громкий уверенный голос. – И пусть сие проклятие падет и на головы твоих потомков.

Каган опомнился первым. Его голос не менее зычно и грозно прозвучал под сводами зала:

– Схватить негодяя!

Ганы и беки замерли в ужасе, ошалело глядя друг на друга. Никто не видел человека, произнесшего страшные слова. Гвардейцы, вбежавшие в зал, накалили и до того напряженную ситуацию до предела. Никто не знал, кого хватать и за какую вину. Бек Вениамин стоял белее мела и готов был уже, кажется, грохнуться в обморок. Карочей вовремя поднес ему кубок вина и ободряюще похлопал по плечу.

– Это работа боготура Осташа и волхва Мстимира, – произнес скиф довольно громко. – Печальникам бога Яхве угрозы жрецов языческих богов не страшны.

– Истину сказал, – подхватился с места рабби Иегуда. – Голову бека Борислава следует похоронить с честью. И продолжить пир во славу кагана Обадии.

Страшное подношение быстро унесли из зала. Но пир явно не задался. Бек Вениамин, хвативший лишку, все время пытался оправдаться перед каганом, хотя никто его ни в чем не обвинял. Все остальные угрюмо помалкивали, отлично понимая, что проклятье, произнесенные неведомо кем сегодня, – это не пустое сотрясение воздуха, а пролог великой смуты, в которой многим из ныне сидящих за столом придется сложить головы. Каган Обадия назван Драконом, а следовательно, все его сторонники станут изгоями и проклятыми в собственных родах и племенах, ибо из Навьего мира нет возврата в мир людей. А есть только битва – вечная битва на Калиновом мосту. Которая если и закончится, то только тогда, когда падет голова последнего ближника Дракона Обадии.

Глава 5

Ловушка для Сокола

Бек Красимир со всеми чадами и домочадцами перебрался по велению кагана Обадии в Сарай в середине лета. Город встретил нового правителя настороженно, но особой враждебности Красимир не почувствовал. О недавних событиях в Итиле в городе, конечно, знали, но его разноплеменное население предпочитало эту тему не обсуждать, боясь навлечь на себя гнев нового кагана. Со своей стороны, новая власть в лице бека Красимира не спешила утеснять печальников иных богов, разоряя их капища и храмы, как это было в Итиле. И обыватели понемногу успокоились. А новому верховному беку, проезжавшему по улицам Сарая во главе своих мечников, иной раз желали здравия по старой укоренившейся привычке. За два месяца Красимир успел уже обжиться в городе, обрасти ближниками и печальниками из местных ганов и купцов, которые очень хорошо понимали, что правителю надо пить и есть, а потому на щедрые дары не скупились. Да и как обнести дарами человека, состоящего в свойстве с самим каган-беком Ицхаком Жучином, родным дядей нового кагана? Из Русалании никаких худых вестей не поступало. Похоже, атаманы так и не пришли к однозначному выводу: виновен ли в смерти вождей Обадия, или вина целиком лежит на черни. Молчали и великие князья Руси. Тем не менее бек Красимир во избежание неожиданностей велел подновить кое-где городской вал, а также подправить стены обветшавшей городской цитадели.

Появление в Сарае беков Карочея и Вениамина стало для Красимира полной неожиданностью, и нельзя сказать, что приятной. Слухами, как известно, земля полнится. И кое-какие сведения дошли и до ушей нового правителя Сарая. Поговаривали, что бунт черни был делом рук не только безумца Хабала, но и ближних к Обадии беков, которые, используя чернь, расправились и с Турганом, и с неугодными вождями. Распространителей подобных слухов Красимир велел отлавливать и драть кнутом, но крутые меры помогали мало. И очень скоро весь город узнал, что новый каган Обадия проклят Велесовыми волхвами и объявлен Драконом. И даже новое прозвание появилось у кагана – Змей Тугарин.

– Этого следовало ожидать, – усмехнулся бек Карочей, выслушав Красимира. – Волхвы не дремлют.

– А князья и атаманы?

– А вот затем мы с беком Вениамином и приехали в Сарай, чтобы прощупать настроение наших ближайших соседей. Твое здоровье, бек Красимир.

Правитель Сарая принимал гостей во дворце предшественника, расположенном вне стен цитадели. Ибо сарайская цитадель была слишком угрюмым и мрачным местом, чтобы здравомыслящий человек поселился там в мирное время. А при дворце имелся чудесный сад, ароматом которого сейчас наслаждались уважаемые беки, сидящие за столом, установленным на открытой террасе. Дни в эту пору стояли жаркие, но под вечер с реки потянуло прохладой, а потому ничто не мешало пирующим отдать должное вину и яствам, выставленным на стол хозяйкой Яриной. Карочей вскользь заметил, что после рождения сына ганша стала еще прекраснее и беку Красимиру следует удвоить осторожность, дабы уберечь жену от охальников, разевающих рот на чужой каравай.

– Это ты о чем, бек Карочей? – нахмурился Красимир.

– Боярин Воислав, живший у тебя прошлым летом, на поверку оказался Рериком, тем самым Соколом, что ныне мутит воду в Русалании и грозит Гепарду смертью.

– Так ведь он из Навьего мира, – ляпнул было Красимир, но тут же смутился под насмешливыми взглядами беков.

– Про Черного Ворона тебе волхв Мстимир рассказал?

– Но ведь все совпало, – обиделся Красимир. – Как только я принес жертву Велесу, так он и исчез.

– Ты об этом кагану Обадии расскажи, – насмешливо посоветовал Карочей. – Его этот рассказ порадует.

Красимир прикусил язык. И надо же было упомянуть о жертве Велесу в такой компании. Теперь ему, чего доброго, припишут связь с волхвом Мстимиром. По нынешним временам это верная опала, а может быть, и чего похуже.

– Но ведь это ты привел его в мой дом, – обиженно сказал он Карочею.

– Моя вина, – покаянно ударил кулаком в грудь скиф. – Обвел нас всех вокруг пальца залетный Сокол. Думаю, что Ярину похитил именно он, чтобы втереться нам в доверие. И, надо признать, это ему удалось. Обманулись не только мы, но и Жучин с Обадией. Это именно Воиславу Рерику мы обязаны своим поражением у Варуны. Теперь пришел наш черед ставить силки на Ясна Сокола.

– Как ты его собираешься ловить? – с сомнением покачал головой Красимир.

– А у меня есть для него приманка – ганша Ярина, – усмехнулся Карочей.

Бек Красимир сначала побледнел, потом медленно стал буреть. Огромные его руки сжались в пудовые кулаки, а из глаз плесканула ярость.

– Мы ведь ничего не утверждаем, уважаемый бек, – поспешил вмешаться Вениамин, которого покоробила грубая прямота скифа. – Возможно, твоя жена невинна, и предположения бека Карочея просто рассеются дымом.

– Это и тебе выгодно, бек Красимир, – продолжал как ни в чем не бывало Карочей. – Если Рерик не откликнется на зов Ярины, значит, она чиста аки голубица. А если сокол все-таки прилетит на ее отчаянный зов, то у тебя будет возможность с ним посчитаться.

– А если этот молодец из Навьего мира? – не удержался от опасного вопроса Красимир.

– Вот заодно и проверим, насколько правдиво пророчество волхва Мстимира. Многих ганов ввела в смущение голова, поднесенная на пиру кагану, и мы должны всем доказать с твоей помощью, бек Красимир, что за этими чудесами не воля богов, а всего лишь хитрые проделки их ближников. Твоя ганша умеет писать?

– Нет, – покачал головой Красимир, введенный в сомнение.

– Тем лучше, – усмехнулся Карочей. – Письмо от ее имени напишет местный грамотей.

– А Рерик поверит письму? – усомнился Вениамин.

– Поверит, если это письмо принесет одна из служанок Ярины. Есть у меня одна такая на примете.

– Это ты кого имеешь в виду? – насторожился Красимир.

– Халиму, конечно. Я уже с ней обо всем договорился.

Красимиру ничего другого не оставалось, кроме как руками развести. Скифу он не верил, но, с другой стороны, и возражать ему было опасно. Чего доброго, хитроумный Карочей донесет Обадии, что бек Красимир, правитель Сарая, не только не тверд в истинной вере, но и покрывает врагов кагана. Пусть он ловит Сокола, коли ему охота, а бек Красимир не столько волхву верит, сколько своей жене. Хотя и нельзя сказать, что эта вера полная. После намеков Карочея в душе у бека вновь поселились сомнения.

Бахтиар сдержал слово. Тело князя Драгутина доставили в Варуну и погребли на высоком холме. А огонь того погребального костра был виден по всей округе. Атаман Искар первым погрузил ладонь в пепел угасшего костра, а за ним следом то же сделали его старшие сыновья, двенадцатилетний Лихарь и одиннадцатилетний Листяна. Оба приходились Драгутину самыми близкими по крови людьми, за исключением княжича Дира. Никто не удивился, когда примеру атамана Искара и его сыновей последовал боготур Осташ, ибо слишком многое связывало его с даджаном, чтобы он мог спустить хазарам эту смерть, но всех удивило, что братья Рерики тоже не остались в стороне.

– Убить Гепарда – честь для Сокола, но убить Дракона – обязанность ротария, – вслух отозвался Воислав на вопросительные взгляды окружающих. – И кто в этом усомнился, тому лучше сломать свой меч и отречься от бога Световида.

Это был вызов. Многие атаманы сомневались в вине Обадии, и даже слово Велесовых волхвов, объявивших сына Тургана Драконом, кое-кому не показалось убедительным. Сейчас перед ними встал выбор: либо последовать совету Рерика, либо здесь же на могиле даджана доказать его неправоту. На вызов Воислава откликнулся атаман Мерич, один из самых влиятельных ротариев Русалании. Именно Мерича многие прочили на место погибшего Огнеяра, и именно он был главным противником войны с новым каганом, утверждая, что слово ближников Велеса для мечников бога Световида не указ. Годы атамана Мерича приближались к сорока, а количество битв, стычек и поединков, в которых он принял участие, давно перевалило за сотню. Теперь богу Световиду предстояло рассудить, кто из его ротариев прав и кому из них даровать победу. Этот суд во многом решал судьбу как Хазарии, так и Руси, ибо победитель вправе указать дорогу всем, кому близка правда славянских богов.

Ротарии сражались пешими на мечах, в полном воинском облачении, как это и положено на божьем суде. Атаман Искар собственным мечом прочертил для них круг – небольшой, чтобы у более молодого Воислава не появилось возможности для маневра. Шаг за черту означал поражение и позор. Смерть в кругу – всего лишь неправоту. И ротарии могут ошибаться, особенно когда честолюбие или обида затмевают разум. Мерич нанес удар первым: его двуручный меч едва не достиг шлема Рерика, но был перехвачен и отведен в сторону. Схватка не могла быть продолжительной: два-три удара решали все. Оба противника это понимали, а потому и стыли друг против друга, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, выискивая глазами брешь для атаки. Воислав нанес удар настолько стремительный, что Мерич даже не успел поднять меч для перехвата. Выкованный варяжскими кузнецами клинок разрубил русаланские доспехи, и атаман рухнул, обливаясь кровью. Трудно было определить, насколько серьезную рану он получил, но меч выпал из рук Мерича, а следовательно, и победа осталась за Воиславом. Бог Световид дал ответ на заданный ротариями вопрос, и этот ответ был однозначным. Большой круг ротариев выбрал атамана Искара своим предводителем. Вече, собранное русаланскими ганами и родовыми старейшинами, назвало Искара Урса князем и вручило ему судьбу своей земли. Гостомысл Новгородский выразил новому князю Русалании свою поддержку и пообещал прислать в Варуну еще пять тысяч ратников, в дополнение к направленным туда ранее. Яромир Киевский пока молчал, но ратников своих не отозвал, что вселяло надежду на его поддержку. Что же касается Всеволода Радимецкого, то на его участие никто особенно не рассчитывал. Зато кудесник Сновид прислал на помощь русаланам почти сотню боготуров с дружинами, общим числом более трех тысяч человек. Сила под рукой Искара Урса собралась немалая, но вряд ли достаточная, чтобы взять Итиль. На это указывали Искару и киевский боярин Ратибор, и радимецкий боготур Всеслав, и Белый Волк Вадим, вставший после смерти князя Избора во главе новгородской рати. Помалкивал даже Воислав Рерик, собравший ныне вокруг себя немалую дружину в полторы сотни ротариев и почти тысячу мечников.

– Обадия без труда выставит против нас рать в сто тысяч человек и разметает нас по степи еще на подходах к Итилю, – заметил рассудительный Вадим. – А пытаться взять такой огромный город с нашими силами и вовсе безумие.

– Надо достраивать крепости, заложенные князем Драгутином, – посоветовал ган Лебедян, – в противном случае Обадия нас сомнет силами одних печенегов.

Совет был разумным, и с ним согласились все. Следовало выждать какое-то время, дать возможность хазарским ганам прийти в себя после учиненного в Итиле погрома. Наверняка всевластие рахдонитов и в Хазарии очень многим придется не по душе. Не сможет один Яхве подмять под себя столько славянских, тюркских и асских богов и чуров. А коли восстанут боги, то не останутся в стороне и их печальники. Во всяком случае, именно так утверждал ведун Мстимир, сумевший вырваться из охваченного безумием Итиля. И у собравшихся в Варуне вождей не было причин не доверять словам мудрого волхва.

– Тебя какая-то девка спрашивает, – с усмешкой сказал брату всегда веселый Сивар.

Расторопные Рерики уже успели неплохо обустроиться в Варуне и даже построили приличных размеров дом и для себя, и для приведенных из Варгии ротариев. Нельзя сказать, что этот дом утопал в роскоши, но Воиславу доводилось жить и в куда более скромных условиях.

– Зови, – бросил он коротко.

Девка оказалась знакомой, вот только увидеть ее здесь в Варуне Воислав никак не предполагал. Халима зыркнула по сторонам темными глазищами и протянула Рерику кусок пергамента. Письмо пришло от Ярины, но радостного в нем содержалось только то, что у Воислава родился сын. Ганша просила сердечного друга защитить ее от ревнивого мужа, который грозится извести и ее, и принесенного в подоле ублюдка. Письмо с самого начала показалось Воиславу странным. Во-первых, ган Красимир не был жестоким человеком и даже если бы заподозрил жену в измене, то не стал бы над ней глумиться, а скорее отправил бы назад к отцу. Во-вторых, никаких доказательств измены Ярины у него не имелось, а судить женку по наветам – это пустая блажь. И скорее всего, отец Ярины вернул бы ее назад мужу с наказом крепче держаться за женин подол. А Красимир стал бы в довершение ко всему всеобщим посмешищем, ибо кто же из умных людей кричит о собственном позоре на всех перекрестках. Да и какая разница, от кого рожден тот Богумил, если любой младенец все едино от бога?

– Кто писал это письмо? – пристально глянул в глаза Халиме Рерик.

– Бек Вениамин. А бек Карочей ему диктовал. И оба смеялись.

– А Ярина?

– Она о письме ничего не знает.

– Сколько тебе заплатил Карочей?

– Десять денариев.

– Держи двадцать, – бросил Рерик кожаный мешочек сидящей девке в подол. – Бахтиар сейчас в Сарае?

– Да, это он присоветовал мне принять предложение Карочея.

– Правильно присоветовал, – усмехнулся Воислав. – В Сарае много мечников?

– Пять тысяч хазар в цитадели. Три сотни дружинников бека Красимира. И еще две тысячи хазар привели с собой беки Карочей и Вениамин.

– А Красимир действительно утесняет Ярину?

– Нет, – покачала головой Халима. – И к Богумилу он относится как к родному. А тебя он считает порождением Навьего мира. Черным Вороном. Собственными ушами слышала, как беки над ним смеялись. Поймаем, говорят, Сокола и докажем глупым ганам, что Навий мир – это всего лишь выдумка хитрых волхвов.

– А ты в Навий мир веришь?

– Конечно, – усмехнулась Халима. – Коли объявили волхвы кагана Обадию Змеем Тугарином, значит, так оно и есть. Все знают, что обличье у Змея может быть человечьим, зато душа черная. А навью душу простому человеку не разглядеть, на это только волхвы способны. Да и как не верить в Навий мир, когда я собственными глазами видела вампира, который пил кровь моих родовичей. И как только ведуны вбили в того вампира осиновый кол, так сразу же смерти в нашем роду прекратились. Но тень Навьего мира все одно осталась, оттого и разорили наш род арабы, а меня еще девчонкой продали в рабство.

– А почему ты решила мне все рассказать? Из-за Бахтиара?

– Не только. Брат мой был правой рукой Хабала. Его казнили по приказу Обадии. Но если тот Обадия Дракон, то душа Али попадет в страну Света. Ведь так, рус?

– Так, – кивнул Воислав. – В этом можешь не сомневаться. Враг Дракона – друг славянских богов. И после смерти его ждет почетное место в дружине Белобога. Но сначала Дракона надо убить, иначе все погубленные им люди будут вечно мучиться в Навьем мире.

– Можешь на меня рассчитывать, рус, – твердо сказала Халима. – Я сделаю все, чтобы душа моего брата достигла страны Света.

Воислав задумался. Было бы неразумно упускать такой случай посчитаться с виновниками смерти князя Драгутина. Но начинать боевые действия до того, как будут достроены крепости, глупо. В ответ на разорения Сарая каган Обадия поднял бы против Русалании всю Хазарию, и тогда исход войны решился бы в течение нескольких месяцев. А князья Руси, скорее всего, отмолчались бы, ибо вина за развязывание войны целиком ложилась на ротариев. Мало объявить человека Драконом, надо, чтобы он проявил свою навью суть в деяниях. А Обадия пока что в глазах многих вождей Хазарии и Руси чист. Более того, он выступил как мститель за ганов, убитых чернью и безумными волхвами и колдунами. Конечно, об истинной подоплеке событий догадывались многие, но одно дело – подозревать, а другое – знать. В создавшейся ситуации Сокол никак не мог напасть на Сарай, а вот Черный Ворон мог. Оставив Халиму на попечение братьев, Воислав отправился к боготуру Осташу за советом. Выслушав ротария, Осташ почесал затылок:

– Черный Ворон, говоришь?

– Да, – подтвердил Воислав. – Его вызовут из Навьего мира беки Вениамин и Карочей. И он приведет за собою в Сарай целую рать бесов, вампиров и вурдалаков.

– Не буди лихо, пока оно тихо, – нахмурился Осташ. – Слишком уж это похоже на колдовской обряд. И глазом моргнуть не успеем, как наши души окажутся в Навьем мире.

– Какой же ты ближник Велеса, Осташ, если своего бога боишься? – усмехнулся Воислав.

– Мой бог, Рерик, изменчив, как времена года, – сказал Осташ, – без его семени, вброшенного весной, земля не будет родить. Без него не сохранишь урожай по осени, а значит, не вскормишь скот. Но как не бывает лета без зимы, так не бывает Велеса-созидателя без Велеса-разрушителя. Пока боготур молод и способен оплодотворять, он служит Велесу-созидателю, сражаясь с Драконами на Калиновом мосту. Но на смену весне и лету приходит осень, а потом и зима. Зима для боготура – страшное время, и многие предпочитают до него не доживать. А те, что доживают, становятся волхвами Чернобога. И перед ними открываются два пути: служить Велесу как покровителю скота и накопленного честным трудом богатства, или служить Велесу как повелителю Навьего мира, черпая оттуда силу для блага собственного племени. Ибо навь, хотим мы этого или не хотим, существует так же, как и явь. И если оставить Навий мир без догляда, то черпать силу оттуда начнут колдуны, вроде того же Хабала. Не всегда добро побеждает зло, ротарий, очень часто зло одолевается только злом. Вот почему многие волхвы Велеса идут вторым путем. Этот путь гораздо опаснее, но он дает больше силы.

– Мстимир идет вторым путем?

– Ты угадал, Воислав. Твоя затея опасна, но если волхв Мстимир даст согласие, то я, пожалуй, решусь вместе с тобой встать на черное крыло.

Халима обернулась даже быстрее, чем ожидали Карочей и Вениамин. Оба примчались во дворец расстроенного Красимира, как только услышали от присланного слуги о ее возвращении.

– Говорил же, что накликаете вы на мой дом беду, – крякнул с досадой хозяин.

Однако Карочей только рукой махнул на суеверного бека и принялся теребить Халиму, уставшую после долгой дороги:

– Ты в крепости была?

– Была, – вздохнула челядинка. – Смеялись они.

– Кто смеялся? – не понял сгорающий от нетерпения Вениамин.

– Я спросила, кто здесь Сокол, а они мне говорят, мы все здесь соколы.

– Но письмо-то ты отдала?

– Отдала.

– Кому? – едва не взвыл Карочей.

– Черному Ворону.

– А откуда, хотелось бы знать, прилетел тот Черный Ворон, если в крепости были одни Соколы? – ехидно полюбопытствовал бек Вениамин.

– Со стены порхнул, – спокойно сказала Халима.

Вот ведь дура девка! Карочея трясло от ярости, бек Вениамин давился смехом, а Красимир сокрушенно вздыхал и разводил руками.

– Как он выглядел, этот Черный Ворон? – спросил скиф, овладевший наконец собой.

– Как всегда.

– То есть как новгородский боярин Воислав, который жил у вас в итильском дворце год назад?

– Ну да, – согласилась Халима. – Даже кафтан на нем был тот же самый.

– Наконец-то, – с облегчением вздохнул Карочей. – Ответ он прислал?

– Прислал, – кивнула головой Халима и протянула бекам два черных пера. Красимир при виде этих перьев так и ахнул. Ведь предупреждал же он беков, что добром их затея не окончится, но эти двое как с цепи сорвались. Нашли с чем шутить – с Навьим миром!

– А на словах что просил передать?

– Сказал, ждите.

– То есть как это ждите! – вскипел бек Красимир, вскакивая с места. – Ты что несешь, дура?!

– Так ведь звали же его, – развела руками Халима. – От имени ганши Ярины и ее сына Богумила звали. Якобы ты, бек Красимир, лютуешь и винишь несчастную женщину в измене.

– Это когда ж я ее винил? – поразился Красимир. – Ведь слова поперек не сказал.

– Так я про письмо говорю, – пояснила Халима. – Мне его Черный Ворон прочитал и спросил, правда ли то, что здесь написано. А мне куда деваться? Я сказала, что правда.

– Как ты посмела, раба, клеветать на своего хозяина? – взъярился Красимир.

– Так ведь беки мне приказали, – ударилась в слезы Халима. – А ты, хозяин, сказал, чтобы я слушалась беков. Вот тут Черный Ворон дал мне два своих пера. Если-де хозяйка или кто иной эти перья сожжет, а потом три раза хлопнет в ладоши и вокруг себя обернется, тут он и явится во всей красе.

Бек Вениамин захохотал так заразительно, что Карочей не удержался от улыбки, хотя было ему сейчас не до веселья. Что-то с этим Соколом выходило не так. То ли он догадался о ловушке, то ли Халима сболтнула лишнее, но в любом случае, этот хитроумный варяг решил поиздеваться над своими врагами.

– Я с тебя сейчас шкуру спущу, – зло зашипел скиф на служанку, заливающуюся слезами. – Что ты мне голову морочишь! Сколько он тебе заплатил?!

– Десять денариев, милостивый бек, – захныкала Халима, – только я их выбросила. Разве ж можно брать серебро из Навьего мира!

– Ты не трогай девку, бек, – рассердился на самоуправство скифа Красимир. – В чужом доме все-таки находишься. Что ты от нее требовал, то она и сделала. А в остальном – твоя вина.

– Он прав, – похлопал по спине расходившегося Карочея бек Вениамин. – Раскусил нашу с тобой затею Рерик, будь он неладен. Теперь он и носа в Сарай не сунет.

– Придет он, – не согласилась с уважаемым рабби всхлипывающая Халима. – Как не прийти, если звали. И рать из Навьего мира приведет, дабы спрос учинить с виноватых.

Ведь как чувствовал Красимир, что добром затея с письмом не кончится. Сам бек грамотой не владел, но хорошо знал, какая сила в написанном слове таится. А про того же Вениамина говорят, что не чужд он колдовству, как и всякий уважаемый рахдонит. И хотя сами рахдониты свое пристрастие к колдовству отрицали, ну да кто ж им поверит. Чтобы вот так без магии, без черных обрядов такие деньжищи под себя сгрести, это надо сильно постараться. И тут бека Красимира осенило. Его даже пот прошиб от этой догадки. Не зря волхвы объявили Обадию Драконом, ох не зря. Когда это было, чтобы чернь руку подняла на самого кагана и его ближников? Да не было никогда такого в Хазарии! Не было. А потом у каждого гана мечники, у кагана Тургана целая рать – как же они могли позволить простым городским обывателям, кои оружия сроду в руках не держали, себя одолеть? А ведь одолели! И кагана порешили, и доблестных вождей положили полторы сотни, и мечников их убили без счета. Так неужто все это без участия Навьего мира обошлось?! Красимир припомнил жуткие образины, которые в ту страшную ночь окружили его дом. Их ведь ни мечи, ни стрелы не брали. А доблестных хазар, кои побывали с Красимиром во многих битвах, словно бы парализовало от страха. Да и сам ган оказался не на высоте. А ведь не робкого десятка человек. Но одно дело – в чистом поле с людьми ратиться, и совсем другое – лицом к лицу с навьим воинством сойтись. А бек Вениамин все хихикает и хихикает, словно рад своей затее. Еще бы, натравил Черного Ворона на ни в чем не повинного человека, и хоть трава не расти. А перья, принесенные Халимой, бек Вениамин почему-то не выбросил, а положил в кожаный мешочек и спрятал на груди. Ну и зачем он это сделал, хотелось бы узнать? Неужели для того, чтобы в урочный час бросить те перья в огонь и три раза хлопнуть в ладоши? С этого рахдонита станется. Прошлись они кровавым навьим следом по Итилю, а теперь вот и на Сарай нацелились. В городе ведь немало ганов и купцов славянской и тюркской веры, вот на них и падет тень того Навьего Ворона. Эх, не догадался обо всем раньше ган Красимир, погнался за почестями, а о душе забыл. Вот теперь пришла пора расплачиваться за былое легкомыслие. А ведь бека Красимира, пожалуй, в Сарай послали с единственной целью – чтобы с его помощью наслать на несчастный город Черного Ворона. И погубить не только Красимира, но весь сарайский честной люд в кровавом навьем хороводе.

Глава 6

Навий хоровод

В Сарае что-то готовилось. Бек Карочей, побывавший во многих крутых переделках, чувствовал это верхним нюхом. Торговые ряды волновались. Проезжая по городской площади, скиф ловил на себе откровенно враждебные взгляды. А ведь еще вчера в этих глазах было только равнодушие. Эка невидаль, бек из Итиля, приехавший по торговым делам в город. Почему же сегодня они пялятся на него так, словно не прирожденный скиф перед ними, а Змей или один из его подручных по меньшей мере. Может, зря они так опрометчиво потревожили Черного Ворона? Беку Вениамину хорошо, он в Навий мир не верит, а беку Карочею еще вчера стало не по себе. Если под именем боярина Воислава скрывался варяжский ротарий, то почему он прислал Ярине черные перья? Ворон – птица Велеса, но не Световида. Это надо быть рахдонитом, чтобы посчитать этот жест забавной шуткой, а тот же Красимир буквально с лица спал. Знать бы еще, что действительно открыл ему о Воиславе волхв Мстимир. Не мог ротарий бога Световида шутки ради прислать знаки Навьего мира любимой женщине, даже если бы заподозрил, что за ее спиной прячутся враги. Ну не служат ни руги, ни русы богу Велесу, вот этого никак не может понять рабби Вениамин.

– Я Хвета вчера видел здесь в Сарае, уважаемый бек, – склонился с седла к Карочею хазар Ярей. – Хотел было окликнуть, но его и след простыл. Следил он за нами.

– Уверен?

– Да, бек. Он тебе будет мстить за своего дружка Хабала.

– Найди его и убей.

– Сделаю, что в моих силах, – тихо сказал Ярей. – О беке Вениамине на торгу и постоялых дворах нехорошо говорят. В колдовстве его обвиняют. Связан-де он с Навьим миром и в город приехал, чтобы навлечь беду.

– О чем еще говорят?

– О Черном Вороне и каких-то перьях.

– Пошли хазар во все здешние питейные заведения и притоны, пусть слушают и мотают на ус.

– Я все сделаю, уважаемый бек.

Этого следовало ожидать. Волхвы не дремлют, а умения выдумывать страшные сказки им не занимать. Причем иные их сказки настолько хороши, что даже скептически настроенному гану Карочею становится не по себе. Зато бек Вениамин сегодня бодр как никогда и с удовольствием поглощает яства, выставленные на стол гостеприимным рабби Иосифом. Уважаемый Иосиф крепко держит в своих жилистых руках торговлю в Сарае, и слово его значит здесь не меньше, чем слово рабби Иегуды в Итиле, даром что он вдвое моложе. Скифа сарайский купец принял со всеми полагающимися почестями – и здравную чашу поднес, и к столу звал. При этом его свежее, заросшее черной кудрявой бородкой лицо лучилось гостеприимством. Бек Карочей и рабби Иосиф уже провели совместно несколько весьма удачных финансовых и торговых операций, а потому относились друг к другу с большой симпатией.

– Плохо дело, уважаемый Вениамин, – без предисловий начал Карочей, – на сарайском торгу тебя уже объявили колдуном.

Бек, изрядно хвативший за обеденным столом, громко расхохотался, но, поскольку сотрапезники не спешили разделить его веселье, он умолк и обиженно уставился на скифа покрасневшими от пьянства глазами.

– Идет слух, что ты, бек Вениамин, собираешься с помощью колдовства наслать навью рать на беззащитный город, как это уже было в Итиле, когда погибли каган Турган и многие другие вожди.

– Бред, – растерянно проговорил трезвеющий Вениамин.

– Говорят, что у тебя есть два черных пера, с помощью которых ты собираешься воззвать к силам зла. Ты не забыл, бек, как это делается?

– Надо бросить перья в огонь, потом три раза хлопнуть в ладоши и обернуться вокруг себя.

– У тебя хорошая память, бек, – похвалил приятеля Карочей.

– Так я ведь только что это проделал на глазах у Иосифа, – смущенно хихикнул Вениамин. – И, представь себе, ничего не случилось. Вот и уважаемый рабби подтвердит.

– Так ты сжег перья! – взвился Карочей. – Да ты с ума сошел, бек.

Возмущению скифа не было предела. Только что он навещал Красимира и клятвенно заверил его, что все разговоры черни о колдовских способностях рахдонитов вообще и бека Вениамина в частности не более чем чушь собачья. Более того, он обещал Красимиру в присутствии десяти самых уважаемых ганов и купцов Сарая, собравшихся у правителя, вернуть эти дурацкие черные перья. А вот теперь выясняется, что Вениамин не просто использовал эти перья, а использовал в колдовском обряде.

– Скажи им, что я их выкинул, – смущенно заерзал на лавке Вениамин.

– Они нам не поверят, – покачал головой скиф.

– Бек Карочей прав, – поддержал гостя рабби Иосиф. – Наша с тобой забава, уважаемый Вениамин, может дорого обойтись Сараю.

– Да мало ли ворон в Сарае, – обиженно буркнул Вениамин. – Пошлем сейчас хазар, они нам этих птиц сотню настреляют.

Предложение уважаемого бека, на первый взгляд вроде бы разумное, увы, только ухудшило ситуацию. Видимо, хазары принялись за отстрел ворон с излишним рвением, и ушлые городские обыватели, заметив их усердие, пришли в ужас. Слухи, ходившие по городу, получили тем самым подтверждение. Панические настроения взлетели до небес. Ган Карочей на всякий случай стянул к дому рабби Иосифа своих хазар. Здесь же собрались все сарайские рахдониты, донельзя перепуганные обвинениями в колдовстве, которые сыпались на ни в чем не повинных людей со всех сторон.

– Ну и что я со всем этим должен делать?! – орал на притихших беков Красимир, прискакавший в дом Иосифа. – Люди требуют искупительных жертв славянским и тюркским богам. Догадываетесь, кого они прочат в эти жертвы? Зачем вы начали отстреливать ворон? Зачем вы бросили вызов Навьему миру?

До Карочея наконец дошло, какую глупость он совершил. В глазах славян вороны связаны с Навьим миром. А посему они никогда не убивают этих птиц. В крайнем случае, только отпугивают, дабы не нажить лишних хлопот. Нынешнее массовое истребление Навий мир наверняка воспримет как вызов и обрушится на несчастный город со всей накопленной за века нечеловеческой злобой.

– Выдумки все это, – попробовал оправдаться Вениамин. – Нет ведь никакого Черного Ворона. Не появился он после того, как я сжег его перья.

От таких признаний уважаемого бека Красимир даже за голову схватился. Сразу даже не поймешь, дурак он, этот Вениамин, или действительно колдун. Так или иначе, но результат его деятельности был налицо. С наступлением темноты город не подавал никаких признаков успокоения. Гул возбужденной толпы долетал до собравшихся в доме уважаемого Иосифа беков и купцов даже сквозь толстенные стены. Люди, казалось, только ждали сигнала, чтобы обрушить свой гнев на проклятых колдунов.

– Надо уходить из города, – сказал Карочей. – Иначе все это может плохо кончиться.

– Да с какой стати! – возмутился Вениамин. – В городе десять тысяч хазар. Вызови подмогу из кремника, бек Красимир, и разгони этих смутьянов.

– Я-то вызову, – мрачно глянул на рахдонита Красимир, – но еще вопрос, против кого эти хазары повернут свои мечи.

– Но надо же что-то делать, – резонно возразил правителю рабби Иосиф. – Попробуй хотя бы оттеснить толпу.

Красимир и сам понимал, что смерти рахдонитов, колдуны они или не колдуны, Обадия ему не простит. Уж коли каган сам воспользовался поддержкой сомнительных сил для достижения своих целей, то, надо полагать, и вина бека Вениамина не покажется ему такой уж значимой. Во всяком случае, это не та вина, за которую сын Тургана будет рубить головы. А вот за разоренный город Сарай он с Красимира спросит. Ибо правителем города является бек Красимир, а следовательно, и все неприятности, случившиеся здесь, будут отнесены на его счет, даже если их предотвращение было выше человеческих сил. Другое дело, нужно ли славянскому гану, пусть и принявшему чужую веру, служить Дракону. Быть может, следует бросить все и бежать на Русь, просить убежища в земле Новгородской, ибо только туда пока не дотягиваются длинные руки нового кагана. Другое дело, что Красимир не имел пока полной уверенности, что каган Обадия и его ближники связаны с Навьим миром, и нынешняя ночь должна была либо подтвердить, либо опровергнуть его сомнения. Пока ни о каком Черном Вороне не было ни слуху ни духу, равным образом никто не заикался о бесах, вампирах и упырях. Буйствовала городская чернь, всегда готовая пощипать ганов и купцов по наущению волхвов. А в том, что к нынешнему вот-вот готовому вспыхнуть бунту руки приложили волхвы, Красимир не сомневался. Не исключено, что жрецы языческих богов, потерпевшие сокрушительное поражение в Итиле, решили взять реванш здесь, в Сарае.

– Ладно, – махнул рукой Красимир, – нам бы только на навью рать не нарваться, а уж с чернью мы как-нибудь справимся.

Ган Карочей был того же мнения. Сидеть и ждать, пока ублюдки, обезумевшие от страха, оторвут тебе голову, по меньшей мере глупо. Надо разогнать толпу раньше, чем заводилы бунта бросят людей на дома и лавки сарайских купцов и ганов. Вмешательства навьей рати Карочей опасался куда меньше Красимира, но зато он всерьез боялся нападения на взбаламученный город ротариев князя Воислава Рерика. Нельзя сбрасывать со счетов и боготура Осташа: этот уже показал свое умение наносить удары в самых неожиданных местах. Карочей нисколько не сомневался, что голову Борислава преподнес Обадии на блюде именно этот хитроумный радимич из смердов. Скиф пока не знал, какое место занимал Осташ среди ближников бога Велеса, но по всему выходило, что не последнее, ибо только ведун очень высокого ранга посвящения мог себе позволить так обращаться с каганом.

При виде хазар, выезжающих из кремника на сытых конях, бек Вениамин приободрился. Хазары хоть и уступали толпе, собравшейся на торговой площади, в численности, зато явно превосходили городских обывателей в решительности. Во всяком случае, они принялись уверенно теснить горожан с площади, работая в основном витенями. Многих в толпе решительность хазар, похоже, даже обрадовала. Как не могло не обрадовать отсутствие навьей рати на улицах родного города. Похоже, слухи, гулявшие по Сараю весь этот день, оказались пустой болтовней, не повлекшей за собой серьезных последствий. И многие в этот момент вздохнули с облегчением. В числе этих многих был и взволнованный Вениамин, который даже нашел в себе силы, чтобы пошутить:

– Как видите, уважаемые беки, я оказался никудышным колдуном. Вызванный мною Черный Ворон так и не прилетел.

Шутка была неудачной и неуместной. Карочей уже собрался высказать уважаемому рабби по этому поводу несколько ласковых слов, но его опередил хазар Ярей, завопивший вдруг истошным голосом:

– Навий хоровод!

Бек Красимир, сидевший неподалеку от Карочея в седле гнедого коня, испуганно ахнул и взмахнул рукой, словно отгонял страшное видение. Видение, однако, не исчезло. Теперь уже и скиф увидел огромного ворона, раскинувшего свои светящиеся крылья над обезумевшей толпой. А следом за навьей птицей на растерявшихся хазар обрушилась рогатая, хвостатая, заросшая шерстью рать с такими жуткими лицами, такими устрашающими клыками, что даже у далеко не робкого Карочея оборвалось сердце. Но ужаснее всего казалось свечение, исходившее от существ чужого мира: оно буквально парализовывало хазар, в ужасе ронявших мечи и становящихся легкой добычей взбесившихся навий. Толпа простолюдинов растаяла с такой быстротой, словно на нее с неба вдруг обрушилась кипящая смола. Участь шести тысяч хазар, не в добрый час выведенных беком Красимиром из кремника, оказалась куда ужасней – они были буквально растерзаны на куски кошмарными монстрами, вырвавшимися из глубин земли. Во всяком случае, так в тот момент показалось Карочею, на свою беду попавшему в самый центр бесовского хоровода вместе с другими беками и купцами, вышедшими из дома рабби Иосифа, чтобы полюбоваться на разгоняющих толпу хазар. На незадачливого колдуна Вениамина пал Черный Ворон. Бек в ужасе воздел руки к небу, но это не защитило его от удара стального клюва. Следом за Вениамином пал с коня рабби Иосиф. Дальше у Карочея недостало сил смотреть – закрыв в ужасе глаза, он ринулся прочь от опасного места, надеясь только на удачу. Однако в этот раз скифа подвел конь, хотя не исключено, что он его спас. Во всяком случае, у вылетевшего из седла Карочея появилась возможность ужом выскользнуть из навьего хоровода, кружившего по площади, и забиться в щель между амбаром и конюшней в усадьбе бека Красимира. Какой чудесной силой его сюда занесло, Карочей не имел понятия, но поклялся самой страшной клятвой, что если унесет в целости и сохранности голову из Сарая, то непременно принесет жертвы искупления всем главным славянским богам, включая божественного пса Смаргала. В воздухе запахло гарью. Судя по всему, пожар начался в кремнике, где хранились запасы на случай войны. Гореть там было чему, так что Карочей нисколько не удивился огромному столбу огня и дыма, взметнувшемуся к небесам. Оставалась надежда, что крепкие стены сарайской цитадели выдержат натиск огня и пожар не распространится по всему городу. Карочей и сам не знал, сколько времени он провел в спасительной щели, но по всему выходило, что много. Однако если судить по звездам, до рассвета было еще далеко. Шум в городе вроде бы стихал, а в усадьбе Красимира и вовсе царила мертвая тишина, тем более удивительная, что именно здесь Черного Ворона ждала наиболее ценная добыча.

То ли бек Карочей неуместными мыслями накликал беду, то ли по какой-то другой причине, но Черный Ворон воспарил-таки над усадьбой Красимира, повергнув челядь бека в неописуемый ужас. При виде огромных светящихся крыльев скиф поглубже забился в свою щель, нечаянно угодив при этом в навоз. Крики, несущиеся из усадьбы, внезапно стихли, и это удивило Карочея. Пересиливая страх, он все-таки рискнул высунуть нос из своего убежища и с удивлением обнаружил, что его окружают самые обычные люди. А в молодце, взбежавшем на крыльцо Красимирова дома, он без труда опознал боярина Воислава, с которым ему не раз доводилось пировать за одним столом. Судя по всему, этот человек был оборотнем. А чем еще объяснить, что он с такой легкостью меняет обличье? Ведь в усадьбу Красимира он залетел Черным вороном, в этом Карочей мог бы поклясться. Скиф до того увлекся своими исследованиями, что едва не наступил на лежащего у дверей конюшни человека. Человек был жив и шипел на скифа рассерженным гусаком. Карочей опознал в нем бека Красимира и с облегчением прилег рядом.

– Оборотень, – прошептал Карочею в самое ухо Красимир. – Собственными глазами видел, как он о землю ударился и обернулся добрым молодцем, а черное оперение с него так и попадало.

– А эти? – кивнул скиф на теснящихся у крыльца мечников.

– На моих глазах с них личины сползали вместе с кожей.

Карочей был уверен, что Воислав прибыл за ганшей. Посадит он ее сейчас в седло, и поминай как звали. А влюбленной Ярине, судя по всему, все равно, из какого мира к ней порхнул этот молодец, то ли Сокол, то ли Ворон.

– Меня они ищут, – в ужасе зашептал Красимир. – Я уже прочертил обережный круг, но не знаю, поможет ли он мне.

– Поможет, – сказал Карочей, уверенный, что Воиславу Красимир нужен как прошлогодний снег.

Уважаемым бекам пришлось еще долго лежать в конском навозе, с замиранием сердца прислушиваясь к каждому шороху. В любой момент их могли обнаружить чужие мечники, бродящие по двору, но, к счастью, все обошлось. Воислав появился на крыльце, когда над городом уже забрезжил рассвет. К удивлению Карочея, он был один. Похоже, Ярина не только сама не последовала за любовником, но и сына Богумила ему не отдала. Вероятно, именно этим объяснялся сумрачный вид Воислава, хриплым голосом отдавшего команду своим людям. Черному Ворону подвели коня, и он вскочил на него самым обычным, подобающим человеку образом. После чего оборотни покинули усадьбу Красимира.

Обрадованные беки переглянулись и, не сговариваясь, на четвереньках двинулись к крыльцу. Запах от обоих исходил такой, что выскочившая как раз в этот момент из дома челядинка Халима в ужасе замахала руками и зафыркала.

– Где Ярина? – сердито зашипел на нее Красимир.

– Сомлела от переживаний, – тяжело вздохнула Халима. – Не каждой дано в этой жизни оборотня повстречать. А тут их вон сколько нагрянуло. Иные челядинки замертво попадали. Водой сейчас отливают.

– А с Богумилом что?

– Так спит тот Богумил, – передернула плечами бойкая Халима. – Ему что оборотень, что ган – все едино. Тебе бы помыться надо, уважаемый бек.

– Погоди ты с мытьем, – зашипел на нее Красимир. – Что сказал оборотень Ярине?

– Ничего не сказал. Сидел да глазами по сторонам зыркал. Ждал тебя до самого рассвета.

– А почему не дождался?

– Так ведь рассвело уже, уважаемый бек. А навья рать света не любит.

Если судить по царящей в городе тишине, то Халима была права. Посланцы чужого мира действительно покинули Сарай. Бек Карочей осторожно прокрался к воротам и выглянул наружу. На торговой площади горел огромный костер, выбрасывающий к небу клубы черного дыма. Пожар в цитадели продолжался, но теперь уже с уверенностью можно было сказать, что сам город Сарай от огня уберегся.

После бани беки наконец обрели душевное равновесие. Оба спаслись, можно сказать, чудом и потому имели право слегка расслабиться, прежде чем начать подсчитывать убытки. Впрочем, Красимир, переодетый в чистое, навестил жену и сына и собственными глазами убедился, что Ярина и Богумил нисколько не пострадали во время страшных событий. Увы, повезло далеко не всем. Из сарайских рахдонитов уцелел только рабби Иосиф, которого хоть и сбросили с коня, но в землю не втоптали. Правда, дом его разграбили до нитки, но что такое утерянное имущество по сравнению со спасенной жизнью. С уважаемого Иосифа Красимировы челядинки смыли грязь и кровь, перевязали ссадины и неглубокие раны, после чего к рабби вернулся дар речи. Но разборчивой эта речь стала только после того, как Иосиф осушил два кубка с крепким колхидским вином.

Уцелевший хазар Ярей, посланный Карочеем на разведку, вернувшись, доложил, что посторонних в городе нет, во всяком случае на первый беглый взгляд. Зато наблюдается повальное бегство жителей из проклятого места, коим теперь еще долгое время будет считаться Сарай. Хазар полегло меньше, чем думали беки: по прикидкам Ярея, на улицах города насчитывалось не более пятисот трупов. Остальные просто разбежались. Иные успели покинуть город, иные прятались до поры, а теперь начинают потихоньку вылезать на белый свет. Пожар в кремнике не только не затихал, но, пожалуй, еще больше разгорался. И от того огня начали трескаться и опадать наружные стены, поставленные в давние времена и, похоже, без должного старания. В любом случае, сарайскую цитадель придется возводить заново. Если конечно, найдутся строители, согласные работать в месте, опаленном огнем Навьего мира.

– Обошел нас Рерик, – досадливо крякнул Карочей. – Одним ударом он лишил Гепарда удобного места для броска на Русаланию. Каган Обадия нас с тобой за это не похвалит, бек Красимир, тут хорошо бы головы сохранить.

– Так я ведь с людьми привык сражаться, бек Карочей, – возмутился Красимир, – а против Навьего мира я не боец.

Карочей, оправившийся после ночного кошмара, уже сомневался, что на несчастный город обрушились монстры из другого мира. И уж тем более в это не поверят каган Обадия и Ицхак Жучин. А вот спросить за погром, учиненный в городе, с Красимира и Карочея они могут. В конце концов, под рукой у уважаемых беков имелось десять тысяч хазар. Сила более чем достаточная для того, чтобы удержать если не город, то хотя бы кремник. Тем более что нападающих насчитывалось всего несколько сотен. Чего доброго, еще и в предательстве обвинят. Ведь среди уважаемых людей, погибших в эту ночь, преобладали рахдониты, а с того же бека Красимира даже волос не упал. И дом его остался целым и невредимым, несмотря на то что практически все сарайские дворцы были разорены.

– А казна? – спохватился вдруг Красимир. – Казна цела?

– А где она находилась?

– В кремнике.

– Так ведь кремник горит, – усмехнулся Карочей.

Красимир схватился за голову и бросился с крыльца в закипающий людской котел. Сарай приходил в себя после жутких ночных событий. Люди толпились на городских улицах, угрюмо о чем-то переговариваясь, но на призывы бека Красимира никто почему-то не откликнулся, хотя бушевавший в кремнике пожар готов был уже перекинуться на город. С большим трудом, силами одних только хазар, вернувшихся к месту службы, пожар удалось погасить. Правда, случилось это только после того, как в кремнике выгорело практически все, что могло гореть, а левая, обращенная к реке стена рухнула под жалобные причитания бека Красимира, окончательно потерявшего голову. А между тем недовольство в городе нарастало. Чернь, нисколько не пострадавшая от налета навьей рати, вела себя все более агрессивно, не обращая внимания на приунывших хазар. Разгонять толпу силой бек Красимир не рискнул. В создавшейся обстановке это могло бы привести к такому кровопролитию, что даже минувшая страшная ночь многим бы показалось тихой и нежной.

– По-моему, нам надо уносить ноги, – сказал Карочей притихшим Красимиру и Иосифу.

Однако рабби, и без того многое потерявший в результате вчерашних событий, не пожелал терять уцелевшее и уважаемого бека не поддержал. По его мнению, все еще можно было поправить. В этом с рабби Иосифом соглашались старшины городских концов, ганы и купцы.

– Вы, что же, собираетесь приносить человеческие жертвы? – прищурился в сторону притихшей городской верхушки Карочей.

– Но ведь иначе чернь не успокоишь, – смущенно откашлялся ган Талик, седовласый упитанный туранец, бывший правой рукой Красимира. Гана Талика поддержали все собравшиеся на совет старшины, включая даже рабби Иосифа.

– А что на это скажет каган Обадия? – ласково спросил у вероотступников скиф.

– Каган далеко, – возразил ему один из самых богатых сарайских торговцев грек Леонидос. – А смерть близко. Решайся, бек Красимир. Нет у нас другого выхода.

Возможно, Леонидос говорил правду и у сарайской старшины действительно не осталось выбора, зато у Карочея такой выбор был, и он не замедлил им воспользоваться. Скиф просто сбежал из бунтующего города, прихватив с собой уцелевших хазар. К счастью, никто ему в бегстве не препятствовал, и он, не встретив по дороге никаких помех, благополучно добрался сушей до Итиля. Похоже, русы, удовлетворившись разгромом Сарая, не собирались этой осенью вести военных действий, а значит, у кагана была возможность поправить ситуацию во взбунтовавшемся городе.

Глава 7

Расправа

В таком гневе Обадию Карочей еще не видел. Похоже, до кагана уже дошли вести о разгроме, учиненном ротариями в Сарае, и оправданий опростоволосившегося бека он слушать не хотел. Каган-бек Ицхак Жучин был настроен более миролюбиво и кивнул скифу почти дружески. Карочей, разумеется, не ждал от кагана Обадии похвал за проявленное малодушие, но и особой вины за собой не чувствовал. В конце концов, не каждое сражение может быть выиграно, а в данном случае против Карочея и Вениамина действовали очень умные и коварные враги, которые мгновенно оценили ситуацию и воспользовались оплошностью несчастного бека, который так неудачно пытался изобразить колдуна.

– У тебя было десять тысяч хазар, бек Карочей, а ты не сумел отбить нападение пятисот ротариев, которые хозяйничали в моем городе, как у себя дома. Неужели двадцать хазар не способны противостоять одному русу?

– С русом двадцать хазар могут справиться, а вот с людским невежеством – увы, – быстро нашелся с ответом скиф. – Да что там хазары, я сам был напуган до икоты. Когда на тебя летит огромный светящийся Ворон, очень трудно сохранить спокойствие, каган.

– Это фосфор, – вздохнул Ицхак Жучин. – Вещество, которое светится в темноте. Я сам пережил нечто подобное, когда огромный объятый пламенем языческий бог грозил мне кулаком. Велесовы волхвы горазды на такие штучки.

– Выходит, мои беки, ганы и хазары боятся ряженых, – криво усмехнулся Обадия, садясь в кресло.

Карочей вздохнул с облегчением. Похоже, вспышка ярости у кагана прошла, и он теперь способен рассуждать здраво. Дело-то было не в ряженых ротариях, а в вере. Сам Обадия может сколько угодно потешаться над Навьим миром и над именем Змей Тугарин, которым его нарекли жрецы, но в Хазарии слишком много людей, поверивших волхвам. И такие есть не только среди простолюдинов, но и среди ганов. И далеко не каждый хазар согласится теперь добровольно служить Дракону.

– Нам нужно время, Обадия, – мягко сказал Ицхак. – Хазары слишком ненадежны, чтобы их можно было бестрепетной рукой бросать на русов.

– Я это знаю, Ицхак, – холодно сказал каган. – Мы не готовы к войне. Нам нужно еще по меньшей мере пять – десять лет, чтобы выковать меч, способный сокрушить любого врага, дерзнувшего бросить вызов кагану Хазарии. Но это вовсе не означает, что я буду прощать своих ближников за отречение от истинной веры. Мне дела нет до того, во что верят простолюдины, но беки и ганы Хазарии должны быть иудеями. Они должны быть свободны от тех суеверий, которым подвержено стадо, данное им в управление. В противном случае мы никогда не избавимся от изменников в наших рядах. Ибо наши ганы будут толпами перебегать в стан язычников, как только им станет это выгодно. Ты меня понял, бек Карочей?

– Так я ведь веры не предавал, – возразил скиф. – А испугаться может каждый.

– Нет, Карочей. Тот, кто служит кагану Обадии, не должен бежать с поля битвы. Я ему это запрещаю. И каждый бек или ган, дрогнувший в бою, будет казнен по моему приказу.

– Этак у тебя не останется ни беков, ни ганов, уважаемый Обадия, – попробовал улыбнуться Карочей.

– Возможно, но это еще не повод, чтобы отрекаться от своих слов. Я прощаю тебе твою слабость, Карочей, в последний раз. Впредь я не жду от тебя известий о поражении, а весть о твоей доблестной гибели мне принесут другие.

Конечно, бек мог бы напомнить Обадии о бегстве из-под Варуны, когда тот лично возглавил отступающих хазар, но в данных обстоятельствах подобная дерзость стоила бы скифу головы. Обадия шел к власти, не щадя даже близких по крови людей, и уж тем более он не станет считаться с чувствами какого-то там скифа, приближенного к каганскому столу его же милостью. Карочею захотелось бежать как можно дальше из славного города Итиля, вот только бежать было некуда, ибо в любом конце Ойкумены ему грозило, в сущности, одно и то же – либо меч, либо петля.

– Бек Красимир нарушил мой запрет, – спокойно сказал Обадия. – Он принес в жертву кровавым славянским и туранским идолам шесть человек. За это будет наказан и он, и все сарайские старшины, независимо от того, какому богу они кланяются.

– Но ведь они сделали это из страха, – попробовал заступиться за Красимира скиф. – Обезумевшая толпа грозила им смертью.

– Я уже сказал тебе, Карочей, бояться в Хазарии нужно только меня. В третий раз я это повторять не буду.

Обадия резко поднялся с кресла и покинул зал. Скифу ничего другого не оставалось, кроме как с тоской обвести взглядом стены, помнившие многих верховных вождей Хазарии, быть может, даже более жестоких, чем Обадия. Но никогда еще каганскую булаву не держал в руках человек более непримиримый.

Обадия прибыл в Сарай, когда осень уже вступила в свои права, а город почти оправился от навьего нашествия. Жертвы, вовремя принесенные славянским богам, утихомирили как перепуганных обывателей, так и злых духов. Во всяком случае, за минувший месяц никаких происшествий в городе не случилось, и местные старшины вздохнули с облегчением. Бек Красимир, разумеется, не ждал от кагана благодарности, но все-таки считал, что вина его не из того ряда, чтобы всерьез опасаться за свою голову. Конечно, цитадель он потерял, но город ведь сохранил. Красимир, впавший было в смятение после всего случившегося, под воздействием рабби Иосифа теперь склонялся к мысли, что на Сарай напали ротарии, а вовсе не злые бесы. И все разрушения, случившиеся в городе, следует отнести на счет языческих волхвов, смутивших черный люд своими сказками. Во всяком случае, желание Красимира бежать в Новгородскую землю, бросив на произвол судьбы старших сыновей и имущество, сильно поостыло. В конце концов, обиженным волхвам ничего не стоило обвинить в связях с Навьим миром не только Обадию, но и самого Красимира, пусть и совсем недавно, но все же принявшего новую веру. А уж если поклонился Яхве, то будь добр соблюдать предписанный им порядок и не оглядывайся без конца на хитрых волхвов. На человеческие жертвы Красимир согласился скрепя сердце и только под давлением старшин. Уж слишком накалилась тогда обстановка в городе, и надо было спасать и свою и чужие жизни. А в жертву принесли всего лишь шестерых рабов, что вряд ли можно назвать большой потерей. Кто ж тогда мог предположить, что у кагана Обадии окажется на этот счет другое мнение? Бека Красимира гвардейцы кагана обезоружили прямо на пристани. Здесь же повязали и всех сарайских старшин, вышедших встречать Обадию с богатыми дарами. Исключение не сделали даже для рабби Иосифа, который, не менее изумленный, чем его товарищи, нашел в себе все-таки силы для протеста.

– Ты, рабби Иосиф, присутствовал при жертвоприношении? – спокойно спросил у старого знакомого Ицхак Жучин.

– А что мне еще оставалось делать? – возмутился Иосиф. – Ведь в жертву собирались принести меня. А я накануне уцелел только чудом. Пойми же нас, уважаемый каган-бек, мы все пережили страшную ночь. Люди боялись нового напуска навьей рати, которая окончательно погубила бы город.

– Ты же знаешь, Иосиф, что это глупые суеверия, – с сожалением покачал головой Жучин.

– Одно дело – знать, Ицхак, и совсем другое дело – видеть. Даже у меня волосы встали дыбом, что же говорить об этих несчастных. Люди стали покидать город, волхвы готовы были уже объявить Сарай проклятым местом. А принесенные жертвы успокоили людей, и многие вернулись обратно.

– Вы дали в руки волхвам оружие против новой веры и кагана Обадии, это ты хотя бы понимаешь, Иосиф?

– Так, по-твоему, было бы лучше, если бы я стал жертвенным бараном?

– Очень может быть, – холодно сказал Жучин. – Лучше и для тебя, и для кагана Обадии, и для нашей веры.

– Нас, что же, казнят? – растерянно спросил рабби.

– Да.

Иосиф засмеялся, Жучину на миг показалось, что рабби тронулся умом. Но он ошибся, уважаемый купец пребывал в здравом уме и твердой памяти. Во всяком случае, вопрос, прозвучавший из его уст, говорил именно об этом:

– А чем же тогда наша вера, Ицхак, лучше славянской? И не будет ли наша кровь первой жертвой на алтарь нового языческого бога, Змея Тугарина?

На свою беду рабби Иосиф задал свой вопрос слишком громко. Жесткое лицо кагана Обадии побледнело, а в его устремленных на единоверца глазах появился лед, способный заморозить самое горячее сердце. Во всяком случае, Иосиф его взгляд не выдержал и отвел глаза.

– Я ведь не воин, Ицхак, я купец.

– Сейчас такое время, Иосиф, когда каждый купец должен стать воином. Особенно если этот купец иудей не только по вере, но и по крови.

Помост для казни соорудили на площади близ сожженного и полуразрушенного кремника, из которого еще несло запахом гари, не выветрившимся за минувший месяц. На том самом месте, где совершилось жертвоприношение в честь славянских богов. Приговоренным никто не задал ни единого вопроса, похоже, кагану Обадии все уже было ясно. Их просто провели по улицам притихшего Сарая от пристани к центру города со связанными за спиной руками. Мечники Обадии, орудуя древками копий, согнали к помосту подвернувшихся горожан. Обыватели с изумлением смотрели на молодого человек с сухим породистым лицом, сидящего в кресле. Говорили, что это и есть каган Обадия. Вокруг Обадии стеной стояли разодетые беки, и любопытным приходилось вытягивать шеи, дабы хоть краешком глаза увидеть верховного вождя Хазарии, о котором в последнее время ходило столько слухов. Никто не знал, чем же сарайские старшины так прогневали грозного кагана, но приговоренным откровенно сочувствовали. Ропот возмущения не мог не долетать до ушей кагана, но лицо Обадии по-прежнему оставалось суровым и неприступным.

– Я все же прошу тебя, каган, пощадить рабби Иосифа, – тихо обратился к сестричаду Жучин. – Ведь он единственный рахдонит, уцелевший в том страшном погроме.

– Он не единственный, – спокойно отозвался Обадия. – По моим сведениям, ротарии не тронули ни женщин, ни детей.

– Я говорю о мужчинах.

– Мужчины – это те, кто пал в битве, не предав ни истинной веры, ни кагана. А кто та женщина, с ребенком на руках?

– Это Ярина, жена бека Красимира, – подсказал услужливый Карочей.

– Поразительно красивая женщина. Чего она хочет?

– Она хочет, чтобы ты пощадил ее мужа, – сухо отозвался Жучин. – О том же молят тебя и жены других осужденных.

– Позаботься о Ярине, Ицхак, – приказал Обадия. – И о сыне бека Красимира. Вина отцов не должна падать на детей. Начинайте.

Первой отлетела на плахе голова рабби Иосифа, видимо, каган не забыл вопроса, заданного им не к месту. Перед самой смертью рабби хотел что-то крикнуть, но не успел. Меч палача оказался проворнее слова, застрявшего в пересохшем горле. Зато никто не помешал беку Красимиру без тени страха, но с изумлением взглянуть на кагана.

– А ведь ты Дракон, Обадия. Да будет проклято твое имя, отныне и во веки веков.

Каган дернулся, словно собирался ответить дерзкому беку, осмелившемуся вслух повторить обвинение, брошенное однажды в лицо Обадии волхвами, но опоздал. Голова Красимира уже катилась с помоста к его ногам. Карочей аккуратно придержал ее червленым сапожком и чуть отодвинул в сторону, дабы выпученные глаза казненного бека не смущали покой кагана.

Обадия покинул Сарай в тот же день, оставив город под присмотром бека Карочея. Для последнего такое назначение, безусловно, было опалой. Но скиф по этому поводу не огорчился, ибо события последних дней показали, как опасно иной раз находиться подле сильных мира сего.

Набег на город Сарай удался на славу. Не потеряв ни одного человека, ротарии славно похозяйничали в городе, вернувшись в Варуну с большой добычей. Довольны остались все, кроме Воислава. Сокол рассчитывал на большее и никак не мог понять, почему Ярина отказалась уйти с ним. Неужели всерьез испугалась тех слухов, которые распускают о нем глупцы? Впрочем, прилетел он в Сарай действительно Черным Вороном. Но ведь любящее сердце должно было подсказать молодой женщине, что перед ней ротарий, а не бес. Нет, она не отвергла ласк Воислава, но в глазах ее явственно читалось недоверие. Все-таки боготур Осташ, видимо, прав, утверждая, что нельзя безнаказанно шутить с Навьим миром. И отброшенная черным крылом тень будет еще долго преследовать человека, рискнувшего принять помощь Чернобога там, где полагаться следовало только на собственные силы. Воислав Рерик взял и город, и кремник, а вот женщину, кажется, потерял, причем в тот самый момент, когда счастье уже было у него в руках. Ярина ссылалась на супружеский долг, который удерживал ее подле бека Красимира, но Воислав понимал, что дело не только в этом.

– Может, нам следует поискать свою долю в другом месте? – осторожно предложил брату Сивар. – Войны в Русалании, кажется, в ближайшее время не предвидится. А коли нет войны, то нет и добычи. Ярл Витовт уже снарядил свои ладьи для дальнего похода.

Сивар был недоволен поведением братьев. Дались им эти бабы! И если Трувар никак не мог оторваться от полонянки Ружены, то Воислава и вовсе угораздило влюбиться в чужую жену. Зачем ему эта Ярина, когда кругом столько красивых и покладистых женщин? Какая жалость, что Дир и Пяст оказались на поверку трусливыми собаками, и не с кем теперь Сивару ни словом перемолвиться, ни попировать всласть. Правда, Пяст утверждает, что их обманули. Что княжич Дир спешил на помощь брату с взятыми у Карочея хазарами, даже не подозревая об их истинных намерениях. Боярин ругал последними словами своего коварного дядьку, но у Сивара большого доверия к Пясту не было. Хитроват киевлянин и на деньги падок. Однако в пользу Дира говорило то, что ни атаман Искар, ни боготур Осташ не стали взыскивать с княжича полной мерой. Возможно, тоже посчитали его вину невольной.

– А разве Пяст в Варуне? – удивился Воислав.

– Приехал вчера. Опять сулил Ружене златые горы от имени княжича Дира. Будь я Труваром, а не Сиваром, я бы этого сводника собакам скормил. А наш братец только презрительно кривит губы.

– А какие новости в Киеве?

– Вроде помер князь Яромир.

– Что значит вроде? – вскинулся Воислав.

– Ну помер, – пожал плечами Сивар. – Нам-то что. Боготур Осташ зовет тебя для разговора.

– Так что ты молчишь?

– Я не молчу, я говорю.

Воислав в сторону брата только рукой махнул. Этот может весь вечер болтать о всякой ерунде, а о главном и не заикнется. Впрочем, главное для Сивара – меч и женщины, а все остальное второстепенно.

Велесов ведун был мрачен, словно великий князь Яромир доводился ему близким родственником. За минувший год Осташ взял в Русалании большую силу. Поговаривали, что он является доверенным лицом самого Сновида, первого Велесова кудесника в Руси и Хазарии. И что место в иерархии ведунов Чернобога у боготура Осташа одно из первых. Во всяком случае, все боготуры с дружинами, находящиеся в Русалании, подчинялись именно ему. Ну и итильскому кудеснику Мстимиру.

– Зачем боярин Пяст приехал в Варуну? – сразу взял быка за рога Воислав.

– Тут не в Пясте дело, – вздохнул Осташ, разливая вино по кубкам. – Ты садись, разговор долгим будет. У князя Яромира, кроме княжича Дира, есть еще и дочь Дарица. Но, к сожалению, она хоть и признана отцом, но рождена вне брака. Будь по-иному, мы бы этого собачьего сына близко к киевскому столу не подпустили. Великим князем тогда стал бы боготур Торуса, муж Дарицы. И все бы свершилось ко всеобщему удовольствию.

– Но ведь Дир – предатель?

– Дир просто глупый мальчишка, которого обвели вокруг пальца умные люди. Драгутин просил сохранить ему жизнь, и я не вправе нарушить его волю. Ибо в данных обстоятельствах осудить брата мог только он. У Дира все права на великий стол.

– Но если у него все права, то зачем он прислал Пяста в Варуну?

– А затем, что у боярина Драгутина, кроме дочери Зорицы, есть еще сын Искар, рожденный от кудесницы Макоши Всемилы.

– А как же Ляна? – удивленно вскинул брови Воислав.

– Ляна – дочь Лихаря Урса и моей родной тетки Милицы. Так уж получилось, что волею матери Лихаря их перепутали в младенчестве, и Искар вырос под крышей дома моего отца Данбора. Но так или иначе, брак Драгутина с Всемилой, дочерью князя Гостомысла, признан ближниками всех славянских богов. Это брак равных. А посему наследником княжича Дира является атаман Искар Урс, безотносительно к тому, сын он Драгутина или зять.

– Помнится, ты мне иначе объяснял причину сходства Драгутина и Искара, – усмехнулся Воислав.

– Просто тогда незачем было ворошить эту историю, – вздохнул Осташ. – Князь Драгутин был еще молод. Решался вопрос о его браке с дочерью князя Всеволода, и мальчик, рожденный в этом браке, наследовал бы Диру.

– А как же моя тетка Всемила?

– Одна жена другой не помеха, – спокойно отозвался Осташ. – А Всемила уже не в том возрасте, чтобы рожать. Впрочем, это ее вина, что Драгутин так долго тянул с новым браком. И теперь из-за причуд кудесницы у нас сложности в Киеве.

– А в чем сложность-то?

– А в том, что Диру не усидеть на киевском столе без поддержки родовичей. Именно поэтому он прислал боярина Пяста в Русаланию. Многие в Полянской земле считают, что Дир слишком молод и глуп. И куда более хотят видеть на киевском столе князя Ждислава, тоже ведущего свой род от князя Кия. Тем более что за князя Ждислава хлопочет Византия. К сожалению, Искар сейчас не может покинуть Русаланию, дабы поддержать в Киеве своего непутевого дядьку. Но мы не можем допустить, чтобы в Полянской земле верх взяли сторонники ромеев. В этом случае Русалания попадает между двух огней. Ты должен помочь нам, Воислав.

– Каким образом?

– Ты должен жениться на Зорице и стать законным наследником князя Дира.

– А как же князь Искар?

– Искару хватит забот в Русалании. К тому же нам бы не хотелось, чтобы он терял связь с урсами, а следовательно, со всеми лесными и степными скифами. Как сын Лихаря он для нас гораздо важнее сейчас, чем как сын Драгутина.

– Так, может, в мужья Зорице сгодится Сивар?

– Нет, Воислав, твой брат слишком легкомысленный человек, чтобы распутать полянский клубок. Не так-то просто будет заставить Киевское Вече выкликнуть великим князем именно Дира. Не говоря уже о том, что до Вече ему еще нужно дожить.

Глава 8

Киев

В стольном Киеве гостей с Дона явно не ждали. А потому четыре ладьи, порхнувшие к пристани белыми лебедицами и заполненные ротариями никому не ведомого Рерика, вызвали в городе большой переполох. Никто, включая многомудрого князя Ждислава, не ожидал, что князь Искар Урс поддержит дядьку своей жены. Многие знали, что у Русалании, вконец рассорившейся с каганом Обадией, и своих проблем хватало. А тут еще и великий князь радимецкий Всеволод вдруг ни с того ни с сего вздумал вмешаться в киевские дела и прислал в помощь княжичу Диру берестеньского князя Горазда. По слухам, у этого удельника и на Берестень-то прав не было никаких, а он теперь вздумал мешаться в дела Киева.

– Дожили, бояре, – скорбно вздохнул ближник покойного князя Яромира Святополк. – Всякая степная рвань тянется ныне решать судьбу древней Полянской земли.

– Ган Горазд хорошего славянского рода, – не согласился с боярином Святополком отец Пяста, боярин Любомир. – Его предки в первых ближниках при каганах ходили.

Святополк промолчал. Боярин Любомир горой стоял за Дира, рассчитывая, видимо, сесть при распутном княжиче пестуном. Доля, конечно, завидная, а потому есть из-за чего глотку драть. А вот боярина Святополка брало сомнение. Вот так сдуру поставь на Дира, а Вече возьмет да выкликнет овручского князя Ждислава, который спит и видит себя на великом столе. И что тогда делать промахнувшемуся боярину? Бежать из Киева в земли новгородские или радимецкие? Вот только вряд ли и там оплошавшего боярина примут с распростертыми объятиями. Да и какой из Дира князь – сплошные слезы. А слабый князь – это разорение земли.

– Откуда этот варяг взялся? – покосился Святополк на Любомира.

– Сказывают, что он из ободритских князей, – пожал плечами боярин.

То-то и видно, что из князей. Вперся в Детинец без спросу, а когда боярин Облога вздумал было залетного молодца поставить на место, так тот на него так зыркнул, что у несчастного Облоги едва душа в пятки не ушла. Собственными ушами слышал Святополк, как Облога на того буйного варяга жаловался князю Ждиславу. А Ждислав сказал – дай срок. Нет, похоже, без крови не разойдутся. Конечно, по уму если рассуждать, то кричать на Вече надо за Ждислава. Быть бы тогда Киевщине за разумным князем, как за каменной стеной.

– Говорят, к Ждиславу ромеи благоволят.

– И что с того? – нахмурился Любомир. – Решать-то нам.

– А ты никак ждешь кого-то, боярин.

– Так князя Горазда и жду, – недовольно буркнул Любомир. – Задерживается он что-то.

Проголодавшийся Святополк скосил глаза на заставленный яствами стол. Выходит, из-за какого-то то ли степняка, то ли радимича природного киевского боярина за стол не пускают, заставляя исходить слюной. Мог бы и здравную чару поднести старому другу боярин Любомир. Но, видимо, недосуг, заботы его гложут. На большой кусок нацелился честолюбивый боярин. Вот только как бы он тем куском не подавился. В киевском раскладе и радимецкий князь Всеволод – не велика птица, а уж об удельном берестеньском князе и говорить нечего.

– При чем тут Всеволод, – удивленно взглянул на Святополка Любомир. – Горазд на Берестень Ицхаком Жучином ставлен.

Боярин Святополк от удивления даже кхекнул пару раз. Выходит, не в радимичах тут дело. За княжича Дира сам каган Обадия решил замолвить слово. Вот только почему же он прислал никому не ведомого Горазда, а не ближника своего? Ну вот хотя бы гана Карочея, который Любомиру доводится шурином.

– Не торопись, боярин Святополк, в свой черед все узнаешь.

Посланника кагана Обадии боярин готов был послушать. Если Дира действительно поддерживает Итиль, то это многое может изменить в настроении киевской старшины. И тогда не след так уж торопиться с поклонами и подарками к князю Ждиславу. Овручский выскочка может и подождать.

Князь Горазд прибыл, когда у боярина Святополка уже лопалось терпение. Судя по всему, непогода в Киеве разыгралась не на шутку, ибо гость, обменявшись приветствиями с боярами, потянулся не к столу, а к огню. Впрочем, на этот раз боярин Любомир с чаркой не задержался, от души потчуя дорогого гостя. При этом кое-что перепало и терпеливому боярину Святополку. Надо отдать должное этому удельному князьку: он не стал ходить вокруг да около, а сразу приступил к главному.

– Князем киевским будет Дир.

Сказал, как отрезал. И в подтверждение своих слов протянул боярину Любомиру послание. Письмо, видимо, было столь важным и написано столь значительным лицом, что Любомир даже взопрел, читая его. Хотя нельзя сказать, что в расписанных яркими красками палатах боярина было уж слишком жарко. Осень выдалась ныне в Киеве сырой и холодной, а зима по всему обещала быть морозной и снежной. Святополк сидел скромнее скромного, не делая даже попытки заглянуть хозяину через плечо. Наконец Любомир закончил чтение и вопросительно взглянул на гостя.

– Можно, – равнодушно махнул рукой князь Горазд. – Особой тайны здесь нет.

Святополк с любопытством взял из рук Любомира кусок пергамента, помеченный каганской печатью. Впрочем, письмо было не от Обадии, а от каган-бека Жучина. Сведения в нем содержались весьма интересные и дававшие пищу для размышления. Отчасти они подтверждали слух, ходивший по Киеву, что князь Драгутин погиб не без участия своего младшего брата. И если это действительно так, то беспутный Дир крепко сидит на крючке у кагана. Понятным становилось и то, почему Обадия прислал в помощь княжичу не своего ближника, а никому не ведомого радимецкого удельника. Видимо, в Итиле посчитали, что открытая поддержка кагана скорее помешает Диру, чем поможет. Слухи об измене Дира и его вине распускали ближники Ждислава, которые терпеть не могли живого Драгутина, зато воспылали любовью к мертвому. И появление в Киеве того же гана Карочея стало бы косвенным признанием вины княжича. В Киеве многим было известно, какую роль сыграл расторопный шурин боярина Любомира в трагических итильских событиях, стоивших жизни многим боярам и ганам, включая самого несчастного Тургана. В письме, однако, много говорилось о Воиславе Рерике, том самом наглом варяге, который успел многим в Киеве насолить. Этот варяжский Сокол метил ни много ни мало на каганский стол, но в качестве первого шага готов был удовлетвориться столом киевским.

– Он что же, собирается жениться на Зорице, дочери князя Драгутина? – спросил Святополк.

– И уже получил согласие на этот брак от старшей дочери покойного князя и его зятя Искара Урса. Теперь ему остается только заручиться поддержкой княжича Дира. Так вот, бояре, этой поддержки быть не должно. Дир старший в роду, а следовательно, вправе отказать от своего имени слишком уж настойчивому жениху. Каган-бека Жучина вполне устроит, если мужем Зорицы станет боярин Пяст.

Боярин Любомир порозовел. Ну, еще бы, ему такое возвышение сына явно было на руку. При определенном стечении обстоятельств внуки боярина вполне могли претендовать на великий стол. Помехой честолюбивым планам Любомира мог стать, правда, Искар Урс, но люди, как известно, смертны, и если хазарам удалось сковырнуть такую глыбищу, как князь Драгутин, то кто помешает им посчитаться с удалым атаманом, слишком уж вольготно устроившимся на берегах Дона. Вот только какая от всего этого радость боярину Святополку, он-то при этом раскладе в любом случае лишний.

– Не знаю, слышали ли вы, бояре, о налете ротариев на Сарай?

– А что такое? – удивился Любомир.

– Во время напуска они перебили всю старшину, в том числе убили и правителя города, бека Красимира.

– Быть того не может! – ахнул Любомир и с сочувствием глянул на побледневшего боярина Святополка, которому Красимир доводился зятем.

– Ротарии увезли с собой жену бека и его сына. По слухам, их продали в рабство. Я что-нибудь не так сказал, боярин Святополк?

Рука Святополка потянулась к кубку, но кубок не удержала, и красное вино хлынуло на белое покрывало, словно кровь из страшной рваной раны. Любомир подхватил кубок, вновь наполнил вином и сам поднес его гостю. Святополк залпом осушил кубок, побледневшее было лицо его вновь стало багровым, а из серых глаз плесканула ярость. Боярин Любомир зашептал что-то на ухо удивленному Горазду, видимо, объяснял, кем доводится Святополку ганша Ярина.

– Извини, боярин, не знал, – виновато развел руками Горазд. – Я ведь к тому упомянул Сарай, что напуск на него возглавлял Воислав Рерик. Знатно он погрел там руки и вдребезги разнес цитадель.

– Убью! – прошипел вдруг раненой змеей Святополк.

Горазд и Любомир смотрели на него с сочувствием, но если сочувствие боярина было искренним, то в глазах берестеньского князя таился еще и корыстный расчет. Горазд отлично знал, кто на самом деле казнил бека Красимира, ибо за короткое время успел побывать не только в Итиле, но и в Сарае, в правителях которого ныне томился его родственник бек Карочей. От скифа он и узнал, что каган Обадия воспылал страстью к вдове бека Красимира, да не выгорело дело. Гордая красавица не захотела принять на своем ложе убийцу мужа и вскоре умерла при невыясненных обстоятельствах: то ли сама приняла яд, то ли кто-то поспособствовал. Но рассказывать об этом Святополку Горазд не собирался, ему куда выгоднее было свалить всю вину на залетного Сокола. Перед берестеньским князем стояла сложная задача: не только посадить на великий стол княжича Дира, но и не позволить укрепиться в Киеве Воиславу Рерику, а еще лучше просто уничтожить этого негодяя. И тогда доверие кагана Обадии к князю Горазду станет просто безграничным и в радимецких землях появится новый великий князь, преемник дряхлеющего Всеволода. Ицхак Жучин, старый надежный товарищ, сказал об этом Горазду прямо. Так что было из-за чего стараться в Киеве берестеньскому князю, ибо здесь решалась судьба не только княжича Дира.

– Я готов тебе помочь, боярин Святополк, – сказал Горазд, – но и ты помоги нам. Как только Дир станет великим князем, мы устраним Воислава Рерика. А пока его ротарии нужны нам, чтобы сдерживать сторонников князя Ждислава.

Двести ротариев, присланных Искаром Урсом, взяли под контроль киевский Детинец, поставленный чуть ли не во времена князя Кия. Однако, увы, Дир не стал здесь полным хозяином. Даже власть в тереме, где прошло его детство, ему приходилось делить с варяжским выскочкой Воиславом Рериком. Залетный Сокол сразу дал понять, что Дир находится у ротариев под подозрением. И как напоминание об итильском предательстве к княжичу был приставлен брат Воислава Сивар. Именно кулак этого молодца опрокинул в свое время княжича на залитый кровью пол дворца гана Бегича. Воспоминание, что ни говори, не из самых приятных в жизни Дира. Раскаяния за совершенное тогда предательство княжич не чувствовал. Ведь в конечном счете все сейчас поворачивалось именно так, как предсказывал бек Карочей. Воислав Рерик действительно посватался к дочери Драгутина Зорице, и их брак был условием союза с Искаром Урсом, без помощи которого Диру, конечно, не утвердиться на великом столе. Этим людям Дир нужен был как таран, с помощью которого они хотели опрокинуть плотные ряды сторонников князя Ждислава. Ну а потом, когда с Ждиславом будет покончено, настанет черед самого Дира. Тянуть с этим Рерик не будет, ибо только смерть бездетного князя открывает мужу княжны Зорицы путь к великому столу. Смерть грозила княжичу отовсюду, и, быть может, поэтому он с готовностью принял руку помощи, протянутую ему каганом Обадией. Письмо от кагана привез князь Горазд, он же привел с собой дружину в пятьсот мечников, которая сразу же изменила расстановку сил в Киеве в пользу сторонников Дира, кои за последние дни сильно выросли в числе. Заколебавшаяся было дружина покойного князя Яромира во главе с воеводой Святополком ныне твердо заявила о своей поддержке княжича Дира. Таким образом под его рукой собралось столько мечников, что можно было уже не опасаться прямого насилия со стороны князя Ждислава. В таких условиях Дир начал подумывать о том, как бы половчее избавиться от нежелательных союзников в лице ротариев Воислава Рерика. Однако князь Горазд и боярин Любомир настоятельно советовали ему не торопиться.

– Если бы дружина Воислава Рерика состояла из простых мечников, ими можно было бы пренебречь. Но русы-ротарии имеют право голоса на любом вече, наряду с боярами и старшими дружинниками, – разъяснил княжичу суть дела боярин Любомир. – Потеря их голосов может обернуться для нас поражением. Кроме того, многие бояре, ганы и старшие дружинники смотрят в сторону Искара Урса, бросившего вызов кагану Обадии, и их поддержка нам тоже не помешает в противостоянии со сторонниками Ждислава, настроенными в пользу Византии. Ныне ромеи действуют в Киеве очень бойко и золота на подкуп старшины не жалеют. Нельзя в такой обстановке ссориться с атаманами и князем Русалании Искаром.

– Но Воислав требует Зорицу в жены, – огорченно вздохнул Дир. – Воля ваша, бояре, но если этот человек получит хоть какие-то права на киевский стол, то нам всем не поздоровится.

– Он что же, влюбился в девушку? – спросил князь Горазд.

– Рерик ее еще в глаза не видел, – пояснил собравшимся боярин Пяст, – и не очень-то рвется смотреть.

– Вот и скажи ему, что девка – это не кот в мешке. И ты не можешь отдавать ее силком за первого встречного, – посоветовал Любомир. – В Киеве-де так не принято. А коли Зорица даст согласие, то с твоей стороны возражений не будет.

– Выкрасть бы ее да спрятать, – мечтательно проговорил боярин Пяст.

– Зорицу варяги стерегут пуще глаза, – покачал головой Дир. – Рерик сразу дал понять, что мне не верит. Так и сказал: сначала мне девка, а потом тебе великий стол.

Горазд с Любомиром переглянулись: варяг оказался умнее, чем можно было ожидать от залетного молодца. Впрочем, наверняка за его спиной стоят волхвы, которые очень хорошо умеют просчитывать ситуацию. Похоже, этого нежелательного брака действительно не удастся избежать, но в крайнем случае никто ведь не помешает боярину Пясту жениться на вдове. Сам князь Горазд не собирался пачкаться в крови ротария. Русы умеют мстить, надо отдать им должное. А этот Рерик не просто рус, он еще и князь из рода Меровингов. Следовательно, за него будут мстить вдвойне. А Горазду никак не улыбалось провести остаток жизни в бегах, на задворках Ойкумены, и это в тот самый момент, когда перед ним замаячил великий княжеский стол в Радимецкой земле. Убить Воислава Рерика должен боярин Святополк, в отместку за погубленных дочь и зятя. И пусть все свершилось не совсем так, как это мнилось киевскому боярину, но если все пойдет по задуманному Гораздом плану, то Святополку никогда не узнать правды.

– А духу у него хватит? – спросил Горазд у Любомира, когда за княжичем Диром закрылась дверь.

– Ты кого имеешь в виду, князь?

– Боярина Святополка.

– Хватит, – уверенно отозвался Любомир. – Недаром же он при князе Яромире ходил в воеводах. Страшен в гневе боярин Святополк и неудержим, как река в половодье. Как бы он этого варяга не убил раньше, чем завершится вече.

– Надо придержать воеводу. С убийством Сокола торопиться не след. Нужен удобный случай, чтобы даже тень подозрения не пала на княжича Дира.

Для тайного убийства, как и для войны, нужно золото, и кому как не воеводе Святополку это знать. Вот только где его взять в таких количествах, чтобы не вызвать беспокойства ни у князя Ждислава, ни у волхвов, зорко наблюдающих за происходящими в Киеве событиями. Своим купцам верить нельзя, каждый из них либо в ту, либо в другую сторону клонится, и слух о том, что боярину Святополку срочно понадобились деньги, сразу же распространится по всему городу. И уж конечно, все решат, что понадобились они ему для черного дела. И начнут вставлять палки в колеса. В таких случаях лучше всего обращаться к чужаку. Такой чужак имелся на примете у боярина Святополка. Перс Джелал всего лишь год прожил в Киеве и необходимыми связями еще не оброс. Воевода знал о старом купце только то, что на него можно положиться, а более ему и не надо было. Богатый перс выбрал место для проживания недалеко от Детинца. Терем он поставил деревянный, видимо для того, чтобы не слишком выбиваться из ряда боярских и купеческих усадеб. Осторожный и, судя по всему, много битый человек.

Купец принял боярина с честью. Имени не спросил, но по лицу было видно, что узнал первого ближника покойного князя Яромира.

– Чем могу служить, уважаемый боярин? – спросил перс, жестом приглашая гостя к столу. Здравную чашу боярину поднесла кареглазая женщина, а уж кем она доводилась купцу, женой, дочерью или просто челядинкой, Святополк допытываться не стал. Не его это дело – лезть в уклад чужого дома.

– Деньги мне нужны, уважаемый Джелал. Десять тысяч денариев.

Сумма была названа немалая, но купец даже бровью не повел. Видимо, знал, что боярин Святополк способен вернуть деньги в срок да еще и с процентами.

– Не могу дать всю сумму сразу, боярин, – вежливо посетовал Джелал. – В Сарае был казнен рабби Иосиф, с которым я издавна вел дела, и у меня возникли большие сложности, которые я надеюсь в ближайшее время разрешить.

– Его убили ротарии вместе с беком Красимиром? – проявил осведомленность Святополк.

– Боюсь, ты ошибаешься, боярин, – покачал головой Джелал. – Бека Красимира и рабби Иосифа вкупе со всей сарайской старшиной казнили в присутствии кагана Обадии и по его приказу.

– За что? – спросил боярин осипшим голосом.

– За участие в языческом жертвоприношении. Мой приказный Акрам присутствовал при казни. Так что сведения у меня из первых рук.

– А что стало с женой бека? – тяжело глянул на купца Святополк. – Говори, перс!

– Она умерла в Итиле, боярин. Прости за худую весть.

– Ганша Ярина – моя дочь.

– Я это знал, боярин, но полагал, что тебя известили о ее смерти.

– Каган? – прямо спросил воевода.

– Не знаю, – вздохнул Джелал. – Но умерла она в его дворце.

– А ребенок?

– Я постараюсь выяснить, но это займет много времени.

Этот перс убил последнюю надежду в душе боярина Святополка. Ярина была его младшей и любимой дочерью. И дернул же бес воеводу отдать ее на чужую сторону. Но ведь и жених попался хорош. Первый ближник кагана Тургана. Где тот Турган и где теперь его ближник? Не сберег ган Красимир Ярину, не сдержал слово, данное отцу. Вот только спрашивать теперь не с кого. Разве что в стране Вырай им теперь доведется свидеться. И даже отомстить за дочь теперь некому боярину Святополку, ибо до кагана Обадии ему не дотянуться, ни сил не хватит, ни золота.

– А о Воиславе Рерике что ты знаешь?

– Знаю, что лютый враг он кагану Обадии. Но тот ли он Сокол, которому суждено сразить Гепарда, даже и не скажу.

– Я хочу с ним повидаться, но так, чтобы об этом никто не знал.

– Думаю, я сумею помочь тебе, боярин. Мой приказный Акрам знаком с Рериком и пользуется его доверием.

– Хорошо. А о деньгах мы с тобой поговорим позже, уважаемый Джелал.

– Я всегда в твоем распоряжении, боярин Святополк.

Киев был переполнен боярами и ганами, съехавшимися на Большое Вече. В иные времена они и не знали бы, чем заняться, кроме пиров. Ибо кому же наследовать великому князю Яромиру, как не его старшему в роду сыну? Обычай этот от отцов и дедов идет, и кабы не нужда, никто об ином претенденте даже не заикнулся. А тут извольте видеть – князь Дир. А у того князя ветер в голове и молоко на губах не обсохло. Кагана Обадию надо благодарить, Змея Тугарина, который осиротил ныне Полянскую землю, лишив ее разумного и сильного правителя. И лишил, судя по всему, с дальним прицелом. Рахдониты-то давно к киевскому торгу тянутся, видимо, теперь пришло их время. Вот ведь времена настали, не знаешь, в какую сторону голову повернуть. Ждислав ведь тоже не подарок, понаведет в город ромеев, – и куда тогда истинным киевлянам податься? К Христу овручский князь склоняется. А чем же наши славянские боги хуже, бояре? Куда ни кинь – всюду клин.

– А что ты предлагаешь, боярин Облога?

– Спроси что-нибудь полегче, боярин Голован.

– Может, взять да и кликнуть великим князем Искара Урса, – предложил боярин Ратмир. – Умом не скорбен. Доблестью известен и в Хазарии, и в Руси.

– Ну рассудил, боярин, – ахнул Облога. – Завтра же нас с юга припрут хазары, а с запада – ромеи, и тогда уж действительно хоть караул кричи.

– Не позволит Обадия слиться Киевщине и Русалании в объятиях, – поддержал Облогу Голован. – Да и зачем нам урс на столе, коли есть свой природный киевский князь. Молод-де Дир и глуп. А кто из нас не был молодым и глупым? Возраст – дело наживное, бояре. Не успеем оглянуться, как у нас на столе будет сидеть муж в силе и славе. Да и так ли уж глуп Дир, если успел заручиться поддержкой и атаманов, и кагана Обадии? Это надо суметь так извернуться, бояре, чтобы привлечь на свою сторону и хазар, и ротариев.

– Где ты хазар-то видишь? – удивился Облога.

– А князь Горазд, это, по-твоему, кто? Да его на тот берестеньский стол Ицхак Жучин ставил. Как хотите, бояре, но я против кагана и атаманов не пойду. Выберем Ждислава – в крови захлебнемся. Ибо если Ждислав – великий князь, то кто тогда не князь? Да разве ж мало у нас бояр, кои свой род ведут от Кия, Щека или Хорива? Взять хотя бы тебя, боярин Облога, – чем не великий князь?

– Шутишь все, боярин Голован?

– Да какие уж тут шутки, бояре, если воевода Святополк, прежде к Ждиславу склонявшийся, резко в сторону княжича Дира повернул. И заявил об этом открыто. А у Святополка нюх не нашему чета.

– Может, заплатили? – раздумчиво произнес боярин Всеслав.

– А что, у ромеев злата меньше, чем у хазар? – усмехнулся Голован. – Мне Ждислав две тысячи денариев сулил, коли скажу слово в его защиту.

– Как две?! – ахнул Ратмир. – А нам с боярином Всеславом всего по пятьсот заплатили.

– Это ты продешевил, боярин, – захохотал Облога. – Помяни мое слово, ротарии из твоего дома больше выметут.

– Неужели до крови дойдет? – покачал головой осторожный боярин Всеслав.

– Дойдет, если крикнем Ждислава, – твердо сказал Голован. – В этом ни у кого не должно быть сомнений. Слишком непростые люди окружили Дира, чтобы вот так взять и отдать власть абы кому. Вы про Итиль вспомните. Собрались ганы проводить Обадию если не в последний путь, то в путь дальний, а вышло так, что ушел в страну Вырай сам Турган с большой ганской свитой.

– Так ведь чернь взъярилась, – попробовал возразить Всеслав.

– Чернь без причины не ярится, – отрезал Голован. – А нам, бояре, следует крепко подумать, прежде чем кидаться в омут с головой. Ибо омут может оказаться кровавым.

Про Голована все бояре знали, что он с воеводой Святополком дружен, а потому и не удивились его речам. Но и без Голована многим уже становилось ясно, за кем ныне верх будет. А князю Ждиславу следовало либо щедрее ромейской казной трясти, либо брать власть в Киеве силой, не дожидаясь Большого Веча. Вот тогда у бояр и ганов выбор был бы невелик. Он же рядился да мямлил, пока беспутный вроде бы мальчишка Дир не собрал вокруг себя большую силу. А за кем сила, за тем и правда.

Глава 9

Большое Вече

Перс Джелал сдержал слово. Боярин Святополк, незамеченным скользнувший вечером в дом купца, с интересом глянул на поднявшегося ему навстречу белокурого варяга с черными как смоль усами. Больше в зале никого не оказалось, если не считать самого Джелала и скромно одетого человека с невыразительным лицом. Последний, видимо, и был тем самым приказным Акрамом, о котором говорил перс. Судя по всему, Воислав Рерик робостью не отличался, коли решился пойти на встречу с незнакомым боярином без подмоги. Впрочем, такого молодца за здорово живешь и десятерым не взять. Боярин Святополк немало повоевал на своем веку и научился разбираться в людях. А глаза у варяга строгие и властные – этот никому спуску не даст, если сядет на великий стол. Все-таки порода она и есть порода. Славного ротария родила Умила дочь Гостомысла. А ведь отцом этого молодца мог бы стать боярин Святополк, но запоздал в свое время со сватовством, вот и опередил его залетный ободритский князь. Черные усы этому молодцу не иначе как от деда достались, а белокур он, конечно, в мать. Князь Годлав, сколь помнил его Святополк, был рыжеват. Да и нрав он имел беспечный, тем, наверное, и покорил сердце красавицы Умилы. А вот сын у них почему-то смурным родился. То ли жизнь крепко била княжича, то ли кровь деда Гостомысла, человека сурового нрава, взяла верх над хмельной кровью отца-ободрита.

– Слышал я, князь Воислав, что знатно ты погулял в городе Сарае?

Сказал это Святополк просто для того, чтобы разговор начать, а Рерик почему-то дернулся и побледнел, словно его ударили.

– Врать не хочу тебе, боярин. Есть моя вина перед тобой. Черным Вороном я прилетел к Ярине, а она ждала Сокола. Потому и не пошла со мной.

– Выходит, неспроста казнил Обадия бека Красимира? – прищурился Святополк.

– Неспроста. Закрутил я в том Сарае навий хоровод. Вот и остался черный след на тех, кто был мне дорог. Сына Богумила Ярина от меня родила. Так уж получилось, боярин, не обессудь.

– Как умерла Ярина?

– Не захотела стать наложницей кагана, вот и приняла яд. Вернуть ее из страны Света я не могу, боярин. Но с Змеем Тугарином посчитаюсь. Клянусь Световидом. Еще не родился Дракон, который бы устоял против меча ротария.

– Ты мне внука верни, Рерик. Коль Ярина тебе его не отдала, то пусть за моим родом числится.

– Ладно, боярин. В этом твоя воля. Но помни, чей он сын.

Глаза у Воислава стали почти черными, и Святополк с некоторым испугом подумал, что ободритский князь, без страха черпающий силу из Навьего мира, много бед может сотворить на Руси. Этого Сокола ни стрела, ни меч не остановят, так и пойдет по человеческим головам к предначертанной богами цели. А уж куда приведет его эта дорога, в страну Света или Навий мир, об этом ведают разве что Белобог с Чернобогом.

– Зачем тебе Зорица? – строго спросил воевода. – На княжий стол, что ли, метишь?

– Мне ни девка не нужна, боярин, ни киевский стол. Князь Дир жив только волею старшего своего брата князя Драгутина, а иначе голова его давно слетела с плеч, за страшную его вину. Не можем мы его оставить без присмотра, иначе он станет легкой добычей Обадии.

– На Зорицу глаз положил боярин Пяст, а убить тебя мне доверено.

– Боярин Пяст приговорен волхвами к смерти за измену. А его отец боярин Любомир – за связь с Драконом. Мы не можем допустить, чтобы близ киевского стола укрепились сторонники кагана Обадии.

– Боярина Любомира не так просто сломить, ротарий. За ним целая рать родовичей и мечников. В крови мы утонем по милости волхвов, так им и передай. А уж когда он сядет пестуном подле княжича Дира, то волхвам и вовсе его не достать. Спор о власти у Ждислава не с княжичем Диром идет, а с боярином Любомиром. Как только Зорица станет женой Пяста, так дни Дира будут сочтены.

– Я это знаю, боярин Святополк. И именно поэтому дочь князя Драгутина никогда не станет женой человека, предавшего ее отца.

– Она станет твоей женой?

– Нет, боярин. Я буду убит раньше. И убит тобою.

– Ты с ума сошел, князь?! – ошарашенно воскликнул Святополк.

– Ты убьешь не Сокола, боярин, а Черного Ворона.

– А разве Черного Ворона можно убить? – прищурился боярин.

– Видимо, нет. Ибо кто же тогда прилетит на брачный пир боярина Пяста?

– А что будет с Зорицей, ты подумал?

– Она будет женой твоего сына, Святополк, именно он вынесет ее из навьего хоровода. Именно ты будешь пестуном при князе Дире, пока этот олух в ум войдет. А если великий князь начнет косить глазом в сторону Итиля, напомни ему о доме гана Бегича и Черном Вороне, охотящемся за его душой.

Не ошибся боярин Святополк в этом варяге. Нет, не ошибся. Будет он каганом или нет, это еще вилами по воде писано, но Змею Тугарину он много крови попортит, если вообще его не изведет.

– Ладно, князь, – усмехнулся в седые усы боярин. – Пусть будет Черный Ворон.

Боярин Любомир и князь Горазд слушали Святополка с большим интересом. Здесь же за столом сидели и Дир с Пястом, но эти только похихикивали на разумные речи воеводы. Дир был сильно под хмельком и вновь потянулся к кубку, но его руку перехватил боярин Любомир:

– Не время напиваться, княжич. Завтра тебе пред тысячью глаз стоять и ответ держать. После отпразднуем и начало твоего княжения, и свадьбу Пяста.

На завтра назначена была свадьба Воислава Рерика с Зорицей. Княжич Дир дал слово варягу в присутствии многих людей и отступить уже не мог. Зато оставалась надежда, что не доживет залетный князь до светлого дня. И надежду эту подарил Диру не кто иной, как воевода Святополк.

– А ротарии ничего не заподозрят? – спросил осторожный Любомир. – Большой крови не хотелось бы.

– Так что тут заподозришь? – пожал плечами Святополк. – Повадился Ясный Сокол к чужой жене, а того не взял в расчет, что муж может до срока домой вернуться. А тут уж рус ты или простой мечник – большой разницы нет. Каждый вправе спросить за нанесенное ему бесчестье с мечом в руке. А все знают, что купец Рудяга – человек вспыльчивый и ревнивый.

– Есть кого ревновать, – расплылся в улыбке Пяст. – Слаще его Тамилы нет в Киеве женки.

Княжич Дир в подтверждение слов своего приятеля глупо хихикнул. Сплетни про жену купца Рудяги ходили по всему Киеву, и боярина Любомира нисколько не удивило, что варяг не устоял перед чарами распутной женки, которую и в глаза и за глаза киевские кумушки называли колдуньей.

– А Сокол точно прилетит сегодня ночью к Тамиле? – засомневался Горазд.

– Да не Сокол он, а Черный Ворон, – не согласился с князем Дир. – Мне об этом волхв Китовраса сказал. Вот и Пяст не даст соврать.

– Оборотень, что ли? – насмешливо спросил Горазд.

– А то, – кивнул головой Дир. – Сам видел его тень на стене.

– Что ж вы мне сразу не сказали, – расстроился Святополк. – Я на человека охочусь, а тут оборотень.

– Да не слушай ты их, воевода, – рассердился на пьяных юнцов Любомир. – Плетут абы что. Человек как человек.

– Беда в том, что я того человека только издалека видел, – как бы не промахнуться да не ударить не в того.

– А я, пожалуй, схожу с боярином, – сказал Пяст. – Убивать не буду, но подсказать могу.

– Лицо только закрой, – распорядился Любомир. – Чтобы ни одна живая душа тебя не опознала. А где сейчас находится купец Рудяга?

– Сидит у меня в яме, – пояснил Святополк. – Коли ротарии сильно гневаться будут, так мы его им явим, а коли смолчат, так скажем, что убег, побоявшись расплаты.

– Умно, – кивнул головой князь Горазд. – Желаю вам не промахнуться.

Ночь выдалась на удивление безлунной и беззвездной. К тому же сильно подмораживало. Боярин Пяст, обутый в червленые сапожки, подпрыгивал и подплясывал, чтобы согреться. Святополк шипел на него рассерженным селезнем. Сокола ждали с минуты на минуту. За спиной боярина и воеводы тяжело сопели нанятые за большие деньги люди. Было их ровным счетом шесть. И боярин Пяст очень надеялся, что наемные убийцы справятся с поставленной перед ними задачей. Сам он лезть под меч взбешенного ротария не собирался. Не боярское это дело – убивать из-за угла. На морозе Пяст стал быстро трезветь и уже горько сожалел, что вообще ввязался в это дело. Мог бы отправить простого мечника, но уж очень хотелось собственными глазами увидеть мертвого варяга, который вздумал встать между сыном первого в Киеве боярина и княжьей дочкой. Нельзя сказать, что Пяст был без памяти влюблен в Зорицу, хотя худого слова о девушке он не сказал бы. И ликом она приятна, и телом стройна. Но тут ведь не облик даже важен, а порода.

– Едет, – выдохнул вместе с клубком пара боярин Святополк. Убийцы таились во дворе Рудягиного дома, возле новенького, только что отстроенного амбара, от которого еще несло свежей стружкой. Слуги в доме были подкуплены, собаки приручены, и только сама хозяйка ни о чем, похоже, не догадывалась. Кажется, это именно она сейчас вышла на крыльцо, чтобы встретить приехавшего любовника.

– Он что же, один? – удивился Пяст.

– Ротарии к женкам гуртом не ходят, – вновь зашипел на молодого боярина воевода, – не бараны чай.

Возлюбленные недолго постояли на крыльце и скрылись в добротном купеческом доме. Воевода Святополк еще какое-то время выжидал, давая возможность парочке расслабиться на мягком ложе, и лишь затем скомандовал подручным:

– Давайте.

Пяст вошел в дом последним. То ли от мороза, то ли от волнения, но зубы сами собой стали отстукивать дробь у него во рту. Святополк обернулся и погрозил молодому боярину кулаком. Дом Рудяги сильно уступал в размерах боярским хоромам, да и ставлен он был в один ярус, а потому долго плутать в поисках ложницы не пришлось. Пяст за убийцами не пошел, остался в коридоре, замерев в неподвижности. Сначала из ложницы раздался бабий крик, потом грозный рык раненого зверя. И наступила тишина. Слышалось только сопение стоящего в проеме дверей воеводы Святополка.

– Все, что ли?

– Готов, – донеслось из темноты. – А что с женкой делать?

– Спеленайте по рукам и ногам и оставьте на ложе.

И вновь послышался бабий крик, а следом приглушенное ругательство:

– Кусается еще, стерва!

– Уходим, – сказал воевода и посторонился, пропуская подручных, которые выскользнули из ложницы один за другим. Пяст смотрел на них с любопытством и опаской. Вот вам и ротарий. Зарезали, как барана. А сколько было по его поводу шума. И Сокол-де он, и Черный Ворон.

– Иди посмотри.

Святополк зажег светильник и сунул его в руку Пясту. Молодой боярин не стал противиться. Затем его и брали с собой, чтобы он опознал убитого. Страха Пяст почти не чувствовал, успел уже навидаться трупов за свою короткую жизнь, зато его разбирало любопытство. В просторной ложнице было довольно светло, так что голую Тамилу, связанную по рукам и ногам, он увидел сразу и даже мимоходом погладил женку по ляжке. Глупо, конечно, но уж больно хороша белотелая колдунья. Пяст даже хихикнул от удовольствия, огибая ложе. А потом он увидел его – Черного Ворона. Огромный Ворон лежал на полу, раскинув черные крыла по сторонам, а из его груди, покрытой перьями, торчала рукоять кинжала. Волосы на голове Пяста зашевелились, он попробовал было закричать, но из его глотки вырвалось лишь змеиное шипение. И это шипение разбудило Ворона – он вдруг шевельнул крылами и стал медленно поднимать голову с острым клювом…

– Ты что, уснул там, боярин? – негромко спросил Святополк из коридора.

Земной голос вырвал Пяста из зачаровывающего Навьего мира, он дико закричал и бросился прочь из ложницы. У порога он споткнулся и дальше пополз на четвереньках, не в силах подняться на ослабевшие ноги.

– Ты что, умом тронулся?! – Воевода Святополк рывком поднял молодого боярина и поднес к его носу огромный кулак.

– Черный Ворон! – Голос Пяста упал с крика до шепота.

– Какой еще ворон?! – рассердился воевода и, обернувшись к одному из своих подручных, негромко сказал: – Проверь, Куделя.

Куделя скользнул в ложницу и, побыв там чуть ли не целую вечность, во всяком случае так показалось Пясту, как ни в чем не бывало вернулся обратно, разведя руки в стороны:

– Лежит он.

– Кто лежит?

– Ротарий.

– А ну пошли, – встряхнул молодого боярина за ворот воевода. Пяст готов был бежать от страшного места как можно дальше и как можно быстрее, но Святополк и Куделя буквально внесли его в ложницу.

– Я же говорю – лежит, – спокойно сказал Куделя и указал на залитое кровью тело человека, из груди которого торчал кинжал. Ни пуха, ни пера на убитом не оказалось. А его черные усики и белокурые волосы Пяст слишком хорошо знал. Убитый был Воиславом Рериком, в этом у молодого боярина не оставалось никаких сомнений.

– Но ведь у него же крылья были… – попробовал оправдаться слегка приободрившийся Пяст.

– Пить надо меньше, – зло ткнул его кулаком в шею Святополк. – Уходим все, и побыстрее.

Боярин Пяст не чаял, как до дома добрался. И, не обращая внимания на встревоженного отца и удивленного князя Горазда, сразу же припал губами к серебряному кубку с вином. Пил он долго, давясь и захлебываясь веселящей жидкостью, а потом упал на лавку и неожиданно даже для себя заплакал.

– Допьется он у тебя, боярин Любомир, помяни мое слово, – в сердцах воскликнул Святополк. – Опять Черный Ворон ему привиделся! А где княжич Дир?

– Упился, – усмехнулся Горазд. – Пришлось отнести в ложницу.

– Так сладилось дело, воевода, или нет? – рассердился боярин Любомир.

– Хахаля Рудягиной женки мы убили, а тот ли он, или не тот, ты у сына спроси. Я с этим Соколом брагу не пил.

– Он это, – неожиданно икнул Пяст и вновь потянулся к вину. – Сначала он мне Черным Вороном показался, а уж потом, со второго раза, я его опознал. Белокурый, с черными усами, и кинжал торчит прямо из сердца.

– Значит, Рерик, – облегченно вздохнул боярин Любомир и отобрал у сына наполненный кубок: – А ты что сопли распустил – покойников прежде не видел?

– Говорю же, показалось! – всхлипнул Пяст.

– А ты ничего странного не приметил, воевода? – спросил на всякий случай Горазд.

– Тихо вошли. Куделя ему даже вскочить не дал. Ударил кинжалом прямо в сердце. Он зарычал и упал на спину. Для верности мы ему еще пару раз нож под ребро сунули. Кровищи из него натекло, как из доброго быка. Женку связали и заткнули ей рот. Из челядинов никто даже не пикнул и носа навстречу не показал. В округе нас тоже никто не видел. Все сделано чисто. Теперь следует подождать, что скажут ротарии.

Но ротарии почему-то молчали. Словно и не было на этом свете никакого Воислава Рерика. По Киеву пошел слух, что в доме купца Рудяги убили Черного Ворона, залетевшего из Навьего мира на зов хозяйки. Иные говорили, что не убили, а только поранили. И что тот Ворон долго еще кружил по Киеву, предвещая беду. Киевляне толпами ходили к дому купца Рудяги, но ничего достойного внимания так и не увидели.

– Да брешут поди, – махнул рукой боярин Облога. – Какой еще Черный Ворон?

– Говорят, тот самый, что Сарай разорил, – пояснил боярин Ратмир.

– Так ведь Сарай ротарии разорили, – удивился боярин Всеслав.

– А на торгу слух идет, что всю сарайскую старшину закружил навий хоровод. Закружил и за собой увлек. Вот ведь что на белом свете делается, бояре. А с Рудягиной женки давно уже спросить пора, чтобы не привечала всякую нечисть в своем доме.

– Не до того сейчас, боярин Ратмир, – махнул рукой Облога. – Дай с великим князем определиться, а уж потом будем ворон ловить.

Бояре и ганы, собравшиеся в большом зале великокняжьего терема, засмеялись. Смех, однако, получился нервным. Смущал полянских вождей не Навий мир, а предстоящий нелегкий выбор. Многие боялись кровопролития и потому с опаской косились на ротариев, стоявших перед помостом плотной группой, отдельно от других. По всему было видно, что их голоса будут решающими. Все имеющие право голоса пришли на Большое Вече без оружия. Но мечников из княжьей дружины на всякий случай выставили вокруг помоста. Насчитывалось их не более десятка, и вряд ли они смогут удержать разгоряченных вождей, вздумай те вцепиться друг другу в волосы. Здесь преимущество оставалось у ротариев: эти и головы в большинстве своем брили, и бороды. Облога поискал глазами своего обидчика Воислава Рерика, но среди ротариев его не нашел. Зато его брат, Сивар Рерик, стоял в первых рядах, скаля великолепные зубы. Что-то мало он походил на человека, потерявшего близкого родственника. Потерянным как раз смотрелся боярин Пяст, который стоял подле отца и растерянно озирался по сторонам.

– А ведь свадебный обряд должен был состояться до Большого Вече, – задумчиво проговорил боярин Ратмир.

– Это ты о чем? – не понял его Облога.

– Это я о том, что ротарии обещали Диру поддержку только в том случае, если он отдаст братичаду Зорицу за Воислава Рерика.

– Ну и что?

– Так ведь не отдал. Я о свадьбе ничего не слышал. Не могли же княжью дочь тайком за ротария спихнуть. Я думаю, что этот Воислав – оборотень. Вот его Рудягина женка и зачаровала. Колдунья-то она не из последних.

– А что ж тогда ротарии молчат?

– А что они, по-твоему, кричать должны, что их атаман связан с Навьим миром?

– Но зачем Тамиле понадобилось оборотня зачаровывать? – все еще не верил Облога.

– Так заплатили. Либо князь Ждислав, либо боярин Любомир.

Облога Ратмиру не поверил, но слух о зачарованном Воиславе Рерике пошел гулять по залу и дошел до ушей боярина Любомира. Встревоженный боярин обернулся к сыну:

– Ты о Черном Вороне никому не рассказывал?

– Только княжичу Диру.

Любомир досадливо крякнул. Теперь понятно, откуда поползли по городу странные слухи. Ибо нет в Киеве человека более невоздержанного на язык, чем беспутный княжич. Боярин не понимал поведения ротариев. Ведь на весь Киев должны кричать о смерти Воислава, а они молчат, словно воды в рот набрали. Может, Рерика только ранили? И ротарии решили не поднимать шум, дабы не срывать Вече, где будет решаться вопрос о власти? Любомир покосился на Ждислава, стоящего рядом. Овручский князь был бледен, видимо, предчувствовал свое неминуемое поражение. Хотя не исключено, что ему стало дурно от духоты. Ведь в большом зале для пиров ныне собралось до тысячи человек. И все напряженно ждали появления княжича Дира, ибо именно его должен был представить воевода Святополк в качестве наследника ушедшего в страну Света князя Яромира. А дальше Большое Вече должно было решить, станет Дир великим князем или нет. Дружное «нет» открывало путь к власти князю Ждиславу, вокруг которого уже кучковались самые горластые из его сторонников, чтобы в нужный момент дружно выкликнуть его имя. Больше претендентов на власть не имелось. Но не исключено, что они появятся, в случае поражения княжича Дира. И тогда лучшим людям Киевщины придется долго препираться, а то и бить друг друга смертным боем, чтобы протолкнуть нужного человека на великий стол.

Наконец по залу пронесся вздох облегчения и наступила мертвая тишина. Воевода Святополк торжественно вывел на помост бледного то ли от волнения, то ли с похмелья княжича. Впрочем, Дир держался уверенно и ногу ставил твердо, что с удовольствием отметили его сторонники. В наступившей тишине слова воеводы прозвучали особенно веско:

– Люб ли вам князь Дир сын Яромира на великом киевском столе?

Пауза наступила такая, что у боярина Любомира зазвенело в ушах, а потом как прыжок с горы:

– Люб!

И настолько дружным было это «люб!», что не выдержали плотно закрытые окна и раскрылись навстречу свежему морозному воздуху. Слабое протестующее «нет» просто утонуло в дружном реве. А когда воевода задал свой вопрос во второй и третий раз, то этого «нет» уже никто не услышал, ибо «люб!» кричали уже и самые горячие сторонники князя Ждислава.

– Да здравствует великий князь киевский Дир, и да помогут ему и нам славянские боги.

– Да здравствует! – дружно, но вразнобой откликнулось почтенное собрание.

Столь счастливое и быстрое разрешение проблемы, грозившей Киеву нешуточной бедой, поразило многих. Ждали ведь большого лая, а то и крови. Но получилось так, что никто никому худого слова не сказал, а имя Ждислава на Большом Вече даже не прозвучало, словно и не было такого претендента на великий стол. Удельные князья, бояре, ганы, ротарии и старшие мечники княжеской дружины дружно повалили из душного зала во двор, засыпанный свежевыпавшим снегом. По Киеву уже звучали била, оповещая горожан о благополучном избрании нового великого князя.

– Пусть будет Дир, – согласились киевляне и потянулись к лобному месту, чтобы увидеть жертвования славянским богам. Жертва была щедрой, это признали все. Чуть ли не целое стадо быков ушло под нож во славу Даджбога и Перуна-Световида. И иных богов подношениями тоже не обидели ни щедрый великий князь, ни его бояре, ни волхвы. Жертвенное мясо тут же варили в огромных котлах и раздавали всем желающим. Недостатка в вине и браге тоже не ощущалось, и день, суливший большие потрясения, заканчивался под дружные крики загулявшего народа: – Любо! Любо!

Большой терем великого князя с трудом вместил всех гостей. Столы пришлось накрывать не только в зале для пиров, но и в гридне, и даже во дворе, где запалили большие костры. Тут уж удельные князья, бояре и ганы сильно потеснили обнаглевших ротариев, кичась знатностью рода и заслугами предков. Из русов в навершье стола сидели только Сивар Рерик и еще два седоусых атамана. Рыжего Сивара ну никак нельзя было оттереть, и детина он здоровый, и рода в славянских землях далеко не последнего. Атаманов же почтили за возраст и большие заслуги перед всем славянским миром. Прочих же ротариев затолкали в охвостье, посадив их среди старших мечников. Да они, надо отдать им должное, в навершье и не рвались, а многие и вовсе гуляли во дворе, благо воли там было больше, чем за чинным столом великого князя Дира. Сам новый великий князь гордо восседал во главе стола и на ноги поднялся только однажды, чтобы выразить благодарность славянским богам и полянским вождям, доверившим ему власть над благодатной землею. Справа от Дира сидел боярин Любомир, слева – воевода Святополк. Более на княжий помост никого не пустили. Зато рядом с помостом неожиданно для многих расположился радимецкий удельник, князь Горазд. За что такая честь выпала радимичу, многие так и не поняли, но перечить воле Дира не стали. О боярине Пясте тоже споров не было, а далее уже садились по чину и по родовым заслугам. Боярин Облога как сел рядом с князем Гораздом, так с места и не шелохнулся, несмотря на ор обиженных. Боярин Голован устроился рядом с Пястом напротив Облоги, ну а Всеслав с Ратмиром своего не упустили и примостились рядом со старыми друзьями. Да и с какой стати ближникам умершего князя Ярополка уступать привычные места каким-то горлопанам с дальних уделов, будь они хоть трижды князья.

– А куда же все-таки запропастился князь Воислав Рерик? – громко задал волновавший его с самого утра вопрос боярин Ратмир. Взоры присутствующих тут же обратились на сидящего неподалеку Сивара Рерика.

– Сокол рожден, чтобы летать, – загадочно ухмыльнулся рыжий варяг.

– А вот любопытно, для чего рожден Черный Ворон? – не остался в долгу Ратмир.

– Кто Ворона поминает, тот беду выкликает, – укоризненно покачал бритой головой седоусый атаман, сидящий рядом с Сиваром. – Знал я одного знатнейшего боярина, который извел своего соперника, а потом на пиру свадебном назвал его Черным Вороном и стал над ним насмехаться.

– Ну и что? – строго спросил заинтересованный Горазд.

– Так прилетел Ворон на брачный пир, и боярин тот пал мертвым, – спокойно отозвался атаман.

– Городишь непотребное! – вмешался в разговор боярин Любомир. – При чем тут ворон, коли тебя о Рерике спросили.

– Так ведь нельзя убить Сокола, не потревожив Черного Ворона, – спокойно отозвался атаман, глядя прямо в лицо боярина синими строгими глазами. – Дай срок, прилетит.

В охвостье стола смеялись, а здесь, в навершье, наступила мертвая тишина. Боярин Ратмир уж и не рад был, что затеял этот разговор. Какое ему, в сущности, дело, где летает варяжский Сокол и летает ли он вообще.

– За здоровье великого князя Дира, – громко произнес воевода Святополк и тем разрядил обстановку.

Далее пир пошел своим чередом. О Воиславе Рерике никто больше не вспоминал, благо столы ломились от яств, а кубки наполнялись вином чаще, чем это было потребно для связной беседы. Сильно принял даже боярин Любомир, который прежде не отличался невоздержанностью. О Дире и Пясте и говорить нечего. У этих уже сильно заплетались языки. Да и во всем княжьем тереме трезвого человека очень долго пришлось бы искать. Трудно даже сказать, кто первым заикнулся о княжне Зорице. То ли сам захмелевший великий князь о ней вспомнил, то ли Пяст заговорил о сватовстве. Но только Дир вдруг решил здесь же на пиру объявить о свадьбе своего верного друга боярина Пяста и братичады Зорицы. И как ни удерживал его боярин Любомир от поспешного шага, молодой князь твердо стоял на своем.

– Приведи Зорицу, – сказал Дир Святополку.

– Как прикажешь, великий князь, – со вздохом отозвался воевода и отправил своего сына Венцеслава за девушкой.

Пьяный боярин Пяст порозовел. Князь Горазд встревоженно глянул на боярина Любомира – не рано ли затеяли разговор о свадьбе? Но Любомир, видимо, решил, что чем быстрее будет объявлено о помолвке его сына с княжной Зорицей, тем лучше, и на призыв к осторожности не отреагировал.

– А что, – опять не удержался от ехидного вопроса в сторону ротариев боярин Ратмир, – других женихов у княжны Зорицы нет?

На пьяного боярина зашикали со всех сторон, а Дир, похоже, собирался запустить в него костью, но его удержал воевода Святополк. Однако упрямый Ратмир не унимался:

– Вот сейчас мы и увидим, прилетит Черный Ворон или нет.

– Да что ты раскаркался! – в сердцах прикрикнул на товарища Облога. – Типун тебе на язык.

И тут случилось первое чудо в этот богатый на события вечер – боярин Ратмир действительно онемел. Позднее он говорил, что его поразила красота Зорицы, которую Венцеслав как раз в этот миг вывел на помост. Но любезному боярину никто не поверил. Нет слов, княжна была хороша в своем белом, расшитом жемчугом наряде, но все же не настолько, чтобы лишить дара речи известного всему Киеву болтуна. Здесь явно уже повеяло Навьим миром. Впрочем, никто тогда на это внимания не обратил: все взоры устремлялись к Зорице и поднявшемуся ей навстречу боярину Пясту. И именно в этот момент раздался потрясший всех истошный вопль:

– А это что за диво!

Кто-то подумал, что вопль сей относится к княжне Зорице, но большинство обернулись к окну, где вырисовывался силуэт страшного существа. Еще мгновенье назад окно это было закрыто наглухо, и вдруг – виденье!

– Черный Ворон, – ахнул боярин Облога. И в ту же секунду в зале разом погасли все светильники и наступила непроглядная мгла. Светящееся существо пронеслось над столом и исчезло. А наступившая было мертвая тишина взорвалась криками.

– Свет дайте! – прогремел над столом громкий голос воеводы Святополка, единственного человека, не потерявшего головы во время этого ужасного события. Перепуганные служки все-таки разожгли светильники один за другим, и гости наконец стали приходить в себя, глядя друг на друга испуганными глазами. Когда зажегся свет, все инстинктивно вскочили на ноги, кроме двух, быть может, самых главных гостей на пиру у великого князя Дира. Боярин Любомир и его сын Пяст так и остались сидеть на лавках, глядя в пустоту остановившимися глазами. Из груди у обоих торчало по кинжалу.

– А что я говорил! – разродился наконец давно приготовленной фразой боярин Ратмир и тут же осекся под взглядом безумных глаз великого князя Дира.

Пересудов это двойное убийство вызвало великое множество. Сходились все, однако, в одном – случилось это неспроста, и без вмешательства Навьего мира не обошлось. Многие ругали боярина Ратмира, который помянул не к месту Черного Ворона и тем накликал беду. Другие намекали на то, что великий князь Дир, жертвуя Белобогу, забыл о Чернобоге, обнеся его волхвов дарами. Вот Велес и напомнил о себе, взяв в качестве жертвы двух его ближников. Однако большинство склонялось к тому, что во всем виновата колдунья Тамила, вызвавшая из Навьего мира Черного Ворона. Дом купца Рудяги едва не сожгли. Но тут вмешались мечники князя Дира и не допустили большой беды. При таком ветре огнем спалило бы половину города. А колдуньи в доме все одно не было, да и самого купца след давно простыл. Шепотом говорили о Воиславе Рерике, которого-де убили завистливые бояре Любомир и Пяст из-за княжны Зорицы. И что это именно он Черным Вороном прилетел из Навьего мира, чтобы отомстить своим обидчикам. На этом варианте настаивал боярин Ратибор, и настаивал он до тех пор, пока этот самый Воислав не объявился вдруг в княжьем тереме как ни в чем не бывало, повергнув в тихий ужас и самого Дира, и его ближников. Никто не осмелился спросить у варяга, где он пропадал все эти дни. А вскоре и вовсе не у кого стало спрашивать, ибо ротарии, во главе со своими атаманами, ударили веслами по еще не замерзшему Днепру и ушли в сгустившийся утренний туман. А о Любомире и Пясте в тереме великого князя больше не поминали, как будто и не было никогда рядом с Диром таких бояр.

Часть 4

Война

Глава 1

Аскольд

Русалания готовилась к войне. Впрочем, эта война никогда и не прекращалась, но пока большей частью все ограничивалось набегами печенегов, подкупленных каганом Обадией, и бесчинствами ватаг ротариев на Хазарской земле. Последние для своих набегов на хазарские города использовали не только ладьи, но и лошадей. Особо выделялся своей непримиримостью Воислав Рерик, сделавший своей базой крепость Луку и не боявшийся тревожить хазар даже в предместьях их столицы Итиля. Великий князь Дир к войне с каганом не стремился. Более того, готов был даже оказать покровительство хазарским купцам в Полянской земле, но, увы, рахдонитские караваны перехватывались еще в Русалании, а попытки найти обходные пути натыкались на противодействие русов, которые оседлали не только Дон, но и Азовское море. А ныне, по слухам, готовили налет на Матарху, столицу Тмутараканского княжества, которое, оказавшись меж двух огней, пыталось найти союзника в лице Киева. Во всяком случае, правитель Матархи, князь Сагал, прислал в Киев своего посла гана Белингуса, дабы заручиться хотя бы моральной поддержкой великого князя Дира. В конце концов, кому как не Диру, одному из самых могущественных князей Руси, повлиять на князя Русалании Искара Урса. Конечно, Дир отлично понимал всю деликатность положения Таманских правителей, чья цветущая земля вот-вот могла превратиться в поле битвы между русаланами и хазарами. Князь Сагал честно платил дань кагану, но все же не спешил принимать иудаизм. Таманцы по-прежнему кланялись своим богам Хорсу и Даджбогу и не собирались вот так просто отрекаться от веры своих отцов.

– Князь Сагал надеется, что твое слово, великий князь, будет услышано уважаемым Искаром Урсом и его атаманами, – сказал с поклоном ган Беленгус.

Сагал, конечно, мог надеяться, но Дир слишком хорошо знал степень своего влияния на Искара Урса, который хоть и поддержал его восемь лет назад при восшествии на великий стол, но своего прохладного отношения к родственнику отнюдь не скрывал. Сказать, что сам Дир души не чаял в русаланском князе, значит сильно погрешить против истины. Кроме личных обид замешалось здесь и еще одно мало кому известное обстоятельство. Искар Урс был сыном князя Драгутина. Знали это только те, кому положено знать. То есть ведуны славянских богов. Кудесник Мстимир, заменивший Велесова кудесника Сновида, кудесник Коловрат, в свою очередь занявший место казавшегося вечным даджбогова кудесника Солоха, кудесница Макоши Всемила и кудесник Перуна Велидор. Эти четверо держали князя Дира за горло, не давая ему спокойно вздохнуть. К сожалению, все попытки киевского князя обзавестись потомством заканчивались ничем. Зато жена Искара Урса Ляна принесла уже шестерых детей. И любой из них вполне мог претендовать на великий стол, если с Диром случится какое-то несчастье. Что же касается Зорицы, младшей дочери князя Драгутина, то ее брак с Венцеславом тоже оказался бездетным, ибо спустя всего год после свадьбы сын воеводы Святополка подхватил горячку и умер, несмотря на все старания знахарей. Сам воевода, лишившийся сначала дочери, а потом сына, зачах в печали. Нельзя сказать, что Дира эта смерть огорчила, но собственная бездетность и бездетность Зорицы ставили князя в весьма неловкое положение и даже зависимость от плодовитого Искара Урса. Сыну князя Русалании Лихарю уже исполнилось восемнадцать лет, а в спину ему дышали подрастающие младшие братья.

– Князь Сагал преувеличивает степень моего влияния на дела Руси и Русалании, – покачал головой Дир. – С одной стороны на меня наседает Византия, с другой – каганат, с севера мне грозят князь Гостомысл и каган Варгии Славомир, а в подбрюшье у меня атаманы, в любой момент готовые разжечь на наших землях большую войну. Ты, вероятно, знаешь, ган, что сейчас в Киеве находится тысяча ротариев, присланных каганом Славомиром в поддержку Искару Урсу. Я уже не чаю, как от них избавиться, и жду не дождусь, когда же они наконец ударят веслами по Днепру. Кроме того, в Киев прибыл тайный посол Обадии бек Карочей с претензиями по поводу ущемления прав хазарских купцов. Можно подумать, что это я их ущемляю. Помирились бы с ротариями и жили спокойно. Кстати, ган, почему бы тебе не встретиться с беком? Карочей – добрейшей души человек и, по слухам, весьма влиятелен в каганате.

Этого добрейшей души человека князь Дир с удовольствием бы вздернул на собственных воротах. Мало того что Карочей втравил его девять лет назад в страшное дело, так этот негодяй еще и осмелился намекнуть великому князю, что его мальчишеский проступок не забыт ни Обадией, ни Ицхаком Жучином и в любое время может быть доведен до ушей заинтересованных лиц. Конечно, Дир мог бы найти способ, чтобы извести нагловатого бека, не навлекая при этом на себя гнев кагана, если бы не одно очень важное обстоятельство. Именно персидский маг своими правдивыми предсказаниями помог князю Диру с честью выскочить из совершенно безнадежной ситуации и посрамить всех своих врагов. Шатун уже никогда не поднимется из могилы, чтобы закрыть своей огромной тенью его тень, да и Сокол ныне так далеко, что можно не бояться его удара. И если бы Дир был простаком вроде бояр Любомира и Пяста, то он, конечно бы, поверил в собственную неуязвимость. Но, к счастью, славянские боги не обделили Дира разумом, и он очень хорошо усвоил урок, преподнесенный ему Черным Вороном, – бояться надо не только живых, но и мертвых. Бояться надо и ближних и дальних. Бояться надо всех, и только тогда у тебя есть шанс надолго задержаться в этом мире. А бояться – значит упреждать. Когда Черный Ворон взмахнет крылами над твоею головой, предпринимать что-либо уже будет поздно.

– Ты никогда не видел оборотней, ган Беленгус?

– Не довелось, – растерянно развел руками посол князя Сагала.

– Везучий ты человек, ган.

Бек Карочей счастливо отвертелся от обязанностей правителя славного города Сарая. Подсобил ему дорогой родственник ган Горазд, пропихнувший-таки на великий киевский стол князя Дира. При этом не обошлось, правда, без потерь, причем весьма существенных лично для бека. От рук Воислава Рерика пали верные слуги кагана и родственники Карочея – боярин Любомир и боярин Пяст. А подле безвольного Дира утвердились воевода Святополк и его сын Венцеслав, весьма решительно настроенные против Обадии. Впрочем, эту ошибку удалось очень быстро исправить. Муж несравненной Зорицы Венцеслав сильно захворал не без помощи яда, а следом за сыном ушел и отец, столь сильно мешавший кагану. Горазд, обласканный каганом, нацелился на радимецкий стол, и ему понадобилась помощь гана Карочея, который, как ни крути, был сестричадом великого князя Всеволода и в силу этого обстоятельства имел кое-какое влияние на родовичей, в частности на младшего брата Всеволода, князя Богдана, не блиставшего ни умом, ни воинскими доблестями. После смерти Всеволода Богдана с величайшим трудом удалось пропихнуть на радимецкий стол, а его соправителем стал Горазд, женатый на родственнице великого князя. Этот блестяще удавшийся план потребовал больших усилий как от Горазда, так и от Карочея. Где-то им просто повезло, ну хотя бы со смертью кудесника Сновида, а вот с ближайшим родственником первого ближника Велеса боготуром Вузлевом, тоже претендовавшим на великий стол, пришлось повозиться. Это Карочей завлек Вузлева в засаду, где внука Сновида уже поджидали наемные убийцы. Слишком любвеобильным был тот боготур для ведуна Скотьего бога. С вокняжением Богдана и смертью Сновида в радимецком княжестве сильно упало влияние ведунов Велеса, и новому кудеснику Мстимиру придется сильно постараться, чтобы его восстановить. Положиться в этом он сможет разве что на боготура Торусу, занозой торчащего на самой границе радимецких земель. Но в любом случае радимичи теперь опасений не внушали. Богдан и Горазд без споров платили кагану дань и о поддержке русаланов даже и не помышляли. После такого успеха бек Карочей был вновь возвращен в ближний каганов круг и обласкан каган-беком Ицхаком Жучином. Теперь Карочею предстояло если и не привлечь на сторону кагана великого князя Дира, то, во всяком случае, обеспечить невмешательство Киева в войну каганата с атаманами. Сделать это было далеко не так просто, как могло бы показаться несведущему человеку. Во-первых, путались под ногами ромеи, которым затяжная война в каганате оказывалась на руку, во-вторых, в Киеве набрали силу сторонники Искара Урса, которые даже вопреки желанию великого князя Дира могли оказать существенную поддержку атаманам как продовольствием, так и людьми. Пока что у Карочея в Киеве имелось слишком мало союзников, точнее их вообще не было. Не считать же таковым сестричада, младшего сына Любомира, двадцатилетнего боярина Казимира, хоть и обласканного князем Диром, но не имеющего в Киеве никакого влияния. Именно в его доме Карочей и остановился, материально поддержав и обедневшую после смерти мужа боярыню Таису, и ее легкомысленного и не шибко умного сына. Для богатого бека расходы невелики, но сестру свою он осчастливил и теперь имел в ее лице преданного и надежного во всех отношениях осведомителя.

Этого немолодого человека Карочей в первый раз приметил на киевском торгу и даже в растерянности остановился, мучительно припоминая, где же он мог видеть иссеченное шрамами и заросшее бородою лицо. На человеке был кафтан варяжского покроя, и поэтому бек предположил, что встреча эта, скорее всего, состоялась в Волыни. Незнакомец тоже узнал скифа, во всяком случае, он низко ему поклонился. Карочей ответил на этот поклон небрежным кивком и продолжил свой путь, надеясь, что имя варяга само собой всплывет в его памяти. К сожалению, надежды его не оправдались по той простой причине, что имени этого человека он не знал никогда, а встречались они в доме князя Трасика почти десять лет тому назад. Варяг однажды приходил к князю с мальчиком, имя которого Карочей вспомнил сразу – Аскольд. Сын кудесника Гордона и княгини Синильды, родной брат Трасика по матери. Это он сначала напророчил смерть отвергшему его брату, а потом волею кагана Славомира был определен в ротарии.

– Скажи, Таиса, в городе есть ротарии? – спросил Карочей у сестры, хлопотавшей вокруг обеденного стола.

– Так ведь двадцать ладей пристали седмицу назад к киевской пристани. Почти тысяча русов приплыли на них. Такие охальники, уважаемый бек, что матери теперь боятся выпускать дочерей без присмотра. И все цыкают и цыкают, как какие-нибудь новгородцы.

Боярыне Таисе можно было верить. В Киеве не имелось более осведомленной кумушки, чем давно увядшая вдова боярина Любомира.

– А князь Дир встречался с их ярлами?

– Так ведь русы, уважаемый бек, люди не простые, их нельзя обойти вниманием. А уж о чем они разговор вели, не ведаю.

Кудесник Гордон происходил из рода ободритских удельников, следовательно, его сын мог претендовать на титул тана или князя, тем более что рожден он был с благословения Макоши и Велеса. Такой отрок не мог затеряться в безвестности. А богатый отец наверняка не оставил его без средств к существованию.

– А князя по имени Аскольд среди них не было?

– Это ты у Казимира спроси, уважаемый бек, он пировал с русами за столом великого князя.

Казимир, вызванный дядей для совета, маялся с похмелья, а потому не сразу понял, о ком его спрашивают.

– Так ведь он не князь, а тан, – вспомнил наконец боярин. – А почто они себя танами зовут, будто и не славяне?

– Танами себя называют саксонские вожди, с которыми ободриты живут по соседству и в большом согласии, а потому и переняли у них не только имена, но и титулы.

– А иные зовут себя ярлами?

– Ярл значит «благородный». Так называют себя почти все предводители дружин викингов, независимо от племенной принадлежности и родовитости. В ярлы уходят обычно младшие сыновья варяжских бояр и танов. Далеко не все викинги ротарии, но почти все они грабители. Жители побережья франкской империи буквально стонут от их набегов.

– Тан Гвидон сказал, что они пришли пощипать хазар, византийцев, но не побрезгуют и таманцами, которые стали слишком часто заглядывать в рот христианам и иудеям. Ган Беленгус даже побледнел после этих слов.

– А кто он такой, этот ган Беленгус?

– Посол князя Сагала из Матархи.

Выходит, забеспокоился князь Тмутаракани. Да и пора забеспокоиться, давно пора. Кто владеет Матархой, тот владеет и выходом в Азовское и Черное моря. Если в Матархе утвердятся русы, для хазарских купцов закроется еще один торговый путь. Каган Обадия этого не допустит, а значит, за Тамань предстоит нешуточная драка. Надо полагать, ромеи тоже не останутся от этой войны в стороне и постараются отщипнуть еще один лакомый кусочек от ослабевшего каганата. А князь Сагал, будь он неладен, давно уже косится в сторону Византии, и христианские проповедники чувствуют себя в его княжестве почти как у себя дома. Хитрый народ ромеи, пальца им в рот не клади, откусят по самый локоть. Вот и вокруг Дира они плетут свою паутину, недаром же в княжий терем зачастил купец Калидос, верный пес ромейского императора.

– А где остановился Аскольд в Киеве?

– Таны Аскольд и Гвидон поселились в доме купца Рудяги, хотя я их предупреждал, что там не чисто. Но Аскольд только посмеялся надо мной.

– А что такое с этим Рудягиным домом?

– Так ведь первая жена купца была колдуньей, уважаемый бек, – вмешалась в разговор Таиса. – Это все в Киеве знают. Именно она вызвала из Навьего мира Черного Ворона, который погубил боярина Любомира и Пяста.

Таиса не удержалась от слез при упоминании сына и мужа. Карочей сочувственно вздохнул и покачал головой. Этого Черного Ворона он видел собственными глазами в Сарае, а потом ему о нем много чего рассказал князь Горазд. Никто почти не сомневался, что видных киевских бояр устранил Воислав Рерик. Но именно в этом «почти» и было все дело. Ни Горазд, ни Карочей не могли со всей ответственностью, положив руку на сердце, заявить, что здесь все обошлось без участия Навьего мира. И потому, даже обвиняя Варяжского Сокола во всяких непотребствах перед лицом кагана, бек и князь все-таки держали в уме эту темную сторону жизни лихого варяга, черпающего силу из такого источника, от которого любой здравомыслящей человек предпочел бы держаться подальше. Что бы там ни говорил разумный и на все знающий ответ каган-бек Ицхак Жучин про искусно сделанные личины, но ведь каждый знает, что личина, если ей пользоваться слишком часто, прирастает к лицу. И вот вам готовый оборотень. А в том, что в лице Воислава Рерика они имеют дело именно с оборотнем, Карочей почти не сомневался. Между прочим, он настоятельно советовал Ицхаку избавиться от мальчишки Богумила, сына Ярины, но Жучин только посмеивался и воспитывал сына казненного бека Красимира вместе со своими детьми. Делал он это, конечно, по просьбе Обадии, которого, похоже, мучила совесть. Вот уж не думал Карочей, что этот железный человек, одним мановением руки отправлявший на плаху тысячи людей, будет так переживать по поводу одной женщины, отравившейся по его вине. Слов нет, ганша Ярина была красавицей, но ведь и каган не юнец. Скорее всего, и здесь без вмешательства Навьего мира не обошлось. Тень от крыла Черного Ворона пала и на Обадию.

Дом купца Рудяги Карочей нашел без труда. Скиф оделся по-простому и не слишком выделялся среди городских обывателей. Видимо, поэтому варяжские таны, шествовавшие в окружении десятка ротариев по оживленной киевской улице, его не заметили. Зато Карочей без труда опознал в рослом белокуром молодом варяге Аскольда. Сходство его с князем Трасиком, подмеченное Карочеем девять лет назад в Волыни, стало еще более разительным. Обращаться напрямую к молодым людям скиф не стал, а терпеливо выжидал, когда из ворот Рудягиного дома выйдет старый варяг. На его счет у Карочея имелись большие сомнения. Старик был слишком смугловат для славянина. А если припомнить, что кудесник Гордон поддерживал тесную связь с Каролингами, в частности с Людовиком Тевтоном, то невольно закрадывалось подозрение, что и дядька тана Аскольда – того же поля ягода.

– Ты, надеюсь, не забыл меня, почтенный? – мягко спросил Карочей, подхватывая под руку вышедшего наконец на белый свет старого варяга.

– Я очень хорошо тебя помню, ган, ибо следил за тобой в Волыни по приказу кудесника Гордона.

– Как твое имя?

– Варлав, уважаемый ган.

– За то время, что мы не виделись, уважаемый Варлав, я уже успел стать беком. Ты готов к важному разговору?

– Люди, пославшие меня сюда, среди прочих имен упоминали и твое, бек Карочей.

– Хорошо, Варлав. Я жду тебя в доме боярина Казимира, как только стемнеет.

– Я обязательно приду, уважаемый бек.

Вот что значит природная проницательность, которую не купишь ни за какие деньги. Теперь Карочей практически не сомневался, что в лице Варлава он имеет дело с агентом Людовика Тевтона. Надо отдать должное франкам, они умеют работать. А вот каган Славомир, кажется, дал маху, пригрев на своей груди змею по имени Аскольд. Мальчишка-то вполне мог оказаться христианином, если учесть, какое презрение его отец, кудесник Гордон, испытывал к славянским богам. Пожалуй, Карочей погорячился, отправив кудесника к праотцам руками князя Трасика. Впрочем, тогда у него не было другого выхода. Остается надеяться, что уважаемый Варлав окажется человеком не менее искушенным в интригах и принесет пользу не только беку Карочею, но и каганату.

Варлав не заставил себя ждать и объявился точно в назначенное время. Челядин провел гостя в дальнюю комнату, где его с нетерпением поджидал хазарский бек. Карочей лично поднес варягу здравную чашу.

– Я ведь имею дело с благородным человеком?

– Мой отец был центенарием в одном из южных графств Франкской империи во времена императора Карла.

– То есть ты не франк?

– Мои предки служили Великому Риму. А франки просто выскочки.

Будь на месте Карочея чистокровный франк или варяг, что, в общем-то одно и то же, поскольку франк – это не что иное, как искаженное произношением слово «варенг», он, возможно, и обиделся бы на уважаемого Варлава, но скифу было глубоко наплевать, как этот человек относится к своим благодетелям.

– А как твое настоящее имя?

– Зови меня Варлавом, уважаемый бек.

– Ты христианин?

– Да.

– А твой воспитанник Аскольд?

– Такова была воля кудесника Гордона.

– Кто-нибудь знает об этом?

– Если ты имеешь в виду ротариев, то нет.

– Но ведь Аскольд принес роту Световиду?

– Его благословил на это отец Жозеф.

– Ты очень откровенен со мной, уважаемый Варлав, – усмехнулся Карочей.

– Доверие надо заслужить, уважаемый бек, – спокойно ответил липовый варяг.

С этим спорить не приходилось. Судя по всему, Каролинги наконец сообразили, что укрепление ротариев на Черном море сделает их хозяевами огромных пространств от Волги до Эльбы, от моря Варяжского до моря Черного, которое тогда с полным правом можно будет называть Русским. И естественным союзником в борьбе с каганом Славомиром для Людовика Благочестивого и его сыновей становятся хазары и ромеи.

– Ты уже встречался здесь в Киеве с купцом Калидосом?

– Встречался, уважаемый бек. Мы договорились помочь деньгами и людьми князю Матархи Сагалу.

– А посланец Сагала ган Беленгус знает о ваших договоренностях?

– Да.

– Но ты, наверное, знаешь, уважаемый Варлав, что отношения между Хазарией и Византией в последнее время сильно испортились.

– У меня есть полномочия от императора Людовика и его сына Лотаря для ведения переговоров с ромеями. Кроме того, в Константинополь от папского престола направлен падре Бенедикт с той же целью. Вот письмо императора Людовика к кагану Обадии. Надеюсь, ты доставишь его по назначению, бек Карочей?

– В этом ты можешь не сомневаться, уважаемый Варлав. Но хотелось бы узнать, в чем суть ваших предложений?

– Надо устроить в Матархе ловушку для ротариев и разгромить их. Силы князя Сагала невелики, но если удастся скрытно перебросить морем когорты «бессмертных», а по суше так же скрытно подойдут рати кагана Обадии, то мы зажмем русов в клещи и раздавим их, как гнилой орех.

Ключевое слово здесь «скрытно». Но если скрытно подвести к Матархе рать кагана вряд ли удастся, то неожиданное появление «бессмертных» может решить исход всего дела. Вот только можно ли верить ромеям? И захотят ли они, придя в Матарху, потом покинуть ее без споров и претензий? Такой лакомый кусок даром не отдают.

– А что ромеи потребуют от нас взамен?

– Каганату придется примириться с утратой Херсонесской фемы. Она станет частью Византийской империи.

Хороший аппетит у ромеев, ничего не скажешь. Это ведь почти половина Крыма. Вряд ли такой расклад обрадует кагана Обадию. Хотя с другой стороны, ромеи и без того уже надежно обосновались в Херсонесе и вышибить их оттуда будет совсем не просто. Во всяком случае в ближайшее время, когда каганат стоит на пороге нового обострения внутренних противоречий, которые вот-вот перерастут в полномасштабную войну.

– Быть может, нам следует привлечь на свою сторону князя Дира, как-никак он женат на дочери Сагала и мог бы помочь своему тестю?

– Я думаю, с князем Диром нам не следует торопиться, – отрицательно покачал головой Варлав. – Здесь в Киеве очень сильны русаланы, и откровенное вмешательство князя в Тмутараканские события могут быть расценены как предательство.

– Пожалуй, – не стал спорить Карочей. – Остается только договориться о связи.

– Через три дня мы уходим сначала в Варуну, потом в Луку. Тан Аскольд слишком заметный человек, чтобы твои посланцы могли ошибиться. А я всегда буду рядом с сыном Гордона.

– В таком случае, до встречи, уважаемый Варлав. Я покину Киев завтра, а ответ кагана ты узнаешь месяца через полтора.

Проводив гостя, Карочей призадумался. Похоже, у франков были свои виды на князя Дира. Иначе чего бы они так хлопотали о его незапятнанной репутации. Великий князь Киевский далеко не дурак и, надо полагать, не станет отвергать с порога дружбу ромеев и франков, решивших, видимо, действовать в Руси единым христианским фронтом. Но в этом случае иудейская Хазария может оказаться в очень сложном положении, утратив такой лакомый кусок, как Киевщина.

– Позови боярина Казимира, – кивнул Карочей слуге.

Как вскоре выяснилось, сестричад скифа знал о развернувшейся вокруг княгини Зорицы интриги. Оказывается, дочь Шатуна не обошла своим вниманием красавца варяга. Что, впрочем, было неудивительно для молодой и уже почти семь лет вдовствующей женщины.

– Они встречались?

– Я поспособствовал, – глупо хихикнул Казимир. – По-моему, княгиня от Аскольда без ума.

– А Аскольд?

– Кто ж поймет этих варягов, – пожал плечами молодой боярин. – Я обещал Аскольду, что буду передавать его письма княгине.

– А ты умеешь читать?

– Умею, – кивнул боярин, чем несказанно порадовал своего дядю, так и не осилившего премудрость чтения. Такое усердие и прилежание следовало оценить по достоинству. И Карочей без раздумий выбросил на стол увесистый кожаный мешочек.

– Здесь сто денариев. Каждые два месяца перс Джелал будет выдавать тебе от моего имени еще по столько же. Но я должен знать все, что происходит вокруг княгини Зорицы.

– Я все сделаю, дядя, – откровенно обрадовался нежданно свалившемуся на него дару пьяница и мот Казимир. – Ты можешь на меня положиться.

Глава 2

Каган-бек

В саду перед дворцом Ицхака Жучина бек Карочей едва не столкнулся с белоголовым мальчишкой лет восьми, который среди черноволосых детей и внуков каган-бека выглядел как одуванчик среди головешек. Скиф легко подхватил на руки излишне расторопного сорванца и строго спросил у него:

– Богумил?

– Да, – спокойно отозвался сын ганши Ярины и глянул в лицо скифа отцовскими синими глазами.

– Ну иди, – смущенно откашлялся Карочей и опустил мальчишку на землю.

Каган-бек Ицхак плодовитостью не уступал Искару Урсу. А вот бек Карочей, хотя наложницы и рожали ему исправно детей, законными отпрысками пока что не обзавелся. А пора бы уже присмотреться к какой-нибудь рахдонитке с приданым, чтобы было кому передать накопленные немалые богатства. Карочей и сам не заметил, как перевалил сорокалетний рубеж. Того и гляди, его скоро будут величать не только уважаемым, но и почтенным. Впрочем, седых волос в его пышной прическе пока еще нет, в отличие от прически каган-бека. Жучину уже пришла пора менять прозвище, ибо голова его наполовину поседела. А ведь Ицхак всего-то на пять лет старше Карочея. Впрочем, до старости и тому и другому еще очень далеко, и о тихой спокойной жизни они могут только мечтать.

Жучин с интересом прочитал переданное ему скифом письмо и внимательно выслушал привезенные из Киева новости. После чего впал в задумчивость, предоставив гостю возможность развлекаться фруктами и вином. Вино у каган-бека всегда подавалось отменное, но Карочею до сих пор не удавалось выпытать имя его поставщика. Одно он знал совершенно точно: вино сделано не из итильского винограда. Да, пожалуй, и не из колхидского. Скорее всего, вино было греческим. Знать бы еще, какими путями оно попадает на стол каган-бека.

– Если ты будешь столько пить, то очень скоро догонишь Хануку.

Карочей от таких слов Ицхака едва не поперхнулся. Брата кагана Хануку он терпеть не мог. Да этого забубенного пьяницу средь ближников Обадии никто всерьез не принимал, и уж тем более никто его не рассматривал как законного наследника кагана. Слава Яхве, у Обадии выросли крепкие сыновья, Езекия и Манасия, которые станут ему очень скоро надежной опорой.

– Ханука спелся с рабби Иегудой, и вместе они могут попортить кагану много крови.

– Вот ведь старый интриган! – не удержался от восклицания Карочей.

– Дело не в Хануке, – поморщился Ицхак, – и даже не в Иегуде. Купцы недовольны каганом. Караваны пропадают один за другим, речные пути для нас почти недоступны. А князь Сагал, пользуясь случаем, ущемляет права рахдонитов в Матархе.

– Это еще цветочки, – усмехнулся Карочей, – а ягодки будут тогда, когда русы оседлают всю Тамань.

– Варлаву можно верить?

– Я бы поставил вопрос иначе – можно ли доверять Людовику Благочестивому? Письмо действительно написано его рукой?

– В этом можешь не сомневаться, я знаю его почерк. Кроме того, я получил письмо от имперских рахдонитов, которые склоняют нас к союзу с франками и ромеями.

– Тогда в чем дело? – пожал плечами Карочей. – Сидя в Итиле, побед не одержишь. Каган Обадия, не в обиду ему будет сказано, слишком уж осторожен. Тем же ромеям русы в Матархе как кость в горле, кроме того, они мечтают посчитаться с ними за сожженный флот и разграбленную Амастриду.

– Откуда ты знаешь?

– Я разговаривал с купцом Калидосом, который представляет Византию в Киеве. Кроме того, ромеи хотят оставить за собой Херсонесскую фему, не вступая в затяжной спор с каганатом. Надо решаться, Ицхак. Другого такого случая посчитаться с русами может и не представиться. А осаждать их крепости, доверху набитые ротариями, просто глупо. Достаточно нам урока, полученного под Варуной.

Про Варуну Карочею не следовало бы, пожалуй, заикаться. И Ицхак, и особенно каган Обадия очень болезненно переживали это давнее поражение. Пожалуй, именно это воспоминание и мешает им приступить к решительным действиям, а вовсе не нехватка сил, на которую они так любят ссылаться. В конце концов, каганат уже сейчас способен выставить стотысячное конное войско против двадцати тысяч русаланов. Преимущество пятикратное.

– Ты забываешь, что эти крепости поставлены с согласия кагана Тургана, а каган Обадия подтвердил заключенный с атаманами договор.

– Нет договоров, которые нельзя было бы разорвать, Ицхак, – недовольно поморщился Карочей. – Калидос от имени своего императора предлагает нам помощь в строительстве крепости на левом берегу Дона. Ромеи, как ты знаешь, умеют строить. Эта крепость заставит славян и скифов, живущих в Русалании, считаться с нами. Загвоздка только в ротариях. Но и эту трудность ромеи помогут нам разрешить.

– А князю Сагалу можно верить?

– Верить нельзя никому, Ицхак. И ты это знаешь не хуже меня. Но если этого требует польза каганата, я готов договориться даже с чертом.

– Как ты собираешься тайно перебросить к Матархе стотысячную рать? Стоит нам только двинуться с места, как об этом узнают в Русалании.

– А мы пошлем в Тмутаракань всего лишь двадцать тысяч хазар, во главе с тем же беком Ханукой. И уж конечно, русы такой рати не испугаются. Но там, где пройдут двадцать тысяч хазар, там могут проскользнуть и еще двадцать тысяч отборных кагановых гвардейцев. Вот они-то и станут для русов полной неожиданностью. Так же как и десять тысяч ромеев, переброшенных в Матарху морем. Скажу тебе по секрету, Ицхак, половина их уже там. Пока их переодели и разместили по дальним крепостям как наемников.

– Зачем же тогда князь Сагал присылал своего человека в Киев за поддержкой?

– Пускал пыль в глаза русам. Пусть думают, что повелитель Матархи, как утопающий, хватается за соломинку.

Шум в саду заставил Карочея умолкнуть и вопросительно глянуть на Ицхака. Жучин перегнулся через перила террасы и усмехнулся:

– Манасия с молодыми беками.

Младший сын кагана поднялся на террасу первым, неся на плечах смеющегося Богумила. Оба сопровождающих Манасию бека тоже захлебывались от смеха. Чему так радовались эти молодые люди, Карочей так и не понял, но, в конце концов, почему бы не посмеяться, когда за спиной у тебя неполных двадцать лет, а впереди – целая жизнь, полная приключений и наслаждений.

– Когда же поход, дядя Ицхак? – вопросительно глянул на улыбающегося Жучина Манасия и опустил на пол счастливого Богумила.

– Скоро, – улыбка сошла с лица каган-бека.

Богумил стрелой умчался прочь с террасы, а молодые беки, подчиняясь жесту хозяина, присели к столу.

– Рабби Иегуда сказал мне, что поход в Матарху – дело решенное, – сказал Манасия, кусая крепкими белыми зубами яблоко, каким-то чудом сохранившееся от прошлогоднего урожая до этой весенней поры.

Манасия вырос красивым, но совершенно не похожим на своего отца Обадию. Зато на Ицхака он походил разительно. Ничего удивительного в этом не было, поскольку Жучин приходился родным братом его бабушке. Вот только Карочей сильно сомневался, что у каган-бека были когда-то такие лучистые и наивные глаза. Ицхак к Манасии благоволил. Впрочем, этот простодушный и веселый парень пользовался всеобщей симпатией. В отличие от своего брата Езекии. Езекия уступал брату в росте и стати, зато превосходил его умом и силой характера. Настоящий сын своего отца.

– А что еще сказал тебе рабби Иегуда?

– То, что поход возглавит бек Ханука, – засмеялся Манасия. – Во всяком случае, рабби на это очень надеется. А от тебя, дядя, я жду твердого слова. Сколько же можно отделываться обещаниями?

– Состоится поход или нет, знает только один человек – твой отец, – строго сказал Жучин. – Он же решит, кто из его беков будет в нем участвовать.

– Но ты же можешь замолвить за нас слово, – обиженно надул губы Манасия. – За меня, за бека Кречислава и бека Аслана.

– Я замолвлю, – неожиданно сказал Карочей. – В ваши годы я уже дрался с арабами за Дарьялским перевалом.

– А я что говорю! – восхищенно прицокнул языком Манасия и поднял наполненный до краев серебряный кубок. – За будущую победу, уважаемые беки.

Впрочем, отпил Манасия совсем немного и тут же закашлялся. Судя по всему, молоко было для него более привычным напитком, чем вино. Об этом ему и сказал не без ехидства Ицхак.

– Если бы доблесть измерялась кубками выпитого вина, то самым великим воином в Хазарии был бы мой дядя бек Ханука, – мгновенно нашелся с ответом Манасия, чем вызвал новый приступ веселья за столом. В этот раз смех молодых беков поддержали и Жучин с Карочеем.

Когда молодые люди, довольные визитом, покинули террасу, Жучин укоризненно глянул на Карочея:

– А что я скажу его матери Рахили?

– Настоящего мужчину, Ицхак, у материнской юбки не удержишь. Неужели ты хочешь, чтобы этот прирожденный воин пошел по пути своего дядьки Хануки и стал посмешищем всех беков и ганов?

– Может, ты и прав, Карочей, но, в любом случае, у Манасии есть отец, который сам решит его судьбу.

И каган Обадия принял решение. Правда, к удивлению многих беков и ганов, он поставил во главе двадцатитысячной хазарской рати своего брата Хануку. И пусть в качестве беков Правой и Левой руки к нему были представлены опытные хазарские военачальники, выигравшие не одну битву, это решение кагана вызвало многочисленные пересуды. Карочей только плечами пожимал, когда знакомые ганы обращались к нему за разъяснениями, да кивал исподтишка на влиятельного рабби Иегуду, который вздумал покровительствовать Хануке. Двадцатитысячную рать бека Хануки провожали с величайшей помпой. О том, что рать отправляется в Матарху, дабы помочь тамошнему князю Сагалу отразить нападение русов, в Итиле знала каждая собака. Надутый Ханука, облаченный в доспехи, горделиво проехал по улицам стольного града. Беки и ганы, сопровождавшие его в походе, уныло трусили следом. Даже человек, не слишком опытный в военном деле, с сокрушением в сердце мог отметить, что снаряжение хазарских ратников оставляет желать много лучшего. И многим хотелось бы узнать, куда идут многочисленные поборы с горожан и окрестного населения, а также огромная дань, собираемая с племен не только Хазарии, но и Руси. Конечно, новый дворец кагана Обадии потребовал уйму денег, но неужели же остатков не хватило, чтобы снабдить доспехами всех без исключения хазар? А пять тысяч приданных Хануке печенегов и вовсе отправились в поход, щеголяя лишь засаленными халатами. Интересно, как они собираются воевать с закованными в сталь с головы до ног русами? Нас же побьют, люди добрые! Воевать – это ведь не законасы писать, до которых так охоч каган Обадия. Его законасы, видите ли, выше дедовских обычаев. Да когда ж такое было в благословенной Хазарии? Как пращуры наши жили, так и мы будем жить, а по его законасам пусть беки живут. Ишь, животы распустили, несчастных коней под их тушами аж шатает, а если на этих вояк еще и доспехи надеть, так они и вовсе с коней попадают. Шептались в городе и о том, что рать эта обречена, что поход затеян только затем, чтобы избавиться от нелюбезного сердцу кагана Хануки. Спору нет, бек Ханука своими пьяными кутежами и бесчинствами надоел уже и кагану, и всем горожанам, но других-то зачем губить? Ведь с Ханукой идут уважаемые беки и ганы, им-то с какой стати погибать из-за кагановой прихоти?

То, что за ратью бека Хануки в Матарху отправляется двадцать тысяч гвардейцев Обадии, отлично вооруженных и хорошо обученных, знало считанное число людей из ближайшего окружения кагана. Возглавлял гвардию каган-бек Ицхак Жучин, беками Правой и Левой руки при нем состояли Карочей и Авраам, в доблести и разуме которых сомневаться не приходилось.

– Я даю тебе право, Ицхак, казнить всех, кто бежит с поля битвы, – сказал на прощанье Жучину каган. – Но и тебе не поздоровится, если ты вернешься из Матархи битым.

Впрочем, все беки и так понимали, что проигрывать войну за Тмутаракань нельзя. Для каганата это поражение обернется великим срамом и вполне вероятной гибелью. А на его развалинах начнется такая междоусобица, о которой в этих краях давненько уже не слышали. Славянские, тюркские и асские старейшины, недовольные жесткой политикой кагана, только и ждут момента, чтобы вцепиться в горло разжиревшим бекам и рахдонитам. Кровавый хаос воцарится в Хазарии, и живые будут завидовать мертвым. Во всяком случае, так считал каган Обадия, и, возможно, он был прав.

Пока что, по мнению бека Карочея, все складывалось вполне удачно. Кагановы гвардейцы, разбитые на многочисленные группы, разными путями пробирались к Таманскому полуострову. Со стороны их можно было принять за обычных наемников, приглашенных богатыми купцами для охраны торговых обозов. А то, что этих обозов отправляется в Матарху слишком много, мог заметить только очень зоркий глаз. Большие поселки и города старались миновать ночью. А если этого не удавалось сделать, то часть гвардейцев пересаживали в телеги, сверху закидывали кусками материи, а расседланных коней гнали следом, словно бы на продажу. Такие меры безопасности помогли обмануть не только русов, но и князя Сагала. Его дозорные обнаружили гвардейцев кагана только тогда, когда они просочились в одну из расположенных близ устья Дона сторожевых крепостей. Крепость была маловата для столь многочисленного войска, но, как говорят в таких случаях, в тесноте, да не в обиде.

Ицхак Жучин отправил бека Карочея в Матарху. Требовалось договориться с таманцами о совместных действиях. И выяснить, сколько «бессмертных» ромеям удалось переправить в местные порты.

– Возьми с собой Манасию, – сказал каган-бек. – Князь Сагал должен знать, что хазары пришли в Тмутаракань не для веселого времяпрепровождения.

До Матархи Карочей добрался без приключений, прихватив в качестве проводника одного из таманских порубежных воевод. Князь Сагал, высокий, стройный, но далеко уже не молодой мужчина, встретил Карочея довольно сухо. Судя по всему, его уже известили о появлении в пределах княжества хазарской рати во главе с беком Ханукой. Конечно, двадцать тысяч хазар – сила немалая, но Сагал, видимо, рассчитывал на большее и сейчас косил злыми карими глазами на гана Беленгуса, введшего владыку в заблуждение сладкими речами. Здесь же, к немалому своему удивлению, Карочей обнаружил старого своего знакомого, Варлава. Липовый варяг совершенно терялся в своем простецком кафтане, сшитом на этот раз на киевский лад, на фоне роскошного ромея, увешанного золотом едва ли не с головы до пят.

– Тебя прислал уважаемый бек Ханука? – строго спросил Карочея Сагал.

– Нет, великий князь, я прибыл от каган-бека Ицхака, который сейчас находится в одной из твоих крепостей в полусотне верст от Матархи.

– Но мне сказали, что хазарской ратью командует бек Ханука, – грозно глянул на гана Беленгуса, застывшего в недоумении, таманский владыка.

– Ханука действительно привел с собой пятнадцать тысяч хазар и пять тысяч печенегов, – спокойно отозвался Карочей. – Сила, конечно, немалая, но вряд ли она отпугнет от Матархи нацелившихся на нее русов. Что же касается двадцати тысяч гвардейцев каган-бека Ицхака, то лучше, если о них не узнает никто, кроме присутствующих в этом зале.

– Двадцать тысяч гвардейцев! – не удержался от восклицания ган Беленгус. – А куда же смотрели наши дозорные?

– А вот это я у тебя должен спросить, дорогой Беленгус, – прищурился в его сторону князь Сагал, – ведь это именно ты назначен мною воеводой. Твое счастье, что незамеченными в Тамань проникли хазары, а не русы, иначе не сносить бы тебе головы. Поздравляю, бек Карочей, вы обвели вокруг пальца союзников, но будет совсем славно, если на ваш счет обманулись и наши враги.

– Когда вы ждете русов? – спросил скиф у Сагала, но смотрел он при этом на Варлава.

– Седмица – крайний срок, – тихо ответил пестун тана Аскольда.

– Прошу к столу, – опомнился наконец великий князь. – А что это за добрый молодец прибыл с тобой, Карочей?

– Бек Манасия, – представил спутника скиф, – младший сын кагана Обадии.

– Рад видеть у себя в гостях наследника великих дел достославного отца, – напыщенно произнес владыка Матархи. Таманцы по всей Хазарии и Руси славились своим красноречием, и, пожалуй, князь Сагал стоял одним из первых в этом ряду. А его величественным жестам мог бы позавидовать сам византийский император. Такому владыке да еще бы и державу побольше, цены бы ему не было. Впрочем, надо честно признать, и сам город Матарха, и прилегающие к нему земли под дланью великого князя Сагала явно процветали. Это Карочей, проехавший по Тамани немало верст, вынужден был признать. И будет очень огорчительно, если эта цветущая земля превратится в пепелище в результате жестокой и беспощадной войны. Надо полагать, князь Сагал отдает себе отчет в том, чем обернется поражение и для него лично, и для его подданных. Надутого ромейского павлина звали Леонидасом. Представляя его, князь Сагал перечислил такое множество пышных титулов, что у Карочея закружилась голова. Скиф называл Леонидаса воеводой, и тот против такого статуса не возражал. После второго кубка отличного таманского вина спесь с ромея сползла, как шелуха, и миру открылся вполне пристойный лик завзятого кутилы и сведущего в воинском деле человека. Во всяком случае, Карочей рад был услышать, что под началом у ромейского воеводы десять тысяч «бессмертных», готовых безропотно сложить головы за своего императора.

– А сколько славных витязей может выставить Тамань? – спросил у князя Сигала Карочей.

– Под моим началом пять тысяч конных и пять тысяч пеших, – ответил с разрешения владыки ган Беленгус.

Цифра, что и говорить, получалась внушительная. Не умевший читать Карочей в последнее время поднаторел в счете. Этому способствовали и собственный приобретенный достаток, и доставшееся от дядьки Борислава наследство. Скиф обнаружил почти все схроны Паука, чему поспособствовал кусок окровавленного пергамента, случайно подобранный в пустой каморке. Теперь состояние Карочея приближалось к пятистам тысячам денариев, но знали об этом только рабби Иегуда да перс Джелал, с коими скиф теснейшим образом сотрудничал. Так что в Матарху бека Карочея влекло не только желание послужить кагану и отомстить русам за дважды пережитое унижение, но и корыстный расчет. Ибо процветание Матархи и всего Таманского полуострова не в последнюю очередь обеспечивалось монопольным положением в торговле. И итильские купцы спали и видели, как бы прибрать к рукам здешние порты.

– Итак, у нас под рукой сорок пять тысяч конных и пятнадцать тысяч пеших, – порадовал присутствующих скоростью счета бек Карочей.

– Немало, – тряхнул черными кудрями воевода Леонидас.

– А какими силами располагают русы? – спросил Карочей у Варлава, скромно сидящего на самом конце стола.

– Под рукой у Искара Урса десять тысяч ротариев. В основном, это пешая фаланга. Хотя не исключаю, что им удастся переправить по берегу конницу. Но в любом случае она не будет насчитывать более пяти тысяч всадников, треть из которых – обученные верховой езде ротарии, а остальные – радимецкие, склавинские и новгородские мечники во главе с боготурами и Белыми Волками.

– Следовательно, – сообщил заинтересованным слушателям ган Карочей, – даже в худшем случае мы будем превосходить русов вчетверо. Однако если брать в расчет не количество, а качество, то надо признать, что преимущество здесь на их стороне.

– Но у нас же больше конницы? – не согласился со скифом Леонидас.

– Фаланга русаланов легко выдерживала удары даже арабской кавалерии, уважаемый воевода. Я собственными глазами видел, как они ударом длинных пик сшибают с коней облаченных в доспехи всадников.

– Но ведь можно же обойти их с боков? – стоял на своем ромей. – Не обязательно нападать в лоб.

– По бокам они поставят конников, – задумчиво почесал затылок Карочей. – А боготуры и Белые Волки умеют сражаться и пешими, и вершими. Впрочем, и среди русаланских ротариев немало хороших наездников.

– Среди радимичей и урсов очень много хороших лучников, – дополнил скифа тихий Варлав.

– Кому ты это рассказываешь, уважаемый, – вздохнул Карочей. – Я по милости этих собачьих сынов потерял у стен Варуны почти всех своих хазар. Самое главное, уважаемые воеводы, чтобы русы не обнаружили нас раньше времени. Это твоя забота, уважаемый ган Беленгус. Все подозрительные люди, шастающие вокруг Матархи, должны быть взяты и с пристрастием допрошены. И хорошо бы тебе, князь Сагал, затеять с русами переговоры сразу же после их высадки. Пусть думают, что ты до жути боишься их нападения на стольный град. И даже готов впустить их в Матарху на более-менее приемлемых условиях, но, разумеется, только в том случае, если они избавят твое княжество от прилипчивых хазар бека Хануки.

Глава 3

Битва за Матарху

Вот уж не думал не гадал достославный Константинос, бывший начальник конницы города Амастриды, что судьба и император обойдутся с ним так жестоко. Одна-единственная оплошность – и почти двадцать лет беспорочной службы улетели коту под хвост. И сегодня, благодаря негодяям русам, он всего лишь десятник в когорте «бессмертных». Нельзя сказать, что он рвался в Матарху, но все же сердце его грела мысль, что ему удастся посчитаться с русами и вернуть утерянную славу. Правда, была серьезная опасность сложить голову на чужой земле, и хотя вконец обнищавшему Константиносу вроде бы нечего было терять в этой жизни, он отнюдь не рвался в рай, рассчитывая еще на одну улыбку изменчивого счастья. За последние десять лет Константинос истаял едва ли не наполовину. Жизнь «бессмертного» и без того не мед, а уж человеку, чуть ли не половину жизни проведшему в седле и вкусившему сладость власти, она показалась просто адом. Хорошо еще, что удалось выбиться в десятники, благодаря старому знакомцу Леонидасу, и количество зуботычин и пинков, выпадающих на долю простого пехотинца, сократилось едва ли не втрое. Впрочем, Константиносу не стоило слишком уж сетовать на злую долю, ибо судьбы топарха Алексоса и командующего флотом Сиракоса оказались куда печальнее: обоих удавили по приказу императора.

Константинос и десять его «бессмертных» уже трое суток сидели в засаде на берегу лимана. Их давно уже должны были сменить, но, похоже, сотник Вазген опять загулял и в пьяном угаре просто забыл о людях, отправленных в дозор. У ромеев закончились съестные припасы и вино, а потому пришлось пить пахнущую тиной воду, чтобы хоть чем-то заполнить пустующие животы. Ропот среди «бессмертных» нарастал, а их внимание притупилось настолько, что никто не услышал шороха в ближайших кустах. Константинос, лежащий на зеленой травке, даже не успел приподнять голову, когда на него сверху обрушилась злая напасть. И все бы могло бы закончиться в этом мире для незадачливого десятника, если бы ротарий Лихарь не сдержал удар. Его нож остановился в сантиметре от горла Константиноса. А рядом слышались предсмертные хрипы «бессмертных», переодетых, впрочем, в кафтаны таманцев.

– Всех прикончили? – спросил Сивар Рерик, поднимаясь на ноги.

– Мой пока живой, – виновато вздохнул ротарий Лихарь. Честно говоря, девятнадцатилетнему сыну князя Искара Урса просто не хватило духу, чтобы убить человека, не оказывающего сопротивления. Сивар это понял и укоризненно покачал головой:

– Мы на войне, княжич.

– Может, он скажет что-нибудь важное? – с надеждой посмотрел на онемевшего Константиноса Лихарь.

– А что может знать простой таманский копейщик? – пожал плечами Сивар и потянулся к мечу.

– Я ромей, – просипел, с трудом Константинос.

– Что? – вскинул удивленно брови Сивар.

И в это мгновение Константинос его узнал. Точнее, он принял Сивара за Трувара, который когда-то очень давно выбросил его не только из седла, но и из счастливой и беспечной жизни.

– Мы виделись в Амастриде. Я был там начальником конницы.

– Толстый такой, с перьями на шлеме, – припомнил Рерик. – А шлем Трувар потом подарил тебе, Лихарь.

– Не мне, а Листяне, – поправил княжич. – И тот его утопил, когда вздумал переплыть Дон если не в полном воинском облачении, то хотя бы в шлеме. Но ведь это было восемь лет назад?

– Девять, – поправил Лихаря памятливый Константинос.

– Берите его, – скомандовал ротариям Сивар, – а остальных оттащите в камыши.

Добыча оказалась даже более ценной, чем предполагал Сивар Рерик. Возможно, это сам Световид удержал руку Лихаря и тем спас жизнь многим русаланам. Константинос, прекрасно знавший славянский язык, очень хорошо понимал, каким способом он может купить себе жизнь, а потому с охотою выкладывал изумленным атаманам все, что знал. А знал он, надо отдать ему должное, немало. Ибо старый знакомый Леонидас, который начинал свою службу под началом Константиноса, не только угостил своего бывшего начальника вином, но и поделился с ним секретными сведениями.

– А ты ничего не путаешь? – нахмурился князь Искар.

– Как перед Богом, – перекрестился Константинос. – Двадцать тысяч отборных мечников из личной гвардии кагана Обадии прячутся в крепости Головка.

– Эта та самая крепость, которая сейчас находится у нас за спиной? – спросил новгородец Вадим.

– Она самая, – охотно подтвердил Константинос. – А справа от вас, в городе Сарпеле, прячутся десять тысяч ромеев.

– Следовательно, нас ждали, – спокойно констатировал боготур Осташ.

– Леонидас сказал, что у князя Сагала в вашем стане имеется очень ценный осведомитель. Но имени его он не назвал.

– Уведите пленного, – распорядился Искар. – И глаз с него не спускайте, возможно, он еще нам пригодится.

– А что тебе сказал гонец? – спросил у князя Русалании Воислав Рерик.

– Сказал, что с нами желает тайно встретиться ган Беленгус.

– Значит, время у нас пока еще есть. Вечером нас будет охмурять ган из Матархи, а поутру, когда мы двинемся вперед, на нас нападут сразу с четырех сторон.

Под началом князя Искара состояло пятнадцать тысяч человек. Вчетверо меньше, чем у готового атаковать его противника. Пятиться назад было, пожалуй, уже поздно. За спиной у русаланов – гвардейцы каган-бека Жучина. Справа ромеи. Слева хазары гана Хануки. А впереди таманцы гана Беленгуса.

– Самое слабое звено в этой цепи, выкованной Жучином и Сагалом, – хазары Хануки, – спокойно сказал боготур Осташ. – Стоят они в открытой степи, не озаботившись обнести свой стан рвом.

– Ханука – это только приманка, – покачал головой Белый Волк Вадим. – Как только наша фаланга двинется в его сторону, на нас тут же обрушатся со всех сторон. Сначала конница Жучина и конница Беленгуса, а потом подоспеют пешие ромеи и таманцы. До городка Сарпела от нашего стана не более двух верст.

– А что хочет от нас Беленгус? – спросил Сивар.

– Скоро узнаем, – зло усмехнулся Искар.

Беленгус прибыл, как только стемнело. В шатер он вошел уверенно, словно явился к друзьям. А на лице хитрого таманца сияла ослепительная улыбка. Князь Искар поднес гостю здравную чашу. Беленгус ее с благодарностью выпил.

– Мы ведь, кажется, договорились, ган, что князь Сагал пропустит нас к Матархе беспрепятственно, – спокойно обратился к гостю Искар Урс. В шатре было довольно светло из-за огня, горевшего в большой медной чаше, так что таманец очень хорошо видел и озабоченное лицо боготура Осташа, и строгие синие пронзительные глаза князя Русалании, направленные прямо на него. Про Искара Урса говорили, что он не чужд колдовству. И даже то, что он оборотень, способный менять человеческое обличье на медвежье. Между прочим, именно медвежья шкура лежала сейчас на лавке рядом с князем. Ган Беленгус косился на нее с опаской.

– Наш договор остается в силе, князь, – отозвался Беленгус, и хитрое, почти лисье лицо его покрылось мелкими капельками пота. – Но, к сожалению, о наших замыслах прознали хазары. Чего и следовало ожидать. Я ведь предупреждал тебя, князь, что такое возможно.

– Помню, – не стал спорить Искар.

– До вашего прихода мы вынуждены были принять условия кагана, но с вашим появлением все меняется.

– Что предлагает князь Сагал?

– Бек Ханука стоит в чистом поле. Но слева от него находится небольшой колок. За ночь ты должен перебросить туда свою конницу. Здесь всего несколько верст. Поутру ты двинешь свою фалангу прямо хазарам в лоб, а мы ударим слева из-за холма.

– А князь Сагал не боится гнева кагана?

– Мы готовы ответить кагану, что награда всегда достается победителю, – улыбнулся Беленгус. – Пусть в следующий раз присылает более боеспособную рать.

– По-моему, придумано неплохо, – сказал боготур Осташ. – Хазары не выдержат удара с трех сторон.

– Решено, – кивнул головой Искар. – Мы двинем фалангу с первыми лучами солнца. Будьте готовы нас поддержать, ган.

Беленгус с готовностью кивнул, попрощался с русаланами и вышел. Князь и боготур молчали до тех пор, пока за полотняной стеной шатра не послышался перестук конских копыт.

– Ну что же, – первым прервал затянувшееся молчания Искар, – задумка их ясна. Фаланга в отсутствие конницы остается без прикрытия с боков. Нашу конницу отсекают гвардейцы Жучина, а добивают хазары Хануки.

– Вот ведь собачий сын! – не удержался от ругательства Осташ.

– Ты о ком?

– О князе Сагале. Он ведь клялся нам в любви и дружбе.

– На Матарху пролился золотой дождь. Похоже, расщедрились не только рахдониты, но и ромеи. Ты мне найди этого осведомителя, Осташ. Из-под земли достань.

– Осведомителя найдем, но для начала нам нужно выбраться из ловушки, – вздохнул боготур.

– У нас пять тысяч конницы. С тысячью радимецких боготуров и мечников ты нападаешь на стан Хануки еще до рассвета, с горящими факелами в руках. Воислав Рерик с тысячью ротариев пройдется огнем и мечом по городку Сарпелу. Белый Волк Вадим с новгородцами ударит на таманцев.

– А ты?

– Я начну отход вместе с фалангой к ладьям сразу, как только услышу шум за спиной.

– Вам не удастся проскользнуть мимо крепости незамеченными, – покачал головой Осташ.

– А я на это и не рассчитываю, – спокойно отозвался Искар. – Но у меня будет двенадцать тысяч ротариев против двадцати тысяч гвардейцев Жучина. Этот расклад гораздо выгоднее, чем нынешнее четырехкратное превосходство врагов.

– Рано или поздно в спину тебе ударят опомнившиеся хазары, ромеи и таманцы.

– От вас зависит, Осташ, чтобы этот удар состоялся как можно позже.

– Ты жертвуешь конницей, чтобы спасти ротариев.

– Русы – наша главная сила, боготур, и мы не имеем права их потерять в Тмутаракани, отныне проклятой богами. Действуй.

Воислав Рерик усмехнулся, выслушав приказ князя Искара, и тут же прыгнул в седло. За девять проведенных на берегах Дона лет ободритский князь стал отличным наездником. Так же как и его братья, впрочем. Этим не привыкать брать города малой силой. Искар на всякий случай обнял сына. Хорошо еще, что не взял в этот незадавшийся поход Листяну. Ляна никогда не простила бы ему гибели двух сыновей. Даже мертвому. Искар Урс очень хорошо понимал, как мало у него и Лихаря шансов вернуться домой живыми. Впрочем, таков удел большинства ротариев, они не доживают до седых волос.

– А вот ты, Искар, дожил, – засмеялся Осташ, обнимая братана при свете факелов.

– Быть того не может, – удивился князь, беря из рук боготура седой волос. – Вот Ляна удивится.

– Пусть удивится, – сказал Осташ, прыгая в седло. – До скорой встречи, Шатун.

Ромеи поначалу никак не отреагировали на появление в городке конницы, тем более что во главе закованных в сталь всадников ехал известный если не всем, то очень многим десятник Константинос. Сарпел хоть и был обнесен рвом, но о стенах здесь могли только мечтать. Да и кто станет обносить стеной убогое поселение, насчитывающее максимум пятьсот дворов, когда рядом находится сторожевая крепость Головка. Из десяти тысяч ромеев только половина в эту ночь спала под крышей, всем остальным пришлось разместиться вокруг костров, зажженных во дворах. Поэтому появление незваных конников «бессмертные» встретили громким ропотом. Сотник Вазген обрушился было на десятника Константиноса с отборной руганью, но его тут же едва не стоптал конем высокомерный хазар.

– Тебе что, собачий сын, слово каган-бека не указ? Где воевода Леонидас?

Криво улыбающийся Константинос перевел растерянному сотнику малопонятную речь хазара. Впрочем, Леонидас уже сам спускался с крыльца аккуратного домика местного торговца.

– Ты воевода Леонидас? – спросил его надменный всадник.

– Ну я, – гордо вскинул кудрявую голову ромей, понимавший славянскую речь.

– Привет тебе от Черного Ворона, собака, – хмыкнул липовый хазар и развалил ударом кривого меча почтенного ромея надвое.

Сотник Вазген икнул от испуга в последний раз в жизни. А в следующее мгновение мирный таманский городок, занятый по случаю распутными ромеями, превратился в настоящий ад. И немногие местные жители, уцелевшие после погрома, долго потом вспоминали, как летали по Сарпелу красные птицы и безжалостно клевали стальными клювами несчастных греков, многие из которых не успели даже выскочить из домов, объятых огнем.

Константинос уцелел чудом, точнее его вынес из объятого огнем города испуганный конь. Вопли соратников, гибнущих под ударами русаланских мечей и секир, застряли у него в ушах. Константинос летел на взбесившемся коне по чистому полю в полной темноте, не помня себя и не разбирая дороги. Волосы на его голове шевелились то ли от ветра, то ли от ужаса, и он сам не заметил, как вновь оказался в рядах атакующей конницы, но сейчас перед ним мелькали не аккуратно выбеленные таманские домики, а разноцветные шатры. Здесь тоже горели костры и вопили объятые страхом люди, но это были уже не ромеи, а хазары. А ангелами смерти здесь выступали люди в рогатых шлемах, которых Константинос принял за чертей. И, вероятно, недалеко ушел от истины. Ромея сшибли с коня, но, кажется, не задели. Во всяком случае, он нашел в себе силы, чтобы отползти в сторону от копыт черного коня, который нес на себе рогатого всадника с воздетым к небу мечом.

– Во славу Велеса! – крикнул рогатый и обрушил красный от крови клинок на голову хазара, подвернувшегося под руку.

Ган Беленгус, благополучно возвратившийся из русаланского стана, готовился вздремнуть в своем шатре, дабы встретить завтрашний день во всеоружии, когда ему доложили, что городишко Сарпел горит. Ган, помянув нехорошим словом беспечных ромеев, которые наверняка стали виновниками этого пожара, вышел из шатра, чтобы полюбоваться заревом. До Сарпела было довольно далеко, но Беленгус отчетливо слышал шум. Впрочем, шум, кажется, доносился из-за холма, где располагался стан бека Хануки. Ган Беленгус хотел обратиться с вопросом к стоявшему за спиной мечнику, но увидел вдруг обезглавленное тело и оскаленную волчью пасть чуть ли не в метре от собственного лица. Вопль застрял у гана в горле, но он все-таки успел упасть раньше, чем смеющаяся смерть взмахнула над ним косой. Это падение и спасло ему жизнь. А личная дружина гана Беленгуса, состоящая из его родовичей и ганских сыновей, была вырублена начисто. Перепуганные таманцы не проявили доблести, и Беленгусу, свалившемуся в канаву, оставалось только скрипеть зубами и посылать беззвучные проклятья в сторону своих пехотинцев, которые не сумели дать достойного отпора оборотням, столь внезапно вынырнувшим из ночи.

– Волки! Белые Волки! – орали обезумевшие таманцы, а им в ответ несся из сгустившейся тьмы жуткий звериный вой.

Беленгус долго полз по траве, потом все-таки рискнул подняться на ноги. В двадцати шагах от него храпел потерявший всадника испуганный конь. Гану с большим трудом удалось схватить его за уздечку. Прыгнув на коня, он поскакал туда, где, по его расчетам, находились сбежавшие конники.

С рассветом уцелевшие таманцы обнаружили, что дела их не так уж плохи. И хотя пехота была вытоптана и вырублена почти начисто, конница продолжала сохранять боеспособность и насчитывала никак не менее четырех тысяч хорошо вооруженных бойцов. Впереди слышался шум битвы. Справа на холме маячили многочисленные всадники, в которых дозорные таманцев без труда опознали хазар. Хазары были из рати бека Хануки. А вскоре выяснилось, что и сам Ханука жив и даже сумел собрать под свою руку до десяти тысяч хазар и печенегов из разгромленного боготурами лагеря.

– А ты уверен, что на вас напали именно боготуры? – спросил Беленгус у обрюзгшего и явно перепуганного Хануки.

– Я рогатых видел собственными глазами, – обиженно отозвался бек, который то ли не протрезвел после вчерашнего ночного загула, то ли уже успел принять поутру.

– На нас напали Белые Волки, – пояснил ган.

Ситуация стала проясняться. Во всяком случае, Беленгус мог теперь с полным основанием предположить, что русаланы раскрыли их замысел и сумели опередить слишком самоуверенных противников. А там впереди, судя по всему, фаланга ротариев сражалась с превосходящей ее по численности почти вдвое конницей Ицхака Жучина. Русаланы намеревались прорваться к своим ладьям, неосмотрительно оставленным за крепостью Головкой. А атака боготуров и Белых Волков была лишь отвлекающим маневром. Самое время Беленгусу и Хануке ударить наступающей фаланге в тыл, ибо позиция, занятая ими сейчас, как нельзя более благоприятствует сокрушительному натиску.

Рассвело уже настолько, что Беленгус с высокого холма мог видеть спины наступающих ротариев. Впрочем, они не столько наступали, сколько топтались на месте. Гвардейцы Ицхака пытались обойти их сразу с обоих флангов, но там отчаянно сопротивлялись конные радимичи и новгородцы. Видимо, те самые, что сегодня ночью в пух и прах разгромили лагеря хазар и таманцев. Что касается ромеев, то их нигде не было видно, а из-за дальнего холма, где располагался несчастный город Сарпел, валил густой черный дым.

– Ты атакуешь ротариев слева, бек, а я справа, – предложил Беленгус Хануке. – Мы их сомнем.

Оценив ситуацию, Ханука приободрился и первым послал своего коня вниз с холма, туда, где шла кровопролитная битва. Беленгус был уверен в успехе. От его таманцев требовалось немногое – связать на правом фланге наступающих ротариев и особенно их немногочисленную конницу, чтобы дать Хануке возможность обрушиться на левый фланг русаланов, где превосходство хазар стало бы пятикратным.

Ицхак Жучин, наблюдающий за ходом битвы с небольшой возвышенности, оценил действия Хануки и Беленгуса, которые, надо отдать им должное, грамотно просчитали ситуацию и правильно распределили силы.

– Ну наконец-то, очухались, – хмыкнул за спиной каган-бека Карочей. – Самая пора.

Гвардейцы Жучина схватились с русаланами еще в темноте, что привело ко многим ошибкам и неразберихе. К счастью, хазарам все-таки удалось остановить ротариев и навязать им сражение в невыгодных условиях. С рассветом положение сторон стало проясняться. Ротарии методично давили в центр, хоть и медленно, но все же продвигаясь вперед. Гвардейцы обжимали пеших русаланов с флангов, где отчаянно дралась их немногочисленная конница, которая с рассветом, впрочем, почти удвоилась. Судя по всему, это вернулись люди, распугавшие ночью хазар Хануки и таманцев. Жучин твердо верил, что разгромить их полностью русаланы просто не могли, ибо слишком уж неравными были силы. И не ошибся в своих расчетах. Хануке и Беленгусу удалось собрать почти пятнадцать тысяч всадников, и эта их похвальная расторопность могла решить исход битвы в пользу хазар. Жучин уже поднял руку, чтобы бросить в битву свой последний резерв. Пятьсот гвардейцев Манасии должны были помочь Хануке справиться с левым флангом ротариев, а тысяча хазар бека Хасана готовились разорвать по центру остановившуюся фалангу, спешно перестраивающуюся в каре, дабы достойно встретить наступающего с тыла неприятеля. Выдалась возможность нанести решительный удар.

– Ротарии справа! – вдруг выкрикнул бек Манасия.

Ицхак вздрогнул от неожиданности и повернул голову. Из черного дыма в спину хазарской лаве бека Хануки устремилась тьма закованных в сталь всадников. Никто так и не понял, откуда они появились, но удар их был воистину сокрушительным. Первыми рассыпались печенеги, бросая своих союзников на произвол судьбы. Ханука же в этой ситуации не проявил ни ума, ни доблести. Вместо того чтобы развернуть своих хазар навстречу конным ротариям, сильно уступающим в численности, он обогнул конных новгородцев и врезался на полном ходу в ряды гвардейцев, атаковавших левый фланг русаланов. Сшибка произошла на полном ходу и внесла чудовищную сумятицу в ряды хазар, чем немедленно воспользовались конные ротарии и новгородцы. Жучин с болью в сердце наблюдал, как упал с коня бек Авраам, как один за другим начали вылетать из седел его гвардейцы.

– Прилетел Черный Ворон, – бек Карочей опознал в одном из всадников Воислава Рерика.

– Который? – спросил у него Манасия.

– Вон тот, с секирой и черным трезубцем на червленом щите.

Жучин не видел ни Ворона, ни щита, ни трезубца, но Манасия вдруг сорвался с места и повел своих гвардейцев на помощь истребляемым хазарам бека Хануки.

– Назад, – крикнул Жучин в спину младшему сыну кагана, но Манасию было уже не остановить. Удар его гвардейцев спас жизнь беку Хануке, который с сильно поредевшей личной дружиной сумел выскочить из кольца и сейчас во весь опор мчался к возвышенности, где стояли Жучин и Карочей.

– Придурок, – с ненавистью выдохнул Карочей.

Бегство Хануки окончательно расстроило ряды его хазар, которые бросились врассыпную, опрокидывая встающих на их пути гвардейцев. Теперь уже в кольце оказались гвардейцы Манасии, без всякой надежды на спасение.

– Карочей, – крикнул в отчаянии Жучин, повернув перекошенное болью лицо в сторону бека. – Сделай же что-нибудь.

Карочей обернулся: за его спиной осталось лишь двести хазар личной дружины. Тысячу гвардейцев бек Хасан уже увел навстречу усилившей натиск фаланге ротариев, и помочь Манасии действительно было уже некому.

– За мной! – рявкнул скиф своим дружинникам и ринулся вниз навстречу конным ротариям Воислава Рерика, вырывающимся на простор. Бек опоздал всего лишь на мгновение. Меч юного руса обрушился на Манасию раньше, чем скиф успел прикрыть его щитом. Сын кагана слабо охнул и стал валиться из седла. Упасть ему Карочей не дал, а ротарий почему-то не стал спешить с повторным ударом. Эта заминка могла бы стоить ему головы, но кривой меч скифа успел отбить в сторону Сивар Рерик, которого Карочей опознал сразу. Впрочем, не исключено, что это был Трувар. Но в любом случае скиф запомнил лицо ротария, нанесшего Манасии сокрушительный удар. Удачливый бек не только сам вырвался из стального кольца, но и сумел вытащить тяжело раненного Манасию, потеряв при этом более половины своих хазар.

Железная фаланга все-таки опрокинула гвардейцев бека Хасана. Длинные черные пики работали безостановочно. А из-за спин ротариев черной тучей летели дротики и стрелы. С тыла русаланам уже никто не угрожал, и они с удвоенным пылом двинулись вперед. Жучин скрипнул зубами и обернулся к трубачу. Сигнал каган-бека был услышан. Гвардейцы уступили дорогу русаланам и медленно отошли к стенам крепости Головка. Каган-бек проиграл битву, зато одержал победу в войне за Матарху и Тамань, и это обстоятельство смягчало горечь поражения.

Глава 4

Пепел

Манасия пришел в сознание перед смертью. Жучин все-таки услышал вопрос, слетевший с его чуть шевельнувшихся губ.

– Мы победили, – ответил он на этот скорее угаданный вопрос, – слышишь, бек Манасия, победили. Матарха осталась за нами. Твой отец будет гордиться тобой.

Мальчик улыбнулся последний раз в жизни, и каган-бек Ицхак сам закрыл ему глаза, из которых только что отлетела жизнь.

– Будь он проклят, этот Ханука, – процедил в бессильной злобе бек Карочей, но Ицхак не обернулся на его слова, и скиф догадался почему. Каган-бек Жучин плакал, наверное, в первый и последний раз в жизни и не хотел, чтобы его слезы видели даже самые близкие ему люди.

Победа в войне за Матарху далась слишком дорогой ценой. Из десятитысячного таманского войска уцелела треть. Рать Хануки наполовину была вырублена, из уцелевшей половины значительная часть просто разбежалась – в основном печенеги, которых никто в Тамани не удерживал. Жучин потерял убитыми и ранеными семь тысяч гвардейцев. Русалан полегло более трех тысяч. И притихшие хазары, и таманцы молча наблюдали за черным дымом их погребальных костров. О ромеях вспомнили, когда к войску подъехал великий князь Сагал со своими ближниками. Разведчики, посланные в сгоревший Сарпел, принесли страшные вести. Из десяти тысяч «бессмертных» уцелело всего несколько сотен. Пепелище, бывшее когда-то городом, было буквально завалено трупами. Разведчикам не поверили. Князь Сагал решил лично наведаться в приграничный город. От хазар сопровождать правителя Матархи вызвался бек Карочей. Увы, разведчики не обманули. И князь Сагал, и его много чего повидавшие ближники оказались настолько потрясены открывшимся зрелищем, что в первые мгновения не смогли вымолвить ни слова и только ошарашенно пялились на жалкую кучку ободранных ромеев, поднявшихся им навстречу.

– Здесь побывала сама Смерть, – сказал дрогнувшим голосом ган Беленгус, сам чудом уцелевший в кровопролитном сражении.

– Здесь побывал Черный Ворон, – скривил губы Карочей. – А это стократ страшнее.

О Черном Вороне ган Беленгус слышал, можно сказать, из первых уст. От киевских бояр, присутствовавших на хмельном пиру по случаю избрания великим князем Дира сына Яромира. Разумеется, он был не настолько глуп, чтобы поверить байкам людей, упившихся до умопомрачения, но тем не менее пересказал эту историю великому князю Сагалу. Правитель Матархи много смеялся над простодушием бояр, которых обвел вокруг пальца добрый молодец. Надо полагать, воеводе Леонидасу и его ромеям было в эту ночь не до смеха.

– Похороните их, – распорядился князь Сагал, лицо которого от пережитых потрясений выглядело серым, под стать пышным кудрям. – Да успокоятся их души в христианском раю. И позаботьтесь об уцелевших.

Князю Сагалу было от чего тревожиться, равно как и гану Беленгусу. Именно эти двое обещали Искару Урсу полную поддержку в случае его победы над хазарами. А князь русаланов – человек умный и наверняка уже сообразил, что его заманивали в ловушку. Теперь он будет мстить. Как будут мстить князю Сагалу ближники славянских богов. Объявят ли Сагала драконом, Карочей не знал, но он почти не сомневался, что за свое коварство повелитель Матархи заплатит страшную цену.

Свершив погребальные обряды, русаланы покинули Тамань. Пешие ударили веслами по Дону, а сильно поредевшая конница пошла вдоль берега. Карочей успел побывать в лагере ротариев, договариваясь об обмене пленными и возвращении тел павших. Там он еще раз увидел ротария, убившего бека Манасию, и даже сумел узнать его имя.

– Это Лихарь, сын Искара Урса, – сказал он, вернувшись, Жучину.

– За убитых в битве не мстят, – холодно бросил каган-бек.

– Не мстят людям, – криво усмехнулся Карочей, – а оборотням можно. Война не закончилась, Ицхак. Все еще только начинается.

Оставив в Матархе сильный гарнизон, уцелевшие хазары вернулись в Итиль. Судя по бледному одеревеневшему лицу, каган Обадия уже все знал. Однако голос его звучал ровно, когда он произнес:

– Благодарю вас, беки, за одержанную победу.

Впрочем, взгляд его, брошенный при этом на бека Хануку, страшен. Хотя, по мнению Карочея, последий, в сущности, ни в чем не виноват. В конце концов, для Обадии не составляло тайны, что брат у него пьяница и дурак. И именно в этом качестве он отправил его в Тмутаракань, дабы ввести в заблуждение русаланов. Ханука всего лишь блестяще подтвердил свою полную несостоятельность как человека и полководца. А дальше вмешался случай. Во время нападения боготуров на стан Хануки погибли приставленные к нему беки, и младший брат кагана, предоставленный самому себе, наделал кучу глупостей. И если бы не смерть Манасии, то Ханука заслуживал бы похвалы, ибо, что там ни говори, а Матарха осталась за хазарами, и начало войны с русаланами можно было считать успешным. Это понимал и Обадия, нашедший в себе силы, несмотря на личное горе, воздать должное преданным бекам. И лишь оставшись наедине с Ицхаком, Обадия спросил:

– Почему ты не казнил печенежских ганов, бежавших с поля битвы?

– Для начала мне пришлось бы казнить твоего брата Хануку, который побежал первым, – спокойно отозвался Жучин.

Обадия скривился, словно наступил на скользкую гадину, но тут же овладел собой. В глазах его, направленных на Жучина, отражалась только боль.

– Манасию нельзя было спасти?

– Бек Карочей сделал все, что в человеческих силах. Он на своем коне вывез твоего раненого сына из боя. Манасия сражался как Гепард и умер как воин, ты можешь гордиться своим сыном.

– Наверное, ты утешил меня, Ицхак, вот только что я скажу его матери? Это правда, что его убил Черный Ворон?

Ицхаку не понравился вопрос Обадии. Если каган всерьез будет принимать байки, которые плетут волхвы, это закончиться скверно.

– Смертельный удар Манасии нанес ротарий Лихарь, сын Искара Урса. Его опознал Карочей.

– Мы должны убить его, Ицхак, – понизил голос почти до шепота Обадия.

– Лихаря? – удивился Жучин.

– Нет, Воислава Рерика. Черного Ворона. Ведь это он решил исход битвы?

– Не уверен, – пожал плечами Ицхак. – В этой битве хорошо дрались и мои гвардейцы, и ротарии Искара Урса. Я тебя не понимаю, Обадия. Русы действительно хорошие воины, но это не повод, чтобы подозревать их в колдовстве.

– Но ведь он истребил ромеев, почти всех. Хотя людей у него было вдесятеро меньше.

– Мы не знаем, сколько людей было у Рерика, – нахмурился Жучин, – но я точно знаю, что ромеи просто проспали ночную атаку. Понимаешь, Обадия, просто проспали. И никакого колдовства здесь нет.

– Твоими устами да мед бы пить, Ицхак.

Жучина этот разговор насторожил и даже испугал. Конечно, для Обадии смерть младшего сына явилась страшным ударом. Но, в конце концов, все мы теряем своих близких, и рано или поздно наступит наш черед. Неужели каган решил, что смерть сына – это плата за совершенный когда-то грех? Прежде Обадия не был суеверным человеком. При упоминании о волхвах на его губах появлялась скептическая улыбка. Все изменилось, когда умерла эта женщина, далеко не первая, кстати, в жизни Обадии.

– Может, она напустила на него порчу перед смертью? – предположил Карочей, внимательно выслушавший рассказ Жучина.

– Эта не порча, бек, это – больная совесть.

– Знаешь, Ицхак, – неожиданно рассердился скиф, – мне иногда кажется, что ты не веришь не только в Навий мир, но и в своего бога Яхве.

– Миром управляет разум, Карочей, и здесь нет места для чудес, – криво усмехнулся Жучин. – А заповеди своего бога я чту. По мере возможности. Русаланы будут пытаться вновь захватить Матарху?

– Будут, но не сейчас. Для начала они отомстят князю Сагалу, а потом попытаются переманить на свою сторону его преемника. Удар ротариев следует ждать в радимецких землях. Там у них немало союзников, а Горазд в качестве соправителя великого князя их не устраивает.

– Мне кажется, бек, что при данном раскладе князь Богдан лишний. Не говоря уже о боготуре Торусе. Эти двое должны умереть. А радимецкая земля должна стать частью каганата. Прибрав ее к рукам, мы выйдем к границам Новгородчины.

– Ты забываешь о русаланах, которые остаются у нас в тылу.

– С Русаланией должно быть покончено уже в ближайшее время. Сил у нас более чем достаточно.

– Сил достаточно, чтобы разрушить шесть вновь выстроенных крепостей?

– Я предпочел бы драться с ротариями на равнине, в крайнем случае в радимецких лесах. А заманить их туда – это твоя забота, бек Карочей.

– Надо подумать, – почесал затылок скиф. – И повидаться с Варлавом.

– В таком случае отправляйся в Сарай. Там сейчас находится бек Езекия. Отец послал его достраивать городскую цитадель. В случае нужды он тебе поможет.

– Проклятое место, – поморщился Карочей.

– Зато от него рукой подать до Русалании, да и до Радимецкого княжества не так уж далеко.

Езекия встретил скифа настороженно, видимо, решил, что Карочея приставили к нему в качестве няньки. Однако бек очень быстро развеял сомнения сына кагана на свой счет. Строительством цитадели он не интересовался вовсе, в городские дела не вникал и на первых порах, к удивлению Езекии, повел разгульный образ жизни, шляясь по городским притонам. Езекию уже известили о смерти брата, но, если судить по внешнему виду, эта смерть не слишком огорчила старшего, а теперь единственного сына кагана. Похоже, он недолюбливал Манасию и видел в нем не столько брата, сколько соперника. Манасия не уступал брату умом, превосходил его в воинском искусстве, а главное, легче сходился с людьми. Карочей поймал себя на мысли, что для спасения Езекии он не стал бы рисковать головой. Этот хладнокровный и расчетливый молодой человек чем-то неуловимо напоминал скифу старого рабби Иегуду, доводившегося родным дядей матери Езекии. Те же глаза, с подозрением глядящие на мир, и то же высокомерное отношение к людям. А вот умение властвовать Езекия перенял у отца. В Сарае царил образцовый порядок. Цитадель возводилась устрашающими темпами, работа там не прекращалась ни днем, ни ночью. Хлысты надсмотрщиков то и дело взлетали над обожженными солнцем спинами рабов. Карочей постоял, задрав голову, перед практически готовыми стенами и с восхищением прицокнул языком. Сарайская цитадель способна была внушить уважение любому человеку, даже самому сведущему в воинском деле.

Езекия на время строительства цитадели занял дворец, принадлежавший казненному беку Красимиру. Карочей чувствовал себя здесь не в своей тарелке, но сына кагана прошлое, похоже, не волновало.

– Я полагал, что тебя прислали мне в помощь, – пристально посмотрел на скифа Езекия.

– Нет, уважаемый бек, у меня в Сарае свои дела. А тебе я настоятельно рекомендую соблюдать осторожность. По моим сведениям, на тебя открыта охота.

– Кем и с какой целью?

– Во-первых, это кровники вашей семьи, внуки князя Драгутина, Лихарь и Листяна, во-вторых, это боготур Осташ, и в-третьих, братья Рерики. Старший из них, Воислав, уже протоптал в Сарай дорогу.

– Черный Ворон?

– Да.

– Откуда у тебя такие сведения?

– У меня есть осведомитель в стане ротариев. Зовут его Варлавом. Если меня не будет в городе, то его посыльные обратятся к тебе. Все его письма тебе следует переправлять либо кагану, либо Жучину.

– Смерть моего брата была случайной?

– Да как тебе сказать, уважаемый бек, – вздохнул Карочей, – Манасия погиб в битве, но смертельный удар ему нанес Лихарь, внук князя Драгутина.

– Если мне не изменяет память, то этого Драгутина называли колдуном? – насмешливо глянул на Карочея Езекия.

– Он им и был, – спокойно отозвался скиф. – Но и колдуны смертны, уважаемый бек.

– А почему внуки Драгутина решили мстить мне и Манасии?

– Потому что вы сыновья своего отца.

– А что, это действительно опасно – быть сыном Змея Тугарина? – Толстые губы Езекии скривились в презрительной ухмылке, а в голосе явственно слышалась ирония. Карочей, однако, выдержал его цепкий и жесткий взгляд.

– Опасно, – сказал он спокойно.

– Значит, это правда, что каган Обадия повинен в смерти не только князя Драгутина, но и своего отца?

– Все мы повинны в смерти кагана, – сокрушенно вздохнул скиф, – раз не сумели уберечь его от ярости черни.

Езекия покачал головой:

– Ты ушел от ответа, уважаемый Карочей, но я не настаиваю на полной твоей откровенности. Я хочу, чтобы ты знал: будь я тогда старше на десять лет, то встал бы на сторону отца, а не деда. И если каган Обадия пролил чью-то кровь, то я принимаю эту кровь на себя.

– Достойный ответ сына великого отца, – серьезно сказал Карочей. – И все-таки будь осторожен, бек Езекия. Не думаю, что твои враги пришлют к тебе наемного убийцу, ибо честь ротария требует покарать кровника собственной рукой, но знай, что руки у этих людей очень длинные.

– Спасибо за предупреждение, уважаемый бек.

Варлав объявился в Сарае через три недели. Дабы не мозолить глаза посторонним, Карочей принял его ночью в доме знакомого купца, в преданности которого не сомневался. Варлав был на этот раз в кафтане хазарского покроя, а невыразительное лицо позволяло ему без труда растворяться в толпе местных обывателей.

– У Воислава Рерика в Сарае есть свой осведомитель, имени его я не знаю, зато я видел женщину, которая приносит в крепость Луку весточки от него. Черненькая, с точеной фигуркой и довольно смазливым личиком. Зовут ее Халима.

– Халима?! – воскликнул Карочей в ярости.

– Ты ее знаешь?

Ну еще бы скифу ее не знать. Ведь именно из-за предательства этой рабыни он едва не потерял доверие кагана Обадии и Жучина. А несчастному беку Вениамину коварство Халимы стоило жизни.

– Сейчас эта женщина в городе.

– Я вздерну ее на воротах.

– Повесить ты ее всегда успеешь, уважаемый бек. Куда важнее найти человека, которому она служит.

– Кажется, я догадываюсь, кто это может быть.

Карочею не пришлось слишком уж напрягать извилины. Достаточно было просто припомнить похищение ганши Ярины и человека, который тогда ловко обвел вокруг пальцев уважаемых беков, сыграв на стороне боготура Осташа. И как это Карочей раньше обо всем не догадался! Раскуси он десять лет назад коварную Халиму, многое могло пойти по-другому.

– Что еще?

– Боготур Торуса попросил поддержки у Искара Урса, и тот ему не отказал. Через неделю пятьсот ротариев направятся к Берестеню. Их поведет атаман Мерич. По моим сведениям, Мерич метил в верховные атаманы Русалании, но у него вышел спор с Воиславом Рериком, закончившийся поединком на мечах. Мерич потерпел поражение на Божьем суде, и в итоге в верховники пролез Искар Урс.

– Любопытно, – задумчиво проговорил Карочей.

– Мне удалось пристроить в его дружину Аскольда. Это даст мне возможность побывать и в Берестене, и в Славутиче.

– Ты все правильно сделал, Варлав. Мне тоже кажется, что именно Радимецкая земля станет новым местом столкновения в затянувшейся войне.

– Если кагану удастся взять под свои руки Славутич, то он отрежет русаланов и от князя Гостомысла, и от кагана Славомира. А на великого киевского князя Дира у ротариев плохая надежда.

Надо отдать должное Варлаву: пробыв в чужом краю всего-то полгода, он отлично разобрался и в окружающих его людях, и в ситуации. С таким человеком можно было иметь дело не только в Хазарии и Руси, но и в далекой Европе.

– Ты нуждаешься в крупном займе, бек Карочей.

– Скорее наоборот, я ищу людей, которым можно безбоязненно и с выгодой для себя доверить большие средства.

– О какой сумме идет речь?

– Сто тысяч денариев.

– Считай, что такого человека ты уже нашел, уважаемый бек. Город Рим – самое надежное хранилище во всей Ойкумене, а соратника надежнее папской курии тебе не найти.

– Решено, уважаемый Варлав. Куда прикажешь доставить деньги?

– Переправь их в Киев, к уважаемому Джелалу, а от него они попадут в нужное место и в нужный срок.

– А обеспечение?

– Папская печать позволит тебе получить деньги в любом месте в Ойкумене лучше любого ключа. Охота на гана воров Бахтиара едва не закончилась для бека Карочея ударом кинжала в грудь. Все-таки порядочному человеку не стоит соваться в воровские притоны, не имея за спиной большой дружины, способной в случае нужды разнести эти ветхие лачуги, пропахшие вином и едким потом, где люди проходят сквозь стены или проваливаются сквозь землю, стоит только к ним руку протянуть. Карочей успел увидеть удивленное лицо Бахтиара и насупленные брови Хвета. Именно Хвет нанес удар, стоивший преданному хазару Ярею жизни. А вот удар самого Карочея, нацеленный точно в шею гану воров, угодил в пустоту. Единственным трофеем этой неудачной охоты могла бы стать Халима, но проклятая ведьма предпочла яд лапам гана Карочея. Уважаемый Варлав встретил неудачу скифа тяжким вздохом и укоризненным качанием головы.

– Скользкий, как налим, – попробовал оправдаться Карочей. – Но рано или поздно я до него доберусь.

– До встречи в Славутиче, уважаемый бек, – вежливо склонил голову Варлав, отступил в тень и словно бы растворился в воздухе.

Глава 5

Славутич

Ган Карочей не раз уже бывал в стольном радимецком граде и знал практически все его улицы и закоулки, а потому не заблудился здесь даже в темноте. Правда, упрямые радимецкие стражники долго не хотели открывать среди ночи ворота, но опознав наконец в прибывшем издалека госте сестричада великого князя Богдана, все-таки впустили его в город. Скиф обругал невеж последними словами и почти галопом помчался по пустынной улице к Детинцу, благо до него было рукой подать. Здесь тоже не обошлось без лая, но все-таки совсем уж раскиснуть под проливным дождем Карочею не дали. А в тереме его с распростертыми объятиями и здравной чашей в руке встречал сам Богдан. Великому князю радимичей уже перевалило далеко за пятьдесят, но, к сожалению, прожитые годы никак не отразились на его умственных способностях. Каким дураком он был в молодости, таким и остался под уклон годов. И это тем более удивительно, что его старшие братья, Борислав и Всеволод, люди незаурядные, по части интриг могли бы дать фору самому гану Карочею. А Богдан был просто увальнем, иногда добродушным, иногда жестоким и злым. Своим обрюзгшим лицом он сейчас напомнил скифу не столько дядьев по матери, Борислава и Всеволода, сколько беспутного брата кагана Хануку. От Хануки Богдана отличало только то, что последний считался незаурядным рубакой. Это позволило ему в конце концов выдержать испытания в священном кругу и стать боготуром уже в довольно зрелом возрасте. Говорят, что за Богдана хлопотал его брат, великий князь Всеволод, который после смерти единственного сына остался без наследников мужского пола. А Богдан все-таки отличался плодовитостью и успел завести трех сыновей, которые в любой момент могли подхватить власть из его слабеющих рук. Самым опасным среди сыновей Богдана был Владислав, недавно ставший боготуром с благословения кудесника Мстимира, взвалившего после смерти Сновида на свои широкие плечи тяжкую ношу первого ближника Чернобога не только в радимецких землях, но и во всей Руси. Мстимир считал, что именно Владислав должен стать соправителем отца, сменив на этом посту князя Горазда.

– А что я могу? – растерянно развел руками Богдан. – Все боготуры горой стоят за Владислава, а того не понимают, чем это может обернуться для радимецкой земли.

– Сочувствую тебе, дядя, – покачал головой Карочей и залпом осушил здравную чашу.

Если судить по столу, заставленному посудой, в княжеском тереме пировали. И этот пир, начавшийся с вечера, затянулся далеко за полночь. Иные из гостей уже не вязали лыка, иные просто спали, уронив головы на стол, усыпанный объедками, а бодрость духа сохранял пока только великий князь. Впрочем, для того чтобы свалить этого быка, откормленного на благодатной радимецкой земле, понадобилась бы целая бочка крепчайшего вина. Богдан еще и потому так обрадовался приезду сестричада, что обрел в его лице сразу и тонкого знатока чужеземных вин, и благодарного слушателя.

– Вчера боготур Яромир так схватил за грудки князя Горазда, что едва до крови дело не дошло.

– Какой еще боготур Яромир? – не понял Карочей.

– Старший сын боготура Торусы. Свет еще не видел подобного разбойника. А ведь он родной брат тишайшей и нежнейшей Милицы. Они ведь и родились в один день. А его младший брат Драгутин, мало что молоко на губах не обсохло, прямо пригрозил изменникам смертью.

– Каким еще изменникам?

– Так старшине радимецкой, из коей многие выразили сомнение насчет поддержки Русалании и предлагали склониться пред каганом Обадией. Чтобы подсластить ганам и боярам горечь обиды, я пригласил их к себе на пир.

Ган Карочей окинул взглядом пиршественный зал и усмехнулся. Дядька Богдан оставался верен себе и споил-таки родовых старейшин, часть из которых не нашла в себе силы, чтобы уползти подальше от гостеприимного великого князя. Если бы радимецкие вожди проявляли себя на поле брани столь же доблестно, как и за столом, то по меньшей мере половина Ойкумены была бы сейчас у них в руках.

– Ты ведь слышал, что я просватал своего старшего сына Владислава за дочь Торусы Милицу? Свадьба состоится через седмицу, так что у тебя, сестричад, будет возможность смочить усы в сладком меду.

Богдан захохотал, довольный впечатлением, произведенным на скифа. А Карочей с трудом сдержался, чтобы не запустить в эту рожу, побуревшую от пьянства, кубком, заполненным почти до краев вином. Вино он выпил залпом, а кубок поспешно отставил в сторону. Все-таки людям, имеющим такого союзника, как великий князь Богдан, никаких врагов не надо. И куда только смотрел князь Горазд? В конце концов, его затем и приставили к Богдану, чтобы он не позволил ему натворить глупостей.

Выспавшись на дядькиных пуховиках, Карочей рано поутру отправился к Горазду. Бывший берестеньский князь, в отличие от своего соправителя, блистал трезвостью. Сухое лицо его было совершенно спокойно, а на упреки скифа он лишь удивленно вскинул брови:

– Но я ведь уже обо всем договорился с беком Езекией, разве он не пересылал мои письма Ицхаку?

Карочея этот вопрос поразил едва ли не в самое сердце. То, что Езекия не любит каган-бека Жучина, тайной для него не являлось. Но одно дело не любить, а другое дело – скрывать от правой руки кагана очень важные сведения. Конечно, Езекия мог бы сослаться на то, что каган-бека долгое время не было в Итиле, но ведь он и отцу ничего не сообщил. Очень честолюбивый молодой человек, надо признать. Но своим упрямством сын кагана поставил Карочея и Горазда в очень непростое положение. Сообщив о проделках Езекии Жучину, они наверняка нажили бы в его лице врага. Сын кагана, будучи человеком злопамятным, чего доброго, начал бы сводить с ними счеты. Кроме того, до свадьбы княжича Владислава с дочерью Торусы оставалось всего несколько дней, а следовательно, обращаться за помощью в Итиль было уже поздно. Обидно только, что Езекия ничего не сказал беку Карочею о больших переменах, намечающихся в Радимецких землях.

– Он что же, сам собирается возглавить рать? – спросил Карочей у Горазда.

– Вероятно, – пожал плечами князь. – Я просил у кагана пятнадцать тысяч хазар. По моим прикидкам, этого будет достаточно, чтобы сровнять с землей Торусин горд. Но я никак не предполагал, что Езекия не поставит в известность о моей просьбе ни отца, ни Ицхака Жучина. В конце концов, тот же Ицхак прямо приказал мне все сведения переправлять в Итиль через Сарай.

– Твоей вины здесь нет, – успокоил Горазда Карочей. – Просто бек Езекия метит в полководцы и хочет доказать отцу, что в Хазарии может быть более удачливый каган-бек, чем Ицхак Жучин. А ты уверен, что тебе хватит пятнадцати тысяч хазар?

– На моей стороне многие радимецкие удельные князья и ганы, – спокойно отозвался Горазд. – Объединив их дружины, мы получим еще пятнадцать тысяч мечников. Боготуры в лучшем случае способны выставить десять тысяч человек.

– Ты забыл о русаланах, – покачал головой Карочей. – Искар Урс уже прислал в Берестень пятьсот ротариев, и твой шурин принял их с честью.

– И правильно сделал, – усмехнулся Горазд. – Я ведь не собираюсь воевать, Карочей. И пятнадцать тысяч хазар мне нужны только для прикрытия.

– А почему ты не воспрепятствовал этой свадьбе?

– Я как мог оттягивал время свадьбы, но ты забыл, что Владислав не мой сын. К тому же княжич в радимецком раскладе лишний. Он мне мешает, Карочей. Я считаю, что пришла пора решительных действий. Кагану Обадии никогда не утвердиться на этих землях, пока здесь первенствуют ближники Велеса.

– Ты собрался, воспользовавшись случаем, покончить с боготурами?

– А почему бы и нет, Карочей? – пожал плечами Горазд. – Неужели в Итиле думают иначе?

– В Итиле думают сходно с тобой, князь, но мы никак не предполагали, что вы здесь зашли в своих намерениях так далеко.

Карочей уже лет семь не видел Владислава и помыслить не мог, что из ничем не примечательного отрока вырастет столь надменный добрый молодец, не уступающий в силе своему отцу, зато значительно превосходящий его умом. Княжичу Владиславу пестуны уже не требовались, и он недвусмысленно дал это понять сначала князю Горазду, а потом беку Карочею, сунувшемуся было к нему с родственными советами. Скорее всего, он действительно любил свою невесту, которая, к слову сказать, отличалась просто-таки неземной красотой, но не это было для него главным. Княжич Владислав явно рассчитывал с помощью тестя Торусы и первого ближника Велеса Мстимира утвердиться на великом столе, сначала соправителем отца, а потом полноценным великим князем. К сожалению, в этом раскладе не хватало места для гана Горазда, что никак не могло устроить его могущественных итильских покровителей. Бек Карочей с интересом присматривался к кипящей в тереме великого князя Богдана жизни. Здесь почти полновластно хозяйничали молодые боготуры, оттеснив родовых старейшин и удельных князей в сторону. Неудивительно, что радимецким вождям это не понравилось. Скиф успел уже познакомиться с братом-близнецом прекрасной Милицы, боготуром Яромиром, названным так в честь деда, великого киевского князя, – очень симпатичным молодым человеком с насмешливыми голубыми глазами и приветливым улыбчивым лицом. А также с младшим братом невесты, тоже очень достойным отроком, который только-только выдержал боготурские испытания и теперь готовился с честью пронести по жизни свой рогатый шлем. В отличие от спокойного старшего брата, Драгутин был горяч, задирист и вечно попадал в какие-то истории. Беку Карочею он без обиняков сказал, что не любит хазар и что если у скифа найдется свободное время для нешуточного разговора, то он готов обменяться с ним ударами, хоть мечей, хоть секир. Карочей поблагодарил отрока за оказанную честь и пообещал лично снести ему голову в первой же битве, которая состоится между радимичами и хазарами.

– Я твое обещание запомню, бек, – нагло улыбнулся боготур Драгутин. – И очень надеюсь, что и ты его не забудешь. Я слышал, что хазарским бекам свойственна рассеянность в делах чести.

– На мой счет можешь не волноваться, боготур. Я всегда держу слово.

Сам боготур Торуса в Славутич почему-то не явился. Если верить слухам, то он готовился к приему многочисленных гостей. Не было в стольном граде и кудесника Мстимира, так что у заговорщиков оставалось достаточно времени, чтобы без помех обсудить все свои дела. Карочей от души порадовался за князя Горазда, который оказался на редкость расторопным человеком. Подавляющее число радимецких удельных князей и родовых старейшин именно в нем видели достойного великого князя. А через два дня после приезда в Славутич бека Карочея в городе объявился и почтенный Варлав, прибывший в свите русаланских атаманов, решивших засвидетельствовать свое почтение великому князю Богдану и его достойному соправителю князю Горазду.

– Езекия уже скрытно выдвинул к радимецким границам свою десятитысячную рать, – сообщил Варлав заинтересованным собеседникам.

– Но я же просил у него пятнадцать тысяч, – нахмурился Горазд.

– Уважаемый бек побоялся оголить Сарай на время своего отсутствия.

– Он что же, сам решил возглавить хазар?

В ответ Варлав лишь пожал плечами. Вопрос действительно был лишним, ибо не затем же Езекия скрыл от отца важные сведения, чтобы плодами радимецкой победы воспользовался кто-то другой.

– Бек Езекия будет ждать от тебя гонца, князь Горазд, и выступит по первому же твоему зову.

– А тебе удалось договориться с Меричем, уважаемый Варлав? – спросил у хитроумного пестуна тана Аскольда Карочей.

– Я намекнул ему, что есть люди, готовые оплатить услуги разумного человека. Атаман промолчал. Но думаю, он не станет рваться на помощь боготуру Торусе и предпочтет выждать, чем же закончится дело. Быть может, с ним следует поговорить тебе, бек Карочей. По моим сведениям, Мерич с самого начала выступал против войны с каганом.

– Хорошо, – не стал спорить скиф. – Я встречусь с атаманом. Но как быть с таном Гвидоном, у него ведь может оказаться иное мнение на этот счет? И ротарии могут встать на его сторону.

– Мне кажется, ган Гвидон влюбился в невесту князя Владислава, Милицу. А в его годы чувства всегда берут верх над разумом.

Это было интересное наблюдение, и Карочей тут же намотал сказанное Варлавом на ус. Пятьсот ротариев – это большая сила, и если они вмешаются в ход событий, у заговорщиков будет масса неприятностей. Смущало скифа и то, что его главные противники словно бы пустили все на самотек, даже не пытаясь контролировать ход событий. Речь шла, естественно, о кудеснике Мстимире, боготурах Осташе и Торусе. Девять лет назад Карочею и Горазду удалось их переиграть, хотя в ту пору эти трое еще не ходили в радимецких землях на первых ролях. Тогда главным противником ближников кагана Обадии выступал боготур Вузлев, допустивший роковую ошибку. Этой ошибкой была женщина, которой любвеобильный внук кудесника Сновида доверился на свою беду. Так почему бы еще одной женщине, пусть и против своей воли, не помочь беку Карочею? Эх, будь бек лет на двадцать моложе, он бы не стал, подобно тану Гвидону, вздыхать в стороне, а просто выкрал бы понравившуюся девку из-под носа ее жениха.

– Ротарий ты или не ротарий? Варяг ты или не варяг?

Тан Гвидон, рыжеватый малый лет двадцати, не обладающий, по всему видно, могучим умом, лишь угрюмо отмалчивался на все подначки расходившегося бека. Атаманы Мерич и Аскольд тоже помалкивали. Вообще-то бек Карочей был врагом: все трое отлично помнили, что это именно он приезжал в лагерь ротариев договариваться о перемирии, но сейчас военные действия вроде бы не велись и не находилось повода для того, чтобы выставить настырного скифа за дверь чужого дома. К тому же атаманам, видимо, не хотелось обижать ни приютившего их радимецкого боярина Станислава, ни тем более великого князя Богдана, которому расторопный бек приходился сестричадом.

– Мы сюда не девок воровать пришли, – угрюмо бросил тан Гвидон.

– Я знаю, – кивнул бек. – Вы пришли, чтобы пропихнуть на великий стол родовича Искара Урса. Я одного только не могу понять: почему уважаемые ротарии с таким пылом, подставляя собственные головы под клинки, защищают выгоды честолюбца, возмечтавшего о каганской булаве, и при этом плюют на собственную пользу? Тебе ведь не сидеть на радимецком столе, тан Гвидон, а атаману Меричу никогда не ходить в князьях Русалании, пока жив Искар Урс. Кстати, прежде ведь в Русалании не было князей и каждый атаман мог получить верховную власть. Или я ошибаюсь, Мерич?

– Ты не ошибаешься, бек Карочей, – небрежно бросил атаман. – Но мы не из тех людей, которые предают своих.

– А кто говорит о предательстве? – удивился Карочей. – Я говорю всего лишь о глупости молодых и пылко влюбленных. Ты не желаешь подышать свежим воздухом, атаман? У боярина Станислава очень крепкое вино.

Надо признать, что и в деревянных теремах есть своя прелесть. Выйдя на крыльцо, расписанное яркими красками, бек Карочей с удовольствием втянул носом запахи скотного двора, находившегося поблизости. Они напомнили ему о детстве, проведенном в станице, где у его отца был почти такой же деревянный дом, даже, пожалуй, поплоше. Кто мог подумать тогда, что удача вознесет младшего сына хоть и знатного, но бедного гана в первые ближники повелителя Хазарии и сделает одним из самых богатых людей Ойкумены?

– Ты ведь тоже из скифов, атаман Мерич?

– И что с того?

– Твои предки всегда служили каганам Юга, а теперь ты спутался с пришлыми варягами и пляшешь под их дуду.

– Зато я не изменил вере отцов, Карочей, в отличие от тебя, – усмехнулся в седые усы атаман.

– Но если ты так люб своим богам, Мерич, то почему тебе изменила твоя удача? Ты ведь беден, атаман. А я, вероотступник, богат, как рахдонит. Ты далеко не первый в атаманском кругу, а я ближник кагана Обадии. Ты привел сюда всего лишь пятьсот ротариев и делишь власть с двумя глупыми варяжскими мальчишками, а я без труда подниму десять тысяч хазар. Так кто же из нас двоих больше люб небу, атаман Мерич?

– Не все в этом мире измеряется золотом, иудей.

– Брось, Мерич, – засмеялся Карочей, – ну какой из меня иудей? Я служу кагану только потому, что мне это выгодно. А ты служишь богу, который все время забывает тебя вознаградить. Так, может, твой Перун считает, что зрелый муж должен сам заботиться о себе?

– Что тебе от меня нужно, Карочей?

– Ничего, Мерич. И за это ничего я заплачу тебе десять тысяч денариев.

– Загадками говоришь, бек.

– Ты должен опоздать на свадьбу, атаман. В конце концов, подобная незадача может случиться с каждым. А ты в радимецких землях человек чужой. Здешние тропы тебе незнакомы, а присланный проводник то ли сбежал, то ли оступился.

– А что на это скажут таны Аскольд и Гвидон?

– Они будут молчать. Ибо Гвидон получит свою девку, а про Аскольда ты, Мерич, и без того знаешь достаточно, чтобы беспокоиться на его счет.

– Аскольд метит в зятья к князю Диру, – криво усмехнулся Мерич.

– А почему бы тебе не помочь ему в этом, атаман? Ты уже далеко не так молод, чтобы мотаться по миру. А киевскому князю нужен мудрый советник и воевода. Так мне забрать сундук с серебром?

– Какой еще сундук? – скосил на бека строгие глаза Мерич.

– Тот самый, что стоит в твоей ложнице. Неужели ты в него так и не заглянул?

Мерич молчал долго, так долго, что Карочей стал подумывать о кинжале, висевшем на поясе, и о спине атамана, прикрытой всего лишь полотном рубахи. К счастью, прибегать к крайним мерам ему не пришлось, Мерич все-таки произнес долго ожидаемое от него слово:

– Оставь.

Глава 6

Свадьба

Варлав не ожидал подвоха от трех смердов, медленно бредущих по городской мостовой. Хотя день клонился к закату, на улицах Славутича было еще много людей. Варлав посторонился, пропуская телегу, и неожиданно даже для себя оказался в окружении все тех же дюжих радимичей. Он даже успел разглядеть вроде бы знакомые глаза одного из них, но в следующее мгновение рухнул в беспамятстве. Смерды мгновенно закинули обмякшее тело чужака в проезжавшую телегу и взгромоздились на нее сами. Возница прицокнул языком, и сильный гнедой конь легко потащил за собой и добычу, и удачливых охотников. Никто не обратил внимания на суету вокруг телеги, а Варлав, потерявший сознание, очнулся лишь после того, как ему в лицо плеснули водой из ковша. Людей, окружающих его, он опознал сразу. Это были братья Рерики, боготур Осташ и Лихарь Урс, старший сын князя Искара. Голова Варлава раскалывалась от боли, но он все-таки сообразил, что попался в капкан, из которого выбраться будет уже невозможно. Тем не менее он как мог тянул время, собираясь с мыслями.

– Ты погубил преданную мне женщину, – сказал бесцветным голосом Воислав Рерик.

Речь шла о Халиме, это Варлав понял сразу. Это была его ошибка. Не стоило поручать гану Карочею столь деликатное дело, следовало выследить гана воров Бахтиара самому. Бахтиар ушел у скифа из-под носа и рассказал о случившемся либо Соколу, либо Быку, а этим не составило труда вычислить человека, который мог предупредить Карочея о связях рабыни с врагами кагана.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, князь.

– Мы теряем время, Варлав, – спокойно сказал Осташ. – К тому же мне не хотелось бы прибегать к крайним мерам.

Варлав понимал, что проиграл, а каждый проигрыш должен быть оплачен. В данном случае следовало постараться, чтобы в уплату проигрыша не пошла его собственная кровь. Глупо было бы тайному легату папской курии падре Доминику умереть на чужой земле и под чужим именем, когда позади столько славных дел, а впереди почетная и обеспеченная старость. Что же касается местных варваров, то их жизни папского легата волновали мало, и он легко мог ими пожертвовать ради спасения жизни собственной.

– Ваши условия? – сказал он спокойно.

– Мы предлагаем тебе жизнь в обмен на сотрудничество.

– Я согласен, – быстро ответил Варлав.

Осташ подозревал, что князь Горазд готовит кровавую бойню, но никак не предполагал, что заговор принял такие масштабы. Впрочем, когда за дело берутся такие опытные интриганы, как Карочей с Гораздом, ждать можно чего угодно. Слегка удивило его то обстоятельство, что каган прислал на подмогу заговорщикам своего наследника, бека Езекию. Неужели был так уверен в успехе?

– Ни каган Обадия, ни Жучин ничего не знают о заговоре, – криво усмехнулся Варлав. – Бек Езекия перехватывал письма, направляемые князем Гораздом в Итиль. Карочей, правда, послал гонца к Жучину, но тот, конечно, не успеет обернуться.

– Ты ничего не забыл, почтенный Варлав?

– Вроде нет.

– О чем договаривался Карочей с атаманом Меричем и варяжскими танами? – холодно спросил Осташ. Падре Доминику стало не по себе. Он очень хорошо знал, с кем имеет дело в лице этого человека, возвысившегося из самых низов. Боготур Осташ, как ведун высокого ранга посвящения, имел право карать не только простых мечников, но и князей, если на то будет воля бога Велеса и кудесника Мстимира. Сердить его было глупо, и еще глупее пытаться спасать чужие жизни, когда твоя собственная висит на волоске.

– Карочей заплатил атаману Меричу десять тысяч денариев за невмешательство.

– А как же остальные ротарии?

– Мерич устранит проводника, присланного Торусой, и будет водить своих русов по здешним лесам и долам.

– А Аскольд знает, кому ты служишь на самом деле?

– Зачем же я буду посвящать язычника в дела папской курии? – пожал плечами Варлав. – Он мог просто проболтаться.

– Твой воспитанник, Варлав, далеко не дурак и наверняка догадался, какую змею греет на груди.

– Это не он меня грел, боготур Осташ, это я защищал его с малых лет. Не надо требовать от мальчика слишком многого. Если бы он даже о чем-то догадался, то ему трудно было бы предать своего пестуна.

– Расчетливый ты человек, падре Доминик.

– Жизнь научила, боготур Осташ.

– На какое время назначено нападение?

– Когда свадьба двинется после свершения обряда из Торусина горда в Славутич. Горазд должен ночью отправить гонца к беку Езекии, а где-то около полудня хазары соединятся с заговорщиками.

– Тебя будут искать?

– Нет, я собирался вернуться в Русаланию и предупредил об этом Карочея и Аскольда.

– Ну что же, падре Доминик, моли теперь своего бога, чтобы все случилось именно так, как ты нам рассказал, иначе тебе дорого придется заплатить за свое коварство.

Осташ давненько не бывал в родных местах. К сожалению, у него и сейчас недостало времени, чтобы навестить отца, мать и дядьев, хотя от Торусина горда до родных Выселок было рукой подать. Увы, боготур не принадлежит ни себе, ни роду. И никто не вправе указывать ему дорогу, кроме бога Велеса и его кудесника, даже родной отец. Впрочем, он знал, что на Выселках все живы и здоровы. Как знал и то, что благополучие его родных и односельцев зависит сейчас от ума и изворотливости Велесовых ближников, которые должны задушить войну на родной земле в самом зародыше, не допустив большого кровопролития. А Торусин горд за двадцать лет разросся настолько, что по количеству населения уже, пожалуй, мог поспорить с удельным Берестенем, а по степени защищенности превосходил его. Боготур Торуса давно уже мог называть себя удельным князем, но не спешил этого делать, ибо в отличие от других уделов его земли были вотчинными, и он мог передать их сыновьям, не испрашивая разрешения ни у старейшин, ни у великого князя. Такая независимость боготура Торусы внушала зависть удельным князья и боярам и приносила головную боль ныне покойному великому князю Всеволоду. Личная дружина Торусы насчитывала пятьсот мечников, а созывая ополчение, он мог рассчитывать на поддержку почти десяти тысяч славян и урсов, готовых стеной стать за своего боготура. Торусин городец считался настолько крепким орешком, что раскусить его было непросто не только великим радимецким князьям, но и хазарам. Именно поэтому князь Горазд решил извести своего главного соперника в Радимецких землях хитростью.

Свадебный обряд княжича Владислава, сына Богдана, с Милицей, дочерью Торусы, вершился в присутствии кудесницы Макоши Всемилы и кудесника Велеса Мстимира. Все же не простые люди шли к брачному ложу, и благословить их на продолжение славного рода должны были ближники самых влиятельных в радимецких землях богов. Осташ давно уже не видел кудесницу Всемилу и теперь обнаружил, что она сильно постарела за эти годы. Говорили, что ее здорово подкосила трагическая смерть князя Драгутина. Все-таки этих людей связывало нечто гораздо большее, чем просто чувство, вспыхнувшее в юные годы. Немудрено, что Драгутин так долго тянул с женитьбой, боясь огорчить гордую дочь Гостомысла.

– Покажи мне сыновей Умилы, – попросила кудесница боготура.

– Так вот они, – кивнул Осташ на стоящих поодаль Рериков.

– Сон мне приснился, – вздохнула Всемила, – что род отца моего Гостомысла зачах, и тогда из чрева Умилы вдруг проросло пышное древо, крона которого прикрыла собой всю Русь. Я известила об этом отца, но старый упрямец отмолчался. Он терпеть не мог князя Годлава и по сию пору жалеет, что отдал за него свою дочь. Уж не знаю, жалеть мне о горькой участи старшей сестры или радоваться, глядя на ее сыновей.

Первым к тетке подошел Воислав Рерик, Сивар с Труваром скромно держались за его спиной.

– Да сопутствует вам до конца дней удача, которой щедро одарила вас богиня Макошь, – громко произнесла кудесница Всемила, – ибо нет и не будет на Русской земле более блестящей доли, чем доля ваша и ваших потомков.

Воислав растерялся и не нашел, что сказать в ответ на эти слова, звучавшие в устах первой Макошиной ближницы как пророчество. Он сумел лишь отвесить тетке поклон, пробормотать несколько приветственных слов да пожелать ей доброго здравия. Всемила кивнула ему и гордо прошествовала в сопровождении боготура Осташа к крыльцу, дабы благословить молодых.

– Величественная у нас тетка, – не удержался от ехидного замечания Сивар, но тут же прикусил язык под строгим взглядом брата.

В Детинце Тарусиного городца собралось до полутысячи гостей. Преобладали боготуры, ибо ни Торуса, ни княжич Владислав не пользовались любовью радимецкой старшины, да и расположен был городец у черта на рогах. Не многие удельники и бояре рискнули отправиться на край радимецкой земли по летней жаре, чтобы увидеть собственными глазами торжество нелюбимого человека. Не говоря уже о том, что самые злобные недоброжелатели Торусы готовили ему свой подарок и очень надеялись, что больше одаривать гордого боготура им не придется. Вряд ли об этом догадывался сам Торуса и его садившиеся за столы гости. Во всяком случае, так хотелось думать беку Карочею, который в качестве ближайшего родственника играл на свадьбе не последнюю роль. И хотя в тереме Торусы преобладали люди, недоброжелательно настроенные к хазарам, никто не нарушил закона гостеприимства и не сказал ни единого худого слова в сторону гостя. Карочей был посажен в головку стола, справа от боготура Торусы. Почетнее места за свадебным столом не бывает. На долю скифа пришлась изрядная доля пшена, символизирующего удачу, которым кудесница Всемила и Макошины ближницы щедрой рукой осыпали гостей. Бек посчитал это добрым предзнаменованием, хотя вроде бы новая вера запрещала ему принимать дары от языческих богов. Присмотревшись к невесте, Карочей от души пожалел, что пообещал эту красавицу варяжскому выскочке Гвидону. Самое место Милице в бекском дворце, подле разумного и богатого мужа. А что ей может предложить нищий ротарий, кроме угла в какой-нибудь убогой лачуге? Не по себе рубит сук тан Гвидон, младший сын небогатого отца. Не видать ему Милицы как своих ушей, но бек Карочей позаботится, чтобы его это известие не слишком огорчило. Ибо зачем покойнику такие богатые дары из мира живых?

После ухода кудесницы Всемилы и кудесника Мстимира пирующие оживились. Вино полилось рекой, а хвастливые и хвалебные речи – бурным потоком. Радимичи по всей Руси славились своим красноречием, но бек Карочей не собирался сегодня им уступать. Его речь была столь цветистой и столь насыщенной похвалами невесте, жениху и их родителям, что многие восторженно зацокали языками, когда он ее завершил. А уж подарки, преподнесенные богатым скифом жениху и невесте, и вовсе повергли всех в оторопь. Каролингские мечи в радимецких землях и без того были редкостью, а уж этот, с рукоятью, богато разукрашенной золотыми накладками, и в ножнах, усыпанных драгоценными камнями, поразил всех. Невеста тоже не осталась внакладе, и многие радимичи клялись, что впервые видят столь крупные изумруды в такой изумительной оправе. Еще бы им не удивляться, если Карочей преподнес красавице Милице едва ли не самое изящное ожерелье из сокровищ покойного рабби Зиновия, подобранных с большим вкусом.

– Щедрый ты человек, бек, – сказал с усмешкой скифу Сивар Рерик. – Надо бы мне пригласить тебя на свою свадьбу. Побрякушки мне ни к чему, а от меча я бы не отказался. Ну хоть такого, что висит сейчас на твоем поясе, Карочей. С таким мечом приятно не только жить, но и умирать.

– Я положу его на твою могилу, уважаемый Сивар. Слово бека.

Сивар захохотал, но глаза его при этом оставались серьезными. Быть может, он предчувствовал свою завтрашнюю смерть. Во всяком случае, Карочей сделает все от него зависящее, чтобы исполнить данное варягу слово как можно скорее.

Ночь прошла без происшествий. То есть случилось то, что и должно было случиться: прекрасная Милица стала женой княжича Владислава, к огорчению маявшегося с похмелья Карочея. Он предпочел бы получить свою будущею жену нетронутой. Однако кубок вина, преподнесенный вовремя служкой, вновь вернул скифу хорошее настроение. Станет ли Милица его женой, это еще вилами по воде писано, а вот то, что для ее мужа этот день будет последним в цветущем мире, он нисколько не сомневался. Порукой тому были твердое сердце князя Горазда и запредельное честолюбие бека Езекии, который спал и видел себя покорителем радимецкой земли. Карочей Езекию не осуждал. В конце концов, сыну Обадии в свой черед предстоит получить каганскую булаву, и лучше, если ее получит опытный и много чего повидавший полководец, чем рохля, возросший под крылышком отца. Да и риска в данном случае не было практически никакого. Ибо пятистам боготурам, будь они хоть семи пядей во лбу, никогда не справиться с двадцатью тысячами хазар и радимецких мечников.

Выезд молодых из Тарусиного горда почему-то задерживался. То ли новобрачные никак не могли прийти в себя после бурно проведенной ночи, то ли родители Милицы никак не хотели расставаться со своей ненаглядной, но солнце уже стояло в зените, а в Детинце все еще продолжалась утренняя суматоха. Карочей хотел было расспросить о причине задержки боготура Осташа, но не нашел его ни в тереме, ни во дворе. Рерики тоже нигде не показывались. Да что там Соколы – куда-то исчезли даже братья Милицы, Яромир и Драгутин. И лишь радимецкий боярин Станислав унылым идолом стыл на крыльце, разукрашенном причудливыми птицами.

– Ты отправил гонца к Горазду? – прошипел ему на ухо Карочей.

– Отправил еще с вечера.

– А от Горазда кто-нибудь был?

– Рано поутру прискакал мечник. Сказал, что радимецкие ганы уже в сборе и к Езекии отправлен посланец.

– Значит, все идет как надо?

– Не уверен, – покачал головой Станислав.

– То есть как не уверен?! – возмутился Карочей. – А что тебя смущает?

– Боготуры какие-то странные, – растерянно произнес Станислав.

– Не странные они, а пьяные, – усмехнулся Карочей. – Смотри, какие у них морды опухшие.

– Но не до такой же степени опухшие, чтобы я не смог их узнать, – рассердился невесть на что Станислав.

Звук рога оборвал завязавшийся спор между боярином и беком. Похоже, свадьба наконец-то трогалась с места, дабы продолжить пир теперь уже в доме жениха. До Славутича путь был неблизкий, и теперь уже становилось очевидным, что в назначенный срок новобрачные туда не попадут. Так же как и гости. Впрочем, им и без того за теми столами не пировать.

– Жениха-то узнал? – насмешливо спросил у Станислава Карочей.

– Узнал, – ответил боярин, щуря в сторону молодых глаза, оплывшие с перепоя. Бек только головой покачал. Он и прежде знал, что радимичи не дураки выпить, но упиться до того, чтобы поутру своих не узнать, – это надо сильно постараться.

Новобрачную посадили в крытый возок на колесах, запряженный парой сытых холеных коней. Ее молодой муж легко запрыгнул в седло. Этот похмельем явно не страдал, ибо жениху пить на собственной свадьбе не полагалось. Полтысячи боготуров пали в седла следом за Владиславом.

– Как сидят-то! – вновь зашипел у Карочея над ухом боярин Станислав. – Разве ж это боготурская посадка?

– Пить меньше надо, – зло отозвался Карочей, но и в его сердце стали закрадываться сомнения. Новобрачных провожала только мать невесты, немолодая, но еще очень красивая женщина, а самого боготура Торусы не было. Неужели так упился за свадебным столом, что не смог выйти на крыльцо, дабы проводить родную дочь?

– Не боготуры это, – продолжал нудить Станислав, когда свадьба наконец выехала на накатанную дорогу. – Ряженые.

Карочею вдруг стало страшно. Его мутило не только от выпитого вина, но от дурного предчувствия. В отличие от боярина Станислава, он не знал радимецких боготуров в лицо, за исключением пяти-шести ражих молодцов, с которыми познакомился в тереме князя Богдана. Если боготуры покинули Торусин городец еще ночью, то на это у них была веская причина.

– Это даже не мечники, – шипел боярин Станислав, – это простые смерды, посаженные на коней.

– А кому и зачем понадобилось рядить их боготурами? – зло огрызнулся Карочей.

– Торуса хотел заморочить нам голову, и ему это удалось.

На свадьбу Владислава и Милицы все-таки приехали несколько видных бояр, в том числе и из тех, кто участвовал в заговоре. Нельзя было не приехать. Отсутствие радимецких вождей на свадьбе сына великого князя вызвало бы подозрения у ближников Велеса. Теперь бояре встревоженно поглядывали на Карочея и Станислава, словно ждали от них объяснений. Скиф добросовестно пересчитал рогатых всадников, сопровождающих Владислава. Их оказалось всего триста, хотя за столом вроде бы сидело около пятисот. Кроме боготуров, сына великого князя охраняли сто мечников его собственной дружины. Но с этими все было без обмана. Мечников Владислава хорошо знали в лицо все радимецкие бояре, сбившиеся сейчас в кучу вокруг Карочея.

– Раскрыли они наш заговор! – высказал вслух подозрение, висевшее в воздухе, боярин Златан.

– Тише ты, – прицыкнул на него Станислав. – Что ты ревешь, как медведь в брачную пору.

Княжич Владислав, скакавший рядом с крытым возком, оглянулся на притихших бояр и ободряюще помахал им рукой. Карочей в ответ одарил родственника ослепительной улыбкой, хотя на душе у него скребли кошки. Даджбогово колесо, нестерпимо жарившее спины путников весь день, покатилось вниз по небесному склону. Карочей прикинул в уме, где могли прятаться мечники Горазда, и пришел к выводу, что самым удобным местом для засады стал бы березовый колок, рассеченный надвое дорогой, накатанной повозками. Справа от этого колка вытянулся неглубокий овраг, по дну которого к месту событий могла скрытно подойти хазарская рать. Карочею оставалось надеяться только на то, что какая-то непредвиденная случайность помешала Горазду осуществить свой замысел, либо он благополучно выскользнул из расставленных Велесовыми ближниками силков. Увы, этим надеждам не суждено было сбыться. Княжич Владислав, скакавший впереди, громко крикнул что-то своим мечникам, и те мгновенно окружили возок плотным кольцом. Скорее всего, Владислав просто хотел уберечь молодую жену от страшного зрелища, открывшегося глазам ошеломленных радимецких бояр. Березовый колок был завален трупами. Лежало их здесь не менее двух тысяч. Карочей почти сразу опознал Горазда. Честолюбивый степной ган, метивший в великие радимецкие князья, стоял в полный рост, пришпиленный сулицей к дереву. На чисто выбритом лице его навечно застыло удивление. Рядом лежали радимецкие бояре и ганы, числом никак не менее двадцати, а далее по всему колку – простые мечники, многие из которых даже не успели обнажить мечи для своей защиты. Судя по всему, Гораздову рать испятнали стрелами раньше, чем они успели обнаружить своих врагов. Карочея слегка успокоило то, что он не увидел хазар среди убитых. Не исключено, что Езекия просто не успел соединиться с Гораздом, но не менее вероятным было то, что боготуры перехватили посланного князем к хазарам гонца и заменили его своим. В этом случае хазары если и могли соединиться с радимичами, то разве что в стране Вырай. Карочея бросало то в жар, то в холод. Его так и подмывало пуститься в бега. Но он удержался от опрометчивого поступка. Предупредить Езекию он все равно не успеет, а себя погубит. Князь Владислав, подъехавший к ошеломленным боярам, собственной рукой вырвал сулицу из тела князя Горазда. А расторопный боярин Златан подхватил падающий труп.

– Здесь большое село неподалеку, – сказал княжич. – Пошлите своих людей за подмогой, бояре. Мечников надо похоронить здесь, а тела ганов перевезти в Славутич.

– Сделаем, князь, – бодро отозвался боярин Станислав. – Но кто же их посек?

– Наверное, печенеги, – криво усмехнулся Владислав. – Держитесь настороже, бояре, дабы и нам не нажить беды.

Совет был дельный, что и говорить. У чудом уцелевших бояр тряслись поджилки. Ведь запросто могут мечники Владислава и эти липовые боготуры порубить в капусту и бояр, и их немногочисленных охранников, а потом свалить все на тех же печенегов. Но судя по тому, как поспешно Владислав кинулся догонять возок с молодой женой, ничего подобного он и в мыслях не держал. Из чего ушлые радимецкие старейшины сделали вывод, что смерть их соратников по заговору спишут на печенегов и более никого преследовать не будут, дабы не ввергать Радимецкую землю в новую усобицу. И самым умным для уцелевших бояр будет принять этот предложенный сыном великого князя Богдана расклад, чтобы не нажить беды.

– Легко отделались, – сказал негромко боярин Станислав, садясь на коня. – А князя Горазда, конечно, жаль.

В Славутиче бека Карочея ждало еще одно горестное известие. Таны Аскольд и Гвидон привезли в Детинец тела каганова сына Езекии и двух его ближних беков из знатных рахдонитских семейств. Их смерть никак нельзя было списать на печенегов, а посему русаланы взяли вину на себя. Князь Богдан пребывал в великом смущении. Он никак не мог взять в толк, откуда на его землях взялись печенеги и хазары во главе с сыном Обадии. А главное, куда они все подевались.

– Печенеги ушли в степь, а хазары все полегли у излучины.

– Так ведь у излучины не моя земля, – рассердился Богдан. – Что вы мне головы морочите?

– А нам все едино, – пожал плечами чем-то расстроенный Аскольд. – Просто от той излучины до твоего Славутича ближе, чем до Сарая. Боготур Осташ велел передать тела убитых беков Карочею. Пусть он везет их в Итиль.

Богдан скосил глаза на сестричада, который как раз в это время разглядывал страшную рубленую рану на левом плече сына кагана. Удар оказался настолько силен, что Езекии не помог даже наплечник. Судя по тому, что и Езекия, и беки были в доспехах, смерть настигла их не ночью.

– Все хазары полегли? – негромко спросил Карочей у Аскольда.

– Более половины побросали оружие. Деваться-то им было некуда. Хазарскую рать рассекли на две части еще на подходе, не дав им развернуть строй. А далее пошла рубка. Сивар Рерик сбросил с седла сына кагана одним ударом. Так-то вот, бек.

– А вы, значит, успели к началу битвы?

– Успели, да не все, – горько усмехнулся Аскольд. – Атаман Мерич был убит еще рядом с Берестенем. Стрела вылетела из зарослей и угодила ему прямо в глаз. Убийцу мы так и не нашли, как в воду канул, собачий сын.

До Карочея наконец дошло, кому он обязан самым жестоким в жизни поражением. Вряд ли Варлав добровольно предал своих союзников. Просто боготур Осташ оказался умнее и посланца папской курии, и бека Карочея, и князя Горазда. И теперь Карочею предстоит нелегкое объяснение с каганом Обадией, потерявшим последнего сына, и с Ицхаком Жучином. Страшное объяснение, чреватое большими неприятностями. Хотя во всем случившемся виноват только сам каган. Нельзя доверять сопливому мальчишке управление таким важным стратегическим центром, как Сарай. Вот вам и результат. Езекия погиб сам и погубил людей, доверившихся ему. А с Варлавом Карочей еще сочтется, если тому, конечно, удастся вырваться из цепких лап Велесовых ближников. Впрочем, зла на пестуна тана Аскольда скиф не держал. Окажись он на его месте, наверняка бы действовал так же.

Глава 7

Призрак

Итиль погрузился в траур. Карочей, по совету Жучина, держался от кремника, а следовательно, от кагана Обадии на расстоянии. Никто его ни в чем не обвинял, ибо из показаний уцелевших хазар всем, в том числе и кагану, стало ясно, что если и винить кого-то в неудавшемся походе в Радимецкую землю, так это самого Езекию, который решил отличиться, не поставив в известность ни отца, ни каган-бека Жучина.

– Ну не успел, – разводил руками Карочей в ответ на укоризненные взгляды кагановых ближников. – Прибыл к шапочному разбору. А покойный князь Горазд просил поддержки у кагана, а не у бека Езекии.

Беда не приходит одна, эту нехитрую истину в который уже раз подтвердили горестные вести, пришедшие из Матархи. Верный сподвижник кагана, князь Сагал, был убит в собственной ложнице ударом кинжала. А вслед за своим повелителем ушел в мир иной и старый знакомый Карочея ган Беленгус. Об этом скифу сообщил Ицхак Жучин и бросил перед ним на стол два черных пера.

– Узнаешь?

Карочею ничего другого не оставалось, как грубо выругаться. Собственно, и без вороньих перьев все понимали, кто устранил людей, мешающих русам. Но с перьями страха больше. В Матархе многим было известно о Черном Вороне, погубившем на пиру у князя Дира двух его самых ближних бояр. Тот же ган Беленгус рассказывал об этом всем, имеющим уши. А вот теперь тень Навьего мира накрыла и его.

– Обадия знает о перьях? – спросил Карочей.

– Известие о смерти князя и гана ему привез гонец из Матархи, а вместе с известием и два этих пера.

– Чтоб он провалился, этот Рерик, – вздохнул Карочей. Конечно, князь Сагал не был ему ни сватом, ни братом, но смерть повелителя Матархи многое могла изменить в Тмутаракани. К власти могли прийти недоброжелатели кагана и, с помощью русаланов, изгнать из таманских городов и крепостей хазарские гарнизоны.

– Боготур Торуса крепко сидит на границе радимецких земель, – спокойно продолжал Жучин. – После гибели Горазда боготуры там стали полными хозяевами.

– Не в радимичах дело, Ицхак, и не в таманцах, – покачал головой Карочей. – Пока мы не разгромим Русаланию, неприятности у нас будут случаться то там, то там.

– Каган Обадия думает так же, – кивнул головой Жучин. – Он хочет сам возглавить поход.

– А вот это зря, – запротестовал Карочей. – Если с Обадией случится несчастье, то с кем мы останемся – с Ханукой?

– У Хануки есть сын.

– Такой же пьяница, как и его отец. От худого семени не бывает хорошего племени, Ицхак.

– А что ты предлагаешь?

– Обадия должен жениться, ибо от Рахили у него уже не будет детей.

– Наш Закон запрещает многоженство.

– Значит, жена будет одна, но способная рожать. Что такое человеческая жизнь, Ицхак, если речь идет о судьбе Хазарии? В конце концов, несчастная женщина потеряла обоих своих сыновей, разве может нежное сердце вынести такую потерю?

– Ты страшный человек, скиф.

– А ты, Ицхак? На наших с тобой руках столько крови, что еще одна смерть не изменит отношения к нам небес.

Рахиль умерла через пять дней, и это явилось еще одним страшным ударом для кагана Обадии, только что похоронившего сына. Жучин почти возненавидел скифа, давшего такой страшный совет. Ибо Обадия не был настолько глуп, чтобы не понять, кому он обязан обретением свободы от брачных уз.

– Все бесполезно, Ицхак, – сказал каган, глядя на дядьку остановившимися глазами. – Сегодня я видел ее.

– Кого ее? – испуганно переспросил Ицхак.

– Не знаю, – покачал головой Обадия. – Возможно, это была Ярина, а возможно, Рахиль.

– Тебе показалось, каган, – мягко сказал Жучин.

– Показалось не только мне, Ицхак. Мой телохранитель Тарлан умер от разрыва сердца. А старый Сухраб, мой слуга, лишился разума.

Жучин был сбит с толку, тем более что призрака, как вскоре выяснилось, видели многие люди из ближнего окружения кагана, и среди них рабби Иегуда, человек трезвомыслящий и не склонный впадать в панику по пустякам. Вчера он засиделся у кагана, к которому пришел выразить соболезнование по случаю смерти своей племянницы Рахили.

– Но ведь это невозможно, уважаемый рабби, – попробовал возразить ему Жучин.

– Я и сам знаю, Ицхак, что это бред больного воображения, но вся беда в том, что в отличие от тебя я видел этот бред собственными глазами. Это производит впечатление. Большего ужаса я никогда в своей долгой жизни не испытывал.

– Как он выглядел, этот призрак?

– Это была женщина в белом платье с распущенными белыми, как снег, волосами. Я шел по коридору, а она двигалась мне навстречу. Точнее плыла, не касаясь босыми ногами пола. У нее были страшные глаза, Ицхак. И она смотрела этими глазами на меня, словно звала куда-то. Но, видимо, я слишком стар, чтобы бегать за женщинами. У меня подкосились ноги, и я рухнул в беспамятстве. В чувство меня привел каган. Он тоже ее видел и посчитал посланницей Навьего мира.

– Бред! – Ицхак едва не выругался в лицо уважаемому рабби.

– Но ведь старый Сухраб сошел с ума, каган-бек, а Тарлан умер от разрыва сердца. И он не первый в этой череде смертей. Один из телохранителей кагана выпрыгнул из окна, другой свернул себе шею на лестнице.

– Значит, призрак не в первый раз навещает кагана?

– Нет, Ицхак, не в первый. Я расспрашивал слуг. В первый раз он появился на второй день после смерти той женщины.

– Ты имеешь в виду ганшу Ярину?

– Да. Потом он пришел за день до гибели Манасии. Потом за день до гибели Езекии. Он или, точнее, она вслух произнесла его имя. Мне об этом сказал сам каган. Потом она пришла накануне смерти Рахили и тоже произнесла ее имя. А теперь сумасшедший Сухраб повторяет новое имя, произнесенное ею в этот раз.

– Что это за имя?

– Обадия.

Жучин не верил в призраков, но не верить рабби Иегуде он просто не мог. Ну не мог этот старый выжига выдумать такую странную и загадочную историю. Воображения у старого рабби не хватило бы. Об этом Ицхак сказал потрясенному Карочею. Скиф был человеком суеверным, Жучин это хорошо знал. Но при столь существенном недостатке Карочей все-таки обладал достаточно трезвым умом, способным оценивать ситуацию со стороны не только мистической.

– Нет, это не Велесовы волхвы, и это не Черный Ворон.

– Почему? – удивился Жучин.

– О том, что Обадия тяжело переживает смерть Ярины, могли знать только очень близкие к нему люди.

Скиф попал в самую точку. Ицхак даже с облегчением перевел дух. Этот мир действительно переполнен чудесами, но только до тех пор, когда за дело не возьмутся трезвомыслящие люди.

– Но если мы имеем дело не с призраком, то откуда этот человек мог знать о смерти Манасии, Езекии и Рахили?

– Заметь, Ицхак, имя Манасии «призрак» не произносил. Что же касается смерти Езекии, то ее могли без всякого чародейства предсказать два человека – это Варлав и Бахтиар.

– Кто такой Бахтиар?

– Ган воров, работающий на боготура Осташа. У него свой зуб на кагана, который истребил почти всех его дружков.

– Ты хочешь сказать, что у гана воров есть в кремнике свои люди? Да ты в своем уме, Карочей? Всех слуг и телохранителей кагана я лично перепроверял много раз. Нет вблизи Обадии случайных людей, все они служат ему уже многие годы.

– Значит, ган воров действует не один, – сделал вывод скиф. – Скажи, Ицхак, это ты дал яд Рахили?

– Нет, – вскинул брови Жучин, – но я полагал, что это сделал ты.

– Я не успел найти нужного человека, Ицхак, да и не слишком торопился. Надо же было дать Обадии время, чтобы прийти в себя после смерти сына.

– Ты очень добрый и чуткий человек, Карочей, – криво усмехнулся Жучин.

– Ты тоже, уважаемый каган-бек. Одно из двух: либо кто-то думал сходно с нами, либо Рахиль тоже видела призрак и опознала его или ее. Сколь я знаю, жена кагана Обадии была трезвомыслящей женщиной, не склонной к суевериям.

– Ты считаешь, что кагану грозит опасность?

– Если мы не вмешаемся, то его убьют сегодня ночью, – спокойно сказал Карочей.

– Но это же невозможно! – воскликнул Жучин.

– Ты хочешь сказать, что каганы бессмертны?

Удар был нанесен в самое уязвимое место. Впрочем, Карочей тоже принимал деятельное участие в устранении кагана Тургана и вместе с Ицхаком нес полную ответственность за содеянное если не перед людьми, то перед Богом. Теперь им предстояло не убить, а спасти кагана, носившего, правда, другое имя.

– Призрак является не в первый раз, – развил Карочей свою мысль, – но о предыдущих его появлениях знал только узкий круг лиц. Теперь об этом говорит весь город. Кому понадобилось распространять эти слухи? Разумеется, убийце. Если каган Обадия скончается завтра, то это не вызовет ни удивления, ни возмущения суеверных людей.

– Но если убийца все это время находился рядом с каганом, то почему не устранил его раньше?

– Потому что был жив Езекия. И никто не сомневался, что он наследует своему отцу. Но для некоторых людей Езекия был еще страшнее Обадии, ибо мальчик обладал непреклонным нравом и не прощал обид даже близким людям. Ты знаешь, Ицхак, кого я имею в виду.

– Старая сволочь, – процедил сквозь зубы Жучин.

– Надо заняться сумасшедшим Сухрабом. Раб ведь, кажется, принадлежал Рахили, а до этого долго жил в ее семье?

Каган встретил бека Карочея на редкость нелюбезно, но и не выставил за порог, что могло считаться прощением за несуществующую вину. Впрочем, Обадии сейчас было явно не до скифа. Карочей уже несколько месяцев не видел кагана и ужаснулся произошедшим в нем переменам. Из цветущего сильного мужчины каган стремительно превращался в полную развалину с трясущимися руками. Конечно, горе не красит человека, и трудно было ждать от отца, потерявшего двух любимых сыновей в течение нескольких месяцев, бодрости духа. Но это вовсе не значит, что мужчина, едва достигший сорокалетнего рубежа, должен выглядеть как ходячее подтверждение грозных пророчеств, высказанных по его адресу.

– По-моему, кагану что-то подсыпают в питье, – тихо сказал Карочей Жучину.

– Что ты имеешь в виду?

– Дурман-траву. Приняв ее, человек вполне способен увидеть не только женщину в белом, но и самого бога Велеса. Я однажды попробовал ее в одном из итильских притонов, а потому знаю, что говорю.

Оставив кагана наедине с мыслями, его одолевавшими, беки отправились на поиски сумасшедшего пророка, которого никто даже не попытался изолировать. Впрочем, в этом и не было никакой необходимости, ибо, по словам слуг и телохранителей, Сухраб вел себя тихо и только выкрикивал время от времени одну страшную фразу: «Обадия, Обадия, я жду тебя». Беки довольно долго наблюдали за безумным стариком, но пока трогать его не стали. Карочей пришел к выводу, что этот раб, невысокого роста, но крепкого телосложения, еще очень силен и вполне способен, подкравшись из-за угла, убить человека.

– Ты думаешь, это он свернул шею одному телохранителю, а другого выбросил из окна? – спросил Жучин.

– Очень даже может быть, – кивнул Карочей. – А вот великан Тарлан был ему явно не по силам, именно поэтому он дал ему яд, бесцветный и безвкусный, который мы наверняка найдем в его вещах.

– Почему ты так уверен?

– Потому что именно этим ядом он сегодня попытается отравить Обадию.

Карочей остановил служанку и попросил показать комнату помешанного Сухраба. Служанка удивилась столь странной просьбе уважаемых беков, но перечить им не посмела. В маленькой комнатушке ничего не оказалось, кроме сундука и деревянного топчана. Карочей брезгливо двумя пальчиками встряхнул одеяло. Небольшой серебряный кувшинчик едва не слетел на пол, но расторопный бек успел его поймать. Кувшинчик был тщательно закупорен деревянной пробкой, но Карочей все-таки сумел уловить знакомый запах.

– Я же говорил – дурман-трава, – торжествующе воскликнул скиф. – Многие настолько привыкают к ней, что отца родного готовы продать, дабы насладиться ее запахом. А стоит она немалых денег.

– Загляни в сундук, – попросил Ицхак.

В сундуке лежало белое платье и парик. Карочей не побоялся напялить парик себе на голову, чем вызвал улыбку у Ицхака Жучина. А на самом дне сундука скиф обнаружил золотую чашу для питья и небольшой тщательно закупоренный флакончик. В этом флакончике была смерть Обадии.

– Сухраб имеет доступ к питью и еде кагана, – задумчиво проговорил Жучин. – Он помогает поварам на кухне. Быть может, он уже влил в вино кагану яд?

– Это вряд ли, – покачал головой Карочей. – Слишком опасно. Судя по тому, как тщательно закупорен этот флакончик, яд обладает сильным запахом. А в кухне всегда много народу. Кроме того, повара обладают очень тонким нюхом. Нет, Сухраб не станет так подставляться. Сегодня он сам понесет питье кагану. Нацепит на лысую голову парик, наденет белое платье и предстанет перед Обадией призраком. Его ведь должны заметить другие. Которые подтвердят всем, что призрак был, а следовательно, в смерти кагана виноват Навий мир.

– И каган сам выпьет яд? – усомнился Жучин.

– Выпьет, – вздохнул Карочей. – Даже у самых сильных людей, Ицхак, бывают минуты слабости.

– Ну что ж, пойдем поговорим с Сухрабом?

– Нет, Ицхак, мы должны разоблачить этого собачьего сына на глазах у Обадии, иначе, боюсь, каган просто не поверит своим преданным бекам. Ведь он видел призрака собственными глазами, а люди имеют скверную привычку считать, что все увиденное не во сне – это явь. Во всяком случае, те из них, что никогда не имели дело с дурман-травой.

Жучин точно знал, что в ложницу Обадии ведет единственная дверь, которую днем и ночью сторожат телохранители, обычно по одному. До сего времени в присутствии этих молодцов особой необходимости не ощущалось, поскольку дворец кагана охранялся со всей строгостью и посторонние сюда попасть просто не могли. Сегодня у дверей кагана телохранителей было два. Бек Карочей и каган-бек Ицхак Жучин. Коридор слабо освещался мерцающими светильниками, из которых исходил слабый аромат. Самая большая медная чаша с огнем стояла почти у самых дверей ложницы кагана, и именно подле нее обычно топтался телохранитель. Карочею хватило ума, чтобы догадаться о причине странного поведения гвардейцев, которые становились легкой добычей немолодого уже человека. Сухраб добавлял в эту чашу ту самую жидкость, что хранилась у него в кувшинчике, после чего ражие молодцы, надышавшиеся испарений, начинали грезить наяву. Скиф видел собственными глазами, как безумный старик, вроде бы бесцельно бродивший по дворцу, задержался у чаши и воровато огляделся по сторонам. Чашу Карочей приказал незаметно заменить на другую и самолично зажег в ней огонь, не доверяя никому.

Стоять на страже, пусть даже и у ложницы кагана, уважаемым бекам прежде не доводилось. У Карочея очень скоро заболела спина, и он прислонился к стене, что, конечно, было нарушением устава и грозило ослушнику большими неприятностями. Жучин очень скоро последовал его примеру. Ни тот ни другой не знали, сколько нужно времени, чтобы впасть в болезненное полусонное состояние под воздействием дурман-травы. По мнению скифа, отстояли они уже достаточно, и он первым сполз на пол, притворившись то ли спящим, то ли мертвым. Рядом прилег уважаемый каган-бек. Карочей не спускал глаз с дальнего конца коридора, где вот-вот должна была появиться пришелица из Навьего мира. Чувства он сейчас испытывал сложные, и не самым последних среди них было чувство страха. Одно дело – среди бела дня рассуждать о коварстве старого Сухраба, и совсем другое – увидеть среди ночи существо с распущенными волосами, облаченное в белые одежды. В эту минуту скиф очень даже хорошо понимал Обадию. Ибо к нему действительно двигалось нечто не из нашего мира. Если бы Карочей собственными глазами не видел этот парик, мирно лежащий на дне рабского сундучка, он наверняка бы сейчас в ужасе вскочил на ноги. К счастью, обошлось. Призрак даже не взглянул на воинов, неподвижно лежащих на полу, и неслышной тенью скользнул в ложницу Обадии. Скорее всего, он посчитал телохранителей мертвыми. Из чего Карочей заключил, что в этот раз тот подлил в чашу не дурманящее вещество, а яд. Скиф медленно поднялся и обнажил меч. Жучин сделал то же самое. В ложницу Обадии они ворвались одновременно, чем шокировали призрака, уже протянувшего кагану золотую чашу с ядом. Карочей выбил эту чашу из рук Обадии ударом ноги, что выглядело, конечно, не слишком вежливо, но в данном случае ему было не до церемоний. Даже при первом взгляде на кагана становилось ясно, что он не в себе, и пока Карочей, ругаясь сквозь зубы, крутил руки хитроумному «призраку», Жучин тер виски Обадии уксусом, специально припасенным для этой цели. Но каган пришел в себя далеко не сразу. Наконец его взгляд стал вполне осмысленным, и Карочей тут же сорвал с ряженого парик.

– Сухраб? – удивленно воскликнул Обадия.

– Он самый, – подтвердил Карочей.

– Но почему вы здесь? – задал неуместный вопрос каган.

– Сегодня мы стерегли твой покой, Обадия, и, как видишь, удачно. Призрак больше не придет.

Болезненная гримаса исказила лицо кагана. Он бросил взгляд на чашу, лежащую на ковре, и перевел взгляд на раба, замеревшего в ужасе.

– Кто? – спросил он страшным голосом, от которого даже у Карочея мурашки побежали по телу.

– Рабби Иегуда, – прошептал едва слышно Сухраб.

– Но зачем?

– Уважаемому Иегуде нужен более покладистый каган, – ответил Карочей за раба, онемевшего под взглядом Обадии.

– Уберите его! – хрипло выкрикнул каган.

– Кого его? – уточнил Ицхак.

– Обоих.

Беки подхватили обеспамятовавшего Сухраба и волоком потащили в коридор, где их уже поджидал начальник личной охраны Обадии, бек Вагиз, не на шутку встревоженный происшествием.

– Приготовьте для кагана другое помещение, – распорядился Ицхак, – и немедленно переведите его туда.

– А этот? – кивнул на раба бек Вагиз.

– Он нам еще понадобится, – недобро усмехнулся Карочей.

Рабби Иегуда гостей не ждал и был удивлен, что два уважаемых бека вздумали потревожить его среди ночи. Тем не менее он не только пустил их в дом, но и крикнул слугам, чтобы принесли вина.

– Не надо, – остановил Иегуду Жучин. – Разговор не для посторонних ушей.

– Может, нам пройти на террасу? – предложил Карочей. – В доме душно.

– Как вам будет угодно, беки, – пожал плечами Иегуда, кутаясь в длинный халат. – Я все-таки не понимаю, к чему такая срочность.

– Каган умер, – сказал Карочей, открывая дверь на террасу и пропуская уважаемого рабби вперед.

– Как умер?! – ахнул Иегуда. – Да быть того не может!

– Говорят, что ему явился призрак, рабби, видимо, тот же самый, что сейчас идет по дорожке твоего великолепного сада.

Иегуда ахнул, ибо бек не солгал. По залитой лунным светом дорожке действительно двигалось существо из чужого мира. Одежда и волосы женщины развевались на ветру, а в руках у нее была золотая чаша.

– Иегуда, Иегуда, я жду тебя.

– Что за бред, – выкрикнул рабби и отшатнулся назад. Однако беки не только придержали уважаемого купца, но и, подхватив под руки, помогли ему спуститься по каменной лестнице в сад. За спиной у рабби голосили испуганные слуги, а он, похолодев от ужаса, ждал решения своей судьбы.

– Бред, – шептал он чуть слышно непослушными губами. – Это же бред.

– Я тебе всегда говорил, рабби, – шутить с Навьим миром опасно, – сказал Карочей. – Пей, собачий сын. Смерть от яда легче, чем под кнутом палача. Милость кагана безгранична.

Иегуда принял из рук Сухраба полную до краев чашу, а пролить из нее хотя бы каплю ему не позволили уважаемые беки. В горле у рабби еще булькало вино, но тело уже не подчинялось разуму. Впрочем, в конвульсиях он бился недолго и вскоре рухнул на землю среди цветников, источающих неземной аромат.

Глава 8

Последний поход

Каган Обадия на удивление быстро пришел в себя после пережитых потрясений. Утраченные было силы вновь вернулись к нему, а в глазах появился прежний стальной блеск владыки, уверенного в себе. Ни Карочей, ни Жучин ни словом больше не обмолвились о событиях страшной ночи в присутствии кагана, а известие о смерти рабби Иегуды Обадия пропустил мимо ушей, словно речь шла о погонщике ослов, а не о самом влиятельном и богатом рахдоните в Хазарии. Впрочем, никто кагана за равнодушие не осуждал, ибо в свете несчастий, обрушившихся на его голову, смерть престарелого дальнего родственника выглядела мелкой неприятностью. Между тем по городу ползли упорные слухи, что жадный до чужого добра рабби стал жертвой Навьего мира. Болтали и о призраке, который якобы грозил уважаемому Иегуде кулаком. Договорились уже до того, что к рабби приходил сам Чернобог Велес, который не упустил случая, чтобы заполучить для Навьего мира столь порочную душу. Но когда простодушный ган Касога заикнулся было о призраках в присутствии кагана, то бек Вагиз бросил на него такой страшный взгляд, что у болтуна едва язык не прирос к нёбу. Однако просьбу ближних беков о новой избраннице каган выслушал благосклонно.

– Тебе всего сорок лет, Обадия, – выразил общее мнение Жучин, – а каганату нужен наследник. Не Хануке же отдавать власть.

– Я женюсь, – твердо сказал каган. – После похода.

– Но почему после? – не понял Жучин.

– Я не хочу, чтобы на моих детей пала тень Черного крыла. Ты должен понять меня, Ицхак.

– Но ведь это глупое суеверие, Обадия!

– Может быть, Ицхак, но хазары в него верят, а я не хочу, чтобы моих детей называли сыновьями Дракона.

Жучин отказывался понимать кагана. Умный властный человек – и вдруг такая непростительная слабость. Тем более непростительная, что она могла погубить Хазарию, вверенную Обадии Богом. Случайная стрела, удар меча или секиры – да мало ли что может случиться с человеком в военном походе? Зачем же подвергать риску собственную жизнь, когда есть преданные беки, способные решить любую задачу, поставленную перед ними.

– Это выше его сил, Ицхак, – вздохнул Карочей.

– И ты туда же! – с досадой выкрикнул каган-бек. – Но ведь ты сам разоблачил ряженых, скиф! Так в чем же дело?

– Не знаю, – честно признался Карочей. – Видимо, разум и душа – это далеко не одно и то же. Разумом я все понимаю, но душа продолжает томиться в тревоге. Поверь мне на слово, Ицхак: Обадия станет прежним только тогда, когда увидит мертвыми Воислава Рерика и боготура Осташа. Ибо их смерть будет означать, что силы небесные на стороне кагана, а не его врагов. Чтобы стать богоизбранным каганом, ему нужно выиграть схватку на Калиновом мосту. И тогда за ним пойдут не только иудеи, но и язычники. Он станет повелителем не только Хазарии, но и Руси. Два человека могут помешать ему, Ицхак, только два. И мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы Сокол и Бык навсегда исчезли из нашего мира.

Каган выступил в поход в начале осени. Беком Правой руки он назначил Ицхака Жучина, беком Левой руки – Карочея. Это было неслыханное возвышение многими нелюбимого скифа, но в Хазарии не нашлось человека, который посмел бы перечить Обадии. Дабы избежать сюрпризов, каган взял с собой в поход брата Хануку и его старшего сына Моше. Знатные рахдониты, хорошо осведомленные о причине смерти рабби Иегуды, испуганно примолкли. Слов нет, уважаемый Иегуда слишком увлекся борьбой за влияние в каганате и переступил черту, но зачем же бросать столь чудовищную тень на его память, а следовательно, и на семью. Ведь теперь в Итиле каждая собака повторяет, что рабби Иегуда продал душу не то злому дэву, не то черному богу, не то еще кому-то из потустороннего мира. Мало того что самого кагана называют Змеем Тугарином, так теперь и на уважаемых рахдонитов пала тень. Их стали подозревать в колдовстве и связях с Навьим миром. И что особенно обидно – подозревают не только чужие, но и свои сефарды из простых и бедных родов, которые как-то уж очень быстро прониклись чужими страхами и суевериями. Бек Лазар попытался донести до Ицхака Жучина чаяния встревоженных рахдонитов, но каган-бек оставался равнодушен к тревогам соплеменников и единоверцев.

– Хватит, бек, – остановил Лазара Жучин. – Вы получили все, что желали. Вы купаетесь в золоте. А нищих в Итиле становится все больше, в том числе и среди сефардов. Помогите хотя бы им. Нельзя клясться именем бога и забывать о его заповедях.

– Каган Обадия не делает различий между истинными иудеями и мнимыми, – осторожно заметил бек.

– Мнимых иудеев в Хазарии нет и не будет, Лазар, – жестко сказал Жучин. – Запомни это и передай другим. Как только мы начнем разделять людей по крови, нас тут же сомнут. Просто уничтожат. И нам не помогут ни бог Яхве, ни мечи наемников.

Каган Обадия, призвавший под свою руку более шестидесяти тысяч человек, не собирался затягивать военные действия. Именно поэтому он обрушился на юг Русалании, беспощадно разрушая станицы и городки. У русов не было иного выхода, кроме как покинуть свои крепости на севере и двинуться навстречу хазарской рати, которая, пройдя Русаланию насквозь, грозила вторгнуться в полянские и радимецкие земли. Дабы ни у кого не возникло ни малейших сомнений в его намерениях, Обадия переправился через Дон и встал лагерем неподалеку от крепости Лука, где верховодил его главный враг, Воислав Рерик. Искар Урс привел свои полки туда же. Его объединенная рать насчитывала сорок тысяч человек ротариев, радимичей, новгородцев, скифов и славян. Все понимали, что битва у крепости Лука будет решающей. Во всяком случае, для Русалании. Но, покорив Русаланию, каганат наложит тяжелую лапу и на остальные княжества Руси. Именно поэтому радимичи прислали Искару Урсу десятитысячную рать во главе с боготуром Торусой. Очень долго сомневался великий князь Дир. Так долго, что Сивар Рерик, прискакавший в Киев, пообещал нерешительному сыну покойного Яромира похлопотать о нем перед Навьим миром. Трудно сказать, что больше подействовало на Дира, угрозы залетного Сокола или давление собственных бояр, опасавшихся хазарского вторжения, но он скрепя сердце двинул-таки в Русаланию двадцатитысячную рать. Более того, сам же ее и возглавил. Решимость Дира, на нейтралитет которого каган не без основания надеялся, резко поменяла ситуацию. Теперь рать Искара Урса по численности сравнялась с хазарской.

– Ромеи, – безошибочно объяснил поведение князя Дира бек Карочей. – Им усиление Хазарии, как кость в горле. Византийское влияние в Полянской земле возрастает. Наверняка они еще и приплатили киевским боярам, иначе откуда бы такая воинственность.

Каган-бек Жучин предпочел бы отступить. При численном равенстве противоборствующих сторон рать Искара Урса обладала превосходством в вооружении. Десятитысячная фаланга русаланских и варяжских русов была усилена тяжелой конницей радимичей, сплошь состоящей из хорошо снаряженных и обученных боготурских дружин. Киевлян тоже собирали не с бору по сосенке. Большая полянская дружина ничем не уступала радимичам. Ну а о новгородцах и говорить нечего. Цицкари качеством доспехов и оружия славились и в Руси, и в Хазарии. Главный ненавистник кагана Обадии, великий князь Гостомысл, никак не мог остаться в стороне от общего дела и увеличил численность новгородцев на Дону до десяти тысяч отборных мечников. В качестве легкой конницы Искар Урс использовал русаланских славян и скифов. Эти славились не столько качеством доспехов, сколько умением ездить верхом и появляться в самых неожиданных местах. Каган Обадия уже имел дело с конницей гана Лебедяна под Варуной и сохранил о той встрече самые неприятные воспоминания.

– Отступать уже поздно, – холодно отозвался Обадия на предложение каган-бека. – Трубите сбор.

Две рати выстроились друг против друга на обрывистом берегу Дона. Жучину такое построение не понравилось, ну хотя бы потому, что хазарам некуда было отступать. Каган Обадия слишком уж опрометчиво сжигал мосты за спиной. В конце концов, если силы противников равны, одна битва в любом случае не сможет решить исход войны. Да и место для наблюдения каган выбрал неудачно. Жучин, находившийся на правом фланге хазарской рати, очень хорошо видел Обадию на вершине холма, слишком близко расположенного к фаланге ротариев. Однако главную опасность для Обадии представляли киевляне, которые вполне могли опрокинуть хазар бека Карочея и обрушиться всей своей мощью на каганскую гвардию. Странно, что каган не видит очевидной опасности. Левый фланг следовало немедленно усилить, чтобы не нажить беды. Жучин послал бека Лазара к Обадии, но тот очень скоро вернулся ни с чем.

– Каган не стал меня слушать, – огорченно сказал бек.

– Почему? – удивился Жучин.

– Он узнал его.

– Кого его? – рассердился Ицхак.

– Черного Ворона. В первых рядах киевлян находятся конные ротарии во главе с Воиславом Рериком. По-моему, они нацелились прямо на холм, я сказал об этом беку Вагизу, но тот лишь пожал плечами.

Под началом у бека Вагиза находилась тысяча отборных воинов, личных телохранителей кагана, эти могли отразить почти любой случайный наскок, но далеко не факт, что они справятся с ротариями Воислава Рерика. Ицхак отлично помнил, что случилось с хазарами бека Хануки, которые на свою беду столкнулись в степи под крепостью Головка с железными всадниками Черного Ворона. Сейчас Ханука, нахохлившись, как сыч, косо сидел в седле гнедого коня неподалеку от Жучина и смотрел заплывшими глазками в сторону новгородцев, сорвавшихся с места. Лавина всадников, закованных в броню, неслась прямо на правый фланг хазарской рати, и Жучину сразу стало не до кагана Обадии. Напуск новгородцев возглавили витязи в звериных шкурах.

– Белые Волки, – безошибочно определил ган Касога. – Они всегда идут впереди новгородцев.

– Зачем? – удивился бек Лазар.

– Затем, что они лучше других знают дорогу в страну Света, – вздохнул Касога. – Волки никогда не поворачивают коней вспять. Нельзя стоять на месте, бек Ицхак, иначе они нас сомнут!

– Атака! – крикнул Жучин ближнему хазару. Звук рога заставил всадников вздрогнуть. Кони чуть осели назад, а потом стремительно рванулись с места навстречу мощному «Ура!», несшемуся из рядов новгородцев. – Встретимся на небе, – насмешливо перевел Ицхак опешившему Лазару боевой клич Белых Волков.

У Воислава Рерика была одна цель, поставленная ему Искаром Урсом: ему предстояло во что бы то ни стало добраться до Змея Тугарина и снести ему голову. Дракон слишком зажился на этом свете, и пришла пора привести в исполнение приговор, вынесенный ему славянскими богами. Задачу Соколу облегчил сам Обадия, который не озаботился собственной безопасностью и словно бы ждал своего кровного врага. Киевляне ураганом обрушились на левый фланг хазар, который, дрогнув от удара, подался было назад, но устоял, слегка поджатый с тыла подоспевшими гвардейцами. Впрочем, Воислава почти не волновало, что происходит у него за спиной. Тысяча его ротариев проломила хазарскую стену и устремилась к холму. Справа от Воислава рубился Сивар, слева Лихарь Урс, а спину его оберегал хладнокровный Трувар. Лихарь Урс первым взлетел на вершину холма и снес голову беку Вагизу, ринувшемуся прикрывать кагана Обадию. Надо отдать должное князю Искару: он породил и взрастил отличного рубаку. Обадия обнажил меч и не спеша двинулся навстречу юному ротарию. Если судить по ухваткам, каган знал себе цену. Но его летящий в голову Лихаря меч перехватил Воислав.

– Черный Ворон! – почти обрадовался встрече каган. Впрочем, первая сшибка закончилась ничем. Дружинники прикрыли кагана собственными телами и едва не опрокинули ротариев с холма. Обадия уже облегченно переводил дух, когда вдруг увидел рогатый шлем справа. С боготуром Осташем было всего лишь сто человек, но его появление сразу же изменило ситуацию на вершине холма. Ротарии, воспользовавшись замешательством телохранителей, вновь прорвали их ряды. Рубка началась страшная, кровь ручьями сбегала с холма, а следом по влажному склону сползали конские туши и иссеченные человеческие тела. Для копий и дротиков уже не хватало места, дрались только мечами и секирами. Телохранители вокруг Обадии падали один за другим, но сам он оставался цел, словно заговоренный. Тяжелый меч кругами ходил в его руках, то и дело обрушиваясь на головы ротариев. Воислав никак не мог пробиться к кагану сквозь лес мечей. Зато на помощь кагану каким-то чудом прорвался бек Карочей. Его полк был уже почти разгромлен, хазары прижались к холму, но оставалась еще узкая щель для спасения.

– Уходим, каган, – крикнул Карочей, отбивая чей-то меч, летящий в голову Обадии.

– Он здесь, скиф, здесь! – скользнул безумными глазами по лицу бека каган. Скифу вдруг стало ясно, что этого человека уже не спасти и что он напрасно положил несколько тысяч хазар, прорываясь к нему на помощь. Обадии не нужна была победа, он шел сюда за головой человека или, точнее, оборотня, который уверенно приближался сейчас на белом как снег коне к своему смертельному врагу. Они встретились наконец в самом центре круга из окровавленных растерзанных тел, и холм зашатался под копытами их коней. Черный Ворон обрушился на Дракона. Обадия покачнулся в седле, а потом стал медленно валиться с седла под копыта чужого коня. Голова его коснулась земли раньше, чем тело, ставшее для нее чужим. Карочей попытался на скаку поднять эту голову, но едва не потерял свою. Меч Сивара Рерика со свистом пролетел над ним.

– Уходим, – крикнул Карочей хазарам. – Уходим все.

Битва еще продолжалась. Гвардейцы удерживали фалангу, прикрытые сзади склоном холма. Конница каган-бека Жучина, изогнувшись дугой, медленно пятилась к обрыву. Ицхак считал, что далеко не все еще потеряно, а потому и гнал своих хазар вперед. В горячке битвы он даже не заметил, как вылетел из седла бек Лазар. Как упал под копыта его коня ган Касога, зарубленный Белым Волком. И только когда в трех шагах от него мелькнуло перекошенное лицо бека Карочея, он вдруг осознал, что битва проиграна.

– Уходи, Ицхак, – надрывался скиф, – уходи вдоль берега! Пока я еще держу киевлян.

Последний натиск новгородцев оказался особенно силен. Хазары стали падать вместе с конями с высокого обрыва на песчаную косу. Все уже было кончено, но еще теплилась надежда, что Обадия жив. Ицхак оглянулся на вершину холма, но там уже находились чужие. Красные лица русов мелькали там, где еще недавно гордо восседал на вороном коне самый могущественный владыка в Ойкумене.

– Назад, – махнул окровавленным мечом Ицхак и развернул хрипящего от усталости коня.

Битва была проиграна, но разгрома удалось избежать. Ицхак все-таки вывел вдоль берега значительную часть хазар и гвардейцев. Потери, правда, получились оглушительные: более двадцати тысяч человек так и осталось лежать на берегу Дона, но эти потери можно было пережить и даже, собравшись с силами, вновь обрушиться на врага. Однако смерть Обадии меняла все. Это понимали уцелевшие беки и ганы, и когда Карочей заикнулся о заключении мира, никто не решился ему возражать. Упрека в трусости скиф не заслуживал. Он сделал для победы все, что мог. Но, похоже, судьба этой битвы решалась на небесах. Эта мысль, высказанная ганом Биллугом, заставила Жучина поморщиться, но он не нашел в себе сил, чтобы возразить. Да и вряд ли его слова дошли бы до слуха людей, оглушенных поражением. Формально каган-бек Ицхак после смерти кагана стал первым человеком в каганате, но взоры многих беков и ганов уже были устремлены на Хануку, ибо именно этот опухший от пьянства человек отныне будет определять судьбу Хазарии.

– Надо договариваться с русаланами, – тихо сказал Карочей Ицхаку, когда они вышли из шатра в не по-осеннему душную ночь. – Следующая битва нам предстоит не здесь.

– А где?

– В Итиле, – спокойно сказал скиф. – Или ты собираешься отдать власть Хануке?

– Власть ему отдам не я, а Большой ганский круг.

– Не смеши меня, Ицхак, – оскалил в темноте белые зубы скиф. – Какой еще круг? Обадия его упразднил и оставил завещание и свой последний Закон.

– Какое еще завещание и какой Закон? – не понял Жучин.

– Тот самый, по которому Ханука становится каганом, но сбор дани и податей переходит в руки каган-бека. Он же становится верховным воеводой на вечные времена. Ибо нельзя впредь подвергать священную особу кагана смертельной опасности.

– А что тогда останется Хануке?

– Булава, вино и женщины.

– Я не читал такого Закона, уважаемый Карочей.

– Читать его будут другие, а тебе следует его написать, уважаемый Ицхак. И закрепить должность каган-бека за своими сыновьями. Не забывай, что Хануке наследует его сынок Моше, а двух дураков с булавой несчастная Хазария не выдержит.

Глава 9

Дорога

Мир с хазарами был заключен. И, как водится, вечный. Конечно, все отлично понимали, что ничего вечного в этом мире нет. Но на десять, а то и двадцать лет благополучного существования и Русалания, и другие княжества Руси могли рассчитывать. Камнем преткновения между договаривающимися сторонами едва не стала Матарха. Но, в конце концов, каган-бек Жучин предложил вариант, устроивший всех. Хазары выводят свои гарнизоны из Тмутаракани, а русаланы дают слово не вводить туда свои. Торговыми портами те и другие пользуются на равных условиях. В случае же происков Византии стороны обязались объединить усилия в отстаивании своих интересов. О дани хазары даже не заикнулись, что как нельзя более устроило прижимистого Дира и киевских бояр. Не зря все-таки они пришли в Русаланию и не зря положили на обрывистом берегу Дона несколько тысяч мечников. А причину покладистости каган-бека Жучина понимали все. В Итиле вот-вот должна была вспыхнуть борьба за власть. Каган Ханука – слишком слабый человек, чтобы без проблем править в беспокойной Хазарии. И уж конечно, влиятельный каган-бек Ицхак Жучин сделает все возможное, чтобы прибрать к своим рукам как можно больше власти и денег. Об этом без обиняков сказал князю Диру в тайном разговоре бек Карочей.

– А как поживает в Киеве мой старый знакомый Варлав?

Дир смутился, что не ускользнуло от наблюдательного скифа. Ссориться с великим киевским князем из-за его, мягко так скажем, непоследовательности Карочей не собирался. Жизнь – штука сложная, и вчерашние враги вновь могут стать друзьями, чтобы через какое-то время перессориться вновь. Но в любом случае Дир уже доказал, что выбор киевская старшина сделала очень удачный, а все опасения на его счет оказались напрасными. Единственной проблемой Дира был наследник. Великий князь не имел детей, и это прискорбное обстоятельство могло подвигнуть нестойкие души на необдуманные действия, а то и преступление.

– Что ты имеешь в виду, бек?

– Тебе нужен наследник, великий князь. Хорошего рода, но не слишком влиятельный в Полянской земле. Лучше всего чужак. Иначе у твоего родственника Искара Урса может возникнуть соблазн объединить под своей рукой Русаланию и Киевщину, создав таким образом мощный противовес Хазарии и Византии. Как ты понимаешь, это не выгодно ни нам, ни ромеям.

– Я об этом догадываюсь, – усмехнулся Дир.

– Хазарию вполне бы устроил в качестве твоего наследника варяжский тан Аскольд. По-моему, лучшего мужа для Зорицы не найти.

– Я не люблю варягов, – нахмурился князь.

– А кто их любит? – удивился Карочей. – Но в данном случае это к лучшему. Без твоего покровительства Аскольду никогда не утвердиться в Киеве. С другой стороны, его присутствие подле киевского стола избавит тебя от происков Воислава Рерика и обеспечит благосклонность варяжского кагана Славомира, который, к слову сказать, не очень благоволит к буйным сыновьям покойного князя Годлава.

– Кажется, Аскольду покровительствует не только каган Славомир, – прищурился в сторону бека Дир.

– Если так, то почему бы тебе этим не воспользоваться, великий князь?

– Я подумаю над твоими словами, уважаемый бек.

Весть о том, что вдовствующая княгиня Зорица выбрала себе нового мужа, поставила Искара Урса в тупик. Князь Русалании вопросительно посмотрел на боготура Осташа, но тот лишь чуть заметно пожал плечами. Тан Аскольд не нравился ни Искару, ни Осташу, но он был ротарием, проявившим уже не однажды доблесть в битвах, и обижать его отказом вроде бы повода не находилось.

– А что я могу? – развел руками князь Дир, насмешливо при этом глядя на собеседников. – Зорица – женщина своевольная. А варяг смазлив и красноречив. Но если с твоей стороны, князь Искар, последуют возражения, то я, конечно, дам жениху от ворот поворот, даже не побоюсь навлечь на себя гнев привередливой братичады.

– С моей стороны возражений не будет, – пожал плечами Искар. – Аскольд так Аскольд.

Князь Дир, довольный результатом своей миссии, покинул крепость Луку, прихватив с собой будущего зятя и его преданного друга тана Гвидона. Князь Искар получил приглашение на свадьбу и обещал быть.

– Боюсь, что с этим Аскольдом мы еще хлебнем лиха, – задумчиво проговорил Осташ. – Я ведь тебе рассказывал о его дядьке Варлаве?

– Но Аскольд здесь вроде бы ни при чем? – нахмурился Искар. – К тому же этот дядька здорово нам помог в радимецких землях.

– Вот именно – помог, – засмеялся Осташ. – Наверное, я зря его отпустил, но про него мы хотя бы знаем, что он за птица. А вот что касается Аскольда, то здесь все покрыто сплошным мраком. Отец его был очень скользким человеком, а мать настоящей колдуньей. И сердце мне подсказывает, что яблоко от яблони недалеко падает.

– Ладно, – махнул рукой Искар. – Время покажет, куда покатится это яблочко. Ты мне лучше скажи, что мы будем делать с письмом князя Гостомысла?

Осташ вздохнул. Речь шла о братьях Рериках. Надо признать, что кудесница Всемила сильно навредила сестричадам в глазах новгородской старшины своими неуместными пророчествами. А князь Гостомысл просто пришел в ярость. Немолодому уже человеку, имеющему двух сыновей и двух внуков от них, нелегко было слышать о крушении своего рода. Новгородский князь тяжело пережил смерть любимого сына Избора, павшего в Итиле от руки предателей, а тут ему предрекают, что он переживет всех своих сыновей и даже внуков, за исключением все тех же ненавистных Рериков. В конце концов, Всемила могла бы пощадить чувства отца, тем более что далеко не все пророчества сбываются. Гостомысл требовал изгнания Рериков из Русалании, в противном случае грозил отозвать новгородскую рать с берегов Дона и прекратить всяческие сношения с князем Искаром. Призванные для совета Белые Волки, Вузлев и Вадим, лишь вздыхали да разводили руками. Нет слов, Рерики молодцы хоть куда, но не лежит к ним сердце у старого Гостомысла. Уж очень он не любил их отца, буйного князя Годлава.

– Он не передумает? – спросил Осташ у Вузлева.

Белый Волк, помнивший Гостомысла еще молодым, только усмехнулся в седые усы. Если новгородскому великому князю что-то втемяшится в голову, то он готов мир перевернуть, но своего добиться. Слишком уж долго Гостомысл воевал с варягами, чтобы принять семя одного из них как свое родное.

– Тут не только в Гостомысле дело, – заметил Вадим, – но и в новгородской старшине. У всех нас есть счеты к варягам. И через смерть близких не так-то легко переступить. Нет страшнее и непримиримее врагов, чем рассорившиеся родные братья. А мы с варягами, как-никак, одной крови.

– Я поговорю с Воиславом, – вздохнул Осташ. – Думаю, он нас поймет.

Варяжский Сокол уже знал о письме своего деда, а потому к словам боготура отнесся спокойно. Ну разве что мелькнула по красиво очерченным губам горькая усмешка, да в синих глазах проступила боль.

– Я уже привык, – сказал Воислав Осташу. – В детстве нас гнали отовсюду. Моя мать умерла в нищете, но так и не осмелилась обратиться за поддержкой к своим родственникам. Тогда меня это удивляло, сейчас я понял, что она просто знала, чем это кончится. Странно, но я запомнил своего отца добрым и всегда смеющимся человеком – за что же они все так его ненавидят? Какое несчастье, что конунг Готрик умер, иначе я мог бы отомстить ему за отца. На тебя я не в обиде, боготур Осташ. И на Искара Урса тоже, он единственный принял нас как родовичей. Но Гостомысл прав в другом – мне больше нечего делать на берегах Дона. Слишком высок мой род и слишком велик соблазн ввязаться в драку за опустевший стол. Я ведь не только ротарий, но и князь, боготур Осташ, а потому и не гожусь в порубежные воеводы.

– Тебя ждет великое будущее, Рерик, – твердо сказал Осташ. – И Русь тебя еще позовет.

– Твоими устами да мед бы пить, боготур, – засмеялся Воислав. – Пока же я потерял здесь больше, чем обрел. Я потерял здесь любимую женщину и возможную родину для своих детей. А приобрел лишь сомнительную славу человека, связанного с Навьим миром. Черного Ворона.

– Я тоже связан с Навьим миром, Рерик, как и всякий боготур. Запомни наперед, ротарий: без нави не бывает прави, и наш мир давно бы застыл в неподвижности, если бы время от времени не появлялись люди, способные заглянуть в бездну и не ужаснуться.

– Такие, как каган Обадия? – пристально посмотрел в глаза боготура Осташа Рерик.

– Очень может быть.

– Он искал смерти, мне так показалось.

– Обадия искал не смерти, он искал того же, что и ты, – силы, той силы, что можно обрести лишь на Калиновом мосту.

– И стать новым Драконом?

– Вполне вероятный исход, а может быть, и неизбежный. Новое приходит в наш мир только через страдание и кровь, ротарий. Так уж он устроен. Справедливо и то, что человек, зачерпнувший нави, потом умирает на Калиновом мосту.

– И уходит во Тьму?

– Нет, Воислав, витязь, убитый во имя нави, не может быть отвергнут в стране Света, если он старается не для себя, а для других.

– Выходит, у меня нет иного пути, кроме как стать Драконом? Ведь это я убил Змея Тугарина.

– Ты срубил всего лишь одну голову, Воислав, а Змей еще долго будет шипеть в нашу сторону и плеваться огнем. И битва на Калиновом мосту будет продолжаться. Вечная битва, пока жив род людской.

Три ладьи братьев Рериков ленивыми утицами скользнули в Дон, потемневший от осенних дождей и пролитой крови. Длинные весла дружно ударили по вспенившейся воде. В последний момент Воислав Рерик обернулся и крикнул боготуру Осташу и князю Искару, провожавшим его:

– Я вернусь, слышите, вернусь! Как только Дракон вновь воспарит над Русью.

Пояснительный словарь

Алания – древнее царство, включавшее в себя территории Северного Кавказа, Ставрополья и низовья Дона.

Амастрида – город на юге Византии.

Амореи – императорская династия в Византии, последние ее представители Феофил и Михаил Пьяница.

Аркона – религиозный центр балтийских славян-язычников.

Арьи – арии, предки кельтов, славян, германцев, скифов, иранцев и отчасти индусов.

Атаманы – вожди русов.

Асы – жители Приазовья и отчасти Северного Кавказа.

Балты – обитатели южного побережья Балтийского моря.

Бастард – незаконнорожденный.

Баяльник – толкователь снов.

Бек – титул хазарских вождей.

Белобог – обычно Световид. Но есть и более расширенное толкование, когда под Белобогом понимался так называемый трувер – триединство богов Рода, Световида и Перуна.

Берестень – город в землях радимичей.

Било – кусок железа, с помощью которого созывали славян на вече или предупреждали об опасности. Позже било заменил колокол, за которым долгое время сохранялось то же название.

Ближники – люди из окружения князя, либо волхвы и ведуны, если дело идет о богах.

Боготур – Божий бык. Божьи быки – своеобразный «спецназ» Велеса, боготуры выполняли те же функции, что и нынешние специальные службы.

Братан – двоюродный брат.

Братина – чаша, пускаемая по кругу за пиршественным столом.

Братичад – сын брата.

Броня – доспехи.

Вандал – представитель славянского племени венедов, вандалов, вятичей. Кроме того, это имя одного из легендарных славянских князей.

Варгия – обширная часть южного побережья Балтийского моря, где обитали славянские племена.

Варенги (варяги) – славяне с южного побережья Балтийского моря.

Варяжское море – Балтийское море.

Ведун – жрец.

Вежа – башня.

Велес – он же Чернобог. Бог скота, земледелия и перемен. Считался повелителем Навьего мира.

Венды – они же венеды, вандалы, вяты или вятичи. Чаще используется как название западных славян вообще.

Вервь – каста, варна.

Верховник – правитель.

Видок – соглядатай, шпион.

Викинг – пират, морской разбойник. В викинги шли не только скандинавы, но и славяне, и представители иных прибалтийских племен. В отличие от русов-ротариев, викинги приносили клятву вождям, а не богу.

Витень – плеть.

Владимир – имеется в виду Владимир Старый, легендарный князь, возглавивший в начале седьмого века поход западных славян в земли Приильменья. Предок Гостомысла, а следовательно, и Рюрика.

Волкодлаки – оборотни.

Волосатый – одно из имен бога Велеса.

Волынь, или Юлань, – славянский город на побережье Балтийского моря. Один из центров мировой торговли девятого века.

Вотчина – наследуемая земля.

Вырай – страна Тьмы (Вы) и Света (Ра), согласно представлениям наших предков, именно туда они уходили после смерти.

Вятичи – славянское племя.

Галера – судно, передвигающееся при помощи весел.

Ган – хан.

Горд или городец – крепость или замок.

Гридня – помещение в княжеском тереме, предназначенное для пиров и торжественных приемов.

Додон – дед Меровея Винделика (Вандала).

Даджан – ведун или волхв Даджбога.

Даджбог – бог солнечного света у древних славян.

Даны – датчане.

Денарий – серебряная монета.

Детинец – резиденция князя в городе, обычно обносилась стеной, сначала деревянной, потом каменной.

Драккар – скандинавское гребное судно.

Иеромонах – священнослужитель.

Итиль – столица Хазарии, располагалась в дельте Волги.

Каган – титул верховного правителя у славян и тюрков.

Калинов мост – мост через реку смерти (Смородину), соединяющий мир Яви (наш мир) с миром Нави (нечистой силы). Калинов мост в представлении наших предков – это место, где Добро сражается со Злом.

Капище – культовое сооружение язычников.

Кий – легендарный основатель Киева.

Кладовлад – отец Меровея Венделика. Такое же имя носил брат Меровея, который противостоял ему в борьбе за власть. Меровея поддержал Рим, Кладовлада – вождь гуннов Атилла. Война закончилась поражением Атиллы и Кладовлада, которые вынуждены были отступить в причерноморские степи.

Колок – околок, небольшой березовый лес.

Колонтарь – защитное снаряжение из кожи, с нашитыми на нее металлическими пластинами.

Колхида – Грузия.

Кремник – кремль. Резиденция правителя, обнесенная каменной стеной.

Кудесник – верховный жрец славянского бога.

Курия – канцелярия Папы Римского.

Куяба – так арабы называли Киев.

Легат – папский посол.

Лимес – граница Римской империи. В девятом веке это была граница между языческим и христианским мирами.

Лихва – проценты по займу.

Ложница – спальня.

Лужичи – они же лютичи (людичи), славянское племя, обитавшее на южном побережье Балтийского моря.

Макошь – богиня удачи у славян. Причем удача трактовалась нашими предками гораздо шире, чем просто везение. Макошь также была покровительницей женщин.

Матарха – столица Тмутаракани.

Меровей – основатель династии Меровингов, правившей империей франков на протяжении столетий.

Мечники – дружинники бояр и князей.

Микельбор – он же город Рорик, современный Мекленбург. В девятом веке и много позже был населен славянами – ободритами.

Навий мир – мир нечистой силы.

Навь – нечистая сила: упыри, вурдалаки, вампиры, бесы, черти.

Навьи – бесы, принимающие как женское, так и мужское обличье.

Новгородцы – приильменские словене.

Ободриты – славянское племя, жившее на южном берегу Балтийского моря.

Обол – медная монета.

Один – скандинавский бог.

Ойкумена – территория, известная тогдашним географам.

Отроки – юноши, позднее так называли младших дружинников князей.

Перун – бог грозы и воинской удачи у славян.

Печальники – приверженцы.

Печенеги – племя, предположительно тюркское, обитавшее сначала в предгорьях Урала, позднее занявшее причерноморские степи.

Пика – копье.

Поляне – славянское племя, обитавшее в Приднепровье.

Правь – этим словом обозначались как сами славянские боги, так и заповеданные ими законы.

Приказный – приказчик.

Рабби – учитель, уважительное обращение евреев к старшим по возрасту и положению.

Радимичи – славянское племя.

Рахдониты – еврейские купцы.

Род – верховное божество древних славян.

Рожаницы – богини, помогавшие богу Роду в создании мира.

Ромеи – греки.

Рота – клятва.

Ротарии – воины, принесшие клятву (роту) богу Световиду.

Руги – жители острова Рюген, он же Руян, он же Буян. Руги-русы представляли собой своеобразный языческий военный орден, созданный для охраны славянских святынь.

Русалания – территория между Северским Донцом и Доном, где в начале девятого века возникло славянское княжество.

Русаланы – жители Русалании.

Русское море – Черное море.

Русы – изначально варна, или вервь воинов-славян. Отличие верви от касты в том, что вервь открыта для вступления в нее любого человека, вне зависимости от происхождения и племенной принадлежности. Русом мог стать каждый, кто приносил клятву Световиду или Перуну, поскольку именно эти боги считались у славян покровителями воинов.

Русь – общее название для славянских племен, обитавших в Восточной Европе.

Сарай – город в Хазарии.

Сварог – одно из имен Рода.

Свеи – шведы.

Световид – бог небесной энергии у славян, проводник божественных знаний, бог-просветитель.

Склавиния – древнее название приднепровских земель.

Сестричад – сын сестры.

Сефарды – евреи.

Скифы – племена, обитавшие на огромных пространствах Европы и Азии. Занимали практически ту же самую территорию, что и Российская империя и Советский Союз, включая Сибирь. По одной версии, слились со славянами в один народ, по другой – они предки славян.

Скрытники – диверсанты.

Славутич – город в земле радимичей.

Смаргал – бог огня у древних славян.

Смерд – землепашец.

Сулица – короткое копье. Применялось в основном как метательное оружие.

Тан – вождь у саксов.

Тевтоны – германское племя.

Темники – военачальники.

Тивун – управляющий.

Топарх – глава администрации, как военной, так и гражданской, в фемах (областях) Византийской империи.

Тора – священная книга иудеев.

Трувер – триада, трезубец, символ единения трех славянских богов Рода, Световида и Перуна.

Туранцы – жители провинции, отколовшейся от Ирана.

Тюрки – общее название тюркских племен, обитавших на территории Европы и Азии.

Удел – волость внутри какого-либо славянского княжества. Возглавлялась обычно волостным или удельным князем.

Удельник – глава волости.

Упырь – кровосос.

Урмане – норвежцы.

Урсы – одно из скифских племен, родственных славянам.

Ушкуйники – речные и морские разбойники, те же викинги, но на славянский лад.

Фаланга – построение пехоты.

Фема – область в Византии.

Хазар – всадник, воин, служивший за плату или непосредственно кагану или его бекам.

Хазария – государственное образование, союз славянских, тюркских и кавказских племен, возникший для отражения арабской агрессии. Впоследствии Хазария включала в себя поволжские, приазовские и причерноморские земли, в том числе и часть Крыма.

Хвалынское море – Каспийское море.

Хорс – бог солнца у приазовских славян.

Чернобог – Велес.

Чуры – духи предков у славян.

Щуры – духи предков у славян.

Эгина – город в Византии.

Яр – край оврага.

Ярл – благородный.

Content

Сергей Шведов
Варяжский сокол

Часть 1 Проклятие Чернобога

Глава 1 Боярин с юга

Глава 2 Хазарские послы

Глава 3 Волынь

Глава 4 Викинг

Глава 5 Баяльник

Глава 6 Кудесник и ган

Глава 7 Макошь

Глава 8 Слово скифа

Глава 9 Расправа

Глава 10 Калинов мост

Глава 11 Удар сокола

Часть 2 Варуна

Глава 1 Заговор

Глава 2 Каган Турган

Глава 3 Атаманы

Глава 4 Похищение ганши

Глава 5 Торг

Глава 6 Черный ворон

Глава 7 Поход

Глава 8 Штурм

Глава 9 Цена власти

Глава 10 Амастрида

Часть 3 Рождение Дракона

Глава 1 Сухорукий

Глава 2 Княжич Дир

Глава 3 Бунт черни

Глава 4 Пир победителей

Глава 5 Ловушка для Сокола

Глава 6 Навий хоровод

Глава 7 Расправа

Глава 8 Киев

Глава 9 Большое Вече

Часть 4 Война

Глава 1 Аскольд

Глава 2 Каган-бек

Глава 3 Битва за Матарху

Глава 4 Пепел

Глава 5 Славутич

Глава 6 Свадьба

Глава 7 Призрак

Глава 8 Последний поход

Глава 9 Дорога

Пояснительный словарь